Небо над пропастью

Глава 1. Песочница

Ласковое майское солнце заливало светом дворы и скверы, будто извиняясь за затяжную хмурую и снежную зиму. Последний месяц весны дышал теплом, обещая скорую летнюю изнуряющую жару.

В глубине двора, между четырьмя одинаковыми серыми пятиэтажками, стоявшими правильным прямоугольником, пряталась детская площадка. О ней знали только местные. Маленькая горка, тяжелые качели на железных цепях, песочница, пружинные качалки, веревочные лестницы — все, что нужно для детского счастья.

Две девочки сосредоточенно орудовали лопатками в песочнице, наполняя розовое пластиковое ведерко желтым сыпучим песком. Им явно нравилось играть вместе, они улыбались друг другу и лишь изредка поглядывали на скамейку под раскидистой плакучей ивой.

На скамейке чинно сидели две женщины и вели неспешный разговор. Достаточно было одного взгляда, чтобы понять, кто из девочек чья дочь.

Черноглазая пухленькая Лиза походила на уменьшенную копию Ирины Евгеньевны — те же карие глаза, круглое розовощекое лицо, темные прямые волосы, подстриженные в аккуратное каре. Лиза охотно делилась с подружкой игрушками, протягивая одну за другой лопатки, грабельки, формочки из набора для песочных пирожных.

Рита, светленькая худышка с рыжими веснушками, рассыпанными по остроносому личику, принимала их с благодарным интересом. Золотистые кудряшки лезли ей в глаза, и она то и дело смахивала их со лба, отвлекаясь от увлекательной игры. Сходство Риты с сидевшей на скамейке Еленой Ивановной тоже было несомненным.

Девочки, не сговариваясь, принялись строить песочный замок. Лиза с упоением возводила ступеньки, Рита взялась за башенки.

— Чудесная погода нынче, правда? — Ирина Евгеньевна повернулась к Ритиной маме. — Такое теплое майское солнце.

— Да, такого мая давно не было, — легко согласилась та.

Женщины часто виделись во дворе, но разговаривали впервые. От погоды перешли к детям.

— Я своей дочке всегда говорю: делись игрушками с другими детками, — с мягкой улыбкой произнесла Ирина Евгеньевна. — Стараюсь, чтобы Лиза росла доброй и отзывчивой девочкой. Внушаю: не у всех, мол, есть возможность покупать дорогие вещи, надо делиться с теми, кому повезло меньше.

Она говорила искренне, не замечая, как на скулах Елены Ивановны проступили пятна румянца. Та выпрямила спину, голос ее прозвучал ровно, даже сухо:

— Что ж, это правильно. Только нам, слава богу, есть с чем играть. Своих игрушек хватает.

Ирина Евгеньевна чуть склонила голову к плечу и, смягчая слова доброжелательным тоном, заметила:

— Я и не сомневалась. Но согласитесь, возможности у всех разные. Не у каждой девочки папа — директор камвольного комбината.

Повисла короткая тишина. Елена Ивановна медленно перевела взгляд на песочницу, где Рита как раз примеряла башенку из песка.

— Так это ваш муж — наш директор? — спросила она, не оборачиваясь.

— Да, Игорь Владимирович. А вы на комбинате работаете?

Елена Ивановна кивнула, выражая согласие. Она поднялась — не резко, но решительно, одернула юбку и подошла к песочнице.

— Рита, идем домой.

Девочка подняла голову, не выпуская формочку.

— Мам, ну мы еще не построили...

— Я сказала — домой.

Рита захныкала. Она не хотела покидать песочницу и оставлять подружку, но мать уже крепко взяла ее за руку.

Ирина Евгеньевна подошла следом. В ее голосе слышалась растерянность, почти обида:

— Зачем же вы так? Мы в одном дворе живем. Девочки подружились, им нравится играть вместе. Могли бы и мы по-соседски общаться.

Елена Ивановна на мгновение задержала на ней взгляд — усталый и холодный.

— У нас разные дороги. Они не пересекаются.

Она потянула дочь за собой. Рита, обернувшись, помахала Лизе перепачканной в песке ладошкой. Лиза помахала рукой в ответ.

Ирина Евгеньевна осталась стоять у скамейки. Когда Елена Ивановна с дочерью скрылись за углом дома, она медленно опустилась на прежнее место. Пальцы машинально теребили ремешок сумки.

— Лиза, собирай игрушки. Пора ужинать.

Послушная Лиза быстро собрала свои лопатки с ведерками и подбежала к маме. Она обожала свою мамочку, вкусно пахнущую французскими духами. Взяв ее за руку, девочка послушно последовала за ней по направлению к своему подъезду.

Дома Ирина Евгеньевна прошла на кухню, где домработница Люся уже чистила овощи. Оглядела запасы в холодильнике и, помедлив, распорядилась приготовить на ужин запеченное мясо с овощами, фаршированные грибами яйца и салат с рукколой. Когда Люся уже накрывала на стол, хозяйка задержала на нем взгляд и, чуть поколебавшись, достала из холодильника банку черной икры — «гостевую», приберегаемую для особых случаев.

— Поставь в хрустальной вазочке, — сказала она. — И бокалы достань.

Люся удивилась, но спрашивать не стала. Аккуратно переложила икру, стараясь не потерять ни икринки, поправила салфетки. В середине стола появились бутылка болгарского «Мавруда» и два хрустальных бокала.

Ирина Евгеньевна отошла к окну и стала смотреть во двор. Скамейка под ивой пустовала. Двор затихал. Только старухи у соседнего подъезда продолжали перемывать кому-то косточки.

Она простояла у окна до тех пор, пока в арке не показалась служебная «Волга» мужа. Игорь Владимирович вышел из машины — высокий, широкоплечий, с тяжелым портфелем. Ирина Евгеньевна поправила прическу и пошла открывать дверь.

— Устал, дорогой? — заботливо спросила она, коснувшись губами щеки мужа, и принимая из его рук портфель. — Раздевайся и проходи, сейчас будем ужинать.

Увидев богато накрытый стол, муж удивленно поднял брови:

— Мы что, гостей ждем? Или я забыл про памятную дату?

— Просто хороший семейный ужин. Почему бы и нет?

Лиза быстро управилась с жареной картошкой и котлетой, оставив икру и салат нетронутыми, и убежала в свою комнату с десертной тарелочкой из сервиза «Мадонна».

Взрослые ели молча. Муж, закончив трапезу, удовлетворенно откинулся на спинку стула и произнес:

— Необыкновенно вкусно, Ирина. Спасибо! Мясо отменное.

Ирина Евгеньевна разлила вино.

— Игорь, — начала она ровным, будничным тоном, но пальцы крепко сжимали ножку бокала, — я очень уважаю тебя и ценю, и не только я, но и добрая половина населения нашего города.

Муж удивленно посмотрел на нее:

— Ирина, к чему такие церемонии? Ты чего-то хочешь? Может быть, сразу выложишь карты на стол?

— Хочу! — с вызовом ответила Ирина Евгеньевна. — Хочу получить ответ на вопрос, когда мы наконец переедем в квартиру, соответствующую твоему положению? Чтобы нашей дочери не приходилось выслушивать во дворе всякое.

— А что с нашей квартирой не так? Четыре комнаты, центр города. Что произошло? И кто, собственно, вам сегодня успел нахамить? — он смотрел на нее с усталым недоумением.

— Да не то что нахамил, просто меня задели слова этой женщины.

Муж внимательно слушал, Ирина Евгеньевна пересказала разговор на скамейке. Старалась говорить спокойно, но к концу рассказа в голосе прорвалась давняя, копившаяся горечь.

— Я просто заговорила с ней. Я хотела по-человечески. А она... Словно я ее оскорбила. Схватила девочку за руку, не дала им с Лизой поиграть. Дочка расстроилась.

Муж покрутил бокал в пальцах.

— Ты на комбинате-то ее раньше видела? Кто она?

— Не знаю. Сказала, что работает у тебя.

— Ну, может, и работает, откуда мне знать? — он пожал плечами. — Ирина, зачем ты вообще с ней заговорила? Сидела бы отдельно, и дело с концом.

— Так ведь лето скоро, — вздохнула она. — С дочкой гулять выходим. Не сидеть же нам дома, или обходить стороной всех твоих работников.

Игорь Владимирович отпил вина и, помолчав, произнес примирительно:

— Ладно, не бери в голову. Вопрос с жильем решается. А ты пока постарайся не заводить с работницами душевных разговоров. Так всем спокойнее.

Он ушел в кабинет. Ирина Евгеньевна еще долго сидела за столом, глядя на нетронутую черную икру в хрустале.

Елена Ивановна с Ритой зашли в комнату, плотно прикрыв за собой дверь. В коммунальной квартире вечером гудели соседские голоса, на кухне звенела посуда.

— Переодевайся и марш в постель.

Рита стянула платьице, забралась под одеяло. Елена Ивановна села на край кровати, глядя в стену. Перед глазами стояла улыбка Ирины Евгеньевны — мягкая, снисходительная улыбка сытого человека, который искренне не понимает, почему его доброта может ранить.

Они жили в двух маленьких смежных комнатах вместе с бабушкой. Всего в квартире было шесть комнат и одно место общего пользования. Как в песне у Высоцкого, «на тридцать восемь комнаток всего одна уборная». По утрам к туалету выстраивалась очередь.

Мама всегда нервничала, что Рита не успеет умыться и вовремя одеться и собраться в садик. Она рано ложилась спать и рано вставала, торопясь на смену. Работала она на камвольном комбинате, почти единственном и самом крупном предприятии в городе.

Утром большие железные ворота предприятия широко открывались, пропуская и затем проглатывая толпу одинаково хмурых и одинаково серых рабочих, торопившихся к своим станкам. Монстры-станки ждали свою обслугу, чтобы загнать их в кабалу унизительной и монотонной работы по загрузке бобин, по присучиванию нитки, по расточке металлических деталей.

Поначалу, в самые тяжелые и безрадостные годы Елена Ивановна проклинала судьбу и считала, что производство забирает у нее все — молодость, красоту, здоровье, время. Ее выводили из себя грохочущие станки, нескончаемые бобины, раздражала вечная вибрация под ногами.

Но сейчас, через много лет каторжной работы, она считалась передовиком производства — и готова была расшибиться в лепешку, чтобы считаться лучшей.

Елена Ивановна строила карьеру, и выходило у нее неплохо. Совсем недавно она получила почетную должность мастера производства, несмотря на то, что остальные мастера на предприятии все как один были мужчинами.

Но она готова была еще дольше и еще упорней трудиться, лишь бы в конце концов получить должность в начальственном кабинете, подальше от шумных цехов. Теперь она упорно шла к своей приближающейся цели и ненавидела все, что мешало ей строить успешную карьеру, считаться первой и лучшей.

А больше всего она ненавидела руководство, прибывавшее на службу в черных «Волгах» с персональными водителями. Но в этом она не призналась бы даже себе.

И надо же так случиться, что сегодня в своем дворе на скамейке она столкнулась с женой директора. И Рита, как назло, выбрала в подружки именно ее дочь.

Она посмотрела на девочку и скомандовала:

— Давай уже закрывай глаза и спи! Мне завтра рано вставать.

— Мам, — тихо позвала Рита из-под одеяла. — А мы завтра пойдем гулять?

— Пойдем. Спи.

— А Лиза там будет?

— Спи, кому говорят. И не надо тебе с ней дружить и брать ее игрушки, мы с тобой бедные, но гордые. Подачек не принимаем.

Елена Ивановна погасила свет и вышла на кухню. Поставила чайник на плиту. Бабушка возилась в углу с вязанием.

— Чего ты сегодня такая злая? — спросила она, не поднимая глаз.

— На работе устала.

Елена Ивановна заварила чай и села к окну. За стеклом, в кухонном дворике, мужики еще забивали «козла» под тусклой лампочкой. Завтра в полшестого вставать, к семи — на смену. Ворота комбината откроются и проглотят толпу рабочих, спешащую к станкам.

Среди этой толпы завтра снова будет она. Мастер Елена Ивановна, передовик производства. Бедная, но гордая — словно эти понятия что-то значат, когда твоя дочь машет перепачканной ладошкой девочке из другого мира.

Она отхлебнула чай. Обожгла губы. Выругалась про себя.

В соседней комнате Рита, засыпая, вспоминала песочный замок. Они с Лизой так и не достроили главную башню. И еще она вспомнила то, что причиняло ей каждодневную боль: как мама сдает ее утром в ясли-садик. Рита не хочет идти в группу к другим детям, она боится и плачет.

Сердечно гулко бьется в груди, пытаясь выпрыгнуть и убежать, лишь бы не сжиматься от липкого тягучего страха, что ее сейчас бросят, оставят здесь одну.

— Мама, мамочка, возьми меня с собой, — тянется Рита к ней, изо всех сил вцепляясь в подол, пытаясь как можно лучше произнести любимое слово «мама».

Ворота детского садика разделяют ее с самым дорогим человеком в ее жизни, она каждый раз жутко боится, что мама исчезнет навсегда, и никогда больше не вернется.

Мама с честью выдерживала ежедневную маленькую войну в детсадовской раздевалке, и каждый раз говорила:

— Не могу тебя забрать с собой, дочка, я иду на работу. Веди себя хорошо, а вечером за тобой придет бабушка, и вы пойдете домой.

Рита не хочет отпускать ее, маленькими ручонками удерживая полы розового маминого платьица в веселый горошек.

— Не цепляйся за меня! — уже немного злясь, строго говорит мама.

Разжав вцепившиеся в платье маленькие пальчики, и уже убегая, она раздраженно бросает:

— Мне некогда, ты же знаешь! Я живу на работе. Ты уже большая, ты должна понимать, что мама у тебя — передовик производства. Мне нужно много работать.

Рита горько плачет. Разве кто-нибудь может описать боль этого маленького сердечка, бьющегося ровно и счастливо только тогда, когда мама рядом?

Она не понимала, что такое «передовик производства», и с самого детства ненавидела камвольный комбинат. Мечтала только об одном — чтобы мама всегда была с ней рядом.

Вечером, после садика, бабушка забирает ее из группы, берет за руку и ведет домой, рассказывая по дороге, что мама очень занята, и после тяжелой смены ей предстоит участвовать то в конференциях, то в партийных собраниях, то в организации концертов и массовых мероприятий. Быть мастером — не только уважение людей, но и большая ответственность, приходится отвечать не только за себя, но и за других.

Дома, в ненавистной коммуналке, у них общая кухня с соседями. Соседи справа вчетвером живут в одной комнатушке, а соседка слева — старая злыдня, она почти не выходит из своей каморки. Она тоже жила бы вместе с двумя толстыми и противными сыновьями, но, к счастью, один сын уехал на заработки, а другой переселился к очередной подружке.

Еще слева живет семья с двумя маленьким детьми, тоже ютятся вчетвером в двух смежных комнатках.

Все соседи отчего–то считали, что Ритина семья живет в настоящих хоромах, ведь их всего трое, а не четверо, как в других, нормальных семьях.

Справедливости ради надо отметить, что квартира никогда не казалась Рите убогой — у них стоял собственный стол на кухне, застеленный клеенкой, и был даже электрический чайник. У чайника были круглые металлические бока, в которые можно смотреться, как в зеркало, и пестрый потертый длинный шнур с черной вилкой.

По очереди с соседями они могли пользоваться газовой плитой, и по выходным бабушка выпекала вкусные пирожки с творогом. В остальные дни дети ели хлеб с кефиром, или черный хлеб с подсолнечным маслом — лакомство, которое помнят все советские дети.

А вот ванная, объединенная с туалетом, была для Риты настоящим кошмаром и ужасом — огромный унитаз был расположен слишком высоко, и она никак не могла на него залезть. Из горшка она уже выросла, а до унитаза дорасти еще не успела. Не доросла она и до жестяного квадратного умывальника-монстра с вертушками-кранами. Ванны у них не было вовсе, но о ней тогда никто и не мечтал.

Рита любила смотреть в окно, выходившее из одной из двух их комнат на дорогу, по которой изредка проезжают грузовики и ходит маршрутный автобус — белый УАЗик, маленький и трясущийся по разбитой дороге. На остановке его ждут люди — одинаково серые, с одинаково согнутыми спинами.

Кухонное окно смотрит во двор — на скамейке под вишней там все время сидят бабушки, знающие все обо всем и обо всех. Им всегда известно, кто куда пошел, кто откуда пришел, кто вчера напился, а кто на днях утонул на озере по пьяной лавочке.

Во дворе соседи выбивают ковры пластмассовой выбивалкой, мужики забивают «козла» за деревянным столом, и все поголовно курят «Беломорканал».

А бабушка все время сидит с Ритой, любит ее, нянчит и поет песни. У них в комнате стоит маленький черно-белый телевизор — настоящая роскошь для того времени. Она очень любит смотреть балет и фигурное катание, настоящий ценитель прекрасного.

Еще бабушка вяжет коврики из старой одежды, разрезая ее на ленточки и превращая в причудливые, с узорами, тряпичные коврики. Бабушкины коврики лежат перед каждой входной дверью в подъезде, и во всех соседних подъездах.

Всем хороша и бабушка, и квартира. Только бы мама почаще бывала дома, а не пропадала на своей ненавистной работе. Это были самые заветные Ритины мечты.

Глава 2. Качели

Прошел целый год до того момента, когда судьба снова решила свести девочек вместе. Сегодня бабушка решила сводить Риту в городской парк, погулять.

Парк Рите очень понравился, большой и зеленый. Она увидела карусель с фигурками разноцветных лошадок и попросила:

— Бабушка, давай, покатаемся?

— Ну, давай. Но я-то на такую лошадь не влезу, давай ты сама, одна покатаешься, — на удивление быстро согласилась бабушка.

Она купила в кассе детский билет на карусель и посадила Риту на лошадку, а сама села на лавочку и достала из пачки любимую папиросу «Беломорканал». Бабушка у Риты всем была хороша, если не считать, что она любила курить всякую гадость, а иногда даже баловалась выпивкой. Сейчас у нее при себе была маленькая бутылочка, называемая в народе «мерзавчиком», и бабушка надеялась с пользой провести свободное время.

Рита радостно оглядывалась по сторонам. И тут на последнем круге, когда карусель уже начала крутиться совсем медленно, собираясь остановиться, Рита повернула голову и увидела Лизу.

Лиза в кружевной синенькой шляпке и в такого же цвета воздушном платье важно шла по широкой парковой дорожке в сопровождении какой-то дамы.

Лиза тоже ее заметила и подбежала к остановившейся карусели, не обращая внимания на сопровождающую ее женщину. Та что-то кричала, но Рита уже успела слезть с лошадки и броситься к Лизе.

— Рита, привет! — весело закричала Лиза и тут же взяла старую подружку за руку.

— Лиза! — обрадовалась Рита и широко заулыбалась. — А почему тебя так долго не было? Где ты была?

— Мы теперь в большом доме живем, переехали с мамой и папой. Нас сюда водитель привез, — объяснила Лиза.

Женщина подошла к ним и спросила:

— Лизонька, ну почему ты так быстро убежала? Я тебе кричала, кричала! Что, подружку встретила?

— Да! Мы в одном дворе раньше жили, помнишь, Тамара?

— Нет, не помню, я же у вас только год работаю, с тех пор, как вы в новый дом переехали.

— Это моя няня! — хвастливо сказала Лиза. — Мы здесь часто гуляем, в парке. А у меня теперь красивый большой дом! И няня есть, и собака! Придешь ко мне в гости, Рита? Я так хочу тебе все показать! Смотри, какая у меня кукла!

Лиза тараторила, стараясь как можно быстрее выложить все новости и ничего не забыть. В руках она держала шикарную куклу с темными уложенными в прическу волосами. На кукле был розовый вязаный костюмчик, свитер и брючки.

Рита глаз не могла отвести от красотки, она казалась не игрушечной, а живой.

— А как ее зовут? — спросила она, всем своим тоном выражая уважение и восхищение.

— Ее зовут просто Ляля. На, возьми, подержи ее.

Рита замерла от восторга, когда Лиза вручила ей Лялю, и держала ее на руках, как драгоценный хрустальный сосуд, боясь пошевелиться, чтобы не потревожить.

Лиза важно показывала, какая у крошки Ляли сумочка, какие красивые сережки и бусы, и даже позволила Рите покатать малышку на игрушечной коляске.

Няня сказала:

— Вы, девочки, тогда катайте свою куклу по дорожке, а я рядом буду, на скамейке посижу.

Она направилась к скамейке, на которой сидела бабушка, и села на другой краешек деревянного сиденья.

Девочки по очереди катали Лялю по широким аллеям парка.

— А давай, поиграем в доктора? — предложила Лиза. — Как будто бы я врач, а ты ко мне Лялю привела на прием. Давай, бери Лялю на руки и стучись в мой кабинет.

Лиза важно села на скамейке, всем своим видом изображая строгого доктора. Девочки начали занимательную игру в прием у врача. Доктор Лиза быстро выяснила, что у Ляли болит живот и прописала ей лекарство.

— Сходите в аптеку с больной девочкой и купите волшебные таблетки, — строгим голосом приказала она.

— Хорошо! — легко согласилась Рита. — А можно, мы печеньем будем лечиться?

— Можно! — немного подумав, сказала Лиза. — Только много печенья нельзя, а то снова живот заболит. Купите лекарство и печенье, а завтра снова приходите на прием.

Наигравшись с куклой и поболтав немного, девочки увидели горку и качели. Они оставили Лялю в коляске рядом со скамейкой и наперегонки побежали к горке.

Няня спокойно сидела на скамейке под старым вязом, уткнувшись в разложенную на коленях книгу.

Подружки катались с горки, прыгали, резвились, и счастливо смеялись.

— Пойдем на качели? — предложила бойкая Лиза, когда кататься с горки им уже наскучило.

Тамара на мгновение подняла глаза от ровных строчек, но, увидев, что девочки дружно играют, снова уткнулась в свою книжку.

Старые тяжеловесные качели на мощных железных цепях раскачивались на ветру и скрипели.

Рита быстро вскарабкалась на широкое квадратное сиденье и вцепилась ручками в деревянные поручни. Лиза подошла сзади и начала ее раскачивать.

— Лиза, давай сильнее, еще сильнее! — просила Рита, ей доставляло огромное удовольствие подниматься высоко к небу и оттуда, с небес, смотреть по сторонам, разглядывая гуляющих по парку людей и растущие вдоль аллей зеленые деревья. Как же здесь красиво, и какие все счастливые!

Тяжелая конструкция медленно набирала скорость, но зато потом двигалась плавно и безо всяких усилий, раскачиваясь под силой своей тяжести.

Лиза слишком сильно разогнала качели, и Рита, не удержавшись, съехала со скользкого сиденья. Она упала прямо на землю, неожиданно и больно.

Рита еле успела пригнуть голову, поняв, что тяжелая деревянная рама сейчас вернется обратно и со всей силы ударит ее по голове. От испуга она чуть не сравнялась с землей. Хорошо еще, что под ногами оказалась мягкая трава и одуванчики, но она все же сильно ушибла коленку, ударившись об острый камень.

Няня, увидев, что Рита упала, отбросила книгу в сторону и со всех ног кинулась к Лизе.

— Где болит? Что болит? — обеспокоенно спрашивала она, ощупывая девочку с разных сторон.

— Да не я упала, а Рита! Чего ты ко мне привязалась? — раздраженно проворчала Елизавета и оттолкнула ее руку.

Тамара, не обратив внимания на грубость, отряхнула песок с Лизиного платьица и набросилась на Риту:

— Ну, кто так качели сильно раскачивает? Чуть не убились обе!

Рита недоуменно смотрела на нее и силилась сказать, что упала она сама, а просила раскачивать качели Лиза. Но вставить хоть слово в гневную тираду было невозможно.

Лизина воспитательница не унималась и схватила ее за рукав:

— Вот пойдем сейчас, спросим у твоего папы, почему он дочку одну отпускает гулять. Совсем за детьми не смотрят! Далеко ли до беды?

У Риты из глаз потекли слезы.

— У меня нет папы. — Сказала она. — И я одна всегда гуляю, я уже большая.

— Я так и думала! — злобно сказала Тамара. — А мне что, из-за тебя, работы лишиться? Скажут хозяева, что я плохо за их ребенком смотрела!

Она очень дорожила своим местом Лизиной воспитательницы и поэтому сама перепугалась не на шутку.

К ним приближалась бабушка, прищуривая подслеповатые глаза. Няня неодобрительно посмотрела на нее со странным выражением на лице.

Бабушка за это время уже успела вкусить свой тайный напиток, и от нее пахло спиртным, а в зубах она держала излюбленную папиросу «Беломорканал».

— Ритка, ты чего ревешь? — Грубым и хриплым голосом спросила она, подойдя к месту баталий.

Нянька вытаращила глаза от изумления, поняв, что бабушка явно навеселе, но тут же с места в карьер начала жаловаться.

— Это ваша девочка? Почему вы за ней не смотрите? Она не умеет играть со сверстницами. Уследить за ними невозможно!

— Шла бы ты лесом отсюда, фифа такая, — проворчала бабушка и взяла Риту за руку.

— Нечего здесь порядки наводить! — рявкнула она на няньку.

Тамара смотрела на нее рассерженно и, не выдержав, высказала свое мнение:

— Живете тут в блочных домах, почитай, что в бараках, дети у вас беспризорные, творят, что хотят.

— Так идите в свой дом, где вы там живете, да там и гуляйте, такие нежные, — посоветовала ей бабушка. — А парк, к счастью, общественное достояние. Он для народа, а не только для богатых.

Нянька смотрела на бабушку, едва ли не открыв рот, на ее лице чувство превосходства сменялось гримасой презрения, и она явно не находила слов, чтобы достойно ответить.

Лиза подошла к Рите и тихонько сказала:

— Не бойся, я завтра уговорю няню, мы снова придем сюда, в парк, и ты приходи. Хорошо? С Лялей поиграем! Вы же должны на прием к доктору придти, он вам назначил!

Рита сквозь слезы улыбнулась.

Тамара схватила упиравшуюся Лизу за руку и быстрым шагом направилась к выходу из парка.

Ночью Рита долго не могла уснуть. Ей очень хотелось разбудить маму или бабушку, и спросить, почему она всегда оказывается во всем виноватой? Слезы лились рекой.

Почему мама жаловалась бабушке, что у нее от Риты болит голова? Почему мама говорила, что у нее болела грудь, когда она кормила Риту грудным молоком? Почему мама жаловалась бабушке, что Рита ей всю жизнь испортила? И почему мама никогда ее не защищала, хотя бы от соседских злых мальчишек? Почему именно Рита всегда во всем виновата?

Тяжелые размышления прервались светлой мыслью о скорой встрече с Лизой, и Рита наконец спокойно заснула.

Но бабушка наотрез отказалась ходить в парк, где гуляют такие нехорошие и больные на голову женщины. Больше они с Лизой не виделись, и Рита скучала. Ей очень хотелось покатать Лялю на коляске, поиграть в доктора, и еще покататься на качелях с подружкой.

Но бабушка больше не водила ее в городской парк и сказала гулять теперь во дворе, где все свои и живут нормальные люди, а не буржуи. Рита с тоской смотрела на улицу через маленькое тусклое окошко.

Вечером она все же решилась выйти во двор, но бабушки, сидевшие на скамейке, тут же начали совать ей в рот шоколадные конфеты, приговаривая:

—Вот же какая девочка красивая родилась! Это же надо — уродиться такой красавицей. Настоящую куклу Елена родила!

Рита знала, что мама придет с работы и с самого порога начнет злиться на бабушку:

—Опять Ритка конфеты во дворе ела? Снова я для вас буду ужин готовить, который никто есть не будет?

Мама и бабушка постоянно ссорились, почти каждый день. Рита старалась закрывать уши и глаза, чтобы не слышать и не видеть их перепалок.

Конечно, в их дворе были другие дети, но Рита не хотела с ними играть. Она тяжело вздохнула, и медленно и угрюмо поплелась домой, спрятав конфеты в кармашек поношенного платьица.

— Бабушка, почему у Лизы есть няня? — спросила она дома. — Лиза ведь уже большая, она сама может гулять.

— Есть богатые, а есть бедные, — просто объяснила бабушка. — Мы с тобой, Рита, бедные, а Лиза со своим папой директором, фифой мамашей и безмозглой дурой нянькой — богатые. Их водитель на машине возит, они ножками, как обычные люди, ходить не могут и не хотят.

— А мы с тобой можем! — весело сказала Рита. — Мы с тобой ножками куда угодно дойти можем! Да? Сходим завтра в парк погулять?

— Ах ты, хитрая лиса! — засмеялась бабушка. — Нет, так далеко не пойдем, это у тебя ножки молодые, а мои уже еле ходят. Иди во дворе погуляй!

— Я уже гуляла, там неинтересно, — Рита обиженно уселась на свою кровать и уставилась в окно. Пейзаж за окном за это время нисколько не изменился, все такой же безрадостный.

Мама, как обычно, домой пришла поздно, уставшая и злая. Рита уже лежала в своей постели, за ситцевой занавеской, когда услышала громкий разговор.

— Вот скажи мне, что столько времени на вашей работе можно делать? — спросила бабушка. — За ребенком совсем не смотришь. Зачем было рожать, если мать из тебя никудышная?

— У меня партсобрание было, кто-то же должен деньги зарабатывать и о карьере думать, — огрызнулась мама.

— Знаем мы ваши собрания. Жила бы с мужем, не надо было бы работать каждый день допоздна, — бабушка каждый раз заводилась, и снова повторялась одна и та же песня.

— Мама, не начинай! — сказала мама. — Смени уже пластинку. И давай потише говори, а то ребенок услышит.

Дальше они перешли на шепот, и Рита больше ничего интересного не услышала.

На следующий день, когда бабушка забрала ее из садика, Рита спросила:

— Бабушка, а почему у всех есть папы, а у меня нет?

— Много будешь знать — скоро состаришься, — сказав это, бабушка сильно дернула ее за руку.

Рита насупилась, ей очень хотелось знать, куда делся их папа, и почему он от них ушел. Не обращая внимания на недовольное ворчание бабушки, она все же решилась спросить:

— Бабушка, а где он, мой папа? Ведь он же был раньше?

— Был — да сплыл, — ответила бабушка. — Хватит мне вопросы задавать, спроси у матери своей. Если, конечно, ее дома когда–нибудь застанешь.

Рите стало обидно за маму, и она сказала:

— Мама хорошая. Почему вы все время ссоритесь?

По тому, как бабушка тяжело вздохнула, Рита поняла, что продолжать разговор она не намерена.

— Сильно ты, Ритка, любопытная. Столько вопросов задаешь, у меня столько ответов нет. Давай лучше, в библиотеку тебя запишем, будешь в книжках все ответы находить? — предложила она, и тяжело вздохнула:

— Может, книжки тебя объяснят, что в мире справедливости нет, а то у меня не получается.

На следующий день они зашли в детскую библиотеку, и с этого дня Рита стала много читать. С бабушкой они стали ходить выбирать книжки с картинками для дошколят.

Бабушка даже стала меньше пить, и теперь, вместо того чтобы сидеть с собутыльниками за деревянным столом во дворе, готовила Лизе на ужин омлет, а потом читала ей рассказы и сказки из детских книжек. Однажды, водя пальцем по строчкам, Рита вдруг поняла, что сама может сложить буквы в слово «МА-МА». Она произнесла его вслух, удивленно замолчала, а бабушка, помешивавшая омлет на сковороде, обернулась и улыбнулась.

А поздним вечером, пока ждали маму с работы, они с бабушкой играли в лото. Рита научилась хорошо считать и знала уже все цифры и буквы. Она дождаться не могла, когда уже пойдет в школу и начнет учиться там всему новому и интересному.

Глава 3. Школа

Наступил долгожданный день 1 сентября.

Рите было очень интересно, как там будет в школе. Благодаря бабушке, она довольно бегло научилась читать, и, перечитав детские книжки, взялась за небольшие повести и даже романы.

Мама первого сентября работала в утреннюю смену, и в школу Риту отвела бабушка. Она быстро нашла классного руководителя и записала Риту в первый «А» класс.

В стайке стоявших на крыльце возле учительницы детей Рита увидела Лизу, красивую и нарядную, в белом кружевном переднике и с уложенными волосами. Она удивилась встрече со старой подружкой, и жутко обрадовалась.

Лиза тут же подошла и, как в детстве, взяла Риту за руку.

Прозвенел первый звонок, и они парой пошли в свой класс.

Учительница хотела посадить Риту за вторую парту, а Лизу за первую, но Лиза твердо сказала:

— Мы с Ритой будем сидеть вместе. Посадите нас вдвоем за первую парту!

А потом, как взрослая, важно добавила:

— Этот вопрос не обсуждается.

Учительница легко согласилась. Рите показалось это странным, но она подумала:

— Как же мне повезло с подружкой! И какая Лиза интересная, она знает столько важных слов.

На первом уроке они успели только познакомиться с учительницей Марией Валерьевной и другими ребятами. Им рассказали, что такое звонок с урока и на урок, и что в классе нужно сидеть тихо, слушать учителя, и не болтать по пустякам.

— А на перемене можно бегать? — спросил один из мальчиков, стриженый белобрысый Алешка.

— Можно, — улыбнулась классная Мария Валерьевна. — Только в пределах разумного, конечно. И ни в коем случае не толкаться и не сбивать друг друга с ног.

Рита хотела спросить, что означает выражение «в пределах разумного», но не успела. Она встала из-за парты, и ее тут же чуть было не сбили с ног устремившиеся к дверям одноклассники.

А после пролетевшей как один миг перемены классная сказала:

— А сейчас к нам придет завуч, скажет вам несколько напутственных слов.

В кабинет вошла модно одетая женщина с высокой прической, в которой Рита с удивлением узнала Лизину маму. Ей показалось, что Ирина Евгеньевна изменилась в лице, увидев сидевших за одной партой девочек.

Но она держала марку, и напыщенно произнесла торжественную речь, а потом пожелала детям хороших отметок.

— Вы должны благодарить нашу страну за то, что вам дана возможность учиться и приобретать профессию, для вас созданы все условия. Раньше у детей такой возможности не было, а некоторые и сейчас живут в ужасных условиях, и не хотят учиться в школе.

При этих словах Ирина Евгеньевна посмотрела прямо на Риту. Рита съежилась, ей захотелось выскользнуть из кабинета.

Окинув еще раз недобрым взглядом подружек, и буквально пригвоздив Риту взглядом к деревянной поверхности парты, Ирина Евгеньевна величественно выплыла из кабинета.

Рита расстроилась, и растерянно оглянулась назад — видел ли кто-нибудь минуты ее позора. С задней парты, из-за плеча вертлявого Алешки, на неё смотрел белобрысый мальчик Андрей. Он не смеялся вместе со всеми, не шептался с соседом по парте. Он просто смотрел — и в его светлых глазах стояла такая жалость, что, встреться Рита с ним взглядом, ей стало бы ещё больнее. Но она не встретилась. Она вообще редко смотрела на задние парты.

Андрей опустил голову и принялся что-то рисовать на полях тетради. Но ещё долго его уши горели — то ли от стыда за неё, то ли от своей собственной беспомощности.

Риту после школы встретила бабушка. А за Лизой подъехала черная «Волга» с водителем. Водитель вышел из машины и открыл дверь, пропуская Лизу внутрь блестящего монстра. Лиза через стекло помахала Рите рукой. Другие дети восхищенно смотрели на сверкающую машину.

Через месяц Рита поняла, что никто из класса не умеет читать и считать так хорошо, как она. Но ее не вызывали к доске и не хвалили, хотя она с завидным постоянством тянула руку и просила ее вызвать.

— Рита, будь скромнее, — сказала Мария Валерьевна. — Другие детки тоже хотят ответить, мы же не можем постоянно одну тебя слушать.

Зато Лизу хвалили за все, что бы она ни сказала, и как бы ни ответила, даже если она несла откровенные глупости.

Рита снова начала тянуть руку, пытаясь заслужить похвалу учительницы. Но ее почему-то только ругали. И после нескольких попыток она перестала привлекать к себе внимание, стараясь сидеть безмолвной и незаметной мышкой.

Тяга к учебе к новому году у нее пропала окончательно. Рита никак не могла понять, почему Лизу все время хвалят, а ее постоянно ругают. Рите расхотелось учиться. Совсем.

Однажды на уроке физкультуры, когда дети парами заходили в зал, Рита вдруг остановилась возле Алешки — того самого белобрысого мальчика, что вечно вертелся на задней парте. Он как раз хвастался перед другими мальчишками, что сейчас залезет на самый верх шведской стенки и спрыгнет.

— Не прыгай, — тихо сказала Рита, ни к кому конкретно не обращаясь. — У тебя шнурок развязан. Зацепишься и упадёшь.

Алешка скорчил рожу, но другие мальчишки заржали. Кто-то крикнул:

— Алешка, тебя девчонка учит!

Он, разумеется, не послушался. Дёрнул плечом и полез наверх. Спрыгнул он всё-таки — только не так, как хотел. Шнурок зацепился за нижнюю перекладину, Алешка дёрнулся, потерял равновесие и рухнул на мат, ударившись локтем. Ничего страшного, даже синяка не осталось, но физрук накричал на него за баловство, а Ленка Сорокина тут же зашептала: «Смотрите, Ритка же говорила ему!»

Рита сама испугалась. Она не знала, откуда это взялось — просто заметила развязанный шнурок и подумала о самом очевидном. Но Ленка уже смотрела на неё с каким-то новым, оценивающим интересом.

К счастью, уже через пару дней об этом забыли. Слишком много было других событий — подготовка к Новому году, репетиции, предвкушение каникул. Но Ленка, как выяснилось позже, не забыла.

Бабушка только удивлялась, почему внучке, такой умнице, не ставят пятерок, и однажды Рита услышала разговор бабушки и мамы.

— Ты, наверное, виновата, что эта змея, жена вашего директора, ненавидит Риту? — спросила бабушка у мамы. — Такой талантливый ребенок, а из-за этой крашеной кобры совсем учиться перестал. Конечно, в их руках и власть, и деньги. Поговорила бы с директором, а то за бедную Ритку и заступиться некому. Мужа-то профукала, мозгов у тебя нет.

Мама заплакала и резко ответила:

— Мама, не начинай! Что ты хочешь сказать? Все время обвиняешь меня в том, что я одна, что муж нас бросил и ушел. Я что могу сделать?

— Не ушел бы, если бы мозги у тебя были, — зло ответила бабушка.

Рита никогда не могла спокойно выносить маминых слез. Ей стало очень обидно за маму, и с того самого дня она начала тихо ненавидеть бабушку.

Теперь она часто думала о том, почему папа их оставил. Она не сказала ни бабушке, ни маме, что хорошо помнила тот последний раз, когда она видела своего любимого папочку, ведь ей тогда было уже четыре года.

И она хорошо знала, что папа ее обожал и все время называл своей малышкой. Он сам всегда забирал ее из садика, приносил что-нибудь вкусное. Она всегда знала, что он ее очень любит, и всегда о ней заботится.

А в тот ужасный день папа взял ее на руки и сказал:

— Малышка, мы с твоей мамой больше не можем жить вместе. Я ухожу. Прости меня. Но я тебя очень люблю, и всегда буду любить. Дочка у меня одна. Ты, Ритуля, мое счастье, моя радость, моя любовь. Помни всегда об этом, хорошо? Ты всегда будешь в моем сердце, а я буду в твоем. Просто помни, что я тебя очень-очень люблю, и всегда думаю о тебе.

Боль от ухода папы с того самого дня жила в ней постоянно, может быть, именно поэтому она так отчаянно цеплялась за маму, когда мама уходила. Больше всего на свете Рита боялась, что в один ужасный день и мама так же внезапно исчезнет навсегда.

В школе на перемене, когда гул голосов метался под высокими сводами коридора, а воздух был пропитан запахом мела и мандаринов, Лиза, поправляя блестящую заколку в волосах, небрежно сказала:

— Рита, я приглашаю тебя на Новый год к нам домой. Будет настоящий бал!

Рита замерла, теребя край белого кружевного фартука. В груди у нее что-то сладко сжалось, но тут же холодок тревоги пробежал по спине.

— Ой, Лиза, я даже не знаю. А твоя мама не будет против? — обеспокоенно спросила она, глядя куда-то в сторону, на трещину в стене. — Они меня не очень любят, твои родители.

— Да ты что, Рита! — Лиза беззаботно тряхнула головой, и ее идеально уложенные локоны качнулись, как театральный занавес. — И мама, и папа всегда выполняют все мои желания. Если уж я захотела пригласить тебя, значит, они будут очень рады.

Но дома, в тесной комнате, пропахшей старыми вещами и папиросным дымом, эти слова рассыпались в прах. Бабушка, сидевшая у окна и штопавшая чулок, только поджала тонкие губы, а мама, устало помешивая суп в облупленной кастрюле, тяжело вздохнула:

— Не надо тебе к ним ходить. Гусь свинье не товарищ.

Рита переводила взгляд с бабушки на маму, чувствуя, как внутри закипает непонятная обида. Ей казалось, будто ее, легкую и счастливую, внезапно окунули в мутную воду.

— А что это такое — гусь свинье не товарищ? Что обозначает эта пословица? — удивленно спросила она, и голос ее дрогнул.

— Это значит — они баре и бояре, а мы у них на побегушках, — отрезала мама, с грохотом опуская крышку на кастрюлю.

Слово было колючим, непонятным и обидным.

— А что такое «на побегушках»? — тихо, но упрямо спросила Рита, пытаясь поймать мамин взгляд.

Бабушка с мамой переглянулись — быстро, тревожно, словно сообщницы, которых застали врасплох. Бабушка, поправив сползающие на нос очки в железной оправе, стукнула вязальным крючком об стол и сказала нарочито строгим голосом:

— Сильно ты любопытная, Маргарита. Я тебе книжки для чего из библиотеки беру? Иди в постель, почитай перед сном! Там умные люди за тебя все уже придумали.

Рита послушно юркнула под колючее шерстяное одеяло, но сон не шел. За тонкой стеной, оклеенной пожелтевшими обоями, сначала было тихо, а потом звуки стали пробиваться, как вода сквозь прохудившуюся крышу. Она услышала, как мама и бабушка снова заговорили, и звук их голосов был похож на шипение раскаленного утюга. Рита, стараясь не скрипнуть пружинами старой кровати, сползла на холодный пол и на цыпочках подошла к двери, припав ухом к тонкой фанерной щели.

Бабушка, стараясь приглушить голос, но срываясь на свистящий шепот, прошипела маме:

— Что же ты правду дочке не расскажешь? Так и будет она в небесах витать, пока нос об землю не расшибет!

— Мама, не начинай! — голос матери звенел от напряжения, как слишком сильно натянутая струна. — Только не сегодня.

— Нечего было рожать ребенка, если заниматься им не можешь! — в голосе бабушки прорезался металл, тот самый, от которого у Риты всегда начинали холодеть ладони. — Сдала дочку на руки мне, а сама...

— Если бы ты не пила, я бы не собиралась уйти от тебя и выскочить замуж в восемнадцать лет! — взорвалась мама. Голос ее задрожал от давней, запрятанной глубоко внутрь боли. — Думаешь, легко с тобой жить? По струнке ходить, каждую копейку в кулаке прятать? Да я не только замуж, я в проститутки бы пошла, хоть на панель, лишь бы от тебя подальше!

Спор разгорался, как сухой хворост, брошенный в печку. Слова сталкивались, трещали, и вдруг бабушка в пылу ссоры выкрикнула так громко, что Рита отшатнулась от двери, как от удара:

— Шлюха! Шалава!

Эти грубые, незнакомые слова хлестнули по лицу, по глазам, по сердцу. Рита не знала их значения, но ей стало больно и неприятно, до слез обидно за маму. Эти слова были гадкими, грязными и злыми, их хотелось немедленно стереть из памяти.

Мама подошла к ее кровати и тихо села на уголок. Рита закрыла глаза, сделав вид, что давно спит, и ничего не слышала.

Мама долго сидела неподвижно, а потом начала плакать навзрыд.

— Бедная моя девочка! И зачем ты только родилась на свет? — говорит мама сквозь рыдания.

— Всю жизнь будешь в этой коммуналке жить, никто тебе не поможет, — горестно повторяет мама. — Не общалась бы ты лучше с богатыми подружками.

Рита хотела бы ее успокоить, но совершенно не понимает, как это сделать.

Она всегда сильно переживает, когда бабушка с мамой начинают ссориться и говорить на повышенных тонах. С этого самого дня, услышав громкий разговор самых любимых своих людей, мамы и бабушки, она сразу же забивается в свой уголок, который ей выделили специально для школьных уроков.

В ее уголке стоит маленький квадратный письменный столик из старого дерева и тумбочка с двумя отделениями. В первом отделении хранятся Ритины учебники, а во втором — школьные тетради. Одну тетрадь Рита завела для своих рисунков. Не то, чтобы она любила рисовать, просто ей понравилось делать зарисовки из школьной жизни.

Красивая Лиза отчего-то получалась на ее рисунках несколько карикатурной и вульгарной, губы у нее были увеличены, а роскошные густые темные волосы напоминали паклю.

Бабушка дала из пенсии денег, чтобы мама купила Рите платье, специально на Новый год. Деньги были отложены в жестяной коробочке из-под монпансье, которую бабушка хранила в комоде под стопкой застиранных наволочек. Когда она выудила ее на свет и отсчитала хрустящие купюры — три красненькие и одну сиреневую, с Лениным и Спасской башней, — Рита замерла. Ей вдруг стало неловко и тревожно: она видела, как бабушка дрожащими пальцами перебирает деньги, которые, наверное, откладывала не один месяц, экономя на молоке и сахаре.

— Бабушка, может, не надо? — тихо спросила Рита, теребя пуговицу на кофте.

— Надо, Маргарита, надо, — отрезала бабушка, и в ее голосе послышалась странная смесь суровости и нежности. — Пусть хоть раз в году моя внучка будет не хуже людей.

В ближайшую субботу они с мамой отправились в центр города. Утро выдалось морозным, солнечным — такое бывает в декабре, когда небо похоже на выцветший голубой шелк, а снег под ногами не скрипит, а звенит, будто идешь по битому стеклу. Рита шла, крепко держа маму за руку, и вглядывалась в витрины — запотевшие изнутри, украшенные бумажными снежинками и ватными Дедами Морозами с красными носами. Мимо проезжали автобусы, облепленные инеем, прохожие спешили с авоськами, из которых торчали елочные лапы и бутылки «Советского шампанского». В воздухе пахло морозной свежестью, бензином и чьими-то пирожками с капустой, которые продавали на углу у гастронома.

Ателье находилось на втором этаже старого купеческого особняка. Когда они поднялись по скрипучей деревянной лестнице с резными перилами, Рита замерла на пороге. Здесь всё было не так, как дома или в школе. Пахло горячим утюгом, мелком для раскроя и чем-то тонким, душистым — не то духами, не то дорогим мылом. Стены были обиты тканью в мелкий цветочек, под потолком висела хрустальная люстра, а в углу стояли манекены с отбитыми носами, но все равно гордые, словно королевы в изгнании.

Приемщица — крупная женщина с гладко зачесанными волосами и сантиметровой лентой, небрежно висящей на шее, — оглядела Риту с ног до головы. Взгляд у нее был оценивающий, как у хозяйки овощного ларька на рынке.

— На Новый год? — уточнила она, щелкая по столу большими портновскими ножницами. — Есть бархат, вельвет, кримплен. Что хотите?

Мама замялась. Рита видела, как она нервно перебирает в руках те самые купюры из бабушкиной коробочки.

— Что-нибудь нарядное, — тихо проговорила мама, отводя взгляд. — Чтобы моя дочь была красивой.

Приемщица хмыкнула, достала с полки рулон переливающейся ткани — серебристой, с едва заметным голубоватым отливом.

— Органза с лавсаном. Остатки от свадебного заказа. Недорого возьму.

Мама кивнула. Риту поставили на низенькую скамеечку, и приемщица принялась обмерять ее сантиметром — быстро и ловко. Сантиметр холодком скользнул по спине, опоясал талию, лег на плечи. Мама стояла в сторонке, прижав руки к груди, и смотрела на дочь каким-то новым, сосредоточенным и чуть печальным взглядом, будто старалась запомнить этот момент и сохранить его в памяти.

— Готово будет через неделю, — бросила приемщица, записывая что-то в клеенчатую тетрадь.

Через неделю они снова пришли вдвоем — мама и Рита. В пакете, переложенном папиросной бумагой, лежало готовое платье. Дома Рита надела его, и мама ахнула. Она даже всплеснула руками и прижала их к губам, словно боялась спугнуть видение. Платье оказалось длиной чуть ниже колена, с пышной юбкой-солнцем, которая при малейшем движении взлетала вверх, открывая кружевной подъюбник из нежнейшего тюля. Лиф был расшит крошечными серебристыми пайетками, сверкающими под светом старой лампочки. Рукава-фонарики мягко ложились на плечи, а на талии красовался бант из той же сияющей ткани.

Бабушка открыла рот от изумления и восхищенно сказала:

— Королева Марго!

Она велела Рите повернуться вокруг своей оси. Рита повернулась — сначала медленно, потом быстрее, и юбка разлетелась колоколом, а пайетки заплясали в тусклом свете, отбрасывая на обои солнечные зайчики. Мама молча улыбалась. Бабушка, поджав губы, смахивала что-то с ресниц.

— Ну вот, — сказала она сдавленным голосом, — теперь ты у нас настоящая принцесса. Иди, посмотрись в большое зеркало в коридоре.

В коридоре коммуналки висело старое, в облупленной раме, зеркало, возле которого вечно толклась соседка Клавдия со своими кошками. Сейчас оно было свободно. Рита подошла и замерла. Из мутноватой, подернутой временем глубины на нее смотрела девочка, которую она не сразу узнала. Серебристая ткань струилась и переливалась в скупом электрическом свете, как расплавленная луна. Пайетки вспыхивали крошечными звездочками. Бант на талии сидел ровно и торжественно, а пышная юбка делала ее саму похожей на фигурку из музыкальной шкатулки. Рита повернула голову — незнакомка в зеркале повернула тоже. Приподняла руку — та повторила жест.

— Это я? — прошептала Рита, не веря своему отражению. — Это правда я?

Отражение беззвучно шевелило губами. Глаза у Риты сияли.

Сейчас она была абсолютно счастлива. Ей казалось, что теперь-то всё изменится, что в этом платье она войдет в Лизин дом как равная, что даже Ирина Евгеньевна посмотрит на нее по-другому.

Наступил последний день декабря. Утром зарядил снег — крупный, пушистый, сказочный, он укутал провода и карнизы белым мехом. К обеду небо прояснилось, и солнце заиграло на свежих сугробах так, что смотреть на улицу без слез было невозможно. Рита с самого утра ходила сама не своя, то и дело поглядывая на вешалку с платьем, висевшую на дверце шкафа. Мама дважды проглаживала бант, а бабушка наказывала:

— Смотри там, Маргарита, веди себя прилично. Со стола все не хватай, ни с кем про политику не разговаривай.

— Бабушка, какая политика! — смеялась мама, но смех у нее был нервный, срывающийся.

За час до назначенного времени Рита начала одеваться. Она натянула новые белые колготки (тоже из бабушкиных сбережений), мама застегнула на спине молнию и расправила бант. Волосы Рите заплели в две тугие косы и уложили корзиночкой вокруг головы — так, как она видела в журнале «Работница» на картинке с новогодними прическами. Мама капнула ей за уши капельку духов «Быть может» — совсем чуть-чуть, из заветного флакончика, который хранился для особых случаев. Теперь от Риты пахло не подгорелым маслом и старыми вещами, а ландышами и чем-то неуловимо взрослым.

— Ну все, иди, моя хорошая, — сказала мама, и легонько подтолкнула к выходу.

Рита вышла из подъезда, и холодный воздух обжег щеки. Снежинки тут же запутались в ее корзиночке из кос, и она, смеясь, отряхнула их ладонью. На душе было радостно и страшно одновременно.

Она шла по вечернему городу, и прохожие оглядывались на маленькую девочку в серебристом платье, которая одна, без взрослых, шагала по заснеженным улицам, высоко подняв голову. В автобусе на нее уставилась старуха в пуховом платке и долго качала головой, то ли осуждая, то ли восхищаясь. Рита ехала, прижавшись лбом к холодному стеклу, и представляла, как сейчас войдет в Лизин дом.

Дом Лизы она нашла не сразу, хотя адрес знала наизусть.

Рита долго стояла перед массивной кованой калиткой, не решаясь войти. В окнах первого этажа горели разноцветные гирлянды — не бумажные, как у них в школе, а настоящие, электрические, с цветными лампочками в виде шишек и сосулек. У кованых ворот стояли две черные «Волги», а на снегу, возле самого крыльца, валялась оброненная кем-то еловая ветка с остатками серебряного дождика.

Она глубоко вздохнула, пытаясь унять волнение: сердце колотилось, ладони вспотели.

Лиза, заметив подругу через окно, выбежала навстречу и распахнула калитку:

— Ритка! — взвизгнула Лиза и бросилась обниматься. — Ты пришла! Какое платье! Иди сюда!

Рита неуверенно шагнула на выложенную мраморной плиткой дорожку, присыпанную свежим декабрьским снегом.

Войдя в дом, она замерла в просторном холле. Над головой переливалась огнями огромная хрустальная люстра, стены украшали картины в золоченых рамах, а под ногами лежал ковер с таким длинным ворсом, что в нем почти утопали ботинки.

На Лизе было облегающее платье в черно-белую полоску — тигриные полосы, модные в этот год. Полоски змеились по ткани, сходились и расходились, создавая ощущение движения. Декольте украшала брошь в виде тигриной головы с зелеными камушками вместо глаз. Волосы Лизы были уложены в высокую прическу, перевитую золотистым шнуром. Она была ослепительна.

А самое главное — в прихожей толпились гости, девочки и мальчики из их класса и каких-то других, незнакомых классов, и все они были одеты в полоску. У кого-то — полосатое платье, у кого-то — рубашка в тигриную клетку, у кого-то — хотя бы галстук или лента в волосах. Они стояли стайкой, как стая нарядных зебр, и смотрели на Риту.

На мгновение в прихожей повисла тишина — та неловкая, звонкая тишина, когда все разом понимают, что что-то пошло не так.

Рита замерла на пороге в своем серебристом платье, сияющем, как осколок луны, и вдруг почувствовала себя голой. Чужой. Лишней. Белой вороной, которая по ошибке залетела в стаю попугаев.

— Ой, — вырвалось у кого-то из девочек.

Ирина Евгеньевна выплыла из гостиной — в длинном вечернем платье с леопардовым принтом, с массивными золотыми серьгами в ушах. Она окинула Риту быстрым, как удар хлыста, взглядом — от корзиночки из кос до новеньких белых колготок, — и ее губы сжались в тонкую линию.

У Риты что-то неприятно кольнуло в груди.

— Ах, это та самая Рита, — произнесла Лизина мама таким тоном, будто ей только что сообщили о неожиданной поломке водопровода. — Лиза, проводи подругу в зал.

Но Лиза уже тащила Риту за руку в гостиную, не дав ей опомниться.

Рита оглушенно озиралась по сторонам. Всё вокруг было красивым и дорогим. Все сияло: на потолке висела хрустальная люстра, каждая подвеска которой дрожала и переливалась от музыки, льющейся из японского магнитофона.

Посреди зала стояла ель — высокая, под потолок, украшенная не бумажными флажками, а стеклянными шарами, серебристыми сосульками и гирляндой, которая мигала в такт музыке. Под елкой лежали горы подарков в блестящей обертке, перевязанные атласными лентами.

У стены был накрыт стол: бутерброды с красной икрой, салат оливье в хрустальной вазе, копченая колбаса, нарезанная прозрачными кружочками, и целая батарея бутылок лимонада «Буратино» и «Тархун». Ей казалось, что даже воздух здесь другой — пахнет мандаринами, духами и еще чем-то, что Рита не могла определить. Может быть, запахом богатства.

— Девочки, смотрите, какое у Риты платье! — громко объявила Лиза, выводя подругу в центр зала. — Как у Снежной королевы! Правда, красиво?

Гости закивали. Кто-то из мальчиков присвистнул. Но Рите казалось, что все взгляды колючие, оценивающие, и каждый сейчас думает: «А почему она не в полоску? Почему она не знала? Неужели ей никто не сказал?»

Весь вечер Рита просидела на краешке дивана, обитом светлой, чуть скользящей тканью. Она старалась занимать как можно меньше места. Ей казалось, что серебристое платье кричит, привлекает к себе внимание, и она инстинктивно поджимала ноги и теребила бант. Лиза, добрая душа, то и дело подбегала к ней, тащила танцевать, угощала лимонадом, устроила конкурс на лучший наряд и громогласно объявила победительницей Риту. Ей даже вручили приз — шоколадного Деда Мороза в золотой фольге.

Но это было похоже на милостыню. Рите казалось, что даже шоколадный Дед Мороз смотрит на нее с укоризной: «Что ты здесь делаешь, девочка? Ты белая ворона. Твое место не здесь».

Она видела, как Ирина Евгеньевна, проходя мимо с бокалом шампанского, бросила на нее еще один взгляд — скользящий, брезгливый, словно на муху, севшую на край стола.

Когда за окном грохнули первые петарды, а гости бросились на улицу смотреть фейерверк, Рита незаметно встала и подошла к окну в углу гостиной. За стеклом, в темном морозном небе, рассыпались разноцветные искры — красные, зеленые, золотые. Они вспыхивали и гасли, отражаясь в ее серебристом платье. Ей вдруг вспомнилась мама, ее заплаканное лицо, бабушка с вязальным крючком, их тесная комната, пропахшая подгорелым маслом. И ей страшно захотелось домой. Не в этот сверкающий зал, а туда, где всё понятно, где нет этих оценивающих взглядов, где она не белая ворона, а просто Рита.

Она еле дождалась, когда праздник закончился.

Когда гости начали расходиться, а Лиза в прихожей прощалась с каждым, раздавая фанты и конфетти, Рита тихо выскользнула за дверь. Она спускалась по мраморной лестнице, и ее серебристая юбка подметала ступеньки, а пайетки на лифе вспыхивали в такт шагам под светом уличного фонаря.

На улице снова пошел снег — мелкий, сухой, колючий. Рита запрокинула голову и долго стояла, глядя в черное небо, откуда сыпались на землю мириады снежинок. Они падали на ее лицо, на голые руки, на пышную юбку. Она стояла одна в пустом заснеженном дворе, маленькая серебристая фигурка среди белого безмолвия. И никого не было рядом, чтобы сказать ей, красива она или нет, правильное ли на ней платье и кто она такая на самом деле.

После праздника она с ужасом ждала, что Лиза обидится на нее и перестанет с ней дружить. Но после Нового года девочки еще больше сдружились, не расставались ни на уроках, ни на переменах.

А однажды вечером раздался требовательный звонок в дверь. Мама открыла дверь, и оказалось, что это пришла Лизина мама, Ирина Евгеньевна.

Рита подошла к своей двери, чтобы подслушать разговор.

— Я не хочу, чтобы наши дочки дружили, — сказала Ирина Евгеньевна строгим голосом. — А если быть точнее, я категорически против их дружбы.

Мама пыталась сохранять хладнокровие и не вступать в споры, которые, как она хорошо знала, добром не заканчиваются. Но все же не выдержала.

— Не всем суждено родиться с серебряной ложкой во рту, — как можно спокойнее ответила она.

— Вы прекрасно знаете, что дело совсем не в этом.

Лизина мама сморщила нос от брезгливости, осмотрев окружающую обстановку:

— Я промолчу о том, в каких условиях живет ваша девочка. Вы и сами прекрасно знаете, что им не нужно так тесно общаться.

Мама ничего не ответила.

А перед уходом Ирина Евгеньевна сказала:

— Если вы хотите, чтобы у вашей девочки было будущее, вы должны запретить ей дружить с моей дочерью.

— А вы, конечно, считаете, что у нас по-прежнему рабовладельческий строй, и вы здесь хозяева жизни, а мы ваши рабы? — вопросом ответила Ритина мама.

Ирина Евгеньевна ушла, громко хлопнув дверью. Прислонившись к стене, Рита закрыла лицо руками и тихо заплакала.

Глава 4. Синий чулок

После ухода Лизиной мамы в коридоре еще долго висел запах ее духов — сладкий, удушающий, чужой, который, казалось, пропитал даже пыльные половицы и старые обои. Рита забилась в свой угол, села на скрипучий венский стул и прижалась щекой к прохладной столешнице. За окном моросил мелкий, нудный дождь, и капли, срываясь с карниза, монотонно барабанили по жестяному отливу, словно отсчитывая секунды ее невесёлых мыслей.

Она думала о том, почему они так плохо живут. Нет, не так: почему ощущение этой «плохости» вползло в их дом и поселилось здесь прочно, как запах подгорелого масла, который не выветрить никаким сквозняком. Умом Рита понимала: соседи по коммуналке — например, вечно пьяный слесарь дядя Коля или старуха Клавдия с её тремя кошками и вечной кастрюлей пустых щей — живут ещё хуже. Они даже завидуют. Она сама слышала, как Клавдия шипела вслед маме: «Ишь, в ателье ходят, платья к Новому году шьют... Баре!» Но от этого «превосходства» Рите почему-то становилось только гаже, будто ее, чистую и нарядную, обмакнули лицом в чужое грязное бельё.

Ещё непонятнее было то, почему Ирина Евгеньевна так сильно не хочет, чтобы они с Лизой дружили. Да она просто в лице меняется, когда видит девочек вместе. Перед внутренним взором Риты тут же всплыл образ завуча: высокая причёска, похожая на застывшее безе, острый нос и маленькие, всегда презрительно сощуренные глаза. Сейчас эта женщина брызжет ядом, как ядовитая кобра. Рита представляла, как та нашептывает Лизе что-то злое, пытаясь очернить подругу.

Был, впрочем, один случай — ещё до того, как Таня Ковалёва заболела, — о котором Рита никому не рассказывала, но который соседи помнили хорошо. Она училась тогда классе в третьем и возвращалась из школы одна. На лестничной клетке их третьего этажа сидел Вовка — сын вечно пьяного слесаря дяди Коли. Мальчишка горько, беззвучно плакал, размазывая сопли по щекам, и прижимал к себе локоть со свежей ссадиной.

— Папка сегодня жутко злой, — прошептал он, завидя Риту. — Сказал, ремень возьмёт.

Рита знала, что такое пьяный дядя Коля. Знала она и другое: на кухне как раз сидит Клавдия — та самая злыдня с кошками, которую во дворе не любили, но которая была ответственной по этажу и имела странную, сварливую власть над местными мужиками. Клавдия могла накричать на кого угодно, и её боялись даже такие отмороженные, как дядя Коля.

— Знаешь что, — сказала Рита, присев рядом с Вовкой на корточки. — Ты сейчас иди к тёте Клавдии. Скажи, что я просила. Скажи, что тебе уроки помочь надо, а папка твой занят. Посиди у неё, пока он не остынет.

Вовка кивнул и убежал. Рита пошла к себе и тут же забыла об этом разговоре — мало ли, кому она советовала что-то на бегу?

Через неделю она случайно услышала, как Клавдия за чаем рассказывала соседке по коммуналке: «Прихожу, а он, ирод, с ремнём стоит. Я ему: «Ты что ж над дитём измываешься?» А он мне: «Не твоё дело». Но я участковым пригрозила. Живо убрал ремень-то. А Вовка потом и говорит: «Мне Рита сказала к тебе идти». Надоумила девка, шибко умная у Петровны внучка, много видит».

Тогда Рита впервые почувствовала странный холодок в животе. Не гордость, а именно холодок. Она не предсказывала ничего — просто знала, что Вовку бьют, и знала, что Клавдия — единственная, кого слесарь побаивается. Но соседи уже начали поглядывать на неё иначе. С каким-то новым, цепким вниманием, словно прикидывая, что ещё она может заметить.

Теперь, годы спустя, лёжа щекой на прохладной столешнице и слушая, как моросит дождь, Рита вспоминала тот случай без всякого удовольствия. Она думала о том, как устроен мир взрослых — и школьных завучей в особенности.

Так и Ирина Евгеньевна. Конечно, у неё в школе вся власть. Завуч есть завуч, и учителя подчиняются ей, словно оловянные солдатики в её личной, вылизанной до стеклянного блеска армии. Даже Мария Валерьевна, которая поначалу Рите казалась доброй, теперь при виде Ирины Евгеньевны вытягивалась в струнку и начинала улыбаться слащавой, заискивающей улыбкой.

Но этих двоих, Риту и Лизу, никто не мог разлучить. Их дружба была странной, сотканной из противоречий, как лоскутное одеяло, но оттого не менее прочной. Казалось, сама природа, создавшая одну сверкающей бабочкой, а другую — малозаметной ночной молью, теперь посмеивалась над людскими законами.

Время шло, девочки становились старше, и чем сильнее Лиза расцветала внешне, тем очевиднее становилась её внутренняя пустота. К средним классам выяснилось то, о чём Рита и так догадывалась: Лиза ничегошеньки не понимает. Ни в математике, где логарифмы для неё были нагромождением бессмысленных закорючек, ни в химии, где она путала формулу воды с серной кислотой, ни в физике, которая и вовсе представлялась ей тёмным лесом из непроизносимых терминов. Она даже не старалась что-то понять, глядя на доску пустым, отсутствующим взглядом, пока её тонкий пальчик выводил на полях тетради бесконечные узоры. Родители нанимали Лизе лучших репетиторов — седых профессоров с трясущимися портфелями, ученых тётенек с пучком на затылке, но толку от них было, как от козла молока. Лиза смотрела на них с королевской снисходительностью, зная, что деньги решают всё, и через час-другой притворной муки витиевато выпроваживала их вон.

— Рита, ну помоги, а? — тянула она жалобно, и голос её звенел, как хрустальный колокольчик. Она клала свою холёную ладонь с перламутровыми ноготками на руку Риты. — Ну почему я такая глупая? Почему я ничего не понимаю?

И Рита в сто первый раз, с терпением, которое могло бы тронуть камень, объясняла задачу. Она грызла кончик карандаша, чертила стрелочки, рисовала овалы молекул, тихо и внятно диктовала правила правописания. Она решала за Лизу все контрольные, и это стало их общей тайной. Рита быстро научилась подделывать её летящий, капризный почерк — каллиграфический бред, где буквы «т» и «ш» путались в немыслимом танце. Учителя всё знали. Они не могли не знать, видя, как в тетради у главной красавицы школы на контрольной по алгебре внезапно просыпается железная логика, но на следующий день у доски она не может и слова сказать. Но они закрывали глаза на это мелкое преступление. Это пустяк. Несущественная мелочь в великой иерархии, где дочь завуча не может получить «неуд».

Зато когда Лиза входила в двери школы, мир вокруг замирал. Словно по мановению волшебной палочки, все рты открывались, а лица поворачивались в ее сторону. Она несла себя, как драгоценную вазу эпохи Мин. Школьная форма считалась обязательной, но для Лизы законы моды были выше писаных людьми уставов. Она превращала унылое коричневое платье в произведение искусства, подгоняя его по фигуре так, что оно сидело как вторая кожа, или украшая таким воротником, от которого у учительницы домоводства случался нервный тик.

Сегодня она могла прийти на высоких каблуках, цокающих по школьному паркету как холостые выстрелы, и тогда каждый ее шаг отдавался дрожью в душах старшеклассников. Завтра — в сверкающей куртке-ветровке, на спине которой извивался огнедышащий дракон, сжимающий в когтях едва прикрытую девицу с разметавшимися рыжими волосами. Послезавтра — с причёской, которая стоила её матери половину зарплаты какой-нибудь уборщицы: на висках выстрижены причудливые зигзаги, а затылок украшен сложным переплетением косичек, напоминающих то ли корону, то ли гнездо диковинной птицы. Ее волосы, густые и темные, то струились шелком по плечам, то были забраны в высокий хвост, перехваченный золочёным шнуром.

Учителя смотрели на это безобразие и молча хватали ртами воздух, словно выброшенные на берег рыбы. Классная руководительница, доведённая до белого каления, однажды попыталась сделать Лизе замечание на линейке:

— Воронцова, ты похожа на рекламную тумбу, а не на советскую школьницу!

Лиза, не моргнув глазом, улыбнулась голливудской улыбкой и сказала четко и громко:

— Чувство прекрасного, к сожалению, не всем даётся природой.

Завуч Ирина Евгеньевна, присутствовавшая при этом, демонстративно отвернулась к окну, делая вид, что изучает полет осенней вороны. Все сходило Лизе с рук. Любая шалость, любой вызов, любая дерзость оборачивались для нее триумфом, а Рита в такие моменты чувствовала себя серой тенью, синим чулком, который нужен лишь для того, чтобы эта яркая бабочка не свалилась в лужу собственного невежества.

Кульминацией этого странного союза, его самым ярким и самым позорным воплощением, стал школьный спектакль в седьмом классе. Ставили «Снежную королеву» — выбор пал на эту сказку стараниями Ирины Евгеньевны, которая посчитала, что роль холодной и величественной королевы идеально подходит её дочери. И она не ошиблась.

Когда Лиза появилась на сцене в сверкающем белом платье, расшитом стеклярусом так, что он колол глаза, в зале воцарилась абсолютная тишина. Она двигалась медленно, чеканя шаг, и её красивое лицо застыло маской высокомерного спокойствия. Это был не талант перевоплощения, а сама суть Лизы, выплеснутая на подмостки.

Рита сидела за кулисами, сжимая в потных ладонях смятый листок с текстом роли Маленькой разбойницы — единственной живой и дерзкой роли в этом ледяном царстве. Она ненавидела и боялась сцены, мечтая только о том, чтобы все поскорее закончилось. И тут случилась катастрофа. В середине второго акта, во время ключевого монолога, где Снежная королева должна была произнести длинную, полную метафор речь о вечности и ледяном разуме, Лиза запнулась. Она забыла текст. Совсем.

В зале повисла вязкая, как сироп, пауза. Ирина Евгеньевна на первом ряду нервно сжала программку. Лиза стояла, словно прекрасная ледяная статуя, которую забыли наделить даром речи. Её растерянный взгляд заметался по залу, и в этот момент она была не королевой, а испуганной девчонкой, загнанной в ловушку собственным тщеславием. И тогда Рита, повинуясь безотчетному порыву жалости, шагнула из-за кулисы. Она, Маленькая разбойница, которой по роли здесь быть не полагалось, подошла к королеве, взяла её за ледяную руку и, глядя прямо в пустые глаза одноклассницы, громко, четко, слово в слово прочитала забытый монолог. Она читала его как стихотворение, которое знала наизусть — потому что знала его наизусть. Она учила роль вместе с Лизой, как учила с ней все уроки, решала все задачи, брала на себя все её трудности.

Зал, опомнившись, взорвался овацией. Все решили, что так и было задумано — такой авангардный режиссерский ход. Учительница литературы вытирала платком глаза от умиления. Лишь одна Рита, стоя на сцене под светом софитов, чувствовала, как горит лицо. Это был не успех. Это был диагноз. Она, как суфлер в жалкой будке, озвучила пустую оболочку, и теперь это увидели все. Вернее, могли бы увидеть, если бы захотели. Но зал рукоплескал красоте, а не смыслу.

Только на заднем ряду, в тени, один зритель хлопал не красавице-королеве, а маленькой разбойнице, которая только что подарила ей голос. Андрей знал правду — он всегда сидел достаточно далеко, чтобы видеть то, чего не замечали другие. И его ладони горели от хлопков ещё долго после того, как занавес опустился.

За кулисами Лиза, ещё не снявшая корону, бросилась Рите на шею и расцеловала её.

— Ты моя спасительница! — прошептала она. — Я бы без тебя пропала!

И в этом шёпоте было столько искренней, детской благодарности, что горечь на языке Риты тут же сменилась привычной, удушливой сладостью. Все сомнения Риты отступали именно в такие моменты.

Потому что только наедине, без свидетелей, Лиза позволяла себе быть настоящей — испуганной и глупой девчонкой, которая боится разочаровать свою жесткую и властную мать. Эта сцена стала идеальной метафорой их дружбы: одна всегда на троне, под светом, но немая и пустая, а другая — в тени, но именно её голос наполняет королеву жизнью.

Глава 5. Вещие сны

Рите часто снились вещие сны — не цветные и радостные, а черно-белые, тревожные, словно старая кинохроника. Она жила с постоянным, оставляющим на губах чуть солоноватый привкус, ожиданием неминуемой беды. Свою сверхтонкую, звериную интуицию она распознала рано: слишком уж часто случайные образы из ночных грез — разбитая чашка, крик в пустом коридоре, хлопанье двери — сбывались в реальности.

Был случай, о котором Рита не рассказывала никому — даже бабушке, даже Лизе. В четвёртом классе за соседней партой сидела Таня Ковалёва — тихая, незаметная девочка с вечно растрёпанными косичками. Они не дружили, просто сидели рядом, иногда списывали друг у друга.

Однажды ночью Рите приснился сон. Будто Таня стоит босиком на краю глубокого оврага, а вокруг неё — густой, белёсый туман. И из тумана тянется к ней чья-то рука. Рита проснулась от собственного крика, но, сколько ни вглядывалась в темноту, ничего не увидела.

На следующий день Таня не пришла в школу. Учительница сказала: «Ковалёва заболела». Рита никому ничего не сказала, но внутри у неё всё похолодело. Только через две недели Таня вернулась — бледная, похудевшая. Оказалось, её положили в больницу с тяжёлой ангиной, которая едва не перешла в острую ревматическую лихорадку. Рита подошла к ней на перемене и вдруг, сама не зная зачем, сказала: «Таня, не ходи больше босиком по холодному. Это может плохо закончиться». Таня удивлённо посмотрела на неё, но кивнула.

После того случая с Таней Ковалёвой в классе стали поговаривать разное. Сначала — шёпотом, за спиной, но со временем всё громче и смелее.

— Она ей тогда сказала: «Не ходи босиком», — округлив глаза, рассказывала на перемене вертлявая Ленка Сорокина. — А Танька в больнице чуть не умерла, находилась по ледяному полу. И никому не рассказывала. Откуда Ритка знала?

— Может, она ведьма? — предположил кто-то из мальчишек, и слово это, страшное и притягательное, тут же прилипло к Рите намертво.

Она и раньше была в классе белой вороной. Тихая, начитанная, из бедной семьи — с ней дружила только Лиза, да и то, как шептались за спиной, из жалости. Но теперь к привычному образу «синего чулка» добавилось что-то новое, пугающее. С Риты как будто слетела невидимая шапка-невидимка, и все вдруг разглядели то, чего не видели раньше: её глаза, слишком серьёзные и внимательные; её молчание, которое теперь казалось не застенчивостью, а скрытностью; её привычку смотреть в одну точку, словно она видит там что-то, недоступное другим.

— Связываться с ней не хочу, — громко сказала как-то Ленка, когда Рита проходила мимо. — Вдруг она порчу наведёт?

И никто не засмеялся.

Рита сделала вид, что не услышала. Она давно научилась притворяться глухой и слепой, когда речь шла о насмешках. Но в этот раз всё было иначе. В этот раз её боялись. И страх этот, липкий и сладковатый, она почувствовала кожей.

Вечером, лёжа в постели, она впервые позволила себе подумать о том, о чём раньше думать запрещала. Все эти сны, предчувствия, странные совпадения — они множились год от года, и отрицать их становилось всё труднее. Она не была такой, как все. И теперь, когда другие это заметили, она сама уже не могла закрывать на это глаза.

Но что ей было делать с этим знанием? Кому рассказать? Бабушка не поймёт. Мама — тем более. Лиза — поднимет на смех. Она была одна. Совершенно одна — со своей странной, пугающей силой, с которой не знала, что делать.

И впервые за долгое время Рита заплакала — не от обиды, а от страшного, ледяного одиночества, которое вдруг разверзлось перед ней, как глубокая, бездонная яма.

С тех пор Рите ещё несколько раз снились сны о других людях — не такие яркие, не такие страшные, но почти всегда сбывавшиеся. Она никому о них не рассказывала. Просто знала: в ней живёт что-то, чего она сама не понимает.

Но такого Рита не могла бы предвидеть, даже если бы прислушивалась к каждому шороху своей души и безоговорочно верила всем своим вещим снам.

Она уже училась в восьмом классе, становилась умнее и понятливее. Глядя на усталое лицо матери, отмечая с горечью то, как бабушка машинально гладит ее по голове после очередной ссоры, она сделала для себя горький, почти взрослый вывод: зря она так люто ненавидела бабушку за вечные ссоры с мамой. Взрослые — они как старая мебель, рассохшаяся и скрипучая, их не переделаешь. Приходится мириться с их трещинами и изъянами, просто стараясь не пораниться об острые углы.

В один самый не прекрасный, тусклый и дождливый вечер мама пришла с работы. От нее пахло не духами, а железнодорожной гарью и каким-то чужим, неуловимым ветром перемен. Не переодеваясь, она плотно прикрыла дверь в комнату Риты и вызвала бабушку на кухню.

— Мама, мне нужно с тобой поговорить, — голос ее прозвучал глухо и непривычно серьезно, без привычных командных ноток.

Бабушка с подозрением покосилась на дочь, ее пальцы, державшие папиросу, едва заметно дрогнули.

Рита тут же напряглась, как струна, и спросила:

— А можно, я тоже с вами?

— Нет, дочка, с тобой мы позже поговорим, — на удивление ласково, как-то по-чужому мягко ответила мама, и от этой непривычной ласки у Риты похолодело в животе.

Мама с бабушкой ушли на кухню и долго шептались за закрытой дверью. Шепот этот был страшнее крика — он сочился сквозь щели, как липкий туман. Видимо, новость оказалась сногсшибательной, потому что потом мама долго сидела на кухне одна, глядя в одну точку остекленевшими глазами, а под утро, когда серый рассвет уже просачивался сквозь застиранные занавески, бабушка все еще ворочалась в своей постели, и ее кровать жалобно скрипела в унисон с ее вздохами.

Только на следующий день вечером Риту посвятили в тайну. Мама поставила перед ней тарелку с яичницей — два растерзанных желтка смотрели на нее, как испуганные глаза, — и начала издалека:

— Дочка, ты у меня уже большая. Вон какая невеста выросла, совсем ты у меня взрослая стала.

Рита насторожилась и даже жевать перестала. Такое необычайно ласковое, медовое вступление, по ее горькому опыту, обычно предвещало бурю.

— Дочка, я выхожу замуж, — опустив голову и разглядывая трещину в столешнице, словно впервые ее увидев, сказала мама.

— Так это же здорово! — с облегчением выдохнула Рита, и сердце ее забилось радостно и часто. — Что тебе, все время одной жить? Ты у нас молодая и красивая, мамочка, конечно, ты должна устраивать свою жизнь. Я буду только рада!

— Да, ты права, конечно. — Мама замялась, подбирая слова, и голос ее стал глухим. — Но мы с мужем уезжаем.

До Риты не сразу дошел смысл этих слов. Они словно застыли в воздухе, тяжелые и неподъемные. — То есть как это?.. — прошептала она, чувствуя, как горячая яичница застревает в горле. — С мужем? Уезжаете? Куда? А как же я? А кто он? Почему мы никогда не встречались?

— Доченька, я обязательно вас познакомлю. Но... — мама закусила губу, — к сожалению, всё уже решено, и ты пока останешься с бабушкой.

— То есть как это, я останусь с бабушкой? — Рита не узнала свой голос, тонкий и жалобный. — Я не понимаю, мама. Объясни мне, почему я должна оставаться с бабушкой?

Она обессиленно опустилась на кухонный табурет. Мир покачнулся и поплыл. Смысл маминых слов до нее по-прежнему не доходил.

— Так сложились обстоятельства, доченька. Когда вырастешь — поймешь, — ласковый тон матери теперь казался предательством.

«Ничего я не пойму! — сжав зубы, подумала Рита, и внутри у нее всё заледенело. — Никогда!»

Через две недели мама пришла с полными пакетами, и объявила праздничный ужин. От пакетов пахло чем-то дорогим и непривычным — сырокопченой колбасой и заморскими апельсинами.

— В честь чего это? — поинтересовалась бабушка.

— Я познакомлю вас со своим мужчиной, — сказала мама, стараясь выглядеть торжественно. — Нужно же вам познакомиться!

— Конечно, нужно, неизвестно, кому больше нужно, — пробурчала бабушка, скептически поджимая сухие губы.

Избранник мамы вошел в их тесную прихожую, заполнив ее собой и запахом дорогого одеколона. Он вручил бабушке огромный, шуршащий целлофаном букет прохладных бордовых гладиолусов и приветливо, словно старой знакомой, кивнул Рите.

— Меня зовут Виктор, ударение на втором слоге, — представился он, и его голос, рокочущий и бархатистый, прозвучал чужим и враждебным на этой старой кухне в коммунальной квартире.

Потом он подошел к Рите и, взяв ее за подбородок, ласково заглянул ей в глаза. От его пальцев пахло табаком и чем-то металлическим.

— Какая же ты красавица, Рита! Мама много рассказывала о тебе, вы так сильно похожи.

Он показался ей настоящим красавцем из заграничного фильма, даже говорил с сильным, иностранным акцентом, который выдавал в нем чужака. Сразу стало понятно, что он не из их города, и даже не из их родной страны. Немудрено, что мама потеряла голову от такого мужчины, забыв обо всем на свете, даже о родной дочери.

Оказалось, иностранная делегация посетила их предприятие, мама проводила конференцию, и Виктор, глава делегации, влюбился в нее без памяти. Бывает же такое в жизни — не в книжке, а на самом деле! Хотя чему удивляться — мама у нее красавица, в такую невозможно не влюбиться. Неудивительно, что кавалер совсем потерял голову и решил немедленно увезти найденное сокровище в свою неизвестную страну, чтобы здесь его никто не украл.

Они собирали маму в дальнюю дорогу. Бабушка, как всегда, брюзжала себе под нос, перебирая стопки белья, а Рита молча, украдкой, глотала соленые слезы, стараясь, чтобы они не капали на мамины вещи.

В окно она увидела, как к подъезду мягко, по-кошачьи, подъехала черная, блестящая «Волга» с хромированными усами радиатора. Из машины вышел Виктор и незнакомый шофер в фуражке, который быстро и безразлично схватил мамины чемоданы и поставил их в багажник.

— Прости, Рита, — сказал Виктор, и его голос прозвучал как приговор. Он крадет у них маму, а сам просит прощения только у нее одной.

«А бабушка что, пустое место? — с внезапной злостью подумала она. — Извиняйся тогда и перед ней».

— Не волнуйся так, Рита. Мы обязательно заберем тебя к себе, — пообещал он, поправляя манжет дорогой рубашки. — Нам с твоей мамой нужно только немного освоиться в чужой для нее стране, понять, как мы будем жить.

Мама обняла Риту напоследок. Объятие было крепким, даже слишком, отчаянным, и от мамы пахло горькими духами и новой, не их жизнью. А потом она села в машину, и дверца захлопнулась с глухим, финальным стуком.

«Не зря мне вещие сны снились, — подумала Рита, глядя, как «Волга» растворяется в серой мороси. — Так и знала, что что-то ужасное произойдет».

Она пыталась спрятать свои мокрые глаза от бабушки, уткнувшись лицом в пыльную занавеску, но ей это плохо удавалось.

Они остались вдвоем — Рита и бабушка. Рита тяжело переживала разлуку, ей не хотелось больше ходить в ненавистную, гудящую как улей, школу. Бабушка же стала больше курить, и ее папиросы теперь постоянно тлели в пепельнице, наполняя комнату горьким, сизым дымом, и больше молчать. Молчание это было тяжелым и вязким. Теперь она часто повторяла, глядя на фотографию дочери: «Предала она нас. Погналась за богатством и иностранным мужем».

Мама часто писала письма на тонкой, почти прозрачной бумаге, переживала, как Рита учится.

«Учись, дочка, а то будешь всю жизнь возле станков бегать, как я когда-то», — эта фраза, как заклинание, повторялась почти в каждом письме.

После школы Рита бегом, грохоча по ступеням, неслась к почтовому ящику, чтобы первой схватить голубоватый конверт и вдохнуть его запах — запах клея, чужой бумаги и едва уловимый, почти исчезнувший аромат маминых духов. Ей часто казалось, что с тех пор, как мама уехала, она сама онемела душой и совершенно утратила способность чувствовать. Ей ничего не дорого, она никого не любит. Ее сердце, словно залитое воском, остановилось и замолчало навеки.

На оскорбления в школе она старалась мстить без всякой жалости, с холодной, расчетливой жестокостью.

Недавно Сережка Шанкин при всех обозвал ее, и Рита на перемене молча пошла в раздевалку и аккуратно, с какой-то мстительной тщательностью, срезала все до единой пуговицы с его новой куртки. Пусть теперь ищет, кто это сделал, и бегает по морозу нараспашку.

Когда же мама присылала очередное письмо, в душе Риты что-то оттаивало, и она думала, что, может быть, не стоит быть такой беспощадной ко всем подряд. Маму нужно пожалеть. Что за жизнь ее ждала в этом убогом городишке, с его вечной грязью и беспросветностью, если бы она не уехала? Рите и самой нужно подумать о своей жизни, вырваться отсюда, стремиться к чему-то большему.

Она хорошо понимала, что в этом мире каждый сам за себя. Даже учиться в институте ей с их нищенскими средствами не по карману — об этом нечего и мечтать.

Лиза, ее единственная подруга, искренне сочувствовала ей. Она чувствовала Ритину боль и старалась отвлечь ее от печальных мыслей, устраивая шумные праздники и веселые дни рождения, где Риту, впрочем, не покидало чувство, что она чужая на этом празднике жизни.

В старших классах Лиза стала настоящей королевой, пользуясь заслуженной популярностью. С ней все хотели дружить, а мальчишки дрались за право проводить ее до машины, за рулем которой сидел или ее папа, или его личный водитель.

Выходя из школы, Лиза прямо на крыльце грациозным, полным соблазна жестом снимала заколку и распускала свои роскошные, как у южной принцессы, волосы. Она каринно встряхивала ими, и темные волнистые локоны, блестя на солнце, тяжелым шелком рассыпались по плечам. От этого зрелища мальчишки, окружавшие ее, замирали от восторга, открыв рты и забывая, куда шли.

Рита рядом с ней чувствовала себя бледной поганкой после дождя, невзрачным сорняком у подножия пышной розы. Ее собственные волосы были тонкими и какими-то бесцветными, их невозможно даже точно назвать ни русыми, ни пепельными. А одевалась она в бесцветные, дешевые тряпки — бабушка всегда заботилась лишь о том, чтобы к ткани не приставала грязь и ее было легко стирать хозяйственным мылом.

Их постоянно сравнивали, и все, как сговорившись, подчеркивали, что дурнушка Рита плохо смотрится на фоне красивой подруги.

Но, в конце концов, Рите даже понравилось находиться в густой тени Лизы, быть ее бледной копией и не привлекать к себе лишнего, часто недоброго внимания. Ей всё равно никогда не стать такой соблазнительно-сексуальной, как Лиза, — с этим нужно просто смириться, как с неизбежностью, или плохой погодой.

За Лизой ухаживал самый красивый мальчик в школе, который, ко всему прочему, еще и пел на всех концертах и виртуозно играл на гитаре. Имя у него было такое же необычное и звучное, как и он сам, — Артур.

Рита замирала от восторга и сладкой боли, когда слышала его бархатный, льющийся в самое сердце голос. Но он её совсем не замечал, она была для него пустым местом.

Только один раз, когда она низко склонилась над учительским журналом, он подошел сзади и вдруг обнял ее за плечи, стараясь разглядеть свои оценки. От его прикосновения и запаха — смеси табака и мятной жвачки — Риту словно парализовало. Она вся вспыхнула до корней волос и стояла как фарфоровая мумия, стараясь не дышать и не оборачиваться.

Часто они втроем ходили гулять, и Артур всегда покупал себе и Лизе мороженое. Сначала он обязательно давал облизать пломбир Лизе, и они смеялись, глядя друг на друга, и только потом, словно спохватившись, он замечал стоявшую рядом Риту. С глубоким, почти театральным вздохом, будто увидел привидение, он нехотя лез за мелочью в карман и покупал мороженое и для нее.

Рита и этому была рада — любой, даже самый ничтожный знак внимания Артура казался ей драгоценным подарком. Она смотрела на него снизу вверх, с немым обожанием, думая про себя: «Какой же он невероятный красавчик!»

Школу Рита закончила кое-как, через силу, ее аттестат пестрел сплошными тройками, словно осенний луг блеклыми цветами. О том, чтобы куда-то поступать с такими оценками, нечего было и думать. Тем более, бабушке нужно помогать — она моложе не становится, с трудом уже поднимается по лестнице, на каждом пролете прижимая руку к сердцу и тяжело, со свистом дыша. Рите нужно было думать о том, чтобы как можно скорее найти работу. Такую же серую и беспросветную, как и вся ее нынешняя жизнь.

Она ещё не знала, что судьба готовит ей совсем другую дорогу, не знала, что сны могут обретать плоть, а слова, сказанные шёпотом, могут убивать.

Глава 6. Новая жизнь не для всех

Отгремел выпускной школьный бал, которого так все сильно ждали.

Сбросив пиджаки на спинки стульев и ослабив галстуки, мальчишки сбивались в шумные стайки, но взгляды их всё равно возвращались к центру зала, где блистала Лиза. Она звонко смеялась, запрокидывая голову, и свет дешевых люстр дробился в ее темных волосах, превращая их в сияющий нимб. В ушах и на шее поблескивали фамильные изумруды — холодные, как взгляд её матери, и безупречные, как её будущее.

Артур — признанный король школы, чье имя девочки шепотом выводили на последних страницах тетрадей — не отходил от нее ни на шаг, собственнически положив руку на спинку ее стула.

Заиграл медленный вальс. Мелодия поплыла тягучая и торжественная, наполняя зал предвкушением чуда. Артур, поправив манжеты, шагнул к Лизе. Под восхищенный вздох одноклассниц он церемонно опустился на одно колено — этакий рыцарь из выпускного альбома — и с улыбкой протянул ей раскрытую ладонь.

Великолепная пара выплыла в самый центр зала, и остальные танцующие почтительно расступились, освобождая им пространство.

Когда на последнем аккорде они сделали заключительное па и замерли — Артур, слегка склонив голову, а Лиза, присев в глубоком реверансе, — огромные, в пол, зеркала актового зала умножили их фигуры на бесконечность. Восторженные зрители взорвали наступившую тишину аплодисментами. И на мгновение показалось, что зал сомкнулся вокруг них одних — в бесконечный лабиринт отражений, куда простым смертным вход закрыт.

Рита скромно подпирала спиной холодную, оклеенную старыми афишами стену, и машинально теребила манжету единственного выходного платья.

Андрей тоже был в зале. Он стоял у противоположной стены и смотрел не на блистательную пару, а на девушку в простеньком платье, что теребила манжету и глотала слёзы. Он хотел подойти — но не посмел. Да и что он мог ей сказать? «Я люблю тебя уже десять лет»? Смешно.

Рита горестно думала о том, что скоро придется расстаться с любимой подругой.

Ведь у Лизы даже вопрос не стоял, куда поступать, в какой город ехать. Вся ее жизнь была расписана на годы вперед щедрой родительской рукой.

Рита перевела взгляд на Артура, который всё еще держал Лизу за кончики пальцев, будто боялся разбить. Интересно, куда собирается он? Говорят, в Ленинград, поступать в военно-медицинскую академию. Или всё же останется здесь, будет строить карьеру в родном городе?

Только она набралась смелости, оттолкнулась от стены и сделала шаг, чтобы спросить у него напрямую, как Лиза, словно почувствовав это, вихрем подлетела к ней из толпы поклонников.

— Рита! — выдохнула она весело, обдавая подругу ароматом духов и шампанского. — Мои родители уже обо всем договорились. Я поступаю в московский институт!

— Мы больше не увидимся? — спросила Рита, и голос ее предательски дрогнул. Слезы, горячие и нежданные, уже скопились в уголках голубых глаз, грозя вот-вот пролиться.

— Да не вздумай, Ритка! — Лиза говорила еще задорнее, словно чужое отчаяние придавало ей сил и энергии. — Ты что, всерьез думаешь, что я еду туда слушать эти скучные лекции? Уж тебе ли не знать, как я ненавижу учиться!

— А что же ты будешь там делать? — искренне удивилась Рита.

— А что, по-твоему, я не найду, чем заняться в столице? — фыркнула Лиза. А потом подалась вперед и требовательно, с напором сказала: — Слушай сюда. Ты должна мне прямо сейчас, здесь и сейчас пообещать, что поедешь со мной!

Она стремительно схватила Риту за запястье. Прикосновение было ледяным — ярко-алый маникюр впился в бледную кожу, оставляя белые полумесяцы следов. Это не было сестринским рукопожатием — это был захват. Лиза всегда так делала, когда хотела, чтобы чужой мир послушно прогнулся под нее.

— Да куда я поеду? — Рита попыталась высвободить руку, но не смогла. Она нервно усмехнулась. — С моими-то оценками ни в один институт не берут. Полы мыть в общаге? Или в прислуги наниматься к богатым студентам?

— Ритка, я даже представить боюсь, как мы расстанемся! — Лиза пропустила ее доводы мимо ушей. В прекрасных темных, опушенных бархатными ресницами глазах возникла густая темнота. — Я без тебя не смогу! Ты моя единственная подруга! Ты должна поехать со мной!

Лиза смотрела на нее своими огромными темными с бархатными ресницами глазами, из которых вот-вот готовы были пролиться слезы, целые океаны слез. Она часто-часто заморгала, и Рита, прекрасно знавшая этот спектакль наизусть, всё равно сдалась:

— Лиза, не будь манипулятором. Я пойду работать на почту или санитаркой. Через год, может, накоплю денег и тогда приеду к тебе. Правда, приеду.

— Год?! Целый год ожидания?! — Лизины ноздри гневно раздулись. — А ты подумала, каково мне там будет жить одной, без тебя? — она всё-таки начала всхлипывать, уже по-настоящему.

— Ну не плачь, пожалуйста, ну перестань, — зашептала Рита, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Она совершенно не выносила, когда подруга страдала. — Мы будем созваниваться каждый вечер. И ты же будешь приезжать домой на выходные. Это не навсегда.

Влажные глаза Лизы мгновенно высохли. В голосе зазвенели тугие, металлические нотки:

— Я тебя решительно не понимаю, Рита. Мои родители дают мне достаточно денег, чтобы я могла без проблем помочь тебе. Снимать жилье, покупать еду. Почему ты упираешься? Почему не хочешь принять мою помощь?

— Потому что ключевое слово здесь — тебе, — отчеканила Рита, вдруг обретая твердость. — Они дают денег тебе. А я не хочу быть приживалкой, которую в любой момент могут выставить за дверь. Пойми меня, прошу!

Лиза резко, всем корпусом, отвернулась. В душном воздухе зала словно лопнула невидимая струна, оставив после себя звенящую пустоту. Рита смотрела на ее прямую, как натянутый нерв, спину, обтянутую дорогим шелком, и чувствовала, как между ними с хрустом вырастает стеклянная, но абсолютно непробиваемая стена.

Впервые в жизни Рита не бросилась извиняться первой. Тишина между ними длилась так долго и была такой гулкой, что казалось, будто большие школьные часы над сценой остановились.

Это была их первая серьезная размолвка, и после выпускного вечера они не разговаривали несколько бесконечно долгих дней.

Лиза обиделась всерьез и надолго, заперев обиду внутри, как дорогую шкатулку, которую никому не показывают. Рита же считала, что она абсолютно права. Да и как она могла сейчас, бросив бабушку, сорваться в неизвестность на унизительных птичьих правах?

Провожать Лизу в Москву она не хотела — обида после выпускного ещё саднила. Но Лиза сама позвонила накануне:

— Я уезжаю утром. Отец повезёт на машине, но мы заедем к вокзалу — ты должна с ним познакомиться. Это важно!

И Рита, проклиная свою неспособность отказывать подруге, проснулась рано утром и приехала на вокзал на городском автобусе. Обиженная Лиза, как ни странно, ждала её у самого входа — не внутри, а снаружи, у служебного въезда, где уже стояла отцовская «Волга».

— Я знала, знала, что ты приедешь! Познакомься с моим папой! — затараторила Лиза.

Представительный мужчина вышел из сияющего лаком новенького черного автомобиля и внимательно посмотрел на Риту своими серо-стальными глазами. Он смотрел на неё чуть дольше, чем требовала вежливость, и на мгновение в его взгляде мелькнуло что-то похожее на растерянность. Рита не поняла, чем вызван этот интерес, но почувствовала, как краска заливает щёки. Ей показалось, что этот взрослый, уверенный в себе мужчина увидел в ней кого-то другого — кого-то, о ком она не знала. Неопределенное, но смутное чувство, такое же, как в ее повторяющихся вещих снах, смутило Риту и заставило опустить глаза.

— Я очень рада с Вами познакомиться, — каким-то упавшим, не своим голосом, пролепетала Рита.

Лизка бросилась ей на шею, расцеловала ее на прощание, а потом прыгнула на заднее сиденье вместительной «Волги». Машина скрылась за поворотом, а Рита долго стояла, прижимая ладонь к груди, где всё ещё гулко билось сердце — непонятно, от прощания с подругой или от взгляда этих стальных глаз.

Лиза примчалась из столицы домой через две недели. Она позвонила Рите и безапелляционным тоном приказала:

— Собирайся! Мы сегодня идем в лучший ресторан города. Нужно же вытащить тебя из твоей норы, развлечь.

Рита упиралась, ссылаясь на дела, но спорить с подругой всегда было совершенно бесполезно — Лиза умела продавливать реальность под свои желания.

В ресторане, под звон бокалов и негромкую музыку, Лиза так красочно расписывала Москву, что у Риты захватывало дух. В глазах подруги мелькали огни Арбата, слышался гул Большого театра, чувствовался аромат кофе из крошечного кафе где-то у Красной площади. Рите до щемящей боли в груди хотелось хоть одним глазком увидеть всю эту недоступную красоту.

— Позвони мне вечером, — приказала Лиза, убегая. — Завтра едем с тобой в новую жизнь, даю тебе ночь на сборы.

Придя после встречи домой, Рита тихо разделась в коридоре и вдруг поняла, что в их с бабушкой комнате что-то необратимо изменилось. Пахло бабушкиными сушеными травами, старой мебелью и пылью, въевшейся в бесконечные коврики. После терпкого, горьковатого шлейфа Лизиных духов домашний запах показался Рите тоскливо-пресным, почти удушающим. Она впервые в жизни устыдилась этой мысли, зажмурилась и изо всех сил попыталась представить шумный Арбат. Но вместо брусчатки и уличных музыкантов перед глазами упрямо вставала бесконечная, унылая вереница серых заборов их провинциального городка.

— Бабушка, ты не представляешь, что Лиза рассказывает! — выпалила она, заходя в комнату. — В Москве так красиво! Это совершенно другой, современный мир. Не то что наша тьму-таракань.

Бабушка отложила вязание, внимательно посмотрела на нее поверх очков и неожиданно твердо сказала:

— Рита, я готова устроиться хоть на две работы. Готова мыть подъезды или сторожить по ночам. Тебе обязательно нужно ехать в Москву! Как бы я мечтала, чтобы ты вырвалась отсюда, поступила в институт и училась в столице!

— Бабушка, что ты такое говоришь?! — Рита порывисто обняла ее, чувствуя, какие хрупкие у нее плечи. — Ты уже давным-давно на пенсии, у тебя давление скачет. Куда ты пойдешь работать, что ты выдумываешь? Нет, работать пойду я!

Решение далось ей тяжело. Она подошла к телефону и, набрав знакомый номер, услышала длинные гудки. Когда на том конце сняли трубку, Рита дала Лизе клятвенное обещание приехать через год, оставив к тому времени хоть какой-то запас денег бабушке на жизнь. Ожидая вердикта, она прижимала пластмассовую трубку к уху так сильно, что та жалобно захрустела.

Голос Лизы в динамике звучал требовательно и далеко, словно приказ, летящий из открытого космоса.

— Хорошо, — процедила она сквозь зубы. — Подожду. Эх, Ритка, как ты можешь оставаться и прозябать в нашем скучном городишке, когда в Москве такие перспективы? Ты просто ничего не понимаешь в жизни!

В трубке раздались короткие, отрывистые гудки. Рита еще долго стояла в полутемном коридоре, прижимая к груди немой, теплый от ее рук кусок пластика, в котором только что умерла надежда на легкое и скорое решение. За окном сгущались летние сумерки, и будущее казалось таким же серым и неясным, как очертания старого тополя за стеклом.

Глава 7. Новая работа

Утром Рита надела платье, в котором была на выпускном, и оглядела себя со всех сторон. Зеркало отражало юную девушку, готовую к началу взрослой жизни. Рите понравилось, как она выглядит, на секунду ей даже показалось, что в зеркальной глади промелькнуло отражение ее красивой мамы.

Пока она разглаживала юбку платья, бабушка умудрилась сунуть в карман ее сумочки теплую, только испеченную булочку. Думая, что Рита не видит, бабушка хитро улыбнулась, и перекрестила ей спину.

Рита села на городской автобус и поехала устраиваться в отдел кадров районного потребительского общества, их объявление она видела недавно в городе. Она с опаской вошла в серое здание и спросила, где здесь отдел кадров. Ей показали неприметный кабинет в самом конце коридора, на котором висела табличка с фамилией и именем.

В кабинете за широким деревянным столом сидела внушительных размеров женщина в строгом деловом костюме и с высокой прической на голове.

— Наверное, это и есть Мария Ивановна, — поняла Рита.

— С чем пожаловали? — строгим поставленным и деловым голосом спросила начальница.

— Возьмите меня на работу, пожалуйста, Мария Ивановна, — попросила Рита.

Начальнице, видимо, понравилось, что ее назвали по имени-отчеству, и она тепло ответила:

— Возьмем, отчего же не взять. Давайте ваши документы. Какое у вас образование?

— Я только что школу окончила, — смущаясь, сказала Рита. — У меня нет никакого образования. Но я научусь!

Женщина долго и внимательно смотрела на нее светло-карими глазами-буравчиками, а потом решительно сказала:

— Не беда. В торговле кадры всегда нужны. На месте, в магазине, пройдете обучение и стажировку. В деревенский магазин пойдете работать?

— Конечно! — с радостью согласилась Рита. — В любой!

— Ну, вот и славно! Вот и договорились! — успокаивающим тоном произнесла Мария Ивановна.

— Через пару месяцев оформим вас, девушка, помощником продавца. Но смотрите, это ответственность, и прежде всего материальная ответственность. Вы будете отвечать за вверенный вам товар. Впрочем, вам там на месте все расскажут и покажут. Сейчас заведем вам трудовую книжку, вы будете оформлены по райпотребсоюзу. И можете сразу же приступать к работе!

Женщина так тепло улыбнулась, что Рита поняла: все будет хорошо. Ей здесь рады.

Мария Ивановна раскрыла чистый бланк, обмакнула ручку в чернильницу и, старательно выводя буквы, проговорила вслух:

— Захарова Маргарита… Отчество какое?

— Пока никакого, — смутилась Рита. — Можно просто Маргарита.

— Какая же ты юная! Вырастешь — будет и отчество, — усмехнулась начальница и вписала имя в графу.

— Всё, поздравляю. Ты теперь, Захарова, лицо материально ответственное.

Рита впервые услышала свою фамилию в таком официальном, почти торжественном тоне. «Захарова Маргарита» — прозвучало весомо, как у взрослого человека. Она шла домой и про себя повторяла эти два слова, пробуя их на вкус.

Сотрудники отдела кадров объяснили, что деревня находится недалеко от города, можно добраться городским автобусом. И Рита сразу отправилась осмотреться на месте, взяв с собой документы.

Сам магазинчик оказался маленьким и неказистым, с деревянными ступенями на входе. Рита не ожидала увидеть такое запустение вокруг единственной торговой точки во всей деревне. Зато покупателей торговая точка, судя по табличке с режимом работы, обслуживала почти круглосуточно, без перерывов и выходных. Рита решительно шагнула на ступеньку и открыла тяжёлую дверь.

В торговом помещении она спросила, и ей тут же показали кабинет заведующей. Светлана Ивановна оказалась таких размеров, что ее огромная туша едва пролезала в двери. И лицо у нее было круглым и миловидным, без единой морщины. Подсознательно Рита всегда доверяла крупным женщинам, таким, как ее бабушка.

Кроме заведующей, в магазине работали всего два продавца, Рита оказалась четвертой в штате.

Светлана Ивановна самолично показала ей торговый зал, подсобные помещения, цех для фасовки товара. В подсобных помещениях стоял еле уловимый запах, смесь хозяйственного мыла, сырой древесины и пряностей. На стеллажах аккуратно расставлены товары в баночках, коробочках, россыпью.

Риту удивили большие деревянные счеты, на которых можно было не только складывать и вычитать, но и умножать числа. Раньше она никогда таких не видела, и думала, что умножать можно только в столбик, на бумаге.

Рита схватывала все на лету, и предстоящая работа была ей в радость.

Светлана Ивановна поначалу отнеслась к Рите почти по-матерински. Видя, как девушка старается, она часто задерживалась после смены, чтобы объяснить тонкости работы с накладными или научить правильно взвешивать сыпучие товары — «чтобы ни грамма мимо». Однажды, когда Рита никак не могла понять, как умножать на деревянных счётах, заведующая встала рядом, положила свою большую тёплую ладонь поверх Ритиной и провела костяшками, приговаривая: «Гляди, дочка, тут главное — разбить на десятки. Счёты, они как бабы в очереди: если сунутся все разом — ничего не выйдет, а если по порядку — любое число осилим». Рита тогда улыбнулась впервые за долгое время. Ей казалось, что она снова обрела дом.

В первый рабочий день ей даже разрешили пробить несколько покупок, показали, как работает касса, куда складывать денежные купюры, рассказали, как общаться с покупателями.

Теперь Рита просыпалась рано утром и ехала на работу в автобусе, полном таких же, как она, простых людей, добирающихся в пригород до места работы.

— Ну вот, мама, — мысленно отвечала она маме на просьбу учиться, чтобы не бегать как савраска между станками, — я и учусь.

Рита никакой работы не боялась, и могла делать все — от фасовки товаров и мытья полов до раскладывания товаров на полках, ей часто доверяли обслуживать покупателей за кассой.

Ей понравилось считать и перекладывать товары, она пыталась применять методы научной организации труда, превращать монотонные одинаковые действия в интересный, приносящий удовольствие процесс.

Покупатели были разными — и доброжелательными, тепло относившимися к новенькой, и такими, которым все не нравилось, и они старались придраться к каждой мелочи.

Рита училась вежливо общаться, соглашаться с чрезмерными придирками и критикой, откликаться на любую просьбу.

Получив первую зарплату настоящими хрустящими купюрами, Рита купила бабушке новые очки. Старые были с веревочками на дужках, и смотрелись дешево и нелепо.

Из помощников продавца ее быстро перевели в продавцы, досрочно присвоив разряд младшего продавца-кассира.

Когда приказ о повышении был подписан, Светлана Ивановна поманила Риту в подсобку и, оглянувшись, сунула ей в руки банку растворимого кофе — страшный дефицит по тем временам. «Бабушке своей занеси, — сказала она, пряча улыбку. — А то, я гляжу, она у тебя всё папиросы смолит, ты же для неё «Беломорканал» покупаешь? Пусть хоть раз угостится чем-то приличным. И не спорь, это тебе не взятка, а премия». Рита хотела отказаться, но увидела такую хитринку в глазах своей начальницы, что не смогла и взяла банку, чувствуя, как тепло разливается по душе.

Возвращаясь домой с работы, она издалека видела в окне бабушку, стоявшую у окна с дымящейся папиросой в руке. Бабушка волновалась и ждала Риту. Увидев родной силуэт, она ускоряла шаг, и усталость отступала — хотя бы на эти несколько метров до родного дома.

Рита привозила домой дефицитные продукты, и бабушка всем в округе рассказывала, какая она молодец, и как бабушка гордится внучкой.

Рита начала копить деньги, но через полгода поняла, что уйдут годы, пока она накопит на то, чтобы снять квартиру в Москве, и поступить в институт.

Лиза приезжала нечасто, ее закружило в водовороте столичных развлечений. Ее новая жизнь оказалась совсем не такой, как у них в их задрипанном, по ее собственным словам, городке. Она с пренебрежением отзывалась о «зачуханном окраинном магазине».

— Зато здесь я у себя дома, и ни от кого не завишу, — мысленно отвечала Рита.

Все же, она немного завидовала подруге, окунувшейся в водоворот столичной жизни, но пока даже мечтать не смела ни о чем другом.

Глава 8. Недостача

Сегодня Рита проснулась в шесть часов, хотелось поскорее попасть на работу, в свой любимый магазин. Должны привезти заказанный вчера товар, наверняка уже к девяти часам скопится очередь из покупателей, всегда заранее знавших о том, что и почем должны привезти.

Но ее ждал неприятный сюрприз — на дверях красовалась табличка «Магазин закрыт на переучет».

Рита немного опасливо вошла в дверь и увидела двух незнакомых теток, они сидели за двумя сдвоенными столиками и перебирали в руках бумаги — накладные, кассовую книгу и акты предыдущих ревизий.

Заведующая стояла, нависая над ними. Она сегодня не улыбалась, а ее круглое, как у русской матрешки, лицо выражало озабоченность.

— Давай, новый продавец, принимайся за работу, — грубо сказала она. — Считать будем!

Рита поразилась её тону. Впрочем, понятно, занервничали все, ревизия — это очень серьёзно.

Три дня они все перекладывали и подсчитывали товары, подписывали акты ревизии. От бесконечных бумаг рябило в глазах, запах пыли от кассовых книг и стопок накладных смешивался с привычными магазинными запахами и вызывал тошноту. Голова кружилась. По мрачному выражению лиц присутствующих становилось понятно, что дела идут не очень хорошо, а дебет с кредитом не сходится.

— Только бы все было хорошо! — бессонными ночами просила кого-то невидимого Рита. — Наверное, это я виновата, предупреждала же меня Мария Ивановна, что работать в торговле — большая ответственность. Я должна была отнестись к работе более серьезно.

Неожиданно для всех выяснилось, что за последние полгода образовалась большая недостача.

— Это она виновата! — сказала толстая заведующая, показав на Риту пальцем.

Рита опешила — ей казалось, что Светлана Ивановна относится к ней по-доброму, она никогда раньше не позволяла себе грубостей или оскорбительного тона. За что она вдруг ее возненавидела?

— Дали практикантку нам на голову, считать совершенно не умеет. Недостача образовалась только по ее вине!

Каждое слово Светланы Ивановны вонзалось острыми ножами в тревожно забившееся сердце Риты. Она пыталась встретиться взглядом с заведующей, но та упорно отводила глаза.

— Да, у нас всегда были хорошие результаты ревизии, пока к нам эту неумеху не прислали! — подтвердила старшая продавщица.

После долгих споров и пререканий команда ревизоров из двух человек заявила:

— Можете заплатить недостачу на месте, и подпишем акт ревизии, чтобы и волки были сыты, и овцы целы.

Но платить никто не хотел, все утверждали, что это молоденькая и неопытная практикантка не умела и не хотела работать, она слишком увлеклась, чтобы казаться для всех хорошей, панибратствовала с покупателями, не видела нечестность и махинации некоторых известных всем личностей. Только по ее вине в кассе постоянно не хватало денег.

На Риту повесили недостачу в четыреста рублей, для неё, вчерашней школьницы, это была немыслимая сумма.

Следующие две ночи снова были бессонными. Рита сидела на полу, прижавшись спиной к холодной стене, и беззвучно плакала, зажимая рот ладонью.

Рита не хотела рассказывать бабушке обо всем, а больше всего она боялась, что узнает мама. У мамы только начала налаживаться заграничная жизнь, а тут дочка, которую обвиняют в растрате казенных материальных ценностей. Хорошее начало трудовой деятельности!

Она пошла в отдел кадров и рассказала все начальнице, которая так тепло к ней отнеслась вначале. Но сейчас Мария Ивановна была не в духе и говорила строгим и злым казенным голосом.

— Срочно нужно погасить недостачу. — Приказала она. — Или ты хочешь, чтобы хороших людей по твоей вине посадили в тюрьму? У нас и за меньшее строго наказывают. Даю тебе срок три дня, чтобы внести деньги в кассу.

Рита плакала, она не хотела рассказывать бабушке. Но рассказать все же пришлось.

Бабушка, не сказав ни слова, вышла из дома. Рита с замиранием сердца ждала, когда бабушка вернётся, может быть, купит бутылку беленькой, чтобы успокоить нервы, и придёт домой в хорошем расположении духа.

Бабушка пришла только к вечеру. Лицо у неё было серое, как пепел в её любимой пепельнице.

— Вот, — сказала она, выкладывая на стол мятые купюры и горсть мелочи. — Здесь всё, что было. Четыреста рублей. И ещё заняла пятёрку у Клавдии, чтобы тебе на проезд осталось.

Рита смотрела на деньги и не могла дышать. Она знала, что бабушка долго копила на собственные похороны. Всегда говорила:

— Хоронить меня будет некому, я уж сама о себе как-нибудь позабочусь.

— А как же... книжка? — прошептала Рита.

— Закрыла я книжку, — отрезала бабушка и, отвернувшись, стала смотреть в тёмное окно.

На следующий день бабушка поговорила с начальницей отдела кадров, и большая проблема разрешилась. Они договорились, чтобы вопрос окончательно уладили и Риту уволили по собственному желанию.

Другого выхода не было, как позвонить Лизе и ехать к ней в Москву.

Лиза, когда узнала, что Рита приедет и будет с ней жить, чуть с ума не сошла от счастья.

— Скорее бери билет! Жду не дождусь! Наконец-то ты выберешься из нашего Мухосранска!

Рита положила трубку и подумала:

— Значит, это судьба. Все так и должно быть.

За окном уже смеркалось, и в стекле отражалось ее собственное лицо — бледное, с залегшими под глазами тенями. Но губы почему-то тронула слабая, еще неуверенная улыбка. Она ещё не знала, что эта поездка перевернёт её жизнь. И что дорога в Москву станет дорогой в ад, из которого она выберется только через много лет — и совсем другим человеком.

Глава 9. Москва

Поезд, лязгнув тормозами, замер у перрона Ярославского вокзала. Рита приникла к пыльному стеклу и сразу увидела Лизу — яркую, как экзотический цветок, в алом берете набекрень. Вокруг неё суетились носильщики, но Лиза, не замечая их, нетерпеливо вглядывалась в окна прибывающих вагонов.

Рядом с ней стоял высокий широкоплечий парень в распахнутом светлом пальто. Он небрежно приобнимал Лизу за плечи и улыбался — открыто, белозубо, как улыбаются люди, уверенные, что мир принадлежит только им.

Когда Рита, сжимая в одной руке потёртый чемодан, а в другой — пакет с бабушкиными пирожками, сошла на перрон, Кирилл повернулся к ней и посмотрел прямо в лицо. У него были тёплые карие глаза, опушённые густыми ресницами, и в первую секунду Рите показалось, что этот взгляд проник ей прямо в душу — мягко, обволакивающе, как летняя вода, в которой можно утонуть. У неё тревожно сжалось сердце, и она, сама не понимая почему, отвела глаза.

Она неловко поздоровалась, стараясь спрятать за спину свои натруженные фасовкой товара руки, никогда не знавшие хорошего маникюра. Кирилл мельком глянул на её пальцы, но тут же перевёл взгляд обратно на Лизу — словно Риты и не существовало.

— Познакомься, Кирилл, — затараторила Лиза, перехватив его руку и по-хозяйски прижимаясь к плечу. — Это моя подруга Рита, мы вместе играли в песочнице. Можно сказать, дружим с ясельного возраста. Она будет жить со мной, помогать по хозяйству. Ты же знаешь, что я и хозяйство — две вещи несовместные. Я Рите и в подмётки не гожусь в житейских делах.

«Помогать по хозяйству» — прозвучало так, будто Лиза представляла не подругу детства, а новую домработницу. Рита почувствовала, как вспыхнули щёки. Она хотела возразить, сказать, что приехала не для этого, но слова застряли в горле. Кирилл уже отвернулся, а Лиза щебетала о чём-то своём. Момент был упущен. А значит, роль была принята.

— Да уж знаю-знаю, — легко согласился Кирилл, глядя на Лизу с выражением обожания.

На Риту он посмотрел так, как она того и заслуживала — на ничего не стоящую и не значащую домработницу. Но ей вдруг показалось, что где-то в глубине этих карих глаз мелькнуло что-то ещё — не то любопытство, не то оценка. Впрочем, он тут же отвернулся, и Рита списала это на свою разыгравшуюся от усталости фантазию.

Пока они ехали в машине до Лизиной квартиры, Рита изо всех сил пыталась скрыть смущение. Ей не понравилось, как подруга о ней отозвалась, но от Лизы и нельзя было ожидать ничего другого.

Машина неслась по Садовому кольцу. За окном проплывали дома, каких Рита никогда не видела — огромные, украшенные колоннами и лепниной, словно дворцы из старых книг с иллюстрациями. Мелькали яркие вывески, спешили по тротуарам женщины в непривычно коротких пальто. У светофора, когда притормозили, Рита заметила старуху в платке, торговавшую семечками из холщового мешка, и отчего-то почувствовала острый укол — то ли стыда, то ли тоски. Совсем некстати ей вспомнилась бабушка, сидящая сейчас у окна и ожидающая весточки от своей любимицы.

Лиза трещала без умолку, сидя на переднем сиденье и прижимаясь к Кириллу почти всеми частями своего роскошного тела. Он вёл машину одной рукой, вторую положив Лизе на колено, и иногда бросал быстрые взгляды в зеркало заднего вида. Пару раз Рита поймала его взгляд — он смотрел на неё, не мигая, но, встретившись с ней глазами, тут же улыбался своей обезоруживающей улыбкой и отворачивался. «Показалось», — снова подумала Рита.

— Квартира у меня большая, трёхкомнатная, в самом центре, — обернулась Лиза к Рите. — Окна выходят на Красную площадь. Ну, ты скоро сама всё увидишь.

На входе в элитный дом дежурил консьерж. Лиза кивком поздоровалась с ним и вызвала лифт. Жила она на третьем этаже. Рита только рот открывала от изумления — и при виде лифта с зеркальными стенками, и от разговора с консьержем.

Кирилл замешкался в дверях, пропуская Риту вперёд, и вдруг, когда она поравнялась с ним, тихо сказал: «С приездом». Сказал совсем не так, как говорят посторонним — негромко и серьёзно, без обычной своей улыбки.

Войдя в роскошную квартиру, Рита просто ахнула. В прихожей пахло не то лимоном, не то какими-то дорогими духами — совсем не так, как в её доме, где всегда стоял запах сушёной мяты и крепкого табака. Дверей почти не было, если не считать входных в ванную и туалет. Большой зал с висящими на стенах картинами в золочёных рамах был оформлен в строгом стиле. Мебели тоже почти не стояло — только комплект из дивана и кресел, теряющийся в пространстве огромной комнаты, и зеркальный журнальный столик.

— А где все вещи? — растерянно спросила Рита.

— Тундра ты, здесь все шкафы вмонтированы в стену. Суперсовременный дизайн.

Лиза нажала невидимую кнопочку, сливающуюся с обоями, и из стены бесшумно выдвинулся большой зеркальный шкаф. За ним обнаружилась гардеробная, полная одежды. Несколько десятков пар обуви были расставлены на полках, словно в музее. Платья висели на плечиках в другом шкафу — шёлк, бархат, тонкая шерсть. Рита протянула было руку, чтобы коснуться рукава изумрудного платья, но вовремя отдёрнула — показалось, что одежда тоже смотрит на неё свысока.

— Осваивайся, — пренебрежительно бросила подруга. — У меня есть приходящая домработница, предки её где-то откопали. Но зачем она нам теперь, раз мы есть друг у друга? Зачем нам чужие люди в доме?

Обойдя остальные комнаты, Рита только ахала от восторга и восхищения. Кухня была выдержана в серебристо-металлических тонах, а поверхности ломились от обилия зарубежной техники. Что и говорить — родители ни в чём не отказывали единственной дочке.

Когда Лиза с Кириллом ушли в её комнату и оттуда послышался приглушённый смех, Рита осталась одна посреди огромной гулкой гостиной.

Она подошла к окну и долго смотрела на далёкие купола собора, мерцающие в сумерках. Город внизу жил своей жизнью — шумел, дышал, сверкал огнями.

«Москва, — прошептала Рита. — Что меня здесь ждёт?»

За стеклом, в сгущающейся темноте, ей вдруг почудилось чьё-то лицо — смутное, незнакомое, с тёмными провалами глаз. Она вздрогнула и отшатнулась. Но это было лишь её собственное отражение, бледное и растерянное, в окне роскошной квартиры, которую она пока не могла назвать домом. Где-то глубоко внутри, под сердцем, шевельнулось смутное, забытое чувство — то самое, что предшествовало её детским вещим снам. Но она отмахнулась от него. Сейчас для страха не было причин — только усталость, только новая жизнь, которая начиналась прямо здесь и сейчас.

Глава 10. Вечеринка

Рита быстро убедилась: Лиза не врала, когда говорила, что ненавидит учиться. Учёбу подруга забросила почти сразу, предпочитая до обеда валяться в постели, а вечером ездить по тусовкам. Иногда, лениво потягиваясь в шёлковом халате, она звонила в институт и грудным, слабым голосом обещала: «Как только поправлюсь после затяжной болезни — обязательно приду». Положив трубку, она весело подмигивала Рите и говорила:

— Хорошо, что ты здесь. Одной мне было бы совсем тоскливо.

Лиза прекрасно понимала: родители лишат её содержания, как только узнают правду. И Рита нужна ей не просто помогать по хозяйству, а быть прикрытием. Живым доказательством того, что дочка не бездельничает, а живёт с подругой, ведёт обычную студенческую жизнь.

Однажды поздним вечером, когда Кирилл уехал по делам, Лиза вдруг предложила:

— Давай сегодня только вдвоём? Посидим, поболтаем, фильм посмотрим. Сто лет с тобой по душам не разговаривали. Вспомним былое?

— Конечно! — обрадовалась Рита. — А то вечно народ, шум, даже словом перекинуться некогда.

Она принесла с кухни бутылку сухого вина и хрустальную вазочку с фисташками. Они устроились на широком диване, включили телевизор — огромный, почти во всю стену, — но быстро забыли о фильме. Пока шла реклама, заговорили о школьных друзьях: кто остался дома, кто уехал искать счастья в столицу.

— Артура, кстати, видела мельком, — небрежно бросила Лиза. — Он теперь у каких-то папиных знакомых на побегушках. Ходит, бедный, с портфелем, как клерк. Никакого прежнего лоска.

Рита вспомнила выпускной бал, вальс, признанного школьного короля Артура на коленях перед Лизой — и удивилась: как быстро всё меняется. Казалось, это было в другой жизни.

— Что было в прошлом — нужно оставлять в прошлом, — назидательно сказала Лиза, словно угадав её мысли.

После второго бокала Рита, разомлевшая и разморённая теплом, вдруг рассказала то, о чём до сих пор молчала: о недостаче, о том, как её обвинили в воровстве, о толстой заведующей, которая отводила глаза, и о бабушкиных похоронных деньгах. Говорила — и сама удивлялась, почему решилась. Может быть, потому, что Лиза в этот вечер была не обычной эгоисткой, а почти прежней — той девчонкой из песочницы, которая когда-то делилась игрушками.

— Бедная ты моя, бедная, — протянула Лиза и погладила Риту по плечу. — Жалко, что совсем некому за тебя заступиться. Попробовали бы они тронуть меня! Им пришлось бы иметь дело с моим отцом, а то и с мамой — что того хуже.

Она сказала это с сочувствием, но в голосе мелькнуло что-то ещё — то ли превосходство, то ли странное удовлетворение. Рите на секунду стало не по себе, но она отогнала эту мысль: показалось.

— Знаешь, Лиза, мне действительно понравилось работать в торговле, я думаю, это мое. Когда-нибудь я открою свой магазин, большой и красивый, вот увидишь.

Договорить они не успели. В дверь позвонили — настойчиво, длинно. Рита пошла открывать и увидела на пороге Кирилла. Он был не один, а с каким-то незнакомым парнем. От обоих пахло дорогим коньяком и сигаретами.

— О, а вот и наша хозяюшка! — улыбнулся Кирилл, проходя мимо Риты, и на секунду задержал на ней взгляд — всё тот же, тёплый, обволакивающий, от которого теперь у неё почему-то холодело в животе.

На следующий день Рита, как обычно, встала рано. В гостиной было накурено, на журнальном столике сиротливо стояли переполненные пепельницы и пустые бутылки. Она вздохнула и принялась убирать — сначала собрала посуду, потом протёрла зеркальные поверхности, затем сбегала за продуктами и приготовила обед на четверых, включая себя. Лиза, проснувшись к полудню, выплыла на кухню в халате и одобрительно кивнула:

— И что бы я без тебя делала?

Такие вечера случались теперь почти каждый день. Иногда Рите казалось, что квартира перестала быть жилым помещением, превратившись в перевалочный пункт — вечно звенящий музыкой, полный незнакомых людей, которых про себя она называла «гостями». Гости не уходили сутками. Они спали на диванах, курили на балконе, разливали вино на ковры, а утром исчезали так же внезапно, как появлялись, оставляя после себя горы посуды и удушливый запах чужих духов. Лиза называла это «богемной жизнью» и страшно гордилась тем, что её квартира стала чем-то вроде светского салона.

Рита быстро усвоила негласное правило: чем веселее смеётся Лиза, тем больше работы будет завтра. Она научилась бесшумно передвигаться между гостями, собирая стаканы и пепельницы, как тень — ненужная, невидимая, но отчего-то необходимая. Однажды какой-то долговязый парень в бархатном пиджаке, не глядя, сунул ей в руку пустой бокал и бросил: «Деточка, плесни-ка ещё». Он даже не заметил, что она не официантка. Риту это почти не задело — она уже привыкла.

Рита всё чаще думала о работе. Ей нужно помогать бабушке, да и просто хотелось чувствовать, что она не приживалка.

Когда она сказала об этом Лизе, та восприняла новость в штыки.

— Давай, у нас будет всё общее, хорошо? Ведь ты же моя самая близкая подруга!

— Лиза, что значит «общее»? Мне ведь нужно ещё и бабушке высылать хотя бы немного денег.

— Я тебе дам денег, — надулась Лиза.

— Не надо мне чужих денег. Я хочу сама зарабатывать себе на жизнь, — твёрдо сказала Рита.

Она не выносила, когда подруга расстраивалась, но в этот раз стояла на своём. Все должно быть правильно и честно. Несмотря на надутые губы и обиженный вид Лизы, Рита начала искать работу.

Предлагаемой москвичам и приезжим работы было много, но Рита хотела, чтобы она была связана с торговлей. Она любила считать и раскладывать товары. Обойдя несколько мест, Рита поняла, что без образования можно устроиться только на низкоквалифицированный труд. В конце концов, нашлось место продавца на рынке. Хозяин точки — толстый грузин Рашид с золотыми зубами и вечно потным лицом — держал в столице несколько магазинов и несколько палаток на рынке. Торговля платьями и джинсами процветала, и ему нужны были молодые бойкие девушки.

Рита быстро вошла в курс дела. Ей нравилось общаться с покупателями, расхваливать товар, подбирать размеры. Она не заискивала, а говорила искренне — и люди это чувствовали. Хозяин был доволен и по вечерам, перематывая резинками тугие пачки купюр, выдавал ей пару-тройку мятых бумажек. Рита складывала их в конверт, прятала подальше и считала дни до зарплаты. Она начала вести книгу доходов и расходов, где скрупулезно подсчитывала каждую копейку — сколько потратить на еду, сколько отправить бабушке, и сколько оставить на непредвиденные расходы.

Однажды, возвращаясь с рынка, Рита заметила на столбе объявление: «Вечерние курсы товароведения в техникуме советской торговли. Принимаются лица со средним образованием». Она переписала адрес огрызком карандаша на клочке бумаги и спрятала в карман. На следующий день, отпросившись у хозяина пораньше, она уже сидела в душном классе, заставленном старыми партами, и старательно выводила в тетради: «Классификация текстильных товаров...»

Но совмещать работу, учёбу и жизнь в Лизиной квартире становилось всё труднее. Вечеринки теперь не стихали до утра. Рита, возвращаясь с рынка, часто заставала в гостиной всё ту же картину: Лиза в центре, с бокалом в руке, как королева на троне, а вокруг — свита, обычно состоящая из трёх-четырёх приятелей Кирилла, пары институтских бездельников и какой-нибудь случайной девицы, которая к утру исчезала.

Рита старалась проскользнуть к себе незамеченной, но удавалось это редко. Чаще Лиза, заметив её, радостно вскрикивала: «А вот и моя Ритуля!» — и заставляла садиться рядом, выпить, рассказать какую-нибудь деревенскую байку. Гости слушали снисходительно, как слушают забавного зверька, а Рита, краснея, выдавливала из себя пару фраз и под благовидным предлогом уходила. Лиза обижалась — но ровно до следующего тоста.

Однажды Рита попыталась объяснить, что ей рано вставать на рынок, а вечером — на лекции. Лиза небрежно отмахнулась:

— Ой, да кому нужны твои лекции? Выйдешь замуж — и все проблемы решатся. Вот я, например, уже практически невеста.

Рита промолчала, но вечером, лёжа в своей комнате, долго смотрела в потолок. Она вспоминала заведующую магазином, которая старательно отводила глаза. Вспоминала бабушкины похоронные деньги. И думала: «Нет, Лиза. Я не ты. Меня никто не спасёт, кроме меня самой».

Сегодня она задержалась дольше обычного: завезли новую партию товара, нужно было всё разобрать и развесить. Домой она возвращалась уже затемно. Квартира оказалась незапертой — дверь была просто прикрыта.

— Господи, Лиза, ну как так можно? — пробормотала Рита, входя.

В гостиной на диване сидели трое подвыпивших парней. Горел только торшер, и в его тусклом свете лица гостей казались размытыми, неживыми — словно маски, забытые на диване. Запах стоял такой, что глаза слезились, — странный, сладковато-приторный дым, от которого кружилась голова. Даже бабушкин «Беломорканал» не был таким вонючим.

— О, Ритуля пришла! — протянул кто-то незнакомый. — Присоединяйся к нам!

Кирилла она нашла на кухне. Он стоял, облокотившись на подоконник, с полупустой бутылкой коньяка в руке. Пиджак валялся на полу, рубашка была расстёгнута почти до пояса. При виде Риты он медленно, криво улыбнулся.

— А я тебя жду, — сказал он негромко, и в этом голосе было что-то, от чего Рите захотелось немедленно выйти и закрыть за собой дверь.

Она вместо этого принялась собирать грязные стаканы, стараясь не смотреть на него. Кирилл подошел сзади и обнял ее, как бы невзначай, пытаясь поставить бутылку на стол. От него разило коньяком и дорогими сигарами.

— Так ты у нас провинциалочка? — хриплым голосом спросил он, не ожидая ответа.

— В Москву приехала, надеешься ухватить здесь богатого парня?

Рита выпрямилась и резко ответила:

— Нет! Я надеюсь только на себя!

— Ааа, так ты у нас еще и с норовом?! — Кириллу явно понравилась ее вспышка. — Знаешь ли, необъезженных лошадок приручать гораздо приятнее, чем послушных кисок.

Рите стало не по себе. Она бросила уборку, выскочила в коридор и прислонилась спиной к холодной стене, зажмурившись. Сердце колотилось где-то в горле.

«Я здесь никто, — подумала она. — Даже закричать — и то не прибегут».

Из-за двери донёсся смех Кирилла — довольный, сытый смех человека, который знает, что добыча никуда не убежит.

Глава 11. Неожиданное известие

После того, что случилось на кухне, Рита стала появляться дома еще реже. Рано уходила, поздно приходила. С удвоенной силой она ушла в работу и учёбу. По утрам бежала на рынок, а после училась, стараясь как можно быстрее получить новую профессию. Она делала успехи — преподаватели хвалили ее и говорили, что Рита далеко пойдет, у нее есть все необходимые качества для отличного работника, активность и деловая хватка.

Хозяин на рынке тоже был доволен ее старательностью, заставлял присматривать за другими своими точками, собирать выручку и вести документацию. В этом Рита была мастером, успешно применяя на практике знания, полученные на вечерних курсах.

Самым заветным желанием для нее было стать независимой и наконец уйти от Лизы, самой зарабатывать себе на жизнь и строить свою собственную жизнь.

Иногда по ночам она просыпалась от повторяющегося сна — она бежит по лесной дорожке, а выхода все нет. Она плутает и бегает по кругу. И вот видит впереди свет — ей кажется, что вот он, выход, она с надеждой на скорое избавление бежит вперед. Но свет выводит её на зелёную опушку, где на пеньке сидит сгорбленный старик с кривой палкой в руках. Он поднимает голову, и Рита видит, что глаза у него разноцветные — один светлый, как небо, другой тёмный, как земля. «Придёшь, когда позову», — говорит он беззвучно, одними губами. И Рита просыпается.

Сегодня Лиза утром встала раньше обычного и вышла на кухню. Рита второпях запихивала в себя бутерброд с ветчиной и запивала его чуть остывшим кофе.

— Рита, приди сегодня пораньше, — попросила Лиза. — У нас нежданчик. Родители приезжают посмотреть, как я живу. Попробую найти конспекты, поменять даты, чтобы предки увидели, что я усиленно занимаюсь. А ты приди пораньше, чтобы успеть навести марафет до пяти часов, хорошо?

Похоже, Ритины планы на сегодня безнадежно рушились. Придется пропустить занятие, а у них скоро зачет. Но как можно Лизе отказать?

— Хорошо, — кивнула она. — Я буду вовремя. Не волнуйся, Лиза.

Пообедать ей так и не удалось — купила чебурек в перерыве между потоком покупателей. Сегодня они без конца что-то примеряли. Рита старалась давать дельные советы.

Она поймала на себе неодобрительный взгляд хозяина, когда посоветовала покупательнице поискать другое платье, более подходящее ей по фигуре. Толстушка даже в зеркале не увидела, что платье сидит на ней мешком, и делает ее объемную фигуру просто уродливой. По мнению Рашида, Рита совершила должностное преступление, не дав толстой даме совершить покупку.

— Ну, и ладно, — подумала Рита, — пускай обижается хозяин. Сегодня явно не мой день.

Прибежав домой, она застала Лизу в строгом стильном наряде — юбка-карандаш ниже колена и светло-серый пиджак. Образ старательной московской студентки.

Едва они успели навести окончательный лоск на кухне, раздался звонок. Прибыли родители — мама завуч, ненавидевшая Риту со времен школы, и папа — тот самый представительный мужчина с серо-стальными глазами, который встретился ей на вокзале. Рите показалось, что Лизина мама сейчас снова скажет, как тогда, в детстве:

— Ах, это та самая Рита….

Она ушла на кухню, чтобы не мешать родителям общаться с примерной дочерью. Но через некоторое время Лиза крикнула:

— Рита, принеси, пожалуйста, чай.

Рита быстро нарезала заранее купленный торт и принесла поднос с фарфоровым чайником и кружечками из того же сервиза с фиалками на белых глянцевых боках.

— Рита, расскажи моим родителям, как много мы изучаем новых предметов. У тебя это лучше получается, ты ведь еще в школе была синим чулком, — попросила Лиза.

Рита, присев на краешек кресла, чтобы казаться еще меньше и еще незаметнее, принялась вдохновенно врать. Изучающий и неодобрительный взгляд Ирины Евгеньевны вернул Риту в те времена, когда она плакала от того, что мама Лизы против их дружбы.

Отец Лизы взял чашку, поднёс к губам — и вдруг замер, не сделав глотка. Он смотрел на Риту так, словно увидел призрак.

— Рита… — повторил он медленно, пробуя имя на вкус. — Напомни, как твоя фамилия?

— Захарова, — ответила она, не понимая, чем вызван этот странный интерес.

Что-то пробежало в его серо-стальных глазах — не то узнавание, не то испуг, не то тень давней вины. На секунду Рите показалось, что перед ней сидит не уверенный в себе директор комбината, а растерянный человек, заглянувший в собственное прошлое. Он отвёл взгляд первым.

Ирина Евгеньевна, заметив напряжение, сухо проговорила:

— Лиза, ты говорила, что у вас всё хорошо. Я надеюсь, так оно и есть.

— Конечно, мама! — Лиза нервно перевела дыхание и добавила уже Рите: — Спасибо, ты можешь идти к себе.

Рита поднялась, чувствуя, как колотится сердце. Уже в дверях она услышала, как Лиза громко и нарочито весело спрашивает мать о каких-то пустяках.

Когда родители ушли и Лиза, сославшись на головную боль, закрылась в своей комнате, Рита долго стояла у окна и смотрела, как в сгущающихся сумерках зажигаются огни Москвы. Ей казалось, что сегодня в гостиной прозвучало что-то важное, чего она ещё не поняла. Что-то, что изменит всё.

Утром, убегая на работу, Лизу она не видела. Мельком глянула в зеркало, но вдруг остановилась и стала внимательно всматриваться в свое лицо. Что же там увидел Лизин папа?

К счастью, привезли новый товар, работы было много, и можно было отвлечься, не думая о Лизиных родителях и ее мелком мошенничестве. Отчего-то папа Лизы все равно не выходил из головы. Почему он так странно на нее посмотрел?

Вечером, придя домой, она застала ту же веселую компанию, что и в прошлый раз, троих веселых парней и полупьяного Кирилла.

Лиза встретила ее в дверях и сказала:

— Ну, ты, Ритка, молодец! У меня бы так вдохновенно и красиво врать никогда не получилось. Делаешь успехи!

Рита покраснела, ей совсем не нравилось участвовать в спектакле, организованном Лизой.

— Мы сегодня празднуем! — радостно воскликнула Лиза. — Предки, как минимум, месяц не появятся, оставили дочке много денег, а папа подарил роскошный подарок. Позже покажу, сейчас тащи бокалы и шампанское! Кирилл уже все нужное для сабантуя купил.

Шумная вечеринка продолжалась бы до утра, но Рита жутко устала и, сославшись на головную боль, ушла в комнату, выделенную ей Лизой.

Звуки в гостиной затихали, и она провалилась в глубокий сон. Проснулась Рита от ощущения, что в комнате кто-то есть. Она потянулась к ночнику, чтобы включить свет, но не успела.

Кирилл навалился на неё всем телом и обдал запахом перегара. Рита вскочила, но тут же резкий толчок повалил её обратно на кровать. Он больно схватил её сзади за ягодицы и хрипло прошептал:

— Давай быстро, Ритка, снимай трусики.

— Оставь меня в покое, подонок! — сказала Рита, пытаясь вырваться.

Он облапал её своими огромными ручищами и уже не выпускал из своих сильных рук. От него разило коньяком, но глаза смотрели трезво и оценивающе — как у хищника, который знает, что добыча никуда не денется.

— Что, закричать хочешь?! Давай, сейчас Лизка прибежит и в два счёта выкинет тебя за порог! — хриплым, чужим голосом, ответил Кирилл. В его голосе не было злобы. Только холодное предвкушение удовольствия. — Тише, тише, провинциалочка. Ты же знала, что этим кончится. Вы все этого хотите. Просто боитесь признаться.

— Не смей! Оставь меня в покое! — Рита всё ещё пыталась воззвать к его чувствам.

— Хорош ломаться, детка. Поиграть хочешь? — хрипел он, подняв ее, как пушинку, и опрокидывая на стоявший в углу комнаты письменный стол. — Ну, давай, поиграем. С тобой весело.

Рита попыталась закричать, но он зажал ей рот ладонью. Это не было жестом насильника, который хочет скрыть преступление. Это был жест человека, который не любит лишнего шума. Который привык делать то, что хочет, и не получать отказа.

— Нет! Нет! — кричала Рита.

Но чем больше она кричала, тем сильнее распалялся Кирилл. Он сорвал с неё всю одежду и навалился всем своим тяжёлым и грузным телом. Её рот он закрыл своим, не давая больше вымолвить ни слова.

Рита услышала, как повернулась круглая дверная ручка. В комнату вошла Лиза и щелкнула выключателем. Она застыла на пороге, переводя взгляд с растрёпанной Риты на полураздетого Кирилла. На секунду в её глазах мелькнула растерянность — почти детская, беспомощная.

Она сразу всё поняла. Поняла — и не смогла вынести этого знания. Признать правду значило признать, что её жених — насильник, а она сама привела подругу в ловушку. И тогда мозг услужливо подсунул другое объяснение — то, в котором виновата Рита. Так было проще. Так было привычнее. Её лицо исказилось от гнева и ненависти.

— Ах ты... змея! — выдохнула она, и голос сорвался на визг. — Под парня моего легла?!

— Лиза, ты что?! Ты же моя лучшая подруга!

У Риты из глаз брызнули слёзы.

— Подруга?! — Лиза шагнула в комнату, и теперь её голос звенел от ярости. — Ты всегда завидовала мне! Всегда хотела то, что моё! Я тебя из грязи вытащила, из вшивой коммуналки, от бабки-алкоголички... А ты мне так платишь? С моим парнем?!

Она перевела дыхание и добавила уже тише, но от этого ещё страшнее:

— Выметайся вон из моего дома. Сейчас же.

Рита не верила, что всё это происходит на самом деле. В горле застыл ком. Голос Лизы доносился глухо, словно сквозь толщу воды.

Рита устроилась на работу и жила в общежитии, где нашла койко-место за небольшие деньги. В комнате пахло сыростью и чужой едой. За стеной без конца плакал ребёнок, а в коридоре кто-то громко спорил о какой-то ерунде. Рита лежала на жёсткой панцирной койке, укрывшись колючим казённым одеялом, и смотрела в потолок, пока слёзы сами текли по вискам в подушку.

Она сильно переживала предательство Лизы. Хотя, если подумать, в чем Лиза виновата? Это она, Рита, поселилась в ее квартире, пользовалась Лизиной добротой. А потом еще, как получается, обманула ее и переспала с Лизиным парнем. Ее захлестывало чувство вины. На смену чувству вины приходила боль, страшная, нечеловеческая боль.

Сначала мама предала и уехала в неведомые дали, практически забыв о существовании дочери. Потом эта недостача, подкосившая ее веру в благородство и доброту людей. Потом этот красавчик Кирилл, которому она невзначай попалась под руку. А потом и Лиза навсегда обиделась на нее, и совершенно справедливо. Нет ей прощения. Бабушка всегда говорит: «Сучка не захочет — кобель не вскочит».

За серыми крышами московских пятиэтажек Рите мерещилось что-то тёмное, дремучее. Однажды снова приснился сон про старичка — она подходит к нему, а он медленно поднимает кривую палку и указывает ей за спину — туда, где за деревьями сгущается тьма.

Потом приснился Кирилл. Он стоял в темноте — то ли в коридоре, то ли на опушке леса — и улыбался своей белозубой обаятельной улыбкой. «Ну что, необъезженная лошадка, — сказал он почти ласково, растягивая слова, — доигралась? Загнанных лошадей пристреливают, ты же знаешь». И Рита вдруг увидела в его руке пистолет — короткий, тусклый, направленный ей в живот. Она хотела закричать, но голос пропал — и тогда она проснулась.

Время шло, но легче не становилось. Рита пыталась спрятаться от пережитого в рутине — работа, учёба, сон. Она почти убедила себя, что всё позади. Но утренняя тошнота, которую она списывала на усталость и недосып, возвращалась снова и снова. Через три месяца, когда отрицать очевидное стало невозможно, она обратилась в женскую консультацию.

Прием вел молодой улыбчивый доктор. Он закончил осмотр, вымыл руки и, не оборачиваясь, будничным тоном сказал:

— Ну что, девушка, у вас будет ребёнок. Срок небольшой, но малыш прекрасно развивается. Сердцебиение хорошее.

Он обернулся и посмотрел на Риту. В его взгляде читался профессиональный интерес и лёгкое сочувствие.

— Что думаете делать?

Она смотрела в стену, и в её глазах стояли слёзы — но уголки губ почему-то тронула слабая, ещё неуверенная улыбка.

Однако, она все еще молчала, а доктор терял терпение в ожидании ответа. Он начал нервно постукивать карандашом по широкой деревянной столешнице.

Несколько показавшихся ей вечностью минут Рита молча смотрела в глаза доктора и вспоминала всю свою покалеченную жизнь. А что, если малышка родится такой же несчастной, так же будет страдать в детстве, как страдала Рита? Стоит ли рожать ребенка, чтобы обречь его на немыслимые мучения? Какая ужасная судьба ему уготована?

— Рожать, — тихо ответила она, сама не узнавая своего голоса и не понимая, почему она так ответила, что ждет ее и неблагополучного и нежеланного ребенка в будущем.

Сомнения роились в ее голове. Где они с малышом или малышкой будут жить? Как отнесутся к известию бабушка, мама, Лиза?

В конце концов, Лизе она решила ничего не говорить. Подруга не звонила и не спрашивала, как у нее дела, где она сейчас живет.

Вот так в одночасье закончилась их детская и юношеская дружба. Так ей и надо.

Глава 12. Кирилл

Когда курсы подошли к концу и Рита получила долгожданные «корочки», свидетельство ее квалификации, а живот уже стал заметен окружающим, она поняла, что нужно что-то делать. Она не может родить ребенка и принести его в общежитие. В первую очередь потому, что никто ей с ребенком остаться здесь не разрешит. Она не работает на предприятии, которому принадлежит общежитие, и у нее нет семьи.

Поехать к бабушке? Нет, она не может вернуться разрушенной и ничего не добившейся. В редких письмах Рита писала бабушке, что все хорошо, она работает и учится. Что скажет бабушка, а главное, что она будет думать? Тоже будет называть ее, как когда-то мать, шлюхой и шалавой?

Нужно пойти к Кириллу. Он должен ей помочь. В конце концов, это его вина в том, что Рита сейчас в таком положении.

О Кирилле она знала немного, только из их разговоров с Лизой. Кажется, его папа большой начальник, то ли депутат, то ли бизнесмен, а сам он учится в институте международных отношений.

Сегодня, закончив работу, Рита решила подойти к зданию института на проспекте Вернадского и подождать там. Но когда она оказалась возле главного корпуса, тут же поняла, что найти здесь Кирилла невозможно. Здание состояло из нескольких корпусов, а она понятия не имеет, в каком из них у него проходят лекции.

К счастью, возле института обнаружилась большая парковка для машин, и к своему облегчению, Рита узнала машину Кирилла, ту самую, на которой они ехали в первый день ее приезда в Москву. Не узнать машину пижона было невозможно.

Она ждала долго, ноги затекли, в теле чувствовалась тяжесть, а в довершение всего, ребенок вдруг начал толкаться в животе.

— Потерпи, маленький, — прошептала Рита, ласково поглаживая живот. — Все будет хорошо.

Осенний ветер пробирал до костей, но она не смела уйти в тепло — боялась пропустить Кирилла. Мимо сновали студенты, они смеялись, обсуждали что-то, и никому не было дела до одинокой беременной девушки, жмущейся к чужой машине.

Через пару часов ожидания ей повезло — Кирилл шел к машине, такой же красивый, стильный и улыбающийся, как обычно.

Рита подошла. Увидев ее живот, он отшатнулся и побледнел, но быстро взял себя в руки.

— Ты?! Провинциалочка-приживалочка? Что ты здесь делаешь?

— Кирилл, нам нужно поговорить, — чуть не плача, тихо произнесла Рита.

— Не о чем нам с тобой разговаривать. О чем Я могу говорить с домработницей?

— Я никогда не была домработницей! — вскинулась Рита. — Мне нужна твоя помощь.

— В смысле? Каким это боком я отношусь к тебе?

— Я беременна после того раза, когда ты воспользовался ситуацией, — еще тише произнесла Рита.

Он схватил ее за локоть и отвел в сторону. Его пальцы впились в её руку с такой силой, что она чуть не вскрикнула. Но этот захват не был жестом помощи — Кирилл просто оттаскивал с дороги надоедливую помеху, как отшвыривают надоевшего котёнка.

— Еще не хватало, чтобы меня с тобой кто-то увидел. Говори, что ты хочешь?

— Я хочу, чтобы ты мне хоть чем-то помог.

Он смотрел на неё, прищурившись, и Рита вдруг поняла, что его глаза — не карие и тёплые, а какие-то желтоватые, как у кота, который уже прижал мышь лапой.

— Денег хочешь? Будут тебе деньги. Жди, я позвоню.

Его неожиданное согласие озадачило, но размышлять об этом не было времени. Кирилл открыл дверцу своей машины, и бросил сквозь зубы:

— Больше сюда не приходи. Поняла?

Кирилл сел в машину, с силой захлопнул дверцу и несколько минут сидел неподвижно, глядя прямо перед собой. Руки, только что уверенно сжимавшие Ритин локоть, теперь мелко подрагивали. Он достал сигарету, нервно закурил и, не замечая запрещающего знака на парковке, вырулил на проспект.

Дома он застал отца в кабинете. Виктор Сергеевич, крупный, тяжеловесный мужчина с коротко стриженным седым ёжиком, сидел за массивным дубовым столом и перебирал какие-то бумаги. Настольная лампа выхватывала из полумрака его широкое лицо и толстые пальцы с массивной золотой печаткой. В кабинете пахло хорошим табаком и дорогой кожей — запах, который Кирилл с детства ассоциировал с властью и безнаказанностью.

— Пап, у меня проблема.

Виктор Сергеевич не поднял головы.

— У тебя всегда проблема. Что на этот раз? Машину разбил?

— Хуже.

Только теперь отец оторвался от бумаг и внимательно посмотрел на сына поверх очков в тонкой золотой оправе. Кирилл, не снимая пальто, рухнул в кресло напротив и выпалил, глядя в сторону:

— Помнишь девчонку, что жила у Лизы? Ну, приживалка эта, из провинции. Мы её с вокзала забирали. Она беременна. Говорит — от меня.

Повисла тяжёлая тишина. Виктор Сергеевич снял очки, аккуратно сложил их на стопку бумаг и откинулся в кресле. Оно жалобно скрипнуло под его весом.

— Ребёнок точно твой?

— Да какая разница! — взорвался Кирилл, вскакивая и начиная мерить кабинет шагами. — Ты не понимаешь! Она — никто, но если кто-то начнёт копать...

— Что копать? — голос отца стал ледяным. — Что ты сделал на этот раз?

Кирилл замер у окна. Молчание затянулось.

— Что ты сделал на этот раз? — повторил Виктор Сергеевич. — И ты прекрасно помнишь, что были и другие.

— Пап, не начинай...

— Сядь.

Кирилл сел. Отец поднялся, обошёл стол и встал над ним — грузный, неотвратимый, как приговор.

— Ты хоть понимаешь, что твоя беременная «приживалка» может стоить нам всего? — проговорил он, и в его голосе не было ни сочувствия, ни гнева. Только холодный расчёт. — Свободы, состояния, положения в обществе. Ты готов потерять всё это в одночасье?

Кирилл вжался в кресло.

Отец понял, что сын струсил, и дожимал его.

— Ты — жених. У вас с Лизой почти всё решено. Её отец — директор комбината, это связи, это будущее. И ты готов потерять всё это?

Кирилл обхватил голову руками, глаза у него забегали.

— Я уже убирал за тобой. Помнишь ту историю с официанткой? Помнишь, сколько это стоило? — Отец говорил шёпотом, но от этого шёпота кровь стыла в жилах. — Теперь ты говоришь, что девчонка беременна. Это не просто «проблема», сын. Это бомба. Если кто-то свяжет её с тобой...

— Никто не свяжет! — выкрикнул Кирилл. — Она никто! У неё никого нет — ни родителей, ни мужа, ни денег. Только бабка-алкоголичка где-то в дыре. Девчонка из общежития, работала на рынке. Ни образования, ни связей. На занятия ко мне сегодня припёрлась! Если она родит — это же скандал! Институт, карьера в МИДе — всё коту под хвост! Ты этого хочешь?

Виктор Сергеевич долго смотрел на сына. Потом отошёл к бару, плеснул себе коньяку, выпил залпом.

— Никого, говоришь? — произнёс он, не оборачиваясь. — И искать никто не будет?

— Да кому она нужна! — Кирилл резко обернулся, в его голосе звенела надежда. — Она сама сказала — даже к бабке своей вернуться не может.

Отец повернулся. В неярком свете лампы его лицо казалось высеченным из серого камня. Ни гнева, ни волнения — только скупая досада. Но в глубине глаз таилось что-то ещё. Страх. Не за сына — за себя. За всё, что он строил долгие годы. За репутацию, которая могла рухнуть в один момент.

— Ладно, — сказал он. — Я решу вопрос. Ты пока сиди тихо, с ней не встречайся и никому не звони. И больше — никого, никаких приключений. Понял?

— Пап, но как ты...

— Я сказал — решу. Иди спать.

Кирилл открыл было рот, чтобы что-то добавить, но, встретив взгляд отца, осёкся. Он вышел из кабинета, чувствуя, как противная слабость разливается по всему телу — смесь облегчения и смутного, неосознанного страха.

Виктор Сергеевич остался один. Допив коньяк, он вернулся к столу, выдвинул ящик и достал старую записную книжку в потёртом кожаном переплёте. Полистал, нашёл нужный номер, снял трубку городского телефона и набрал.

— Алло, это я. Есть разговор. Завтра в обычное время.

Он положил трубку, не прощаясь, и закурил. За окном мерцали холодные московские огни. Никакой лишней мысли, никакого сожаления. Это всего лишь очередной вопрос, один из тех, которые он привык решать быстро и чисто.

А в это время Рита сидела на продавленной койке в своей комнате в общежитии и машинально гладила живот. Сегодня малыш толкался особенно сильно. Она всё ещё слышала в ушах голос Кирилла — слишком быстрый, слишком охотливый. «Денег хочешь? Будут тебе деньги». Что-то в этом было неправильное, фальшивое. Но выбора у неё не оставалось.

За окном сгущались сумерки, и где-то далеко, за серыми московскими крышами, ей снова почудился тот самый лес из сна — тёмный, дремучий, манящий. И запах лесных трав, резкий, тревожный, зовущий.

Глава 13. Небо над пропастью

Три дня Кирилл не звонил. Рита уже начала думать, что он просто пообещал и забыл — как забывают о сломанной вещи, выброшенной в мусор. Но на третий день, когда она вернулась с рынка, вахтёрша общежития остановила её:

— Тут за тобой приезжали. Машина чёрная, «Волга». Сказали — вечером будут ждать у входа. Не опаздывай.

Рита кивнула, а сердце замерло. Он не забыл. Всё будет хорошо. Он поможет. А если нет — она просто попросит ещё раз.

К семи вечера она уже стояла у обшарпанных дверей общежития, кутаясь в старенький плащ, который уже не мог скрыть выступающего живота. Чёрная «Волга» подъехала бесшумно. Задняя дверца приоткрылась изнутри.

— Садись.

Голос был мужской, но не Кирилла. Рита заглянула внутрь и увидела молодого парня за рулём. Лицо показалось смутно знакомым, но она не могла вспомнить, где его видела. Может быть, на одной из Лизиных вечеринок? Но там всегда крутилось столько народу, что лица сливались в калейдоскоп.

— Кирилл просил тебя отвезти, есть разговор. Садись, не бойся.

Она села. Машина мягко тронулась и влилась в поток огней. Ехали молча. Рита изредка поглядывала на водителя. Он не смотрел на неё. Только один раз, когда свет уличного фонаря упал ему на лицо, она заметила, как напряжены его скулы.

За городом дорога сузилась. Огни Москвы остались позади, и справа, и слева встал лес — тёмный, молчаливый. Машина свернула на грунтовку и, подпрыгивая на ухабах, остановилась.

— Выходи.

Голос водителя дрогнул. Рита вгляделась в его лицо — и в голове вспыхнула молния. Она узнала. Как же давно это было!

— Артур?.. — выдохнула она. — Ты?! Помнишь меня? Наша школа, выпускной, вальс, Лиза…

Он резко отвернулся, сжав руки на руле. Пальцы побелели.

— Выходи, — повторил он глухо.

— Ты что, не помнишь? Мы же… Ты был королём школы, все девчонки…

— Выходи из машины! — почти выкрикнул он и ударил ладонью по рулю.

Рита вышла. Холодный осенний воздух ударил в лицо. Она стояла на краю леса, и только свет фар выхватывал из темноты мокрые стволы берёз и пожухлый папоротник. Артур вышел следом. Он держал что-то в руке — она не сразу поняла, что это. Когда поняла — попятилась.

— За что?.. — прошептала она. — Я же ничего не сделала…

— Приказ, — ответил он, но голос его был не похож на голос убийцы. Скорее — на голос человека, который пытается убедить самого себя.

Рита стояла и смотрела ему в глаза. Те самые глаза, в которые она когда-то смотрела с другой стороны актового зала, — тогда они смеялись и были полны превосходства. Теперь в них стояла муть. Страх. И что-то ещё.

Артур шагнул к ней. Ближе. Ещё ближе. Он уже поднял руку — Риту ослепил лунный блик на металле, — и тогда она, не думая, что делает, прижала обе ладони к животу. Не заслонилась сама — заслонила ребёнка.

Артур замер. Его взгляд упал на её руки, скрещённые на выпирающем животе, Оружие в его ладони дрогнуло.

— Ты не сделаешь этого, — сказала она тихо, но твёрдо. — Ты не такой. Ты Артур. Ты стоял на коленях перед Лизой. Ты был хорошим парнем.

— Был, — выдохнул он. — Давно.

Он опустил глаза, и Рита вдруг заметила на его запястье старый, выцветший шрам. Не боевой — такой остаётся, если долго носишь наручники. Или если тебя когда-то держали в подвале. На виске у него билась мелкая жилка; он судорожно вытер ладонь о куртку, словно стирая с неё что-то липкое.

Постоял секунду. Опустил оружие. Потом резко развернулся, шагнул к машине и, не оборачиваясь, бросил:

— Беги. Быстро. В лес. Если вернёшься в город — тебя найдут. Беги туда, где тебя никто не знает. И никогда не возвращайся.

Хлопнула дверца. Машина, взревев, развернулась и исчезла за поворотом. Свет фар ещё несколько секунд метался по стволам, а потом исчез.

Рита осталась одна. В лесу. В полной темноте.

Она пошла. Спотыкаясь, цепляясь плащом за сучья, прижимая ладони к животу. Ветки хлестали по лицу, холод забирался под плащ. Она не знала, сколько времени прошло — час, два, вечность. Ей казалось, что лес смотрит на неё тысячами глаз.

Земля ушла из-под ног внезапно. Она даже не заметила края ямы. Только что перед ней были мокрые стволы и папоротник — и вот уже тело летит вниз, ударяясь о корни и камни.

Рита упала на дно. В спину впился острый сук, щиколотку обожгло резкой болью. Вокруг стояла кромешная тьма — такая густая, что её можно было пить. Лишь где-то высоко над головой, словно далёкое окно в другой мир, светлел неровный клочок неба. Чистого, равнодушного, недостижимого. Небо над пропастью.

Она попыталась встать и не смогла. Острая боль прошила ногу. Рита откинулась на спину и заплакала. Слёзы текли по вискам, смешиваясь с грязью и кровью.

— Господи, — прошептала она, глядя в это далёкое небо. — Если ты есть… Помоги мне. Пожалуйста. Я больше не вынесу. Мама бросила. Меня предали. Хотели убить. Мой ребёнок… Ради него, Господи, если ты видишь меня — спаси. Не ради меня, ради мой дочки...

Тишина была ей ответом. Только где-то далеко ухнула сова, да ветер прошелестел в кронах. Небо молчало.

И тогда на краю ямы появилась фигура. Сначала Рита не поняла, что это — ей показалось, что над провалом выросло корявое дерево. Но потом фигура шевельнулась, и в слабом свете звёзд проступили очертания человека. Он стоял и смотрел на неё сверху вниз.

— Помогите, — прошептала Рита. — Пожалуйста…

Человек не ответил. Он начал спускаться. Неловко, на ощупь, опираясь на кривую палку, он сползал по отвесному склону ямы, пока не оказался рядом. Рита увидела его лицо — морщинистое, дублёное, с глубоко посаженными глазами. Один глаз был светлый, как небо, другой — тёмный, как земля. Тот самый старик из её снов.

— Ты… — выдохнула она.

— Я, — ответил он. — Звал. Ты пришла.

— Кто ты? — спросила она, чувствуя, как от ужаса и холода сводит пальцы. — Ты от Бога? Он услышал меня?

Дед усмехнулся, и в его усмешке мелькнуло что-то древнее, недоброе.

— Нет, девочка. Тот, кого ты звала, не слушает таких, как ты. А вот я — я слушаю всегда. Только я не от Бога. Я от земли. От леса. От корней. Там, наверху, тебя не слышат. А здесь, внизу, слышат всё. И я здесь — хозяин.

Он наклонился, положил сухую, горячую ладонь на её сломанную щиколотку, и Рита замерла от неожиданного тепла. Старик закрыл глаза и зашептал. Это была не молитва — что-то другое. Слова сплетались в ритм, похожий на шум ветра в кронах, на стук дождя по листьям. Это был заговор. Низкий, глубокий шёпот, от которого вибрировал воздух и тяжелела голова.

— Кровь к крови, кость к кости, жила к жиле. Сломанное срасти, порванное скрепи. Не моей силой, а землёй-матерью. Да будет так.

Боль в ноге не прошла, но стала глуше, терпимее. Будто её завернули в плотную ткань. Дед резко выдохнул, открыл глаза и, не говоря ни слова, начал карабкаться наверх. Рита смотрела снизу, как его сгорбленная фигура, цепляясь за корни и камни, медленно поднимается к краю ямы. Движения были неловкими, он несколько раз срывался, но упрямо продолжал лезть. Наконец он перевалился через край и исчез из виду.

Риту захлестнула паника — ей показалось, что дед ушёл. Но через мгновение наверху послышался шум, треск ломаемых веток, а затем сверху, скользнув по склону и подняв тучу земли, свесился конец старого, трухлявого бревна. Старик где-то нашёл его в темноте. Его голос раздался глухо, но властно:

— Держись. Выбираться будем.

Она ухватилась за бревно, и дед с неожиданной силой потянул его вверх. Рита карабкалась, цепляясь за корни, обдирая ладони, пока не рухнула лицом в мокрый папоротник на краю ямы. Острый сук на бревне распорол её плащ и впился в бок, оставив глубокую царапину. Но она почти не почувствовала боли. Её рвало, она захлебывалась воздухом и слезами, а внизу живота уже зарождалась тупая, неумолимая боль, которой она тогда не придала значения.

— Вставай, — сказал дед. — До дома дойти надо.

— Я не могу. Нога болит.

— Можешь. Я тебя не дотащу. Хочешь жить — иди.

И она пошла. Хромая, опираясь на его плечо, стиснув зубы до скрипа. Лес расступился, и на поляне показался покосившийся дом. Из трубы шёл дымок. Дед подвёл Риту к порогу, сел на деревянную лавку и кивнул:

— Теперь можно.

Рита сделала шаг — и земля ушла из-под ног.

Артур вернулся в город затемно. Он припарковал «Волгу» во дворе и ещё долго сидел, положив голову на руль. Его трясло. Крупной дрожью, как в лихорадке.

Он не выполнил приказ. Он не смог. И теперь придётся врать — врать страшным людям, которые чувствуют ложь кожей и не прощают предательства. Но почему-то, когда Артур закрывал глаза, перед ним стояла не Рита, которую он только что отпустил в лес, а выпускной бал. И смеющаяся Лиза, запрокинувшая голову, и девочка в простеньком платье, стоявшая у стены. Она всегда путалась у них с Лизой под ногами, а он тогда не замечал её, даже имени не запомнил.

Очнулась Рита от запаха. Пахло сушёными травами, дымом, землёй и чем-то ещё — терпким, незнакомым, отчего голова кружилась, но тошнота отступала. Рита медленно разлепила веки.

Она лежала на широкой деревянной лавке, укрытая грубым, но чистым одеялом. Над головой темнели балки низкого потолка, с которых свисали пучки каких-то растений. В углу гудела печь, и на её боку плясали оранжевые отсветы. За крошечным запылённым окошком было темно.

Она попыталась приподняться — и острая боль пронзила низ живота. Рита охнула и откинулась обратно.

— Лежи, — раздался голос.

Она повернула голову. У печи, на низенькой скамеечке, сидел старик — тот самый, что был в лесу. Кривая палка стояла рядом, прислонённая к стене. В руках старик держал глиняную кружку, от которой поднимался пар.

— Где я?.. — прошептала Рита.

— У меня. Пей.

Он протянул кружку. Рита недоверчиво вдохнула запах — горьковатый, травяной — и сделала глоток. Жидкость обожгла горло и потекла в желудок теплом.

— Ты долго шла через лес, — сказал старик негромко, глядя в огонь. — Чуть не умерла, я три дня тебя с того света тянул. Еле выходил. Ребёнка своего потеряла.

Рита замерла с кружкой у губ. Смысл слов доходил медленно, как сквозь вату. Она опустила взгляд на свой живот — плоский, пустой — и вдруг задохнулась. Не закричала, не заплакала — просто воздух кончился.

— Как... — выдавила она. — Когда?

— Ночью. Ты без памяти была. Я ничего не мог сделать.

Он сказал это просто, без лишней жалости, но и без равнодушия. Так говорят о неизбежном.

Рита закрыла глаза. Слёзы, горячие и беззвучные, потекли по вискам в жёсткую подушку. Она вспомнила кабинет врача, своё «да», свой страх и свою надежду. Вспомнила, как гладила живот на продавленной койке в общежитии, обещая малышу, что всё будет хорошо. Ничего не будет. Никогда ничего уже не будет.

— Как ты... — начала она, но он перебил:

— Потом. Сейчас сил у тебя нет. Пей отвар и спи. Утром поговорим.

Он вернулся к печи, и Рита снова провалилась в темноту — на этот раз без снов.

Утром она проснулась от солнечного света, льющегося в крошечное окно. За ночь боль в теле притупилась, осталась только слабость и глухая, ноющая пустота в животе. Старик сидел за грубо сколоченным столом и крошил в ступку какие-то сухие листья.

— Как тебя зовут? — спросила Рита.

— Дедом зови. Все так зовут. А имя моё длинное, ты не выговоришь.

— Я — Рита.

— Знаю. Ты уже говорила. В бреду.

Она села, кутаясь в одеяло. Изба была крошечной — одна комната, она же кухня, она же спальня. Повсюду висели и лежали травы. На полке стояли глиняные горшочки и бутылочки из тёмного стекла. У стены, в углу, Рита заметила прялку, покрытую пылью, и старый, выцветший платок-паутинка на спинке стула — женский.

— Вы здесь живёте один? — спросила она.

— Один. Жена померла пять лет назад.

Он сказал это коротко, но в голосе скользнуло что-то, похожее на застарелую боль.

— Мне очень жаль, — тихо сказала Рита.

Дед повернулся и посмотрел на неё. В свете печи Рита впервые разглядела его лицо — морщинистое, дублёное ветрами, с глубоко посаженными глазами. И снова увидела то, что поразило её в яме, — один глаз светлый, как небо, другой тёмный, как земля. Сердце замерло.

— Жаль, — повторил он. — А мне жаль, что дар мой со мной уйдёт. Жена не смогла принять. Детей не было. А ты... — Он помолчал. — Ты сможешь.

Рита не поняла.

— Какой дар?

— Травы видеть. Слышать, что лес говорит. Кровь звать. Людей лечить. Я тебя давно приметил.

Спина Риты похолодела.

— Как — приметили?

Дед быстро взглянул на неё. Разноцветные глаза блеснули в утреннем свете.

Он снова принялся крошить листья, словно ничего особенного не сказал.

— Ты во снах моих приходила. Сначала — маленькая, с косичками. Потом — постарше, у стены на балу. Потом — в Москве, с животом. Я видел. Я звал. Ты пришла. Мы своих через время и километры видим.

— Вы... вы меня заманили? — голос Риты дрогнул. — Я думала, это судьба. Думала, вы поможете.

— А я и помогу, — спокойно ответил старик. — Я тебя выхожу. Ты мне за это — дар примешь. Останешься здесь. Будешь учиться. А там — как сама решишь.

— А если я не хочу? — она сжалась под одеялом. — Если я хочу обратно? В город? К людям?

Дед положил пестик и посмотрел на неё в упор.

.— К людям?! У тебя никого нет. Никого в целом мире! Тебя убили бы там. Я знаю, кто за тобой охотится. Ты нужна мне, а я — тебе. Без меня ты умрёшь, девочка.

Он не угрожал. Он констатировал факт. И от этого было ещё страшнее.

Рита опустила глаза. Она вспомнила чёрную «Волгу», Артура с его дрожащими руками, приказ, который он не выполнил, — и поняла, что дед, возможно, прав. Возвращаться нельзя. Но и оставаться в ловушке она не собиралась.

Она уже один раз бежала — от Лизы, от Кирилла. Бежала и выжила. Убежит и теперь.

— Хорошо, — сказала она тихо, опуская голову. — Я останусь.

Дед кивнул и протянул ей кружку с новым отваром.

— Пей. У тебя много времени впереди.

Рита взяла кружку. Отвар пах мятой и чем-то незнакомым. Она сделала глоток и подумала: «Я узнаю всё, что ты знаешь, старик. Всё, что ты можешь. А потом я уйду».

Но стоило ей произнести это мысленно, как внутри что-то оборвалось. Уйти? Куда? К кому? К бабушке? Чтобы вернуться сломленной и потерянной — и просто убить её? Бабушка гордится внучкой и не ждёт плохих вестей.

Нет. Там, за лесом, её не ждал никто. Здесь, по крайней мере, она была жива. И ребёнка, которого она носила под сердцем, больше нет — а Рита даже не знала, сама ли потеряла его в той яме, или дед помог совершиться беде. Даже если так, он никогда не скажет правду. Думать об этом было невыносимо больно.

За окном шумел лес. Не добрый, не злой. Просто бесконечный.

Следующим утром, когда дед снова заваривал травы, она уже не выглядела потерянной. Она смотрела на его руки цепко и жадно.

— Ты можешь не только лечить? — тихо спросила она. — Я слышала, что ты говорил там, в яме. Это были не просто слова.

— Могу всё, — спокойно ответил он, не оборачиваясь. — Слово и корень — одна сила. Корнем лечат тело, словом — душу и судьбу.

— Научи меня, — сказала Рита так тихо, что он мог сделать вид, будто не услышал. — И тому, и другому.

Глава 14. Лес

Утро на хуторе начиналось всегда одинаково: дед просыпался затемно, гремел у печи, ставил отвар. Риту он не будил, но она всё равно просыпалась от этих звуков — тихих, размеренных, чужих.

Прошло две недели. Слабость отступила, боль внизу живота стала тупой, ноющей, почти привычной. Рита уже могла ходить, помогать по дому, мыть посуду и даже топить печь. Сегодня дед впервые позвал её с собой.

— Пойдём. Покажу тебе лес.

Они вышли на поляну. Лес стоял стеной — хмурый, влажный, пахнущий грибами и прелью. Дед шёл впереди, опираясь на палку, и на ходу срывал какие-то листья, протягивал ей.

— Это тысячелистник. Кровь останавливает. Это зверобой — от тоски и чёрных мыслей. А это сон-трава. Её мало осталось, люди повывели. Если встретишь — не рви с корнем. Бери только лист.

Рита слушала и запоминала. В голове крутилась мысль: «Это пригодится. Не здесь — так там. Когда-нибудь обязательно пригодится».

— Ты быстро схватываешь, — сказал дед одобрительно. — Голова у тебя светлая, не то что у многих.

— Мне не привыкать учиться, — ответила она ровным голосом.

Он не заметил иронии.

К вечеру они вернулись с полными корзинами. Дед сел на лавку, устало вытянул ноги и сказал:

— Завтра покажу, как отвары готовить. А послезавтра — как видеть.

— Что видеть? — Рита замерла.

— То, что другие не видят. Ты готова. Я знаю.

Для «видения» дед выбрал особую ночь — безлунную, глухую. На стол он поставил хрустальный шар, сверкающий так, что Рите показалось: в эту старую, замшелую избу принесли бриллиант. Но, приглядевшись, она заметила внутри шара крошечные трещинки — как паутинки, разбегающиеся от самого сердца. Словно он когда-то треснул от невыносимого света, но не разбился.

Дед заварил какие-то травы, от которых шёл сладковатый, приторный пар, и велел Рите дышать. Она дышала. Медленно. Глубоко. И вдруг комната поплыла, а хрустальный шар засверкал всеми своими гранями.

Сначала она увидела бабушку. Та сидела в их старой комнате и перебирала фотографии. Рита почувствовала запах «Беломорканала» и сушёной мяты. Потом — мать. Молодая женщина с усталым лицом стояла у окна в какой-то светлой комнате и смотрела на море. Потом — Лиза. Та сидела в ресторане, смеялась, запрокинув голову, но глаза у неё были пустые. Потом — Кирилл. Он стоял перед грузным мужчиной, опустив голову, и тот что-то вдалбливал ему холодным, злым шёпотом. Артур — в военной казарме, неподвижно смотрел в стену.

А потом Рита увидела себя. Маленькую. Со светлыми кудряшками. В песочнице.

Она резко открыла глаза. Сердце колотилось.

— Увидела? — спросил дед.

— Да...

— Это только начало. Со временем научишься видеть то, что будет. Но это сложнее. И опаснее.

— Почему опаснее?

— Потому что будущее — оно как зверь. Его не всегда можно менять. Иногда лучше не знать, что тебя ждет.

Рита ничего не ответила. Она уже знала, что однажды использует этот дар, чтобы выжить — и не только выжить.

Прошло два года. За это время Рита узнала о травах больше, чем за всю предыдущую жизнь. Она уже сама готовила отвары, развешивала сушиться пучки, разбиралась в настоях. Дед всё чаще сидел на лавке и молча смотрел, как она работает.

Раз в два месяца он уходил на дальний хутор, где была почта, и возвращался с пустой сумкой. Рита знала: он отправляет её короткие письма бабушке. Всего несколько строк: «Бабушка, как у тебя дела? У меня всё хорошо, учусь и работаю. Не волнуйся. Береги себя». Без обратного адреса, без подробностей — просто знак, что внучка жива и здорова. Рита никогда не спрашивала, читает ли дед эти письма перед тем, как запечатать конверт. Наверное, читает. Но ей было всё равно — главное, что бабушка получит весточку. Дед никогда не рассказывал, кому передаёт конверты, и как долго идти до почты. Просто молча брал сложенный листок и уходил. И в эти дни Рита ждала его возвращения с особой, почти детской тревогой — словно он уносил с собой последнюю ниточку, связывающую её с прошлой жизнью.

Однажды, собирая зверобой на залитой солнцем поляне, Рита услышала шорох. Прямо у её ног, свернувшись кольцами на плоском камне, грелась змея. Медянка — Рита узнала её по бронзовому отливу чешуи. Змея подняла голову и замерла, глядя на Риту немигающими глазами-бусинками.

Раньше Рита закричала бы или убежала. Но сейчас, сама не зная почему, она стояла неподвижно и смотрела в ответ. А потом, повинуясь какому-то древнему наитию, прошептала те самые слова, которым научил её дед для защиты от лесных тварей:

— У тебя своя тропа, у меня — своя. Не тронь меня — и я тебя не трону. Ползи с миром.

Змея качнула головой, будто раздумывая, и вдруг плавно, словно вода, стекла с камня и исчезла в траве. Рита выдохнула и только сейчас заметила, что всё это время не дышала. Она не просто не испугалась. Она впервые почувствовала, что лес принял её. Не как гостью — как свою.

Однажды поздним вечером, когда Рита уже заканчивала перебирать травы у печи, в дверь постучали. Стук был негромкий, но настойчивый — так стучат люди, которые не хотят, чтобы их услышали соседи. Хотя какие здесь соседи? Лес на многие километры вокруг.

Дед поднялся, опираясь на палку, и вышел в сени. Рита слышала приглушённые голоса. Женский голос — взволнованный, срывающийся на шёпот. Дед отвечал коротко, сухо. Хлопнула дверь, и он вернулся в избу.

— Кто это? — спросила Рита.

— Человек, — ответил он и больше ничего не сказал.

Но спустя несколько дней та же женщина пришла снова. Теперь её голос звучал иначе — тихо, почти торжественно. Рита не слышала всех слов, но до неё донеслось:

— ...ушла. Сама. Никто ничего не заподозрил. Спасибо тебе, дед. Вовек не забуду.

Когда дверь за женщиной закрылась, Рита долго смотрела на деда. Он стоял у порога и глядел в темноту.

— Что ты сделал? — спросила она, и голос её дрогнул.

— То, о чём просили.

— Она просила убить?

Дед повернулся к ней. Лицо его было спокойно, но глаза — разноцветные, страшные, древние — смотрели на неё в упор.

— Она просила убрать соперницу. Я дал слово. Слово сбылось. Остальное — не моя забота.

Рита попятилась. Ей вдруг показалось, что изба стала меньше, а воздух — гуще.

— Ты убил человека, — прошептала она.

— Я дал слово, — повторил дед. — Слово — это и есть сила, девочка. Ты думала, я научу тебя только травы собирать? Травы — это только начало. Есть слова, которые лечат. А есть те, что калечат. И если ты хочешь выжить в этом мире, ты должна знать и те, и другие.

Рита молчала. Её трясло. Она понимала: дед не хвастается, не запугивает. Он просто говорит правду. И теперь она стоит перед выбором — уйти прямо сейчас, пока не поздно, или остаться и узнать всё.

Она осталась.

И с этого дня училась ещё усерднее. Запоминала не только целебные травы, но и те, что отнимают силу. Вслушивалась не только в заговоры на исцеление, но и в те, что звучали, как проклятия. Она больше не задавала вопросов. Просто впитывала знания — как губка, как сухая земля впитывает дождь.

Потому что однажды, она знала, эта сила ей пригодится.

Однажды, убирая в углу, Рита наткнулась на старую шкатулку. Внутри лежали пожелтевшие письма, сухие цветы и аккуратно сложенный женский платок-паутинка — тот самый, что висел на спинке стула.

— Это твоей жены? — спросила она.

— Убери, — резко сказал дед.

Но она уже развернула платок. Ткань была ветхая, почти невесомая, и пахла сухой лавандой и чем-то ещё — горьковатым, как старые духи. На нём были вышиты инициалы: «А.В.». И маленький, почти стёршийся от времени вышитый цветок на уголке — незабудка.

— Я сказал — убери!

Дед выхватил платок у неё из рук и швырнул в печь. Платок вспыхнул мгновенно.

— Она тоже училась? — тихо спросила Рита. — Тоже перенимала дар?

Дед повернулся. В его разноцветных глазах не было тьмы — только старая, застарелая печаль.

— Пыталась, — сказал он глухо. — Но не выдержала. Старая она уже была. Дар — он как река: молодого подхватит и понесёт, а старого — сломает. Я не хотел её учить, но она сама просила. Сказала: «Кому ты передашь? Пропадёт ведь». И пропала сама. Сердце остановилось.

Он замолчал, глядя в огонь. Рита стояла, не зная, что сказать.

— Ты боишься, что я тоже не выдержу? — спросила она наконец.

Дед повернулся и посмотрел на неё.

— Нет, — сказал он. — Ты молодая. Сильная. Я знал, что ты сможешь. С первого раза, как увидел тебя во сне, знал. Мы своих видим.

— Дед, а ты в Бога веришь? — Этот вопрос давно мучил её, но только сейчас Рита решилась спросить.

— А ты? — вопросом на вопрос ответил дед.

— Я не знаю, — задумчиво ответила Рита. — Когда я училась в школе, вера была под запретом. Моя бабушка — да, верила. В церковь не ходила, да и церквей тогда не было, но после Пасхи всегда ходила на кладбище. Крестилась иногда.

— Моя бабушка… — передразнил дед. — Я у тебя спросил, а не про твою бабушку.

Он даже как-то обозлился и сказал:

— Если, как твоя бабушка думает, Бог есть, то есть и Дьявол. Я как-то больше его понимаю, чем вашего Бога.

В ту ночь Рита не спала. Она лежала на лавке, смотрела в тёмный потолок и слушала, как дед дышит во сне — тяжело, с присвистом. Она думала о женщине, что приходила просить о помощи, и о той, другой, которую отправили в небытие. О том, как здесь жила и о чем думала жена деда, вышивавшая на платке незабудки. Она понимала: дед не отпустит её. Не сейчас. Возможно — никогда. Но она не повторит ничьей судьбы. Она выживет. И уйдет, когда решит сама.

На следующий день Рита осторожно завела разговор.

— Дед, а что будет, когда я всему научусь? Знаешь, я так мечтала о девочке, о дочке. Я думаю, носила под сердцем именно девочку. Мне бы хотелось обычную, нормальную жизнь, такую, как у других, большую семью, в которой много детей.

— Размечталась, — хохотнул дед. — Хочешь сама посмотреть, что тебя ждет?

Она заглянула в хрустальный шар. Дороги, дороги.

— А где моя будущая семья? Где мои дети?

— Не будет у тебя детей. — Припечатал дед. — Тебе что, здесь, плохо, что ли?

— Плохо, — призналась Рита. — Я хочу обычной, человеческой жизни. Разве нельзя никак исправить судьбу? Это окончательный приговор, что у меня никогда не будет детей?

— Нельзя! — резко и грубо ответил дед.

Он помолчал, а потом добавил уже мягче, словно пожалел о своей грубости:

— Ты не за тем сюда пришла, девонька. У тебя другая дорога. Я вижу её, хоть и не всегда понимаю. Но детей на ней нет. Есть что-то другое. Что — сама узнаешь.

Глава 15. Изумруд

В Москве тем временем разворачивались события, о которых Рита узнает лишь спустя годы.

Лиза с Кириллом уже поженились, родилась девочка, которую назвали Алисой. Но материнство не принесло Лизе ни радости, ни успокоения. Дочь раздражала её — сначала криками, капризами, а затем бесконечными вопросами. Лиза честно пыталась её любить, но не умела. Просто не умела — и от этого злилась ещё больше.

Однажды, выходя из дорогого магазина на Кузнецком Мосту, Лиза столкнулась нос к носу с Ленкой Сорокиной — той самой вертлявой одноклассницей, что когда-то разнесла по школе весть о Ритином «колдовстве». Ленка немного постарела, но не изменилась: всё та же химическая завивка, всё тот же цепкий, всё подмечающий взгляд.

— Лизка! — всплеснула она руками. — Сколько лет! А я слышала, ты в Москве живёшь, замужем, дочка у тебя. Говорят, Ритка Захарова с тобой приехала, а потом пропала куда-то. Ты не знаешь, где она? Говорят, на рынке работала, как простая торгашка, а теперь и вовсе исчезла!

Лиза побледнела, но удержала улыбку.

— Понятия не имею. Мы давно не общаемся.

Она уже хотела попрощаться и уйти, но Ленка смотрела так жадно, так выжидающе, что Лиза вдруг похолодела. Эта вертлявая одноклассница не отстанет. Будет выспрашивать, рыться в её жизни, а если не найдёт скандала — выдумает сама. И тогда всплывёт то, о чём Лиза запретила себе думать. Та ночь. Крик. Глаза Риты, полные слёз и ужаса. Нет. Только не это. Ленке нужна история — и Лиза даст ей историю. Такую, в которой она сама будет жертвой.

— Она украла мой изумруд, — выпалила Лиза и сама удивилась, как легко легли слова. — Фамильную драгоценность. И исчезла.

— Да что ты! — ахнула Ленка, и глаза её загорелись. — Вот это новость! А ты расскажи!

И Лиза рассказала. Сначала — сдержанно, потом — всё больше распаляясь. Про изумруд, про то, как она сама, из милости, приютила нищую подругу, а та в благодарность попыталась соблазнить Кирилла. Ленка слушала, приоткрыв рот, и Лиза чувствовала странное, почти наркотическое удовольствие от того, что её слушают, ей верят, её жалеют. Она не заметила, как пересекла черту, за которой ложь становится единственной правдой.

Домой она вернулась сама не своя. Ленка разнесёт эту историю по всей Москве — можно не сомневаться. Значит, нужно, чтобы родители услышали эту историю от самой Лизы, а не из чужих уст. Чтобы они были на её стороне.

Лиза позвонила им тем же вечером. Голос её в трубке дрожал — то ли от настоящего страха, то ли от хорошо разыгранного гнева. Родители приехали немедленно.

В гостиной пахло коньяком и чужими сигаретами — Лиза даже не потрудилась как следует проветрить. Накануне Кирилл снова исчез на всю ночь, и она, чтобы не оставаться одной, позвала случайных знакомых. Те уже разошлись, но запах остался — как всегда.

Ирина Евгеньевна брезгливо поджала губы, но ничего не сказала. Отец Лизы, высокий, представительный мужчина с серо-стальными глазами, молча сел в кресло и приготовился слушать.

— Папа, помнишь тот гарнитур с изумрудом, что ты подарил мне на окончание школы? — начала Лиза.

Игорь Владимирович кивнул. Он хорошо помнил: тяжелые серьги и подвеска-капелька в бархатной коробочке. Изумруд был настоящий, уральский, редкого густо-зелёного оттенка. Он потратил на этот подарок почти две месячных зарплаты директора комбината.

— Его больше нет, — сказала Лиза и всхлипнула. — Рита украла.

Ирина Евгеньевна ахнула и тут же разразилась тирадой:

— Я всегда знала! Говорила тебе, не водись с ней! Нищая, безотцовщина, мать неизвестно где, бабка — алкоголичка. Чего ещё можно было ожидать от такой семьи?

Отец поднял руку, и Ирина Евгеньевна замолчала.

— Расскажи по порядку, — сказал он тихо, глядя на дочь.

Лиза затараторила:

— Она жила здесь, я её приютила! Я её из грязи вытащила, из этой вшивой коммуналки! А она... — Лиза всхлипнула. — Она пользовалась моей добротой. А потом, когда я сказала, что у неё нет будущего в Москве и ей пора возвращаться домой, она собрала вещи и ушла. Я хватилась гарнитура только вчера. Коробочка пустая.

— Почему ты сразу не заявила? — спросил отец.

— Я не хотела писать заявление, сажать ее в тюрьму. Я думала, что она одумается и вернёт то, что украла.

Отец долго смотрел на дочь. Что-то в её словах не складывалось. Он помнил ту девушку. Помнил, как она сидела на краешке кресла — маленькая, незаметная, с голубыми глазами навыкате. Помнил, как она прятала руки за спину, стесняясь своего простого платья. Помнил её фамилию — Захарова. Фамилию, которую он не произносил двадцать лет, с тех пор как её мать, Елена, исчезла из его жизни.

Эта девочка не могла быть воровкой. Елена не была воровкой, ее больше всего заботило уважение людей и общественный статус. А дочь, как он видел в тот раз, пошла в неё всем — и внешностью, и тихим достоинством. Она бы не стала позорить семью кражей.

Впрочем, здесь не нужен психологический анализ. Достаточно того, что она дочь Елены.

— Хорошо, — сказал он, поднимаясь. — Я разберусь.

Но Лиза ещё не закончила.

— Папа, мама... это ещё не всё. Она не просто украла драгоценности. Она... она пыталась увести у меня Кирилла.

Вот теперь отец нахмурился по-настоящему.

— Что значит — увести?

— Она крутилась возле него, строила глазки. Она всегда завидовала мне. Всегда хотела то, что моё. Сначала жила на всём готовом, потом позарилась на моего парня. А когда он её отверг, она обозлилась и украла гарнитур. Из мести.

Ирина Евгеньевна всплеснула руками:

— Какая грязь! И ты ещё молчала? Нет, я этого так не оставлю. Пусть вся школа знает, кого они выпустили.

— Мама, не надо, — попыталась остановить её Лиза, но в голосе не было настойчивости.

— Надо, — отрезала Ирина Евгеньевна. — Чтобы другим неповадно было. Люди должны знать правду!

Через три дня весь городок знал: Рита Захарова, та самая тихая девочка из неблагополучной семьи, украла у подруги фамильную драгоценность и пыталась увести чужого жениха. Ирина Евгеньевна, пользуясь положением завуча, лично обзванивала бывших учителей Риты и рассказывала, «как низко пала их ученица».

Вечером на улице к бабушке подошел светловолосый паренек и негромко сказал:

— Здравствуйте. Я учился с Ритой в одном классе. Вы случайно не знаете, где она сейчас?

— А тебе зачем? — резко ответила бабушка.

— Я слышал, она уехала в Москву вместе с Лизой. Я поступил там в медицинский, учусь на врача.

— Я, сынок, сама ничего не знаю, — смягчилась бабушка. — Она редко пишет. Да ты бы поинтересовался у вашего завуча, где живет их драгоценная дочка. Лиза с Риткой с детства не разлей вода, где одна, там и другая.

Бабушка ещё не знала, какая буря разразится над её головой уже завтра.

Андрей за спиной сжал кулаки так, что ногти впились в ладонь, оставив кровавые следы.

На следующий день бабушка пила чай на кухне, когда в дверь постучала соседка.

— Слышь, Петровна, а твоя-то внучка-то, в Москве-то... — соседка запнулась, но глаза её горели любопытством. — Говорят, она у этой, у Лизаветы, драгоценность украла? Изумруд, говорят. И жениха пыталась увести.

Бабушка отставила чашку с чаем.

— Кто говорит?

— Да весь город говорит. Ирина Евгеньевна, мать Лизаветина, сказала. Она завуч, уважаемый человек, ей виднее.

Бабушка медленно поднялась со стула. Лицо её побелело.

— Моя Ритка — не воровка, — сказала она тихо. — И никогда ею не была. А Ирина Евгеньевна — змея, каких свет не видывал. Она Риту с первого класса травила.

Соседка хотела что-то добавить, но увидела, как бабушка схватилась за грудь, и осеклась.

— Петровна? Петровна, тебе плохо?

Бабушка опустилась на табурет. В глазах потемнело. Она хотела что-то сказать, но воздух кончился. Сердце, и без того слабое, не выдержало потока лжи и яда.

«Скорая» приехала быстро, но к вечеру бабушка всё ещё лежала под капельницей в районной больнице. Врач сказал: обширный инфаркт. Нужен покой.

Несколько недель бабушка, опутанная проводами капельницы, лежала в палате, смотрела в потолок и думала о том, что Рита ничего не знает. Что внучка бродит где-то одна, а здесь, в городе, её имя топчут в грязи.

Пытаясь отогнать сон, бабушка шептала по вечерам:

— Ничего, Ритка. Я знаю. Ты не виновата. Я всегда знала. Правда найдётся.

И заплакала — впервые за многие годы. Подошла санитарка:

— Петровна, ты чего плачешь? Тебе нельзя волноваться.

— Умирать мне нельзя, — тихо сказала она санитарке. — Мне внучку ещё на ноги ставить.

Санитарка кивнула и поправила одеяло.

В Москве, в своей квартире, Лиза сидела перед зеркалом и расчёсывала волосы. На душе было муторно, но она уговаривала себя: «Так надо. Она сама виновата. Нечего было лезть в чужую жизнь».

В дверь постучали. Вошёл отец.

— Можно? — спросил он, уже переступая порог.

— Конечно, папа.

Он сел на край кровати и долго молчал. Лиза продолжала расчёсываться, не оборачиваясь.

— Я навёл справки, — сказал он наконец. — О Рите Захаровой.

Лизина рука с расчёской замерла на полпути.

— И что?

— На рынке, где она работала, её характеризуют хорошо. Хозяин сказал, что она была лучшей работницей, собирала выручку и никогда не брала чужого. В общежитии — то же самое. Никто не верит, что она могла украсть.

— Они просто не знают её так хорошо, как я, — резко ответила Лиза.

Отец посмотрел на дочь долгим, тяжёлым взглядом.

— А ещё я узнал, что она — дочь Елены Захаровой. Елена работала на моём комбинате. Давно.

Лиза обернулась:

— И что? Мало ли кто у тебя работал?

— Немало, — согласился отец. — Но мы с ней дружили, когда были молодыми.

Он замолчал, подбирая слова. Лиза смотрела на него с подозрением.

— Рита очень похожа на свою мать, — сказал он тихо. — Так похожа, что я сразу это заметил. И я не верю, что дочь Елены Захаровой, общественного деятеля и активистки, могла украсть.

Лиза вскочила со стула:

— Ты веришь какой-то приживалке больше, чем собственной дочери?!

— Я хочу знать правду, — сказал он.

— Правда в том, что она воровка! — выкрикнула Лиза. — Я тебе уже всё сказала! И хватит об этом!

Отец поднялся. Лицо его было спокойно, но в серо-стальных глазах стояла боль — не за себя, за дочь.

— Хорошо, — сказал он. — Мы больше не будем об этом говорить.

Он вышел, притворив за собой дверь. И Лиза поняла: он не поверил. Ни единому слову. В ту ночь она уснула с трудом.

А в соседней комнате отец Лизы сидел за столом и перебирал старые фотографии, которые выпросил у заводского архивариуса. На одной из них была Елена — молодая, смешливая, с огромными голубыми глазами. Эти глаза часто снились ему по ночам.

Он вспомнил тот день, когда был сделан этот снимок: день рождения комбината, городской праздник, запах шашлыков и сирени, Елена в легком платье в горошек, смеётся, заражая всех своим весельем и смехом. Она всегда смеялась так, словно впереди её ждало только счастье. Память унесла его прочь, в те дни, когда они были счастливы, безумно счастливы.

Он не знал, живёт ли ещё эта девочка, Рита, на свете. Знал только, что она — дочь Елены. Елена тогда бросила его без всяких объяснений, просто исчезла из его жизни. А потом быстро выскочила замуж за какого-то рабочего, который и дал ребёнку свою фамилию. Так что эта девочка...

Он осёкся. Даже в мыслях не хотел произносить то, что внезапно ему подумалось.

Он пытался навести справки, но следы Риты потерялись. Из общежития она ушла, а на рынке хозяин уже нашел замену. Но где-то глубоко внутри зародилось смутное, ещё неоформленное желание: найти её во что бы то ни стало. Хотя бы для того, чтобы попросить прощения. За всё. За свою дочь и за то, что сломали девочке жизнь.

Когда вернулся домой, первым делом направился к почтовому отделению. Перевод был крупный — Игорь Владимирович знал, что эти деньги могут стать спасением. Он не стал писать обратного адреса. Просто указал получателя: Снегирёва Раиса Петровна, Ритина бабушка. Адрес он знал наизусть. Рука чуть дрогнула, когда он выводил буквы. Пусть это будет хоть какой-то ниточкой, хоть каким-то искуплением. За Елену. За Риту. За собственную дочь, которая, он чувствовал, его обманула.

Квитанцию он сжёг в пепельнице тем же вечером. Никто не должен знать.

Поднявшись с больничной койки и вернувшись домой, бабушка первым делом проверила почтовый ящик. Нет ли весточки от Риты? Но в ящике лежало извещение о почтовом переводе. Она сама, опираясь на палочку, останавливаясь возле каждой лавочки, доплелась до почты. У окошка она расписалась, получила бланк, заполнила его дрожащей рукой. Денежный перевод. Крупная сумма. Отправитель не указан, только город, их родной, областной центр.

Бабушка долго вертела бланк в руках, пытаясь понять, кто мог прислать такие деньжищи. Сначала подумала на Елену — может, дочь наконец одумалась? Но нет, та бы подписалась. Потом мелькнула мысль о ком-то из старых друзей, но откуда у них такие средства?

— Ну, спасибо тебе, добрый человек, — прошептала она, пряча деньги. — Только бы знать, за что...

Бабушка положила деньги на сберкнижку, безмерно удивив пожилую женщину за окошком отделения. Решила: если Рита не вернётся, эти деньги пойдут на её поиски. А если вернётся — станут ей подспорьем.

К тому времени, как весть о клевете дошла до их городка и сразила бабушку, лес уже стал Рите домом. Она ещё не знала о беде — но уже чувствовала её приближение.

Однажды ночью Рита вдруг вздрогнула и проснулась. Ей приснилась бабушка — бледная, в какой-то казённой палате, с проводами на груди. Она что-то шептала, но слов было не разобрать. Только глаза — полные слёз и любви — смотрели прямо на Риту.

Рита села, обхватив колени руками. Сердце колотилось. Она не знала, что это — просто сон или тот самый зов, о котором говорил дед. Но внутри всё сжималось от необъяснимой тревоги. Дед крепко спал, его дыхание было ровным и глубоким.

Рита поняла: это не просто сон. Это зов. Кровь зовёт кровь.

— Бабушка, — прошептала она в темноту. — Я иду.

На следующий день рано утром она встала, приготовила завтрак. А потом, когда дед умывался во дворе, взяла горсть сушёной сон-травы — коснулась сухой веточки, словно прощаясь с тем, чему он её научил, и мысленно попросила у леса прощения. Рита бросила щепоть в любимый отвар деда — тот самый бодрящий напиток из чабреца и зверобоя. Зелень была горькой, но в густом, пряном настое вкус терялся; она знала это, потому что дед сам когда-то сказал: «Сон-трава в чабреце — как слеза в море. Никто не заметит».

Дед выпил, поблагодарил, ничего не заподозрив, и вскоре заснул — крепко, без снов.

А Рита взяла свой старый плащ, узелок с едой, немного денег, скопленных от продажи трав на деревенском рынке, и пошла прочь.

Она знала: дед проснётся к полудню и всё поймёт. Возможно, выругается, схватится за свою палку, но догонять не станет. Он слишком стар, слишком мудр и слишком хорошо понимает — от судьбы не убежишь. А её судьба сейчас разобраться с ночными видениями и позаботиться о бабушке.

Лес снова обступил её. Но теперь она не боялась. Она знала каждое дерево, каждый куст, каждый овраг. Дед сам научил её ходить по лесу. Сам дал ей ключ. Она вышла к просёлочной дороге, когда уже начало смеркаться.

Через пару часов Рита уже тряслась в кузове попутного «газика». Брезентовый верх хлопал на ветру, но Рита ничего не замечала. Она прижимала к груди узелок с вещами и невидящим взглядом смотрела на проплывающие мимо деревья. «Я еду, бабушка, — мысленно шептала она. — Я уже еду».

Глава 16. Домой

Она вернулась в свой родной город. К бабушке.

Дверь открылась, и бабушка, увидев Риту на пороге, уставшую и в пыли, схватилась за сердце. Потом заплакала. Потом долго гладила её по голове, причитала, поила чаем и всё спрашивала: «Где же ты была, девочка моя, что же с тобой случилось?»

Рита рассказала не всё. Только то, что нужно: что уезжала работать, что училась, что теперь знает травы и умеет лечить. И что хочет открыть своё дело в родном городе.

— Я помогу, — сказала бабушка. — Чем смогу — помогу.

И Рита начала свое дело.

Сначала — маленький ларёк на городском рынке. Травы, сборы, мази. Она делала всё сама: закупала сырьё, сушила, упаковывала, стояла за прилавком. Люди шли к ней охотно — она улыбалась, говорила искренне, и зелья её хорошо помогали.

Затем — павильон побольше, дело расширялось, покупателей становилось всё больше. Однажды в павильон зашла грузная, тяжело дышащая женщина. Рита сразу узнала это круглое лицо, хотя оно сильно обрюзгло и пожелтело. Светлана Ивановна. Бывшая заведующая, что когда-то повесила на неё недостачу в четыреста рублей — те самые деньги, которые бабушка много лет копила себе на похороны.

Светлана Ивановна скользнула по хозяйке равнодушным взглядом, не узнав в ней ту самую практикантку. Это и неудивительно — люди редко смотрят на продавцов или уборщиц. Она попросила средство от давления, хотя наверняка ей нужно лечить печень. Рита молча подала сбор, взяла деньги и долго смотрела вслед. Ни злости, ни торжества — ничего. Только лёгкое удивление: как странно жизнь тасует людей. Светлана Ивановна выглядела совершенно больной и потерянной. Что ж, у каждого своя дорога.

Через год Рита сняла небольшое помещение в центре города. Ещё через год — открыла большой магазин.

Название она придумала сразу: «Русские корни». Корни того леса, который её спас, и того, что остался в её снах.

Дед не появлялся. Не звал. Не снился. Иногда Рита думала: может, он умер? Но где-то глубоко внутри знала — нет. Он ждёт. И когда-нибудь они снова встретятся.

Однажды, когда магазин «Русские корни» работал уже несколько месяцев, а Рита научилась безошибочно определять свежесть травяного сбора по одному только запаху, в дверь вошла заплаканная женщина. Она вела за руку мальчика лет семи, который то и дело расчесывал покрасневшие руки.

— Помогите, — сбивчиво заговорила она, озираясь на пучки трав под потолком. — Мы с Ваней уже были у всех врачей, в Москву даже ездили советоваться. Мази не помогают, говорят — аллергия, а на что — непонятно. Может, у вас есть что-нибудь...

Рита отложила ступку и подошла к мальчику. Опустилась перед ним на корточки, взяла его ладони в свои и внимательно осмотрела сыпь.

— Что он ел вчера? — спросила она спокойно.

— Да всё как обычно... кашу, яйцо, апельсин...

— Апельсин, — повторила Рита. — И руки мыл с мылом? Новое купили?

Женщина удивлённо заморгала.

— Да, купила на рынке, импортное, дорогое...

— Уберите импортное мыло, уберите апельсины, — сказала Рита, поднимаясь. — Это не аллергия, это диатез на фоне цитрусовых и химии.

Она прошла за прилавок, достала баночку с бледно-зелёной мазью.

— Вот, возьмите. Череда и чистотел, настаивала сама. Мажьте три раза в день. И купите хозяйственное мыло, без отдушек. Через неделю всё пройдёт.

Женщина схватила баночку, прижала к груди.

— Спасибо вам. Сколько я должна?

— Нисколько, — Рита вдруг улыбнулась. — Это подарок. Заходите через неделю, расскажете, как дела.

Когда за женщиной закрылась дверь, Рита подошла к зеркалу, висевшему в углу магазина, и долго смотрела на своё отражение. Она помогала людям — и это было правильно. Это было то, ради чего стоило жить, а знания, полученные от деда, придавали ей сил.

Но в глубине души она знала: есть и другая сила. Та, которой научил её дед в тёмной избе. Сила слова, способного не только лечить, но и калечить. И она пока не решила, будет ли её использовать.

Решение пришло само — в тот день, когда бабушка рассказала ей правду. Однажды вечером, когда они сидели за чаем, бабушка вдруг замолчала и долго смотрела в свою чашку.

— Рита, — сказала она наконец, — я тебе должна кое-что рассказать. Я молчала, пока ты была слаба. Думала — незачем тревожить, пока на ноги не встанешь. Но теперь ты крепко стоишь, и я хочу, чтобы ты знала правду.

И она рассказала. О том, как Ирина Евгеньевна обзванивала учителей. Как весь город судачил о «воровке Захаровой». Как соседка принесла эту злую весть, и сердце бабушки не выдержало.

— Я знала, что ты не виновата, — закончила бабушка тихо. — Я всегда знала. Но они... они чуть не убили меня своей ложью.

Рита слушала, не перебивая. Лицо её оставалось спокойным, только пальцы, сжимавшие чашку, побелели.

— Изумруд, — сказала она, когда бабушка закончила. — Лиза сказала, что я украла изумруд.

Бабушка кивнула. А Рита уже не слышала её — она снова была на выпускном балу. Лиза в центре зала, и тяжёлая изумрудная капелька на её груди, поднимающаяся и опускающаяся в такт дыханию. Отцовский подарок, который она надела впервые. И который теперь стал оружием против неё.

— Я поняла, — сказала Рита и поднялась из-за стола.

В ту ночь она долго стояла у окна, глядя на тёмный двор. Потом подошла к зеркалу и внимательно, будто впервые, всмотрелась в своё лицо.

Из зеркала на неё смотрела та же Рита Захарова — светлые волосы, голубые глаза, тонкие черты. Слишком узнаваемая. Слишком уязвимая.

Она достала из комода ножницы.

Утром бабушка ахнула, увидев её.

— Рита, что ты сделала?!

— Так надо, — сказала она. — Меня не должны узнавать.

— Но почему?!

— Потому что я не хочу, чтобы кто-нибудь из них знал, что я вернулась. Пока не хочу.

Она подошла к зеркалу и внимательно, будто оценивая незнакомку, оглядела себя. Светлые волосы, которые раньше струились ниже плеч, теперь были коротко, почти по-мальчишечьи острижены. Рита встряхнула головой, и пряди рассыпались в лёгком, продуманном беспорядке.

— Так надо, — сказала она своему отражению. — Меня не должны узнавать.

На следующий день она отправилась в центр. Деньги, скопленные с продажи трав, приятно оттягивали карман, но тратить их следовало с умом. Рита обошла несколько магазинов, пока не нашла то, что искала. Платье из тёмно-синей, почти чёрной ткани, которая красиво облегала фигуру и делала её выше и стройнее. Никаких блёсток, никаких бантов — только безупречный крой и благородная простота.

«Встречают по одёжке, — вспомнила она наставления Рашида, который учил её когда-то, ещё на московском рынке. — Богатая женщина не носит мишуру. Она носит качество. Она не кричит о себе — она говорит шёпотом, и заставляет себя слушать».

Рашид знал, о чём говорил. За годы работы в его лавке Рита перемерила десятки платьев, щупала сотни тканей — от дешёвого кримплена до итальянского шёлка. Она научилась безошибочно определять, что стоит своих денег, а что разлезется после первой же стирки. Она знала, какой фасон скроет недостатки фигуры, а какой — подчеркнёт достоинства. И сейчас этот опыт пригодился.

Она выбрала ещё строгий серый жакет, который сидел как влитой, и туфли на устойчивом каблуке. Потом, поколебавшись, купила простой серебряный кулон — ничего лишнего, только тонкая цепочка и маленький камень, холодно мерцающий в ямочке между ключицами.

Дома, облачившись во всё новое, она снова подошла к зеркалу. И не узнала себя.

На неё смотрела незнакомка. Холодная, собранная, уверенная в себе женщина с прямой спиной и спокойным, оценивающим взглядом. Она выглядела как те самые клиентки, которые приходили к Рашиду и небрежно, не глядя на ценники, отбирали лучшее. Ухоженные, знающие себе цену, привыкшие повелевать.

Рита усмехнулась. Когда-то она смотрела на таких женщин с восхищением и подобострастием. Теперь она сама стала одной из них. Вернее, научилась ею притворяться — так хорошо, что никто не отличит.

— Ну, здравствуй, — тихо сказала она своему отражению. — Теперь ты — это я.

Она больше не была прежней Ритой — девочкой из коммуналки, которую можно унизить, обвинить в краже и вышвырнуть за дверь. Она стала кем-то другим — тем, кто мог за себя постоять. И этот кто-то был умён и опасен.

Теперь, проходя мимо зеркала, она видела не жертву, а хищницу, которая только начала выходить на охоту.

Это случилось через несколько дней.

Рита возвращалась из магазина домой, когда на перекрёстке увидела знакомую фигуру. Ирина Евгеньевна, мать Лизы, шла по тротуару с хозяйственной сумкой в руке. Та самая женщина, что когда-то стояла на пороге их коммуналки и требовала разорвать дружбу с Лизой. Та самая, что обзвонила полгорода с грязными сплетнями. Та самая, чья ложь едва не убила бабушку.

Рита замерла. Сердце стукнуло громко, тяжело. Она стояла прямо на пути Ирины Евгеньевны, но та скользнула по ней равнодушным взглядом — и не узнала. Просто обошла стороной, как обходят незнакомку, и зашагала дальше.

И тогда Рита поняла: она действительно изменилась. Прежняя Рита исчезла. Осталась только эта новая женщина — с короткими волосами, в тёмном платье, с прямой спиной и холодным взглядом.

И этой женщине никто не смеет причинять боль.

Губы Риты сами собой сложились в шёпот — те слова, которым учил её дед долгими лесными ночами:

— Что ты сеяла — то и пожнёшь, что носила в себе — тем и захлебнёшься. Слово твоё против тебя обернётся, ложь твоя тебе под ноги ляжет.

Ирина Евгеньевна вдруг споткнулась на ровном асфальте. Нога её подвернулась, она вскрикнула и рухнула на тротуар, выронив сумку. Яблоки покатились по пыльной дорожке.

— Ой! Ой, нога! — закричала она, схватившись за щиколотку. — Помогите!

Прохожие бросились к ней, кто-то вызвал «скорую». Рита стояла неподвижно и смотрела. Она знала — это перелом. Трещина в кости, которая будет заживать долго и мучительно. Каждый шаг теперь будет напоминать Ирине Евгеньевне о том, что случилось на этом самом месте.

Рита развернулась и пошла прочь. Её никто не остановил. Никто не заметил.

Вечерний город плыл перед глазами, как во сне. Она только что сломала человека. Не защищаясь — нападая. И самое страшное было не в том, что она это сделала. Самое страшное — ей понравилось. Понравилось чувство власти, которое волной поднималось откуда-то из живота и застилало глаза. Понравилось быть не жертвой. Понравилось карать.

В груди у неё билось странное чувство — не радость, не злорадство. Что-то другое. Осознание. Она поняла, что больше не жертва. Что сила деда — тёмная, страшная, разрушительная — теперь живёт в ней. И она может использовать её. Может мстить. Может уничтожать. И от этого осознания её бросало в дрожь — не от страха, а от собственного могущества.

Дома она долго стояла под душем, смывая с себя невидимую грязь. И дала себе слово: больше никогда. Никогда не использовать этот дар во зло. Она не станет злой ведьмой с лесного хутора. Она будет лечить. Помогать. Строить будущее.

Но внутри, глубоко под сердцем, она уже знала: дар попробовал крови. И теперь будет просить ещё. Она чувствовала это — глухое, тёмное желание, похожее на голод.

Глава 17. Дар

В ту ночь, когда Рите не спалось, она впервые решилась.

Она сидела на подоконнике, поджав ноги, и смотрела на запустелый двор. В лунном свете серебрились лопухи, разросшиеся у покосившегося забора. Где-то далеко лаяла собака. Бабушка за стеной дышала ровно и глубоко — наконец-то заснула.

Рита спустилась во двор босиком, не чувствуя холода. Подошла к лопухам. Выбрала один — самый крупный, с мясистым стеблем. И зашептала:

— Что растёт вверх — тому вниз. Что пьёт солнце — тому тьма. Корень иссохни, лист истлей, сила уйди в землю.

Лопух дрогнул. Стебель его надломился, листья начали скручиваться, будто от невидимого пламени. Через минуту на том месте, где только что зеленела мощная, полная жизни поросль, лежал сухой, обесцвеченный комок.

Рита смотрела на мёртвое растение, и странная дрожь пробегала по её телу. Это была не радость. И не страх. Это было ощущение — тяжёлое, горьковатое, как полынный отвар. Словно часть её собственной силы утекла в землю вместе с жизнью лопуха. Она подняла руку — пальцы заметно подрагивали.

Дед не говорил ей об этом. Он учил словам, показывал травы, но никогда не предупреждал об отдаче. Может, не хотел. Может, не считал нужным.

Рита легла, всё ещё чувствуя дрожь в пальцах. Уснула мгновенно — и тут же увидела его во сне. Всё происходило как наяву.

Дед сидел у печи, как всегда — на низенькой скамеечке, опершись на кривую палку. Но лицо его было не таким, как прежде: морщины стали глубже, глаза потускнели. Он смотрел в огонь и молчал.

— Ты не говорил мне, — сказала Рита во сне. — Не говорил, что сила забирает.

— А ты не спрашивала, — ответил дед, не оборачиваясь.

— Я не хочу быть как ты.

Теперь он обернулся. Разноцветные глаза — светлый и тёмный — глянули на неё из-под кустистых бровей.

— Ты уже не как я, девонька. Ты — сильнее. Я своё слово от земли брал. А ты — от боли. Оно у тебя другое. Но помни: слово, сказанное во тьму, возвращается тьмой. Не забывай, кто ты.

Рита хотела спросить, задать вопрос, который её мучил:

— Кто же я? — но печь вдруг погасла, и дед растворился в темноте.

Она проснулась в холодном поту. За окном уже серело.

Днём пришла соседка — тётя Валя с первого этажа. Она мялась у порога, комкая в руках платок.

— Рита, прости, что беспокою. У меня мигрень третий день. Таблетки не берут. Может, у тебя травка какая есть?

Рита усадила её на стул, принесла воды. Внимательно посмотрела на женщину — на жилку, бьющуюся на виске, на покрасневшие белки глаз. И вдруг поняла: она знает, что делать.

Она взяла чашку, налила воды и зашептала:

— Боль уйди, как вода в песок. Свет вернись в глаза, покой вернись в голову. Не моей силой, а материнской землёй. Да будет так.

Подала чашку. Тётя Валя выпила, поморщившись от горьковатого привкуса. И вдруг замерла:

— Ой... Отпускает. Рита, честное слово, отпускает! — она перекрестилась и посмотрела на Риту почти с испугом. — Ты... ты что, заговаривать умеешь? Ты что, слово знаешь?

Через пять минут она ушла, сияющая и благодарная. А Рита осталась стоять у окна, стараясь понять то, что понять невозможно.

Сила может лечить. И сила может разрушать. Дед говорил ей об этом когда-то — но только теперь она поняла по-настоящему. Дар — это не просто тьма. Это выбор. И каждый раз, произнося заговор, она сама решает, какой стороной его обернуть.

Каждый раз, когда она помогала — заваривала мазь, подбирала сбор, — ей казалось, что она искупает тот вечер. Тот перекрёсток. Тот хруст ломающейся кости. Она словно клала на чашу весов добрые дела, пытаясь перевесить единственное злое. Но хруст не уходил из памяти. И иногда, глядя на свои руки, она думала: «А если бы я не получила свой дар ценой падения в пропасть? Что бы я делала?». И не находила ответа.

Вечером она сидела у зеркала и расчёсывала свои короткие, ещё непривычные волосы. Из глубины стекла на неё смотрела женщина с усталыми, но спокойными глазами. Женщина, которая знает себе цену.

Она думала о бабушке. О том, как та чуть не умерла, а Рита даже не знала. О том, как бабушка лежала в палате и повторяла: «Я знаю, Рита, ты не виновата». О том, как люди, верившие лжи, теперь смотрят на неё с подозрением, а проходя мимо на улице, делают вид, что не узнают.

И о Лизе. О её гладких, выверенных словах, которые разрушили всё.

Рита сжала расчёску в кулаке. Она могла бы сейчас — прямо сейчас — прошептать заговор. Тот самый, от которого трескаются кости и рвутся жилы. Она знала эти слова. Дед научил.

Но она не стала.

Потому что там, за окном, уже смеркалось, и в сумерках ей снова почудился тот самый лес — тёмный, бесконечный, но больше не враждебный. Лес, который когда-то поглотил её, а потом отпустил. Лес, который научил её не только ненавидеть, но и ждать.

Она поднялась и спрятала расчёску в комод.

— Не сейчас, — сказала она вслух, и голос её прозвучал глухо, но твёрдо. — Я не стану такой, как ты, дед. И такой, как ты, Лиза, я тоже не стану.

Она подошла к окну и распахнула его. Вечерний воздух пахнул травой, дымом и далёким дождём.

Завтра она снова пойдёт в магазин. Будет помогать людям. Будет учиться владеть своим даром — не для мести, а для исцеления.

А месть... месть подождёт. У неё будет другое оружие.

Глава 18. Последний дар

В тот день у Риты с самого утра было неспокойно на душе. Магазин «Русские корни» уже довольно давно стоял на центральной улице их провинциального городка, и дело шло бойко — женщина, которая умеет разговаривать с травами и не обманывает покупателей, быстро обрастает постоянными клиентами.

Но Рите этого было мало. Она чувствовала, что её настоящая жизнь — там, в Москве, — ещё не закончена. Просто поставлена на паузу.

Рита тщательно обдумывала планы по возвращению в Москву, но не была уверена.

Да и магазин, ее любимое детище, пока не отпускал. Рита привыкла всё делать обстоятельно, всё на совесть, своими руками. Они с бабушкой сидели на кухне, перебирая сушёные травы для новой партии сборов.

В дверь постучали. Бабушка, кряхтя, поднялась и пошла открывать. Вернулась она с конвертом в руках — плотным, желтоватым, с иностранными марками.

— Это тебе, — сказала она и положила конверт на стол. Голос её прозвучал странно — то ли с надеждой, то ли с застарелой обидой.

Рита взглянула на обратный адрес и замерла. Италия. Римини. Тот самый город, откуда мама присылала открытки два раза в год — на Новый год или на Ритин день рождения. Но сегодня не было ни того, ни другого.

— От мамы? — тихо спросила она.

Бабушка молча кивнула и отвернулась к плите.

Рита осторожно вскрыла конверт. Внутри лежала открытка — глянцевый вид на Адриатическое море, пальмы, белые зонтики. На обороте — несколько строк ровным, почти канцелярским почерком.

«Дорогая Рита! Поздравляю тебя с прошедшим днём рождения. Извини, что поздно — была в отъезде. Надеюсь, у тебя всё хорошо. У меня всё замечательно. Виктор передаёт привет. Мама».

Рита медленно опустилась на табурет. В горле стоял ком.

— «Виктор передаёт привет», — прочитала она вслух. — Бабушка, она даже не спросила, живы ли мы. Даже не поинтересовалась, как ты себя чувствуешь.

Бабушка не оборачивалась, но плечи её напряглись.

— Она всегда была такой, — глухо сказала она. — Ещё когда с первым мужем жила. Лишь бы всё красиво было, лишь бы люди ничего плохого не сказали. А что внутри — ей дела нет. Твоя мать никогда никого не любила, кроме себя.

Рита смотрела на открытку. Зеленые пальмы, голубое море, белые зонтики на берегу. Чужой, красивый мир, в котором её матери нет дела до того, что у дочери был ребёнок, что её чуть не убили, что она потеряла всё и начала жизнь заново.

— Я хотела ей написать, — тихо сказала Рита. — Когда вернулась. Хотела спросить совета. Как жить дальше. Как суметь простить. Как не стать такой, как те, кто меня предал.

— И что ж не написала? — спросила бабушка.

— Потому что знала, что она не ответит. Или ответит вот так. — Рита кивнула на открытку. — «У меня всё замечательно. Виктор передаёт привет».

Она поднялась, подошла к плите и обняла бабушку со спины — осторожно, чтобы не напугать. Бабушка замерла на секунду, а потом накрыла её ладонь своей.

— Ты у меня одна, — прошептала Рита. — Только ты.

Бабушка ничего не ответила, но по её щеке скатилась слеза.

Вечером Рита сидела у окна и смотрела, как закатное солнце красит городские крыши в оранжевый цвет. Она достала из комода старую фотографию — единственную, где мать держала её на руках, ещё совсем крошечную. Мать на снимке улыбалась, но даже тогда, в том далёком дне, улыбка её была обращена не к дочери, а куда-то в сторону, в объектив, в будущее, где Риты не было.

— Когда-нибудь я приеду к тебе, мама, — тихо сказала она. — Не ради мести. Просто спросить — почему. Почему ты ни разу не оглянулась.

Она убрала фотографию обратно. Слёз не было. Только лёд, который сковывал сердце, и пламя, которое гнало её вперёд.

Через два месяца бабушка, заметно постаревшая и высохшая, но всё ещё бодрая, вдруг вспомнила о том самом переводе. Она долго рылась в комоде, пока не нашла старую сберкнижку. Со вздохом облегчения она протянула её Рите.

— Вот, возьми. Тут деньги. Ещё когда ты... когда тебя не было, пришёл перевод. Крупный. От кого — не знаю, отправитель не указан. Но я эти деньги сохранила. Думала, на твои поиски пойдут, если не вернёшься. А раз вернулась — стало быть, тебе.

Рита взяла книжку, открыла. Сумма заставила её опуститься на стул. Таких денег она не держала в руках никогда. Хватило бы и на квартиру в столице, и на раскрутку небольшого салона.

— От кого же это? — прошептала она, хотя в груди уже шевельнулась смутная догадка.

— Не знаю, — ответила бабушка. — Но знаю, что эти деньги тебе пригодятся.

— Бабушка, давай купим тебе что-нибудь?

— Нет! — твёрдо сказала бабушка. — В гробу карманов нет. Эти деньги — твои. Поезжай в Москву, девочка моя. Нечего тебе здесь прозябать.

Однако день возвращения в Москву Рита решила отложить. Сначала — навести порядок здесь, убедиться, что бабушка чувствует себя хорошо, укрепить дело, подготовить помощницу. А потом — рвануть в столицу и начать всё заново. Так она думала.

Наступило завтра. И послезавтра. Прошла неделя. Рита работала в магазине, помогала людям, училась владеть даром. Бабушка снова хлопотала по дому, ворчала, курила свой «Беломорканал» и всем соседкам рассказывала, какая у неё замечательная внучка.

А потом всё кончилось.

Это случилось ночью. Рита проснулась от странной тишины — такой глубокой, что в ней тонули все звуки. Она бросилась к бабушкиной кровати и увидела её лежащей с открытыми глазами. В комнате пахло ландышами — теми самыми духами «Быть может», которые мама дарила когда-то.

— Бабушка? — тихо позвала Рита.

Ответом была тишина.

Она опустилась на колени перед кроватью и взяла бабушкину руку в свои. Пальцы, ещё не успевшие остыть, были сухими и лёгкими. На безымянном пальце тускло поблескивало старенькое серебряное колечко. Рита прижалась к этим пальцам губами и просидела так до самого рассвета, не плача, не шевелясь, слушая, как в груди растёт и ширится холодная, звенящая пустота.

Хоронили бабушку через два дня. Рита не ожидала, что придёт столько народу — соседи, бывшие коллеги, женщины, которым бабушка когда-то помогала, просто незнакомые люди из их двора. Они подходили, говорили слова, смотрели с сочувствием. И в каждом взгляде Рита читала: «Мы знаем, что ты не воровка. Мы всегда знали». Но никто не сказал этого вслух — боялись гнева Ирины Евгеньевны, боялись сплетен, боялись за своих детей.

Мать не приехала. Прислала открытку с соболезнованиями — те же пальмы, то же море, те же ровные, почти канцелярские строчки. Рита прочитала её и разорвала на мелкие клочки.

Когда комья земли застучали по деревянной крышке, Рита не заплакала. Она стояла с прямой спиной, в новом строгом чёрном платье, и смотрела в одну точку. Кто-то из старух шепнул: «Крепится». Но она не крепилась. Она просто исчерпала все слёзы до дна, и оставила свою боль далеко внутри.

После поминок, когда гости начали расходиться, к Рите подошла незнакомая женщина — немолодая, но статная, с цепким, внимательным взглядом. Она не была похожа на соседку или бывшую коллегу. Чужая.

— Ты — Рита, — сказала она, не спрашивая, а утверждая. — Внучка.

— Да, — ответила Рита, вытирая руки о передник. — Вы знали бабушку?

— Знала. Давно. Она была начальницей в нашем профилактории, когда мне было лет двадцать. Ох, и женщина была — мужики перед ней по струнке ходили. Властная, строгая, принципиальная.

Рита молчала, ожидая продолжения. Женщина опустилась на табурет, не спрашивая разрешения.

— Только это всё внешнее было. Внутри у неё своя беда сидела, она её глушила как могла. Я ведь помню, как она исчезла потом. Никто не знал, куда делась. Думали, запила. А я знала. Мне её мать рассказала, царствие ей небесное.

Женщина перекрестилась и продолжила:

— Тогда ещё жили они в казармах, с мужем. Тот из себя весь правильный был, а на деле — изверг. Хотел её извести. Не бил, нет — он тоньше работал. Однажды она проснулась ночью, а он стоит над ней, рост меряет. Веревочкой. Она испугалась до жути, а он: спи, спи. Потом добрые люди ей подсказали, что ту веревочку в землю закапывают, чтоб человека со свету сжить. Она не знала, что и делать, любила его очень. Не могла такого предательства пережить, не спала, не ела. А тот ей говорит: «Готовься». К чему — не говорил.

Рита слушала, чувствуя, как холод поднимается от пола к ногам.

— Она потом уже по стенке ходила, так ослабла. Силы ее совсем оставили, еле передвигалась. Она ж начальником работала, половина города знакомых. Взяли ее под руки, повезли к деду, в лесу он живет. Знали, что только он сумеет помочь.

— И что дальше? — охрипшим голосом спросила Рита.

— Ну, он и помог. Не знаю уж чем — она не рассказывала. Но муж её вскоре умер. Инсульт. А она жить осталась. Только пить начала. Запоями. Видно, не всё дед смог поправить.

Женщина поднялась и поправила платок.

— Я к чему это рассказываю. Ты у неё одна была, в тебе она души не чаяла. Ты не думай, что она просто так пила. Она спасалась.

Рита не могла произнести ни слова в ответ.

— И ещё, — женщина обернулась в дверях. — Тот, кто её спас, он и тебя, видно, ждал. Не просто так. Ты уж прости, что я к тебе с этим. Просто знай: твоя бабушка была сильной женщиной. Только сила её дорого ей далась.

Она ушла, притворив за собой дверь, а Рита ещё долго стояла посреди комнаты, глядя в одну точку.

Дед. Значит, он знал их семью задолго до неё. Знал бабушку. Спас её когда-то от изверга мужа. И ждал — не просто ученицу, а именно её, Риту.

А вечером, когда поминальный стол опустел и гости разошлись, Рита заперлась в квартире. Сначала она решила разобрать бабушкин старый комод.

Среди кучи старого хлама Рита нашла записку. Бабушкиным почерком было написано: «Внучке. Если со мной что-то случится, иди к тому, кто живёт в лесу. Он знает. Он поможет».

Рита замерла. Она никогда не рассказывала бабушке о том, что случилось в лесу. Ни слова. Откуда же та знала? Значит, та женщина была права: дед знал их семью, а бабушка — его. Но как она догадалась, что Рите понадобится именно эта помощь? Загадка.

Затем Рита наткнулась на пожелтевший конверт. Внутри лежала фотография, которую она никогда раньше не видела. Мужчина с добрым, усталым лицом держал на руках маленькую девочку и улыбался. На обороте бабушкиным почерком было выведено: «Рита с папой в 3 года».

Она долго смотрела на снимок. Этот человек, который не был ей родным по крови, дал ей свою фамилию и свою любовь. Он ушёл, не выдержав правды, которую знал с самого начала. Исчез, не оставив следов, словно растворился на просторах огромной страны. Рита не знала, жив ли он, помнит ли её.

«Прости меня, папа, — прошептала она, впервые за долгие годы называя его так. — Прости, что я не помню тебя так, как ты того заслуживаешь. Я помню только твои руки и твой голос. Но я всегда знала, что ты меня любил».

Она положила фотографию в свою сумку. Этот снимок станет еще одной тайной, которую она сохранит.

Затем она достала из узелка со старыми вещами высушенный пучок сон-травы — той самой, которую заварила для деда в ночь своего побега. Травы, что подарила ей свободу.

Рита положила пучок на стол перед собой. В полумраке комнаты блеклые цветки, казалось, источали собственный свет — или это только чудилось её измученному горем сознанию. Она смотрела на них, не мигая, пока перед глазами не поплыли лица.

Сначала возникло лицо Лизы — холодное, презрительное, каким она видела его в последнюю встречу. И лицо Ирины Евгеньевны, искажённое злобой. И лицо Кирилла, смотрящего на неё как на пустое место.

Рите стало плохо, накатывала тошнота.

Её обманули, предали, изнасиловали, оклеветали. У неё отняли ребёнка. А теперь — и бабушку, единственного человека, который любил её просто так, без всяких условий, просто за то, что она есть.

— Я отомщу, — прошептала она сухими губами. — За бабушку. За ребёнка. За себя. Вы ответите за всё.

Сухие стебельки дрогнули, словно от дуновения ветра, хотя в комнате было тихо. Словно сама судьба услышала её слова.

В эту ночь Рита спала без снов. А наутро проснулась с холодной, спокойной улыбкой. Она знала, что делать.

Путь в Москву был предрешён.

Утром она отправилась в паспортный стол. Строгая женщина в окошке долго перебирала её документы, хмурилась, что-то переспрашивала. Но Рита была спокойна и непреклонна. Она возвращала себе имя, которое принадлежало ей по праву. Имя своей бабушки — единственного человека, который любил её просто так, без условий, до последнего вздоха.

Через несколько дней она получила новенький паспорт на имя Маргариты Александровны Снегирёвой. Бабушкина фамилия, папино отчество, даже если он не был ее родным отцом. Её собственное имя, но в полной, взрослой, почти царственной форме. Маргарита. Марго.

Захарова исчезла. Рита, которую знали в школе, которую обвинили в краже, которую вышвырнули из дома, — её больше не существовало. Теперь в этом паспорте жила женщина, которую невозможно унизить, запугать или сломать.

Затем она взяла со стола конверт — тот самый, в котором пришла открытка от матери. Жёлтый, с итальянскими марками, из другой, счастливой жизни. На нём ещё стояла её прежняя фамилия. Рита — нет, теперь уже Маргарита — провела пальцем по буквам. «Захаровой». Это был последний привет из той жизни, которую она оставляла позади. Она не выбросила его, а аккуратно положила на дно сумки — как талисман, как память о том, с чего всё начиналось. Не потому, что скучала по матери. А потому, что этот конверт — доказательство: она выжила. Выжила даже тогда, когда родная мать забыла о её существовании.

— Прощай, Рита Захарова, — тихо сказала она своему отражению. — Ты своё отмучилась. А я... я сделаю то, что должна.

Глава 19. Возвращение

Москва встретила Риту равнодушным осенним дождём — мелким, колючим, совсем не похожим на грибные ливни её детства или на ту морось, что когда-то навсегда унесла мать в чужую страну

Она шла по Садовому кольцу, кутаясь в дорогой плащ — не тот старенький, в котором бежала когда-то через лес, а новый, купленный на собственные деньги. В сумочке лежали документы на квартиру, которую она присмотрела заранее.

Риелтор, суетливая женщина с блокнотом, поработала на славу — нашла хороший вариант без проблем и с быстрым оформлением. Она быстро собрала все необходимые документы, от Маргариты потребовалось только поставить имя.

— Маргарита Александровна Снегирёва? — переспросила женщина, — Распишитесь вот здесь.

Рита впервые поставила подпись под своим новым именем. Буквы легли ровно и твёрдо. Захарова навсегда осталась в прошлом.

Квартира была маленькая, но светлая, с видом на оживлённый перекрёсток. Риту не смущала теснота — после коммуналки и дедовой избы любое пространство казалось роскошью.

Она знала, где живёт Лиза: элитный дом почти у самой Красной площади, с консьержем, лифтом и видом на кремлёвские купола. Рита помнила этот адрес с того самого дня, когда впервые переступила порог той квартиры — девочка из коммуналки, приехавшая покорять Москву. Подумать только, какая же наивная она тогда была!

Теперь она вернулась в ту же точку на карте, но совсем другим человеком. Рите нужна была близость с врагом — чтобы всегда помнить, зачем она здесь.

А пока она решила заняться тем, что получается у нее лучше всего — заготавливать травы и готовить отвары. А прежде всего — лечить людей.

Однако, знахарство в Москве, хоть и не было под запретом, но не поощрялось и не признавалось официально. Да и кто пойдёт к знахарке, когда вокруг столько аптек и модных косметологов?

Но Рита знала: женщина, которая пришла за красотой своего лица, часто носит внутри боль. И эту боль она сможет лечить — тихо, незаметно, под видом обычных процедур. В этом была своя, особая стратегия, которая казалась ей правильной.

Значит, пусть это будет косметический салон с уходом за лицом и телом.

Помещение для салона она нашла быстро. Небольшой цокольный этаж в старом доме, зато с отдельным входом и витриной, выходящей как раз на ту сторону, где прогуливались состоятельные дамы с детьми.

Рита сама рисовала планировку: зона для косметологии, кабинет для массажа, кабинет с инфракрасной сауной, модный солярий и небольшой уголок с травами и сборами — дань «Русским корням», который остался в её родном городе и теперь управлялся помощницей.

Название пришло само: «Лёд и Пламя». Так она назвала свой новый дом. Для клиенток это были просто слова: одни процедуры бодрили холодом, другие согревали теплом трав и умелых рук, жаром сауны. Но для неё самой лёд значил трезвый расчёт и холодную решимость, с которой она вернулась. А пламя — ту боль, что всё ещё тлела внутри, готовая в любой момент вспыхнуть пожаром

Для сотрудниц она с первого дня была Маргаритой Александровной. Рита предпочитала, чтобы на работе ее называли по имени-отчеству. «Марго» — для самых близких, но у неё пока не было ни друзей, ни близких. А «Маргарита Александровна» звучало весомо и неприступно — как она и хотела.

Рабочие заканчивали ремонт. Рита придирчиво осматривала стены, пробовала на ощупь обивку кресел, расставляла баночки с кремами собственного изготовления — на основе травяных экстрактов и масел. Она знала: это только начало. Когда салон откроется и привлечёт первых клиенток, она начнёт действовать по-настоящему. А пока — пусть Лиза даже не догадывается, кто поселился и работает в городе, который она привыкла считать своим.

Вечером она снова стояла у окна своей квартиры. За стеклом зажигались огни большого города, и где-то там, недалеко от Красной площади, стоял тот самый элитный дом, где жила Лиза. Рите показалось, что она чувствует его присутствие — как хищник чувствует логово другого зверя, даже не видя его.

Рита довольно усмехнулась. У неё теперь есть всё: деньги, знания, сила, которой обучил её дед, и терпение, выкованное лесом. Она не будет торопиться. Но час пробьёт.

И когда-нибудь она выяснит, кто её тайный покровитель. Но сейчас это не имело значения. Важно было другое: она вернулась. И на этот раз — победителем.

Салон «Лёд и Пламя» открылся без помпы — только табличка на двери да запах лаванды и свежемолотого кофе в холле. Рита знала: её клиентки придут сами, по рекомендациям. Сарафанное радио — лучшая реклама.

Так и случилось. Через месяц запись была плотной на недели вперёд, а её кремы на травах, творящие чудеса с лицом и телом, обсуждали в очередях.

Но сегодня утром Рита не пошла в салон. Оставив администратора разбираться с поставщиками и клиентами, она надела лёгкое пальто и вышла из дома. Осенний воздух был прозрачен и колок. Она направилась к дому Лизы.

Рита не знала, что скажет или сделает. Просто хотела увидеть. Понять, чем дышит теперь этот дом. И, может быть, увидеть её, бывшую подругу, человека, который сломал ей жизнь.

За кованой оградой, в глубине двора, куда посторонним вход был закрыт, она заметила детскую площадку. Горка, маленький лабиринт из кустов и качели — старые, на железных цепях, почти такие же, как в их городском парке. На сиденье сидела девочка лет шести или семи. Нянька в бордовом платке вязала на скамейке, изредка поднимая глаза.

Рита замерла у ограды, вцепившись пальцами в холодные прутья.

Девочка была копией Лизы. Те же тёмные, опушённые бархатными ресницами глаза, тот же поворот головы, когда она смеялась, запрокидывая лицо к небу. Рита вдруг поняла, что смотрит на неё снизу вверх, как тогда, в городском парке. Но теперь этот взгляд был не с обожанием, а с холодным, изучающим прицелом.

Но что-то в девочке напоминало Кирилла — может быть, линия скул, может быть, выдающийся вперед упрямый подбородок. Или то, как она, нахмурившись, потребовала у няни раскачать качели посильнее. Впрочем, неизвестно, кто ее настоящий отец, с кем живет сейчас Лиза.

— Сильнее, сильнее! — кричала девчушка, взлетая к небу.

У Риты перехватило горло.

Она снова была в парке. Ей семь лет. Качели скрипят, и Лиза сзади толкает сиденье. «Сильнее, Лиза, ещё сильнее!» — и падение, и страх, и нянька кричит, и бабушка ведёт её домой, а мама снова будет злиться.

А теперь на таких же качелях сидит Лизина дочь.

Рита смотрела на девочку, и внутри неё боролись два человека. Один — загнанная в лес девчонка, которая потеряла своего ребёнка в яме и поклялась отомстить. Другой — женщина, которая знает, что дети не виноваты в грехах родителей.

Девочка вдруг заметила её — одинокую фигуру за оградой — и помахала рукой.

— Здравствуйте! — звонко крикнула она. — А вы к кому?

Рита не сразу нашлась.

— Я... — Рита запнулась, чувствуя, как колотится сердце. — Просто смотрю на качели. Они так высоко взлетают, в самое небо!

— А меня папа сегодня со школы встречал! — похвасталась девочка и, обернувшись, указала на крыльцо.

Взгляд Риты метнулся следом. На крыльце стоял Кирилл. Без пиджака, в расстёгнутой рубашке, с телефонной трубкой у уха. Увидев женщину у ограды, он нахмурился, но не узнал. Отвернулся и ушёл в дом.

А Рита узнала. На нее нахлынули чувства — злость, ненависть к подонку, который воспользовался ее слабостью и ситуацией, стыд за то, что сейчас приходится ходить по чужим дворам. Лицо этого мерзавца она не забудет никогда.

Девочка тем временем спрыгнула с качелей и подошла ближе к ограде. Нянька забеспокоилась:

— Алиса, не разговаривай с чужими! Иди сюда!

— Она не чужая, — уверенно сказала девочка. — У неё глаза добрые.

— Как тебя зовут? — спросила Рита, и голос её дрогнул.

— Алиса. А вас?

— Маргарита.

— Красивое имя, — сказала девочка и улыбнулась. Улыбка у неё была Лизина — открытая, уверенная, словно мир принадлежал ей.

— Спасибо, мне самой нравится, — сказала Рита. — Очень приятно было познакомиться. Но мне пора идти.

— Приходите ещё! — крикнула Алиса, помахала рукой на прощание, и побежала обратно к качелям.

Рита медленно пошла прочь. Ей казалось, что сердце сейчас разорвётся. Она пришла сюда с холодным планом и ледяной решимостью, а уходила — с пламенем, которое грозило выжечь её изнутри.

В салоне, в своём кабинете, она долго стояла у зеркала и смотрела на вывеску за окном. «Лёд и Пламя». Лёд — холодная решимость для мести. Пламя — боль, что горит внутри, то, что она почувствовала там, у ограды.

Уходя, она бросила последний взгляд на девочку, взлетающую к серому небу, и поняла: она вернётся сюда уже завтра. Не для того, чтобы смотреть. А для того, чтобы начать.

Возвращаясь домой, Рита думала о странном повороте судьбы. Кто-то однажды помог бабушке, прислал те самые деньги, на которые она смогла начать новую жизнь. Кто-то, кого она не знала, встал на её сторону, когда весь мир отвернулся. Эта мысль, как тихая мелодия, звучала в ней, давая сил. «Когда-нибудь я узнаю, кто ты, — подумала она. — И тогда я скажу тебе спасибо. Но сейчас у меня есть важные планы».

Глава 20. Алиса

Следующим утром Рита снова пришла в тот двор. Просто села на скамейку напротив детской площадки, достала книгу и сделала вид, что читает. Нянька в бордовом платке покосилась на неё с подозрением, но ничего не сказала. В конце концов, скамейки во дворе были общие.

На третий день подозрение в глазах няньки сменилось привычкой. На четвёртый — равнодушием. Рита вела себя безупречно: не заговаривала первой, не пыталась подойти к ребёнку, не задавала вопросов. Просто сидела и читала. Иногда поднимала глаза, ловила взгляд Алисы — и улыбалась. Тепло, но сдержанно. Так улыбаются случайные прохожие, которым просто нравится смотреть на играющих детей.

На пятый день Алиса сама подбежала к скамейке.

— Здравствуйте! А вы опять пришли!

— Пришла, — согласилась Рита. — У вас тут спокойно. У меня нет такого двора.

— А вы книжку читаете? Про что?

Рита показала обложку. Это была книга о дальних странах — с картинками гор, океанов и диковинных зверей. Глаза у Алисы загорелись.

— Хочешь, покажу картинки?

Девочка кивнула и без тени сомнения забралась на скамейку рядом с Ритой. Няня, наблюдавшая эту сцену издалека, хотела было вмешаться, но передумала: ребёнок занят, не орёт, не требует раскачивать на качелях. А то, что какая-то женщина развлекает девочку, — так это даже к лучшему. У неё самой спина болела от сидения на жёсткой скамье, а уж бегать за девочкой по двору — сомнительное удовольствие.

Так начались их тайные встречи.

Рита появлялась не каждый день — иногда через день, иногда раз в неделю, чтобы не вызывать подозрений. Она приносила то книжку с картинками, то засушенный цветок, то красивый камушек, найденный по дороге. Алиса ждала этих визитов с нетерпением. Однажды она призналась:

— Тётя Маргарита, я вас люблю даже больше, чем маму. Вы со мной разговариваете, а мама всё время устает, ей некогда.

У Риты что-то дрогнуло внутри. Она вспомнила себя — маленькую, в коммуналке, ждущую маму, которая всегда была занята. Она вспомнила бабушку, которая заменяла ей весь мир. И вдруг поняла, что Алиса — не просто дочь Лизы. Она — такая же одинокая девочка, какой была когда-то Рита. И от этого понимания Рите стало страшно. Страшно, потому что месть требовала видеть в этом ребёнке только инструмент. А она, глядя на Алису, видела себя — маленькую, доверчивую, ждущую любви.

— Мамы тоже иногда устают, — сказала она, стараясь, чтобы голос не выдал волнения. — Это не значит, что она тебя не любит.

Но про себя подумала другое. Она знала Лизу. И знала, что та никогда не была способна любить кого-то по-настоящему.

Однажды Алиса упала с качелей. Не сильно, но коленка оказалась расцарапана до крови. Няня ахнула, бросилась к девочке, принялась дуть на ранку. Алиса заревела. И тогда Рита, не думая, шагнула к ним.

— Позвольте мне, — сказала она тихо, но так, что няня не посмела возразить.

Рита опустилась на колени прямо на асфальт, достала из сумки маленький матерчатый мешочек — она всегда носила его с собой, — вынула сухой лист подорожника, приложила к ранке и что-то зашептала. Слова были чужие, древние, непонятные. Но Алиса вдруг перестала плакать.

— Больше не болит, — удивлённо сказала она.

Няня смотрела на Риту расширенными глазами.

— Вы... вы кто? — прошептала она.

— Просто женщина, которая знает травы, — ответила Рита, поднимаясь. — Ничего особенного.

Но няня уже всё поняла. Она была немолода, родом из деревни и хорошо знала, что бывают на свете люди, которым подвластно то, чего не объяснить наукой. Знала она и другое: с такими людьми лучше не ссориться. И лучше не рассказывать о них лишнего.

— Я никому не скажу, — тихо произнесла она, глядя в землю. — Не надо меня... того...

Рита усмехнулась про себя. «Люди боятся тёмных сил», — сказал когда-то дед. И теперь этот страх работал на неё. Она не угрожала, не запугивала — просто позволила няне додумывать самой.

— Я ничего плохого не делаю, — спокойно сказала она. — Просто девочка мне нравится, у меня своих детей нет. А вы... вы хорошая няня. Заботитесь о ней. Пусть всё так и будет.

Няня кивнула, всё ещё не поднимая глаз.

С этого дня у Риты появилась невольная союзница. Няня больше не косилась на неё, не одёргивала Алису, когда та бежала к «тёте Маргарите». Иногда даже оставляла их вдвоём на скамейке, а сама уходила вязать в тенёк.

А Рита, глядя, как Алиса рассматривает картинки в книжке, чувствовала, как внутри неё что-то меняется. Она ещё не знала, что это. Но лёд дал первую трещину.

Месть всё ещё жила в её сердце. Но теперь рядом с ней поселилось что-то другое. Что-то, похожее на забытое тепло.

В тот вечер за столом собрались только свои. Лиза настояла на ужине — ей хотелось хоть как-то заполнить пустоту, которая разрасталась внутри. Она играла роль образцовой жены и благодарной дочери, хотя внутри уже зрел гнойник из обид, измен мужа и выпивки.

Кирилл сидел, уткнувшись в телефон, не поднимая глаз. Игорь Владимирович приехал навестить внучку и теперь, улыбаясь, подкладывал ей в тарелку лучшие куски. Алиса, как всегда, болтала без умолку.

— Дедушка, а ты знаешь, что дельфины умеют читать мысли, а киты поют под водой? Мне тётя Маргарита рассказала! Я обожаю китов! Когда мы поедем посмотреть на настоящих китов? Или на дельфинов?

Игорь Владимирович улыбнулся:

— Знаю, знаю. Дельфины и правда удивительные существа. И в Египте их много, мы обязательно как-нибудь туда съездим.

— Вот бы и тётю Маргариту с собой взять! — выпалила Алиса и захлопала в ладоши. — Она бы нам всё-всё рассказала про дельфинов!

Игорь хотел было спросить, кто эта тётя, но Лиза его опередила. Она даже не подняла головы от тарелки.

— Очередная сумасшедшая во дворе, — бросила она небрежно. — Алиса, не придумывай.

— Она не сумасшедшая! — возмутилась девочка. — Она книжки приносит.

Кирилл, не отрываясь от телефона, процедил:

— Алиса, ешь молча.

Но на слове «Маргарита» его пальцы на мгновение замерли над экраном. Рита. Маргарита. Какая разница — просто женское имя. Он тряхнул головой, отгоняя ненужную мысль, и снова уткнулся в переписку.

Виктор Сергеевич, сидевший во главе стола, до этого момента не проронил ни слова. Он молча ел, не глядя ни на кого, и, казалось, думал о чём-то своём. Но при имени «Маргарита» его рука с ножом на секунду замерла над тарелкой. Он не поднял глаз, не изменился в лице — только желваки на скулах проступили чуть резче. Потом, словно ничего не произошло, он отрезал кусок мяса и отправил в рот.

Завтра же он прикажет проверить эту Маргариту, пусть сотрудники выяснят, кто такая, чем занимается, и почему вдруг прониклась к внучке. Не пристало Алисе общаться со случайными знакомыми.

Но Игорь Владимирович, хорошо знавший своего свата, заметил этот короткий сбой. И понял: Виктор Сергеевич не случайно так напрягся. Он явно что-то знает.

Лиза решила вмешаться, пока все не начали концентрироваться на какой-то ерунде. Она поднесла бокал к губам и вдруг поняла, что он уже пуст. Когда она успела выпить? Налила ещё — до краёв, не заботясь о приличиях.

— Что вы все всполошились? — лениво вымолвила она. — В московских дворах полно любопытных тёток, проявляющих интерес к симпатичным малышкам. Их хлебом не корми, дай только поговорить с чужими детьми. Не стоит внимания!

Пусть говорят что хотят про какую-то Маргариту. Ей всё равно. Лишь бы не трогали её вино и не нарушали её покой.

Ладно — муж, пусть делает, что хочет. Свекор-то чего заинтересовался какой-то неизвестной тёткой?

Игорь Владимирович промолчал, но что-то внутри него неприятно дрогнуло. Он сам не понимал, почему. Возможно, дело было в том, с какой любовью внучка произнесла это имя. Маргарита. Слишком взрослое, слишком редкое для случайной «сумасшедшей во дворе».

Он вдруг вспомнил Елену — её лицо, её голос, её заразительный смех. И то, как она однажды сказала: «Если у меня будет дочь, я назову её Маргаритой. В честь моего любимого цветка». Тогда он не придал этому значения. А сейчас ему стало трудно дышать.

Игорь прокручивал в памяти воспоминания и не понимал сейчас, как же всё так сложилось. Елена исчезла внезапно, без объяснений — просто перестала отвечать на звонки, избегала встреч. Он не понимал, что произошло. У него только начала складываться карьера, быстрый рост по партийной линии.

А через полгода Ирина, которая всегда крутилась рядом, возле него, — сказала, что беременна. Он был молод, растерян и поступил так, как велела совесть: женился, без любви, из чувства долга. Ирина всегда знала, чего она хочет, она как танк, под который можно только лечь, чтобы по тебе не проехались гусеницы. Когда Лизе исполнилось пять, они переехали в собственный дом на другом конце города, подальше от старой коммуналки. Он так и не узнал, что Елена не уехала, что она была рядом — просто в другом подъезде, на другом этаже. Их пути разошлись навсегда.

Игорь вспомнил конверт, который отправил, чтобы облегчить себе душу. Вспомнил девушку, сидевшую на краешке кресла. Её звали Рита. Рита Захарова. А Маргарита — это ведь почти то же самое, только длиннее, торжественнее. «Нет, — сказал он себе. — Совпадение. Просто совпадение».

Но когда он возвращался в гостиницу, это имя звучало у него в ушах, как колокол. Он вспоминал не только слова внучки, но и этот короткий, почти незаметный сбой в движениях свата, секундную паузу, замешательство, напряжение. Виктор Сергеевич никогда не реагировал на пустяки. Значит, это не пустяк.

А ночью, лёжа без сна и глядя в потолок гостиничного номера, он уже знал: это не совпадение. Он не знал точно, кто такая тётя Маргарита. Но твёрдо решил: завтра же начнёт выяснять. И если это Рита — он найдёт её. Чего бы это ни стоило.

Глава 21. Встреча в Москве

Андрей Крымов встретил Риту случайно, хотя искал её много лет.

Сразу после разговора с бабушкой, в тот самый вечер, когда сжал кулаки до крови, он начал действовать. Сначала — письма. Он писал в Москву, в институт, где, по слухам, училась Лиза, надеясь, что через неё найдёт и Риту. Писал в общежития, на факультеты, на кафедры. Ответы приходили сухие: «не значится», «нет данных», и, наконец, «отчислена».

Он уже учился в Москве, в медицинском, но каждую свободную минуту тратил на поиски. Однажды, проходя по Кузнецкому Мосту, он услышал за спиной пронзительный голос. Ленка Сорокина — по-прежнему вертлявая, с химической завивкой и ярко-розовой помадой — спешила к нему, размахивая сумкой. Видимо, тоже приехала покорять столицу.

— Андрюшка! — затараторила она. — Ты слышал про Захарову? Я тут Лизку Воронцову встретила, она мне такого порассказала! Ритка, оказывается, в Москву подалась, жила у Лизки, а потом её же и обокрала — изумруд фамильный вынесла! Лизка её приютила, а она… Говорят, на рынке потом работала, как простая торгашка. И исчезла! Вот кому рассказать — не поверят, такая тихоня. А ведь я всегда знала, что она себе на уме!

Она торжествующе улыбнулась, ожидая, что Андрей разделит её возмущение. Но он стоял молча, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой, ледяной ком. Обокрала? Исчезла? Рита? Каждое слово било наотмашь. Он смотрел на Ленку, но видел не эту самодовольную девицу, а Риту — ту, что стояла у стены на выпускном и теребила манжету.

— Рынок, говоришь? — переспросил он глухо. — Какой?

Ленка, не ожидавшая такого интереса, назвала пару мест, где, по слухам, могла работать Захарова. Андрей кивнул и, не попрощавшись, пошёл прочь.

В Москве он бродил по рынкам, где могла работать Рита, и каждый выходной превращался в пытку. Он помнил запах кислой капусты и прелых яблок на Кунцевском, грохот тележек на Черкизовском, скользкий кафель в раздевалке Рижского. Совал под нос продавцам старую школьную фотографию — ту, где Рита стоит в сторонке, а в центре сияет Лиза. Карточка истрепалась на сгибах, и лицо Риты почти стёрлось от бесконечных прикосновений. Но он всё равно носил её в нагрудном кармане, у самого сердца. Его поднимали на смех. Гнали. Один раз, в Лужниках, дюжий мясник пригрозил вызвать милицию, если он «не уберёт свою рожу с витрины». Но Андрей не сдавался. В те дни ему казалось, что он ищет не человека, а эхо. Что Рита — это просто мираж, который мерещится в каждой блондинке, стоящей к нему спиной.

Жил он в пригороде — на то, чтобы снять квартиру в Москве, денег не хватало. Каждые выходные садился на электричку и ехал в столицу, прочёсывая район за районом, пока не кончались деньги, а надежда не превращалась в тупую, ноющую боль где-то под сердцем. Он знал наизусть расписание последних поездов, помнил, в каком киоске самый дешёвый чай, и покупал его только потому, что стакан обжигал пальцы и возвращал способность чувствовать хоть что-то, кроме пустоты.

Иногда, после бессонного дежурства в больнице, он садился у окна в ординаторской и смотрел, как над Москвой поднимается серое утро. Коллеги давно перестали звать его на посиделки — знали, что не пойдёт. За спиной шутили: «Крымов у нас монах». Он не спорил. Не рассказывал им о женщине, которую ищет. О той, кого видел лишь мельком, украдкой, — той, что на старом фото стоит у стены и теребит манжету. В такие минуты он доставал из кармана халата стопку писем с короткой припиской в углу: «Не значится».

Он собирал их, как коллекцию поражений. И всё равно продолжал.

Однажды медсестра, хорошая, светлая девушка, напрямую спросила, свободно ли его сердце. Андрей долго молчал, глядя в стол. А потом сказал правду: «Оно занято». Он не уточнял, что занято призраком, который, возможно, давно уже не дышит. Девушка кивнула и больше не спрашивала. А он ещё долго стоял в ординаторской и смотрел, как за окном мигает вывеска аптеки.

А потом Андрей наткнулся на след. Случайно, в привокзальном буфете на Ярославском вокзале. В буфете пахло прогорклым маслом и дешёвым табаком. Стоял гул, звенела посуда, а за окнами перестукивались колёса электричек. Андрей машинально помешивал ложкой жидкий суп в пластиковой тарелке.

За соседним столиком, спиной к нему, сидели двое мужчин. Один — молодой, вертлявый, в расстёгнутом плаще. Второй — грузный, с коротким седым ёжиком, в дорогом пальто, которое резко выделялось среди вокзальной публики. Когда он поднёс стакан, на толстом пальце блеснула золотая печатка.

— …та девчонка, что тогда, — донёсся голос молодого, — приказ был ясный. Рита, кажется?

Грузный поставил стакан — без стука, аккуратно.

— Придержи язык, — сказал он негромко, но с такой интонацией, что Андрей перестал дышать. — Здесь стены слышат.

Оба замолчали. Где-то за спиной звякнули монеты, брошенные на стол, тяжело скрипнул стул. Андрей сидел, уставившись в остывший суп, и считал удары сердца.

Мужчины расплатились и ушли, а он ещё долго сидел, пытаясь унять дрожь в руках. Он запомнил это лицо. Грузный мужчина, седой ёжик, золотая печатка.

Позже, в медицинском, он увидел того же человека в окружении важных гостей. Андрей стоял в тени колонны, прижимая к груди папку с историей болезни, и смотрел через стеклянную дверь конференц-зала. Виктор Сергеевич Знаменский. Большая шишка, то ли депутат, то ли крупный бизнесмен. Вместе с мэром они пришли на кафедру биохимии ознакомиться с новейшими исследованиями.

С этого дня Андрей искал не просто пропавшую одноклассницу. Он искал женщину, которую пытались убить. И которую он, назло всему миру, собирался найти и защитить. Он выяснил, что Знаменский — отец Кирилла, Лизиного мужа. И тогда звенья мрачной цепи соединились.

Он узнал её мгновенно. Годы, прошедшие с выпускного бала, не затуманили эту картинку — он хранил в памяти каждую чёрточку: и этот поворот головы, и эту лёгкую, почти летящую походку, с которой она когда-то шла по школьному коридору, прижимая к груди стопку тетрадей. Она вышла из салона «Лёд и Пламя» — короткая стрижка, строгий силуэт, надменный взгляд. Но для него она была всё той же девочкой с выпускного, что стояла у стены и теребила манжету. Он представлял эту встречу тысячи раз. Готовил слова. Но сейчас, глядя на неё — повзрослевшую, строгую, чужую, — он забыл их все. Вместо этого просто шагнул вперёд, чувствуя себя тем самым неловким школьником, который так и не решился подойти.

— Рита... Рита Захарова. Это вы?

Рита обернулась. Она выглядела дорого и недоступно — как драгоценность за витринным стеклом. Холодный взгляд скользнул по его лицу — равнодушно, как по витрине. Ни тени узнавания. А если и была — она тут же погасла.

— Вы ошиблись. Я вас не знаю.

— Рита, послушай... — он шагнул за ней. — Я знаю, что случилось. Я знаю, кто приказал тебя убить. Это Виктор Сергеевич, отец Кирилла. Я слышал его собственными ушами. Я искал тебя долгие годы...

Она остановилась. Обернулась. На лице — лёд.

— Вы ошиблись, — повторила она медленно, чеканя каждое слово. — Я не знаю никакой Риты. И вас я не знаю. Всего доброго.

Андрей протянул ей фотографию, и на мгновение их пальцы едва не соприкоснулись. Фотография была та самая — старая, с потёртыми уголками, та, что прошла с ним все вокзалы и рынки. Он носил её во внутреннем кармане пальто, и она всё ещё хранила тепло его тела.

— Что это?

— Это фотография, по которой я искал тебя, Рита. Просто поверь мне.

Он сунул клочок пожелтевшей бумаги ей в дорогую кожаную сумочку, и Рита не стала спорить — на это у неё не было ни сил, ни желания. Но когда он развернулся и собрался уходить, она вдруг нащупала в сумке этот клочок бумаги и, сама не зная зачем, сжала его в кулаке. Бумага была тёплой от его рук.

Он остановился и замер, как будто что-то почувствовал, и посмотрел на неё так, как никто и никогда не смотрел. В душе у Риты что-то дрогнуло, но она взяла себя в руки и молча ушла, оставив его стоять на тротуаре. Андрей смотрел ей вслед и чувствовал, как внутри что-то обрывается. Она не поверила. Не захотела поверить. Но он знал: это она. И он не отступится.

Он вернулся в больницу и впервые за много лет не пошёл в ординаторскую. Вместо этого спустился в больничный парк, сел на скамейку и долго смотрел, как осенний ветер гонит по асфальту сухие листья. Она назвалась чужим именем. Но он-то знал: это она. И то, что она жива, — уже само по себе было чудом. Андрей пока не знал, как к ней подступиться. Знал только, что теперь, когда он её нашёл, он уже не сможет просто жить дальше.

Вечером он зашёл в больничную часовню — крошечную, с лампадой и потемневшей иконой. Он не умел молиться, но простоял в тишине до тех пор, пока не почувствовал, как отпускает. Ему нужно было понять, что делать с правдой, которую носил в себе все эти годы. И с любовью, которая так и не нашла выхода.

Глава 22. Лед и пламя

Прошло уже три года. Салон «Лёд и Пламя» стал именем нарицательным в кругах состоятельных москвичек. К Маргарите Александровне записывались за месяц, её кремы на травах обсуждали в светских хрониках, а администратор едва успевала отвечать на звонки. Рита, казалось, достигла всего, о чём мечтала когда-то в своей коммуналке.

Она не любила административную работу, и все заботы об отчетах, налогах и зарплатах передала бухгалтеру. Маргарита Александровна быстро выяснила, что бухгалтеры — особенные люди, с ними крайне тяжело разговаривать. Она и не разговаривала, лишь давала поручения.

Администратор, миловидная стройная блондинка Анастасия, занималась клиентами и персоналом, смотрела на Маргариту снизу вверх, и даже немного побаивалась. К счастью, энергичная и старательная девушка взяла на себя все организационные вопросы, оставив Рите возможность заниматься только творческим процессом.

Маргарите нравилось общаться с клиентками, она сейчас стала свидетелем бесконечных семейных историй и женских проблем.

Но чем больше она слушала своих клиенток, тем отчётливее понимала: все они говорят одно и то же. Хотят быть счастливыми.

— Понимаете, Маргарита Александровна, у него появилась эта... эта девица. Сделайте что-нибудь. Чтобы она исчезла.

— Мне нужно повышение. Начальник меня не замечает. Вы же можете...

— Я хочу, чтобы он наконец развёлся. Он обещает уже три года.

— Соседка завидует мне и моему мужу. Пусть у неё всё разладится.

Рита слушала, кивала и помогала. Кому-то — травами. Кому-то — советом. И лишь изредка, когда просьба была слишком грязной, она позволяла себе тот самый шёпот, которому научил дед. Но каждый раз после этого она чувствовала, как в груди нарастает холод. Силы покидали ее, и, чтобы восстановиться, нужно было побыть немного в тишине.

Однажды вечером, когда за последней клиенткой закрылась дверь, Рита без сил опустилась в кресло и долго смотрела на вывеску за окном. «Лёд и Пламя». Она назвала этот салон в честь своей мести. Лёд — холодная решимость. Пламя — боль, что горит внутри. Теперь это название звучало как вопрос, на который у неё не было ответа.

Когда она возвращалась в Москву, у неё была ясная и определённая цель. Но за три года Рита ни разу не использовала свою близость к Алисе. Хотя возможности были. Алиса часто рассказывала о ссорах родителей, о том, как мама запирается в спальне с бутылкой, как папа приходит под утро. Ударить было легко. Но Рита не ударила. Потому что теперь её месть рикошетом ударила бы по той, кто был ни в чём не виноват — по маленькой девочке, которая ждала её на качелях.

Сегодня была особенно тяжёлая среда. Одна дама требовала «приворожить» мужа, который, по её же словам, её терпеть не может. Другая хотела навести порчу на конкурентку по бизнесу. Третья плакала о том, что её любовник выбрал другую, и просила «сделать так, чтобы он пожалел».

Как только очередная клиентка в дорогой одежде открывала дверь кабинета, Рита тут же понимала о ней всё, и точно знала, что она скажет:

— Я хочу… Убрать соперницу… Увести чужого мужа… Хочу много денег и любви.

Они все хотят быть счастливыми, но чаще всего за счёт несчастья другого человека.

Рита налила себе чаю, закрыла дверь на ключ, и вдруг поняла, что страшно устала.

«Господи, — подумала она, глядя на свои руки, которые столько раз заваривали целебные травы и изредка творили тёмные дела. — Неужели это всё, ради чего я выжила? Чтобы исполнять чужие капризы? Чтобы быть жилеткой для богатых бездельниц?»

Она вспомнила бабушку — та тоже всегда помогала людям. Но помогала бескорыстно. Она вспомнила деда — тот использовал дар, не задумываясь о морали. Попросили что-то сделать — пожалуйста, клиент всегда прав.

А кто она? Ни то, ни другое. Она зависла между светом и тьмой, как и название её салона.

Андрей — вот кто видел в ней свет. Даже когда она сама не видела. Он искал её много лет, а она не нашла для него ни одного доброго слова. Только холод и мрачный взгляд.

Она достала из ящика стола старую школьную фотографию — ту самую, которую Андрей дал ей при последней встрече. На обороте его рукой было написано: «Я тебя нашёл». Она долго смотрела на эти буквы, и внутри неё что-то дрогнуло.

«Я занимаюсь не тем, — вдруг отчётливо поняла она. — Я помогаю людям получать то, что они хотят. Но я никогда не спрашиваю, нужно ли им это на самом деле. Я стала инструментом их алчности. Их мелочности. Их пустоты. А я ведь могу больше. Я должна больше».

В эту ночь она долго не могла уснуть. Ей снился дед — он сидел у печи и качал головой. «Ты тратишь силу на пустое, девонька», — сказал он. И Рита проснулась с твёрдым решением.

Утром она позвонила администратору и отменила все записи на день. Вместо этого она села в кресло, закрыла глаза и попыталась вспомнить то чувство, которое испытала там, в яме, когда кричала Богу. Тогда ей ответил дед. Теперь она хотела спросить по-другому.

«Господи, если ты есть, если ты меня слышишь... — прошептала она. — Я не знаю, кто я. Я помогаю людям, но прошла мимо того, кто меня любил. Я лечу тела, но души проходят мимо. Что мне делать?»

Ответа не было. Только тишина. Но в этой тишине Рита вдруг почувствовала странный покой. Она поняла: надо искать. Искать не клиентов, не деньги, не месть. Искать ответ на главный вопрос: зачем она выжила? О чем упоминал дед, когда говорил: «Не за этим ты здесь, девонька»?

С этого дня в салоне появилась новая услуга — «консультация». Рита больше не принимала заказы на «отвороты» и «присушки». Она стала говорить с женщинами о том, что у них внутри. И сама удивлялась тому, как много боли скрывается за дорогими платьями и светскими улыбками, сколько тайн хранят загадочные женские сердца.

А вечерами она читала. Не травники — их она знала наизусть. Она читала книги по психологии. Потом — по философии. Психология казалась ей слишком сухой, а философия — оторванной от жизни. А потом в её руках оказалась книга по атмалогии — науке о душе. И Рита вдруг поняла: вот оно. То, что она искала. Она искала связь с верой и душой. Атмалогия — о душе и мистике, возможно, это то, что нужно ей. Понять свою миссию и помогать людям.

Лёд и пламя — это не просто название салона. Это её путь. И теперь она знала: надо идти глубже. Туда, где лёд встречается с пламенем и рождается что-то третье. Что-то настоящее.

Глава 23. Индия

Рита решила взять отпуск и поехать в Индию. Как бы она хотела взять с собой в поездку Алису — чтобы девочка узнала о дальних странах не из книжек с картинками, а своими глазами увидела далекую экзотическую страну.

Но об этом нечего было и мечтать. Алиса ездила с родителями отдыхать каждое лето, и это всегда были Турция или Египет. Лиза не любила эти поездки и переживала, что от солнца появятся пигментные пятна, поэтому сидела в тени и рассматривала журналы мод. Кирилл днями и ночами просиживал в барах, а Алиса плескалась в бассейне — одна, в своём одиночестве, пока родители были заняты собой.

Сама Рита за эти годы много путешествовала — хозяйка салона не может постоянно работать, её не поймут ни сотрудники, ни клиенты. Нужно было поддерживать имидж разносторонне образованной женщины, знающей о мире всё.

Но её не впечатлили ни фешенебельные дорогие курорты, где белый песок и лазурная вода казались декорацией для чужой жизни, а на пляжах было слишком много одиноких дам, пытающихся поймать уходящую молодость. Ни Испания с её шумными феериями и гулкими соборами, в которых она так и не смогла молиться. Ни Италия с громкими, яростно жестикулирующими и разговорчивыми итальянцами, чьи серенады звучали фальшиво и навязчиво. Ни Кипр с бирюзовым морем и средиземноморской кухней, от которой у нее лишь разболелся желудок. Она искала что-то иное, а что именно — сама не знала.

Варанаси встретил её запахом дыма, специй и влажного дерева. На узких улочках, мощённых стёртым камнем, текли толпы людей, священных коров, рикш. Над Гангом висела густая, почти осязаемая пелена — смесь тумана и дыма погребальных костров.

Она вышла из гестхауса ранним утром и сразу окунулась в водоворот чужой жизни. Улицы здесь были лабиринтом: крошечные лавчонки лепились одна к другой, и в каждой что-то варили, жарили, продавали. Прямо на земле, на широких листьях, были разложены горки пряностей — алых, янтарных, шафрановых. От жаровен поднимался дымок, пахло гхи, кардамоном, свежими лепёшками чапати и чем-то острым, от чего щипало в носу. Продавец с корзиной цветочных гирлянд предложил ей ожерелье из бархатцев — Рита купила и надела, сама не зная зачем. Оранжевые лепестки легли на её тёмное платье, и на секунду она почувствовала себя не чужой.

Мимо проходили паломники с нарисованными на лбу знаками, женщины в сари цвета спелого манго несли на головах медные кувшины, старик с лицом, похожим на печёное яблоко, играл на самодельной флейте, а у его ног танцевала кобра. Всё это было шумным, пряным, живым — и Рита вдруг поняла, что впервые за долгое время не думает о прошлом. Она просто идёт и смотрит. Просто дышит этим воздухом — густым, как похлёбка, пахнущим одновременно бензином, благовониями, навозом и цветами.

Она задержалась у лотка со сладостями — пирамидки из розового, жёлтого, зелёного теста, облепленные серебряной фольгой. Торговец протянул ей кусочек на пальмовом листе. Рита надкусила — и зажмурилась: сладость была приторной, почти невыносимой, с привкусом розовой воды и чего-то молочного, чего она никогда не пробовала.

«Вот она, жизнь, — подумала она, вытирая липкие пальцы. — Шумная, грязная, сладкая, страшная. Настоящая».

Вечером она сидела на ступенях гхата, спускающихся к воде. Вокруг молились, пели, зажигали масляные светильники и пускали их по течению. Маленькие огоньки плыли в темноте, словно души.

Старый садху с лицом, разрисованным белой пастой, подошёл и сел рядом без приглашения. От него пахло сандалом и пеплом.

— Ты ищешь, — сказал он на ломаном английском. — Но не знаешь что.

— Это так заметно? — усмехнулась Рита.

— У тебя глаза человека, который переплыл реку и не знает, нужен ли ему другой берег.

Он закурил биди — тонкую самокрутку, — и долго молчал. Рита смотрела на огоньки.

— Ты была во многих странах, — вдруг сказал садху. — Там красиво, живут богатые люди. Но там ты не нашла того, что ищешь. А здесь грязно, шумно, смерть ходит рядом. Но ты сидишь на ступеньках и не уходишь. Почему?

— Потому что здесь настоящее, — сказала Рита, сама удивляясь своим словам. — Там всё — как красочная открытка. А здесь — как настоящая жизнь.

Садху кивнул, затянулся и выпустил дым.

— Ты богата, могла бы иметь столько денег, сколько захочешь, — сказал он. — Я вижу. Но тебя не интересуют деньги, а богатство твоё — только снаружи. Внутри ты всё ещё та девочка, которая упала в яму. Индия может дать тебе то, чего у тебя нет, то, что ты ищешь.

— Что именно? — спросила Рита.

— Знание, что ты — не твоя боль. И не твои деньги. И не твоя месть. Ты — атман. Душа, в которой живет высший дух. Твоя душа бессмертна, она была всегда и будет всегда. Остальное — рябь на воде.

Он поднялся, легко, несмотря на годы, и ушёл в толпу. Рита осталась сидеть у воды. Старый садху помог ей понять то, чего она до сих пор не понимала.

Утром она бродила по набережной, наблюдая, как город просыпается. У самой воды сидела женщина в выцветшем сари и перебирала чётки, беззвучно шевеля губами. Рита остановилась, заворожённая её спокойствием. Женщина подняла глаза и вдруг улыбнулась — просто, без всякой причины. И Рита, сама того не ожидая, улыбнулась в ответ. Впервые за долгое время — не вежливо, не сквозь силу, а просто так. Потому что мир на секунду показался ей не врагом, а союзником.

Через три дня она поехала в Ришикеш. Там, в ашраме у подножия Гималаев, она впервые села в медитацию по-настоящему — не для галочки, не из любопытства, а из потребности. И там, в тишине, к ней пришло странное чувство: она — не жертва. Не мстительница. Не сирота. Она — нечто гораздо большее.

Когда через две недели Рита вернулась в Москву, администратор салона удивилась её лицу. Она улыбалась иначе — не вежливо, не холодно, а так, будто узнала какую-то тайну.

— Вы хорошо отдохнули? — спросила Анастасия.

— Нет, — ответила Рита. — Я не отдыхала. Я училась.

Глава 24. Ночная гостья

Лиза сидела на кухне одна. Часы показывали начало третьего. Кирилл снова не пришёл ночевать — сказал, что задержался на совещании. Она уже не проверяла, врёт он или нет. Какая разница? Раньше она хотя бы злилась. Теперь — ничего, никаких чувств.

Она налила себе ещё коньяку. Плеснула в бокал, не разбавляя. Руки дрожали, но это было привычно.

В соседней комнате спала Алиса. Дочь, которую она когда-то родила, но так и не смогла полюбить по-настоящему. Лиза смотрела на дверь детской и чувствовала только пустоту. Когда-то она думала, что материнство сделает её счастливой. Оказалось — нет.

В принципе, Лиза любила Алису, но, если подумать, куклу Лялю в детстве она тоже любила. Нет никакой разницы. Впрочем, есть, — дочка иногда раздражала своими бесконечными вопросами и любопытством. Пусть лучше книжки с картинками рассматривает, а няньки с уличными тётками её развлекают.

Папа предлагал ей любой бизнес на выбор, заниматься модным магазином или картинной галереей. Ей это было неинтересно. Денег и так всегда было достаточно, а от людей она стала часто уставать.

«Что со мной не так? — думала она, глядя в тёмное окно. — Почему мне ничто не интересно? Почему я не могу увлечься чем-то по-настоящему? Так, как другие?»

Лиза вспомнила себя на выпускном вечере. В центре зала, в сверкающем платье, с изумрудной подвеской на груди. Признанная королева, она подавала большие надежды. Весь мир лежал у её ног. Артур стоял на коленях. Рита ждала за кулисами, готовая в любой момент подставить плечо.

Рита. Вот человек, которому всегда было всё интересно, и который всеми силами стремился учиться и что-то делать. Предательница Рита.

Лиза поморщилась, как от зубной боли. Она запретила себе думать о ней много лет назад. Но иногда, вот как сейчас, посреди ночи, воспоминания накатывали, и не было сил от них отмахнуться. Если бы Рита сейчас была рядом и с ней можно было посоветоваться…

Вот кто был её настоящей ночной гостьей. Не подруга, не враг — тень, которая приходила без приглашения и садилась напротив. Лиза почти видела её: маленькая, с голубыми глазами навыкате, руки спрятаны за спину. Та самая Рита, которую она когда-то выгнала, даже не дав сказать ни слова. Гостья не говорила — просто смотрела. И от этого взгляда Лиза чувствовала себя ещё более пустой.

Она помнила тот вечер, когда выгнала подругу. Помнила, как Рита стояла в проёме двери — растрёпанная, заплаканная, с кровоподтёками на руках — и пыталась что-то объяснить. А она, Лиза, не слушала. Она видела только то, что хотела видеть: предательство.

Лиза тогда без памяти любила Кирилла, и одна мысль о том, что он может посмотреть на кого-то другого, приводила её в ужас.

«А ведь я могла спросить, — вдруг подумала она с ужасом. — Могла просто спросить, что случилось. И всё было бы иначе».

Но она не спросила. Она слишком привыкла, что мир вращается вокруг неё. Что все обязаны ей. Что чужие слёзы — просто досадная помеха, а чужая боль — преувеличение.

А теперь — что? Где все, кто ею восхищался? Артур исчез, по слухам, уехал за границу. Подруги детства остались в прошлом. Отец смотрит с укоризной. Мать — с ледяным презрением, дочь не оправдала её надежд. Муж? Муж никогда её не любил. Она поняла это слишком поздно.

Она допила коньяк и налила ещё. Пальцы не слушались. Бокал выскользнул, разбился о кафель. Лиза тупо смотрела на осколки и думала: «Вот так и я. Разбилась. И никто не заметил. Всем плевать».

Она наклонилась, чтобы собрать осколки, порезала ладонь. Кровь закапала на пол. Лиза смотрела на неё, а мысли крутились в голове, мешая сосредоточиться на боли. Боль была внутри.

Лиза вдруг ясно, несмотря на сильное опьянение, осознала: « Меня никто никогда не любил просто так. Даже родители — они любили ту красивую картинку, которую я им показывала. А когда картинка треснула, они просто сделали вид, что не заметили. Как я сейчас».

Она так и не почувствовала боли. Только странное облегчение. Хоть что-то настоящее.

В эту ночь она уснула прямо на кухне, положив голову на сложенные руки. А наутро проснулась с твёрдым решением: она должна найти Риту. Не для того, чтобы мириться. Просто чтобы понять — что случилось тогда. Как они дошли до этой точки.

Однако в повседневных делах решение скоро превратилось в обещание: «Я начну что-то делать завтра», потом — в воспоминание о неясной тени из прошлого.

А может быть, она просто боялась. Боялась, что Рита не простит. Что скажет: «Ты разрушила мою жизнь, а теперь хочешь поговорить?» И будет права.

А потом решение найти Риту и вовсе забылось в суете повседневности.

А на другом конце Москвы, в маленьком кафе через две улицы от салона «Лёд и Пламя», в это же время сидели Рита и Алиса. Им было весело и тепло.

Алисе исполнилось десять лет. Она вытянулась, стала угловатой — переходный возраст уже наложил на её лицо тень будущей взрослой красоты. Лизины бархатные глаза и упрямый подбородок Кирилла. Но характером она не походила ни на мать, ни на отца. Она была закрытой, задумчивой и настороженной, и при этом отчаянно нуждалась в тепле.

Тётя Марго была единственным человеком, который это тепло давал. Их встречи стали регулярными — уже не во дворе, а здесь, в кафе. Рита приходила с книгой, Алиса — с дневником, в который она записывала стихи.

На подоконнике кафе стоял старый, потёртый глобус — забытый кем-то из прежних хозяев. Алиса всякий раз, приходя, первым делом подбегала к нему и крутила, зажмурившись. А потом открывала глаза и смотрела, куда попал палец.

— Смотри, тётя Марго, сегодня я попала в Индию! — кричала она. — Мы ведь когда-нибудь туда поедем, правда?

— Обязательно, — отвечала Рита и подсаживалась ближе.

Они вместе склонялись над глобусом, и Рита водила пальцем по океанам и материкам, рассказывая про далёкие страны. Про Варанаси, где по вечерам плывут по Гангу масляные светильники. Про Ришикеш, где горы упираются прямо в небо. Про то, как пахнут специи на индийском базаре и как кричат обезьяны на крышах храмов. Алиса слушала, приоткрыв рот, и её палец скользил следом за Ритиным.

— А давай ты меня возьмёшь с собой? Ну хоть разочек! — просила она. — Мы бы вместе смотрели на слонов и катались на лодочках. Я была бы самым счастливым человеком на свете!

— Когда-нибудь — обязательно, — говорила Рита. — Когда ты чуть подрастёшь. Обещаю.

И Алиса верила. Потому что тётя Марго никогда не обманывала — в отличие от мамы, которая всегда говорила «потом», но это «потом» никогда не наступало.

Иногда к их столику подходила официантка — молча ставила два какао с маршмэллоу и так же молча уходила. Она уже знала: эту пару лучше не отвлекать.

Однажды Алиса пришла особенно задумчивой. Она долго молчала, водя пальцем по краю чашки, а потом нерешительно протянула Рите сложенный листок.

— Я написала стихи. Только они... немножко грустные.

Рита развернула листок. Почерк был ещё детским, но строчки — ровными и удивительно взрослыми:

«Когда я смотрю на ночное небо, мне кажется, что звёзды говорят со мной. Они спрашивают: почему тебе грустно? И я не знаю, что им ответить. Может быть, когда-нибудь я пойму их язык и тогда узнаю, зачем мы здесь. А пока я просто смотрю на них и мечтаю, чтобы кто-то смотрел на звёзды вместе со мной».

Рита подняла глаза. В горле у неё стоял ком. Она смотрела на эту девочку — дочь своей бывшей подруги, дочь своего врага — и видела в ней себя. Ту самую Риту, что когда-то стояла у окна в коммуналке и смотрела на звёзды, ища ответы. Алиса, сама того не зная, прошла тот же путь — от одиночества к тихой надежде, что где-то есть кто-то, кто сможет её понять. И этот кто-то сейчас сидел напротив.

— Знаешь, о чём говорят звёзды? — спросила Рита, и голос её дрогнул. — Они говорят: ты не одна. Всегда есть кто-то, кто смотрит на них вместе с тобой. Может быть, он далеко, но он есть. Я это точно знаю.

— А можно я возьму с собой в Индию маму? — вдруг спросила Алиса, и голос её стал тише. — Ей ведь тоже грустно. Может, она там перестанет грустить?

Рита помолчала. Потом сказала:

— Может быть. Но есть одно важное условие — мама должна сама этого захотеть. Понимаешь?

Алиса кивнула. Но в глазах её осталась печаль — та самая, которую Рита слишком хорошо знала.

Няня давно была на их стороне и молчала. Она прекрасно понимала, что девочка нуждается в опытном наставнике. Мать предпочитала коротать вечер с бутылкой, а все её разговоры сводились к нарядам и модным развлечениям.

А отец… Жаль, что мы не можем выбирать ни матерей, ни отцов.

Глава 25/ Семейный ужин

Это был воскресный семейный ужин, на котором настоял Игорь Владимирович. Он переживал за Лизу и без памяти любил свою внучку, хотел всегда быть рядом, наслаждаться каждым моментом.

За столом собрались все члены большой семьи: Лиза, Кирилл, Алиса, а также оба отца — Игорь Владимирович и Виктор Сергеевич. Два мира, два полюса, соединённых браком детей.

У Ирины Евгеньевны начались проблемы с ногами после травмы, она редко выходила из дома и не выезжала за пределы города, а жена Виктора Сергеевича не любила Лизу и старалась избегать семейных сборищ под любым предлогом.

Игорь Владимирович вспомнил детство Лизы, городской парк, в котором она любила кататься на качелях и гулять с папой и мамой.

— Чаще всего я гуляла там с няней, — вспомнила Лиза. — Но иногда я встречалась там с девочкой, которая позже стала моей школьной подругой.

Алисе всё это было не интересно. Она часто так делала: когда ей что-то не нравилось, напускала на себя вид обиженного ёжика, ощетинившегося иголками.

Лиза занервничала. Ещё не хватало, чтобы Алиса начала грубить, а на Лизу смотрели как на плохую мать, не давшую должного воспитания дочке. И без того тошно. Она уже дважды наполнила свой бокал. Кирилл, напротив, был подчёркнуто спокоен — он теперь работал в какой-то отцовской структуре, распоряжался людьми и финансами, и считал себя большим человеком.

Разговор не клеился. Кирилл ковырял вилкой ростбиф, думая о чём-то своём. Игорь Владимирович пытался занять внучку, показывая ей фокус с салфеткой. Алиса скучала и болтала ногами под столом.

— Ну, расскажи деду, как твои дела? — Игорь Владимирович подмигнул ей. — Чем сейчас увлекаешься?

— Стихи пишу, — буркнула Алиса.

— Стихи! — оживился Игорь. — Это прекрасно. Почитаешь?

— Нет, — отрезала девочка. — Они личные.

— У ребёнка переходный возраст, — натянуто улыбнулась Лиза, сделав ещё глоток. — Не обращайте внимания.

— Переходный возраст — не извинение для грубости, — процедил Виктор Сергеевич.

Алиса вспыхнула и выпалила:

— А я не грублю! Я просто не хочу читать. Мои стихи нравятся только тёте Маргарите, и этого достаточно!

В воздухе повисло напряжение. Алиса потянулась за пирожным, Лиза украдкой налила себе ещё бокал. Кирилл побледнел.

Виктор Сергеевич отложил приборы — аккуратно, без стука — и произнёс ледяным, спокойным тоном, от которого у всех сидящих за столом кровь застыла в жилах:

— Действительно, Алиса. Расскажи нам всем ещё раз, кто эта женщина и где ты с ней виделась?

Алиса вздрогнула. Она вдруг вспомнила тот ужин, когда дедушка Игорь спросил про тётю Маргариту, а папа и мама так разозлились. И жалобно залепетала:

— В кафе... Она хорошая. У неё глаза добрые и она умеет лечить коленки. Я ей стихи читаю...

Повисла тишина. Та самая, звонкая, которая наступает за секунду до того, как ваза падает с полки.

Игорь Владимирович, ещё не понимая, в чём дело, улыбнулся:

— Какая тётя Маргарита?

Виктор Сергеевич взял в руки вилку и сжал её в руках, глаза его превратились в щёлочки.

Ирина Евгеньевна, до этого молча сидевшая в углу, вдруг фыркнула.

— Тётя Маргарита! Тоже мне, имя для приличной женщины. У нас в городе была одна Маргарита — Ритка Захарова, нищая с коммуналки. Та ещё проходимка. Надеюсь, эта не из таких.

Лиза вздрогнула и побледнела.

— Мама, не надо... — начала она, но ослабевший голос потонул в наступившем грохоте.

Виктор Сергеевич не сводил глаз с Ирины Евгеньевны.

— Захарова? — переспросил он ледяным тоном. — Вы сказали — Захарова?

Ирина Евгеньевна, не понимая, что происходит, но чувствуя поддержку, подтвердила:

— Да, была такая. Рита Захарова. Воровка, неблагодарная. Её мать на комбинате работала, а сама она...

— Помолчите, — оборвал её Виктор Сергеевич.

Он обвёл взглядом сидящих за столом. Кирилл опустил голову. Лиза, белая как мел, вцепилась в край скатерти. Игорь Владимирович сидел очень прямо, и только побелевшие костяшки пальцев выдавали его напряжение.

Виктор Сергеевич усмехнулся одними губами.

— Три года, — произнёс он тихо. — Три года эта женщина была рядом с моей внучкой. И никто из вас не заметил.

Ирина Евгеньевна опомнилась первой:

— Вы хотите сказать, что та Маргарита — это...

— Захарова, — закончил он. — Сменила фамилию. Стала Снегирёвой. А я, дурак, поверил своим людям на слово, что всё чисто.

На этот раз тишина была такой глубокой, что было слышно, как тикают часы в соседней комнате. Игорь Владимирович побледнел и медленно повернулся к дочери. Лиза застыла с бокалом в руке, её лицо стало белым как мел. Кирилл вскочил, едва не опрокинув стул.

— Этого не может быть! — выкрикнул он. — Она же...

— Она, — перебил его Виктор Сергеевич, — всё это время была рядом с твоей дочерью.

— А ты, — он повернулся к Лизе, — даже не заметила.

— Я не знала! — взвизгнула Лиза. — Папа, я правда не знала!

— Рита Захарова — дочь Елены Снегирёвой, с которой мы дружили в молодости, — тихо, ни к кому не обращаясь, произнёс Игорь Владимирович, и его голос прозвучал как выстрел. — И она всё это время была здесь. Жила. Работала. Помогала Алисе.

— Помогала?! — взорвалась Лиза. — Она мстит нам! Подбирается к моей дочери, чтобы отомстить!

— За что? — спросил Игорь Владимирович, и его голос заставил Лизу осечься.

Она не могла ответить.

Игорь Владимирович медленно покачал головой и, не обращаясь ни к кому конкретно, произнёс одними губами, но так, что услышали все:

— Я всё думаю, Лиза... как же так вышло, что моя дочь выросла такой... бестолковой и злой?

Слова упали в тишину, как камень в колодец. Лиза вздрогнула, будто от пощёчины, но ничего не ответила.

Виктор Сергеевич воспользовался паузой и поднялся из-за стола.

— Значит так, — произнёс он ледяным тоном. — С сегодняшнего дня Алиса не выходит из дома без охраны. Никаких кафе. Никаких салонов. Няню — уволить.

— Не смей трогать мою внучку и нашу няню, и не смей здесь распоряжаться, — тихо, но твёрдо произнёс Игорь.

— Это дом моего сына, — отрезал Виктор Сергеевич. — И то, что случилось тогда, касается всех нас. Спроси, Игорь, у своей дочери, что произошло.

Тёплый семейный вечер закончился скандалом. Алиса убежала рыдать в свою комнату. Лиза глушила коньяк. Кирилл сидел, вцепившись в волосы.

Виктор Сергеевич бросил салфетку на стол и скомандовал:

— Кирилл, за мной.

— Папа, но я... — начал Кирилл.

— За мной! — рявкнул Виктор Сергеевич и вышел из комнаты.

Ирина Евгеньевна смотрела ему вслед с открытым ртом, всё ещё не понимая, что она только что запустила цепь событий, которые многим сломают жизнь.

Игорь Владимирович поднялся было следом, но Виктор Сергеевич уже хлопнул дверью. Лиза сидела, уронив голову на руки.

Алиса тихонько выскользнула из своей комнат, подошла к Игорю, и спросила шёпотом:

— Дедушка, а что случилось?

Игорь погладил её по голове и ответил не сразу.

— Ничего, малышка. Взрослые иногда говорят глупости.

Но про себя он подумал: «Вот и всё. Теперь только чудо спасёт Риту».

Вернувшись в гостиницу, Игорь Владимирович долго смотрел на огни чужого города. Он понял всё, он знал своего свата, знал, какими способами он решает проблемы, возникающие на его пути. И знал, что должен действовать.

С этого дня началась тайная война. Война, о которой пока не знали ни Рита, ни Андрей. Но которая скоро потребует крови.

Виктор Сергеевич действовал быстро. Уже подходя к машине, он набирал нужный номер. Говорил он недолго. Всего несколько фраз:

— Найдите всю информацию о салоне «Лёд и Пламя». Хозяйку — под наблюдение. Отслеживать любые контакты. Мне нужно знать, с кем она говорит, где бывает, кто ей дорог.

На том конце провода не задавали вопросов.

— И ещё, — добавил он, помедлив. — Если кто-то попытается вмешаться — действуйте по обстоятельствам.

Он положил трубку и долго смотрел на своё отражение в тёмном стекле. Он знал, что рисковал. Знал, что Игорь Владимирович что-то заподозрил. Но ставки были слишком высоки. Если эта девчонка заговорит — рухнет всё. Бизнес, связи, будущее сына. Этого он допустить не мог.

В ту же ночь Игорь Владимирович не спал. Он сидел за столом в гостиничном номере и перебирал старые фотографии — те самые, что когда-то выпросил у заводского архивариуса. Елена. Он называл ее «Прекрасная Елена». Молодая, смешливая, с огромными голубыми глазами. Высокая, статная, с копной волос цвета спелой пшеницы — такой она осталась в его памяти навсегда. Она смеялась так заразительно, что все вокруг тоже начинали смеяться. Тогда они верили, что впереди их ждет только счастье, а Игорь мечтал однажды назвать Елену своей женой.

Но судьба распорядилась иначе. Их дороги разошлись — она тогда бросила его без всяких объяснений, просто исчезла. Не отвечала на звонки, избегала встреч. Он так и не понял, что случилось. Лишь много позже до него дошли слухи, что Елена родила дочь и та носит фамилию Захарова. Адрес её матери, Ритиной бабушки, он знал наизусть. Старый двор на окраине города был и его домом тоже, поэтому, когда Игорь решил отправить перевод, ему не нужно было ничего выяснять. Он просто написал: «Снегирёва Раиса Петровна».

Раиса Петровна… Она хорошо к нему относилась, и когда-то с Еленой они часто проводили время на старом дворе — играли на гитарах, пели песни, любили…

Так что эта девочка — Захарова, а не... Почему же он не спросил, не нашёл, не выяснил?!

Он отступил тогда, когда начал догадываться. Отступил и сейчас. А потом заставил себя додумать до конца. Когда Елена исчезла из его жизни, она уже была беременна. Он не знал этого тогда — она ничего ему не сказала. Но позже, сопоставив даты, разговоры, случайные намёки, он понял. Она ушла к другому — к Захарову, который дал ребёнку свою фамилию. А он, Игорь, даже не попытался её вернуть. Побоялся скандала. Побоялся Ирины. Опасался за свою карьеру. Отступил.

Он так и не простил себе, что отпустил Елену, потерял её любовь и доверие. А теперь их дочь — их общая дочь — оказалась здесь, рядом, и он едва не потерял и её, даже не зная о её существовании.

Он думал о том, что должен сказать Рите правду. Тогда смалодушничал, не смог, не разыскал, не извинился. Отделался деньгами, почтовым переводом.

Но теперь это не имело значения. Важно было другое: Рита — его дочь. И она в опасности. Виктор Сергеевич не остановится ни перед чем, Игорь знал это слишком хорошо.

«На этот раз я не опоздаю».

Он ещё не знал, что скажет Рите при встрече. Но знал, что должен успеть раньше, чем люди его свата нанесут удар.

Война началась. Оставалось только понять, кто в ней выживет.

Глава 26. Перекрестки

Игорь не стал звонить ни дочери, ни зятю, ни тем более свату. Он узнал адрес салона через свои старые связи и коротко сказал таксисту: салон «Лёд и Пламя». Центр Москвы.

Машина остановилась у старого дома с цокольным этажом. Вывеска была скромной, но элегантной, а витрина сияла чистотой. Игорь Владимирович глубоко вздохнул и толкнул дверь.

В холле пахло лавандой и свежемолотым кофе. Администратор — миловидная светловолосая девушка в строгом костюме — подняла на него глаза.

— Мне нужна Маргарита Александровна, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Вы записаны?

— Нет. Но я по важному делу. Скажите, что пришёл Игорь Владимирович. Она... она, возможно, меня помнит.

Администратор скрылась за дверью кабинета. Через минуту она вернулась и пригласила его войти.

Рита сидела за столом, разбирая какие-то бумаги. Когда дверь открылась, и на пороге возник высокий мужчина с серо-стальными глазами, она на мгновение замерла. Эти глаза она не могла забыть — они преследовали её с того самого дня на вокзале, когда она, ещё совсем девчонка, впервые увидела отца Лизы.

— Здравствуйте, Игорь Владимирович, — сказала она холодно, но без враждебности. — Присаживайтесь. Чем обязана вашему визиту?

Он сел. Она заметила, что руки у него дрожат.

— Рита... — начал он и осёкся. — Простите, Маргарита Александровна. Я долго думал, прежде чем прийти. Очень долго.

— О чём же вы думали? — спросила Рита, глядя ему прямо в глаза.

— О том, что я должен перед вами извиниться. За многое. За свою дочь. За то, что сомневался, но не настоял на правде, когда она солгала о вас. За то, что не нашёл вас тогда... когда вы исчезли. Я должен был, ради вас и ради вашей матери.

Рита молчала. Ей было странно слышать эти слова. Она помнила другое: как этот мужчина смотрел на неё в тот вечер в квартире Лизы, когда она играла роль однокурсницы и одновременно прислуги. Как он смотрел на неё на вокзале, когда Лиза уезжала в Москву, а она стояла и стеснялась своего единственного выходного платья. Тогда в его взгляде было что-то, чего она не могла понять. Теперь она поняла: это было узнавание. Он видел в ней Елену.

— Вы пришли только ради извинений? — спросила она наконец.

— Нет, — он покачал головой. — Я пришёл предупредить. Виктор Сергеевич знает, кто вы. Он наводил справки. Но только теперь ему стало известно, что вы — Рита Захарова. И он не остановится ни перед чем, чтобы на этот раз устранить угрозу.

Рита побледнела, но выдержала удар.

— Я знаю, на что он способен, — сказала она тихо. — Я это уже проходила.

Игорь Владимирович подался вперёд.

— Вы не понимаете. Он уже начал действовать. Я не знаю точно, что он задумал, но сейчас его люди ищут любого, кто с вами связан. Если вы можете уехать — уезжайте, я помогу. Если у вас есть кто-то, кто вам дорог, — предупредите его. Немедленно.

Рита вдруг вспомнила Андрея. Его светлые глаза, его слова: «Я тебя нашёл». И сердце снова замерло, а потом тревожно забилось. Ей стало трудно дышать, но она сумела взять себя в руки.

— Почему вы мне помогаете? — спросила она, глядя на Игоря Владимировича.

Он долго молчал, а потом ответил — не прямо, но так, что Рита вдруг всё поняла без слов:

— Потому что я должен был сделать это давно. Очень давно. Ещё когда твоя мать... когда Елена была рядом. Она была удивительной женщиной, Рита. Красивой — не той яркой красотой, что бросается в глаза, а той, благородной и редкой красотой, что остаётся в сердце навсегда. Я помню, как она смеялась, тогда смеялись все, кто был рядом. Мы верили в счастье и думали, что мир принадлежит только нам. Мечтали. Любили. А я... я так и не сказал ей самого главного. А потом она исчезла из моей жизни, и я потерял её навсегда. Теперь ты — здесь. И это всё, что я могу сделать. Для неё. И для тебя.

Рита смотрела на него, и в её глазах стояли слёзы. Не те, что текут по щекам, — те, что закипают внутри и не проливаются наружу. Она не задала вопроса, который вертелся на языке. Не спросила: «Вы — мой отец?». Вместо этого она просто кивнула.

— Спасибо, — негромко сказала она. И добавила: — Я буду осторожна.

Он поднялся, постоял ещё секунду у двери, будто хотел сказать что-то ещё, но передумал. И вышел.

В это же время на другом конце города, в неприметном автомобиле, припаркованном напротив входа в городскую больницу, двое мужчин просматривали фотографии. На одной из них был Андрей Крымов — молодой врач, который слишком много знал.

— Это он, — сказал один из них, тот, что помоложе. — Встречался с объектом. Отдал ей старую фотографию. Они тогда долго стояли на тротуаре, рядом с салоном.

— Придётся решать вопрос, — проворчал второй, постарше. — Выглядели они как заговорщики. Наверняка, он что-то ей рассказал. И лучше не тянуть: Знаменский ждать не любит.

— Может, просто припугнуть? Он же врач. У него пациенты, репутация, не будет рыпаться...

— Припугнуть? — старший хмыкнул. — Такие, как он, никогда не пугаются. Доктор уже давно суёт нос куда не следует. Выясняет, выпытывает, неизвестно, что ему удалось нарыть. Пора действовать наверняка.

Младший кивнул, хотя на его лице мелькнула тень сомнения. Но спорить он не посмел. Оба знали, что Виктор Сергеевич не прощает ни ошибок, ни промедлений.

Вечером Андрей снова пришёл к салону. Он не знал, что за ним наблюдают. Не знал, что каждый его шаг отслеживают и докладывают наверх. Он просто хотел увидеть Риту. После той встречи, когда он отдал ей старую школьную фотографию, а она почти выслушала его, Андрей чувствовал странную, почти забытую надежду.

Рита вышла из дверей и сразу заметила его. Он стоял у входа в салон — высокий, широкоплечий, с аккуратно подстриженными светлыми волосами. От прежнего белобрысого мальчика с задней парты остался только внимательный, чуть грустный взгляд. Но теперь этот взгляд принадлежал мужчине, на которого оборачивались прохожие. Он был красив — той спокойной, породистой красотой, которая приходит к людям, привыкшим держать спину прямо и не жаловаться на жизнь.

Рита на секунду замедлила шаг, но тут же одёрнула себя: «Не сейчас. Не сегодня».

— Андрей, — сказала она, и её голос дрогнул. — Ты не должен был приходить.

— Что-то случилось? — он встревожился.

— Пока нет. Но может случиться. — Она подошла ближе. — Послушай. За мной следят. За тобой, возможно, тоже. Ты должен быть осторожен.

— Я не боюсь, — начал он, но она перебила:

— Зря. Ты не знаешь этих людей. Они уже однажды пытались меня убить. И если ты будешь рядом, они не пощадят и тебя.

Андрей молчал. Потом вдруг улыбнулся:

— Я всю жизнь тебя искал. Я написал на старой фотографии «Я нашёл тебя» и верил, что эти слова обязательно сбудутся. Искал не для того, чтобы теперь бояться. Если надо — будем осторожны. Вместе.

Рита смотрела на него и чувствовала, как внутри неё что-то тает. Этот человек — странный, упрямый, с глазами, полными света, — он действительно любил её. Двадцать лет. С первой парты.

— Хорошо, — сказала она тихо. — Но обещай мне: если почувствуешь опасность — ты уйдёшь. Не думаю, что они станут нападать на тебя белым днём. Просто будь на людях и смотри по сторонам. Пообещай!

— Обещаю, — ответил он, хотя оба знали: это неправда.

Они стояли на пороге салона, держась за руки, а из припаркованной через дорогу машины за ними наблюдали. Не двое — уже трое.

Старший из них поднёс к уху телефон.

— Объекты вместе, — доложил он. — Ждать или начинать?

На том конце провода ответили коротко. Старший кивнул и отключился.

— Завтра. Всё решим завтра. Пусть попрощаются, она должна быть одна.

Машина бесшумно отъехала. А Рита и Андрей ещё долго стояли на тротуаре, не зная, что их время уже на исходе.

Глава 27. Свет

После визита Игоря Владимировича Рита не находила себе места. Внутри всё сжималось от дурного предчувствия.

В тот вечер она задержалась в салоне допоздна. «Лёд и Пламя» давно уже не требовал её постоянного присутствия, но она не привыкла полагаться на других.

В дверь постучали — негромко, но настойчиво. Она открыла. На пороге стоял Андрей. В руке — потрёпанная папка.

— Рита, выслушай меня. Это важно. Здесь всё, что я собирал долгие годы. Доказательства. Связи Виктора Сергеевича, приказы, показания свидетелей. Того человека, который отвёз тебя тогда в лес, зовут Артур, и он жив. Я нашёл его, вернее, он сам вышел на меня — услышал от общих знакомых, что я ищу тебя, и решил рассказать правду. Сказал, что все эти годы не мог спать.

При имени Артура Рита вздрогнула — не от неожиданности, а от памяти, которая всё ещё имела вкус мокрой земли и прелых листьев.

— Зайди, Андрей. Даже у стен бывают уши, — тихо сказала Рита.

Когда он вошёл и встал перед окном, на его лицо упали последние лучи заката, и оно озарилось светом. Свет был мягким, почти оранжевым, и на мгновение Рита увидела не взрослого мужчину, а того мальчика с задней парты. Только теперь он не прятал взгляд.

Но Рита всё еще держалась настороженно.

— Зачем тебе это всё? — спросила она глухо. — Ты рискуешь жизнью.

— Я готов рисковать, ради тебя, — ответил он просто. — С того самого дня, как впервые увидел тебя на задней парте. Помнишь первое сентября? Завуч сказала что-то обидное, и ты сидела, сжавшись в комок, а все вокруг шептались. А я смотрел на тебя и не мог отвести глаз. Ты была такой беззащитной и такой красивой, что у меня сердце останавливалось. С того дня я никого больше не замечал, видел только тебя.

Она взяла папку, не глядя, бросила на стол. Андрей продолжил:

— Я хочу, чтобы ты знала правду. И чтобы ты была в безопасности.

Рита вдруг шагнула к нему и взяла за руку. Он замер.

— Андрей, — сказала она тихо. — Ты должен знать. Я не та девочка, которую ты искал. Я изменилась. Я делала страшные вещи.

— Я знаю, — ответил он. — Я знаю про лес. Про деда. Про то, что ты умеешь. Я врач, и у каждого из нас есть собственное кладбище. Я всё понимаю.

— Нет! Ты не понимаешь. Я не добрая. Я не светлая. Я...

— Ты — Рита, — перебил он. — Любят не за что-то. Любят просто так, потому что любят.

Она смотрела на него, и в глазах её стояли слёзы. Не те, что текут по щекам, — те, что остаются внутри и превращаются в комок нестерпимой боли.

Она столько лет убеждала себя, что ей никто не нужен. Что любовь — это слабость. И вот теперь этот светловолосый врач стоит перед ней и говорит, что любит её с первых школьных дней. И она ему верит.

— Я любил тебя с первого класса, Рита. И сейчас люблю. И всегда буду любить.

Она не ответила. Просто сжала его руку крепче.

Он повернулся к выходу, и дверь закрылась.

Рита не знала, что Андрей не ушёл. Что он остался на улице, потому что заметил тёмный автомобиль, припаркованный через дорогу. Автомобиль, который стоял там уже два часа. И двух мужчин, которые вышли из него и направились к салону.

Он понял всё мгновенно. И в тот же миг рванулся обратно к двери, преграждая им путь. Андрей не был бойцом — он был врачом. Он просто встал между ними и дверью, машинально пытаясь защитить ту, единственную женщину, которую он любил.

Один из мужчин выругался, оттолкнул его плечом. Андрей не отступил. Тогда старший кивнул младшему, и в свете фонаря блеснул нож. Короткий, тусклый — почти незаметный. Удар пришёлся под рёбра, по-медицински точно. Андрей охнул и начал оседать. Мужчины тут же скрылись в переулке.

Рита услышала шум и бросилась к выходу. На тротуаре лежал Андрей. Она опустилась на колени прямо в лужу — то ли от дождя, то ли от крови, уже не разобрать.

— Андрей... — позвала она, и голос сорвался.

Он открыл глаза — светлые, те самые, что когда-то смотрели на неё с задней парты, полные жалости и сочувствия.

— Я нашёл тебя, — прошептал он. — Двадцать лет любил и искал. А ты... всё такая же...

— Молчи, — Рита прижала ладонь к его груди. Она начала шептать заговор, тот самый, которому учил её дед. Слова — древние, тёмные, страшные — текли сами, перемежаясь слезами. Она вложила в них всё: всю свою силу, всю свою боль, всю свою любовь, которую так долго прятала. На секунду ей показалось, что кровь замедлилась. Что рана начала стягиваться. Но глаза Андрея уже затуманились. Она поняла: даже этот дар не всесилен.

— Не надо, — сказал он тихо. — Ты сильная. Я знал, что ты выживешь. И ты выжила.

— Дурак, — прошептала она. — Зачем ты...

— Потому что ты — это всё, что у меня было. Я жил только для тебя. Прости, что не защитил...

Он замолчал, прикрыл глаза. Рита склонилась над ним, продолжая шептать. Она не плакала — слёзы кончились ещё там, в лесу, над ямой. Но внутри неё что-то происходило. Что-то огромное и необратимое.

— Ты не один, — сказала она, когда он уже не мог её слышать. — Я здесь, я с тобой. Я тебя слышу.

Где-то вдалеке завыла сирена «скорой». Слишком поздно. Но когда Рита подняла заплаканные глаза к небу, она впервые за долгое время почувствовала не тьму. А свет.

Он любил её. Всегда.

И этого у неё уже никто не отнимет.

«Скорая» приехала через семь минут. Констатировали смерть. Рита стояла над телом, прямая и бледная. В руке она сжимала ту самую папку. Доказательства. То, ради чего Андрей жил все эти годы. То, что стоило ему жизни.

Она знала, что делать дальше. Но это уже не имело значения. Потому что в эту ночь умер не только Андрей. В эту ночь умерла и её месть. А на смену ей пришло что-то другое. Что-то, чему она ещё не могла подобрать имени. Но оно было огромным. И оно было светлым.

В то же время, где-то далеко, в своём кабинете, Виктор Сергеевич сидел у телефона и ждал звонка. Он не хотел этой смерти. Но Андрей Крымов подобрался слишком близко. Ещё немного — и он бы раскопал не только тот давний приказ. Он бы узнал о других. О тех, кто был до Риты. О тех, кто был после.

Официантка в загородном клубе. Медсестра в госпитале. Девушка из приёмной МИДа. Имена, которые Виктор Сергеевич помнил наизусть, потому что сам заметал следы. Он не оправдывал сына. Он просто знал: если правда выйдет наружу, рухнет всё. Бизнес, связи, репутация. Вся его жизнь.

Когда раздался звонок и голос в трубке коротко доложил: «Вопрос решён», Виктор Сергеевич налил себе коньяку и выпил залпом. Он не чувствовал вины. Только усталость.

«Мальчишка сам виноват, — подумал он. — Нечего было лезть. А девчонка... она пережила лес. Переживёт и это. Теперь она будет молчать. Главное, чтобы Кирилл больше не давал поводов».

Он ещё не знал, что Игорь Владимирович уже начал собственное расследование. И что его звонок в одно московское ведомство запустил цепочку событий, которая через несколько месяцев приведёт к аресту. Свидетели найдутся, другие улики — тоже. Виктор Сергеевич ответит за всё, даже если папка, переданная Андреем Рите в ту ночь, так и останется лежать на дне её сумки — невостребованная, как немой укор. Её месть умерла вместе с Андреем, и ей больше не нужны доказательства. А слова «я тебя нашёл» окажутся пророческими — но не для Андрея. Для правды, которую он так долго искал.

Глава 28. Путь к себе

После гибели Андрея Рита перестала спать.

Она лежала в темноте, глядя в потолок, и прокручивала в голове одни и те же кадры. Вот Андрей стоит у дверей салона с папкой доказательств. Вот его светлые глаза, полные надежды. Вот его голос: «Я любил тебя с первого класса». А потом — кровь на асфальте, и она шепчет заговор, который не помогает.

Каждую ночь она давала себе слово: завтра утром пойдёт в полицию. Завтра она использует папку, которую он передал ей за мгновение до смерти. Завтра она уничтожит Виктора Сергеевича, Кирилла, всех, кто разрушил её жизнь.

Но наступало утро, и она ничего не делала.

Потому что месть больше не имела смысла. Месть не вернула бы Андрея. Месть не спасла бы бабушку. Месть не воскресила бы её нерождённую дочь. Месть не исцелила бы ту девочку в песочнице, которая когда-то верила, что мир добр и справедлив.

Однажды утром она пришла в салон и поняла, что не может работать. Руки, которые столько раз заваривали травы и помогали людям, теперь казались ей чужими. Она села в кресло и просидела так до вечера. Солнце медленно ползло по стене, тени становились длиннее. Телефон звонил, не переставая. Администратор стучала в дверь, но Рита не отзывалась. Ей казалось, что мир снаружи стал приглушённым, как сквозь толщу воды.

Вечером она достала старую школьную фотографию — ту самую, которую Андрей носил с собой все эти годы. На обороте его почерком было выведено: «Я тебя нашёл». Чернила уже выцвели, бумага истрепалась на сгибах — этот клочок прошёл с ним через все вокзалы, рынки, больничные дежурства. Она смотрела на эти буквы, и из глаз её текли слёзы. Не те скупые, которыми она плакала на похоронах бабушки. Настоящие, горькие, обжигающие.

— Я не спасла тебя, — прошептала она. — Ты искал меня всю жизнь, а я не смогла тебя защитить.

В ту ночь ей приснился сон. Она стояла на краю той самой ямы, в которую упала много лет назад. Внизу, на дне, ещё лежал её старый плащ — истлевший, почти неразличимый в темноте. Над ней было небо — холодное, равнодушное, бесконечное. Небо над пропастью. И откуда-то издалека доносился голос. Не деда. Не Андрея. Кого-то другого.

«Ты прошла через смерть и родилась заново. Но душа твоя всё ещё в яме. И единственный выход — прощение».

Она проснулась с ощущением, что кто-то говорил с ней. Не во сне — наяву.

Рита долго думала. Прощение? Прощение имело смысл, пока был жив Андрей. Но сейчас, когда единственный луч света погас? Кому оно нужно, её прощение?

На следующий день она позвонила в туристическое агентство.

— Мне нужен билет, — сказала она. — В Тибет.

Женщина на том конце провода удивилась:

— Это не самое простое направление. Нужны визы, вас ожидают долгий перелёт, пересадки...

— Я знаю, — перебила Рита. — Делайте.

Она не могла объяснить, почему именно Тибет. Она ничего не знала о буддизме, о медитации, о духовных практиках. Просто чувствовала: ответ там. Там, где горы касаются неба. Там, где люди умеют говорить с вечностью. Там, где знают всё о каждой душе, живущей на земле.

Перед отъездом она встретилась с Алисой. Они сидели в том же кафе, где обычно, и официантка уже по привычке принесла два какао с маршмэллоу. Но Алиса не притронулась к чашке. Она сидела, неестественно прямая, и смотрела в стол.

— Тётя Марго, — сказала она наконец, и голос её дрогнул, — я всё знаю. Няня вчера говорила по телефону с кем-то из соседей. Я слышала, что на ваш салон напали.

Рита замерла. Она готовилась к этому разговору, но не знала, что он случится так скоро. И не знала, что Алиса узнает об этом от чужих людей, через обрывки телефонных разговоров.

Алиса подняла глаза. В них стояли слёзы — не детские, не капризные, а те, что закипают, когда рушится что-то очень важное.

— Тот дядя, который вас защищал... он умер? — спросила она шёпотом.

— Да, — ответила Рита. — Умер. Его звали Андрей. Он был... очень хорошим человеком.

Алиса долго молчала. Потом вдруг вытерла глаза рукавом и сказала:

— А я ему написала стихотворение. Можно?

Рита кивнула, не в силах говорить. Алиса достала из дневника сложенный листок и протянула ей. На листке неровным детским почерком было написано:

«Спасибо вам, дядя Андрей, за то, что вы были. Теперь вы на небе, и вам, наверное, грустно. Но вы смотрите на тётю Марго и знайте: я её никогда не брошу. Я буду с ней дружить, пока она сама меня не прогонит. Вы не бойтесь за неё. Я уже почти большая и всё понимаю».

Рита читала, и строчки плыли перед глазами.

— Я уезжаю ненадолго, — сказала она, сглатывая ком в горле. — Мне нужно кое-что понять.

— Ты вернёшься? — спросила Алиса, и в её глазах блеснули слёзы.

— Обязательно, — ответила Рита и прижала листок со стихами к груди. — Я всегда возвращаюсь. Обещаю тебе.

Алиса кивнула, а потом вдруг встала и молча, по-взрослому, обняла Риту за плечи. Так они и сидели — две потерянные души, нашедшие друг друга среди холода и лжи.

Перед отъездом Рита в последний раз зашла в салон. Администратор уже знала о её решении и только молча кивнула, когда Рита попросила оставить её одну в кабинете.

Она достала из ящика стола папку — ту самую, которую Андрей передал ей в последнюю ночь. Доказательства. Свидетельства. Показания Артура. Вся правда о том, что сделал Виктор Сергеевич.

Эти бумаги могли бы стать оружием. А сейчас она держала их в руках и не чувствовала ничего, кроме тяжести чужой вины. Месть умерла в ней вместе с Андреем. Но Виктор Сергеевич остался. И он не остановится. Не перед ней — так перед другими.

Она вспомнила старую итальянскую пословицу: «Кто задумал месть, пусть роет две могилы». Одну для врага — и одну для себя. Рита больше не хотела рыть могилы. Никому. Даже тому, кто этого заслуживал.

Она положила папку в сейф и написала короткую записку: «Игорь Владимирович. Здесь то, что собрал человек, любивший меня. Я не хочу мстить. Но также не хочу, чтобы кто-то ещё погиб. Я доверяю это вам. Рита».

Захлопнув сейф, она почувствовала, как с плеч упала ещё одна тяжесть. Она не нанесла удар. Она просто передала правду тому, кто сумеет распорядиться ею правильно, по закону.

Рита оставила салон на попечение администратора. Она попросила Анастасию передать записку лично в руки — вместе с ключом от сейфа.

Рита села в самолёт.

Когда шасси оторвались от земли, она закрыла глаза и впервые за долгое время почувствовала не страх. Не боль. Не ненависть. А что-то похожее на надежду. Где-то далеко внизу осталась Москва с её салоном, её врагами и её потерями. А впереди были горы — древние, молчаливые, обещающие ответ.

Она не знала, что ждёт её впереди. Но знала: путь к себе начинается именно сейчас.

Глава 29. Прощение

Высокогорный монастырь лепился к скале, словно ласточкино гнездо. Чтобы добраться сюда, Рите пришлось лететь до Лхасы, потом трястись в джипе по серпантинам, а последние три километра идти пешком, задыхаясь в разреженном воздухе и проходя по узким тропам над пропастью. Она не жаловалась. Трудные дороги были ей привычны.

Монастырь встретил её запахом ячьего масла и можжевелового дыма. На ветру трепетали разноцветные флажки лунг-та — синие, белые, красные, зелёные, жёлтые. Ветер, говорили монахи, разносит молитвы по всему миру. Рите хотелось бы, чтобы её молитвы — если бы она умела молиться — тоже долетели куда нужно.

Проходя по галерее, огибающей внутренний двор, Рита замедлила шаг. Внизу, на каменных плитах, залитых солнцем, несколько молодых послушников в бордовых одеждах вели философский диспут — она не понимала слов, но видела, как они хлопают в ладоши, отстаивая свои доводы. Это было так живо, так непохоже на тихую медитацию, которую она ожидала увидеть, что Рита невольно улыбнулась. Чуть поодаль старый монах с тёмным от загара лицом, не замечая никого вокруг, методично вращал рукой огромный молитвенный барабан, и низкий, вибрирующий гул отдавался где-то глубоко в груди.

Настоятель, сухой старик с лицом, похожим на печёное яблоко, провёл её в келью и оставил одну. Рита села на жёсткий матрас и принялась ждать. Сквозь крошечное окно под потолком пробивался узкий луч света, и в нём танцевали пылинки. Время здесь текло иначе — густое, как мёд, и такое же тягучее.

Она не знала, сколько пройдёт времени — может быть, час, может быть, день. Ей сказали только одно: «Учитель придёт, когда ты будешь готова».

Она закрыла глаза и стала дышать — медленно, глубоко, как учил когда-то дед.

Дверь отворилась бесшумно. Рита открыла глаза и увидела человека. Он был не стар и не молод — возраст его казался непостижимым, как у гор. Одет в простое бордовое одеяние, бритоголовый. Глаза — тёмные, глубокие, бездонные, как те колодцы, в которые лучше не заглядывать. И в этих глазах Рита увидела то, от чего сердце замерло: он знал. Всё знал.

— Ты пришла, — сказал он по-английски, медленно и протяжно, но с таким акцентом, что слова прозвучали почти как мантра.

— Вы меня ждали? — спросила она.

— Тебя ждали здесь всегда.

Он сел напротив, скрестив ноги, и долго молчал, просто глядя на неё. Рита выдержала этот взгляд, хотя внутри всё дрожало.

— Ты прошла через смерть, — сказал он наконец. — Не однажды. Несколько раз.

Рита вздрогнула.

— Первая смерть случилась, когда ты была ещё ребёнком. Твоя мать уехала, оставив тебя. Тогда умерло твоё доверие к миру, ты впервые поняла, что любовь может предать. Это была смерть твоей души. Но ты возродилась.

Она не спрашивала, откуда он знает. С такими людьми такие вопросы не задают.

— Вторая смерть была в яме, — продолжал гуру. — Ты упала. Ты потеряла дитя. Ты кричала к небу, и небо не ответило. Это была боль твоей души.

Рита сжала зубы.

— Третья смерть пришла позже. Когда умерла бабушка — единственный человек, который любил тебя беззаветно, просто потому, что ты есть. Ты похоронила её и поклялась отомстить. Это была смерть, за которую ты винила себя и будешь винить всегда.

Ритино лицо стало чернее самой темной ночи. Она молчала.

— И четвёртая смерть — человека, который любил тебя всю жизнь. И ты снова винишь себя.

У Риты перехватило дыхание. Гуру продолжил:

— Чувство вины — то, что не даёт жить и смотреть будущее.

— Я смотрю в будущее, — прошептала Рита. — Я стараюсь. Я выжила всем назло.

— Да, — согласился гуру. — Ты выжила и стала сильной. Ты построила бизнес. Ты помогаешь людям. Ты исцеляешь их тела. Но душа твоя всё ещё в той яме. И душа твоей матери — тоже. И душа твоей бабушки. Ты не отпустила никого из них.

— Я не хочу говорить о матери, — резко сказала Рита.

— Именно поэтому мы будем говорить о ней, — спокойно ответил гуру. — Ты объехала весь мир. Ты стоишь на пороге своего самого большого путешествия. Но ты не сделаешь ни шагу, пока не вытащишь из той ямы себя. И её.

Рита молчала. Гуру поднялся и подошёл к окну, за которым белели вершины.

— У тебя есть дар, — сказал он. — Ты получила его от того, кто не желал тебе добра. Но ты обратила его во благо. Это большая редкость. Большинство людей ломаются. Ты — нет. Но есть одно «но».

— Какое? — спросила Рита.

— Ты не простила. Себя. Мать. Подругу, которая предала. Мужчину, который тебя уничтожил. Ты думаешь, что стала свободной, потому что сбежала из леса. Но ты всё ещё в лесу. Ты всё ещё в яме. И единственный выход оттуда — прощение.

— Я не могу простить, — сказала Рита глухо. — Они разрушили меня. Они убили Андрея.

— Они разрушили ту девочку, — поправил гуру. — А ты — не она. Ты давно не она. Но пока ты держишься за боль, ты остаёшься ею. Простить — не значит оправдать. Простить — значит перестать носить их с собой.

Он обернулся и посмотрел на неё.

— О ком ты думаешь сейчас? — спросил он. — Чьё лицо ты видишь?

Рита хотела солгать, но не смогла.

— Алиса, — выдохнула она. — Её зовут Алиса. Она дочь моей бывшей подруги. Я... я хочу взять её с собой в путешествие, хочу показать ей весь мир. Но не могу. Боюсь.

— Ты боишься стать для неё тем, кем стала для тебя твоя мать, — закончил гуру. — И ты боишься, что её мать узнает и разрушит всё.

Рита опустила голову. Слёзы, которых она не проливала много лет, жгли глаза.

— Что мне делать? — прошептала она.

— Сначала — прости себя. За то, что не смогла защитить своего ребёнка. За то, что выжила ценой его жизни. За то, что до сих пор не простила мать. С этого начинается всё.

Он подошёл, положил ладонь на её макушку — лёгкую, как лист, — и зашептал. Это был не заговор деда — не грубая сила земли и корней. Это было что-то иное. Слова, похожие на ветер, на воду, на свет, текущий сквозь флажки лунг-та. Рита не понимала языка, но смысл проникал в неё помимо слов.

Когда он отнял руку, она плакала — впервые за много лет.

— Теперь иди, — сказал гуру. — Ты готова.

— Куда? — спросила она, вытирая слёзы.

— Сначала — к матери. А потом — к девочке. Ты знаешь, где она. И помни: ты тоже заслуживаешь счастья.

Рита вышла из монастыря на рассвете. Ветер трепал флажки лунг-та, и ей показалось, что одна из молитв наконец долетела до адресата. Она подумала о деде — и впервые без страха, без гнева. «Ты научил меня выживать, — мысленно сказала она. — А жить я учусь сама». Где-то далеко, за снежными перевалами, ей почудился скрип старой двери и запах сушёных трав. Она улыбнулась.

Рита собиралась в Италию. Уже держала в руках билет до Римини — городка, откуда мать присылала открытки два раза в год. Гуру сказал: «Сначала к матери». И Рита подчинилась — впервые за долгие годы согласившись, что этот разговор нужен не матери, а ей самой.

Но за день до вылета позвонила Алиса. Голос у неё был не детский — серьёзный, испуганный: «Тётя Марго, я слышала, как дедушка Игорь кричал на папу. Он сказал, что ты... что ты важна для меня. А бабушка Ирина сказала, что ты воровка и тебя посадят в тюрьму. Я боюсь. Приезжай, пожалуйста».

Рита положила трубку и долго сидела неподвижно. Италия подождёт. Мать подождёт. А эта девочка — нет. Она убрала билет в ящик стола и заказала другой — до Москвы.

Глава 30. День рожжения

В доме Кирилла и Лизы готовились к празднику. Алисе исполнялось одиннадцать — и не просто одиннадцать, а в зеркальную дату, в день полнолуния, которое к тому же совпало с суперлунием. Такую дату нельзя было пропустить: об этом твердили все — от деда Игоря до подруг Лизы, увлекающихся астрономией и нумерологией.

Лиза и сама чувствовала: этот день рождения обязан быть особенным. Может быть, именно поэтому она настояла на пышном торжестве. Ей хотелось, чтобы дочь запомнила этот праздник навсегда, чтобы он стал не просто днём рождения, а днём, когда они наконец стали ближе. Лиза всё ещё верила, что внешний блеск способен скрыть внутреннюю пустоту. Ей нужен был этот праздник — чтобы доказать самой себе, что она хорошая мать. Чтобы хотя бы на один вечер почувствовать, что жизнь удалась.

Пригласили одноклассников Алисы, их родителей. Приехали даже обе бабушки. Ирина Евгеньевна, опираясь на трость после той давней травмы, держалась с привычной надменностью, но в глазах её читалась затаённая боль — не только физическая. Она села в углу, откуда открывался обзор на весь зал, и цепким взглядом следила за каждым движением Алисы, словно ожидая подвоха. Жена Виктора Сергеевича, напротив, явилась с таким видом, будто оказывала всем великую честь. Высокая, сухопарая, в строгом тёмно-синем костюме, она держалась особняком, почти не скрывая, что весь этот праздник для неё — лишь досадная обязанность. Две женщины, связанные лишь браком детей, сидели в противоположных концах комнаты, как два враждующих государства, заключивших временное перемирие.

Игорь Владимирович вошёл в нарядно украшенный зал с букетом белых роз, поцеловал внучку в макушку, подозрительно покосился на гору разноцветных коробок, уже высившуюся в углу гостиной. Гости весело болтали, дети носились между столами. Именинница в пышном розовом платье, похожем на облако, скучала, но старалась улыбаться.

В самый разгар праздника входная дверь открылась. Охрана у дверей невольно расступилась — то ли по чьему-то приказу, то ли потому, что эта незнакомая элегантно одетая женщина излучала такую спокойную силу, что никому не пришло в голову её остановить. На пороге стояла Маргарита.

Лиза попятилась, чуть не выронив бокал. Кирилл, сидевший во главе стола, медленно поднялся. В помещении стихли все разговоры. Алиса, напротив, радостно вскрикнула:

— Тётя Марго! Ты пришла! — она бросилась к ней через всю гостиную. — Я знала! Знала, что ты вернёшься!

Рита обняла девочку, потом выпрямилась и обвела глазами гостей.

— Добрый вечер. Извините, что без приглашения.

Гости переглядывались. Лиза открыла рот, но Рита подняла руку:

— Не надо. Я не для скандала. Я просто хочу рассказать всем правду. Правду, которую эта семья скрывала много лет. А потом я уйду. И вы сами решите, что с этой правдой делать.

— Охрана! — крикнул Кирилл.

— Не надо охраны, — негромко, но так, что услышали все, произнёс Игорь Владимирович. Он стоял у окна, и на его лице не было ни гнева, ни страха — только глубокая, выжженная печаль. — Пусть скажет. Я хочу знать правду.

— Спасибо, — сказала Рита, и голос её прозвучал неожиданно твёрдо. — Я устала бояться. Устала прятаться. Поэтому я здесь. Я хочу, чтобы все знали правду.

Теперь она заговорила спокойно и ровно — словно не на празднике, а в зале суда.

— Я приехала в Москву к Лизе десять лет назад. Думала, что еду к подруге. Оказалось — в прислуги. Я терпела. Потому что мне некуда было идти. А однажды ночью этот человек, — она указала на Кирилла, — изнасиловал меня в комнате, которую Лиза мне выделила.

По гостям прокатился вздох. Кирилл вскочил:

— Это ложь! Ты сама...

— Я забеременела, — продолжала Рита, не повышая голоса. — Лиза, узнав о том, что произошло, выгнала меня из дома, обвинив в краже драгоценностей, которых я никогда не трогала. Изумруд? Я не брала твой изумруд, Лиза. Ты сама его потеряла или продала — не знаю. Но ты сделала из меня воровку. Твоя мать обзвонила всех учителей. Моя бабушка, узнав об этом, попала в больницу с сердечным приступом. Она выжила тогда, но спустя некоторое время умерла. А меня по приказу Виктора Сергеевича отвезли в лес и пытались убить.

— Хватит! — взвизгнула Лиза. — Ты врёшь! Ты всегда завидовала мне! Тебе никто здесь не верит!

Лиза обвела глазами гостей — все молчали, никто не проронил ни слова. Ирина Евгеньевна сидела в углу, вцепившись в трость, и её лицо было белее мела. Она открыла рот, будто хотела что-то сказать, но не произнесла ни звука.

— Я выжила, — голос Риты стал твёрже. — Потеряла ребёнка. Провела два года в лесу. Вернулась. Открыла салон. И поняла, что твоя дочь, Лиза, — не ты, в ней нет ничего от тебя. Я не мстила, Лиза. Я лечила твоей дочери коленки. Я читала ей книжки. Я учила её думать и мечтать.

Она выдержала паузу и посмотрела на Лизу. Теперь в её голосе не было холода, только странная, почти забытая боль.

— Ты тогда не спросила, что случилось на самом деле. А я отвечу сейчас. Моя вина в том, что я тебе верила. Что любила тебя. Что не смогла вовремя понять — ты никогда не умела любить в ответ. И за это я тебя прощаю.

Лиза застыла, будто громом поражённая. Ей показалось, что она смотрит на себя со стороны, и это была настоящая правда. Голая, невыносимая правда о том, что из-за ее лжи чуть не погибла бабушка Риты, а на саму Лизу обрушилось возмездие. Но это продлилось лишь мгновение — Лиза тут же снова спряталась в привычную раковину, обвиняя во всем подругу.

— Ты лжёшь! — выкрикнула она.

Но голос сорвался, и все это заметили. Лиза замолчала и опустилась на стул. Что-то внутри неё надломилось — не сейчас, не вдруг. Просто трещина, которая появилась ещё той ночью на кухне, стала чуть шире.

— Я тебя прощаю, — повторила Рита. — Не ради тебя. Ради себя. И ради твоей дочери, которая заслуживает лучшего.

В повисшей тишине раздался голос Алисы:

— Мама, это правда?

Лиза открыла рот, но не смогла вымолвить ни слова. И тут очнулась Ирина Евгеньевна. Она тяжело оперлась на трость, подалась вперёд и с ненавистью уставилась на Риту.

— Значит, мало тебе изумруда и покалеченной жизни моей дочери?! Ты ещё и Алису решила украсть? Думаешь, я не знаю, чьих это рук дело? — она сжала трость так, что побелели костяшки.

В звенящей тишине раздался тоненький голосок Алисы:

— Я хочу жить с тётей Марго. Мне можно?

— Я подам на опекунство, — негромко произнёс Игорь Владимирович. — От имени Риты.

Лиза посмотрела на дочь — и впервые увидела не просто ребёнка, который вечно путается под ногами, а отдельного человека. Маленького, но уже чужого. И от этого стало страшнее, чем от всех произнесённых Ритой слов.

Кирилл рванулся было что-то сказать, но отец — Виктор Сергеевич, который до этого молча стоял у дверей, — жестом остановил его. Впервые за много лет он не контролировал ситуацию.

— Что ж, — сказал он, глядя на Риту. — Похоже, вы выиграли.

— Это не игра, — ответила она. — Это жизнь.

Рита повернулась к выходу. Алиса догнала её у дверей и схватила за руку.

— Ты ведь возьмёшь меня с собой?

Рита опустилась перед ней на колени — прямо в своём дорогом платье, на пол московской гостиной.

— Если ты этого хочешь — да. Но знай: твоя мама — не враг. Она просто запуталась. Когда-нибудь ты сама решишь, прощать её или нет. А пока — просто знай, что есть кто-то, кто тебя любит.

— Ты, — сказала Алиса и обняла её.

И вдруг замерла. Её взгляд на секунду стал отсутствующим — как тогда, когда она смотрела на звёзды, сочиняя стихи.

— Тётя Марго, — сказала она тихо, чтобы слышала только Рита, — ты не бойся. Всё будет хорошо. Я знаю.

Рита вздрогнула. Она слишком хорошо знала этот взгляд. Так смотрела когда-то она сама — в те минуты, когда сквозь пелену обыденности пробивалось что-то, чему нет названия. Дар или проклятие? Она не знала. Но Алиса уже опустилась рядом с ней на пол, обняла за шею, и странное выражение исчезло, сменившись обычной детской нежностью.

— Я никому не скажу, — прошептала Рита.

— Я знаю, — ответила Алиса.

Рита закрыла глаза и почувствовала, как последняя тяжесть падает с души.

Эпилог. Небо

Самолёт набирал высоту. Рита сидела у иллюминатора и смотрела, как земля уходит вниз. Алиса спала, привалившись головой к её плечу. Ей снилось море. Дельфины выпрыгивали из воды и падали обратно, поднимая фонтаны брызг. Светило яркое солнце, а вода была тёплой и прозрачной.

В Ритиной сумке, на самом дне, лежал старый конверт от матери — жёлтый, с итальянскими марками, последний привет из жизни, которую она оставила. Рита достала его в последний раз, провела пальцем по буквам «Захаровой» — и вдруг, сама не зная зачем, разорвала пополам.

Алиса приоткрыла глаза.

— Что ты делаешь?

— Отпускаю, — просто сказала Рита.

— Это было важно?

— Когда-то — да. А теперь есть кое-что важнее.

— Что?

— Ты. И то, что я наконец перестала ждать ответа, который мне не нужен.

Алиса улыбнулась и снова закрыла глаза. А Рита смотрела в иллюминатор, где внизу расстилалась бесконечная, сияющая под солнцем пелена облаков. Она думала, что их встреча с Алисой была не случайной. Она часто задавала себе вопрос: почему она так привязалась именно к этой девочке? Ответ был простым и глубоким одновременно.

Алиса была вдумчивой. Рита замечала это с самых первых встреч: девочка могла вдруг замереть, глядя куда-то вдаль, на звёзды, и уйти в свои мысли, не замечая никого вокруг. Точно так же когда-то сама Рита в детстве сидела у окна в коммуналке, провожая взглядом редкие машины и не слыша бабушкиных окриков. Эта девочка не просто задавала вопросы — она слушала ответы, которые мир нашёптывал сквозь шелест трав и шум дождя. Она писала стихи о звёздах, которые говорят с одиноким ребёнком, потому что сама была этим ребёнком — ищущим, верящим, что кто-то смотрит на небо вместе с ней. Она интуитивно чувствовала фальшь и тянулась к настоящему — именно поэтому так легко поверила «тёте Марго», когда та рассказывала о дальних странах и далёких звёздах.

Бабушка когда-то передала Рите умение слушать душу. Рита передала его Алисе — не как дар, которому учил дед, а как тихое знание: в мире есть нечто большее, чем мы можем увидеть. И теперь эта девочка, ставшая ей дочерью, продолжит путь. Путь к себе. К свету. К тому самому небу, которое больше не было над пропастью.

Рита думала о том, что жизнь — странная штука. Никогда не знаешь, что ждёт тебя за поворотом. Что счастье — это не награда за страдания. Это просто умение вовремя открыть глаза и увидеть свет.

Она, как птица Феникс, восстала из пепла. Прошла через смерть и родилась заново. Она потеряла ребёнка. Потеряла любовь. Потеряла себя. И нашла — в другом. Потому что есть то, что выше обид, выше мести, выше страданий — служение свету.

В Непале их ждали горы. Те самые, что когда-то снились ей в лесу, — древние, молчаливые, обещающие ответ. Но теперь ей не нужно было спрашивать. Она знала ответ.

Небо над пропастью больше не пугало её. Оно стало просто небом — бесконечным, открытым, полным света. И где-то там, за облаками, ей вдруг почудились лица. Бабушка. Андрей. Её нерождённая дочь. И мать — молодая, смеющаяся, в платье в горошек.

— Я не злюсь, — прошептала Рита. — Я просто живу.

Самолёт летел на восток. Алиса тихо дышала во сне. Рита закрыла глаза и впервые за долгое время почувствовала: она — дома.

Спустя несколько лет, когда Алиса уже училась в художественной школе, где с упоением делала иллюстрации к прочитанным книгам, а Рита открыла небольшой учебный центр аюрведы и тибетской медицины, они получили письмо из Москвы.

К тому времени многое изменилось. Виктор Сергеевич ответил за всё: звонок Игоря в одно московское ведомство запустил цепочку событий, которая через несколько месяцев привела к аресту. Кирилл получил условный срок за соучастие и исчез из Москвы — говорили, уехал куда-то на Урал, подальше от отцовского позора. С Алисой он больше не виделся.

Лиза прошла курс лечения и теперь работала волонтёром в фонде помощи женщинам, пострадавшим от домашнего насилия. Она писала, что не ищет прощения, но хочет, чтобы Алиса знала: её мама жива и пытается стать лучше. Алиса прочитала письмо, долго молчала, а потом сказала: «Я отвечу. Когда-нибудь. Но не сейчас».

Рита кивнула и обняла её. Она знала: прощение — это путь. И у каждого он свой.

Продолжение следует. Вторая часть трилогии рабочее название "Трагедия Лизы"