Небо и Твердь

Пролог. Бес и бесоубийца

Автор иллюстрации: CatrineNice

– Ты уррайо, я прав?

Он стоял на коленях, сдерживаемый крепкими руками нескольких сильных парней, но упрямый блеск его глаз нисколько не потух даже после того, как весь его отряд был пленён, причём за считаные секунды. Неудивительно, что потребовалось так мало времени – всё-таки они были чужаками в лагере, к ним сразу отнеслись настороженно. Они были на острие копья с самого начала, им следовало это понимать. Однако в иных отчаянных храбрецах вера в себя побеждает рассудок.

– Ты пришелец с Тёмных Небес! – сквозь зубы продолжал коленопреклонённый, и его гневный взгляд был так остёр, что об него, казалось, можно было успешно точить старые клинки. – Сын Луны, правнук Тьмы, всё такое… Как же люди не видят этого? – он попытался обернуться на тех здоровенных ребят, что давили на его плечи, но те синхронно сжали пальцы, помешав ему сделать хоть одно движение. – Вы все слепы… Эй!.. Ваш кумир и мессия – уррайо с Тёмных Небес, убийца и бес! Разве вы не видите все эти луны и звёзды, очнитесь же!

По лагерю прокатилась ещё одна волна недовольных выкриков. Людей было не так много, но, уязвлённые тем, что оскорбляют их возлюбленного лидера, они подняли возмущённый шум, нарушая тишину ночного леса подобно внезапному приливу, обрушившемуся на сонный песчаный берег.

Юноша, стоявший на коленях, в бессилии сжал зубы. Он понял, что все его попытки вразумить люд будут обречены на провал, ведь силой открывать им глаза сейчас – всё равно, что палкой отгонять верного пса от любимого хозяина. Несколько человек из его отряда, тоже схваченные и скрученные – кто лёжа на земле, кто так же стоя на коленях – и вовсе с самого начала понуро молчали.

– Как смеешь ты говорить так о Проповеднике?! – слышались выкрики со всех сторон. – Чистоте помыслов Проповедника иной эвелламе со Светлых Небес позавидует, а ты обвиняешь его в связи со Тьмой! У тебя ни слуха, ни глаз нет?

– Это просто смешно! Всем известно, что уррайо – злодеи и подлецы, которые ненавидят народ Тверди.

– Да, всё так! Наш Проповедник не может быть одним из них.

– Одна Лунная вышивка ни о чём не говорит! Этот парень – просто безумец, который видит смысл там, где его нет!

Полсотни человек вопили как целая городская площадь, и в мыслях юноши, стоявшего на коленях, мелькнуло запоздалое сожаление о своей несдержанности: «Они же просто разорвут нас на части…»

Но внезапно конец балагану положил сам Проповедник.

– Друзья мои, прошу вас, тише, – воззвал он к своим людям, подняв обе руки, обращая ладони к народу.

И те замолчали, как завороженные. Недовольное сопение ещё вырывалось из некоторых носов, как у льеффайских быков, разгорячённых битвой на хауре. Но больше никто не осмеливался повысить голос.

Авторитет Проповедника был непоколебим.

– Вы ругаетесь и кричите, гнев обуял вас, – нараспев проговорил он, обводя взором толпу, как будто пытаясь по очереди заглянуть в глаза каждому. – Гневу нужен выход, верно? И какой вы хотите найти выход, неужели растерзать на части этих людей, верша правосудие, уподобившись князю Митресу и его ритуальным утоплениям?

Люди молчали, пристыженные. Проповедник обернулся к коленопреклонённому юноше, и глаза его блеснули, как у играющего ребёнка, задумавшего какую-то невинную шалость.

– А что, если это всё правда? – спросил он, глядя сверху вниз с легчайшим оттенком насмешки в глазах. – Что, если этот молодой человек прав, и я – сын Мрака, уррайо с Тёмных Небес… – он обернулся к толпе и развёл руками. – Если окажется, что всё это так, вы покинете меня в то же мгновение? Что скажете, братья и сёстры?

– Но ты не можешь быть уррайо, брат! – закричали из толпы. – Ты, конечно, не можешь быть уррайо!

– Это просто невозможно!

– Уррайо – главное зло нашего мира, демоны ночи и Тьмы, всё, что они несут в мир – страх и разрушение!

– Что ж, – вздохнул Проповедник, опять успокаивая толпу лёгким движением рук. – Тогда здесь пути наши расходятся… Ведь этот молодой человек не ошибается, – он обернулся к коленопреклонённому и снова послал ему свысока улыбку, казавшуюся почти невинной.

Прошло несколько мгновений, полных трещащей по швам от напряжения тишины. Никто сейчас не понимал, чего ждать от Проповедника – ни его ближайшие соратники, ни отряд, захваченный в плен.

– Я действительно уррайо.

Тишина задохнулась сотней вопросов, но ни один из них так и не прозвучал. Люди оторопело смотрели со всех сторон, и никто не знал, что сказать и что помыслить.

Мрачный триумф осветил глаза коленопреклонённого юноши холодным огнём – он с самого начала был прав в своих подозрениях. Задрав подбородок, он устремил свой прямой взор на лицо Проповедника, будто пытаясь зрачками выжечь на чужом лбу печать.

– Сарер… – нерешительное начало речи одного из парней, схваченных и удерживаемых на коленях, было прервано тихим голосом Проповедника:

– Сарер из Края Соснового, лидер славного отряда войдошей, борцов с нечистью, – он сделал один шаг навстречу прожигавшему его взглядом юноше и остановился в аршине от него. – Я бы назвал тебя внимательным человеком, но, пожалуй, это было бы не совсем верно. Это не простая внимательность. Это чутьё настоящего охотника… – улыбнувшись, он протянул руку ладонью кверху, высвободив её из-под полы своей чёрной туники, – …охотника на бесов, верно?

Юноша не отводил взгляда от лица Проповедника, а губы его были сжаты в одну узкую линию.

Один из парней, что сдерживал его плечи, поднял вопросительные глаза на своего возлюбленного мессию.

– Нам отпустить его..?

Раздражение мелькнуло на безмятежном до этого лице Проповедника.

– Конечно отпустить, зачем я, по-твоему, руку протянул? – он сделал резкий выдох, а затем его лицо снова наполнилось возвышенным спокойствием. – Только Сарера. Остальные пускай остаются на коленях.

Покорные воле своего идола, два молодца синхронно шагнули в стороны, убирая руки с плеч юного лидера войдошей. Один из них проворчал:

– Один только косой взгляд – и ты лишишься… – не придумав ничего более миролюбивого, чем «лишишься головы», он смолк в смущении.

Сарер метнул в его сторону взгляд, по степени угрозы и непокорности намного превышавший суть выражения «косой взгляд», но остался невредимым. Руку Проповеднику так и не подал, просто встал и, по-прежнему не понимая намерений хитрого уррайо, зачем-то разыгравшего весь этот балаган, не нашёл ничего лучше, чем продолжить прожигать его пристальным взором.

С лёгким смешком спрятав проигнорированную руку в складках своей туники, Проповедник отступил на шаг назад.

– Да, Тёмные Небеса – моя родина, – тихо, почти шёпотом произнёс он. – Но что это меняет?

Обернувшись к людям, он вопросил громче:

– Братья и сёстры мои! Что же, пора делать выбор – зная правду обо мне, откажетесь от моего учения? Не по пути нам с вами?

Неловкое молчание толпы наконец прервалось нестройным гулом приглушённых голосов. Выкриков не было слышно. Общее настроение людей не улавливалось.

– Немного значат для народа истинное милосердие и всепрощение в наши времена… – разочарованно воскликнул Проповедник. – Тогда я покидаю ваш лагерь, и мы с вами прощаемся навсегда, выходит?!

– Нет! Не оставляй нас! – взорвалась очнувшаяся толпа. – Ни за что!

– Твоё происхождение неважно! Милосердие и всепрощение готово войти в любое сердце!

Удовлетворившись реакцией, Проповедник улыбнулся. Снова развернувшись к Сареру, он смерил его взглядом.

Тот не выдержал:

– Здорово же ты промыл им мозги, бес.

– Я никому ничего не промывал, – явно наслаждаясь чужим замешательством, проговорил Проповедник, делая акцент на каждом слове. – Но мы это с тобой ещё обсудим, пошли в мою палатку. Давай по-хорошему, без помощи моих парней, а то… – он мягко усмехнулся, – …насилие – великий грех.

…

Лагерь Детей Милосердия представлял собой достаточно уютное место, хотя был обустроен не более недели назад. Несколько десятков палаток заполнили лесную полянку, прижимаясь друг к другу, как птенчики в гнёздышке, между ними стояли повозки с большими тюками. В отдалении, за быстро сколоченным ограждением, щипали траву кони, то и дело отмахиваясь хвостами от лесной мошкары. Откуда-то даже слышался собачий лай – ни дать ни взять маленькая деревушка.

Сарер поморщился, наклоняя голову, чтобы войти в палатку лидера этой общины, – изнутри повеяло терпким запахом, который, ударив в голову, сразу принёс странные мысли о подслащенной свежей крови. Юноша давно уже понял, что источником этого дурного аромата был напиток, который часто потягивал Проповедник из своей любимой серебряной фляжки.

– Оставьте нас, – Проповедник махнул рукой двоим верзилам, что вошли следом за Сарером и теперь стояли от него с двух сторон, готовые в любой момент кинуться на защиту своего мессии. – Можете посторожить снаружи. Я уверен, мой дорогой гость не станет вытворять глупостей.

Сарер криво усмехнулся. Когда они остались наедине, юноша спросил прежде, чем у Проповедника появился шанс бросить какую-нибудь многозначительную туманную фразу, которая вызвала бы ещё больше вопросов:

– Ну и чего ты добиваешься, о лжесвятоша? Сначала заболтал всех этих людей, втёрся к ним в доверие, теперь путешествуешь по Речным землям, набирая всё больше адептов… Нет, – он склонил голову набок. – Я задаю неверный вопрос. Зачем вообще… – он сделал шаг вперёд, и если бы у него не забрали его оружие, он бы направил меч на Проповедника, но сейчас ему оставалось только вытянуть вперёд руку в обличающем жесте, – …ты спустился с Тёмных Небес, ночной бес? Что за хитрые цели ты преследуешь?

Сперва Проповедник помолчал. Войдя в свою палатку, он сразу сел на краешек табуретки, единственного предмета мебели, который он мог себе позволить сейчас, пока учение его привлекло внимание только пары десятков крестьян. Однако в его позе, в том, как он уверенно сидел, поставив один локоть на колено, второй рукой поигрывая любимой фляжкой, в его открытом, почти честном взгляде бледных глаз, в общем, во всём его образе читалась непоколебимая уверенность: «О, это только начало. Пройдёт месяц-другой, и толпы будут дарить мне свою любовь, а под задницей у меня будет не хромая табуреточка, а золочёное кресло».

Проповедник был очень молод. Сейчас, разглядывая его в упор, Сарер невольно подметил, что они, наверняка, были почти ровесниками. Важный внешний вид прибавлял возраста лжесвятоше, но на самом деле едва ли он давно достиг совершенных лет.

– Ты видел бесов, Сарер, – наконец сказал Проповедник.

С лёгкой улыбкой, едва читаемой и полупрозрачной, как бессердечная сталь, он смотрел снизу вверх, и лживая беспечность его образа, как будто признавая собственную фальшь, рвалась на части об острый и внимательный взгляд его собственных глаз.

– Не просто видел, – добавил он. – Когда-то… может, в детстве, может… ты стал жертвой беса. Верно?

– Какое тебе дело, – сквозь зубы процедил Сарер.

– Люди Тверди ненавидят уррайо, – Проповедник со вздохом откинулся на своей уродливой табуреточке, не нащупал спинки и вернулся в прежнее положение. Даже в этом своём бестолковом движении он умудрился проявить степенную царственность – выглядело даже забавно. – Уррайо, демоны ночных Небес, – воистину проклятие, дарованное миру Создателем. Четыреста лет назад мой народ попытался захватить власть над всем живущим, но потерпел позорное поражение. Здесь и сейчас, в наши времена, снова идёт борьба между Тьмой и Светом за сердце Тверди, и снова весь мир стал врагом Тёмному народу.

– Не мир стал вашим врагом, а вы, желая воцарения зла и мрака, ополчились на мир, – оскалился Сарер. – Бесы кроются в формулировках.

– Возможно, – Проповедник медленно дружелюбно моргнул. – Да, конечно. Ненависть к уррайо – действительно всенародное достояние, нас боятся и в столице Каменной, и в Речных землях, и в далёких степях Льеффая. Но! – он вдруг встал и возвысил голос.

Сарер, не ожидая этого, невольно сделал полшага назад. Но Проповедник не собирался оборачиваться демоническим змеем или взмывать вверх на чёрных крылах. Добавляя драматизма своим речам, он просто развёл руки в стороны, насмешливо глядя на юношу:

– Кого больше боится бедный нищий крестьянин, на которого с юга идут Огненные захватчики, а с севера его тычет посохом великий князь, требуя ежемесячную дань, пока страна задыхается от голода? Беса с ночного облака или Льеффайского клинка? О, ответ очевиден. Страх перед моим народом – суеверие. Страх перед голодом и иноземными захватчиками – реален.

– Страх перед нечистой дрянью, которую ты называешь своим народом, перестал быть суеверием, как только ты и твои дружки спустились с Тёмных Небес, – оскалился Сарер.

– Верно, но едва ли ты лицом к лицу сталкивался с кем-то из моей семьи, – быстро прервал его Проповедник. – Едва ли ты был в Льеффае, где орудовала моя сестрица. И моего отца в Каменной столице ты не видел. Так отчего же… – он снова улыбнулся с фальшивой дружелюбностью. – …ты так боишься?

Сарер сжал зубы. Он понимал, что Проповедник, этот лживый уррайо, пришелец с ночных облаков, сын порока и ненависти, пытается вызвать в нём страх и сомнение. Он понимал, что поддаваться нельзя, не сейчас. Однако… всё его существо было готово сдаться и воскликнуть в изумлении: «Откуда ты всё знаешь?»

Как будто Проповедник мог читать мысли.

– Твоё прошлое отмечено страхом, – с медленной торжественностью проговорил он, делая шаг назад и опускаясь на свою убогую табуреточку. – Ещё до нашей встречи… ты был проклят. Ты с детства видел наших бесов, не так ли, Сарер?

Сердце Сарера подскочило. На мгновение он был готов сорваться и с кулаками броситься на Проповедника, но в следующую секунду холодный страх заполнил его внутренности.

Страх, знакомый ему с малых лет.

– Ты вырос в доме, проклятом бесами? – продолжал предполагать Проповедник, поигрывая своей фляжкой. – Или же… где-то случайно увидел нехороший сон? Или…

– С раннего детства, каждую ночь, – перебил Сарер, выплёвывая каждое слово с ненавистью.

Воцарилась тишина. Проповедник медленно приподнял брови.

Сарер успел задуматься о том, насколько правильно он сейчас поступает, рассказывая о своём прошлом человеку, чей народ испокон веков не желал жителям Тверди земной ничего, кроме зла и несчастья. Но эмоции одержали над ним верх.

– Знаешь ли ты, каково это? – прошипел он, сжимая руки в кулаки. – Жить в вечном страхе? Да, не каждый житель Тверди сталкивался с бесами, верно, голод и война – куда более насущные проблемы… но те, кому довелось это пережить, те, для кого всё это – не пустые суеверия… прекрасно осознают, кто вы на самом деле такие!!

– А как же небопочитатели? – быстро спросил Проповедник, склонив голову набок. – Твоя семья не молилась Светлым Небесам? Почему святые молитвы не помогли тебе, если ты стал жертвой беса?

– О, моя семья отваливала в карман небопочитателей по целому состоянию каждые полгода, – фыркнул Сарер. – И я знал наизусть тексты всех молитв. Святое Небо, благословенье-снег, молю я о снисхождении… Ну и что с того? – он пожал плечами, с горькой усмешкой глядя в глаза Проповедника. – Тебе ли не знать, что Светлые Небеса слепы и безразличны? Едва ли эвелламе вообще обратили бы внимание на молитвы какого-то ребёнка, даже если бы и услышали их…

– Ясно, – вздохнул Проповедник, опустив взгляд. И больше ничего не сказал.

Сарер почувствовал, как злость снова вскипает в нём, но сдержался и только, надменно вздёрнув подбородок, спросил:

– Что тебе ясно, бес?

Проповедник медленно поднял глаза на Сарера, отстранённая улыбка снова появилась на его устах.

– Всё ясно с исхода времён – кто злодей, кто герой… В детстве к тебе привязался бес с Тёмных Небес, ты страдал и жил в страхе, ненавидя каждый прожитый тобой день, но те, кто ничего не сделал, чтобы помочь тебе, – он поднял указательный палец вверх, – хотя могли тебе помочь, хотя это прямая их обязанность, – к ним ты не испытываешь никакой ненависти, верно?

Сарер рассмеялся.

– Ах, если бы моя ненависть обернулась океаном, Светлые Небеса утонули бы в нём! За мои неотвеченные молитвы я бы мстил им до скончания времён, будь у меня такая возможность. Но как это относится к тебе, бес? – он скрипнул зубами. – Ты и впрямь как змей, ускользаешь от темы, зубы мне заговариваешь…

– Я всего лишь хочу, чтобы ты наконец понял, храбрый войдош, – Проповедник снова поднялся, но на этот медленно и спокойно. – Враг у нас с тобой один.

Несколько мгновений Сарер даже не знал, что ему подумать. Наконец он рассмеялся, как только до него дошёл смысл услышанного.

– Я понял. Я всё понял, – он прислонил тыльную сторону ладони по лбу. – Ты, бес, скрывающийся на Тверди под видом очередного лжепророка добра и милосердия, всего лишь засланец с Тёмных Небес, чья миссия – переманить верующих у эвелламе на свою сторону. Вот к чему были все эти рассуждения. Вот чего ты пытался добиться от меня и пытаешься добиться от всех этих людей.

Проповедник пожал плечами.

– Допустим, ты прав. Но я никогда не скрывал своих истинных мотивов, – он протянул руку Сареру, как до этого сделал на глазах у своей общины. – Вот в чём разница между Тёмными Небесами и Светлыми, между уррайо и эвелламе – мой народ всегда искренен.

Ты ненавидишь мой народ за то, что бесы сделали с тобой, и эта ненависть яркая и неистовая. Но куда темнее и злее та ненависть, что ты испытываешь к ложной святости Небес эвелламе, не так ли?

Сарер был поражён тому, с каким неутомимым упорством Проповедник продолжал протягивать ему руку, даже зная, что реакция последует негативная.

Но его сердце дрогнуло и замерло, когда мрачное осознание коснулось его своими холодными когтями: уррайо был прав.

Сарер действительно ненавидел Светлое Небо. Ненавидел его бездействие, его равнодушие к страданиям своих преданных верующих, ненавидел безмолвную безразличную святость его высокого голубого купола.

И, наверное, эта ненависть… действительно была гораздо глубже привычного страха перед кошмаром ночи.

Хотя, казалось бы, давным-давно, ещё двести лет назад в своей поэме Мареас Йотенсу писал: «Предательство – единственный грех, который не может быть прощён».

Но действительно, кому бы пришло в голову обвинять в чём-либо Светлые Небеса? Если с самого создания мира было ясно – кто герой, кто злодей…

…

347-й год стал знаменательным годом в истории Тверди и Небес – внизу разразилась война между Огнём, Водой и Камнем за царский престол, а уррайо вроде лживого Проповедника прокрались на землю, чего не случалось со времён Кары Небесной.

Однако за столь долгое время твердынцы успели отвыкнуть от встреч с Небесными обитателями. Неудивительно, четыре сотни лет ни уррайо, ни эвелламе не ступали на Твердь земную, обрекая себя на неизбежное превращение в мифы – но не на забвение! И, как вера в бесов ночи, так и вера в святость Светлых Небес была сильна в народе. По всем трём княжествам небопочитатели несли своё слово, и три князя хранили сердца Стихий – дары Небес.

Так что же заставляло твердынский народ сохранять веру в добро Света и порок Тьмы все эти долгие четыре сотни лет?.. Одни лишь воспоминания или нечто куда более сильное?

Небеса всегда влекли к себе тех, кто не умел летать, в этом сомнений нет! От злого степного гиеноволка и до ядовитого змея – все обитатели Тверди, задрав однажды голову, ловили себя на безумном желании разогнаться, помчаться к какому-нибудь крутому склону и со всех сил ринуться вниз, чтобы, не долетая до земли, воспарить подобно птице, взмыть вверх, танцевать среди облаков с холодными древними ветрами, ловить клубки новорождённых молний, пить студёную влагу созревающих в утробах туч дождей!

Эта священная мечта о синей выси давно уже похоронена под сердцами тварей земных, на самой заре мира. Волки и олени, змеи и люди – мы давно уже решили для себя, что Небеса недосягаемы для нас так же, как и вечная жизнь, что рождённому ползать в грязи не дано узреть чертоги облачных дворцов, что есть черта, за которую не заступить никому. Убеждая себя в этом, мы и вовсе разучились мечтать, и только обыкновенное стремление выжить всегда оставалось при нас. Однако каждому, даже самому далёкому от Неба зверю – каждому нужна святая вера, чтобы не потерять и это стремление…

Вот из-за таких психологических особенностей нашего брата на Тверди и появился культ эвелламе.

Эвелламе стали для людских княжеств Тверди ангелами-хранителями. Как неуклюжий пингвин завидует парящему орлу, так любой земной житель – мальчишка и воин, земледелец и князь, невинная дева и почтенная старица – завидует искренне, с восхищением и отчаянной страстью, тем, под чьими ногами перья облаков стелются покрывалами, чьи песни слышатся в лёгком рассветном ветерке, как будто долетая сквозь миры и время.

Животным – и человеку в особенности – нужнее всего на свете среди множества звёзд, ярких и тусклых, звезда путеводная, та, что горит при его рождении, освещает всю жизнь его и будет гореть после смерти. Зная о том, что путеводная звезда всегда где-то там, на Небесах, житель Тверди идёт по своей дороге спокойно и с верой в себя – не для него разве сжигает жизнь свою эта звезда? Пусть трудности встречаются в пути, пусть препятствие сменяет препятствие – покуда Небесные ока сияют, надежда не покинет горячее сердце.

Земные люди возводили алтари и приносили молитвы эвелламе, веря, что покровительство Небесных повелителей поможет им преодолеть все трудности, что высшие братья защитят народ Тверди от всех бед. И пусть неурожаи длятся годами, пусть склоки среди местных владык всё не утихают, это лишь потому, что Небесные покровители всё это время были заняты, да?.. Сейчас-сейчас, пройдёт несколько лет, и спустятся с облачных зыбей воины в сверкающих доспехах, и всевышние судьи воздадут по заслугам всем злодеям земным, и получит вечную жизнь и пуд медяков благонравный и духом смиренный…

На всякую путеводную звезду найдётся свой чёрный провал в ночной мгле. В противоположность эвелламе, владыкам Светлых Небес, Создатель привёл в мир уррайо, повелителей Тёмных Небес. По сравнению со своими сиятельными собратьями, столь любимыми у земного народа, уррайо являли из себя отбросов-неудачников. Предания гласят, что в стародавние времена у Света и Тьмы были не только равные зоны влияния, но и равные силы. Но вот прошло время… да как-то так вышло, что злобные порождения ночной половины Небес особых восторгов не вызывали ни у Тверди, ни у своих собратьев со светлой половины, так что объединёнными усилиями земных колдунов-войдошей и эвелламейских военачальников несчастные уррайо несколько раз здорово отхватили за свои злодейские замашки, и потому до недавних пор сидели смирно, робко скалясь в прорехи меж ночных облаков, и не высовывались.

Если прежде, в те времена, когда добро и зло как-то уравновешивали друг друга, тёмное время суток знаменовалось разгулом нечисти, нисхождением на Твердь разнообразных жутких порождений, – то спустя столетия всё здорово изменилось. Теперь единственное, что грозило загулявшемуся после заката пьянчуге, рухнувшему спать в канаве, – пара-тройка слабеньких бесов. В былые времена от ночного гуляки бы и косточек не осталось. Да, полностью уничтожить уррайо оказалось не под силу и всему светлонебесному воинству. По Тверди до сих пор бродили кошмары, порождённые некогда стараниями уррайо. По-прежнему они мучали не одну сотню несчастных под звёздным покровом ночи, и проклятые стародавним присутствием Тёмной силы города, дома и курганы источали тлетворную энергию, отравляя жизнь всему вокруг. Однако же это был совиный писк по сравнению с тем, что творилось в Нижнем мире полтысячи лет назад.

В эти времена куда более, чем атаки львов-людоедов на чёрных крыльях и тревожащая ночные сны безголовая бабка, простых обитателей Тверди волновали всё-таки отсутствующий урожай и междоусобицы озверевших от безделья и жажды крови благородных князей.

Глава 1. Сын Тёмного повелителя готов ко встрече с отцом

Автор иллюстрации: Синицкая Анна / AniS

6 лет до встречи войдоша и Проповедника

Анэйэ любил читать и слыл среди наставников способным мальчиком. Но уроки памяти Небес ему никогда не нравились.

Он родился и вырос в Тёмной столице, Эйро, Мрак был его Родиной – ненавистной всему миру, угрюмой и унылой, но Родиной, и он любил свою Родину. Быть может, любовью сына к матери-потаскухе, которая возвращается поздно ночью вся в синяках, избивает свой выводок, затем, извиняясь, плачет часами и засыпает под утро с фьяской в обнимку. Но чувство это было в нём сильно – а как же иначе? Самоотверженная преданность отечеству – ценность всеобщая, даже демоны-уррайо с Тёмных Небес её признают.

Так вот, как преданному юному сыну своей непутёвой, всеми презираемой и всеми униженной матери, Анэйэ было страшно обидно. Каждый урок памяти становился для него испытанием. Старичок-учитель рассказывал нудно и монотонно, но сын повелителя Тьмы слушал внимательно и вдумчиво. А затем, мучаясь дневной бессонницей, задавал себе один вопрос: «Почему у нас всё так плохо?»

Действительно – где же равновесие? Если Светлые Небеса живут и процветают, шпили их облачных дворцов пронзают голубую высь, а слава бежит далеко впереди них самих, то почему их извечные противники с тёмной половины Неба представляют из себя лишь назойливую муху, которую давно прихлопнули, но она до сих пор не утеряла раздражающую волю к жизни и дёргает изломанными крылышками? Где справедливость в этом мире?

Священнослужители Тверди слагают красивые учения, в которых целые трактаты посвящаются тому, как важно противостояние зла и добра, Тьмы и Света, как естественно для мира, что день сменяет ночь, Солнце бежит против Луны, а нижний мир видит над собой то сияние лика Праматери, то чёрный диск столицы уррайо. Но о каком противостоянии может идти речь, если в последние века битва между двумя небесными царствами скорее напоминает иллюстрацию к известной детской сказке «Законы Земные и Небесные»? Получивший крылья обманом жадный волк рвётся взмыть ввысь и вскочить на облако, но небесный царь – крылатый лев – раз за разом спихивает зарвавшуюся дворнягу вниз, не глядя, лишь лениво взмахивая гигантским белоснежным хвостом. В конце сказки лев произносит морализаторскую речь – напутствие для юных слушателей и читателей: «Как устремится тварь земная оседлать гребень вольного океана Небес – ждёт её один позор да униженье, потому как каждому своё».

И точка! Тёмным владыкам – жизнь изгнанников, боящихся пикнуть лишний раз, чтобы Светлые Небеса не послали свои войска на соседские облака с целью усмирить вновь взявшихся за старые злодейства неудачников. Ну а эвелламе достаются почёт и достаток в двойном объёме – за себя и за брата.

Анэйэ был мал, но порассуждать любил. Конечно, в его детском мозгу мир виделся много проще, чем он есть на самом деле. Но некоторые вещи и детям понятны.

Тяжела жизнь уррайо. Когда ты рождён нести зло, – ни мир, ни судьба не встанут на твою сторону. Всё в твоих лапах, ни в чьих больше.

Что до создания бесов и насылания ночных кошмаров… Анэйэ как раз читал книгу-справочник, в которой Тёмный летописец прошлого подробно расписывал былые подвиги своего народа – подвиги тех времён, когда уррайо ещё не позабыли своё главное мастерство. Книга была тяжёлая, написанная сухим языком, но он справлялся. Что угодно прочитаешь, если у тебя наставники строгие. Что угодно выучишь, зная, что это тебе пригодится – обязательно пригодится… И вялый свет помирающей звезды озарял ему путь в дорогу знаний – сочась сквозь тонкие прутья старой пыльной клети.

– Ну что? Как идёт дело, мой повелитель?

Анэйэ слегка раздражённо выдохнул, улыбнулся и повернул голову назад. Распахнув двери, на пороге его учебной комнаты стоял юноша тринадцати лет. Нежданный гость, хотя был старше, всем своим видом выражал покорность верного слуги. Или пытался. С рукой, прислонённой к левой части груди – так обозначают своё подчинённое положение и выказывают почтение на Небесах – он согнулся, и широкие полы его чёрной бархатной мантии спереди коснулись каменного порога. Но глаза мальчишки смотрели прямо, и в них сверкало нетерпение.

– Риндо Эррамуэ, – учтиво приветствовал его Анэйэ. – Что-то произошло?

– Ничего особенного, – откликнулся гость. – Твой недостойный брат лишь хотел спросить, много ли тебе осталось.

– Немного, – проговорил Анэйэ. – Ты уже освободился?

– Первые уроки закончены, айэ отпустил меня.

– Тогда терпение, мой недостойный брат. Мне только несколько страничек. Жди у крыльца!

Эррамуэ отступил назад и закрыл за собой дверь. Анэйэ опять склонился над книгой, но сосредоточиться так и не вышло. В тщетных попытках заставить себя с прежним усердием поглощать знания предков мальчик несколько раз сменил позу, поковырял роскошное перо чёрного лебедя, которым выписывал на своём пергаменте особо полезные изречения из прошлого, бездумно поводил взглядом по каллиграфически ровным строкам… Собраться ему не удалось. Анэйэ подумал: «Ну что же, основные моменты-то я запомнил», аккуратно закрыл книгу, положил перо в чернильницу, пергамент – слева от книги, а затем с чистым сердцем направился к выходу из комнаты.

Коридоры в повелительских палатах были гнетуще мрачны. Чёрный кирпич потолка терялся где-то высоко над головой, – за завесой непроглядной тьмы. Из витражных окон под ноги ложился слабыми бледными тенями и крапинками призрачный свет, не несущий в себе жизни и тепла. Свет этот не был отголоском солнечных лучей. В стольный город Тёмного Неба никогда не приходил день. Даже когда перья ночных облаков, над которыми изредка возвышались кое-где старинные замки уррайо, переползали через линию горизонта, скрываясь от взглядов твердынцев, а Солнце восставало из-за восточных границ, во всём видимом мире наступало утро, затем – день, но не в Эйро, Тёмной столице, и не в Хралуне, Тёмном замке. В то время как для Тверди от края до края всё небо становилось просторами Светлого круга, территории уррайо парили над Ничем – поверхностью нижнего основания земного мира. Ничто представляет из себя Ничто абсолютное и, конечно, никакого света не излучает.

Ни Хралуна, ни Эйро, ни Дождеоблако с Грозоблаком, ни сын Тёмного повелителя солнечных лучей не знали.

Анэйэ шёл по коридору спокойно, не опасаясь, что ему влетит от кого-то за безделье. Наставники и айэ любили его и прощали ему многое. Пожалуй, даже слишком любили и слишком многое прощали. Отчего – из-за грозной фигуры отца, всегда незримо возвышавшейся рядом с наследником Тёмного трона, или из-за детского обаяния Анэйэ? – кто знает. Оставаясь пока лишь мальчишкой, он просто пользовался своим особенным положением в чужих глазах, когда ему это было выгодно. Он мог позволить себе не выучить урок, заданный одним из более мягких наставников, мог умело изобразить старательность перед строгим айэ. Словом, всегда умел выходить сухим из воды.

Вот и сейчас, пускай ночь и не близилась к своему концу, он с чистой совестью покидал учебную комнату, отправляясь навстречу ожидавшему у крыльца товарищу. Одному только Эррамуэ Лэйо среди всех молодых уррайо столицы дозволялось обучаться у одних с Анэйэ наставников. Ведь он был сыном старого друга Тёмного повелителя, а также риндо наследника Тьмы, и потому обладал особыми привилегиями. С раннего детства он имел возможность ходить во владыческие палаты, как к себе домой. Анэйэ и Эррамуэ были не только господином и слугой, но и близкими товарищами, и время после занятий они часто проводили вместе.

Снаружи было холодно, как и всегда. Снег, едва белый, мягко кружась, опускался на резной мрамор перил, и Анэйэ бездумно смахнул его ладонью, спускаясь по крыльцу. Ладонь тут же заледенела. Быстро спрятав руку за складками айише – длиннополого одеяния с просторными рукавами, украшенного вдоль всех вырезов мягко светлеющими во тьме лунными письменами, – Анэйэ остановился на последней ступеньке и прищурил глаза, оглядываясь.

Мимо пропорхала, трепеща крылышками, маленькая птичка-синичка. Её ледяные пёрышки, обрамлённые по краешкам россыпью светящихся крапинок, мелькнув перед лицом, разогнали непроглядную тьму и позволили сориентироваться в пространстве.

На Тёмных Небесах большую часть времени царил непроницаемый мрак. Столица была самой далёкой точкой от сердца Тверди ночью, – когда Луна проходила под ней, снег здесь был тёмен, поскольку ничто не благословляло его. Единственным, что могло осветить столицу, были звёзды-синицы. Они рождались каждую ночь из лунных лучей, проникавших сквозь провал в облаках, на которых стояла столица. Порхая туда-сюда, сидя на крючковатых ветвях лунодрев и распевая свои песенки, юные звёзды разгоняли Небесную Тьму. Если какая-то из них залетала далеко за пределы Эйро, она рано или поздно погибала без своей матери-Луны, холодный свет распространялся с кончиков её пёрышек на крылья, на всё туловище – и синица, замирая, навеки оставалась висеть в Небесах, обречённая вдали от родины, бок о бок с сотнями мёртвых сестёр освещать чужую землю. Звёзды шли Небесным хороводом бок о бок с облаками, опускаясь за Край вместе с рассветом, но, когда Тьма брала своё после заката, мир за пределами Эйро вновь покрывался слабыми серебристыми отсветами – сиянием мёртвых детей Луны.

Пусть твердынцы верят в то, что звёзды – души их мертвецов, но, увы, это вовсе не так.

Каждый из рода уррайо с рождения обладает лучшим зрением, чем любой эвелламе или житель Тверди. Ночью, даже когда рядом нет звёзд-синиц, житель Эйро может видеть чёткие очертания предметов вокруг себя, свободно передвигаться, не врезаясь в дома и растения, даже писать и читать. Но у Анэйэ с детства были проблемы с ночным зрением. В темноте он был почти слеп, так что мелькнувшей мимо звёздочке юный уррайо возрадовался, как старой подруге.

– Я вижу тебя, ты здесь, – позвал Анэйэ. – Выходи, мой недостойный брат.

Мальчишеская тень покорно отделилась от сугроба чуть поодаль. Проваливаясь в снег по колено, Эррамуэ приковылял к крыльцу и опёрся о мраморную колонну рукой.

– Думал, я тебя не найду? – склонил голову набок Анэйэ.

– Конечно, – подтвердил Эррамуэ. – Ты бы и не нашёл, если бы не синица. Брат мой, мне ли не знать, как туго у тебя с глазами?

Поёживаясь от холода, Анэйэ спрыгнул со ступеньки вниз, тоже провалившись в облачный снег.

– Может, и так. Но слух-то у меня есть. Синицы не дышат, как и сугробы. А ты дышал, и громко. Твоё дыхание сбивалось, потому что ты хотел от меня спрятаться и напряжённо думал о том, как бы я тебя не обнаружил. И оно доносилось вон оттуда, – он махнул рукой в ту сторону, откуда пришёл к нему друг. – Кроме того, ты явно решил спрятаться только тогда, когда услышал, что я выхожу. Ты резко запрыгнул за сугроб, и твои следы на снегу свежие. Я слышал, как поскрипывают снежинки там, где ты пробежал буквально перед моим появлением. Синица просто осветила контуры твоего тела, но я уже знал, где именно ты находишься.

– Правда? – спросил Эррамуэ с восхищением в голосе. – Ты так легко меня вычислил! Вот это внимательность!

– Именно она, – важно кивнул Анэйэ.

Они помолчали несколько секунд. Анэйэ брёл первым, огибая по кривой северное крыло своих палат.

Эррамуэ рассмеялся и сзади ударил друга под колени. Повалившись вниз, будущий правитель уррайо тут же набрал в рот снега, однако перед этим умудрился схватить старшего товарища за подол плаща-айише и утянуть за собой в сугроб. Эррамуэ быстро его обездвижил, вжав спиной в мягкую поверхность облака и завернув обе руки за голову.

– Чего дерёшься? – хохотал Анэйэ, отплёвываясь. – Не поверил мне, да?

– Конечно, поверил! – Эррамуэ, держа оба запястья противника одной рукой, второй принялся его щекотать через тонкую одежду. – Мой брат слышит скрип снежинок на морозе и дыхание животного за десять хвостов от себя. Как в это не поверить?

– Ты ещё всего обо мне не знаешь… Я ещё… слышу шум твоей крови, – изображая голосом возмущение, вопил наследник. – И вижу сияние твоих глаз, недостойный брат! Ха-ха… Хватит, ну тебя…

– Будет хватит, когда выдашь мне все свои умения.

– Я читаю твои мысли и знаю, за чьей дочкой ты шпионил вчера после рассвета!

Они боролись так яростно и смеялись так громко, что явившийся на звуки этого балагана наставник не был чем-то неожиданным.

– Юный повелитель и его риндо! – прохрипел Нерийани, верховный книжник, согбенный старичок лет семидесяти с палкой в руках. Его одеяния были абсурдно длинными – тянулись за его шагами на пару хвостов, а в разветвляющейся верхушке толстого посоха среди деревянных изгибов, как среди корней, тихонько щебетала, заливаясь звоном маленьких ледяных колокольчиков, заключённая синица-звёздочка. Нерийани обучал обоих мальчиков памяти Небес, знал наизусть все книги Тьмы и даже некоторые тексты Света и Тверди, а ещё был страшно брюзглив и дотошен, – пока Анэйэ не начинал изображать из себя паиньку.

Мальчики прекратили возню. Эррамуэ сел на колени, отдыхиваясь, а сам юный повелитель, оперевшись о плечо друга, нетвёрдо поднялся на ноги.

– Приносим извинения за шум, наставник Нерийани, – глядя себе под ноги, выдохнул Анэйэ, а потом вновь рассмеялся, не сдержавшись.

– Наставник, мой повелитель обманул меня! – обиженно заявил Эррамуэ, но его яркие фиолетовые глаза сверкнули весельем – на свету, исходящем от пёрышек синички Нерийани, Анэйэ это ясно разглядел. – Сказал, что слышит звуки следов на снегу. Накажите его за наглую ложь!

– Не тебе обвинять его Темнейшество во лжи, – сурово оборвал мальчика Нерийани. – Не злоупотребляй своим положением, место своё помни! И разве можно так громко кричать? Разве это поведение достойно высших уррайо?

– Наставник, не указывайте моему брату, что достойно, а что нет, – проговорил Эррамуэ. – Не злоупотребляйте своим положением.

Анэйэ мысленно закатил глаза и сжал пальцами плечо друга. Он заговорил прежде, чем кто-то успел вставить что-то ещё:

– Приношу извинения за себя и за моего риндо, наставник Нерийани, – учтиво проговорил он, справившись с дыханием. – Мы и впрямь что-то разошлись. Мы больше не будем. Я как раз завершил свои первые вечерние занятия и иду на перерыв. Как только мой айэ готов будет выслушать меня, я отвечу все уроки и не подведу вас.

Резкая перемена темы и вежливый тон наследника охладили пыл старичка-книжника. Обернувшись назад, глянув на дыру, из которой вылез – маленькую открытую дверь в палатах, ведущую в его библиотеку, Нерийани забеспокоился о том, что ветер загонит холод в здание, выморозит комнаты и помешает ему спать днём, и заторопился возвращаться.

– Запомню это обещание и хорошенько расспрошу завтра Вашего айэ! – наставник развернулся и, застревая толстым посохом в снегу, направился к двери. – И чтобы больше никакого шума! Совсем скоро вернётся ваш Тёмный отец, и вам уже надо думать о том, как бы предстать перед ним в лучшем виде!

Проводив взглядом Нерийани и дождавшись скрипа запираемой двери, Анэйэ перевёл взгляд на Эррамуэ. Пара синичек приземлилась на кровлю над входом в библиотеку, и мягкий свет их пёрышек позволил наследнику разглядеть усмешку на лице друга.

– Ну ладно, – сказал наследник, отступая назад. – Он прав, отец действительно должен скоро вернуться. Не надо больше заниматься всякой чушью, недостойной нашего положения.

Эррамуэ поднялся на ноги, лениво отряхнул бархатную мантию и свысока посмотрел на товарища. Анэйэ не отвёл взгляда.

– Боишься встречи со своим отцом? – спросил риндо. По голосу его нельзя было чётко определить, какой ответ не вызвал бы насмешку на его лице. Прождав пару мгновений, Анэйэ отвернулся и пошёл дальше вдоль кирпичной стены.

– Не дело моего недостойного брата задавать такие вопросы, – произнёс он. Эррамуэ покорно брёл следом за наследником. – Но я всё же отвечу. Скорое прибытие отца вызывает во мне некоторое волнение. Мы не виделись два года. Вряд ли он останется недовольным моими успехами, я волнуюсь не о том.

– Об этом тоже следовало бы волноваться, – с уверенностью знатока вставил Эррамуэ. – Отцы больше всего обращают внимание именно на успехи.

– Твой опыт роли не играет. Я, несомненно, не разочарую отца. Я много чего узнал с нашей последней встречи и многому научился. Наши наставники в основном все дураки, и ты это знаешь, – Эррамуэ хохотнул, Анэйэ тоже посмеялся. – Да, нечего на них злиться, стоит благодарить Луну хотя бы за то, что на Тёмных Небесах вообще есть наставники. Но лучше моего айэ не найти во всех трёх мирах. Большую часть того, чему отец научил моего айэ, я узнал за эти два года. Я доверяю айэ, поэтому уверен: всё пройдёт хорошо.

– Тогда чего же волноваться, ежели думаешь, что всё обойдётся?

– Не знаю, – проговорил Анэйэ и задумчиво тронул ветку голого куста, который тянулся своими когтями к нижним окнам чернокаменных палат. – Потому что давно не виделись. Потому что всё-таки он мой отец.

– И что это значит? – зевнул Эррамуэ.

– Это значит, что он лучший человек в мире, – сказал Анэйэ и обернулся, улыбнувшись следовавшему за ним мальчику. – Ладно, прекращай задавать глупые вопросы. Моя очередь. Угадай, куда мы идём?

– Куда тебе заблагорассудится, мой Тёмный брат.

Юный наследник фыркнул.

– Это понятно, а куда именно?

– Не стану отвечать, к чему мне играться в загадки?

– Ладно, – сдался Анэйэ. – Мы идём к твоему уродцу. Сегодня у меня хорошее настроение, и он услышит всё то, о чём я прочитал в книгах.

Он остановился, потому что его риндо задержался сзади.

– Благодарю моего царственного брата, – проговорил Эррамуэ спокойным и искренним голосом. – Хвала Тьме за щедрость моего повелителя. Пусть тысячи звёзд родятся в тот день, когда ты взойдёшь на престол.

Приятное чувство, с каким, вероятно, упивающийся собственным благородством владыка швыряет горсть монет в толпу нищих, захлестнуло Анэйэ с головой. Он слегка кивнул товарищу и сделал короткий знак рукой, призывая следовать дальше.

– В тот день, когда я взойду на престол, ты будешь стоять у подножия тронной лестницы и первым принесёшь мне присягу. А теперь давай придумывай оправдания, с которыми ты предстанешь перед своим отцом, если он обнаружит нас. Я знаю, что твоему отцу ты не очень интересен, однако нам нужно быть готовыми ко всему.

…

Авантюра с уродцем прошла успешно. Их не заметили – во дворце Дождя было много народу, Айери Лэйо вовсю готовился к прибытию своего повелителя и старался превратить этот процесс в мучение для всех своих подданных, уже не первый день организовывая какое-то беспорядочное движение вокруг и внутри своей резиденции. Эррамуэ окончательно усыпил бдительность отца, показавшись ему на глаза и приняв отведённую на тот день порцию равнодушных попрёков. Дальше дело продвигалось гладко. Анэйэ ждал у задних ворот, предназначенных для прислуги и расположенных ближе всего к роще Белосмерти, пока друг не откопал где-то своего младшего братца и не привёл к месту встречи.

Эррамуэ был сыном Айери Лэйо от его законной жены Улани Рийленэ, дамы благородного происхождения из древней семьи. Уродец Эламоно был сыном Айери Лэйо от женщины, чьего имени не знал никто, включая самого Айери. Всё было бы не так плохо, будь эта женщина всего лишь низшей уррайо, – тогда бы их внебрачный сын мог рассчитывать на какое-то место у отцовского двора, даже унаследовать все полномочия в случае отсутствия других наследников мужского пола.

Но мать Эламоно была эвелламе.

Она попала в руки уррайо как трофей после схватки со Светлыми Небесами. Около десяти лет назад произошла эта кровавая битва, когда уррайо надоело терпеть своё положение, и они под предводительством Тёмного Повелителя разработали хитрый план, вынудив эвелламе сражаться на своей территории. Для Тьмы всё закончилось плохо… но одному из воинов уррайо удалось украсть у врагов молодую девушку, и она приглянулась Айери Лэйо. Девушка жила в плену год. Родив сына, она умерла через три месяца от истощения – на Тёмных Небесах не райские просторы, иные благородные господа здесь едят реже, чем последние слуги на соседних облаках.

Да-да, даже когда ты демон во плоти, пища тебе необходима, чтобы жить, и, вопреки некоторым заблуждениям, недостаточно высосать чью-то жизнь и испить воды из лужи тени, чтобы насытиться. И животных, и растений на Тёмных облаках обитает куда меньше, чем на Светлых. Неблагоприятный климат и положение рабыни стали причиной преждевременной смерти юной девушки.

Жизнь, которую пленная эвелламе успела произвести на тьму, была ущербной во многих смыслах. Мальчик пошёл в мать внешностью – его локоны были чисто-белыми, как благословение снежное. У темноволосых уррайо считается странным, если не позорным иметь волосы светлее беззвёздной и безлунной ночи. Анэйэ сам немного стеснялся того, что был тёмно-русым, что уж говорить про этого альбиноса. Айери Лэйо только посмеялся над своим отродьем, в выживании которого не был заинтересован нисколько, – места на Тёмных Небесах не так и много, чтобы ещё кормить уродца-полукровку. Мальчику оставили жизнь исключительно для того, чтобы он развлекал истинного наследника дворца, ведь отец этим заниматься не намеревался, а Улани Рийленэ также скоропостижно скончалась от светлой хвори спустя несколько месяцев после рождения сына.

Эррамуэ и Эламоно жили в одном дворце, но отношение к ним кардинально различалось, и мальчики очень скоро это заметили. Когда им исполнилось по десять лет, Эррамуэ стал риндо Анэйэ и всё больше времени проводил вне дома, обучаясь вместе с наследником Тёмных Небес, а Эламоно вовсе выселили во двор к слугам из низших уррайо. Но только братья по-прежнему были привязаны друг к другу, несмотря на разное положение в обществе, и Эррамуэ очень хотел, чтобы Эламоно так же, как и он, постигал науку и совершенствовал свои таланты по древним книгам и урокам айэ. Пусть статус внебрачного сына от Светлой женщины не позволял маленькому полукровке наравне с другими господскими сыновьями обучаться искусствам уррайо, но старший брат на протяжении нескольких лет находил способы передавать полученные знания младшему, не подвергаясь брани со стороны отца, а Анэйэ время от времени помогал ему в этом, так же делясь вновь приобретёнными навыками и сведениями из прочитанных книг, и даже порой умудрялся находить в этом для себя удовольствие.

До самого Эламоно Анэйэ дела особого не было, уродец был молчалив и забит, как хромой шакал среди львов, почти никогда ничего не говорил. Но Эррамуэ питал к нему совершенно странную с точки зрения наследника привязанность. Ради друга можно было несколько раз в месяц и потратить час-другой на никому не сдавшегося полукровку.

Они позанимались в заброшенной беседке в роще за дворцом, куда никто давно уже не ходил. Уррайо никогда не питали любви к праздному времяпрепровождению вроде сидения на лавочке среди снегов и синичьих гирлянд. Холодная тишь рощи Белосмерти не таила опасности, деревья скрывали мальчиков от чужих глаз. Анэйэ пересказал уродцу прочитанное сегодня в книге, тот сидел и вдумчиво слушал, а потом, сбивчиво поблагодарив, убежал вприпрыжку к дворцу, как будто опасаясь за свою жизнь.

– Отец считает, что мой кровный брат не заслуживает знать всего этого. Только потому, что родился от Светлой женщины, – отстранённо проговорил Эррамуэ. – Я надеюсь, когда-нибудь у Эламоно будет возможность показать себя и свои возможности так, чтобы ни у кого больше не возникало сомнений: он настоящий уррайо, как ты и я.

– Он никогда не будет настоящим, потому что его кровь не чиста, – заметил Анэйэ, опёршись щекой на ладонь и вырисовывая пальцем на снежке, припорошившим стол беседки, слово «Кошмар».

– Быть может, – согласился Эррамуэ. – Но в душе он такой же, как мы.

– В душе он ещё страннее, чем снаружи, – с уверенностью проговорил наследник. – Ни один уррайо не стал бы вести себя так, как он. Так крадётся по стенкам, будто вор. Сидит за столом, как будто его кто-то пнёт через миг. Без конца пялится в пустоту, как зачарованный кот. И всё время поёт свою дурацкую песенку про Синичку – страшно надоел…

– Ни с одним уррайо себя не вели так, как с ним, – голос Эррамуэ был холоден. – Не говори о том, о чём не знаешь и чего не видел, мой царственный брат.

– А ты не отдавай мне приказы, мой недостойный брат, – ответил Анэйэ строго. Он стёр «Кошмар» рукавом, выпрямился, бросил взгляд туда, где сидел Эррамуэ, и улыбнулся. – Что ж, время у нас ещё есть. Чем нам заняться, как считаешь?

– Быть может, вы займётесь изобретением оправданий? Почему вы среди ночи здесь, далеко за пределами дворца?

Мальчики синхронно вздрогнули. Человек, который задал вопрос, подкрался слишком близко и незаметно.

– Мы отдыхали, – напряжённо ответил Эррамуэ. На этот раз его голос звучал с неподдельной тревогой, без плохо сдерживаемого нахальства, как было в случае разговора с наставником Нерийани.

– Отдыхали, м? Разве вы так сильно устали? Господин Эррамуэ, вы отвечаете за себя или за вас обоих? – обладатель голоса подошёл ближе, хотя его по-прежнему не было видно – синицы разлетелись кто куда, оставив занесённую снежком беседку в полной темноте. – Вам, помнится, было оставлено задание. Вы уже освоили движение танцующей пантеры?

Слово «нет» не успело сорваться с языка Эррамуэ, – Анэйэ опередил его, произнеся тихо:

– Мой айэ, вины моего недостойного брата здесь нет. Я отвлёк его от разучивания движений, позвал с собой на прогулку. Прошу, если ты чувствуешь недовольство, накажи меня.

Несмотря на то, что наследник не мог разглядеть во мраке ни дива, кроме очертаний стволов деревьев и кустов вокруг, он смог ощутить на своей шкуре, как от глаз невидимого собеседника в его сторону холодной змейкой скользнуло строгое осуждение.

– Не пристало наследнику повелителя принимать на себя вину слуги. Господин Эррамуэ сам ответит за себя. Итак, движение не выучено?

– Нет, – признался Эррамуэ.

– Хорошо, – голос айэ слегка понизился. – Что же.

Анэйэ сидел прямо, отчаянно хмурясь в попытке углядеть хотя бы силуэт говорившего. Сердце его слегка колотилось, как часто бывало при появлении этого человека. Мальчик отчётливо чувствовал, как снег тает на его горячих пальцах.

Через несколько мгновений проблема абсолютной непроницаемости темноты вокруг решилась сама собой.

Раздался резкий «щёлк», прошла секунда, послышался звон тонкого синичьего голосочка, а трепыхание блестящих крылышек очертило холодным светом контуры беседки, сугробов и деревьев. Синичка, смешно тряся хвостиком, покорно застыла на снегу, освещая пространство вокруг. Анэйэ, наконец-то получив возможность видеть происходящее, слегка расслабился. Он посмотрел в лицо айэ, который выпустил из-за пазухи эту маленькую звёздочку, и увидел лишь глаза – нижняя часть лица была замотана гладкими лоскутами ткани.

Айэ, старший из учеников в замке повелителя, движением быстрым и аккуратным, как укус, которым кошка ломает хребет мыши, извлёк из привязанных к левому бедру ножен длинный изогнутый меч-волнорез и, обхватив его обеими ладонями и подняв рукоять к голове, принял подвешенную стойку.

– К бою, господин Эррамуэ! – приказал он.

Анэйэ поглядел на друга – тот поднял брови и медленно встал из-за лавки.

– Я не выучил движение, айэ Алийерэ, – повторил он.

– Я это понял, – бесстрастно сказал айэ. – К бою.

Пожав плечами, Эррамуэ нерасторопно выбрался из беседки. Он протянул правую руку вниз и потрогал рукоять меча, будто раздумывая, брать ему или нет. Затем мальчик выхватил своё оружие – короткий булат, – а следующий его выпад одной серебристой волной покрыл расстояние от беседки до лица айэ. Противник его увернулся в последний момент – это произошло так резко, что Анэйэ не успел задержать дыхание. Эррамуэ слегка потерял равновесие и был вынужден податься назад. Волнорез айэ пригвоздил бы его руку к ближайшему дереву, не задержи старший ученик остриё клинка буквально за несколько усов от плеча мальчика.

Меч Эррамуэ, опоздав, звякнул сталью о сталь айэ, а в следующий миг булат полетел вон из рук своего обладателя.

– Освойте вы пантеру, не оказались бы обезоружены, – произнёс айэ спокойно. Все его движения, очерченные светом одинокой звезды, были безупречно изящны и смертоносно резки, как будто сам он был клинком из чёрной стали. – Понятно, господин Эррамуэ?

– Понятно, – прошептал мальчик, часто дыша.

– Отлично, – быстро склонившись к земле, старший ученик поднял меч младшего и бросил ему точно в руки. – Поражение – всегда позор, и вы сами довели себя до этого позора. Осознаёте, господин Эррамуэ?

– Осознаю…

– Что же. Надеюсь, это осознание поможет Вам не допустить в следующий раз подобной ошибки, – меч айэ с тихим шорохом исчез в ножнах. Чёрный силуэт выпрямился. На единственном светлом пятне в его облике, верхней части бледного лица, тёмные глаза блеснули в свете звёзды двумя морозными свечами. – Господин Эррамуэ, отправляйтесь во дворец своего отца. Через час я буду в вашей комнате для тренировок. Если к тому времени вы не разучите как следует движение, на вашей совести появится ещё одно позорное поражение…

«На совести Эррамуэ в любом случае будет это поражение, – подумал Анэйэ, вспоминая с восхищением, как легко был только что повержен его друг, – ведь с айэ Алийерэ не сравниться по мастерству никому на этих Небесах».

Пожав плечами, Эррамуэ тем не менее вежливо склонил голову и в очень скором времени исчез. Когда он проходил мимо Анэйэ, наследник почувствовал, что, несмотря на весьма непринуждённую походку, друг был сконфужен.

Оставшись наедине со старшим учеником, Анэйэ слегка расслабился: он был уверен, что сможет избежать наказания.

– Ну а ты? – спросил айэ, подходя к беседке. Когда Эррамуэ ушёл, для него не было нужды выдерживать отстранённый образ и говорить с педантичностью угрюмого учителя. – Разве ты сделал всё то, что тебе задали?

– Почти, – признался Анэйэ. – Нерийани говорил мне читать Книгу Бесов первой эпохи до главы Вечерних Теней, но я сделал вид, что понял его слова как: «Читай книгу, пока не закончатся Вечерние Тени». Но эта глава довольно близко к началу. Так что я успею быстро заучить всё нужное. Когда Нерийани скажет тебе спросить с меня, я отвечу всё правильно.

– Ты слишком самоуверен, как всегда, – сказал айэ. Он сел на скамью в беседке напротив Анэйэ и принялся развязывать ленту из чёрной ткани, скрывавшую его лицо. – Отец скоро вернётся. Будь серьёзнее, айле Анэйэ.

Наследник усмехнулся, внимательно следя за всеми действиями собеседника. Когда айэ аккуратно снял повязку и, тяжело вдыхая свежий воздух, положил её на стол, синичьи перья мягко осветили красивое лицо молодой девушки с правильными чертами лица, резкой линией рта и острым подбородком. Её взгляд издалека казался суровым, вблизи – задумчивым и даже опечаленным.

– Из глаз твоих смотрит ночь, айэ Алийерэ, – сказал Анэйэ, применив выражение из стихотворения о любви, которое он читал по приказу сказителя не так давно. – Так жаль, что ты вынуждена носить эту ленту на своём лице.

Услышав цитату из знакомого стихотворения, айэ Алийерэ приподняла бровь и слегка улыбнулась.

– Ты не хуже меня знаешь, что иначе нельзя, – она не только двигалась в бою подобно разящему клинку, исполняющему танец смерти, но и сидела так же, как сидел бы облачённый в живую плоть меч – идеально ровно, с руками, скрещёнными у груди.

Действительно, иначе было никак нельзя. Вид девушки в коротком айише старшего ученика – зрелище совершенно неприличное. Чтобы избегать неудобных вопросов и удивлённых взглядов, айэ Алийерэ приходилось всегда скрывать лицо за чёрной тканью и плотно обматывать грудь, которая с некоторых пор стала её выдавать. Когда она принимала эти меры предосторожности, то становилась неотличима от юноши, возможно, слишком узкоплечего и несколько мелковатого. Но и для девушки внебрачная дочь правителя Тёмных Небес Нерайэ Уррэйва тоже была высокой, так что обычно никто не подозревал её, встречая впервые, разве что некоторые спрашивали, почему её лицо вечно сокрыто под лентой. На этот вопрос было проще ответить, чем на вопрос: «Почему повелитель позволил своей воспитаннице ходить в мужском одеянии и изучать мужские искусства?»

Раннее детство внебрачная дочь повелителя провела на родине своей матери, Ледяных облаках, самых далёких от Луны облаках во всех Тёмных Небесах, чьи жители убивают друг друга за кусок мяса и устраивают бои между своими детьми, оставляя жизнь сильнейшим. Но потом Тёмный властелин нашёл девочку и забрал её в свой замок, подарив ей какое-никакое будущее.

Никто не знал о тайне айэ Алийерэ, кроме Анэйэ и отца. Эррамуэ тоже ни о чём не подозревал, и приходилось вести себя с айэ, как с мужчиной, пока риндо был рядом.

Айэ Алийерэ заменила Анэйэ и отца, и мать в то время, как настоящий его отец был далеко, а настоящая мать – ещё дальше, в Нигде. Наследник Тьмы был благодарен единокровной сестре, как никому на этих Небесах.

– Иначе нельзя, – со вздохом проговорил он, опираясь щекой на ладонь. – Но, когда я займу престол, станет можно.

Айэ поглядела на него, думая о чём-то своём.

– Не рано ли говорить о престоле? – спросила она, помолчав. – Отец наш жив и здравствует, не стоит тебе даже в мечтах воображать те времена, когда его не будет с нами. Луна подарит нашему отцу и повелителю ещё долгие-долгие годы властвования. Луна проведёт его к… нашей цели.

– Да, конечно, – послушно отозвался Анэйэ. – Я ничего не имел в виду. Луна хранит отца, а он хранит её. И да сбудется наша славная цель в самом скором времени.

– Тьма с нами.

При мысли о «цели» наследник ощутил лёгкое смущение, как всегда.

Не из-за того, что он не верил в неё. Ему с детства о ней твердили так часто, что в возрасте двух лет, не в силах произнести букву «р», он зато мог громко и чётко сказать: «Настанет по(р)а, когда у(рр)айо будут п(р)авить всем ми(р)ом!» Отец и сестра были одержимы этим стремлением, и оба они часто говорили: «Расти большим и сильным, юный повелитель Тьмы, не волнуйся ни о чём, а мы поставим мир перед тобой на колени». Для Анэйэ мысль о том, что, хотя сейчас Тёмное Небо переживает не лучшие времена, впереди его ждёт мировое господство, была привычной. Она не подвергалась ни малейшему сомнению в детской его голове. Повелитель Тьмы, покоритель Света, Камня, Огня и Воды, Анэйэ Эйро… Звучало красиво. Конечно, сперва будет править отец, но потом, рано или поздно, настанет его очередь. Он был готов долго ждать.

Анэйэ ждал и готовился всю свою жизнь. И для него уже наступил тот возраст, когда ребёнок, не отвергая старых истин, впитанных с молоком, уже начинает задавать им вопросы. Только Анэйэ своих вопросов не задавал вслух, потому что таким уж человеком родился.

Отец ушёл два года назад. Алийерэ говорила: «Он ушёл, чтобы возвести постамент для памятника наших завоеваний». «А почему нам приходится возводить постаменты и завоёвывать, в то время как эвелламе Создатель не обделил ни властью, ни уважением?» – думал Анэйэ, ничего не говоря.

На Тёмных Небесах низшие уррайо каждый год на исходе лета собирали мех кудровенов и приносили его в жертву матери-Луне, чтобы следующий год был темнее и удачнее. Но всё, что давала им матерь, – новые и новые звёзды… «Почему?» – думал Анэйэ, с улыбкой рассматривая полуразваленные поместья на проплывающих мимо облаках, под стенами которых шныряли вечно голодные люди в изорванной одежде и с худыми, как палки, руками. Он знал, что величие его родины давно истлело. И страна его несчастна – несчастны и бедняки, и знать. Не все, конечно, прозябали в таких же голодных страданиях, как жители Ледяных облаков на крайнем севере, однако всем приходилось крайне нелегко.

«Когда отец станет правителем всего мира, ты будешь его верховным полководцем, а твои доспехи, твой меч и ошейник твоего льва будут самыми роскошными на Небесах и в Поднебесье», – с такими словами Алийерэ покидала его ранним утром, провожая ко сну. «Десять лет ты говоришь мне это, – думал Анэйэ, – но у меня нет ни ошейника, ни льва».

Он не сомневался в айэ Алийерэ, в отце и в их любимой цели, просто удивлялся, почему судьба обошлась с ними так несправедливо.

Вот бы поговорить с Создателем и задать ему все эти вопросы!

– Если верить синичкам-посланницам, он должен вернуться сегодня утром или завтра вечером, – сказала айэ Алийерэ, глядя в глаза Анэйэ. – Скорее второе. Как встретишь его?

– С почтением, – ответил Анэйэ. – Расскажу ему обо всём, что узнал от тебя. Попрошу его возвести тебя в ранг наставника всех предметов вместо Нерийани, Эймено и остальных мерзавцев, ведь ты – самая сильная из них всех, несмотря на свою молодость.

Айэ Алийерэ улыбнулась, но произнесла строго:

– Побольше почтения к достопочтенным господам, обучающим тебя, айле Анэйэ. А мир – место несправедливое, сам это знаешь, – когда она заговорила спустя небольшую паузу, на душе Анэйэ стало тяжко, – … А что ты ему скажешь о том случае с дверью?

– Я ничего ему не скажу, – тихо сказал наследник. Сердце его слегка сдавило от прилива вязкого страха, он сжал руками комок снега так, что тот растаял за несколько мгновений.

– Обманешь отца?

– Не обману. Просто не скажу.

Айэ Алийерэ не стала его осуждать, только произнесла негромко:

– Как хочешь. Я не стану сама ему говорить. Веришь мне?

– Верю, – искренне проговорил Анэйэ. – Не говори ему. Пожалуйста. И никому.

Случай с дверью был… воистину самым кошмарным за всю его жизнь. И он предпочитал о нём не вспоминать.

– А что до твоих успехов в изучении истории? – подняла айэ Алийерэ менее щекотливую тему. Холодный свет резко очерчивал её тонкие черты лица, превращая глаза в чёрные провалы. – И твои глупые вопросы, которыми ты успел замучить всех наставников?

Анэйэ широко улыбнулся.

– Не я их мучаю, а они меня. Они не дают ответов на мои вопросы, хотя в том и суть наставника – отвечать, когда спрашивают. А моя задача – искать ответы. Вот ты, айэ Алийерэ, ты-то всегда отвечаешь на все мои вопросы.

– Да? – губы старшей ученицы слабо изогнулись в подобии улыбки. – По-моему, мне достаточно часто приходится одёргивать тебя.

– И всё же ты меня ругаешь, желая мне добра, а наставники – потому что они не соображают ничего и по природе своей гнусные создания, – Анэйэ вспомнил про Эррамуэ и ещё шире улыбнулся. – Спрашивай построже с Эррамуэ, когда придёт время. Он меня сегодня разозлил.

– Разозлил? – подняла брови айэ Алийерэ. – Чем же он посмел тебя разозлить?

– Я ему помогал сегодня. Меня это утомило.

Вообще-то это был жест доброй воли Анэйэ, – ведь он сам предложил другу помощь для Эламоно. Однако потом Эррамуэ слишком резко отвечал своему господину. «Не говори о том, о чём не знаешь и чего не видел, мой царственный брат», – сказал он, и это не были речи риндо. Анэйэ успел пожалеть о том, что пытался заступиться за друга перед айэ. Наверное, Эррамуэ снова забыл, что, пусть он и старше Анэйэ, однако не его отец – Властелин Небес. Пусть отдувается за свою надменность перед Алийерэ. Подумав о своём сокрытом возмездии, Анэйэ почувствовал себя хорошо.

– А об отце не волнуйся, милая айэ, – спокойно и важно сказал мальчик. – Я готов произвести на него впечатление.

В ту ночь он лёг спать рано, ещё когда Тьма царила в Небесах, и во сне сражался с Создателем и побеждал.

Канделябр

– Так ты всё-таки царских кровей, настоящий Тёмный властелин!

– Верно, – улыбнулся Проповедник. – Я наследник Тьмы.

Эта информация с трудом укладывалась в голове Сарера. Сидя в чужой палатке, как в плену, он был вынужден вступить в диалог с лжепророком, хотя бы из страха за жизни своих подчинённых. Кто знает, какой приказ можно ждать от уррайо! В том, что его собеседник являлся именно бесом с ночных облаков, юный войдош быстро убедился.

Но Сарер до сих пор с трудом мог поверить, что Проповедник окажется настоящим Эйро – кровью повелителей Тьмы!

– Тёмный царёк, – протянул войдош с насмешкой, как только смог овладеть собой настолько, чтобы говорить спокойно. – Ваш Повелитель мёртв, Кетъяро обезглавил его! Выходит, ты не просто наследник, ты самый настоящий повелитель!.. Что ж ты не властвуешь, бесовской вождь? Что ж ты скрываешься в наших лесах, как вор, если вся Тьма твоя по праву рождения?

Проповедник улыбнулся уголком рта.

– Просто моя дорогая сестрица… – он вдруг осёкся и с любопытством спросил: – У тебя тоже есть сестра, как я слышал? Она сейчас в Алвеманде?

– Какое тебе дело? Я задал вопрос первым.

– Но палатка моя и лагерь мой, – развёл руками Проповедник. – Значит, первым отвечать придётся тебе.

Сарер вздохнул, закатывая глаза.

– Ах да, ведь я говорю с повелителем Тьмы! Не пристало мне соблюдать правила приличия! – он беспомощно развёл руками. – Ну, допустим, да и да. У меня есть сестра и она в Алвеманде.

Проповедник задумчиво покачал головой, как будто обдумывая поступившую информацию. Его глаза с немного рассеянным выражением скользнули куда-то вбок.

– Так, выходит, она теперь наследница Края Соснового? – спросил он. – Раз ты выбрал путь борца с бесами.

Сарер подтверждающе хмыкнул:

– Угу. Она – наследница, а я – войдош. Она с детства лучше подходила на роль стейи Алвемандской, чем я. Зато я… – он резко подался вперёд.

Проповедник только успел поднять глаза. Схватив с деревянного столика канделябр внушительных размеров – резко, молниеносно, двигаясь быстрее атакующей кобры – Сарер навис над уррайо, занеся руки и готовясь обрушить удар на голову лжепророка.

– Зато я – лидер войдошей Черногривого Океана, и уничтожать нечисть, освобождая Твердь, – мой долг, – сквозь зубы прошипел он. – Ну что, наследник Тьмы? Насколько черна твоя кровь? Быть может, мне отдать свою жизнь и жизни своих людей, одним ударом обезглавив вашу Тёмную химеру?

Проповедник не смог до конца сохранить хладнокровие и весь передёрнулся, когда обнаружил, что его голова находится как раз на траектории возможной атаки канделябром. Но он быстро собрался и опять натянул на своё лицо многозначительное выражение.

– Обезглавить химеру? О, едва ли. Ты же сам заметил – вместо того, чтобы править Тьмой, я скрываюсь здесь и проповедую добро и всепрощение. Скажем так, нынче на Тьме моя чёрная кровь будет стоить не больше шестидесяти звеззей… Но ты можешь попробовать, – он, продолжая сидеть и даже восстановив свою расслабленную вальяжную позу, вскинул подбородок. – Давай, огрей меня, умертви нечистое создание. Ну-ну. Что ж ты бездействуешь?

Мышцы Сарера мелко дрожали, ему казалось, будто канделябр был донельзя тяжёл. Он сам бы не смог ответить на вопрос Проповедника. Вернее, ответ-то у него был, он вертелся на языке, как слепень на крупе кобылицы. Но озвучить его по своей воле оказалось так сложно…

– Дело в твоём бесе, – а Проповедник был хитёр и прозорлив, как лукавый чёрный кот. – В том самом бесе. Тебя мучают вопросы, не так ли? Хочешь – задай их мне прежде, чем убить. Мои люди всё равно, – он улыбнулся, усаживаясь поудобнее, – не успеют добежать, даже если я начну вопить прямо сейчас. А я безоружен, я не скрываю. Один удар – и…

– Замолчи! – прорычал Сарер. – Я вижу насквозь все твои грязные уловки. Не пытайся одурачить меня!

– Я не пытаюсь, – хмыкнул Проповедник. – Мы, уррайо, всегда искренни – помнишь, я сказал? Ни слова лжи сейчас ты от меня не услышал. Ну, я слушаю. Я знаю, ты что-то хотел у меня спросить прежде, чем раздробить мне голову источником святого Света.

Сарер сжал зубы. Жизнь Проповедника висела сейчас на волоске, а беспомощным почему-то ощущал себя войдош.

С тяжёлым вздохом он опустил канделябр.

Глава 2. В терем, затерянный среди сосен, ходит кошмар

Автор иллюстрации: Crestarium

6 лет до встречи войдоша и Проповедника

Жизнь невероятно тяжела, когда никто из взрослых не желает тебя понимать.

Стоило признаться во всём отцу – и тот начал смеяться, тряся объёмным животом под суконной домашней рубахой, и приговаривать: «Когда это мой мальчик успел заделаться в сказители? В княжеском замке ты бы обязательно пригодился со своим мастерством сплетать небылицы! Выдумаешь тоже – бесы в нашем тереме, ха-ха! Хочешь сказать, твой папаша зря отваливает небопочитателям золотые горы утречком каждого полнолуния?»

О матери и говорить нечего. Стейя Ринетта, отстранённая, прохладная и надменная, как звёздный купол, никогда особо и не интересовалась делами сына. Ей он даже не пробовал рассказать. Отцу вот попытался довериться… но отец сам первый спрашивал: «Почему у моего мальчика такие гигантские чёрные омуты под глазами? Всю ночь бесенят ловил сачками?» А потом, услышав правду, рассмеялся, не поверил. Если уж отец не мог ему поверить, то мать не стала бы даже выслушивать до конца.

Младшая сестрица Ольтена была неугомонной девицей шести лет от роду. То время, что она не проводила в глупых играх с дочерьми богатых вельмож из Святумана, Ольтена отдавала лишь одному занятию: порче братовой жизни. Он был бы не прочь поболтать с ней по душам, вот только она на это вряд ли была способна. Если Ольтена сидела больше пяти минут, не разорвав ни одной книги и не испоганив ни одного платья, ей становилось очень плохо, и она торопилась удовлетворить свои естественные потребности.

Иными словами, он был одинок в своём горе, и не было ни единой души на свете, способной принять его и утешить – или хотя бы желающей.

Обо всём этом думал, ковыряя серебряной вилкой недоеденную оленинку, Сарер от роду стайе Алвемандских, сын и наследник владык Соснового Края, будущий правитель одного из трёх великих Речных стайев, а также просто угрюмый одиннадцатилетка в богатом кафтане.

Обыкновенно вся семья ела вместе и в неформальной обстановке. Но сегодня на вечер у отца был запланирован пир со зваными гостями – дворянами и богатыми купцами Края. Так что Неист Алвемандский с утра был занят подготовкой. Стейя Ринетта с дочерью Ольтеной обедали у себя в женском теремке, а Сареру пришлось есть в одиночестве. Ну да он был и рад. Присутствия рядом с собой тех, с кем непременно пришлось бы взаимодействовать, он бы сейчас не вынес.

– Шестайе желает чего-то ещё? – учтиво спросил, просунув голову в дверной проём, Мирлас, слуга и наставник Сарера. Всем взрослым мальчикам из благородных семей полагается иметь такого шута, который делает вид, будто очень нужен и полезен, а по факту не делает вообще ничего. Кроме гадостей. Например, заставляет заучивать длиннющие былины наизусть.

– Нет, не желает. И будьте так добры, прекратите называть меня «шестайе», – сказал Сарер, бросив на Мирласа косой взгляд. Если бы здесь была мать, она бы, качнув обручами на длинной тонкой руке, произнесла раздражённо: «Ты опять огрызаешься».

«Да, огрызаюсь, – со злобой подумал Сарер. – И ничего этот идиот мне не сделает».

Физиономия наставника с отвратительно узким взглядом маленьких глазок расплылась в улыбке.

– Извиняюсь, если чем-то не угодил шестайе. Просто вы изволили говорить столь капризным тоном, когда я пробуждал вас ото сна – стоит заметить, среди бела дня, – поносили меня на чём Твердь стоит и грозили всеми Небесными карами. Теперь же я из опаски расстроить шестайе решил уточнить, не надобно ли вам чего ещё…

– Я же сказал: хватит меня так называть! – перебил Мирласа Сарер, сжав вилку в ладони, и отвернул голову от двери. Но он даже спиной почувствовал, как дурацкая улыбка наставника стала ещё шире.

– Как вам будет угодно. Вы желаете, чтобы я обращался к вам, как к князю Рек и Морей? Или к царю Камней и Гор?

– Уходи и дай поесть, – Сарер с силой вонзил вилку в бурое мясо. Наслаждаясь тем, что успешно вывел из себя юного своего господина, Мирлас помолчал несколько мгновений, а потом сказал напоследок:

– Как вам будет угодно, ваше Небесное сиятельство.

И исполнил приказ, судя по удаляющемуся старческому шарканью и скрипу затворившейся двери.

Сарер с трудом оторвал взгляд от тарелки и посмотрел на окно. Злоба, вскипевшая в нём, медленно остывала. Слишком медленно.

За большим окном из редчайшего Лунного стекла неторопливо спускалось к земле плавными умиротворёнными движеньями благословение Небесное – снежок.

Отвлекая себя от обиды на Мирласа и весь мир, Сарер около пяти минут наблюдал за тем, как белоснежные точки липнут к стеклу и тают. В углу комнаты трещали поленья. Очаг дымил вовсю несмотря на то, что был день. Деревянные стены поскрипывали вокруг, с опаской глядя на заключённый в каменную ловушку костёр, как будто боялись того, что огонь может перекинуться на них. Дух просмоленной сосны наполнял всё в комнате, даже пищу, – запах смоляка почитался за Небесное благовоние в Крае Сосновом, совсем как сандал в Тширеке, так что им дышали все очаги знатных господ на много вёрст кругом.

День этот был отвратителен. Но, о Небеса, лишь бы он длился как можно дольше.

Крепко держась за ворот своего богато расшитого кафтанчика, как утопающий держится за соломинку, Сарер встал из-за стола и оставил оленину недоеденной. Мысль о том, что скоро минует полдень, заставила его почувствовать прилив тошноты. Страх, какой чувствует загнанное в угол животное, не первую уже минуту осознающее, что счастливого исхода не будет, – такой страх качнул в нём распростёртыми чёрными крылами. Сарер никогда не умел как следует бороться с этим отвратительным чувством беспомощности. Он потеребил себя за воротник, глядя на стол. Вид недоеденного блюда привёл его в уныние, страх превратил уныние в серую тоску. Ещё раз посмотрев на окно, Сарер обнаружил, что белые мотыльки-снежинки слегка ускорили свой танец.

На улице не было тихо – кричали дворовые ребятишки, лаяли псы, женский голос тянул верхние ноты распевной народной мелодии. Но из окна ничего этого не было видно, только снежинки кружились на фоне чёрных сосен, и потому казалось, что всё это веселье, песни и игры, и лай собак, и жизнь – всё это где-то очень далеко. Здесь, в пропахшем деревом, смолой и дымом Алвемандском теремке, кроме Сарера, будто и не было никого.

Никого…

Нет, пошла высоко в Небеса эта оленина, оставаться тут дольше – просто невыносимо. Хорошо, что был день, снежный пасмурный день в глухой сосновой чаще – но день, это самое главное. Днём ничего с ним не случится… И всё же, всё же сердце стучало слишком быстро, и страх становился всё темнее. Надо срочно куда-то пойти – желательно, чтобы с кем-то пересечься. Говорить с людьми ой как не хочется, но достаточно просто увидеть хоть кого-то, даже этого бездельника Мирласа.

Развернувшись, Сарер быстрыми шагами подошёл к тёмной деревянной двери, украшенной резными рисунками каких-то птиц и растений. Когда он отворил дверь и уже почти вышел в коридор, в спину ему беззвучно ухнуло чьё-то ледяное дыхание – вдоль хребта пробежали мурашки, затылок онемел на мгновение. Он резко захлопнул за собой дверь с такой силой, что она скрипнула высоким голосом, жалуясь на плохое обращение. Внезапный холодок этот, исчезнувший так же резко, как и появился, можно было счесть за резкий порыв зимнего ветра Бесовской луны… но другого мнения придерживалось сердце Сарера, колотившееся в рваном безумном ритме, как танцующий пьянчуга.

Успокоившись, Сарер направился к женской половине терема. За недлинным коридором начиналась зала – самое большое помещение на втором этаже, хотя из-за деревянных бревенчатых стен и декора в виде длинноногих столиков с лубяными фигурками животных комната эта будто уменьшалась вдвое и выглядела не как часть резиденции знатного стайе, а как внутренность теремка из волшебной сказки. В эту же залу снизу вела витая лестница, перила которой были украшены оскаленными рысьими головами. Пролетая мимо лестницы, Сарер мельком посмотрел вниз и встретился взглядом с поднимающимся Мирласом, в руках у которого была стопка книг.

– Шестайе намеревается потревожить свою маменьку? – протянул наставник с таким лицом, как будто застиг мальчика за свершением какого-то преступления.

Сарер не ответил ему. Книги в руках означали то, что сейчас у старого прохвоста настроение надоедать с наукой и чтением. Не желая портить день очередным лишним разговором ещё больше, Сарер бесстрастно продолжил свой путь к женской половине.

Обитель стайе Алвемандских была достаточно скромной по размерам относительно дворца Тширекских стайе из Дубравы или, о Небеса, Святуманского замка Йотенсу, и народу здесь водилось в разы меньше, как и всяческих непреложных правил. Ходить на женскую половину не возбранялось, тем более, если хотелось навестить сестру.

Удача оставила Сарера. Шёл-то он к сестре, но из трапезной навстречу ему шагнула изящная высокая тень, звякнув при появлении серебряными обручами на белых тонких запястьях.

– Сарер? – слегка удивлённо спросила мать. – Что ты тут делаешь? Разве ты не должен был уже давно заниматься с наставником в библиотеке?

– Матушка, я как раз закончил завтракать и собирался…

– Не ври мне, Сарер. Невозможно так долго завтракать. На дворе уже день. Почему ты всё ещё не с наставником над книгами?

– Я хотел зайти к…

– Твоей сестре? Ольтена занята, я дала ей работу. Она уже давно делает дело, а ты почему всё ещё прохлаждаешься, Сарер? Думаешь, книги сами себя прочтут? – когда стейя Ринетта отчитывала сына, её глаза оставались бесстрастными и холодными. С такими глазами она могла бы делать выговор крестьянскому мальчишке. – Если ты считаешь, что твои уловки помогут тебе избежать занятий, ты жестоко ошибаешься.

– Да, матушка, – процедил Сарер сквозь зубы. – Я не стану избегать занятий и уклоняться от выполнения своих обязанностей. Просто хочу зайти к Ольтене. Ненадолго. На пару минут.

– Хорошо же, – произнесла стейя Ринетта. – Зайди к ней. Просто помни, что если ты будешь отвлекать её… если я загляну к ней через час и обнаружу, что задание, которое я ей поручила, не выполнено, то наказан будешь ты.

«Потому что я старше, – хмуро подумал про себя Сарер. – Справедливее некуда».

– Да, матушка, – повторил он, не опуская взгляда, стараясь только, чтобы по выражению его глаз мать поняла, как глубоко он не согласен с ней. Может, стейя Ринетта и углядела в сыновьем взоре тихий бунт, но только виду не подала. Обручи её брякнули друг о друга, когда она движением, исполненным одновременно изящества и непреклонности, развернулась и двинулась в сторону главной залы с лестницей – поплыла шёлковой синей тенью.

– Госпожа, – послышался подобострастный голос Мирласа, а его фигура появилась в другом конце коридора. Догадавшись, что сейчас на его поведение будут жаловаться, Сарер быстро скользнул в комнату сестры, благо она находилась прямо у трапезной.

Здесь, как всегда, пахло ольхой, сандалом и шафраном.

– Брат! – воскликнула Ольтена, произнося звук «р» как нечто среднее между журчанием ручейка среди камней и рыком рысёнка. Когда Сарер отворил дверь в её комнату, девочка сидела на маленьком стулике перед не по размеру гигантским мольбертом и с увлечением разглядывала свои извазюканные в жёлтом и красном пальцы. Увидев, что за гость к ней пожаловал, она тут же вскочила с места и посеменила к нему навстречу. Пышные крылья светло-розового платья пестрили жёлтыми шафрановыми пятнами. Через несколько мгновений Ольтена наступила на подол собственного одеяния и непременно рухнула бы носом об пол, окончательно потеряв вид юной стейи, но Сарер вовремя успел подхватить её за ручки. Девочка рассмеялась, самозабвенно размазывая по рукавам братца жёлтых маслянистых червяков.

– Что ты тут за конец Света устроила? – серьёзно спросил Сарер, отбиваясь от попыток сестрёнки покрасить его щёки в шафран. Он покачал головой, глядя на пёстрые пятна на однотонном плетёном ковре, на приодевшиеся в рыже-алые цвета Льеффи ножки мольберта. – Святое Небо. Что тебе сказала делать мама?

Ольтена захихикала, игриво склонив головку и гордо указав пальцем на кривые сандаловые закорючки, украшавшие её белый поясок.

– Ну тебе и влетит, – пробормотал Сарер. – Ольтена, ты как будто специально это делаешь – неприятности ищешь.

– Я беру дурной пример! – закивала сестра с важным видом и опять схватила его за рукав. – С тебя!

Вывернувшись, Сарер сел на колени и попытался оттереть краски с ковра – ничего не вышло.

– Ты юная стейя, тебе нельзя брать с меня пример. Разве так ведут себя юные стейи, Ольтена? Посмотри, что ты тут натворила. Ты же никогда не видела, чтобы мама так разбрасывала свои краски? – Сарер почувствовал, что головная боль, которую он сейчас испытал, несколько породнила его с недовольным взрослым, смертельно уставшим от своих чад. – Что ты должна была сделать? Какое у тебя задание от мамы?

– Пе-и-зазь, – поведала Ольтена. – Пеизазь! Хи-хи-хи!

– Небеса, даже я знаю, что пейзаж – это не то же самое, что оранжевое пятно, – закатил глаза Сарер. – Что ж, как бы ни ругались родители, это не моё дело, что ты вечно что-то делаешь не так.

Отчитав сестру, он ощутил некоторое облегчение, после чего на душе стало ясней.

– Так, – начал он, повернувшись. – У меня к тебе есть серьёзное дело, за этим я и пришёл. Слышишь? Серьёзное дело.

Ольтена подняла на него свои огромные зелено-голубые глаза – очень умные, внимательные. Жаль, что глаза вовсе не зеркало сердца, как бы об этом ни вещали менестрели.

– Слышу, – подтвердила она, улыбаясь.

– Сегодня вечером у нас будет полным-полно гостей. Знаешь об этом? Много чужих людей.

– Мама говорила!

– Отлично. И мы тоже там будем, тоже будем сидеть среди чужих людей и есть еду в большом зале. Здорово?

– Да-да-да!

– Но нас, как младших, незадолго до часа Лёгкого Сна погонят в постели. И тебя, и меня. Но мне не хочется уходить с такого весёлого пира, чтобы спать в своей скучной комнате. Поэтому мы с тобой отойдём в сторонку, к скамье, и я лягу на эту скамью и буду спать прямо там. А ты помоги мне, подыграй. Ложись рядышком. А если взрослые будут подходить и спрашивать у тебя – что, мол, вы делаете с братом – ты отвечай: «У Сарера болит голова, он просил не беспокоить». Понимаешь?

Тяжкий мыслительный процесс отразился на ясноглазом личике пятилетней девочки.

– Спать всегда скучно. Зачем вообще спать, даже на пире? – начала она с самого существенного вопроса. – Мы можем придумать что-то другое, допустим, убежать на конюшню.

– Так нас будут искать. А если ляжем спать прямо в зале, то, авось, и доставать не станут. Подумают: «Ай, всё равно дети спят, как и должны, ну и какая разница, где?» И дальше пойдут пировать. А мы будем лежать и одним глазком смотреть.

– Не хочу лежать и глазком смотреть. Так скучно, – возмутилась Ольтена. – Сам хочешь, вот сам и лежи, а я буду ходить.

– Ты, главное, повторяй всем, что у брата голова болит и его не беспокойте, слышишь?

– Да. Скажу всем: «У брата голова болит, не беспокойте».

– Умница! – Сарер похлопал сестру по макушке, сбив набок одну из шпилек в её куцей причёске, однако решил, что волноваться по этому поводу нечего – образ её безнадёжно был испорчен злополучным шафраном. – Спасибо. Надеюсь на тебя.

Ольтена ещё покивала, потом предложила брату посмотреть, как она умеет делать змеек из сандаловых палочек. Но тогда дверь внезапно открылась, за порог ступила Ринетта Алвемандская, сзади неё усмехнулся наставник Мирлас, и ростки веселья были нещадно придушены.

Впрочем, угрюмая тревога слегка отступила от души мальчика. Если всё пройдёт, как надо, то, возможно, эта ночь пройдёт для него чуть легче.

…

Стукнул час Прощания, когда от количества народу, набившегося в небольшой теремок на лесной опушке, у Сарера разболелась голова.

Вплоть до этого времени Мирлас с упоением прирождённого палача измывался над разумом мальчика, заставляя его рассказывать наизусть старинные алвемандские былины трёхсотлетней давности.

Язык сказителя – Маронарто из Края Соснового – был заковырист и труден для понимания не то что одиннадцатилетнему ребёнку, да и, кажется, самому наставнику. Сперва они разучивали Былину о Падении, в которой сюжет едва угадывался между хитросплетений сложных предложений и бесконечных авторских отступлений. Былина повествовала об облачном льве, который взлетел слишком высоко и опалил крылья о Солнце. Лев был мечтателен и неосторожен, оба этих качества автором былины глубочайше осуждались.

После Падения Сарер учил Сказание о Царствовании, в котором всё было совсем скучно, кроме одной весёлой сцены, где медведь заломал старого деда. Сарер чувствовал, как его разум потихоньку тухнет, заучивая нескончаемые строки, не объединённые ни рифмой, ни даже ритмом. Чтение с пафосом всё не удавалось ему, и Мирлас был недоволен, но мальчик старался больше думать о грядущем пире и медведях, чем о наставнике и его придирках. В конце концов ему удалось довести старика до белого каления своей неспособностью запомнить две последние строфы, Мирлас с чувством выполненного долга накарябал пером на ученическом пергаменте жалобу для родителей Сарера и ушёл отдыхать от непомерно тяжких обязанностей в соседнюю комнату – маленькую свою каморку с печуркой и стопкой древних книг на полу высотой по колено. Не прощаясь с наставником, Сарер вышел из библиотеки, держа руки за спиной так, чтобы шафрановые жёлтые пятна были в тени и казались всего лишь узорами на кафтане. И ему тут же захотелось вернуться обратно к книгам – вокруг было слишком, слишком много народу…

Вся Твердь земная разделена волей Небесной на три части, названные по именам трёх стихий – Огня, Камня и Воды. Великое Речное княжество, самое крупное на Тверди, состоит из трёх областей, каждой из которых правит знатный род. Несмотря на то, что земель больше у Реки, Огненным и Каменным князьям – Льеффи и Кирине – подчиняется большее количество мелких вассалов. У Йотенсу, Речных правителей, есть только двое младших князей, называемых стайе, – Тширекийский на востоке и Алвемандский на западе.

Хотя земля Алвемандов – Край Сосновый – меньше Тширеки, а родовое их гнездо – весьма скромных размеров теремок, затерянный в глухом бору, предки Сарера и ныне, и двести, и триста лет назад считались крупнейшими богачами всех срединных земель, да и всей Тверди земной. Сейчас дело малость изменилось, но виной тому была лишь череда досадных случайностей, попортившая отношения между Алвемандскими стайе и Йотенсу – великими князьями Реки. Прадед Сарера, Инси Алвемандский, пользуясь тяжёлым временем, наступившим тогда для Тверди, предпринял попытку захватить Речной престол. Он считал, что его богатство даёт ему право претендовать на звание Хранителя сердца стихии. Инси дорого поплатился за свою ошибку, а князья Алвемандские с тех пор не были в почёте у своих собратьев: за ними закрепился образ надменных аристократов, решающих все проблемы с помощью денежного положения своего рода. Неист Алвемандский, отец Сарера, всю жизнь пытался наладить отношения с Митресом Йотенсу, великим Речным князем. Навряд ли отец, которого Сарер знал как человека порядочного и неспособного на низость, унаследовал тягу к власти своего деда Инси, однако с некоторых пор Алвемандские князья превратились в козлов отпущения, на которых неизбежно рушились шишки во всех затруднительных ситуациях, и с этим трудно было что-то сделать.

Несмотря на не лучшее положение в чужих глазах, стайе Края Соснового по-прежнему сохраняли за собой звание богатейшего рода Тверди, ну разве что после Кирине. По одному весьма правдоподобному преданию богатству своему они были обязаны необычному происхождению. Мол, основателем рода Алвемандов был настоящий эвелламе!

Впрочем, сейчас мысли Сарера были очень далеки от преданий и былин, потому что вид переполненного людьми родного теремка будто выбил у него Твердь из-под ног…

Стайе Алвемандский Неист был большим почитателем традиций – как и многолюдных пирушек, – и сегодня, в первый день Бесовской луны, пригласил на отмечание сомнительного этого праздника всех тех, с кем был знаком хоть краем глаза. Митрес Йотенсу, князь Рек и Озёр по прозвищу Речной Благодетель, вежливо отказался от приглашения, сославшись на недомогание и приписав под текстом отказа: «Вы же простите старика, дражайший мой друг, ибо годы берут своё неумолимо». Отец со смехом зачитывал это письмо пару дней назад на совместном ужине. Стайе Тширекийский же был здесь, множество мелких удельных землевладетелей-вотчинников – тоже, вельможи из Святумана и Алвеманда, посадники из отдалённых городов на границах с Каменным царством, со многими – жёны и старшие дети. Несколько богато разодетых мужчин с длинными бородами стояли совсем близко к двери в учебную комнату. Сареру показалось, что, занимаясь с Мирласом, он уже слышал их голоса.

– Я спрашиваю у стайе Неиста: «Зачем Вы, всемилостивейший, забрались в эдакую даль, в эту чащу, ха-ха, нравится жить в компании волков и рысей? Моя дочка верещала не своим голосом всю дорогу, боялась родная, что из чащи какой медведь на нас вылезет, кони неспокойные были, снега скрипят под каретой, жуть да и только!» А он мне отвечает: «Всё, брат, потому что мы, Алвеманды, ценим чистый воздух и природное спокойствие!» Слыхал, брат Энрит? Чистый воздух! Ха-ха-ха! – говорил толстый мужик с простоватым выражением лица – видно, совсем недавно выбившийся в люди и ещё не научившийся говорить то, что нужно.

– Тебе бы такту научиться, брат Хэтес, – отвечал ему степенно святоша-небопочитатель, обмахиваясь веером из длинных павлиньих перьев. – Ты бы к стайе не лез и вопросы свои бестолковые оставил при себе. Они народ не простой. Уж я-то знаю, брат, не первый год благословляю аристократов именем Небес… С какой мыслью прибыл сюда? – «алвемандского купца» получить? – вот тем и занимайся, а к ним не лезь, вопросов лишних не задавай.

Собеседник святоши, «брат Хэтес», похожий на горбатого медведя, помотал огромной своей башкой, украшенной курчавой каштановой бородой. Сарер, держа руки за спиной, в этот момент постарался пройти мимо них незамеченным, но не вышло.

– Вы же юный шестайе Алвемандский? – с тенью подобострастия спросил небопочитатель, к которому собеседник обращался «брат Энрит». Сарер оглянулся и склонил голову в ответ на поклон взрослого мужчины.

– Так и есть, – проговорил он. – Я Сарер, сын стайе Неиста. С кем имею честь говорить, милостивые господа?

– Какие изящные манеры! – проревел брат Хэтес с восхищением. – Право же, даже дети здесь столь учтивы!

Брат Энрит улыбнулся. Видимо, он принадлежал к плеяде верховных Небесных жрецов, потому что через плечо его была перекинута широкая белая лента с голубыми краями – символ главы одной из церквей Неба и Тверди. На шее его висело ожерелье, на первый взгляд украшенное всякой всячиной – осколками серебристых камней, побелевшими от старости веточками, кусками ткани и металла, – но на самом деле имевшее великую ценность: все эти безделушки исполнялись баснословной священности, на одну такую можно было выкупить деревеньку-другую, ибо в Нижний мир они прибыли, упав со Светлых Небес, и каждая из некогда принадлежала святым эвелламе.

– Можете обращаться ко мне «брат Энрит», мой господин, – елейным голосом произнёс небопочитатель. – Мой друг – Хэтес Эсо, купец из Огнестепья. Приношу свои извинения, юный господин, вы не подскажете нам, когда ваш отец может быть свободен?

– Я не виделся с ним сегодня, у меня только что закончились занятия, – ответил Сарер. – Приношу свои извинения, благородные господа, но думаю, мне пора идти.

– Конечно-конечно! – принялся невпопад раскланиваться Хэтес Эсо.

Сарер уже почти развернулся, когда в голову его пришла странная мысль. За одно мгновение он успел откинуть её прочь, как совершенно дурацкую, и тут же схватиться за неё опять в отчаянном рывке.

– Господин небопочитатель, – торопливо заговорил он, глядя в глаза брату Энриту, – с вами, должно быть, разговаривают Небеса?

…

В главной зале на первом этаже было ещё шумнее. Сотня человек – цифра, возможно, не очень большая, но для некрупного теремка вовсе разрушительная. Старик из ближайшей деревеньки сидел в тёмном уголке у лестницы с гуслями в руках и брынькал мелодию весёлую, но совершенно не подходящую для благородного инструмента. Служанки, все как на подбор большегрудые и стройные, порхали от одного края длинного стола к другому с винными чашами и серебрёными подносами в руках. Гости пили, ели, говорили и смеялись, и громче всех смеялся Неист Алвемандский, чью тучность не могли прикрыть длинные полы расшитого бирюзовыми и золотыми птицами и цветами платья. Бирюзовый, золотой и бронзовый – цвета Края Соснового, украшали и винные ставы, и мягкие высокие спинки стульев, и стол, который, казалось, от обилия яств всех сортов был готов подогнуть колени изогнутых деревянных ножек.

– Моему брату очень плохо! – говорила Ольтена Алвемандская, схватив за широкий рукав жену какого-то мелкого вотчинника. Та вымученно улыбалась, стараясь не пролить вино из кубка. – У него болит голова!

– Ах, мне так жаль, мне так жаль… – бормотала бедная женщина.

– Как у нашего двора старый пёс колол дрова! – завывал старичок из своего угла. Гусли заливались плачем под его неаккуратными пальцами, мелодия вздымалась выше и выше, как готовящаяся выскользнуть за берег речная волна, смех заглушал музыку, и оттого инструмент звучал всё надрывнее с каждой минутой.

Стейя Ринетта Алвемандская выглядела ещё раздражённее, чем обыкновенно. Какой-то купчишка с юга, которого она никогда в глаза не видывала, лопоча собачью чушь, задел локтем сосуд со Схиффским белым и забрызгал её чудесное платье, в котором и без того было прохладно. Даже смотреть в её сторону было страшно.

– У меня крестьяне к тебе все перебежали, что ты такое делаешь с ними? – хохотал кто-то без тени вражды в голосе. – Кормишь что ли со своего стола?

– А ты ещё ближе к Туманности переберись – глядишь, и сам в мой край сбежишь, братец! Это всё Горгулы, их проклятье долетает из-за моря, всё ваше побережье – зловещей тенью накрыто…

– Ну-ну! Может ещё князю Митресу предложишь в свою канаву перебраться? Святуман ещё западнее моей земли расположен, а там проклятьем и не пахнет!

Трещал костёр в огромном очаге. Слышался детский плач – один из гостей притащил на пир новорождённого своего наследника.

Оказалось, заснуть в такой обстановке было как минимум невероятно трудно.

Пользуясь тем, что каждый из людей в этом помещении был занят исключительно собой – своими дурацкими песнями, своей одеждой, своими бестолковыми россказнями и впечатлением, которое производил на других высокородных гостей, – Сарер занял деревянную длинную скамью без спинки, покрытую толстым расписным ковром, стоящую в самом дальнем углу неподалёку от старичка-музыканта. Свечи здесь горели тусклее, чем у стола, но было так же шумно, ещё и песенка про пса-дровосека, успевшая глубоко въесться в мозги мальчика, крайне негативно действовала на и без того отвратное настроение.

В маленькое окошко справа от скамейки заглядывала зимняя ночь, и от равнодушных её глаз, без интереса наблюдавших за весельем в лесном теремке, веяло пронизывающим холодом. Стараясь настроиться на сон, Сарер какое-то время стоял у окна и смотрел в эти невидимые злые глаза, но тогда к нему подошёл молодой художник из Святумана, знакомый матери, ученик ученика самого Мехфазара Веселика, и пришлось с ним вести разговор долгие двадцать минут. Чтобы не казаться скучающим без собеседника, мальчик сел на скамью и сделал вид, что очень увлечён песенками старика. Почувствовав себя достаточно уставшим и готовым отойти ко сну хоть сейчас, он скромно прилёг на уголке скамейки, положив под голову сложенные ладонями друг к другу руки, и закрыл глаза.

«Спи, спи. Ты хочешь спать. Очень хочешь спать. Очень хочешь. Прямо сейчас заснуть…»

– Надо было подойти к нему и сказать: «Чего развалился, как медведь в берлоге?»!

Вздрогнув, Сарер поднял голову и посмотрел в сторону, откуда донёсся этот возмущённый возглас. Многие гости уже достаточно напились, чтобы злиться без причины и поучать всех вокруг, как нужно жить, и один из гостей отца что-то яростно доказывал другому, показывая на него пальцем, мерцающим в свете свечей цветными перстнями. Раздражённо выдохнув, Сарер опять лёг и опять попытался заснуть.

– Старый пёс, старый пёс, старый пёс…

«Святые Небеса, когда же ты уже замолкнешь?»

Время шло. Глаза мальчика были закрыты, но он всё равно видел перед собой пир и без конца тараторящих людей. Это было невыносимо, и бессилие сковывало ему глотку обидой. Он представлял, что сидит наверху, на одной из перекладин у потолка, как кошачий дух, и смотрит на этих людей свысока, но не равнодушно, как смотрела зима в окно, а с тихой потаённой злобой. Странно, но эта фантазия помогла ему успокоиться. Людской гомон постепенно смешивался, превращаясь в однотонный гул. Он лежал десять минут, двадцать, и наконец сознание его начало потихоньку покидать тело, отлетая куда-то – может, к той потолочной перекладине, может, наружу, в лесную глушь.

– У тебя голова болит, малыш? – ласковый женский голос, прозвучавший совсем близко, безжалостно вернул Сарера на скамейку в самый тёмный угол главной залы родного терема.

Он яростно открыл глаза и сел резким движением. Рядом стояла незнакомая женщина, сестрица Ольтена держала её за рукав – не первую уже минуту.

– Да, голова! – пропищала девочка. – И поэтому он спит!

– Может, сообщить твоим родителям? – участливо спросила незнакомка, устало улыбаясь.

– Нет! – сказал Сарер. – Пожалуйста, не сообщайте!

Видимо, женщина увидела по выражению его лица и услышала по тону голоса, что ему совершенно не хочется сейчас разговаривать с кем-либо. Возможно, она даже поверила, что у него действительно болит голова. Она тихо извинилась и отошла, – Ольтена потянула её в сторону деда, который, к счастью, завывал уже не про пса, а про рыжую корову и её телёнка.

Зверинец, проклятый зверинец.

«У меня же почти получилось, – едва не плача от обиды подумал Сарер. – Я почти заснул».

Бессмысленно было злиться на женщину и бестолковую сестру. Он лёг снова. Дед прекратил свои песнопения, что-то беззубым ртом шепелявя в ответ на щебетание Ольтены.

На этот раз посторонний шум обернулся бессмысленным гулом очень быстро. Сарер заснул по-настоящему, он успел поспать минут пятнадцать.

Но удача сегодня уже в который раз повернулась к нему хвостом.

Он очнулся, когда его тело оторвалось от земли. Тут же придя в себя, Сарер обнаружил, что отец несёт его на руках в сторону лестницы, одновременно со смехом что-то отвечая своим товарищам по винной чаше, остававшимся в зале. Заметив, что сын открыл глаза, Неист Алвемандский проговорил тихо:

– Спи-спи, мой мальчик. Отнесу тебя в кроватку.

– Нет, папа, – проговорил Сарер, схватившись за отцовский воротник. – Не надо.

– На тебя едва господин Эалкейский не сел, дружок. Спать на скамейках не дело, ты же не крестьянский сын. Если очень хотел спать, мог бы и сообщить маме, она бы тебя отвела.

Всё было напрасно, все усилия оказались потраченными впустую. С каждым шагом вверх по лестнице Сарер чувствовал себя покойником, в крышку гроба которого забивали очередной гвоздь.

Впрочем, на что же он надеялся?

Неист Алвемандский почти донёс сына до его комнаты. «Если бы сейчас всё получилось, – думал Сарер, – завтра бы мне ничего не помогло. И послезавтра. И послепослезавтра. И никогда. Смысл вообще продолжать переживания?»

– Разденешься сам или мне позвать Мирласа? – спросил отец, ставя его на ноги у порога.

– Разденусь сам, – тихо проговорил Сарер.

Неист потрепал мальчика по голове и улыбнулся, потом, не дожидаясь, когда сын войдёт в комнату, развернулся и направился обратно к лестнице.

– Папа, я тебя люблю! – крикнул ему вслед мальчик.

– Я тебя тоже, счастливых снов, – отвечал отец уже издалека. Ещё через мгновение раздался его утихающий смех, – не успел стайе скрыться за углом, как у него уже появились поводы для веселья.

Поглядев какое-то время на тяжёлую деревянную дверь, ручка которой оберегом в виде головы таёжной рыси скалилась наружу, Сарер решил не тянуть время и открыл её.

Комната встретила его тишиной и прохладой. Завешанные расписными коврами стены, небольшая длинная кровать, маленький столик, у стены справа от двери – огромный шкаф из чёрного дуба только с двумя дверцами, слева от двери – изразцовая печурка, от которой слабо тянуло теплом. Не раздеваясь, прямо как был – в нарядном костюме, Сарер залез под толстое одеяло и лёг на спину. Совсем близко к дому завыл пёс, и мальчик невольно вздрогнул, бросив взгляд на окно. Пёс повыл, потом залаял, потом затих. Шум пира доносился издалека как сквозь мягкую гигантскую подстилку, которая разделяла эту комнату и весь остальной мир.

– Я пришёл, – прошептал мальчик. – Ты тоже тут, тварь?

Ничто ему не ответило.

Он засунул руку под подушку и сжал пальцами корешок сокрытой там от посторонних глаз святой книги.

– Небо, будь к нам милосердно, – проговорил Сарер и накрылся одеялом с головой. Он знал, что эта фраза не спасёт его, потому что она никогда не спасала.

Подушка медленно нагревалась. Мальчик не видел в темноте под одеялом, но он знал, что на его подушке вышит сосновый лес – частокол стволов и косые солнечные лучи. Картина эта всегда грела ему душу. Странно, ведь, наверное, он должен был ненавидеть её. Одной рукой вцепившись в книжку, другой – медленно поглаживая старую жестковатую подушку, он засыпал с обречённостью в сердце, как засыпает человек, знающий, что завтра утром его ждёт казнь.

Только она ждала не утром.

Прошло около получаса.

Холодок змеился у ножек кровати, проникнув сквозь дерево стен. Сквозь усталость, дрёму и равнодушное принятие собственной судьбы мальчик почувствовал сначала ногами, затем – поясницей, спиной, шеей и, наконец, головой эту прохладу. Ни одеяло, ни подушка, ни священная книга Небесная не остановили её. Но уставший мальчик достаточно быстро провалился в сон, и, засыпая, он с облегчением обнаруживал, что ничьи голоса не звучат в его голове и никто не зовёт его чужим именем. Отвернувшись от своих чувств, от себя самого и от чужого холода, он извернулся клубочком в дальнем уголке собственного сознания и все силы направил на то, чтобы забыться, забыть всё на Свете и – заснуть. Чтобы следующий день настал поскорее.

Кто знает, быть может, обещание небопочитателя сбудется, и бес не тронет его этой ночью?

…

Он открыл глаза и сел на кровати. Это был не следующий день, это была ночь – всё та же ночь. Он знал, что находится во сне, что по-настоящему он сейчас спит, но вернуться обратно в неосознанность было невозможно.

Теперь Сарер своими глазами видел холодок, что пробирался в его комнату из окна – бледно-зелёная матовая дымка текла плавно, медленно. Плотным туманом она окутывала ножки его кровати и постепенно распространялась по полу дальше, добираясь до углов комнаты, утопающей во тьме. Сарер дёрнул руку наверх и схватил сам себя за воротник. Кафтан на месте, он по-прежнему в своей одежде.

Похоже, сегодня удача была на его стороне. Время шло, но никто всё не появлялся.

Сарер сидел на кровати, глядя в глубину комнаты, долго-долго. Будь этот мир реальным, то прошло бы два часа. Устав, почувствовав, как ослабевает страх, он оглянулся назад, на криво лежащую у изголовья подушку. Бледно-зелёная дымка источала мягкий ядовитый свет, и рисунок на подушке – сосновый лес – можно было разглядеть без проблем. Сарер глядел на него минут пять, вдыхая грудью родное тепло. Он даже почти почувствовал аромат тайги.

Что-то шелестнуло в дальнем углу, у шкафа, и Сарер резко повернул голову в ту сторону.

Шершаво касаясь стены боками, узкое длинное тело появилось между дверью и шкафом и медленно поползло к кровати.

Два огромных ярко-зелёных глаза навыкате смотрели в лицо мальчику без выражения, без ненависти и без злобы. Раздвоенный язык появлялся и исчезал у кончика пасти. Чешуйки на слабом дымчатом свету мерцали тысячью салатовых отблесков. Тело гигантского змея медленно струилось из щели у шкафа, оно, подобно миражу, менялось постоянно – то становилось широким и толстым, и тогда казалось, будто чешуйчатая кожа трещит по швам, то сужалось до размеров ужика. Гигантские кольца накладывались друг на друга и перекатывались сами через себя, а голова змея оставалась на одном месте – глаза, почти достигнув кровати, блестели совсем близко, совсем близко.

Сареру захотелось разрыдаться, как маленькому ребёнку. Он знал, что сейчас уже может двигаться, но не имел сил даже пошевелиться – от простого отчаяния.

Он так старался весь день – отвлекал себя как мог, выгоняя мысли о Змее из своей головы, почти заснул на пирушке, зная, что большое количество людей пугает Змея. И небопочитатель же пообещал ему, пообещал... Почему это снова происходит? Почему каждой ночью повторяется одно и то же – как бы он ни молился, как бы ни просил…

Почему Небеса так равнодушны?

Зелёные глаза не приближались и не отдалялись. Змеиное тело прекратило увеличиваться и теперь беспорядочно клубилось во мраке у шкафа. Тело было ужасающе большим, мысль о том, какую часть комнаты оно занимает, приносила с собой болезненный страх. Сарер старался не смотреть туда, но оторвать взгляда от пронзительной зелени глаз кошмарного своего сна он не мог.

– Как же ты мне надоел! – проскулил мальчик, его голос прозвучал тонко и глухо.

Глаза медленно расширились вниз и вверх, исходящий от них свет опрокинул на одеяло длинные зелёные тени. Тоскливый ужас уколол Сарера куда-то под сердце, он вскрикнул и подскочил, врезавшись спиной в высокую спинку кровати. Змей положил голову, которая тоже вдруг стала высокой, как у барана, на дальний угол одеяла, ножки кровати жалобно скрипнули. Сарер кубарем скатился на пол и, пригибаясь вниз, как бешеный пёс, в два прыжка оказался у окна и распахнул ставни. Зимняя ночь была безмятежна.

Не думая ни секунды, Сарер выскочил из окна, навстречу темноте, морозной ночи и сосновому лесу. Пухлый сугроб смягчил падение, он не ощутил боли, приземлившись в снег клубочком, только холод резанул его по ногам и рукам, как острой сталью. Дрожа и спотыкаясь, он покарабкался в сторону тайги, проваливаясь по колено, совершенно не чувствуя на себе тепла одежды. Слёзы замерзали у уголков его глаз. Он уже прекратил чувствовать ток крови в своих пальцах, когда решил остановиться и посмотреть назад. Мальчик увидел за несколькими десятками аршинов свой родной терем; из окна под крышей, где располагалась его комната, медленно вытекала в снег, – туда, куда он приземлился минуту назад, – длинная тёмная лента, поблескивая зелёными малахитами глаз.

Сарер развернулся и бросился бежать дальше.

Он падал, вставал, опять падал, замерзая, прижимался к деревьям, ломал тонкие кусты, оставлял на них клочки своего чудесного нового кафтана и штанов. Всё его существо желало лишь одного – сбежать, спрятаться, укрыться от погони; как северный олень, отбившийся от стада, старый и голодный, хромая, мчится по тундре от неспешно рысящих за ним по пятам волков, зная, что как бы он ни нёсся сейчас, выжимая из себя последние силы, хищники нагонят его – рано или поздно, но это было неизбежно, – так же и для Сарера конец был неизбежен, и он это прекрасно знал. Но по-прежнему бежал, оглядывался вокруг – годится ли это дерево, чтобы залезть на него? Можно ли спрятаться в этой ложбине? Наконец взгляд его наткнулся на чёрный провал среди белизны невысокого пригорка – нору какого-то большого животного. Недолго думая, Сарер кинулся в её сторону и нырнул во мрак, нащупал руками холодную стену из земли и снега и свернулся около неё клубочком, с хрипом налаживая дыхание и одновременно ощущая, как кровь его оборачивается льдом, всё медленнее и медленнее двигаясь в жилах. Было холодно, как в сердце облака.

Он ненавидел этот страх, это унижение побега. Иногда ему хотелось развернуться и встретиться лицом к лицу с ужасом, преследовавшим его последние два года, дать отпор, даже если и придётся погибнуть в итоге. Но зелёный взгляд лишал его воли. Он превращал его из Сарера Алвемандского, будущего стайе, в простого ребёнка, дрожащего в испуге перед обыкновенным кошмаром… Нет, не вполне обыкновенным. Сарер бы сам смеялся, услышь он от другого мальчика признание в страхе перед сном, но только его сон каждую ночь повторялся, и что бы он ни делал и как бы ни пытался скрыться, итог был один.

Ощутив прилив тошноты, он крепко зажмурил глаза. Он же знал, что Змей найдёт его даже в этой берлоге, даже на верхушке самой высокой в лесу сосны. Он же всё знал…

Руки Сарера тряслись, когда он обхватил себя, чтобы успокоиться хоть немного. Нет, здесь нельзя оставаться. Когда у входа покажется плоская зеленоглазая башка, путей к отступлению не будет. Надо выбраться и бежать снова – через мороз и усталость. Надо найти укрытие подальше, надо оторваться на большее расстояние.

Что-то зашевелилось рядом, и Сарер закричал, как девчонка. Он совсем не подумал, что это логово может кому-то принадлежать. В его снах редко бывал кто-то, не считая его и змея. Стрелой вылетев из берлоги, мальчик замотал головой, как выбравшаяся из норки полёвка, оглядывающая Небо в поисках теней остроглазых чеглоков. Змея не было видно. Отскочив ещё на пару аршинов, Сарер посмотрел на зияющую пасть норы, стараясь разглядеть, лезет ли кто из неё. Но ничего не происходило, только низкий клокочущий рык слышался из темноты, будто бы обладатель логова предупреждал: «Ещё раз сунешься ко мне – отгрызу голову!»

Сарер уж было собрался броситься наутёк, пока кошмар не пришёл за ним, но не успел сделать и пары шагов, как его озарила идея. Вернувшись к поляне с норой, мальчик сел на корточки у дерева, руками вцепившись в холодную кору. Он замерзал быстрее и быстрее, уже не чувствовал собственных ног. Сердце тоже замедлило свой бешеный стук; Сареру подумалось, что в настоящем мире он бы умер уже – ни выносливостью, ни терпимостью к холоду он не обладал, к тому же сердце его всегда подводило, начиная болеть при любых физических нагрузках. Здесь он не мог умереть от холода, но неизвестно, насколько это было хорошо.

Змей явился за ним через пять минут. Вдалеке замерцали зелёные огоньки. Он приближался небыстро, но неостановимо, подобно злому року. Длиннющее тело растянулось во мраке за его головой. Когда Змей вполз на полянку, и его пасть в жутком подобии ухмылки оскалилась в лицо Сареру, мальчик понял, что сейчас сбежать ему уже не удастся. Чёрные кольца складывались высоченной пирамидой на краю поляны, шёпот мельтешащего языка вливался в сознание ядом: «Мирлас-Мирлас-Мирлас…» Прижавшись макушкой к стволу сосны, Сарер закрыл глаза. Он много раз слышал, как змей повторял это имя, настигая его. Сперва мальчик думал, что это как-то было связано с его противным наставником, но вскоре догадался, что тот идиот здесь ни при чём. Змей обращался к Сареру, называя его чужим именем.

– Я тебе не Мирлас, тварь, – прошипел мальчик, бросая взгляд на берлогу.

Пару шагов… он мог сделать пару шагов?

Не открывая глаз, чтобы не видеть ужасающего своей громоздкостью узора перекатывающихся чёрных колец, без конца меняющихся в размерах, мальчик рванулся в сторону берлоги и упал прямо у входа, взбив руками фонтан снега, который весь полетел вглубь норы.

Что бы там ни таилось, оно не может оказаться страшнее Змея!

Раздался раздражённый рык. Сарер, поднявшись на четвереньки, откатился в сторону и пополз к голым кустам, кучкой собравшимся неподалёку от пригорка. Оглянувшись, он закричал, увидев нависающую над ним змеиную голову; в зелёных однотонных глазах чёрные зрачки стремительно сжимались и расширялись, низкий двоящийся и троящийся шёпот шелестел на кончике дёргающегося языка: «Мирлас». Язык почти касался лица мальчика. Он быстро выдохся и замолчал, подняв руки к лицу, но успел бросить короткий взгляд на нору – что-то копошилось там, чёрные бугры шерсти или перьев вздымались над сугробами. Если житель логова, кем бы он ни был, разгневавшись, выберется наружу, он, быть может, отвлечёт Змея!

Сарер был готов пойти на что угодно, чтобы избежать в эту ночь медленного, мучительного умирания в змеиных объятиях. Ночь уже миновала наполовину в реальном мире – быть может, сегодня утро наступит прежде, чем он успеет попасться? Прежде, чем чёрные упругие кольца сожмут его тело, ломая рёбра и сдавливая в кашу внутренние органы, прежде, чем он захлебнётся собственным криком, переходящим в хрип и свист?

Язык коротко хлестнул Сарера по рукам, как холодным кнутом. Змей подался прочь резким движением. Мальчик, хватаясь руками за ветки кустов и стволы тонких ёлок, кое-как поднялся на ноги. Зелёные глаза по-прежнему глядели на него не мигая, но туловище Змея двигалось назад, его что-то тянуло; Сарер не смог разглядеть во тьме, что это было за животное, выбравшееся из берлоги и спасавшее ему жизнь, но разбираться с этим вопросом он не собирался. Вдыхая и выдыхая громко, почти вслух, он развернулся и – опять побежал, утопая в снегу и врезаясь в стволы деревьев. Он привык убегать и бояться так, как другие дети привыкли перед сном тихо молиться Небесам и засыпать мирно, зная, что впереди их ждёт новый день, новые приключения, новые радости. Сарер засыпал, зная, что впереди его ждут страх и боль.

Каждую ночь, на протяжении двух лет.

«Небеса даруют вам своё благословение, – проговорил брат Энрит вечером, омывая лоб Сарера священной водицей. – Сегодня же все страхи покинут вас».

Но Небеса остались глухи к страданиям мальчика. Впрочем, он этого и ожидал.

Что-то общее

– Так вот оно как, – только сказал Проповедник.

– Да, уррайо, вот оно как, – Сарер криво усмехнулся. – Каждую ночь с восьми лет я умирал… Знаешь ли, когда огромная, непостижимо огромная сила сдавливает тебе грудь, когда твои рёбра трещат по швам, а лёгкие рвутся в попытке сделать хотя бы один вдох… – он покачал головой, не зная, чем кончать предложение. – Разве не только абсолютное зло способно на такое?

Стиснув зубы, он безвольно опустил руку, пальцы которой всё ещё сжимали канделябр, чуть не ставший погибелью наследника Тьмы. В груди что-то болезненно заныло.

– Скажи, повелитель бесов, – с горечью проговорил Сарер, – как я могу тебе верить? Ты хочешь убедить меня и всех этих людей в том, что Свет есть и в уррайо, но… Разве не твой народ сделал это? – Он имел в виду «сделал это со мной», но не смог договорить и только покачал головой, почувствовав, как в груди вскипает новая злость. – О чём вообще мне вести с тобой речь…

Он смотрел на собеседника, но не видел его лица – воспоминания захлестнули его, отнимая волю. Как сквозь туман раздался голос Проповедника:

– Ты упомянул, что какой-то небопочитатель омыл тебя святой водой. Никакого эффекта не было?

– О, ты ещё спрашиваешь! Единственным эффектом была муха, прилипшая к моему лбу перед самым началом праздника в тот день. Небопочитатели – всего лишь шарлатаны, дерущие деньги за свои услуги. Едва ли хоть одна из всех моих молитв достигла эвелламе!

Сарер замолчал. Пелена перед его глазами расступилась, он поглядел на Проповедника и ясно увидел перед собой его лицо – лицо человека, который всю жизнь провёл на Тёмных Небесах, которого, конечно, учили с раннего детства как создавать кошмары, как вселять страх и ужас в сердца землян, человека, чей народ… был повинен во всём с самого начала.

– Эвелламе плевать хотели на нас, твердынцев, – проговорил Сарер с уверенностью. – Но моя ненависть к ним не искупит ваших грехов.

Проповедник с тяжким вздохом опустил глаза.

– Сарер, я не пытаюсь отрицать наши грехи. Мой народ и моя семья действительно мечтают только о том, как бы покорить себе Твердь, вселив ужас в сердце каждого человека земли. Однако если ты думаешь, что я не могу тебя понять… то ты ошибаешься.

– Как же ты можешь меня понять? – воскликнул Сарер. – Не поверю, что тебя преследовала сумасшедшая кровожадная рептилия, и смерть казалась тебе избавлением от мук в десять лет! Ты понимаешь…

– Нет, святые Небеса миловали меня и всей глубины твоих мук мне не постичь, – улыбнулся Проповедник, без всякого зазрения совести перебив Сарера. – Зато я прекрасно понимаю, каково это – быть ребёнком-одиночкой, у которого нет друзей, чтобы довериться. И ещё мы кое в чём похожи, – с лёгким выдохом он откинулся на спинке своего стула. – Нашим семьям мы оба никогда не были нужны.