Небо над Тамгой

Пролог

Семь с половиной G навалились на грудь разом, как рухнувшая балка, и мир сузился до хриплого свиста в клапане кислородной маски. Противоперегрузочный костюм вгрызся в бёдра и живот стальной хваткой, выдавливая кровь из ног к раскалённому мозгу, а шейные позвонки отозвались сухим хрустом, как ломающиеся под воротником тонкие ветки. Шлем налился свинцом, подбородок тянуло к груди, и каждый миллиметр поворота головы приходилось вырывать у невидимой гири. Края зрения заволокло серой пеленой, и сквозь эту тускнеющую трубу Парень видел только слепящие, режущие глаза пики Тянь-Шаня, которые качались над ним перевёрнутые, острые, как осколки зеркала. Приборная панель дрожала под перчаткой мелкой злой вибрацией, в маске стоял запах озона, резины и застарелого пота, а на языке был вкус железа от прикушенной щеки. Два двигателя EJ200 ревели за спиной тяжёлым металлическим басом, и этот рёв ощущался не ушами, а грудной клеткой, как работа огромного неуставшего сердца. Он напрягал пресс по всем правилам, выталкивая воздух сквозь сжатое горло короткими рублеными «хык», и держал вираж, потому что где-то там, в белом сиянии вершин, за ним гнался Ли.

— Рубин-один, ты труп, я у тебя на шести! — просипел в наушниках Ли, и по голосу было слышно, как его самого вдавливает в кресло. — Сейчас я научу тебя летать по-китайски!

— Mon ami, Ли, твоя дуга слишком широкая, — лениво вмешался в эфир чистый английский с парижским прононсом, словно говорившему было не семь с половиной G, а воскресный завтрак в кафе. Пилот «Рафаля» держался выше, вне схватки, и смаковал зрелище. — Я уже пишу вашу траекторию. Сяо Ли, признай, ты труп.

— Бу кэ нэн! — рявкнул Ли, что в переводе значило «не дождёшься», и J-10 швырнуло в безумную восходящую спираль над ледяными гребнями. В его голосе звенела не столько злость, сколько нескрываемый мальчишеский восторг. — Рубин-один, у меня за восемь, глаза заливает!

— Жить захочешь, не так раскорячишься, — усмехнулся Парень по-русски, выталкивая слова вместе с воздухом, и плавно двинул РУД вперёд.

Он резко сбросил тягу, свернул машину в ножницы и пропустил китайца вперёд, пока тот, увлёкшись погоней, не проскочил под самым его фонарём. Секунда выдержки растянулась в вечность: кровь стучала в висках глухим молотом, зелёная сетка ИЛС бешено прыгала на фоне заснеженных склонов, а «Тайфун» дрожал на грани аэродинамического срыва, как натянутая струна. Силуэт J-10 вплыл в центр прицельного кольца, и цифровой ромбик захвата пискнул, налился багровым и замер ровно на сопле китайского истребителя. Система захвата взвизгнула в наушниках тонким, режущим тоном, и от этого звука у Парня свело зубы. Он расслабил кисть, судорожно стиснувшую ручку, и выдохнул в самый микрофон хриплым, чужим голосом:

— Рубин-один, учебный пуск, «Фокс-два».

— Условное поражение подтверждено, — сухо сообщил голос с земли, и следом эфир взорвался хохотом, французской руганью и длинной китайской фразой, из которой Парень разобрал лишь слово «дьявол». Он рассмеялся сквозь кашель, потому что противоперегрузочный костюм с шипением сдулся, отпуская бёдра и живот, и кровь горячей волной хлынула обратно в ноги. Воздух пошёл в лёгкие свободнее, но пот продолжал заливать глаза под шлемом, и он смахнул его тыльной стороной перчатки, размазав по визору солёные разводы. J-10 выровнялся и пристроился к нему крылом к крылу, так близко, что в кабине были видны белые от напряжения костяшки пальцев на ручке. Парень скосил взгляд на левую плоскость собственной машины. На серой титановой обшивке ярко горел грубо нарисованный красно-жёлтый круг, кыргызский тундук, а под ним, почти стёртые ветрами и керосином, проступали выцветшие трафареты чужих флагов: Великобритании, Германии, Саудовской Аравии. Три прошлые жизни этого истребителя, и четвёртая, самая неказистая, горела поверх них краской, как дерзкая заплата на чужих доспехах.

Группа собралась в походный строй на большой высоте, и небо вокруг стало пронзительно-синим, чистым и тихим, каким оно бывает только над горами после хорошей работы. Две пары тяжёлых МиГ-1.44 шли чуть выше и сзади, угловатые, хищные, с тёмными воздухозаборниками, похожими на раскрытые пасти. Две пары «Рафалей» пристроились слева, и солнце плавилось на их плоскостях, а над всеми, на верхнем эшелоне, чертил белые полосы «Гроулер» со своими подвесными контейнерами. Одиннадцать машин, четыре школы, четыре флага, и ни один из них не имел права здесь находиться по всем уставам мира. Пилоты шумно дышали в маски, обмениваясь колкостями на дикой смеси русского, английского, китайского и кыргызского, и эфир гудел, как столовая после смены. Парень откинул голову на подголовник, чувствуя, как отпускает затёкшую шею, и впервые за час позволил себе подумать о горячем чае.

— Эй, полегче, янки! — пробасил в эфире ведущий МиГов. — Ты мне своей микроволновкой чуть прицел не выжег. Ладно, мужики, «синие» победили, домой, на «Тамгу». Ли, с тебя куурдак.

— Ладно-ладно, с меня мясо, — проворчал Ли, и под маской у Парня расползлась улыбка. — Только без твоего вечного лука.

— Roger that, парни, — лениво отозвался оператор «Гроулера». — Развлекайтесь. Алга, Kyrgyzstan!

А затем пространство прямо по курсу эскадрильи лопнуло. Это не было взрывом: воздух посреди строя мгновенно свернулся в рваную угольно-чёрную трещину длиной в три мили, края которой пульсировали ядовито-фиолетовым светом, и небо вывернулось наизнанку с оглушительным сухим треском, как ломающийся лёд на реке. Звук прошёл сквозь фонарь, шлем и кости, отдавшись в зубах. Кабину наполнил хруст статического электричества, воздух в маске стал сухим и колючим, а в нос ударил запах горелой меди. ИЛС моргнул, погас и перезагрузился, выплюнув гирлянду красных ошибок, стрелки на приборной панели закрутились без всякого смысла, как в дурном сне, а мир за стеклом стал нарочито, издевательски ярким. Парень вцепился в ручку и понял, что ладони у него мокрые, а сердце колотится где-то в горле.

— РЭБ подавлен... мощное излучение... мы слепы, мы слеп... — Голос американца сорвался на панический визг, и в этом визге Парень впервые услышал настоящий, неприкрытый страх. Фраза оборвалась на полуслове, и эфир захлебнулся плотным белым шумом, мёртвым, как соляная пустыня.

Из фиолетового разлома, как саранча из разорённого гнезда, посыпались они. Матово-чёрные, угловатые, лишённые кабин фюзеляжи, похожие на наконечники гигантских копий, возникали прямо в воздухе и тут же набирали безумную скорость, оставляя за собой дрожащие следы раскалённого воздуха. Они подчинялись тем же законам аэродинамики и физики, что и «Тайфун», и именно в этом заключалась главная жуть: ничто в них не казалось чудом, они были быстрее, злее и безжалостнее всего, что когда-либо построило человечество. Кромки их плоскостей светились тусклой плазмой, и в этом свете матовая броня казалась сырой, живой, дышащей. Парень рванул ручку на себя, и в этом движении не было ничего человеческого, только животный рефлекс, вбитый годами тренировок в мышцы и позвоночник. Фиолетовый отсвет лёг на фонарь и окрасил кабину в цвет свежего синяка, и в этом цвете всё казалось нереальным, как плохо смонтированное кино.

— Боевой режим! Это не учебная! Код «Стрела»! — заорал он в мёртвый эфир, не зная, слышит ли его хоть кто-то.

Враг атаковал без предупреждения и без малейшей попытки уклониться. Ближайший чёрный «наконечник» пошёл в лоб ведущему «Рафалю» и протаранил его, не сбросив ни единого узла, и французская машина разлетелась огненным шаром из керосина и титана, швырнув по синему небу пылающие обломки. Взрывная волна ударила по «Тайфуну» глухой оплеухой, фюзеляж содрогнулся, а в наушниках сквозь белый шум хрустнул чей-то короткий вскрик и тут же оборвался. Парень не успел ни вздрогнуть, ни выругаться, потому что перед глазами уже плыли цифры на мёртвом ИЛС, а в ушах стоял вой собственных двигателей. Остальные «Рафали» рассыпались веером, выпуская ловушки, но чёрные тени проходили сквозь облака огня, как раскалённая проволока сквозь воск, и одна за другой вспыхивали новые звёзды. Над ущельем вмиг повисла горящая паутина дымных следов, и строй, секунду назад такой стройный, перестал существовать.

— Ли! Уходи! — крикнул он, не слыша собственного голоса, и заложил предельную бочку, вдавливая тело в кресло.

Прямо под ним чёрный дрон плоскостью крыла срезал хвостовое оперение J-10, не замедлившись ни на миг, как бритва нитку. Китайский истребитель закрутило в бешеном плоском штопоре, из развороченного хвоста потянулся длинный шлейф огня, и машина камнем пошла вниз, к острым скалам Тянь-Шаня. Парень рванулся следом всем телом, насколько позволяли привязные ремни, и перегрузка вдавила его обратно в кресло, как ладонь в подушку; он ничего не мог сделать: ни прикрыть, ни помочь, ни даже крикнуть так, чтобы его услышали сквозь мёртвый белый шум. Он ждал белого купола парашюта, считал секунды, глотал сухим горлом воздух, пока зрение не затянуло красной пеленой, и купол так и не появился. На сером склоне вспухло маленькое оранжевое облако, и его тут же слизал ветер с ледяных гребней, будто там никого и не было.

Небо превратилось в кипящий ад, где дальний бой слился с ближним, и порядок исчез. Тяжёлые МиГ-1.44 отчаянно отстреливали тепловые ловушки, заливая ущелье каскадами огней, и в упор поливали кружащих тварей пушечным огнём, но снаряды вязли в чёрной броне, как горох в стене. Парень вдавил РУД до упора, форсаж ударил в спину кулаком, и два двигателя EJ200 взревели в агонии, выплёвывая длинные оранжевые факелы. Прямо по курсу, в лоб, шёл чёрный «наконечник», и его угловатые плоскости уже наливались плазмой до белого каления, до той температуры, при которой плавится сталь. Парень швырнул «Тайфун» в предельную бочку, чувствуя, как кости трещат под перегрузкой, а перед глазами идут цветные круги, и чёрная смерть прошла так близко, что фонарь на мгновение окрасился фиолетовым, а по обшивке пронёсся режущий скрежет. Что-то хлестнуло по левой кромке крыла, и машину рвануло в сторону, но он удержал её и вырвал из пике на самом краю ущелья, где скалы мелькали в нескольких десятках футов от плоскости. Он ушёл к дому, не оглядываясь, потому что оглядываться было уже не на что.

Аэродром «Тамга» встретил выживших гробовой тишиной. Из одиннадцати машин на бетонку тяжело сели только три: израненный «Тайфун» Парня со вспоротым предкрылком, обгоревший «Гроулер» с дырой в стабилизаторе и единственный МиГ, который тянул на последних каплях керосина и коснулся полосы уже с кашляющими двигателями, а потом долго катился в тишине, потому что тормозить было нечем, кроме собственного веса. Над взлётной полосой висел плотный едкий дым горелых композитов, он лез в нос, в глаза, в горло и оседал на языке горькой сажей. Техники стояли вдоль рулёжки неподвижными тёмными силуэтами с огнетушителями в руках, и никто не кричал, никто не бежал, никто не задавал вопросов, потому что все они считали возвращающиеся машины и умели считать. Пустые места на перроне зияли, как выбитые зубы. Ветер лениво шевелил на вышке полосатый ветроуказатель, и от этого тихого, будничного движения хотелось закричать.

Парень заглушил двигатели и долго сидел неподвижно, пока свист турбин не стих и в наушниках не осталось ничего, кроме его собственного дыхания, рваного и сиплого, как у загнанного зверя. Пальцы тряслись так, что защёлку фонаря он поймал только с третьей попытки; адреналин отхлынул, унеся с собой всю силу из рук, и тело налилось мёртвой ватной тяжестью. Он дёрнул рычаг, стекло с тяжёлым скрипом поползло вверх, и в кабину ворвался холодный горный воздух, пахнущий снегом, керосином и гарью. Он сдёрнул маску, и лицо обожгло морозом, но он едва это почувствовал. Колени подогнулись, когда он, цепляясь за поручни, спустился по лестнице, и ему пришлось схватиться за борт, пережидая, пока бетон перестанет качаться под ногами. Шлем он стащил с головы и повесил на пальцы, и тот показался ему лёгким до неприличия, как скорлупа, из которой вынули что-то важное.

Он выпрямился и поднял голову. Над «Тамгой» стояло пронзительно-синее, чистое, безмятежное небо, точно такое же, как час назад, когда в нём смеялись одиннадцать экипажей и спорили о куурдаке. Белые зубцы Тянь-Шаня отливали холодным серебром, и ни следа огня, ни клочка дыма не осталось на этих склонах, только где-то у самого горизонта таяла тонкая, едва различимая фиолетовая нитка, будто кто-то прочертил по стеклу ногтем. Рядом, над его плечом, на серой обшивке «Тайфуна» горел красно-жёлтый тундук, и солнце золотило его так, словно ничего не случилось. Парень стоял, не двигаясь, со шлемом в опущенной руке и смотрел вверх долго, не мигая, пока глаза не начали слезиться от ветра и света, и в какой-то момент понял, что больше никогда не сможет видеть в этой синеве просто небо: теперь это была дверь, которая однажды уже открылась.

Глава 1 Авиабаза Тамга

Ангар номер три пах горячим металлом, гидравлической жидкостью и холодным бетоном, и этот запах так глубоко въелся Парню в кожу, что он давно перестал его замечать. Серое утро без солнца заползало в распахнутые ворота низкой облачной ватой, из которой тянуло ледяной сыростью, и белые зубцы Тянь-Шаня за ней едва угадывались, как набросанные мелом на мокрой доске. Он сидел на сложенном брезенте у левой плоскости «Тайфуна», привалившись спиной к стойке шасси, и смотрел, как два техника газовым резаком срезают рваную обшивку вокруг вспоротого предкрылка. Оранжевые искры сыпались на бетон, шипели в лужицах гидравлики и гасли одна за другой. Шея ныла при каждом повороте головы, и Парень поворачивал её медленно, по-стариковски, чтобы не слышать сухой хруст позвонков. Руки он держал на коленях, сцепив пальцы в замок, чтобы никто не заметил дрожи. Под сводом ангара щёлкнули динамики, и по бетону раскатился ровный женский голос, знакомый на базе каждому до последней интонации.

— Внимание. Вы слушаете обязательную вводную запись для личного состава, прибывающего на авиабазы Федерации. В две тысячи двадцать шестом году небо над Землёй раскололось. Над крупнейшими городами планеты открылись разломы, и из них вышли машины, не похожие ни на что из того, что строило человечество. Они не выходили на связь, не выдвигали требований и не принимали капитуляции. Первыми под удар попали мегаполисы, и за считаные недели миллиарды людей лишились крова, воды, света, а многие и жизни. Армии, созданные для войн между людьми, оказались бессильны против врага, которого невозможно было ни понять, ни остановить. Те, кто пережил эти дни, до сих пор не любят смотреть вверх.

Запись крутили каждое утро для прибывающих, и каждое утро её слушали все остальные, хотя напоминать никому давно не требовалось. Техники не подняли голов. Только младший из них, совсем молодой парень с обожжёнными ушами, на секунду замер с резаком в руке: слова про миллиарды ударили его не в сотый раз, а в первый. Парень отвернулся и уставился в трещину на бетоне у ботинок. Двадцать шестой он помнил не по роликам и не по учебникам, а по тишине в доме, когда погас экран и никто не решился включить его снова. Голос между тем перешёл к месту, которое в уставных текстах называли «периодом взаимных обвинений», а в курилке просто «тем самым годом». Резак за спиной взвизгнул и замолчал, и в наступившей паузе следующая фраза прозвучала особенно ясно.

— В те месяцы страх оказался опаснее врага. Государства обвиняли друг друга в создании чужих машин, в сговоре, в предательстве, и каждая столица была уверена, что другая прячет ответ. Ядерные арсеналы были приведены в готовность, шахты открыты, пальцы лежали на ключах дольше, чем мир имеет право помнить. Земля была в одном шаге от того, чтобы выжечь себя без помощи пришельцев. Остановили это не договоры и не политики, а простое понимание: чужим безразлично, какой флаг висит над руинами. Мы услышали это слишком поздно для миллиардов, но вовремя для тех, кто слушает эту запись. Прошло тринадцать лет. Земля объединилась под общим знаменем и стала Федерацией.

Парень поднял глаза на «Тайфун». Серая машина стояла над ним с распахнутой, как рана, кромкой крыла, и на обшивке, чуть ниже красно-жёлтого круга тундука, упрямо проступали три выцветших флага: Великобритании, Германии, Саудовской Аравии. Три прежних хозяина отправили самолёт на покой, когда он перестал им быть нужен, и вот он здесь, на краю света, гоняет по горам с чужими трафаретами под своей краской. Он провёл ладонью по холодному титану и почувствовал под пальцами шершавые следы старой шпаклёвки: кто-то заделывал чужие пробоины задолго до него. Это был хороший самолёт, быстрый и честный, но из тех, о ком говорят «четыре с половиной», и в этих словах слышалось вежливое «зато». Голос не торопился, и каждая следующая фраза била чуть тяжелее предыдущей.

— Стратегия обороны была изменена радикально. Наземные войска и флоты сокращены до минимума, все ресурсы брошены на воздушные силы: враг приходит с неба, и только в небе его можно остановить. В передовых регионах у крупнейших городов патрулируют новые серийные истребители шестого и пятого поколений, и эти небеса охраняются лучше всего. Малые страны, такие как Кыргызстан, довольствуются тем, что им выделили: машинами четвёртого и четыре-плюс поколений. Вместе с техникой к нам направляют лётчиков и технических специалистов Федерации для взаимодействия и обучения. Это не опека и не подачка, а страховка: слабое звено одной границы становится дырой для всех. Помните об этом, когда вам кажется, что вас забыли.

Эту фразу про «забыли» Парень слышал сотни раз и всякий раз усмехался, но сегодня усмешка не пришла. Он посмотрел вдоль ангара, где под тусклыми лампами стояли ряды машин: «Рафали» с побелевшими от времени пятнами на фюзеляжах, два МиГа с вскрытыми двигателями, у одного вместо хвоста торчал только каркас, вереница Су-35 в пыльных чехлах, у которых давно никто не снимал заглушки с сопел. Над некоторыми склонялись техники, но больше было пустых ниш, и никто не называл их вслух. В дальнем конце, у ворот, лежали шасси и закрылки, снятые с машин, которые уже не вернутся; техники складывали их аккуратно, как складывают вещи погибших. Он вспомнил восемь пустых мест в строю, которые ещё вчера были заняты, и перестал считать. Голос подошёл к тому, ради чего запись, видимо, и была сделана.

— Авиабаза «Тамга», Тянь-Шань. Способна принять более семидесяти истребителей. В боевом составе числятся Eurofighter Typhoon, Dassault Rafale, Chengdu J-10, МиГ-1.44, F-18 различных модификаций, МиГ-29 и Су-35. Большая часть парка нуждается в обслуживании и ремонте, запасные части поступают с задержками. Каждый вылет должен быть оправдан, каждый самолёт сохранён, каждый лётчик возвращён. Мы не можем позволить себе потерять ни одной машины и ни одного человека. Добро пожаловать на «Тамгу».

Динамики щёлкнули, и в ангаре стало так тихо, что слышно было, как остывает металл. Последняя фраза про «ни одного человека» повисла под сводом, и Парень понял, что слушал её с лицом человека, которому зачитали чужой приговор. Он поднялся, придерживаясь за стойку шасси, потому что колени ещё не вполне слушались, и посмотрел на ворота. Низкие облака разошлись, и в проёме на мгновение блеснули снежные пики, холодные и безразличные, как лезвия, а далеко за ними, над краем гряды, что-то тяжело и ровно гудело, приближаясь. Шёл транспортный самолёт с новыми лицами и фамилиями, с теми, кому только предстояло услышать запись в первый раз.

* * *

В брюхе «А400М» стоял такой грохот, что разговаривать можно было только криком или не разговаривать совсем. Четыре турбовинтовых двигателя выли ровным басом, от которого дрожали зубы и позвоночник, а восьмилопастные винты рубили разреженный воздух над Тянь-Шанем так яростно, что вибрация пробивала даже подошвы. Вдоль бортов тянулись красные брезентовые сиденья на тонких трубчатых рамах, и на них, как мешки, сидели люди в серо-синей форме Федерации. Посреди отсека, притянутые стальными стропами, громоздились паллеты с ящиками, на боках которых белым трафаретом значилось: «ЗИП. EJ200. 2 шт.», «ЗИП. РД-33», «ГИДРАВЛИКА. НЕ КАНТОВАТЬ». Пахло брезентом, холодным металлом, керосином и чужим потом, а под этим, едва уловимо, страхом, который никто не признавал вслух. Самолёт ухнул в воздушную яму, и все сиденья разом скрипнули, как корабельные снасти. Сэр Эдвард Харкорт, шестидесяти одного года, не поднял глаз от бумажной книги на левом колене. Правую кисть он потерял над Северным морем при катапультировании, и теперь её заменял боевой протез из карбона и титана под тонкой перчаткой, который Харкорт берёг, как берегут старый и дорогой инструмент. Одну и ту же страницу он читал в четвёртый раз и не смог бы сказать, о чём она.

Напротив, через проход, разыгрывалась маленькая драма. Лейтенант Эмека Оби, двадцати трёх лет, нигериец, чья широкая улыбка обычно не сходила с лица ни при каких обстоятельствах, сидел, вцепившись обеими руками в бумажный пакет, и кожа его приобрела сероватый оттенок плохо вымытого стекла. Лучший в выпуске по пилотажу и стрельбе оказался худшим по переносимости грузовых самолётов: каждый толчок швырял его вместе с сиденьем, а он провожал его тихим скорбным стоном. Рядом, закинув ногу на ногу и размеренно жуя жвачку, расположилась лейтенант Лусиана Маркес, двадцати четырёх лет, бразильянка, чёрные волосы небрежным узлом, белые наушники в ушах, из которых глухо пробивался ритмичный стук даже сквозь рёв винтов. Она барабанила пальцами по бедру в такт и разглядывала Эмеку с видом человека, который наслаждается каждой секундой чужого страдания.

— Если ты сейчас вывернешься на мои ботинки, — крикнула Лу, выдернув один наушник, — я доложу в штабе, что ты пал смертью храбрых в бою с тошнотой, и тебя посмертно наградят пакетом!

— Ты жестока, — прохрипел Эмека, не поднимая головы. — Я лётчик-истребитель. Я выдерживаю девять G. Я не обязан выдерживать это!

— Сорок две секунды, — ровно произнесла сидевшая рядом лейтенант Мика Танака, не отрываясь от блокнота. — Интервал между сильными толчками сорок две секунды. Это волна от хребта. Качать будет ещё минут двадцать.

Эмека издал звук, похожий на последний вздох умирающего кита, и снова уткнулся в пакет. Мика, двадцати двух лет, самая младшая в группе, японка, сидела с прямой спиной, как на строевом смотре. Короткие чёрные волосы лежали идеально ровно, тряска её не касалась. В блокнот мелким аккуратным почерком она вносила данные поминутно, сверяясь с тонкими часами на запястье, и по лицу нельзя было понять, интересно ей это или она просто не умеет иначе. Дальше, у самого борта, в стороне от всех, сидела Катарина Лундберг, двадцати пяти лет, шведка, светловолосая, с лицом, на котором не отражалось ничего, как на непроявленной фотографии. Она не слушала музыку, не читала и не разговаривала. Руки лежали на коленях, взгляд был прикован к ящикам с надписью «ЗИП», и казалось, что она пересчитывает в уме все детали внутри. Её результатов в симуляторах не побил никто в выпуске, в настоящем бою она не была ни разу, и это знали все, и никто не говорил вслух.

В центре, у самого трапа, на двух сдвинутых сиденьях, как на вокзальной скамейке, устроились ещё двое, и если Харкорт держался с достоинством отставного профессора, то эти не держались вообще. Подполковник Игнат Савельев, русский, пятидесяти восьми лет, широкий и грузный, с багровым лицом, перечёркнутым сеткой лопнувших сосудов, и усами, похожими на жёсткую щётку, сидел, скрестив на груди могучие руки, и сердито сопел, глядя в потолок, откуда из-под обшивки торчали жгуты проводов. Из потёртого стального термоса он налил в алюминиевую кружку дымящийся чай и пил мелкими глотками, кряхтя при каждом толчке. Рядом, поджав ноги и с удовольствием хрустя арахисом из бумажного кулька, сидел вингкомандер Раджеш Нараян, индиец, пятидесяти семи лет, худой, жилистый, с кудрявыми седыми волосами и тёмным добродушным лицом, на котором улыбка была не маской, а пропиской. Он потерял половину слуха за двадцать лет у двигателей Су-30 и потому говорил громко, так, что слышно было даже в этом грохоте. Он первым заметил страдания Эмеки и сочувственно закивал.

— Не бойся, мой друг! — прокричал Нараян, сияя. — Меня тоже тошнило в первый год! А на второй я перестал замечать, и тошнить начало самолёт!

— Цыплята, — проворчал Савельев по-русски, ни к кому не обращаясь. — Пакетов набрали, а в небе будут ныть, что воздух жидкий. — Он отхлебнул чаю и кивнул на борт. — Европейцы строят самолёты как швейцарские часы, а сидеть в них заставляют как на скамье подсудимых.

— Что он сказал? — крикнула Лу Нараяну. — Что мне тоже нужен пакет?

— Что-то про швейцарские часы! — пожал плечами тот. — Я не понял, но прозвучало обидно!

Харкорт перевернул страницу, так и не прочитав её, и поймал себя на том, что разглядывает всех поверх книги, как чужую семью в купе поезда. Семеро людей, и никто не хотел лететь сюда, хотя каждый скрывал это по-своему. Савельеву сказали, что у него гипертония и его ждёт спокойная работа с молодёжью, и он выслушал это с лицом человека, которого приговорили к санаторию. Нараян принял бумагу с улыбкой и поблагодарил, и по этой улыбке Харкорт безошибочно понял, что тот не спал две ночи. Сам Харкорт подписал приказ, не читая: «консультант по подготовке» на языке штабных означало почётную ссылку. Молодым досталось другое: каждый мечтал о передовых регионах, где над городами ходят истребители шестого и пятого поколений, а получил бумагу «Кыргызстан, авиабаза Тамга», то есть вторую лигу. Он закрыл книгу и положил её на колено. В этот момент Лу, снова вытащив наушник, сказала то, о чём думали все.

— Говорят, там вообще ничего не происходит, — бросила она, перекрикивая гул. — Горы, снег и яки. Годами ни одной тревоги. «Мы вас не забыли», называется.

— Разломы открываются над мегаполисами, — подтвердила Мика, не поднимая головы. — Я проверила сводки. Здесь не зафиксировано ничего серьёзнее учебных тревог.

— Тогда зачем тут больше семидесяти истребителей? — негромко сказала Катарина.

Она произнесла это без интонации, глядя на ящики, и слова повисли в рёве двигателей, как нож, воткнутый в стол. Лу замолчала на полуслове, Эмека поднял глаза поверх пакета, а Мика впервые за весь полёт оторвалась от блокнота. Нараян перестал жевать арахис. Харкорт перевёл взгляд на паллету «EJ200. 2 шт.» и подумал, что склады не получают запасные двигатели про запас, их получают, когда старые уже кончились. Савельев крякнул, допил чай и ничего не сказал, и в этом молчании было больше смысла, чем в любой шутке. Под потолком кашлянул динамик, и в отсеке зазвучал спокойный голос командира экипажа.

— Дамы и господа, говорит командир. Начинаем снижение на аэродром «Тамга». Температура за бортом минус одиннадцать, ветер порывистый, видимость хорошая. Займите места и пристегнитесь, будет качать.

— «Видимость хорошая», — простонал Эмека. — Единственная хорошая новость за сегодня.

Самолёт накренился, и в круглом иллюминаторе рядом с Харкортом поплыла ослепительная белая долина, зажатая между двумя хребтами, а по ней серым лезвием тянулась взлётная полоса. За сорок лет в авиации он так и не научился равнодушно смотреть на землю при посадке. Он разглядел вышку, ряды ангаров с распахнутыми воротами, стоянки с самолётами в пыльных чехлах. А на дальнем краю перрона, отдельно от всех, стояли два длинных низких силуэта под брезентом, и даже с высоты было видно, что брезент натянут на то, что ещё вчера было самолётами. По бетону тянулись чёрные пятна гари, над ангаром поднималась в неподвижный воздух тонкая струйка дыма. Харкорт слишком много раз видел, как накрывают брезентом то, что осталось от машин, чтобы ошибиться. Он ничего не сказал и обернулся: Катарина Лундберг смотрела в соседний иллюминатор и видела то же самое. Они не произнесли ни слова, и в ту же секунду колёса ударили в бетон.

* * *

Хвостовая рампа «А400М» поползла вниз с протяжным гидравлическим воем, и в отсек вместе с полосой слепящего света ворвался воздух, от которого на мгновение перехватило дыхание: морозный, разреженный, такой чистый, что обжигал горло, как глоток ледяной воды. В нём не было ничего, кроме снега, камня и далёкого дыма. Эмека Оби, едва расстегнув ремни, выбрался из сиденья и, шатаясь, сошёл на край рампы. Он жадно вдохнул, и серый оттенок медленно сошёл с его лица, уступив место привычному тёмному цвету. Эмека хрипло засмеялся, сам удивившись тому, что жив. Лу Маркес вынула из ушей наушники, и музыка, весь полёт стучавшая в её голове, оборвалась. Тишина навалилась мгновенно. Лу, привыкшая к гулу аэродромов, оказалась к ней не готова, и по спине побежал холодок. Двигатели транспортника остывали, потрескивая, а за их затихающим свистом не было ничего: ни команд, ни окриков, ни обычного грохота работающей базы.

Они спускались по рампе неровной цепочкой, неся потрёпанные вещмешки, и каждый по-своему осматривал место, куда их привезли. Перед ними лежал бетон перрона, пустой и огромный, зажатый между белыми хребтами, как ладонь между двумя ледяными стенами, а вдали темнели ряды ангаров с распахнутыми воротами. Сквозь морозную чистоту пробивался другой запах, едкий и сладковатый, и Савельев, сойдя на бетон, уловил его первым и втянул ноздрями, как старый пёс, почуявший беду. Горелый углепластик, подумал он, керосин и что-то ещё, чему он не хотел давать названия. Он остановился, и Нараян, шедший следом, едва не налетел на него, но отступил, увидев его лицо. Подполковник, всегда готовый огрызнуться, молчал, и от этого молчания Нараян впервые за день перестал улыбаться. Улыбка не исчезла, она застыла на губах гримасой, которую он забыл снять.

Их встречал один человек: сержант-техник лет двадцати, худой, в промасленном комбинезоне, с красными обожжёнными ушами и обветренными губами, которые он то и дело облизывал. Он стоял навытяжку у края рампы, и по спине было видно, что поставили его так приказом. Рука вскинулась к виску; на ломаном английском с тяжёлым акцентом он сказал, что его зовут Бекзат, что командир базы примет их через сорок минут в штабе, а пока он проводит их к казарме. Лу хотела что-то спросить, но, взглянув на его лицо, на котором не было ни улыбки, ни любопытства, ни обычной радости человека, увидевшего новых людей, промолчала. Они пошли следом, растянувшись цепочкой, а ветер гнал по бетону мелкую снежную пыль и закручивал её в тонкие вихри у колёс самолётов. Справа, на краю стоянки, под пыльным брезентом стояли два длинных низких силуэта, и Мика Танака, шагавшая последней, не отрывала от них глаз, пока они не остались позади.

— Что под брезентом? — тихо спросила она, ускорив шаг, чтобы поравняться с Бекзатом.

— Борты, — ответил он, не оборачиваясь, и по голосу было ясно, что больше этого слова он не произнесёт. — Не летают.

— Вчера они ещё летали? — уточнила Мика, и впервые в её тоне прозвучало что-то, кроме педантичного любопытства.

Он ничего не ответил, втянул голову в плечи и прибавил шагу. Мика не повторила вопрос. Она вынула блокнот, раскрыла его и минуту смотрела на пустую страницу, потому что впервые не знала, что записать. Катарина Лундберг шла рядом ровным бесшумным шагом и, как всегда, видела всё: пустые стоянки, где ещё недавно стояли самолёты, чёрные пятна гари, которые никто не успел отмыть, ряды техников у ворот, молчаливых, с опущенными лицами, как на похоронах. Она считала пустые места по привычке, и когда дошла до восьми, перестала. Харкорт, шедший сзади, видел её спину и по тому, как она держит плечи, понял, что она считала то же самое.

У ворот третьего ангара, в тени, у стойки шасси стояла серая машина, и Харкорт ещё издали узнал её очертания: канарды, острый нос, широкое дельтовидное крыло. «Тайфун», старый товарищ. Левая плоскость зияла рваной раной: предкрылок вырван, обшивка вспорота, края торчали вверх лепестками металлического цветка. Под ней, на сложенном брезенте, сидел человек в замасленном лётном комбинезоне и медленно, очень медленно вытирал тряпкой пальцы, один за другим, хотя грязи на них не осталось. Он был моложе всех, кого Харкорт видел в этом полёте: тёмные волосы, тонкие резкие черты, узкие глаза. Несмотря на молодость, в нём не было ничего юношеского. На крыле над его головой горел красно-жёлтый круг тундука, и на выцветших трафаретах чужих флагов лежала его тень.

— Это он, — негромко сказал Харкорт, остановившись. — Рубин-один. Я читал досье. Двадцать два года, лучший налёт на «Тайфуне» в регионе. Говорят, сам обслуживает свою машину вместе с техниками. Говорят также, что раньше он смеялся громче всех на базе.

— Раньше? — переспросила Лу.

— Раньше, — повторил Харкорт и больше ничего не добавил.

Они подошли ближе, и человек на брезенте поднял голову. Взгляд у него был спокойный и пустой, как у того, кто давно разучился ждать чего-то от чужих лиц, и Эмека, готовый сострить, закрыл рот. Парень поднялся, расправил плечи и обвёл их поочерёдно одинаково безразличным взглядом. Когда глаза остановились на Харкорте, на чёрной перчатке его правой руки, в них что-то дрогнуло и тут же погасло. Руки он держал вдоль тела, но пальцы правой едва заметно дрожали; заметив чужой взгляд, он медленно сжал их в кулак. Харкорт, по привычке протянувший левую руку, понял, что делает это впервые за много лет без улыбки.

— Рубин-один, — сказал Парень негромко. Голос у него был хриплый, как у человека, давно ни с кем не говорившего. — Казарма слева. Столовая с семи.

— Мы слышали о вас много хорошего, — мягко произнёс Нараян, и в голосе не осталось веселья. — Меня зовут...

— Спасибо, — коротко ответил Парень.

Он не взглянул на протянутую ладонь Харкорта и не добавил ни слова. Повисла пауза, и Эмека, не вынеся её, неловко кашлянул и начал что-то говорить про «красивый самолёт», но осёкся на полуслове, встретив пустой взгляд. Лу, следившая за каждым движением Парня, заметила, как он повернулся к ним спиной и положил ладонь на рваный край крыла осторожно, как кладут руку на горячий лоб больного. Катарина Лундберг, всё это время молчавшая, шагнула вперёд и тихо спросила:

— Это ваш самолёт?

— Мой.

— Что с крылом?

— Прилетело.

— Что именно?

Он обернулся и впервые посмотрел на кого-то из них по-настоящему, в упор, не мигая, прямо в бледно-голубые глаза, и в его взгляде на мгновение мелькнула такая боль, что Лу невольно отступила на шаг. Секунду, показавшуюся долгой, он молчал, потом разжал губы и произнёс ровным голосом, лишённым всякого выражения:

— Не знаю.

Он отвернулся к крылу, и разговор, не начавшись, закончился. Бекзат, переминаясь с ноги на ногу, тихо кашлянул, напоминая, что их ждут, и они двинулись дальше, к казарме, не оглядываясь, потому что никто не решался. Только Харкорт, дойдя до угла ангара, остановился и всё-таки посмотрел назад. Парень стоял один под рваным крылом своей машины, в длинной серой тени, лежавшей на бетоне плоско, как лист бумаги, и ладонь его по-прежнему покоилась на вспоротом металле, будто он пытался услышать под обшивкой чьё-то слабое, затихающее сердцебиение.

Глава 2 Знакомство

Штаб занимал низкое каменное здание с узкими окнами в толстых стенах. В коридоре пахло мокрой шерстью и остывшим чаем. Бекзат довёл группу до двери с табличкой «Командир», козырнул и ушёл быстрым шагом. За стеклом дежурной комнаты сидела молодая радистка в сбитом на затылок платке. Наушники висели у неё на шее, на пульте мигал индикатор вызова, а она на него не смотрела. Харкорт вошёл последним и встал у стены, откуда видел всех.

Командир базы не поднялся из-за стола. Полковник Бакыт Мамбетов, лет пятидесяти пяти, сидел прямо, и лицо у него было цвета золы в остывшей печи. Перед ним стоял гранёный стакан с двумя пальцами прозрачной жидкости. Он не прикасался к нему, но и не отодвигал. На стене за его спиной висела магнитная доска с позывными вчерашнего вылета: одиннадцать строк, восемь перечёркнуты красным маркером. Мика прочла их раньше, чем остальные расселись. Рядом с позывным «Рубин-два» кто-то приписал карандашом: «Ли». Эту строчку не стёр никто.

— Вчера в одиннадцать сорок над хребтом открылся разлом, — сказал Мамбетов по-английски, ровно, как зачитывают сводку. — Первый за тринадцать лет вне крупного города. В воздухе были одиннадцать наших машин. Вернулись три.

Эмека, едва опустившийся на стул, снова встал и снова сел. Лу достала из кармана наушники, посмотрела на них и убрала обратно. Нараян склонил голову набок: он расслышал не всё и не решился переспросить.

— Среди погибших лейтенант Ли из Китая и лётчики Франции, — продолжил Мамбетов. — Семьи уведомлены. Остальное прочтёте в приказе. Подкреплений не будет: резервы Федерации стоят вокруг городов. Мы малая страна, нам дали то, что дали.

— Сколько исправных бортов? — спросил Савельев по-русски и, поймав взгляд командира, повторил по-английски.

— Двенадцать. Из семидесяти.

— Кто ведёт группу?

— Рубин-один.

— Мальчик, — сказал Савельев. — Ему двадцать два.

— Он лучший из тех, кто вернулся, — ответил Мамбетов. — Других у меня нет.

Савельев кивнул и больше не спорил. Харкорт отметил, что подполковник отвёл глаза первым, и понял: спорил он не из упрямства, а чтобы услышать этот ответ вслух. Нараян достал из кармана кулёк с арахисом, повертел в пальцах и спрятал.

— Они вернутся? — спросила Катарина.

Мамбетов посмотрел на неё долго. Усталость в его лице сменилась чем-то более тяжёлым, и Харкорт подумал, что этот человек не спал двое суток и разучился это скрывать.

— Не знаю, — сказал он. — Тринадцать лет они приходили к городам. Теперь пришли к горам. Почему, я не знаю тоже.

Катарина кивнула, как человек, получивший ожидаемый ответ. Харкорт заметил, как она на секунду перевела взгляд на окно, где виднелся перрон и рваное крыло «Тайфуна». Второй раз за день ей отвечали «не знаю», и, по всей видимости, она это тоже посчитала.

— Назначения остаются в силе, — сказал Мамбетов. — Вы обучаете и взаимодействуете. С одним изменением: учебных вылетов больше нет. Каждый вылет боевой. Расселитесь, поешьте. Через сорок восемь часов первый общий подъём.

Он замолчал, и стало ясно, что приём окончен. Эмека поднялся первым, неловко отдал честь и вышел. За ним потянулись остальные. Лу задержалась у двери и обернулась, но Мамбетов не смотрел на неё, и она вышла. Мика напоследок ещё раз взглянула на доску и закрыла за собой дверь без звука.

Харкорт остановился на пороге. Полковник стоял у доски с губкой в руке. Он поднёс её к красной линии рядом с позывным «Рубин-два», секунду держал так и опустил руку. Стакан на столе по-прежнему стоял нетронутым. Харкорт тихо закрыл дверь.

* * *

Столовая занимала бывший склад: длинный зал с бетонным полом, стальными столами и окнами под потолком, затянутыми инеем. Рассчитанный на двести человек, он вмещал сейчас не больше сорока. Техники сидели у раздаточного окна тесной группой, лётчики занимали несколько столов у стены, а в дальнем углу стояли два пустых стола с аккуратно задвинутыми стульями. Бекзат поставил перед новичками подносы с лагманом и лепёшками, оставил чайник на краю стола и ушёл на кухню. Ели молча. Эмека, у которого после полёта вернулся аппетит, жевал виновато, будто ел чужое. Лу ковыряла лапшу вилкой. Мика достала блокнот, взглянула на пустые столы и убрала его обратно.

За столом у окна сидели двое. Крупный мужчина лет тридцати восьми в расстёгнутой лётной куртке разламывал лепёшку тяжёлыми пальцами: капитан Ерлан Нуртазин, пилот МиГ-1.44. Голос у него был такой низкий, что стаканы на столе отзывались, когда он говорил. Напротив, облокотившись на стол, сидел худой светловолосый американец лет тридцати, и пальцы его барабанили по краю тарелки без остановки. Лейтенант Дэниел Корвин, оператор радиоэлектронной борьбы с «Гроулера». Его пилот, сказал Нуртазин, лежит в лазарете с обожжёнными руками. Савельев поднялся, взял поднос, пересел к ним и протянул широкую ладонь.

— Подполковник Савельев. Су-27, потом Су-57. Прислали учить.

— Нуртазин, — ответил Ерлан по-русски. — Садитесь, подполковник. Учить пока некого.

Остальные подтянулись следом. Харкорт сел рядом с Корвином, Нараян рядом с Нуртазиным, девушки и Эмека заняли конец стола. Корвин пожал руки всем по очереди, быстро и крепко, и каждому сказал что-то короткое: Лу «Бразилия? Хорошая музыка в самолёте», Эмеке «Ты зелёный, но это пройдёт», Мике «У тебя блокнот. Это хорошо». Шутки получались ровными, но голос на них не отзывался. К столу подошёл старик в чёрной шапке, с лицом как печёное яблоко, и сел с краю, не спрашивая разрешения. Нуртазин кивнул ему и сказал новичкам по-английски: старший техник Мурат-ага, говорит только по-русски, переведу.

Мурат-ага рассказывал медленно, глядя на свои руки. Вчера в одиннадцать сорок диспетчерская потеряла все каналы связи. Радары показали белое поле от горизонта до горизонта, и четыре минуты на вышке никто не знал, жив ли кто-нибудь в небе. Потом на полосу вышел «Тайфун» со вспоротым крылом, за ним «Гроулер» с дырой в стабилизаторе, последним МиГ на пустых баках. Больше никто не сел. Когда «Тайфун» откатили в ангар, Мурат-ага сам осмотрел крыло и не нашёл в нём пробоины. Рез был ровный, кромки оплавлены, металл вокруг побурел, как от паяльной лампы. Он помолчал и добавил: так режут не железом.

— Я выпустил сто пятьдесят снарядов в одну цель, — сказал Нуртазин, когда старик замолчал. Он смотрел на лепёшку в руке и не ел. — Она шла дальше. Они не уклонялись, шли прямо и резали всё, что оказывалось на пути. Ведомого я потерял на второй минуте.

— Они не глушили нас, — заговорил Корвин быстро, не давая себе остановиться. — Приёмники зашкалило на всех диапазонах и сожгло. Я кричал в эфир, меня не слышал никто. Я проверил регистратор: излучение началось одновременно с разломом. Ни секундой раньше. Предвестников нет.

— Значит, заранее не обнаружить, — тихо сказала Катарина.

— Значит, нет.

Лу положила вилку. Эмека, всё это время смотревший в стол, поднял голову и спросил то, что давно хотел спросить:

— А Рубин-один? Он не придёт?

— Он не приходит, — сказал Мурат-ага по-русски и подождал, пока Нуртазин переведёт. — Бекзат носит ему еду в ангар.

— Он первым крикнул «боевой режим», — сказал Нуртазин. — Без этой команды вернулся бы один «Гроулер», и то вряд ли. Он считает иначе.

Никто не ответил. В дальнем конце зала хлопнула дверь, вошёл Бекзат, поставил на поднос миску, лепёшку и чайник и вышел снова, не поднимая глаз. На столе перед Нуртазиным стояла тяжёлая медная чаша, накрытая крышкой. Он снял крышку: в чаше лежал куурдак, жареная баранина с луком, остывшая и застывшая белым жиром по краям.

— Ли проспорил мне куурдак, — сказал он. — Мурат-ага приготовил за него. Ешьте, кто хочет.

Нараян потянулся первым, взял кусок и съел его медленно, с закрытыми глазами. Потом чашу молча передвинули дальше, и каждый взял по куску. Лу ела, не поднимая взгляда. Эмека жевал и смотрел на дверь, за которой скрылся Бекзат. Харкорт взял последний кусок и обнаружил, что лучше всего помнит вкус лука.

Спальный корпус оказался длинным бараком с двумя комнатами: мужской и женской. Перегородка между ними не доставала до потолка, и в обеих топились печи, запах кизяка стоял в коридоре. В десять часов погас верхний свет, и во дворе щёлкнул рубильник. Бекзат прошёл по коридору, стукнул костяшками в каждую дверь и бросил в темноту одно слово: «Отбой».

— Двенадцать из семидесяти, — прошептала Лу из-за перегородки. — Завтра мы ничего не поднимем.

— Завтра мы будем чинить, — отозвалась Мика сухо. — Я насчитала сорок три неисправных борта на перроне. Двенадцать, которые на ходу, либо старше нас, либо без вооружения.

— Я бы поднял, — сказал Эмека.

— Ты бы поднял завтрак, — ответила Лу, и смешок вышел коротким, никто его не подхватил.

— Спите, — сказал Нараян тихо, и голос у него был ровный, как у человека, который давно привык говорить это себе. — Завтра будет видно.

Скоро стало слышно ровное дыхание, и Савельев засопел, коротко и тяжело. Катарина лежала на спине и не спала. Через час она поднялась и босиком подошла к окну. За стеклом лежал перрон под жёлтым светом прожектора, белый, пустой. В третьем ангаре горела одна лампа, и в её свете угадывался «Тайфун» с рваным крылом. В кабине, за стеклом закрытого фонаря, сидел человек. Он не включал двигатели, не двигался и, судя по неподвижным плечам, ничего не делал. Катарина стояла у окна, пока не замёрзли ступни. Свет в ангаре так и не погас.

Глава 3 Но это же Дедушка!

Брифинг назначили на ноль семь ноль-ноль. Зал отвели в подвале штаба: бетонные стены, три ряда складных стульев, проектор на треноге и экран, прибитый к стене гвоздями. Пахло кофе и сыростью. Новички сидели в первом ряду, рядом с ними Нуртазин и Корвин, а вдоль левой стены, не снимая шапок, стояли техники. Парень пришёл последним. Он встал у двери, прислонился спиной к косяку и скрестил руки. Лу оглянулась на него, но он смотрел в пол, и она отвернулась.

Мамбетов вошёл ровно в семь. Зал поднялся, он махнул рукой и уступил место женщине с погонами майора: лет сорока, сухое лицо, волосы стянуты в узел так туго, что натягивалась кожа на висках. Начальник разведки базы, майор Айгуль Темирова. Она не представилась и не поздоровалась.

— Кратко: что известно, что неизвестно, что из этого следует.

Она включила проектор. На экране встал кадр: матово-чёрный фюзеляж на фоне белого склона, узкий, с острым носом и без единого фонаря. Размытый скоростью, он занимал треть кадра. Кто-то в зале выдохнул сквозь зубы.

— Условное обозначение «Копьё». Источники: камеры МиГ-1.44 и «Тайфуна», фоторегистратор «Гроулера». Радары слепы. Длина двадцать два метра. Кабины нет, экипажа нет. Вооружения нет: ни пушек, ни ракет, ни подвесов. На записях четырнадцать объектов. Все четырнадцать атаковали по прямой.

— Без оружия, — шепнул Нараян Савельеву. — Чем же они тогда?

— Собой, — ответила Темирова, не повернув головы. — Кромки несущих поверхностей нагреваются до температуры плавления стали за доли секунды. Старший техник осмотрел повреждённое крыло «Тайфуна»: рез оплавленный, металл вокруг не деформирован. Копьё таранит и режет. Другого оружия ему не нужно.

Она сменила слайд. На экране появились три колонки цифр.

— Скорость в атаке три и пять десятых Маха на четырёх тысячах метров. Перегрузка на развороте не выше четырёх G. Наши машины держат девять. Живучесть: капитан Нуртазин выпустил по одной цели сто пятьдесят тридцатимиллиметровых снарядов и две ракеты Р-77. Попадания зафиксированы, обшивка цела.

Нуртазин не пошевелился. Корвин постучал ногтем по спинке стула.

— Ma'am, — поднял руку Эмека. — Do these things even die? (Мэм, они вообще умирают?)

— Пока ни один не сбит, — сказала Темирова. — Утверждать, что их нельзя сбить, у меня оснований нет. Утверждать обратное тоже.

Она выждала секунду, и стало слышно, как гудит проектор.

— Теперь «почему». За тринадцать лет противник приводил машины с оружием и с перегрузкой до двадцати G и атаковал города. Эти не вооружены, тяжелы и неповоротливы. Это перехватчики. Разлом открылся над горной базой малой страны, где собрана смешанная группа из пилотов разных школ, а ближайшая машина пятого поколения стоит в двух тысячах километров. Версия: противник охотится на малые и неопытные эскадрильи. Подтверждений нет.

— So we're on the menu, — сказал Корвин негромко. — (Значит, мы в меню.)

— Данные переданы в Космические силы ООН в течение часа после посадки, — продолжила Темирова. — Архивы за тринадцать лет подняты. Аналогов нет, мы встречаем такие машины впервые. Ответ штаба: «Принято, анализируется».

— That's UN for «no idea», — буркнул Корвин. — (На языке ООН это значит «понятия не имеем».)

В углу кто-то хмыкнул. Темирова выключила проектор и отступила к стене, и Мамбетов вышел на её место. Он стоял, заложив руки за спину, и смотрел поверх голов.

— Тактика. Копьё не берёт вираж. Единственный подтверждённый уход от лобового тарана выполнен бочкой на девяти G. Рубин-один.

Головы повернулись к двери. Парень не поднял глаз.

— Выводы. Первое: никаких прямых, ни в наборе, ни в сближении. Второе: запас по энергии, работа только на виражах. Третье: перегрузка девять или как можно ближе. Кто не держит девять, научится за четыре дня. Дальше распределение бортов. Исправных двенадцать из семидесяти. Позывной «Рубин-два» закрыт.

Он сказал это тем же тоном, что и остальное, но в зале стало тихо, и тишина держалась, пока он разворачивал на столе лист.

— Рубин-три, капитан Нуртазин, МиГ-1.44. Остаётся за вами.

— Түсінікті, — сказал Нуртазин. — (Понятно.) Мой старый мальчик.

— Рубин-четыре, сэр Харкорт. «Тайфун», бортовой Т-12.

— Understood, Colonel. Wilco. (Понял, полковник. Выполню.) — Харкорт чуть склонил голову. Он смотрел не на Мамбетова, а на дверь.

— Двенадцатый тянет влево на взлёте, — сказал Парень.

Все обернулись. Это была первая фраза, которую он произнёс сам, без вопроса. Харкорт кивнул медленно, как человек, которому передали ключи.

— Благодарю. Учту.

— Рубин-пять, лейтенант Маркес. «Рафаль».

— Beleza! — Лу вскинула кулак и тут же прикусила губу, поймав взгляды. — (Отлично!) Виновата. Принято, сэр.

— Рубин-шесть, лейтенант Танака. J-10.

Мика не шевельнулась. Лишь дрогнула рука, державшая блокнот. Парень поднял голову и посмотрел на неё впервые, открыто, без выражения. Она встретила взгляд.

— Рёкай, — сказала Мика ровно. — (Понято.)

— Рубин-семь, лейтенант Оби. МиГ-29.

— Сэр, это... — Эмека осёкся и стал искать слова. — Sir, that's a grandpa. (Сэр, это же дедушка.)

— Он старше тебя, — сказал Нуртазин с места. — Зато вынесет то, что не вынесешь ты. Сядешь, поймёшь.

— Yes, sir.

— Рубин-восемь, лейтенант Лундберг. F-18C.

— Uppfattat. (Принято.) — Катарина больше ничего не сказала. Корвин покосился на неё, открыл рот и закрыл.

— Рубин-девять и Рубин-десять, подполковник Савельев, вингкомандер Нараян, Су-35, пара. Ведущий Савельев.

— Хоть что-то с вектором тяги, — проворчал Савельев по-русски. — Принял.

— Theek hai, my friend! (Хорошо, мой друг!) — просиял Нараян.

— Не друг.

— Лейтенант Корвин, — сказал Мамбетов. — «Гроулер» в ремонте, пилот в лазарете. Вы без самолёта до приказа.

— Copy, sir. Kitchen duty, then. (Принял, сэр. Значит, наряд на кухню.)

— Рубин-один. Ваш борт ремонтируется, двигатели привезли вчера. Мурат-ага, срок?

— Четверг, — отозвался старик от стены, — если не мешать.

— Я помогу, — сказал Парень.

— Тогда среда.

Мамбетов положил лист на стол.

— Общий вылет в четверг, ноль семь ноль-ноль. До этого каждый облетает свой борт и сдаёт мне налёт. Вопросы.

Вопросов не было. Мамбетов выждал, потом коротко кивнул.

— Разойтись.

Стулья заскрипели. Эмека, выходя, сердито бормотал про дедушек, а Лу шла следом и на ходу придумывала ему позывной: «Пакет», объявила она, и Эмека замахнулся на неё картонной папкой. Нараян хохотал. Савельев шагал впереди, не оборачиваясь, и по спине было видно, что про Су-35 он думает с удовольствием, которого не признает. Харкорт задержался у двери и пропустил остальных.

Парень вышел первым. У порога он остановился: рядом стояла Мика с блокнотом, закрытым на пальце.

— У них левый элерон тугой по утрам, — сказал он, не поворачивая головы. — Ли жаловался.

— Записала, — ответила Мика.

Он кивнул и ушёл по коридору. Мика раскрыла блокнот, написала одну строку и закрыла.

* * *

К шести вечера техники разошлись по казармам, и ангар опустел. Мурат-ага вытер ключ ветошью, уложил его в ящик по контуру на поролоне и запер замок. Панели «Тайфуна» были закрыты, новая турбина встала на место, и крыло с новой кромкой тускло блестело под лампой. Старик надел шапку, постоял у борта, коснулся ладонью обшивки и повернулся к Парню.

— Чай в термосе. Выпей и спи. Завтра прогон на стенде, утром я тебя будить не стану.

— Рахмат, Мурат-ага. (Спасибо.)

— Не за что. Это моя работа.

Он ушёл, шаркая по бетону, и Парень остался один. Он вышел из ангара и сел на перевёрнутый ящик у ворот, спиной к створке. Солнце ушло за хребет на западе, и снег на восточных склонах окрасился розовым, потом лиловым, потом стал цвета остывающей стали. Над перроном стояла такая тишина, что слышно было, как ветер перебирает проволоку на ограждении. Небо у горизонта оставалось светлым, а выше уже густело, и в зените проступила первая звезда. Парень смотрел на неё, не мигая. Руки лежали на коленях, пальцы правой подрагивали. Он сжал их и подержал так.

Шаги на бетоне он различил издали: ровные, с лёгким металлическим отзвуком в такт каждому второму. Харкорт остановился на расстоянии, достаточном, чтобы не вторгаться, и кашлянул.

— Не помешаю?

— Нет.

— Благодарю. — Харкорт опустился на соседний ящик с осторожностью человека, который знает свои колени. Он расстегнул воротник, и стало видно, что правая кисть, лежащая на колене, не живая: матово-чёрный карбон, титановые суставы пальцев, на ладони накладка из серого полимера. — Рука, если вам интересно, не мешает. Привёз свою, штатную. Она держит ручку лучше настоящей и не устаёт, но ничего не чувствует. На девяти G это и преимущество, и беда.

— Почему беда?

— Руки лгут при большой перегрузке, а протез не лжёт и не предупреждает. Я смотрю на ручку, а не на пальцы. Привычка. Пригодится и вам.

Парень промолчал, но кивнул. Харкорт достал из кармана плоскую фляжку, отвинтил крышку и протянул в сторону Парня, не глядя.

— Чай. Крепкий. Без алкоголя, я бы не посмел.

— Спасибо.

Парень отпил и вернул фляжку. Он помолчал, потом сказал:

— Двенадцатый тянет влево не из-за двигателя. У него правая основная стойка чуть отстаёт при уборке. Триммер компенсирует, но на взлёте приходится держать правой ногой.

— Это ценнее всего, что написано в формуляре. — Харкорт убрал фляжку. — Любезно с вашей стороны. И ещё один совет, раз вы так щедры: «Тайфун» любит холодный воздух. Выше восьми тысяч он тянет лучше всего. На ваших высотах это может стать вашим козырем.

— У вас здесь проблема другая, — сказал Парень. — Хребет. С десяти до полудня за ним роторы, горизонтальные вихри. Заходить на посадку лучше с севера, над ущельем. С юга бросит на полосу.

— Записал. — Харкорт слегка улыбнулся. — Сорок лет в авиации, и ни разу не слышал такой точной формулировки от человека, который не пишет рапортов.

Он не стал продолжать. Они сидели молча и смотрели, как звёзд над ущельем становится больше. Потом Харкорт поднялся со вздохом, пожал плечами и сказал, что ему пора.

— Рубин-один. Позвольте одно замечание, которое вы вправе пропустить мимо ушей. Вы не обязаны выглядеть так, как выглядите.

— Знаю.

— Хорошо.

Он ушёл. Парень остался один, но ненадолго: в сумерках у ворот возникла маленькая фигура с блокнотом. Мика подошла не сразу, остановилась поодаль и переступила с ноги на ногу.

— Танака. Мика. Я... можно?

— Можно.

Она села на ящик, где только что сидел Харкорт, на самый край, держа спину так, будто на ней форма для смотра. Блокнот она положила на колени и накрыла ладонью.

— Я хотела спросить про Ли. — Она сказала это быстро, не давая себе передумать. — Вы были его другом. Я пилотирую J-10, а мы не знали его вообще. Я хочу знать, кем он был.

Парень долго смотрел на звезду.

— Из Чэнду, — сказал он наконец. — Там делают J-10. Говорил, что вырос под их гул.

— А потом?

— Учил меня ругаться по-китайски. Я его по-кыргызски. Он говорил «бу кэ нэн», когда не хотел признать, что проиграл. Хотел увидеть Иссык-Куль. Проспорил куурдак.

Он замолчал. Мика подождала секунду, другую и открыла рот, чтобы задать следующий вопрос: о том, каким Ли был в воздухе, смеялся ли над ней, как они познакомились. Но увидела, как стала жёсткой челюсть Парня, как пальцы правой руки вцепились в колено, и закрыла рот. Она отвела взгляд на горы. Тишина уплотнилась, и Мика не могла решить, кто из них должен её прервать.

— Простите, — произнесла она. — Sumimasen. Это бестактно.

— Нет.

— Да. Я тоже не люблю, когда спрашивают. — Она перевернула блокнот лицевой стороной вниз. — Хотите, я расскажу свою? Не потому, что она лучше. Просто чтобы вы не были единственным, кто сегодня что-то рассказал.

Парень не ответил. Мика приняла это за разрешение.

— Мне было девять. Осака, две тысячи двадцать шестой. Нас с младшим братом Рэном, ему было пять, и маму загнали в подземку, в переход под станцией Умеда. Там сидели три тысячи человек. Наверху били почти без остановки. Я заметила, что между ударами проходят разные промежутки, и стала считать вслух, чтобы Рэн не плакал. Сто двадцать секунд, потом девяносто, потом сто сорок. Записывала монетой на стене.

Парень повернул к ней голову.

— На четвёртый день вода кончилась. Мама сказала: «Выйду к автомату у выхода, вернусь через сорок минут». Я посчитала. Сорок минут — две тысячи четыреста секунд. На две тысячи четырёхсотой я начала считать дальше. На три тысячи шестисотой Рэн заснул. На семь тысяч двухсотой я поняла, что мама не придёт. Но продолжала. Перестала только на одиннадцатый день, когда над нами стало тихо.

Она говорила ровно, без дрожи, глядя на горы. В голосе слышалась только аккуратность человека, который много раз повторял это про себя и вычистил каждую фразу.

— Нас вывезли в лагерь. Рэн жив, ему восемнадцать, он учится в Саппоро, я отправляю ему половину жалованья. Я пошла в авиацию, потому что хотела знать, сколько времени остаётся. Если считаю, знаю. Поэтому блокнот, поэтому секунды, поэтому «сорок две секунды между толчками» в самолёте. Это не педантичность. Я не умею иначе.

Она замолчала. Над ними стояла уже ночь, горизонт стал цвета чернил. Парень сидел неподвижно, потом разжал руку на колене и положил ладонь на ящик.

— Восемь, — сказал он.

— Что?

— Восемь машин. Три вернулись из одиннадцати. Я считаю каждую ночь.

Мика кивнула и не сказала ни слова. Она раскрыла блокнот, перевернула страницу, взяла карандаш и аккуратно вывела цифру. Потом закрыла блокнот и осталась сидеть рядом, и они вместе смотрели, как над ущельем одна за другой зажигаются звёзды.

Глава 4 Небесные Игры

Мамбетов придавил углы карты четырьмя гранёными стаканами и ткнул указкой в серую складку между двумя хребтами. Подвальный зал пах вчерашним кофе. Все пришли в лётных комбинезонах, с шлемами на коленях, и по тому, как пальцы теребили подбородочные ремни, было видно, что спали плохо. Эмека трижды проверил застёжку на перчатке и трижды расстегнул её. Корвин, без самолёта и потому в штатной куртке, сидел на подоконнике и крутил в пальцах гарнитуру. Парня в зале не было.

— Район Ак-Бейит. Перевал, на нём радиовышка «Янтарь». Красные защищают вышку, синие играют Копья. Синие без оружия, перегрузка не выше четырёх G, скорость максимальная. Поражение: проход на дистанции менее ста пятидесяти метров от красной машины или от вышки. Красные работают пушками и ракетами в учебном режиме. Красные побеждают, если вышка цела и потеряно не больше двух бортов за двадцать минут.

— Почему двадцать? — спросил Харкорт.

— В прошлый раз бой длился четыре минуты. Хочу, чтобы вы продержались впятеро дольше. Контроль ведёт лейтенант Корвин. Стороны выберите сами. Пять минут.

Он вышел. Никто не двинулся. Эмека посмотрел на Лу, Лу на Нуртазина, Нуртазин на Савельева, и каждый ждал, что первым заговорит кто-то другой. Савельев, кряхтя, поднялся и расправил плечи, как медведь после спячки.

— Беру Нараяна. Мы пара.

— Naturally! — расцвёл Нараян. — (Конечно!) Мой друг не может без меня и дня.

— Не друг.

— Синие, — тихо сказала Мика и встала. Блокнот она оставила на стуле. Катарина поднялась следом, не сказав ничего.

— Тогда красные, — подытожил Харкорт. Правая рука в чёрной перчатке лежала на колене, пальцы протеза постукивали по ткани через равные промежутки. — Капитан?

— Я с красными, — буркнул Нуртазин. — Мой МиГ любит красный цвет.

— Я с Пакетом, — объявила Лу и хлопнула Эмеку по плечу так, что тот качнулся. — Должна же я за кем-то присматривать.

Эмека хотел ответить, но горло сжалось. В узком окне подвала виднелся нижний край третьего ангара и две пары ботинок под крылом «Тайфуна»: рабочие, облепленные маслом, и стоптанные до дыр сапоги Мурата-аги. Парень не летел. Эмека почувствовал облегчение и тут же устыдился: рядом с этим человеком его собственная неуверенность казалась детской. Он встал последним и сунул шлем под мышку.

Кабина МиГ-29 пахла старым дерматином и резиной. Ручка была толще, чем Эмека привык, рычаг тяги шёл туго, а шлем с нашлемным прицелом весил на килограмм больше обычного. Он провёл пальцами по панели, нашёл переключатель ракет и проверил, как ложится под большой палец кнопка захвата. Ноготь побелел от нажима. «Дедушка», — вспомнил он собственное слово и пробормотал: «Прости, старик». Двигатели взревели так, что задрожали зубы, и самолёт качнулся на тормозах, как лошадь на привязи.

— Красный-один, взлёт, — сказал Харкорт в эфире. Т-12 рванулся по полосе, и Эмека услышал, как англичанин ровно выдохнул: — Двенадцатый тянет влево. Как и обещали. Держу правой педалью.

— Красный-два, за вами, — отозвалась Лу и рассмеялась в микрофон. — Ai, meu Deus, как красиво идёт! (Боже мой!)

Они ушли парами в серое небо, и через минуту под крыльями расстелился Тянь-Шань, залитый косым утренним светом, в розовых и сизых разводах. Харкорт поставил красных на круг: сам на девяти тысячах метров, Лу низко над рекой, Нуртазин на солнце, Эмека над вышкой, на шести тысячах. Вышка стояла на скале, стальная мачта в красную полоску, с мигающим огнём, и выглядела игрушкой, которую уронили на склон. Эмека облизнул пересохшие губы и стёр ладонью пот с ручки. Перчатка скрипнула.

— Контроль, красные на позиции, — сказал Харкорт.

— Контроль принял, — отозвался Корвин. — Синие в воздухе. Радиомолчание у них закончилось, держитесь, романтики.

В эфире захрустело, и бодрый, громкий голос Нараяна, который никак не мог выбрать нужную громкость, заполнил кабину.

— Red team, this is Blue-two! (Красные, говорит Синий-два!) У нас тут чай и печенье, приходите! Warm in there? (Тепло там у вас?)

— Синий-два, Красный-два, — отозвалась Лу, и в голосе звенело веселье. — Tio, o chá é por minha conta! (Дядя, чай за мой счёт!) Только не обожгитесь!

— Эфир, — сказал Харкорт ровно. — Дисциплина.

Двенадцать минут они ходили по кругу, и никого не было. Эмека считал вдохи, потому что считать минуты было невыносимо. Левая рука на тяге вспотела, правая на ручке затекла, и он пошевелил пальцами, чтобы вернуть кровь. Под ним медленно ползла река. Он поймал себя на том, что смотрит не в небо, а на гребни, откуда придут, и тут голос Корвина щёлкнул совсем близко:

— Красные, радиоконтакт, север, низко, скорость тысяча сто. Ниже гребня.

— Tally! — крикнул Нуртазин. — (Вижу!) Бандиты в ущелье, ниже хребта, ноль-девять-ноль!

Эмека повернул голову, и шлем потянул шею вниз. В ущелье, в серой тени, мелькнули четыре силуэта, прижатые к самым камням. Они шли так низко, что снег срывался с карнизов и плыл за ними белыми хвостами. Харкорт не стал ждать.

— Красные, ломаем вправо, по команде. Три. Два. Break!

Мир перевернулся. Эмека бросил ручку вправо и на себя, и перегрузка ударила в живот. Девять G придавили к креслу свинцовым мешком, шея хрустнула, и край зрения затянуло серой пеленой. Он сжал челюсти и выдохнул сквозь зубы короткое «хык», напрягая пресс. МиГ рванулся на крыло, дрожа мелкой тряской у границы срыва, и горы закрутились под ним, как стрелка компаса. Он прорвал серую пелену ещё одним выдохом и увидел, как мимо, в сорока метрах от тяжёлого МиГ-1.44, не успевшего закончить разворот, скользнула тёмная тень «Хорнета».

— Синий-четыре, — сказал в эфире ровный женский голос без интонаций. — Красный-четыре поражён.

— Красный-четыре, условно уничтожен, — подтвердил Корвин.

— Қап! (Чёрт!) — рявкнул Нуртазин, и Эмека услышал, как тяжело он дышит. — Я её не видел! Она шла ниже гребня!

— Красные, трое, — сказал Харкорт. В голосе не было ни одной лишней ноты.

Эмека выправил самолёт, отдышался и посмотрел на таймер. Восемь минут оставалось. Если потеряют ещё двоих, красным конец. «Хорнет» Катарины ушёл в сторону хребта, спокойный, почти ленивый, и Эмека вдруг понял, как на неё смотрели в симуляторах: не с восхищением, а с тревогой.

Вторая атака пришла сразу. Пара Су-35 вынырнула из-за гребня с запада, высоко, из-под солнца, а следом на малой высоте шла J-10. Харкорт скомандовал разворот влево, и Лу, не дожидаясь, бросила «Рафаль» вверх. Эмека видел, как её машина встала на хвост, развернулась через крыло и рухнула вниз на ведомую «Сушку» с такой скоростью, что воздух над фонарём вскипел белым.

— Fox two! — выкрикнула Лу. — (Пуск!) Синий-два, вы прекрасны, но вас больше нет!

— Arre wah! — завопил Нараян. — (Вот это да!) Красный-два, вы сделали меня, как мальчишку! Прошу принять моё восхищение!

— Синий-два условно уничтожен, — сказал Корвин, и в голосе проскользнула улыбка.

Лу ликовала три секунды. На четвёртой в эфире прозвучало:

— Синий-четыре. Красный-два поражена.

— Merda! — выдохнула Лу. (Чёрт!) Эмека услышал, как хлопнула по подлокотнику её перчатка. — Она была внизу! Она ждала!

— Красный-два, условно уничтожена.

Два борта потеряно. Следующая потеря означала поражение. Эмека почувствовал, как внутри всё стало холодным и ясным, как стекло, и пальцы на ручке перестали дрожать. Они остались вдвоём с Харкортом. Двое против троих.

— Красный-три, держитесь рядом, — сказал Харкорт. — Не дайте им развернуться.

Они ушли в ущелье. J-10 Мики мелькнула справа, дрожащая, лёгкая, и Эмека, не раздумывая, повернул голову на семьдесят градусов. Перекрестье на шлеме поплыло за взглядом и ухватилось за хвост китайского истребителя. Звонкий тон захвата вспыхнул в наушниках, зелёная рамка замерла.

— Красный-три, Fox two! (Пуск!)

Он нажал кнопку большим пальцем и держал, пока не сработал сигнал.

— Синий-три условно поражена, — сказал Корвин.

— Принято, — ответила Мика. Голос был ровный, как лёд. — Выхожу из боя.

Эмека хотел сказать «извини», но не успел. J-10 ушла в сторону, и он остался в тишине, где свистел только воздух над фонарём. Он вдруг подумал, что в этот самый миг Мика, наверное, считает секунды.

— Красный-три, внимание, — коротко сказал Харкорт. — Синий-один в лоб.

Эмека успел увидеть только чёрную точку, которая росла слишком быстро. Су-35 Савельева шёл на него по прямой, не отклоняясь, как таран. Четыре G на вираже, говорил Мамбетов, но на прямой это был снаряд. Эмека бросил МиГ в «ножницы», и перегрузка вдавила рёбра до боли. Мир сузился до трубки, в которой горела серая заря, а в ушах стучал собственный пульс. Левая рука сорвалась с тяги и снова поймала её онемевшими пальцами. «Не отпускай, — сказал он себе, — не отпускай».

Су-35 прошёл над ним, выше, на сто восемьдесят метров, и по фонарю хлестнула воздушная волна. Савельев не мог развернуться: четыре G это четыре G. Эмека рванул ручку на себя, вогнал нос в вертикаль и увидел под собой дрожащий силуэт.

— Guns, guns, guns! (Пушка, пушка, пушка!)

— Красный-три, Синий-один условно уничтожен, — сказал Корвин, и в голосе впервые за утро слышалось неподдельное удивление.

— Мальчишка! — рявкнул Савельев по-русски. Помолчал. — Пакет, ты у меня на заметке.

Эмека расхохотался, захлебнулся кислородом, закашлялся и снова расхохотался, и руки на ручке больше не дрожали. Желудок молчал. Впервые за неделю он молчал.

— Красные, две минуты, — произнёс Харкорт. — Синий-четыре последняя. Она пойдёт на вышку.

— Вижу её! — сказал Эмека. — Низко, сто метров над скалами.

— Беру на себя, — ответил Харкорт. — Красный-три, прикройте.

Т-12 лёг на крыло и пошёл вниз, в тесный коридор между скалами, и Эмека смотрел, как две машины скользят навстречу друг другу. «Хорнет» шёл на вышку по прямой, тёмный, ровный. Харкорт встал у него на пути и держал курс, пока расстояние не сжалось до сотни метров. Эмека знал, что чёрные пальцы протеза сейчас лежат на ручке неподвижно, и кричал в пустую кабину: «Давай, давай!» Катарина уклонилась первой, взяла вправо на четырёх G с точностью, от которой пошёл мороз по коже, и «Хорнет» пронёсся мимо вышки по дуге.

— Время, — сказал Корвин. — Knock it off, knock it off. (Учение прекратить.)

В эфире стало тихо. Потом Мика сказала:

— Сто шестьдесят один метр.

— Что? — спросил Корвин.

— Дистанция до вышки. Сто шестьдесят один. Радар.

— Красные удержали вышку, — подвёл итог Мамбетов, и Эмека понял, что тот слушал всё это время. — Потеряно два борта, у синих три. Сто шестьдесят один метр, лейтенант Лундберг. Вы промахнулись на одиннадцать. Настоящие Копья пройдут ближе. И они не выходят из боя по времени.

Никто не ответил.

Эмека посадил МиГ ровно, без единого толчка, и долго не мог разжать пальцы на ручке. Они затекли, побелели, и он разгибал их по одному, как чужие. Шлем снимал двумя руками. Ладони горели. Колени подгибались, когда он выбирался из кабины, и он ухватился за борт, пережидая, пока перестанет качаться бетон. Лу, подошедшая с красным лицом, молча сунула ему в руку смятый бумажный пакет, и они оба расхохотались. Рядом Катарина стягивала перчатку: на ладони остались красные полосы от ручки, пальцы мелко дрожали. Она смотрела на них с недоумением, как на чужие. Потом заметила взгляд Эмеки, спрятала руку за спину и отвернулась.

У ворот третьего ангара стоял Парень. Он вытирал руки тряпкой, медленно, палец за пальцем, и смотрел на перрон. Эмека не знал, сколько времени тот стоял и слышал ли учение по рации в ангаре. Он поднял большой палец. Парень не ответил. Потом, едва заметно, кивнул, и пальцы, державшие тряпку, на секунду замерли.

Он вернулся в ангар, где на стенде остывал прогнанный двигатель.