Небесный щит

Глава 1

Утро в Тюмени выдалось на удивление спокойным. Слишком спокойным.

Дарья Игнатьева стояла у окна небольшого здания аэроклуба, лениво наблюдая за тем, как над аэродромом медленно растекается сероватая дымка. Низкие облака висели далеко на горизонте, а первые лучи солнца только‑только начинали пробиваться сквозь их плотную пелену.

Обычное утро. Обычный аэродром. Обычный полёт.

По крайней мере, так должно было быть.

— Ну чего застыла? — раздался за спиной знакомый голос. — Самолёт сам себя не осмотрит.

Даша обернулась и увидела Олега Ивановича.

Главный инструктор аэроклуба, как всегда, выглядел так, словно успел прожить полноценный рабочий день ещё до того, как остальные сотрудники пришли на работу. В одной руке он держал папку с документами, а в другой — неизменную кружку с кофе.

— Уже иду, — ответила Даша. Она ещё раз посмотрела в окно. Однако странное чувство не проходило. С самого утра её не покидало ощущение, что сегодня что‑то произойдёт. Не просто какая‑нибудь мелочь вроде задержки вылета или капризов погоды. Что‑то другое. Серьёзное. Опасное.

Она не могла объяснить это ощущение. Оно было совершенно иррациональным, а Даша никогда не считала себя человеком, который верит в мистику или дурные предчувствия.

За годы занятий в аэроклубе она привыкла доверять не ощущениям, а приборам, расчётам и собственным знаниям. Больше пяти лет. Пять с лишним лет полётов, тренировок, экзаменов, бесконечных предполётных проверок и инструктажей.

За это время самолёт перестал быть для неё просто машиной. Она научилась чувствовать его. Слышать двигатель. Замечать малейшие изменения в поведении машины. Понимать по звуку, когда что‑то работает не так, как должно.

И именно поэтому сегодняшнее чувство тревожило её особенно сильно.

Она снова посмотрела на аэродром.

— Что с тобой? — спросил Олег Иванович.

— Ничего.

— Врёшь.

Даша усмехнулась.

— Вы за пять лет так и не научились принимать ответ «ничего»?

— А ты за пять лет так и не научилась убедительно его произносить.

Она покачала головой и направилась к выходу.

— Просто не выспалась.

— Тогда сегодня будь особенно внимательна.

— Я всегда внимательна.

— Вот и отлично.

На улице было прохладнее, чем казалось из окна. Даша запахнула куртку и направилась к самолёту. Cessna 172 Skyhawk стояла неподалёку, привычная до последнего винтика.

Даша остановилась возле машины и несколько секунд просто смотрела на неё.

— Ну что, красавица, — тихо сказала она. — Давай без сюрпризов.

Она почти сразу почувствовала себя глупо. Разговаривать с самолётом было, конечно, бессмысленно. Но привычка осталась ещё с первых месяцев обучения.

Даша обошла самолёт, внимательно проверяя всё, что требовалось проверить перед вылетом.

Колёса. Крылья. Фюзеляж. Топливо. Масло. Состояние винта. Рулевые тяги. Каждая мелочь имела значение.

Она несколько раз сверилась с контрольным списком. Всё было в порядке. Абсолютно всё. Но тревога не исчезала. Наоборот. Она становилась сильнее.

— Даша! — донёсся голос Олега Ивановича.

— Да?

— Готова?

Она подняла голову.

— Готова.

— Тогда поехали.

Через несколько минут Даша уже сидела в кабине. Перед глазами — привычная панель приборов. Указатели. Переключатели. Рычаги. Приборы, которые она чувствовала почти с закрытыми глазами.

Она пристегнула ремень, ещё раз прошлась взглядом по панели и включила связь.

— Диспетчер, борт готов к вылету.

В наушниках послышался ответ.

Даша глубоко вдохнула. Почему‑то ей вдруг захотелось остановиться. Просто выйти из самолёта. Сказать, что сегодня она не полетит. И всё. Без объяснений. Без причин. Она даже положила руку на ручку двери. Но тут же усмехнулась сама себе.

«Дарья, ты совсем уже?»

Она отпустила ручку.

— Пять лет летаю, — пробормотала девушка. — И именно сегодня решила испугаться собственного воображения?

Двигатель ожил. Привычный гул постепенно становился громче. Самолёт начал движение. Даша сосредоточилась. Теперь не существовало ни странного предчувствия, ни тревоги, ни навязчивых мыслей. Только самолёт. Только приборы. Только небо. Разбег. Несколько секунд. И земля начала уходить вниз.

Cessna оторвалась от взлётной полосы.

Даша улыбнулась.

— Ну вот.

Она посмотрела на приборы. Всё нормально. Высота набиралась. Скорость была в норме. Двигатель работал ровно. Первые минуты полёта проходили спокойно. Слишком спокойно. Даша успела расслабиться. И именно тогда самолёт вдруг дёрнулся.

Совсем немного.

Она нахмурилась.

— Что за…

Ещё один рывок. А затем нос самолёта начал опускаться.

Даша мгновенно собралась.

— Нет…

Она потянула штурвал на себя.

Самолёт отреагировал, но совершенно не так, как должен был. Нос продолжал клевать вниз.

— Чёрт!

Даша быстро проверила приборы. Высота. Скорость. Двигатель. Ещё раз.

Она не могла понять, что происходит.

— Олег Иванович, у меня проблема.

В наушниках почти мгновенно раздался спокойный голос инструктора:

— Даша, докладывай.

— Самолёт теряет высоту. Нос постоянно опускается. Управление… странное.

— Понял. Не паникуй. Держи скорость. Проверь управление.

Она попыталась выровнять самолёт. Ничего. Самолёт снова и снова начинал опускать нос.

— Не получается.

— Хорошо. Слушай меня внимательно. Будем садиться.

Даша посмотрела вниз. Земля приближалась. Слишком быстро. Сердце забилось так сильно, что она почти слышала его сквозь наушники.

— Олег Иванович…

— Я с тобой. Делай всё по инструкции.

Она стиснула зубы.

— Поняла.

Дальше всё превратилось в последовательность действий. Высота. Скорость. Курс. Шасси. Закрылки. Даша выполняла команды одну за другой.

Каждое движение было выверено. Каждое решение — мгновенным. Она больше не думала о том, почему самолёт внезапно начал терять высоту. Не думала о своём предчувствии. Не думала о том, что будет дальше. Она просто хотела посадить самолёт. И выжить.

— Немного левее, — говорил Олег Иванович. — Спокойно. Не тяни резко.

Даша исправила курс.

— Так?

— Да. Хорошо. Держи.

Земля стремительно приближалась.

— Высота?

Она взглянула на прибор.

— Слишком быстро падаем.

— Знаю. Не дёргай управление.

— Поняла.

Несколько секунд казались вечностью. Самолёт пошёл на снижение. Даша почувствовала, как ладони стали влажными.

— Давай, девочка… — прошептала она. — Давай…

— Даша, чуть‑чуть на себя.

Она потянула штурвал.

Самолёт начал выравниваться.

— Хорошо.

Земля. Полоса. Ещё несколько секунд. И… Удар. Первый. Затем второй. Cessna рухнула на полосу с такой силой, что Дашу буквально подбросило в кресле. Раздался оглушительный скрежет. Что‑то треснуло. Самолёт качнуло.

Даша инстинктивно закрыла глаза. А затем последовал ещё один страшный удар. Голова резко дёрнулась. Перед глазами вспыхнул белый свет. В наушниках что‑то кричал Олег Иванович. Даша попыталась ответить. Не смогла.

Мир вокруг начал исчезать.

Последнее, что она успела почувствовать, — странную лёгкость. А затем наступила темнота.

Сначала был звук. Глухой. Непрерывный. Словно где‑то совсем рядом гудел огромный механизм. Даша попыталась открыть глаза. Не получилось. Голова раскалывалась. Во рту пересохло. Она не чувствовала рук. Ног. Даже собственного тела.

«Я умерла?»

Мысль показалась совершенно логичной. Она вспомнила самолёт. Удар. Землю. Олега Ивановича. И темноту.

«Наверное, всё».

Даша попыталась пошевелиться. И услышала голос.

— Ваше сиятельство!

Она нахмурилась.

Что?

— Графиня! Вы меня слышите?!

Даша мысленно застонала.

«Мне это снится».

Голос был совершенно незнакомым. Мужским. Взволнованным. Он говорил совсем рядом.

— Графиня Зотова? Прошу вас, откройте глаза!

Даша продолжала лежать неподвижно.

«Какая ещё графиня?»

Она попыталась вспомнить, где находится. Самолёт. Аэродром. Тюмень. Двадцать первый век. Всё сходилось.

Кроме одного. Почему какой-то незнакомый человек называет её графиней?

«Нет. Это просто последствия удара».

Она почти физически заставила себя поверить в это.

«Сейчас я открою глаза, увижу врачей. Наверное, скорая. Может быть, Олег Иванович рядом».

Голос снова раздался над ней:

— Ваше сиятельство, умоляю! Откройте глаза!

Даша мысленно выругалась.

«Да что за бред?»

Она всё-таки медленно приоткрыла глаза.

Сначала ничего не увидела — только размытый силуэт, потом очертания потолка. Даша моргнула раз, второй. Зрение постепенно возвращалось.

И первое, что она поняла, было совершенно нереальным. Это была не кабина Cessna. И точно не салон машины скорой помощи.

Вокруг — дым. Пар. Разбитые латунные приборы. Кровь на форме. Медленно вращается стрелка какого‑то незнакомого прибора. За бортом широкое взлётное поле.

Она пытается выбраться.

И тут слышит:

— Елизавета Андреевна! Держитесь! Сейчас я вас вытащу!

Голос резкий, напряжённый, будто пробивается сквозь гул и треск. Рядом мелькает фигура в тёмном мундире — мужчина вскакивает на покосившийся борт, цепляется за искорёженный поручень, тянется к ней.

Даша на секунду замирает, не понимая, чему верить — глазам, ушам или памяти, где всё ещё звучит голос Олега Ивановича, а в голове крутится всего один вопрос: «Что тут происходит?…» А времени на раздумья нет.

— Хватайтесь! — кричит мужчина, протягивая руку. — Быстрее, тут всё вот-вот рухнет!

Она тянется к нему, пальцы скользят по мокрому металлу, и в последний миг он хватает её за запястье, дёргает к себе с такой силой, что плечо вспыхивает болью.

Они вместе скатываются с обломка корпуса на землю, откатываются в сторону, и ровно в ту секунду, когда они отползают, часть гондолы с грохотом обрушивается туда, где она только что лежала.

Вокруг сыплются щепки, искры, обломки. А потом наступает короткая, звенящая тишина.

Даша лежит на спине, глотая воздух, и смотрит в яркое голубое небо.

Рядом тяжело дышит спаситель, опираясь на локоть.

— Вы целы графиня? — хрипло спрашивает он, вглядываясь в её лицо. — Елизавета Андреевна, скажите хоть слово…

Она открывает рот. И вместо ответа с губ срывается совсем другое:

— Где я?..

Она лежала на траве, а рядом высились какие-то обломки.

«Как всё это понимать?»

Рядом прямо на траве сидел незнакомый мужчина в странной одежде. Он смотрел на неё так, словно увидел воскресшего человека. Даша несколько секунд просто смотрела на него, а потом хрипло произнесла:

— Так где я?

Мужчина побледнел.

— Ваше сиятельство…

— Я спросила… где я?

Он подполз к ней на коленях.

— Ваша милость… вы на земле.

Даша медленно огляделась вокруг. Широкое поле, зелёная трава, странные одежды на незнакомом мужчине. Никаких самолётов, ангаров и тем более вышки связи.

Она снова посмотрела на мужчину.

— Вы не ответили на мой вопрос!

Тот застыл.

— Простите?

Она повторила вопрос свой вопрос ещё раз. Мужчина смотрел на неё так, словно она сошла с ума.

Даша почувствовала, как внутри начинает подниматься настоящая истерика. Потому что в этот момент она впервые допустила мысль, которая казалась совершенно невозможной.

А вдруг это не сон? А вдруг после посадки она оказалась не в больнице, а где-то совсем в другом месте? И совсем в другом времени?

«Что со мной произошло?»

— Елизавета Андреевна, вы что же, совсем ничего не помните? — покачал озадаченно головой мужчина.

— Вообще ничего, — подтвердила Дарья, услышав, как этот гражданин в странном костюме который раз назвал её другим именем.

Судя по его дальнейшему рассказу, она начала понимать, что произошло, хотя слово «понимать» в данном контексте звучит не совсем верно. Она начала офигевать!

Теперь она Дарья Игнатьева вроде как находиться в теле графини Елизаветы Андреевны Зотовой — первокурсницы Императорской лётной академии Российской империи. Девушка, которая несколько минут назад должна была погибнуть, разбившись на своём учебном дирижабле.

А где-то там, в её собственном мире, возможно, лежало её тело, подумалось девушке. И, возможно, кто-то сейчас так же отчаянно пытался вернуть к жизни её, Дарью Игнатьеву.

Даша медленно посмотрела на мужчину. Тот всё ещё сидел рядом, не сводя с неё испуганного взгляда.

— Вы… кто?

— Ваш механик. Пётр Семёнович Воронцов, ваше сиятельство.

«Они что, надо мной издеваются?»

Механик. Графиня. Императорская академия. Дирижабль. Российская империя.

Каждое из этих слов само по себе существовало в её голове совершенно нормально. Но стоило собрать их вместе, как они превращались в какую-то чудовищную бессмыслицу, от которой начинала болеть голова.

Даша лежала на прохладной траве, щурясь от яркого солнца. Над ней нависал Пётр Семёнович — он сидел, слегка наклонившись, и смотрел с такой тревогой, будто боялся, что она снова потеряет сознание. Вокруг раскинулось лётное поле: густая трава, местами примятая, голубое небо без единого облака и… обломки.

Рядом темнели искорёженные части гондолы, поблескивали разорванные металлические детали, валялись обрывки паровых трубок, а чуть дальше виднелся распоротый бок оболочки — будто гигантский серебристый пузырь лопнул и опал. От одного из клапанов ещё тянулся лёгкий пар, медленно растворяясь в воздухе.

— Это… мой дирижабль?

— Да, ваше сиятельство. Учебный борт академии. Вы выполняли манёвр на малой высоте, когда отказали стабилизирующие контуры… Дальше вы, наверное, не помните.

Она не помнила. Помнила только Cessna, голос Олега Ивановича, удар и темноту. А теперь — это поле, трава, небо и разбитый дирижабль, который должен был быть ей знаком, но казался совершенно чужим.

— А Тюмень тут есть? — вдруг спросила она, хватаясь за то единственное, что казалось ей таким родным.

Пётр Семёнович нахмурился, будто вопрос был странным:

— Разумеется Елизавета Андреевна. Тюменьский уезд Тобольской губернии.

Даша выдохнула. Хоть что-то было на месте. Хоть что-то.

— А летательные аппараты… Самолёты, ну такие, с крыльями, двигателем, винтом…

Механик на секунду замер, потом осторожно произнёс:

— Ваше сиятельство, таких машин не строят. Крылатые аппараты на паровом ходу неустойчивы, и магия не ложится на такую конструкцию. Потому и отказались от них ещё полвека назад. Есть только дирижабли — на пару и магических кристаллах. Паровая турбина даёт тягу, а магические камни держат подъёмную силу и стабилизируют полёт.

Даша смотрела на него, пытаясь уложить это в голове. Самолётов нет. Зато есть магия и пар. И дирижабли — как обыденность.

— Хорошо, — прошептала она.

Это была хоть какая-то опора. Даша цеплялась за неё, как за тонкую нить.

— Какой сейчас год? — спросила она.

Пётр Семёнович надолго замолчал.

— Вы уверены, что именно это вы сейчас хотите знать?

— Более чем.

Он назвал дату.

Сначала Даша просто слушала, не понимая. Потом смысл дошёл — и её будто ударили обухом по темечку.

— Повторите.

Он повторил.

«Такого не может быть», — подумала она и попыталась сесть. Мир тут же поплыл, а в висках взорвался раскалённый шар. Она схватилась за траву, вцепилась пальцами в землю, чтобы не упасть обратно.

— Осторожнее! — Пётр Семёнович подался к ней, но замер.

— Не трогайте, — тихо, но твёрдо сказала Даша, выставив вперёд ладонь.

Перед глазами мелькали обрывки прежней жизни: Тюмень, аэроклуб, Олег Иванович, Cessna, взлёт, тревожное предчувствие, аварийная посадка, голос в наушниках, удар, темнота…

А потом — это поле, трава, голубое небо, разбитый дирижабль и мир, где самолётов не существует, а небо принадлежит паровым гигантам на магической тяге.

Она опустила взгляд на свои руки. Они были чужими: тонкие пальцы, ухоженные ногти, ни следа привычного шрама на костяшке.

— Господи… — Пётр Семёнович перекрестился.

— Что?

— Ничего.

На миг ей показалось, что где‑то на краю сознания мелькнуло чужое чувство — усталость, горечь, будто кто‑то другой смотрел на эти обломки её глазами. Даша моргнула — ощущение исчезло.

— Что со мной случилось? — спросила она.

Пётр Семёнович опустил взгляд:

— Мы не знаем, ваше сиятельство. Полёт проходил штатно, но в какой‑то момент ваш дирижабль начал заваливаться на бок прямо в небе. После падения вы не подавали признаков жизни. Я грешным делом подумал, что всё…

Внутри девушки похолодело.

— А потом?

— Потом вы открыли глаза. И назвали меня чужим именем.

— Каким?

— Олег Иванович, — озадаченно покачал головой механик.

Теперь картина становилась ещё увлекательнее.

Для всех она — графиня Елизавета Зотова, которую тут, похоже, все знают с детства. Но сама она — Дарья Игнатьева.

«А где же настоящая Елизавета?» — подумала девушка.

Даша закрыла глаза, пытаясь найти логику, и вдруг в сознании мелькнул едва слышный голос: «Не бойся…»

Она резко распахнула глаза:

— Вы это слышали?

— Что? — Пётр Семёнович явно ничего не слышал.

— Ничего, — махнула рукой она.

— Вам нужно больницу. Я позову лекаря.

— Нет! — слово вырвалось слишком резко. Даша вздрогнула от собственного голоса. — То есть... не сейчас. Мне нужно побыть одной.

Механик колебался, потом кивнул:

— Хорошо, ваше сиятельство. Но только не вставайте. Здесь ещё на поле могут быть осколки, да и паровой двигатель способен взорваться, хотя это маловероятно.

Уже уходя, он обернулся:

— Я очень рад, что вы живы, графиня.

Даша не нашла, что ответить.

Пётр Семёнович отошёл к группе людей у обломков — они что-то обсуждали, показывали на разорванные контуры, на паровую установку, на остатки оболочки. Кто-то поднял обломок с мерцающей линией — магический проводник, теперь мёртвый и тёмный.

Даша осталась одна.

Она снова посмотрела на разбитый дирижабль. На траву. На голубое небо.

— Значит, Елизавета Зотова… — имя прозвучало непривычно. — А я — Дарья Игнатьева.

И где-то там её прошлая жизнь продолжалась без неё. От этой мысли было страшнее всего.

Она представила аэродром, Олега Ивановича, разбитую Cessna, машины скорой, людей, которые сейчас, возможно, так же, как Пётр Семёнович, ждали, что она откроет глаза...

— Я попала в другой мир, — наконец произнесла она. — В тело другой девушки.

Нервно усмехнулась:

— Великолепно.

Словно в насмешку над её словами, где-то высоко в небе раздался протяжный, глубокий гудок.

Даша подняла голову.

Над полем, неторопливо и величественно, проплывал огромный серебристый дирижабль. Его гладкий корпус блестел на солнце, под ним виднелась массивная гондола: паровая установка, трубы, решётки конденсаторов, а вокруг двигателей едва заметно мерцали тонкие линии магических контуров — словно тонкая паутина света, удерживающая машину в воздухе.

— А вот это уже действительно интересно… — на лице мелькнула слабая улыбка.

Но тут же исчезла.

На борту чётко виднелся герб Российской империи, а ниже — эмблема Императорской лётной академии.

Внутри у Даши всё сжалось.

Если Елизавета была курсанткой академии и погибла в учебном полёте на дирижабле, то почему я оказалась здесь после своей аварии? Почему именно в теле девушки-пилота? И случайность ли это?

Дирижабль медленно скрылся за горизонтом, а вопросов только прибавилось.

Глава 2

После того как мой механик отошёл, я ещё немного полежала на траве, пытаясь понять, что вообще происходит, а затем попыталась подняться. Воронцов тут же бросил своих собеседников и быстро направился ко мне. По его лицу было видно, что он изрядно встревожен. А я попыталась сесть.

— Елизавета Андреевна, прошу вас, не торопитесь, — сказал он, подходя ближе.

Подняться самостоятельно мне стоило огромных усилий. Перенеся вес на левую руку, я почувствовала, как локоть отозвался тупой болью, а следом неприятно заныло в боку.

— Ай…

Я поморщилась и чуть не потеряла равновесие. Механик тут же подхватил меня под руку и мягко придержал за талию, не позволив снова упасть.

— Осторожнее, графиня. После такого вам сейчас вообще не стоит вставать.

— Я и не собиралась, — пробормотала я, хотя ещё секунду назад именно это и пыталась сделать.

Он внимательно посмотрел на меня, будто хотел убедиться, в своём ли я уме, после чего осторожно помог мне сделать несколько шагов.

— Елизавета Андреевна, не спешите. Давайте я провожу вас вон до той лавочки и позову лекаря.

— Лекаря?

Он удивлённо поднял брови.

— Ну разумеется. Или вы предпочитаете, чтобы я сначала сообщил о произошедшем вашему отцу?

— Нет! — выпалила я и скривилась от накатившей боли в рёбрах. Но, сжав зубы, тихо добавила: — То есть да… сначала лекаря. Потом сообщим папе.

Мужчина ничего не ответил, лишь аккуратно закинул мою руку себе на плечо и, поддерживая меня, повёл по взлётному полю.

Мы медленно двигались к лавочке. Я старалась терпеть боль, хотя каждый шаг отдавал неприятным покалыванием в боку. Всё это время он поддерживал меня, и в его движениях чувствовалась какая-то уверенность.

«Получается, этот Пётр Семёнович хорошо знал Елизавету», — промелькнула у меня мысль. И мне показалось это большой проблемой. Помимо того, что я сейчас еле стояла на ногах, этот мужик вполне мог понять, что я не та, за кого себя выдаю. И это изрядно напрягало. А память бывшей владелицы этого тела совершенно не желала мне помогать, упрямо оставляя в голове одни пробелы.

— Вот же гадство!

Почему-то я выругалась вслух, а в боку снова кольнуло.

— Елизавета Андреевна, — тихонько произнёс механик, — дамам вашего положения претит так выражаться. Такое больше пристало портовым грузчикам.

Как же он меня взбесил!

Я убрала руку с его плеча и, строго глядя ему прямо в глаза, сказала:

— Да пошёл ты в жопу, Пётр Семёнович! Будешь ещё меня учить, как и где мне выражаться.

Сказав это, я тут же поняла, что погорячилась. Но было уже поздно. Бок опять предательски кольнуло, и я, поморщившись, вновь уселась прямо на траву лётного поля.

Пётр Семёнович несколько секунд помолчал, глядя на меня. Судя по выражению его лица, он явно ожидал услышать от меня что-то подобное.

Я тоже молчала. А потом до меня постепенно начало доходить, что я только что послала куда подальше человека, который, судя по всему, спас мне жизнь. А я, дура неблагодарная, послала его куда подальше.

Ну и зачем я это сделала?

Ответ был очевиден: потому что он меня бесил.

— Успокоились? — наконец вздохнул Воронцов, покачав головой. — Раньше графиня вы хотя бы сначала спорили со мной, а уже потом посылали к чёрту.

Я подняла на него глаза.

— А сейчас что изменилось?

— Сейчас вы, похоже, решили сократить эту процедуру, — невозмутимо ответил он, пожав плечами и улыбнувшись.

Несмотря на боль, я едва тоже не засмеялась. Похоже, этот человек совершенно не собирался обижаться на меня.

Он протянул мне руку.

— Давайте, Елизавета Андреевна. Будем вставать. Я обязан вам помочь.

— Я сама, — буркнула я, даже не взглянув на его ладонь.

— Ну конечно, конечно, — спокойно согласился он.

Я посмотрела на протянутую руку. Убирать её он, видимо, даже не собирался.

— Я действительно сама могу.

— Ни секунды в этом не сомневаюсь, ваше сиятельство, — ответил он с совершенно серьёзным видом.

Я матюгнулась про себя, всё же ухватилась за его руку и попыталась подняться. Бок тут же пронзило болью, и ноги предательски подогнулись.

Воронцов мгновенно подхватил меня за локоть.

— Вот видите, — негромко произнёс он, поддерживая меня.

— Это ничего не значит, — процедила я сквозь зубы.

— Ну разумеется, — кивнул он, словно услышал от меня нечто совершенно привычное.

— Не надо со мной разговаривать так, — проворчала я, выпрямляясь.

Воронцов слегка нахмурился и посмотрел на меня.

— Как так? — поинтересовался он, чуть склонив голову.

— Как с ребёнком.

Он на секунду задумался, после чего едва заметно усмехнулся.

— Я простой механик, Елизавета Андреевна. В мои обязанности входит быть с вами обходительным и относиться со снисхождением ко всем вашим капризам.

Я уже собиралась ответить ему про капризы, но передумала. Спорить с человеком, который удерживал меня от падения, было глупо.

Воронцов осторожно развернулся и снова закинул мою руку себе на плечо.

— Не упрямьтесь, графиня, хотя бы сейчас, — попросил он, придерживая меня аккуратно за талию.

— Я не упрямая.

Он покосился на меня.

— Конечно, конечно.

— Что? — я повернула к нему голову.

— Ничего, — невозмутимо ответил он.

— Пётр Семёнович!

— Молчу, молчу, — примирительно поднял он вверх свободную руку.

Мужчина выдохнул и медленно повёл меня к лавочке. Я попыталась идти самостоятельно, но почти сразу поняла, что без его помощи далеко точно не уйду. Каждый шаг отдавался болью в боку, а голова после падения была какой-то тяжёлой и ватной.

Мы успели сделать всего несколько шагов, когда со стороны академических корпусов послышались крики.

— Где она? — раздался высокий мужской голос.

— Мы здесь, — отозвался Воронцов, подняв руку, чтобы лекарь увидел нас.

К нам приближался мужчина лет пятидесяти в длинном тёмно-зелёном сюртуке с длинными манжетами. В руке он держал небольшой кожаный саквояж.

Увидев нас, он заметно ускорился.

— Графиня! — воскликнул он, остановившись рядом. — Как вы себя чувствуете?

— Терпимо, — ответила я, стараясь говорить как можно спокойнее.

Он внимательно заглянул мне в глаза и спросил:

— Голова кружится?

Я ненадолго задумалась.

— Немного.

— Тошнота?

— Нет.

Он кивнул и достал из саквояжа небольшой прибор, напоминающий обычный камень синего цвета.

— Перед глазами не двоится? — продолжил он, осторожно отводя мне подбородок в сторону и водя тем самым камнем вокруг моей головы.

— Вроде нет.

— Это хорошо.

Доктор выпрямился и посмотрел на Воронцова.

— Что произошло, Пётр Семёнович? — спросил он, чуть нахмурившись.

— Учебный полёт на дирижабле, Борис Карлович. Похоже, магический контур был кем-то повреждён, и аппарат сорвался вниз при посадке, — ответил механик, поправляя на плече мою руку. — Графиня сильно ударилась головой и, похоже, приложилась боком. А ещё она на какое-то время потеряла сознание. Еле-еле успел её вытащить.

— Давно это случилось? — уточнил доктор, переводя взгляд с меня на механика.

— Минут десять назад. Может, немного больше, — ответил Воронцов, слегка пожав плечами.

Доктор недовольно поджал губы.

— Понятно.

Они вдвоём наконец-то довели меня до лавочки, и лекарь снова обратился ко мне:

— Елизавета Андреевна, присядьте.

— Хорошо, — ответила я и, морщась от боли, опустилась на скамейку.

Доктор на секунду замер, после чего посмотрел на меня поверх очков и строго сказал:

— Вот так и сидите. И постарайтесь не двигаться.

Воронцов отвернулся, глядя куда-то в сторону разбитого дирижабля, где всё так же крутились люди.

Я бросила на него недовольный взгляд и спросила:

— Что там, Пётр Семёнович?

— Ничего хорошего, — быстро ответил он, кашлянув в кулак.

Доктор поставил саквояж рядом со мной на лавочку и строго сказал:

— Локоть покажите, Елизавета Андреевна.

Я вытянула левую руку.

Он осторожно ощупал руку в суставе, и я поморщилась.

— Больно? — спросил он, заметив мою реакцию.

— Терпимо.

— Хорошо. А бок где болит?

Я машинально прикрыла то место рукой.

— Здесь.

Доктор осторожно надавил чуть ниже рёбер.

Я резко втянула воздух.

— Вот здесь? — уточнил он, убирая руку.

— Да.

Он внимательно посмотрел на меня, потом на свой саквояж.

— Возможно, сильный ушиб. Перелом рёбер тоже пока исключать не будем. Хорошо бы осмотреть вас более тщательно, но здесь не самое подходящее место.

При последних словах я невольно удивилась.

— В смысле? — не поняла я.

Доктор посмотрел на меня с таким выражением, словно я спросила какую-то глупость, но отвечать не стал.

— Давайте-ка, Елизавета Андреевна, мы хотя бы снимем боль, — пояснил он и полез в свой саквояж.

Я промолчала.

— Поднимите левую руку.

Я послушалась.

— Отлично.

Он достал уже другой зелёный камень и осторожно провёл им над моей рукой. Камень вдруг засветился изнутри и начал пульсировать мягким зеленоватым светом.

Я уставилась на него во все глаза.

«Офигеть. Это что ещё за новые методы лечения?» — пронеслась удивлённая мысль у меня в голове.

Лекарь тем временем совершенно спокойно продолжал водить камнем над моим локтем. Через несколько минут боль начала отступать. Сначала едва заметно, потом всё быстрее, пока наконец не исчезла почти полностью.

Я осторожно согнула руку. Ничего. Боли почти не нет.

Он тем же способом приступил водить камнем в районе моих рёбер. Я заранее приготовилась к неприятным ощущениям, но вместо этого почувствовала приятное тепло, разливающееся под мундиром.

Через минуту я смогла глубоко вдохнуть и даже не поморщилась.

— Ну вот, почти всё, — сухо произнёс лекарь, убирая камень обратно в саквояж. — Но не обольщайтесь, графиня. Артефакт лишь снимает болевые ощущения, а не ускоряет восстановление организма. Если есть трещина или перелом, их за несколько минут не исправить.

— Поняла, — кивнула я, продолжая с недоверием разглядывать его.

Магия. Самая настоящая магия, — подумала я.

И этот мужик в странном сюртуке только что лечил меня каким-то светящимся булыжником так буднично, словно это обычное дело.

Лекарь тем временем продолжил осмотр. Достав из саквояжа небольшой металлический прибор, он приложил его к моей шее.

— Пульс учащён, — пробормотал он, следя за показаниями. — Давление тоже повышено.

— Я просто нервничаю, — попыталась оправдаться я.

Он поднял на меня взгляд.

— После крушения это вполне естественно.

Мужчина немного помолчал, а затем озадаченно посмотрел на меня.

— А теперь скажите мне, Елизавета Андреевна… вы помните, что произошло непосредственно перед самым падением?

Я замерла.

Вот он. Тот самый вопрос, которого я так боялась.

Перед глазами тут же вспыхнуло совершенно чужое воспоминание: огромное безоблачное небо, ревущие механизмы, ощущение свободного падения…

И ещё один образ.

Я — вернее, Елизавета — стою рядом с каким-то мужчиной возле дирижабля перед полётом.

Я резко моргнула.

— Не очень хорошо, — осторожно ответила я.

Доктор слегка наклонил голову.

— Что именно вы не помните?

— Последние секунды перед аварией.

— И больше ничего? — уточнил он, внимательно следя за моей реакцией.

Я покачала головой.

— Так… отдельные моменты.

Воронцов, всё это время стоявший рядом, нахмурился и провёл ладонью по подбородку.

— Это из-за удара? — спросил он у лекаря.

— Вполне возможно, — ответил тот, кладя инструмент обратно в саквояж. — Память после подобных травм может вести себя очень непредсказуемо.

Я облегчённо выдохнула. Пока вроде пронесло.

Мужчина захлопнул саквояж, но тут же снова посмотрел на меня.

— Хорошо. Пока не буду беспокоить вас расспросами. Но вам требуется покой, наблюдение и более тщательный осмотр. То, что боль ушла, ничего не значит. Это временный эффект.

Он поднялся, поправил сюртук и посмотрел на меня поверх очков.

— Поэтому я настаиваю, чтобы вы отправлялись домой и лежали в кровати. Я приеду сегодня.

— Сегодня? — переспросила я.

— Сегодня, — подтвердил он, кивая. — Правда, точно сказать, во сколько, пока не могу. У меня ещё несколько пациентов.

Он взял саквояж.

— Но я обязательно сегодня навещу вас, так что ждите, Елизавета Андреевна.

Я уже хотела спросить, зачем вообще ему приезжать к нам домой, если я уже чувствую себя вполне сносно, но доктор вдруг добавил:

— Кстати, батюшке вашему я уже сообщил. Он едет сюда, в академию.

— Вы серьёзно? — спросила я, почувствовав, как внутри всё неприятно сжалось.

Он удивлённо поднял брови.

— Ну а вы как хотели, графиня? — поинтересовался он, поправляя очки. — Со здоровьем шутки плохи. После такого крушения я был обязан поставить вашего отца в известность.

Я недовольно вздохнула. Вот теперь мне действительно стало боязно. Этот дядька мог списать мои странности на травму головы. Воронцов мог решить, что после удара я просто стала ещё более вредной. Но отец…

Отец, как я догадывалась, знал Елизавету всю жизнь. И вот его-то я точно не могла провести, если не выясню хотя бы что-нибудь о той, в чьё тело меня так неудачно занесло.

Лекарь закончил осмотр, ещё раз напомнил мне не геройствовать и не пытаться самостоятельно бегать по лестницам, после чего поправил манжету и посмотрел на Воронцова.

— Вы всё поняли?

— Хорошо, я прослежу, — кивнул Пётр Семёнович.

— А вы, Елизавета Андреевна, постарайтесь больше не падать, — добавил он уже с лёгкой улыбкой.

— Постараюсь.

— Вот и прекрасно.

Он слегка поклонился, подхватил саквояж и направился в сторону академического корпуса.

Я проводила его взглядом, пока он не скрылся за поворотом, после чего устало откинулась на спинку лавочки.

«Кажется, с лекарем я как-то справилась», — подумала я. По крайней мере, он списал мои провалы в памяти на удар головой и вроде не задавал лишних вопросов.

Пётр Семёнович постоял рядом ещё несколько минут, а потом тяжело вздохнул и присел возле меня.

— Ну и денёк, Елизавета Андреевна, — пробормотал он, проводя ладонью по лицу.

— Это точно.

— А главное, — продолжил он, покосившись на меня, — вы каким-то чудом умудрились даже после всего этого остаться собой.

Я повернула голову.

— В каком смысле?

— В самом прямом.

Он едва заметно усмехнулся.

— Я вас знаю достаточно давно, чтобы понимать: если бы вы после такого падения вдруг стали покладистой и послушной, вот тогда я бы действительно испугался.

Я фыркнула.

— А сейчас что?

— Сейчас? — Воронцов задумался, почесал большим пальцем подбородок и посмотрел на меня.

— Сейчас вы всё та же капризная девушка.

Я уже хотела что-то ответить, что сам он капризный, но тут из его кармана раздалось странное жужжание.

Воронцов хмыкнул, сунул руку в карман и вытащил небольшое плоское устройство.

Я невольно подалась вперёд. Штуковина напоминала смартфон. Тёмное стекло, металлическая рамка, несколько светящихся символов на экране.

«Это ещё что такое?» — с интересом уставилась я на странный аппарат.

Воронцов бросил на меня короткий взгляд.

— Чего?

— А-а, — махнула я рукой. — Не обращайте внимания, Пётр Семёнович.

Я тут же откинулась обратно на спинку, показывая всем своим видом, будто мне ничего не интересно.

«Ну, телефон. Ну, какой-то странный. Телефоны здесь есть. Почему бы им тут не быть?»

Воронцов провёл пальцем по экрану и поднёс устройство к уху.

— Воронцов слушает.

Я сразу узнала имя, когда он произнёс:

— Да, Андрей Андреевич.

Это был отец. Он разговаривает с моим отцом, точнее с отцом Елизаветы. Тут я почувствовала, как внутри меня обдало чем-то тёплым и таким родным, что внутри всё сжалось от нежности.

Воронцов слушал, время от времени кивая.

— Да.

— Здесь.

— Лекарь уже был.

Он бросил на меня быстрый взгляд.

— Да, сознание не теряет.

Пауза.

— Нет, сейчас состояние стабильное.

Он нахмурился.

— Разумеется, я рядом.

Я сидела неподвижно и слушала. Отец задавал вопросы один за другим, а Воронцов отвечал коротко, без лишней суеты. Судя по его лицу, мой папенька был человеком, который не любил задавать вопросы дважды.

— Да, бок ушиблён.

— Локоть тоже.

— Нет, перелома пока не обнаружили.

— Да, лекарь собирается приехать в поместье.

Воронцов вдруг прикрыл ладонью нижнюю часть устройства и повернулся ко мне.

— Елизавета Андреевна, — тихо спросил он, — вы почему отцу не отвечаете?

Я моргнула.

— Что?

— Он спрашивает, почему вы не берёте телефон.

Я посмотрела на устройство в его руке.

Точно. У Елизаветы ведь тоже должен быть телефон. Только где он?

— Где ваш телефон? — уточнил Воронцов, слегка нахмурившись.

Я пожала плечами и кивнула в сторону обломков дирижабля.

Он проследил за моим взглядом и медленно выдохнул.

— На месте крушения?

Я кивнула.

— Похоже на то.

Воронцов на несколько секунд прикрыл глаза, словно мысленно перебирал все события, что сегодня уже успели произойти.

— Ну да… — протянул он. — Было бы странно, если бы после такого падения он остался цел.

Он снова поднёс телефон к уху.

— Андрей Андреевич?

Пауза.

— Телефон Елизаветы, скорее всего, остался в кабине дирижабля.

Он нахмурился, глядя на разбитый летательный аппарат.

— Нет, доставать его сейчас небезопасно.

Ещё одна пауза.

— Да, я прослежу.

Воронцов выслушал ответ и слегка поморщился.

— Понимаю. До встречи.

Он отключил связь и не спеша убрал телефон в карман.

Я посмотрела на него.

— Что сказал отец?

— Что будет здесь через четверть часа.

— Через четверть часа?!

Я даже выпрямилась. Бок тут же напомнил о себе, и я поморщилась.

Воронцов заметил это и нахмурился.

— Осторожнее.

— Да поняла я.

— Вот и хорошо, что понимаете.

Он положил ладони на колени и несколько секунд молчал.

— Он сильно кричал? — наконец не выдержав, спросила я.

— Не особо. Больше переживал за вас, графиню.

Я сглотнула.

— Это на него похоже.

Воронцов посмотрел на меня с лёгким удивлением.

— Это же ваш отец, Елизавета Андреевна. Само собой, он за вас переживает!

— Ну да. Ну да, — закивала я, соглашаясь с ним.

Он задумчиво потёр пальцами подбородок.

— Если честно, я последний раз видел его таким обеспокоенным, когда вы в пятнадцать лет умудрились забраться на крышу амбара и хотели спрыгнуть с неё в стог сена.

Я медленно повернула голову.

— Чего я сделала?

Воронцов рассмеялся.

— Ну вот. Вы сейчас задаёте вопрос, словно ничего не помните.

Он покачал головой.

— Забрались на крышу, а потом ещё сидели там три часа, пока ваш отец не пообещал вам всыпать плетей за несносное поведение.

— Серьёзно? И что было дальше?

Он нахмурился.

— А дальше двое конюхов по приказу графа спустили вас на землю. Ох, ваш батюшка так махал кулаками, пока те снимали вас с крыши амбара, а вы отбивались руками и ногами. Вы правда этого не помните?

— Тогда ваш батюшка был уверен, что вы себе шею свернёте. А когда вас наконец сняли, он сначала отругал вас, потом тех конюхов, которые вас туда пустили, а потом ещё полчаса высказывал мне, что я должен был за вами тщательнее следить.

— И вы следили?

Воронцов приподнял бровь.

— Следил.

Я недовольно поморщилась.

— А потом?

— А потом суп с котом.

Он посмотрел на меня и усмехнулся.

— Нам надо идти, графиня. Ваш отец сейчас прибудет, надобно его на стоянке встретить. Вы сами идти сможете?

— Постараюсь, — кивнула я.

Он поднялся с лавочки и поправил китель.

— Тогда идёмте.

Я медленно встала, придерживаясь за край лавочки.

— Пётр Семёнович?

— Да? — он обернулся через плечо.

— А вы… сможете побыть рядом, когда он приедет? А то, честно говоря, я побаиваюсь.

Он несколько секунд смотрел на меня, потом его лицо стало не таким серьёзным.

— Конечно.

Воронцов подал мне руку.

— Я всегда буду рядом, графиня.

Я взяла его под локоть. И впервые за всё время после появления в этом странном мире почувствовала, что у меня хоть какая-то опора есть.

Правда, радоваться было рано. Потому что мы как раз вышли к стоянке, а на неё заехали три каких-то довольно странных на вид автомобиля, из которых высыпала многочисленная охрана, а затем появился и сам отец. А я, честно говоря, понятия не имела, с чего же начать наш разговор.

Глава 3

Три автомобиля остановились почти одновременно — и, надо сказать, выглядели они на пустой парковке возле академии примерно так же уместно, как полицейский фургон у входа в детский сад. Из первого автомобиля тут же выскочили четверо мужчин в странных костюмах, похожих на какую-то униформу, которую в моём мире носили ещё при царе Горохе. Однако двигались они быстро и слаженно, без единого лишнего движения.

Двое сразу ушли вправо, ещё двое двинулись в противоположную сторону, внимательно осматривая всё вокруг. Через несколько секунд все четверо рассредоточились по своим позициям и замерли. Причём я понятия не имела, кто они такие и что здесь делают. Однако вид у них был такой, словно они собирались охранять эту стоянку от всего мира. Включая, возможно, и меня.

Из первой машины появился ещё один человек — невысокий, в малиновом сюртуке и с папкой под мышкой. Он никуда не пошёл, а просто остался стоять возле автомобиля и молча следил за происходящим. Я мысленно окрестила его «человеком с папкой», потому что ничего больше о нём сказать не могла, а как-то же его надо было называть.

А вот из третьей машины вышел мужчина, которого я отчего-то узнала сразу.

И вот это было, пожалуй, самое странное. Даже не то, что узнала, — а то, как сработала внутренняя память. Точнее, не моя память, а память чужого тела, которое, оказывается, знало вещи, о которых я сама — то есть Дарья Игнатьева — понятия не имела.

Вот тебе раз, — сказала я себе.

Граф Андрей Андреевич Зотов.

Мой отец. Точнее — отец Елизаветы.

На вид ему было лет пятьдесят. Высокий, крепкий, широкоплечий, с чуть поседевшими висками. На нём был тёмный дорожный костюм, поверх которого свисал длинный плащ. Ветер трепал полы его плаща, но граф словно этого не замечал — так, наверное, и должен выглядеть человек, которому ветер не ровня.

Он быстро оглядел стоянку, задержал взгляд на мужчинах в униформе, после чего глазами нашёл меня. Несколько секунд постоял, морща лоб и оценивая ситуацию, а затем сразу направился ко мне.

Шагал он широко, быстро, но без суеты. Так ходят люди, которым не приходится торопить окружающих: достаточно просто двигаться вперёд, и остальные сами понимают, что лучше не мешать. Я видела таких людей и раньше, в своей прошлой жизни. Руководители банков, например. Хотя, конечно, граф на обычного предправa не тянул — скорее уж наоборот. Предправ тоже так ходит, но при этом от него за версту несёт ложной уверенностью и страхом перед начальством, а от этого человека исходило что-то совсем другое. Чем именно — я пока не могла сформулировать, но точно не страхом.

Вот только, посмотрев мне в глаза, граф почему-то сбился с этого уверенного ритма. Всего на мгновение, но я это заметила. И заметила потому, что сама в этот момент, кажется, перестала дышать.

Сама не знаю зачем, но я крепче сжала руку Воронцова. Сжала так, что, кажется, Пётр Семёнович даже чуть поморщился, хотя виду и не подал.

«Благодарю», — сказала я ему мысленно. Хотя, если честно, особо благодарить его было не за что. Просто за то, что он стоял рядом, а его рука была тёплой и твёрдой, а не трясущейся и потной, как, подозреваю, была моя.

— Спокойнее, графиня, — тихо сказал Пётр Семёнович, чуть наклонившись ко мне. — Всё будет хорошо.

Я кивнула. Хотя уверенности в этом у меня было примерно столько же, сколько у человека, стоящего на тонком льду и убеждающего себя, что лёд наверняка рассчитан на его вес. Может, и рассчитан. А может — и нет. И проверить можно только одним способом, который в случае ошибки окажется фатальным.

Отец подошёл и остановился передо мной.

Несколько секунд он ничего не говорил. Просто смотрел.

Сначала на лицо, потом на плечи, руки, одежду, словно проверял меня целиком и пытался найти то, чего не увидел бы обычным взглядом. Я при этом ощущала себя чем-то средним между вещью при таможенном досмотре и пациенткой на приёме у очень дотошного доктора. Потом его глаза снова остановились на моём лице.

— Как она? — обратился он почему-то не ко мне, а к Воронцову, уставившись на него.

Голос его оказался ниже, чем я ожидала. Ровный, спокойный, но в конце фразы слышалась лёгкая хрипотца. И вот в этой хрипотце было больше всего, что ли… настоящего? Он держал себя в руках, но руки эти, похоже, были не железные.

— Лекарь графиню уже осмотрел, — ответил Воронцов. — Сознание ясное, серьёзных повреждений не обнаружил. Но бок сильно ушиблен.

— Голова? — снова поинтересовался граф.

— Болела сразу после того, как пришла в себя. Сейчас вроде терпимо.

Отец кивнул и снова посмотрел на меня. И я вдруг поняла, что он спрашивает не из протокольного интереса, как Воронцов ему докладывал. Ему нужен был мой ответ. Моё слово.

— Лиза, голова ещё болит? — наконец он заговорил со мной.

— Немного, — чуть поморщилась я, но мой ответ вышел слишком тихим.

Тут я даже сама ощутила, как дрогнул мой голос, и мысленно скривилась.

Прекрасно. Просто прекрасно. Только ещё не хватало сейчас разреветься перед человеком, которого я знаю от силы несколько минут, а должна воспринимать как родного отца.

Я — Дарья Игнатьева, которая в своей прошлой жизни предпочитала никогда не плакать, даже когда одна перед зеркалом. А сейчас стою тут, и голос дрожит, и руки дрожат, и вообще всё дрожит, как будто я не сильная независимая девушка, а осенний лист на ветру.

Андрей Андреевич сделал шаг ближе. Поднял руку и осторожно коснулся моей щеки тыльной стороной ладони.

Я невольно замерла.

И замерла не от страха, нет. Замерла от того, что это прикосновение было… не знаю, как сказать. Осторожным. Очень бережным. Так касаются чего-то хрупкого, что может разбиться, если надавить чуть сильнее. Он словно сам не заметил, что сделал это. Несколько секунд держал руку возле моего лица, потом убрал выбившуюся прядь волос и только после этого опустил её.

— Правда, потеряла сознание?

Я кивнула.

Отец отвёл взгляд в сторону, сжал губы и медленно выдохнул. На виске под седыми волосами дёрнулась жилка. И я вдруг подумала, что вот эта жилка, наверное, дёргалась у него и тогда, когда Елизавета только родилась. И когда первый раз заболела. И когда упала с лошади, или что там ещё случалось с дворянскими детьми. Наверное, дёргалась. Каждый раз.

— Главное, что жива, — наконец выдохнул отец.

Сказал он это тихо, почти себе под нос, но мне почему-то стало не по себе. Не от страха — от чего-то другого. От того, наверное, что в этих простых словах было столько всего, чего хватило бы на длинный монолог, который он позволить себе не мог. Или не умел.

Я опустила глаза и, шмыгнув носом, сказала:

— Простите, папенька.

Он посмотрел на меня.

Долго. Пристально. Оценивающе.

Потом едва заметно покачал головой, будто хотел сказать что-то ещё, но решил промолчать. И в этом молчании было больше тревоги, чем в любых расспросах, отчего у меня вдруг защипало в носу. Нет, вот этого точно не хватало. Только не слёзы. Только не истерики. Пришлось отвернуться.

Нет, Даша. Возьми себя в руки. Так нельзя. Я же не Елизавета. Я Дарья Игнатьева. И этот мужчина мне совершенно чужой. Вот совершенно чужой. Как прохожий на улице, как сосед по лестничной клетке, которого я никогда в жизни не видела.

Вот только тело, которое сейчас стояло перед ним, для него было телом любимой дочери. И, судя по тому, как он на меня смотрел, это было не формальное чувство отца к наследнице. Не титул, не обязанность. Что-то гораздо более настоящее — то, что он, наверное, носил в себе каждый день с того самого момента, как эта девочка, то есть я, то есть не я, появилась на свет.

Отец первым нарушил молчание и резко повернулся к Воронцову. Лицо у него сразу стало другим — собранным, деловым. Как будто кто-то щёлкнул тумблером и переключил графа Зотова из режима «отец» в режим «человек, который принимает решения». И, надо сказать, переключился он мгновенно, без малейшей заминки.

— Вы с нами, Пётр Семёнович? — твёрдо спросил отец.

— Да, Андрей Андреевич, — поклонился Воронцов.

— Тогда садитесь, поедем домой.

Пётр Семёнович подал мне руку. Я опёрлась на неё и сделала шаг, но тут же поморщилась. Бок полоснуло резкой болью, и я невольно задержала дыхание. Причём не от того, что боль была нестерпимой — нет, я и хуже терпела. Просто тело Елизаветы оказалось непривычно чувствительным, и я пока совершенно не умела с ним обращаться. Как с чужой машиной: где педаль газа в одном месте, тормоз в другом, а руль слушается как-то через раз.

Отец заметил это мгновенно.

— Елизавета, дочка, ты в порядке?

Он уже шагнул ко мне, но тут же остановился, словно вспомнил, что рядом Воронцов и что я вполне могу стоять сама. И вот этот его порыв — шагнуть, но остановиться — сказал мне больше, чем любые слова. Он хотел помочь. Но не мог, потому что не умел. Или не привык. Или просто считал, что не имеет права.

— Терпимо, — выдохнула я, выпрямляясь.

Он ещё несколько секунд смотрел на меня, потом коротко кивнул.

Мы двинулись к машине.

Я шла между ними, держась за руку Воронцова. Отец двигался рядом, чуть позади. Несколько раз я ловила на себе его взгляд. Он словно каждый раз проверял, не пошатнулась ли я, не остановилась ли, не стало ли мне хуже.

От этого становилось только неловко. Я не знала, как на этот взгляд реагировать. Не знала, куда его деть. И, если честно, не знала, заслуживаю ли я его вообще.

Ещё час назад я была Дарьей Игнатьевой. Обычной женщиной с обычными проблемами, обычной жизнью и самым обычным представлением о том, что такое отец и дочь.

Теперь рядом со мной шёл мужчина, которого я должна была называть отцом. И он, судя по всему, действительно воспринимал меня именно так — не как графиню Зотову, не как наследницу знатного рода, а просто как свою дочь, которая только что едва не погибла.

И самое странное было даже не это.

Странным оказалось другое: он смотрел на меня так, как отец смотрит на своего ребёнка. Без титула, без обязанностей, без всей этой дворянской мишуры. Просто с тревогой за человека, которого любит.

А я понятия не имела, сколько ещё смогу притворяться Елизаветой, прежде чем он заметит, что его дочь куда-то исчезла, а вместо неё рядом с ним оказалась совершенно другая женщина.

Дарья Игнатьева.

С чужими для этого мира воспоминаниями, привычками и характером. С другой жизнью за плечами. И с тайной, которую я не могла никому рассказать.

До дома мы добрались минут через двадцать. Всё это время я ловила себя на мысли, что совершенно не представляю, как себя вести и чего ждать от отца.

Двигатель этого необычного автомобиля работал тихо, совсем не так, как привычные по прошлой жизни машины. Вместо знакомого запаха бензина или солярки в салоне пахло горячим металлом, паром и чем-то ещё — едва уловимым, похожим на лёгкое электрическое потрескивание. Видимо, здешний транспорт приводили в движение не только паровые механизмы, но и магия. Ясное дело, сама я до подобного никогда бы не додумалась, однако сейчас почему-то просто знала это. Всегда знала. Странное, надо сказать, ощущение.

В дороге отец почти не разговаривал. Лишь изредка спрашивал, не болит ли у меня бок, коротко поглядывая из-под тяжёлых век на мою измазанную сажей физиономию. Пару раз бросал Воронцову отрывистые фразы, даже не поворачивая головы, а всё остальное время отрешённо смотрел в окно, задумчиво барабаня пальцами по колену. Я тоже молчала, хотя вопросов накопилось столько, что ими можно было засыпать кого угодно. И далеко не только про этот автомобиль.

Первый вопрос возник почти сразу, как только мы въехали во двор.

Это был не просто дом. Перед моими глазами предстала какая‑то отдельная, маленькая сказка. Длинное двухэтажное здание с колоннами у парадного входа, широкая лестница, клумбы, аккуратно подстриженные кусты и несколько слуг, уже выстроившихся на крыльце.

Причём они не просто вышли посмотреть, кто приехал. Каждый словно точно знал своё место: кто распахивает двери, у кого принять вещи и в какой момент поклониться.

Я невольно замедлила шаг, вцепившись пальцами в край накидки.

— Что такое? — тихо спросил отец, остановившись рядом и чуть склонив голову.

— Ничего, — я пожала плечами, старательно изображая безразличие. Посмотрела на него, потом снова на особняк.

— Просто непривычно как‑то.

Он едва заметно усмехнулся и коротко хмыкнул:

— Привыкнешь.

Сказал он это совершенно спокойно и тут же двинулся вверх по ступеням, словно речь шла о чём‑то самом обыденном.

Воронцов подхватил меня под локоть и помог подняться. Один из слуг тут же забрал мою накидку, другой распахнул передо мной парадную дверь, придерживая её плечом, а третий молча принял у Воронцова какие‑то вещи.

Я почувствовала себя человеком, который случайно попал за кулисы театра и теперь понятия не имеет, куда идти дальше, чтобы не испортить представление.

Мы вошли в дом. И вот тут началось самое интересное.

Я, конечно, представляла себе дворянский быт. Книги читала, фильмы смотрела. Но одно дело — смотреть на это со стороны, и совсем другое — оказаться внутри, когда каждая мелочь словно имеет собственную инструкцию по применению.

Куда поставить шляпу. Кому первой подать руку. Кому поклониться. Как стоять. Как сидеть. Когда можно заговорить. И, самое главное, когда лучше вообще помолчать.

Я прошла в холл и чуть не столкнулась с пожилой женщиной в строгом платье. Она стояла при входе, сложив руки перед собой.

Отец негромко кашлянул в кулак и едва заметно двинул подбородком в её сторону, не отрывая взгляда от моего лица. Я остановилась, будто наткнулась на невидимую стену.

— Добрый день, — сказала женщина, слегка склонив голову. Её руки, сложенные на поясе, едва заметно шевельнулись.

— Здравствуйте, — поздоровалась я с незнакомкой, однако отец тут же бросил на меня недовольный взгляд исподлобья и, подавшись вперёд, негромко произнёс:

— Елизавета, сначала слуг приветствует старший в доме.

— А-а… Прошу прощения, — пробормотала я, вежливо опустив глаза в пол.

Женщина улыбнулась и слегка поклонилась. Связка ключей на её поясе тихо звякнула, и тонкий металлический звук эхом прошёлся по гулкому холлу.

— Ничего страшного, ваше сиятельство.

Ого. Ваше сиятельство. Кажется, это про меня, — гордо произнесла я у себя в голове, но вслух, само собой, ничего говорить не стала. Мало ли ещё какую-нибудь глупость совершу согласно этому чертову дворянскому этикету.

Отец тем временем стягивал перчатки, палец за пальцем, и, убрав последнюю в карман сюртука, кивнул на женщину.

— Это Анна Петровна, управляющая внутренним распорядком нашего дома. Следит за тем, чтобы здесь никто не превращал наш дом в балаган.

Анна Петровна внимательно оглядела меня, чуть дольше задержав взгляд на моём мятом платье и чумазом лице. Затем со снисходительной улыбкой посмотрела мне в глаза и сказала:

— Идёмте за мной, Елизавета Андреевна.

Я послушно двинулась следом и только теперь толком рассмотрела себя во встретившемся по пути зеркале. Юбка была помята и испачкана, на лице и руках виднелись следы копоти и грязи, а рукав академического кителя оказался прожжён в нескольких местах.

Анна Петровна провела меня по коридору и остановилась у двери.

— Здесь можете привести себя в порядок. Вода и полотенца уже приготовлены. Новое платье вам тоже принесут.

— Спасибо, — поблагодарила её я.

Она кивнула и уже взялась за ручку двери.

— Только сильно не задерживайтесь. Граф Андрей Андреевич хотел бы поговорить с вами после того, как вы приведёте себя в порядок.

Вот этого я как раз и боялась.

После водных процедур я прошла в гостиную. Опустилась в бархатное кресло и уже собиралась привычно закинуть ногу на ногу, как заметила взгляд отца, стоявшего у камина. Он опирался ладонью на мраморную полку и смотрел на меня из-под нахмуренных бровей.

Моя нога застыла в воздухе. Я медленно поставила её обратно и разгладила ладонями подол платья на коленях.

— Вы хотели меня видеть? — спросила я отца.

Вместо ответа он взял с каминной полки часы, открыл крышку пальцем, поправил циферблат и только после этого повернулся ко мне.

— Да, дочь.

— Папенька, вы так смотрите на меня, будто я собиралась поджечь дом.

Он усмехнулся и поставил часы обратно на полку. Сел напротив меня и положил руки на подлокотник.

— В доме есть вещи и пострашнее какого-то пожара.

Я вопросительно склонила голову.

— Например?

Отец покачал головой, словно всерьёз обдумывал ответ, потом подался вперёд, улыбнулся и упёрся локтем в колено.

— Например, неправильно воспитанная дочь графа Зотова. Как тебе такое, Елизавета?

Я фыркнула и прикрыла рот ладонью, чтобы не рассмеяться.

Отец тоже улыбнулся по-настоящему — коротко, но искренне — и откинулся на спинку кресла, скрестив руки на груди.

— Значит, чувство юмора всё ещё с тобой.

— А что, раньше его не было?

Он чуть приподнял бровь.

— Было. Но иногда я начинал в этом сомневаться.

Я невольно улыбнулась и опустила взгляд на свои руки, всё ещё лежащие на коленях, прижимая платье.

— Я что, всё это время была такой уж невыносимой?

Отец помолчал немного, разглядывая меня, потом медленно потянулся и как бы безразлично ответил:

— Иногда.

— А вы сейчас это специально говорите, чтобы я начала истерику?

— Нет, — покачал он головой. — Просто пытаюсь понять, какого чёрта ты пошла учиться в эту академию. Что тебе дома-то не хватало?

Отец сейчас говорил вполне серьёзно, подавшись немного вперёд.

— Елизавета, ты у меня единственная дочь. И то, что случилось сегодня на лётном поле, — это не случайность. Сейчас мои люди разбираются, почему произошло крушение дирижабля. Постарайся понять: мир не такой, как тебе кажется. У нашей семьи много друзей, но и полно врагов.

— Я постараюсь.

— Очень надеюсь на твоё благоразумие Лизок.

Он провёл ладонью по подбородку и на мгновение задумался.

— Дождись обязательно лекаря, он скоро должен приехать. И пока никуда из дома не выходи. Чувствую, что-то неладное назревает. Прости, но мне пора. Дела дочь ждут.

Я кивнула, глядя ему в глаза, и вдруг поймала себя на странной мысли: вроде передо мной стоял совершенно чужой человек, а сердце почему-то воспринимало его совсем иначе.

Наверное, сработала память Елизаветы? Или что-то ещё, чему я пока не могла подобрать объяснения.

Я сама не поняла, как изо рта вырвалось:

— Спасибо, пап.