Небо на ладони

Глава 1

Первая книга тут: https://author.today/work/341359

Глава 1

Разбег по грунтовке, отрыв, колёса ещё крутятся, вибрация от их вращения мелкой дрожью передаётся на корпус, отчего сидеть на жёстком сиденье довольно неприятно. Но всё рано или поздно заканчивается, прекратилась и эта раздражающая, похожая на зубную боль, дрожь.

Разгоняемся над полем, благо оно огромное, тянется до узловой железнодорожной станции «Берёзка». И уже за железной дорогой сплошной стеной начинается сосновый лес. Как раз на станцию мы и взлетаем, идём прямо на неё и очень медленно набираем высоту. Жарко, пекло на улице неимоверное, мотор тянет, но вытянуть не может. Приходится в самом прямом смысле скрестись вверх буквально по сантиметру. Но расстояние, как я уже говорил, до железки приличное, успеем залезть повыше с большим запасом. Вдобавок наверняка над железнодорожным узлом и у кромки леса будут восходящие воздушные потоки, они помогут набрать высоту.

Потихонечку левым кренчиком довернули влево и прошли как раз над местом будущей катастрофы Володи Гудина. Но кто знает, возможно, в этой реальности она не случится? И Володя Гудин здесь так и будет до старости бороздить пятый океан?

Дальше полетел над железной дорогой. Она тут настолько прямая, словно по линейке начерчена.

К невысокой холмистой гряде с расположенным на ней большим селом Торошино подошли метрах на двухстах. Под крылом река Пскова петляет. Эх, какого вкусного подуста когда-то в ней ловили! А плотвы и голавля было столько, что ого-го! Интересно, здесь так же ловится или нет? Походить бы по бережку, половить рыбку, ушицу на костерке сварганить…

Облизнулся да и отвернулся. Когда это ещё будет и будет ли вообще…

Настроение на какое-то мгновение испортилось, накатили и схлынули воспоминания из прежней жизни. Нечего давно прошедшее мусолить, настоящим жить нужно!

А настоящее очень радует. В горизонтальном полёте, да в идеальных условиях лететь одно удовольствие. Небо над головой синее-синее, и ни одного облачка до самого края. Видимость отличная, высоте полёта соответствует, лишь горизонт в прозрачной дымке расплывается. Не болтает, не трясёт, моторчик весело тарахтит, бормочет свою механическую песенку, подбадривает тем самым и внушает оптимизм в удачном завершении сегодняшнего дня. Внизу картинки замечательные проплывают, поля и леса, реки да озёра. Вон пара лосей как раз через поляну переходит. Меня услышали, башки свои ушастые-рогатые вверх подняли и взглядами провожают, вообще не боятся. Не знают ещё, что это такое большое над головой тарахтит и чем оно опасно бывает. Улыбнулся зверью да и полетел дальше. Над рекой утки летают, но ниже меня, можно не опасаться столкновения с пернатой самонаводящейся торпедой. Вроде бы и маленький комочек перьев, сколько в ней веса, килограмм? Полтора? А влупит на встречных курсах с такой силой, что дюраль вминает!

Река внизу от самого Пскова сопровождает, уходит то влево от линии пути, то вправо. Сверкает отражёнными солнечными зайчиками, слепит глаза. Периодически желтеет песчаными отмелями, манит к себе золотистым песочком на своих изгибах. Да я даже кувшинки могу разглядеть с такой высоты! Красота!

Километров через десять принял чуть левее, чтобы обойти стороной расположенное в небольшой низинке круглое озерцо. Вон оно, впереди ртутным живым серебром сверкает. Над ним наверняка прохладно, воздух вниз опускается, так что сторонкой от него. Любопытно стало, что сейчас на берегу происходит, какие строения имеются. В моём времени здесь был сплошной новострой, дачники. Место-то здесь замечательное, красивое, рыбалка отличная, в лесу грибов-ягод видимо-невидимо. Вспомнил! Тут же и пионерские лагеря когда-то стояли. Потом их с развалом Союза забросили, обесценили, да и выкупили за гроши. И устроили базы отдыха.

Иду по прямой с правым креном, с интересом вниз поглядываю. Чтобы не разворачиваться, левой педалью направление по прямой выдерживаю. Вот и оно, озеро. Дальше вернёмся на прежний маршрут, да так и пойдём прямо, на Новоселье, оттуда на Струги Белые. Гм, пока они ещё Белые… Потом их переименуют, назовут Красными. Если, конечно, и в этой реальности произойдут революции, а власть перейдёт к большевикам.

Дальше наш путь пройдёт через Плюссу на Лугу. И уже там будет понятно, полетим мы дальше или придётся садиться. Зачем? Да мало ли? В туалет, например, сходить. Что мы, не люди, что ли? Или бензин в бак долить.

Дальше полетим над дорогой, те места я слабо знаю, заплутать не хочу. Эх, была же мысль отцовский компас с собой в полёт прихватить. Собирался, собирался, да и забыл благополучно. Теперь приходится лететь по правилам визуального полёта, выдерживать линию пути путём сличения карты с местностью. А чего тут сличать? Железка прямо под нами, погода замечательная, видимость миллион на миллион, лети не хочу!

Солнышко выше поднимается, всю дорогу прямо в глаза светит, приходится постоянно прищуриваться. Жарко в кабине стало, пришлось нам с Паньшиным распахнуть свои куртки, чтобы не свариться. Воды попили, квас испробовали, по бутерброду слопали. Красота! В таких условиях лететь одно удовольствие. Юрист в качестве стюарда выступает, напитки прохладительные с перекусом подаёт. Если бы не начавшаяся болтанка, вообще бы хорошо было. Сначала легонько потряхивало, потом всё сильнее и сильнее. Зубы полязгивать начали, сиденье из-под меня куда-то поползло , оно обычное, твёрдое, шкурой сверху обтянутое, скользко на нём при такой тряске, и ремни привязные не помогают. Один в один ощущения, словно на автомобиле «по гребёнке» едешь!

Над Новосельем прошли, здесь болтанка пропала, от радости крыльями над станцией покачал. Село огромное, народа в нём много проживает. Топлива в баке меньше стало, поэтому забрался повыше, теперь где-то на трёхстах метрах идём.

Так и летим над речкой, ещё грунтовая дорога то и дело линию маршрута пересекает, то влево уходит, то вправо. Мечется, бедолага, от безысходности, пытается многочисленные болота обойти, удобный для людей путь проложить.

Белая Струга под крылом проплыла, дымом из трубы печного заводика поприветствовала. Облетели стороной, чтобы не дышать гарью. Ну и тоже крыльями покачивали, многочисленных зевак приветствовали. Продолжаем лететь над железкой, впереди Плюсса и до неё нам целый час пилить. Бензина должно до Луги хватить с запасом, поэтому не переживаю.

Облачка начали образовываться, тут мы опять в зону сильной турбуленции попали. Снова затрясло самолёт, желудок то в пятки падает, то к горлу подскакивает.

Бензином пахнуло… Вскинулся, а как тут не вскинешься? Если запах в кабину пошёл, значит, где-то утечка. Полыхнуть может запросто! Или очень быстро закончится топливо и придётся садиться куда угодно, лишь бы сесть, а не разбиться.

Оглянулся назад, может банки с НЗ в багажном отсеке подтекать начали? Не видно ничего, багажник забит доверху имуществом.

Паньшин носом закрутил, тоже запах почуял. На меня посмотрел:

— Откуда запах?

— Не знаю. Может быть, в багажном отсеке банки подтекают? Вы отстегнитесь и попробуйте проверить, так ли это!

— Я попробую, — отвечает юрист.

Покачиваю сокрушённо головой, и Паньшин тут же исправляется:

— Сейчас всё сделаю!

Другое дело. Пусть проверит. Хотя сомневаюсь, что дело в разгерметизировавшихся банках. Наверняка какая-нибудь топливная трубка прохудилась, или штуцер какой раскрутился. Проверить, конечно, нужно обязательно, но сам уже начинаю активно головой крутить. Вниз смотрю, ищу подходящую площадку для приземления. Возвращаться назад или продолжать полёт? А вдруг не успеем долететь никуда? Мало ли бензиновая трубка лопнет, и топливо струёй шибанёт? Кто даст гарантию, что оно не воспламенится? Мотор горячий, опять же искра проскочить может. И вспыхнем мы жарким пламенем…

Не дай Бог!

Александр Карлович лезет назад, но тёплая одежда мешает протиснуться между сиденьями. Юрист пыхтит, крутится ужом, уже и лицо от чрезмерных усилий покраснело, покрылось капельками пота, а ничего у него не получается. До пояса протиснулся, а дальше всё, застрял. Кое-как назад вернулся, уселся и отдувается. Рукавом куртки (и куда только все манеры пропали?) вытер лоб от пота, глянул жалобно:

— Не получается!

— Так вы куртку снимите! — подсказываю.

Разомлел от жары Паньшин, размяк, вот и соображает плохо. Да и не привык на самолётах летать. Ощущения необычные, новые, впечатлений масса, переварить не успевает. Но куртку тут же сбросил. Повертеться, правда, пришлось, но справился. Заодно и от шапки избавился, и сапоги скинул. Запашок по кабине пошёл, но быстро выветрился. Всё-таки негерметичная у нас кабина, продувается сильно.

Дело сдвинулось, Паньшин пролез в багажный отсек, принялся перерывать наше имущество. До банок с бензином добрался быстро, почти сразу же голову между спинок сидений просунул, ко мне наклонился и прямо в ухо кричит:

— С банками всё хорошо, ничего не протекает!

Хорошо ещё, что я свою шапку не снимал, а то точно оглушил бы криком. Кивнул ему в ответ, показал на пассажирское сиденье. Хорошо, что адвокат кричать в ответ не стал, сразу полез на своё место. Вот только одеваться не стал. Пришлось указать ему на оплошность.

Это рассказывать долго, на самом деле всё быстро произошло, пара минут понадобилась адвокату на раздевание и столько же на осмотр. А я тем временем плавным доворотиком ухожу влево. Где-то там должна быть грунтовка. На неё мы и будем садиться!

— Ремни! — кричу Паньшину.

— Что? — поворачивается адвокат ко мне.

— Садиться будем на дорогу, — наклоняюсь к нему поближе, чтобы не рвать горло. — Ремни застегните!

— Понял! — кивает поверенный и начинает судорожными движениями рук выдёргивать из-под себя привязные ремни. Ну и хорошо, пусть занимается. Всё не так страшно ему будет.

Пролетели километра два, как раз эта самая дорога впереди и показалась. Ещё столько же или чуть больше пролететь нужно! Запах бензина ещё сильнее стал, уже прикидывать начал, как бы дверку в кабину приоткрыть. У Паньшина в глазах испуг плещется. Понимает, что что-то не так, но хорошо ещё, что по причине отсутствия технического образования не может представить себе всех катастрофических последствий. И не паникует. Да и я лицо пряником делаю, стараюсь эмоции в узде держать. Про себя мгновения отсчитываю и по кратчайшему пути лечу к выбранному для посадки участку.

А между нами и дорогой оказалось обширное болото! По разбросанным на его поверхности чахлым сосенкам это понял. Потом уже кое-где чёрные прогалы увидел, бочаги. По спине мурашки побежали, в животе словно ледяной комок образовался. Чуйка сработала? Нельзя нам туда, так получается?

Но головой так и продолжаю по сторонам крутить. И строго на траверзе левого борта вдалеке вроде бы как деревушку углядел. Далеко до неё, вёрст десять будет, зато там люди, помогут в случае чего. Чуйка или не чуйка, а я уже кручу левый вираж на девяносто градусов, разворачиваюсь носом прямо на эту деревушку!

Если кто-то скажет, что авиаторы в приметы не верят, можете рассмеяться такому знатоку прямо в лицо! Ещё как верят! И в приметы, и строго соблюдают при этом авиационные традиции. И чуйка среди них не на последнем месте находится!

До деревни больше половины расстояния не долетели, запах бензина стал настолько сильным, что глаза резало. Зато к дороге ближе оказались, ну я и довернул в её сторону и сразу же пошёл на снижение. Топливный кран перекрыл, как только понял, что смогу дотянуть до неё без мотора. Отключил магнето, поёрзал на сиденье, лопатками плотнее прижался к спинке. Паньшин в точности повторяет все мои движения и, нужно отдать ему должное, ведёт себя правильно и по-мужски. Не паникует, вопросами не достаёт и вообще молчит. Лишь по округлившимся глазам и бледному, словно свежевыпавший снег, лицу можно понять, что товарищ находится в сильном стрессе. Умудряюсь не только расчёт на посадку строить, но и подобные мелочи замечать.

Мотор заглох, запах бензина стал слабее, сквозняком лишние пары выдуло. Но всё равно пахнет. Получается, утечка постоянная, от работы мотора не зависит. Или бак потёк, или шланг прохудился. С баком сложно всё будет, своими силами точно не починим, а со шлангом ерунда, на новый запросто поменяем. Есть необходимый запас!

Лечу в тишине, лишь воздушные потоки слегка шипят и посвистывают, точку приземления наметил, в неё и целю. И стараюсь думать о чём угодно, только не о посадке. Чтобы не сглазить…

Вот мы уже над дорогой, вертикальную скорость снижения приходится держать большую, вес хоть и стал меньше, но незначительно, да ещё винт колом стоит, тормозит сильно. Редко-редко под набегающим потоком на такт прокручивается.

Справа тёмно-зелёные мохнатые ели сплошной стеной стоят, слева от дороги очередное болото показалось, а мы уже на высоте метров тридцати.

— Господи, помоги, — слышу, как начинает шептать молитву Александр Карлович и быстро раз за разом крестится. Это хорошо, это правильно. Пусть помогает…

Замолчал чего-то. На мгновение скашиваю глаза в его сторону — вжался в спинку, руками вцепился в сиденье, сам бледный, огромными круглыми глазами на приближающуюся дорогу смотрит.

Земля очень быстро приближается, очень. Вот и наступает самый опасный момент. Возьмёшь ручку на себя раньше времени, поспешишь погасить вертикальную и потеряешь скорость. А до земли ещё ого-го сколько останется. И рухнешь камнем вниз, разложишь о грунт машину. И позже та же беда. Промедлишь и шмякнешь её о землю с большой перегрузкой, и тоже поломаешь. И не только шасси, но и крылья сложиться могут. Сколько таких случаев видеть приходилось…

Пора! Тяну, тяну, вытягиваю машину из крутого планирования! Потрескивает от перегрузки деревянная конструкция, скрипит кабина, наступает тот неповторимый момент, когда самолёт словно бы «висит» на ручке. Опять повторяется то же самое — недоберёшь ручку и приложишься о грунт. Перетянешь и взмоешь, потеряешь скорость, начнёшь козликом скакать по полосе. Короче, всё нужно делать правильно и вовремя, соразмерять усилия и движения, думать и заранее просчитывать события, примерно в этом и заключается лётная работа. Остальное приходит с опытом. Это и гироскоп в пятой точке, и ощущение земли, и та самая чуйка. Ну и много ещё чего…

Выравниваю самолёт у самой земли и нежно притираю его к грунту. Колёса шуршат по укатанной глине, скорость падает, и аппарат всем своим весом опускается вниз, опирается на шасси. Каждая трещина на дороге, любая малейшая неровность тут же передаётся через стойку в кабину, отдаётся вибрацией в позвоночнике, заставляет крепко сжимать челюсти, чтобы не прикусить язык. Катимся, то и дело весело подпрыгиваем на очередном ухабе, на узловатых еловых корнях, и скоро останавливаемся.

Скидываю ремни, подмигиваю Паньшину, подбадриваю его таким образом, распахиваю настежь дверь и очень осторожно вылезаю из кабины. Можно было бы похорохориться, подтянуться на руках и спрыгнуть на землю с шиком, да засиделся я, мышцы немного затекли, не хочу рисковать. Вокруг глушь, самолёт неисправен, до людей как до чего-то там на карачках, ещё на мне Паньшин балластом висит, так что лучше мне поосторожнее быть, поберечь свой организм.

Первым делом разделся до исподнего, вторым капоты откинул, к мотору полез. А там сразу понятно стало, откуда бензин вытекал. Да, он уже испарился, но высохшие потёки и серые пятна грязи никуда не делись.

— Александр Карлович, подойдите сюда! — подозвал адвоката.

— Сей же час, Николай Дмитриевич, только переоденусь.

Паньшин на той стороне самолёта находится, мне только его голову видно. Да и та то появится, то снова вниз нырнёт. После его слов хоть понятно стало, чем занимается. А то думал, что разминается, приседает, в себя приходит.

— Да, Николай Дмитриевич? Зачем звали? — обошёл со стороны носа самолёт Паньшин. — Что там?

— Вот, полюбуйтесь, — кручу в руках открутившийся штуцер топливного шланга. Точнее, это я его окончательно открутил, чтобы продемонстрировать юристу. Без моей помощи ему каких-то пару оборотов гайки не хватало, чтобы отвалиться от подкачивающего насоса.

— А что это? — суёт нос под капот Паньшин. Смешно принюхивается, рассматривает шланг со штуцером и осторожно дотрагивается до него указательным пальцем. — Это из-за него так бензином в кабине пахло?

— Из-за него, — наблюдаю, как адвокат с брезгливым выражением лица вытирает платком испачканный палец. — Посмотрите сюда. Царапины видите?

— Вы полагаете, кто-то во время стоянки в Пскове смог подобраться к самолёту и открутить эту гайку? — Паньшин становится серьёзным и начинает делать правильные выводы. — Помилуйте, Николай Дмитриевич, это же невозможно! Ладно, когда снаружи стойку подпилили, но залезть у всех на виду под капот? Это немыслимо! Кому это могло понадобиться?

— Почему немыслимо? — начинаю прикручивать штуцер. Пока вручную, потом ключи достану и затяну окончательно. Эх, нужно будет ушки с отверстиями придумать, чтобы такие гайки контрить можно было.

— Во-первых, там дежурили господа полицейские, — начинает перечислять свои доводы Паньшин. — Значит, никто незамеченным подобраться к самолёту не смог бы. Иначе нам об этом факте сразу доложили бы. Во вторых, чтобы открутить такую гайку, нужен соответствующий инструмент. Согласны? И, в третьих, кому это вообще нужно?

— Александр Карлович, Александр Карлович, — вздыхаю и вылезаю из-под капота. Теперь дело за инструментом. — Господа полицейские были выпивши, неужели вы этого не помните? Наверняка они благополучно проспали, когда недоброжелатель нам стойку пилил.

— Признаться, я как-то об этом не подумал, — сконфуженно проговорил поверенный. — Тогда, да, могли… Проспать…

— Зато я подумал. Значит, получается, ночью полицейские были пьяны и к самолёту мог подойти кто угодно. Ключи достать в городе вообще не проблема, были бы деньги и желание. В любой мастерской или магазине вам их на выбор столько предложат, что… — махнул рукой, не желая объяснять элементарные вещи. — Кому нужно? Сам точно не знаю, могу только предполагать. Кому-то очень не хочется, чтобы я этот самолёт в столице показал. Почему? Могу предположить, чтобы не привлекать к нему внимание, чтобы не перетянуть на себя заказы, чтобы не обогнать конкурентов. Да много ещё чего, на самом-то деле.

— Думаете? — внимательно выслушал мои доводы Паньшин. — Насколько я знаю, а я немного изучил этот рынок, у нас вам конкурентов нет.

— Значит, нужно искать среди тех, где они есть, — отрезал. — Александр Карлович, вы ключи мне не подадите?

— Конечно, подам, — тут же согласился Паньшин и оглянулся. — А где они лежат?

— Там же, где лежат банки с бензином.

— А сами вы, значит, не хотите туда лезть? — с подозрением посмотрел на меня адвокат. Молодой человек, и не стыдно вам старика так гонять?

— Какой же вы старик, Александр Карлович? — удивился я. — Помилуйте, вам и тридцати не дашь!

— Скажете тоже, тридцати, — смутился Паньшин. Вздохнул и полез в кабину. — Ну и где конкретно они лежат? Не перерывать же мне весь салон?

— Да рядом с банками брезентовый такой свёрток. Вы сразу его увидите.

— Этот? — приподнял над головой искомое адвокат.

— Этот, этот! — обрадовался я, — Давайте его сюда!

— Держите. А мне что делать? Вылезать или подождать? Вы же недолго?

— Да, лучше будет, если вы немного задержитесь в кабине, — пробормотал, разворачивая свёрток и перебирая ключи в руках. — Есть! Нашёл!

— Тогда попрошу вас поторопиться. Здесь очень жарко!

— Сейчас, Александр Карлович, подождите секунду, — поднатужился и затянул гайку штуцера. — Всё, готово. Принимайте ключи.

Протёр ветошью руки, потом перепрыгнул через придорожную канаву и подошёл к заросшему тиной болотцу. Наклонился, помыл руки, ополоснул лицо. Сразу слепни тучей налетели, комарьё навалилось, пришлось отмахиваться и спасаться бегством.

— Эх, Николай Дмитриевич, и приспичило же вам умываться, — размахивал руками Александр Карлович, безуспешно отгоняя голодных кровососов. — Они же на лету кровь пьют!

— Каюсь, виноват, — повинился. — Сейчас проверю подачу бензина, и будем с вами мотор запускать! Придётся вам винт провернуть.

— Так я не умею, — Паньшин даже отступил на шажок.

— А я научу, — улыбнулся. — Подходите ближе, не стесняйтесь. Смотрите, это делается так…

Глава 2

С первой попытки запуститься не получилось, со второй тоже. Боялся Александр Карлович винт прокручивать, проворачивал его и тут же в испуге отдёргивал руки, отскакивал назад одним большим прыжком. Смотрел на меня, делал виноватый вид, разводил руками и вздыхал. И винт возвращался в первоначальное положение, ведь коленвал в результате тоже оставался на месте.

В конце концов моё терпение не безгранично, не выдержал я такого издевательства над собой и техникой, и послал адвоката… Нет, не по всем известному адресу, а куда как ближе, на поиски камней. Подложу их под колёса, да и запущусь спокойно, сам винт прокручу. А камни нужны, чтобы самолёт после запуска вперёд не покатился, пока я буду оббегать его стороной, опасаясь попасть под лопасти вращающегося пропеллера. А то покатится, да ещё и разгонится, так его потом и не догонишь. Вот умора будет, когда общественность об этом позорном факте узнает. А она узнает обязательно. Я не проболтаюсь, это само собой, а вот Паньшин? Кто его знает?

Сам в кабине остался, укладывать разворошённое в багажном отсеке имущество принялся. Обе дверки нараспашку открыты, чтобы не так душно было. Сквознячком лёгким протягивает, уже легче. А что комарьё досаждает, так приходится терпеть. Как там у Пушкина? «Ах, лето красное! Любил бы я тебя, когда б не зной, да пыль, да комары, да мухи…»

Пришлось одеться, куртку накинуть. Лучше жару перетерпеть, чем слепней и комаров.

Спохватился, когда о пассажире вспомнил — что-то наш юрист запропал. Уж сколько времени минуло, а Паньшина всё нет! Оглянулся, а его вообще в пределах видимости нигде не наблюдается.

Вот тут я забеспокоился всерьёз. Дорога на этом отрезке прямая, до изгиба больше полукилометра в одну и другую сторону будет. Неужели на этом отрезке ни одного мало-мальски пригодного камешка не обнаружилось, и ему пришлось дальше пойти? Лопухнулся я, сам виноват, нужно было задачу правильно ставить. Дойти до поворота, найти камни и вернуться. Или не найти и всё равно вернуться. Тогда можно было бы воспользоваться запасным вариантом.

И куда он мог пропасть? В болото угодить? Вряд ли. Вон как мне выговаривал за то, что я к нему так опрометчиво приблизился и на наши головы тучу кровососов привлёк. Так что болото точно отпадает. Да и слышно было бы, если бы тонул и голос подал. Тогда одно остаётся — в лес по какой-то надобности ушёл! Ну-у, это тоже маловероятно. Хотя, всё может быть. Приспичило по нужде человеку, вот он за кустики и спрятался. Подожду немного...

Минут десять прошло, нет моего пассажира, не объявляется! Забеспокоился я, что делать? Искать? Где? Кто знает, куда его эти поиски могли завести! И нельзя самолёт оставлять ни в коем случае. Это сейчас на дороге пусто, а стоит лишь оставить его без присмотра, так по закону подлости обязательно сразу же кто-нибудь да поедет. Или пойдёт. Залезет внутрь, зуб даю, из одного только любопытства. А там добра столько лежит, что вряд ли удержится и не попрёт.

Нет, уходить ни в коем случае нельзя. Придётся сидеть у самолёта и ждать. Кстати, только сейчас сообразил — дорога здесь наезженная, накатанная, а сколько мы здесь сидим, никто не проехал. Почему?

Инструменты поворошил, самый большой и тяжёлый гаечный ключ вытащил, в карман куртки положил. Вот когда пожалел, что у меня кроме перочинного ножа никакого личного оружия нет. Выпрыгнул из кабины, в тенёк спрятался.

Сижу на колесе, жду. А время-то проходит, судя по солнцу, оно уже за полдень перевалило. И что дальше? Улетать? Одному, без Паньшина? Не-ет, ни в коем случае! Ещё немного подожду и отправлюсь на поиски. Или ещё лучше сделаю, всё-таки запущусь и вперёд по дороге прокачусь. До поворота. А там или следы пропавшего пассажира обнаружу, или… А что или? Всё равно придётся глушить мотор и то ли дальше ждать (чего ждать?), то ли всё-таки отправляться на поиски. Без Паньшина мне в столицу нельзя лететь, журналисты живьём съедят. Вместе с полицией…

Время на ожидание вышло, начал готовиться к запуску. Очень не хотел этого делать, думал так и оставить НЗ, но пришлось вытащить банки с бензином из багажника и с помощью шланга перелить их содержимое в бензобак. Пустые жестянки под колёса поплотнее затолкал, ещё и ногой их туда подбил. Подачу топлива открыл, зажигание включил. Нет у меня времени винт прокручивать, топливо и так нормально закачается.

Раз провернул — тишина. Второй… И тоже ничего. Да, тут есть один интересный момент — моторчик слабенький, компрессия тоже не ахти, поэтому с проворачиванием одной рукой запросто справляюсь.

Запустился с третьей попытки. Мотор кашлянул поздним зажиганием, пыхнул из выхлопной трубы клубом сизого дыма. Вонючее ядовитое облачко вниз упало, по дороге расползлось, распугало комаров и слепней и медленно растаяло. Движок прочихался, прокашлялся и застрекотал на холостых оборотах ровно и размеренно, как швейная машинка.

Вот теперь можно и в кабину лезть! Да не можно, а нужно! И поскорее! Поспешил с этим делом — ведь обороты растут, уже и хвост приподниматься начал, банки под колёсами ползут, скребут ребром жестяным по укатанной глине. Причём, одно колесо опережает другое, самолёт понемногу начинает разворачиваться.

Обежал вокруг вращающегося винта, к приоткрытой дверке сунулся, а она от вибрации возьми и захлопнись! На открывание секунды понадобились, но самолёт ждать не стал, одной стойкой умудрился перевалиться через жестянку! И раздавил её, смял. Воспламенения не опасался, с чего бы жалким остаткам бензина вспыхнуть?

У меня из-за другого сердце в пятки ушло, а ну как прыгнет сейчас мой аппарат вперёд, да как ухнет в болото! И всё, крушение всех моих планов… Вытащить мы его вдвоём вряд ли вытащим, так что придётся отсюда на своих двоих выбираться и возвращаться с позором. Как представил, что в столице журналисты ждут, публика билеты на авиашоу купила, трибуны заняли, так мне и поплохело за свой промах. И не за тот, когда я эти жестянки под колёса подкладывал, а от собственной недогадливости. Ну что мне стоило заранее заказать в кузнице простейшие тормозные колодки? Можно было это и в усадьбе сделать, и в городе. И ведь возможность была, а в голову только сейчас пришло! Да ещё к своему стыду за такой промах тут же и припомнилось, как к этим колодкам верёвку крепили, и после запуска пилот выдёргивал их из-под колёс и затаскивал в кабину. Элементарно же!

Места они немного занимают, а вес… Ну что вес? Не так бы много они и весили. Зато сейчас очень бы пригодились.

И вообще нужно на будущее придумать что-то вроде набора автомобилиста, сшить из брезента мягкий короб и уложить туда всё самое основное. Например, ремкомплект для ремонта обшивки крыльев, те же колодки, трубки, свечи, домкрат, насос и инструмент. Да, фонарь обязательно и аптечку с шинами и жгутами. Нет их ещё? Значит будут!

В общем, нужно делать, мысль-то весьма и весьма интересная. Сейчас ничего подобного нет, и продаваться такой набор наверняка будет очень хорошо. Потом, конечно, идею подхватят, начнут копировать, но сливки я снять успею.

Эх, планов громадьё, возможностей заработать ещё больше, а времени нет!

Сколько мыслей в голове промелькнуло, когда самолёт через жестянку одним колесом переваливался! Зато когда в кабину забрался, всё из головы и вылетело. Самолёт на месте не стоит, он уже и вторую стойку освободить успел, потому что развернулся. И со всей своей прытью при помощи весело тарахтящего мотора целенаправленно устремился прямиком в болото…

Насчёт устремился это я так, для красного словца. На самом деле высвободил обе стойки, дёрнулся вперёд, хвост тут же приподнялся…

Но скорости нет, он и опустился, ударился о дорогу, отскочил, ещё раз приподнялся. Самолёту легче катиться стало, он и обрадовался — болото-то вот оно, рукой подать. А тут я подоспел, правую педаль в полик тиснул, рычаг управления оборотами вперёд толкнул. Не сильно, где-то на полшишечки, на полпальца.

Казалось бы, зачем газовать? Ведь таким образом и самолёт быстрее до болота домчится? Ан, нет, не газанул бы, так точно домчался, ведь эффективности рулей на такой небольшой скорости вообще нет, не работают они. Или работают очень неэффективно. А вот когда моторчик затарахтел, когда обороты набрал, когда пропеллер вгрызся в воздух, и этот плотный поток назад на хвостовое оперение погнал, вот тогда руль направления и заработал.

Одним махом развернул самолёт, крутнулся на правой стойке, только что и успел его по дороге выровнять левой педалью и тут же убрал обороты, на себя рычаг управления мотором потянул, до упора. И покатился дальше, вытирая левой рукой обильный пот со лба — перенервничал.

Жестянки так и остались на дороге лежать. Одна смятая, к делу непригодная. А возвращаться потом за оставшейся смысла нет — времени больше потеряешь. Так что пусть лежит, будет кому-то неплохой подарок. Такая жестянка в крестьянском хозяйстве всегда пригодится. Хотя бы керосин в ней хранить.

Тарахтит мотор на малом газе, прыгает по дороге, а я одним глазом на лес смотрю, вторым вперёд поглядываю, не видать ли там моего напарника?

Зачем на лес смотрю? Ну куда-то же мой товарищ пропал? Блудить здесь негде, и в лес ему соваться незачем, это понятно. Вот и боязно мне что-то. Ну мало ли? Места здесь глухие, выскочит кто-нибудь из леса, а у меня в кармане только гаечный ключ!

А лес дремучий, ели огромные, чёрные, дальше нескольких шагов от дороги ничего не просматривается. И поворот приближается. Руку с рычага управления оборотами не убирал, и сейчас только покрепче в него вцепился. Если что-не так пойдёт, то сразу газану, винтом всех порублю! Сейчас это моё единственное оружие. А дальше видно будет, как действовать…

Ну и накрутил же я себя! Даже чертыхнуться захотелось, когда это сообразил. Наверняка тело молодое так реагирует, привыкло, что его прежнего хозяина постоянно со всех сторон унижают. Но я-то другой! Вдохнул глубоко, задержал дыхание, выдохнул. И ещё раз это повторил. Сел поудобнее, спину расслабил, руку с рычага газа убрал, на колено положил. Всё хорошо.

Вот и угол леса, дорога за него уходит, поворачивает вправо. Ну и я следом за ней плавно рулю в ту же сторону. И смотрю во все глаза по сторонам, хоть какие-то следы моего напарника найти пытаюсь.

Развернулись, солнце прямо в лицо ударило, ослепило — но успел увидеть, что простор перед нами просто неимоверный! Прищурился, ладошку ко лбу козырьком приложил, вроде бы как прикрылся. Проморгался, глаза к солнцу привыкли, осмотрелся — впереди поле широченное, от края до края, и дорога моя так прямо через это поле и идёт, вдалеке на холм еле заметный карабкается.

Слева-справа от дороги рожь колышется, колосья зелёные, вызревать им ещё и вызревать. И пассажира моего нигде не видать, ни одного следа не заметил, ни одной вытоптанной во ржи дорожки. Придётся на холм въезжать. Сердце кровью обливается при такой трате бензина, да ничего не поделаешь, надо!

Легонько газанул, чтобы быстрее катиться. За хвостом пыль заклубилась, это с обочин земляную пыль сдувает. Висит позади тёмным облаком, опадать не собирается. Подъёмчик начался, пришлось ещё немного поддать газку. Наверх поднялся, хотя, честно говоря, какой это верх? Градиент подъёма сколько был? На глазок дай Бог градус или полтора, подъём еле заметный. И сразу же пришлось подачу топлива перекрывать, мотор глушить. Впереди, метрах в полтораста, лошадка мне навстречу телегу тащит, телепается прогулочным шагом. А на телеге мой пропавший напарник находится.

Возница опешил при виде выскочившего на бугорок самолёта, осадил свою лошадку так, что она почти на зад села. Оглобли помешали, так бы точно села. Ещё потом и попятилась, когда встала, телегу боком развернула. А гружёная телега-то, тяжёлая, еле сдвинулась. И вроде бы как ещё там кто-то сидит, кроме возницы и моего товарища.

Тут и возница опомнился, кнутом взмахнул, разворачивать свой транспорт принялся. Кричит что-то, ругается, наверное, кобылку поторапливает, а я вниз с холма им навстречу по инерции качусь. Тут мой пассажир опомнился, на ноги вскочил, не удержался и упал на колени. Вижу, как за плечи возницу ухватил, кнут у него перехватил, наклонился к нему и что ему прямо в ухо кричит.

Остановились они, лошадка на месте замерла. И самолёт мой замедляется, катится всё медленнее и медленнее. Небольшой холм совсем, ну да я об этом уже упоминал. Вот и остановились наконец-то, замерли неподвижно на дороге, перекрыли людям проезд. Возница так и не решился подъезжать ближе, пришлось Паньшину пешком к самолёту идти. Ну и я из кабины на землю выпрыгнул, машинально гаечный ключ в кармане проверил. Так, на всякий случай…

— А мы вам камни везём! — кричит издалека. Ещё и рукой машет, радуется.

Камни это хорошо. У меня на сердце отлегло, стоило только такую хорошую новость услышать. И Паньшина увидеть. Нашлась пропажа, живой, чертяка! Это главное. А камни… Пусть будут. Выгружать их, конечно, из телеги не стану, ни к чему. Мне теперь проще будет этих мужиков озадачить, чтобы самолёт при запуске мотора за хвост придержали.

Главное, чтобы у местных за пазухой никаких камней не оказалось. Не ошибся я, возница в телеге не один оказался, за спиной адвоката ещё двое мужичков сидели. Окончательно в этом убедился, когда Александр Карлович из телеги выпрыгнул. Кстати, а зачем нам столько камней привезли, если нужно всего два, по одному под каждое колесо? Они что, со всей округи их собирали? Не утерпел, так и спросил:

— Александр Карлович, откуда столько? И зачем в таком количестве?

— Так я как на пригорочек этот поднялся, так сразу шалашик в поле и углядел. Во-он там, видите? — показывает направление рукой.

Глянул в ту сторону, и впрямь есть там такой шалашик. А я его и не заметил. Потому что малюсенький он, едва-едва самым кончиком перехлёстнутых скатов крыши над рожью возвышается. И довольно далеко до него. И как он его углядел только? А Паньшин между тем всё не умолкает, рассказывает, и довольством из-за отлично выполненного поручения так и пышет:

— За пятак договорился, они мне и телегу подогнали, и камней нагрузили. Я уж отбивался, как мог, уверял, что мне столько не нужно, да потом плюнул, пусть везут. Возьмём сколько понадобится, с остальными пусть что хотят, то и делают.

И что ему сказать? Правду? Что при наличии трёх здоровых мужиков нам никакие камни не нужны? Что подержат самолёт за хвост, а потом отпустят? И всё! Ветер я уже посмотрел, слабенький он совсем — пыль, мною поднятая, до сих пор над дорогой висит тёмным облаком. Можно в любом направлении по дороге взлетать. Правда, впереди лошадь с телегой поперёк дороги раскорячились, зато позади никого. Оглянулся ещё раз, на поднятую мною пыль посмотрел — что-то не очень хочется разворачиваться. Проще лошадь с телегой на поле загнать. Ещё пятачок вознице дам, он и нарушит неписаное крестьянское правило, замнёт рожь. Так и сделал…

Взлетели не без проблем. Один из мужиков то ли растерялся, то ли переклинило его от испуга при звуках работающего мотора, но как вцепился руками в хвостовую балку, да так и не отпускал её, бежал за нами до последнего. Потом, конечно, упал, покатился по дороге кувырком. А я после взлёта развернулся, прошёл обратным курсом над дорогой, посмотрел, что там с ним?

Стоят все трое, картузы с голов постягивали, нам истово машут. Ну и славно, а то я уже садиться собрался, первую помощь пострадавшему оказывать.

За полем деревушка, стадо коров за околицей, дальше лес и за ним озеро, но мы раньше развернулись, как раз над стадом коров пролетели, распугали их. Разбежались бурёнки в разные стороны, а я только сейчас сообразил, что можно было бы и дальше пролететь, и ничего бы не случилось. И бурёнки бы спокойно паслись, и не пришлось бы им бегать. Пропадёт молоко, все шишки на мою голову от местных посыплются.

Ну да что сделано, то сделано, поздно голову пеплом раскаяния посыпать. Но деревушку обошёл по дуге, отлетел подальше. Вышел на железную дорогу, да так над ней и полетел, плавно карабкаясь вверх.

А минут через двадцать Плюсса показалась. Прошли прямо над станцией. Что удивило, так это собравшаяся там толпа народа. Стоят прямо на перроне, гул мотора услышали и хорошо видно было, как сразу же заволновались. Ну а когда самолёт разглядели, тогда вообще руками махать принялись. Встречают, так получается? Наверняка из столицы слухи докатились…

Покачал крыльями, спустился ниже, сделал кружок над станцией, порадовал собравшихся зрителей. Были бы плакатики, разбросал бы их и здесь. Но чего нет, того нет. На прощание ещё разок покачал крыльями и полетел дальше.

Через час с небольшим садились в Луге. Не хочу лететь дальше без промежуточного осмотра, опасаюсь ещё какой-нибудь подстроенной неисправности. Проверю топливные шланги, протяну штуцера, да и вообще более тщательно осмотрю весь самолёт. Сколько бы времени это не заняло, а сделать нужно обязательно. И не такой он большой, зря я себя накручиваю, зато за это время дозаправимся. И займётся этим как раз Паньшин. Пусть поработает, а то засиделся в своём кресле. Я хоть как-то шевелюсь, руками и ногами двигаю, а он нет.

Сделали круг над городом, осмотрели его сверху. Перед вылетом из Пскова губернатор лично передал предполагаемый список мест приземления в Луге — перед зданием пожарной части, перед Собором, на поле у пристани, у церкви и приюта принца Ольденбургского, и у вокзала. Ну и у театра, само собой. Это те места, где нас будут ждать, где выставят полицейское оцепление, где подготовят бензин для дозаправки. Окончательный выбор предоставлен мне, буду решать с воздуха, где лучше сесть.

Летели над городом и покачивали всё время крыльями, приветствовали горожан. На самом деле выбирал подходящее место для посадки и последующего взлёта. Именно что взлёта. Сесть можно практически где угодно, а вот взлететь… Для этого нужна прямая и ровная поверхность достаточной протяжённости и без помех. Лучше всего для этой цели подходит дорога. Даже такая, как недавняя полевая глиняная. Лишь бы ровная. Поле хуже, его скашивать нужно.

Пока летали над городом, Паньшин рукой махал через стекло, как будто его снизу кто-то мог увидеть, я же подсказывать ему об этом очевидном факте не стал. Хочется человеку таким образом выразить свою радость, так пусть машет. Заодно и разомнётся.

У Собора садиться негоже, церковные служители нас точно сейчас не поймут. Перед железнодорожным вокзалом вроде бы как и места много, но народу собралось столько, что разорвут, если там надумаю приземлиться. И лошадей с повозками у самого здания вокзала тоже хватает. Не дай Бог, испугаются лошадки приземляющегося самолёта и понесут! Плюс лотки стоят рядами, столбы фонарные…

Нет, не буду у вокзала садиться. А ведь, судя по накрытым столам, именно там нам основную встречу и приготовили. Но при этом места для посадки оставили чуть-чуть. Сесть сможем, а вот взлететь вряд ли. Или придётся всё свежепостроенное разбирать, что вряд ли получится после того, как собравшаяся публика «навстречается» выставленным угощением и народные гуляния устроит…

Перед зданием пожарной части дорога вроде бы как и широкая, но столбов фонарных очень много, можем один из них на пробеге или разбеге запросто зацепить крылом, поэтому это место сразу отпадает. На поле у пристани деревянные вышки торчат, тоже мимо…

Решено, садиться будем перед зданием летнего театра Ограновича. Там тихо и спокойно, дорога в обе стороны просторная. И, главное, пока нет такого скопления народа. Сядем, остановимся и дозаправимся, если привезут бензин, само собой. Конечно, потом народ набежит, но наверняка к тому времени успеем оцепление из господ полицейских выставить. Жаль, что взлетать сразу нельзя, нужно будет обязательно дождаться и поприветствовать градоначальника с местными дворянами, поблагодарить за тёплый приём, за подготовленную встречу, за обеспечение перелёта. Короче, сразу вряд ли получится взлететь, придётся задержаться на неопределённое время...

Снизился, пролетел над дорогой метрах на двадцати, по верхушкам деревьев определил силу и направление ветр. Начал разворачиваться над парком — будем садиться!

Под крылом верхушки деревьев проплывают, дорожки и аллейки свежим песочком желтеют, отдыхающие прогуливаются, детишки бегают, красота! Улыбнулся и только собрался голову в сторону Паньшина повернуть, чтобы поделиться с ним своим солнечным настроением, да с деревьев стая ворон сорвалась! Поднялась в воздух, громкие крики этих зараз я даже сквозь гул мотора в кабине услышал. Дёрнулся в сторону в попытке избежать столкновения, чудом облетел стаю, но о посадке в этот раз можно было забыть. Да и ладно, сделаю ещё один заход, только разворачиваться на посадочный курс буду раньше, до парка…

В Луге повторились всё то же, что и в Пскове. Сели без проблем, воронья стая к этому моменту уже куда-то испарилась, а грунтовая дорога перед зданием летнего театра отлично подошла для нашего самолёта. Пыли, правда, здесь было больше, но зато присутствовал встречный ветерок. И дул он как раз вдоль улицы, моментально сдул назад всю эту пакость. Куда она полетела, я уж не смотрел, не до того было. Да в парк, куда же ещё, чего это я придуриваюсь! Не повезло кому-то…

Дорулил до небольших аккуратных домиков с мансардами, развернулся у начавшегося сужения дороги, там дальше узко и сплошняком сосны пошли, парковая зона началась, да и выключил мотор. Приоткрыл дверку, откинулся на спинку сиденья, расстегнул ремни, смахнул тыльной стороной ладони пот со лба, прикрыл на секунду глаза.

На соседнем кресле завозился Паньшин, щёлкнул замком двери, распахнул её, Тут же потянуло сквозняком, хорошо стало.

— Как самочувствие, Александр Карлович? — глаза не стал открывать, так спросил.

— Отлично, — откликнулся усталым голосом Паньшин. — А вы, я смотрю, устали?

— Есть немного, — не стал отрицать очевидного.

Ладно бы просто лететь и лететь. А тут то встречи, то приёмы, да ещё посадка эта с выключенным мотором тоже нервы потрепала. Не потому, что сложной оказалась, на самом деле вполне рядовой случай, а своей последующей непредсказуемостью во время аварийной посадки. И неизвестностью. Что за отказ? Чем опасен? Что сулит?

— А вот и господа полицейские, — неприкрытое удовлетворение в голосе Паньшина заставило открыть глаза.

— Тогда пора вылезать, — толкнул дверку и выпрыгнул наружу. На этот раз точно выпрыгнул. И постарался проделать это ловко, нечего показывать кому-то свою усталость.

— Ваши благородия! — усатый исправник прикладывает ладонь к козырьку фуражки, переводит взгляд с меня на Паньшина и дальше докладывает уже ему. По старшинству выбирает, понятно. Привычным движением опускает левую руку вниз, придерживает саблю и поправляется:

— Ваше благородие, старший наряда городовой Лапушкин! Какие будут приказания?

— Обеспечить охрану аэроплана, никого из посторонних к нему не подпускать. За целостность отвечаете лично! — выхожу вперёд и беру на себя бразды правления. — Нужно срочно сообщить градоначальнику о том, что аэроплан сел именно здесь. Понятно?

— Так точно! — быстро сориентировался и вытянулся «во фрунт» полицейский. — Р-разрешите выполнять?

— Выполняйте!

Лапушкин козырнул и развернулся, выхватил свисток и засвистел что есть мочи. И зачем, спрашивается, он это делал, если в нашу сторону уже спешат со всех ног местные дворники. И даже пожарные лошадку подгоняют, если я не ошибся с их формой.

— Совсем оглушил, голубчик, — Паньшин демонстративно ковыряется пальцем в ухе.

— Виноват, ваше благородие, — оглядывается городовой, но и не думает смущаться, отвечает привычно-вежливо, лишь бы что-то сказать.

Тут же раздаёт указание подскочившим дворникам, подъехавших на водовозке пожарных разворачивает и моментально выставляет в оцепление. А я смотрю на выходящих из театра зрителей, на выглядывающих из окон и заборов близлежащих домов людей и понимаю, что день сегодня точно нескоро закончится. Вон и из глубины парка праздные гуляки спешат. Услышали гул мотора и пришли полюбопытничать, что это такое здесь тарахтит и над парком летает?

Пока осматривал самолёт, вокруг народ столпился. Полицейские господа один за другим появляться начали, и каждый из них обязательно подходил к нам, представлялся и справлялся о помощи. Слухи по городу очень быстро расходятся. Только взялся за топливную систему, как сам полицмейстер пожаловал, в коляске с открытым верхом приехал. С женой и детьми, судя по всему. И тут же за ним господин градоначальник заявился. И тоже с супругой. Уже доложили!

Так все вместе к самолёту и подошли. Вижу, что мужской половине очень интересно на самолёт глянуть, но перед супругами и детьми скрывают свой интерес, мол, мы и не такое видели. Ещё и объяснять что-то этакое своим семействам на ходу пытаются.

Пришлось из-под капота выныривать, руки замасленные ветошью вытирать. Правда, зря я это сделал, всё равно руки мне, в отличие от Паньшина, никто не подал. Потом, правда, спохватились, когда Александр Карлович нас представлять друг другу принялся, да тут уже я не захотел руки пожимать. Показал грязные ладони и ограничился учтивым наклоном головы.

Глава 3

Князь я или не князь? Несколько ничего не значащих фраз приветствия, да и отошёл к самолёту, на дела сослался. Тем более, за спинами местного высокого начальства ещё более высокое увидел, но уже в генеральских мундирах. Как опознал? Так в Пскове опыта набрался! Тоже в колясках подъезжают, золотыми погонами на солнце сверкают.

Вот теперь я подобрался, руки ещё раз протёр, чтобы кожа скрипела от чистоты, приготовился к общению. Генерал, он и в Африке генерал! Все они между собой так или иначе связаны, что один скажет, второй тут же и подхватит. Не получилось у меня в Пскове с кем-то из них поговорить, может хоть тут получится?

О чём говорить буду? Так всё о том же, об авиации и её развитии, и лучше применительно к боевому применению на примере моего самолёта. Я такую экскурсию могу провести, закачаешься! Лишь бы выслушали…

Стою возле распахнутой настежь дверки, делаю вид, что занят ужас как, а сам глазом кошусь в сторону приближающегося начальства. Стараюсь делать это незаметно для окружающих, а то раскусят мою маленькую хитрость и попаду я в смешное положение.

Генералы мимо градоначальника пройти не смогли, присоединились к живописной небольшой группе, перездоровались со всеми мужчинами, перецеловали ручки дамам, Паньшина о чём-то спросили, выслушали ответ и дружно развернулись в мою сторону. Сразу в глаза бросился резкий контраст в поведении юных барышень. То носики к небу задирали, а тут глазками застреляли, бровками заиграли, ресничками, у кого они были, конечно, же, затрепетали. Ну-ну, недавно нечто подобное проходили, иммунитет уже выработался! Да и смотреть там пока что не на что, нечем им меня привлечь. А вот годика через два расцветут, да. А мне пока и Сашеньки хватит. А не хватит, так она не одна такая. Тем более, папаня обещался к осени в столицу вернуться и всё семейство своё привезти. Значит, прислуга тоже туда переберётся. Надеюсь…

Мужчины просто смотрят, но взгляды серьёзные в большей степени, хотя и на их лицах удивление нет-нет, да проскакивает. Понимаю, слишком молодо выгляжу для столь серьёзного изобретения. Тем более, оно ещё и довольно успешно летает, в отличие от многих других подобных аппаратов.

У женской половины взгляд больше изучающий. Прямо слышу, как у них в головах арифмометр щёлкает. Всего меня с головы до ног осмотрели, взвесили и оценили. Теперь прикидывают, на что и в качестве кого я сгожусь. Ну-ну…

А я что? Я делом занят! Слежу краем глаза за происходящим, а ещё оцепление контролирую. При виде генералитета зеваки всколыхнулись, придвинулись к самолёту, потеснили полицейских и пожарных. Уже собрался вмешаться, указать на недопустимость подобного, да исправник меня опередил, поспешил навести порядок. Почти бежит, да всё на градоначальника оглядывается. Но, нужно отдать ему должное, зевак назад сразу оттеснили. Да и зеваки всё непростые, барышни в светлых платьях до земли да мужчины в сюртуках. Ещё собачки кое у кого, тявкают периодически в мою сторону, вот что интересно. Главное, на соседей в толпе молчат, а на самолёт лают. Собаки…

Подходят, нужно сделать очень занятой вид. Инструмент выдернул, ключами нарочито громко забренчал.

— Князь Шепелев Николай Дмитриевич? Знавал я вашего батюшку. Отменный офицер был! Вижу, и вы от него решили не отставать? — раздался зычный командный голос за спиной, и я тут же развернулся.

В одно короткое мгновение оценил обстановку — два генерала передо мной, за их спинами адъютанты своими строгими взглядами меня построить пытаются. Дальше ещё кто-то толпится, да я уже не смотрю. Вытянулся в струнку, грудь вперёд выпятил, живот подобрал, сделал два строевых шага вперёд и чётким голосом отрапортовал:

— Так точно, ваши высокопревосходительства! — а как ещё обращаться? Титулов не знаю, так что пока только по званию. Полные или неполные генералы, но потрафлю им, пусть будут высокопревосходительства. Оно им всяко приятнее.

— Орёл! — выступил вперёд один из двух подошедших ко мне. — Юнкер? Тогда почему не по форме одет?

— Никак нет! — ем глазами начальство. — В этом году собираюсь поступать в Михайловское училище.

А их тут не двое, третий за их мощными спинами прячется. Да это вроде бы военный комендант города? Кажется, так его представляли? Забыл, столько новых лиц сегодня передо мной промелькнуло, что немудрено растеряться. То сидел сиднем в своём, то есть папашином имении, никуда по понятным причинам не вылезал, а тут пришлось. Ничего, быстро обвыкну.

Тьфу, остальная свита тоже подходит, видите ли, интересно им очень, чем такое высокое начальство заинтересовалось? А начальству интересно, кто такую машину придумал? Удивились, когда моё скромное признание услышали, попросили поподробнее рассказать об аэроплане.

Ну раз просите, то мне есть, что сказать! И я начал расхваливать свой самолёт, попутно или между делом вставлять свои краткие комментарии, что можно делать с помощью такой техники, какие у неё возможности на поле боя, и так далее.

Как и ожидал, военный аспект применения авиации их сразу заинтересовал. Тут же не только бомбометание и воздушная разведка, но и корректировка артиллерии, доставка боеприпасов, почты и срочных донесений. В конце концов, можно и господ генералов куда нужно довезти. Быстро и без особых хлопот.

При этих словах оба, не сговариваясь, со скептическим выражением лиц дружно покосились на мой небольшой самолёт. Пришлось их тут же заверить, что это всего лишь экспериментальный образец, опытная машина, на основе лётных испытаний которой будут производиться все выше сказанные модели — истребители и бомбардировщики, транспортники и пассажирские машины. В общем, заболтал я генералов, поразил умными специфическими терминами, мигом сбил скепсис и заставил к себе относиться более серьёзно. И с явно читаемым уважением в заинтересованных взглядах.

— Так вы, князь, утверждаете, что ваш самолёт по всем параметрам лучше иностранных? Довольно смелое заявление, не находите?

— Конечно, лучше, — лёгкая еле заметная улыбка тронула мои губы. — Если сомневаетесь, предлагаю вместе со мной подняться в небо и сравнить, так ли это на самом деле? Уверяю, при этом вы ничем не рискуете!

И предложил я это при всём скоплении народа. Слышали моё предложение многие, даже градоначальник, который тут же принялся отговаривать высокопоставленных гостей от столь авантюрного поступка. Наверное, именно это и послужило причиной принять моё приглашение.

— Что же, не откажусь! Показывайте, как в эту вашу небесную коляску садиться? — подкрутил пышный седой ус первый из генералов и покосился на стоящих рядом дам. Оценят ли? Те оценили, тут же восхищенно защебетали, какая-то молоденькая девчушка примерно моего возраста даже в ладошки захлопала:

— Господа, господа, отдадим должное смелости и мужеству его высокопревосходительства!

Ага, угадал я со званием, не ошибся! И это хорошо, наверняка в копилку плюсом ляжет. Теперь бы слетать без помарок, не ударить в грязь лицом перед высоким гостем. Кстати, как хоть зовут этого высокого гостя? Что-то так никто нас и не представил друг другу. Понятно, чё. Пусть я и княжич, но для генералов пока ещё никто. Пшик!

Попросил выделить мне в помощь несколько крепких мужчин, подозвал Паньшина. Градоначальник явно удивился, когда увидел меня за командованием. Наверняка в этот миг у него мировоззрение поменялось. Он-то думал, что тут Паньшин всем заправляет, а оказалось вон как!

Ну да мне сейчас не до того было, чтобы на этот счёт переживать и волноваться. Меня больше заботил тот факт, что нужно собравшихся зевак разогнать, освободить полосу для взлёта! Проинструктировал выделенных мне в помощь офицеров. Оба адъютанта здесь, ещё и от свиты градоначальника кого-то прислали. Наверняка для разведки, чтобы в курсе всего быть.

С Паньшиным процесс запуска обговорили, дальше попросил его с приставом поговорить, насчёт освобождения дороги озаботиться. Будем разбегаться, и не дай Бог кто-то на нашем пути окажется. Затормозить и обрулить никак не получится. Ему же тоже жертвы не нужны? Вот и пускай старается!

Попросил генерала немного подождать, пока полиция с пожарными будут просьбу мою выполнять. Генералу такая задержка явно не по душе пришлась, он тут же поинтересовался язвительно, в чём именно дело? Наверняка думал, что я сдрейфил и на попятную пошёл. Рассказал, мне не трудно. Зато офицер тут же через адъютанта распорядился выделить военных для этого дела! Единственное, уточнил, как далеко нужно оцепление выставлять?

Ответил и с удивлением огляделся — откуда здесь военные возьмутся? Нескольких офицеров среди собравшихся точно наблюдаю, но этого явно мало! Впрочем, это армия, а армия трудностей не боится, она их преодолевает!

Так и тут, адъютант куда-то испарился, минута, другая, и среди не очень поторапливающихся полицейских и пожарных начали очень быстро вдоль дороги появляться люди в форме. И полоса с каждой минутой всё более очищалась от зевак.

Подошёл к Паньшину:

— Александр Карлович, не соблаговолите ли одолжить свою куртку его высокопревосходительству? Продрогнет ведь генерал в своём лёгком мундире.

— Конечно! — адвокат сразу же выполнил мою пустяковую просьбу и лично передал курку в руки генералу.

— Это ещё что такое? — удивился тот и отказался. — Это ни к чему!

— Там, наверху, будет холоднее, чем здесь. Опять же ветерок порой в кабину задувает. Озябнете, — попытался объяснить.

— Ничего, не озябну, — тем же категоричным тоном отказался от куртки генерал. — Я зимой шинель и то лишь в лютые морозы надеваю!

Хозяин — барин…

Лично усадил генерала в кабину, отмёл в сторону попытки адъютанта подсуетиться, застегнул ремни, одёрнул сюртук, чем явно заработал плюсик в генеральских глазах. Хлопать дверкой не стал, прикрыл её аккуратно, надавил до щелчка и побежал занимать своё место в кабине.

Оглянулся, кивнул головой офицерам. Там кто-то громко скомандовал, и все разом ухватились за хвост. Приподняли самолёт, я дал отмашку Паньшину. А сам думаю, сдюжит ли на этот раз?

Похоже, Александру Карловичу не хотелось позориться при таком стечении важных персон, потому что винт он прокрутил подобно механическому стартёру, мощно и быстро. И так же быстро отскочил в сторону, когда мотор схватился и затарахтел. Ну а дальше всё просто. Остыть движок не успел. Коротко прогазовал, двинул вперёд рычаг управления двигателем и обернулся назад. Повёл рукой в горизонте, дал помощникам команду отпускать хвост. Как раз к этому моменту мотор максимальные обороты и набрал!

— С Богом! — перекрестился, и пассажир мой тут же последовал моему примеру.

Разбегаемся! Скорость набирается медленно, весу в генерале поболее будет, чем в Паньшине. Но бежим, бежим, разгоняемся!

Генерал мой по сторонам головой крутит, интересно ему. Народ по обеим сторонам дороги плотными рядами стоит, и откуда его столько набежало? Дома и заборы мелькают, деревья проносятся мимо, сливаются в частокол стволов. Оп! Нырнули в ямку. Пронеслись по высохшему дну по пологой дуге и плавно из неё выскочили, дальше покатились!

Ещё что хорошо, так это ямины здесь огромные и неглубокие. Опять же пологие они, без резких переходов, поэтому не разбегаемся, а как бы плывём. То опускаемся плавно, то всплываем вверх. А там и скорость набрали, и крылья воздух поймали, опору почувствовали. Даже при опускании в очередную яму немного подзависли. Зато потом колёсами в восходящую сторону ямы ударились, толчок получился приличный. Даже генерал чертыхнулся, градоначальника помянул. Понял, в чём тут дело и почему так получилось, выходит.

На выходе из этой ямы подкинуло вверх, получилось как на трамплине. Зависли, винт молотит, тащит вперёд, самолёт подзавис, нехотя покачнулся, на одно крыло завалился, на другое и пошёл, пошёл вперёд, уверенно разгоняясь и набирая скорость.

Ждал, что генерал хоть что-то скажет, но не дождался. Молчит, нехороший человек!

Скосил глаза в его сторону, а он сидит, к боковому окошку лбом прижался, вниз смотрит и при этом улыбается довольно…

Отлетали на «отлично»! Пролетели над городом, уже на точку развернулись, я к посадке готовиться начал и тут генерал меня удивил, попросил над полигоном пройти, сверху посмотреть, чем там его подчинённые занимаются? Говорит, стрельбы должны проводить сейчас. И смотрит при этом изучающе так, вроде бы как и приказывает, и в то же время на добровольное согласие явно рассчитывает. И проверяет, струшу или нет в зону стрельб лететь?

А я нутром чую, что от принятого мной сейчас решения очень многое будет зависеть. Да мне и самому интересно сверху на стрельбы посмотреть. Пойдём высоко, осколки точно не достанут, да и никто по нам специально целиться точно не будет. Надеюсь…

Кивнул утвердительно, попросил на цель навести. Генерал направление рукой и показал:

— В том направлении летим!

Я и полетел. Ну а что? Покажу ему, что такое авиаразведка! И о мерах безопасности не забуду — сразу же начал набирать высоту…

Смотрю, чем выше забираемся, тем беспокойнее себя мой пассажир ведёт. То и дело на сиденье ёрзает, на меня исподтишка косится, то руку приподнимет, вроде бы как перекреститься хочет, да опять на меня быстрый взгляд бросит и тут же опустит. Как всё это замечаю? Так периферийное зрение работает! В этом теле сначала сложно было с ним, а как летать начал, так быстро натренировался. На этой работе по-другому никак нельзя, нужно всю приборную доску целиком вместе с боковыми панелями одним взглядом охватывать…

Метров на пятьсот поднялись, дальше не стал карабкаться, моторчик пожалел. Он у меня один, и работает последнее время буквально на износ. И сколько ещё так проработает, одному Богу известно. Стараюсь масло почаще менять, вот в Пскове поменял, теперь и здесь попробую.

Ладно, работает и работает, и хватит о том, а то ещё сглажу. Летим ровненько, горизонт по линии горизонта держу. На малых высотах проще было, а здесь только личный опыт помогает. Наметил себе воображаемую границу на лобовом стёклышке, по ней и выдерживаю высоту. Ну и по ощущениям своего желудка. Когда ему хорошо, когда не болтается в нём недавний бутерброд, тогда и летим правильно…

Облака над нами кучевые, белые-белые, на куски ваты похожие. Рукой дотянуться можно! Пассажир мой на них уставился, глаз не отводит. Прямо дитё малое, даже рот от восторга приоткрыл. Забылся совсем, рукой к ближайшему облаку над головой потянулся, да в стекло ткнулся. Смутился, на меня быстро глянул — заметил я или нет? А я в сторону отвернулся, будто бы землю под нами рассматриваю. А сам в отражении вижу, как генерал успокоился, усы огладил, хмыкнул. Потом не выдержал, ещё раз в мою сторону глянул и рукой до стекла дотронулся. Пошевелил пальцами, словно погладил, и убрал руку. Вздохнул и меня за плечо потеребил:

— Нам бы вон туда повернуть!

Довернули, раз сказано. Наклонился к нему:

— Хорошо землю видно?

Генерал ничего не ответил, большой палец показал. И сам же этого своего жеста устыдился, тут же добавил:

— Эх, нам бы такую штуку, когда мы с турками резались, мы бы ого-го!

Только улыбнулся в ответ. Ещё и крен на правый борт заложил, да левую педаль вперёд двинул, чтобы по прямой идти. Пусть со всеми удобствами на землю смотрит. Глядишь, и оценит генерал мою заботу и внимание.

— Вон они, видишь? Стреляют! — пассажир оценил, к окну прильнул, глазами вниз косит, рассматривает. Руку назад протянул, пальцами этак характерно требовательно пошевелил. Не дождался, оглянулся, опомнился. Вздохнул, во внутренний карман полез, блокнотик с простым карандашиком достал, что-то отмечать в нём начал.

Я привстал, насколько ремни позволили, выглянул. И впрямь, разрывы на земле увидел. А генерал доволен, разулыбался. И тут же в порыве откровенности, расчувствовался, видать, меня просвещать принялся:

— Пушку новую испытываем. Принимать будем, очень уж хорошие результаты она показывает!

Зачем мне-то это рассказывать? Теперь придётся подписку какую-нибудь давать о неразглашении…

А он, знай, страничку за страничкой исписывает, да ещё карандашик во рту мусолит. Привычка, наверное, такая. Тем временем дальше полигона пролетели, генерал уже извертелся, чтобы картинку на земле не упускать из виду. Пришлось виражить над местом проведения стрельб. Потихоньку, плавно-плавно отпустил педаль, чтобы не дай Бог, самолёт не мотнуло. А то оконфузится генерал, ведь пакетами я так и не запасся. Так что делаю всё не спеша. Мы торопиться не станем, некуда нам торопиться, я сейчас очередной кирпичик в своё будущее благосостояние закладываю. И в благосостояние моей новой Родины. То есть, закладываю будущее авиации, её боевого применения и самолётостроения.

А плюхну-ка я в это будущее ещё один кирпичище! Разговоры разговорами, а когда практикой подкрепляешь и доказываешь, это быстрее доходит до умов.

Наклонился вправо, генерала по коленке похлопал, привлёк его внимание к себе:

— А был бы у нас фотоаппарат, могли бы всё внизу сфотографировать. И не нужно было бы столько рисовать!

А ведь задумался! Сначала собирался возмутиться за допущенную мной вольность, за похлопывание, но после моих слов резко расхотел возмущаться. И блокнотик свой в сторону отложил. Посмотрел на меня внимательно, усами пошевелил, да и к окну отвернулся. И больше к карандашу не прикасался. Вертел его некоторое время пальцами, раздумывал над чем-то. Да понятно, над чем, что уж тут мудрствовать. Потом убрал всё обратно в карман, застегнул пуговицу, поправил складки на мундирном сюртуке и скомандовал. Вот ей-богу, не вру! Именно что скомандовал!

— Возвращаемся! Над летними лагерями только пролетим, я покажу куда править.

Виду не подал, но в душе весело рассмеялся. Править! Не кобылу погоняем, самолётом управляем, понимать же нужно! Да куда ему, сухопутному и приземлённому. Нет здесь пока подобных понятий…

— Ваше высокопревосходительство! — на этот раз ограничился окликом, не стал генерала по коленке хлопать.

— А? — как-то совсем не по уставному откликнулся тот. И тут же поправил сам себя. — Слушаю!

— Хотите, покажу вам вероятное бомбометание с самолёта? — И поторопился пояснить, увидел явный скепсис на лице высокой персоны. — Представим, что под крыльями у нас бомбы подвешены! Сейчас я сымитирую атаку на предполагаемого неприятеля. Это может быть что угодно. Железнодорожный мост, станция, эшелон с техникой и личным составом, вражеская артбатарея, штаб, в конце концов! И мы с вами разнесём всё это сейчас в клочья!

Перечисляю и с удовлетворением наблюдаю уходящий скепсис и приходящий ему на замену явный интерес военного.

— Показывайте! — соизволил облагодетельствовать разрешением. Ну, держись тогда, твоё высокопревосходительство, приготовься свою пятую точку в кулак зажимать. Чтобы не оконфузиться…

— Где ваш лагерь?

И тут же развернул самолёт в указанном направлении. Как раз скоро и лагерь показался, он же за городом, лететь до него совсем немного. И, пока есть возможность, снова привлёк внимание генерала к себе и принялся рассказывать:

— Бомбить лучше с малых высот, так прицеливаться проще. Нет, осколки просто не успеют нас догнать, — пояснил по ходу рассказа. — Подходим, пикируем на цель, сбрасываем бомбы и уходим. А позади всё взрывается, огонь и дым, пыль и кровь!

А у генерала глаза затуманились, похоже, в красках представил себе подобную картинку.

— Приготовьтесь, сейчас начнём снижаться! — улыбаюсь, подбадриваю пассажира таким образом и убираю обороты до малого газа, плавненько отдаю ручку управления от себя. Стараюсь не увлекаться, держу совсем небольшой угол снижения, разгоняться ни в коем случае нельзя! Это лишние перегрузки для столь непривычного к полётам пассажира. Так что стараюсь все маневрирования выполнять очень плавно. — Выходим на боевой курс! Летим в горизонтальном полёте и выбираем цель! Готовимся к бомбометанию!

Говорю генералу, смотрю одним глазом на его реакцию. А он глаз не сводит с наплывающих палаток, и всё равно ему на снижение и перегрузки. Раз так, то немножечко позволяю себе лишнего. Но, совсем немножечко, капелюшечку!

— Цель выбрана! Вон та палатка, — показываю рукой на одну из многих, и генерал кивает в ответ. Заинтересовался мой пассажир очень сильно, даже вперёд наклонился, насколько ремни позволяют, вниз во все глаза смотрит.

Перед самим лагерем отдаю ручку от себя и резко ныряю вниз. Вывод! Летим метрах на двадцати, даже на моём самолётике с детским моторчиком скорость очень ощутимая. И она завораживает!

Что-то я увлёкся…

Отмеченная палатка уползает под винт, азартно кричу:

— Сброс! Пошли бомбы! — и следом. — Уходим…

Несколько секунд летим по прямой и в горизонте, проносимся над границей палаточного лагеря, и только тогда плавно беру ручку на себя. Лезу вверх, пока есть скорость, подскакиваю метров на сорок-пятьдесят и перехожу в горизонтальный полёт. Скорость ощутимо упала, не нужно дальше рисковать. Главное, конструкция показала свою надёжность, всё выдержала, генерал…

Повернул голову, а пассажир мой пребывает в явном восторге! Значит, генерал тоже в полном порядке. Можно возвращаться…

Глава 4

— Домой? — уточняю на всякий случай. Мало ли ему ещё какая интересная идея в голову придёт?

— Да, голубчик князь, уважили старика, за столько лет впервые к богу ближе стал. Теперь можно и на землю вернуться, — тут же откликается.

Не пришла идея… А жаль, мне и самому понравилось так летать.

Над городом прошли на той же высоте, а что такое полсотни метров, когда крыши домов и верхушки деревьев вот они, рукой дотянуться можно! И ничего не страшно, глазомер у меня отличный, рука не дрожит, ничего сложного в таком полёте не вижу…

Зато как моему пассажиру интересно с такой высоты всё рассматривать! Глаз от проносящихся под крылом улиц не отрывает. Только что рукой не машет мелькающим внизу людям. А ведь явно успевает узнать кого-то из горожан, вон как на сиденье своём то и дело ёрзает, порывается в окошко рукой помахать, да каждый раз себя останавливает. Привык к самоконтролю, похоже, но и он в такой необычной ситуации явно даёт сбой.

Сходу сесть не получилось, народ по улице разбрёлся, устали нас дожидаться. И оцепление расслабилось, забило на свои обязанности. Пришлось ещё больше снизиться, приблизительно вполовину от прежнего и пройти над улицей, разогнать зевак в стороны. Зато какую пыль за собой подняли, загляденье просто!

Развернулся над парком, чуть было по верхушкам вековых сосен законцовкой крыла не чиркнул, успел поддёрнуть машину. Опасался снова поднять стаю ворон, но обошлось. Похоже, улетели куда-то в другое место людям на головы гадить, мстить за нарушенный дневной сон.

Вышел на прямую, подкорректировал туда-сюда кренами, придержал педалями и встал чётко на посадочный курс. Посмотрел, куда поднятую мной пыль сдувает, определился со сносом на посадке. Ветерок, так получается, боковой, слабый, дует от театра, мне не помешает, поэтому садиться будем сходу, сейчас.

Иду на посадку, улица уже приведена в порядок, зеваки по краям стоят двумя шеренгами, лишь у театра так и продолжает кучковаться ближайшее окружение градоначальника. Собрался. Что такое два десятка метров высоты? Ничто! Моргнул пару раз, и нет уже их.

Прошли над границей парка, тут же опустил нос вниз, выбрал точку начала выравнивания. Прикрылся от ветра левым креном и только прикрылся, не больше и не меньше. Если больше, то тут же уйду влево от дороги. Возвращайся потом на неё, корячься. А если меньше, то ветер мигом снесёт самолёт в правую сторону.

Обороты прибрал, за скоростью слежу, контролирую её по поведению машины, по тому, как она на ручке ощущается. Не виснет ли? Не проседает, не вспухает ли?

Идём прямо в земной шар! Наплывает пыльная дорога, приближается уверенно и неудержимо, уже всё лобовое стекло заняла. Ещё чуть-чуть…

Пора! Обороты на малый газ, самолёт тут же едва заметно просел, пришлось поддёрнуть его на ручке, уменьшить вертикальную скорость и увеличить тангаж.

С падением скорости самолёт быстро пошёл вниз. Мастерство на посадке в том и заключается, чтобы подвести машину к земле с наименьшей вертикальной скоростью и в точно заданном месте сесть без перегрузок, без ударов и подпрыгиваний.

Уменьшил уголок и начал добирать, добирать ручку. Чтобы не сесть боком и не заломать стойку шасси, перед касанием убрал крен, развернул самолёт педалью по дороге. Немного поспешил, ошибся с определением высоты — нас с выбранной осевой в правую сторону, на людей, сносить начало.

Замер, не стал ни крен увеличивать, ни педаль тискать. Чувствую, что до земли остался какой-нибудь сантиметр или того меньше, так что успеем приземлиться! Наверняка в какую-нибудь ямку угодили…

Так и вышло. Ушли в сторону максимум на полметра и тут же колёсами землю поймали! Ширкнули тихонечко, потом сильнее тряхнуло. И покатились! Пока рули работают, вернулся на середину дороги, подальше от людей. В конце пробега развернулся на сто восемьдесят, покатился обратно к театру. А там комитет по встрече наплевал на оцепление, всю дорогу перегородил! Ну и что тут скажешь, когда в толпе сам градоначальник с генералом присутствует. И начальником полиции…

Чертыхнулся вслух, кран подачи топлива перекрыл, зажигание выключил. Моторчик заглох, прокатились ещё немного и остановились.

Пассажир мой на меня покосился:

— Что-то случилось?

— Нельзя никому на дорогу выходить, пока самолёт не остановится, пока мотор не заглохнет.

— Почему? Всё же хорошо получилось?

— А если бы я в этот момент отвлёкся? С вами разговаривал или в сторону смотрел? Порубили бы в капусту винтом градоначальника вместе с губернатором!

— Так уж и порубили бы! — говорит мой пассажир. Но вижу, что противоречит чисто потому, чтобы за собой последнее слово оставить, а сам хмурится. Похоже, понял всё и кое-кому хвоста точно накрутит.

Ну и ладно. И впрямь, что это я разошёлся? Ну вышли встречать на дорогу, ничего же не случилось? Успели остановиться и заглушить мотор вовремя, ну и хватит об этом.

Смотрю, мой пассажир плечами передёрнул, словно от озноба и сразу на меня покосился, сделал вид, что это не оттого, что замёрз, а от полноты впечатлений. Тут же принялся меня нахваливать:

— Не то, чтобы я вам не верю, но неужели вы, князь, и впрямь сами изобрели этот свой самолёт?

— Сам, — отвечаю, а сам с замком ремней вожусь, заело там что-то. Справился всё-таки, расстегнул и откинул в сторону оба конца. — Мастеровые помогали, столяры и кузнецы, без них ничего бы не получилось.

— И что вы дальше намереваетесь с ним делать?

— Прилечу в столицу, там нас уже ждут. Устроим людям праздник, полетаем над городом, разбросаем рекламные листовки. И поставлю его в ангар до поры до времени.

— Почему? Ах, да, я и забыл! Вы же в училище намереваетесь поступать? А в какое?

— В Михайловское, — отвечаю. Скрывать мне нечего. — Семейные традиции…

— Традиции, понимаю, — кивает генерал и задумывается.

Распахиваю дверку, в салон врывается жара, жужжат надоедливые мушки, бьётся в стекло шальной ополоумевший слепень. Но вылезать не собираюсь, жду, что мне пассажир высокопоставленный скажет. Спинным мозгом чую, есть у него для меня такое предложение, от которого не отказываются!

— Так когда, Вы говорите, улетать собираетесь? — очнулся генерал.

— Намеревался сегодня… — начал говорить.

Но генерал не позволил мне закончить начатую фразу:

— Никаких сегодня! — воскликнул и привстал. Собрался нависнуть надо мной, дабы придавить авторитетом, да забыл, что находится в тесной кабинке. Ну и приложился темечком о потолок, даже в шее у него хрустнуло. Фуражка слетела, на колени упала. Успел её подхватить, а то генерал сразу же обратно плюхнулся, матернулся от всей души и тут же поспешил извиниться. — Простите, князь, видит Бог, не хотел.

— Ничего, бывает, — ответил максимально дипломатично.

— Ещё как бывает, — согласился генерал. — Повторяю, никаких сегодня. Кстати, как эта штука открывается? Вы бы не могли помочь мне? Вот как? Понятно.

Распахнул дверку, подставил запотевшее лицо ветерку и властным взмахом руки отослал прочь сунувшегося к самолёту адъютанта.

— Приглашаю вас с вашим товарищем к себе. Кстати, кто он вам?

— Юрист, адвокат, поверенный отца, — машинально ответил, озадаченный приглашением. — Будет вести мои дела.

— А у вас ещё и дела есть? — развеселился генерал. — Не просветите ли, какие именно?

— Почему бы не просветить? — собрался. — Отец должен участок земли выкупить под Петербургом. Построим небольшой завод, будем выпускать самолёты, моторы, автомобили. Планов и проектов много, как раз сейчас Паньшин Александр Карлович занимается оформлением привилегий на все мои изобретения.

— На фотографирование с самолёта тоже оформляете? И на сбрасывание бомб?

— Нет, — улыбнулся и не стал хитрить. — Заявки на эти привилегии мы ещё не успели подать.

— Отлично, просто отлично, — потёр руки генерал. — Вот что. Сейчас вы быстро говорите мне о самых необходимых вам вещах... Что?

Увидел мою многозначительную улыбку и осёкся. Переспросил:

— Что-то не так?

— Всё так, Ваше высокопревосходительство. Мне нужен бензин и масло в мотор. Бензин обычный, в банках, нужно шесть банок. Масло то, что в автомобильные моторы заливают. Нужно поменять перед вылетом. Что ещё? Хорошо бы было пошить у местных шорников кожаный лётный комбинезон и шлем. В этом, сами понимаете, летать совсем неудобно. Ещё…

— Постойте, — опешил генерал. Помолчал, прищурился, осмотрел внимательно меня с ног до головы, хмыкнул весело. — А вы это только что придумали? Или у вас давно был нужный список подготовлен?

— Нет, никаких списков я не придумывал, — в отрицательном жесте мотнул головой. — Вы предложили, я высказал свои желания. Могу продолжать?

— А вы очень предприимчивый молодой человек, — рассмеялся генерал. — И решительный. Этим вы мне и нравитесь! Решено, сегодня остаётесь у меня. Продолжать более не нужно, я вас понял, список своих желаний продиктуете адъютанту.

Высунулся из кабины, приказал тут же подскочившему к самолёту офицеру:

— Князь вам надиктует, что ему потребно, вы подробно запишите и сегодня же постараетесь исполнить. Что там у нас дальше по плану?

— Праздничный обед в доме градоначальника по случаю прибытия, — глянул в мою сторону. — Важных гостей. Потом гуляния, фейерверки, ужин и отдых. Утром все прощаются с отважными воздухоплавателями, и вы возвращаетесь к прежним делам.

— Хорошо, хорошо, — остановил офицера генерал, поморщился, отвернулся, подмигнул мне и доверительным тоном проговорил вполголоса. — Видишь, сколько всего напланировано? А ты улетать собрался…

— Так в столице ждут, — попробовал возразить, настоять на своём, но был тут же оборван.

— Подождут! — и генерал тут же повернулся к адъютанту. — Телеграфируйте… Или нет, лучше я сам прозвоню в Петербург, перенесу вашу, как вы говорите, торжественную встречу, на… Завтра? Нет, на послезавтра. Сегодня, так и быть, предоставлю вам увольнительную, гуляйте, пока молодой. А завтра я вас приглашаю на доверительный разговор по этим вашим изобретениям. Полагаю, они не только нам, артиллеристам, они всей Русской Армии очень по нраву придутся. И не возражайте, молодой человек! Поверьте старику, так всем лучше будет. Заодно за это время все свои желания удовлетворите. Договорились?

Кивнул в ответ. А что тут сделаешь?

— Хорошо. С этим разобрались. Задиктуйте свои пожелания Александру Фёдоровичу, а я пока с градоначальником переговорю. Побудете моим гостем, окажу вам эту честь, так и быть, — и лихо подмигнул мне, хитрован. Тут же построжел лицом, обратился к адъютанту. — Александр Фёдорович, вы уж постарайтесь побыстрее управиться. И коляску к самолёту подгоните. Нечего князю своим видом праздную публику тешить.

— Как же так? — удивился. — Они же все ради меня сегодня собрались?

— Ну, не все, не обольщайтесь. Абсолютное большинство собралось ради развлечения. Скучно им, видите ли, на отдыхе. Мои офицеры уже несколько дней из лагерей ни ногой, бальная зала офицерского собрания пустует, вот они и ищут любую замену. Садитесь сразу в коляску, не сомневайтесь. Александр Фёдорович, полагаюсь на вас, закончите здесь и сразу ко мне. Поедем домой, у нас ещё дел много…

Задиктовать-то я всё задиктовал, да только офицер очень уж удивлённым выглядел. Подъехали за генералом, градоначальник обернулся, мне полушутя указательным пальцем погрозил и, прихватив Паньшина под локоток, уволок того в сторону. Полагаю, чтобы не сбежал вместе со мной. В ответ на его отчаянно-жалобный взгляд пожал плечами — мол, ничего не могу поделать, отдувайтесь за двоих, Александр Карлович. И сразу же отвернулся. Он у нас господин столичный, закалённый, к обществу привычный, пусть поработает в своей среде. Опять же лишняя популярность ещё никому не навредила…

— Всё записали, Александр Фёдорович? — генерал залез в коляску, отдышался и только тогда задал этот вопрос. Меня пока проигнорировал. — Что вы плечами, словно барышня на выданье, пожимаете. Ну-ка, показывайте, что вас так смутило?

Пробежался глазами по списку, хмыкнул, поднял на меня глаза:

— Однако, умеете вы удивлять, князь. Интересные у вас пожелания. Ну да ладно, уж коли обещал, так сделаю. Передайте паспорт Александру Фёдоровичу, он всё устроит.

Подождал, с интересом понаблюдал, как я из внутреннего кармана куртки документы вытаскиваю, как от тоненькой пачечки бумаг отделяю нужную. И только потом приказал адъютанту:

— Шорников мерки снимать ко мне пригласите. Так лучше будет. Думаю, отказаться никто из них не посмеет. Взамен же пообещайте им что-нибудь… Заказы разместить на упряжь или ещё что. Сами придумаете…

***

Поздним вечером по местным меркам и очень поздней ночью по моим собственным я с гудящей головой и подрагивающими ногами наконец-то добрался до кровати. Вот и закончился этот длинный день! Из всех сегодняшних событий самой большой неожиданностью для меня явилось то, что генерал мой оказался ни кем иным, как начальником моего будущего училища!

А тот полковник, что за их спинами маячил и скромным прикидывался, великий князь Сергей Михайлович…

Просидеть за столом во время обеда они мне не позволили. Как сказал мой будущий начальник — протереть штаны на, пардон, заднице, вы ещё успеете, князь. Дерзайте, пока молодой, пока есть силы и желания. Не уподобляйтесь некоторым когда-то блестящим и подающим великолепные надежды офицерам, променявшим военную службу на лакированный паркет бальных залов, звуки мазурки и такой вот обильный стол в окружении сонма вздыхающих и млеющих от блеска золотых погон барышень!

Услышав такое, никто бы не усидел на месте. Намёк понятен. Подхватился и я.

Признаться, мне уже и самому надоело находиться в центре пристального внимания окружающего общества. Отвечать на глупые и пустые вопросы, выслушивать восхищённые охи и испуганные ахи, ловить раздражённые и завистливые взгляды ухажёров и кавалеров изнеженных дам и барышень. Хорошо ещё, что то ли в силу моих младых лет, то ли из опасения вызвать гнев моего высокого покровителя до поединков дело не дошло…

И постоянно ссылаться на свой молодой возраст и занятость в тех случаях, когда мне между делом дамы хорошо за тридцать намекали на встречу tête-à-tête. Прятали глаза за веерами, поглядывали томными взглядами поверх своих опахал и никак не принимали вежливого отказа.

Я уж и не знал, как мне от них отбиваться. Хамить и посылать ни в коем случае нельзя — не простит мне местное светское общество такого поведения. И до столичных салонов слухи быстро дойдут, тут же половина дачников. А другая половина — жёны и дочери офицеров, проходящих практику в летних лагерях.

Поэтому отбивался, как мог, постоянно перемещаясь из одного угла в другой, стоило лишь заметить приближающийся ко мне очередной ударный авианосец. Почему именно такой носитель? Так в кильватере у него подобных дамочек целый шлейф тянется! Были ещё и другие, зрелые матроны с дочерями, моментально заметившие и оценившее участие Валевачева в моём нынешнем благоденствии.

От этих не спрячешься. И от приглашений на очередной тур вальса или ещё какой другой танец здесь не принято было отказываться. Поэтому и танцевал, и развлекал занимательными историями девушек. Даже вошёл во вкус, расчирикался, распетушился. А кто бы удержался, когда вокруг столько замечательных юных прелестниц? И все смотрят восхищёнными взглядами, каждое моё слово ловят. Умом понимаю, что это им задача такая поставлена — расположить к себе возможно перспективного молодого человека. И время такое, когда собственные желания идут побоку, когда во главе всего стоит слово родительское. А всё равно приятно.

Только особо говорить мне с ними не о чем. Ну не о конструкции же самолёта и о его технических характеристиках? Хотя, не скрою, на удивление, были и такие вопросы. Этих девушек взял на заметку — почему бы и не присмотреться к ним? Они же поняли, что на самом деле мне интересно? А не все эти разговоры о заграничной моде, о популярных среди аристократии курортных местах, столичных сплетнях и прочее, прочее. Опять же, все они, за редким исключением, столичные барышни, сюда приехали на лето, поэтому такие знакомства мне не помешают в любом случае…

Адъютант Валевачева заявился с утра пораньше, когда за окном белая ночь только-только начала перерастать в ранний рассвет. И очень удивился, застав меня не в кровати, а за физическими упражнениями.

Негромкий, но настойчивый стук в дверь раздался, когда я к отжиманиям приступил. Пришлось прерваться на секунду и разрешить гостю входить. Прекращать упражнение и не подумал, у меня свой график.

— Доброе утро, Александр Фёдорович! — первым поприветствовал раннего гостя.

Адъютант спохватился сразу же, растерянное удивление сменилось лёгкой одобрительной улыбкой:

— Николай Дмитриевич, через полчаса у нас завтрак. Прошу не задерживаться, Степан Прокопьевич не жалует опоздавших.

— Да я уже почти закончил, — пропыхтел, в который уже раз отжимаясь от пола. — Где здесь туалетная комната, Александр Фёдорович? Не соблаговолите ли подсказать?

— Налево по коридору до конца. По правую руку будет дверь, за ней найдёте искомое. Да, Степан Прокопьевич распорядился приготовить для вас все туалетные принадлежности. Так что можете оными не беспокоиться.

— Благодарю, — закончил упражнения и остался стоять в планке.

— Честь имею, — офицер щёлкнул каблуками начищенных до зеркального блеска сапог и откланялся, прикрыл за собой дверь.

Ну и мне пора собираться. Пока то, сё, пока умоюсь… Хорошо ещё, что бриться не нужно, пушок лёгкий на щеках. И сбривать его не стану, некуда мне спешить. Ежеутреннее бритьё ещё успеет здорово надоесть…

После вчерашних обильных разносолов в доме градоначальника утренний завтрак показался бедным. Вначале. Простая каша, правда, с мясом, хлеб и чай. Но, этого хватило за глаза, быстро наелся. Генерал в самом начале завтрака всё косился, наверняка ждал, что начну привередничать, но не дождался. Уж не знаю, разочаровал я его или нет, но кашу уплетал за обе щеки, и не интересно мне было, кто там за мной в этот момент наблюдает. Не отбирают, и это главное.

Сразу же после завтрака проследовали в кабинет и предметно поговорили. Но до начала разговора генерал выдвинул ящик письменного стола. Кстати, удивило нахождение на нём телефонного аппарата!

Так вот, выдвинул ящик и выложил на стол почти всё, что я просил. Но мой ответный вопросительный взгляд проинформировал:

— После полудня приедут шорники, привезут всё заказанное.

— Неужели успеют? — охнул.

— А куда они денутся? — теперь пришла пора удивляться генералу. — Интересно? Потом в своей комнате рассмотрите. Надеюсь, не разочаруете меня, не нужно учить вас обращению с оружием?

— Не нужно, — отвёл взгляд от разложенных на столе игрушек, ответил со всей твёрдостью.

— Славно. Александр Фёдорович, прикажите унести всё это в комнату его светлости.

Спокойно дождался, когда за адъютантом закроется дверь и предложил мне присесть:

— Не стесняйтесь, Николай Дмитриевич, подходите ближе. Вернётся Александр Фёдорович, и начнём. Вот вам стул, присаживайтесь поудобнее. Разговор нам предстоит длинный. А, кстати, как вам вчерашний бал у градоначальника? Признаюсь, наблюдал за вами. И не я один этим занимался, как вы понимаете. Удивили меня, не ожидал настолько взвешенного поведения от столь молодого человека. Мои юнкера обязательно бы что-нибудь отчебучили, не удержались бы от шалостей.

— Бал как бал, — пожал плечами. Взглянул на хмыкнувшего генерала, ещё раз пожал плечами и уточнил. — Если бы не все эти охотницы и любительницы молоденьких юношей, то было бы вообще замечательно.

— А девицы своим вниманием не докучали?

— А что девицы? Даже приятно было столь пристальное внимание к моей скромной персоне — постарался убрать с лица все эмоции и произнести это спокойно.

— Интересный вы человек, Николай Дмитриевич! Гляжу на вас и вижу перед собой очень молодого человека. А как начинаете говорить, так и представляю в собеседниках зрелого мужчину. А вот и Александр Фёдорович! Доставайте свой ежедневник и приготовьтесь записывать.

И сразу же обратился ко мне, даже не подождал, пока вошедший адъютант приготовится:

— Николай Дмитриевич, расскажите подробно о своих предложениях по фотографии и бросанию бомб с самолёта. Что вы усмехаетесь? Я в чём-то ошибся? Что-то не то сказал?

— Если и ошиблись, то большой роли это не играет, — успокоил собеседника. — А усмехаюсь, потому что собирался сначала получить привилегии на эти мои изобретения и только потом пробовать внедрять их в войска.

— Вот то, о чём я вам говорил с самого начала, — генерал повернул голову и кивнул адъютанту. И тут же развернулся лицом ко мне. — Никто из моих юнкеров… Да что там юнкеров! Большинство выпускников училища и даже многие и многие действующие офицеры не способны настолько точно и ясно выражать свои мысли! Кто занимался вашим образованием, Николай Дмитриевич? Наверняка кто-то из отставных офицеров весьма немаленького звания и соответствующей должности?

— Возможно, — уклонился от ответа. Не говорить же ему правду?

— Тогда уверю вас, что разговор наш неофициальный, я лишь хочу разобраться с вашими вчерашними предложениями. И ни в коем случае не собираюсь отнимать у вас, Боже упаси, ваши изобретения! Признаться, они меня очень заинтересовали применительно к военному делу.

— Если так, то я готов рассказать вам не только об этом, но и ещё кое о чём. Что может поспособствовать усилению боевой возможности не только артиллерии, но и всех вооружённых сил!

— Смелое заявление, молодой человек, очень смелое. Впрочем, после вчерашней эффектной демонстрации я уже ничему не стану удивляться. Начинайте рассказывать, не тяните.

Ну я и рассказал о развитии авиации. О переброске войск с одного участка фронта на другой, о доставке к местам сражений боеприпасов, о вывозе раненых, о фоторазведке и бомбометании и даже о воздушных боях!

— Полагаете, вы этого сможете добиться? — задумчивым голосом спросил генерал.

— Не завтра, и даже не через год, и не через десять, — улыбнулся еле заметно. — Кое-что сделаю быстро, над чем-то придётся работать очень долго и упорно.

— Вы всё записали? — обернулся генерал к адъютанту.

— Так точно, — кивнул офицер.

— Тогда поехали! — и отодвинул стул, вскочил на ноги.

— Куда? — подскочил и я.

— К вашему самолёту. Покажете мне на месте, как вы всё это собираетесь делать…

Глава 5

Одним показом дело не ограничилось…

— Всё, что вы мне рассказываете, конечно, очень интересно, но пока своими глазами хоть какой-то положительный результат не увижу, не поверю! — явно проверяет меня «на вшивость» Валевачев.

— Так какие проблемы? — нарочито театрально удивляюсь и развожу руки в стороны в понятном всем жесте. — Насколько я вижу, ваши приказы выполняются с великим тщанием и очень быстро. Прикажите изготовить вот такую штуку и доставить её сюда.

Протягиваю простейший рисунок, над которым я вчера минут пять корпел. Как в дом к генералу приехали, в выделенную мне для отдыха комнатку ушёл и первым делом не на кровать упал, не умываться побежал, а в творчество ударился. После нашего совместного полёта предвидел продолжение бомбометания и фотографирования. Ну и нарисовал металлический кронштейн, который можно к кабине самолёта четырьмя шурупами прикрутить. На другом конце кронштейна можно прикрепить или камеру в боксе или подвесить бомбу. Защёлка самая простая, нажимного действия. Вставил в ушки чеку, зафиксировал предмет. Дёрнул за верёвочку из кабины, сработал или затвор фотокамеры, или сбросили бомбу. Смотря что подвесим, само собой. Да что я рассказываю, элементарная вещь, любому мало-мальски подкованному технически человеку понятна!

Генерал согласился, перепоручил адъютанту проследить за срочным выполнением заказа в артиллерийских мастерских. А меня в который уже раз принялся расспрашивать о том, какие именно я собираюсь строить самолёты. И когда, главное. Правда, перед этим распорядился публику от самолёта ещё дальше убрать. И, пока оцепление из полицейских выполняло распоряжение военного начальства, молчал.

— Мне же сначала училище закончить нужно, — напоминаю генералу о своём молодом возрасте.

— А ведь верно! — спохватывается Степан Прокопьевич. — Всё время забываю о вашем возрасте. Пока разговариваем, вижу перед собой знающего и умудрённого жизнью человека. Да, тут вы правы, без училища вам нельзя! Хотя есть варианты. Вы, к примеру, как к точным наукам относитесь?

— С превеликим почтением, Ваше высокопревосходительство, — ни капли не приукрашиваю.

— Это правильно…— серьёзный тон генерала предвещает какие-то пакости.

Подобрался, приготовился…

— А как вы отнесётесь к тому факту, если я вас сейчас немного, самую малость, проэкзаменую?

— Положительно! — воскликнул. И постарался, чтобы в моём голосе энтузиазма было побольше.

А что я теряю? Да ничего! Если на все вопросы отвечу, то наверняка последуют какие-то преференции и предложения. В свете последнего разговора они не могут быть ничего не значащей ерундой. Ну а если срежусь, то тоже ничего страшного. Всё равно впереди вступительные экзамены. А они уж наверняка всяко посерьёзнее и пострашнее нынешних вопросов будут…

Что сказать? На кое-какие вопросы ответил с грехом пополам, где-то справился на «отлично», кое-какие вообще пропустил. Даже вполне прилично поговорил на французском и немецком, за что особое спасибо моим учителям! Насчёт тех, на которые так и не смог найти правильных ответов, поступил просто — пришлось признаться в недавних проблемах с памятью. Мне от такого признания не горячо и не холодно, а польза может большая получиться.

— Вы хотите меня уверить, что два месяца назад упали с крыши и потеряли полностью память? — удивился генерал. — Сколько вы лежали в постели, говорите? Неделю? Верится с трудом, что у вас были настолько серьёзные травмы. Ну да я не врач, спорить с поставленным диагнозом не буду. Учителей нанимали, самостоятельно занимались? Однако, согласитесь, за оставшееся до нашей встречи время просто невозможно восстановить такой багаж знаний. Нет, где-то вы хитрите, что-то утаиваете от меня. Ну да это ваше право.

Валевачев замолчал, задумался. Понятно, о чём, насчёт меня что-то прикидывает в уме. А я что? Думаете, переживал? Ни в коем случае! Чему суждено случиться, того не миновать, такой уж я фаталист. Стою смирно и жду, когда его высокопревосходительство соизволит из раздумий выйти.

— Хорошо! Принимаю вашу версию. Тем более, всё это можно очень просто проверить. Когда, вы говорите, возвращается в столицу ваш отец?

— Как раз к моменту начала сдачи приёмных экзаменов в училище! — без задержки отрапортовал.

— Как только вернётся, прошу передать моё приглашение совместно отобедать у меня, — и тут же добавил, упреждая мой вопрос. — Он неоднократно бывал в моём доме, уточнять адрес не нужно.

— Понял. Обязательно передам!

— Передайте, князь, обязательно передайте. По приезду первым делом ко мне. Отказа и отговорок я не приемлю! Что же касается вас, — генерал положил руку на кабину, провёл кончиками пальцев по её некрашеной поверхности. — Можете считать себя принятым. Приёмной комиссии я скажу, что лично принял у вас экзамены по всем дисциплинам. Экзаменационный лист я заполню и попрошу Александра Фёдоровича передать его в секретариат.

— Благодарю, — ошарашенно проговорил. Ждал чего-то подобного, не скрою, но всё равно получилось очень неожиданно. И приятно, что уж там говорить.

— Не нужно благодарности, я выполняю свой долг. Слухи среди кандидатов, да и не только кандидатов, конечно, поползут, но вас же это не пугает? Нет? — увидел мою усмешку и тоже в ответ улыбнулся. — И правильно! Признаться, уверен, что вы ещё прославите наше училище своими изобретениями, и мы все будем гордиться, что когда-то в его стенах учился такой…

Валевачев и до этого пристально смотрел мне прямо в глаза, как будто в душу старался проникнуть, но тут на миг отвернулся, прервался, сделал паузу…

— Гений? — не удержался, попытался шуткой разрядить ситуацию.

— Может быть и гений, — не принял шутки генерал. — Вам бы не в нашем училище учиться, а в Инженерной Академии. Но, к сожалению, какие бы великие надежды вы не подавали, а под условия приёма им не подходите. Но не расстраивайтесь, отучитесь у нас два года, выберете минимальный ценз по выслуге, и я лично буду ходатайствовать перед Евграфом Семёновичем о вашем к ним зачислении…

Говорили мы ещё много о чём. В основном разговор шёл об авиации, очень уж понравилось Степану Прокопьевичу на самолёте летать. Кстати, между делом из артиллерийских мастерских приехали на пролётке два нижних чина, привезли наскоро, но очень аккуратно выполненный кронштейн-треугольник с простейшим механизмом сброса. Тут же унтера по месту его подогнали, прикрутили к кабине с правой стороны чуть позади дверного проёма, просверлили коловоротом отверстие в боковине, протянули шнур, подвесили имитацию бомбы, изготовленную из плотного брезентового мешка с песком, и проверили работу механизма сброса. Мы далеко не отходили, присматривали за всеми манипуляциями, генерал не удержался от соблазна, залез на пассажирское сиденье и лично несколько раз сильно дёрнул за шнурок. И правильно, ему же с этим оборудованием работать!

Заметно было, что остался доволен. Что и подтвердил тут же:

— И вы вот это за ночь придумали? Чтобы для меня демонстрацию провести? Замечательно! Просто замечательно! Обязательно укажу в рапорте об этом факте!

— В каком рапорте? — удивился я. Отвлёкся, потому что как раз разговаривал с мастерами о выполненной работе.

— А вы думаете, я с вами второй день по собственному желанию рядом нахожусь? Или мне больше делать нечего? — признался Валевачев, проверяя пальцами натяжку шнура сброса. Спохватился, что это несколько грубо прозвучало, и тут же поправил сам себя. — Вчера провёл продолжительный разговор с генералом от артиллерии, Членом Государственного Совета Михаилом Егоровичем Альтфатером и доложил ему о вашем прилёте. А также обо всём, что вы мне предварительно продемонстрировали. Полагаю, что мой доклад тут же ушёл наверх, потому что утром последовал очень ранний звонок, и мне было предложено оказать вам всяческое содействие и провести все испытания, которые я сочту нужными.

— А как же перелёт в столицу? — растерялся я от таких новостей. Не ожидал ничего подобного просто.

— А какая вам разница, когда лететь? Полетите не сегодня, а завтра. И ничего не изменится. Столица подождёт…

Мысленно развёл руками, вздохнул, смиряясь с неизбежным, и согласился. А куда денешься…

— А за самолёт не переживайте, — заметил Степан Прокопьевич, что не понравилось мне, как кабину новыми отверстиями попортили. — Это уже не ваши проблемы. Главное Управление решило выкупить у вас ваше изобретение.

В первый момент несколько растерялся от такой новости. Собрался, было, отказать — у меня на этот самолёт столько планов! Он мне должен отличную рекламу сделать. Да вовремя одумался — реклама у меня и так будет замечательная. А самолёт нужно продавать, раз его готовы у меня забрать. Совсем недавно же голову ломал, где и как его хранить? А решение вот оно, само появилось…

Всё, что не делается, делается к лучшему. Избитая, вроде бы, фраза, а насколько жизненная…

Опасался, выдержит ли нагрузку возвратная пружина замка, а то генерал всё не останавливается, за верёвочку продолжает дёргать. Понравилось ему, как запорный штырь ходит. Но младший урядник со всей ответственностью тут же заверил, что у них в артиллерии всё надёжно.

Валевачев услышал и наконец-то оставил верёвку в покое, отошёл в сторону и даже руки за спину заложил, принял независимый вид.

Заодно привезли и комплект колодок под колёса. Уже с привязанными к ним пеньковыми верёвками. И даже бобышки деревянные умудрились выточить, просверлить в них отверстия и привязать на свободных концах верёвок. А ведь я упустил этот момент, а они сообразили, додумались. Эх, мне бы таких в помощники, мы бы таких дел наворотили!

И внутренний голос тут же подвякнул — «вместе со всеми мастерскими!»

Как будто специально подгадал, подъехал и Александр Фёдорович с фотографом.

— К сожалению, нет у нас своей камеры, — ответил на мой невысказанный вопрос и передал фотографа в руки унтеров.

— А этим-то что здесь понадобилось? — поморщился генерал.

Оглянулся, а к нам кортеж из нескольких колясок подъезжает.

— Это кто? — спросил.

— Городской голова со свитой! Иван Васильевич Якшинский пожаловал. Да не один! Вон во второй коляске и председатель уездной земской управы с вашим адвокатом о чём-то горячо беседуют, — откликнулся Валевачев. И тут же начал быстро инструктировать меня. — Проснулись, сони. Вы, коли предложат их покатать, ни в коем случае не соглашайтесь! Если упрутся, отсылайте всех недовольных ко мне или сошлитесь на уговор с Главным Артиллерийским Управлением. Городского голову господина Якшинского я сразу возьму на себя…

Пока унтера возились с подгонкой крепежа фотоаппарата на те же проушины, то и дело отгоняя прочь суетившегося и постоянно лезущего под руку фотографа, адъютант вполголоса докладывал генералу:

— Не согласился продать, сукин сын! Как не уговаривал, какие только деньги не предлагал, а всё зря.

— Почему? — оглянулся на суетящегося вокруг мастеров фотографа Валевачев.

— Так за новым нужно или в столицу ехать, или выписывать из-за границы. А это время! Уверяет, подлец, что за это время больше заработает, чем я предложил!

— Ну так предложили бы больше, — нахмурился генерал и покосился на остановившийся чуть поодаль колясочный кортеж.

— Никак нельзя, Степан Прокопьевич, — не стушевался офицер. — Деньги подотчётные. Статьи на подобную покупку нет, никак нельзя вам на себя такую растрату вешать.

— Хорошо, хорошо, понимаю. Всё вы правильно сделали. Но на следующий год чтобы такая статья у нас в расходах была! Сколько вы пообещали за аренду фотоаппарата? Кстати, снимки тоже он проявлять будет?

— А кто же ещё, — вздохнул адъютант и замялся, не стал отвечать, покосился на меня. Тоже мне, нашли секреты. — Кажется, они уже закончили? Нужно пойти принять работу. Князь, не отвлекайтесь!

Пошли и приняли. Залез в кабину, сначала сброс имитатора несколько раз проверили, потом камеру прикрепили на освободившееся место, затвором пощёлкали. Фотограф всё порывался в самолёт залезть, тоже в небо рвался. Да генерал его сразу осадил:

— Нечего тебе там делать! Дело секретное. Надо бы о таком странном желании в контрразведку сообщить, пусть проверят, что ты за человек такой, откуда интерес появился к государственным тайнам?

— Нет у меня никакого такого интереса! — отступил назад фотограф. Пригнулся, пробормотал. — За своё личное имущество переживаю!

— Не переживай, — отмахнулся генерал. — Случись что, выделю тебе денег на новый аппарат. А пока не стой, показывай, на что тут нужно будет нажимать? Погоди!

Обернулся к адъютанту:

— Александр Фёдорович, присмотрите за господином фотографом, не отпускайте его от себя. Сразу же после полёта пусть забирает свою камеру и отвезите его в мастерскую. И дождитесь снимков обязательно!

А мне этого фотографа даже жалко стало — человек в небо рвался, а его взяли и осадили, приземлили. Забота о собственном имуществе это так, отговорки, понятно же. Вот так и рушатся мечты. А вдруг мы, наша держава, то есть, в лице этого энтузиаста лишилась будущего замечательного пилота?

Как раз в этот момент и подошла к нам свита городского головы во главе с ним самим, пришлось прервать тренировку.

Паньшин опухший, глаза от солнечного света прячет. Заметно, что тяжко бедолаге, натанцевался вчера до упаду.

Валевачев сразу подхватил Якшинского под локоток, заговорил, увлёк в сторону, расхвалил за вчерашний роскошный приём. А купец и размяк от генеральской похвалы. Пусть и голова, но купец же, а тут такой генерал. Из столицы!

Паньшину тяжко-тяжко, а услышал каким-то образом наш разговор о новом самолёте, подошёл, извинился за отсутствие и тихонько спросил о новостях. Скрывать ничего не стал, рассказал всё, что сегодня услышал. Адвокат тут же забыл о здоровье, возбудился неимоверно:

— Вы никаких утвердительных ответов не давали, Николай Дмитриевич?

Обрадовался, стоило только его в этом заверить, и тут же поскакал к генералу с градоначальником отстаивать наши совместные интересы.

Минут через пятнадцать, когда я уже устал отвечать на настойчивые вопросы местного купечества и дворянства, вернулся раздражённый генерал. Взмахом руки спровадил зевак прочь, приказал адъютанту никого не подпускать к самолёту и усмехнулся:

— Ну и злой же юрист у вас, князь. И толковый. Чуть было последнее у меня не вырвал! Насилу отбился. Но предварительно договорились. Сегодня же подпишем с вами необходимые бумаги о сотрудничестве и намерениях. А сейчас давайте поскорее взлетать, а то ваш Александр Карлович явно что-то ещё замыслил.

Рассмеялся в ответ и согласился. Первым делом на кронштейн установили камеру, зарядили и загрузили на пол кабины несколько мешков-имитаторов бомб. Накинул куртку, посмотрел на генерала. Валевачев поймал мой вопросительный взгляд, увидел кожанку и ожидаемо отказался от одёжки, помотал головой. Понятно. Положил её назад, в багажный отсек. Ещё раз оглянулся на деревья, посмотрел, в каком направлении верхушки клонятся. Облизал указательный палец и поднял его над головой. На любопытно-вопросительный взгляд генерала ответил:

— Ветер определяю…

Уселись сами, застегнул привязные ремни пассажиру и себе. Предварительно под колёса унтера новые колодки установили под моим чутким руководством. Валевачев всё косился на них, лоб морщил. Наверняка уже прикидывал, где их можно использовать. Ну-ну, не один я этот интерес заметил, Паньшин его тоже засёк. Надеюсь, выгоду не упустит и первым делом по прибытию в столицу помчится в патентное бюро подавать заявки на привилегии. Что удивительно, так это мгновенное протрезвление юриста. Стоило только образоваться неотложным делам, как тут же о похмелье забыл.

Никого из помощников не стал озадачивать держать хвост. Проверю, сработают ли на практике новые приспособления? Как раз к этому моменту и улица освободилась. Можно запускаться. Дал отмашку Паньшину, тот к винту кинулся, ухватился обеими руками, крутнул раз, другой и отскочил в сторону. Запустились.

Затарахтел мотор, застрекотал, винт раскрутился, свежим прохладным воздухом в кабине потянуло.

Прогрел мотор, оглянулся по сторонам, нет ли рядом с самолётом посторонних, и показал Паньшину новую команду на уборку колодок. Адвокат сначала не сообразил, что я от него хочу, пришлось пальцем вниз показывать, на колёса. Дошло, подбежал, подхватил верёвку, потянул и не справился. Дёрнул сильнее, колодки и вылетели! Паньшин от неожиданности не удержался на ногах, упал на спину, распластался на земле, словно лягуха.

Всё это краем глаза видел, потому что уже медленно покатились вперёд. Добавил оборотов, послушал, как мотор откликнулся, удовлетворился его звуком и уверенно толкнул до упора вперёд рычаг управление двигателем.

Уверенно разогнались, педалькой боковой ветерок парировал, оторвались от земли и перешли в набор высоты. Тут уже креном прикрылся, потому что сносить на деревья и дома начало понемногу.

Так и прошли в наборе высоты над городом. Курс сразу взял на полигон, нечего просто так бензин жечь и ресурс мотора выбивать.

И всё время на генерала краем глаза кошусь — интересно мне, когда же он фотографировать будет?

О, рукой дёрнул! Да сильно так, что я за целостность верёвки обеспокоился. Не порвал бы. За фотоагрегат не волновался от слова «вообще» Если и сломает затвор, то платить фотографу сам будет. Это все слышали.

Что хоть сфотографировал? Вниз глянул, а это он свой собственный дом снял! Да и ладно, мне-то какая разница? Лишь бы снимок получился.

Кричит:

— Снимаем камеру?

Отвечать не стал, кивнул утвердительно. Степан Прокопьевич дверку приоткрыл, потянулся за камерой, а дверку потоком обратно к проёму прижало, руку ему придавило. Скорость невеликая, так что не очень больно, просто неприятно. На себе сколько раз уже проверял, знаю, о чём говорю. Вторая попытка оказалась более успешной. Валевачев не растерялся, сообразил быстро — приоткрыл дверь и ногу в проём выставил, не дал ей обратно закрыться.

Потянулся за камерой, а привязные ремни не пускают! Оглянулся на меня, в глазах вопрос. А я тоже в сомнении — отстёгивать его или нет? Ладно бы сам эту процедуру проделывал, мне не так страшно, а генералу? Случись что… Нет, о таком исходе лучше не думать!

А генерал уже всё решил за меня. Отстегнулся, уверенными движениями отсоединил камеру, благо проделать это можно было одним движением, и перетащил её за своё сиденье в багажный отсек. Тут же подвесил на кронштейн имитацию бомбы, проверил-подёргал, как она держится и убрал ногу из проёма. Дверка сама захлопнулась...

Поднялся до двухсот метров, выше решил не забираться. А на полигоне нас уже ждали…

— Сначала так пролетим, без сброса! — командует генерал. — Где-то тут должна палатка стоять с белым крестом на крыше.

Понятно. Подсуетились уже. Что её искать? Вон она, родимая, привычного грязно- зелёного цвета прямо в центре перепаханного разрывами поля стоит. Издалека её увидел. Прошли прямо над ней. Военных внизу море. Все собрались. И стоят вокруг палатки, черти. Неужели ни до кого не доходит, что мы и промахнуться можем?

Головой кручу по сторонам, пытаюсь ветер определить, и никак не получается! Нет тут деревьев, всё выкорчевано взрывами. И кустов никаких нет, и даже пыли! И как быть? Промазать никак нельзя!

Развернулся над краем полигона, встал на обратный курс, а сам головой по сторонам кручу, должно же что-нибудь подсказать направление и силу ветра? Можно, конечно, по тому, что на взлёте был прикинуть, но это неточно будет. То у земли, а то на высоте — разница есть.

Уже и над палаткой пролетели, генерал чуть было без команды за шнурок не дёрнул, да я вовремя спохватился, успел его остановить.

— Почему? — кричит.

— Нужно сначала ветер определить, — отвечаю.

И Валевачев понятливо кивает. Летим прежним курсом, возвращаемся к началу полигона. И тут, чудо, на подъездной дороге какая-то коляска показалась! Пылит, катится к въездному шлагбауму, останавливается рядом с полосатой будкой. Есть направление ветра! Подвернул он, немного отличается от того, что на взлёте был.

Разворачиваюсь на палатку, кричу Степану Прокопьевичу, забывая, что он уже мой начальник, что генерал целый, командую во весь голос:

— Выходим на боевой курс. Момент сброса только по приказу! Как крикну, так дёрните за шнур. Понятно?

— Так точно! — оглушительно гаркает Валевачев и старательно выпучивает глаза — Слушаюсь, ваша светлость! Разрешите выполнять?

Смотрю на него недоумённо, потом соображаю, до меня доходит комизм ситуации, и я не выдерживаю, смеюсь. И генерал тут же подхватывает мой смех, заливисто хохочет…

Глава 6

А бомбить мы сейчас с пикирования будем! Нужно сразу покорить генерала, ошеломить. Испугать не испугаю, он человек военный, характером крепкий и закалённый в боях, но так лучше запомнится.

Простеньким пилотажем бы ещё закрепить эмоции, но нельзя. Чем дальше, тем более свободно себя чувствую в этом самолёте и уже на практике проверил, какие вольности он может позволить пилоту, а какие нет. Но кроме виражей, змейки, пологого планирования с таким же плавным выводом из него не рискнул бы ничего выполнять. Не то, чтобы опасаюсь, но… Да что но! Буду честен сам с собой, ещё как опасаюсь! И стараюсь никогда и ни при каких условиях не забывать, из каких материалов собрана эта конструкция. Стоит только чуть-чуть при каком-нибудь манёвре превысить перегрузку, как отчётливый скрип конструкции планера в ответ тут же остужает горячую голову и на корню гасит любое воздушное хулиганство.

Мог бы сделать самолёт попрочнее? Мог! Если бы мотор был мощнее. А с этим слабосилком приходилось всеми силами бороться за вес, уменьшать его в каждой детали. Рейку на продольный и поперечный набор планера делать меньшего сечения, вместо фанеры использовать самодельную клееную из двух слоёв шпона обшивку. Ну и так далее. Ну и как следствие, вся эта экономия значительно снизила прочность.

Так что только виражи и ничего более!

Бросать бомбу с высоты — рутина, ни всплеска эмоций, ничего. А если с пикирования, то тут будет полный набор острых ощущений. И почти резкое снижение, и набегающая земля, соответственно и нарастающий страх будет присутствовать и прогрессировать в зависимости от приближения к земле. Ну и про сам сброс с выводом из пикирования забывать не стоит! Эмоций куча! Надолго запомнит генерал эти лужские полёты, так думаю.

Тут ещё один немаловажный фактор имеется — заодно отгоним прочь любопытствующую публику. Ишь, столпились у палатки, как будто места на полигоне больше нет. А почему так вышло? Да потому, что не проинструктировали их, как нужно себя вести при проведении учебных бомбометаний и где находиться на земле. Есть тут и моя долька вины. Уж я-то, в отличие от всех остальных, прекрасно знаю всю эту кухню, но почему-то не сообразил подсказать генералу. Ну да ладно, что себя корить попусту, случилось уже, не переиграешь. Но на будущее надо обязательно написать наставления для полигонов. Нет, не так. Не наставления, а Наставления с большой буквы «Н»!

Начнём пикировать на цель, так они должны в стороны разбежаться. Надеюсь, офицеры и юнкера показывать свою храбрость друг перед другом не станут, возобладает у каждого из них чувство самосохранения и разум, не останутся на месте стоять.

И уже после этого во втором заходе на цель можно сбросить нашу импровизированную бомбу с высоты, допустим, метров ста. Меньше не нужно и больше тоже. Сбросим, если убедимся, что рядом с палаткой точно никого нет. Иначе угодим кому-нибудь по маковке и сплющим её в блин. Брезентовый мешочек с песком весит немного, килограмма полтора-два, но этого более чем достаточно, чтобы уверенно лишить человека жизни. Тем более, если бросать с такой высоты…

И пикирование это, оно только для генерала и всех прочих пикирование, а по мне так просто пологое снижение. Или планирование на малом газе с чуть большим углом, кому как удобнее, так и называйте.

Однако, пора! Точку начала снижения заранее определил, это несложно. Примерную высоту знаю, как знаю и предполагаемую вертикальную скорость. Делим одно на другое и получаем время в секундах. Умножаем его на скорость полёта и в результате имеем что? Дистанцию! Вуаля!

Убрал обороты, но пока лечу в горизонте, теряю скорость. Зачем? Так чтобы генерала посильнее впечатлить, до печёнок! Чтобы из горизонта на снижение перейти с максимальным эффектом.

Скорость падает быстро, чтобы его удержать в горизонте, приходится подбирать ручку на себя и тем самым увеличивать угол атаки. Аппарат горделиво задирает нос, и земля тут же уходит под капот, а в лобовом остеклении кроме пронзительной синевы неба ничего!

Вру! Есть ещё кучевые облака, которые так и слепят глаза своей снежной белизной.

Подбираю, подбираю… Тут ни в коем случае нельзя переусердствовать! Прозеваю момент, и самолёт сорвётся в штопор! Смогу ли я его вывести, вопрос.

Поэтому стоило только аппарату «повиснуть на ручке», потяжелеть, тут же и отдал ручку от себя. Работать приходится резко, ход увеличенный, зато какой эффект! Переход необыкновенный, то одно небо с облаками было перед глазами, а теперь только земля…

Тут же сразу возникает отрицательная перегрузка, желудок-предатель мягким скачком поднимается вверх и упирается в горло, перехватывает на мгновение дыхание, пропадает вес …

И поехали все вместе, самолёт и мы, вниз по наклонной!

Страшно? Ничуть! Все эти отрицательные моменты даже не моменты — мгновения! К ним очень быстро привыкаешь, буквально после первого такого раза перестаёшь обращать внимание на подобные мелочи. Зато какой восторг испытываешь, когда сердце буквально попадает в невесомость и поёт от наслаждения свободой — такое словами не передашь! Это нужно прочувствовать.

Но это только на снижении. На выходе из пикирования или подобного, как наше, снижения ощущения прямо противоположные. Перегрузка, какая бы она не была по силе, ощутимо давит вниз, к земле, несчастный желудок оказывается где-то в промежности, про сердце лучше промолчать… В общем, всё не так.

Ну? Вроде бы всё рассказал? Можно и к практике переходить.

Пошли вниз, пассажир мой охнул, замер-отмер, вздохнул и облегчённо выдохнул. Глянул на него, а он улыбается счастливой улыбкой. Понимаю, вес пропал, болячки ушли, кости и суставы ныть перестали! Даже как-то жалко его стало, захотелось подольше на снижении пробыть. Да нельзя, земля-то вот она, быстро приближается. Это у нас ещё скоростёнка невеликая, поэтому и можно немного поблаженствовать.

Ладно, что-то я сам увлёкся, а дело ждать не будет, самолёт-то летит! С помощью педалей и элеронов довернул куда нужно, выправился, подкорректировал уголок и нацелился точно на белый намалёванный крест, иду прямо на палатку. Пора давать первую команду. Кричу генералу:

— Приготовиться!

Вижу, подобрался, за шнурок ухватился.

И тут до меня доходит — а ведь это первая не только здесь и сейчас, это вообще первая подобная команда в зарождающейся боевой авиации! Понимаете? ПЕРВАЯ! До меня в этом мире никто ничего подобного не делал. Даже оглянулся по сторонам — где тут летописцы, готовые зафиксировать важный без преувеличения момент? Нет никого? Жаль. Тогда продолжаем работать.

Это только кажется, что пилот ничего кроме цели не замечает. Это не так на самом деле. Он, само собой, видит саму цель, иначе зачем вот это всё. Доворачивает на неё, старается положить бомбу точно в центр. Но ещё при этом ведёт радиосвязь, командует экипажем, если он у него есть. Контролирует показания всех, повторяю, всех приборов на передней и боковых панелях. И даже успевает фиксировать всю кабину. Что-то видит периферийным боковым зрением, что-то умудряется разглядеть в виде отражения в приборных стёклах. В общем, всё зависит от опыта, от навыков. Порой может сложиться впечатление, что у лётчика в полёте на затылке дополнительная пара глаз вырастает.

Для чего я всё это говорю? Да потому, что все действия генерала я сейчас тоже контролирую!

А пока так и скользим по пологой наклонной. Палатка приближается, белый крест в размерах увеличивается и увеличивается с каждой секундой.

Ещё немного, ещё чуть-чуть. Всё внимание земле и цели, остальное сейчас побоку!

Ещё одну малюсенькую секунду… И…

— Сброс! — рявкаю, чтобы уж точно до генерала дошло.

А то, бывает, застопориваются перед самим сбросом, теряются от ответственности, тормозят люди. Вот сейчас точно нужно проконтролировать выполнение команды! Вижу — дёрнулась у него правая рука. Запоздал на долю секунды, но это нормально. Главное, что сброс произвёл.

Тут же следует плавный вывод из снижения, земля-то вот она, промедлишь и не успеешь вывести, не хватит высоты. И хапнешь полный рот земли.

Специально не называю наше снижение пикированием, хотя… Для непосвящённых можно и назвать, так форсу будет больше. Тому же Валевачеву очень по душе пришлись все мои новые термины, он и сам с удовольствием их в свой разговорный лексикон ввёл.

Можно было бы и чуть посильнее ручку на себя потянуть, но решил не то чтобы похулиганить, захотелось генерала в очередной раз поразить. До икоты…

Поэтому выводил плавно, над палаткой прошёл очень низко, метрах в пяти от отводящей жестяной печной трубы. Кто о чём в этот момент думал, а мне в голову такая мысль пришла — выходит, и здесь чем-то вроде буржуек отапливаются? Ну не смешно ли?

От земли отражённое эхо тарахтящего на максимальных оборотах мотора пришло, ударило по ушам. Пассажир мой прошипел что-то непечатное. Не прислушивался , так и не расслышал бы. А так даже смог разобрать, какими именно словами он выражал своё неприкрытое восхищение замечательному мастерству пилота.

На выводе немного перегрузка к сиденью придавила. Ничего особенного, но Степану Прокопьевичу и этого хватило, и уж точно понравилось, потому как не прекращал генерал тихо, но тем не менее очень отчётливо ругаться всякими непечатными словами. Зато когда высоту набрали и в горизонт перешли, отошёл, расчувствовался окончательно и в порыве чувств даже по руке меня похлопал со всем своим генеральским размахом. От души! По той, которой я самолётом управлял…

Мотнуло нас сильно, пошли резко вниз, да ещё и в правый крен завалились. Валевачев растерялся, и нет, чтобы руку свою убрать, так он от растерянности (не могу сказать, что от испуга, генерал всё же) в моё несчастное предплечье взял и вцепился!

У меня глаза на лоб от боли полезли! Он же здоровый лось, силой так и пышет, привык пушки на руках таскать, как с таким справиться?

— Руку отпусти! — ору. И тут же спохватываюсь, добавляю, — …те!

А скорость тем временем растёт и растёт! И генерал руку не отпускает, давит её вниз. Перехватываю ручку управления левой, с правой пытаюсь стряхнуть генеральский захват. А самолёт-то в крене со снижением идёт, в правое боковое стекло близкая земля стремительно наплывает — вот и страшно ему, вот и не отпускает…

Левая не правая, но тоже ничего. Выправил самолёт — убрал крен, перевёл машину в горизонтальный полёт. Метров сорок успели потерять…

Выдохнул. Не то, чтобы испугался, нет, больше за высокое начальство испереживался. Опять же, только что нашёл себе высокого покровителя, и так глупо его потерять не хотелось никак.

— Нормально всё? — глянул на него. — Продолжаем или домой будем возвращаться?

— Никаких домой! Продолжаем! — мотнул генерал головой. Быстро опомнился, пришёл в себя, не стал отступать. Значит, не всё для меня потеряно!

— Что нужно делать? — спрашивает. И руки, что интересно, перед собой держит, на колени их пристроил, ещё и пальцами в брючины крепко вцепился. Предполагаю, чтобы больше в порыве чувств ни за что не схватиться ненароком, и чтобы я не заметил, как они у него дрожат. А я заметил. Ощутил? То-то. Это тебе не на земле пушечные лафеты ворочать.

— Бомбу подвесить! — и тут же провоцирую следующими вопросами, хоть и рискую в очередной раз нарваться на отповедь или испортить отношения. Но нужно же приводить пассажира в чувство? Значит и риск оправдан, и генерал поймёт. А не поймёт, так зачем мне такой дуболом нужен? — Сможете? Справитесь?

И смотрю краем глаза, как отреагирует. Я же для общей пользы, не для того чтобы унизить. Вроде бы как после таких вопросов сил и решимости у него точно должно прибавиться!

И точно! Гляжу, а генерал нахмурился, подбородком раздражённо дёрнул, решительно наклонился, потянулся рукой за очередным мешком. Дверку тут же приоткрыл, ногой в проём упёрся, не дал ей захлопнуться, верёвочную петлю нашего имитатора в приёмный паз механизма сброса сунул, придержал. Второй рукой тут же перехватил снизу за горловину мешка, потянул, она и скользнула вниз. И язычок замка защёлкнулся, зафиксировался в закрытом положении.

Степан Прокопьевич дверку закрыл, выдохнул, отвернулся, к боковому окошку приник, вроде бы как что-то интересное внизу рассматривает. А я же вижу, как он втайне от меня со лба крупные капли пота пытается тыльной стороной ладони смахнуть. Бывает, понимаю. Но молодец, справился…

Смахнул, продышался, успокоился, сел прямо. На меня покосился — не заметил ли я его секундной слабости. А я что? Я ничего! Мне самолётом управлять нужно, вон я как сильно занят, некогда мне тут по сторонам глазеть.

Валевачев расслабился, даже на сиденье поёрзал, устроился поудобнее. Успокоился, похоже, даже руки с колен убрал, левой в сиденье сбоку вцепился, правую на стык стекла с дверкой положил. Даже попытался что-то этакое свистом изобразить, какую-то залихватскую мелодию озвучить, да не получилось у него ничего. Пш-пш, пошипел и вздохнул:

— Князь, а давайте сначала просто над палаткой пролетим, на результат нашего недавнего бомбометания посмотрим?

— Давайте, — кивнул головой, начал снижаться. Отличное предложение, на самом деле.

Смотрю, а генерал жмурится довольно. Да ему просто переход на снижение с уменьшением веса по душе пришёлся! Ну да ладно, пусть генерал лишний раз порадуется, может быть зачтётся при случае моя покладистость?

Над самой палаткой не стал проходить, взял чуть левее, чтобы Степан Прокопьевич со своей стороны всё хорошо рассмотрел. А что там рассматривать? Ещё на подходе прорванную брезентовую крышу увидел и удовлетворился — почти не промахнулись! Попали совсем рядом с крестом!

Второй сброс по цели выполнять было гораздо сложнее. Каким образом прицеливаться? Если только дверку приоткрыть и из кабины выглядывать? Как-то так и сделал. Извернулся, но если честно, то больше на опыт понадеялся, чем на самом деле прицеливался. По курсу навёлся чётко, с боевого пути не ушёл, а с расчётом же… На глазок бросал. То есть, скомандовал.

И на посадку сразу после сброса не ушли, а развернулись и снизились, результат по очередной просьбе генерала проверили. Понятно, что в саму палатку не попали, но сработали на удивление прилично — мешок положили всего лишь с небольшим недолётом и чуть в стороне.

Мне бы немного потренироваться, и появятся нормальные результаты. А пока и этого достаточно. Главное, что генералу понравилось. Сидит и довольно улыбается.

— Возвращаемся! — командует. Освоился совсем, уже и в кабине себя по-хозяйски ведёт.

Посадка пошла без проблем, мотор, правда, несколько раз чихнул над городом. Думал, всё, сдох, отлетались! Уже собрался перед собой садиться на первую более или менее подходящую площадку, принялся улицу поровнее да пошире высматривать, но судьба нас хранила и движок прочихался, затарахтел бесперебойно. Слава Лебедеву! Хороший мотор придумал. В общем, сели нормально, а пассажир мой ничего и не понял. А если и понял, то виду не подал. Ну и молодец!

Из кабины вылез, а генерала и след простыл. Оглянулся по сторонам, а он с офицерами уже городского голову третирует, спорит о чём-то с ним. Хоть и любопытно, о чём именно, но проявлять неуместное любопытство и тем более прислушиваться к набирающему обороты спору всё-таки не стал, у меня радость нечаянная образовалась, шорники объявились, привезли пошитый комбинезон…

Правда, перед ними к самолёту давешний фотограф подбежал, забрал свою камеру из кабины, проверил её придирчиво. Не нашёл, к чему придраться и отбыл. Куда? Наверное, фотографии делать…

Проводил его взглядом — интересно, получилось ли что-нибудь у нас или нет? И тут же забыл и о фотографе и о снимках — обновку привезли же! Но в памяти отложил, обязательно позже поинтересуюсь результатами опыта.

Примерять буду прямо на одежду, только что куртку кожаную сниму. И сапоги сброшу, останусь в носках, иначе в него не влезу…

Тут же рядом со мной оказался адъютант Валевачева, принялся придирчиво проверять качество выполнения заказа, развернул его, встряхнул на вытянутых руках и тут же вкусно запахло кожей.

Комбез оказался с подкладкой, вот чудеса! Я почему-то думал, что его из тонкой хромовой кожи пошьют, что на сапоги офицерам идёт, а тут светло-коричневая замша, мягкая и приятная на ощупь. Подождал, пока Александр Фёдорович всё осмотрит и даст добро, и только после этого начал надевать на себя…

Нет, не так! Первым делом бережно взял его в руки, оглядел снизу доверху, осмотрел плотные ровные швы на нагрудных карманах с клапанами, задержался взглядом на больших чёрных пуговицах с черепаховыми разводами. И неожиданно даже для себя вдруг поднёс костюм ближе к лицу, вдохнул пряный запах хорошей выделанной кожи. Как вкусно пахнет…

Нигде не жмёт, не отвисает, всё село идеально. На таком солнце, конечно, жарко в нём будет, но я же не для прогулок его заказывал? Поспешил снять, чтобы не вспотеть. И пока сворачивать не стал, просто положил на своё сиденье в кабину. Отличная вещь получилась!

Дальше пошла примерка шлема из этой же кожи и перчаток-краг. С обычными ветер в рукава задувает, поэтому и заказал такие.

Притихший было спор между представителями армии и местного чиновничества вспыхнул с новой силой, так что как не хотел, а поневоле прислушался. Вон оно что! Городской голова пытается восполнить вчерашние расходы из городского бюджета на организацию встречи и последующий банкет за счёт армии!

И упирает на то, что военные узурпировали все права на гостя, и теперь используют его самолёт в своих особенных целях. А вполне понятное желание горожан, при этом городской голова скромно себя к ним причислил, приобщиться к авиации полностью игнорируют! А ведь это они всё организовали, не военные!

Послушал и понял — обиделся голова на генерала. Потому и возжелал переложить на армейцев часть расходов, хотя бы частично восполнить потраченное. А ведь верно, генерал из самолёта не вылезает, а настойчивые просьбы гражданских прокатиться в самолёте беззастенчиво игнорирует. И я хорош, обрадовался обретённому покровителю, купился на новые шмотки и забыл обо всём. Пора исправляться!

Влез в свои сапоги, поправил растрёпанную примерками одежду и решительным шагом направился к спорщикам.

— Ваше высокопревосходительство, — прервал разгоревшийся спор и тем самым обратил на себя общее внимание. — Почему бы и впрямь не провезти над городом на самолёте господина Якшинского? Ведь это именно ему я обязан прилётом в этот город. Благодаря его личным стараниям я могу беспрепятственно продолжить перелёт. Иван Васильевич любезно обеспечил встречу, охрану, дозаправку бензином и маслом, организовал роскошный торжественный приём в собственном доме по случаю первого в истории города посадки аэроплана. И тем самым навсегда вписал своё славное имя в его историю.

Заливаюсь соловьём, лью не патоку, а чистый мёд в уши городскому голове, и одновременно отслеживаю реакцию всех людей, собравшихся сейчас вокруг нас. Городское чиновничество тут же распрямляет спины и горделиво улыбается, военные же начинают переглядываться между собой и недовольно хмуриться. Восприняли мои слова об обеспечении перелёта как упрёк себе любимым? Придётся и их умасливать. И это только провинциальная маленькая Луга! Что же тогда в столице будет?

— Смею напомнить, что и господин Василенко принимал деятельное участие в организации вашей встречи, ваша светлость, — опомнился и спохватился разулыбавшийся градоначальник.

— И на этом ограничим количество пассажиров по причине малого ресурса авиационного мотора. Ведь не только у вас появилось такое желание, но и у господ офицеров тоже. Его высокопревосходительство тоже принял непосредственное участие в нашем общегосударственном деле, обеспечил пилота в моём лице необходимым обмундированием. Смею уверить, обо всём этом будет обязательно доложено Его Императорскому Величеству после посадки в столице, — остановил уже приготовившегося было огласить весь список Якшинского. Сбил его с настроя своими заумными фразами. И следом ещё и охолонил. — Иначе придётся вам покупать новый двигатель вместо отказавшего старого.

Открывшийся было для возражения рот городского головы тут же волшебным образом захлопнулся. Тратить деньги на кого-то кроме себя купец не хотел и тут же со мной согласился!

— Ваше высокопревосходительство, хорошо было бы, если бы и вы точно такое же количество желающих подняться в небо приготовили, — обратился к генералу, и окружающие его офицеры тут же отмякли, расслабились и довольно между собой переглянулись…

Первому право подняться в воздух на самолёте от горожан предоставили, кто бы сомневался, городскому голове Якшинскому Ивану Васильевичу. Важный чиновник с гордым видом осторожно опустился на пассажирское кресло, да не сам, а с моей непосредственной помощью — пришлось его под локоток придерживать, очень уж он был грузен. Сопровождающих градоначальника прихлебателей и помощников к самолёту не подпустили окружившие его плотным кольцом полиция и армейцы.

Голова замер, опасаясь вздохнуть и лишний раз шевельнуться, чтобы не разломать эту хрупкую, как ему показалось, конструкцию. Опасливо прислушался к отчётливо проскрипевшим жалобно рессорам, покосился на меня испуганно. Кивнул ему, махнул тихонько ладошкой, мол, ничего страшного, пустяки. Иван Васильевич вроде бы и подуспокоился, но лишний раз шевелиться всё-таки не осмелился. Ну а я не стал его в этом разубеждать, мне же проще будет. Смотрю — побледнел, на лбу капли пота выступили. Опасается, значит.

И взгляд такой… Вроде бы и хорохорится, и отступать не собирается, а в глубине потемневших глаз страх проглядывает. Но это сейчас, когда никто кроме меня его не видит.

Ремни застегнул, дверку захлопнул, сам в кабину уселся. Паньшину и говорить ничего не пришлось, он уже у винта стоит, через стекло смотрит на меня внимательно, чтобы команду на запуск не пропустить. С каждым разом этот процесс у него всё лучше и лучше получается, полностью отрабатывает свой хлеб. И мне помогает, и перед Валевачевым с градоначальником себя с лучшей стороны показывает — вот он какой незаменимый! И правильно делает, мало ли где оно может пригодиться? Впрочем, ушлого адвоката ничему учить не нужно, он и сам кого хочешь научит.

Ну а я посмотрел на своего изрядно побледневшего пассажира, улыбнулся ему, постарался приободрить. А то ещё окочурится от страха в полёте, греха потом не оберёшься. На всей моей дальнейшей работе можно ставить крест.

— Ничего страшного, мы спокойно взлетим, пролетим над городом и так же спокойно сядем, — стараюсь отвлечь градоначальника от тревожных мыслей. — Между прочим, генералу Валевачеву очень понравилось на самолёте летать!

— Да я и не опасаюсь, мы, купцы, тоже ничем не хуже военных. Как-нибудь на досуге я вам обязательно расскажу, в каких переделках мне доводилось по молодости бывать. Так вы просто ахнете, — тут же приободрился мой пассажир. И доверительным тоном тихо проговорил, поделился вроде бы как сокровенным — Это я за завтраком что-то не то съел.

— Жду не дождусь вашего замечательно рассказа, — обрадовался и слегка наклонился в его сторону. — Тогда запускаемся и полетели?

— Конечно, — воскликнул Иван Васильевич и крепко ухватился руками за сиденье.

— Поехали! — улыбнулся и дал отмашку Паньшину.

Глава 7

Якшинский только один раз отцепился рукой от сидушки, да и то лишь для того, чтобы быстро-быстро перекреститься при взлёте. Всё время сидел прямо, вжавшись спиной в пассажирское кресло, и вдобавок смотрел не куда-то в сторону, а только прямо перед собой. Немного оттаял, когда ровно и спокойно пошли в горизонте. Даже осторожно головой покрутил, обрадовался, что ничего страшного с ним не произошло.

Повезло, болтанки не было. Собрался с духом Иван Васильевич и очень осторожно повернул голову направо, заглянул вниз, в окошко. Охнул, отшатнулся, посмотрел на меня. А я что? Я ничего. Сижу прямо, смотрю вперёд и самолёт пилотирую. И делаю вид, что ничего на свете кроме этого действа меня не интересует. А сам про себя хмыкаю. Смеяться и не думаю, ещё чего не хватало. Просто человек первый раз в жизни в небо поднялся. Можно сказать, к богу приблизился, к небесным чертогам. Но богохульствовать не стану, нехорошо над градоначальником так шутить и вообще нехорошо.

Приободрился градоначальник, но в боковое окошко больше не смотрел. Так и просидел столбиком на сиденье до самой посадки. Лишь перед приземлением ещё раз мелко-мелко закрестился, да снова за сидушку ухватился. И не отцеплялся до полной остановки мотора.

Отстегнулся, дверку открыл и на землю спрыгнул. Народ в штатском со всех сторон самолёт обступил, и куда только оцепление смотрит? Всё забыли, о чём инструктировал!

Зато не пришлось помогать градоначальнику вылезать из кабины, помощников набежало столько, что первого в городе воздухоплавателя самым буквальным образом на руках из самолёта вынесли. Ох и возгордился же голова…

Каждому хочется на счастливца посмотреть, послушать, что он о своих впечатлениях расскажет. Заодно, пользуясь случаем, похвалить за храбрость, комплиментов с горкой накидать. А он и рад, улыбается довольно, платочком вспотевшее одутловатое лицо промокает. Чую, разговоров в городе до весны хватит…

— Господа! Господа! — пошёл вокруг аппарата, отодвигая напирающую и гомонящую толпу в сторону. — Не напирайте, прошу вас!

Бесполезно, толпа за моей спиной снова смыкалась, возвращаясь на прежнее место. Хорошо ещё, что руками за крылья не хватались.

Тут и Паньшин появился, пробился через толпу, растолкал людей в стороны, помогать мне принялся. А там и Валевачева командный рык послышался, офицеры подключились, дело веселее пошло. Ну и градоначальника толпа на руках в сторонку отнесла, там на землю и опустила. И народ сам собой вслед за ним тут же последовал, словно цыплята за наседкой. У самолёта просторно стало, я вздохнул с облегчением — кажется, пронесло! В том смысле, что беда миновала, не поломали технику…

Рано я обрадовался…

Вот она где, настоящая-то беда! Откуда только взялась на мою голову? В шляпке, в светлом, кремового цвета платье, на каблучках и с зонтиком в руках. Дочь Ивана Васильевича. Держись, Митрий! Сейчас начнутся сложности. Попробую перевести их на Якшинского и Валевачева, им проще будет отбиваться.

— Папа́, я тоже хочу прокатиться! — при приближении дочери градоначальника толпа восхищённых его недавним мужеством горожан раздалась в стороны.

А дочурка не одна, а с небольшой компанией молодёжи . Три девушки примерно одного возраста и двое франтоватых молодых людей, моих ровесников. Девушек на балу я точно видел, с той, которая в серединке держится, даже танцевал разок и во время тура вальса немного разговорился. Удивила своим серьёзным и необычным для девушки отношением к технике и к моему самолёту в частности. Всё расспрашивала, как и из чего он сделан и каково это, под облаками летать. Закончился танец, и я её больше не видел, к сожалению.

— Александр Карлович, это кто такие? — спрашиваю Паньшина.

— Где? — поворачивается и смотрит в ту же сторону, куда и я смотрю.

— Рядом с градоначальником. Одна дочка его, я её узнал, а остальные кто? Не знаете?

— Ах, эти, — посмотрел и отвернулся юрист. — Так у Ивана Васильевича пять дочерей и один сын, наследник. Здесь, как я понимаю, три старших дочери и сын с приятелем. Кем-то конкретно заинтересовались, Николай Дмитриевич?

— Да, — и не подумал смущаться или отнекиваться. — Вон той, которая справа от самой старшей стоит.

— А вы не знаете? Вы же танцевали с ней на балу, — удивился Паньшин.

— Да я там слишком со многими перетанцевал, — скривился. — Как вспомню, так вздрогну! Поверите, все лица в одно слились.

— Вздрогнете? — хмыкнул Александр Карлович. — Интересное выражение, не слышал такого. Расскажу коротенько, что успел узнать. Сам Лужский Голова из купеческого сословия. Благодаря смекалке и природной хитрости сумел сколотить отличный капитал. Выбран на почётную должность, что позволило ему войти в дворянскую среду. За своего, конечно, не сошёл, но Собрание посещал и посещает довольно регулярно. Всем своим детям дал приличное домашнее образование. Старшую из дочерей вы знаете, остальные погодки. Младшая Мария. Интересующую вас девушку звать Лизой. Елизаветой. Из всех пяти дочерей она самая умненькая. По слухам, даже собирается где-то учиться в столице. Где именно, не скажу, не интересовался, вроде бы как на педагогических курсах каких-то. Но, если нужно, узнаю. Что ещё? Приданое за средней дочерью Иван Васильевич даёт хорошее. Меньше, конечно, чем за старшей, но тоже ничего. Домик здесь, в Луге, на набережной местной речки неподалёку от пристани. К нему прилагается участок земли неплохой, а ещё квартира на Невском в столице, и какая-то небольшая то ли фабрика, то ли что-то подобное там же. Можно уточнить, если такая потребность имеется.

— Нет, благодарю, ничего уточнять не нужно. И откуда только вы всё это знаете?

— Работа у меня такая, всё знать, — улыбнулся Паньшин. — Девица хорошая, не спорю, всё при ней, и ум, и красота, но зачем она вам, князь? Приятно провести время? Так папаша не позволит…

Резкий ответ чуть было не сорвался с губ, но вовремя себя остановил. А и впрямь, зачем? И Паньшин вреда мне не желает…

— Незачем, просто интересуюсь, — согласился с юристом.

— Старшая из дочерей интересует? — кивнул каким-то своим мыслям Александр Карлович. — Могу рассказать.

— Нет, не нужно, — отказался. Потому что как раз услышал приглушённый разговор у меня за спиной:

— Повезёт же кому-то с женой. По слухам, Якшинский весьма богатое приданое своей старшей дочери обеспечил. А ещё говорят, в столице большой доходный дом для неё прикупил…

— То-то вокруг столько претендентов вьётся! Не желаете и вы попытать счастья?

— К сожалению, не моего уровня девица! На пушечный выстрел к ней не подпустят.

Оглянулся, два молоденьких прапорщика смутились, отвели в сторону глаза, а потом вообще за спины товарищей ретировались. И чего смутились? Дело житейское, ничего предосудительного в прозвучавших словах не вижу.

За разговорами совсем упустил, о чём девицы с папенькой договорились, да ещё так не вовремя на офицериков отвлёкся. А Паньшин тем временем с кем-то здоровается. Повернулся, передо мной уже градоначальник стоит. За его широкой спиной все три дочери и сынок с дружком в рядок выстроились. И все вместе на меня уставились. Не на Паньшина, а именно на меня. Я же ничего не пропустил?

И Василенко тут же! И Валевачев с адъютантом, и даже полковник Романов откуда-то появился. И все молчат, на меня смотрят.

— Я что-то пропустил? — сделал удивлённое лицо.

Василенко вперёд шагнул, но градоначальник на него так зло зыркнул, что председатель Управы стушевался и отступил сразу же. А старшая из дочерей язвительно хмыкнула и не удержалась от еле слышного комментария:

— Его светлость всё в облаках витает!

— Молчи, глупая, — на грани слышимости прошептала Лиза, одёрнула сестру.

Не знаю, как другие, но я точно услышал всё это. Но молчу, жду ответ на свой вопрос.

— Господин Якшинский спрашивает, можно ли вместо меня его старшей дочери с вами прокатиться? — отвечает Василенко.

Валевачев отрицательно покачивает головой, я молчу, стараюсь придумать, как так отказать, чтобы никто себя обиженным не почувствовал. Хорошо, что Паньшин на себя удар принял.

— Разве прилично будет молодой девице вдвоём с князем в самолёте находиться?

— А что тут неприличного? — удивилась Марина. — Я же по городу в коляске с кучером тоже одна езжу?

Романов отвернулся в сторону, градоначальник побледнел, Валевачева перекосило, он еле-еле от смеха удержался, я же стараюсь эмоции в узде держать. Князя в кучеры захотела?

Не успел ничего сказать, как Лиза подхватила сестрёнку под локоток с одной стороны, папенька под вторую, успел на ходу состроить гримасу, похожую на извинение, и утащили девчонку прочь, не слушая никаких её возражений. Следом за ними всё остальное семейство удалилось.

— Не обращайте внимания, Николай Дмитриевич, — приблизился Валевачев. — Старшая из дочерей на всю Лугу славится своим вздорным нравом. Купеческая дочь, что тут скажешь. После такого фортеля я даже опасаюсь спрашивать, провезёте ли вы вообще следующего пассажира над городом?

— Постараюсь не обращать, ваше высокопревосходительство, — налетевший с реки ветерок принёс лёгкую прохладу, и я тут же подставил ему своё лицо. — А пассажира я прокачу обязательно, он-то тут причём?

— Ваше императорское высочество, господин полковник, прошу вас, — обернулся Валевачев к Романову.

И уже мне доверительно и с великим беспокойством проговорил, косясь в сторону приближающегося Сергея Михайловича:

— Вы уж, Николай Дмитриевич, постарайтесь без этих ваших штучек там, в небе, — при этом покрутил ладонью, пошевелил пальцами, как бы намекая на эти самые штучки. Ещё раз внимательно и строго заглянул мне в глаза. — Великий князь, как-никак, должны понимать, кого повезёте. Опять же, подумайте, если Его высочеству понравится, то какую из этого катания сможете извлечь для себя пользу?

Постарался, повёз бережно, чтобы лишний раз нигде не тряхнуть, не качнуть.

Великий князь первое время с удовольствием смотрел по сторонам, то привстанет, насколько ремни позволят и в лобовое выглянет, что там такое впереди, за капотом? То к боковому окошку прильнёт и оторваться не может. Несколько раз порывался в порыве чувств восхищение своё мне выразить, даже оглядывался на меня, да тут же спохватывался, делал безразличное выражение лица. Но в конце концов не выдержал:

— А Степан Прокопьевич рассказывал, что вы с ним до самой земли снижались и чуть ли не крыши домов колёсами задевали? Так ли это?

— Видите ли, ваше…

— Здесь генералов нет, можно просто по имени-отчеству!

— Хорошо, Сергей Михайлович. Мы с Валевачевым бомбометание отрабатывали и фотографирование. Поэтому приходилось и снижаться, и крутиться.

— Покажете? — увидел моё сомнение, а я и не скрывал своей озабоченности от такой просьбы, всё сообразил и тут же постарался меня успокоить. — Всю ответственность беру на себя. Можете считать это не просьбой, а приказом высочайшего лица!

Ну да, ну да. Это сейчас якобы приказ, а случись что, про этот приказ никто и не вспомнит! Но это я так, больше для порядка бурчу, да и то про себя. На деле же рад такому исходу. Как на Валевачева в своё время, так сейчас и на Романова намереваюсь оказать возможно большее впечатление. Я же вижу, с каким восторгом он вниз смотрит, на землю. Как в облака вглядывается, в небо синее. Если удастся заразить его авиацией, влюбить в эту синеву неоглядную, то… Дальше я даже боюсь заглядывать. Предполагать тоже опасаюсь.

В общем, киваю и соглашаюсь на великокняжеский приказ, толкаю рычаг управления оборотами двигателя вперёд. Мотор послушно стрекочет, увеличивает обороты, самолёт набирает скорость. Незаметно, но я-то чувствую, поэтому плавно-плавно перевожу аппарат в набор высоты и карабкаюсь вверх. Вертикальная небольшая, метр-два, не больше. Да и нельзя больше, иначе скорость сразу же упадёт и придётся снова разгоняться.

Метров двести, и перевёл самолёт в горизонтальный полёт. Повернул голову вправо, на Романова глянул, крикнул:

— Сейчас буду выполнять правый вираж, потом левый. Начали!

Крен небольшой, градусов десять для начала. Сергей Михайлович инстинктивно от бокового окна в мою сторону отстранился, неприятно ему, когда земля вот она. Кажется — протяни руку и дотронешься. А я увеличиваю крен до пятнадцати, а потом, в завершающей части виража, и до двадцати. Ничего сложного в определении угла наклона нет. Ну а если и ошибся на плюс-минус градус, то невелика беда.

Левый вираж, и пассажир мой немного оклемался, уже и в моё окошко землёй любуется, да ещё и мне что-то вроде бы как интересное рукой показывать пытается. Для вида гляну в ту сторону, головой с многозначительным видом покиваю, да и дальше горизонт выдерживаю. На вираже это самое сложное, горизонтальный полёт выдержать. Нос то и дело норовит вниз опуститься, высота при этом очень быстро теряется. Поэтому смотреть нужно в оба. Автопилота здесь нет и не скоро ещё будет, всё время на руках пилотирую, а руки, они не железные, устают рано или поздно. Сколько на них нагрузки за эти дни навалилось? Много. Да ещё пассажиров катать приходится. И никуда ведь не денешься. А впереди Питер, и там таких катаний столько будет, что только держись и успевай поворачиваться!

Вывод. Лечу по прямой, в сторону от полигона и подальше от города. Куда? Да какая, в принципе, разница? Никакая! А пассажир мой совсем освоился, уже на сиденье от нетерпения ёрзает, головой по сторонам крутит и то и дело на меня поглядывает. Но беспокоить и отрывать от пилотирования опасается. Соображает, чем это может закончиться. Или это Валевачев уже успел рассказать ему о недавнем нашем с ним происшествии? Если так, то это просто отлично! Пассажиры не станут за руки хватать, а значит и хлопот с ними будет меньше.

Снижение, которое я для пущего эффекта обозвал пикированием, вывод из него с креном и разворотом на сорок пять. Перевод в набор и выход тоже с креном. До боевого разворота на этой ласточке мне как до Китая, поэтому изобразил то, что было не страшно выполнять. Этакий самодельный примитивный пилотаж. Впрочем, вираж сделал? Сделал. Снижение и набор были? Были. Что ещё нужно? Им и этого достаточно, и это за счастье. Вон его сколько в великокняжеских глазах светится!

Пора возвращаться на точку. На дорогу к театру, то есть. Определился с направлением, благо ориентировку не терял, да и встал на нужный курс И тут Романов меня очень сильно удивил. Уж не знаю, что это, привычка к вседозволенности, уверенность ли в своих собственных силах или горячее желание лично попробовать, но Сергей Михайлович взял да и попросил порулить самолётом! Именно что порулить…

Долго не раздумывал, прикинул, смогу ли я с ним справиться в случае чего? Понял, что справлюсь и жестом пригласил его придвинуться ко мне поближе. Ну и развернуться чуть боком. Иначе никак ему правой рукой не ухватиться будет, не предусмотрено на этом самолёте двойное управление. Только со стороны левого лётчика.

Руки тянет, но я их пока придержал и на ухо ему кричу, инструктирую, как держать ручку и что можно делать, а что категорически нельзя. И что буду его постоянно контролировать. А если не послушается, то…

И тут я вытащил из-под своего сиденья тот самый гаечный ключ! И показал его Романову.

Видели бы вы его удивление и как округлились при этом его глаза…

Великий князь не отказался, не передумал, лишь кивнул в ответ и вновь руку вперёд тянет, уже правую, к ручке управления. Выходит, не прослушал мои наставления, усвоил их благополучно и уже успешно применяет на практике. Ну, помоги нам Господи и мой опыт. И профессионализм, само собой.

Левой перехватил ручку, правой его руку придержал. А то, ишь, уже схватиться собрался. А тут аккуратно нужно браться, со всевозможным бережением. А то дёрнет ненароком и…

Сам подвёл к ручке управления его кисть, позволил тонким пальцам ухватиться за самодельную вырезанную из дерева ручку. Поверх его пальцев свои положил, придержал, а то он уже дёргать собрался. Ну и своей левой рукой тоже фиксирую жёстко ручку, не даю ей отклоняться. Описывать это сложно, а проделывать ещё сложнее. А ещё он тут же все мои наставления забыл, голову вниз опустил, с ручки глаз не сводит. Говорю ему, а ничего не слышит. Как об стену горохом!

Ну да ничего, я же здесь? Держу, летим. То вверх прыгнем, то вниз ссыпемся. Успеваю выравнивать, но всё равно болтаемся, как… Как бельё в проруби. А ещё крены, он же не только в одной плоскости ручкой шерудит, он же крутит ею как хочет и как понимает. Так что качаемся мы с крыла на крыло неслабо. Представляю, что сейчас на земле о нас думают…

Пассажир мой старается, вроде бы как опомнился немного, уже не только на ручку управления, но и на педали поглядывает, даже в лобовик смотрит. Но, недолго, тут же снова к ручке возвращается взглядом. Понимаю, страшно ему. Он же не понимает, как нужно горизонт держать, как с креном справляться. И учить я его не собираюсь…

Кое-как пролетели по прямой, работал педалями, с их помощью старался с курса не уходить. Остался позади летний театр Ограновича с его заросшим садом, городской парк и его многочисленные вороньи стаи, пора бы и возвращаться. Попытался отцепить пальцы князя от ручки, а не получилось. Вцепился ещё крепче.

Кричу ему прямо в ухо:

— Ваше императорское высочество, отдайте управление!

Вот как про высочество услышал, так и опомнился сразу же. Отцепил пальцы, руку отдёрнул, сел прямо, отдувается. Ну а я времени не теряю, кручусь в развороте, занимаю посадочный курс и сразу же начинаю снижение. Дорога свободная, можно садиться, что я и делаю.

Останавливаемся после разворота на обратно- посадочный, выключаю мотор и некоторое время просто сидим в кабине. Молча.

— Скажите, князь, это всегда настолько трудно? Управлять самолётом? — нарушил наше совместное молчание Романов.

— Сначала, да. Потом по мере обучения становится легче и легче, нарабатывается опыт, появляются нужные навыки.

— А вы долго учились?

— Мне было проще, я приблизительно понимал, что и как нужно делать, чтобы полететь на подобной технике. Начинал-то я с планера и только потом пересел на эту крошку.

— Да уж, та ещё кроха, — улыбнулся Сергей Михайлович. Достал из кармана платок и вытер обильный пот со лба. — А что за планер?

— Такой же самолёт, только без мотора. Мы его к верёвке цепляли и с помощью лошадей буксировали. Набирали нужную для взлёта скорость и поднимались в небо.

— Мы, это кто?

— Я и мой отец, — ответил.

— И где теперь этот ваш планер? В имении под Псковом остался?

— В имении под Псковом он сгорел, — откликнулся. А сам в окошко на подошедших людей смотрю. Стоят, ближе не подходят, видят, что у нас с Его Императорским Высочеством тут разговор по душам.

— Да, мне что-то такое рассказывали, — кивнул Сергей Михайлович. — Нашли поджигателей, я слышал?

— А что толку? Планер-то сгорел. Вместе с ангаром. Пришлось новый строить. И уже в нём вот эту малютку собирать.

— Князь, вы всё время говорите то «малютка», то «кроха». А ведь это немаленький самолёт, ничуть не меньше заграничных. Уж я-то знаю, приходилось наблюдать. Вы собираетесь строить что-то гораздо большее?

— Гораздо или не гораздо, пока не решил. Но уж точно больше размерами. Если, конечно, удастся решить вопрос с мотором.

— А что с ним не так?

— С ним всё не так. Этот я снял с отцовского автомобиля. Пришлось много что переделать, чтобы приспособить для самолёта. Бак, фильтр, простейший карбюратор, подкачивающий насос, редуктор, управление двигателем с помощью тросовых тяг. Ну и ещё кое-что.

— Ваш адвокат уверяет, что на все свои изобретения вы оформили патенты?

А ведь Романов не сказал привилегии. Что это? Образованность, новое мышление или преклонение перед Европой? Кто бы просветил. Осторожнее нужно быть, смотреть за тем, что можно говорить, а о чём лучше промолчать. По крайней мере, пока привилегии законно не оформим…

— Да. На все мои изобретения подали заявки, — везде одно и то же приходится рассказывать. Ну да что поделаешь, коли время такое?

— И на переделанный мотор тоже? Насколько я знаю, без согласования с господином Лебедевым это не получится. Кстати, могу в этом вам поспособствовать.

— Каким образом?

— Он просто не посмеет мне отказать в такой малости. Так что можете считать, что разрешение на переделку у вас имеется, — победно улыбнулся князь.

Ну-ну, как будто кроме Лебедева в столице больше не с кем разговаривать. А даже если не получиться договориться, то всегда можно на собственные силы рассчитывать. Как рядный двигатель внутреннего сгорания с воздушным или, что ещё лучше, водяным охлаждением сделать, я знаю. И это будет в сто раз лучше, чем все эти хвалёные ротативные моторы с их мизерным ресурсом и прочее, прочее. Но говорить обо всём этом не собираюсь.

— Благодарю Вас, — ответил нейтрально и предельно вежливо. И даже голову в уважительном поклоне склонил.

— Взамен же, — довольно улыбнулся Романов, и посмотрел на меня. А я сижу, смотрю на него самым внимательным образом. Так и знал, что бесплатным сыр никогда не бывает! Послушаю, что скажет, чем обяжет. — Вы дадите мне слово, что обязательно научите управлять самолётом. Договорились?

Конечно же, да! В этом случае можно и научить. Обрадовался, но постарался вида не подавать. Мало ли разговор ещё не закончился и сейчас новые просьбы последуют, в которых я не смогу ему отказать?

— Договорились, — ответил.

И сижу, жду дальнейшего продолжения разговора.

— Тогда на сегодня всё, — неожиданно для меня решил завершить наше общение великий князь. — Надеюсь, это не последняя наша встреча?

— В авиации слово «последний» не употребляют, — брякнул и спохватился, не нужно было это говорить.

— Интересно, я это запомню. Это что, примета такая?

— Да, одна из, — сказал «а», нужно говорить и «б».

— А откуда вы их можете знать? Если мне правильно доложили, а я в этом не сомневаюсь, за границей вы давно не бывали и никогда раньше с иностранными воздухоплавателями не общались?

— А я и не знаю, — рассмеялся. — Но мы ничуть не хуже, а во многом и гораздо лучше этих иностранцев. Взять хотя бы этот самолёт. Есть там что-то подобное? Уверен, что нет! Поэтому с полным правом могу придумывать наши, российские авиационные приметы.

— Интересный вы молодой человек, — в который уже раз улыбнулся Сергей Михайлович. — При случае выскажу личную благодарность его светлости князю Шепелеву за воспитание прекрасного сына! А сейчас пора открывать эти дверки и вылезать наружу. Степан Прокопьевич уже на месте извертелся от любопытства. Не нужно заставлять столько времени ждать заслуженного генерала. Да, мне доложили, что вы успешно сдали ему все вступительные экзамены?

— Так точно, сдал! — вытянулся, насколько можно было проделать это в тесной кабине.

— Ну-ну, довольно тянуться. В другой раз об этом поговорим. Как и о многом другом. Ну же, князь, выпускайте меня из своего самолёта! А то ещё подумают, что вы меня в заточении удерживаете, — развеселился Сергей Михайлович.

— Так всё просто, — наклонился вперёд и протянул руку. Ухватился за ручку и открыл замок. — За эту штуку тянем и открываем дверь. Вот так. И можно вылезать из самолёта…

Глава 8

Распахнул дверь со своей стороны, с удовольствием подставил лицо ветерку. Отлепился от сиденья, осмотрел столпившийся за оцеплением народ — нет ли там дочурок градоначальника? Ну нет у меня сил с ними общаться! Мне бы кого попроще, ту же Сашеньку, например, в собеседники. И в попутчики-сопровождающие. Ох, как не хватает мне её сейчас. Вот с кем просто так просто, раз и в дамки! И не нужно сутками кружева словесные плести, терять время на длительные и наверняка безрезультатные ухаживания.

А все остальные? Почему кого-то ещё не опасаюсь? Вон их там сколько, так и стреляют глазками. Так эти другие или умнее и не пристают с пустыми разговорами, или положением не вышли.

Вылез наружу и первым делом скинул с себя куртку, стянул с головы шлемофон. Вот какого лешего я всё это на себя надеваю? Наверное, по ещё той привычке! Правильной, вбитой инструкторами в голову намертво!

Но ведь это и хорошо, нечего раньше времени расслабляться. А то начнётся с малого, сначала куртку в жару не стану надевать, а в кабине сквозняк. Значит что? Привет простудам! Антибиотиков ещё нет, а если пневмония, тогда что? Помирать от собственной лени?

Или ещё чего хуже — в один «прекрасный» момент про привязные ремни забуду. А потом и вообще перестану пристёгиваться…

И закончится это грустно…

— Солнце сегодня припекает особенно жарко, — посочувствовал мне Паньшин.

Подкрался из-за спины, а я его и не услышал за общим гомоном. Обернулся:

— В небе это не ощущается, но стоит только приземлиться, как оно с яростью накидывается, испепелить пытается. Водички бы испить. У вас случаем не найдётся?

— Нет, но могу организовать. — Александр Карлович отошёл в сторонку, постарался хотя бы ноги в падающей от самолёта тени укрыть. — Сейчас всё будет.

И поманил кого-то из толпы рукой. Кого, я уже не видел, моим вниманием завладели подошедшие Романов с Валевачевым. Ну да, это я дурень, мышей не ловлю, а генерал пассажиру высокопоставленному помог на землю спуститься, плюсики заработал. И сейчас ни на шаг не отходит, сопровождает.

— Николай Дмитриевич, просил же вас просто провезти Его высочество, а вы что сделали? — хмурится Степан Прокопьевич.

— А что я сделал? — делаю удивлённое лицо.

Смотрю на полковника, и великий князь вдруг неожиданно мне подмигивает. Из чего тут же делаю вывод, что Валевачев в этом случае выступает в роли няньки. Сам на себя такие функции он вряд ли мог взять, кто бы ему позволил. Значит, поручили. И понятно, кто поручил. А Сергею Михайловичу всё это явно не по душе, не мальчик давно, но и деваться некуда, приходится терпеть.

— Пошли на поводу у Его высочества, устроили в небе выкрутасы. Мы тут внизу только охали и ахали, когда наблюдали, какие славные кренделя ваш самолёт прямо над нами выписывал!

— Всего лишь дал Его высочеству один небольшой урок по управлению самолётом. Кстати, так и не спросил вас, Ваше высочество, понравилось ли вам летать?

— Честно сказать, не очень, — великий князь успел опередить с ответом собиравшегося сказать что-то гневное Валевачева.

А Степан Прокопьевич тихонечко выдохнул, удивившись такому неожиданному ответу и обрадовался. Но явно поспешил, потому что Романов сказал дальше то, от чего удивился не только генерал, но и прислушивающиеся к нашей беседе офицеры.

— Умения не хватает. Необходимо нарабатывать нужные навыки. Надеюсь, Николай Дмитриевич сделает одолжение и мне в этом поможет?

— Конечно, помогу, Ваше императорское высочество, — согласился. А кто бы на моём месте отказался? Дураков нет! — Вот только не знаю, появится ли в скором времени у меня такая возможность. Учёба в стенах Михайловского училища очень напряжённая и потребует от меня полной отдачи.

Стою в окружении столь важных персон, разговариваю, а сам на Паньшина смотрю. Он уже где-то бутылку воды раздобыл и показывает мне её из-за генеральской спины. Холодненькая, сразу понятно по запотевшему стеклу.

— Ничего, мы со Степаном Прокопьевичем в вас верим, князь. А время мы с вами уж как-нибудь да изыщем. Ваше превосходительство, предлагаю не докучать Николаю Дмитриевичу своим вниманием. Ведь кроме нас с вами есть и другие желающие подняться сегодня в небо? — Сергей Михайлович тоже увидел, в какую именно сторону и на что конкретно направлен мой взгляд и всё быстро сообразил. И решил пойти мне навстречу, закончить этот разговор, но в окончании заключительной фразы как-то особо выделил слово «сегодня» и я сразу насторожился. И про воду забыл!

Тут же посмотрел на генерала и вопрос в моём взгляде углядел бы даже слепой. Но Валевачев предпочёл ничего не заметить, тут же согласился с Его высочеством, и пара в сопровождении ближнего круга быстро удалилась прочь.

Вздохнул, проводил взглядом, пока они за оцепление не ушли — нет, надо как-то улетать из этого города. И поскорее! Вроде бы всё, что можно, я здесь сделал. И даже больше. Не особо в это верю, но, возможно, даже вступительные экзамены сдал. И если это на самом деле так, то дальше будет и проще, и в то же время значительно сложнее жить. Наверняка слухи среди абитуриентов и будущих однокашников о таком проявлении особого участия со стороны начальника училища к никому не известному поступающему не останутся без внимания. Во что это выльется, не знаю. Попытаются как-то отыграться? То, что я князь, в этом случае большой роли не играет, там все такие же дворяне, и все на почти равных правах.

Тут как раз Паньшин подошёл, бутылку откупоренную мне протянул. Приложился, прополоскал рот, хотел сплюнуть, да вовремя спохватился — народа кругом много, всё внимание толпы к нам приковано. Не поймёт благородная публика подобного проступка. Пришлось глотать. Следом и второй глоток улетел, и третий. Хорошо пошла! Хлебал жадно, но прилично — полилась благодатная влага в горло, защипала язык пузырьками. Или это пересохшее горло так зашипело, всасывая в себя вожделенную влагу…

О чём я думал? Об училище и предстоящих мне трудностях? После утолённой жажды это показалось пустяком. Ладно, никуда не денусь, справлюсь. Они же там мальчишки великовозрастные, а у меня за плечами груз прожитых лет, накопленный жизненный опыт. И училище я прошёл не чета вашему, и повидал столько, что на всех вас хватит и ещё на столько же останется!

***

Подошедший к перрону Варшавского вокзала столицы поезд заскрипел тормозами, лязгнул в последний раз сцепками и остановился. Паровоз зашипел, шибанул вниз паром и успокоился, укутался в белую шубу и замер, запыхтел размеренно, потихоньку остывая и успокаиваясь.

Из вагона второго класса в числе последних шагнул на перрон неприметный человек в потёртом котелке и мятой пиджачной паре. Поправил не первой свежести манжеты, перехватил в другую руку объёмный и явно тяжёлый саквояж, отмахнулся от подскочившего носильщика и быстрым шагом заспешил к выходу.

На площади точно так же на ходу отказался от услуг назойливых извозчиков, оглянулся на дребезжащее треньканье трамвайного звонка, догнал убегающий вагон, заскочил на подножку, прогнулся в поясе, животом проталкивая вперёд точно таких же запоздавших прыгунов, и протиснулся вглубь вагона. Саквояж при этом держал перед собой в одной руке, второй крепко вцепился в тёплый, отполированный до блеска металлический поручень.

На мимолётный оценивающий взгляд пасущегося в вагоне карманника, которого распознал сразу же, ответил равнодушной предупреждающей гримасой — дёрнул уголком рта. И карманник тут же потерял к мятому господину интерес, отвернулся и протиснулся дальше по проходу, выбирая другую жертву, менее зубастую и внимательную.

Через три остановки спрыгнул на брусчатку, пробежал по инерции несколько шагов вперёд и остановился точно напротив большой стеклянной витрины. Постоял, якобы самым внимательным образом рассматривая выставленные за стеклом безделушки, а на самом деле пристально сканируя отражающуюся в витрине улицу и уделяя особое внимание уходящему трамваю. Немного успокоился, когда не обнаружил за собой топтунов, для вида покачал в восхищении головой, как бы удивляясь причудливым финтифлюшкам, и отправился дальше. Нырнул в арку, миновал проходной двор и оказался на такой же оживлённой улице. И снова метнулся за трамваем, заскочил на ходу на подножку, провисел на поручне буквально несколько мгновений и тут же спрыгнул, беззлобно огрызнувшись на требования кондуктора оплатить проезд.

И как ни в чём не бывало пошёл дальше по улице, и даже принялся еле слышно насвистывать на ходу весьма популярный мотивчик. Несколько раз останавливался, рассматривал витрины и даже разок как бы нечаянно споткнулся, наклонился, перевязал шнурок ботинка, при этом быстрым взглядом окидывая улицу у себя за спиной.

Нырнул в арку очередного проходного двора, вложил в ладонь подсуетившегося дворника пятак за своевременно приоткрытую чугунную калитку. Пересёк узкий и тёмный колодец двора, поморщился от резкого запаха кошачьей мочи, ловко перепрыгнул через застоявшуюся лужу с густой маслянистой жидкостью, ускорил шаг и вынырнул на широком проспекте. Дождался трамвая и снова поехал в противоположную сторону. Но уже нигде не спрыгивал, а добросовестно оплатил проезд, уселся на освободившуюся деревянную скамью и через двадцать четыре минуты поездки так же на ходу спрыгнул с подножки, прошёл пешком целый квартал, удаляясь в сторону от центральных улиц и наконец-то остановился перед неприметной парадной серого каменного дома. Толкнул дверь, поморщился от скрипа заржавевших петель, ответил наклоном головы на приветствие консьержа и поднялся на третий этаж. Остановился на площадке рядом с окном и постарался осмотреть улицу через грязное, давно не видевшее тряпки, стекло. Прислушался к звенящей пустоте лестничного колодца, сделал три быстрых шага и оказался перед высокой двустворчатой деревянной дверью. Вытащил из саквояжа ключ с двумя бородками. Два быстрых оборота, и дверь можно открывать…

Но господин и тут не стал торопиться. Прислушался к тишине в съёмной квартире, шагнул за порог, остановился и замер. Снова прислушался, но ничего, кроме еле слышного шума за окном не услышал, и только тогда немного расслабился. Прошёл, не разуваясь, в комнату, на ходу поставил саквояж на стол, легонечко сдвинул в сторону закрытую штору и встал сбоку, выглянул в окно, ещё раз осмотрел улицу внизу.

Звякнул телефон, господин закрыл штору, вернулся в коридор и посмотрел на телефонный аппарат. Снял трубку, молча прослушал короткое сообщение и повесил трубку. Достал из кармашка жилета часы, засёк время. Ровно через три минуты снова снял трубку и попросил телефонистку соединить её с нужным абонентом. Дождался ответа, произнёс два коротких слова:

— Двадцать минут.

И повесил трубку. Вышел из квартиры, не забыв прихватить со стола саквояж, запер дверь, спустился по лестнице и вышел на улицу. Осмотрелся по привычке по сторонам и быстрым шагом направился на телеграф. Там оплатил разговор и прошёл в кабинку. Поднял трубку, продиктовал барышне номер. На противоположном конце трубку сняли после четвёртого гудка. И это было хорошо, значит, можно говорить свободно.

— Я на месте. Нет, за мной никто не следил. Конечно же, проверялся. Что? Как это не разбился? Этого просто не может быть! Везде срабатывало, а тут произошла осечка? — на этот раз разговаривали на русском.

Господин обернулся и оглядел шумный зал телеграфного отделения. Никому он не был интересен со своими тайнами, никто не пытался прислушиваться. Можно продолжать:

— Зачем мне было останавливаться в Луге? Поймите, городишко маленький, все друг друга знают, каждый новый человек сразу становится слишком заметным и привлекает к себе пристальное внимание. Какая недоработка?

Господин замолчал, выслушал собеседника и едва заметно повысил голос:

— Плевать я хотел на его покровителей! Я специалист в своём деле, и это вам отлично известно! Деньги? Будем считать это авансом. Я всё правильно сказал насчёт аванса. Это не Псков, это столица. И полиция здесь наверняка спать не будет! Нет, афиши я не смотрел и не читал, потому что не успел. Хорошо, хорошо, сегодня же обязательно посмотрю. Завтра прилетает? Что ж, придётся устроить ему очень тёплую встречу, очень. Даже горячую. До ожогов. Да, на этот раз обязательно проконтролирую результат. Да, лично гарантирую.

Господин повесил трубку, дал отбой. Постоял, молча глядя в стену немигающим безжизненным взглядом, вдруг улыбнулся и на грани слышимости прошептал сам себе:

— Интересно. И как же это тебе удалось выкрутиться и уцелеть? Это будет очень интересная охота…

***

Председатель земской управы господин Василенко всё-таки решил не упускать свой шанс прокатиться над городом в самолёте. И правильно сделал! Подобное выпадает далеко не каждому и теперь не только председатель, но и вся его семья будет вспоминать этот день. А ещё можно будет прихвастнуть при случае перед знакомыми, и это не шутка.

Приземлился, зарулил и высадил пассажира. Выслушал восторженные благодарности, от дальнейшего общения вежливо отказался, сославшись на занятость, да и приступил к заправке бака. На сегодня всё. Завтра мы улетаем в столицу! Паньшин тут же побежал дозваниваться до организаторов перелёта и радовать их этой благой вестью. А я снова столкнулся с Лапушкиным:

— Опять вы? Здесь что, кроме вас больше некому в карауле стоять?

— Так мой же участок, мне и отдуваться, ваша светлость, — вытянулся полицейский.

— Да не тянитесь, не на плацу, — отмахнулся, уложил куртку на сиденье, оглянулся на полицейского. — И откуда только про светлость узнали?

— Так сразу же и сообщили, — продолжал тянуться Лапушкин.

— Ладно, твоё дело. Слышал, что в Пскове с самолётом сделали?

— А как же! Говорят, всех проспавших в наказание перевели куда-то из города. Так что мы точно спать не станем! И юнкера ещё будут ночью дежурить, так что никого к вашему самолёту не подпустим!

— Смотри, — погрозил пальцем. — Приду ночью и проверю.

— Обижаете, ваша светлость, — нарочито театрально расстроился полицейский.

— Ладно, ладно, я пошутил. Вот тебе рубль за хлопоты, но смотри мне! — принял его игру и погрозил Лапушкину пальцем. Закрыл двери, осмотрел самолёт снаружи, вспомнил о колодках. Пришлось снова лезть в багажный отсек со своей стороны, доставать и устанавливать их под колёса. Порядок есть порядок.

— А вы надолго у нас? — полицейский с достоинством принял вознаграждение. Откинул полу сюртука и из бокового кармана шаровар вытащил тоненький кошелёк. Щёлкнул металлическими застёжками, открыл и аккуратно положил внутрь рубль.

— Надеюсь, что завтра улечу, — закрыл дверь и с интересом проследил за всеми манипуляциями полицейского. — А что?

— Хлопот очень много, — доверительно признался Лапушкин. И тут же спохватился, попытался оправдаться. — Это не к тому, что… В общем, я тут… Служба такая…

И развёл руками, как бы извиняясь и за косноязычие, и за свой болтливый язык одновременно.

— Бди! — приказал, посмотрел строго и пошёл прочь.

Как раз и Паньшин к этому моменту вернулся. Первым делом спросил:

— К которому часу нужно быть у самолёта?

— К десяти утра, — ответил. — Раньше нас вряд ли отпустят. Завтрак, то, сё.

— Тогда я с вами прощаюсь до завтра, — откланялся Александр Карлович и в нетерпении оглянулся на дожидавшуюся его лёгкую коляску. — Вас подвезти не предлагаю, сами понимаете...

Понимаю, что тут непонятного. Дамскую шляпку над верхом экипажа первым делом заметил.

— Понимаю. А вы зря времени не теряете, да?

— Как оказалось, и меня накрыла краешком сень вашей славы, Николай Дмитриевич, — отшутился юрист. — Грех будет не воспользоваться шансом и упустить такой момент. А сейчас разрешите откланяться, заставлять даму ждать считается дурным тоном.

— Удачи, — махнул ему рукой на прощанье.

Как оказалось, не одного Паньшина поджидала коляска. За мной Валевачев своего адъютанта прислал.

— Николай Дмитриевич, прошу вас, — Александр Фёдорович встретил меня сразу же за оцеплением. И сделал это на удивление вовремя, так как сил отвечать на вопросы любопытных граждан у меня уже не оставалось. Чтобы никого не обижать, отделался несколькими общими фразами, сослался на усталость, а тут и спаситель появился.

Большинство этих любопытных представляли мальчишки и сверстники, остальные просто молча глазели, и теперь потихонечку расходились в разные стороны по своим делам. Ещё бы, на сегодня представление закончено.

— Александр Фёдорович? — привлёк внимание офицера. — Вы случайно не в курсе, получилось ли у нас что-то с фотографией?

— Случайно в курсе, улыбнулся адъютант. — Его превосходительство сам лично вам всё расскажет и покажет.

Дальше всю дорогу молчали. Я даже глаза прикрыл и откинулся на спинку сиденья, потому что устал до чёртиков. Александр Фёдорович не мешал моему короткому отдыху.

— Просыпайтесь, Николай Дмитриевич, приехали, — проговорил адъютант, когда коляска остановилась.

— Благодарю, — открыл глаза, не стал уверять, что не сплю, а просто отдыхаю.

Первым делом умылся, даже ополоснулся в огромной ванной. Переоделся в чистое и спустился в гостиную. А там ожидаемо собралась большая компания. Одно плохо, все сплошь военные, ни одного партикулярного платья я не увидел. Значит, продолжение ужина последует в доме у градоначальника! Господи, только не это! Ладно бы только ужин, но ведь наверняка за ним и танцы последуют?

Но Господь сегодня оказался глух к моей искренней просьбе и после часа разговоров в доме генерала мы всей дружной компанией поехали на очередной бал в нашу честь. Но, в отличие от первого, на этот раз — прощальный. Было и там много разговоров, язык мой чуть не до костей стёрся, и к окончанию мероприятия уже начал самую малость заплетаться. Танцы? От танцев мне удалось благополучно ускользнуть, как раз благодаря этим самым разговорам. Так что участь быть окончательно заболтанным всякими экзальтированными барышнями сегодня меня миновала.

Зря я так рано обрадовался. В нескольких шагах от нашей дружной кучки говорунов услышал снисходительно-спесивый голосок одной недавней знакомой (век бы её не знать!). И позорно ретировался за спины своих собеседников. Даже самому стыдно стало такого своего порыва, и я тут же поспешил реабилитироваться:

— Господа, прошу меня извинить, но разрешите прервать наш занимательный спор и откланяться? — поспешил успокоить удивлённых таким моим необычным поведением офицеров.

Кто-то, мне из-за спин не было видно, кто именно, сообразил раньше прочих, в чём тут дело:

— Ради Бога, Дмитрий Николаевич, конечно же! Прекрасно вас понимаем и можем заверить, на вашем месте каждый из нас поступил бы точно так же. Но, увы, мундир обязывает оставаться на месте.

Стыдно, но лучше вовремя уйти, чем остаться и вляпаться в какую-нибудь пакость. Ведь не удержусь, если снова услышу от этой дамочки дерзкую шутку или глупую высказку, обязательно отвечу. И вспыхнет скандал. Оно мне нужно?

Распрощался с собеседниками и двинулся в сторону Валевачева с Романовым.

Надеюсь, рядом с ними мне никто докучать не станет?

Ещё как стали! И никто иной, как они сами. Продолжили недавний разговор у самолёта, а потом генерал с довольной улыбкой передал мне в руки большой пакет:

— Полюбопытствуйте, Николай Дмитриевич, что у нас с вами получилось.

Догадываюсь, что в конверте, открываю и вытаскиваю несколько фотографий. Изображено на них одно и то же, но все снимки разного качества. Какой-то светлее, какой-то темнее, и резкость на каждом сильно меняется. Один только снимок меня устроил, о чём я тут же генералу и сказал. Остальные пока запихнул в конверт, а понравившийся начал пристально рассматривать. А ведь неплохо, на самом деле, получилось, очень неплохо. Людей, к сожалению, не видно. Или, скорее, качество не позволяет их разглядеть. А улицы, дома и деревья чётко вышли.

— Ну и как вам снимок, Николай Дмитриевич? Что скажете? — не выдержал Романов моего долгого молчания.

— Скажу, что хорошо получилось, — не стал затягивать с ответом. — Нужно ещё поэкспериментировать, подобрать подходящий аппарат, пофотографировать с разных высот. В общем, набить руку и набраться опыта. Господа, вы представляете, какие возможности для армии здесь открываются?

— Ну что я вам говорил, Степан Прокопьевич? Первым делом о работе?

— Да, проспорил я, к моей большой радости, — нарочито-сокрушённо вздохнул Валевачев. — Полагаю, мне с этими снимками завтра нужно будет убыть в столицу. Покажу в Управлении, послушаю, что скажут. И заявку не забыть бы подать на изобретение…

Генерал покосился на меня, Романов сделал то же самое. А я стою, молчу. Хотел было возмутиться столь откровенным грабежом, но чую подвох, поэтому пока рот не раскрываю. Считаю про себя до десяти. До пяти досчитал и решил не суетиться. У меня подобных изобретений ещё столько будет, что из-за одного начинать волну гнать? Не стоит оно того. Тем более, на пользу Родине пойдёт, а не в чей-то частный карман. Опять же и у меня рыльце по самые уши в пушку, я и сам всё это как бы ворую. Да не как бы, а просто ворую! Одно оправдывает — всё, что делаю, делаю на благо моей страны.

Ага! И подпись внизу кардинальская, как в том романе про мушкетёров. Ладно, проехали…

Глава 9

За спиной генерала в отдалении Паньшин стоит, похоже, каким-то образом наш разговор услышал. Иначе как объяснить его горячую жестикуляцию для привлечения моего внимания?

Ну я же говорю, так и есть! Стоило ему только увидеть мой направленный на него взгляд, как тут же замотал головой, в отрицательном жесте сложил руки. В общем, сразу понятно, что горячо возражает против моего согласия на предложение местного высокого командования. А я и не соглашался, кстати. Вслух же ни одного слова произнесено не было? Не было. А Паньшину, в отличие от армейской бюрократической машины, много времени не нужно — всего-то до столицы добраться и в Бюро по привилегиям заявление подать…

Кивнул ему, мол, понял всё, улыбнулся успокаивающей улыбкой. Нет, не подействовала на Александра Карловича моя жестикуляция и теперь он меня к себе потихонечку манит. Так, чтобы никто из посторонних этого не понял.

— Господа, прошу меня извинить, отлучусь на минуту, — и объяснил удивлённому моей отлучкой генералу. — Напарник мой появился. Он должен был дозвониться до организаторов перелёта и узнать, ждут ли нас завтра в столице? Заодно передам распоряжения на утро.

— Конечно, не будем вас задерживать, — улыбнулся всепонимающей отеческой улыбкой Валевачев. — Но не забудьте вернуться, Николай Дмитриевич. Разговор ещё не закончен.

— Конечно, — постарался скопировать улыбку генерала. Надеюсь, у меня получилось это сделать, ишь как переглянулись между собой.

Только направился к Паньшину, как тот метнулся вперёд, не обращая никакого внимания на дефилирующие по залу пары, и подхватил меня под локоть. Самым натуральным образом утащил за ближайшую колонну и там, оглянувшись предварительно, зашипел на ухо:

— Не вздумайте соглашаться на предложение генерала! Мало ли что он там наобещает? А это, между прочим, живые деньги, которые вас всю жизнь будут кормить.

— Да я и не обещал ничего, — отстранился. Очень уж громко он на ухо шепчет. И даже музыка этот шёпот не перебивает.

— Да вы почти согласились! — всплескивает руками в праведном гневе Паньшин. И как бы уличает меня. — Я же слышал, как вы предлагали продолжить испытания?

— И что? Ничего конкретного не сказал. Да что вы так возбудились? Прилетим в столицу, и первым делом идите в Бюро или Комиссию, подавайте заявку на привилегию.

— Я именно так и сделаю, — соглашается Александр Карлович и подозрительно прищуривается, повторяет. — Именно так!

Вышел из-за колонны и лоб в лоб столкнулся с Лизой, второй дочерью Якшинского. Мне бы развернуться, Паньшина выдернуть и разговор продолжить, а я обрадовался. Стою, как идиот, красивой девушкой любуюсь. И, точно, идиот, не нашёл ничего лучше, как спросить:

— А вы тут одна? А где ваша сестрица?

— Здравствуйте, ваша светлость, — склонила свою прелестную головку купеческая дочурка. — Я обязательно, да что там обязательно, я сейчас же передам Марии, что вы ею очень интересовались. Безусловно, её обрадует такое внимание. Вы оставайтесь на месте, она сейчас же подойдёт!

Откланялась, уже и развернулась, да я опомнился:

— Лиза, постойте!

Куда там. Как раз оркестр заиграл какую-то весёлую и бравурную мелодию, по залу закружились быстрые пары и за всем этим шумом девушка просто меня не услышала.

Или всё-таки услышала? Потому что на мгновение остановилась, замерла, вроде бы как хотела обернуться, да передумала. Решительно тряхнула головой, отчего замысловато уложенная причёска колыхнулась и чуть было не развалилась, и всё-таки шагнула вперёд.

На моё счастье или несчастье, тут же перед ней оказался кто-то из молодых офицеров и самым галантным образом пригласил на танец. Девушка согласилась. А я испытал мимолётное сожаление за упущенную возможность и собственное косноязычие. Нет, в такие мгновения нужно выбрасывать из головы изобретения, мысли о самолётах и развитии авиации, прекращать вести всякие заумные разговоры с генералами и прочими высокопоставленными персонами. Бал это бал, а не рабочий кабинет, отдыхать так отдыхать!

— Николай Дмитриевич, — окликнул меня Паньшин из-за колоны. — Утром вылетаем? Или позже?

— Утром, — кивнул, вздохнул и зашагал к ожидающим моего возвращения Валевачеву с Романовым. Мечтать об отдыхе не вредно, а реальность вот она, упустишь возможность сейчас, потом сто раз пожалеешь…

— Утро раннее красит чего-то там в розовый цвет, — подхожу к самолёту и довольно мурлычу вполголоса немудрёную песенку. Привязалась сегодня с подъёма, приклеилась, как банный лист и отставать не желает. А и ладно, мне с ней веселее.

Лапушкина, к моему удивлению, будить не пришлось, он и в самом деле бодрствовал. Принял доклад и отпустил ночной караул отдыхать. Правда, перед тем как отпустить, поинтересовался — не случилось ли ночью каких-либо странных событий? Напомнил о недавней диверсии. Но всё оказалось в порядке, никто к самолёту не приближался, всех любопытствующих сразу отсылали прочь.

— А ещё, — полицейский доверительно улыбнулся и понизил голос. — Нам даже деньги предлагали за право посидеть в кабине! Но мы же понимаем, что на службе находимся. Поэтому ни-ни!

Это называется — никто не приближался? Здорово…

Хотя, тут я немного не прав, это же полицейских хотели подкупить, а к аэроплану на самом деле никто не приближался.

Пришлось по этому поводу расстаться с несколькими серебряными рублями — подобное рвение к службе необходимо поощрять. Ну и намёк понял, опять же и на словах поблагодарил.

Кстати, отпускал Лапушкина с помощником, и даже мысли в голову не пришло, что тот может мне не подчиниться. А ещё сообразил, провожая взглядом удаляющихся дежурных — они же не мои подчинённые! Тогда какого лешего слушаются? Интересно…

Утро раннее, солнце только-только горизонт на востоке в рыжий цвет окрасило. Даже облака у меня за спиной чёрно-синие, там, на западе, ещё ночь царствует. Паньшина пока нет, утро — понятие растяжимое, наука мне на будущее, нужно точное время назначать. И зеваки отсутствуют. Вообще тишина неимоверная, птицы, правда, чирикают робко, но эти звуки проходят фоном, и я на них не обращаю никакого внимания.

Обхожу самолёт по кругу, осматриваю его со всех сторон. Залезаю руками в каждую щель, проверяю целостность и натяжку тросов, даже залез на капот и осмотрел плоскости сверху.

Подобный осмотр у меня начинает в привычку входить, и это правильно! А ещё в обязательном порядке на следующем самолёте все двери, все технические лючки и створки капота будут со встроенными в них замками. Сделать это не сложно, а уберечься от неприятностей в недалёком будущем наверняка поможет.

Дальше проверка масла и бензина. Вот, кстати, все пробки заливных горловин тоже нужно будет обязательно если не запирать, то хотя бы контрить. А то сыпанут туда чего-нибудь абразивного, чего не сможет мотор переварить, и ага.

Был, кстати, по молодости у меня такой случай. Я тогда воздушным боем в авиамодельном кружке сильно увлекался, а движки были в большом дефиците, и приходилось как-то выкручиваться самим. Моторчики были простые, «Вэшки» и «Ритмы», «Метеоры». «ЦСТКаМ» всего один раз видел, да и то на соревнованиях у кого-то из продвинутых. «КМД» позже пошли…

В общем, собрал я себе из «Метеорного» хлама хороший мотор. Калильные они были так себе, ну мы их и переделывали в дизеля. «Пару» для него притирал вручную несколько дней. Что такое «пара»? Это гильза с поршнем. По тем временам для нас ничего лучше переделанного «Метеора» для боя не было. А уж работал он просто на загляденье! Как крыло таскал, как пел… Не работа — песня…

Ну и подсыпали мне пацаны-«доброжелатели» пасту Гои в выхлопные «окна». Из зависти, так полагаю. Кто именно это сделал, так и не удалось узнать, все пошли в отказ. А мотор после первого же запуска сдох…

Так что с тех пор технику осматриваю очень тщательно. И к самолёту подхожу, как к живому существу. Здороваюсь с ним и даже ручкаюсь — похлопываю ладошкой несколько раз по крылу или кабине. И он отвечает мне взамен безотказной работой.

Вот и сейчас так же сделал, и даже не стыжусь . У каждого из нас свои привычки. Есть суеверия общие для всех, а есть вот такие, личные. Так было, есть и будет.

Закрутил пробку горловины топливного бака, обтёр о штанину палец. Ну, да, уровень так проверял. А что, нельзя? Мне всё можно. В кабину сначала просто заглянул, всё на месте и даже в багажном отсеке мой новый комбинезон как лежал, так и лежит там, куда я его бросил. То есть, положил. Куртка на сидушке, значит, в кабину и впрямь никто не заглядывал. Иначе бы её точно в сторону убрали. Вот теперь можно и самому в пилотское кресло усаживаться.

Подвигал ручкой, педалями пошевелил, проверил на соответствие отклонение рулей. Воспользовался утренней тишиной и прислушался к свободному ходу тросов в хвосте и за спиной. Посторонних шумов нет, есть естественный скрип, но это нормально, это обычное дело.

Александра Карловича издалека увидел. Удивило, что шёл он не один, знакомую фигуру Якшинского сразу узнал. Вылез из кабины, отряхнул руки — сейчас же наверняка здороваться начнут, руки придётся пожимать. Так и вышло.

— Николай Дмитриевич, выслушайте господина градоначальника, пожалуйста, — обратился ко мне после окончания приветствий Паньшин. — И прошу вас, отнеситесь к его предложению со всей серьёзностью.

— Слушаю вас, — развернулся лицом к городскому голове.

— Видите ли, ваша светлость, — Якшинский заговорил очень тихим голосом, словно опасался подслушивания. Напряжение так и стояло за каждым его словом. И вёл себя при этом так осторожно, словно шёл сейчас по минному полю. Даже оглянулся несколько раз по сторонам. — Есть у меня одно предложение, которое бы могло вас очень заинтересовать…

Я первым делом тоже оглянулся. Потом спохватился — зачем я это делаю? Неужели от Якшинского заразился? И так отлично видно, что вокруг никого. И слышно. То есть, не слышно никого, словно вымер город. Даже собаки умолкли, а ведь только что какая-то мелюзга неподалёку заливалась противным визгливым лаем. Не люблю их, не везёт мне с мелкими собачками, кусают регулярно. Вот что интересно, большие не трогают, но эти же… Хотя, это в той реальности было, в этой, возможно, будет по другому? Но проверять не хочу. Оно потом само как-нибудь проверится.

Однако, пора бы градоначальнику к делу переходить. Делаю заинтересованное лицо, а сам гадаю, что купцу от меня может понадобиться? Если только дело прибыльное? Остальное моветон…

Иван Васильевич наконец-то заговорил, и буквально с первых же его слов я понял, что угадал с темой. Основной смысл предложения сводился вот к чему — у купца денег много, а лежат они без движения и прибыли не приносят. Чтобы вкладывать, нужно организовывать новое дело. А какое может быть дело, если у него новая ответственная должность и уехать из города он не может? А тут я очень удачно подвернулся со своими планами…

Кстати, а откуда Якшинскому стало известно о моих планах? Перевёл взгляд на Паньшина и адвокат засуетился, быстро проговорил:

— Я потом вам всё объясню, Николай Дмитриевич. А пока выслушайте Ивана Васильевича, прошу. Он вам живые деньги предлагает!

«Хорошо, с тобой я потом договорю», — думаю и улыбаюсь Паньшину своей самой доброй улыбкой.

— Не просто так предлагаю! Александр Карлович, — тут же влезает купец и подбородком указывает на юриста. — Мне любезно поведал о ваших планах по производству подобных вашему самолётах. Я правильно сказал, ничего не перепутал?

И смотрит при этом не на меня, а на Паньшина, вот что интересней всего.

— И да, я готов выделить некоторую сумму свободных денег, скажем, этак тысяч сорок, за пай в вашем деле. Что вы на это скажете…? — и смотрит с явно читаемым превосходством на меня.

— …Николай Дмитриевич или Ваша Светлость, — поправляю градоначальника. Потому что не нужно так смотреть!

Да, он городской голова, но должность эта выборная, так что просидеть он на ней может долго. Или недолго, если проиграет следующие выборы. А так он был купцом и купцом останется. И купить титул ему точно денег не хватит, если даже мне сейчас такие копейки предлагает…

***

Из начальства нас никто провожать не приехал, да я никого и не ждал. С градоначальником мы все вопросы порешали и ни к какому устраивающему нас обоих результату не пришли. Договорились продолжить разговор чуть позже. Когда позже-то? Я же в училище уже буду! На что Иван Васильевич только улыбнулся:

— Не беспокойтесь, Николай Дмитриевич, два хороших человека всегда найдут время и место для важного разговора.

Ну, моё дело предупредить, а ваше изыскать такую возможность…

С Валевачевым распростились ещё у него дома за завтраком. Да и некогда было генералу нас провожать, у него поезд на Петербург отходит через полтора часа, ему на вокзал поспешать нужно. Опять же, зачем прощаться, если буквально завтра снова встретимся в столице? Не понимаю, куда так торопится? Неужели на самом деле хочет наложить генеральскую лапу на моё изобретение? Так он уже, можно считать, опоздал. Мы с Паньшиным по-любому раньше прилетим. К тому же, у Александра Карловича везде есть свои люди, и в Комиссии по привилегиям тоже!

Романов же…

А что Романов? Вчера поговорили и вчера же распрощались. Мне с ним детей не крестить, а дело своё я сделал. И надеюсь, что хорошо. И показал, что кое-что умею, что никто здесь не умеет. И доказал это на деле. Умному достаточно, а с дураками мне не по пути. Дальше от меня ничего не зависит, как бы я не старался. Остаётся только ждать. К лешему ожидание, пора взлетать! Небо оно точно никогда не обманет…

От самолёта не отходил, осмотр уже произвёл, что ещё не сделал? Ветер не уточнил и погодные условия по маршруту полёта? Так не в том мире нахожусь, никто мне такую информацию о пункте посадки здесь не выдаст. Можно было бы прозвонить в столицу и всё узнать у организаторов перелёта, но времени это займёт столько, что уже и лететь сегодня смысла не будет. Машу всем рукой, а толпа за оцеплением собралась порядочная, несмотря на столь раннее утро. И чего людям не спится?

В ответ доносятся приветственные крики, пожелания счастливого полёта и даже скорейшего возвращения! Любопытно стало, кому это я настолько по душе пришёлся? Присмотрелся, а там группа девушек в простых платьицах. Увидели, что я в их сторону смотрю и обрадовались, ещё пуще руками замахали. Ну и я не удержался, тоже помахал им всем. Приятно, когда так провожают и встречают.

Ну и сразу же в кабину залез, ещё и дверку за собой не закрыл, а уже к запуску готовиться начал. Паньшин у винта, а я цап за топливный кран и следом зажигание включил. Привязной ремень застегнул, дал отмашку Карловичу и не удержался от соблазна, всё-таки бросил быстрый взгляд на компанию девчонок. Как же хорошо, когда вижу восторженные лица и светлые улыбки. И как же мало нужно человеку для счастья! И это я не этих девчонок, это я себя имею в виду. Жить сразу стало веселее. Запустились. Паньшин на своё место забрался и сразу пристегнулся, не пришлось напоминать.

Ещё раз помахал девчонкам, осмотрел дорогу перед самолётом. Сегодня вся толпа здесь собралась, у театра Ограновича, впереди вообще никого нет. И даже оцепление выставлено редко-редко.

Мотор поработал на холостых оборотах, перестал сбоить и чихать, застрекотал ровно. Наконец-то, а то я уже переживать начал — неужели до столицы не долетим?

Ещё раз помахал всем рукой, крикнул Паньшину:

— Убирай колодки!

Александр Карлович уже наготове сидел, поэтому сразу же дёрнул за верёвочку.

Выдернул колодки из-под колёс, положил их за спинку своего сиденья, захлопнул пассажирскую дверь. А самолёт уже покатился вперёд, сначала медленно и нерасторопно, переваливаясь с колеса на колесо, рыская носом из стороны в сторону на неровностях дороги. Капот задран, мы пока на трёх точках рулим, поэтому направление в первые секунды руления приходится выдерживать по памяти и по стоящим у бровки зевакам.

Дальше — проще. С ростом скорости улучшается управляемость, самолёт становится устойчивым и уже не похож на подгулявшего забулдыгу, держится всё ровнее с каждым мгновением и оборотом пропеллера. Поднимает хвост к небу, опускает нос и я, наконец-то, вижу дорогу перед собой. И двух идиотов, решивших именно в этот момент перейти улицу! И нет, чтобы бежать изо всех сил, эти охламоны задёргались, один бросился вперёд, второй решил вернуться назад. А держали они друг друга под руки… Наверное, с ночной гулянки возвращались. В общем, завалились прямо посередине улицы. Хорошо ещё, что ползать не стали, головы руками от страха прикрыли и замерли. И даже ноги к животам подтянули.

Альтернативы продолжению разбега нет! Остановиться просто не успею, даже если заглушу мотор, свернуть тоже никак, деревья мешают. Так что только вперёд! В самый последний момент дёргаю ручку на себя, и самолёт нехотя подпрыгивает…

Чтобы тут же тяжело плюхнуться обратно. Как ни старался его в воздухе удержать лишнюю секунду, а не вышло, не готов он ещё взлететь. И скорость при этом немного потеряли. Казалось бы, пустяк, а с таким мотором это лишние десятки метров разбега. И как раз их может и не хватить в подобном случае для безопасного взлёта.

Но главное сделано, глазомер не подвёл, и бедолаг мы всё-таки перескочили, а улица перед нами длинная. Надеюсь, штаны у них остались сухими, а день этот, точнее, это утро, запомнят надолго и больше подобной глупости не сделают…

На какое-то короткое время снова потерял улицу из виду — скорость упала, хвост и опустился мягонько, чиркнул задним костылём по укатанной дороге! Ещё потеря скорости. Казалось бы, пустяк! Но говорю же, не с таким слабеньким моторчиком. Пока снова разогнались, пришлось понервничать. Паньшин и тот не выдержал, попытался на сиденье привстать и не смог. Так он шею по-гусиному вверх вытянул, подбородок задрал, и всё за кромку капота заглянуть пытался.

Хорошо, что дорога ровная, без изгибов и поворотов. Проскочили несколько больших ямок, перевалились с крыла на крыло, а там и хвост поднялся, дорогу перед собой увидели, сразу веселее жить стало.

Ещё немного, ещё чуть-чуть, винт вгрызается в воздух, тянет и тянет нас вперёд. Вот уже и крылья нашли опору, самолёт пошёл увереннее и ровнее, перестал покачиваться с боку на бок на каждой встречной ямке.

Есть отрыв! Колёса зависают в воздухе, напоследок чиркают легонечко по дороге, словно оставляют на её чистом листе свою прощальную роспись, какое-то время продолжают крутиться и вскоре почти останавливаются.

Почти, потому что они всё равно будут еле заметно вращаться в полёте, и никуда от этого не денешься. Впрочем, на подобные пустяки можно не обращать внимания.

В полуметре иду над дорогой, набираю скорость, пока есть такая возможность. И самолёт всё увереннее себя чувствует, более отзывчиво откликается на движения ручки, начинает заметно вспухать. Это выросла подъёмная сила на крыле и можно начинать потихонечку карабкаться ввысь.

Стоит лишь немного ослабить сдерживающие усилия на ручке и приотпустить её, как самолёт тут же приподнимает нос и уверенно прыгает вверх на двадцать метров. Приблизительно, я ведь все скорости и высоты до сих пор определяю на глазок. Пока никаких трудностей такое определение у меня не вызывает. А все остальные считают такое положение дел естественным и не забивают себе голову подобными тонкостями. Да, незнание великая вещь! Оно оставляет нервы здоровыми…

Дальше площадка и снова разгон скорости. Можно, конечно, продолжать потихонечку набирать высоту с маленькой вертикальной скоростью, но это хлопотно и требует постоянного внимания от лётчика и контроля за скоростью, за углом тангажа и прочим, прочим…

Мне же сейчас проще разгоняться и подскакивать вверх. Так и быстрее будет, и легче. Три-четыре таких подскока, и мы на высоте двести метров. Как настолько точно определил? Так на глазок же!

Шучу. На самом деле есть высоты, которые за годы профессиональной лётной деятельности намертво впиваются в зрительную память. Это высоты полётов по кругу, проходы приводов, начало выравнивания и выдерживания. При визуальных полётах все они определяются автоматически. При наличии должного опыта, ещё раз напоминаю.

Так дальше и пошли на этой высоте. Конечно, строго выдерживать её не получалось, но что такое плюс-минус десяток метров для нас? Ничего. Опять же болтанка началась, турбуленция появилась, тут уже не десяток метров, тут гораздо больше стали терять или набирать. Пришлось обходить кучевые облака, стараться не пролетать под ними. Стало немного легче, но всё равно то и дело встряхивало самолёт, кидало его из стороны в сторону. То придавит сверху нисходящим потоком так, что желудок в горло упирается, то швырнёт вверх на восходящем. Что при этом творится с желудком, лучше не упоминать…

И всё это время приходилось держаться железной дороги. Через два с небольшим часа показалась Гатчина. В сторону от железки не уходил, поэтому Павловский собор и Гатчинский дворец наблюдали издалека. Бедняга Паньшин даже ремни расстегнул и чуть было на меня не навалился сбоку, так ему хотелось всё сверху рассмотреть. Прошли мимо, успеем ещё насмотреться. Александр Карлович вздохнул тяжело и прямо мне в ухо, да и вернулся на своё место. Видеть нужно было, с каким страдальческим видом снова на себе ремни затянул!

А ещё через час показался купол Пулковской обсерватории, и я взял курс прямо на него. Теперь ещё проще будет ориентироваться.

Чесменскую церковь оставил по правому борту, пусть Паньшин полюбуется. А сам иду точно на шпиль Адмиралтейства. За ним ещё Петропавловский отлично виден, так что никак не заблужусь, даже если очень захочу. Над Паньшиным посмеиваюсь, а сам то и дело в боковое окошко поглядываю, городом любуюсь. Ну и волнуюсь, само собой. Я же для себя именно этот город буду открывать впервые…

Никольский собор, Исаакиевский, Спас на Крови, Зимний, Андреевский, Петропавловка…

Васильевский с его линиями и церквями остался слева, а я над Невой не удержался от соблазна и решил снизиться немного. Так, метров на пятьдесят. И прошёл над самым шпилем, над крепостью. Интересно же, как люди внизу на стрёкот мотора реагируют?

Петроградка, Крестовский, и вот перед нами она, площадка для приземления…

Глава 10

Это я её для простоты понимания так называю, на самом деле это просто огромный ипподром! По крайней мере, так мне перед началом перелёта сообщили. Ну и кое-какие воспоминания ещё из той жизни остались. Вот сейчас вживую посмотрим, с чего на самом деле начинался Комендантский аэродром. Как я уже успел убедиться, развитие истории в этом мире и в оставленном мной — две большие разницы! Смотрю сверху на огромное заросшее поле и понимаю, что ещё нескоро здесь что-то образуется. Почему? Так лес густой, везде кустарник сплошняком, и местность очень уж неровная, холмистая. Это же сколько сил сюда нужно приложить и сколько денег влить, чтобы ровную площадку соорудить? Мне лично воображения не хватает, чтобы такое представить…

Подлетаем ближе, слева узкой ленточкой извивается на земле Чёрная речка, как раз прохожу над местом её впадения в Большую Невку. Берег Невки плотно застроен домами, за ними виднеется серая дорога, и уже за ней чуть дальше стоят два огромных здания конюшен.

Про конюшни не я догадался, это мне Паньшин подсказал. Он же, как к Питеру подлетели, так от бокового окна не отлипает. Плюс постоянно приподнимается и вперёд заглядывает через лобовое. То и дело рукой мне на очередную достопримечательность показывает, кричит, что-то рассказать пытается. Киваю в ответ, слушаю, и сам тоже то и дело вниз поглядываю — интересно же.

Скорость у нашего самолёта небольшая, всего-то километров сорок пять- пятьдесят в час, так что можно спокойно рассмотреть внизу все интересующие нас подробности. Не скрою, было у меня огромное желание покрутиться немного над городом, над его центром, очень уж вид сверху открывается замечательный. Ещё бы, слева Исаакиевский, Зимний и Адмиралтейство, справа Казанский собор, Невская Лавра и Спас на Крови — не разорваться!

А ещё высота у нас небольшая, всего-то около ста метров над куполом Исаакиевского собора будет. Так что всё можно прекрасно рассмотреть. А с высоты это не то что с земли, тут всё по-другому видится, да ещё и в сравнении с близлежащими строениями. Сразу все масштабы понимаешь и восхищаешься предками.

Немного, конечно, отклонился в сторону от намеченной линии пути, не удержался, но старался особо не увлекаться. Помнил прекрасно, как за подобную вольность оштрафовал столичный губернатор кого-то из первых пилотов. Не хотелось войти в историю первым воздушным хулиганом, да ещё и оштрафованным.

Но всё равно не удержался от соблазна, немного снизился и прошёл совсем рядом со шпилем Петропавловской крепости, буквально в десятке метров! Увидел, как на стене караульный мне кулаком погрозил и винтовку с плеча скинул, так сразу обороты мотору прибавил.

Но всё хорошее имеет свойство быстро заканчиваться — вот мы уже и над Большой Невкой оказались…

Встряхнулся, отбрасывая прочь лишние сейчас впечатления о городе. Что впереди?

Чуть левее конюшен начинаются крытые трибуны для зрителей. Центральная трёхэтажная, вся в развевающихся флагах и транспарантах. А что это значит, когда флаги развеваются? Правильно — ветер! Ну хоть с ним точно определился.

А ещё вижу большие вышки, только для чего они, пока не понимаю. Да и не до этого мне сейчас, чтобы ещё над всякой подобной ерундой задумываться. Справа от бегового поля лес, но нам он мешать не будет. Я недаром назвал этот ипподром огромным, здесь можно и поперёк поля взлетать, прямо на лес, и он не помешает. А уж если вдоль, то и говорить нечего. Там, на противоположной стороне за беговыми дорожками ещё какое-то здание среди деревьев виднеется, а дальше мне уже не до любопытства стало, пришла пора о посадке думать!

На подходе опешил — издалека видно, что на трибунах свободного места нет. И перед трибунами просто столпотворение, по другому никак не скажешь. Разноцветье одежды и платьев такое, что издалека всё это одним большим цветочным ковром выглядит.

— Николай Дмитриевич, вы это видите? — кричит мне Паньшин и даже подпрыгивает на своём сиденье от возбуждения.

Да, кажется, что здесь вся столица собралась. А потом воздал должное организаторам перелёта. Они учли допущенные в Пскове ошибки и даже мачту с полосатым чулком поставили! Просто разноцветных праздничных флагов здесь столько, что я колдуна только сейчас заметил. Подлетели ближе, так ещё и дым показался, вообще прекрасно стало ветер определять. Задувает не вдоль и не поперёк, а так, серединка на половинку. И по относу дыма понятно, что силы в нём немного.

Снизился метров до тридцати, чтобы чуть выше трибун и башенок лететь, пошёл над ипподромом.

— Вам нужно сесть прямо перед центральной трибуной, перед царской ложей! — кричит мне в ухо Паньшин.

— Так и сделаю! — морщусь от его пронзительного голоса.

А то я не понимаю, что именно на главной трибуне сейчас весь цвет столичного общества присутствует.

И садиться сходу не буду, сначала круг почёта над ипподромом сделаю, собравшихся людей порадую, крыльями им помашу, поздороваюсь таким образом. Высота небольшая, им всё отлично видно будет. Да они даже меня в кабине прекрасно разглядеть смогут!

Выполнил всё, что задумал — народу внизу нравится, а мне самому скучно стало от такой простоты. Нет, так дело не пойдёт! За всё это время с лётными возможностями и ограничениями своего самолёта хорошо разобрался, отлично представляю, что на нём можно сделать, какие простые фигуры пилотажа выполнить. Точнее, не фигуры, а маневрирование. Называть фигурами пилотажа их жалкое подобие язык не поворачивается. Так что пусть пока будет маневрирование. А когда-нибудь и до настоящих фигур дело дойдёт!

Значит, что получается — буду крутить? Обязательно! Можно и нужно порадовать собравшуюся на ипподроме публику и всех находящихся в ложе. А вдруг там сам Государь? Ему ведь тоже ничто человеческое не чуждо? Всем вам представление нужно? Шоу? Именно ради этого сюда пришли? Вот и будет вам сейчас шоу…

Заложил вираж прямо над беговым полем напротив трибун, потом горку сделал, набрал метров двадцать…

Моторчик слабенький, увлекаться набором с такой вертикальной никак нельзя! Если затяну, то хвостом вниз так до самой земли и пойду…

Перевёл самолёт в горизонтальный полёт, рычаг управления мотором на себя потянул. Скорость и так уменьшилась в наборе высоты, а теперь прямо спинным мозгом ощущаю, как она катастрофически падает.

Отдал ручку от себя, да и вниз нырнул. И плавненько вывел самолёт у самой земли, на выводе обороты до максимальных добавил. И тут же перевёл машину в набор с креном, пока скорость позволяет, пока разогнался. Пришлось активно педалями работать, иначе точно не справился бы. Зато как красиво получилось, зрители на трибуне даже на ноги повскакивали. Уверен, никто ещё ничего подобного по своей воле на самолётах не выполнял!

Кстати, самолётом только я своё изделие называю. И кое-кто из моего близкого окружения ещё перенял от меня это название. Все остальные любой летательный аппарат с мотором аэропланом кличут…

Выход из набора и перевод машины в горизонтальный полёт! Диапазон высот при маневрировании небольшой, всё в пределах полсотни метров. Убираю крен, лечу в горизонте, разгоняюсь и разворачиваюсь на трибуны, прямо на центральную ложу. Иду под небольшим к ней углом из-за ветра и никуда не отворачиваю… Не отворачиваю…

Заволновалась разодетая публика на трибуне, кое-кто из них даже на ноги повскакивал. Я всю эту суету краем глаза наблюдаю, но основное моё внимание к главной центральной фигуре приковано. Вот она как раз спокойно в ложе сидит, никуда не вскакивает. И супруга Его Императорского Величества тоже не паникует.

Время застыло, потянулось медленно-медленно. Охрана засуетилась, офицеры кобуры лапать начали — пора отворачивать! И чего так задёргались? Расстояние между нами ещё ого-го какое, раз несколько можно успеть отвернуть в сторону. Да я даже ограждение бегового поля ещё не пересёк!

Можно было ещё немного вперёд пролететь для пущего эффекта, но трезвый расчёт советует отвернуть в сторону. Ну и извлечённые из кобур наганы сильно способствуют охлаждению разгорячённого ума…

Я даже в кабине через стрёкот мотора услышал, как трибуны охнули от страха и замолчали. И молчание такое напряжённое — ещё немного и заискрят. И пассажир мой замолчал, опасается что-либо под руку говорить. И правильно делает!

Не стал искушать судьбу, да и ни к чему настолько зарываться. Одно дело покрутиться на самолёте перед восторженными зрителями, перед щёлкающей фотоаппаратами прессой, чтобы привлечь внимание власть имущих к своей скромной персоне, чтобы обратили внимание и запомнили. И совсем другое — тупо, по глупости, лезть на рожон…

Так, внимание к себе я привлёк, теперь уж точно никто обо мне не забудет. Пора уходить! Правый крен, разворот на девяносто со снижением и выходом точно в точку начала выравнивания, обороты на малый газ, плавный подход к земле, добор и…

Сел прямо напротив центральной трибуны. Ложа там эта самая, вот как раз напротив этой ложи и постарался остановиться. Мудрить и бороться со сносом на посадке не стал, просто сразу посадочный курс подкорректировал с учётом ветра. Почему бы и нет? Площадка во всех направлениях просто огромная, садись-взлетай в любом направлении. Это не на дорогу моститься!

Ну и обязательно нужно учитывать пробег по земле. А то ещё не рассчитаешь и въедешь в ограждение перед трибунами, вот позору-то будет…

Пробег своего самолёта я уже знаю, притёр самолёт на три точки, прокатился немного по прямой, пока скорость не начала падать, а на грунте она очень быстро падает, да и потихоньку стал с помощью руля направления поворачивать вдоль главной трибуны. Расчёт как всегда выполнил на «отлично» — мало того, что сел как раз напротив центральной ложи, потому что чуть наискосок заходил, так ещё и накатывался прямо на неё. И уже в самом конце пробега чуть вправо довернул, и тихонечко прокатился параллельно низенькому ограждению. Левое крыло своей законцовкой метров пять до него не доставало. А ещё за ограждением полицейское оцепление находилось, господа в белых кителях оловянными столбиками замерли. Топливо перекрыл, зажигание выключил, пробежал по инерции метров двадцать, двадцать пять и остановился в полной тишине.

Паньшин за время нашего совместного с ним перелёта уже и опыта набрался, потому сразу сообразил, что делать нужно. Я ещё сказать ничего не успел, как он уже из кабины выскочил, колодки выхватил из-за спинки сиденья и одну сразу под правое колесо воткнул. Ногой ещё для надёжности пристукнул, чтобы колодка поплотнее прижалась к резине и зубьями вошла в укатанный грунт.

Через открытую дверку сначала на меня посмотрел, потом оглянулся на трибуны:

— Чего это они все замолчали? Что-то случилось?

Плечами в ответ пожал — откуда я знаю? Но дверку свою тут же открыл как можно шире, до ограничителей. Ремни отстегнул, нарочито демонстративно, чтобы все видели, чтобы в глаза бросилось, чтобы точно запомнили, что я делаю.

На руках приподнял тело над сиденьем, качнулся и сильным рывком выскочил из кабины под многочисленные вспышки фотокамер. Сапоги громко топнули об укатанный твёрдый грунт, я вытянулся, встал по стойке смирно лицом к императорской ложе, каблуками щёлкнул, улыбнулся лихой бесшабашной улыбкой бывалого авиатора, поймал внимательный взгляд ЕИВ и отдал ему честь.

Представляю, как я эффектно со стороны выглядел. Я же в новом шлеме был, в перчатках-крагах по локоть, и в комбинезоне от лучших лужских кутюрье. И это не шутка, у них же не только офицеры местного полигона обшиваются, но и многочисленные гости из-за границы. Когда на полигоне свою собственную форму ухайдакают. Это я точно знаю. Именно этот факт как решающий и привёл мне Александр Фёдорович, — когда портные мерки с меня снимали…

Публика тут же загомонила довольно, зашумела, словно плотину прорвало, со своих мест повскакивала. Другое дело! А то такая тишина здорово напрягает. В воздух цветочные букетики взлетели. Налетевшим порывом ветра отдельные цветки чуть ли не до самого самолёта докинуло. Вороньё испугалось, всколыхнулось, с верхушек деревьев сорвалось, загомонило, завозмущалось недовольно. Ещё бы не скандалить пернатому племени— пришёл конец их господству в воздухе…

Несколько экзальтированных дамочек к ограждению пробились, разорвали плотное полицейское оцепление. Завизжали что-то восторженно-неразборчивое, руками замахали, обвязанные разноцветными лентами цветы в мою сторону бросили. Вроде бы и по ветру бросали, а и в этот раз ни один цветок до меня не долетел. Обидно. Один единственный раз представилась возможность по цветам походить, и на тебе! Не получилось…

Полицейские спохватились, сомкнулись, оттеснили дамочек. Музыканты опомнились, что-то бравурное заиграли, какой-то встречный марш. Нужно будет подсказать им пару подходящих мелодий, кстати.

А к нам со всех ног какие-то люди в цивильном направляются. Небольшая такая группа, человек двадцать-тридцать. И не через ограду, а через специально оставленный для них проход.

— Это кто?

— Организаторы и устроители, — просвещает меня тут же Паньшин. И быстрым шагом, почти оббегает самолёт с носа, втыкает вторую колодку под левое колесо. Выпрямляется и встаёт рядом со мной, принимает важный и гордый вид. — Редакторы и спонсоры перелёта.

Ну, если спонсоры и редакторы газет, то да, таких нужных людей буду с почтением встречать. Стоим, ждём у самолёта. Глянул на них ещё раз и тут же взгляд свой на ложу перевёл. Глаз с ЕИВ не свожу, отмечаю, как офицеры разозлились за такие мои художества, собрались вниз спускаться, меня на место ставить, да император им этого не позволил. Улыбнулся мне в ответ и одним движением руки отправил всех по своим местам.

Император к жене наклонился, что-то ей на ушко проговорил. Оба улыбнулись друг другу и одновременно встали. Сопровождающие их лица тут же подхватились, охрана засуетилась, кто-то к государю подошёл, распоряжения выслушал и начал охраной командовать.

Устроителей и спонсоров остановили, вежливо придержали и в сторонку отойти предложили. Это я сам слышал.

Тут же и жандармы внизу забегали, полицейские обозначились, одну секцию ограды снимать принялись. Внизу народ расступился, для прохода царской четы широкий коридор образовал.

Стою. Паньшин сдавленно шепчет:

— Сам Государь к нам идёт! Что делать?

— Стойте спокойно, Александр Карлович. Не суетитесь.

— Да как вы можете таким спокойным оставаться? — сдавленным голосом чуть слышно удивляется юрист. — Это же сам Государь!

— Ну, Государь, — улыбаюсь краешком губ. Удивительно к месту припомнилось из Гайдая. — И что?

Продолжать фразу не стал, ограничился этим. Но Паньшину хватило, он просто дар речи потерял! Стоит, весь красный от возмущения, на меня смотрит, рот открывает и тут же закрывает:

— Слов нет, Николай Дмитриевич! — всё-таки нашёлся с силами, проговорил. — Нельзя же так!

— Тс-с, — прошептал ему. — Идут уже.

От входа в ложу до ограждения шагов двадцать. И до нас вдвое меньше. Вроде бы и небольшое расстояние, но рассмотреть царственную чету хорошо успел. За их спинами в рядок дети шли, вот на них мне времени для осмотра не хватило. Да и кто-то из высоких чинов налетел, сначала в кабину самолёта зачем-то заглянули, потом нас инструктировать принялись, но не успели, времени не хватило.

Государь росту высокого, но не тучен. Вся фигура так и пышет здоровьем. А я вроде бы как помню, что оно у него было не ахти. И страдал он спиной и тучностью. Выходит и здесь есть отличия с той моей историей? Что ещё? Младшая, Ольга, так и норовит из-под отцовской руки в нашу сторону глянуть. Впрочем, какая она младшая, если она старше меня нынешнего на сколько-то там годков? Да и росточка мы с ней вроде бы как одинакового.

Всё, подходят. Вытянулся, насколько смог, выпрямился. Собрался. Сосредоточился. Правда, перед этим бросил вполголоса Паньшину:

— Александр Карлович, в любом случае оставайтесь на месте. Если со мной что случится, за самолёт головой отвечаете…

— А устроители и спонсоры? — взволновался Паньшин. — Кто с ними говорить будет?

— Вот вы с ними и поговорите, если что. Мало ли что в голову Его Императорского Величества придёт? Вдруг пригласит куда? — едва заметным движением повернул голову в сторону напарника, постарался сделать выражение лица побезразличнее. — Или вы предлагаете заставлять императора ждать, пока я буду со спонсорами разговаривать?

— Что вы, что вы, — мой помощник даже ладошками перед собой замахал. — Конечно же, я всё им объясню.

Тишина…

Подошли, остановились в нескольких шагах…

Александр Александрович с высоты своего роста, а он на голову выше меня, осмотрел поочерёдно нас с Паньшиным, задержал взгляд на моём кожаном комбезе, особое внимание уделил самолёту.

— Князь Шепелев-младший, Николай Дмитриевич, — спохватился и представился, как положено. Да и спохватился-то только потому, что увидел подаваемые мне царицей какие-то знаки.

Наверное, правильно сделал, так как она улыбнулась мне и еле заметно глаза прикрыла. Мол, всё правильно сделал. По крайней мере, я именно так это истолковал.

Следом за мной и Паньшин опомнился, поклонился, привычной скороговоркой свои имя-фамилию с должностью оттарабанил.

— Знаю, князя Дмитрия Игоревича сын и достойный наследник, — прогудел в бороду император всея Руси и прочая, прочая. — Мне уже доложили.

И о чём, интересно, ему успели доложить?

— Признайся, Николай Дмитриевич, сам этот аэроплан изобрёл или помогал кто?

— Изобрёл этот и предыдущий самолёт сам. Строить помогали мастера в поместье отца, один бы долго провозился, — ответил, как есть.

— А если один, то справился бы всё равно? — уточнил Александр Александрович.

— Конечно! — уверенно ответил.

— Что ж, хвалю. Подобную уверенность в своих силах приветствую и одобряю. И всемерно поддерживаю, — вроде бы и хвалит, а взгляд серьёзный, глаза строгие, если не сказать суровые.

— Благодарю вас, Ваше Императорское Величество, — поблагодарил на всякий случай.

Хуже не будет. Зато Мария Фёдоровна снова улыбнулась краешком губ и едва заметно глаза прикрыла.

— Показывай, что за аэроплан у тебя такой занимательный, с одним крылом. Я вот совсем другие видел, так там крыльев куда как больше было. И летали они не в пример хуже твоего. Какие занимательные фигуры ты тут выписывал, как крутился! Словно птица вольная. И в Луге, мне доложили, тоже успел отличиться. Расскажешь своему императору свои секреты или сначала за привилегиями отправишься?

Ах, он жук! Ему уже и про патенты мои успели доложить. И в чём я не прав? В том, что не позволяю себя грабить? Так я и дальше не позволю, и привилегии обязательно получу. И Император меня в обратном не убедит.

К счастью, ответ императору не понадобился. Он сразу пошёл вокруг самолёта и супругу за собой потянул. К обшивке крыла прикоснулся, по капоту рукой провёл, до винта дотронулся кончиками пальцев, в кабину заглянул. Оглянулся:

— Чего замер, Николай Дмитриевич? И как это ты умудрился заграничных изобретателей переплюнуть? Иди сюда и расскажи нам всем про это своё чудо.

Следом за царственными родителями потянулись их разновозрастные дети, а уже за ними и все остальные. Свита немаленькая, быстро окружили самолёт плотной толпой. Со стороны всё это наблюдать было несколько потешно, но постарался сдержаться и не усмехнуться. Не скрою, чувства испытываю двоякие. С одной стороны, всё же Государь всероссийский, а с другой всерьёз всех их не воспринимаю. Не т у меня чувства восторженного преклонения перед фамилией и династией Романовых, как у моего напарника, например. Стоит рядышком, смотрит во все глаза, на лице восторг и обожание пополам с преданностью сияют.

Иду к государю в полной тишине, стараюсь спину прямой держать, а голову высоко поднятой. Я — лётчик! Пока единственный на всю нашу Империю! И самолёт у меня один такой, остальным до него как до Китая пёхом. И помнить об этом нужно всегда. Помнить, но не зазнаваться и не зарываться.

Проговариваю это про себя, и становится легче идти. И шагов-то до царской семьи немного, а каждый из них решающий. Иду под любопытными взглядами Императора и свиты, государыни-императрицы и зрителей, словно гладиатор по арене, победивший всех своих врагов. Сейчас император поднимет большой палец вверх и будет мне счастье. И возликуют трибуны. А если вниз опустит? Голову с плеч? Нет, вниз не нужно…

На ходу успел взгляд в сторону одиноко стоящей кучки спонсоров бросить. Стоят тихонько, молчат, ждут высочайшего решения. Потому что скоро всё понятно будет, что им дальше делать и как себя вести — встречать ли нас как героев или лучше назад вернуться?

Прохожу совсем рядом с ограждением и не смог удержаться и не отблагодарить собравшихся зрителей за тёплый приём. Остановился на мгновение, развернулся к замершей в молчании толпе, оглядел лица собравшихся на открытых скамьях первого яруса, улыбнулся и рукой помахал.

И этим простым приветственным жестом враз сломал плотину наступившего молчания! Ох, как они загомонили, как засвистели, публика в движение пришла, к ограждению подалась. Если бы не дополнительно выставленное плотное оцепление из полицейских, то снесли бы ограду. А так остановились, руки тянут, кричат какие-то приветствия. И цветы ещё полетели. И все в меня целят. А расстояние между нами всего-то метров пять, так что увернуться получилось только от первой волны букетов, остальные нашли свою цель!

Да и то больше не уворачивался, а букеты ловил.

Отворачиваться не стал, нельзя! И всё это время лишь об одном думал — только бы не розы, только бы не розы…

Ну а когда цветочный водопад иссяк, тогда и выдохнул. Ну и ещё поприветствовал всех собравшихся, поднял теперь уже обе руки с цветами вверх и помахал ими — поблагодарил за горячий приём. И вспомнил о своём опасении насчёт роз. Вспомнил, да и пошутил вслух:

— Повезло, что цветы без колючек!

Народ услышал, понял и оценил. Сначала заулыбались близстоящие, начали передавать мою шутку дальше и дальше, потом засмеялись в голос и скоро уже все громко хохотали.

Повернул голову, посмотрел на Государя. Александр Александрович с Марией Фёдоровной не смеются, но всё-таки добродушно мне улыбаются. И улыбки у них такие… На самом деле добрые...

Выходит, вовремя я пошутил…

Дальше всё просто, я оказался в своей стихии. Рассказывал, с чего всё это началось, как «придумал» и строил свой первый планер и как он сгорел. Специально затронул эту тему, хотел удостовериться — на самом деле ему всё про мои «художества» доложили или нет? И ничего сложного в моём рассказе для меня лично не было. Я эту свою речь столько раз в уме проговаривал и оттачивал, что все заготовленные слова сами собой из меня сейчас лились. Приходилось лишь контролировать, чтобы ничего лишнего не ляпнуть.

Александр Александрович внимательно слушал и изредка кивал головой, как бы подталкивая меня к продолжению рассказа. И всё время не отпускал меня своим пронзительным, словно рентген, взглядом. И мне приходилось смотреть только на него и ни на кого другого.

— Ну а когда планер сгорел, пришлось придумывать что-то более продвинутое, — как не контролировал себя, а всё-таки проскочило новое словцо. И государь не пропустил мою оговорку, тут же обратил на него внимание.

— — Продвинутое? Это как? Насколько я знаю, заграницу ты давно не выезжал, тогда откуда мог знать о тамошних достижениях?

Тут же из-за спины императора выдвинулся усатый генерал в расшитом золотом мундире с эполетами, весь в орденах и аксельбантах, приблизился и зашептал ему что-то на ухо.

Стою, жду, когда пошепчутся. А государь шёпот слушает, а сам рукой нетерпеливый жест сделал. Мол, продолжай говорить.

— Слухами земля полнится, Ваше императорское Величество, — отшутился. Правда, постарался, чтобы оправдание моё серьёзно прозвучало.

Усатый тем временем закончил шептать и замер в ожидании реакции государя. Александр Александрович задумался, переглянулся с супругой. Что уж там он в её глазах увидел, не знаю, да только кивнул генералу и отправил его властным жестом назад.

А я тем временем продолжал говорить:

— Да и зачем мне за границу выезжать, если я здесь сам могу самолёт ничуть не хуже сделать? А то и многократно лучше, превосходящий любые заграничные по всем техническим и лётным характеристикам! И который точно пригодится Российской Империи.

Специально такие термины ввернул, чтобы внимание высокопоставленных гостей с себя на них переключить. Пусть не думают, что у юнца крышу от собственной значимости снесло.

— И какие же такие характеристики у тебя лучше заграничных? — не удержался от логического вопроса государь.

— Всё! — постарался, чтобы мой голос звучал как можно твёрже. — Дальность и продолжительность полёта, высотность и скорость, манёвренность, грузоподъёмность, в конце концов. Мой самолёт можно использовать не только для перевозки пассажиров и грузов по воздуху, но и во многих военных целях. На Лужском полигоне мною были продемонстрированы лишь самые основные варианты использования авиации в боевых условиях. Предварительные испытания это отлично подтвердили.

— Непривычно слышать такие разумные речи от столь молодого человека. Непохоже это на домашнее образование, совсем непохоже. Степан Прокопьевич докладывал, что принял у вас вступительные экзамены прямо там, в Луге?

— Так точно, Ваше императорское Величество! — вытянулся в струнку.

— Необычно, очень необычно, — проговорил император. — Однако, разговоры разговорами, хотя они изрядно меня заинтересовали, а публика в нетерпении и устала ждать. Что у вас в программе дальше?

— Не знаю, — развёл руками. — Вон стоят организаторы перелёта, у них нужно спрашивать.

Тут же в их сторону сорвался быстрым шагом кто-то из свиты государя, а император о чём-то (мне не было слышно ничего за гулом толпы) коротко переговорил с супругой и, доброжелательно улыбнувшись, попросил сегодня же вечером прибыть к обеду в Гатчинский дворец. Правда, просьба эта только выглядела просьбой. На самом деле это самый настоящий приказ! Императоры не просят, они приказывают…

Глава 11

ЕИВ не успел оглянуться, а от организаторов к нему со всех ног уже кто-то в сопровождении свитского торопится-поспешает, аж спотыкается. Подбежал на коротеньких пухленьких ножках, поклонился, залепетал что-то восторженно-приветственное. При этом то и дело на меня косится краем глаза да рефлекторно и непрестанно блестящую потную залысину платком протирает. Правда, на вопросы императора отвечает быстро и толково. Я прислушивался, поэтому знаю, что толково.

Первым делом у меня будет разбрасывание листовок, потом демонстрационные полёты над ипподромом, на потеху публике.

— Хорошо бы повторить всё то, что мы все только что наблюдали. Ну и вообще бы было прекрасно, если бы его светлость, — здесь пухлый бросил быстрый взгляд в мою сторону. Увидел, что я внимательно прислушиваюсь к разговору, и дёрнул подбородком с несколькими толстыми складками. Сделал вид, что склонил голову в приветственно-уважительном поклоне. — Прокатил на своём аэроплане кого-нибудь из организаторов?

Оказывается, не только я прислушивался к разговору. Ольга Александровна тут же шагнула вперёд, аккуратно прикоснулась к руке матери и что-то прошептала ей на ухо.

Да она в небо подняться вместе со мной желает! Господи, только не это!

— Нет! — покачала головой императрица, на что Ольга Александровна недовольно поморщилась и уже собралась дожимать матушку своими явно весомыми доводами, как точку в этом споре поставил император:

— Запрещаю! — и даже головы не повернул в сторону дочери.

Услышал Господь мою молитву!

И этого короткого слова хватило, чтобы Ольга Александровна тут же закрыла свой прелестный ротик, присела в реверансе и отступила на своё прежнее место за спины родителей.

Там ещё послышался сдавленный смешок, чей-то гневный ответный шёпот и последующий за ним глухой звук удара. Или тычка под рёбра. Кому именно, не увидел за широкой императорской спиной, но, судя по сморщившейся физиономии среднего братца, досталось от Ольги Михаилу Александровичу.

Всё это отметил мельком, да и услышал лишь потому, что стоял лицом к ним. А так бы ничего и не понял. Уже через мгновение на лице Михаила Александровича царило, как и раньше, безмятежное спокойствие. И только внимательный взгляд, такой, как у меня, мог заметить смешинки в его глазах…

— Хорошо, мы вас услышали. Ступайте, — внимательно выслушал и отпустил прочь пухлого господина Александр Александрович. — Вас же, Николай Дмитриевич и вас…

— Паньшин Александр Карлович. Адвокат, — правильно понял короткую заминку императора мой напарник и представился. При этом уважительно поклонился царской чете.

— Вас встретят в Гатчине и проводят, — Александр Александрович смотрел только на меня, вынуждая кивнуть ему и тоже склонить голову.

На этом и распрощались. Где конкретно встретят? Кто именно? Во сколько? Но спрашивать не стал, мало ли это всем известные истины? Вон, Паньшин, довольством сияет во все тридцать два или сколько там у него осталось и помалкивает. Раз ему всё понятно, то и я лучше промолчу.

Император с императрицей развернулись и направились обратно в свою ложу. За ним чинно и благородно проследовали дети. Старшая из сестёр Ксения бросила короткий невыразительный взгляд на нас, на самолёт и отвернулась, занятая какими-то своими более важными мыслями. Ольга же смешно вздёрнула носик и с гордым видом прошла мимо и даже не покосилась в сторону моего самолёта. Мол, подумаешь, ерунда какая! А ведь они с сестрой очень сильно на отца похожи! По бороде бы им обеим с усами и тогда точно не отличишь их от папеньки…

От такой кощунственной мысли меня даже на смех пробило, насилу сдержался, не дрогнул лицом, не позволил себе даже намёка на улыбку. Но, Ольга Александровна, похоже, всё равно что-то такое почуяла, иначе как ещё объяснить её столь пристальный взгляд? Да она с меня своих подозрительных глаз просто не сводит!

Фух, наконец-то прошли мимо! Можно выдохнуть и расслабиться. Согнуть немного спину, а то ещё немного и позвоночник в дубовую палку превратится, закостенеет и вообще разучится сгибаться. Можно переступить с ноги на ногу, покрутить головой, обозревая разодетую публику на трибунах и перед ними. Радуются, императора увидели…

— Николай Дмитриевич?! — потеребил меня за рукав комбинезона Паньшин.

— Что? — перевёл взгляд на него и наконец-то прекратил провожать взглядом поднимающуюся в ложу царскую семью.

Ещё каким-то образом умудрился перед этим помахать рукой почтенной публике. Так, на всякий случай.

— Вот, представляю вам главного организатора нашего с вами, не побоюсь этого слова, исторического перелёта, уважаемого благотворителя Александра Людвиговича фон Штиглица!

За ним сплошной вереницей пошли ещё благотворители и меценаты, потом их сменили владельцы и редакторы газет. Запомнился Суворин, да и то из-за созвучной фамилии. Остальные слились в одну сплошную улыбающуюся и расточающую хвалебные дифирамбы вереницу. А ещё были журналисты. Вот этих было действительно много. Каждый редактор или владелец с гордостью представлял нам своих работников плаща и кин… Тьфу, совсем вымотался за эти дни. Конечно же, пера и чернильницы! А не то, о чём все подумали.

Но если разобраться, то разница между ними совсем небольшая. Хорошо, что я этого вслух не сказал…

***

— Александр Ильич, что известно об этом молодом человеке? — осторожно откинулся на спинку массивного дубового кресла Александр Александрович.

— Сверх того, что вам, Ваше императорское величество, уже было известно, ничего, — тут же откликнулся командир Отдельного корпуса жандармов, генерал-адъютант Пантелеев.

— Прямо так и ничего? — скосил глаза на генерала император. И нахмурился.

Императрица, вроде бы как и наблюдающая за происходящими на поле событиями, тут же положила свою тонкую руку на предплечье мужа, успокаивая этим простым жестом мужнино раздражение. И император тут же остыл.

— Если только мои сомнения, Ваше императорское величество, — тихим голосом проговорил Пантелеев, предварительно оглянувшись на навострившую уши придворную свиту. Те тут же отвернулись, оживлённо заговорили между собой, сделали вид, что разговор двух властительных людей их не касается.

— Рассказывайте, Александр Ильич, — императору даже не нужно было просить собеседника наклониться, он просто повернул к нему голову. Благодаря своему большому росту государь, сидя в кресле, мог смотреть прямо в глаза стоящему перед ним человеку.

— Как вы знаете, Ваше Императорское Величество (здесь государь поморщился, но собеседник государя не обратил на это никакого внимания), я сразу же приказал собрать все сведения об этом молодом человеке. Слишком громкие и неожиданные события оказались связаны с его именем в последнее время. О них я вам в своё время докладывал, — тихим спокойным голосом начал свой неторопливый рассказ жандармский генерал. — Домашний ребёнок, домашнее же образование. Мои люди в Пскове съездили в имение Шепелевых, где негласно опросили ближайшее окружение княжича…

— Князь Шепелев ничего не заметил? — прервал рассказ государь.

— Нет, — без капли сомнений тут же ответил жандарм. — Я продолжу?

Государь опустил веки, и генерал так же тихо договорил:

— Молодой наследник никогда не блистал знаниями. Более того, все учителя в один голос твердили о его страшной лени к учёбе. До падения с крыши сарая…

Тонкие пальчики императрицы, спокойно лежащие на предплечье мужа, вдруг сжались и генерал тут же замолчал. И правильно сделал, потому что Александр Александрович тут же уточнил:

— Вы проверили эту информацию? Это падение не показалось вам странным?

— Проверили. Ничего странного, обычная история. Влюблённый молодой человек захотел таким образом привлечь к своей персоне внимание соседской взбалмошной девицы. Полез на крышу сарая по какой-то надуманной надобности, дранка оказалась ветхая, он и провалился. Обычное дело, как я уже говорил. Упал, покалечился. Мои подчинённые опросили местного эскулапа, та ещё личность, так он уверял, что лежать княжичу в лубках предстояло чуть ли не больше месяца!

— Девицу проверили?

— Князья Удомские, — кивнул генерал.

— Удомские, Удомские, — задумался государь. — Из морских офицеров?

— Так точно, — не удивился памяти императора генерал. Привык к подобному. — Ничего особенного, поэтому копать там не стали. Как оказалось, зря, можно было ухватить кончик ниточки. Но об этом я чуть позже доложу, с вашего разрешения.

Пантелеев замолк на мгновение, увидел повелительный жест императора и продолжил рассказ:

— Интересно то, что княжич встал на ноги через неделю! — генерал даже наклонился ближе к государю, чтобы эта информация не достигла чужих ушей.

— Ну и что в этом странного? — покосился на супругу император. — Захолустье, врач, как вы сказали, та ещё личность и наверняка пьянчужка. Ошибся с диагнозом?

— Нет, не ошибся, — вздохнул жандарм. Мы показали описание первичного осмотра больного нашим медицинским светилам здесь, в столице. И все они в один голос утверждают, что быстрое излечение при таких травмах невозможно, если не сказать больше.

— Это интересно, но и только. Всё в руках Господа нашего. Что-то ещё?

— После столь быстрого излечения поведение молодого Шепелева резко меняется на прямо противоположное. Он полностью порывает с прежней компанией, на бывшую зазнобу не обращает внимания. Нанимает учителей и удивляет их тягой к знаниям. Они все отмечают его отличную успеваемость и обучаемость. Более того, почти всеми ими был сделан однозначный вывод, что княжич ранее имел отличное образование, но после падения некоторую часть своих знаний полностью утерял.

— Даже так? А почему нанимает он? А не старший Шепелев? В чём тут дело?

— Семья в это время находилась за границей на водах. Наследник оставался один в усадьбе.

— Понятно. Сведения о наличии общего образования подтвердились?

— Точно так. Степан Прокопьевич лично проверил под предлогом досрочной сдачи экзаменов в училище. Докладную я подготовил. Показать?

— Позже. Вечером перед приёмом. Рассказывайте дальше.

— А дальше ещё интереснее. Мо́лодец мало того, что принялся усердно учиться, так он ещё и изобретательством занялся. Построил один планер, потом вот этот самолёт…

— Как же, помню доклад о пожаре в усадьбе, — кивнул император. — Поджог?

— Да, поджог. Из зависти.

— Разобрались?

— Так точно. Полицейские отработали грамотно, нашли поджигателя. Ничего особенного, но за ним подстрекатель стоял. Тут-то и всплыл тот кончик ниточки Удомских. Там сложнее, но мы присматриваем.

— Да, не выпускайте из вида это дело и докладывайте мне обо всём. Вы правы, странного в нём хватает. С патентами что? На самом деле всё сам придумал, или помог кто?

— На самом деле, сам.

— Александр Ильич, я вам всецело доверяю, но чтобы настолько молодой человек без должного инженерного образования придумал все эти вещи… И, даже более того, построил один летающий аэроплан, потом другой, лучше первого. И даже перелетел на нём сюда… Быть этого не может, даже если у него и было отличное общее образование. Откуда? Кто его всему этому учил, в какой гимназии? Не напомните, что вам ответил Жуковский? Самородок? Снова на те же грабли наступим? Один гений, другой… Мне одного Сандро хватило с его изобретениями на всю жизнь! Все только денег просят, а их нет! — Александр Александрович замолчал, отдышался, оглянулся на замершую в отдалению свиту. Нашёл взглядом Александра Михайловича, тот как раз увлечённо рассматривал стоящий на поле аэроплан, и, уже остывая, хмыкнул. — Самородок, надо же. Не оскудела земля русская талантами…

Мария Фёдоровна едва заметно погладила кончиками пальцев предплечье мужа, и император благодарно улыбнулся супруге, вздохнул и прикрыл на мгновение глаза.

— А из Берлина что говорят? Этот, как там его? — тут император замялся, снова скосил глаза на супругу, ожидая подсказки. И императрица не подвела, тут же что-то шепнула мужу на ухо. — Благодарю, дорогая. Конечно же, Луцкий! Вы же связывались с ним для консультации? Что он там сказал по этому поводу? То же, что и я? Невозможно? А аэроплан — вот, прямо перед нами! И он превосходно, как оказалось, летает. Настолько превосходно, что за границей просто обзавидуются. С мотором Яковлева, между прочим. Хорошо хоть не заграничным. Кстати, вы закончили расследование происшествия в Пскове?

— К сожалению, ничего нового доложить не могу. Или это досадная случайность, или действовал специалист высокого класса.

— Полагаете, наши добрые друзья начали суетиться?

— Кто, если не они? У них там нет ничего подобного. Да вы, Ваше Императорское Величество, и сами видели, какие у них аэропланы. Они все и сотой доли того не могут проделать, что мы сегодня своими глазами наблюдали. А если учесть результаты испытаний, о которых докладывал Степан Прокопьевич Валевачев, то…

— То придётся вам обеспечить постоянный присмотр за этим молодым человеком!

— Будет сделано, Ваше императорское величество.

— Заодно и понятно станет, охотится ли кто-то за ним на самом деле, или все эти происшествия сиречь досадная случайность.

— Так точно, Ваше Императорское Величество.

— Кстати, ГАУ уже выкупило этот аэроплан? Или они уже успели «положить под сукно» ваше требование о выкупе?

— Тянут, Ваше Императорское Величество.

— Ничего, сегодня же им напомню…

***

Журналисты с блокнотами наседают, карандашами своими чуть ли не в лицо тычут. Да ещё и вопят сильно, стараются друг друга перекричать. Перед работодателями выслуживаются, понятно. Фотографы с камерами наседают, то в одну сторону повернуться просят, то в другую. То им вид героический прими, то рядом с самолётом встань, то за пропеллер подержись. А у меня от запахов сгоревшего магния в горле першит. Да ещё и зажмуриваться при вспышке не моги! Кошмар-р…

И ни одна зараза водички не удосужилась предложить. А ведь кроме как попить нам с Паньшиным и ещё одно важное дело сделать необходимо. Всё-таки столько часов в небе, а отлить некуда.

Среди спонсоров-мужчин и одна женщина оказалась. Имён я не запомнил, да и не ставил перед собой такой цели, просто зафиксировал, что дама, что знатная, и пока мне этого достаточно. Ещё успею всех запомнить. Мне уже объяснили, что в Гатчину не только мы с адвокатом приглашены, но и все устроители нашего перелёта. Ну и пресса будет обязательно, куда же без неё.

От журналистов отбился, то есть не то, что сам отбрыкался, скорее владельцы газет разогнали своих подчинённых. А там и Паньшин кого-то додумался спросить насчёт туалета и перекуса. Нас с ним сразу сопроводили в здание центральной трибуны, а там уже и столы сервированы. Скатерти белоснежные искрятся крахмальной синевой, от сверкающего в лучах солнца хрусталя в глазах рябит, умопомрачительные запахи с ума сводят, настолько я проголодался. Но, первым делом мужественно прошёл в туалетную комнату и уже потом был приглашён к небольшому столику в углу огромной столовой залы.

Проходя мимо накрытого стола, зацепился взглядом за жареных поросят, споткнулся на осетровых, остановился на красной и чёрной икре горками. Про штофы и графины даже не упоминаю, тут их столько, что и говорить не нужно.

А на маленьком столике сиротливо присутствовали два полных бокала с сельтерской водой, две же накрахмаленные и оттого не желающие складываться, жёсткие салфетки. Полупустую бутылку с остатками воды наготове держал стоящий рядышком услужливый официант.

— Господа, в ложе Император с государыней императрицей присутствуют, публика томится в ожидании продолжения празднества, поэтому предлагаю сейчас быстренько утолить жажду и вернуться на поле. Сам банкет проведём после окончания торжеств. Все согласны? — извинился распорядитель.

Ответом было наше общее с Александром Карловичем молчаливое согласие. Никто из нас ни до чего не дотронулся, взглядов голодных на накрытый стол не бросал, развернулись и направились в сторону выхода из залы. Лишь я задержался на минуту — подхватил ближайший ко мне бокал и осушил его содержимое несколькими большими глотками. Поставил опустевший бокал на стол, подхватил жёсткую салфетку, промокнул губы и поспешил вслед за Паньшиным.

Только сейчас сообразил, что за самолётом никто не присматривает? Выскочил на поле, зажмурил глаза от попавшего в них яркого солнца, через узенькие щелочки умудрился оглядеть поле, целый вроде бы как самолёт и оцепление вокруг него. Пока стоял, в руки сунули букет цветов, нацепили на шею какую-то ленту, шихнули прямо в лицо вспышкой фотоаппарата. Фотографа быстро спровадили прочь, а меня подхватил под руку и потянул дальше по живому коридору распорядитель. Перебирает ножками и на ходу приговаривает:

— Нужно торопиться, ваша светлость, государь ждать не любит.

— А вы распорядились бензин к самолёту доставить? И хорошо бы масло долить, — наконец-то привык к яркому солнцу и открыл глаза. Первым делом осмотрел букет в своих руках, потом на ленту глянул. Разукрасили всего, как новогоднюю ёлку. Хотел снять, а букет отдать восторженным поклонникам, да распорядитель каким-то чудом предугадал моё желание избавиться от лишней обузы и тут же предостерёг:

— Ни в коем случае этого не делайте, Николай Дмитриевич. На вас сейчас весь ипподром смотрит, нельзя поклонникам подобное небрежение выказывать!

Нельзя, так нельзя. Потерплю до самолёта.

Распорядитель тут же приказал кому-то подвезти топливо для нашей летающей коляски, напомнил про масло, и всё это прозвучало как бы между прочим. Основным вопросом было — где плакаты?

Оказалось, они давно уже лежат рядом с кабиной.

Подошли, глянул я на эту кипу бумаги и озадачился. Да мы так сутки провозимся и то всё не разбросаем. Похоже, у меня на лице всё моё сомнение было написано огромными буквами, потому что распорядитель тут же постарался объяснить:

— Сегодня вот эту часть разбросаете, завтра вон ту, послезавтра остальное…

— Сколько в этой части весу? — вздохнул. И тут же уточнил, увидев полное непонимание в глазах распорядителя. — сколько эта кипа бумаги весит? А то вдруг мы с ней взлететь не сможем?

— Как это не сможете? — растерялся от такой постановки вопроса распорядитель. — Сейчас узнаю…

Пришлось разгружать багажный отсек. Оставили на земле и весь мой запас топлива. Под это дело затребовал отдельную коляску и полицейского для охраны своего личного имущества.

Осмотрел самолёт — всё-таки он без присмотра какое-то время находился. Не доверяю я никому. Уточнил ветерок у земли, в небо глянул, на солнышко и облака — в какую сторону бегут, откуда и в каком направлении эти листовки лучше всего начинать разбрасывать. Ну, чтобы им над трибунами оказаться, а не на кустах и деревьях.

Загрузили на освободившееся место первую часть плакатиков, запустились, убрали колодки и медленно покатились вдоль трибун под приветственные крики публики. Паньшин даже рукой махал восторженным зрителям под непрестанные вспышки фотоаппаратов.

Развернулись в конце поля, добавил обороты и начал разбег. Длины ипподрома достаточно, чтобы взлететь с нашей загрузкой. А вся эта эпопея с разгрузкой багажного отсека и взвешиванием макулатуры нужна мне для того, чтобы публика поняла — мы тут не шутки играем, а серьёзным делом занимаемся.

Стрекочет швейной машинкой моторчик, выбитая лошадиными подковами беговая дорожка все свои неровности тут же передаёт на сиденье, а уже от него эта мелкая вибрация переходит на позвоночник. Дрожит подбородок, клацают челюсти и плотно сжатые зубы ни капли не помогают! Хорошо ещё, что с набором скорости вибрация сначала уменьшается, а потом и вовсе пропадает.

Подрывать в воздух самолёт не стал, дождался, пока он сам на крыло встанет. Но и тогда придержал его порыв подняться повыше, придавил рулями, пролетел какое-то расстояние в горизонте. Вот когда разогнался, когда скоростёнка подросла, тогда и полез выше, начал карабкаться к облакам. А их над головой уже баллов семь-восемь образовалось. Ещё немного, и они начнут в дождевые преобразовываться. А пока они снежно-белые с проглядывающей кое-где сырой серостью.

Вот и противоположный конец поля мелькнул под крылом. Проплыли здания конюшен, промелькнула лента грунтовой дороги. Высота у нас сейчас метров тридцать, и этой высоты достаточно. Дальше лес и река, но нам туда не надо. Поэтому плавным разворотом выхожу на обратный посадочному, и рукой показываю Паньшину на первую пачку плакатиков.

Адвокат понятливо кивает и развязывает шпагат.

— Приготовиться! — командую, и Паньшин приоткрывает дверку. Привычным движением вставляет ногу в распор и не даёт ей захлопнуться. Смотрит на меня, а я на трибуны. Вот первая из них уходит под капот и я киваю напарнику:

— Сброс!

И Паньшин начинает выбрасывать бумажки в приоткрытую дверную щель. За первой пачкой уходит вторая, третья. Остальное в следующем заходе. А пока можно немного покрутиться над полем, порадовать собравшуюся публику…

***

— Александр Михайлович! — государь обменялся с супругой быстрыми взглядами, улыбнулся и подозвал князя. — Смотрю, заинтересовал тебя этот аэроплан?

— Скрывать не стану, хотел бы я сам сейчас оказаться на месте младшего Шепелева, — Сандро проводил мечтательным взглядом тяжело взлетающий аппарат.

— Ну и возьми над ним шефство, — посоветовал тут же. — А там кто знает, может, и сам когда-нибудь поднимешься в небо…

Глава 12

Два полёта на потеху праздной публике…

Нет, не так! В корне неверно обозначать подобным словом собравшихся на поле людей. Это мои горячие поклонники, энтузиасты воздухоплавания, поддерживающие меня не только морально, но и финансово. Каким образом? Так за билеты они платят? Платят. Сейчас это пролетело мимо, но вот дальше обязательно буду настаивать на выделении мне определённого процента с билетных продаж. Или замахнусь на большее — на долю со всего дохода. Ведь в подобных мероприятиях билетная выручка лишь малая часть, основное даёт торговля и различные увеселительные мероприятия. Аттракционы там какие-нибудь, лотки и палатки, кафешки и ресторанчики. Я же вижу, что на летних террасах яблоку негде упасть, всё забито жующей публикой. А внутри что делается? В теньке? Там клиентов ещё больше!

Эх, разошёлся я что-то. А кто бы на моём месте не разошёлся, когда вот она перед глазами — упущенная выгода. И как это наш ушлый адвокат упустил такую отличную возможность немножко обогатиться и не выбил нам энную долю с продаж? Наверное, потому, что всё это происходит в первый раз? Чушь! Не полёты, так что-нибудь другое же было? Наверняка! Просто человек закрутился…

А-а, ладно! В общем, два полёта и на сегодня всё, программа выполнена. Катать я тоже никого не стал, все эти мероприятия перенёс на потом. Может быть, на завтра. Или на послезавтра. Разбросали плакаты-листовки, покрутился над полем, крыльями публике помахал, да и хватит. Ресурс не только у мотора ограниченный, но и у меня тоже. Такой перелёт позади! Что? Расстояние невеликое? Так и скорость у нас тоже не сильно большая! Устал, просто устал. Протрястись при умеренной турбуленции на жёстком сиденье несколько часов, да всё это под палящим солнцем, да ещё когда оно прямо в лицо светит, это ого-го! Хоть дверки открывай для вентиляции...

А потом ещё нужно обязательную программу отлетать, и не один, а хотя бы два раза…

В общем, это вам не баран чихнул! Автоматики ведь никакой, гидравлики тоже, приходится всё время руками-ногами работать. А ещё при отсутствии приборов постоянно головой думать, сопоставлять обороты мотора с поведением самолёта, учитывать ветер в полёте и в приземном слое, вести визуальную ориентировку и счисление пути. И всё это проделывать в уме…

Сопоставлять же на самом деле просто. Полез самолёт в набор, значит, скорость выросла, увеличилась подъёмная сила. Нужно уменьшать обороты. Или наоборот, попали в восходящий поток, потащило нас вверх, а обороты остались прежние. И скорость падает, угол-то атаки больше стал. Аэродинамика…

Чтобы аппарат удержать в горизонте, приходится задирать нос и ещё больше увеличивать этот самый угол атаки. Значит, растёт не только подъёмная сила, но и лобовое сопротивление, а скорость, соответственно, падает. Это чревато срывом в штопор. Обороты нужно увеличивать. Ну и тому подобное, много здесь тонкостей. В помощь мне богатый опыт пилотирования, знания, ясная погода «миллион на миллион», чёткая линия горизонта впереди и ручка. Не пишущая, нет, а ручка управления! Через неё передаётся на руку поведение самолёта, по ощущениям можно понять, что необходимо делать в каждое мгновение и как именно пилотировать самолёт. Но это понимание и умение, опять же, приходит только с опытом…

В общем, нагрузка на организм порядочная, поэтому устал. А ещё кроме полётов есть приёмы, балы, красавицы, лакеи, юнк… Стоп, стоп! Этого не нужно…

И ещё сегодня вечером нужно прибыть в Гатчину на званый обед к Его Императорскому Величеству. Чем ближе к столице, тем приёмов больше и происходят они всё чаще, и становятся они всё важнее и значительнее. И игнорировать их нельзя. От них вся моя дальнейшая жизнь зависит. Это нужные знакомства, связи и прочее. По большому счёту все важные дела и договорённости заключаются и решаются на таких вот приёмах, среди вальсов и мазурок, за накрытыми столами, а не в унылых чиновничьих кабинетах под скрип перьев и шуршание пыльных бумажек.

До вечера времени много, поэтому в любом случае не опоздаю. Как туда добираться и на чём проблемы нет. Вот он, мой транспорт, прямо у меня под рукой находится. Стоит на дутиках, натруженные крылья как руки в стороны раскинул, на хвост присел, остывающим мотором звонко пощёлкивает. Сейчас дозаправлю бензином и маслом, уточню насчёт охранения моего имущества и дальнейшего размещения у организаторов, да и о завтрашнем расписании узнать бы не помешало.

***

— Александр Ильич, Вас тоже ожидаю к обеду, соблаговолите быть, — вроде бы и приглашение, а на самом деле приказ Его императорского Величества неожиданностью для Александра Ильича Пантелеева, командира Отдельного корпуса жандармов, не оказался.

Государь с семьёй и почти всей своей свитой уехал, а генерал остался. Решил лично убедиться, что все распоряжения будут выполнены с надлежащим усердием его, да и не только его подчинённых. Сидел он сейчас в отдельном кабинете под царской ложей за услужливо накрытым столом, задумчиво крутил в левой руке кокотную вилку, правой же рукой то и дело вытаскивал из раскрытой тонкой папочки одну бумаженцию за другой. Вглядывался в исписанный лист, то и дело хмурился, разбирая чей-то корявый почерк. Дочитывал до конца и откладывал лист в сторону, на свободный от столовых приборов кусочек белоснежной накрахмаленной скатерти.

Задумывался, при этом тихонечко постукивал тяжёлой серебряной вилкой по столу, выбивая из дубовой столешницы одному ему известную мелодию. Накрахмаленная белая скатерть едва заметно приглушала этот стук, и мелодия от этого получалась слегка смазанной. Но Александр Ильич не обращал никакого внимания на подобные мелочи, да и скажи ему кто сейчас, что он выбивает именно мелодию, Пантелеев очень сильно бы удивился.

Чтение выходило настолько занимательным, что Александр Ильич даже про наполненную рюмку забыл! Спустя короткое время тянулся за следующим листком и самым тщательным образом вчитывался в новый текст, старательно запоминая всё изложенное.

Забытый запотевший графинчик с прозрачным и специально охлаждённым до положенной температуры содержимым зря истекал горькими слезами конденсата, а наполненная водкой узкая и высокая хрустальная рюмка сиротливо ютилась на подстановочной тарелочке. Рядом на такой же тарелочке стояла серебряная кокотница, доверху заполненная чёрной икрой, а на другой печально подсыхал и желтел сырной корочкой остывающий жюльен.

То и дело без скрипа приоткрывалась дверь, и в образовавшуюся щель заглядывал внимательный глаз официанта. Осматривал нетронутые закуски, полную рюмку, вздыхал еле слышно и так же тихонько притворял входную дверь. Остывал не только жюльен на столе в кабинете для избранных, но и стоящее на сервировочной тележке горячее. Приходится ждать…

Пантелеев же закончил разбирать почерк на последнем листочке из опустевшей сейчас папочки, уложил бумагу поверх неровной горки таких же. Принялся выравнивать листки и спохватился, обнаружил позабытую вилку в левой руке. Отложил её в сторону, убрал бумаги в папку и завязал её. Потянулся за рюмкой, поднёс ко рту, понюхал и с брезгливой гримасой на лице отставил в сторону:

— Тёплая… Эй, кто там за дверью вздыхает?

Влетевший в комнатку официант тут же сообразил, что от него требуется, но выливать содержимое рюмки не стал, убрал в сторонку. Взамен достал из шкафчика другую, протёр её свисавшим с плеча полотенцем и наполнил из запотевшего графинчика. Поставил на тарелочку и придвинул к генералу:

— Извольте́ с откушать.

Отступил назад и замер, угодливо согнувшись в пояснице. Едва заметно, но понятно. Подождал терпеливо, пока генерал выпьет и закусит, стараясь до этого момента казаться незаметным и никак не обозначать своего присутствия, и только тогда услужливо спросил:

— Горячее подавать?

— Подавай, — лениво кивнул головой явно довольный Александр Ильич. Откинулся на спинку кресла, так же лениво, но с явно пробуждающимся интересом проследил за наполняющейся тарелкой. Принюхался и приказал официанту. — Ступай. Дальше я сам. И передай там, чтобы не беспокоили. Через час уберёшь.

Подождал, пока закроется дверь, потянулся к графину, налил себе ещё одну полную рюмку. С наслаждением выпил, подхватил чайную ложечку, но тут же поменял её на столовую и зачерпнул из кокотницы полную ложку икры. Закусил, с наслаждением прожевал, причмокнул, покосился на рюмку, на папку, вздохнул и решительно отодвинул графинчик в сторону.

Удивился незаметному исчезновению ранее налитой рюмки с нагревшейся водкой:

— Ну и шельмец! — восхитился ловкости рук официанта.

Аккуратно поправил салфетку на груди и решительно пододвинул поближе к себе тарелку с первым…

***

На банкете, организованном в якобы нашу честь устроителями и организаторами, пришлось присутствовать. От выпивки отказался по понятным причинам, но, к счастью, никого это не волновало. Выслушал несколько велеречивых господ, пригубил содержимое своего бокала с водой, выступил с ответной благодарственной речью и налёг на еду. Закуски не проигнорировал, выбор был великолепный. Но больше налегал на рыбку холодного и горячего копчения, на икорку, чем на мясное. Говядина и свинина мне в поместье поднадоела, поэтому только рыба. Ну и горячее. От горячего грех было отказываться, здоровье у меня одно и его нужно беречь. Было вкусно, поэтому старался особо не переедать. А ещё впереди меня ожидал обед в Гатчине, и по этой причине задерживаться на банкете было никак нельзя.

Основной вопрос с охраной самолёта разрешился моментально и на месте. Из общего количества полицейских нижних чинов тут же были назначены три смены по два под общим руководством усатого степенного унтера. Гостиницу для нас с Паньшиным забронировали, номера раздельные и великолепные, с видом на реку. По крайней мере, нас так уверяли.

Кстати, на банкете мне пришлось отдуваться за двоих. Паньшин сразу же после полётов переоделся и уехал в город. Объяснил так:

— Нужно поторопиться с подачей заявлений. Степан Прокопьевич не зря интересовался насчёт привилегий, если промедлим, то он нас точно опередит.

Не согласиться с такой позицией было невозможно, так я и остался в гордом одиночестве. Но перед этим Александр Карлович подозрительно прищурился и вкрадчиво спросил:

— А что это вы, Николай Дмитриевич, такой довольный и загадочный? Никак на самолёте собрались Гатчину посетить?

— Собрался, — не нашёл причины скрывать своё намерение.

— Да вы что? — всплеснул руками Паньшин. — Не вздумайте! По крайней мере, если уже бесповоротно решили, то можете это проделать в одиночку, без меня!

— Почему? — спокойно спросил. Нужно же разобраться, откуда столько возмущения?

— А как вы себе это представляете? Садиться на своём самолёте прямо перед дворцом? Допустим даже, что вам удастся это сделать, но дальше вас или караул застрелит…

— Почему? — повторил, только в этот раз несколько удивился такому предположению. У нас кое-кто на Красную площадь когда-то садился на своём самолёте, и то обошлось. А тут-то…

— Без пропуска нельзя, — отрезал Александр Карлович. — Были прецеденты, знаете ли. После последнего и были приняты самые строгие меры к посетителям.

Напарник мой с многозначительным видом посмотрел на меня и видимо счёл, что его слова недостаточно меня убедили. И повторил ещё раз для усиления эффекта:

— Самые строгие, понимаете? Могут даже стрелять!

— Нет, в нас стрелять не нужно, — улыбнулся занервничавшему адвокату. — Зачем в нас стрелять? Мы для Империи люди нужные, пригодимся ещё. Поедем же на… На чём, кстати, поедем?

— Так поездом и поедем, — даже как-то растерялся Паньшин от моего вопроса. Откуда ему знать, что я в подобных простейших для других вопросах полный профан? А потом, похоже, вспомнил, что обещал моему отцу за мной приглядывать и засуетился. — Вы обязательно дождитесь моего возвращения и один никуда не выходите. Хорошо, Николай Дмитриевич?

Так я оказался безлошадным на сегодняшний вечер. Это же уму непостижимо — неизвестно сколько времени тратить на поездку туда, а потом ещё добираться каким-то образом обратно…

Стоянку для самолёта решением организаторов шоу и перелёта определили в одной из конюшен ипподрома. В первый момент такое решение меня здорово покоробило (сравнивать самолёт с лошадью), но решил не пороть горячку, а для начала осмотреть предлагаемое помещение.

Это оказалось самое левое здание, если смотреть со стороны города, и самое ближнее к трибунам. И к беговому полю, само собой. Вход просторный, ворота раздвижные, широкие, крылья в проём без проблем и даже с запасом пройдут. Ещё хотел насчёт стойл пошутить, да не стал, о чём потом и не жалел. На самом деле внутри ничего не было, не пахло ни навозом, ни сеном. А вот запах свежей древесины, из которой был собран несущий каркас строения, радовал обоняние приятным смолистым ароматом. И перегородок внутри не оказалось. Одно просторное помещение, разделённое четырьмя столбами-опорами на две равных половины.

— Только крышу успели накрыть, — словно бы извинялся передо мной колобок.

Кстати, что я всё — колобок да колобок, даже имя-отчество не удосужился узнать. И спрашивать как бы уже поздно, столько времени общаемся. А Паньшин тоже проморгал, не представил нас. Догадываюсь, что кто-то из хозяев этого самого ипподрома, иначе чего бы он так суетился и волновался?

Сюда мы и закатили общими с господами полицейскими усилиями мой самолёт. Да и усилия эти, честно сказать, не ахти какие. Нижние полицейские чины больше для повышения собственной значимости щёки надували да пыхтели. На ходу он лёгкий, его только стронуть с места, а дальше он и сам пойдёт. Шучу, конечно, но если двум крепким мужчинам хвост приподнять и придерживать на весу, то дотолкать аппарат до места смогут ещё два человека и не особо запыхаются. Главное, не прорвать при этом обшивку крыльев. А то смотрю, как они пальцами за заднюю кромку крыла хватаются, и сердце каждый раз вздрагивает — а ну как продавят? Им же старание показать нужно, рвение выказать, и силу свою при этом они не соизмеряют. Привыкли, чуть что, кулаком в зубы совать, в нём у них вся правда…

Сюда же вещи наши перенесли и тут же загрузили в багажный отсек. Точнее, носили все, кроме меня, а я укладывал их в одном понятном лишь мне порядке за спинки наших сидений. Замков на дверях, к сожалению, нет, поэтому просто закрыл дверь и уже собрался было уходить, как меня изрядно распорядитель удивил. Принёс колобок бумажную ленту и обычный канцелярский клей, да и заклеил мне обе закрытых двери. И сверху на полоски бумаги свою собственную печатку приложил. Пояснил при этом так:

— Моя конюшня, — оглянулся вокруг с важным видом, скосил глаза на меня. Мол, оценил ли я сказанное?

Сделал вид, что приятно удивился. Он и расцвёл, даже росточком выше стал, продолжил пояснять:

— Мне и отвечать, случись что. Мне тут донесли случаем слухи про ваших недоброжелателей, так я постараюсь подобного в моих владениях не допустить! Вот и насчёт полицейского пригляда распорядился, и помещеньице это невеликое для вашего аэроплана выделил. Под крышей ему всяко лучше будет находиться, чем под открытым небом.

Тут он, конечно, слукавил. Помещеньице огромное. Мой самолётик в нём просто теряется. Поблагодарил, как принято, от всей души и от чистого сердца. По нраву мне такой подход к сохранению моего имущества пришёлся. Даже счёл нужным уведомить:

— На сегодняшнем обеде обязательно поведаю государю о ваших распоряжениях. Если бы все в нашем государстве с таким бережением относились бы к сохранению личной собственности каждого, то какой порядок и процветание у нас был бы!

Что-то я завернул настолько мощное, что не только сам запутался, но и владельца ипподрома запутал. Вон он как растерялся. Стоит, осмысливает сказанное. Или его моё упоминание о Государе так поплющило? Да и ладно.

Ещё раз обошёл вокруг самолёта, провёл ладонью по изрядно потрудившейся передней кромке крыла, отряхнул руку от налипшего мусора. Ох и много мошек в небе летает, так и норовят в самоубийственную атаку на самолёт пойти, проверяют, чей хитин крепче. И лобовое стекло в кабине сильно заляпано. Отмыть его завтра первым делом нужно!

Подошёл к терпеливо дожидающемуся окончания осмотра колобку, осведомился о возможности устроить помывку самолёта завтра перед началом полётов?

— Конечно, не извольте сомневаться, ваша светлость! Завтра первым делом же распоряжусь. Да и зачем откладывать на завтра, если всё можно сделать прямо сегодня! — вдохновился хозяин и закрутил головой по сторонам. Покосился на сидящих неподалёку полицейских, пожевал губами, скривился. Видимо, не счёл их годными для такого важного и достойного дела. И уже совсем было собрался кого-то крикнуть, кого-то невидимого мне, да я заторопился:

— Э-э, нет, не нужно сегодня, — и, доверительно склонившись к толстячку, проговорил. — Механизм сложный, требует к себе чувствительного обращения. Это как с лошадью, понимаете. К одной один подход, к другой прямо противоположный…

— Да-да, понимаю, — и так же доверительно прошептал в ответ. — Это как с женщиной…

— Я рад, что мы с вами нашли понимание, — склонил голову в уважительном поклоне. А почему бы и нет, если господин всё правильно понимает? — Поэтому предлагаю завтра при мне помыть самолёт, в моём личном присутствии. Вы согласны?

— Всенепременнейше, — расцвёл сияющей улыбкой толстяк.

***

— Зачем тебе этот мальчик? — подняла голову от книги Мария Фёдоровна. — Он из славного рода, у него известная фамилия, но, согласись, всё-таки провинциал. А ты своим приглашением привлекаешь к нему огромное внимание общества. Оно не простит ему подобного взлёта. Справится ли он, выстоит ли?

— У этого мальчика, — Александр Александрович выделил голосом последнее слово. — Патентов столько, что на одни только отчисления можно безбедно прожить всю оставшуюся жизнь. А эти его аэропланы? Или, как он их называет, самолёты? Ты видела в Европе что-нибудь подобное? Валевачев был в совершеннейшем восторге, когда звонил мне из Луги. Эта его придумка с фотографированием местности с самолёта открывает совсем другие возможности для нашей армии. А бомбометание? И Степан Прокопьевич уверен, что это ещё не всё. У этого молодого человека припасено много сюрпризов. И я хочу, чтобы эти сюрпризы были полезны для нас, а не для кого-то ещё! А общество только пусть попробует в его сторону косо глянуть, я их всех быстро в бараний рог скручу! Ишь, взяли моду лучших людей гнобить в угоду Европе…

— Этим приглашением ты хочешь показать всему обществу свою личную заинтересованность в этом юноше?

— Именно так! Стоит только появиться у нас подобному изобретателю, так его тут же начинают поедом есть! И он вынужден уезжать за границу от произвола чиновников, от их поборов, как Луцкий! Я тебе больше скажу, дорогая Мини, до меня дошли слухи о ещё одном перспективном молодом человеке. Представляешь, он построил свой двигатель высокого давления у нас в столице, на Путиловском заводе. И что ты думаешь? Самсонов вынудил его прекратить испытания якобы за ненадобностью. За ненадобностью, это же нужно такое придумать! Пантелеев разобрался с этим делом и доложил о сговоре между этим Самсоновым и Нобелем! Мол, Нобель уже приобрёл у Дизеля его проект за баснословные деньги! Теперь думаю свести этих молодых людей, может быть, вместе они быстрее добьются успеха?

— Но это потребует денег, — улыбнулась Мария Фёдоровна мягкой улыбкой. — И больших денег. Сколько стоит построить подобный самолёт? Я же отлично помню постоянные просьбы Можайского о выделении ему средств из казны на своё изобретение. И каков был результат? Пшик и потерянные деньги.

— У этого мальчика его изобретения отлично держатся в воздухе! И денег из казны он пока не требует. Больше того, я приказал ГАУ выкупить этот его самолёт и провести полные испытания с обязательным докладом мне лично о его надёжности и пригодности для армии. А если он построит что-то большее? Способное, как он уверял Валевачева, поднимать в воздух грузы, перевозить людей, производить прицельное, это же надо такое придумать, бомбосбрасывание…

— Как он построит, если у него впереди учёба? Сколько ему учиться? Два года, в лучшем случае? Или ты уже что-то придумал с его учёбой?

— Ничего я не придумал и придумывать не собираюсь, — отвернулся в сторону Александр Александрович. — Если он такой умный, то пусть докажет это! Никто не помешает ему выпуститься досрочно…

— Ты думаешь, что он сможет за малое время выучить программу нескольких лет? А практика? Ты подумал о практике?

— А что мне о ней думать? Это пусть у начальника училища голова болит! — Александр наклонился к жене. Из-за большой разницы в росте получилось, что он навис над своей супругой. — А я вот что подумал… Артиллерийских офицеров у меня много, а таких изобретателей раз-два и обчёлся. Тем более таких, которые делом доказали свою пользу. Программа же… Ну-у, сумел же он удивить Степана Прокопьевича своими знаниями? Значит, сможет удивить ещё…

Глава 13

—Александр, зачем ты предложил Сандро взять шефство над этим юношей? — Мария Фёдоровна не отводила взгляда от мужа. — Он же ни о чём, кроме моря и своих броненосцев слышать не хочет!

— Именно поэтому, ma chére, и предложил. Кстати, мы успели переговорить с ним tete a téte…

— Он, конечно, возражал? — предположила государыня.

— Сначала, да. Но после того, как я красочно расписал ему предполагаемые возможности самолётов, он перестал быть настолько категоричным, задумался и обещал поразмышлять над моим предложением.

— И что ты ещё придумал? Что за предполагаемые возможности? Или ты никак не можешь забыть слова этого мальчика? Ты ведь о них сейчас говоришь, о перевозках по воздуху на дальние расстояния людей и грузов? — Мария Фёдоровна не забыла недавних слов мужа и сейчас с удовольствием их повторила. И даже ни на мгновение не усомнилась в его знаниях о возможностях самолётов. Её муж, Государь Российской империи, не мог ошибиться…

— И о них тоже. Но Сандро я заинтересовал другим, — Александр Александрович поднялся на ноги, подошёл к окну, прищурился и посмотрел на заходящее солнце. — Ты помнишь рассказ Валевачева о том, как он удивлялся и восторгался испытаниями самолёта на Лужском полигоне?

— Помню. Они сбрасывали в цель имитацию бомбы? — императрица никогда ничего не забывала. И сразу назвала то главное из недавнего рассказа Степана Прокопьевича, что заинтересовало не только мужа, но и её саму.

— Да! А теперь представь себе десять, двадцать таких самолётов, летящих высоко в небе. Которые могут безнаказанно вывалить на противника свой смертоносный груз и спокойно вернуться домой! Не спорю, перевозки в мирных целях тоже всегда пригодятся, из этого даже можно извлечь неплохой доход, но я император, и в первую очередь обязан заботиться о безопасности России и населяющих её народов, — хозяин земель русских развернулся лицом к супруге.— Князь Шепелев своим перелётом и той самой опытной демонстрацией в Луге уже всем доказал, что такое вполне возможно. А теперь представь, что будет, если он сделает другой самолёт, способный летать выше и дальше? Самолет, который сможет поднять в воздух не одну или две маленьких бомбочки весом в килограмм каждая, а в несколько пудов? Что будет тогда? Какие возможности открываются в таком случае для нас?

— Как матери, мне это страшно представить. Но как и ты, я тоже обязана в первую очередь думать о своём народе!

— Флот не может существовать и действовать вне моря, — Александр Александрович еле заметно кивнул и улыбнулся супруге. — Для самолётов же нет никаких ограничений, я в этом просто уверен. Они способны справиться и с броненосцами, и с крейсерами, разбомбить любые укрепления противника и даже современные крепости перед ними не устоят. Они могут донести свой смертоносный груз до заводов и фабрик в тылу врага, нарушить ему пути подвоза и разгромить коммуникации, снести мосты. Одна подобная демонстрация, и ни одна страна не осмелиться на нас напасть!

— Есть что-то, чего я не знаю? — Мария Фёдоровна отложила в сторону давно закрытую книгу, встала и подошла к мужу. Разговор принимал серьёзный оборот. А уверенность в том, что её мужу известно что-то особое о возможностях применения этих самолётов укрепилась ещё сильнее.

— Пока лишь слухи и мои предположения. Ты же знаешь мою осторожность? — улыбнулся супруге Александр Александрович.

Она же в ответ просто взяла его под руку, прижалась плечом к тёплому мужниному боку:

— Знаю твоё умение предвидеть возможную ситуацию. Потому и спрашиваю.

— Британцы что-то зашевелились в Средней Азии, вновь подталкивают афганского эмира нарушить границу. И на Памире неспокойно, Михаил Ефремович Ионов недавно Ванновскому развёрнутый доклад прислал. Пишет, среди китайцев непонятные шевеления начались…

— Этим-то что нужно? Неужели не успокоились за столько лет?

— Так им Соединённое Королевство не даёт успокоиться. Ионов докладывает, случаи появления на той стороне подданных британской короны в значительной мере участились. А ты же знаешь, если они появляются у наших границ, значит, скоро жди неприятностей от афганцев. Воевать англичане не очень любят, а вот плести интриги и подталкивать другие государства к войне, их излюбленное дело. В этом они великие мастера. Опять же Китай всегда точил зубы на восточную часть Памира…

— Ты хочешь испытать самолёты Шепелева там? — предположила Мария Фёдоровна.

— Возможно, — согласился с предположением Александр Александрович. — Если будет что испытывать к тому времени.

— Для этого тебе и нужен Сандро возле молодого Шепелева? — улыбнулась императрица. — Чтобы дела пошли быстрее?

— На это я бы не особо рассчитывал. Ты же знаешь, чем закончились все его прожекты в нашем Адмиралтействе.

— Одно дело наше замшелое Адмиралтейство и, как ты их называешь, прожекты Сандро, — тут же возразила Мария Фёдоровна. — И совершенно другое свежие идеи и светлая голова этого мальчика. Который не тратит время на кабинетные разговоры и убеждения, а делом доказывает свою правоту. Кстати, у него уже есть своя кампания?

— Пока только устные договорённости между отцом и сыном. Юридическую поддержку будет осуществлять адвокат семьи. Пока это всё, что известно Пантелееву.

— И ты намерен не упустить возможность поставить во главе этой кампании Сандро?

— Если всё, что успели в Корпусе накопать на молодого Шепелева правда, то он вряд ли позволит кому-то ещё встать во главе своего малого предприятия. Поэтому Сандро я вижу именно в роли покровителя. Пока только князей Шепелевых и их перспективного дела, а по мере разрастания строительства самолётов и вообще всего воздушного флота.

— Про воздушный флот ты сейчас придумал? По аналогии с морским?

— Конечно!

— Сандро такое название определённо понравится. И мне почему-то кажется, что после неудачи со своими проектами в Адмиралтействе, — Александра Фёдоровна намеренно сделала акцент на слове «проекты». И допустила небольшую, ее заметную паузу, во время которой оценила, обратил ли муж внимание на это уточнение. Потому что искренне считала, что такое великое дело, а она уже не сомневалась в этом, нельзя начинать с пренебрежения словами или идеями их участников. Пусть даже они и были ошибочными. Удовлетворилась реакцией мужа на её маленькое, но такое важное уточнение, и как ни в чём не бывало завершила свою прерванную фразу. — Это новое дело ему определённо по душе придётся…

***

Неприметный господин переступил порог очередного телеграфного пункта, прислушался к стрекоту аппаратов, оглядел шумный зал и немногочисленных посетителей. Шагнул в сторону, прислонился спиной к потёртой стене и сделал вид, что усиленно роется в своём портмоне. А сам в это время незаметно просчитывал каждого из находившихся в зале людей.

Ничего вызывающего подозрение не заметил и шагнул к свободному окошку. Наклонился и вполголоса сделал заказ. По указанию телеграфиста занял свободную кабинку и снял трубку. Дождался ответа на том конце линии и на этот раз произнёс уже другие цифры, два коротких слова «двадцать пять», и положил трубку.

Освободил кабину, телеграфиста же попросил соединить его с тем же абонентом через двадцать пять минут. А сам в ожидании обозначенного времени устроился в уголке за разлапистым пыльным фикусом. Уселся на жёсткое дубовое сиденье длинной тяжёлой скамьи и принялся что-то увлечённо черкать в своём блокнотике карандашиком.

И никто, бросив ненароком из-за извечного человеческого любопытства взгляд на неприметного господина, не заподозрил бы в его поведении ничего необычного.

Через двадцать пять минут он вновь находился в кабинке и считал гудки вызова. Трубку в этот раз сняли на пятом сигнале. Значит, всё хорошо и можно говорить без опаски.

Как всегда, обошлись с собеседником без имён и приветствий и сразу приступили к делу:

— Я лично побывал на этом шоу и своими глазами видел и аэроплан, и пилота, и выступление. Докладываю, это что-то чрезвычайно необычное и удивительное. Да, я говорю об аэроплане. Нигде в Европе нет ничего похожего! Это как сравнивать домашнюю курицу с обрезанными крыльями и хищного вольного ястреба. Нет, курица это как раз мы, все наши аэропланы на сегодняшний день…

— Вы не преувеличиваете? Чтобы у русских с их закостенелым чиновничьим аппаратом появилось что-то, превосходящее нас настолько, что вы… Нет, этого просто не может быть! Мы столько времени, сил и денег вложили в отставание русской промышленности, что…

Собеседник на том конце провода замолчал и неприметный господин после коротенькой паузы, в течение которой он вежливо дожидался, но не дождался от него окончания фразы, продолжил свои убеждения:

— Нет, я не преувеличиваю и у них это новое точно появилось. Если мы сейчас промедлим и не предпримем всех возможных мер, то очень скоро они оторвутся от нас так далеко, что мы их никогда не догоним. Вы бы только видели, что он вытворяет в воздухе, этот пилот! Это вообще за гранью возможного! — здесь господину пришлось ещё раз прерваться и выслушать собеседника на той стороне линии. Выслушал и продолжил, как будто и не прерывался. — И вы не учитываете тот факт, что он успешно преодолел на своём аэроплане очень значительное расстояние. Вряд ли кто-либо ещё у нас сможет повторить это достижение в ближайшем будущем. Что же касается ремонта, то никаких его видимых следов я не заметил. Подойти к аэроплану ближе не удалось, всё поле было оцеплено полицией и жандармами. Вдобавок среди публики находилось очень много шпиков в цивильном. Стоянку ему определили в недостроенном здании конюшен, к которому тоже не получилось приблизиться. Похоже, полиция всё-таки сделала правильные выводы после Пскова и в значительной мере усилила его охрану. Мною было принято решение не рисковать попусту и не совать голову в пекло.

Здесь господин снова был вынужден прерваться и выслушать собеседника. Но на этот раз начал говорить о своих предполагаемых действиях:

— Это будет довольно сложно сделать, — и веско добавил. — Я собственными глазами видел, что им очень, очень заинтересовался сам русский император. Настолько, что лично пригласил его сегодня к себе в Гатчину. Представляете, как они будут теперь охранять и пилота, и аэроплан? Я предлагаю дождаться того момента, когда они начнут регистрировать свой аэроплан для получения на него патента.

После короткой паузы, в течение которой выслушивал собеседника, резко проговорил:

— Я в этом уверен! Как раз здесь не будет никакого риска. Как только чертежи попадут в патентное бюро, они тут же окажутся в моих руках. А, значит, и в ваших. Уровень развития промышленности у нас неизмеримо выше, поэтому вы очень быстро сможете на их основе построить свой аппарат и пойти ещё дальше. Нельзя позволять этим варварам, — тут господин оглянулся, осмотрел зал и заговорил чуть тише. — Хоть в чём-то обгонять нас. Иначе у них могут появиться нездоровые иллюзии о собственной значимости и превосходстве своей грязной расы…

— Нет, я не сомневаюсь в своих словах, — произнёс ещё тише. — Уверен, если бы вы видели то же, что и я на том поле, то и вы пришли бы к точно такому же выводу.

— Хорошо, я приложу все силы. Но его опекает Сам, вы понимаете уровень риска? — алчно улыбнулся. — Да, денег может понадобиться очень много, но это того точно стоит…

Закончил разговор и вышел из кабинки. Осмотрел зал, посетителей, не заметил ничего необычного, подошёл и рассчитался у окошка с телеграфистом за разговор и вышел на улицу. И уже там, когда телеграф давно остался далеко за спиной, довольно вздохнул:

— Денег никогда много не бывает. Охота переходит на другой уровень. Если не хочется рисковать своей головой, то для поимки дичи умелый охотник использует различные ловушки. Начнём с самой распространённой и простой…

***

Если бы я знал, что добираться до Гатчины придётся с такими муками, я бы сразу отказался от приглашения. Понимаю, что от подобных приглашений не отказываются, но и терпеть подобные издевательства над собственным организмом тоже нельзя!

Поневоле вспомнилось:

«Вы рано встали. Сначала долго тряслись в двуколке по плохой дороге…»

Ну, где-то так. Только нам с Паньшиным пришлось не рано вставать, а рано выходить. Определили самолёт на стоянку, сдали его под охрану, переоделись и привели себя в порядок и тронулись. И тоже очень долго пришлось идти пешком, чтобы найти хоть какого-то извозчика, потом так же долго и нудно трястись на жёстком протёртом сиденье в пропылённом экипаже до вокзала. Затем ждать поезда и так же долго добираться до нужной нам станции. Казалось бы, расстояние по железке — пустяк. Даже с небольшой скоростью моего самолётика через час я бы был там, у дворца, а тут уже начинается второй, а мы всё ещё слушаем размеренный перестук колёс по стыкам чугунных рельсов.

А всё остановки, на которых поезд задерживается надолго. Потом, наконец-то, трогается, усиленно пыхтит и разгоняется и почти сразу же начинает жутко лязгать сцепками и замедляться. Значит, показалась очередная станция. Лето, солнце, духота в вагоне страшная. И это мы едем в вагоне первого класса. А уж что сейчас творится в общем, даже представлять не желаю…

А потом на станции пришлось в самом буквальном смысле ловить очередного извозчика и ещё полчаса добираться до дворца. Сказать, во что нам обошлась эта короткая поездка? Лучше промолчу, а то не поверите! Нет, привокзальная площадь была битком забита экипажами и автомобилями, но все они были чьи-то и просто дожидались приезда своих хозяев.

А ещё на своей шкуре пришлось почувствовать все прелести очередной пыльной дороги, когда наш экипаж догонял очередной тихоходный автомобильчик и невыносимо долго и нудно, так мне казалось, обгонял нас. Скорость-то у них едва-едва выше нашей одной лошадиной силы. И всё время обгона нам приходилось дышать липкой пылью пополам с бензиновым выхлопом…

Потом этих автомобильчиков на дороге стало меньше, и вскоре они пропали вообще. Наверное, все благополучно разъехались.

Правда, уже в прямой видимости парадных ворот дворца и полосатого шлагбаума за ним с такой же чёрно-белой будкой, нас обогнала какая-то дамочка в роскошном авто. Даже Паньшин весьма удивился такому факту, что за рулём находилась женщина. Разглядеть подробности, что за женщина и во что она была одета, сначала не удалось из-за пыли. Тогда как определил? А по платку на голове, по выбивающимся из-под него локонам и по характерным весьма выдающимся выпуклостям на груди. Пусть скорость у автомобиля невеликая по моим меркам, но встречный ветер никуда не делся, и он отлично прорисовал такие подробности …

И эта гонщица тоже обдала нас клубами пыли. Правда, когда обгоняла, оглянулась, сверкнула белозубой улыбкой, вызвав у меня непроизвольную гримасу ужаса (пыли же наглотается сейчас), и даже помахала нам рукой. Вроде бы как извинилась. И умчалась, оставляя за автомобилем серое, медленно оседающее грязное облако, через которое ощутимо пробивался аромат явно восточных духов. Очень уж они были пахучими. А ещё на шее у дамочки весело трепыхался длинными концами белоснежный шарф. Один в один как у меня.

Конечно, при такой пылюге этот шарф вряд ли долго останется белоснежным, но почему-то хотелось думать именно так. Ведь он так эффектно развевался на ветру. А ещё почему-то никак не хотела уходить прочь мысль-воспоминание о белозубой улыбке в обрамлении коралловых губ незнакомки. Это ж сколько пыли она в тот момент наглоталась...

Но пыль скоро осела, терпкий аромат духов очаровательной незнакомки быстро улетучился, а я только сейчас сообразил, что не рассмотрел во всех подробностях сам автомобиль. В первый момент злость и раздражение на пыль затмила глаза, потом эта незнакомка. В общем, упустил момент, поддался минутным слабостям.

Как-то до этого момента не приходилось мне встречаться с иностранной техникой. Но в глаза успели броситься и совсем другая форма кузова, и широкие передние и задние крылья. По понятной причине запомнилась также высокая посадка водителя и почему-то две запаски на багажнике за спинкой сиденья. Наверное потому, что как раз над запасками так эффектно полоскался на ветру шарф? Возможно. А больше ничего не успел увидеть, как уже упоминал, всё моё внимание было отдано прелестному шофёру.

Кстати, увиденное авто сильно отличается от прекрасно знакомой мне мотоколяски Лебедева. Получается, наши и здесь, в этой реальности, здорово отстают от своих зарубежных «партнёров»…

— Что это за автомобиль, Александр Карлович? — повернулся к Паньшину.

— Какой? Этот? — мотнул головой раздражённый адвокат, яростно пытающийся выбить пыль из своего сюртука. — Только-только появились в столице. Бенц выпускает с Мерседесом, вроде бы как.

И тут же выплеснул на меня своё раздражение, пожаловался:

— Ну разве можно так гонять? Этого водителя посадить бы на наше место пыли поглотать вдосталь, так сразу бы поумнел, перестал бы так носиться.

— Там водительша была, девушка, — почему-то счёл нужным уточнить.

— Тем более, — отрезал Паньшин. — Девушкам я бы вообще запретил за управление автомобилем садиться. И куда только полиция смотрит…

Поскольку это был риторический вопрос, ничего ему отвечать не стал…

Отвернулся, как раз слева открылись великолепные виды на пруды, и даже привстал, чтобы лучше всё рассмотреть. И зря я это сделал, потому что со складок моей одежды тут же просыпалась пыль, налетевший ветерок весело подхватил её, закружил по коляске и созорничал, бросил её же мне в лицо, заставил зажмуриться и расчихаться.

— Проклятая пыль, — ругнулся в сердцах и кое-как протёр глаза.

Ответом мне был довольный смех Паньшина…

В воротах нас останавливать не стали, лишь проводили безразличными взглядами. Интересно тут караульная служба поставлена, никого не останавливают, не проверяют. Вот и дамочка на иномарке тоже сюда, судя по оставленной колёсами авто колее, проехала.

Доехали по прямой затенённой аллее до шлагбаума с будкой и остановились. Всё, дальше извозчику дорога заказана. Вход по пропускам и въезд тоже. А у нас ни на то, ни на другое никакого разрешения нет, только устное приглашение. И что, я буду рассказывать караулу об этих небылицах?

Паньшин рассчитался за проезд, и уже совсем было отпустил возчика, да я спохватился, не дал ему совершить такой ошибки. А ну как придётся назад возвращаться? И что, пешком столько идти до станции?

В общем, собирался уже разворачиваться назад, да в этот момент как раз старший офицер караула появился. И первым делом фамилии наши спросил, приказал принести из будки журнал пропусков и сверился со списком. Ткнул носом караульных в написанное, пообещал примерно наказать оных за разгильдяйство и приказал им незамедлительно пропустить нас дальше. Одних. Пешком. Извозчика пришлось отпустить.

Шли мы через огромный пустой плац, и я с горечью думал, что можно было бы обойтись без всей этой дорожной нервотрёпки и перелететь из Петербурга прямо вот сюда, на эту прекрасную посадочную площадку. И сколько бы я себе сберёг времени, нервов и здоровья. И костюм остался бы чистым. И в то же время отдавал себе отчёт, что всё это лишь пустые мечты. Нет, перелететь можно запросто и даже сесть перед дворцом, если раньше где-нибудь на подходе не подстрелят караульные и присутствующая повсеместно многочисленная охрана. А если и не подстрелят, то после подобного фортеля можно ставить крест на всей моей дальнейшей деятельности. Ведь это будет явным проявлением большого пренебрежения и неуважения к императорской династии.

Как бы я не злился за задержку в пути и недавнюю проверку у шлагбаума, но служивые люди просто выполняют свою работу и винить их за это грешно. Пусть лучше так, чем никак.

И сбили бы мой самолёт на посадке, зуб даю. И не промахнулись бы, это точно. Посмотрел я, как они со своим оружием обращаются. Небрежно-привычно, а это говорит об опытности.

Так что самолёт хорошо, а олени… тьфу ты, а по земле всё-таки… целее буду!

***

Что интересно, войти внутрь дворца через парадный вход нам с Александром Карловичем удалось свободно. Я даже опешил на секунду, как же так? Неужели проверкой у шлагбаума закончились все меры безопасности? И, честно говорю, обрадовался, когда за дверями в просторном холле наткнулся на очередной пост. И вот тут нас проверяли дотошно. Первым делом уточнили, есть ли у нас с собой носимое оружие. Пришлось признаться в наличии оного.

С некоторых пор предпочитаю не ходить безоружным. Потому и просил Валевачева в Луге выполнить кое-какие мои желания. А он уж не знаю, по какой такой настоящей причине, но пообещал все мои так называемые хотелки в короткий срок исполнить. Прямо золотая рыбка, только в эполетах. И перепоручил адъютанту. С меня список желаемого, с адъютанта его претворение в жизнь, что он со всем своим рвением и старанием сделал. В результате я обзавёлся не только лётным комбинезоном и курткой из кожи и прочими сопутствующими вещами, но и личным оружием в специально пошитой для него нагрудной кобуре. Недаром же у меня в Луге потребовали паспорт, без него оформить соответствующее разрешение на приобретение и пользование было бы невозможно. Но, благодаря покровительству генерала и Его Величество Случаю, всё удалось. Теперь у меня всегда в нагрудной кобуре находится небольшой браунинг. Я не задавался вопросом, было ли подобное оружие к этому году в той моей реальности, потому что меня вполне устроила эта.

Нужно было видеть округлившиеся от удивления глаза Паньшина, когда я достал из кобуры и выложил на стол перед не менее удивлёнными и насторожившимися казаками императорской охраны свой браунинг и разрешение на ношение.

Потом пришлось отчищать от пыли костюмы и умываться самим. Таких грязнуль караульный офицер наотрез отказался пропускать. Ладно, лицо, а волосы? Как их от пыли очистить? В общем, настроения и так не было, а теперь оно пропало совсем. И от приглашения нельзя отказаться и позориться из-за ужасного внешнего вида совершенно не хочется.

Хорошо, казаки вошли в положение, предложили быстренько помыть голову. Похоже, дело это обычное в нынешних реалиях, так как в умывальной комнате нашлось всё необходимое. И даже вода была чуть подогретой. Ну а то, что волосы после этого остались чуть влажными, так это такой пустяк…

А пока мы отмывались, они куда-то утащили нашу верхнюю одежду. Я даже и не заметил, как это произошло. Обратил внимание, лишь когда всё вернули обратно, вычищенное и выглаженное. И когда только успели? Мы же недолго вроде бы как размывались?

На фоне всего этого сюрреализма всё остальное показалось сущей ерундой. Паньшин сразу на входе откололся от меня и ушёл куда-то в сторону, сославшись на срочные дела. Ну какие могут быть дела в такой момент? Бросил меня под танк, вот и всё, испугался столь высоких персон, так думаю. Решил отсидеться в каком-нибудь закутке.

Умом понимал, что нахожусь я в гатчинском дворце, что вот это Романовы, это их дети и родственники, ближайшее окружение и свитские, но всё это уже проходило фоном к недавней встряске…

И сам разговор с государем получился каким-то странным. Ни о чём конкретном меня не спрашивали, вопросов задавали очень мало и всё не по существу дела. Больше восторгались сегодняшним шоу на ипподроме и интересовались, повторится ли оно завтра.

Представили всему семейству и присутствующим тут родственникам. Как собачку на поводке от группы к группе не водили, и на том спасибо. Но это я так, от усталости и раздражения говорю. Относились с предупредительностью и уважением, что было несколько удивительно для меня. И сразу закралось подозрение, что точно от меня чего-то хотят. Или потребуют, что будет вернее. Впрочем, понятно чего.

Государь периодически подзывал к себе то одного родственника, то другого и представлял меня им. Не наоборот, как, казалось бы, должно делать, ну кто я такой для них, а именно так как я и сказал.

Мария Фёдоровна еле заметно при этом улыбалась. Не был бы так напряжён, не заметил бы этой лёгкой улыбки. Она словно проверяла, как долго я смогу выдержать всю эту официальщину. А я же упрямый! Раздражение куда-то улетучилось, злость сменилась вежливостью и обходительностью, припомнил домашние уроки по этикету и, надеюсь, поведение моё было безупречным. Родителей уж точно не в чем будет упрекнуть.

Лёгкая улыбка в глубине глаз императрицы вскоре сменилась явным удивлением. Надеюсь, удивилась она моим выдержке и хладнокровию.

В конце концов, длинная череда родственников и свитских закончилась, и я уже было вздохнул в глубине души с облегчением, но, увы, рано я обрадовался. Александр Александрович представил нас с Паньшиным Его Императорскому Высочеству великому князю Александру Михайловичу, и вот тут разговор пошёл более предметный. Как-то вдруг мы оказались в одиночестве, окружающие нас родственники царской фамилии разошлись в стороны, а мы потихоньку сместились в сторону выхода на террасу и остановились под арочным сводом.

Дальше последовало предложение, от которого можно было, конечно, отказаться, но я же не идиот, чтобы сделать подобный опрометчивый шаг?

— Николай Дмитриевич, — обратился ко мне государь, и я немного напрягся от подобного официального и уважительного обращения. — Вами создан удивительный аппарат, аэроплан или, как вы его назвали, самолёт, значительно опередивший и превосходящий любые западные образцы. Верю, что это далеко не всё, на что вы способны, судя по вашим сегодняшним словам там, на ипподромном поле.

Александр Александрович прервался, чтобы оценить, проникся ли я только что сказанными словами. А я внимаю со всем почтением, государь же передо мной, понимаю, что он в это мгновение оценивает, остановиться ли на простой лести для простачка, или затронуть по-настоящему важные темы? Если, само собой, увидит понимание и перспективу в моих глазах.

Он и продолжил говорить. Видимо, по нраву пришлось государю моё почтительное внимание:

— У меня уже есть отдельный воздухоплавательный парк, но это, как я уже понимаю, немного не то в современном стремительно развивающемся мире. Подобно всему новому это лишь предварительная ступень к более перспективным аппаратам, которая даёт толчок и основу в их дальнейшем развитии, что вы сегодня блестяще доказали и продемонстрировали на практике своим изобретением. Уверен, что воздушные шары в скором времени окончательно уйдут в небытие вместе с уходящим девятнадцатым веком. Я же намерен в самом скором времени создать с вашей непосредственной помощью новое направление в своих Вооружённых Силах. Предположительно назовём эти новые силы Воздушным флотом по аналогии с Морским…

— Военно-Воздушным, — не удержался от поправки.

— Да, так будет лучше, — внимательно посмотрел на меня государь, перевёл взгляд на Александра Михайловича, и великий князь довольно улыбнулся.

— Шефом или командиром этих Сил будет назначен великий князь Александр Михайлович, — государь ещё более внимательно посмотрел на меня, отслеживая мою реакцию.

Склонил голову, с должной почтительностью принимая данное предложение. Предложение, от которого не отказываются. И всё это время ловил на себе изучающий взгляд Александры Фёдоровны. Старался не обращать внимания, держался подчёркнуто строго, разговаривал уважительно с должным почтением. Но и попусту голову не склонял, спину не гнул.

Что ещё было интересным? Завистливые взгляды, то и дело бросаемые в мою сторону приглашёнными гостями. Ещё бы, одному мне столько времени государь с государыней уделяют.

В конце разговора великий князь обмолвился, что завтра обязательно снова посетит ипподром и будет лично присутствовать и ознакомится с новой техникой.

И уж совсем напоследок государь обрадовал меня:

— ГАУ выкупит ваш самолёт после окончания демонстрационных полётов. Я сегодня имел беседу с Ванновским и сказал ему, что буду лично следить за вами и вашими успехами. Надеюсь, что вы не подведёте своего государя?

— Никак нет! — выпрямился я.

— Верю, — улыбнулся государь. — Вам почему-то верю.

Потом мы разошлись. То есть, отошёл в сторону именно я, а государь с государыней и великим князем остались стоять под аркой и продолжили свой разговор. Но в одиночестве не остались, тут же к ним поспешили очередные собеседники или ещё кто. А моим вниманием полностью завладел Паньшин. Очень уж интересно ему было, о чём таком так долго разговаривали мы с Императором? Вынырнул откуда-то, словно чёртик из табакерки. Даже немного напугал в первый момент, настолько неожиданно оказался рядом.

Рассказывать ему сейчас ничего не стал, но пообещал отчитаться сразу же, как только вокруг не будет любопытных ушей. И мои слова тут же подтвердились разочарованным хмыком со стороны. Оглянулся и увидел удаляющуюся от нас женскую спину очередной придворной сплетницы.

— Лучше расскажите мне, кто тут есть кто? — предложил Паньшину, чтобы переключить его внимание на другое.

И сработало! Тут же последовал длинный перечень незнакомых и знакомых имён и фамилий, которые я как бы слышал при представлении, но благополучно пропускал мимо ушей. На самом деле, конечно, старался запомнить как можно больше лиц и имён, но тут их столько, что глаза разбегаются. Так что лучше повторить.

Например, самым важным для себя посчитал знать, с кем разговаривает государь или государыня, кого привечают, а кого нет. Также фиксировал группы или группировки «по интересам», запоминал, из каких фамилий они состоят. Если кого-то не узнавал или, более того, не знал вообще, то тихонько уточнял Александра Карловича. Уж ушлый-то адвокат ну просто обязан тут всех знать!

Ну и нас с Паньшиным не оставляли в покое, то и дело кто-нибудь из присутствующих подходил, заводил разговор ни о чём. Больше собеседники восторгались моим искусством управлять аэропланом, хвалили за мужество и отвагу, удивлялись, и как это я смог решиться на такой перелёт? Спрашивали, буду ли завтра выступать? Именно так и говорили — выступать. Словно в цирк собирались на представление прийти.

Конкретно про сам самолёт, его характеристики не было задано ни одного вопроса.

А, вообще, складывалось впечатление, что присутствующим это просто неинтересно, или им запретили расспрашивать меня о самолётах и обо всём, с ними связанном. Даже про перелёт говорили словно бы мимоходом. Мол, долетел и ладно, молодец. И повторялось это раз за разом. Одни и те же вопросы, одинаковые слащаво-вежливые улыбки И за показным радушием, если внимательно присмотреться, равнодушие и безразличие. А если заглянуть ещё глубже беспристрастным и отстранённым взглядом, то можно поймать отголосок тщательно скрываемой зависти и ненависти…

И пробыл здесь всего ничего, а уже так устал от этого высшего света. А мне в нём крутиться ещё и крутиться. Как той белке в колесе. В такие моменты начинаешь по-настоящему сочувствовать несчастному зверьку, неустанно наматывающему километр за километром в погоне за наградой…И примерять на себя его участь. Так и мы, подобно белке в колесе, мчимся по закольцованному кругу в погоне за очередным благом, рвём жилы, чтобы обогнать всех на этой дистанции, вырваться из этого заколдованного круга и не замечаем, что круг этот замкнутый, а у дистанции нет начала и конца…

Единственное, что заставило забыть об усталости и вернуло к жизни, это знакомая белоснежная улыбка. Шарфа и платка не было, но золотистого цвета локоны я запомнил накрепко. Длинное элегантное платье с буфами и длинными рукавами удивительно шло незнакомке и замечательно облегало стройную фигурку. Формы радовали взгляд, а тонкие и красивые черты лица притягивали не только мой взгляд, но и взгляды многих мужчин, находящихся в этой зале. Девушка плыла ровной походкой по полированному паркету, улыбалась дамам и отвечала на приветствия. И путь держала как раз мимо нас к семейству Романовых.

— Узнаёшь? — проговорил Александр Карлович, повернув голову в мою сторону и обдав ухо горячим дыханием.

— Кого? Гонщицу? Узнать-то узнал, но кто она такая, не имею ни малейшего понятия, — с усилием отвёл глаза в сторону от прекрасного зрелища, ещё и развернулся к моему компаньону. И попытался встать так, чтобы она меня ни в коем случае не узнала. Почему? А не знаю. Просто почему-то не захотелось с ней общаться. Слишком она привлекательная. Это как цветок в тропиках. Чем он краше, тем опаснее…

Глава 14

Где именно, в какой части этого огромного зала находится девушка, я не догадывался, а знал точно. Мне даже оглядываться для этого не нужно было. Там, где она проходила, сразу же смолкали голоса, и наступала тишина. Так и тянулся следом за ней шлейф молчания. Я уже и обрадовался, что остался вроде бы как в стороне, но Александр Карлович, прекрасно понявший причины такого моего поведения и тоже очень сильно переживавший за свой новый испорченный пылью костюм, тихим голосом «обрадовал» меня:

— К великому князю Александру Михайловичу подошла… — и через несколько секунд принялся едко комментировать. — Она ему что-то рассказывает… Смеются оба. Оглянулись… Явно кого-то высматривают… Вдвоём в нашу сторону направляются!

Посмотрел на мою скривившуюся физиономию и хмыкнул — мол, красивая же девушка! А я тут рожи строю.

— Николай Дмитриевич, вы бы повернулись, — посоветовал Александр Карлович.— Неудобно великого князя спиной встречать.

— Может они мимо пройдут? — из последних сил верил в свою удачу. Почему-то не хотелось мне встречаться с этой девицей. И не потому что она была несколько старше меня, нет. Просто… Как бы объяснить?

Вот смотрю я на неё и вижу вроде бы как совершенную красоту. Смотрел, то есть, пока не отвернулся. Но она холодная какая-то, эта красота. Искусственная. Ледяная. Мультик старый, ещё советский, про снежную королеву вспомнил, так эта такая же. Живого тепла в ней нет. Полюбовался и забыл. А ещё китайская фарфоровая кукла точно такая же красивая! И что-то внутри меня упорно заставляет держаться подальше от такой холодной красоты. Может быть искусственность и чужеродность?

Слышу, подходят ближе, девушка князю изредка поддакивает, а Александр Михайлович ей про наши полёты над ипподромом с увлечением рассказывает. Значит, мимо не пройдут, придётся всё-таки разворачиваться к ним лицом. Но, чуть позже, буду тянуть до последнего. Почему нет? У меня на затылке глаз не имеется.

Опять же, ну кто я сейчас в глазах окружающих? Молодой князь, о котором никто никогда ничего не слышал и который до последнего времени безвылазно сидел в отцовском имении? Дремучий провинциал, наконец-то увидевший блеск Петербургской столицы? Неоперившийся юнец, поймавший удачу за хвост своим непонятным изобретением-самоделкой, почему-то искренне заинтересовавшей государя? Если в чём-то и ошибся, то точно ненамного. Значит, ничего страшного не случится, если я ещё немного так постою.

— Ваше высочество, — наклоняет голову Паньшин. Переводит взгляд на спутницу князя и приветствует уже её. — Bonjour madame.

Состраиваю напоследок потешную страдальческую гримасу, заставляя Паньшина поперхнуться смешинкой, и разворачиваюсь лицом к подошедшим.

— Оставьте, Александр Карлович, — смеётся в ответ девушка и с интересом, больше похожим на простое любопытство, осматривает меня. — Какая приятная и неожиданная встреча! Вы же знаете, что я не терплю французский. Или вы хотели меня этим уязвить? А-а, поняла! Это месть за недавний случай на дороге? Ну, простите меня, любезный Александр Карлович, за эту маленькую шалость. Я же не виновата, что на наших дорогах столько пыли? А хотите, я оплачу вам и вашему молодому спутнику чистку костюмов? Нет? Я так и думала. Значит, мир, и вы на меня больше не сердитесь?

И тут же посмотрела на великого князя, не став дожидаться ответа от Паньшина:

— Вы представите меня нашим гостям?

— Господину Паньшину вас представлять не нужно, вы и так отлично знакомы, — Александр Михайлович улыбнулся девушке и перевёл взгляд на нас. Мне показалось, что на его лице в этот миг промелькнула какая-то непонятная эмоция. — Ведь он совсем недавно так успешно защищал вас от алчных родственников при дележе наследства! А вот этот довольно-таки молодой человек и есть тот самый знаменитый на всю столицу воздухоплаватель и конструктор собственного аэроплана князь Шепелев, Николай Дмитриевич.

Так, не понял! Я заметил и нарочитую сноску на свой молодой возраст, и несколько пренебрежительное отношение к моему напарнику. И что это всё значит? Полагаю, на первом месте стоит банальная ревность и тогда становится понятной эта еле уловимая эмоция раздражения и досады, промелькнувшая на его лице? Великому князю не по душе пришлась столь явная заинтересованность девушки нами? Это же глупость чистой воды! Хотя, князь тоже человек и ничто человеческое, в том числе и такая примитивная ревность, ему не чуждо.

— Поскольку Его Императорское Высочество забыл назвать вам моё имя, то я представлюсь сама, — в очередной раз улыбнулась девушка, и у меня по спине пробежал холодок от этой её улыбки. — Анна Алексеевна Катанаева, фрейлина Её Императорского Величества Марии Фёдоровны.

Склонил голову в моём любимом кавалергардском поклоне (потому что усилий он требует мизер), прищёлкнул каблуками, вызвав тем самым заливистый смех девушки. На неё даже начали оглядываться все присутствующие. Гул разговоров в зале на какое-то мгновение смолк, и тут же загудел с прежней силой. Успел увидеть благожелательные улыбки на лицах Александра Александровича и Марии Фёдоровны, обращённые в нашу сторону.

— И вы туда же, — воскликнула девушка и мило погрозила мне пальчиком. — Уже успели узнать, что наш государь особое внимание уделяет своим кавалергардам и всячески благоволит им, и тут же решили воспользоваться этим знанием себе на пользу? Будьте проще, перестаньте занудствовать, сегодня приём неофициальный. Не берите пример со всех этих напыщенных служак, прошу вас.

Оглянулся на Паньшина, взглядом показал своё недоумение. И Александр Карлович тут же пришёл мне на помощь:

— Анна Алексеевна, не заставляйте беспричинно краснеть Николая Дмитриевича, он этого точно не заслужил. Откуда ему знать, что Его Императорское Величество особо привечает кавалергардов, если он не только Гатчину, но и столицу посетил первый раз в жизни!

— Неужели это правда!? — воскликнула Катанаева и в предвкушении улыбнулась. — Завидую вам. Мы уже ко всему привыкли, налюбовались вдосталь красотами, а у вас всё впереди, новые открытия, первые впечатления. Нет, я просто не могу упустить шанс стать вашим проводником по достопримечательностям столицы. Николай Дмитриевич, вы же не откажетесь от подобной спутницы?

«Господи, помоги!» — взмолился про себя и Он меня услышал.

— Анна Алексеевна, господа, прошу прощения, но нашу прелестную собеседницу Мария Фёдоровна желает немедленно видеть, — в роли спасителя оказался великий князь.

И, подхватив под локоток, тут же увёл девушку прочь. Мы с Александром Карловичем только и успели, что коротко поклониться им вслед. Правда, напоследок девушка строго посмотрела на меня и всё-таки оставила за собой последнее слово:

— Николай Дмитриевич, вы так и не ответили на моё предложение. Я всё ещё жду вашего согласия!

Александр Михайлович повернул голову, наклонился к девичьему ушку и проговорил что-то, слышное только им обоим. Выслушал ответ, весело рассмеялся и оглянулся на нас с Паньшиным. Да на меня он оглянулся, Паньшин тут не при чём.

А мы с Паньшиным посмотрели друг на друга и дружно вздохнули. И улыбнулись. Не успели на радостях перемолвиться между собой, как всех гостей пригласили в обеденную залу, где у каждого из приглашённых было своё персональное место. Обед как обед, ничего особенного. А я-то рассчитывал на изыски. М-да…

На первое что-то похожее на густые щи, только непонятно какие. На мой вкус не кислые, но и не пресные. Непонятное, в общем. Глянул по сторонам, а все сидящие эти щи квасом запивают. Скосил глаза за плечо, официант тут же подшагнул, наклонился, глянул вопросительно. На запотевший кувшин ему указал и проконтролировал, как он мне в бокал напиток наливает.

Зачерпнул и проглотил очередную ложку густого супа, сделал глоток кваса. Понятно теперь всё. Квас кислый и нисколько не сладкий, с таким пресным капустным супом самое то. Сразу какой-то вкус появился.

Потом ещё бульон из ершей в небольших плошках подали. С ним всё просто, выхлебал, горячими пирожками с рыбой заел, и хорошо. Все порции небольшие, тарелки неглубокие, чувство голода притупилось, но далеко не убежало, рядом осталось. Проводил глазами уносящего блюдо с пирожками официанта и пригорюнился. Всё, что ли?

Нет, не всё, на радость мне и окружающим меня соседям. Не один я пироги глазами провожал, и не один новой еде обрадовался. Нет, никто не ёрзал в нетерпеливом ожидании, не допускал радостных восклицаний, всё было чинно и благородно. Но предвкушающий блеск глаз едоков ясно показывал истинную суть обуревающих их чувств. Принесли куриные котлетки, потом ещё какую-то жареную мелкую птицу, названия которой я не знал, да и не хотел знать. Главное, что пахла она одуряюще вкусно и выглядела просто очаровательно. Грех, конечно, подобное о еде говорить и думать, но что есть, то есть. И есть, это не от слова «кушать»…

На рыбу из осетровых не обратил внимания… Нет, не так. Обратил, конечно же, но больше из-за того, что она из осетровых была. Попробовать хотелось, не скрою, но непривычный к стольким переменам блюд желудок потихоньку начинал отказываться от приёма пищи. Котлеткой с птицей насытился. А мне же интересно, что ещё впереди будет? Поэтому нужно оставить чуточку свободного местечка.

В душе разочаровался, когда мимо пронесли большое блюдо с какой-то кашей. В первый момент подумал, что плов без куркумы, но когда разглядел, то понял, что ошибся. Не плов это, а перловка. С мясом, конечно, и овощами. Собрался с силами, уже и распростился со свободным местечком в животе и приготовился есть, что подают. То есть, накладывают на тарелку. Но ошибся, не про нас была та каша. Блюдо императору на стол поставили. А в обеденный зал уже внесли следом за кашей жареных поросят!

«Это совсем другое дело!» — обрадовался такой приятной неожиданности. А уж какие замечательные запахи по залу поплыли, словами не передать. Желудок радостно квакнул, сразу в нём место в достатке появилось, похоже, принялся активнее переваривать ранее проглоченное. Пришлось привести его к порядку очередным глотком из бокала.

Пока разделывали на куски поросёнка на нашем столе, Александр Карлович меня вполголоса успел просветить:

— Очень рекомендую вам поросёнка вот с тем соусом употребить. Сделан по личному рецепту Его Императорского Величества.

И показал мне глазами на соусницу с содержимым ярко-красного цвета.

Употребим обязательно, если по личному рецепту…

А я где-то когда-то читал, что государь этот был аскетичен в еде и ел только простую пищу. Когда подали первое, то почти уверился в этом, но котлетки и птица заставили усомниться, а поросёнок меня приятно порадовал и в значительной мере поколебал эту уверенность. Закуски и десерты окончательно доказали всю ошибочность когда-то прочитанного. Впрочем, написать можно всё, что угодно, по себе знаю, а бумага, как правильно утверждают, так же всё стерпит…

Молчаливыми тенями скользили за нашими спинами официанты, очередные блюда словно по волшебству оказывались на столе, а тарелки наполнялись будто сами по себе. Порции у каждого были свои по величине, кое-кто отказывался вообще от каких-то определённых блюд.

От горячительных напитков отмахнулся не только я, но и Паньшин. Употреблял ли их Император? Я этого не видел, поэтому сочинять не стану, очень уж далеко от нас находился императорский стол. Выпивали ли присутствующие? Выпивали, своими глазами наблюдал. Но не более чем по рюмке-другой перед первым и вторым. Вино так и простояло нетронутым у нас на столе. За нашим столом дам не было, а мужчины предпочитали более крепкие напитки.

В основном, как успел заметить, налегали на воду, различные морсы и, конечно же, квас. Хотя после бокала кваса и у меня в голове несколько зашумело. Похоже, квас-то не совсем безалкогольный…

Обед затянулся надолго. За временем не смотрел, но показалось, что он длился целую вечность. Потому что никто не освободил меня от обязательных застольных бесед и надоедливых расспросов. Окончанием застолья послужило вставание со своих мест императорской четы. Потом гости разделились, часть из них направилась обратно в зал, кто-то, буквально единицы, остались за столом, остальные же вышли на галерею. А я потихонечку потянул Паньшина на выход. Пора на ипподром возвращаться, у нас завтра день очень напряжённый. Правда, у меня все дни напряжённые, мчусь вперёд на всех парах и оглянуться не успеваю. А замедляться и расслабляться нельзя, иначе пропаду…

Опять же, сколько времени на обратную дорогу потребуется, неизвестно. Возможно, придётся до утра добираться. Это государю хорошо, приказал, и к твоим услугам весь транспорт столицы. И не только столицы…

Ничего, в крайнем случае, в дороге попробую поспать и отдохнуть. Пока молодой, такие штуки «на ура» проходят.

До станции пришлось идти пешком. Хорошо, что не очень далеко было, на извозчике сюда гораздо дольше почему-то добирались, и на улице стемнеть не успело. Да и время за разговорами пролетело быстро. Делились впечатлениями о приёме, об обеде. В основном я задавал тему одним, максимум двумя предложениями и дальше выслушивал развёрнутый ответ Александра Карловича. И выслушивал очень внимательно, подобная информация никогда не помешает. Тем более, мне.

Слабо выраженный акцент в разговоре с императорской четой почти не заинтересовал. Привык уже к подобному за то время, что нахожусь здесь. С кем не заговори, обязательно в ответ звучит или французский прононс, или немецкий. А то и оба вместе, как в данном случае. На оканье обратил слабое внимание, но и то больше от удивления. Государь же, а окает. Впрочем, здесь всё окают и акают…

Поезда на столицу дожидались почти два часа. Приобрели в кассе билеты, потом Паньшин предложил эти два часа провести в комнате ожидания для публики первого класса. За деньги, конечно. Но оно того стоило. Получилось, словно сняли номер в гостинице. Небольшой такой номер, прямо скажу, но чистый и с кроватями. Паньшин ложиться не стал, а я сразу упал и отключился. И даже раздеваться не стал, завалился поверх одеяла, только подушку из вертикального положения успел перевести в горизонтальное. Александр Карлович ещё что-то этакое говорил, но голос его истончился и через мгновение вообще пропал.

Снились кошмары. Преследовала меня белокурая бестия в сопровождении великого князя, догоняла, тянула когтищи, разрывала рубаху и царапала грудь. А я старался изо всех сил и не мог от неё убежать или оторвать цепкие лапки от своей окровавленной груди.

Рванулся изо всех сил, вырвался, вскочил, размахнулся, и…

Увидел перед собой ошарашенного Паньшина. С протянутой в мою сторону рукой.

— Что это вы, Александр Карлович, руки тянете? — поинтересовался и сделал шажок в сторону, вдоль кровати. На всякий случай проявил разумную осторожность, а не отступил или струсил.

— Что? — переспросил Паньшин. Посмотрел на свою руку и быстро опустил её. — Ах, это. Собирался потрясти вас за плечо, чтобы разбудить. На слова вы никак не реагировали. А вы что подумали? Или приснилось что?

— Приснилось, — выдохнул, вытер пот со лба и огляделся.

— Проснулись? Тогда умыться можно вон там, — правильно понял меня Паньшин и указал направление на умывальник в углу. — Поторопитесь, Николай Дмитриевич, поезд прибывает через 10 минут.

Укорять его за то, что разбудил так поздно, не стал. Молча ополоснул лицо, так же молча собрался и сообщил, что готов выдвигаться на перрон. Спать хотелось неимоверно, держался на силе воли.

Билеты мы взяли в первый класс, а вагоны тут оказались Александровского завода, поэтому вход в вагон один. Второй закрыт по причине… А не знаю, по какой именно. Просто закрыт, и всё. Предъявили билеты проводнику, поднялись по железным ступенькам в вагон. Пришлось идти по коридору в поисках своего купе. За спиной что-то угодливым голосом говорил проводник, но кто бы его слушал? Засыпали на ходу. Даже железный Паньшин к этому часу начал выключаться.

Добрели до своего купе с заветными циферками, распахнули дверь. Чистенько, ковровая дорожка на полу, постели заправлены. Сунули билеты в руки проводнику и прошли внутрь.

Закрыли дверь за собой на защёлку. Ещё смогли переглянуться, улыбнуться и кивнуть друг другу, после чего оба без сил рухнули на свои диваны. Я — досыпать, Паньшин — не знаю…

Варшавский вокзал встретил шумом и гамом, мельтешением озабоченных носильщиков, снующей туда-сюда пассажирской и праздной публикой, лоточниками и буфетами, запахом угля и пара, свежей выпечки и горячего кофе. Несмотря на всё это, настроение было замечательное! Радовало то, что прекрасно отдохнул за ночь, что вчера удачно ускользнул из Гатчинского дворца, что не последовало никакого продолжения со знакомством…

Стоило помянуть чёрта… Чертовку, то есть, как на безоблачное моё настроение набежала хмурая туча вчерашних воспоминаний и избавиться от них могло только посещение уже работающего в такую рань привокзального заведения общепита. Недаром же я унюхал завлекающие запахи! Чем ближе к точке, тем они сильнее, тем обильнее происходит слюноотделение. Поверьте, в подобном случае становится не до воспоминаний, а все неприятные мысли быстро вытесняются более вкусными и приятными ощущениями. Кофе и пирогами, пирогами и кофе…

Последним мы и подкрепились. Желудок вчерашнего добра не помнит, тем более после такой беготни по необъятным просторам Санкт-Петербургской губернии, и с радостью принялся переваривать закинутое в него ароматное и вкусное топливо.

Найти извозчика никакого труда не составило. Удивились такому факту, но водитель кобылы тут же поведал нам об огромном интересе публики к сегодняшнему празднику воздухоплавания на Удельном ипподроме. Правда и запросил из-за этого в полтора раза больше, сославшись на то, что туда-то он довезёт нас, а вот обратно поедет пустым. Пришлось согласиться…

***

— Чем ты так напугал нашего юношу, что он настолько быстро ретировался из дворца? — Александр Александрович потянулся за стоящим на столике бокалом, взял его за запотевший бочок, игнорируя причудливо изогнутую ручку, и с наслаждением отхлебнул прохладное содержимое. Откинулся на спинку плетёного кресла, поморщился, когда оно жалобно скрипнуло под его весом, и едва заметно улыбнулся в усы.

— Я напугал? — удивился великий князь. — Познакомились и разошлись в разные стороны. Посчитал, что так будет лучше, а то молодой человек мог бы подумать, что мы в нём слишком заинтересованы. А ты сам знаешь, насколько опасны для молодого неокрепшего ума подобные мысли. От одного только приглашения отобедать в Гатчинском дворце может закружиться голова. А тут ещё и представления столь важным государственным мужам и личный разговор с тобой и Марией Фёдоровной. Про себя я уже промолчу.

— А зачем ты к нему эту молоденькую фрейлину подвёл? — скривил лицо в брезгливой гримасе государь. — Признайся, наверняка ведь с какой-то определённой целью?

— Никакой цели не было. Подошла и попросила представить княжичу. Признаться, меня и самого несколько удивила столь необычная просьба…

— Использовать великого князя в роли сводника необычно, тут ты прав, — с той же брезгливой гримасой на лице проговорил Александр Александрович. — И как она объяснила свою просьбу?

— В том-то и дело, что никак. И получилось всё случайно вроде бы. Это я уже потом начал вспоминать нашу с ней короткую встречу, и сообразил, что девица очень хитро повела разговор. Мне просто некуда было деваться и пришлось идти и знакомить…

— И тебе это не понравилось… — подытожил государь.

— А кому подобное может понравиться?

— Понимаю. Нехорошо, когда красивая девица предпочитает общению с великим князем знакомство с никому неизвестным доселе юношей. Да ещё и просит этого великого князя выступить в роли сводника. Так? — Александр Александрович взял в свободную руку салфетку и принялся яростно перебирать её пальцами. Словно хотел оттереть с них то невидимое, в чём только что запачкался.

— В твоих устах это звучит несколько двусмысленно, ты не находишь? — поморщился Александр Михайлович, которому явно не по душе пришлись слова государя.

— Не нахожу! — отрезал государь. Поставил бокал на стол, вытер мокрую руку той же салфеткой, пошевелил чистыми пальцами. — Я не хочу указывать тебе на твои промахи, но сейчас от тебя зависит слишком многое. И это не очередной твой невыполнимый и дорогостоящий проект, и даже не легкомысленный флирт с очередной фрейлиной, а по-настоящему важное государственное дело!

— Вот этот мальчик и есть важное государственное дело? — скривился Александр Михайлович. — Не слишком ли ты много внимания уделяешь этому юнцу? А мои проекты пусть и дорогостоящие, но отнюдь не невыполнимые!

— Этот, как ты говоришь, юнец, уже толкнул вперёд своим изобретением Россию, и я уверен, что теперь она не скоро остановится. А ещё он им заткнул за пояс всю Европу! — государь резко вскочил на ноги. Отодвинутое кресло с грохотом опрокинулось на пол. — Его проекты, в отличие от твоих, уже работают на благо нашей страны и приносят ощутимую пользу!

Приоткрылась входная дверь и в образовавшуюся щель заглянула Ольга. Внимательным взглядом глянула на рассердившегося отца, на хмурого князя, на упавший стул.

Александр Александрович выдохнул и властным жестом выпроводил дочь прочь! Девушка скрылась, тихонько притворив дверь.

— Это каким же таким образом? — неприятно удивился Александр Михайлович, которому никакого дела не было до скрипа какой-то там двери. Обида за свои отринутые Адмиралтейством проекты так и жгла его сердце, а несправедливые слова государя, в которых он сравнивал его, великого князя, с каким-то безвестным юнцом, неприятно ранили в самую душу.

— Потому что его изобретение успешно работает! — внезапно успокоился государь. Поднял за спинку упавшее на пол кресло, поставил его на ножки, покачал, проверяя на прочность. Глянул на закрытую дверь, нахмурился и снова уселся. Опустился осторожно, словно опасался, что после громкого падения кресло не выдержит его веса. — И стоит оно, в отличие от твоих дорогостоящих проектов, сущие копейки! Больше того, сегодня мне Пантелеев удивительный доклад подготовил. Этот молодой человек настолько заинтересовал Жуковского, что тот сам, заметь, сам, лично выехал в столицу! Не к себе его пригласил, как можно было ожидать при всех заслугах, а сам выехал. Всё-таки Николай Егорович мало того, что профессор, так он к тому же член-корреспондент Академии наук и действительный статский советник! И при всех своих званиях и заслугах сам лично к нему едет. Впервые за очень много лет. Для чего же? Да для знакомства с одним очень перспективным молодым изобретателем. С юнцом, с мальчиком, как тут кое-кто говорит! Почему-то не твои проекты его заинтересовали, а изобретение князя Шепелева…

Государь замолчал, потянулся за бокалом. Но, прежде чем приложиться к простой глиняной кружке, устало сказал:

— Так что я настоятельно рекомендую тебе умерить свой пыл, унять гордость и воспользоваться этим знакомством к своей пользе.

— Это каким же таким образом, позволь спросить? — больше по инерции повторил Александр Михайлович. Великий князь ещё не остыл, но видно было, что начал задумываться над только что услышанным.

— Неужели непонятно? Или ты дальше своих кораблей ничего не хочешь видеть? Жаль. Получается, зря я надеялся на твою помощь. И зря поручил тебе это важное для меня и России дело. Придётся просить Николая заняться образованием и развитием первого в мире… — император специально выделил голосом последнее словосочетание. — Воздушного Флота. Пусть тряхнёт стариной…

Александр Александрович нарочито глубоко призадумался:

— Или с Алексеем поговорить, уговорить его взвалить на себя эту непосильную для обычных людей ношу?

— Не нужно ни с кем говорить! — заторопился Александр Михайлович. — Я прекрасно понимаю, почему ты именно меня хочешь поставить на это место, и уверяю, что приложу все силы, чтобы оправдать твоё доверие. Просто мне немного стало завидно, что это не я, а он придумал этот аэроплан.

— Не аэроплан, а самолёт, — поправил князя государь. — Привыкай к новому названию сразу. Так тебе будет легче потом. И учти, на молодого князя я возлагаю очень большие надежды. Очень. Пантелееву приказано обеспечить ему круглосуточную охрану. Самолёт выкупит ГАУ, это уже решено.

— А как же тогда… — Александр Михайлович даже растерялся от этих слов, поэтому и перебил государя.

— Молодой Шепелев поступит в Михайловское училище и закончит его досрочно. Уверен, что ему по силам сделать это. Но до поступления он обязательно должен будет встретиться с Жуковским. От этого разговора будет зависеть вся его дальнейшая судьба. Постарайся, чтобы они встретились при твоём непосредственном участии. Теперь поговорим о том, каким я вижу твоё участие в этом новом деле…

***

«А день такой погожий…»

И я второй раз поднимаю самолёт в воздух. Второй раз сижу как на иголках, а сердце замирает при каждом чихе или перебое мотора. Сколько ещё он сможет продержаться? Да, масло меняю после каждого вылета, топливо фильтрую по два раза, а толку? Нет, несомненная польза от подобного обслуживания есть, не спорю, но обыкновенную усталость механизмов никто не отменял.

Он и так уже столько проработал, сколько ни один из них не продержался. Списываю ещё и на то, что эксплуатирую его с минимальными нагрузками и не газую то и дело почём зря. Максимальные обороты использую довольно редко и наработка моторочасов на них у меня минимальная. Плюс принудительное охлаждение и редуктор, который принимает на себя основные крутящие моменты и нагрузки.

Сегодня буду выполнять на один полёт больше. Только что Паньшин разбросал плакатики над ипподромом, сейчас будет делать то же самое, только над центром Петербурга. Затем крайний вылет на потеху собравшейся публики. И вместо Александра Карловича пассажирское кресло займёт кто-то из спонсоров. Кто конкретно, пока не знаю, мне ещё не доводили. Надеюсь, кто-то адекватный…

А пока взлетаем в северном направлении вдоль центральной трибуны под радостный гомон заполненных до отказа трибун, под мельтешение флажков в руках разгорячённой публики. Под размахивание головными уборами, зонтиками и прочей носимой ерундой. А ещё где-то там, в главной ложе, находится Его Императорское Величество вместе со всей своей семьёй и свитой. Стараюсь в ту сторону вообще не смотреть, отвлекает. И шум толпы пропускаю мимо ушей. Для меня сейчас только один шум существует — стрекотание работающего мотора.

И во время полёта постоянно осматриваю местность под нами, подыскиваю подходящие посадочные площадки. Так, на всякий случай. Оно и спокойнее, и надёжнее. В районе ипподрома я как бы уже всё изучил, могу с закрытыми глазами самолёт посадить при отказе двигателя, а вот в городе…

Короче, мысли такие от себя гоню, но при всём при том площадки для аварийной посадки нужно знать!

Набираю высоту, разворачиваюсь на сто восемьдесят и беру визуальное направление на устье Чёрной речки. Проходим над Невкой и Александр Карлович начинает готовить плакатики к сбросу. Ножиком режет бечеву на плотно упакованной первой пачке.

Пачка тяжёлая, приходится держать её на коленях и выбрасывать в приоткрытую дверку порциями. Сколько получится ухватить, столько и полетит за борт.

Самолёт идёт ровно, не болтается, нет никакой турбулентности. И даже над речкой не тряхнуло. Потому что до полудня ещё далеко, и воздух только-только начинает прогреваться. Слева в боковое стекло кабины заглядывает жгучее солнце и заставляет щуриться. Жарко. И уже далеко справа, над заливом, начинает образовываться первая кучёвка. Облака пока небольшие, круглые и похожие на куски белоснежной ваты. Хотя, здесь такой ваты нет, она в аптеках серая, как будто не отбеленная. Это я недавно узнал, когда к перелёту готовился и аптечку собирал.

Скоро внизу станет совсем жарко, начнётся активное испарение влаги, и облака эти заклубятся причудливыми изменчивыми формами, пойдут в рост, вымахают на много километров в высоту. Интересное зрелище, я вам скажу! Особенно, когда верхушка сверкает в солнечных лучах ослепительной белизной.

Потом эти облака разрастутся ещё больше, набухнут, наберут влаги и посереют в нижней их части. И тогда уже точно станут похожими на местную вату. Могут при благоприятных условиях разрастись ещё больше и превратиться в мощно-кучевые и даже в грозовые, свинцово-чёрные, опасные молниевыми разрядами и повышенной турбулентностью вокруг них. От таких лучше держаться подальше.

А пока они радуют глаз своей белизной и мультяшным видом, и смотреть на них просто одно удовольствие! И мы летим в прозрачном воздухе, под нами проплывают кварталы Петроградки, чётко впереди высится указательным створом шпиль Петропавловки, который я на этот раз обхожу стороной. Недалеко, потому что здесь нам предстоит начинать разбрасывать плакатики.

Дальше Нева, Зимний и Адмиралтейство. Паньшин торопливо потрошит вторую пачку бумаги, а я очень пологим и плавным левым доворотиком выхожу на Невский. И вообще стараюсь не допускать резких маневрирований, потому что правая дверка у нас приоткрыта. Мало ли? Александр Карлович хоть и пристёгнут, но чего только в жизни не случается…

С Невского на Смольный, девиц-воспитанниц тоже нужно интересным зрелищем порадовать, оттуда на Лавру и Сенную площадь. Фонтанка остаётся слева, а я разворачиваюсь как раз за Никольским собором и иду между Мойкой и каналом. На траверзе Исаакия блинчиком разворачиваюсь на Адмиралтейство, оставляя Собор по левую руку. И повсюду за нами стелется шлейф из разрисованных плакатиков. Вниз не смотрю, не до того мне. Слишком тяжкая работа, визуально держать горизонт и скорость на одной и той же высоте. Только отмечаю нужные курсовые ориентиры и стараюсь выполнить задуманный и согласованный с организаторами маршрут. Они меня уверяли, что власти согласились на мой пролёт над центром. И даже не возражали против разбрасывания листков бумаги. Поэтому лечу спокойно и ни о чём плохом не думаю. Да краем глаза всё время контролирую Александра Карловича, чтобы он, не дай Бог, в проём на выпал. Мало ли…

Ну, об этом я уже упоминал и кажется, точно такими же словами. Ну и что, что повторяюсь? Авиация, она вообще новое не особо любит. Лучше по старинке, по сапогу, как мы сейчас. Надёжнее как-то…

Адмиралтейство остаётся по левую руку, и мы уже почти его прошли, как вдруг прямо передо мной древесина козырька щепится острыми лохмотьями! Паньшин же ничего этого не замечает, он упорно продолжает выбрасывать в дверную щель остатки плакатиков, в кабине гуляет сильный сквозняк, воздух шумит, поэтому ничего не слышно. Щепа попадает в глаза, и я на мгновение слепну от сильной рези и боли. Слёзы текут ручьём!

Левой рукой осторожно проверяю глаза, промаргиваюсь. Больно, конечно, то ли стружка, то ли крошки не хотят вылетать из-под век, но и пусть с ними. Главное, что зрение в порядке, и я кое-как, но вижу! И вдвойне отлично, что рука на ручке управления не дрогнула, что самолёт так и идёт по прямой и никуда не валится. А на крыле между тем появляется ещё одна пробоина, и я понимаю, что по нам стреляют!

Тут же правую педаль до упора в пол, газ на максимальные обороты! Ручку чуть от себя, газ на холостые, и самолёт уходит в скольжение на правое крыло. И снижается, снижается…

Но и этого оказывается мало! Тут же следуют несколько сильных ударов по корпусу. Кто же там такой меткий?

Аппарат вздрагивает, дрожь пробегает по корпусу, отдаётся в ручке, всхлипывает мотор, из-под капота выбивается пар и окутывает кабину белым облаком. И, как будто уже сделанного мало, сдавленно вскрикивает Александр Карлович, и его безвольное тело обвисает на ремнях. Над его головой красными брызгами окрашивается потолок кабины. Перехватываю ручку левой рукой и правой трясу его за плечо и делаю только хуже — тело тут же заваливается на левый бок. Дальше ремни не пускают. Тут же достаётся и мне. Правый бок обжигает сильным ударом, рука немеет и теряет всякую подвижность. От боли темнеет в глазах, но сознание не теряю. Нева и Зимний остаются чуть слева, а впереди и почти подо мной Дворцовая площадь. Высоковато, но и деваться мне некуда, нужно как-то садиться. Мотор сдыхает окончательно, но и пар пропадает. Ручку от себя и мы падаем, падаем вниз…

Глава 15

Сиденье подо мной становится скользким, как мыло. И горячим. Кровь обжигает, струится по боку. А я начинаю медленно, но уверенно сползать вниз, наваливаться грудью на переднюю панель. Привязные ремни удерживают от окончательного сползания с сиденья. Вижу перед собой грустного золотого ангела с крестом в руке, и в затуманенном от сильной боли и кровопотери сознании уже видятся яркие картинки райских кущ. И этот ангел меня уже встречает. Даже рукой манит, вроде бы как подзывает к себе — «пора, брат, пора»…

«Бред сивой кобылы! Рано мне ещё к тебе!» — вспышка ярости разгоняет сумерки в моей голове, и я уже не ангел, и Александровскую колонну во всей её красе наблюдаю перед собой. И если тотчас не отверну в сторону, то не видать мне больше ни…

А ничего не видать! Ну, кроме ангелов на небесах, само собой. Да и насчёт «рано» тогда я точно ошибся! И следом ещё одна мыслишка проскользнула. И заставила хмыкнуть и мгновенно прийти в себя. А всего-то и подумалось — упадёт колонна или нет, если я в неё врежусь? И почему ангел золотой? Серый же вроде бы должен быть? Или это у нас серый…

Рву ручку резко изо всех сил на себя, ударившая перегрузка заставляет взвыть от боли в боку и в… Да всё тело моё сейчас одна сплошная болючая рана! Эта боль, а, может быть, и кровопотеря, здорово туманит сознание, отчего становится всё равно и совсем не страшно, и приближающаяся брусчатка не вызывает никакой паники. Какой может быть страх при такой боли? Стоп! Это уже было со мной совсем недавно. Только вместо брусчатки ТАМ в лобовое стекло летели зелёные сосны…

А ведь я так и падаю правым крылом вниз. И у меня пассажир в кабине!

Как только осознал этот факт, так сразу и толкнул левую педаль, да ещё и крен постарался выправить, убрать. Боли нет! Ничего нет, кроме самолёта и надвигающейся брусчатки. Эх, сейчас бы вывести обороты мотора на максимал, и был бы шанс уйти от столкновения с землёй!

Высоты не хватит... Не успею я вывести самолёт из падения. Не пикирования и не планирования, а именно что падения осенним листом вниз.

Мне повезло, что тяги не перебило, что конструкция самолёта получилась удачной, что рули слушаются, что удалось в последние мгновения перед ударом о землю выровнять аппарат по горизонту. Удалось, но не спасло. Так ровненько и шмякнулись брюхом о брусчатку! Почти. По крайней мере, в первый момент именно так показалось.

Но первый и основной удар приняла на себя стойка шасси!

Застонала от удара, но самортизировала калёная дуга, выполнила своё основное предназначение, погасила остаточную вертикальную. Правда, при этом здорово просела и почти выпрямилась в ровную линию, самолёт лишь слегка коснулся брюхом каменной мостовой, как она тут же распрямилась, спружинила и подбросила аппарат вверх. И не выдержала, лопнула. Жалобный звон настрадавшегося, но с честью выполнившего своё основное предназначение металла в кабине услышал.

И плоскости чуть ли не до брусчатки опустились, в центроплане подозрительный треск ломающегося дерева раздался. Отвалятся или нет?

Не отвалились, хрустнули, но на месте остались! Вот когда в очередной раз помянул добрым словом усадебных мастеров, кузнеца и плотника, Прокопыча и Емельяна Федотыча.

Подпрыгнули хорошо, зависли, а ещё горизонтальная скорость никуда не делась, плюс разворачивающий момент появился. И закружились мы над мостовой подобно карусели. Какие педали? Самому бы на сиденье удержаться! Нет, педаль в противоположную вращению сторону двинул, не без того, да толку-то!

В разбитый лобовик то Зимний вижу, то Главный штаб, то Дворцовую площадь с замершими на месте конными экипажами вокруг колонны, то Штаб Гвардейского Корпуса.

И поступательная никуда не делась, несёмся мы по инерции прямо на… А куда? Вроде бы как на угол Корпуса? Или на угол Главштаба? Ничего, осталось совсем немного, сейчас и узнаю, куда именно…

Эх, мне бы в проезд между этими двумя зданиями попасть! Он же широкий! Должен проскочить, просто обязан. Там два таких самолётика на встречных курсах разойдутся бортами. Вращение замедляется, скорость падает, и я хорошо вижу, как разбегаются в испуге прохожие, как со всех ног улепётывают прочь с моего пути испуганные лошади, запряжённые в коляски и экипажи. Работаю педалями, шевелю ручкой управления в попытках выровнять самолёт и направить его в этот проезд. Нам в него обязательно попасть нужно! Иначе ждёт меня лобовой удар о каменную гвардейскую стену, и он явно не будет способствовать остаткам нашего с Карловичем здоровья. Лошади же… Разбегутся!

Конструкция самолёта благополучно выдержала и разрушительный обстрел, и даже столкновение с земной поверхностью. Но судьба-злодейка решила на этом не останавливаться, ухмыльнулась в ответ на мою преждевременную радость и в очередной раз развернулась ко мне своей филейной частью.

Сначала проваливается в пустоту левая педаль. Волосы на голове встают дыбом в самом буквальном смысле, когда нога не ощущает никакой связи с рулём направления. Аппарат тут же начинает разворачивать вправо, как раз носом на Главштаб. Ещё успеваю компенсировать этот отказ креном, но трещит за спиной хвостовая балка. А крен окончательно добивает центроплан. Правое крыло выламывается вверх, улетает куда-то за спину. Только что и успеваю покрепче вцепиться в ручку управления, как самолёт резко переворачивает на правый бок!

Валюсь раненым боком вниз, насколько позволяют ремни. Прямо на безвольное тело Паньшина, и оно смягчает моё падение.

Так и скользим по камням мостовой на боку прямо в стену, на ходу нещадно обдирая лак, обшивку и снимая стружку с деревянных деталей фюзеляжа. Вдобавок то и дело цепляем мостовую железными стяжками и шпильками центроплана и обломками шасси.

Зато скорость окончательно потеряли, торможение получилось уж очень эффективным. Поэтому и столкновение со стеной вышло не таким критичным. Всего-то сорвало двигатель с опор моторной рамы и отломилось левое крыло, пошло по инерции вперёд. И законцовкой разбило окно на первом этаже Главштаба. Уж это-то я успел сообразить, догадался по характерному звону.

Боль вернулась. Навалилась со всех сторон, да так сильно, что меркнет свет в глазах. Зажмуриваюсь, шиплю что-то матерное сквозь плотно стиснутые зубы, жду, когда хоть чуточку станет легче, что отступит она немного. Жду, да не совсем. Левой расстёгиваю замок ремней и наваливаюсь всем телом на Александра Карловича. Бедолага застонал, вроде бы как попытался даже безуспешно зашевелиться, а я обрадовался — жив мой пассажир!

— Эй!? — доносится сбоку мужской обеспокоенный голос. — Вы там живые?

А я в ответ только еле различимый сип из себя смог извлечь! Рёбра болят настолько сильно, что не вздохнуть, ни… Выдохнуть!

— Не слышишь, что ли, как стонут? И даже шевелятся оба, — отвечает кто-то вместо меня. — Сами не вылезут, нет. Вытаскивать обоих нужно…

«Ну, наконец-то! Хоть кто-то сообразил!» — обрадовался услышанному.

— Врач нужен, — тут же авторитетно заявил ещё кто-то. — Они же в крови все. Без доктора я бы не советовал их трогать.

— И что? Так и оставить их внутри без помощи? — а это уже кто-то из женщин решился высказать своё возмущение бездействием зевак. — Они же кровью истекут, пока вы тут рассуждаете!

— Это да, могут и истечь, — согласился с возмущённой женщиной авторитетный. И присоветовал. — Через верх их нужно вытаскивать!

— Ну и чего же вы тогда стоите? Лезьте! — не успокаивается женщина.

«Решительная какая. И настойчивая», — восхитился. От подобной заботы даже как-то легче стало. А выбираться отсюда и впрямь поскорее нужно. Из покорёженного бака бензин капает, уже лужица приличная набежала. Хорошо ещё, что испаряется. Испаряется…

Носом уловил запах сигаретного дыма. Ох, ты! Задёргался поактивнее. Ну, это я так думал, что поактивнее. Зеваки меня тут же просветили насчёт моих заблуждений о собственной подвижности:

— Гляньте-ка, этот вроде бы как шевельнулся!

И тут же активистка обрадовалась:

— Если сам шевелится, значит, можно вытаскивать!

«Можно, можно, приступайте уже к спасательным работам», — матерюсь про себя от бессилия.

Дальше — просто. Набежавшие добровольные помощники под комментарии любопытствующих зевак вытащили нас через единственно доступный выход, через левую дверь. Для этого пришлось вытягивать нас из кабины за руки, иначе бы не пролезли в тесный дверной проём.

В первый момент ещё ничего, когда за запястья ухватили и потянули вверх, даже обрадовался, что смог рассмотреть место ранения. Пуля через мышцу навылет прошла. Сосуды крупные вроде бы как не задела, иначе бы я уже точно того, к ангелам бы отправился. А натекло с меня, как с поросёнка, так раны же! И бок, бок же ещё. Но что с ним я уже не смог разглядеть, потому что меня уже потянули дальше, и стало не до разглядываний себя любимого. Боль была жуткая. Не выдержал подобного издевательства над дорогим моему сердцу организмом и благополучно отключился.

И очнулся уже в больнице. Сразу понял, где именно нахожусь, потому что и запахи соответствующие тут витали, и медицинскую сестричку в белом халате с вычурным головным убором через стекло двери увидел. Опять же комната без изысков, белые стены, высокий потолок, три железные кровати, моя четвёртая. Обычные, между прочим, кровати, без подъёмных механизмов, одеяла серые, бельё чуть белее, но тоже немного сероватое и подушка. То есть, по две приплюснутых подушки на каждой кровати.

Свет из-за головы падает, освещает всё помещение. Посмотреть бы на окошко и за него на улицу, да никак, шея забинтована так туго, что головой вообще не двинуть. А дышу свободно. Умеют же медики, ничего не скажешь. Кстати, только сейчас про ранение в бок и руку вспомнил. Потому что не болит, вот и не вспоминал. Попробовал правой рукой шевельнуть, тогда только болью и полоснуло.

Отдышался, проморгал выступившие слёзы, проглотил… Ну, наверное, слюни. Пусть так будет. Зато сухое горло как-то смочил, дышать легче стало. Намёк понял, лежу смирно, попыток пошевелиться больше не делаю. А вот осматриваться по сторонам и глазами ворочать мне никто не мешает. И даже голову не пришлось для этого поднимать или поворачивать, прямо с подушки всё и рассмотрел. Высокая она, подушка-то, пусть даже и приплюснутая. Или две подушки, если по соседним кроватям судить. Кстати, а ведь я один в этой палате лежу. Думается мне, что эти три койки пустые на данный момент. Есть у меня такое чувство. Нежилые они какие-то, не измятые. И одеяла без единой складочки, и подушки ровненькие. Кстати, даже полотенца на спинках кроватей висят. Точно такие же, как у нас в училище были — вафельные! Интересно…

Стоп! Если три кровати пустые, то где Паньшин?

***

— Александр Ильич, прикажите узнать, в чём дело? — покосился на Пантелеева государь. — Куда самолёт запропастился?

— Сей же час распоряжусь, Ваше Императорское Величество, — церемонно-вежливо склонил голову генерал и тут же отправился выполнять поручение.

Правда, ушёл недалеко, в нескольких шагах чуть ниже ложи располагалась свита, среди которой было немало жандармских, да и не только жандармских, чинов. Им-то и отдал соответствующее распоряжение командир Корпуса.

— Сейчас всё узнают, — вернулся и доложил Государю.

А сам не на поле беговое, на вход смотрит, суета непонятная там образовалась. Чуйка сработала — сейчас всё и прояснится!

И впрямь, сначала какой-то взволнованный и бледный до синевы поручик прибежал, остановился в самом низу, перехваченный офицерами конвоя, отрапортовал, вытянувшись и приложив руку к виску. Оба оглянулись, задрали головы вверх, столкнулись взглядами с Пантелеевым.

Александр Ильич изобразил вопрос, внизу офицер оказался грамотным, сообразил сразу, что от него генерал хочет и знаками показал, что всё плохо. Пантелеев и поманил его к себе, не захотел в испорченный телеграф играть.

— Докладывайте без обиняков, господин капитан, — оборвал начавшееся приветствие, приказал сразу переходить к существу.

— Караул Адмиралтейства сделал несколько залпов из новых винтовок по аэроплану. Начальник уверяет, что якобы лично разглядел бомбу в руках воздухоплавателя! Поэтому и приказал стрелять подчинённым.

— Какую бомбу? — растерялся Пантелеев.

— Так слухи по всему городу ходят уже, — поспешил пояснить сказанное капитан. — Как с аэроплана бомбы кидали! Вот начкару и показалось, что аэроплан на Адмиралтейство нацелился.

— Слухи ходят! По всему городу! — прогрохотал сердито подошедший со спины жандарма Государь. — Мы ещё ничего не знаем, а весь город уже слухи распускает! Что ещё говорят? Да ты, капитан, не тянись, не на плацу. Рассказывай, что знаешь.

— Ваше Императорское Величество, — офицер и не подумал расслабляться. — Караульные произвели два залпа, и аэроплан упал прямо на Дворцовую площадь. Оторвавшимся крылом было выбито окно в приёмной ГАУ.

— А люди в аэроплане, что с ними? — С молчаливого разрешения государя задал вопрос Пантелеев.

— Все живые. Оба находятся в больнице. Им оказали помощь.

— И как только попасть умудрились? — проговорил удивлённый государь. — То стреляют в белый свет, как в копеечку, то всем караулом по аэроплану высоко в небе попадают!

— Злой рок, Ваше Императорское Величество! — гаркнул офицер.

— Какой ещё рок?

— В карауле оказались одни сибиряки, — тут же объяснил офицер. — Охотники. Белку, говорят, в глаз бьют, уток на лету сшибают, а эта штука куда как крупнее утки оказалась!

— Насчёт белки и уток ничего не скажу, а по аэроплану точно не промазали… Говоришь, князь с адвокатом уцелели?

— Так точно! Живые оба!

— Тогда приказываю наградить солдатиков караула за отличную службу и стрельбу! — неожиданное решение Государя озадачило не только Пантелеева, но и прислушивающуюся к разговору свиту. — Пётр Семёнович, вы слышали?

— Слышал, — эхом откликнулся Ванновский. Подшагнул ближе, оглянулся на тут же навостривших уши свитских и понизил голос, чтобы уж точно никто из них ничего не услышал. — Государь, позвольте дать вам небольшой совет?

— Слушаю, — склонил голову Александр Александрович.

— Не торопитесь награждать. Позвольте мне сначала разобраться, что там на самом деле произошло?

— Хорошо, вы правы. Разберитесь, Пётр Семёнович, и сразу же мне доложите.

***

Поискал хоть какую-то штуку, с помощью которой можно дежурную сестричку вызвать, но ничего рядом не нашёл. А между тем пить хотелось неимоверно. И слюни во рту уже закончились. Попробовал пошевелиться, да ничего у меня не вышло. И больно, и повязки не дают двигаться. Ладно левая у меня в бинтах, а с правой-то что случилось, что и она такая же? Пришлось лежать и ждать, пока кто-нибудь не соизволит в палату заглянуть.

Показалось, что прошла вечность. Наконец, дверь бесшумно отворилась, в помещение зашла женщина в белом халате и такой же белой косынке и принялась шоркать шваброй по полу. Попытался голос подать, да не вышло у меня ничего, сиплю еле слышно, до того всё пересохло. Нет, даже такой сип можно было бы услышать, если бы сестричка помоложе была. А эта в возрасте дряхлом, со слухом у неё наверняка проблемы. Поэтому сипи не сипи, а всё равно вряд ли услышит. Рукой не двинуть, пришлось ногой дрыгнуть. А уборщице хоть бы что, не замечает она моих потуг.

Пошевелил рукой, той, которая осталась условно целой. Условно, потому что и она в бинтах по самые гланды. Ну, или по горло. Наверное, ободрали сильно, когда из самолёта вытаскивали. Не реагирует! Вся отдалась увлекательному процессу шорканья шваброй по полу! Хоть плач, но и это мимо, она же глаз от пола не поднимает. Ну и сколько можно одной и той же тряпкой грязь в палате разводить? Пора бы и сполоснуть в ведре с водой хотя бы разок!

Не сполоснула…

Сделала видимость влажной уборки и испарилась, не поднимая глаз выше ведра с водой.

Сделал ещё одну неудачную попытку подняться с кровати и успокоился, настроился на долгое ожидание. Лежу, глазами хлопаю, белёный потолок над собой рассматриваю. А за дверным стеклом периодически силуэты мелькают. Поначалу пытался привлечь к себе какое-то внимание, да одним морганием много не сделаешь. Потом плюнул и просто лежал. И, о, чудо, наконец-то ко мне явились посетители! Именно что явились!

Потом доктора набежали, медсёстры, вода появилась, ну и прочее. Посетителей, правда, сразу же выгнали прочь из палаты, но дело своё они сделали, за это им моё большое искреннее спасибо!

Водички принесли испить, жизнь заиграла свежими красками. И, главное, голос появился. Первым делом про Карловича спросил. С затаённым страхом, а ну как не пережил Паньшин аварийную посадку. Ведь недаром же его в палате нет?

Живой мой напарник. И даже очень хорошо себя чувствует. Настолько, что сейчас уже и на улицу выходит. Гуляет по больничному парку, так сказать. Ему повезло больше, чем мне, все ранения касательные. И голову лишь зацепило. А то, что крови много натекло, так голова же! И сознание он потерял по этой же причине, удар хоть и касательный, но неслабый. В общем, повезло Карловичу. И не навестил, тоже мне компаньон! А я тут голову ломаю… Ну, Паньшин…

А дальше потянулись больничные будни, медленно, лениво, неспешно. Но, что оказалось удивительным для всего местного белохалатного персонала, недолго. Уже через несколько дней затянулись все мои раны, даже пришлось поторопиться и снять швы, чтобы нитки не вросли. Выдирай их потом с мясом. Ну или ещё что-то этакое, я не вникал. Лишь понял, что врачи как-то спешно засуетились после очередного обхода, даже пошумел кто-то в коридоре по этому поводу на кого-то там. И покатили меня на каталке в перевязочную. Тогда-то я в коридоре и встретил своего компаньона. Идёт, поганец, девушку в белом халатике под локоток придерживает, склонился к маленькому ушку и шепчет что-то доверительно. А тут меня катят. Это нужно было видеть, как Паньшин отреагировал. Чуть было не подскочил на месте. Локоток тут же из своих цепких ручонок выпустил, к каталке метнулся, справляться о моём самочувствии принялся. Ну-ну…

А, с другой стороны, кто я для него? Клиент? Средство для зарабатывания денег? Причем возможных денег, да ещё и не прямо сейчас, а когда-нибудь в будущем. И суетится сейчас только потому, что опасается потерять уже вложенное в мои будущие идеи. Компаньон же, туды его растак. Ладно, Бог с ним…

Ну а потом уже и я начал вставать потихонечку с помощью Карловича. В первый раз медсестричка мне помогала с кровати подняться, ну а потом я Паньшина на помощь привлёк. Почему? А потому что! Очень справные тут сестрички. Пусть просторные платья и белые передники с косынками тщательно скрывают прячущуюся под ними фигуру, но руки-то не обманешь! Всё они чувствуют, руки-то. А сёстры вдобавок то ненароком грудью прижмутся, то округлым бедром, то вообще всем своим упругим и горячим телом, когда помогают из ласковых объятий кровати выбраться. И, как будто этого мало, ещё и потом поддерживают за талию при ходьбе. Ну и мне приходится их приобнимать по мере возможности и опираться на округлые женские плечи, потому что передвигаться самому первое время очень тяжело было. А я же не железный…

Так что лучше без них всё-таки…

Нет, я и раньше пытался активно шевелиться, но располосованная бочина заставляла лежать на кровати. Ещё бы, от бедра до шеи, словно ножом распахали.

Что интересного ещё произошло? Буквально на второй день моего здесь пребывания в палату завалилась целая делегация! Вошли, растеклись вдоль свободных участков стен, в проходе между кроватей выстроились. Кто-то из гостей присел, было, на одну из пустующих кроватей, да суровое покашливание сопровождающего гостей врача заставило нарушителя порядка сразу же вскочить на ноги и тихим голосом извиниться за свой проступок.

А я лежал и выслушивал аккуратную приветственную речь Жуковского. Да, того самого, основоположника гидро и аэродинамики и всей русской авиации!

Разговор закономерно затянулся. Начался с ожидаемого вопроса о моём самолёте, о том, откуда я идею постройки именно такого аппарата взял? Никто же не верил, что такой молодой человек, как я, да ещё и без должного технического образования, мог придумать что-то такое. Планер, да ещё и самолёт с мотором, которые успешно поднимаются в воздух и мало того, на удивление всему миру довольно-таки продолжительное время на него опираются, летают. Пришлось доказывать в разговоре своё право на изобретение. Ух и разговорились мы в процессе этого доказательства с профессором. Нет, выпендриваться и поражать всех присутствующих своими передовыми для этого времени знаниями, сыпать формулами и приводить свои расчёты я не стал, всё равно сейчас никто мне не поверит. Без долгой и успешной практики и плотного общения. И формулы мои будут пустым звуком. Ну кто сейчас поймёт, что такое фокус крыла или коэффициент подъёмной силы? Не говоря уже обо всём остальном?

Насколько я помню, он вроде бы только-только начинает строить свою первую аэродинамическую трубу? И формулу подъёмной силы Николай Егорович вроде бы как выведет чуть позже, после многочисленных испытаний и исследований как раз в этой трубе?

Поэтому отнимать открытие у этого замечательного учёного я не буду. Ни к чему. Подтолкнуть, подтолкну…

Так, приоткрыл немного свои знания и на этом остановился. Потому что и этого, как мне показалось, будет достаточно. Про аэродинамику упомянул, в практическом её применении, при этом сослался на якобы свои долгие наблюдения за полётами птиц. И очень этим заинтересовал не только профессора, но и всех остальных. Настолько, что мне предложили не заниматься ерундой в виде учёбы в военном училище, а ехать в Москву.

Ответить на столь лестное и, главное, неожиданное предложение не успел. В коридоре зашумели, забегали, потом дверь входная приотворилась и в палату заглянул офицер. Сверкнул погонами и аксельбантами, оглядел всех нас строгим взглядом и скрылся. Не успели мы вернуться к прежней беседе, как разговор снова прервали. На этот раз вошли жандармы и вежливо попросили всех визитёров покинуть палату. Потом осмотрели всё помещение, даже под каждую кровать заглянули. Я уже догадался, кого в гости ожидать, и не ошибся.

Его Императорское Величество быстрым шагом вошёл в палату через предупредительно распахнутую дверь, остановился возле моей кровати. А я уже принял горизонтальное положение, успел даже одеялком накрыться. Потому как не знаю, как мне в данной ситуации императора приветствовать! Времени на принятие решения не было от слова «совсем», поэтому сделал первое, что в голову пришло — плюхнулся на кровать. И выражение лица постарался сделать этакое отрешённое, мол, лежу, страдаю из-за обыкновенной человеческой глупости.

Но попытку привстать всё-таки сделал при виде входящего в палату государя. Слабую такую попытку. В надежде, что меня тут же остановят. И не ошибся!

— Лежи-лежи, не вставай, — оправдал мои надежды Александр Александрович. А сам добродушно улыбается в усы.

Похоже, разгадал мою маленькую хитрость. И как-то мне неловко стало. Это же государь! Наверняка ему уже всё о моём нынешнем состоянии здоровья доложили. Скривился, чтобы хоть немного соответствовать задуманному образу и всё-таки ослушался, поднялся с кровати. Кланяться только не стал, так поприветствовал, словами.

— Что живой остался, это молодец, — не стал обмениваться любезностями государь. — Рассказали мне, как ты свой аэроплан в сторону от гуляющей по площади толпы уводил, жизни человеческие сберегал. Сей самоотверженный поступок мною отмечен. Вдобавок ты под обстрелом побывал, ранения получил. Можно сказать, боевое крещение огнём прошёл успешно, при этом и личное мужество проявил. Ну а то, что не неприятель, а свои тебя обстреляли, так то и на войне часто случается. По поступку и награда. Носи с честью!

Смотрю, как на больничную пижаму сам государь прикрепляет небольшой серебряный крест на георгиевской ленточке и непроизвольно вытягиваюсь, невзирая на боль в подживающем боку. Государь прикрепил награду, отступил на шаг, оглядел дело рук своих и на меня теперь смотрит.

Набрал воздуху в лёгкие, зашипел сквозь зубы от нового приступа боли и гаркнул то, что в голову пришло:

— Служу Царю и Отечеству!

Ну а что ещё кричать? Не «Служу России!» же? Хотя и это бы сейчас сошло, так понимаю…

— Молодец! — одобрил мой порыв император. — Награду свою заслужил по праву, поэтому носи её с честью. За самолёт свой можешь не переживать, его сразу же утащили во внутренний двор Главного Штаба. Как и обещал, ГАУ уже выкупило его и даже деньги выдало твоему поверенному…

«Ну, Паньшин!» — подумалось. — И ни слова не сказал! Увижу, всю душу вытряхну.

Ну и то, что выкупили, в общем-то, обломки, оценил. Впрочем, такие обломки тоже хороших денег стоят!

А Государь продолжает говорить:

— Врачи в один голос уверяют, что скоро тебя на ноги поставят! Что раны твои заживают самым невероятным образом. Думаю, то, что сейчас скажу, ещё быстрее поможет тебе окончательно выздороветь. Землю, что отец твой просил выделить под строительство производства, я вам не дам! Взамен получите готовое помещение на территории Путиловского завода. Управляющему Самсонову уже дано соответствующее распоряжение Николаем Ивановичем…

— Разве он ещё живой? — вырвалось у меня. Прикусил язык, да поздно уже, вылетело слово.

— Николай Иванович? — переспросил недовольный тем, что я его перебил, государь. — А что старику будет? Он ещё меня переживёт. Бегает по своему заводу, как молодой, суетится всё.

— А канал? — осторожно спрашиваю.

— Построили, — явно удивляется моему любопытству, но тем не менее отвечает Александр Александрович. — Языки завистникам и недоброжелателям-перевозчикам укоротили, выплаты из казны наладили, и стройка пошла как по маслу. Не скрою, Николай Иванович перенапрягся сильно, пришлось лично приказать ему в больнице полежать для поправки здоровья. Ты, княжич, тоже тут не залёживайся и поправляйся поскорее. Дел тебе предстоит не то что много, а очень много. Надеюсь, не подведёшь меня?

— Не подведу, — постарался ответить уверенно и твёрдо.

Интересно, что это ещё за дела, которых предстоит «очень много»? А то, что нам выделят уже готовое помещение на территории завода, это и лучше, и хуже. Ладно, разберёмся…