Небо цвета крови

ПРОЛОГ

Орбитальный ДОТ «Заря свободы», 42 год э.п.к.

Экраны внешнего обзора гаснут — разом, все одновременно — и несколько томительных секунд неясно: прекратил ли существование третий уровень защиты, или же всё значительно хуже.

«Один... два... три...» — мысленно произносит Леонед[1], подсознательно растягивая отсчет, удлиняя паузы между звучащими в голове цифрами.

Незамысловатый прием не помогает: «ше-е-е-есть, се-е-е-е-емь...» — всё, дальше считать смысла нет. Только что пирозаряды отшвырнули в космос обломки: искореженные орудийные, ракетные и излучающие установки, и немногие уцелевшие системы внешнего наблюдения и управления огнем, и разбитые прямыми попаданиями эмиттеры защитных полей, и устройства, обеспечивавшие энергией и боеприпасами оборонительные узлы уничтоженного третьего уровня.

Потому что орбитальный ДОТ «Заря свободы» отдаленно напоминает плод эрладийской песчаной пальмы: ядро — небольшой астероид, выведенный на планетарную орбиту, над ним — точь-в-точь как оболочки упомянутого плода — надстроены шесть искусственных оболочек, шесть защитных уровней.

Сейчас, вместо сокрушенного третьего, в бой должен был вступить четвертый. Но почему-то не вступает...

Экраны остаются темными, динамики молчат. Либо датчики четвертого уровня, сканирующие окружающее пространство во всех диапазонах, мгновенно вышли из строя, либо их сигналы не доходят до сердца ДОТа, до командного пункта.

Все системы, управляющие оборонительным и наступательным оружием, рапортуют: то, чем им надлежит управлять, отсутствует. Вообще. Напрочь. На всех четырех оставшихся уровнях отсутствует. Словно прилетела четырехкрылая птица батхан, известная любительница пальмовых плодов, — огромная такая птица, разросшаяся до гигантских размеров и как-то научившаяся порхать в космосе. Прилетела, щелкнула клювом, — и разом раскусила все оболочки, небрежно отбросила в сторону, и вот-вот полакомится нежным сочным ядром...

Командный пункт ДОТа. Небольшой оперативный зал, укрытый в самой сердцевине астероида. Стена, идущая полукругом — один огромный сплошной экран, состоящий из массы экранов поменьше. Вдоль нее — тоже полукругом, снизу, — столы, дисплеи, напряженные спины людей. Вернее, четырех людей и одного трезианина. Эти пятеро — весь гарнизон, остальное делает автоматика. Стук клавиш. Негромкие разговоры.

— Энергетический — норма.

— Жилой блок — норма.

— Шлюз-три — связи нет.

— Проклятье!

— Шлюз-два — связи нет.

— Проклятье!

— УЭСы — норма.

— Шлю-ю-юс-с оти-и-ин — с-с-сфяс-си нет, — трезианин шипит, растягивая гласные и оглушая звонкие согласные.

— Р-р-р-р-р... — Это уже человек, не нашедший слов для выражения эмоций.

— АРБ — готовность минус десять.

— Зет-туннель — связи нет.

Глухой удар — кулак с размаху опускается на мягкий пластик стола.

Киберы из аварийно-ремонтной бригады через считанные секунды будут готовы ринуться устранять неисправности. Но что ждет их там, за шлюзами, ведущими на внешние оборонительные уровни?

«Устрица...» — Леонеду вновь приходит в голову биологическая аналогия. ДОТ «Заря свободы» похож сейчас на устрицу, не имеющую ни глаз, ни ушей. Моллюск ощущает — что-то не так, что-то изменилось в окружающем мире. Но что? Лежит ли он на прибрежном песке, на линии прибоя — и следующая же волна вернет в родную стихию? Или — банкетный стол и фарфоровая тарелка? Надо приоткрыть створки, но... Но это может очень плохо закончиться: может быть, уже приготовлен острый крючок, — зацепить, выдрать из раковины нежное тело моллюска...

Леонед не только не пробовал — он никогда не видел устриц, лишь читал о них в старых книгах. И у него мелькает абсолютно несвоевременная мысль: «Или крючками извлекали мясо лангустов? (Их Леонед тоже никогда не видел.) А скорлупу устриц раздавливали специальными...»

Мысль остается незаконченной. Оглушительный вопль перекрывает тихое гудение аппаратуры и негромкие фразы.

— ЭКРАНЫ!!! — истошно кричит человек.

Леонед рывком распахивает глаза — и перестает видеть мелькание цифр на видеоматрицах, имплантированных на внутреннюю сторону век.

Экраны включились — все до единого. И на каждом одно и то же изображение: лицо человека крупным планом. Холеное породистое лицо. Немолодой — на лбу залегли три горизонтальные морщинки, виски густо серебрит седина, остальная шевелюра серо-стального оттенка.

Леонед пытается понять: как, каким образом сделано это подключение? — и не понимает.

Молчание. Нехорошее, неприятное.

Дрожащий голос:

— ЦПК — не отвечает...

Всё. Конец. Устрица, чуя неладное, плотно сжимала створки — не помогло, их раскрыли острым лезвием ножа... «Вирус...» — понимает Леонед. Он слышал о такой возможности, слышал на уровне слухов, легенды. Враждебная программа существует в виде пакета информации, передаваемой нетрадиционными способами, — колебаниями температуры или гравитационного поля, например. Датчик атакуемого объекта, собирающий внешнюю информацию, сам преобразует вирус в цифровой вид, сам отправляет в обрабатывающий компьютер.

— Ну что, вояки? — спрашивает человек, заполонивший экраны; голос его звучит из динамиков громкой связи. — Пришли в себя? Способны выслушать мои предложения?

Бозадр, командир ДОТа, громко выкрикивает, что он способен сделать с человеком, едва лишь до него доберется. Умирать типу с седыми висками придется долго и мучительно, к тому же весьма постыдным для мужчины образом, но он ничуть не смущается, — похоже, просто не слышит, связь установлена в одностороннем режиме.

— Флаг-капитан князь Игнатьев-Центаврийский, командир крейсера второго ранга «Святой великомученик Сысой».

Голова на экранах изображает легкий, едва заметный поклон.

— Из бывших, сука... — говорит Бозадр, весьма понизив голос, словно князь способен их услышать. — Здоровенные здесь поместья у Центаврийских были, и рудники...

— С-стес-с-с-сь — на ас-с-с-стерои-и-ите? — шипит трезианин, как всегда понимающий все буквально. В интонации вопроса должно бы звучать удивление, но изображать эмоции звуками эта раса не умеет — и на голове трезианина встают торчком короткие мясистые отростки, в обычных обстоятельствах плотно прижатые к черепу.

— На планете! — командир машет рукой куда-то вниз.

Флаг-капитан вновь начинает говорить — официальным тоном, словно зачитывая заранее подготовленный текст:

— Во избежание ненужных жертв и бессмысленного кровопролития предлагаю капитулировать. Время на размышление — тридцать три с половиной ваших минуты, затем начнется штурм. Каждому, кто поднимется за названное время по зет-туннелю и выйдет наружу невооруженным, гарантируется жизнь. Остальные выходы заблокированы. Время пошло.

Князь делает паузу и добавляет с другой интонацией:

— Хотя я предпочел бы вас раздавить, как загнанных в угол крыс.

И становится видно, что вся холодная корректность «бывшего» — всего лишь маска, скрывающая самую лютую, животную ненависть.

«Что за странный срок — тридцать три с половиной минуты?» — недоумевает Леонед. Потом соображает: флаг-капитан, как и прочие императорские прихвостни, живет по имперскому времени, у них минута метрическая, чуть длиннее, из ста секунд... Если перевести, то наверняка получится нормальная круглая цифра...

Взгляды всех пятерых поневоле тянутся к таймеру. Секунды мельтешат, затем цифра в третьем справа окошечке меняется на другую.

Тридцать две минуты... Тридцать две минуты между жизнью и смертью...

* * *

Пятеро по-прежнему сидят полукругом. Но теперь, развернув вращающиеся кресла, — не спиной, а лицом друг к другу.

Экраны вновь темны, динамики безгласны. Отключили их сами, обесточив, — когда изображение князя Игнатьева-Центаврийского сменилось пропагандистским фильмом. Торжествующий диктор вещал о победоносном наступлении имперских войск, и его слова сопровождались видеорядом: разбитые корабли и станции орбитальной обороны (все, конечно же, с эмблемами Эриданского Союза), и десантные боты, волна за волной опускающиеся на Марэлен (уже на девятый день войны! разве этого ждали? разве к этому готовились?), и бесконечные колонны пленных, уныло бредущие к имперским транспортникам — истощенные, форма грязная, рваная, в глазах — бесконечная тоска, непонимание: как, как, как такое могло произойти?

Задумываться, где в пропагандистской поделке правда, а где хвастливая ложь и компьютерная графика, не хотелось. Потому что, задумавшись, можно понять: правды много. Иначе не оказался бы ДОТ «Заря свободы» в такой ситуации — здесь отнюдь не граница, не передовая линия обороны. Бета Эридана — глубокий тыл... был совсем недавно.

Леонед и не задумывался, а вскоре исчез объект для раздумий: Бозадр вырубил экраны и динамики.

Молчание. Тяжелое, мрачное.

Все пятеро знают: настоящей драки здесь, внутри каменного ядра астероида, не будет. Да и возможностей для нее нет, все серьезное оборонительное вооружение — наверху, и уже под чужим контролем... Партизанить с личным стрелковым оружием? Так ведь выследят в лабиринте технических туннелей, причем используют их собственную аппаратуру слежения... И прикончат. Раздавят, как загнанных в угол крыс.

Можно, конечно, забиться подальше, сжигая на пути камеры наблюдения и датчики. Можно провести несколько вылазок, уничтожить десяток-другой боевых киберов, при большой удаче — даже пару людей... Но финал схватки предрешен однозначно.

«Почему же они молчат? — не понимает Леонед. — Почему никто не наберется смелости, не скажет первым: сопротивление бессмысленно, сдаться при таких условиях не позорно?»

Озвучить свои мысли он не решается. Словно бы вернулось детство, собрание ячейки в школе: надо принять решение — добровольное решение, никакое иное — провести лето в трудовом лагере, пропалывая грядки с осточертевшим релакусом... Никто не хочет на постылую каторгу, всем милее податься в деревню, к бабушке-дедушке, или на курорт с родителями (если у тех подошла очередь на путевку), или без затей остаться в городе, но хотя бы самому решать, куда пойти и чем заняться... Никто не хочет, но все молчат — как такое скажешь вслух первым? — а вожатая уже звонким голосом зачитывает решение собрания, и лес рук тянется вверх...

Но сейчас речь идет не о прополке грядок. Об их жизни. И о смерти.

И смельчак находится.

— Что молчите?! — вскидывается Энгвар. — Что тут думать?! Прогадили войну, всё прогадили... Какие песни пели! Малой кровью, да под чужим небом... Ага... Что сидите? Время же идет...

— Иди, — глухо говорит Бозадр. — ДОТа нет, осталась каменная глыба. Командовать мне нечем. Каждый решает сам.

— А вы... — неуверенно начинает Энгвар.

— Иди! — рявкает Бозадр. Командовать ему нечем, но тон вполне командирский.

Энгвар направляется к выходу. Магнитные подошвы лязгают всё медленнее, всё неувереннее. Возле самого люка оборачивается.

— Кто-нибудь еще? — сухо спрашивает Базадр. Энгвар смотрит с надеждой.

Леонед очень хочет встать, и тоже шагнуть к люку, — но не может. Ноги словно парализованы... Взгляды оставшихся сидеть как будто гипнотизируют, выпивают волю, силы... «Они психи... Они спятили и не понимают, что смерть — навсегда!!» Леонед сидит. И молчит.

Энгвар, безнадежно махнув рукой, отворачивается, возится с кодовым замком.

Отпереть не успевает. Извилистая синяя молния соединяет его затылок с небольшим цилиндрическим предметом, сжатым в руке командира. Негромкий треск, резкий запах озона. Тело Энгвара изгибается, изгибается назад — словно он в этот неподходящий момент решил заняться гимнастикой и изобразить для начала «мостик».

Теперь видно его лицо — искаженное, изломанное. Наэлектризованные волосы торчат во все стороны. Появляется кровь — из носа, изо рта, из ушей — сначала капли, затем струи.

Ни крика, ни стона, остальные тоже безмолвны — и сквозь треск разряда отлично слышен сырой чмокающий звук, с которым глазные яблоки выскакивают из глазниц.

Леонед торопливо отворачивается, содержимое его желудка отчаянно рвется наружу. Треск смолкает. Обмякшее тело рушится и буквально расползается по металлическому полу, лишь ноги согнуты в коленях — магнитные подошвы продолжают работать.

— Ну вот... — буднично говорит Бозадр. — А мы будем драться.

* * *

Выстрелы — отдаленные, еле слышные — смолкают, и Леонед решает: все кончено.

Ошибается — после паузы вновь стрельба, гораздо ближе. Он облизывает пересохшие губы. Еще одна отсрочка... Кто сейчас умирает, чтобы Леонед мог пожить несколько лишних минут? Какая разница... Потому что смерть дышит в затылок, и никуда от нее не уйти... Вот она, рядом, — не архаичная старуха с косой, но огромный цилиндр главного энергоблока. Внешний защитный кожух поднят, словно для профилактических работ, и работа предстоит несложная, — одно движение пальца, лежащего на пусковой кнопке бластера, испарит стержни-замедлители, начнется цепная реакция, и...

И всё.

В бездонной черноте космоса вспыхнет и вскоре погаснет маленькая яркая звездочка... Вселенная и не заметит: планеты так же тупо будут вращаться вокруг светил по своим орбитам, и будут копошиться на них миллиарды живых существ...

Лишь его, Леонеда, не станет. Разве только не врут чернорясные мракобесы в своих байках о загробной жизни... Так ведь врут, наверняка врут.

Но почему, почему, почему?!

Лучше бы он дрался сейчас там, в каменном лабиринте. Когда стреляешь, и стреляют в тебя, задумываться некогда. А когда прилетит твой разряд — уже и нечем...

Но он — здесь. Судьба. Жребий.

...Бозадру полагалось личное холодное оружие — комкофлот второго ранга, как-никак, что соответствует званию комбата в армии. Архаизм, конечно, для парадов и прочих торжественных церемоний, — но когда командир рванул из ножен клинок, отточенная сталь блеснула неприятно — тусклым таким холодным отблеском, и казалось отчего-то, что оружию хочется, давно хочется попробовать горячей человеческой крови.

И оно попробовало.

У Леонеда что-то дернулось внутри: неужели Бозадр сумел прочитать, уловить его панические мысли, и сейчас... Но нет, командир встал, широко расставив ноги, над трупом Энгвара, вертикально поднял кортик. Другой рукой обхватил клинок у самой гарды — плотно, сильно, кровь тотчас же засочилась из разрезанной ладони, закапала на мертвое лицо с пустыми глазницами.

Бозадр кивнул остальным: давайте, мол. И произнес:

— Кто-то должен взорвать энергоблок.

Леонед схватился за лезвие вторым, и показалось, что ему жребий никак не выпадет, не такое уж длинный кортик... Но ухватиться второй ладонью за кончик клинка выпало именно ему.

Трезианин схитрил, хоть и в рамках правил, — не хотел сидеть у реактора, пока другие сражаются и умирают. Он протянул к клинку нижнюю, дополнительную лапу, и она — узенькая, покрытая шевелящимися ворсинками — заняла совсем немного места.

Леонед выиграл немного жизни, сколько именно, он и сам не знал. Сколько сумеют подарить погибающие товарищи, столько и выиграл. А он им отплатит огненным погребением. И врагам отплатит тем же, за все и за всех.

Кровь смешивалась, и капала на труп изменника, и командир сказал спокойно и деловито:

— Пошли за оружием.

— Потер-е-е-е-м-с-с-с-ся... — прошипел трезианин. — С-с-с-евотня мой те-е-нь...

Он, судя по положению отростков, был весьма доволен. Неудивительно — наступил самый важный день, ради которого трезианин и оказался здесь. День смерти.

А больше никто не сказал ничего.

«Неужели они не понимают... Неужели не понимают...» — билось в голове у Леонеда, но и он промолчал.

* * *

Тишина. Выстрелы смолкли достаточно давно, и обманывать себя нет смысла: теперь-то уж точно всё закончено, наступает его черед.

Выбора нет — тридцать три с половиной минуты давно истекли... Флаг-капитан хотел раздавить загнанных в угол крыс? Крыса осталась одна, и ее очень скоро раздавят... Программа боевых киберов не реагирует на поднятые вверх руки, и на белую тряпку не реагирует...

Появляются звуки. Леонед напряженно вслушивается — ну точно, доносятся они из аварийного туннеля, ведущего в энергоотсек. Лифт заблокирован, но кто-то очень хочет добраться сюда...

Во рту сухо-сухо, рашпиль языка трется о шершавое нёбо... Гудение, запах нагревшегося металла, — выжигают люк.

Пора... Самое время нажать на пусковую кнопку, но Леонед медлит. Как же они прекрасны, последние секунды... И как быстротечны... Кажется, в такие моменты перед внутренним взором должна промелькнуть вся прожитая жизнь? Не мелькает... В голове крутится лишь одно навязчивое воспоминание: бесконечная, к горизонту тянущаяся грядка релакуса, и обжигающее полуденное солнце, и горячий соленый пот, заливающий глаза... Казалось — каторга, и ничего не может быть хуже... Идиот... Все бы отдал, чтобы вернуться в тот знойный летний полдень...

Вырезанный люк с грохотом рушится. Громкие шаги — совсем рядом, в соседнем отсеке.

Леонед закрывает глаза и жмет на пусковую кнопку...

Потом медленно, удивленно поднимает веки. В ушах стоит эхо дикого крика. Это он кричал? Или померещилось?

Бластер стоит на предохранителе. Леонед не понимает ничего... Вроде ведь снимал...

Мокрый от пота палец скользит по рубчатой кнопке и никак не может перевести ее в другое положение.

Створки двери — последней преграды между жизнью и смертью — медленно расползаются. Леонед не раздумывая, повинуясь внезапному импульсу, швыряет бластер в приоткрывшуюся щель. Кричит:

— Не стреляйте! Я сдаюсь!

Ему кажется, что кричит — голос тихий и сиплый. Разницы, впрочем, никакой — боевые киберы на такие крики не обращают внимания.

Огромная фигура надвигается из темного провала двери. Не кибер, человек в громоздком защитном костюме. Правая рука не видна — от локтевого сгиба начинается УОК — универсальный огневой комплекс. И этот УОК неторопливо поднимается, целится в Леонеда. Спаренный бластер, гаусс-эмиттер, скорострельная ЭМ-пушка — смотрят в лицо, готовые плюнуть огнем и смертью.

Холодный пот заливает глаза. Леонед пытается крикнуть что-то еще, ничего не получается, тогда он падает на колени.

УОК медленно опускается.

[1] Расшифровка имен жителей Эриданского Союза приведена в кратком словаре имен и топонимов.

Часть 1 Глава 1

Часть первая. МЫ НИКОГДА НЕ СДАДИМСЯ

Глава первая. Расколотое небо

1.

Дороги здесь были прямые, как натянутая нить, — Гальская степь ровная, гладкая, нет топких низин и прочих буераков, которые приходилось бы огибать строителям. Лишь кое-где тянулись по бесконечной равнине поросшие лесом долины рек, медленно текущих и обладавших удивительно прозрачной водой. Алое небо — такая уж атмосфера над Умзалой — отражалось в потоках, и казалось, что вода тоже подкрашена розовым, словно пролилась в нее чья-то кровь...

Серая пыльная лента шоссе рассекала степь, уходя к горизонту.

И, тоже до самого горизонта, двигалась по ней нескончаемая колонна боевой техники. Грохотали гусеницы танков, сберегавших для боя ресурс своих антигравов; вздымали пыль струи воздуха, вырывавшиеся из-под юбок транспортеров на воздушной подушке; боевые киберы шустро переставляли суставчатые конечности.

Источник, питавший реку грозного боевого металла, виднелся за много километров — сооружение, напоминавшее огромную букву «А», словно бы поставленную и позабытую в умзальской степи каким-то малограмотным, азбуку изучающим великаном. Официально сооружение именовалось ГПКП «Центральный», но местные жители именовали его попросту: Космопорт.

Подпространственный космопорт... Главные ворота, связывающие Умзалу, четвертую планету Беты Эридана, с остальными мирами Эриданского Союза. Главные, а с недавних пор — фактически единственные. Враг рядом, враг на орбите, — и со стартовых площадок обоих пространственных космодромов взлетают лишь боевые корабли, и многие из них не возвращаются обратно...

Не так давно катили к Космопорту бесконечные колонны нагруженных рудовозов, и лишь изредка мелькали среди них пассажирские глайдеры, — малонаселенная планета поставляла руды редких металлов для всего Эриданского Союза.

Но теперь к Космопорту стремились не рудовозы — люди. Беженцы. Женщины, дети, старики — ни одного взрослого мужчины. Шли двумя потоками, вдоль обочин, чтобы не мешать движущейся навстречу боевой технике. Шли пешком — весь транспорт, в том числе пассажирский, мобилизован для военных нужд. Везли на тележках то немногое, что успели и смогли взять.

Разговаривали между собой негромко, словно бы с опаской, как будто смерть, притаившаяся где-то наверху, в алом небе, — могла услышать и обрушиться вниз.

— ...В сводке вчерашней: Реону, после тяжелых и кровопролитных. А у меня же там...

— ...На четыре часа отпустили, а утром на космодром, да и в бой, совсем ведь мальчишки...

— ...Остановлен на орбите, ну-ну... А танков тогда столько зачем? Танки в космос не летают...

— ...С рудника пришел, аж сам почерневший весь: своими руками, говорит, строил, а теперь вот взрывать придется...

— ...На столбе, распухший, язык чуть не до пупа, и табличка: паникер...

— ...Свинорух второй день не кормлен, сдохнет ведь...

— Стыдно, товарищ! Враг на пороге, а вы только о своей животине печалитесь!

Пожалевший животину товарищ — лысый, сгорбленный старичок — с неприязнью посмотрел на попрекнувшую его девушку. Высокая, статная, темноволосая, она шагала рядом с двумя подругами — быстро, обгоняя других беженцев. Шла их троица налегке, без набитых рюкзаков, без нагруженных тележек, лишь легкие сумки были перекинуты на ремнях через плечо.

— Так я ж и говорю, забить надо было свиноруха, чтобы, значит, врагам задарма не достался... — пробурчал старичок и отвернулся, демонстрируя, что к дальнейшей беседе не расположен.

Девушки, обогнав его, пошагали дальше.

— Скажи, Юленька, а ты куда после? — спросила подруга у темноволосой. — Что-то мне так тревожно... В школе мечтала о других планетах, но чтобы вот так... Чтобы бежать... Я понимаю, что так надо, но...

— Это не бегство, Донара! — убежденно ответила Юлена. — Эвакуация! Бегут, когда боятся. А я не боюсь этих убийц! Не боюсь, слышите? Нашим будет проще сражаться, если внизу останутся города и поселки без людей. Уходя, мы им помогаем. А после... В военкомат пойду. Нужны же ведь девушки на войне, мне все равно, хоть радисткой, хоть санитаркой...

— Санитаркой можно и здесь... — сказала Донара без особой уверенности.

Третья подруга, Хая, молчала, напряженно к чему-то прислушиваясь, — она, как и все эрладийцы, обладала очень изощренным слухом.

— Слышите, девчонки? — спросила Хая несколько секунд спустя.

— Нет, а что... — начала было Донара и не закончила.

Потому что сейчас услышали все — не только девушки, но вся масса шагавших вдоль обочин беженцев — далекий не то гул, не то рев, с каждой секундой усиливающийся, приближающийся.

Разговоры смолкли мгновенно, и столь же мгновенно люди остановились, замерли в тревожном ожидании. Замерла и катившаяся им встречь боевая техника.

— Летят... — сказал кто-то негромко, но его услышали все, кто находился неподалеку.

— Товарищи, без паники! Продолжаем движение! — прозвучал другой, начальственный голос. — Это наши возвращаются после...

Что дальше говорил человек с уверенным голосом, не расслышал уже никто, — доносившийся с небес звук заглушил слова.

Но истошный, дикий вопль прорвался сквозь рев и грохот:

— Бежи-и-и-им!!!

Многие побежали — во все стороны, не понимая куда, не понимая, зачем. Юлена осталась было на месте, но тут же увидела надвигающуюся на нее громаду танка и высунувшегося из люка танкиста. Он отчаянно махал рукой: с дороги, прочь с дороги!

Техника сползала с шоссе, рассредоточивалась. Ее вновь заработавшие двигатели и загрохотавшие гусеницы никто теперь не слышал, не говоря уж про крики испуганных, бегущих людей.

Юлена тоже бежала куда-то — одна, потеряв в кутерьме обоих подруг. Едва увернулась, едва выскочила из-под колес самоходной зенитной установки — боевая башня ее вращалась, и стволы лазеров были задраны к небу...

А потом Юлене показалось, что кто-то из мечущихся в панике людей толкнул ее в спину, толкнул неимоверно сильно, так что земля ушла из-под ног, и девушка почувствовала миг невесомого полета, увидела быстро приближающуюся пыльную обочину... И не стало ничего.

...Сколько времени она провела без сознания, Юлена не поняла. Очевидно, недолго. Бой вокруг продолжался. Точнее, не бой, а жестокое избиение с воздуха. Появились вокруг воронки, чернея выброшенной наружу землей. Зенитная установка — та самая, а может и другая, — горела чадным дымным пламенем. Горели другие машины, но некоторые продолжали вести огонь. Земля содрогалась, и содрогались лежавшие на ней люди. Мертвые люди... Казалось, что мертвецы всё еще стараются спастись, убежать от обрушившейся с неба смерти.

Одна женщина — пожилая, очень грузная, в разорванном и испачканном землей платье — и в самом деле старалась отползти, спрятаться, но лишь бессильно шевелилась в расползающейся кровавой луже...

Юлена попыталась встать, не уверенная, что получится. Оперлась руками о землю, под левую ладонь подвернулось что-то непонятное, она опустила взгляд — детская кукла. Кто-то в кутерьме наступил на нее, расплющив нижнюю часть и повредив электронную начинку — кукла быстро-быстро моргала, губы ее шевелились, а на сиреневых волосах виднелись следы свежей крови.

Отчего-то именно вид изувеченной игрушки показался Юлене самым страшным из всего, что происходило вокруг.

Потом она поднялась и побежала — по содрогающейся земле, среди огня и дыма, побежала медленно, пошатываясь, но все быстрее и быстрее...

Потом в событиях случился непонятный провал, Юлена совсем не помнила, как она очутилась поодаль от дороги, среди зарослей невысокого степного остролиста... Но как-то очутилась и неожиданно увидела Донару, хотела сказать ей: «Как хорошо, что ты нашлась! А где Хая?» — но не услышала даже сама себя. Донара тянула ее за рукав, и показывала рукой куда-то, и что-то кричала, — но совершенно беззвучно.

Юлена обернулась и увидела, как медленно, неимоверно медленно рушится громада Космопорта. Это казалось невозможным, Космопорт был всегда, сколько себя помнила Юлена, и должен был стоять вечно, сработанный на века, на тысячелетия — символ эпохи, символ победы человеческого разума над бескрайностью Космоса.

По лицу Донары катились слезы, прокладывая дорожки по запачканным щекам, и Юлена поняла, что подруга ощущает нечто схожее...

Эпоха закончилась.

Начинается другая — страшная и жестокая.

2.

— Красота какая, Юлечка... — сказала Донара. — Словно и нет никакой войны проклятой...

Место и в самом деле было удивительно красивым, и ничто не напоминало здесь о пекле, из которого вырвались девушки, отшагав степью чуть ли не десяток километров.

Неторопливо катила прозрачные воды река, и рос на ее берегах лес — настоящий, не те заросли низкорослого кустарника, что попадаются порой в степи, и не курга, заполонившая каменистые склоны предгорий. Вековые эвелеи с толстыми, узловатыми стволами клонили к реке свои багровые кроны, и нижние ветви полоскались в воде.

Ветер к вечеру стих, тишина стояла полная, нарушаемая лишь стрекотом насекомых и редкими всплесками рыбы.

Война осталась где-то далеко позади...

Юлена, девушка весьма практичного склада, любоваться природными красотами не стала. Сказала деловито:

— Помоемся, да и одежду постираем. А то смотреть на нас страшно, грязней шахтеров из забоя...

Она решительно стянула платье через голову. Донара медлила, любуясь юным гибким телом подруги.

— Ну что же ты, Донька? Вечереет, просушить же не успеем...

Донара медленно расстегнула одну пуговку, другую... Ей было немного стыдно, казалось, что ее бедра покажутся на фоне стройной Юлены слишком полными, грудь слишком большой, тяжелой, а пухлый животик... В общем, не стоит о грустном...

Но Юля не разглядывала наготу подруги, бросилась в воду, подняв фонтан брызг. Донара последовала за ней...

Потом они сидели у небольшого костерка, сложенного из сухих стеблей карагульника, одежда сохла рядом, на плоских прибрежных камнях, сильно нагретых солнцем.

— Как там наша Хая, выбралась ли... — задумчиво сказала Донара, помешивая угли костра веткой с обгорелым концом. — Да и мы все теперь — как?

— Что — как? — вскинулась Юлена. — Думаешь, Космопорт разрушили — и всё закончено? Нет, подруга... Мы никогда не сдадимся! Мы им не позволим высадиться!

— А если они уже? Помнишь, в конце, когда мы далеко ушли, — большие такие пузатые штуки спускались? Я точно не знаю, но, по-моему, это десант-боты были... У меня двоюродный брат, Велиор, на таком служит. Вернее, служил...

— Высадились — мы в леса уйдем, в горы! — отрезала Юля. — Партизанить будем, как в гражданскую!

— Разве в таком лесу партизанить можно? — повела рукой вокруг Донара. — На второй день поймают... Да и гор-то у нас нету... Это сколько ж на юг топать, пока до джунглей доберешься, где спрятаться можно...

— Значит, в штольни уйдем, под землю! Мы не прятаться будем, а воевать!

— А кушать что под землей? — вздохнула Донара. — Ой, Юльчик, а как есть-то хочется... Сказала — и только сейчас поняла: с утра ведь ни крошки во рту не было... А до дома завтра целый день идти. Не дошагаем...

— Надо подкрепиться... Ты рыбу ловить умеешь?

— Не пробовала... Да и чем?

— Булавку согнем, к нитке привяжем, и... Нет, я еще лучше придумала! Ракатиц наловим, здесь должны водиться! Знаешь, какие вкусные?

— А варить как? Ни котелка, ни кастрюли...

— Запечем в золе! За дело, подруга!

Но ловлей пришлось заняться одной лишь Юлене. Подружка ее плавала не очень хорошо, а нырять с открытыми глазами вообще не умела, — и, натянув просохшее платье, сидела на берегу, следила, чтобы не расползлись наловленные ракатицы. Моллюски забились в свои раковины, лишь изредка высовывали щупальца и осторожно исследовали ими берег, — явно не понимали, что же такое с ними произошло. И не подозревали, что скоро состоится последний в их жизни ужин...

Юлена, устав нырять, вышла на берег, передохнуть и погреться. Критически осмотрела кучку ракатиц, решила:

— Еще штук пять, да и хватит. Тогда и позавтракать можно будет, а то вода с утра холоднющая...

— А я вот один рассказ фантастический читала... — начала Донара.

— Ты? Фантастику?! — изумилась Юля.

— Ну... я знаю, что классово чуждая... Но... пачка у нас на чердаке лежала, журналы старые, с тех времен еще... Ну и посмотрела одним глазком. Я все потом в печку, ты не думай!

— Это правильно. Но и смотреть не стоило, по-моему.

— Так вот, там рассказ был... Будто бы ракатицы — они, значит, разумные. Щупальца-то у них вон какие ловкие, не хуже пальцев... А норы их — не просто норы, а будто бы входы в города такие подземные. Вернее, в подводные... ну... ты понимаешь. И вот жили они, жили, города свои строили... А потом люди прилетели. И начали их есть. И никак им не объяснить нам, что они почти как мы, только другие...

— Бред какой... Вражьи выдумки. Чтобы люди не за новую жизнь боролись, а над ракатицами съеденными слезы лили. Тьфу...

— Да мне просто так вспомнилось... Ерунда, конечно.

Донара замолчала, искоса поглядывала на подругу. Капли воды стекали по обнаженному телу Юли, поблескивая в лучах заходящего солнца, словно самоцветные камни. И Донара подумала... ерунда какая в голову полезла... в общем, она вдруг поняла, что страстно хочет попробовать на вкус вот эту сверкающую капельку, маленьким бриллиантом повисшую на соске подруги... Она даже помотала головой, отгоняя наваждение.

Решила спросить Юлену о ближайших планах, о том, смогут ли они отыскать путь домой через лишенную ориентиров степь, или же рискнут вернуться к дороге... Но вместо этого неожиданно для себя спросила о другом:

— Скажи, Юлечка, а у тебя... ну... с парнями... уже было?

Юлена повернулась резко, взметнув волну темных волос. Капелька-бриллиант сорвалась с груди и полетела к траве.

— Да ты что, подруга?! Как можно, когда... Тихо!

Донара почти не понимала ее слов, залюбовавшись на красоту подруги... И не сразу отреагировала на ее изменившийся тон и встревоженное лицо. Затем и она услышала: с запада, оттуда, где заходящее солнце окрасило небо уже не в алый — в темно-багровый цвет, доносилось негромкое ровное гудение, все более усиливающееся.

Что-то приближалось к девушкам, пока не видимое за кронами деревьев...

Но наверняка опасное.

3.

Бронеглайдеры плыли над степью, развернувшись широким веером, и каждый двигался не прямо, зигзагообразно, в первый момент их движение казалось хаотичным, но подчинялось строго заданному ритму.

Боковые башенки вращались, стволы лазерных установок словно бы приглядывались ко всем укромным уголкам, словно бы присматривались-принюхивались, готовые в любой момент ударить беспощадным лучом...

— Наши? Высадившихся ищут? Диверсантов? — тихонько спросила Донара со слабой-слабой надеждой.

— Не наши... Те... — сказала Юля столь же тихо. — Видишь, эмблема белая? Голова пса? У наших нет таких.

— Ой... Неужели все — за нами?!

— Ну уж... Много ведь товарищей на дороге уцелело, во все стороны разбежались. Прочесывают... Ищут...

— Не заметят, может?

— К чему им замечать... У них же детекторы всякие, датчики. Не спрячешься.

— И что... И как же мы...

— Рекой уходить надо. Под водой, изредка выныривая.

— Юльчик, я не сумею...

— Сумеешь! Я помогу... Раздевайся, в одежде плыть тяжело, в сумки ее запихаем...

Испуганная Донара хотела возразить, но не успела. Ближайший бронеглайдер круто повернул и, ускоряясь, понесся прямо к девушкам. Детекторы засекли беглянок...

— К реке, Донька! — крикнула Юлена, вскочила и бросилась к берегу. Ее одежда и сумка так и остались у костра.

Прежде чем спрыгнуть в воду, обернулась: Донара сзади не бежала, ее платье мелькнуло с другой стороны, среди густых прибрежных кустов.

Юля помедлила недолго, пару секунд. Кусты спрятаться не помогут, единственное спасение — река, и выбор прост: или очень скоро схватят одну лишь Донару, или их обеих...

Она бросилась в воду, сразу нырнула, как можно глубже, к усеянному корягами дну. Ленты багровых водорослей лениво шевелились, извивались под напором неторопливого течения, и напуганные ракатицы спешили к своим не то норкам, не то к входам в таинственные города, Юлена не обращала на них внимания, энергично работала руками и ногами, старалась уплыть как можно дальше, не выныривая, от опасного места... Воздуха не хватало, легкие горели, как в огне, перед глазами поплыли огненные круги, однако она продолжала упрямо держаться у дна... Наконец поняла: всё, больше не выдержать, но не рванула к поверхности стремглав, как того требовало измученное недостатком кислорода тело, — вынырнула осторожно, аккуратно, без всплеска... Глубоко вдохнула один раз, другой, и...

И услышала истошный девичий крик.

Крик Донары...

Часть 1 Глава 2

Глава вторая. Адъютант его превосходительства

1.

Вахтенный офицер и швартовый расчет хорошо знали свое дело: космобот коснулся шлюза джамп-базы «Святая равноапостольная княгиня Ольга» мягко, плавно, без нередкого в подобных случаях резкого толчка последней коррекции.

«Ну что же, — подумал Несвицкий, — все-таки флагман флота, и отбирают сюда, без сомнения, лучших из лучших...»

Шлюзовая камера медленно наполнялась воздухом, наконец наполнилась, — в центре мембранного люка появилось крохотное отверстие, быстро росло, расширялось, и вскоре уже можно стало проникнуть на базу, но Несвицкий не хотел попасть туда, согнувшись в три погибели, — дождался, когда люк полностью втянется в стены, и лишь тогда шагнул внутрь.

— Сми-и-и-рна! — раздалась громкая команда.

Встречали его по первому разряду: двумя рядами вдоль переборок выстроились двенадцать рослых гвардионцев из личного конвоя флаг-адмирала: лица под низко надвинутыми касками застыли неподвижно, УОКи опущены к полу. Два офицера: один в мундире гвардейского поручика, с адъютантскими аксельбантами, второй — в темно-синей флотской форме, с погонами капитана второго ранга. Протокол соблюден изящно и тонко: с одной стороны, вроде бы кавторанг почти ровня по званию Несвицкому, всего на ступень ниже; но, учитывая место службы последнего, — не совсем и ровня... И в тоже время чин достаточно высокий, чтобы дать понять гостю: его и представляемую им контору здесь весьма уважают, и кого попало встречать не пошлют...

— Добро пожаловать на борт «Святой Ольги», господин полковник! — капитан второго ранга поднес ладонь к козырьку, поручик скопировал его жест. Гвардионцы сделали «на караул», вскинув УОКи.

— Вольно! — махнул им рукой Несвицкий. Неформальным жестом протянул руку кавторангу:

— Несвицкий, Михаил Александрович.

— Барон фон Корф, Николай Оттович, — отрекомендовался флотский, ответив крепким рукопожатием.

Поручик приличиям был учен, и к руке не потянулся, лишь щелкнул каблуками и склонил голову в коротком полупоклоне:

— Гвардии поручик Гельметов, к вашим услугам, господин полковник.

— Как прошло путешествие, Михаил Александрович? — поинтересовался капитан второго ранга.

— Все в порядке, долетел благополучно, — коротко ответил Несвицкий.

Не рассказывать же, в самом деле, что бот едва не стал жертвой самоубийственной атаки истребителя мятежников, прорвавшегося сквозь боевой порядок истребителей прикрытия, и пришлось провести несколько не самых приятных минут жизни при перегрузке в девять «же». Повезло, что пилотировал бот трезианин — человек мог бы и не справиться, а эти существа, с их неимоверной скоростью реакции и способностью выносить перегрузки, словно созданы для войны в космосе, боги боевого пилотажа...

Но наверняка на джамп-базе уже осведомлены о подробностях инцидента, и жаловаться не к лицу.

— Тогда извините, я понимаю: устали с дороги, но командующий просил немедленно по прибытии пожаловать на военный совет, — произнес капитан второго ранга.

Несвицкий кивнул. На совет так на совет. Для того, собственно, и прибыл на борт джамп-базы он, полковник Несвицкий, адъютант светлейшего князя Горчакова, генерал-фельдмаршала и наместника Его Императорского Величества на Бете Эридана.

Шагая длинным коридором, полковник удивился необычной легкости своих движений — постоянно приходилось сдерживаться, чтобы не передвигаться неприлично большими скачками. Система искусственной гравитации была явно настроена не на параметры, определяемые уставом. Половина «же», а то и меньше... Между тем спутники шагали так, словно ослабленная гравитация была для них привычной.

Интересно, в чем причина?

2.

— Господа офицеры!

Присутствующие встали, кое у кого звякнули при этом шпоры, — у числившихся на службе в гвардейской кавалерии; какие уж лошади в век подпространственных звездолетов, однако — традиция, закрепленная в Уставе.

Вошел флаг-адмирал Истомин. Полковник не был знаком с ним лично, и изумился: неужели это тот самый молодцеватый пожилой мужчина с роскошными бакенбардами, изображаемый на официальных стереопортретах?

Бакенбарды, впрочем, наличествовали, — точь-в-точь как на портретах. Но выглядел флаг-адмирал старой развалиной... Неуверенным жестом поприветствовал присутствующих, прошаркал к креслу, тяжело в него опустился.

«Вот почему здесь такая низкая гравитация, — догадался Несвицкий. — Чтобы ординарцам не приходилось вести под белы ручки его превосходительство господина командующего флотом. Однако... На джамп-базе почти три тысячи экипажа, и всем грозит мышечная атрофия, — из-за того лишь, что Государь не решается отправить на заслуженный отдых эту живую легенду гражданской войны...»

Вел совет контр-адмирал Мезенцев — энергичный мужчина лет на двадцать моложе своего непосредственного начальника. Полковник заподозрил, что и в бою командует он, отдавая приказы от лица командующего. Но оно и к лучшему, если вдуматься.

— Господа! — начал контр-адмирал. — Мы собрались здесь, чтобы принять ряд непростых решений. Все вы, очевидно, информированы, что битва за космическое пространство в этом секторе Эридана закончилась. Закончилась нашей самой безоговорочной и решительной победой.

Несвицкий украдкой поморщился, вспомнив недавнее свое путешествие: перегрузки, притиснувшие его к креслу в пассажирском отсеке космобота, — мечущегося, уворачивающегося от лазерных лучей и гаусс-разрядов. И свое чувство обреченного бессилия вспомнил полковник: жить тебе или умереть, — зависит вовсе не от тебя, от мужества и умения других, да и просто от прихоти фортуны...

Мезенцев, словно подслушав мысли полковника, продолжал:

— Здесь, на орбите Елизаветы, мятежникам еще удается осуществлять отдельные вылазки. Но, уверяю вас, вопрос будет окончательно решен не то что в ближайшие дни — в ближайшие часы. Подпространственный космопорт, посредством которого мятежники могли получать помощь извне, уничтожен вчера. Оба космодрома после наших ударов с орбиты стали практически непригодны для использования, и восстановить их мы уже не позволим. Единичные запуски враг осуществляет с замаскированных стартовых площадок, небольших, не позволяющих поднять соединения, представляющие сколько бы серьезную угрозу, и наши доблестные истребители...

Полковник перестал вслушиваться в гладко звучащую речь Мезенцева. Песня старая и хорошо известная: всем победам мы обязаны героическому флоту, а сухопутчики, высадившись на планеты, приходят уже на готовое... Старенький командующий не то благосклонно кивал, слушая о недавних подвигах своих подчиненных, не то клевал носом в приступе дремоты.

Несвицкий внимательно разглядывал собравшихся людей. Офицеры-армейцы тоже слушали контр-адмирала без энтузиазма, и наверняка имели собственное мнение о том, кто несет на себе главную тяжесть войны: в космосе, дескать, сражаться проще — враг виден издалека, не спрячется, не забьется в крысиную норку, а попробуйте-ка очистить от враждебного элемента поверхность планеты, особенно когда открытый бой сменяется затяжной партизанской войной.

Единственный среди собравшихся офицеров человек в штатском вицмундире, естественно, вызывал любопытство. Полковник присмотрелся к его петлицам: надворный советник, проходит службу по Министерству возвращенных территорий. Надо полагать, представитель вновь назначенной гражданской администрации Елизаветы — или, как ее называют мятежники, Умзалы.

Контр-адмирал Мезенцев тем временем наконец закончил живописать подвиги своих орлов и соколов, — доблестных экипажей героических боевых единиц космофлота. И перешел непосредственно к тем вопросам, кои и надлежало решить на совете:

— Теперь, господа офицеры, о главном. Флот свою стратегическую задачу выполнил: сопротивление на орбите сломлено, высадка произведена, плацдарм захвачен и в настоящий момент расширяется. Дальнейшие задачи должны решаться уже в плотном взаимодействии с сухопутными войсками, с силами внутренней безопасности и с гражданской администрацией. Однако сопротивление мятежников, наголову разбитых в космосе, на поверхности Елизаветы продолжается с прежним ожесточением. Да, мы одержали викторию на одном континенте. На главном, но на одном. Всего же их на планете, напомню, пять, а если учесть, что Новая Аляска и Земля Чигиринского хоть и почитаются географами за острова, но от материков с точки зрения стратегии не отличаются, то нам придется повторять операцию высадки еще шесть раз. Как вы знаете, сколько-либо существенного морского флота, способного преодолеть океанские просторы — коим, захватив его, мы смогли бы воспользоваться, — на планете не имеется. Значит, предстоят суборбитальные десантные операции. Командование флота считает, что если потери, нанесенные вражескими ПВО и ПКО наземного базирования нашим штурмовикам и десант-ботам, вырастут в семь раз, — подобный ущерб существенно скажется на боеспособности флота. Держать же на орбите джамп-базу и три линкора для концентрированного подавления очагов сопротивления, — подобное решение никак нельзя признать разумным. Лишившись столь значительной части главных ударных сил, флот потеряет стратегическую инициативу в масштабах всей звездной системы. Наше победоносное и стремительное наступление превратится в череду локальных сражений между маневренными соединениями звездных крейсеров, мятежники получат время и возможность для мобилизации и перегруппировки сил, и последствия того могут быть весьма плачевны. Такова общая ситуация, таковы стоящие перед нами непростые задачи, и я жду ваших взвешенных советов, господа, о способах их решения. Прошу вас выступить первым, Сергей Анатольевич. Господа офицеры, кто не знаком, рекомендую: флаг-капитан князь Игнатьев-Центаврийский, за недавние мужество и героизм, проявленные при ликвидации орбитальной обороны мятежников, удостоен высочайшей благодарности и звания флигель-адъютанта Его Императорского Величества, в настоящее время исполняет обязанности командира эскадры легких крейсеров, и, я уверен, вскоре будет постоянно утвержден в этой должности.

Князь — высокий, статный, с благородной сединой в шевелюре — поднялся, коротко поклонился присутствующим.

«Героизм героизмом, но четыре крейсера второго ранга в орбитальных сражениях потеряны, — подумал Несвицкий, — в том числе флагман эскадры. И погиб ее командир, милейший Карл Иванович фон Энквист, человек удивительной доброты, прославившийся на весь флот чутким и тактичным отношением к подчиненным...»

Князь же Игнатьев, как немедленно выяснилось, от излишней доброты не страдал. По крайней мере, проявлять ее в отношении продолжавших сопротивление мятежников не считал нужным.

— Задача ясна, — без обиняков заявил флаг-капитан. — Мы не можем губить лучшие силы флота лишь для того, чтобы сломить обреченных фанатиков. И не можем двигаться дальше, оставляя за спиной очаги сопротивления. Единственно возможный выход, по моему мнению, — добиться безоговорочной капитуляции противника. Выковыривать по одному рассредоточенные и хорошо замаскированные комплексы ПВО — значит, понести неоправданные потери техники, людей и времени. Предлагаю предъявить мятежникам ультиматум о немедленной капитуляции и затем провести серию акций устрашения. Уничтожать по одному городу в день — до основания, вместе с населением. Уверен, через неделю сопротивление будет сломлено.

— В свое ли вы уме, господин флаг-капитан??!! — неожиданно рявкнул мощный, звучный голос, и Несвицкий вздрогнул, не поняв в первый момент, кому он принадлежит. Казалось, что в просторной кают-компании джамп-базы прозвучал пресловутый библейский «глас свыше».

Но нет, голос и слова принадлежали командующему. Флаг-адмирал резко поднялся с кресла и отнюдь не выглядел теперь дряхлой развалиной: плечи распрямлены, глаза мечут молнии... Несвицкий понял, что сейчас видит того, давнего героя Гражданской, — остановившего молниеносное наступление флота мятежников, имевших подавляющее превосходство в силах, на ближних подступах к Новому Петербургу. Спасшего и столичную планету, и Высочайшее Семейство от беспощадной резни, позволившего провести плановую эвакуацию...

Годы, тем не менее, брали своё, — вспышка адмиральского гнева оказалась весьма недолгой. Командующий на глазах обмяк, плечи опустились, затем опустился в кресло и сам старик, — не сел, но буквально-таки свалился... Голос его зазвучал негромко, и с каждым словом звучал все тише:

— Там ведь живут люди, Сергей Анатольевич, как вы не понимаете... Некомбатанты, мирные обыватели... Наши люди... Русские люди....

В кают-компании повисла звенящая тишина, все посторонние звуки смолкли, офицеры напряженно вслушивались в слабеющие слова флаг-адмирала.

— Продолжайте, господа... — почти прошептал он. — И я надеюсь услышать более взвешенные предложения...

От армейцев выступил генерал-майор Славич. И тоже подверг критике идею флаг-капитана, хотя и выдвинул совсем иные резоны, чем командующий. А если мятежники не сдадутся? Тридцать с лишним лет прошло, господа, выросло новое поколение, настолько зараженное идеями коммунизма, что... Он, генерал, насмотрелся на освобожденном Новом Петербурге: фанатики, самые настоящие фанатики. Не все, конечно, но немалый процент... И этим фанатикам никакие жертвы не покажутся чрезмерными ради торжества их бредовых идей.

Тактику генерал предложил смешанную, половинчатую: неторопливо, не стремясь купить немедленную победу ценой ненужных жертв, уничтожать очаги сопротивления совместными силами армии и флота. Удары из космоса — но не главным вооружением линкоров и джамп-базы, не глобальные, уничтожающие всё и вся на большой площади. Вместо этого — конкретная отработка крейсерами и эсминцами конкретно выбранных целей, исключительно военных, разумеется. Плюс наземные операции сухопутчиков. Плюс локальные десанты спецназа, как армейского, так и флотского, а масштабную высадку на другие континенты совершать лишь после того, как потери в подобной операции не станут чрезмерными. Не станем гвоздить кувалдой, образно выразился генерал-майор, но измотаем врага уколами рапиры. Да, времени потребуется больше, — недели, может быть, месяцы. Но иного выхода он, Славич, не видит.

Завязалась дискуссия. Большинство собравшихся офицеров поддерживало, с теми или иными вариациями, одну из двух высказанных точек зрения.

Выслушали всех. Затем контр-адмирал Мезенцев обратился к человеку в чужом мундире, не проронившему за весь совет ни слова. Точнее, не совсем к человеку... А если уж совершенно точно — совсем не к человеку.

— Будем рады услышать ваше мнение, мнаэрр Гнейи.

Хултианин встал и несколько мгновений молчал с совершенно каменным, неподвижным лицом. Полковник Несвицкий знал эту манеру хултиан — прежде чем что-либо сказать, непременно помолчать, выдержать длинную паузу. Нехитрый вроде бы трюк, но срабатывает без осечек. Спроси у хултианина любую ерунду, какого он мнения о погоде, например, — изреченный ответ покажется глубоко продуманным, чуть ли не истиной в последней инстанции.

— Мятеж должен быть подавлен, — произнес наконец мнаэрр хултианин на чистом русском, но с глубоко-глубоко спрятанным чуждым акцентом. — И не должен никогда повториться. Для этого должны быть уничтожены все мятежники, все сочувствующие им и все укрывающие их. Каким способом наши уважаемые союзники сделают это — их внутреннее дело. Мы окажем всю доступную нам помощь в любом начинании, ведущем к означенному результату.

Он вновь замолчал, ничем, однако, не давая понять, что закончил свое выступление.

Чужой... Совершенно чужой... Вроде бы черты лица, если рассматривать каждую в отдельности, ничем не отличаются от людских. Да и размеры и пропорции фигуры тоже. Лица как у людей, и та же анатомия, но достаточно одного взгляда, — и словно бы болезненный укол острой иглой: чужие! Странно, но трезиане — остатки древней, давно утерявшей былое могущество расы — воспринимаются как-то иначе, без ощущения столь режущей глаз чуждости... Хотя на людей не похожи абсолютно. Наверное, в этом все дело, в подсознательном психологическом барьере: так похожи на людей, — но не люди! И подсознание бьет в набат, трубит тревогу: среди нас чужак! Среди нас оборотень, лишь прикидывающийся человеком! Чужой! Чужой! Чужой!!!

Выдержав полагающуюся паузу, хултианин сказал ожидаемое:

— Это мнение моё, и моего правительства, и моего народа. — Сказал и уселся на место.

Что да, то да... Этого у хултиан не отнимешь. Не было ни одного случая в их взаимоотношениях с эриданцами, чтобы хултианское правительство, например, дезавуировало какое-то заявление своего дипломата. Или бы объявило самоуправством действия какого-то хултианского офицера. Один народ — одна воля, примерно так переводится на русский их главное жизненное кредо. С одной стороны, принцип коллективной ответственности всех за каждого можно еще как-то понять, а с другой... Куда, черт побери, они девают несогласных, мыслящих иначе, не в общей направленности? — недоумевал порой полковник Несвицкий. Не может же таких совсем не быть...

Однако двадцать лет назад преогромнейшей удачей стала случайная встреча в космосе с расой, таким вот образом относящейся к инакомыслию... Без активной и всесторонней помощи хултиан едва ли стала бы возможной нынешняя реконкиста — речь в те годы шла о том, удастся или нет отстоять от мятежников немногочисленные планеты, оставшиеся под властью Империи. И многие считали, что не удастся, что придется совершить новый Исход, превратиться в межзвездных скитальцев без дома и родины...

3.

— А теперь нам было бы очень интересно узнать ваше мнение, Вазген Саркисович, — обратился к штатскому контр-адмирал. — Ваше и представляемого вами Министерства, разумеется. Надворный советник Адабашьянц, господа офицеры.

Вот даже как... По-простому, без «господина», и в интонации слышится холодок, не особо даже и замаскированный. Ну конечно, когда его превосходительство контр-адмирал именует выслужившегося из «беспупковых», будь он хоть трижды надворный советник, на «вы» и по имени-отчеству, — само по себе честь немалая. Но величать «господином» холопьего потомка, по мнению Мезенцева, — уж чересчур. Всё ясно... Контр-адмирал из той породы твердокаменных ястребов, которые ничего не забыли и ничему не научились...

Речь надворного советника не затянулась, — изложенная холодно, сухо, без каких-либо эмоций.

Елизавета-Умзала с ее гигантскими запасами стратегического сырья, говорил Адабашьянц, одна из ключевых планет не только Беты Эридана, но и всей Империи, — как освобожденной ее части, так и остающейся пока в руках мятежников. Война — весьма прожорливый младенец, можно сказать, ненасытный. Запасы снаряжения, техники и боеприпасов, накопленные за двадцать лет, расходуются теперь очень быстро. Он, надворный советник, не откроет великую тайну, если скажет: расходуются быстрее, чем возобновляются. И если бы не бесценная помощь союзников (поклон в сторону хултианина), то победоносное наступление уже на нынешнем этапе весьма замедлилось бы из-за недостатка ресурсов. Но какие громкие победы не были бы одержаны сейчас, выбор стоит простой: или мы в кратчайшие сроки налаживаем производство, в первую очередь военное, на возвращенных территориях, или обрекаем себя на проигрыш войны в стратегической перспективе.

Отсюда вывод: Министерство не намерено вмешиваться в дела армии или флота. Однако же категорически настаивает (и рекомое требование поддержано Личным кабинетом его Императорского Величества): шахты, рудники и разрабатываемые открытым способом месторождения Елизаветы должны пострадать как можно меньше. Решать, каким именно способом будут достигнуты необходимые результаты, — прерогатива господ военных. Но ясно, что всеуничтожающие удары из космоса исключены. Елизавета — планета малонаселенная, все ее города и поселки образовались возле тех или иных месторождений, уничтожение их автоматически означает: добыча сырья будет возобновлена не скоро. А это — поражение. Никакой героизм не поможет, если боевым кораблям будет не на чем летать и нечем стрелять.

Так вот выглядит ситуация с его экономической колокольни. Решайте сами, господа, но будьте мудры, предусмотрительны и осторожны.

— А теперь слово вам, Михаил Александрович. Господа, кто не знаком: полковник Отдельного корпуса Несвицкий, адъютант его высокопревосходительства наместника, светлейшего князя Горчакова.

Несвицкий встал, тоже звякнув шпорами, — офицеры ОКЖ, «черная гвардия», как их иногда неформально именовали, номинально числились по ведомству гвардейской кавалерии.

— Господа, я должен осветить еще один крайне важный аспект проблемы, до сих пор не обсуждавшийся, — начал полковник. — Естественно, всё мною сказанное будет отражать мнение командования Отдельного корпуса жандармов, равно как и его превосходительства наместника. Более того: проблема известна Его Императорскому Величеству и находится под его личным контролем.

Несвицкий помолчал, чтобы все осознали и прониклись важностью сказанного, затем вдруг понял, что бессознательно подражает хултианам, мысленно сплюнул и продолжил уже проще, без высокопарных формулировок:

— Разговор пойдет о главном богатстве нашей цивилизации. И это отнюдь не руды и прочие ископаемые, хотя я вполне понимаю и разделяю резоны Министерства территорий. Это гены — огромные запасы генетического материала, привезенные на борту «Ковчега-7». С остротой проблемы все знакомы, я надеюсь, — не новость, в каких ничтожных количествах рождаются у нас дети естественным путем, и какие странные отклонения зачастую имеют. Речь не только о рабочих Эрладийских рудников, превратившихся в совершеннейших мутантов. Речь обо всем человечестве Эридана. Геном человека оказался слишком хрупким предметом для жизни под чужими звездами...

Несвицкий ни в малейшей мере не преувеличивал. Естественная рождаемость — даже если бы все дети рождались нормальными — не смогла бы обеспечить воспроизводство населения, не говоря уж о его приросте. А многих родившихся назвать нормальными язык не поворачивался... Оставалось лишь благодарить авторов проекта «Исход», в свое время снабдивших каждый громадный корабль-ковчег запасами мужских и женских половых клеток, достаточными для рождения многих триллионов людей.

Тогда, четыреста лет назад, идея эта вызвала на Земле много неистовых споров. Особенно яростно возражали религиозные ортодоксы: размножаться надлежит тем способом, для которого создал Господь людей, и никак иначе. Полковник Несвицкий искренне считал себя православным христианином, но был убежден в обратном: зачем тогда Господу было наделять каждую дщерь Евы тремя-четырьмя сотнями яйцеклеток? Столько детей самой физически не выносить и не родить... Это не говоря уж о количестве мужских сперматозоидов, на многие порядки большем... Не состоял ли Божий план при таких вводных в ином? Не предусматривал ли, что люди должны в конце концов перейти к искусственному воспроизводству?

Как бы то ни было, но лишь привезенные с собой запасы генетического материала позволили человеческой цивилизации Эридана не просто выжить, но и очень быстро развиться. Естественно, любые запасы когда-то закончатся. Но эриданцы получили очень большую фору... Генетические исследования шли полным ходом, окончательный результат не был достигнут, но наличие весьма обнадеживающих успехов признавали даже пессимисты. Все испортил проклятый мятеж... Затем, в ходе гражданской войны, произошло самое страшное: почти все генетические запасы попали в руки мятежников. И до сих пор не возвращены.

Об этом и повел речь Несвицкий:

— Контейнеры с генетическим материалом мятежники успели эвакуировать из главного хранилища на Новом Петербурге. Через Портал, на какую-то иную планету — но куда именно, нашей агентурной разведке установить не удалось. И вероятность того, что новое хранилище оборудовано где-то в заброшенных штольнях Елизаветы, исключать нельзя. Поэтому работать, господа, придется в белых перчатках.

Полковник выразительно посмотрел на Игнатьева-Центаврийского и добавил:

— Это приказ Его Императорского Величества.

Повисла пауза. Несвицкий, обводя присутствующих тяжелым взглядом из-под наполовину опущенных век, произнес:

— От себя добавлю, господа: у Отдельного корпуса есть очень веские основания полагать, что главное наше сокровище спрятано именно здесь. На Елизавете.

А вот это стало уже чистой воды провокацией... Или, если выразиться мягче, проверкой. Оснований, упомянутых Несвицким, не имелось. Имелось другое — две крохотных, совершенно незаметных со стороны камеры, имплантированных на внешнюю сторону век полковника. Включились они после того, как жандарм встал. Позже запись будет изучена самым дотошным образом, отслежены микромимические, неподконтрольные разуму и воле реакции каждого из присутствующих.

Потому что на Новом Петербурге пришлось столкнуться со следами чужого интереса к проблеме. Кто-то, действуя в тайне и не стесняясь в методах, пытался выяснить то же, что «черные гвардейцы»: куда именно отправлены контейнеры из хранилища.

Выяснить, какая именно из влиятельных сил Империи затеяла свою непонятную игру, не удалось: быстротечная схватка в невидимой миру войне, несколько трупов, несколько оборванных нитей...

Но командование Отдельного корпуса очень желало знать, с кем именно довелось столкнуться на узенькой тропинке.

Часть 1 Глава 3

Глава третья. Работа в белых перчатках

1.

Степь здесь мало заслуживала такого названия, скорее напоминала полупустыню. А то и попросту пустыню...

Местность по мере приближения к Эрладийскому нагорью повышалась, иссушенная жаркими лучами Беты Эридана, ручьи и родники исчезали, редкие реки текли лишь весной, а летом превращались в цепочки не соединявшихся между собой озер, постепенно высыхающих. И лишь вокруг тех озер, вдоль их влажных берегов, росли нормальные травы, и кустарники, и деревья.

Но чуть дальше, уже через сотню-другую шагов, начиналась пустыня. Не песчаная, а каменистая: поверхность — сплошная каменная крошка, и валяются на ней камни покрупнее — с кулак, с голову, и разбросаны кое-где валуны, остатки древних, почти до основания разрушившихся Эрладийских гор. Росло кое-что и там: перекрученные, ядовитыми шипами ощетинившиеся стебли, почти лишенные листвы, один от другого в нескольких метрах.

А еще — ядовитые испарения, время от времени вырывающиеся из трещин в скальных породах. И жесткое излучение с весьма необычным спектром: вроде ты жив-здоров, и волосы не выпадают, и кровь в порядке, но через несколько лет такое начинается...

Гиблая, в общем, местность.

Лет тридцать с лишним назад, вскоре после того, как прогнали кровопийц-эксплуататоров и повсеместно стирали с карты ненавистные народу названия, собрались было переименовать и Эрладу, и даже название придумали новое, правильное: Кразнара, да засомневались: называть в честь красного знамени революции места эти проклятые?! Так и остались предгорья и пустыня Эрладой...

...Десантировали их за час до рассвета, а подняли по тревоге вообще вскоре после полуночи, не позволив толком выспаться. Многие досыпали в трюме десантного глайдера, на полу, в тесноте, вповалку, никаких удобств внутри железной коробки не имелось, даже откидные сидения демонтированы — лишь бы впихнуть побольше бойцов. Олегу еще повезло, устроился у самого борта, и лишь с одной стороны давили горячие тела товарищей.

Повезло-то повезло, но... Десантный глайдер — жестянка, по большому счету. Кое-какой броней прикрыта лишь кабина экипажа да еще двигательный отсек, а тоненькие борта трюма, в который загнали курсантов училища младкомсостава, прошьет даже очередь из самого захудалого пулемета, самыми обычными пулями... Тем, кто в центре, еще может повезти, а вот он, Олег... Ладно бы в руку или в ногу, а если в голову? Или в сердце? Получить геройское ранение можно, но чтобы насовсем... Обидно погибать, не повоевав, не убив ни одного имперского гада... И с девушками толком не целовавшись...

Поразмыслив, Олег натянул шлем, затем переместил вещмешок, служивший импровизированной подушкой, — положил так, чтобы получилась преграда между телом и тонким металлом борта. Запихал туда же сумку с противогазом, все-таки еще один лишний защитный слой на пути вражеской пули...

Запихал, сам понимая, каким идиотом выглядит, цифры ТТХ их заставляли учить так, чтобы от зубов отскакивало, и пробивную способность стрелкового оружия знал прекрасно... Но ведь недаром говорят, что лишняя соломинка ломает спину свиноруху?! Значит, и металлопластиковый корпус противогазного фильтра способен хоть немного, но изменить траекторию пули, а большего Олегу и не надо.

Добрались до точки высадки без приключений. Куда именно? А кто же им докладывал... Люк распахнулся, за ним — ночь. Команда: «Все наружу! С вещами и оружием!» Будущий младкомсостав выпрыгивал из глайдеров, строился по отделениям, повинуясь новым командам.

Выпрыгнул и Олег, встал в строй. Фары глайдеров погашены, ничего толком не разглядеть...

Где-то шел бой, далеко, в нескольких километрах. На горизонте небо раздирали огненные вспышки, доносился ослабленный расстоянием грохот.

Незнакомый командир прошелся перед строем — форма запыленная, голова перевязана, петлицы Олег не сумел рассмотреть во мраке. Долгих речей перевязанный не разводил:

— Товарищи курсанты! Командованием поставлена задача огромной важности! Враг рвется к Эрладийским рудникам. Его надо остановить. Здесь. Нам. Любой ценой. Пока мы живы, ни один имперский танк, ни один глайдер не должен пройти к Эрладе.

Обвел строй взглядом, хотя наверняка мог разглядеть лица только самых ближних к себе курсантов. Вроде бы хотел сказать что-то еще, но не сказал, махнул рукой и скомандовал другим тоном:

— Приступить к разгрузке! Командиры рот — ко мне за инструктажем.

Принимая из грузового люка и передавая дальше длинные тяжелые ящики, Олег недоумевал. Что же получается? Десять долгих месяцев их учили на командиров, и почти выучили, и вдруг — под танки! Нет, он понимает, что приказ есть приказ, и обсуждать его бессмысленно, но... Но ведь в должности командира взвода он, Олег, принес бы больше пользы...

Закончили разгрузку, тут и ротный вернулся, лицом мрачней тучи. Построил роту в колонну, повел куда-то в темноту. Четыре ящика из выгруженных понесли с собой. Всего четыре на девяносто человек. В ящиках, знал Олег, лежали «нюшки»... Отчего такое прозвище закрепилось за портативными излучательными комплексами для борьбы с наземными и низколетящими целями, неизвестно. Однако вот прикипело название, и официальную аббревиатуру никто не поминает... «Нюшка» — оружие простое, но эффективное. Жаль, что фактически одноразовое, даже сменные аккумуляторы в комплект не входят... Но если хорошенько замаскировать огневую точку, то с нескольких сотен метров любую бронемашину «нюшка» превратит в кусок мертвого металла, со спекшейся электроникой и хорошенько поджаренным экипажем. Если сильно повезет, и противник замешкается, не сразу накроет расчет ответным ударом, то можно успеть превратить в металлолом еще один танк или бронеглайдер...

Четыре «нюшки» — для восьми человек. А остальные? Будут палить из личного стрелкового в надвигающуюся железную смерть? Это ведь только героический боец Владлен Октябрёв в бесконечном мультсериале о своих похождениях умудряется угодить из подствольника то в воздухозаборник пикирующего на него штурмовика, а то и прямиком в дуло танковой пушки, подрывая в ней готовый к выстрелу снаряд... В реальной жизни на такое рассчитывать глупо.

Понимал это не один лишь Олег. Потому что в затылок послышался хриплый сдавленный шепот:

— На убой ведут, парни. Даже ведь УОКов нет... Камнями в танки кидать будем? Имперцы тут пройдут, нас не заметив, лишь потом глянут: что там к гусеницам прилипло?

Олег не сразу, но понял, кому принадлежал шепот: Позар-рыжий, из второго взвода, у них там два Позара, вот и различают по мастям: рыжий да черный...

Рыжий продолжал бубнить о полной бессмысленности предстоящей гибели, и Олег собрался было заткнуть паникера, но кто-то успел раньше:

— Смолкни, сука! Не хорони до срока!

Позар обиженно замолчал. Шагали молча и недолго, с полчаса где-то. Остановились, новая команда: разойтись, перекурить, оправиться. Перекурили, старательно пряча огоньки папирос кто в ладонях, кто под полой. Оправились, кому приспичило. Посидели на вещмешках — жесткие, с острыми сколами камни больно впивались в тело даже сквозь форму. Перекурили еще... Помалу начал донимать холод, Олег удивился: он-то считал, что Эрлада — место куда как жаркое... Кто-то высказал то же самое удивление вслух, другой голос пояснил: тут всегда так, днем жара дикая, ночью холодрыга, оттого-то и камни трескаются, на куски рассыпаются... Подожди, часа через три после рассвета так припечет, что холодок этот ночной за счастье вспоминать будешь. Рыжий встрял снова: а дадут ли нам дожить до жары-то? Ох как сомнительно...

Тут уж Олег, успевший всё хорошенько обдумать, его оборвал: хватит панику сеять! Не дурней же тебя командование? Ясней ясного, что танки до нас не доедут, разве что один или два через передовые рубежи прорвутся. Ну и поджарим имперцев из «нюшек», молодым командирам боевой опыт не помешает.

Рыжий паникер хотел что-то возразить, но тут Жега-взводный подошел, и разговоры стихли. Поднял своих, провел чуть левее, — вот, дескать, наша позиция. Окопаться и приготовиться к обороне.

Оставался бы у них комвзвода по-прежнему старшина Умзар, как в первые месяцы обучения, — уж точно бы такую глупость не сморозил. Бывалый был мужичок, в гражданскую повоевавший. Но как новая война началась, всех старых взводных из училища тут же забрали, взамен назначили из своих же курсантов: практикуйтесь, дескать, товарищи будущие командиры.

А Жега, конечно, из успевающих курсантов был, но...

Окопайтесь... Ну-ну... Потыкали для вида малыми пехотными лопатками в камень — приказ есть приказ. Да только тут самый захудалый окопчик долбить полгода придется, если, конечно, без взрывчатки или лазерного бура.

Жега и сам сообразил, что промашка вышла, призадумался и новый приказ выдал: валуны используйте, да бруствера выкладывайте из камней, тех, что поменьше.

Стали использовать и выкладывать... Но валунов на всех не хватало, да и камни не больно густо тут рассыпаны оказались, хилые бруствера получались, даже не спрятаться толком, не то что огонь вести.

А Олег к взводному, по всей форме, негромко так:

— Разрешите обратится, товарищ комвзвода? По личному делу?

И в сторону кивнул, и лицо серьезное изобразил: мол, личное дело-то, да не совсем...

Отошли. Олег резину тянуть не стал: так мол и так, товарищ Жегвар, пособник врага среди у нас обнаружился, вернее, не у нас, — во втором взводе. Панику сеет, людей смущает, вот-вот к дезертирству подбивать начнет. Или сам, один в ночь смоется, ищи его потом всем училищем, пустыню на жаре прочесывай.

Жега лицом помрачнел, ушел куда-то. К ротному начальству, надо понимать. И вскоре вестовой прибежал, за Олегом: курсант Ракитин, бегом до комроты!

Рассветало...

У большой скалы несколько человек собрались. Сам ротный, и Жега, и Стален, второго взвода командир. Курсантов трое — из тех, что речи рыжего слышали. И Позар тут же — без оружия стоял, без шлема, без ремня...

Комроты подошедшему Олегу планшетку в руки сунул, да бумаги лист, да ручку: пиши, секретарем будешь.

Олег не понял: каким секретарем? Ротный прошипел: трибунала, мать твою! И голос злобный-злобный...

Ну дела... Олег-то думал, что Позара под арест, да на гауптвахту, а потом рядовым на фронт, не нужен нам комсостав с такими-то мыслями... Как бы не так. Ротный пару вопросов свидетелям задал, к рыжему повернулся: чем оправдаешься?

Тот не оправдывался. На Олега уставился, одно твердит: сука, сука, сука... Голос бабий стал какой-то, чуть не рыдающий.

А ротный уже Жегу и Сталена в сторону тянет, совещаться. И тут же обратно вернулись. Комроты приговор огласил, быстро так, Олег записывать не успевал, какие-то обрывки фраз только на листок попадали: «по законам военного времени...», «решили единогласно...», «привести в исполнение немедленно...»

Олег не сразу понял, что пишет. Думал, ослышался.

Расстрел??!!

За слова, по глупости сказанные?!

А ротный уже на Олега показывает, скрежещет:

— Ты изменника выявил, тебе и точку ставить!

Час от часу не легче... Может, пугает ротный Позара? Чтоб на всю жизнь проникся, каково языком трепать?

Рыжий дожидаться и проверять: так оно, или нет, — не стал. Только что стоял обмякший, словно сонный, и вдруг закатал ближнему курсанту кулачищем между глаз. Да как побежит!

Ба-бах! — рявкнул пистолет ротного.

Позара вперед швырнуло, рухнул, лежит, не шевелится... Кровь по камням расползаться начала...

А Олег смотрел и поверить не мог, что всё наяву, взаправду. Казалось, задремал все-таки в глайдере, разморило, и вот-вот проснется от команды «Все наружу! С вещами и оружием!»

2.

Красногальск, родной городок Юлены, казался в предрассветной мгле мертвым.

И не только затемнение тому причиной, Юля уже привыкла к нему за последние две недели: едва стемнеет, нигде ни огонечка... Она не сразу сообразила, в чем дело, но затем поняла: звуки! Вернее, их отсутствие... И детство ее, и все семнадцать лет жизни прошли под эти звуки, ставшие настолько привычными, что сознание их игнорировало, не воспринимало. В Красногальске всегда было шумно, в единый звуковой фон сливались и шум техники с близлежащего «червонца» — разреза имени Десятилетия революции, и низкий гул воздухонагнетателей с обступивших городок шахт, и несмолкаемый рокот сепараторов обогатительного комбината...

Теперь смолкло всё. И родной Красногальск показался чужим и безжизненным. Мертвым. Громадные силуэты терриконов выглядели тушами исполинских чудовищ, приползших непонятно откуда, чтобы сдохнуть именно здесь. Дома стояли бесплотными призраками, и отчего-то у Юли крепло убеждение: войди в любой, и никого не найдешь, ни единого живого человека, лишь разбросанные вещи, покрытые толстым многолетним слоем пыли...

Где-то она читала или слышала, что подпространственные переносы воздействует не только на пространство, но и на время, иначе мгновенный перенос из одной точки в другую попросту невозможен... Но свойства этого воздействия якобы толком не изучены. Вдруг удар имперских убийц по умзальскому Космопорту привел к какому-то странному хроноэффекту? Всех, кто оказался поблизости, — и своих, и врагов, — зашвырнуло в будущее? И дома Красногальска уже много лет, много десятилетий стоят пустые и безжизненные, и много лет разрушаются заброшенные рудники и шахты... Нет никого, кто знал и любил Юлену, их кости распались в невесомый прах, и она осталась одна, совсем одна на всем свете...

Юля переставляла ноги все медленнее и медленнее. Она не хотела войти в свой мертвый дом...

Звук раздался неожиданно и рядом, — собачий лай, звонкий и заливистый. Юлена разозлилась: тьфу, навыдумывала, ничем не лучше Донары с ее дурацкой вражеской байкой о разумных ракатицах... Она зашагала быстрее.

Вид у нее был... Про то, как она сейчас выглядит, Юлена старалась не думать. Не видит никто, и ладно. Вся одежда осталась после бегства на берегу реки, и обувь тоже, большую часть пути пришлось отшагать голышом. И босиком, что еще хуже, — израненные, исколотые ноги покрылись сплошной коркой запекшейся крови...

Несколько часов назад ей повезло, нашла на краю поля несколько не то позабытых, не то брошенных мешков с химическими удобрениями. Теперь один из тех мешков, опустошенный и вывернутый наизнанку, не очень-то успешно пытался изобразить платье (дырки для головы и рук пришлось проделать в неподатливой синтетической ткани при помощи зубов). На ступни были намотаны полосы той же ткани — хоть какая-то, но обувь...

Пробиралась Юля окраиной Морозовки.

Красногальск был невелик, чуть больше пятидесяти тысяч населения. Однако числился административным центром края, — остальные разбросанные по Гальской степи городки и шахтерские поселки были еще меньше. Город образовался некогда путем слияния нескольких рабочих поселков, расположенных рядом с одноименными шахтами, и отдельные районы его стояли несколько наособицу. Морозовка и была одним из таких районов-поселков. Здесь Юлена родилась, здесь прошли ее детство и юность, в небольшом одноэтажном, на две семьи, домишке. Но сейчас все тут казалось не родным и близким — незнакомым и смертельно опасным.

Она пересекла двор неслышной тенью, торопливо поднялась на крыльцо. Постучала негромко, условным стуком. За дверью — тишина, ни звука, ни шороха.

Ноги обмякли, сердце замерло, пропустило пару ударов. Неужели всё, что навоображала себе под конец пути, — правда?! Одичавшие собаки могут жить и в безлюдном городе...

Она забарабанила в дверь отчаянно, позабыв про всякую осторожность.

Сквозь узенькую щелку ударил лучик света, прямо в глаза. За дверью прозвучал встревоженный женский голос:

— Кто там? Что случилось?

— Мама, мама, мама... — шептала Юля, и слезы катились по ее щекам.

3.

Через час после рассвета и в самом деле стало припекать, все сильнее и сильнее.

Струйки пота скатывались под формой, щекотали тело. Металл гаусс-винтовки раскалился, Олег старался касаться только пластмассовых ее частей, но затем решил поправить прицел подствольника и чуть не обжегся... Голова внутри шлема... да, примерно так, наверное, ощущает себя содержимое кастрюли, поставленной в печь.

Казалось: пусть уж все поскорее начнется и закончится. Лучше бой, чем такое вот жаркое и потное его ожидание... Хотя, конечно, страшновато было. Первый бой... Да еще против бронетехники... Даже когда на тебя танки на полигоне прут, и знаешь, что снаряды у них учебные, а эмиттеры только имитируют боевое излучение, — и то поджилки подрагивают...

И все же Олег нетерпеливо ждал боя. Потому что мысли все время сворачивали на недавнее происшествие с Позаром. Очень неприятные мысли...

...Выстрел комроты не убил беглеца, всего лишь пробил бедро. Стоять самостоятельно Позар не мог, его держали под руки, — пока Стален, с трудом разбирая каракули Олега, зачитывал приговор перед мрачным строем курсантов.

А потом произошло самое мерзкое... Ротный, не глядя, потыкал пальцем в строй — ты, ты, ты... — вызвал вперед шестерых. Седьмой — Олег. Расстрельная команда. Приговоренного привалили не то к громадному валуну, не то к небольшой скале, и, едва отпустили, — он тут же ополз, оплыл на землю, сложился пополам, уткнув голову в колени... Мимикрирующий комбинезон немедленно принял буро-ржавый цвет скалы. Бинты на небрежно перевязанной ноге Позара набухали красным.

По команде «Пли!» Олег выстрелил, закрыв глаза... Наверное, для того и назначают в расстрельную команду несколько человек, чтобы каждый мог потом заниматься самообманом: может, вовсе и не моя пуля прикончила изменника... Да только здесь не тот случай: расстреливали не пулями — гаусс-разрядами. С такого расстояния не промахнешься, как ни зажмуривайся...

Когда Олег поднял веки, все закончилось. Человека перед ними не было. Спекшееся нечто... А уж запах... Два с лишним часа прошло, но казалось: отвратительная вонь горелого мяса до сих пор терзает ноздри. Оттаскивать в сторону и засып<А>ть мелкими камнями это тоже пришлось их семерке. Никто не произнес ни слова, но взгляды Олег ловил весьма недоброжелательные. Из-за тебя, дескать, в палачи угодили...

Но разве он виноват?! Разве не так же должен был поступить на его месте любой революционный курсант?! Каждый... Но сделал то, что был должен, лишь он... Правильно всё сделал, но отчего же так мерзко на душе?

...Атака, как ее ни ждали, началась неожиданно. Нарастающий вой — пронзительный, вонзающийся в мозг — послышался сверху. Штурмовики, догадался Олег. Заходят на атаку со стороны солнца... Быстрым движением опустил светофильтр на щиток из бронестекла, прикрывавший шлем спереди, поднял взгляд. Так и есть: на потемневшем небе желтеет пятно солнца, а рядом — черные пятнышки, почти не движущиеся, лишь увеличивающиеся в размерах...

Умом Олег понимал: рассеявшихся, забившихся в каменные щели курсантов не увидят ни глаза пилотов, ни хитрые приборы: форма мимикрирующая, в инфрадиапазоне они тоже не видны, источников тепла вокруг хватает, над «нюшками» и их расчетами — все-таки изрядный компакт металла — раскинуты зонтики маскирующих полей, и металлодетекторы промолчат... Атаковать штурмовики смогут лишь вслепую, бить по площадям.

Всё так, но отчего-то казалось, что пилоты прекрасно видят именно его, Олега... Его одного — маленького, крохотного, беззащитного... Что у воющего в небе смертоносного железа лишь одна цель: он, Олег Ракитин.

— По штурмовикам не стрелять! — прозвучал голос Жеги-взводного в наушниках шлема. Уверенный голос, командирский, но Олегу отчего-то показалось, что очень глубоко в нем угнездилась неуверенность. А может, и вправду показалось...

Во всех учебниках по тактике, что приходилось штудировать будущим младшим командирам, говорилось одно и то же: атаку низколетящей бронетехники предваряет комбинированный удар с воздуха, ракетно-бомбово-лучевой.

Пилоты имперских штурмовиков, очевидно, те учебники не читали. Ракеты не помчались к земле, и не ударили лучи боевых лазеров, и не хлестнули плети гаусс-излучения, невидимые, но смертельные.

На позицию роты курсантов всего лишь посыпались бомбы... Взрывались они негромко, выбрасывая огромные облака темно-коричневого дыма. Завеса, понял Олег, и не только визуальная, — облака перенасыщены полиметаллическими микрокристалликами. Но и отравляющие компоненты не исключены... Он автоматическим, отработанным движением пристыковал цилиндр противогаза к воздухозаборнику шлема.

Завеса густела... Игра теперь пойдет на равных: имперцы не видят их, но и они не смогут засечь приближающиеся танки и бронеглайдеры.

— По танкам — огонь! — выкрикнули наушники голосом Жегвара.

Танков Олег не видел. Равно как и других целей... Вертел головой во все стороны, пытался разглядеть врага в разрывах дымовой завесы. Тщетно...

Но другие, похоже, увидели. Хлопали гауссовки (вернее, их системы охлаждения, выбрасывавшие отработанный инертный газ) и с противным визгом уходили к цели гранаты из подствольников. «Нюшки» работали практически бесшумно, и вступила ли в бой хоть одна из них, Олег не знал.

Танк вынырнул из дыма рядом, в паре сотен метров. Двигался он, конечно, на антиграве, на высоте человеческого роста над землей. Пушка повернута в другую сторону, но гаусс-эмиттер над башней вращается быстро-быстро, готовый в любую секунду и в любую сторону плюнуть невидимой и неслышимой смертью...

Олег поймал прицелом бронированную громадину. Стрелять из гаусс-винтовки в танк — занятие достаточно бесплодное. Защитные поля погасят энергию выстрела — температура внутри боевой машины повысится на тысячную долю градуса, на какую-то очень малую часть своей емкости разрядятся аккумуляторы танка... Вот и весь ущерб врагу.

Подствольный гранатомет чуть более эффективен. Но лишь чуть... Слишком невелики по размерам уязвимые части бронемашин, слишком большое рассеяние у гранат...

И все же Олег выстрелил в шар эмиттера, успев мельком подумать, что чем-то он напоминает школьный глобус, только ножка слишком толстая.

Ба-бах! Мимо... Граната просвистела в метре от цели, и ее белый дымный хвост исчез в туче дыма.

Слева тоже кто-то выстрелил по танку, тоже гранатой. Угодил в корпус — грохот, ослепительная вспышка, визг осколков. Зрелищно, но безвредно для танка. Кто там, слева? Олег не помнил, да и некогда было вспоминать...

Танк нанес ответный удар. Пушка рявкнула, и там, откуда прилетела вторая граната, встала стена багрового пламени. Ненадолго, на секунду или две — но живых среди обугленных камней не осталось с гарантией. ОВС, объемно-вакуумный снаряд, страшная штука...

«Зален...» — вспомнил Олег. Именно он там лежал, в укрытии между двумя валунами. Нет больше Залена, круглолицего улыбчатого парня, и обугленный труп его скорчился в позе эмбриона, отчего-то всех, угодивших в зону действия ОВС, находят потом именно в таком виде...

— Убийцы, убийцы, убийцы... — шептал Олег, нажимая на спуск, и сам не слышал себя за грохотом боя.

Гранаты летели в танк одна за одной, уже не прицельно, но если есть на свете хоть какая-то справедливость, то одна из них должна, обязана найти щелочку в защите и прикончить этих убийц...

Не прикончила.

Наоборот, сквозь разрывы гранат Олег различил, как башня танка неторопливо поворачивается в его сторону.

Ну вот и всё...

Гранаты в барабане подствольника закончились, но он не тянулся к подсумку за новыми, замер, оцепенел... В голове вертелась одна-единственная дурная мысль: «Почему они не используют эмиттеры?» Как будто имеет какое-то значение, спалят тебя настоящим живым огнем или поджарят невидимыми глазу волнами...

А затем по танку прошла судорога. В самом прямом смысле — легкая рябь прошла по наблюдаемой Олегом картинке, словно он наблюдал танк не вживую, а на экране визора, и к телесигналу добавлялась какая-то помеха.

И боевая машина рухнула с двухметровой высоты! Катки не вращались, инерция протащила танк вперед на неподвижных гусеницах, одна лопнула, распласталась суставчатым телом, словно громадная стальная сороконожка... Бронированная громадина замерла — неподвижная, накренившаяся.

«Нюшка» сработала! — понял Олег. Черт возьми, если у него когда-нибудь родится дочь, он назовет ее Анной, наплевать, что старорежимное имя! А звать будет только Нюшей, и никак иначе!

И тут же сквозь клубящуюся коричневую муть прорвался грохот, в разрывах дымовой завесы взметнулась и опала стена пламени... В наушниках — дикий вопль, оглушительный и очень короткий. Жега... Нет больше взводного... И «нюшки», спасшей Олегу жизнь, нет.

— Взвод, принимаю команду на се... — завопили было наушники сорванным, незнакомым голосом — вроде как Марлен, а может, и не он... Фраза тут же оборвалась, перешла в булькающий клекот.

Что было потом, Олег воспринимал кусками, отрывками, никак не связанными между собой эпизодами.

...Он рядом с мертвецом — шарит в подсумке, ищет гранаты к подствольнику, свои закончились, но и убитый успел расстрелять весь боезапас... Как он здесь очутился, Олег не помнил. И труп не опознал, шлема нет, вместо лица кровавое месиво, взрывная волна протащила мертвого уже человека по острым камням... Неподалеку подбитый боевой кибер — аккумуляторный отсек искорежен, растерзан взрывом, суставчатые конечности изломаны, нелепо разбросаны по каменистой земле, и кажется, что механическое существо, погибая, страдало и мучилось ничуть не меньше живого...

...Из дыма выныривает бронеглайдер, тоже дымящийся, — но клубы валят от него другие, черные. Машина подбита, идет не на антиграве, на колесном ходу, защита отключена, гранаты одна за одной ударяются в корпус, взрываются... Потом глайдер замирает, и Олег стреляет из гауссовки в посыпавшиеся из люков темные фигуры в громоздких защитных костюмах...

...Он сидит на валуне, и не слышит ничего, бой вокруг продолжается отчего-то бесшумно, шлема на голове нет, винтовка валяется рядом, — вернее, искореженный кусок металла, бывший недавно винтовкой... Руки в крови...

...Вновь бронеглайдер, на сей раз не подбитый, парящий на антигравитационной подушке, наплывает прямо на Олега, и выстрелить не из чего... «А ты швырни камень!» — издевательски советует мертвый Позар, и его — только его — Олег прекрасно слышит... Бежать и прятаться нет сил, он безвольно смотрит, как поворачивается в его сторону башенка бронеглайдера, и в последнюю перед выстрелом секунду успевает понять, что установлен в ней не лазер, но какое-то иное, незнакомое оружие...

И всё заканчивается.

Часть 1 Глава 4

Глава четвертая. Все для фронта, все для победы

1.

Море тут было особенного цвета, — в хорошую погоду нежно-розового оттенка, словно в каждый литр воды кто-то пролил несколько капель крови... Во время штормов, здесь нередких, по умзалийским морям катились кроваво-красные валы с белыми шапками пены. Море, как всем известно, всего лишь огромное зеркало, отражающее атмосферу.

Утро выдалось тихое, маловетреное, а ночью вообще стоял полнейший штиль, ни дуновения, — и ничего хорошего в том, по мнению Славика, не было. Роторный парус застывшей у причала «Ласточки» едва вращался, а значит аккумуляторы, разряженные вчера, за ночь толком не зарядились... Они и в хороший-то ветер заряжались едва лишь на четверть номинальной емкости — старые, выработавшие все сроки... В начале этого сезона в рыбхозе должны были выдать новые, но война спутала все карты и председатель сказал жестко: не будет аккумуляторов, и других запчастей не будет, — все для фронта, все для победы.

Так что плавайте как знаете, хоть веслами гребите, но план выполняйте. В военное время невыполнение плана — вредительство и помощь врагу, а что за это бывает, сами знаете...

Знали... И старались, как могли. Почти все рыбхозовские мужики получили повестки — и на фронт; план тянули женщины и старые да малые. Штатный экипаж малого рыболовного бота — четыре человека, а в разгар путины, когда ракатицы или салангасы идут густыми косяком — пятеро. А нынче с МРБ «Ласточка» управлялись вдвоем — Славрев, или попросту Славик, призывного возраста не достигший, и дедушка, давненько вычеркнутый из всех мобилизационных списков.

Хотя, по мнению Славика, дедушка у него был еще ого-го! Седой, конечно, и лицо в морщинах, но и силой, и сноровкой молодому не уступит. Вот и сейчас — не стал возиться со сходнями, одним прыжком перемахнул с причала на борт «Ласточки». Пришлось и Славику прыгать за ним, не позориться же на глазах у деда...

Мешкать не следовало, синоптики обещали, что задувший на рассвете ветерок будет крепчать, и предупреждали о шквалах, возможных во второй половине дне. Хотя, конечно, предсказывать погоду на Умзале — дело абсолютно не надежное, и ошибались предсказывавшие почти с той же частотой, что и угадывали. Тем более стоило поспешить.

Но сразу, как задумывали, отплыть не удалось. Едва Славик потянулся к кожуху двигателя, «Ласточку» окликнули с берега. Он обернулся, увидел: к сходням подошли трое. Одного Славик знал, да и все побережье знало, от Бугера до Ревограда, — Угрюм, последний на здешних берегах рыбак-единоличник. С ним еще двое мужиков, лица знакомые, встречались, но имен Славик вспомнить не мог, а может и не знал никогда. Да и Угрюм не имя, прозвище, а имени, считай, и нет — старорежимные запретили, а новое, революционное Угрюм взять не пожелал.

Лицо у дедушки стало мрачным. Показал внуку жестом: продолжай, дескать, подготовку к отплытию, а сам вернулся на берег. Неторопливо вернулся, по сходням, без лихих молодецких прыжков.

Славику было интересно: что за дело к ним у этой троицы? Слухи про Угрюма бродили самые разные, в основном нехорошие. В свое время владел Угрюм тремя баркасами и коптильней на берегу, и, разумеется, упекли его на перевоспитание, как нетрудовой элемент, — никто не возвращался, а он вернулся...

Поговаривали, что Угрюм не просто рыбачит в одиночку на своей лодчонке (закупочные цены для единоличников мизерные, не прокормишься), а занимается злостным браконьерством, шурует темными ночами по рыбхозовским сетям и ловушкам. Но не пойман — не вор. Еще болтали, что имеет он знакомства где-то в верхах, или подписку дал сексотную, потому как не гуляют такие люди долго на свободе, отмотают один срок — и вскорости снова не перевоспитание, а то и сразу, за неделю до выхода из лагеря, новую статью получают. Болтали, но толком никто ничего не знал.

Как бы то ни было, когда в начале новой войны поселок Бухта имени Героев Революции (в просторечии Бугер) опустел — мужчин призвали, антисоциальные элементы профилактировали, — исчез куда-то и Угрюм. А теперь вот вынырнул...

Послушать разговор не удалось — дедушка, словно чувствуя любопытство внука и не желая ему потворствовать, отвел троицу пришельцев подальше, да еще и на подветренную сторону.

Славик продолжил подготовку к отплытию: проверил двигатель, проверил аккумуляторы (как и ожидалось, заряда в них кот наплакал), смазал лебедку... А сам словно ненароком поглядывал на берег, на дедушку и на Угрюма с приятелями. Разговор у них шел, судя по лицам и жестам, нехороший. Что-то они от дедушки хотели, и были весьма недовольны его ответами. Особенно старался один, имя которого не вспомнилось, — энергично и бурно жестикулировал, даже заехал в сердцах ногой по ограждению причала. Угрюм стоял молча. А руки держал за спиной, но Славик, наблюдавший за сценой сбоку, видел его сжатые кулаки.

Так ни до чего и не договорились... Троица пошагала вдоль причала, дедушка вернулся на «Ласточку», лицом мрачней тучи. О чем шел разговор, Славик не стал спрашивать: если дед посчитает, что внука надо ввести в курс дела, сам расскажет. Но тот не рассказывал, и на доклад: бот к отплытию готов, хотя с аккумуляторами, конечно, беда, — внимания почти не обратил. Спросил неожиданное:

— Что с Лерой?

Что, что... Дрыхнет, что же еще? Первый выходной у сестры случился за десять дней, каникулы нынче отменили, и Лерка вместе с другими девчонками-одноклассницами пошла в рыбоконсервный цех, встала к конвейеру фасовщицей, наравне со взрослыми тетками, — на полную смену, двенадцать часов... Спит она и во сне видит серую ленту конвейера с ползущими по ней банками.

Так Славик дедушке и объяснил.

— Разбуди, — приказал старик.

Славик тяжко вздохнул, предчувствуя реакцию сестрицы на досрочную побудку. Огляделся — поблизости никого, Угрюм с приятелями скрылся за пакгаузами. Осторожность вошла в привычку, стала рефлексом, дед с раннего детства запрещал и Славику, и Лере демонстрировать свои способности к пси-общению. Почему запрещал, Славик уже и не помнил, наверное, как-то объяснил тогда малышам запрет, но объяснения давно забылись, а привычка осталась.

Он прислонился к решетчатому ограждению паруса, расслабился, закрыл глаза — чтобы выйти на контакт со спящей, требовалась полная сосредоточенность.

— Проснулась... Ох и ругается! — доложил Славик полминуты спустя, открывая глаза..

Дед уже отдал швартовы и запустил двигатель, негромко жужжавший на холостом ходу.

— Скажи ей, чтобы вставала, одевалась, завтракала. Потом пусть соберет наши рюкзаки, все три, как в турпоход примерно — еда, теплые вещи. И из дома ни ногой. Сидеть в режиме минутной готовности.

— Готовности к чему? К эвакуации?

Слухи об эвакуации в случае высадки имперцев бродили по поселку уже с неделю, но никто ничего толком не знал. Одни говорили, что придется шагать пешком до самого Космопорта, другие уверяли, что не придется, что поселки западного побережья уже начали вывозить куда-то морем...

— Ко всему пусть будет готова... Ко всему, — мрачно сказал старик и сдвинул рычаг на «малый вперед».

Двигатель зажужжал громче, «Ласточка» поползла вдоль причала.

2.

Ракатицы — животные вкусные, но простые, незамысловатые, и ловля их особого труда не составляет. Можно нырять и ловить голыми руками, а если не умеешь плавать, — можно, как стемнеет, развести костер на берегу, у самой воды, и собирать деликатесных зверюшек, привлеченных светом на мелководье.

Но уловы будут небольшими, а вот для ловли в промышленных масштабах надо искать пути миграций ракатиц. Дело в том, что ракатицы у берегов и в пресных водах не размножаются — появляются откуда-то крохотными, с ноготок размером, нагуливаются в реках и на морском мелководье до приличных размеров, — а потом уходят в океанские глубины, и что там с ними происходит дальше, никому не известно.

Ну, может быть, каким-нибудь ученым и известно, но Славику о том на уроках биологии не рассказывали, в бугерской школе больше напирали на практику, в дебри теорий предпочитая не углубляться. Зато тому, как ловить ракатиц, — Славик в свои четырнадцать лет мог бы поучить высокомудрых деятелей наук.

Ловить надо километрах в трех юго-восточнее выхода из бухты — там как раз начинается подводное ущелье, тянущееся от побережья в океанские глубины. И по этому ущелью, по дну, ползет нескончаемый поток ракатиц, — и светлых, выросших в море, и пресноводных, скатившихся из двух впадающих в Бухту Героев речек, — те ракатицы, речные, отличаются меньшими размерами, темной раковиной и короткими мясистыми щупальцами.

И натянуты по дну ущелья, поперек, толстые металлические тросы-переметы. А к тросам крепятся ловушки, в них-то и набиваются деликатесные придонные жители. Всё просто, если знать и уметь. А без умения, без хорошего знания течений и подводного рельефа трос натянется над каким-нибудь понижением дна, ловушки будут болтаться в толще воды и никто в них не попадется.

В то утро сбор добычи «Ласточка» начала с ближнего к берегу перемета. Славик удивился такому решению деда. Он сам бы предпочел начать с дальних, пока в аккумуляторах держится хоть какой-то заряд. Если «сдохнут» вдали от берега, возвращаться придется долгонько, — с парусом, включенным на прямой привод, бот едва справляется с отливным течением.

Что-то задумал старый, решил Славик, особенно если учесть недавнее распоряжение Лере насчет собранных рюкзаков... Задумал, и не хочет слишком далеко удаляться от поселка.

А потом началась работа, и стало не до раздумий.

Двигатель был отключен, бот двигала лебедка, натужно, со скрежетом, вытягивавшая из моря тяжеленный трос — «Ласточка» теперь ползла вдоль него на манер речного парома. И действовать надо было аккуратно, точно и быстро. Дед отстегивал карабин, крепящийся к тросу, подхватывал ловушку — здоровенный, в рост человека, конус, но при том легкий, сделанный из прозрачного пластика. Если внутри копошился улов, дедушка коротким точным движением отвинчивал пробку с хвостовика, пару раз встряхивал ловушку над открытым люком трюма, завинчивал пробку и тут же передавал ловушку внуку, стоявшему с другой стороны лебедки — тот пристегивал карабин на то же место, уже миновавшее барабан, и следил, чтобы конус, ползущий по палубе вслед за тросом, ни за что не цеплялся.

Вроде бы и простая работа, но чуть промедлишь, не успеешь застегнуть карабин вовремя — и весь строй ловушек, перекрывающих путь ракатицам, собьется, сдвинется, появится в нем совсем не нужный разрыв. А если поспешишь... Нехорошие вещи случаются со спешащими и суетящимися. Зажмет пальцы, а то и всю кисть руки между тросом и барабаном лебедки — и всё, раздавит, расплющит в кровавую кашу... Профессиональная травма бугерских рыбаков.

Ракатиц попадалось немного — по две-три в ловушке, а то и вообще ни одной. Все правильно, самое начало сезона, а вот через месяц, в разгар путины, воды в конусе будет меньше, чем ракатиц, — тогда с набитой ловушкой одному человеку не управиться, да и ракатиц через хвостовик не вытряхнуть, переплетают щупальца, превращаются в плотный копошащийся ком. И проверять переметы приходится с двух ботов, причем с полным экипажем каждый — на первом ловушки отцепляют, разбирают, отстыковывают горловину, отправляют добычу в трюм. А со второго цепляют пустые ловушки. Потом, когда на одном суденышке заканчиваются ловушки, а на другом — свободное место в трюме, боты меняются местами... Как, интересно, осилят нынешнюю путину, когда в поселке остались лишь старые да малые?

Все шло как обычно: они осмотрели примерно третью часть перемета, ракатицы шлепались в трюм, изредка в ловушках обнаруживался прилов, некрупные донные рыбы, их дедушка откладывал отдельно, в корзину, — пойдут на ужин.

Все шло как всегда, и потом случилось небывалое. Дед неожиданно выключил лебедку, подозвал внука.

— Да как же это... — изумился Славик, увидев, что болтается на тросе.

Ловушка каким-то неведомым образом была раздавлена, разбита, уцелел только хвостовик, и тянулись от него острые языки пластика с неровно обломанными краями.

А пластик этот... ого-го какой пластик, из него, между прочим, лобовые стекла для разной военной техники делают, не в один слой, разумеется. Ловушки были вещью практически неуничтожимой, вечной. Когда перемет после нескольких лет нахождения в море проедала ржавчина и из него начинали вылезать металлические волокна, мешающие работе — ловушки снимали и крепили на новый трос. Затем на второй, третий, четвертый... Прозрачным же конусам все было нипочем — и удары о донные скалы, и зубы морских хищников, пытающихся добраться до съедобного содержимого. Снасти для ловли ракатиц сохранились в Бугере еще со старорежимных времен, и новые не завозили, незачем.

— Что ее так раскурочило? — спросил Славик, уверенный, что дед знает если не все на свете, то о море уж точно все. — Или... или кто?

Дед ответил лишь невнятным междометием, внимательно изучая острые обломки пластика. И Славик выдвинул свою версию:

— Какой-нибудь старый снаряд... Или боеголовка, еще с той войны... Могло там что-нибудь проржаветь — так, чтобы сейчас рвануло?

— Это не взрыв, — уверенно сказал старик. — Видишь, куда обломки изогнуты? Ее раздавили... Вот так примерно...

Он медленно сжал кулак, показывая, как была раздавлена ловушка. Славик прикинул размеры и силу существа, способного на подобный фокус. В этаком кулачище, или что там вместо него, от человека лишь мокрое место останется... В прибрежных водах такие твари не водятся, а вот в океанских безднах Умзалы... Никто и никогда их толком не исследовал. А между прочим на западе, где-то далеко, над океаном, три дня назад шел бой. Отдаленный грохот, вспышки в воздухе, — около часа продолжалось, а пару раз рвануло так, что в нескольких прибрежных домах Бугера стекла повылетали. Имперцев отогнали, если верить сводкам, а заодно вполне могли выгнать какое-нибудь морское чудище из его подводного логова...

Славик фантазировал о глубоководном монстре, но в глубине души понимал, что наверняка все гораздо проще: ловушку сокрушил обвал подводных камней или что-то вроде того, столь же заурядное... Однако фантазировал. Успел даже придумать, что монстр атаками на ловушки не ограничится, станет нападать на боты, на людей, и придется его уничтожать, а одолеют чудище... ну конечно же, они с дедом.

Дедушка тем временем отложил изувеченную ловушку в сторону, вновь включил лебедку. Трос натянулся, нехотя отрываясь ото дна.

Следующая ловушка оказалась раскурочена точь-в-точь как первая — уцелевший хвостовик и острые языки несокрушимого (казалось — несокрушимого) пластика. И еще одна, и еще... От очередной не уцелел даже хвостовик, на перемете болтался лишь карабин и обрывок крепежного поводца. А выдерживал тот поводец, между прочим, около двух тонн на разрыв.

Дедушка вновь остановил бот, внимательно изучил обрывок. Славик тоже полюбопытствовал. Поводец оказался новый, не истрепанный о подводные камни. И волокна его не перерезаны — разорваны.

Никакими подводными обвалами и прочими заурядными причинами такое уже не объяснить. Фантазии о подводном монстре неожиданно оборачивались реальностью. Славику стало не по себе. Он посмотрел за борт, но что там разглядишь, на глубине два-три метра все тонуло в розоватой дымке. И казалось, что оттуда, из глубины, на него тоже кто-то смотрит огромным немигающим глазом.

Следующая ловушка для разнообразия оказалась целой и невредимой, улова в ней не было. А затем опять пошли осколки, обломки, оборванные поводцы.

— Тревога! — вскрикнул, словно от боли, Славик.

Хотя почему «словно»? Далекий, другим неслышимый крик Леры отозвался именно болью в голове, где-то за левым ухом.

Дед тут же выключил лебедку. И когда смолк ее рокот и скрежет троса по барабану, оба услышали слабый, приглушенный четырехкилометровым расстоянием звук сирен — там, на берегу, в Бугере.

— Имперцы? — спросил Славик деда вслух, и беззвучно — Леру.

Лера не знала, но на воздушный налет не похоже, с неба не доносится ни звука.

— Эвакуация, — уверенно произнес дед. — Возвращаемся.

Легко сказать... «Ласточка» находилась в тот момент как раз посередине перемета. И трос с барабана лебедки не снять, хоть вдвоем, хоть впятером, так натянут... Надо медленно ползти к хвостовому буйку, а это еще часа два...

Но у дедушки, как выяснилось, было припасено радикальное решение проблемы. Он нырнул в крохотную рубку бота, тут же вернулся с портативным газовым резаком в руках.

Пламя с глухим хлопком вырвалось из форсунки, затем превратилось в остроконечный голубоватый конус. Дедушка примерился к тросу.

«Злостное вредительство, десять лет перевоспитания», — произнес в голове Славика чужой голос, сухой и казенный.

— Отойди туда, за парус, — скомандовал дед.

Зачем, объяснять не стал. Иногда старые, изношенные тросы переметов лопались при выборке снасти, и такие случаи редко обходились без жертв. Если трос перлоновый, как на салангасовых снастях, — убивает рыбака или делает инвалидом, переломав кости и отбив внутренние органы. Но железный и того хуже — попросту перерезает человека. Самым натуральным образом. Пополам.

Славик секунду помедлил, с сомнением поглядывая на резак. Не становится ли и он заодно вредителем? За групповое вредительство не десятку, а целый четвертак выписывают. Чтобы уж с полной гарантией перевоспитались. А потом сообразил: эвакуация же! Все правильно дед придумал, нечего имперцам нашими ракатицами лакомиться...

Он укрылся за ограждением паруса, спросил оттуда:

— А как же ты? Зашибет ведь...

— Я аккуратно, не до конца, — ответил дед, не оборачиваясь. — Потом лебедку включу, издалека, багром, — он и лопнет.

Славик обогнул парус, выглянул с другой стороны и мог теперь видеть, как работает дед.

Резак был маломощный и трос поддавался ему медленно, неохотно. Но все же поддавался, все больше перерезанных стальных нитей лохматились вокруг разреза. Пахло горелым металлом. Славику казалось, что он слышит низкое гудение троса, перекрывающие шипение горелки.

— Хватит! — крикнул Славик. — Точно лопнет теперь!

Дед опустил резак, шагнул назад, оценивающе поглядел на глубину разреза.

— Еще чуть-чуть на...

В это мгновение трос лопнул. Звук был короткий и резкий, как выстрел. Один конец соскользнул с барабана, хлестнул огромной плетью по палубе, сбив за борт пару разломанных ловушек. А второй... Второй, более длинный, ударил как раз туда, где стоял дедушка.

Славик хотел закричать, но не успел, все произошло слишком быстро.

— А-а-а-а... — тянул он негромко, глядя на лежавшего деда.

Крови почти нет, все как рассказывали... Первые две-три секунды она не течет, зато потом как хлынет... и тело, на вид целое, разваливается на две половинки...

— Включай двигатель, — скомандовал дед, поднимаясь на ноги.

На разрезанного пополам он не походил никоим образом. На рукаве появилась здоровенная прореха, и видна сквозь нее большая кровящая ссадина. И всё. Никаких других повреждений.

— Ну что застыл? Включай, в море же уносит...

Славик двинулся выполнять команду, медленно осознавая тот факт, что трос не ударил, не сбил с ног деда, что тот сам отпрыгнул, лишь чуть-чуть не разминувшись с разлохмаченным концом стальной змеи... Осознав — восхитился. Лет тридцать назад дедушку любой спецназ с руками и ногами бы оторвал, с такой-то реакцией и сноровкой... А силой и сейчас молодым не уступит. Нет, и в самом деле непонятно, как он не угодил в какие-нибудь элитные войска...

Подумав так, Славик вдруг с некоторым смущением сообразил, что все спецназы и элитные войска во времена юности деда были исключительно вражеские. Имперские.

3.

Кое-как пришвартовав «Ласточку», они поспешили домой, бросив улов в трюме, а искореженные ловушки — на палубе. Ракатицы, допустим, живучие, им хоть за день, хоть за два ничего не сделается, а вот про неведомую тварь, раскурочившую снасти, стоило по разумению Славика немедленно доложить в правление рыбхоза. Но дела разворачивались такие, что ясно было — для докладов время не самое удачное.

В Бухту имени Героев Революции пожаловало другое чудовище, рукотворное. Огромное, с крутыми боками, покрытыми потеками ржавчины, оно покачивалось на волнах у первого причала, предназначенного принимать суда дальнего плавания с приличной осадкой. Свою раскрытую пасть чудище нацелило на берег, и туда, по спущенному пандусу, тянулись люди, несли чемоданы и узлы, катили тележки с какими-то ящиками.

Субмарина. Подводный рудовоз. В Бугер они обычно не заходили, но Славик видел их в Семерке, в ЛП-7, побывал там один раз с дедом, доставляя в столовую перевоспитуемых брикеты замороженного салангаса, некондиционного, не годящегося для консервов.

Вот она какая, эвакуация... И куда их, интересно, повезут?

Дверь оказалась заперта, все по инструкции деда. Лерка сидела за столом в полутемной комнате, шторы задернуты, рядом три туго набитых рюкзака, сама одета по-походному, — опять-таки все по инструкции.

Увидев Славика с дедом, аж подпрыгнула.

— Ну наконец! Уже дважды приходили, в дверь колотились! По трансляции говорили — невыполнение приказа об эвакуации приравнивается к дезертирству и пособничеству! Пошли? — И она подхватила с пола свой рюкзак.

— Не спеши, мне надо забрать кое-что, — остудил дедушка ее пыл. — Я быстро.

Он поднял люк, прикрывавший спуск в подпол, спустился по маленькой приставной лесенке.

Брат и сестра остались вдвоем. Ни о рудовозе, принимающем с берега живой груз, и ловушках, раскуроченных загадочным образом, Славик не стал рассказывать. Ни к чему. Она и без того все видела — его глазами. Он так не мог, пси-способности у Леры проявлялись гораздо сильнее, чем у брата. Отчего так получилось, неизвестно, все-таки близнецы, хоть и не совсем на одно лицо...

Снизу, из подпола, донесся протяжный скрежещущий звук, словно дед отдирал доску, выворачивая длинные гвозди из неподатливой древесины. Чуть погодя еще один схожий звук. «Кое-что» хранилось в тайнике, понял Славик.

Дедушка поднялся в комнату. В руке он держал нечто вроде небольшого чемоданчика, или плоского футляра с ручкой, Славик никогда не видел этого предмета в их доме. На поясе у старика висела кобура, здоровенная, пожалуй даже не с пистолетом, с чем-то помощнее... Пистолет-пулемет? Похоже на то... Еще одна обновка — портативная рация на груди. Откуда у него все это?

— Пошли, — коротко сказал дед, закидывая рюкзак за плечи. — Выйдем через задний ход.

— Зачем? — удивился Славик. — Вдвое дольше до причала добираться...

Дом их стоял на краю поселка, вплотную к непроходимым зарослям курги. По тропе можно добраться до берега, но лишь изрядно попетляв по склону холма.

— Мы не пойдем на причал. Мы пойдем в кургу. Там я вам все объясню.

И тут Славика осенило. Оружие... Рация... курга... Дед получил задание, он оставлен здесь партизанить! Как в ту войну, как герои, именем которых названа их бухта! И они вместе с ним! Здорово...

— Остаемся? Партизанами? — возбужденно спросил он.

Лера промолчала. Насколько Славик мог чувствовать ее эмоции, ни малейшего желания становиться героиней-партизанкой сестра не испытывала.

— Партизанами? — переспросил дед. — Ну да, что-то вроде того...

И он распахнул дверь, ведущую в кургу.

Часть 1 Глава 5

Глава пятая. Приватный разговор под тайным наблюдением

1.

Каюта была освещена светильниками, имитирующими свечи, и имитирующими довольно удачно.

Несвицкий поднял фужер, посмотрел сквозь него на псевдосвечу, — прилипшие к хрустальным стенкам пузырьки отнюдь не показались покрытыми радужной пленкой... Шампанское натуральное, не синтетик.

— Странно, что из всех планет Эридана, где прижился земной виноград, настоящее вино получается лишь на Троице... — задумчиво сказал полковник.

Сказал лишь для того, чтобы хоть что-то сказать. Он понятия не имел, зачем его пригласил в свою каюту барон фон Корф спустя час после завершения военного совета, но подозревал: не просто для того, чтобы всего лишь угостить шампанским.

— Вы уверены, Михаил Александрович? — поднял бровь хозяин каюты.

— В чем уверен? В том, что производимый на Александре или Славоросе продукт вином является лишь по названию? Да, уверен.

— Я, собственно, не о том... Наше знание о том, что настоящее, а что нет, — уверены ли вы в нем? Вино — лишь частность...

— Знания человеческие конечны и ограничены, — крайне обтекаемо ответил полковник. — Лишь Бог может претендовать на владение полной и всеобъемлющей истины.

Несвицкий сделал крохотный глоток, шампанское перекатывалось во рту, и он несколько секунд ждал, что левый глазной зуб пронзит сейчас короткая и острая вспышка боли.

Боль не появилась... Микродатчик, имплантированный в ткань зуба, не обнаружил никаких посторонних примесей к вину. Несвицкий наконец проглотил напиток, ставший теплым и безвкусным.

Стоило ожидать именно такого результата теста... Он уже догадался, что фон Корф принадлежит к родственной службе, только к флотской. Следственно, капитан второго ранга должен понимать, что полковника «черной гвардии» одурманить химическими способами не так-то просто... Да и физическое психотронное воздействие если и возможно, то уж незаметным для объекта его никак не сделаешь.

Меж тем хозяин каюты развил свою мысль:

— Мы ведь живем в достаточно условном мире, не находите, господин полковник? В мире, который наши предки четыре с половиной века назад не восстановили, не склеили из осколков чего-либо, реально существовавшего и недавно утраченного... Нет, Империю воссоздавали даже не по смутным о ней воспоминаниям, никто на седьмом «Ковчеге» не мог ее помнить. Эриданская Империя — воплощение идеализированной мечты об имперской идее. Причем мечты людей, никогда не живших в настоящей Империи, в той, прежней, Российской... Не от этого ли все наши беды? Обычно мечты утопистов и прожектеров остаются мечтами. Но в нашем случае имело место исключение из правил. Исключение, не имевшее прецедентов в земной истории. В руки мечтателям попало мощнейшее средство для воплощения их мечты: «Ковчег-7». Некое протояйцо, некий зародыш новой цивилизации... И мне порой кажется, что упомянутое яйцо подложили не под ту наседку.

«А ведь это проверка», — понял Несвицкий. Каюта напичкана записывающей аппаратурой, сомнений быть не может... Вопрос в другом: кто проверяет и с какой целью? Лично кавторанг? Едва ли... Или всё затеяно с ведома и благословения руководства флотской контрразведки? И осведомлено ли высшее флотское начальство об этой акции?

А самый главный вопрос звучит так: насколько всё происходящее связано с чужим интересом к судьбе генетических материалов, вывезенных с Нового Петербурга?

— Мне кажется, Николай Оттович, три с половиной века развития Эридана доказали жизнеспособность выбранной модели, — сказал полковник все так же осторожно. Но шампанское отхлебнул уже гораздо смелее, с удовольствием.

— Ой ли? Не свидетельствует ли сегодняшнее совещание об обратном? Мы ведь сегодня решали страшную вещь, если вдуматься: как минимизировать потери, — сколько людей можно позволить убить, чтобы как можно быстрее добраться до ресурсов, необходимых для истребления новых миллионов!

«Да он что, под красные знамена меня вербует?!» — несколько растерянно подумал Несвицкий. Не может все быть настолько примитивным...

— К нашим противникам подобная логика применима в еще большей степени, — сказал он. — Те, кто контрабандой протащили на «Ковчег» коммунистические идеи, тоже никогда не жили при своем вожделенном строе. Даже в самом мягком его варианте. Общество, что они построили там, — Несвицкий показал пальцем на переборку, хотя не был точно уверен, что именно в той стороне от джамп-базы расположена Елизавета, — тоже воплощение утопической мечты. Только очень кровавой мечты. Безжалостной. Уж они-то, будьте уверены, считать потери и минимизировать жертвы не озаботятся.

Он выдержал паузу. Затем ответно забросил удочку в мутную воду мутного разговора. Профессионал, если он хороший профессионал, даже на собственном допросе должен постараться получить максимум информации от допрашивающих его... А здесь и сейчас происходит даже не допрос — непонятная пока провокация.

— На Новом Петербурге мы захватили архив генохранилища, — сообщил полковник. — И были поражены... За сорок лет своего хозяйничанья коммунисты израсходовали половину от тех генетических запасов, что мы истратили за три века. Не освоив, не заселив при том ни одной новой планеты. Каково?

Ну-ка, как отреагирует кавторанг? Неопознанные конкуренты смогли раздобыть ту же информацию... А вот родственным службам она не сообщалась. Лишь фигурировала в секретном докладе Его Величеству.

Фон Корф искренне удивился. Либо же весьма талантливо изобразил удивление.

— Помилуй Господи... Куда же они столько?

— Средняя продолжительность жизни в так называемом Союзе — двадцать три года, — пожал плечами полковник. — Методы хозяйствования возрождены примитивнейшие: все средства и ресурсы вкладывались в военное производство, а в остальных отраслях — механизация на уровне Древнего Египта. Никаких кибершахтеров — самые ядовитые руды люди добывали вручную. И громадные плантации обрабатывали вручную. И каналы от моря до моря строили — лопатами и тачками. Эпидемии, голод... Чистки неблагонадежного элемента — а это многие миллионы, даже десятки миллионов жертв.

— Невероятно...

— Вы не знали? Неужели флотская разведка не держала агентурную сеть на мятежных планетах?

Несвицкий знал точно — была и есть у космофлота такая сеть. И у армейской разведки тоже... Но хотел услышать ответ фон Корфа. Полковник все еще не понимал смысл затеянной с ним игры.

— Я служил одно время по линии разведки, но в другом отделе, — пояснил кавторанг. — И всегда считал, что донесения наших агентов несколько... э-э-э...

— Корректируются в пропагандистских целях? — закончил фразу Несвицкий.

— Именно так...

— Я занимался как раз Эриданским Союзом. И заверяю вас: да, доходившая до общественности информация фильтровалась и корректировалась. Но корректировалась в другую сторону! Иначе трудно было бы остудить иные горячие головы, требующие немедленного вторжения... Вторжения, на которое не было тогда ни сил, ни средств.

Он замолчал, выжидая: вернет или нет фон Корф разговор к проблеме генетических материалов?

Вернул...

— Но как они умудрились... э-э-э... освоить такое количество половых клеток? — спросил кавторанг. — Ведь в большинстве своем инкубаторы остались у нас, а создание новых — сложнейший технологический процесс, и при их примитивной экономике едва ли возможен...

— В том-то и дело, что три четверти истраченных запасов они не освоили. Угробили бездарным образом. Банальное отторжение оплодотворенных яйцеклеток — и миллиарды новых жителей Империи никогда не появятся на свет. Как и миллиарды жителей Союза, впрочем.

— То есть...

— Да. Примитивнейшие операции по имплантации эмбриона — без анализов, без проверки совместимости, самым кустарным методом... Массово и втайне, без согласия приемных матерей, — женщины шли на обязательный ежегодный осмотр к гинекологу и в одной четверти случаев возвращались беременными.

— И никого не встревожил такой всплеск рождаемости?!

— Способных встревожиться добивали к тому времени в лагерях перевоспитания. Остальным объяснили: без гнета имперских кровопийц, под мудрым руководством партии... Ну и так далее.

— Но ведь тогда дети у них рождались... — начал было фон Корф и вдруг осекся.

Несвицкий удержался от каких-либо комментариев. Вот, значит, в чем дело... «Рождались непохожими на родителей», — наверняка именно это собирался произнести кавторанг, во внешности которого явственно просматривались кавказские черты, как-то не гармонирующие с остзейской фамилией. Дворянские роды Империи тоже пользовались донорскими эмбрионами, никуда от этого не деться. Естественно, в подобных случаях очень осторожно и тщательно подбирался генотип будущего ребенка. Но иногда случались сбои...

Несвицкий, кстати, не знал и не желал знать, естественным ли путем родила его мать. Хотя, помнится, лет так в семнадцать однажды целый вечер просидел в своей комнате перед зеркалом, обложившись снимками отца в молодости. То казалось: похож; то — вроде не очень... Потом понял: какая разница? Что это меняет? Ничего, ни отношение родителей к нему, ни его к родителям... Так до сих пор и не знал. Фон Корф, по всему судя, знал точно.

Помолчали...

Затем барон вновь наполнил фужеры и произнес словно невзначай:

— Вы отчего-то не спросили, Михаил Александрович, чем же я занимался, прослужив пятнадцать лет в разведке, — если так слабо ориентируюсь во внутренних делах Союза.

— Все равно бы не ответили, — пожал плечами Несвицкий.

— Почему же? Отвечу.

Вот как... Похоже, разговор подошел к тому главному, ради чего он затеян.

— Ну и чем же вы занимались?

— Хултианами.

Несвицкий очень надеялся, что на лице его никак не отразились эмоции, вызванные единственным словом фон Корфа.

2.

Сказать, что хултиане закрытая раса, а принадлежащие им планеты — закрытые планеты, — значит, не сказать ничего.

Закрытость закрытости рознь... Можно закрыть дверь, ведущую в комнату, где посторонние нежелательны, — притворить и повесить табличку: «Закрыто! Не беспокоить!». А можно воздвигнуть несокрушимую броневую преграду, и усеять ее множеством механических и электронных замков, заминировать, перекрыть все дальние и ближние проходы смертоносным излучением. Ну и табличку... Ту же самую.

Видеть у себя посторонних хултиане не желали категорически.

Нет, полный запрет на посещения они не ввели: официальные делегации с Эридана — с имперской его части, разумеется — регулярно посещали Мнаурх, столичную планету хултиан. Там же постоянно функционировало посольство Империи, работали торгово-промышленное и военное представительства. Этим дело и ограничивалось. Никакого межзвездного туризма, никаких поездок частных граждан по личным или коммерческим делам, — все контакты исключительно на государственном уровне.

Ни военные, ни грузовые корабли эриданцев никогда не прибывали в хултианские космопорты — и делегации, и потоки грузов попадали к месту назначения через подпространственные порталы, смонтированные и обслуживаемые хултианами. Никто из потомков землян не мог похвастать дружескими, личными отношениями с кем-либо из союзников. Не говоря уж о сексуальных — хотя с точки зрения физиологии препятствия возникнуть не могли. Считалось, что не могли... Чисто теоретически считалось.

Люди на Мнаурхе — дипломаты, торговые и военные представители, — обладали весьма малой свободой передвижения. Имели полное право, разумеется, составить и вручить официальный запрос: желаем посетить такое-то место, и встретиться с такими-то хултианами. Но весьма часто получали стандартный ответ: «Вэйэ ду», что в переводе означало: «Это не интересно». Дошло до того, что расхожей фразой стали пользоваться и эриданцы-имперцы, правда, в несколько ином значении...

Естественно, тем большее любопытство вызывали внутренние дела хултиан у разведслужб Империи: не враг, конечно, союзник, — но все-таки неплохо бы знать, что у союзника происходит, и чего можно от него ожидать и в ближайшее время, и в длительной перспективе...

Естественно, при таких вводных развертывание своей агентурно-резидентурной сети на хултианских планетах казалось трудновыполнимым, а то и попросту невозможным.

Хуже того, в 327 году Исхода последовал рескрипт Его Императорского Величества: любая разведывательная деятельность в отношении союзников-хултиан воспрещалась.

Высочайший запрет есть высочайший запрет, но...

Но профессионалы тайных войн иногда лучше, чем власть предержащие, понимают, что можно, а что нельзя делать для блага Отечества. По крайней мере, Отдельный корпус жандармов разработку хултиан продолжил — негласно и крайне осторожно.

Свою агентуру не внедрить? Ну так проводились попытки вербовки хултиан, прибывавших на имперские планеты, — причем каждая обставлялась сложнейшей многоходовой комбинацией, позволявшей при желании выяснить, что подходы ищет кто угодно, но только не черные гвардейцы. В основном стрелки переводились на агентуру Эриданского Союза.

Результаты оказались плачевными — ни один хултианин завербован так и не был. Но аналитики трудились в поте лица, пытаясь по крохам, по обрывкам информации вычислить: что же происходит там, на хултианских планетах? Плоды их трудов тоже не радовали, слишком уж скудны оказались те крохи...

Но, в любом случае, вся работа по хултианскому направлению была одним из наиболее оберегаемых секретов Отдельного корпуса.

Имелись подозрения, что и иные родственные службы предпринимают аналогичные попытки, тоже в глубокой тайне, разумеется. И вот теперь барон фон Корф — после проверки на сочувствие коммунистическим идеям — выкладывает на стол этакую карту... Джокера, который может обернуться хоть тузом, хоть задрипанной шестеркой.

3.

Несвицкий изобразил простодушное лицо и не сказал ничего. Хултиане, дескать? Ну и ладно, не мой профиль, а давний рескрипт двадцать седьмого года все поголовно офицеры Корпуса помнить не обязаны.

Барона показное равнодушие собеседника не обмануло.

Несколько секунд он внимательно вглядывался в лицо Несвицкого, затем произнес с легкой улыбкой:

— Сейчас и здесь говорят не просто капитан второго ранга фон Корф с полковником Несвицким, — но Отдельный корпус с Управлением разведки и контрразведки космофлота.

— Увы, я не имею полномочий для подобного разговора, — немедленно парировал жандарм.

— Однако донести его содержание до руководства не просто уполномочены, но и обязаны? — вновь улыбнулся фон Корф.

— Допустим, — сухо откликнулся Несвицкий.

— Допустим... — согласился кавторанг. — Тогда можно допустить и другое: ваше начальство весьма заинтересовано услышать отчет — пусть даже краткий и весьма неполный — о мерах, предпринятых Управлением РК космофлота по хултианскому направлению?

— Допустим и это.

— Ну тогда слушайте...

Кое-что из сообщенного бароном вслед за тем Несвицкий знал и ранее. Например, тот факт, что язык, на котором общаются меж собой хултиане, прибывающие на имперские планеты Эридана, в корне отличается от того, что служит средством общения для аборигенов Мнаурха. Собственно говоря, хултиане никогда и не предлагали учить их языки: вэйэ ду, дескать, — все их представители более чем сносно владели русским. Однако лингвисты Корпуса (после долгой и кропотливой работы с многочасовыми аудиовидеозаписями разговоров гостей между собой) более или менее изучили их язык, и подготовили нескольких переводчиков... Увы, ни слова из разговоров жителей Мнаурха те переводчики, включенные в состав делегаций, не могли понять. И как теперь выяснилось, флотские специалисты независимо от коллег проделали ту же самую работу.

— Не исключено, что язык, на котором говорят между собой хултианские офицеры и дипломаты, — это их вариант нашего французского, — высказал полковник предположение, в которое сам не верил. — Чужой, не родной язык, используемый для общения представителями высшего класса. Или же некий эквивалент наших мертвых, но все же употребляемых языков: латыни, которой пользуются юристы и медики, либо английского, без которого программные инженеры едва ли поймут друг друга.

— Почему тогда на нем никто не говорит на Мнаурхе? — парировал фон Корф. — Там ведь живут и представители высших сословий, и врачи с инженерами.

Несвицкий пожал плечами. Он хотел услышать информацию от барона, но отнюдь не желал делиться наработками Отдельного корпуса по хултианской проблеме.

Не дождавшись ответа на свой вопрос, капитан второго ранга продолжил:

— И французский, и латынь, и английский некогда были живыми языками. Наши же специалисты пришли почти к единодушному мнению: хултианский язык изначально мертвый. Вернее, искусственный.

— Кажется, нечто схожее было и на Земле, как же он назывался... — Несвицкий порылся в памяти, но так и не вспомнил название.

— Эсперанто, — подсказал фон Корф.

— Вот-вот... Но отчего вы решили, Николай Оттович, что хултиане общаются на аналоге эсперанто?

— Ну... Я не филолог... Но специалисты утверждают: любой живой язык, или бывший некогда таковым, несет в себе массу исключений из правил. Неправильные глаголы, например, спрягаются иначе, чем остальные. У так называемого хултианского этих неправильностей не наблюдается.

Полковник согласно кивнул, вспомнив, сколько неприятностей доставляла в свое время в кадетском корпусе зубрежка неправильных французских глаголов... Но затем усомнился:

— Хултиане, они такие... — Несвицкий на секунду замялся, подбирая наиболее точное определение, — ...педантичные, что вполне могли провести кардинальную реформу языка, ликвидировав все исключения.

— Могли... — не стал спорить барон. — Я ведь говорил: мнение почти единодушное. Но кое-кто высказал те же соображения, что и вы, Михаил Александрович. Однако помянутые соображения ни в коей мере не объясняют, отчего никто на Мнаурхе этот язык не употребляет. Логичнее было бы предположить, что представители высшего общества будут общаться на нем не только в гостях, но и у себя дома. Не так ли?

— Резонно, — согласился полковник. — Изучить аналогичным способом язык Мнаурха вы пробовали?

— Михаил Александрович... Мне кажется, вы знакомы с проблемой в достаточной степени. И должны представлять, с какими сложностями связано упомянутое изучение.

Несвицкий представлял. С эриданскими представителями принимавшие их хултиане на Мнаурхе общались на русском, а между собой, но в их присутствии, — все на том же языке, не то на мертвом, не то на искусственном. А разместить стационарную записывающую технику где-то вне стен посольства и двух представительств не представлялось возможным... Объем случайных фраз, записанных мобильной, на себе носимой аппаратурой, позволял сделать вывод: язык не тот. Но не позволял его изучить.

— Не предполагаете же вы, — сказал жандарм, — что искусственный язык создан ради нас? Единственно для того, чтобы нас дезинформировать?

Рапорт, в котором излагался именно такой вывод, отправил по инстанции коллега Несвицкого, занимавшийся хултианами, — штабс-ротмистр Панаев-четвертый. Назад рапорт вернулся, украшенный краткой, но емкой резолюцией: «Бред!», и размашистой подписью генерал-майора Григоровича...

Капитан второго ранга промолчал, сочтя вопрос риторическим. Или просто не пожелал делиться умозрительными предположениями. Несвицкий продолжил:

— К тому же, согласитесь, Николай Оттович, подозревать хултиан в каких-либо злоумышлениях трудно, — после той помощи, что они оказали в критический момент, когда вопрос стоял о самом существовании Империи.

— Оказали, — не стал спорить фон Корф. — Но, во-первых, не безвозмездно. Во-вторых, помощь предоставлена в достаточно ограниченном объеме: Империя устояла, но подавить мятеж одним сокрушительным ударом сейчас не способна... Нам грозит затяжная война, и нет уверенности, что в ходе ее наши противники — когда окажутся на грани окончательного поражения — тоже не получат помощь, и тоже весьма вовремя и весьма дозированную... Допустим, от человекоподобной расы, встреченной разведывательными кораблями Союза где-то среди межзвездных просторов. Не стану утверждать, что гипотетические союзники мятежников будут разговаривать между собой на каком-либо искусственно созданном для того языке. Но исключить такую возможность не могу.

Вот оно и прозвучало, — то главное, ради чего затеян разговор.

Жандарм встал, сделал несколько шагов по каюте. Вновь опустился на стул. Произнес медленно, негромко:

— Если здесь и сейчас в самом деле беседуют Управление и Корпус, то Управление должно иметь очень веские резоны для последних ваших слов, Николай Оттович.

— Помилуйте, Михаил Александрович! Разве для интуитивных подозрений нужны резоны? Достаточно чувства смутной тревоги... И бездоказательных ощущений: что-то здесь не чисто. Я, напротив, очень надеюсь, что веские резоны были у вас. Когда вы сообщили мнаэрру Гнейи, — а значит, и всем хултианам, — новое местонахождение генохранилища. Должен признать, Управление РК недооценило вас, коллеги. Мы были уверены, что эта информация принадлежит исключительно нам. Иначе наш с вами разговор состоялся бы до военного совета.

Несвицкому показалось, что в каюте фон Корфа взорвалась граната. Невидимая, бесшумная, — но убившая наповал.

Про Елизавету-Умзалу, как про возможное местонахождение генохранилища, полковник сказал на совете с единственной целью: спровоцировать неизвестного противника на некие действия на планете... Действия, которые можно отследить. Но подобный результат провокационного заявления предвидеть было невозможно.

Несвицкий подозревал, что за лицом его наблюдают с разных ракурсов несколько замаскированных камер. И знал, что неподконтрольная разуму и воле микромимика наверняка отразила его крайнее изумление. Оставалось одно: изобразить дело так, будто вызвана та реакция иными причинами.

— Удивительно... — недоуменно произнес жандарм. — Мы тоже пребывали в полной уверенности, что агенты Управления не предпринимали никаких действий в отношении Ново-Петербургского Портала.

— Мы и не предпринимали. Не стали терять время. У нас был очень хороший информатор, и возможность проверить его информацию из других источников. Мы заранее знали, что эвакуация через Портал — отвлекающая операция. Что контейнеры, вывезенные в ходе той операции, — пустышки. Зато флот все две недели битвы за Новый Петербург смотрел не только вперед, на врага, но и назад, и по сторонам... Назад даже внимательнее: где же вынырнет транспортник, ушедший в подпространство на орбите Петербурга? Мы не верили, что мятежники рискнут вывезти такое богатство в дальний космос, на неисследованные планеты. И не ошиблись.

Несвицкий понял, что спрашивать: где же вынырнул пресловутый транспортник? — не имело смысла. Здесь, возле Елизаветы. Логично, мятежники в тот момент считали Бету Эридана своим глубоким и надежным тылом... Теперь понятно, почему космофлот в ходе наступления неожиданно изменил направление главного удара — хотя, нет сомнений, перед Его Императорским Величеством были выдвинуты другие очень важные стратегические соображения... Понятны и намерения флотских: единолично выступить спасителями Отечества — одна, две, даже десять захваченных планет по важности не идут ни в какое сравнение с возвращенным генетическим запасом.

А потом, в самом начале наземной операции по освобождению Елизаветы, на борт «Святой Ольги» заявился Несвицкий и своим провокационным заявлением подставил под удар все великие планы флота. М-да, выдержка фон Корфа заслуживает высших похвал, наверняка для него информация, озвученная полковником на совете, стала настоящим шоком.

— Мне кажется, нам стоит... — начал было барон, и не закончил.

Джамп-база ощутимо содрогнулась, бокалы на столе тихонько дзенькнули. Псевдосвечи на мгновение погасли и тут же зажглись снова. И на тот же краткий миг возникло ощущение невесомости, затем снова заработала искусственная гравитация.

Нападение из космоса? Диверсия? Или случайная авария?

По помещениям «Святой Ольги» покатился, нарастая, мерзкий завывающий звук сирены.

— Оставайтесь здесь, господин полковник! — Фон Корф выкрикнул эти слова на ходу. Вернее, на лету, — пересекая каюту одним длинным, лишь при ослабленной гравитации возможным прыжком.

Капитан второго ранга нырнул — в самом прямом смысле слова — в отверстие мембранного люка, не дожидаясь, пока он полностью откроется.

Полковник остался один. Вновь, как давеча на космоботе, охватило чувство бессильной тревоги, ощущение полной зависимости от внешних причин, воздействовать на которые нет ни малейшей возможности...

Минуты тянулись медленно, тягуче. Хотелось куда-то пойти, что-то сделать, чем-то помочь, но полковник хорошо понимал: при любой нештатной или боевой ситуации он, профессионал в других вопросах, будет лишь мешать флотским, делающим свое дело...

Джамп-база вновь вздрогнула, и еще, и еще. Не столь сильно, как в первый раз, и освещение с гравитацией работали без перебоев.

Стартовали эскадрильи перехватчиков? Едва ли... Комар, взлетающий со спины у кита, не заставит того сбиться с ноги... Или у китов ног нет? Полковник слабо разбирался в тонкостях анатомии древних, никогда не виданных животных, фигурирующих ныне лишь в идиомах и поговорках. Но едва ли громадина «Святой Ольги» отозвалась бы подобным возмущением на взлет боевых машин, крошечных в сравнении с ее размерами... Неужели ситуация потребовала боевого вылета корветов и фрегатов? Или сработали орудия главного калибра?

Похоже, не авария и не диверсия. Атака. И весьма опасная.

А если вспомнить приключения на пути сюда, на «Святую Ольгу», то...

То можно сделать вывод: фон Корф не лгал и не ошибался, говоря, что генохранилище здесь, на Елизавете-Умзале. Иначе трудно понять, зачем мятежники с таким бессмысленным упорством атакуют флот на околопланетной орбите...

База вновь содрогнулась. Несвицкий, повинуясь внезапному импульсу, одним глотком допил шампанское.

Мало ли что...

Не пропадать же добру.

Часть 1 Глава 6

Глава шестая. Работа в белых перчатках (продолжение)

1.

Вот она какая, эрладийская жара... Дикая, непредставимая, сводящая с ума.

Яростное солнце жжет с небес, а из-под ног пышет жаром раскалившийся камень. Ни ветерочка, обжигающий воздух застыл неподвижно, но у каменистой поверхности его горячие струи поднимаются вверх и перемешиваются с чуть менее горячими, и над пустыней стоит зыбкое марево, как над кастрюлей с закипающим супом. И от того всё кажется размытым, смутным, зыбким... А может, глаз человека попросту не способен нормально функционировать на такой жаре.

Неудивительно, что товарищи, сосланные имперскими кровопийцами в этот ад, людьми не остались, превратились в мутантов. Тут и излучение никакое не нужно: когда день за днем, месяц за месяцем мучаешься, словно грешник в аду, выдуманном попами, — или сдохнешь, или мутируешь, приспособишься...

Олегу очень хотелось скинуть форму. Почему-то казалось, что тогда станет хоть чуть-чуть, но прохладнее. Умом он понимал: не поможет, температура воздуха выше, чем температура тела, причем значительно выше, и ткань, наоборот, помогает удерживать относительную, иллюзорную прохладу. А кожа, ничем ни прикрытая, тут же покроется пузырями солнечных ожогов... Но раздеться все же хотелось нестерпимо.

И пот, заливающий глаза, тоже хотелось отереть. Не мог ни того, ни другого, — руки связаны за спиной. Вернее, не связаны, а стянуты каким-то полупрозрачным тугим кольцом — ни узлов, ни каких-либо пряжек или защелок на нем не было видно. Разглядеть это украшение на своих запястьях Олег, естественно, не мог. Но впереди шагал комвзвода Стален, медленно шагал, прихрамывая, — и руки его были скованы точно так же.

...Привели их на то самое место, где не так давно стоял строй курсантов, слушая приговор Позару. Где прозвучали негромкие хлопки гауссовок, прикончивших изменника и паникера. Понятно, отчего именно сюда, — неподалеку громоздилась невысокая, разрушающаяся скала, но все-таки дающая хоть какую-то тень. Но Олегу все равно показалось: если сейчас имперцы их здесь расстреляют, это судьба. Воздаяние. Революционному курсанту верить в такие вещи не полагается, но военнопленному, наверное, можно...

У скалы, в тени, застыл танк — антиграв отключен, стоит на гусеницах. Неподалеку — бронеглайдер, ствол лазерной установки направлен на кучку из полутора десятков пленных, сгрудившуюся на солнцепеке, люки десантного отсека распахнуты, десантники все снаружи. Свои защитные костюмы они уже скинули, и видно, что форма под ними у имперцев летняя, белая, отражающая максимум света... Олег с вялым любопытством всмотрелся в шевроны: не то моторизованные егеря, не то гренадеры... Отчего-то картинки из брошюры «Как распознать врага?» не шли на ум, хотя в свое время выучил их назубок и сдал зачет на «отлично».

Его болезненно тыкнули в спину чем-то жестким (прикладом?), подтолкнули к остальным пленным. Почти бессонная ночь напомнила о себе: нестерпимо хотелось лечь, вытянуться, закрыть глаза... Ни о чем не думать... Заснуть... Но проще и безболезненней было бы вздремнуть на раскаленной сковородке — камень ощутимо припекал сквозь толстые подошвы армейских ботинок. Да и конвоиры не позволяли даже присесть на корточки.

Неподалеку стоял еще один имперский танк, на вид целый и невредимый, но лишь на вид: десантники возились у люков, извлекая трупы танкистов.

Олег понял, что боевая машина угодила под удар «нюшки», но никаких эмоций от этого понимания не ощутил, ничего даже отдаленно похожего на то дикое ликование, охватившее его в бою, когда Жега-взводный поджарил точно такой же танк. Страха тоже не было. Ничего не было, лишь тупое сонное равнодушие...

А затем он увидел, как оттуда, где имперцы складывали в тенечке своих мертвецов, к пленным шагает человек. Тоже в белой форме, но фасон рубашки с короткими рукавами несколько иной; на плечах — офицерские погоны. Следом шагал другой, тоже с офицерскими погонами, говорил что-то, возбужденно жестикулировал, но первый офицер, казалось, не слышал.

Подошел поближе, и Олег смог разглядеть его лицо, застывшее в судорожной гримасе, бешено сверкавшие глаза. Увидел шевроны бронетанковых войск и погоны ротмистра. И пистолет в опущенной руке. Шагал танкист прямиком к пленным — деловито, целеустремленно. Олег вдруг понял: ротмистр идет их убивать. Из этого самого пистолета. Сейчас подойдет, и... Без трибунала, даже такого формального, какой состоялся здесь на рассвете. Выстрел — труп, выстрел — труп...

Уже можно было расслышать слова второго офицера, капитана не то гренадер, не то мотоегерей, Олег так и не вспомнил, что означает эмблема в виде факела, скрещенного с мечом...

— Павел Николаевич, приказ генерала...

Ротмистр сбавил шаг, резко обернулся. Смахнул руку капитана со своего рукава. Произнес странным, полузадушенным каким-то голосом:

— Генерал ваш со мной под одной шинелью не спал... И в танке со мной не горел... И на Владиславу не десантировался... А у Анатоля семнадцать боевых операций на счету было, четыре высадки, два ранения... И Маша, невеста, дома осталась, второй год ждет, в отпуске обвенчаться собирались... Ты к ней пойдешь и расскажешь? Ты?! Что жениха ее, как гуся рождественского, зажарили?!

Не то егерь, не то гренадер испуганно шагнул назад, потому что свои риторические вопросы ротмистр подкреплял энергичными жестами руки, — той, что сжимала пистолет. И ствол дергающегося оружия был направлен прямо на собеседника.

Капитан бросил быстрый взгляд на пленных и еще раз попытался переубедить танкиста, но теперь ни одного слова Олег не понял, язык оказался незнакомым... Ротмистр перебил, рявкнув два слова, тоже на непонятном языке, и демонстративно отвернулся. Спросил у конвоиров, уже на русском:

— Которого с «помелом» взяли?

Олег сначала не сообразил, но потом, когда конвоиры вытолкнули из строя Сталена, догадался: так, наверное, имперцы на свой манер именуют «нюшку»...

Пистолет — небольшой, с коротким, словно бы обрубленным стволом, — медленно поднялся и уставился черным зрачком дула прямо в переносицу Сталена. Комвзвода держался, как и положено комсомольцу и командиру: на колени не вставал, пощаду не вымаливал... Но глаза все же закрыл.

Олег понял, что ротмистр не пугает, что сейчас грохнет выстрел и взводного не станет; хотел отвести взгляд, но не смог... И увидел, как оружие столь же медленно опускается.

— Не будет тебе легкой смерти, крысеныш... — прошипел ротмистр.

И что-то быстро сказал в маленькую коробочку рации, висевшую на груди, слов команды Олег не разобрал. Башня танка — естественно, не подбитого, другого — пришла в движение. Пушка поворачивалась в сторону пленных и опускалась.

Олег похолодел. Почувствовал самый настоящий озноб, хотя только что обливался потом. Снарядом? На таком расстоянии? Олег не знал, способен ли сработать взрыватель ОВС на предельно короткой дистанции... Но ротмистр, очевидно, понимал, что делает... Но ведь сгорит не один лишь Стален — все в радиусе сотни метров, все, кто не укроется под броней, превратятся в обугленные трупы, скорчившиеся в позе эмбриона...

Имперцы, однако, вернуться в бронемашины не спешили. Ротмистр тыкал своим оружием в курсантов: этот, этот, этот... Конвоиры выволакивали указанных из кучки пленных, толкали к Сталену.

Курносый ствол пистолета указал на Олега. Жесткие пальцы вцепились в его плечо, потянули. Он почувствовал, как ватно обмякли ноги, как противно похолодело внизу живота. В ушах стоял гул, все звуки стали доноситься искаженно, словно через толстый слой ваты.

— Хорош, ваше благородие! Перебор! Не уместятся все! — крикнул подходивший фельдфебель-танкист, тащивший зачем-то бухту толстого черного провода.

Ротмистр махнул конвоиру, и Олег остался на месте.

«Куда не поместятся? Что они задумали?» — недоумевал он. Выяснилось всё очень скоро...

...Восемь человек расставили в плотную шеренгу. Не абы как, строго по росту, — и высокий Стален стоял правофланговым. У каждого на шее — петля из провода, другой конец привязан к длинному стволу танковой пушки.

Ротмистр сделал знак, и ствол пополз вверх, — медленно, едва заметно глазу. Слабина провода постепенно выбиралась, петли затягивались, тянули курсантов вверх. Они уже стояли на носках, пытаясь отдалить, отсрочить неминуемое.

Новый жест ротмистра остановил движение пушки. «Неужели всего лишь пугал?» — с надеждой подумал Олег.

Конвоиры подтолкнули их поближе к месту экзекуции.

— Смотрите! Нюхайте! — скрежетал ротмистр.

Олег в самом деле почуял отвратительный запах. Кто-то из подвешенных обделался. А может, и все разом. У него самого внизу живота ощущались сильные позывы...

Одному из курсантов, невысокому рыжеволосому пареньку, не повезло — под ногами оказалась небольшая ямка, выбоина в каменистой почве. И он, как ни старался, не мог ни на что опереться... Хрипел, задыхался, тело извивалось, словно рыбина, повисшая на леске. Олег не мог вспомнить, как его зовут, покрасневшее искаженное лицо было испачкано копотью, однако казалось смутно знакомым. Но не из их взвода, точно.

— Вот так подыхают крысы! В дерьме! — Ротмистр махнул рукой, пушка вновь поползла вверх.

Олег попытался отвернуться, но его больно ткнули стволом в ребра, конвоир рявкнул:

— Смотреть! Смотреть, гнида!

Он смотрел... Смотрел на долгую, тягостную агонию. Смотрел, пока не стало ясно: едва заметные движения казненных — не их последние судороги, но всего лишь оптический эффект, преломление лучей в раскаленном воздухе.

Пушка опустилась низко, чуть ли не ткнувшись в землю дульным тормозом. Не то егеря, не то гренадеры вынимали тела из петель. Но сами петли не отвязали от ствола...

НЕ ОТВЯЗАЛИ!

Олегу хотелось заорать, когда он понял, что это значит. Но крик не вырвался из спекшихся, потрескавшихся губ, — казалось, что глотку уже стиснул толстый черный провод.

Их осталось семеро — и отбирать кандидатов на казнь теперь не было нужды.

— Не боись, коммуняка, — сказал фельдфебель, затягивая петлю на шее Олега. — Все там будем, кто пораньше, кто чуток позжее...

«Это все не со мной, не со мной...» — в такт оглушительному пульсу стучала мысль в голове у Олега.

Не с ним... Сейчас он проснется, откроет глаза в идущем на посадку десантном глайдере, а еще лучше — на жесткой койке в их курсантской казарме, от оглушительного вопля дневального: «Рота, подъем!!!» Как же он раньше ненавидел этот вопль... И до чего же хотел сейчас его услышать...

Но вместо этого услышал негромкое жужжание механизма, приводившего пушку в движение.

Кто-то рядом закричал — истошно, без слов, на одной высокой ноте. Олег молчал. Крепко зажмурился и втянул воздух, много-много, полную грудь. Ведь чудеса случаются... Иногда, очень редко, не со всеми, но все же случаются... Так почему бы не случиться одному малюсенькому чуду здесь и сейчас? С ним, с Олегом? Многого он не просит, самое простенькое чудо, — оборвавшийся провод, например... Ведь если при казни обрывается веревка, второй раз вешать вроде бы не полагается?..

Провод надавил на кадык, и давил все сильнее, Олег приподнялся на носки, и тут...

И тут случилось чудо.

— Отставить! — прозвучала громкая команда.

2.

Как выяснилось при первом же взгляде на таймер, Юлена умудрилась проспать более двух суток.

И проснулась с чувством дикого голода — настолько дикого и свирепого, что все прочие чувства и мысли, более цивилизованные и благовоспитанные, в испуге попрятались.

А по дому плыл восхитительный аромат жареного мяса — и доплыл до Юлиной комнатки, и коснулся ноздрей просыпающейся девушки. Мама готовила на кухне... Мамы, даже если это порой не так заметно, всегда знают, что происходит с их дочерьми.

Юлена вскочила, накинула халатик, сунула ноги в домашние шлепанцы. Взглянула на многочисленные царапины и ссадины, покрывавшие ступни, икры, лодыжки, — засохшие, начавшие заживать, зудели они изрядно. Вздохнула: вроде и на войне побывала... ну почти на войне... а раны какие-то несерьезные. Представила, как романтично она бы выглядела с забинтованной головой или с рукой на перевязи, с каким уважением поглядывали бы на нее парни Морозовки. Тут же мысленно одернула себя: война, а ей мысли про парней в голову лезут, от Доньки заразилась, не иначе. Эх, Донька, Донька...

И тут голод, ненадолго отвлекшийся, запустил в нее зубы с удвоенной силой. Юлена поспешила на кухню. Обоняние ее не подвело — мама и в самом деле жарила отбивные из свиноруха — полная сковородка нежного, шипящего, подрумянившегося мяса...

— Что делать собираешься, Юленька? — осторожно спросила мама несколько позже, когда голод уже успел обратиться в позорное бегство.

Юля ответила не сразу — дожевала и проглотила очередную отбивную.

— В крайком пойду, мама. Космопорт разбомбили, так и здесь найдется, чем заняться. Не дома же сидеть, когда...

Она замолчала, не договорив, — очень уж странное выражение появилось на лице у мамы.

— Нет крайкома, Юлечка...

— Тоже разбомбили?

— Собор там теперь... Перегородки и перекрытия все внутри снесли, а вчера колокола подвешивали. И сразу же молебен о победе над мятежниками.

Юля с запозданием сообразила, что она услышала. Вилка выскользнула из разжавшихся пальцев, звякнула об пол. Значит, то был не единичный десант... Вторжение. Оккупация. Как на Марэлене, который имперцы именуют Новым Петербургом.

— Когда? — спросила Юлена глухо. — Когда они пришли?

— В тот же день, как вы с Доней уехали. Ближе к вечеру...

— Бои были?

— Не знаю... Как воздушную тревогу сыграли, мы с отцом в погреб... Грохотало что-то, взрывалось, но далеко... Наверное, просто шахты взрывали заминированные. Первомайка точно взорвана. И наша Морозовка...

Отец Юлены работал проходчиком на шахте имени Морозова, и она спросила удивленно:

— А где же папка? Я думала, он на работе...

— На работе. Приказ по визору крутят вторые сутки: всем с утра на рабочие места. Д<О>бычу восстановить затевают... Хочешь, включи, послушай, — кивнула мама на плоский экран.

— Вот еще... А фронт где сейчас?

— Кто ж нам расскажет... По визору один канал работает, только приказы комендатуры и крутят... Связи нет никакой, даже Марьяше не позвонить, не узнать, как там у них...

Мама часто по привычке называла свою старшую сестру Марьяшей, и Юля поправила ее столь же привычно и машинально:

— Не Марьяше, Марлене... А скажи, кто...

— Нет, Юленька, — перебила мама с неожиданной твердостью. — Марьяше. Не Марлене. И ты теперь Юлия.

— Мама...

— Да. Запретили новые имена, как скрытую форму агитации.

Юля вдруг засмеялась. Мама посмотрела удивленно — очень уж злым, неприятным был тот смех.

— Пусть тогда и небо наше попробуют перекрасить! — объяснила Юлена, не желающая быть Юлией. — Красное ведь, революционное! Ой, а что это...

Она вдруг поняла, что уже какое-то время слышит некий звук, доносящийся снаружи, с улицы. Ухо уже привыкло к отсутствию привычного рабочего шума с шахт, с обогатительного комбината. Но этот звук ничем не напоминал те, прежние...

— Колокола звонят на соборе, — объяснила мама.

— На крайкоме, — поправила Юля твердо. — Пускай звонят. Придет время — снимем. Ладно, пойду я, мама... Спасибо, давно не ела такой вкуснятины!

— Куда пойдешь? Зачем? — Комплимент своим кулинарным талантам мама пропустила мимо ушей.

— Ребят наших поищу, кто в Морозовке остался...

Она не врала. Сказала чистую правду. Но далеко не всю правду.

— Юленька... Может, не надо... Владик ведь... и Боря... И о младших ни слуху, ни духу... Одна ты со мной осталась...

Юлена была шестым ребенком в семье. И при этом единственной дочерью. Владлен, старший из братьев, пошел по стопам отца, работал на Морозовке — и погиб пять лет назад при взрыве рудничного газа. Бозадр, родившийся на год позже, закончил военное училище, служил в космофлоте, когда приезжал в отпуск, морозовские девчата млели от его темно-синей парадной формы, от длинного кортика, от мужественного лица с маленьким шрамом на скуле... Юлена гордилась братом. Неделю назад на него пришла похоронка. Троих младших призвали в первый день войны, когда у военкоматов выстроились длинные очереди добровольцев и военнообязанных. Призвали — и всё. Ни письма, ни какой-либо иной весточки...

— Так надо, мама.

Юлена встала, пошла к двери, — не поворачиваясь к матери, стараясь не встретиться с ней взглядом. Выходя, все же обернулась. Повторила тихо-тихо:

— Так надо, мама...

...На улице было пустынно. Колокольный звон плыл над притихшим, безлюдным Красногальском, — и казался мрачным, унылым, неимоверно зловещим... Юлена прошла мимо нескольких однотипных домиков, никого не встретив. Задумалась, куда направиться: заскочить домой к друзьям и подругам, или сразу двинуться к общежитию профучилища — там жили многие знакомые девчата и парни.

В палисаднике возле дома Донары она увидела знакомую фигуру — дедушка подруги, которого вся окрестная ребятня называла дядей Седей (как считала когда-то маленькая Юлечка — за цвет шевелюры). Седой, морщинистый, он как магнитом притягивал к себе несовершеннолетних обитателей Морозовки: дарил им забавные, удивительные игрушки, самолично вырезанные из дерева, рассказывал смешные истории, которых знал великое множество...

И Юлена в детстве была в числе льнущих к старику ребятишек. Но сейчас сбавила шаг... Как, какими словами рассказать, что произошло с Донькой? Да и не знает она толком, что произошло. А вдруг... Вдруг Донара тоже спаслась, тоже выбралась из облавы и сейчас дома?

— Ревпривет, дядя Седя! — поздоровалась она осторожно.

И изумилась. Старик глянул на нее злобно, исподлобья, и лицо у него стало неприязненное, никакого сравнения с тем дядей Седей, которого она знала много лет.

— Не дядя я тебе. И не Седя! Не Седя, поняла?! — сказал, как в лицо плюнул. Тут же отвернулся, но не замолчал.

— Дождался... Дождался... — негромко говорил он явно не Юлене, сам себе, и слезы катились по морщинистому лицу. — Снова теперь Тихон Аверьянович, а не Седикрас проклятый... У меня ж двух братовьев стрелк<И> эти красные к стенке поставили, и как раз из седьмой дивизии были... А мне, значит, как печать каинову на лоб: Седикрасом живи! Но дождался, дождался, кончилась власть антихристова... Слава тебе, Господи наш, Иисусе Христе, во веки веков...

Колокольный звон звучал все громче, а может, так лишь казалось Юлене... Старик размашисто перекрестился, повернувшись в сторону крайкома. Или все же собора? Наверняка старый двурушник всё время считал здание храмом, а себя Тихоном...

«Тихон... Тихий... Тихоня... Кем он мог вырасти, получив такое имя? Подстилкой, ковриком, о который вытирали ноги прежние хозяева жизни», — подумала Юлена. Или Юная Ленинка, если полностью, развернуто произнести ее имя. Но теперь его открыто, вслух, — лучше не произносить...

А мама? А как же мама? Неужели и для нее дочь была все семнадцать лет не Юленой, а Юлией?

Часть 1 Глава 7

Глава седьмая. Побег на рывок

1.

В трюме десантного глайдера царили темнота, теснота и вонь. Причем в этом царственном триумвирате вонь занимала лидирующее место с большим отрывом. Воняли немытые тела, воняла грязная и пропитанная пОтом униформа, воняли грязные и пропитанные побуревшей кровью бинты... Тех пленников, что угодили сюда первыми, на оправку за несколько часов ни разу не вывели, — и последствия сего факта воздух тоже отнюдь не озонировали. Воняло так, что возникали вполне обоснованные подозрения: кое-кто из пленных успел умереть и сейчас стремительно разлагается...

Олег понимал: едва ли среди тесно уложенных тел есть мертвецы, всех тяжело раненых сразу после боя имперцы отделили и куда-то отправили. Понимал, но дышать старался исключительно ртом.

Впрочем, ему-то грех жаловаться... После того, как тебя вынимают из петли за считанные секунды до смерти от удушья, очень хорошо осознаешь: самый зловонный воздух лучше, чем никакой.

...Когда Олег — задыхавшийся, почти уже не касавшийся ногами земли, — услышал громкую команду: «Оставить!», он поневоле распахнул глаза. И увидел еще одного подошедшего офицера. В отличие от танкистов и егерей-гренадеров тот с ног до головы был в черном: начищенные, сверкающие на солнце черные сапоги, черный мундир, черная фуражка — кокарда на ней сияла ослепительным блеском и изображала оскаленную собачью голову. Значение этой эмблемы Олег помнил хорошо: «Стальные псы», полевые части Корпуса жандармов. Самые страшные палачи среди имперцев... Умзар, прежний их комвзвода, не раз говорил: «Много на войне вещей есть, что и врагу не пожелаешь, но на любую из них соглашайтесь, лишь бы с собаками теми железными не встретиться...» И вот довелось встретиться... После первого и последнего боя. «Опустить пушку», — скомандовал Пес уверенно, словно бы и не замечая взбешенного, налившегося кровью ротмистра, до сих пор стискивавшего пистолет. И пушка поползла вниз, давление на глотку ослабло... А ротмистр молчал. Злобно мерялся с черным взглядами, но молчал... Что между ними произошло потом, Олег не знал: когда с шеи снимали петлю, всё вокруг стало красным, не только нависшее над головой небо, — и камни, и белый мундир танкиста, и черный мундир жандарма... Стало красным и исчезло.

Очнулся Олег только здесь, в вонючем до невозможности трюме десантного глайдера. Все повторялось, как в дурном сне: снова он лежал у самого борта, чуть не уткнувшись в него носом, а глайдер куда-то летел... Но теперь не горел свет, не было оружия, шлема и вещмешка. Не было ничего, лишь темнота и неизвестность. И жуткая вонь в придачу...

А потом кое-что появилось. Небольшое, острое... Появилось и тут же больно укололо запястье Олега.

Он зашипел от боли. И спросил срывающимся шепотом:

— Ты чего? — шептал машинально, и без того сообразив: лежащий рядом сосед пытается что-то сотворить с путами, до сих пор стягивающими запястья Олега.

Ответ прозвучал не сразу, и слова донеслись тихие и невнятные:

— Спокойно лежи, руками не дергай...

Он не дергал... За спиной продолжалась работа, время от времени острый кончик непонятно какого инструмента ранил кожу, но Олег старался не шевелить руками. Хотя не понимал, в чем смысл усилий: когда их погонят из трюма, конвоиры сразу увидят, что у одного или у нескольких пленников руки свободны... Попытаться разоружить охрану? Нет уж, тут не стереомультик про Владлена Октябрёва... К тому же казалось, что работа над его оковами длится долго, очень долго, а результат — ноль.

— Рви! — так же невнятно приказал голос за спиной.

Олег напряг мышцы. Никакого эффекта... Напряг еще раз, изо всех сил, до хруста в костях, — бац! — освободившиеся руки ударили в разные стороны. Одна угодила в пол, другая во что-то мягкое, — судя по приглушенному мату, прямиком в лицо человеку, освободившему Олега.

Он заворочался, тяжело и неуклюже. С трудом перевернулся на другой бок.

— Бери! — Что-то острое и невидимое снова ткнулось в него, на сей раз в грудь.

Олег слепо зашарил в темноте, сначала нащупал чужое лицо — скулу, нос — потом пальцы наткнулись на небольшой предмет, зажатый в зубах невидимого человека.

Взял, попытался понять, что оказалось в руках... Какой-то инструмент... Маленький напильничек, или надфиль.

А то даже и пилка для ногтей — видел такие в исторических фильмах, почему-то там старорежимные модницы обязательно курили папироски через длинные-длинные мундштуки и полировали при этом ногти такими вот изящными инструментиками... Хотя едва ли все-таки пилка, не летают, наверное, имперские барыни в темных и вонючих трюмах.

— Режь быстрей! — нетерпеливо скомандовал непроглядный мрак.

Человек, освободивший Олега, перевернулся и подставлял теперь свои руки.

— Товарищи, а нас-то? Разв<Я>жите? — послышался из темноты другой голос.

— Развяжем! Всех, кого успеем! — пообещал первый невидимка.

«Зачем? В чем смысл?» — хотел спросить Олег и не спросил. Нет тут никакого смысла... Обшивку борта этакой фитюлькой все равно не проковырять. Да и удалось бы каким-то чудом, — и что дальше? Сигануть вниз без гравишюта?

Но вслух свои сомнения он не высказывал, торопливо работал не то пилкой, не то надфилем. Пластиковые оковы поддались быстрее тех, что сковывали до недавнего времени запястья Олега. Все-таки пальцы куда лучше зубов управляются с инструментами...

— Уф... — сказал человек, стряхнув развалившиеся кольцо. — Ну теперь повоюем...

— Товарищи! — требовательно напомнила о себе темнота. И пришлось нащупывать и резать еще одни путы...

Затем пилка перекочевала к вновь освобожденному, а Олег все-таки спросил у того, первого:

— И что теперь? Как выбираться?

— Увидишь. Главное — с глайдеру вылезти... Не щас, позжей, перед самой посадкой. Когда скорость он погасит и над самой землей на антиграве поползет. А ежели не успеем и приземлится, — всё тогда, каюк, не уйти. Небось не дураки там встречают, оцепят так, что и мышь не проскочит.

— Да как же ты вылезешь?! — спросил из темноты сиплый голос. — Стену башкой продолбаешь?

— Есть тут лазейка... Я сам-то с этой лайбы, бортмеханик.

— Так глайдер наш, что ли? — удивился Олег. — Захваченный?

— Ну так... Имперские токо номера да красные звезды замазали, да тут же в дело лоханку и пустили.

Вот оно что... Олег особо не приглядывался, в какую машину их грузят, но эмблему имперского космофлота на борту разглядел хорошо, и даже немного обрадовался — про вражескую флотскую контрразведку не рассказывают таких ужасов, как про «стальных псов».

Бортмеханик легонько ткнул в плечо Олега, спросил:

— Как зовут-то?

— Олег.

— Старорежимное вроде бы имечко... — изменившимся тоном произнес невидимый бортмеханик. — Из лишенцев, что ли?

— Какое еще старорежимное? — возмутился Олег. — Октябрь — Ленин — Галактика, понял?!

— А-а-а... Тогда другое дело... А я Дагар, стало быть. Ну вот и познакомились. Жаль, обмыть это дело нечем...

После небольшой паузы бортмеханик изменил тон:

— Подымайся, на корточки садись... Место нужно свободное, тут, у борту. — Он повысил голос. — И вы, кто может, подымайтесь! Освобождайте место, стало быть!

2.

Дагар возился у бортовой обшивки, негромко позвякивая металлом о металл, — надо полагать, сумел сохранить еще какой-то инструмент в кармане. Что именно он делал, Олег не мог разглядеть во мраке. Но надежда появилась, и немалая. О механиках парка боевых и транспортных машин, приписанного к училищу, ходили легенды, — об их изобретательности и ловкости, особенно в вопросах, касающихся выпивки... Чего стоила одна лишь эпическая сага о самогонном аппарате, созданном на базе охладителя штурмового гаусс-орудия (причем охладитель вполне исправно продолжал выполнять и прямые свои функции). Да и вообще, чтобы заставить старую, чиненую-латаную технику, отслужившую свой срок в войсках, без сбоев ездить, летать и стрелять, надо быть если не техническими гениями, то уж точно мастерами на все руки.

— Старая лайба, обшивка тут малёха того, на соплях висит... — приговаривал бортмеханик, продолжая свои манипуляции. — А мы щас те сопельки отковыряем...

И тут все надежды рухнули. Со свистом. Так, что внизу живота похолодело от неприятного чувства невесомости...

Нет, на самом то деле не рухнуло ничего, — просто глайдер резко пошел на снижение. Хотя свист действительно имел место, издавала его щель, появившаяся трудами Дагара в месте крепления обшивки к шпангоуту. Не рухнуло ничего... Но надежды не стало.

Бортмеханик в сердцах ругнулся:

— Мать моя революция... Чуток ведь совсем не поспел!

Из темноты послышались голоса, разочарованные и злые.

— Ша, братва! — перекрыл всех Дагар. — Слушай сюда! Как щас антиграв замявкает, — так на стенку валимся, всем скопом! Выдавим, не устоит! Куда, мудрила?! Рано! В лепеху расшибешься! А щас тихо! Слушаем!

Снизившийся глайдер сбрасывал скорость, и вскоре антиграв «замявкал» — издаваемые им звуки действительно напоминали негромкое кошачье мяуканье.

— ДА-Ё-О-О-О-ШЬ!!! — истошно завопил бортмеханик.

Олег уперся плечом в обшивку, надавил. Другие навалились на него, притиснули к борту, сильно, до хруста в костях.

— Й-Ё-Ё-Ё-Ё-Ё... — вопил над ухом Дагар. Сзади еще кто-то что-то орал, слов не разобрать...

И обшивка подалась!

Поползла сначала медленно, почти незаметно, со скрежетом, словно открывающаяся дверь, петли которой намертво приржавели.

Затем «дверь» — быстро, рывком — распахнулась. Люди посыпались наружу.

Падать пришлось с высоты в пару метров. Не страшно, если имеешь возможность подготовиться, сгруппироваться, амортизировать ногами удар... Олег же рухнул вниз, как куль с песком, — только и успел выставить руки, прикрыть лицо от удара о бетон взлетно-посадочной полосы.

Сверху рухнул кто-то еще, больно врезав между лопатками, — не то коленом, не то головой, Олег не разобрал. Остальные, слава революции, падали дальше, по ходу движения глайдера — ни дать, ни взять горошины, посыпавшиеся из прохудившегося мешка на дорогу.

Вокруг была ночь, или самое раннее утро, — темноту рассеивали две редкие цепочки фонарей, протянувшиеся по краям ВПП, впереди, в полукилометре, виднелась группа скудно освещенных строений. «Хорошо, что не день», — мелькнула мысль у Олега. На ярком солнечном свету после кромешной тьмы трюма он бы просто-напросто ослеп...

Пилоты глайдера заметили побег. Машина пролетела еще сотню метров и развернулась в крутом вираже, устремилась обратно.

Олег к тому времени соскочил с взлетной полосы и тут же залег рядом с ней. С большим трудом поборол желание нестись в темноту сломя голову, не разбирая дороги. Присмотрелся и понял: слева, почти вдоль самой ВПП, высится густое проволочное заграждение. Справа — ровное открытое пространство, но насколько далеко оно тянется, в темноте не разглядеть.

Именно туда, направо, побежали остальные беглецы. Вернее, кое-кто бежал, а кое-кто нелепо ковылял со стянутыми за спиной руками, — этим, не успевшим освободиться от пут, наверняка досталось при падении больше других.

Олег же быстро пополз к колючей проволоке. Яснее ясного, что они внутри периметра какой-то военной базы, захваченной имперцами. И беглецов переловят, как мечущихся по загону баранов. Единственный крохотный шанс — уйти в одиночку, сполна использовав время, которое потратят имперцы на охоту за остальными...

За спиной стреляли — короткими, скупыми очередями. Наверное, экипаж десантного глайдера... Откинули колпак и пустили в ход личное стрелковое. Оборачиваться и проверять свою догадку Олег не стал, каждая секунда на счету...

Проволока оказалась старая, ржавая, но голыми руками все равно не порвать... Однако за последний год Олег сталкивался с самыми разными препятствиями, отделяющими курсанта от возможности совершить вылазку в город, не санкционированную начальством. И неплохо научился преодолевать те препятствия...

Расчет оказался точным: прополз вдоль заграждения пару-тройку метров и обнаружил небольшую ямку, достаточную, чтобы протиснуться под колючкой. Вообще-то такие неровности рельефа, способные послужить лазейками, полагается заливать пенобетоном, но... Но работу эту выполняют солдаты, тоже бегающие в самоволку. И особо не перетруждаются.

Олег ужом просочился под проволокой, чувствуя, как шипы раздирают на спине форму, царапают тело... Нет, эту ямку явно никто еще в аналогичных целях не использовал...

Кое-как протиснулся, бросил быстрый взгляд назад. Стрельба там стала гуще, к глайдеру присоединились и включились в охоту еще три или четыре наземных машины, их прожектора раздирали темноту колоннами слепящего света.

Хотелось вскочить на ноги, побежать, — Олег сдержался. Быстро пополз в прежнем направлении... Раз его не заметили сразу, глупо впадать в панику и подставляться под прожектора и пули.

Как выяснилось, он ошибался, — его все-таки заметили. И выяснилось это очень скоро.

Одна из машин отделилась от остальных, вернулась к тому месту, где выпрыгивали беглецы. Подкатила к самой колючке, светила прожектором — как раз в сторону затаившегося Олега. Он уже не полз — лежал, плотно-плотно втиснувшись в траву. Огромное пятно ядовито-белого света наползло, осветило все вокруг, можно было разглядеть каждую травинку. Источник света располагался невысоко, и мельчайшие неровности почвы давали тени — черные, очень вытянутые, Олег надеялся, что они замаскируют, спрячут, спасут...

Световое пятно прекратило свое медленное движение. Загрохотал усиленный мегафоном голос:

— Поднимайся! Руки за голову!

Олег прикусил губу, больно, до крови. И лежал, не шевелясь. Ему показалось, что лежит он все-таки не в самом центре высвеченного пятна, — ближе к краю. Может, имперцы берут на испуг? Лишь делают вид, что заметили его?

— Вставай, говорю! Пристрелим ведь! — в голосе появились нетерпеливые нотки.

Олег лежал. Накатило странное какое-то равнодушие к собственной дальнейшей судьбе. Пристрелят? Пусть! Разрежут проволоку, подъедут, поднимут пинками и снова скрутят руки? Пусть... Пусть делают, что хотят. А он не шевельнется.

Кажется, мегафон прогрохотал что-то еще... Олег отключился, не вслушивался. Внимательно разглядывал оказавшуюся перед носом метелочку остролиста, зачем-то начал считать крохотные, прижатые к стеблю соцветия. Чет или нечет? Жить или умереть?

До конца не досчитал. Пятно света рывком сдвинулось — теперь прожектор светил далеко вперед: вправо-влево, вправо-влево...

Слышались голоса, другие, негромкие, — похоже, имперцы не отключили свой матюгальник, но говорили не в его микрофон, а между собой. Один кусочек фразы Олег расслышал: «...точно, один сюда...», — и понял, что ничего не закончилось. Патовая ситуация — они не видят его, он не может пошевелиться — долго не продержится. Обязательно должна быть у охраны базы техника, обнаруживающая людей, для которой темнота не помеха. И ее наверняка подвезут, лишь только покончат с остальными беглецами.

Выстрелы грянули неожиданно — длинная очередь из чего-то крупнокалиберного. Прожектор светил в сторону, и Олег понял: стреляют не в него. Быстро взглянул в освещенный сектор, успел заметить в отдалении еще один ряд колючки и темную фигуру рядом с ним — падающую с нелепо раскинутыми руками...

И все закончилось. Прожектор погас. Машина взревела мотором, развернулась и быстро покатила туда, где до сих пор раздавались выстрелы.

Вот как... Значит, кто-то из беглецов совершил тот же маневр, что и Олег. И получил предназначенную Олегу пулю. Может, еще жив? Но наверняка тяжело ранен — падал тяжело, мертво, живые залегают совсем не так...

Олег понимал, что вытащить отсюда раненого не сможет, далеко с такой ношей не убежать, не уползти... Но отчего-то быстрыми перебежками двигался туда, где упал спасший его человек.

Легко мог промахнуться в темноте, направление запомнил лишь приблизительно. Однако повезло — споткнулся о лежащее тело. «Или не повезло?» — мелькнула нехорошая мыслишка.

— Жив? — спросил Олег негромко.

Молчание. Он наклонился, пощупал... Что за чертовщина... Зимняя шинель, разодранная пулями, а под ней...

Он засмеялся — тихо, почти беззвучно.

Спас его не человек... Чучело. Пугало. Такие же подобия людей, облаченные с старую списанную форму, стояли и вокруг взлетно-посадочной полосы их полигона, отпугивали воргалов: эти четырехкрылые создания летают большими стаями, и если столкнутся в воздухе с боевой машиной, набьются в воздухоприемники штурмовика или бота, — всё, конец вылету, совершай вынужденную посадку.

Наверное, с ним случилась затяжная истерика, — неудивительно после такого дня и такой ночи... Олег смеялся и не мог остановится. Смеялся, когда сдирал с манекена шинель и набрасывал на колючку. Смеялся, когда перелезал. Смеялся, когда шлепал по воде небольшого ручейка, уже за периметром базы. И долго шагая ночной степью, тоже продолжал негромко подхихикивать.

А когда перевалил невысокий холм и увидел внизу город — дома, освещенные самыми первыми лучами восходящего солнца — захохотал в полный голос.

Часть 1 Глава 8

Глава восьмая. Из грязи в князи

1.

Курга — кустарник неприхотливый, растет там, где и почвы-то практически нет, сплошной камень. Но как-то растет: приносит ветер семечко на казалось бы безжизненную скалу, оно прорастает, и росток пускает корни в ту немногую землицу, что нанес ветер в каменную трещину, растет, матереет, и корнями своими разламывает, раскалывает камень, трещин становится больше, и земли в них тоже, проклевываются в ней новые ростки, — проходят годы, и голый каменный склон одевается зеленью.

Заросли курги у Бугера были знатные — густые, протянувшиеся на десятки километров, до самых предгорий, настоящие джунгли, правда низкорослые, курга редко вырастает выше двух метров, только в местах, полностью защищенных от ветра.

Шли дедушка с внуками кургой часа три — сначала главной, магистральной тропой, огибавшей Бугер широкой дугой, потом свернули на малозаметное ответвление, потом еще раз свернули, и еще, и еще, и еще... Тропок здесь было множество — местные жители и охотничали в зарослях, и собирали в сезон шишки курги, семена у нее в пищу не годятся, но масло из них давят вполне съедобное. Тропинки попадались и наторенные, и заброшенные, едва проходимые, раздваивались, вновь сливались, пересекались под разными углами. Дед, изрядно побродивший по курге с силками и капканами, неплохо ориентировался в этом лабиринте и уверенно вел их маленький отряд. Но Славик сомневался, что сумеет при нужде в одиночку легко и просто найти дорогу обратно. Выберется, спору нет: местность, понижающаяся в сторону моря, — ориентир надежный, но поплутать-попетлять придется.

Он думал, что дедушка ведет их в какое-то секретное место сбора, или к партизанскому лагерю... И ошибся. Целью похода оказался охотничий балаганчик — маленькая полянка, пятачок, расчищенный от курги, — шалаш, прикрытый брезентом, коптильня, выложенный из камней очаг с треножником и подвешенным на крюке закопченным котелком. Здесь же сочился из-под камней родник, давая начало крошечному ручейку, струящемуся в глубь зарослей.

Это как понимать? Они тут что, втроем партизанить собираются? Хотя... почему бы и нет? Таких балаганчиков по курге много разбросано, если в каждом разместится боевая тройка, то имперцам никак не накрыть партизанскую базу одним ударом, за отсутствием таковой... А перед операцией тройки собираются вместе, нападают на врага, — и вновь рассеиваются по курге. Вот зачем дедушке рация... Но почему же он не припас оружие для внуков? Лерке-то ладно, пусть кашеварит в лагере, но Славик в курге отсиживаться не намерен, воевать так уж воевать.

— Зачем мы здесь? — спросила Лера, и Славику не понравилось, как звучал ее голос.

Зря все-таки дед потащил девчонку с собой... В эвакуации ей самое место.

— Сейчас все расскажу, — пообещал дедушка. — Располагайтесь.

Но «сейчас» наступило не сразу, а лишь когда рюкзаки были сложены в шалаше, а в очаге запылал костер, облизывая языками пламени котелок, наполненный водой.

Казалось, что дедушка намеренно оттягивает разговор, занимаясь обустройством походного быта. А потом все-таки начал его, усевшись у костерка и положив на колени тот самый загадочный не то футляр, не то чемоданчик.

— Пришло время рассказать вам многое. Очень многое... То, что я никак не мог рассказать до сих пор, потому что... Вам трудно будет понять и принять... В общем... Даже не знаю, как начать...

Дедушка замолчал, побарабанил пальцами по чемоданчику, задумчиво глядел в пламя, словно мог там увидеть подсказку.

Лера с самого утра, с внеплановой побудки, была на взводе, и долгий путь по курге ее настроения не улучшил. Она заговорила резко, язвительно, как лишь в исключительных случаях позволяла себе разговаривать с дедом:

— Начни с начала, хорошо? Или с середины, или с конца, — хоть как-нибудь, да начни! Что за тайны ливадийского двора ты собрался поведать? Что ты покойный император, не умерший, а до поры скрывшийся? А мы со Славиком — законные наследники трона и скипетра?

Эк завернула... Надо ж такое придумать, вот до чего чтение романов про старорежимную жизнь доводит, а Лерка известная любительница тех книжек. «Поведать», «тайны ливадийского двора», — все оттуда. Другие бугерские девчонки выражаются попроще...

Дед после слов внучки резко выдохнул. Так, что даже пламя костерка колыхнулось. И заговорил, как говорил обычно, — твердо, уверенно, никакого сравнения с недавними сбивчивыми фразами. Словно дурные речи Лерки разрушили какую-то невидимую преграду.

— Я не покойный император. Хотя, наверное, в списках своего полка числюсь убитым.

— Какого еще полка? — недоуменно спросил Славик; насколько он знал, дед в армии никогда не служил.

Интересно, старческий маразм наступает сразу, резко или все-таки постепенно?

Дедушка отложил чемоданчик, встал. И отчеканил, расправив плечи:

— Восьмого лейб-казачьего Пластунского полка подъесаул Григорьев! К вашим услугам!

И так это было произнесено, что Славик поверил. Сразу и безоговорочно. Точно, офицер-гвардеец... На его фоне все артисты, игравшие золотопогонников в фильмах про старую жизнь, показались дешевыми фиглярами.

И что теперь? Они, получается, — внуки таившегося долгие годы врага? Придется отрекаться, менять фамилию, и все равно в комсомол не примут... Хотя фамилию можно оставить, они же по метрике не Григорьевы, они Хрусловы, выросли под фальшивой фамилией «деда»... И все равно, какой позор, клеймо на всю жизнь...

Славик вопросительно глянул на сестру — как она отнеслась к словам старого? Выражение ее широко раскрытых глаз не понял, и в эмоциях, насколько их ощущал, не смог толком разобраться: какая-то странная смесь недоверия, и радостного ожидания, и опасения чего-то...

— Раз ты не император, значит, и мы, твои внуки, не наследники трона... Обидно, — сказала Лера вроде как и насмешливо, но голос дрогнул; словно и впрямь надеялась оказаться наследной принцессой.

— Вы не мои внуки, — произнес подъесаул, которого Славик привык называть дедушкой. — Вернее, не родные внуки. Приемные.

Это меняет дело... Теперь, если постараться, и в комсомол вступить можно. Без испытательного срока не обойтись, но все же...

Однако оказалось, что запас новостей у бывшего деда на том не иссяк. Такой уж денек выдался, урожайный на новости.

— Вы не наследники трона. Вы прямые и первоочередные наследники княжеского рода Игнатьевых, старшей его ветви, Игнатьевых-Центаврийских. Ваше Сиятельство, князь Станислав. Ваше Сиятельство, княжна Валерия.

Последние слова старик сопроводил двумя легкими поклонами в сторону своих приемных внуков.

Его Сиятельство князь Станислав пытался осмыслить, как-то осознать услышанное, — ничего не получалось. Внук бывшего офицера — еще полбеды, но вот так, одномоментно, превратиться из трудового элемента, из подростка-рыбака в прямого наследника кровопийц-эксплуататоров, да еще самых матерых, из старшей, якорь им поперек, ветви...

— Нет!!! — истошно выкрикнул Славрев. — Врешь!!! Все ты врешь!!! Пошли отсюда, Левора!

2.

К окраине города Олег вышел ранним утром — уставший, голодный, едва волочащий ноги. Возбуждение от удачного побега прошло, все сильнее болели ушибы, полученные при падении с десантного глайдера, и натертые ноги, и кожа, обгоревшая под лучами жестокого эрладийского солнца. А самое главное, Олег понятия не имел: что ему делать дальше. Совсем недавно казалось: главное убежать, вырваться из плена... Убежал. Вырвался. И что теперь?

Город был занят имперцами, это Олег разглядел издалека, и заодно узнал его название. На въезде, неподалеку от стелы со светящимися громадными буквами «КРАСНОГАЛЬСК» громоздился блокпост, возведенный из свеженького, едва успевшего затвердеть бронебетона, — и над ним унылой тряпкой повисло трехцветное имперское знамя.

В Красногальск Олег, поразмыслив, решил все же пробраться. А что еще делать? Брести через степь — без воды, без еды, понятия не имея, куда выбираться, где свободная от имперцев территория? Да и осталась ли она вообще, свободная... Слишком уж быстро все рухнуло... Вот вам и на чужих планетах, вот вам и малой кровью...

Надо поесть-попить, раздобыть штатскую одежду, узнать новости... Затем можно подумать о дальнейших планах.

Блокпост Олег миновал, дав крюка по бездорожью, — пешее хождение, помимо многих недостатков, имеет и кое-какие преимущества. Подобрался к окраине чуть ли не ползком, залег на чьем-то огороде, в борозде между грядками с бобосоей. Долго всматривался в одинаковые низенькие домишки, серые и приземистые, — никаких признаков жизни. Лишь в отдалении проплыл неторопливо бронеглайдер, причем совершенно незнакомый, не было таких в брошюрке про вражеские боевые машины. Полицейская модель, не иначе. Уверены в себе, гады, не ждут сопротивления. И броня-то там наверняка тоненькая, влупить бы в борт из подствольника... Да только нет подствольника, ничего нет. Хотя куда больше винтовки с подствольником пригодилась бы сейчас саморазогревающаяся банка тушенки и пачка галет — сухой паек из канувшего в злополучном бою вещмешка... Есть хотелось все сильнее и сильнее.

Тишина вымерших улочек настораживала. Олег вообще-то понимал, что нет имперцам никого резона всех под корень вырезать, ихний ведь интерес — снова трудящихся закабалить, вновь заставить на себя спину гнуть. Так-то оно так, но как вспомнишь того ротмистра-танкиста и глаза его бешеные... И поневоле мыслишка закрадывается: зайдешь в дом, а там трупы вповалку и кровью все залито.

Чуть позже Олег сообразил: да нет, не было тут резни, — просто эвакуацию провели. Не зря ж они, курсанты, под танки ложились — там, среди раскаленного камня? Наверняка население успели эвакуировать...

Может, оно и к лучшему. Еда и штатская одежда в наверняка сыщутся в домах, брошенных в спешке. А с лишними людьми встречаться беглому пленному ни к чему. Кто знает, с кем столкнуться доведется... Столько лет выкорчевывали врагов народа, а все же немало их еще, затаившихся. Теперь, небось, голову поднимут, пришло их время.

Олег, все так же таясь за кустиками бобосои, проскользнул к двери ближайшего дома. Оказалась она заперта, он не стал ломиться, обошел вокруг, поглядывая на окна — каждое прикрыто ставнями, значит, не в такой уж спешке эвакуировались... Дверь черного хода оказалась не то что не заперта, даже неплотно прикрыта, Олег приник к щели в ладонь шириной, прислушался: тихо, как на погосте. Подождал еще немного, так ничего и не услышал.

Зашел внутрь. Три комнаты, небольшие, чисто прибранные, на первый взгляд — никаких следов поспешного бегства хозяев. Но Олег особо не присматривался, поспешил на кухню: пустой желудок напоминал о себе все более настойчиво.

На столе, застеленном чистой льняной скатертью, стояла большая сковородка. И не пустая — оставалась в ней еще преизрядная порция тушеной бобосои, смешанной с нарубленными стручками молодого релакуса. Олег вообще-то тушеные овощи недолюбливал, а бобосою особенно — накушался за месяцы курсантской жизни вдоволь, на пять лет вперед. А в холодном виде, с застывшим жиром, этакое блюдо вообще в глотку не полезет...

Еще как полезло! Так уж полезло, что даже ложку курсант Ракитин не стал разыскивать, торопливо ел прямо руками, аж за ушами трещало... Наверное, трещало и в самом деле, не в переносном смысле: шаги за спиной Олег не услышал. Почувствовал, как в спину, чуть выше поясницы, уперлось что-то твердое, и приглушенный, но очень злой голос произнес:

— Попался, мародер имперский!

— Я не... — начал было Олег, не оборачиваясь.

— Молчать! Руки на затылок!

А голос-то женский... Молодой голос... И ничего хорошего в том нет. Никогда не известно, чего можно ожидать от женщины, впервые взявшейся за оружие. Сыграют нервы — и бабахнет в спину из дробовика, или что у нее там...

— Я сказала: руки за голову! — Слова сопроводил новый тычок чем-то твердым в спину.

Он медленно поднял руки, скрестил их за головой, стараясь не коснуться волос жирными пальцами.

Новых приказаний не последовало. Похоже, пленившая Олега женщина и сама не представляла, что же делать дальше. Он решил взять инициативу на себя.

— Я не имперец. И не мародер. Думал, что дома брошены, все жители эвакуированы.

— Думал, пока мой ужин трескал... Что-то форма у тебя на нашу не похожа. Кто такой?

— Наша форма, курсантская. Нового образца, в этом году введена приказом главкома.

— И где ж ты ее раздобыл? Тоже в доме эвакуированном?

— Моя форма. Я курсант.

— Ты не курсант, а дезертир, — со злорадным торжеством констатировал женский голос. — Наши все давно отступили, а ты спрятался, имперцев стал дожидаться.

— Никого я не дожидался... Был в плену, бежал, всю ночь шагал степью. Ну и вышел сюда...

— Бежал, говоришь? А откуда?

— Нам не докладывали, куда привезли... Лагерь для пленных на месте бывшей военной части, километрах примерно в двадцати к юго-востоку.

Его невидимая собеседница помолчала, а когда заговорила, голос звучал уже не так неприязненно.

— Что же ты сюда бежал, а не к нашим?

— Я не сюда бежал, а оттуда... Знать не знал, где нахожусь, где наши, где не наши.

— Ну допустим... А документы есть?

— Откуда? Имперцы забрали.

— Если врешь, то складно, и мне тебя сейчас не проверить... Ладно, обернись и руки опусти.

Он обернулся. И понял, что тыкавшийся в спину ствол оружия был на самом деле ручкой швабры... А держала ту швабру... Что за...

— Ну что уставился? Никогда с эрладийками не встречался?

— Н-н-нет... — с трудом выдавил Олег.

— Все когда-то случается впервые... Меня зовут Хая.

Так бывший курсант, бывший будущий младком Олег Ракитин встретился с Хаей Зальберг — с эрладийкой и мутанткой.

3.

— Ваш отец с матерью познакомились здесь, в Новотроицке,... — говорил подъесаул. — В госпитале императрицы Анастасии Федоровны. Она была сестрой милосердия, он флаг-офицером с «Евстафия», одним из восемнадцати выживших. Ну и я там лежал, после разгрома Белоярского десанта, в одной палате с вашим отцом... Эвакуировать госпиталь не успели. Всех тяжелых мятежники сразу расстреляли. Кто шел на поправку, те пробовали укрыться у местных... Их расстреляли чуть позже. А ваше мать была родом отсюда, с побережья. Она спасла, спрятала троих: меня, вашего отца, и... В общем, еще одного человека.

— Ты все врешь, — обреченно сказал Славик.

Раз наверное в двадцатый он произнес эти слова. Хотя в глубине души сам понимал: все правда, незачем старому придумывать такую ложь... Но старательно гнал от себя понимание.

Старик открыл свой чемоданчик, достал очередной снимок — старинный, объемный, теперь таких не делают.

Мать Славик помнил смутно, много ли запомнишь в шестилетнем возрасте. Отца знал только по нескольким черно-белым фотографиям довольно паршивого качества. Но сомнений нет — они. Совсем молодые, но они. Отец в парадной вражеской форме, с аксельбантами и прочей мишурой, фуражку держит в руке, наверное не налезла на забинтованную голову, другая рука тоже в бинтах... Мать в костюме медсестры. с большим алым крестом на переднике.

— Они венчались? — задала Лера вопрос, по мнению Славика совершенно глупый и неуместный.

— Да. Тайно, в одной из подпольных церквей, тогда еще оставались такие... Происхождение у вас с братом самое законное.

— А ты... а вы... вы тоже дворянин? — спросила новоиспеченная княжна.

— Если на «вы», буду называть Вашим Сиятельством, — в очередной раз предупредил старик.

— Ну хорошо... Ты — дворянин?

— Не потомственный... Получил личное дворянство вместе с Владимиром второй степени. А сам из владиславских казаков... В мирное время дослужился бы к старости до хорунжего в линейном полку. Но тут война, дали сотника за Первый Орбитальный поход, потом в казачий лейб-конвой аттестовали, потом снова фронт, потом в пластуны попал...

Славик не верил своим ушам. Первый Орбитальный — ведь это же... Так имперцы называют то самое сражение, которое в учебниках поминают скороговоркой: «просчеты командования», «неоправданные потери»...Была Вторая ударная флотилия РКФ — и не стало ее, вся уничтожена в первой битве за Марэлен, и боевые корабли, и десантные транспорты... И в каждом городе стоят обелиски с длиннющими списками уроженцев тех мест, погибших во Второй ударной... Скольких из них убил этот фальшивый «дедушка»?

— А мама? Она дворянка? — продолжала расспросы сестра.

Подъсаул хотел что-то ответить, но Славик перебил:

— Лерка! Ты о чем?! Ты что такое вообще... Нам ведь надо...

Он сбился и замолчал. Сам не очень представлял, можно и нужно делать в такой ситуации.

— Что нам надо? — переспросила сестра спокойно и холодно. — Что? В особый отдел пойти и донос самим на себя сочинить? Так не осталось отдела, Станислав, сбежали все...

— Я не Станислав! — выкрикнул Славик.

— Ну а я — не Левора. Я Валерия.

— Двурушница ты! — сказал, как выплюнул, Славик. — Давай, иди, наследуй свою старшую ветку! Все равно победа наша будет, а вы все к одной стеночке встанете!

Он вскочил на ноги, подбежал к шалашу, выдернул оттуда свой рюкзак. И пошагал в кургу, не прощаясь.

— Не надо, — остановил подъесаул Валерию, дернувшуюся было вслед за братом. — Пусть один побудет, пусть все переварит хорошенько, сам по полочкам разложит. Ты ведь сможешь его отыскать при нужде?

Она кивнула. Сможет, хоть на другой стороне Умзалы... Хотя нет, какой еще Умзалы? На другой стороне Елизаветы.

Часть 1 Глава 9

Глава девятая. Ходячие бомбы и плавучие рудники

1.

Человек открыл глаза.

Никакой осмысленности в этом движении не было — просто веки механически скользнули вверх, и невидящие зрачки уставились в потолок. Человек лежал на гладкой сверкающей поверхности стола, лежал неподвижно, в струнку вытянув руки и ноги. Он был обнажен и не проявлял никаких иных признаков жизни — казалось, что у мертвеца всего лишь произошло посмертное сокращение глазных мышц... Но так лишь казалось.

— Встать! — прозвучал голос, громкий и властный.

Человек зашевелился, приподнялся, спустил со стола ноги... Несколько секунд спустя он застыл в точно такой же неподвижности, лишь горизонтальное положение сменилось на вертикальное.

— Подойди к стулу. Сядь, — продолжал командовать голос.

Человек сделал несколько механических шагов, очень напоминая при этом игрушку с самым примитивным управляющим чипом; опустился на табурет. Лицо его казалось застывшей маской, не отражало ни малейших эмоций.

Двое, сидевшие за столом, переглянулись.

— Едва ли кого-то обманет такая марионетка... — негромко сказал один из них; говоривший был облачен в черный мундир жандарма.

Голый человек явно не услышал этих слов.

— Полноте, Михаил Александрович. — Мужчина в темно-синей форме космофлота сделал легкий успокаивающий жест. — Программа активизирована далеко не в полном объеме. Сейчас мы проведем куда более наглядную демонстрацию возможностей нашего метода.

Он поднял руку, и зазвучал все тот же уверенный голос. Источник его оставался невидим.

— Сейчас я скажу: «Три!», и ты окажешься у своих товарищей, ведущих борьбу с имперскими захватчиками. Ты расскажешь им свою историю. Расскажешь так, чтобы они поверили. Чтобы приняли тебя в свои ряды. Итак, я считаю. Раз! Два! Три!

При слове «три!» голый изменился разительно. Словно движущийся манекен каким-то чудом превратился в настоящего человека. Лицо стало оживленным — радостным и в тоже время немного тревожным. Взволнованно заговорил, глядя не на двоих, сидящих у стола, — куда-то мимо них, в сторону:

— Товарищи... Товарищи... Наконец-то... Из плена я... Из лагеря под Новосмоленском сбежал. Три дня лесами шел...

— Имя? Звание? — быстро спросил фон Корф, подозрительно и неприязненно.

— Юлен... Краснофлотец второй статьи Юлен Свиблик.

— Покажи именной жетон, — сказал барон столь же неприязненно. — Его в плену не отбирают.

Голый человек суетливо полез в воображаемый карман воображаемой одежды, затем в другой, в третий... Со стороны его жесты смотрелись нелепо.

— Нету... Не знаю... Обронил, наверное...

— Лжешь! — рявкнул капитан второго ранга. — Тебя подослали имперцы!

Юлен Свиблик не смутился. Ответил уже не сбивчиво, но твердо и решительно:

— Проверьте меня в бою! Испытайте меня огнем и кровью!

— Что?! Дать оружие в руки изменнику? Увести его и расстрелять! Немедленно!

Свиблик вскочил с табурета, лицо его исказилось, словно от сильной боли. Схватился за левый бок, упал, затих. Лежал неподвижно, вытянувшись в струнку, как давеча на столе.

— Что скажете, Михаил Александрович?

Несвицкий покачал головой:

— «Испытайте огнем и кровью» — чересчур уж литературно звучит. Так мог сказать начитанный человек, к тому же склонный к патетике. Молодое поколение мятежников выражается несколько проще.

Как выражается население планет Союза, полковник знал не понаслышке, несколько лет он провел резидентом на Новом Петербурге, называвшемся в те времена Марэленом. Приходилось бывать и на Елизавете-Умзале...

— Вот что значит свежий взгляд! — обрадовался барон. — Вернее, свежий слух... Поправим. А в остальном как вам идея?

— Хм... Как я понимаю, при разоблачении и угрозе расстрела ваши псевдобеглецы умирают?

— Да. Но несколько более эффектно, чем мы сейчас видели.

— То есть?

— Каждый, как вы, Михаил Александрович, выразились, «псевдобеглец» снабжен взрывным микроустройством. Однако, несмотря на малый размер, мощность достаточна, чтобы в радиусе в десяти метров живых не осталось. Имеются и более разрушительные устройства, но их планируется применять не массово, а для решения конкретных задач.

«Барон не может не учитывать возможность обыска, — подумал Несвицкий. — Значит, его марионетки понесут свои бомбочки не на себе, — в себе»

— Долго такая схема не проработает, — высказал сомнение полковник. — Если взрывы начнут повторяться... Тогда кандидаты в подпольщики будут попадать к руководителям подпольных групп только после проверки на рентгеновском аппарате или на другой подобной аппаратуре...

— Полноте, — махнул рукой фон Корф. — Откуда возьмется «подобная аппаратура» у недобитков, прячущихся в лесах или штольнях? Скорее, без затей начнут расстреливать незнакомых, желающих примкнуть к сопротивлению. Однако головку хотя бы нескольких банд уничтожить удастся. Зато представляете, сколько наших настоящих врагов они могут, испугавшись, вывести в расход?

— Представляю... — медленно произнес Несвицкий, затея флотской контрразведки не очень-то ему нравилась. — А если поверят и примут в свои ряды?

— Тогда при первой же возможности наш внедренец выйдет на связь. И станет выходить регулярно. Сам не понимая, что делает, и тут же забывая, что сделано.

— У городских подпольщиков, согласен, такая возможность может появиться. Но нам наверняка придется столкнуться и с партизанами, скрывающимися на тайных базах и покидающими их лишь для боевых операций... Как выйти на связь, внедрившись в партизанский отряд? Или вместе с бомбой вы будете снабжать внедренцев и микропередатчиком?

— Нет, не будем... Передачу тут же засекут, к тому же работа с передатчиком требует достаточно осмысленных действий. Если в течении месяца связь установить не удастся, мой зомби приведет бомбу в действие. Естественно, в тот момент, когда вокруг окажется достаточное число инсургентов.

— Я все же предпочитаю старые добрые методы, — сказал Несвицкий. — Вербовку агентов, работающих на меня вполне осознанно и надежно сидящих на крючке.

— Вербовка — дело долгое, кропотливое... А у нас — полчаса обработки на соответствующей аппаратуре.

— К тому же, — добавил фон Корф, кивнув на неподвижное тело, лежащее на полу, — мы с вами, Михаил Александрович, оценили сейчас продукт массовый, так сказать, серийный... Однако среди пленных есть командиры и даже рядовые с большими потенциями лидеров, вполне способные занять руководящие роли в подполье. С ними наши специалисты работают индивидуально и достаточно долго. Внушают не простейшую программу действий, но фактически создают в мозгу вторую личность, ничем себя не проявляющую, однако готовую в определенный момент взять под контроль и мозг, и тело. У них, конечно же, никаких бомб...

— И их вы, Николай Оттович, конечно же, мне не покажете, — в тон сказал Несвицкий.

— Не покажу, — улыбнулся капитан второго ранга. — Никто не знает, какой из этих крапленых джокеров сможет вдруг стать козырным тузом в наших играх. А правила таковы, что козыри не показывают не только противнику, но и партнеру, не так ли?

Полковник кивнул. Именно так. Он и сам бы не стал делиться с флотскими коллегами в подобной ситуации. В идеале, агента высокого уровня должен знать лишь его куратор, слишком велика в таких случаях цена утечки информации...

2.

Несвицкий и фон Корф шагали обратно к жилым помещениям базы. Шли длинным коридором, изогнувшимся плавной дугой.

Полковник отметил, что члены экипажа «Святой Ольги» вообще предпочитали как можно меньше пользоваться гравиподъемниками и прочими приспособлениями, облегчающими передвижение внутри джамп-базы. Очевидно, старались давать лишнюю нагрузку мышцам, слабеющим в условиях пониженной гравитации. Сам Несвицкий за три дня, проведенных на борту флагмана, вполне освоился: ходил нормально, не прежней слегка подпрыгивающей походкой, исчез легкий шум в ушах. Ничего хорошего в такой перестройке организма не было, потом придется заново привыкать к нормальной гравитации на Елизавете-Умзале...

Впрочем, крупные войсковые операции на главном континенте близятся к завершению, и недалек тот час, когда вновь назначенная планетная администрация въедет в Новотроицк, столицу Елизаветы. Но кто встанет во главе планеты, кого назначат генерал-губернатором? Кого военным комендантом? Интрига оставалась.

Если власть окажется у флотских, у какого-нибудь ставленника контр-адмирала Мезенцева, — значит, наверху согласились с концепцией быстрых, решительных и крайне жестоких мер против уцелевших на планете мятежников. И тогда выполнение задачи, поставленной перед Несвицким, может весьма осложниться. От загнанных в угол крыс можно ожидать чего угодно. В том числе и попытку уничтожить главное богатство Эридана, генохранилище...

Полковник, будь у него выбор, предпочел бы увидеть в должности наместника генерал-майора Славича, сторонника мягких и постепенных мер. Вариант, что во главе Елизаветы-Умзалы окажется кто-то из гражданских чинов, не стоило и рассматривать, — прифронтовая зона все-таки. Да и партизанская война на поверхности планеты может растянуться на месяцы, а то и на годы.

За такими мыслями жандарм и не заметил, как они с бароном отшагали большую часть пути, оказавшись в командном секторе джамп-базы. Коридор все чаще упирался в перегородки, и застывшие у мембранных люков часовые-десантники вглядывались в подходящих настороженно, однако, узнав фон Корфа, успокаивались и отдавали честь. Пропуска, тем не менее, спрашивали у обоих.

Несвицкий, кстати, не понимал, отчего на борту «Святой Ольги» столь рьяно, до последней запятой, соблюдают статьи устава, касающиеся внутренней безопасности. Само по себе похвально, но с чего вдруг такое рвение? Словно бы флотские с часу на час ожидают прибытие грозной инспекции с одним из великих князей во главе... Однако же никаких инспекций не предвиделось, ни с членами царствующего дома, ни без таковых, — источники информации на сей счет были у полковника надежнейшие. Или на флагмане случались инциденты? Нештатные ситуации, связанные с угрозой безопасности? Если и случались, то космофлот их старательно замял, не известив ни жандармов, ни Ставку ВГК... А это уже криминал, и весьма серьезный.

— Заглянем к радистам? — предложил Несвицкий, когда они с капитаном второго ранга поравнялись с большим люком в боковой переборке (охраняли его сразу два часовых, и не десантники — гвардионцы из личного конвоя флаг-адмирала).

Полковник мог зайти сюда и один, чуть позже, благо необходимый допуск имелся. Но решил, что лучше выполнить задуманное в присутствии флотского контрразведчика, — так, чтобы тот ничего не заметил и не понял.

— Желаете отправить срочное сообщение? — осведомился фон Корф нейтральным тоном. Чересчур уж нейтральным, как показалось жандарму. Наигранно-нейтральным.

— Скорее наоборот... Ожидаю сообщение, и весьма срочное.

— Вам его немедленно доставят в каюту... — начал было фон Корф, и не закончил.

Несвицкий улыбнулся. Оба понимали: слово «немедленно» может означать весьма разные промежутки времени. Особенно на флагманском корабле флота, где собрались в изрядном количестве начальники всех рангов. Немедленно после того, как некоторые из означенных начальников полюбопытствуют: что же за информация поступила на имя «стального пса»?

Чтобы попасть в рубку дальней связи, пришлось не только предъявить часовым узенькие ферропластиковые полоски пропусков, но и дождаться, пока вмонтированный над дверью сканер не удостоверится: желающие проникнуть внутрь именно те, за кого себя выдают. Полковник знал, что сейчас проверяется не единственно внешность, до рисунка сетчатки глаза включительно, — мозговые ритмы тоже сравниваются с эталонными записями. Разумная предосторожность: если облеченный доверием человек вдруг станет неадекватен — по субъективных причинам, или же вследствие чужого и враждебного влияния — люк перед ним попросту не откроется.

Перед ними открылся...

На дежурстве находились трое радистов. Вернее, трое операторов дальней псионной связи, называемых радистами исключительно по давней-давней привычке, зародившейся еще до Исхода. Все трое в цивильном, хотя покрой костюмов и напоминал несколько флотскую форму. Во время войны потребность в связи возрастает многократно, во флот и в армию в качестве вольнонаемных привлечены многие связисты из других ведомств.

— Добрый день, господа, — поздоровался полковник с радистами на штатский манер.

Отдавать честь, естественно, тоже не стал, — пожал каждому руку. Несвицкий до сих пор бывал здесь четырежды, и всякий раз повторял эту процедуру. Но лишь сегодня крохотный, телесного цвета предмет отлип от ладони жандарма и тут же прилип к ладони одного из операторов, высокого лысеющего блондина.

Никто ничего не заметил: ни фон Корф, ни остальные радисты, ни многочисленные замаскированные камеры, наверняка с разных ракурсов наблюдающие за этой сценой.

Затем полковник вполне открыто передал мемокристалл с рутинным ежедневным рапортом, адресованным светлейшему князю Горчакову; поинтересовался входящей корреспонденцией на свое имя, — оказалось, что таковой за последние шесть часов не поступало, ни служебной, ни личной. Распрощались, вышли... Всё как всегда.

Дальнейшее предугадать нетрудно. Рапорт Несвицкого, конечно же, отправят, но предварительно скопируют. Дешифровальщики флота, без сомнения, успели расколоть личный шифр полковника, не такой уж и сложный. Однако поломают голову какое-то время: не заложен ли некий тайный смысл в невинных на вид фразах. Едва ли до чего-то докопаются... Несвицкий, по крайней мере, никакого тайного смысла не закладывал.

А кристалл, замаскированный в капсуле телесного цвета и незаметно перекочевавший с ладони на ладонь... Его ждет иная судьба. Вернее, не его, но записанную на нем информацию. Она покинет «Святую Ольгу», замаскированная под побочный сигнал, под помеху, — слабую, едва слышную, отсекаемую пси-фильтрами. Однако настроенный особым образом фильтр вычленит из общего спектра сигнала именно эту помеху, усилит и отправит в декодер...

И стоят те фильтр с декодером отнюдь не в штаб-квартире светлейшего князя Горчакова.

...Потом они с бароном покинули рубку дальней связи (контроль на выходе оказался не менее тщательный, чем на входе), вышли в коридор, вскоре свернули в другой — в длинный и прямой как стрела, не перекрытый люками и ведущий прямиком к каютам жилого сектора; издалека навстречу по коридору шел человек, шел смешной, несколько подпрыгивающей, «птичьей» походкой, точь-в-точь как ходил три дня назад Несвицкий, и полковник успел подумать: «Тоже вновь прибывший?», — и больше не успел ничего: фон Корф застыл как вкопанный, на лице появилось выражение крайнего недоумения, рука флотского контрразведчика после секундной паузы метнулась к кобуре; жандарм тоже дернулся было за пистолетом — автоматически, на рефлексах, позабыв, что оружие на джамп-базе носят лишь контрразведчики и заступающие в караул гвардионцы и десантники; человек уже несся к полковнику и барону длинными прыжками, странно гримасничая — словно отдельные части его лица старались разбежаться в разные стороны и лишь натянувшаяся кожа до поры удерживала их вместе.

Потом загрохотал пистолет барона, выставленный на непрерывный автоматический огонь, первая же пуля ударила бегущего человека в грудь, и действие ее оказалось небывалым и чудовищным, — человек попросту... взорвался! Яркая вспышка ослепила глаза, и ничтожную долю мгновения спустя страшный удар обрушился на Несвицкого и вышвырнул куда-то далеко-далеко, в черную бездонную пустоту...

Потом не было ничего. Возможно, очень долго не было ничего — долгие века, томительные эпохи, потому что времени не было тоже.

...

Потом тьма наполнилась звуками, искаженными и громкими; потом появились видения, яркие и непонятные, — но некто, отнюдь не ощущавший себя полковником Отдельного корпуса жандармов, не старался понять, что он видит и слышит, или ему кажется, что видит и слышит. Некто пытался решить один главный вопрос: жив он или мертв?..

...

Окончательно полковник Несвицкий пришел в сознание неделю спустя.

3.

Виртуальный экран — невесомый, сотканный лишь из разнонаправленных лучей света, — завис под углом сорок пять градусов, так, чтобы лежащему на больничной койке человеку не приходилось напрягать шею, вглядываясь в изображение.

На койке лежал Несвицкий.

Пользоваться визором ему разрешили два дня назад, — очевидно, в целях развлечения. Но развлекаться стереосериалами полковник не собирался. Лишь проглядел выпуски новостей за последнюю неделю, проведенную в беспамятстве, в основном обращая внимание на военные сводки. Вести с космических и наземных фронтов не порадовали. Вполне, впрочем, ожидаемо...

Нет, до поражений дело не дошло, дикторы бодрыми голосами рассказывали об очередных победах доблестных войск Империи. Однако изменился масштаб побед: освобожден от мятежников такой-то город на такой-то планете, доблестным космофлотом в ожесточенном бою уничтожен легкий крейсер противника, и так далее, и тому подобное... Произошло то, что и предсказывали серьезные прогнозисты, в том числе и аналитики Корпуса жандармов: покончить с мятежом одним ударом не удалось, не хватило людских и материальных ресурсов. Эриданский Союз, лишившийся половины обитаемых планет, в том числе и столичной, напоминал сейчас зверя, получившего тяжелую рану, может быть смертельную, — но еще способного подмять и искалечить охотника.

А вот того, на что рассчитывали безудержные оптимисты, так и не случилось: не вспыхнули в тылах Союза восстания в поддержку законной власти, — почти тридцать лет массовых чисток и тотальной идеологической обработки сделали свое дело... Война вступила в затяжную фазу. И, прав был надворный советник Адабашьянц, битва за ресурсы освобожденных планет сейчас куда важнее локальных сражений в космосе. Задача номер раз, как любил говаривать покойный император, не чуравшийся простецких унтер-офицерских выражений. Но нельзя забывать и про сверхзадачу: поиск и возвращение главного сокровища нации, — генетического запаса Империи.

Именно над этой сверхзадачей и ломал сейчас голову Несвицкий, разглядывая мерцающее над головой трехмерное изображение. А заодно и над задачей номер раз, ибо сплелись они в тугой узел...

Зрелище на вирт-экране предстало достаточно эффектное: функционирующий глубоководный передвижной рудник во всем своем размахе. Громадный центральный комплекс уперся в дно восемью огромными лапами-опорами, чуть в стороне возвышался цилиндр обогатительного комплекса — чем-то он напоминал плотницкий костыль, пришпиливший к морскому дну плоский блин основания. Дальше вытянулись три корпуса-близнеца подводной фабрики электролизного восстановления и громоздилось полушарие осадителя... Между циклопическими конструкциями протянулись нити гибких трубопроводов, по которым перегонялась содержащая руду пульпа, и шныряли подводные аппараты класса «бивер» — управляемые телеметрически и напоминавшие загадочных морских животных своими вытянутыми рыбообразными корпусами и двумя парами конечностей-манипуляторов... Временами к фабрике электролизного восстановления подплывал подводный рудовоз за новой порцией обогащенного металлосодержащего раствора.

Всё, происходившее в данный момент на экране, являлось результатами не реальных съемок, но компьютерного моделирования: именно так представлялась будущая работа рудника его проектировщикам, — объединенной группе конструкторов Морской академии и Горного института.

За полтора года до мятежа началось строительство трех первых подводных монстров на специально для того созданных Бородинских верфях на Елизавете... Затевавшийся проект, невзирая на огромные затраты, был жизненно необходим: система Эридана, столь богатая кислородными планетами, оказалась на удивление бедна цезием, и актиноидами, и редкоземельными металлами: скандием, иттрием, лантаном... На всей громадной территории Империи было разведано всего три месторождения монацита — руды, содержащей упомянутые металлы, а заодно и цезий с торием.

Без цезия невозможно создание ионных космических двигателей, мощных боевых лазеров и многого другого. Без скандия и лантана не построить антигравитационную установку. Металл-актиноид торий активнейшим образом используется в атомной энергетике... Запасов двух наземных месторождений не хватало для удовлетворения растущих нужд промышленности Империи. Разработкой подводных залежей Елизаветы-Умзалы предполагалось ликвидировать дефицит столь необходимых для промышленности металлов...

Разразившаяся гражданская война помешала завершить начатое.

В отличие от многих «старорежимных» проектов, этот мятежники завершили... Правда, на свой, так сказать, революционный, манер.

Несвицкий сделал легкое движение левой бровью. Картинка на экране изменилась разительно: не то, что планировали, а то, что получилось в итоге. Центральный комплекс, в проекте весьма громоздкий, но все же не лишенный некоего конструктивного изящества, трудами «красных инженеров» выглядел просто уродливым. Теперь всю конструкцию венчал громадный шар балластного бака — от использования антигравов мятежники отказались (всё для армии, всё для победы, всё для бесчисленных бронетанковых дивизий), и теперь рудник мог передвигаться, лишь заполнив свое чудовищное украшение сжатым воздухом. Исчезли все вспомогательные подводные сооружения, исчезли «биверы» со своими манипуляторами... Вместо них теперь тянулись во все стороны изогнутые суставчатые туннели, похожие на присосавшиеся к морскому дну щупальца громадного осьминога.

«Кракен... — подумал Несвицкий. — Стальной кракен, пожравший Бог ведает сколько народа...»

Радиоактивную руду под водой в Эриданском Союзе добывали не автоматы, как планировалось. Люди. Заключенные из лагерей перевоспитания, военнопленные... Добывали — и сотнями, тысячами гибли от радиации и кессонной болезни. Трюмы рудовозов, прибывавших за новыми порциями концентрата, не пустовали, — были плотно набиты обреченными на быструю смерть людьми.

Сейчас восемь таких кракенов притаились на дне океана. Добыча руды прекращена, каждый подводный рудник ушел с места обычного расположения и превратился в базу сопротивления. Ракетные обстрелы из-под воды, десанты в прибрежные районы...

Выжечь эти гнойники недолго, удар с орбиты достанет рудник даже под трехкилометровой толщей воды. Но где гарантия, что в чреве одного из «стальных кракенов» не хранится вывезенное с Нового Петербурга генохранилище? Места там хватает, даже с излишком — по данным разведки, кроме обычного персонала, на рудниках находятся и остатки войск мятежников, и эвакуированное население нескольких прибрежных поселков.

Несвицкий ломал голову, пытаясь подставить себя на место врагов, понять логику их действий. Задача: спрятать генохранилище на малонаселенной Елизавете-Умзале, — имела много вариантов решения. Слишком много...

Выработанные штольни — протянувшиеся на многие сотни, даже тысячи километров под поверхностью Елизаветы. Иные из них заброшены пару веков назад, входы завалены, никаких карт или хотя бы приблизительных планов не осталось... Идеальное место, чтобы спрятать нечто секретное.

Да и на поверхности хватает неисследованных гор и лесов, сплошные белые пятна на карте — там, где не обнаружились месторождения, интересующие промышленность.

Однако есть одна тонкость... Генные материалы не свалишь грудой в старых катакомбах, хранятся они в достаточно громоздких термостатах, поддерживающих определенную, строго заданную температуру. Аппаратура имеет встроенные источники энергии, однако обеспечить они способны лишь сохранность при транспортировке, но никак не при длительном хранении. Так что секретное хранилище не оборудовать без электростанции приличных размеров. А это — неизбежный выброс тепла в атмосферу, который обнаружить не так уж сложно... Не научились еще делать электростанции со стопроцентным КПД. Но и эта проблема вполне решаемая, — можно использовать для маскировки природный источник тепла, более мощный. Вулкан, например.

Но было ли время для строительства тайника со сложным оборудованием в условиях экстренной эвакуации? Едва ли... Мятежники могли построить его заранее, не торопясь, — если допускали в своих планах неудачный для себя ход войны и потерю столичной планеты. Если же не допускали и не построили, то подводные рудники — идеальное место, чтобы спрятать генохранилище. Уничтожить железных монстров, затаившихся на дне, относительно просто. А вот захватить, не имея подходящей глубоководной техники...

В любом случае, отрабатывать придется все варианты. В том числе и такой: мятежники разделили генохранилище на несколько частей.

Лишь Эрладийское нагорье и его рудники можно решительно вычеркнуть из списка объектов разработки. Вывезти туда геноматериалы — значит очень быстро погубить их, надежной защиты от жестких эрладийских излучений покамест не придумано.

...Наблюдая за работой рудника на экране, полковник просчитывал возможные варианты: оказался ли на борту «стального кракена» кто-то из имперской агентуры? Конкретно — из агентуры Корпуса? Если да, то как можно наладить связь с агентами? Ничего конструктивного в голову не приходило...

В углу экрана замигал зеленый треугольник, кто-то желал пообщаться с Несвицким. Движением брови жандарм переключил канал.

Подводный пейзаж исчез, сменившись женским лицом, идеально красивым и оттого несколько безжизненным.

— Михаил Александрович, к вам посетитель, — проворковала экранная девица (полностью виртуальная, ни одной женщины на борту «Святой Ольги» не было).

Несвицкий устроился на койке поудобнее. Первый посетитель... До сегодняшнего дня их к полковнику не пускали.

Вошел фон Корф.

Полковник почувствовал, как непроизвольно напряглись его мышцы. К барону имелось очень много вопросов — после того как его изобретение, «ходячая бомба», по непонятным причинам вышла из-под контроля своих создателей и чуть не отправила на тот свет и жандарма, и флотского контрразведчика.

Рутинные приветствия, рутинные вопросы о здоровье, не менее рутинные ответы... А вопросы висели в воздухе — невидимые, но ощущавшиеся обоими собеседниками очень хорошо, в точности как ощущается накануне грозы разлитое в атмосфере электричество.

Первым сделал ход барон:

— Я прекрасно понимаю, Михаил Александрович, что вы готовы высказать в мой адрес множество попреков и задать не меньшее количество вопросов. Попреки принимаю — все полностью, склонив повинную голову.

Фон Корф и в самом деле на мгновение наклонил голову, но тут же поднял взгляд на жандарма и добавил:

— Однако прошу вашего позволения умолчать о непосредственных причинах инцидента. Хотя, конечно же, как непосредственный мой начальник, вы теперь имеете право потребовать и получить исчерпывающий отчет.

Между слов явственно слышалось: не надейтесь, что таким уж исчерпывающим тот отчет будет. Но Несвицкий изумился другой фразе контрразведчика:

— Начальник?! — он даже приподнялся на свое ложе.

— Именно так. Флаг-адмирал ждет окончательного вашего выздоровления, чтобы объявить обо всем официально, в присутствии всех офицеров джамп-базы. Однако я уполномочен заранее сообщить: Его Величество подписал указы о присвоении вам чина генерал-майора и о награждении Владимиром второй степени с мечами и бантом. А светлейший князь назначил вас военным комендантом Елизаветы с одновременным исполнением обязанностей вице-губернатора и его заместителя по вопросам безопасности. В общем, я, как представитель флота на планете, в вашем подчинении сразу по двум линиям.

Аванс, понял Несвицкий. Очень щедрый аванс, который придется отрабатывать: или он найдет генохранилище, или сложит голову на Елизавете-Умзале, или бесславно закончит карьеру...

— Генерал-губернатор уже назначен? — спросил жандарм.

— Обязанности генерал-губернатора остались за князем Горчаковым.

Оба понимали, что это означает: светлейший князь никак не может де-факто управлять одновременно двумя десятками планет, номинальным главой которых он числится. Вся реальная власть на Елизавете — и гражданская, и военная — окажется в руках одного человека. В руках Несвицкого.

Фон Корф выпрямился во весь рост, щелкнул каблуками:

— Примите мои поздравления, ваше превосходительство!

Несвицкий вздохнул.

Часть 2 Глава 1

Часть вторая. ГЛАВНОЕ СОКРОВИЩЕ НАЦИИ

Глава первая. Как становятся подпольщиками

1.

Консервы закончились три дня назад. А сегодня закончились сухари, которые Славик растягивал как мог, уменьшая и уменьшая порции. Оставался мешочек с крупой, но от нее без котелка толку почти никакого, — если долго жевать сырую, то проглотить можно, голод кое-как приглушается, но силы от такой кормежки только убывают.

Нужно выходить к людям. Наткнуться случайно на партизан — на настоящих партизан — надежды не осталось. А может и нет их здесь, в прибрежной курге... Надо пробираться в поселок и осторожно разведать, что там происходит. Ну и харчами разжиться, разумеется.

Планов на длительную перспективу он не строил. Не понимал, куда и к чему надо стремиться... И кто он такой — не понимал тоже. Кто? Рыбак Славрев Хруслов? Или князь Станислав Игнатьев? Отчего-то сейчас оба этих имени и обе эти личины казались чужими. Не своими, не настоящими, — масками, навязанными со стороны. У него даже появилась мысль: начать бы жизнь с чистого листа, уехать далеко-далеко, взять новое имя... Глупость, конечно же, от себя не уедешь.

Много думал о матери. Если она из здешних, из трудяг-рыбаков, то как могла связаться с кровопийцей? Что-то здесь не чисто... Какая-то загадка...

А потом закончились продукты. И вопрос «Кто есть я?» сменился более насущным: «Что мне есть?». Станислав-Славрев, так и не определившись с собственной идентичностью, двинулся к Бугеру.

Пришлось попетлять... Славик кружил и кружил лабиринтом змеившихся по курге тропок и никак не мог выбраться к побережью. Наконец додумался и начал оставлять приметные знаки на всех развилках. Помогло, но на магистральную широкую тропу, поверху огибавшую поселок, Славик выбрался только перед закатом, а к их старому дому подошел уже в полной темноте.

В этой части поселка ни единое окошко не светилось и не раздавалось ни звука. Зато в центре, там где вокруг небольшой площади стояли школа, почта, медчасть и правление рыбхоза, наблюдалось оживление. В свете уличных фонарей мелькали тени, пылал посередине площади большой костер, и даже, показалось Славику, доносились звуки музыки...

Неужели имперский десант развлекается, празднует победу? Не похоже... Надо подобраться скрытно и разведать, но это позже... А первым делом он пополнит запасы провизии.

Увы, в родном доме поживиться ничем не удалось. Пайки в последнее время были скудные, и содержимое буфета Лера, собирая рюкзаки, вымела подчистую. А из холодильника, едва Славик приоткрыл дверцу, потянуло таким зловонием, что стало ясно: весь запас сверхпайковой рыбы протух давно и безнадежно. И лампочка внутри не зажглась — электричества в доме нет, и во всем поселке, возможно, тоже.

Пора было уходить и поискать еду в другом месте, но Славику пришла вдруг интересная мысль... Он спустился в подпол. Съестные припасы хранились там только зимой, но Славик искал не их, подсвечивая вокруг фонариком с изрядно севшей батареей... Ага, вот они, две доски, недавно отодранные и кое-как прилаженные на место.

Догадка оказалась правильной, до конца подъесаул свой тайник не опустошил. Правильной — но бесполезной. Потому что большую часть ниши, выкопанной за дощатой обшивкой подпола, занимал здоровенный металлический ящик. Запертый, разумеется. Славик попробовал приподнять его за один угол. Тяжелый, одному не унести, вдвоем еще стоит попробовать... Замков, которые можно было бы сковырнуть, снаружи не видно. Лишь небольшая прорезь в крышке, для ключа-пластинки.

Попробовать разломать кувалдой или поискать газовый резак? Сомнительно, что такие грубые способы помогут делу. Фальшивый дедушка хитрый, начнешь ломать ящик — тот и взорвется.

Разочарование было велико. Славик и сам не знал, что хотел найти больше: какое-нибудь оружие или же старые документы, проливающие свет на давние отношения матери и отца...

Вполне возможно, что тут лежит всё: и документы, и еще один пистолет-пулемет с запасом патронов... Лежит, да не взять.

Раздосадованный, он пошарил рукой в нешироком промежутке между стенкой ниши и ящиком. И нащупал кое-что!

Вытащил увесистый цилиндр, осмотрел внимательно в свете фонарика, светящего все слабее и слабее.

Ручная граната! Наверняка имперская, в школе на уроках военной подготовки им такие не показывали. Но по размерам и весу можно понять, что противопехотная, не противотанковая. Наступательная или оборонительная? С этим сложнее, по внешнему виду не определить, если система незнакомая... Славик решил на всякий случай считать гранату оборонительной, с увеличенным радиусом разлета осколков. И применить — если придется применить — с осторожностью.

Ну вот, другое дело... Не винтовка, не пистолет, но все-таки кое-что... Человек с гранатой и человек без гранаты — это, знаете ли, два совсем разных человека. Спокойствия и уверенности еще как добавляется.

Он сунул было гранату в боковой карман куртки — нет, не годится, выпадет, если придется бегать и прыгать. Переложил во внутренний. Приделал доски на место, воткнув гвозди в старые отверстия. И покинул дом, который четырнадцать лет считал родным.

Вышел через главный вход, бросил взгляд на причалы. Рыболовные боты почти все на месте, вот и «Ласточка» родимая виднеется, но два малых сейнера со второго причала куда-то подевались... Может забрали при эвакуации, может затопили, чтобы имперцам не достались. Но что за смутно видимая широкая белая полоса тянется вдоль линии прибоя? Он вглядывался и не мог понять: не пена, а что? Он вырос у моря, но никогда ничего похожего в бухте не видел...

Так и не разрешив загадку, Славик решил разведать, что происходит в поселке. И заодно промыслить еды.

Продвигался он к центру Бугера неторопливо, задними дворами, держась в густой тени. Родной поселок казался теперь незнакомым, чужим, опасным... И даже воздух в поселке стол иной — к привычному легкому запаху гниющих водорослей, тянувшемуся от моря, примешивался непонятный аромат. Какой-то химией пованивало, а какой, Славик не разобрался.

Чем дальше он продвигался, тем громче слышались крики. Наяривала гармошка, вторили ей пьяные голоса... Время от времени раздавались вовсе уж оглушительные вопли, перекрывающие весь шум и гам.

Сомнений не осталось: хозяйничают здесь не имперцы. Свои. Мародеры. Повылазили из щелей, проявили гнилое шкурническое нутро.

Ну так и есть... Шуруют в домах, тащат все, что могут утащить... И ведь много их, несколько десятков. Неужели столько людей от эвакуации попряталось? Нет, не похоже, что свои, поселковые, — мужчин слишком много. Изредка мелькают силуэты женщин и подростков, но в основном мужики.

Потом Славик заметил, что мародеры действуют не вразнобой, не каждый сам по себе. Какое-то подобие дисциплины и организации у них имелось: обчищали дома в строгой последовательности, постепенно удаляясь от центра поселка, и все награбленное тащили к медчасти, — там у мародеров был не то штаб, не то склад награбленного. А некоторые самолично в грабеже не участвовали, лишь раздавали указания.

Работали грабители споро. Так к утру весь поселок обчистят, ни одного пропущенного дома не оставят... И если Славик хочет разжиться продуктами, надо их опередить.

Он выбрал дом, далекий от людского копошения, подобрался к нему скрытно. Домишки в Бугере все одинаковые, по типовому проекту построенные, лишь номерами отличаются да пристройками, возведенными жильцами собственноручно. Номер Славик не посмотрел, да и пристройки особо не разглядывал. Потому что вламываться в дом знакомых... ну, неприятно как-то.

Перелез низенький забор, поднялся на крылечко. Дверь заперта, стоило ожидать, — он видел, как мародеры ломали замки и вышибали засовы. Ему шуметь не стоит, лучше попробовать через окно. Славик огляделся — слева приткнулась к дому невысокая пристройка, крытая рубероидом, дровяной сарайчик, похоже. А рядом собачья конура, пустая, по счастью. То, что надо.

Он залез на конуру, с нее на крышу сарайчика, подобрался к окну. Тоже заперто, но вскрыть можно без лишнего шума. Краска на деревянной раме снаружи облупилась, дерево от влаги стало непрочным, легко поддавалось складному ножу. Славик долбил небольшой желоб — так, чтобы можно было поднять лезвием язычок защелки. Продолбил быстро, добрался до язычка, но тот никак не хотел подниматься, пришлось расширять отверстие и использовать рукоять ножа как рычаг. Наконец защелка открылась.

Но проклятая рама от влаги разбухла и словно срослась с оконным проемом, упорно не желая отворяться. Славик дернул раз, другой, — бесполезно. Вцепился в раму двумя руками, расставил пошире ноги, — и рванул изо всех сил.

Подошвы скользнули по рубероиду, Славик почувствовал, как он рвется, как ноги уходят вниз, не встречая опоры... И рухнул внутрь сарайчика вместе с обломками прогнившей крыши.

Хранились там не дрова, — стояли штабелем картонные коробки, и Славик, обрушившись сверху, развалил, рассыпал весь штабель. И это еще полбеды... Но в коробках — судя по звону, с которым те рушились, — лежали стеклянные банки, запасенные для солений-варений... Короче говоря, звук жесткой посадки был слышен во всем Бугере. А заодно во всех окрестностях, — и в курге, и на взморье.

Тут уж не до продуктов, надо уносить ноги, и как можно быстрее. Легко сказать... Дверь сараюшки была не заперта, но открывалась внутрь. Вернее, не открывалась, подпертая рассыпавшимися коробками. Славик лихорадочно отшвыривал их в сторону, с груды скатывались новые, он отшвыривал их тоже, уже не обращая внимания на звуки, которыми сопровождалась торопливая работа.

Наконец дверь приоткрылась, нешироко, только-только проскользнуть подростку.

Славик проскользнул — и тут же угодил в цепкие объятия человека, поджидавшего его за дверью.

Он рванулся — бесполезно, хватка у вцепившегося в него была поистине медвежья. Руки оказались плотно притиснуты к телу, ребра чуть не трещали.

— Сюда-а-а-а!!! Шпиёна поймал! — проорал над ухом незнакомый голос, обдав Славика ядреным перегаром.

2.

Собрание подпольной комсомольской ячейки происходило в одном из домов Стахановки, пригорода Красногальска. Вернее, во флигеле, пристроенном к дому. Напоминал тот флигель не то беседку, не то веранду странной шестиугольной формы: огромные окна с частыми переплетами, сейчас занавешенные, в центре помещения — большой круглый стол, окруженный стульями, у стен приткнулись два диванчика. Никакой иной обстановки в единственной комнате флигелька не имелось.

Вокруг стола на стульях и диванчиках сидело восемь человек, шесть парней и две девчонки. Атмосфера на собрании царила нездоровая... В самом прямом смысле — табачный дым стоял столбом, хоть топор вешай. Стол был уставлен стаканами, пустыми консервными банками, используемыми в качестве пепельниц, а еще там стояла здоровенная шестилитровая банка с «зеленухой» — так именовалась бражка из бобосои, и в самом деле обладавшая зеленоватым оттенком.

— Зачем это? — указав на банку, недоуменно спросила Юлена, когда обмен приветствиями между собравшимися и вновь прибывшими завершился.

Ответил Вилен, бывший одноклассник, приведший ее сюда:

— Для конспирации! — произнес он со значением. — Нагрянут вдруг жандармы — а у нас все тип-топ, день ангела празднуем! Чей нынче день ангела?

— Мой вроде, — откликнулся один из парней, в лицо его Юлена знала, но имя не помнила. — Но послезавтра...

— А мы досрочно отметим, по-стахановски, — хохотнул Вилен. — Присаживайся, Юлька, присоединяйся... Ты пока что тут по моей рекомендации на правах кандидата, но как пройдешь собеседование с секретарем, — он кивнул на высокого плечистого парня, даже шапочно Юлене не знакомого, — так на следующем собрании проголосуем о приеме...

Она опустилась на стул, ей тут же налили штрафную — исключительно в целях конспирации, разумеется. А то нагрянут жандармы, а она одна трезвая, с чего бы вдруг?

Юлена осторожно пригубила стакан, допивать не стала. Члены ячейки, судя по лицам, речам и уровню «зеленухи» в банке, правила конспирации соблюдали строжайше. К тому же Юлена заметила бутыль, притаившуюся позади емкости с брагой. В бутыли оказалась мутноватая жидкость — производная от той же «зеленухи», полученная в результате перегонки. Конспираторы...

Разговор, прерванный приходом Юли и Вилена, продолжился. Она слушала и не могла взять в толк: чем же занимаются эти подпольщики? Болтали обо всем: о ценах во вновь открывшихся коммерческих магазинах, о некоей Сталене, потерявшей всякий стыд и крутящей со всеми парнями подряд, о трицикле, что некий Славрев спас из разбомбленного крайкомовского гаража и вот-вот приведет в рабочий вид, — ух и покатаемся тогда!

Лишь о борьбе с имперцами не прозвучало ни слова.

Может, нет к Юлене доверия, кандидатка все-таки, — вот и треплются при ней о чем ни попадя, а о главном молчат? Решила пока помалкивать и она.

В бессмысленном трепе прошло часа полтора. Самогон закончился, да и «зеленуха» в банке плескалась уже у самого дна.

— Пора закругляться, товарищи, — сказал секретарь (Юлена поняла из разговоров, что звали его Левор). — Сдаем взносы и расходимся.

Лица у собравшихся стали недовольными. Похоже, они рассчитывали еще посидеть, потрепаться... Но секретарь поторапливал:

— Давайте, давайте, раскошеливайтесь, а не то в следующий раз газировку будем пить для конспирации.

Взносы платили обычными шахтерскими бонами, но с имперской надпечаткой, с жирным орлом посередине. У Юлены таких — с орлом — не оказалось. Без орла, впрочем, тоже. Левор успокоил:

— Тебе пока платить не надо. Вот если пройдешь собеседование...

— Когда оно?

— Зачем тянуть... Сегодня и побеседуем.

Конспираторы прощались, расходились, — кое-кто уходил в одиночку, девушки на пару с парнями. Вилен, уходя, подмигнул и пожелал удачного собеседования.

Они остались вдвоем. Левор поднялся, убавил свет лампы, проверил, как задернуты шторы, задвинул засов на двери, ведущей в дом, и опустил крючок на другой, выходящей в сад. В общем, дал понять, что разговор предстоит нешуточный, не чета звучавшим недавно. Затем спросил, закуривая:

— Чем ты у нас в ячейке заниматься намерена?

Юлена замялась... Вообще-то она рассчитывала, что это ей здесь все растолкуют, объяснят, поручат первое задание... Но вопрос задан, надо отвечать.

— Ну... Я думаю, для начала листовками стоит заняться. Сначала хотя бы рукописными, а потом множительную технику раздобыть... И приемник тоже, наши сводки принимать, до людей доводить.

Она вспомнила переметнувшегося к имперцам дядю Седю, других перебежчиков... И добавила:

— А еще надо списки всех пособников и изменников составить. Чтобы никого не забыть, когда наши вернутся. Хотя можно и не ждать, можно самим... Оружие нужно доставать. По местам недавних боев пройти, ребят привлечь, кто разными самоделками занимался...

Левор до сих пор слушал молча, кивал, но когда речь зашла об оружии, загасил бычок в банке-пепельнице и заговорил сам:

— Правильно мыслишь, Юлена. Оружие — сейчас главное. Только вот с местами боев не выгорит. Трофейная служба имперцев там все первым делом прочесала, мелким ситом просеяла... Но есть идея получше. Сейчас вернусь и расскажу...

Он прошел в дом, быстро вернулся с каким-то рулоном, снова запер за собой дверь. С сомнением поглядел на стол, на грязные стаканы, на лужицы пролитой браги.

— Пересаживайся, — кивнул Левор на один из диванчиков, — там посмотрим...

Они уселись рядышком, развернув лист на коленях. Юлена разглядела в тусклом свете лампы: топографический план какого-то объекта, причем выполненный в высшей степени профессионально. Здания, сооружения, подъездные дороги, какие-то значки, ей неизвестные...

— Это склады ОРСа в Стахановке, — объяснил Левор. — Там имперцы устроили арсенал для трофеев. Оружия — нашего, привычного — можно с большим запасом взять. И боеприпасов. А остальное взорвать. Но люди нужны... Надежные, обстрелянные, к борьбе готовые. Нашу-то ячейку сама видела — не бойцы, информацию в городе собирают, а на большее не годятся... Есть у тебя парни подходящие на примете?

Юлена с сожалением ответила, что таких знакомств не имеет... Два последних года провела вдали от Красногальска, а старые знакомые в большинстве своем разъехались кто куда, одни в армии, другие в больших городах, на учебе...

— Нет так нет... — вздохнул Левор, сворачивая рулон и отставляя в сторону. — Но ты сама-то к борьбе готова? На все пойдешь для победы?

— На все, — уверенно заявила Юлена.

— Точно на все? Проверим...

Она почувствовала руку Левора у себя на плече. Потом рука скользнула вниз, в вырез блузки.

— Ты что?! — возмущенно вскрикнула Юлена.

Он толкнул ее на диванчик, навалился сверху. Пропыхтел:

— Совсем-совсем на все?

Ленор был тяжелее, значительно сильнее, от него мерзко пахло «зеленухой». Она извивалась, пытаясь освободиться, ничего не получалось. Потом все-таки высвободила правую руку — и наотмашь полоснула ногтями по роже секретаря.

— Сучка!!!

Он отпрянул, и тут же левый глаз Юлены вспыхнул огненным фонтаном.

— Сучка! Сучка! Сучка! — выкрикивал Левор, с каждым выкриком награждая ее размашистыми ударами.

Бзиньк! — банка с «зеленухой» разбилась о секретарскую голову, оставив в руке Юлены лишь горлышко.

Жаль, была не полная, не удалось даже оглушить... Ленор поднялся на четвереньки, по лицу стекали кровь и брага.

— Убью... — прошипел он негромко и страшно.

Юля не стала дожидаться выполнения угрозы, обежала стол с другой стороны, откинула крючок с наружной двери, выскочила в ночь...

Сад, незапертая калитка, выводящая на улицу... Никто Юлену не преследовал. Зато кое-кто поджидал — из густой тени забора выдвинулась смутно видимая фигура... Да что ж за вечер такой выдался? Она отшатнулась.

— Не бойся! — прозвучал голос, уже слышанный сегодня.

Затем Юлена в свете дальнего фонаря узнала невысокую худощавую фигуру и светлые волосы парнишки из ячейки. Зарев, кажется... Точно, Зарев. На сегодняшнее собрание он пришел еще позже Юлены, и был там самым тихим и незаметным, да и на брагу с самогонкой не особо налегал.

— Побеседовала? — спросил Зарев. — Хорошо, что я задержаться решил... Как чувствовал, чем собеседование ваше закончится.

Юлена молчала. А что тут сказать? Думала, и вправду подпольщики, а оказалось... тьфу...

— Пойдем, до дома провожу.

— Не надо!

Хватит на сегодня... Провожаний, собеседований, —всего хватит.

— Надо. И куртку мою накинь, не свети тут...

Она опустила взгляд, посмотрела на блузку, вернее, на ее остатки, — и решила принять предложение. Что она увидит, когда доберется до зеркала, Юлена примерно представляла. От левого глаза уже можно прикуривать, над бровью кровоточащая ссадина... Красавица.

Шагать пришлось долго, Морозовка и Стахановка расположены с разных сторон Красногальска, а через центр городка идти было нельзя — комендантский час, патрули. Пробирались кружным путем, окраиной. Шли молча, Зарев несколько раз пытался начать разговор, Юлена отмалчивалась.

Но потом он сказал такое, что никак нельзя было оставить без ответа.

— План арсенала Левор показывал? Про надежных ребят выспрашивал?

— Показывал... — протянула Юлена.

Ну и секретность тут у них... Все всё про всех знают...

— А ты? Назвала кого-нибудь?

Юля решила, что тайн никаких не разгласит, и пересказала в двух словах свой разговор с секретарем.

— Это хорошо... — резюмировал Зарев. — И что на собрании молчала, тоже хорошо. В ячейке — трое стукачей. А может и больше, я еще не всех вычислил.

Вот даже как... И почему Юлена не удивилась?

— Левор тоже? — только и спросила она.

— Тоже. Не то на жандармов работает, не то на армейскую контрразведку.

— Ребят я ему не назвала, а вот про себя наболтала... Про листовки, про оружие... Дура.

— Сдаст. Даже не из-за болтовни — из-за этого...

Зарев кивнул на остатки ее блузки — Юлена, увлеченная разговором, позабыла, что нужно придерживать полы куртки.

— И что делать? — спросила она, торопливо запахнувшись.

— Придешь домой, отдохнешь, отоспишься. А в завтра в десять утра иди по тропинке, что ведет к восьмому террикону. Я подойду.

— Подойдешь — и чего?

Он остановился, внимательно посмотрел на Юлену.

— Чего, чего... Чевочка с хвостиком! Прикинемся, что у нас свидание. Что гуляем по укромным местам, где никто целоваться-обжиматься не помешает...

«Ты хоть школу-то закончил, кавалер?», — скептически подумала Юлена, но ничего не сказала. Зарев посоветовал:

— Ты, главное, фингал замажь, а то не поверит никто, что в таком виде на свидание собралась.

— А потом?

— Потом и узнаешь.

Опять конспирация... Ладно хоть без выпивки на этот раз обойдется.

Провожать себя до дома она не позволила. Распрощались на окраине Красногальска — дальше начиналась родная Морозовка, где все Юлену знали и еще много лет назад запомнили: обижать младшую сестру пятерых братьев крайне вредно для здоровья...

Часть 2 Глава 2

Глава вторая. Власть трудового народа

3.

Удивительно, но обыскать Славика схватившие его люди не додумались. Не ожидали, наверное, что у паренька может оказаться оружие. И граната осталась лежать во внутреннем кармане. Правда, толку от нее примерно ноль, когда тебя ведут по улице с заломленными назад руками. Но ведь непременно когда-нибудь отпустят...

Вели его в центр поселка, прямиком к зданию медчасти. Теперь Славик мог хорошенько разглядеть мародеров вблизи. Мелькнула даже пара знакомых лиц — свои, поселковые, но остальные чужаки. Некоторые в бело-черных комбинезонах перевоспитуемых, на других вроде бы и цивильная одежда, но отчего-то схожая и покроем, и цветом... Где-то Славик такую уже видел, а где именно, припомнить не мог. Потом вспомнил и сообразил: это же спецпереселенцы с Реоны, что жили неподалеку, километрах в пятнадцати вверх по реке. Вроде и не лагерь там был, да только разница совсем небольшая — те же бараки, только без вышек и без колючки вокруг, та же работа в карьере -- на износ, без выходных, покидать поселение запрещено, а бежать... Попробуй-ка сбежать и спрятаться на другой планете, где все вокруг чужое и незнакомое.

Теперь пришел их час. Отыгрываются.

Оружия у грабителей было немного, в лучшем случае у одного из десяти. Так себе оружие — охотничьи дробовики да карабины старого образца, повсеместно замененные в войсках на «гауссовки» и сохранившиеся на вооружении лишь в охранных и конвойных частях. Взводу ревармейцев хватило бы нескольких минут, чтобы разогнать всю ораву. Да только где ж тот взвод...

На площади пылал громадный костер, сложенный, кажется, из обломков мебели, и жарилась над ним здоровенная туша. Запахом тянуло таким, что желудок Славика немедленно и ультимативно потребовал ужин. А заодно уж и пропущенные обед с завтраком.

«Корову жарят, сволочи», — подумал он тоскливо. Коровы на Умзале были большой редкостью, и в Бугере держали двух не для мяса, исключительно для молока, для малышни из яслей...

Время от времени к туше подходили люди, отрезали сверху прожарившиеся ломти мяса, тут же их съедали под спирт, употребляемый прямо из больничных колб. Славик отвернулся, чтобы не захлебнуться слюной.

И увидел...

Сначала он не понял, что увидел, непонятные какие-то скульптуры у больничной стены, по обе стороны от входа. Похожие на те, что ему доводилось видеть в музее атеизма, — странно, никогда здесь никаких скульптур не было...

Нет, наверное он всё понял с первого взгляда...

Просто мозг ни в какую не желал принимать увиденное и понятое.

Широко раскинув руки, у стены стояли люди. Двое. Мужчина и женщина. Оба полностью обнаженные.

Хотя кого он обманывал... Не просто стояли. Были приколочены к стене, Славик прекрасно видел гвозди-двухсотки, пробившие ладони и предплечья и загнутые вверх. Видел струйки крови, змеящиеся вниз по стене от ранок.

Головы распятых бессильно свешивались, лица были плохо видны, но женщину Славик сразу опознал, не часто встречаются женщины столь громадных размеров, а в Бугере так вообще была одна-единственная: Реслава Энгельсовна, директриса их школы...

Мужчина показался незнакомым.

Конвоиры заметили, куда уставился Славик. И остановились, перестали подталкивать в спину. Полюбуйся, дескать.

Он не хотел, совершенно не хотел любоваться... Но и взгляд отвести почему-то не смог.

Впервые он видел голую женщину так близко. Картинки в имперских журнальчиках, чудом избежавших сожжения и бродящих по рукам у старшеклассников, не в счет. И подглядывание за купающимися девчонками не в счет, что там разглядишь издали...

Но никакого томления, возникавшего при перелистывании замусоленных журналов, Славик не ощутил при виде громадных грудей, свисающих на объемистый живот Реславы.

Директрису он не любил, а в иные моменты своей хулиганистой биографии так и попросту ненавидел. И желал порой, что скрывать, ей самых нехороших вещей... Но такого даже представить не мог.

К казненным нетвердыми шагами приблизился человек, судя по одежде — спецпереселенец. В одной руке он сжимал длинный нож с насаженным куском жареной говядины, а в другой — факел. Даже не факел, просто пылающую с одного конца палку, выхваченную из костра.

Переселенец широко разинул рот и ополовинил порцию жаркого, энергично задвигал челюстями. И, не прекращая жевать, плотно прижал горящий конец палки к животу распятого мужчины.

Тот поднял голову и закричал. Голос был хриплый, сорванный, звучал уже не так громко, но Славик сообразил, чьи крики, перекрывающие шум и гам, не столь давно доносились до другого конца поселка.

Одновременно он узнал кричавшего мужчину. С запозданием, никогда не видел того без очков, без роскошной седой шевелюры и окладистой бороды. Сейчас очки исчезли, от бороды и шевелюры уцелели лишь клочки обгоревших волос.

Главврач их больнички, он же по совместительству и хирург, и педиатр, и терапевт... В общем, негусто было в Бугере с медицинскими кадрами. Происходил доктор из недобитков — бывший столичный медик, сосланный сюда на перевоспитание. Перековываться не желал, на имя Всемирпрол не откликался, только на Бориса Максимовича. Жители терпели, никуда не сигнализировали, врач-то знающий, такого еще поискать, а болячки у всех случаются.

Спецпереселенец отправил в рот остаток мяса, приблизился к директрисе. Ткнул палкой и ее, но Реслава Энгельсовна не отреагировала, даже голова не дернулась. Бандит казался разочарованным: неужто жертва умерла и игра так быстро закончилась? — прижигал снова и снова, с тем же результатом. От костра ему посоветовали, куда тыкнуть, — посоветовали заплетающимся языком и словами, которым в школе не учат... Переселенец осклабился, несколько раз взмахнул успевшим погаснуть факелом — угли на конце палки вновь налились красным — и стал прилаживать его между ног директрисе. Резко запахло горелым волосом.

Славик сам шагнул к дверям, буквально потащив за собой конвоиров, — те не стали упираться. Ни вправо, ни влево он теперь не смотрел, только перед собой — и увидел знамя, болтавшееся на какой-то кривоватой палке прямо над входом в больничку. Не красное, и не имперское, а двуцветное полотнище, не то бело-синее, не то желто-черное, в свете костра толком не разглядеть.

2.

Его провели через регистратуру, разгромленную и заваленную награбленным барахлом, — здесь было темно, помещение освещали только отблески пылавшего на улице костра. Затем впихнули в смотровой кабинет, — в командный пункт грабителей по нынешним временам. Там, вокруг небольшого стола, заставленного выпивкой и закусками, столпились несколько человек. Главари... И в отличие от подчиненных, все до одного с оружием. Комнату освещали несколько свечей и пара керосиновых ламп, электричества в поселке и в самом деле не было.

— Во, шпиёна словили! — доложил пропитой голос из-за спины Славика.

— Да какой с него шпион, — укоризненно произнес один из стоявших у стола. — Обознались вы, ребятки... Отпустите его. И ступайте отсюда, не отсвечивайте.

Голос показался знакомым, Славик вгляделся — ну точно, Угрюм. Сразу и не признал — вместо привычной рыбацкой телогрейки единоличник напялил шикарный пиджак, уже лопнувший под мышкой и заляпанный спереди жирными пятнами.

Был здесь Угрюм за главного, или просто в большом авторитете, но в любом случае хватка разжалась, руки Славика почувствовали свободу.

Угрюм вразвалочку подошел, оглядел Славика с ног до головы, пробормотал задумчиво:

— Не поперся, значится, в рудовоз... Молодца, молодца...

И вдруг спросил резко, как выстрелил:

— Где дед?!

— Не знаю, — честно ответил Славик. — В курге где-то прячется.

— В курге, значится... курга большая, прятаться долго можно... — пробормотал Угрюм прежним задумчивым тоном, словно и не было вопроса-выстрела.

Он подошел к столу, набулькал половину стакана, выпил. Продолжил:

— А мне сдается, что не в курге он, поближее чуток... Парамоша!

— Э-у? — невнятно откликнулся Парамоша, рот был набит закуской.

Славик узнал его — один из троицы, подходившей в день эвакуации к «Ласточке», стоявшей у причала. Высоченный, плечи покатые, ручищи длинные, кисти чуть ли не у колен болтаются... И рожа приметная, малоподвижная, — когда говорит, только губы шевелятся.

— А возьми-ка ты, Парамоша, кого потрезвее, и пошукайте его благородие с девчонкой по пустым халупам... Где-то рядом они, нутром чую, не послал бы старый сюда пацана одного...

— Потрезвее... х-хе... — с большим сомнением протянул Парамоша. — Пошукаем, лады... Коли найдем, так валить благородие сразу?

— Тебе б тока валить... Не стрелять ни в коем разе. Культурно все ему растолкуй — внук его, значится, у нас. И для разговора сюда пригласи.

— А с девкой что?

— Что хочешь... Ты старого предоставь, а до девки мне дела мало.

— Х-хе... — сказал Парамоша, забрал одну керосинку и вышел.

Судьба подъесаула и Леры не встревожила Славика, — понятно же, что никого бандиты не найдут в пустых домах... Но тайна фальшивого дедушки оказалось не такой уж тайной. Угрюм ее знал, по крайней мере частично, — о князьях Игнатьевых он, похоже, не ведал.

— Ну вот и ладненько, — довольно произнес Угрюм и повернулся к Славику. — А ты подходи к столу, подкрепляйся. Не чинись, все свои кругом.

Есть хотелось люто. Но... Нельзя с ними. Неправильно... Нечего с бандитами и убийцами за одним столом награбленное да наворованное уплетать.

— Я не голодный, — соврал Славик, постаравшись, чтобы голос не дрогнул.

— Вольному воля... Тогда просто посиди, отдохни. Ты, я погляжу, парень-то прыткий, боевой... Не думаешь в армию нашу вступить? В партизанскую? За власть народную, значится, супротив паразитов бороться?

Славик народную власть представлял немного по-другому, но не стал спорить и задавать вопросы, промолчал. Угрюм, напротив, хлобыстнул еще стакан и стал разговорчив.

— Народ ведь это не шишки партийные с комисаришками зажравшимися, не-е-е... И не благородия с очкариками образованными да с мамзельками расфуфыренными... Народ — это мы. Кто своим трудом от земли, от моря, от курги кормится — и их всех кормит, паразитов. Смекаешь? Прыщ какой-нить из парткома тот же паразит, что и помещик. Ничего не делают, а пьют в три горла и жрут от пуза. А мы их, паразитов, — теперь к ногтю берем!

Он вновь приложился к стакану и продолжил излагать политическую программу борцов за народную власть: долго вещал про возвращение награбленного паразитами, про то, что все города — гнойники, язвы, и надо их выжигать каленым железом, а городских паразитов к земле поближе, чтобы сами свой хлебушек растили, а не у народа норовили изо рта вырвать... И другие планеты, Умзалу закабалившие, все соки из нее тянущие, — тоже паразиты. Умзала и без них проживет, а вот они без нее пусть попробуют перебиться. И Союз коммунячий, и благородия имперские, — сами пусть живут, сюда пусть не суются. Потому как теперь, когда народ трудовой за оружие взялся и в армию сбиваться начал, от Умзалы все они лишь одно получат — два метра землицы. Пусть лежат в ней, удобряют, хоть какая-то от паразитов полезность будет.

Подручные Угрюма слушали внимательно, не перебивали (не забывая, впрочем, наливать и закусывать). И Славик слушал, а что ему еще оставалась делать?

Закончил Угрюм неожиданно:

— Да тока не срастается тебе, паря, за дело народное воевать... От Парамоши ни слуху, ни духу... Не иначе благородие и впрямь в курге остался. Придется его выманивать... А приманкой ты, паря, станешь. Будем от тебя на площади по кусочку резать: то ухо, то палец. И по трансляции, значится, твои вопли на всю округу передавать. Заявится старый, не выдержит...

Славик ему поверил сразу: не на испуг берет, что сказал, то и сделает. Для того Угрюм, наверное, и приладил два распятия у дверей своего штаба, чтобы все и сразу ему верили... Чтобы понимали: шутки закончились.

— Да ты погодь лицом бледнеть, погодь, может еще сыщет его Парамоша.

Но Славик хорошо понимал, в какую ловушку угодил. Парамоша никого не найдет и не приведет, а Угрюм как сказал, так и поступит, за ним не заржавеет. И никто не спасет. Спасаться надо самому.

— Не будет по-твоему! — сказал он громко и скрестил руки на груди.

Наверное, со стороны это показалось глупыми словами и глупым жестом мальчишки, да и голос сорвался, фраза прозвучала совсем не так гордо, как хотелось... Плевать. Главное, что рука оказалась рядом с гранатой, и никто ничего не заподозрил. Пальцы скользнули в карман, нащупали и разогнули усики.

В следующее мгновение Славик оказался под прицелом шести или семи стволов, вскинувшихся от его резкого движения. Затем стволы медленно опустились — когда их владельцы разглядели, что сжато в пальцах руки, протянутой в их сторону.

Предохранительное кольцо от гранаты.

Саму гранату Славик тоже держал так, чтобы ее было видно. Рычаг прижимал большим пальцем, изо всех сил, даже костяшки суставов побелели...

— Бросайте оружие! Туда, в угол! — Голос Славика звенел, как струна, готовая лопнуть. — Живо! Взорву всех!

План был прост: разоружить всю компанию и выскочить за дверь. И бежать со всех ног, а если кто сунется преградить путь — опять-таки продемонстрировать гранату с сорванным кольцом... Ну а потом помогут ночь, темнота и хорошее знание местности.

Металл тяжело ударялся о доски пола... И лишь одно оружие — пистолет с коротким толстым стволом — осталось в руке своего хозяина. В руке Угрюма.

— А ты меня не пужай, — негромко произнес он. — Я пуганый, и битый, и смертушке в глаза наглядевшийся... Не забоюсь твоей железяки. Ты ее сам бойся... Больно ведь будет, когда кишки наружу выворотит. Хорошо, коли осколок башкой словишь, а коли нет? Долго ведь подыхать будешь, долго и страшно, ох как страшно...

Угрюм говорил и приближался к Славику тихонько, коротенькими шажками.

Мысли в голове Славика метались стремительно, как пойманные салангасы в садке. Что делать? Броситься за дверь? Так ведь успеет всадить пулю в спину... Или в ногу, учитывая план по медленному расчленению...

Нет уж, лучше погибнуть от взрыва, чем день за днем терять куски плоти от ножа Угрюма.

— Стоять! — завопил Славик, подняв гранату над головой. — Взорву!!!

Наверное, было в его лице и голосе нечто, заставившее Угрюма поверить... Остановился.

— Не дури, давай бортами разойдемся, чтоб никому не обидно... — медленно произнес бандит. — Ты чеку, значится, аккуратненько сунь обратно, и на пол дуру ложи... А я шпалер туда кину, в угол. И иди своей дорогой... Лады?

Ищи дураков... Как только Славик положит гранату со вставленной чекой на пол, за жизнь его никто и скорлупы от ореха не даст... Но Угрюм с пистолетом расставаться тоже не собирался, а долго патовая ситуация не продержится — палец, прижимавший рычаг, уже начал уставать.

Остается одно — все-таки швырнуть гранату под ноги Угрюму. Тут уж тому станет не до стрельбы, тут бы успеть отпрыгнуть в угол и залечь... Или попытаться схватить гранату и вышвырнуть в окно.

А Славик стоит ближе всех к двери и успеет выскочить, спастись от осколков. Но только в том случае, если граната обычная, с запалом-замедлителем. А если ударного действия — никакой паузы не будет, рванет сразу же, едва ударится об пол.

Ну, значит, судьба такая...

— Брось пистолет! — попробовал он в последний раз решить дело миром.

— Вставь чеку, — парировал Угрюм.

Славик резко взмахнул рукой.

Граната ударилась об пол.

И тотчас же взорвалась.

Часть 2 Глава 3

Глава третья. Первая заповедь пилотов

1.

Море на Новой Ливадии отличалось от морей и океанов Умзалы. Отличалось кротким характером, шторма случались крайне редко — неудивительно для планеты с почти нулевым наклоном оси вращения, к тому же с поверхностью, на девяносто пять процентов состоящей из водной глади. Негде здесь зарождаться штормам и тайфунам, легкий бриз уже позволял считать день ветреным...

Волны ласково лизали берег. Вдоль уреза воды шагали двое, беседовали на ходу. Один — невысокий, худощавый — в полковничьей форме гренадера-гвардионца, на груди скромный набор наград: два боевых ордена. Второй носил парадный мундир генерал-майора Отдельного Корпуса и иконостас на груди имел куда более внушительный.

Однако именно полковник отдавал распоряжения генералу. Потому что первый был Александром VI, Божией милостью монархом и самодержцем Эриданской Империи. А второй — Михаилом Александровичем Несвицким, вице-губернатором и военным комендантом отвоеванной у мятежников Елизаветы.

Разговаривали на ходу, подобно Аристотелю, беседующему с учениками. Однако не по неведомой прихоти Императора, — день Его Величества буквально расписан по минутам, и вице-церемонимейстер с преогромным трудом нашел время для аудиенции, совместив ее с всенепременной утренней прогулкой: двадцать три с половиной минуты, господин генерал-майор, и ни секундой больше.

Разговор шел деловой, без вступительных политесов и без полагающихся по этикету формальностей. Тон его Император задал уже второй своей фразой:

— Я прекрасно знаю, Михаил Александрович, как офицеры Корпуса и других разведывательных и контрразведывательных структур относятся к рескрипту, запрещающему любую несанкционированную деятельность в отношении хултиан.

Прямого вопроса не прозвучало. Но Император глянул на жандарма вопросительно и явно ждал ответа.

— У меня, Ваше Величество, никогда не возникало искушение нарушить какие-либо пункты означенного рескрипта, — осторожно произнес Несвицкий.

— Знаю. Знаком с вашим послужным списком. Но знаком и с «первой заповедью пилота», так кажется она у вас называется? Не напомните точную формулировку?

— Если соблюдение инструкции грозит аварией, нарушай инструкцию, — напомнил Несвицкий без особой охоты.

— Именно... Я хочу дополнить это правило применительно к хултианскому вопросу: несоблюдение в данном конкретном случае может предотвратить аварию, но спровоцировать катастрофу. Катастрофу всей нашей цивилизации.

Несвицкий вздохнул, постаравшись сделать вздох незаметным для Императора. И без того третье десятилетие живут при катастрофе, — при долгой, растянувшейся на годы, но все же катастрофе.

Затем Император начал задавать вопросы. Короткие и конкретные, подразумевавшие такие же ответы. Об операции на Новом Петербурге, о ситуации на Елизавете-Умзале. У Несвицкого создалось впечатление, что монарх либо держал под личным контролем обе проблемы, либо хорошо подготовился именно к этому разговору... По крайней мере информацией, сообщенной бароном Корфом на борту «Святой Ольги», Александр VI владел в полном объеме. Что наводило на определенные размышления...

Жандарм на мгновение смутился, сообразив, чем занимается: прокачкой Императора. Да уж, привычка вторая натура... Отвечал он быстро, не задумываясь. Но очередной вопрос Императора сбил-таки Несвицкого с толку.

— Насколько вероятность, что силой, противостоящей Корпусу в его попытках установить маршрут эвакуации генохранилища, стали хултиане? Там, на Новом Петербурге?

— Мне никогда не приходила в голову такая версия, Ваше Величество, — ответил генерал-майор после секундной паузы. — Моим коллегам, насколько я знаю, тоже. Не столько по причине рескрипта двадцать седьмого года, сколько...

Он вновь на мгновение замялся.

— Я понимаю, — быстро сказал Император. — Вы полагали, что столкнулись с глубоко законспирированной агентурой флота или армейской разведки... Но я черпаю информацию не только из официальных докладов указанных структур и Корпуса. И у вас, и во флоте, и в армии имеются «очи государевы», не афиширующие свою связь с Личной канцелярией. И есть все основания утверждать, что вы имели дело не с флотскими и не с армейскими агентами. Тогда с кем?

Конкретный вопрос прозвучал. Пришлось отвечать.

— Кроме хултиан, возможны и другие варианты, — сказал Несвицкий. — Спецслужбы Союза и стоящая за ними часть расколовшейся элиты, например.

— У вас есть данные о таком расколе?

Тон подразумевал, что у самого Императора подобных данных нет. Несвицкий не стал говорить, что в годы перемирия расколы на военно-политическом Олимпе мятежников случались постоянно. Наверняка Александр VI информирован не хуже. К тому же те расколы быстро ликвидировали вместе с раскольниками, и до низов потрясения, грохотавшие в высших сферах, почти не докатывались. Тот или иной деятель переставал упоминаться в официальной хронике и спрашивать о его дальнейшей судьбе считалось у жителей Союза крайне дурным тоном.

— Данных нет, — честно признал жандарм. — Но можно допустить, что после быстрой череды военных поражений какой-либо комплот в верхах Союза мог сложиться за считанные дни, или даже часы. Прибрать к рукам генохранилище в качестве личного страхового полиса — вполне логичное решение для людей, не желающих отправляться в небытие вместе с Союзом.

— Допустить можно многое... — задумчиво сказал Император. — Нельзя допустить лишь одного: чтобы главное сокровище нации безвозвратно пропало.

Двадцать три с половиной минуты истекали. И прогулка, и аудиенция близились к завершению. Император и жандарм подошли к тянущейся вверх лестнице, вырубленной в скальном обрыве. Вернее, под лестницу сооружение лишь было стилизовано, нижняя площадка на деле являлась гравиподъемником, способным очень быстро доставить пассажиров наверх.

Но монарх не спешил. Остановился, произнес, глядя в упор на Несвицкого:

— Вам, Михаил Александрович, я разрешаю отступать от положений рескрипта двадцать седьмого года. Только на Елизавете и только в тех действиях, что напрямую касаются поисков генохранилища. Следуйте «заповеди пилота», нарушайте инструкцию смело, но обдуманно, поскольку авария в данном случае равносильна полной катастрофе. Но имейте в виду: в случае вашей ошибки ставить под угрозу сотрудничество с хултианами у меня права нет. Вы понимаете всю тонкость ситуации?

— Понимаю, Ваше Величество. Любые действия в указанном направлении станут исключительно моей личной инициативой, за кою я готов нести полную ответственность.

— На самом деле не совсем личной... Есть еще несколько человек в различных структурах, уполномоченных мною расследовать роль хултиан в исчезновении генохранилища. Возможно, кто-то из них обратится к вам. Возможно, очень скоро.

— Как я их узнаю и отличу от людей, никаких полномочий не получавших?

— Пусть паролем станут слова... допустим, «первая заповедь». Произнесенные в соответствующем контексте.

— Слишком расхожее словосочетание, Ваше Величество. Возможны ошибки, вероятность их невелика, но в подобном деле любые случайности должны быть исключены.

— Действительно... Тогда... «Первая заповедь вивисектора» вас устроит?

— Более чем, Ваше Величество.

Да уж, слова неординарные, случайно не мелькающие в разговорах... Но с чего бы Императору пришла в голову такая ассоциация?

— Я надеюсь на вашу осторожность и решительность, — произнес монарх тоном, намекающим, что все действительно важное уже прозвучало. — На то, что вам придется не отвечать за ошибки и промахи, а принимать заслуженные награды.

Александр VI шагнул на подъемник. И во время быстрого и бесшумного подъема произнес:

— Есть один вопрос, который вы, Михаил Александрович, мне никогда не зададите, а если бы вдруг задали, я не стал бы отвечать. Но поразмыслить над рекомым вопросом самостоятельно вы можете. Вопрос такой: как вы считаете, что именно пообещал мой отец хултианам за их помощь в войне?

Подъем закончился. Император шагнул на вымощенную камнем дорожку, ведущую к дворцовому комплексу. В отдалении вице-церемонимейстер делал отчаянные жесты Несвицкому: завершайте, дескать, разговор, истекло ваше время... Не иначе как за недолгий путь к личным покоям монарху предстояло переговорить еще с кем-то.

Император заметил жестикуляцию, улыбнулся едва заметно, самыми кончиками губ.

— Извините, Михаил Александрович, государственные дела. Я не прощаюсь, приглашаю вас отобедать перед отлетом... Да, кстати, чуть не забыл: прошение о вашем разводе я подписал. Отныне вы свободный человек. Хотя очень надеюсь, что когда нынешние ваши весьма щекотливые обстоятельства минуют, вы с... э-э-э... с Ириной Михайловной вновь предстанете счастливой и гармоничной парой.

Император ушел. Ошарашенный Несвицкий остался. О своем разводе он услышал впервые.

2.

Вспышка ослепила, а грохот ударил по ушам словно двумя кувалдами с двух сторон. Славик стоял ослепший и оглохший, и не понимал, отчего нет страшной боли от разодравших тело осколков. Да и взрывной волны по большому счету никакой не было...

Потом сообразил: имперская граната неизвестной ему системы оказалась свето-шумовой. Враги тоже ослеплены и оглушены, но все живы. И надо бы как можно быстрее убираться, скоро сюда набежит вся банда.

Но, фактически ослепнув, далеко не уйти... Он несколько раз моргнул — не помогло. Огненное пятно, после взрыва секунду-другую стоявшее перед глазами, сейчас поблекло, потемнело, но никуда не исчезло. Словно кто-то вырезал два маленьких кружочка из непрозрачного клейкого пластика — да и налепил Славику прямо на зрачки, но чуть-чуть прогадал с размером, самые краешки зрачков остались не залепленными. Боковое зрение в результате уцелело, и смотрел Славик на мир сквозь две узенькие щелочки, расположенные с двух сторон головы... А прямо перед собой ничего не видел.

Он машинально поднес руку к уху, уверенный, что барабанные перепонки разодраны в клочья, что пальцы нащупают сейчас ручеек крови... Крови не было. И слух окончательно не исчез — Славик услышал слабый-слабый хлопок. И по щеке тут же мазнуло горячим дуновением.

Угрюм... Оклемался, оценил обстановку и начал стрелять. На удивление метко стрелять, если учесть, что наверняка имел аналогичные проблемы со зрением.

Славик низко пригнулся, нащупал дверь — не заперта! — и вывалился наружу. Быстро пошагал, нелепо выворотив голову набок, чтобы хоть что-то и хоть как-то видеть перед собой. Но тут же споткнулся в полутьме, упал... Поднялся, двинулся вдоль стены, наощупь, снова упал, запутавшись ногами в куче награбленного барахла. Стремился Славик не на улицу, там сразу схватят, — в коридорчик, уводивший вглубь здания.

Второй раз шлепнулся очень вовремя — в медчасть вбежали люди, несколько человек. Он их не видел, не слышал голосов и шагов, но ощутил, как сотрясается дощатый пол под ногами бегущих. Славика они не заметили, пробежали к смотровой.

Он выждал, пока пробегут, и ползком, затем на четвереньках, поспешил дальше по коридору. Там, в самом конце, имелось окно, выводящее не на площадь, а на зады больнички. Добрался до него, потрогал, понял — стекла выбиты, из рамы торчат острые осколки. Но отворять окно некогда — вот-вот сообразят, что на улицу он не выбегал и прячется где-то в медчасти, начнут искать...

Славик залез на подоконник, прикрыл лицо локтем, — и выпрыгнул наружу, скорее даже выпал. Приземлился, больно ударившись боком о землю, но ничего не сломал и не вывихнул.

Ему, полуослепшему, не было никакого смысла играть сейчас в прятки и догонялки со зрячими. Догонят и найдут. Но рядом, буквально в трех десятках шагов, находилась школа, куда Славик отходил восемь лет. А за ней — одно укромное местечко, отлично известное местным подросткам, но хранимое в секрете от взрослых.

Через пару минут он добрался до нужного места, поднырнул под живую изгородь, казавшуюся сплошной и непроходимой, протиснулся узким лазом... И очутился на небольшой, три на полтора метра, прогалинке, со всех сторон окруженной плотно растущими колючими кустами. Тяжело опустился на бревно, отполированное штанами многих поколений бугерских старшеклассников.

Здесь можно было покурить тайком от учителей, и причаститься первым в жизни стаканом «зеленухи», и просто отсидеться, будучи выгнанным с урока... А еще — спастись от бандюков, решивших порезать тебя на куски. К утру они все перепьются в лежку, а последствия взрыва гранаты к тому времени, хочется надеяться, у Славика рассосутся... И можно будет уйти, и даже попытаться прихватить с собой продукты, если отыщутся нетронутые дома.

Вопрос «А что потом?» Славик старательно отгонял от себя. Разберется с насущным, а там видно будет...

Судя по внутренним часам, прошло минут сорок, никак не более часа после того, как Славик очутился в убежище. Зрение потихоньку возвращалось, темные пятна, закрывавшие видимость, рассасывались, уменьшались в размерах... Славик знал, что так все и должно происходить: от яркой вспышки разрушается, разлагается какое-то вещество в глазу, он позабыл его название, — а затем потихоньку вырабатывается снова.

Слух тоже возвращался — пьяные крики, доносившиеся с площади, он слышал все лучше и лучше. Хотя ощущение ваты в ушах оставалось: шелест листвы на кустарнике и другие негромкие звуки расслышать пока не удавалось...

И тут прозвучал еще один крик. Безмолвный, неслышимый другим вопль, чуть не разорвавший голову Славика на куски. Кричала Лера.

Он вскочил на ноги. Все дни, прошедшие после расставания с сестрой и подъесаулом, он блокировал, как умел, свою ментальную связь с сестрой. Не хотел с ней общаться никаким образом. Но переполненный болью и страхом безмолвный крик смёл все преграды.

Крик не смолкал и шел откуда-то слева, из той части поселка, где стоял их дом. Славик ужом просочился через лаз, пробежал несколько десятков шагов вдоль изгороди, снова прикинул направление, уже более точно.

Так и есть, Лерка или в их доме, или где-то неподалеку от него...

Он обежал школу, обежал правление рыбхоза — и понесся на помощь. Обогнул площадь задворками, но дальше рванул прямо по главной улице, не думая о возможности встречи с мародерами. Бежал, как не бегал, наверное, никогда в жизни. О том, что с сестрой они расстались не самым лучшим образом, Славик даже не вспомнил.

Зрение почти восстановилось, остались лишь крошечные фантомные пятна в центре наблюдаемой картины — несущейся навстречу ночной улицы. Грабители не встретились, и теперь уже не встретятся, отмахал от центра поселка он порядочно.

Крик неожиданно смолк. Славик сбился с ноги, предчувствуя самое страшное. Но нет, закричала снова после короткой передышки, и Славик даже обрадовался...

Потом вновь замолчала, но он уже подбегал к дому. Дверь была полуоткрыта, а Славик хорошо помнил, что плотно ее притворил.

Задыхаясь от быстрого бега, он перешагнул порог и тут же споткнулся о... наклонился, пощупал... да, под ногами лежало тело человека.

Молчит, не шевелится... похоже, мертвый. Фонарь у Славика отобрали вместе с рюкзаком, когда схватили у сараюшки. Он вспомнил, что в кармане лежат спички, достал, но долго не мог зажечь, руки дрожали... Наконец трепещущий огонек опустился к полу и Славик облегченно выдохнул.

Не Лера, и не дед, — один из мародеров в двухцветном зековском комбинезоне. Крови не видно, но голова вывернута на сторону, как у живых не бывает...

Входную дверь он на всякий случай за собой закрыл, и оба засова задвинул, — когда непонятно, что ждет впереди, надо быть спокойным хотя бы за тыл.

В этот момент до него донесся крик. Уже не беззвучный, а вполне реальный. Сверху, откуда-то из их с Лерой комнат... Возможно, в доме и до того раздавались какие-то звуки, негромкие, но он их не слышал, уши у Славика до сих пор оставались заложены.

Тут же наверху загрохотала длинная очередь из автоматического оружия. Прогремела и смолкла.

Он взбежал вверх по крутой лестнице, увидел полоску света, пробивающуюся из комнаты Леры, толкнул дверь... И лицом к лицу столкнулся с Парамошей.

Славик замер на пороге, но верзила внимания на него обращал, смотрел невидящим взором куда-то мимо. В опущенной руке Парамоша держал пистолет-пулемет — похоже, тот самый, что Славик видел у подъесаула. В другой руке, поднятой на уровень груди — непонятное холодное оружие.

Немая сцена длилась доли секунды. Потом рот Парамоши раскрылся, но вместо слов из губ выдулся кровавый пузырь, лопнул, алая струйка зазмеилась по подбородку... И Парамоша, как срубленное дерево, начал заваливаться на спину, но падение странным образом замедлилось, почти прекратилось...

Окончательно свалился на пол Парамоша уже по другой траектории, рухнув боком. Причина того тут же стала ясна — из спины у мародера торчала длинная рукоять ручного зверобойного гарпуна. И левой рукой он до сих пор стискивал не какое-то непонятное оружие — зазубренный наконечник гарпуна, прошедший насквозь и торчащий из груди. Славик только сейчас заметил, что штаны у бандита спущены до колен.

Славик окинул комнату быстрым взглядом. Увидел Леру в тусклом свете керосиновой лампы — сестра полулежала на кровати, бледная, растрепанная. На ее разорванной чуть не в клочья одежде виднелась кровь. В комнате остро пахло сгоревшим порохом, под ногами поблескивала россыпь стреляных гильз.

— Это ты... его? — спросил Славик, и сам себя едва расслышал.

Губы Леры шевелились, но ни слова было не разобрать.

— Говори громче, — попросил Славик.

Она протянула вперед руку, выдав нечто протяжное, рыдающее, состоящее из одних гласных звуков, и он сообразил, что дело вовсе не в его проблемах со слухом.

Повинуясь жесту сестры, Славик обернулся и увидел то, что поначалу скрывала от взгляда распахнутая дверь. Привалившись к стене, изодранной пулями, там стоял дедушка. Или подъесаул? Да какая теперь разница...

Старик был с головы до ног залит кровью и медленно оплывал, сползал на пол, оставляя кровавые полосы на бумажных обоях. Славик начал понимать, что здесь произошло: Парамоша стрелял, уже насаженный на гарпун, как жук на булавку. Рефлекторно давил на спуск почти мертвец, но расстояние было слишком мало, и несколько пуль все же попали в его убийцу, в деда...

Он подхватил старика, не дал упасть, и тот сидел теперь на полу, прислонившись к стене. Славик подумал, что надо его перевязать, попытался вспомнить, где в доме бинты... Но сам понимал: никакие перевязки не помогут буквально изрешеченному человеку, очень скоро все закончится.

Старик смотрел на Славика, пытался что-то сказать, но тот не расслышал, либо никаких звуков слабо шевелящиеся губы не произнесли. Окровавленная рука подъесаула ползла к нагрудному карману — доползла, пальцы попытались расстегнуть клапан, ничего не получилось. Дед посмотрел на Славика, перевел взгляд на карман, затем снова на приемного внука... Тот сообразил, сам расстегнул клапан, вытащил плоский жетон, подвешенный на цепочке.

Подъесаул вновь попытался что-то произнести, и вновь не сумел. Потом голова его упала на грудь, тело обмякло, Славик попробовал найти пульс на запястье — и не нашел.

Лейб-казачьего Пластунского полка подъесаул Григорьев умер.

Дедушка...