Небесная Песня

Глава 1

Эпиграф:

«Суетитесь, человеки. Ваш бег краток, а наш род вечен и помнит, как сеялись те древа, что вы рубите...» — Мудромысл.

Здесь, где древа вековые, словно праотцы, простирают свои корчатые ветви, могучие стволы которых, изъеденные временем, уходят корнями в самую тьму земных недр, ветра ведают тайны бытия, и тени, словно лешие малые, пляшут у их селищ, переливаясь от зыбкого света. Жарбог, чьи золотистые лучи, тяжёлые и тягучие, словно расплавленное золото, озаряют зенит, по небу бродит, жизнь-дань изливая на всё сущее, пробуждая к жизни соки в каждой былинке и бутоне. И сменяет его, сведущий и хладный, брат его — Хладбог, чьё дыхание приносит с собой росу и тихую влагу. Мир цикличен и единичен, как и мы сами, вечно вращаемся меж светом и тенью...

Ярые лучи солнечнорода, пронзительные и густые, словно потоки янтаря, продирались сквозь сводчатые кроны — древостой тысячелетий, чьи верхушки терялись в небесной синеве, ложась на мшистый покров светлыми купелями после ливня, что пролился, напитав землю живительной влагой, в самый разгар осеннего равноденствия. Лес дышал покоем, густым, как мёд, а воздух, истинный эфир, насыщенный запахом влажной хвои и папоротников, казался кристальным и таким плотным, что его можно было уловить лапою. Ветер, будто звон острый, протяжный свист, нёсся во всём теле, когда Долина, Ночь и Ястребьяр неслись стремниной по мягкой землице лесной, устланной толстым, пружинящим ковром из опавшей сосновой иглы. Кот, будто коготь острый, тёмный и бесшумный, бежал впереди, прорезывая воздух, словно сокол сверхокий, его силуэт был едва уловим в игре света и тени. А кошки неслись следом, их поступь была почти невесома на лесной подстилке. Они стремительно рвались к предлесью, где граница открытого простора, залитого ослепительным солнцем, и дремучей глуши сходилась.

Солнце, ослепительно равнодушное, пронзало небесный свод, когда коты, словно порыв ветра, вырвались из лесного обиталища на обширное поле, покрытое тусклой желтизной высохшей травы.

"Они там. Напротив болота!" — прерывисто пробормотал Ястребьяр, не прекращая стремительного бега. В его голосе звучала тревога:"Близко очень! Аж тошно!" — прорычала Ночь, резко остановившись перед границами болотного царства. Её нос затрепетал, улавливая множество обонятельных тайн, сокрытых в воздухе.

Долина и Ястребьяр замерли рядом с ней, их куцая шерсть встала дыбом от леденящего страха:"Что такое?" — прошептала Долина, навострив уши, чтобы уловить даже шорохи листвы.

Внезапно Ястребьяр пригнулся, его глаза заблестели опасной зеленью, отражая зловещий свет:"Вон там..." — едва слышно прошипел он, указывая на густые заросли камыша, что прятались за раскидистыми ветвями и увядшими кустами.

Громкий и пронизывающий треск падающего дерева раздался, как крик ястреба в переливчатом небе. Все трое подскочили от неожиданности и страха. Долина и Ночь, прижав уши, напряжённо вслушивались в шум леса. Ястребьяр тихо зарычал, готовясь к неминуемому нападению. Из камышей послышалось шуршание и хруст веток. Кто-то приближался.

"Уходим!" — крикнула Ночь, и в тот же миг Ястребьяр развернулся и бросился прочь. Долина и Ночь метнулись следом.

Они мчались, не замечая преград: кочек, кустов, сухой травы, устилающей всё вокруг... Бег был долгим и напряжённым. Лишь когда они добежали до чаши лесной, чувствуя облегчение в каждом вдохе, Ночь наконец смогла остановиться. Преодолев неумолимый страх, она произнесла:"Бегом в Урочище. Старцам доложить надобно."

С этими словами она снова рванула вперёд, а Долина и Ястребьяр, переглянувшись, последовали за ней в неумолимом ритме. Тропа, знакомая и родная, вела их мимо поваленных деревьев, в чреве которых прятались лесные духи, и заболоченных участков, где комары танцевали в лучах последнего осеннего солнца. Вскоре впереди появились первые верви Урочища, пропитанного воспоминаниями о безмятежных днях. Ночь вбежала первой, за ней Долина, а последним — Ястребьяр.

В Урочище царила тишина, как перед бурей. Чада играли меж собой, их звонкие голоса смешивались с шуршанием листвы. Их матери переговаривались, обмениваясь новостями. Отроковицы помогали врачевателям с заготовкой целебных трав на зимние дни — каждый момент витал в ожидании грядущих испытаний.

"Старцы!" — крикнула Ночь, прерывая мирную жизнь Урочища, и все головы сообщинников обернулись к ней.

Самые старшие из котов, старцы и ведуньи, сидели под широкими кронами деревьев, которые были сродни им самим, храня в себе какие-то тайные, непостижимые знания. Они были погружены в глубокие мысли. Почувствовав приближение, они мгновенно сконцентрировались на Ночи, Долине и Ястребьяре, и старейший из них, седой, как магнолия зимой, кот, взглянул в их глаза с почтенной ясностью волхва:"Вы принесли весть, о которой надобно поведать?" — глухо произнёс он.

Ночь кивнула с тяжестью в сердце:" Да. Выходцы оскверняют Мать-землю и Отца-лес..."

Старец перебил её, его голос стал холоден, словно морозный вечор:"Сколько их? — он обвёл взглядом всех троих."

Долина сглотнула ком в горле"Мы не сосчитали." — честно ответила она, непривычно осалев от тревоги:"Много, раз шуму наделали столько, сколько за свою жизнь я не слыхала." — пробормотала Ночь, прижав уши, и поникла головой.

Старец вздохнул и обернулся к другим старцам, шепчась с ними тихо, как ветер, несущий тревогу сквозь лес. Через некоторое время он снова обратился к ним, его голос звучал с печалью:"Выходцы — это враги нашего рода, — произнёс он, и его слова накрыли пространство глубокой тишиной. — Всегда ими были."

В его взгляде можно было увидеть бесконечные прерванные судьбы. С паузой он продолжил:"Наши прародители жили в ладу с духом и предпочли бы сгинуть, чем жить в злохачестве рабства," — его взгляд стал величественным и серьёзным:"Но мы не сможем противостоять супостатам... Наших мужей недостаточно для того, чтобы вести бой..."

Поглощённая печалью, Долина опустилась на землю, слёзы катились у неё по щекам, будто капли дождя, срывающиеся с ветвей в безмолвной осенней песне:"Неужто нам придётся покинуть наше родовое Урочище?" — простонала она, закрывая нос лапами.

Ночь, чувствуя её горе, села рядом, положив хвост на её спину в успокаивающем жесте... Старец с сочувствием посмотрел на Долину, его глаза, полные мудрости и сострадания, смотрели на неё:"Не плачь, дочь," — мягко сказал он:"Уходить из родных мест — это испытание, но не тяжелее, чем погибнуть под лапами врагов. Пусть наш дух будет непокорен даже в самой тёмной тьме."

Когда казалось, что всё предрешено и уныние готово накрыть сообщинников, надежду озарил Мудромысл. Старец решительно выступил вперёд. Он превосходил летами всех в Урочище; среди котов баяли, будто очи его зрели ещё в те стародавние времена, когда сами великие Солнце и Вечер делили земную твердь.

"Не бывать сему злохачеству!" — взъярился старец, и его седая, словно заиндевелый мох, шерсть вздыбилась. Хриплый, но грозный глас его прорвал тишину:"Мы — Дивие! Мы плоть от плоти принадлежим сей земле!"

Все взоры сообщинников тут же устремились на него. Прежний велеречивый старец глухо кашлянул и безмолвно уступил ему место, когда Мудромысл, слегка прихрамывая на старую лапу, шагнул ближе:"Никогда! Никогда ещё род наш не падал во прах перед супостатами! Воспряньте главами, отроки! Что теплится в груди вашей?"

Его голос разносился неожиданно громко, заполняя всё пространство под кронами. Сообщинники тут же подняли головы, ловя каждое слово.

"Разве в числе кроется сила?" — Мудромысл выпрямился величаво, и почудилось, будто под ветхой шкурой старца вновь пробудился молодой, неодолимый кот:"Сила — в духе нашем!"

После его слов голоса отроков взмыли к небесам в едином порыве:"Ни за что не отдадим! Земля эта — наша мать, а вековой лес — отец!" — закричал кто-то из толпы:"Не посмеют Выходцы осквернить святыни наши!" — вторил ему другой.

Рокот голосов нарастал, подобно приближающемуся грозовому вечеру, заставляя листву старых дубов трепетать в безмолвном страхе. То был не просто шум — то вырывался наружу рокот самой жизни, исконный, яростный и первобытный. Ратники, чьи тела хранили шрамы былых жестоких сеч, выступали из глубоких теней, и очи их воспламенялись тем опасным огнём, что предвещает скорую бурю. Юные отроки, ещё не вкусившие ратной крови, заводили крики вослед старшим, силясь заглушить робкий трепет в своей груди.

Но за сим воинственным ликованием скрывалась иная, глубокая боль, подобная плачу увядающей осени. Под защитой узловатых корней, в тени тёплых вервей кошки-Рожденицы судорожно прижимали к тёплой груди своих беззащитных крох. Малые котята, всё ещё пахнущие сладким молоком и материнской лаской, испуганно пригибали уши, не ведая, отчего мир вокруг вскипел столь грозным шумом. Матери шептали охранные заговоры, и голоса их срывались на жалобные причитания, смешиваясь с воем встревоженного ветра. Они чуяли сердцем: старый уклад рушится, а чёрная тень Выходцев уже коснулась рубежей их священного Урочища.

Мудромысл пребывал в самом средоточии сего смятения, неподвижный и суровый, точно каменное изваяние древних волхвов. Его взор был устремлён не на ликующее воинство, а куда-то в туманную даль, сквозь густое сплетение ветвей — туда, где за границами леса простирались владения Выходцев. В очах его не горело гнева, лишь тяжёлое, свинцовое предчувствие грядущей беды. Он ведал: когда утихнет ратный гул и опустится на поляну ночная прохлада, тишина зазвучит совсем иначе — в ней отчётливо повеет холодной сталью и осквернением.

"Внемлите мне!" — рявкнул он, и этот звук заставил даже самых ярых отроков осечься.

Гул начал спадать, уступая место напряжённому ожиданию:"Гнев — добрый соратник в сече, но пустая ярость — верная стезя в сырую могилу. Мы не праздная стая, ищущая раздора. Мы — великий род, связанный единой кровью и клятвами предков. Коли Выходцы придут, они принесут с собой не только сталь, но и забвение наших обычаев. Они мыслят сломить нас, обратить в безвольные тени, лишить воли и духа!"

Старец медленно обвёл поляну ясным взором волхва, задерживаясь на каждом сообщиннике: на дрожащих девицах, на напряжённых мышцах клытников, готовых к бою, на решительных ликах юных отроков:"Каждый из вас — опора сего леса. Коли один даст слабину, рухнет всё древо," — он умолк на мгновение, и в наступившем безмолвии слышалось лишь тяжёлое дыхание сотен душ:"...И тогда падёт всё наше Урочище под тяжестью чужого, бездушного мира." — закончил Мудромысл, и его голос, тихий и надтреснутый, прорезал тишину острее калёного когтя.

Он умолк, позволяя словесам своим глубоко запасть в сердца соборян. Воздух над поляною стоял густым да тягучим, аки предгрозовая тишь, душный застой. В сем безмолвии каждый чуял лишь биение собственного сердца да далёкий, едва уловимый хруст сучьев ломаных где-то на самой окраине бора. Будто сама природа-матушка затаила дыхание, страшась взоров тех, кто шёл по их следам.

Внезапно Озеро выступил из круга, встав пред всею общиной. Глас его прорезал застывшее безмолвие, подобно первой молнии в полуночном небе. Стоял он на возвышении, широко расправив плечи, и силуэт его в сгущающихся сумерках казался могучим лесным духом, во плоти и жёстком мехе явившимся. Когда вскинул он главу свою, в очах его отразилось само небо — ясное да грозное:"Кто мы?!" — глас его не просто звучал, он дрожью пронизывал саму землю-матушку под лапами соборян.

"Чада земли сей!" — грянул могучий хор ратников, и ответ их ударил в купы древесные, заставляя птиц лесных в испуге взмыть к поднебесью.

"И будем мы стоять за матерь нашу!" — взревел Озеро, и ярость в гласе его была столь плотна, будто воздух вокруг задрожал от ярого жара. Шерсть его встала дыбом, являя взорам грозного лесного зверя, готового растерзать всякого, кто дерзнёт осквернить их обитель:"До последнего!

Глава 2

День занимался кротко да неспешно, разливая по хмурому небосводу зыбкий, лазоревый румянец. Древнее Урочище еще дремало под тяжелой сенью вековых кущ, укутанное в сизую, парную поволоку тумана. Вот сквозь зубчатые кроны соснового бора робко проглянуло златоглавое солнце — не палящее, не ярое, но тихое да милосердное, точно затепленная искорка. Его косые лучи ложились на мшистую землю златотканым узорочьем, заставляя хладную, хрустальную росу на папоротниках вспыхивать дробным сребром. Воздух, чистый до звона, полнился благодатным, сыроборным духом: пахло горькой осиновой корой, прелым листом да застывшей смолой, янтарные слезы которой покоились на морщинистой коре деревьев. В этой благословенной тишине не слышно было птичьего гама; лишь изредка, точно вздох самой матери-земли, проносился легкий ветерок, шурша палой листвой и унося в лесную даль последнее тепло увядающего лета.

Долина ступала по стезе робко, с опаскою, тая дыхание под хладным сводом древесных крон. Обок с ней, мерно и твердо, шел Ветроступ. Его широкая, могучая хребтина, укрытая густым мехом, казалась кошке единственным надежным столпом, удерживающим ее смятенный дух в сем зыбком мире. В иные лета она б уже прильнула к его теплому боку, величая ласково своим «Ветерком», доверяя любящему сердцу девичьи тревоги. Но ныне меж ними восстала невидимая преграда из стальных клятв да черного предчувствия тризны.

Каждый шаг суженого виделся ей стезей во чрево бездны. Очи ее полнились горькими слезами при мысли, как эти сильные лапы, вчера еще нежно гладившие ее ухо, станут сокрушать врагов, а мех обагрится не чистой росой, но горячей вражьей рудой. Мысль о том, что их обряд единения, обещанный на исходе жатвы, может расторгнуть лютая кончина, жгла ее перси сильнее змеиного яда.

Уходили они все глубже в вековечную дебрь. Окрест них воздух густел, дышал терпким, дождевым хладом да палым листом. Огромные ели высились по сторонам безмолвно, точно окаменелые стражи гробовых курганов, а мох под стопами становился зыбким, топким, беззвучно поглощая всякий шаг.

Долина ловила взором малейшее движение Ветроступа, томясь желанием коснуться его плеча, дабы увериться: жив ли он, здесь ли, аль грезится ей средь сонного безмолвия? Но страх великий сковывал ее волю. В сем грозном величии лесной глуши ее кручина росла, капля за каплей преисполняя душу смертной тоской.

Внезапно замер Ветроступ. Чуткие уши его вострились, а ноздри затрепетали, улавливая тайное веяние в застоявшемся лоне чащи. Не обернулся воин, но почуяла Долина, как напружинились жилы под его шкурой. Благодатная тишина вмиг обернулась звенящей, зловещей чуткостью. Слышно стало, как в глубине зарослей хрустнуло сухое древо — слишком тяжело для зверя малого, слишком натужно.

Сердце Долины зашлось в безумном скоке. Сжавшись у его плеча, затаила она вздох, устремив испуганные очи туда, откуда шел этот неведомый гул. Сама земля, казалось, пригнулась к корням в ожидании: кто восстанет пред ними из седого тумана?

И сошла к ним из мглистой паволоки, из сплетения древних папоротников, живая твердыня леса. Сперва Долина узрела лишь копыта косматого исполина, тяжело попиравшие влажный мох, а следом явилась и сама величавая глава.

То был лось — древний, вековечный великан, пред чьим ростом малые сосны казались травою. Ветвистые рога его, подобные иссохшим кронам дубрав, поросли седым лишайником. Во всяком движении его сквозила дремучая, непоколебимая мочь. Черная шерсть была жесткой, обветренной, а очи — бездонные, полные вековой мудрости — взирали на мир с тем равнодушием, какое ведомо лишь бессмертным духам земли.

Воздух вокруг него отяжелел, наполняясь запахом старой сосновой коры, ядреной хвои да дикого сыроборья. Когда исполин ступил оземь, под лапами котов прокатилась глухая дрожь. Не лютость явил он, но само величие первобытное, пред коим всякая тварь земная никнет в безмолвном трепете.

Ветроступ не отпрянул, но по загривку его пробежала быстрая хладная волна. Ведомо было ратникам: таковые встречи замышляются не к добру. Лесные духи нередко являлись в облике зверей, дабы испытать тех, кто ступает по их тропам.

Лось замер в нескольких прыжках от них, заставив кошечку оцепенеть:"Неужто это сам Леший явился..?" - ахнула она, прячась за спину Ветроступа.

Шорох её, зыбкий да слабый, точно шелест сухого листа, всполошил застывший воздух. Долина трепетно прильнула к хребтине суженого, спасаясь от этого всевидящего ока. В груди её металось испуганное сердце, а разум туманила единая дума: ужели сам Хозяин чащи явился покарать их в этот чёрный час?

Ветроступ стоял неколебимо, заслоняя её грудью. Напряжённый, он ловил малейшую искру её страха.

Лось не спешил являть гнев. Он медленно поворотил главу, и было в том движении столько царственного величия, что Долина на миг позабыла свой ужас, пленённая этой древней красой. Исполин не ревел, не бил копытом хладную землю, но лишь кротко взирал на них, шумно втягивая ноздрями воздух — вдыхая их юность, их страх и влажный дух рассветной паволоки.

Тишина сделалась невыносимой. Даже сосны, чудилось, замерли, роняя хвою, дабы не нарушить великое таинство. Время замедлило свой ход, застыв в нерешительности: какую весть принёс им лесной владыка — сулит ли мир аль предвещает скорую погибель?

Вдруг исполин испустил низкий, утробный глас — глухой рокот, поднявшийся из самых недр его могучих персей. От этого звука хлад пробежал по костям Долины. Шагнул лось ещё ближе, и луч денницы, пробив пелену тумана, озарил его очи. Не ярость горела в них, но безмерная, вековая скорбь, какая ведома лишь древним камням да вековым дубам.

Ветроступ покорно склонил главу пред лесной мощью, как отроку подобает чтить старших духов. Он ведал: пред таковым колоссом безрассудно выказывать спесь аль робкий страх.

Лось долго мерил их взором, словно взвешивая праведность их душ на невидимых весах. Долина чувствовала, как хладная роса страха проступает на её шкуре. Мнилось ей: уйдёт сейчас исполин в дремучую сень — и угаснет последняя надежда на спасение Урочища, оставив их один на один с лютой бурей.

Внезапно зверь прянул ушами, вскинул величавую главу и устремил взор свой вспять — туда, где лесной полог смыкался непроглядным черторогом. Ноздри его гневно расширились. Почуял он нечто скверное, гнилое, чуждое лесной утробе.

Шерсть на загривке Долины поднялась дыбом, а уши её прижались, таясь в густом меху. Первобытный ужас обуял её существо. Она чуяла, как оцепенение сковывает лапы, а дыхание перехватывает сухим комком.

Долина вглядывалась в непроглядный мрак:"Куда он смотрит...?" - спросила она надломленным, едва слышным шёпотом, который тут же затерялся в густой тишине чащи.

Ветроступ безмолвствовал, но всё тело его обратилось в камень. Он ловил чутким слухом всякий шелест, всякий вздох леса.

Там, за чертой вековых древес, где стлался седой туман, мир природы осквернился. Сладкий дух осеннего увядания сменился мерзким, металлическим зловонием — смрадом чужаков и их смертоносных громыхал, кои несли с собою лишь тлен и разорение.

Лось гневно фыркнул, тяжело вздымая бока, но не отступил, заслоняя собою молодых котов.

Лютый страх окончательно подкосил её силы:"Они здесь! Они уже почти здесь!" - взвыла она, и этот вопль, полный первобытного отчаяния, заставил даже огромного лося вздрогнуть.

Крик её разорвал лесную тишь, а из глубины болот донёсся утробный, мертвенный хруст. То шло не живое существо — то ломилось сквозь заросли нечто слепое, тяжёлое, круша сучья и попирая святую землю. То был не шаг лесного зверя, но грозная поступь Смерти, явившейся отнять у них родную обитель.

Подломились ноженьки ее, и пала она ниц на сырой мох, задыхаясь во хладе утреннем. Весь мир окрест закружился пред очами, расплываясь в серые пятна. Воздух сделался густым, яко болотная вода, и каждый вздох давался ей с великой мукою, будто лёгкие ее наполнились холодным пеплом. Великое смятение, сия беспощадная спутница ее немощного духа, затопило душу девичью с головой. Мнилось ей, будто вековые стены леса смыкаются, дабы раздавить ее, а тени исполинских древ претворяются в длинные костлявые десницы, тянущиеся к ее горлу.

Ветроступ мгновенно развернулся к ней. На лике его лежала печать суровой заботы, но во взоре вспыхнула лютая, болезненная тревога за суженую свою. Зрел он, как зрачки её расширились, поглощая всю радужку, как плоть ее бьет крупная дрожь.

Прижал он ее крепко к персям своим:"Отишись, Долина! Дыши! Воззри на меня!" - глас его, обыкновенно глубокий и величаво-спокойный, ныне зазвучал надтреснуто, тщась пробиться сквозь стену ее пагубного безумия.

Долина судорожно ловила устами воздух, точно вытащенная на сушу рыба. Грудь ее ходила ходуном, а в ушах стоял гулкий, нестерпимый звон. Каждый вздох обжигал гортань лютым хладом, а лапы сделались свинцовыми, отказываясь служить. Чувствовала она себя малой, беззащитной щепкой в бушующем потоке лесного лихолетья.

Помалу хладный туман пред очами стал рассеиваться, являя очертания сосновых ветвей да болотных кочек. Но узрела Долина с великим ужасом: величавый исполин исчез. Не осталось ни следов тяжелых на мху, ни примятых трав — лишь безмолвная пустота сияла там, где мгновение назад высился лесной владыка. Растаял он, словно соткался из утреннего тумана, оставив в душах лишь гнетущую печаль.

Ветроступ бережно привлек её ближе:"Утишись, лада моя, утишись..." - кроткий глас его прорезал тьму ее паники, словно золотой луч солнца сквозь грозовые тучи.

Сей глас — любимый, родной — стал для нее единым спасительным якорем. Он один был привычен и истинен в этом зыбком мире. Долина смежила очи, внимая его слову, и почуяла, как оцепенение мало-помалу отступает, уступая место опустошающей немощи.

Ветроступ придвинулся ближе, дабы согреть ее теплом своего тела. Но тревога лютая не покинула ее сердца. Хоть и растаял лесной исполин, но в воздухе все еще висело тяжелое предвещание беды. Тянулся из чащи тот самый едкий, металлический смрад, что почуяла она пред великим затмением ума своего. Запах сей не принадлежал лесу, не исходил от зверей земных — то был дух мертвый, чуждый, несущий великую погибель.

Ветроступ осторожно коснулся носом её плеча, силясь укрепить ее дух и вернуть спокойствие. Не стал он пытать расспросами о том, что привиделось ей в беспамятстве, ведая, что ныне всякое слово способно лишь уязвить ее душу еще сильнее. Безмолвно огляделся он окрест себя, чутко внимая шепоту затаившегося бора.

Тишина, воцарившаяся на поляне, не сулила мира. Была она зловещей, полной немого ожидания — яко тишина пред ударом молнии небесной.

***

Ночь во гневе великом металась по кочевью:"В какую же дебрь непроглядную увлекла их сила нечистая?!" - рычала она на брата Долины, требуя ответа, отчего сестры его и Ветроступа все еще не видать в родном Урочищи.

Темновей прижал уши, утишая взбесившуюся кошку:"Да вернутся они, на исходе вздоха обещалися" - спокойно осадил он.

Но сие лишь пуще распалило ярость Ночи. Вздыбила она шерсть черную, став похожей на колючую ель в полумраке:"Обещалися!? А Выходцы эти окаянные уже у порога лютуют!" - яростно прошипела она.

Девицы, разбирающие травы у верви травника, заохали. Какая-то даже взвыла от страха великого.

Темновей оставался неколебим, яко вековой дуб на ветру. Взор его был тяжелым и спокойным, словно застоявшаяся вода в глубоком омуте, и не позволял он ярости осквенить сие время тревожного ожидания. Кот воззрел на Ночь с глубокой укоризной:"Уйми ярость свою, Ночь! Гнев твой — яко дым слепящий, коий застит очи твои. Коли не явятся они до заката солнца, я сам пойду за ними в самую глушь лесную. Но ныне подобает нам крепиться духом и быть готовыми к тому, что грядет" - глухо изрек он, и в гласе его зазвенела сталь, не терпящая прекословия.

Ночь лишь злобно оскалилась, шерсть ее стояла дыбом, претворяя кошку в грозный, темный призрак. Чяла она приближение лютой беды всею плотью своей.

Хруст же велик, восставший со стороны болотной топи, не уподоблялся бегу зверя лесного. Был то гул тяжкий, мерный, словно некая громада бездушная ломилась сквозь вековые заросли, попирая живую плоть земли и оставляя по себе лишь разорение да гибель. Не был то ладный пляс живого бора; катилась то грозная, мертвая поступь чужеземцев, пришедших святотатственно отъять то, что им вовеки не принадлежало.

***

Озеро сидел не шелохнувшись, укрывшись тенями под древесными сводами старой верви Мудромысла. Вокруг молчали старцы. Воздух набряк горечью, поплыл тяжёлым дымом, будто от сухой полыни. Каждое слово, что роняли деды, падало весомо, точно могильный камень. В тихом их ропоте чудилось не поучение молодым, а похоронный плач по всему угасающему миру.

Старейшины не просто вели речь — они делились неподъёмной тугой своих дум. Глаза их, затянутые белесой слепотой веков, глядели не друг на друга, а куда-то мимо стен, в туманную даль, где на краю земли уже клубилась чёрная гроза. Прежде Мудромысл всегда дышал покоем, но ныне этот покой страшил. Так затихает всё перед великим падением, когда даже лесные хозяева замирают в предчувствии беды.

Озеро чуял это всей шкурой. Не просто тревога — злая, гнетущая хмарь пропитала саму землю под его лапами. В дедовских разговорах то и дело проступало грядущее лихо: шёпот о чужаках, коим неведомы коны Богов, о тварях, чья поступь лишена чести и лада, о тех, кто несёт за собой лишь лютую стужу да пепелище.

"Молчат духи лесные," — прохрипел один из старейшин, и голос его прошуршал, точно сухая листва на погосте:"Ушли в глубокие норы, схоронились от того, что катится на нас. Коль старое да мудрое умолкает, значит, пришло время для яростного, дикого. Земля-матушка стонет под пятой тех, кто кона её не знает."

Опустил Озеро взгляд на свои лапы. Чудилось, будто камни под когтями дрожат от невидимой напасти. Старики толковали о знамениях: о птицах, что снимаются с гнёзд, о тучах черных, что несут не дождь, а лишь мертвую тень. Но за всеми этими притчами крылась одна горькая правда — рушится привычный лад, уходит старый мир.

Вдруг тишину вече сорвал истошный, безумный крик с окраины Урочища. Не то был голос умудрённого мужа, не спокойный сказ дозорного. То выл тот, кто заглянул в очи самой смерти.

"Идут!" — донеслось из кромешной тьмы, и в крике этом было столько смертного страха, что даже самые бывалые ратники Мудромысла оцепенели:"Выходцы! Чрез болотные топи прут!"

Холод пробежал по хребту Озера. Старцы смолкли. В очах их, тусклых от старости, застыл один безмолвный вопрос: успеют ли они встретить супостата грудью, прежде чем огонь и кровь пожрут их дом?

Глава 3

Выбежал Озеро из прохладной тени вековой верви первым, едва не сбив впопыхах какого-то пробегавшего мимо Юного. Сердце его колотилось под ребрами отчаянно да часто, точно пойманная пичуга в тесной клети. На просторной поляне уже закипало живое, смятенное море из испуганных тел да плотно прижатых к головам ушей. Тяжелый дух страха — едкий, кислый, преисполненный животного трепета — застыл в ночном воздухе плотнее болотной паволоки.

В самом средоточии этого шума застыл несчастный малец. Вся шерсть его вздыбилась, обращая его в колючий, безумный клубок, а круглые очи вращались в диком, смятенном плясе. Он захлебывался собственной паникой, точно горьки болотным зельем.

Малец вопил, и белая пена летела с его губ: "Зрел я их! Зрел своими очами!.." — заставляя толпу испуганно качнуться назад. Отрок продолжал кричать, давясь слезами: "Я... поохотиться вожделел, зашел в бор, что у самых болот лежит... а они уж там! Они уж там!" — и все тело его содрогалось от рыданий.

Дрожал малец столь сильно, что клыки его выстукивали дробную песнь смерти. Во взоре его не осталось ничего, кроме зыбкой, леденящей пустоты — той самой, что обретают заглянувшие в бездну и узревшие в ее черном чреве вечный ответ.

Озеро устремился вперед, прокладывая себе стезю сквозь плотное скопище родичей. Коты безмолвно расступались пред ним, и в очах каждого читалось то же грозное оцепенение. Обок с ним, тяжело да мерно, шел величавый Мудромысл. Старческая поступь его казалась твердой, но Озеро зрел, как напружинились широкие плечи старца под густым мехом. В каждом движении векового кота сквозила угрюмая готовность к той тризне, которой никто в Урочище не желал.

Кто-то из суровых ратников грозно рявкнул: "Уймись, малец!" — силясь укротить поднявшуюся сумятицу. Воин прорычал, хватая отрока за загривок сильной лапой и грубо встряхивая его: "Замолкни да дыши! От твоего визга лесные духи лишь пуще оскалятся!" — но малец лишь безвольно обмяк в его когтях.

Замер Озеро подле испуганного мальчишки, устремив чуткий взор в глухую темень, что тянулась от мшистых болот. Пытался он уловить малейший след незваных гостей: едкий ли дым, зловещий ли перезвон червленой стали аль тяжелую поступь тех, кого малец нарек врагами. Но древний лес хранил угрюмое молчание, и сие безмолвие страшило пуще любого крика. Было оно натянуто, точно тугая тетива тисового лука пред самым выстрелом.

Подошел Мудромысл вплотную к Озеру. Вся старая морда его была сурова, а в глубине очей отражался хладный, мертвенный свет луны. Не глядел старец на смятенных девиц да дрожащих новобранцев; взор его, острый да печальный, устремился туда, откуда приплелась сия черная весть.

Старейшина изрек негромко, и сей шепот заставил юношу вздрогнуть всем телом: "Озеро, воззри на небосвод. Видишь ли, как замерли птицы в вышине? Лес затаил свое дыхание. Те, кто ныне шествует к нам, не ведают жалости и не чтут вековечных конов наших. Несут они с собой не токмо сталь да ярость, но и лютую пустоту, что поглощает всякое живое дыхание" — и старец устремил печальный взор в туманную высь.

Обернулся Мудромысл к смятенному сонму родичей, и глубокий его голос, укрепленный многолетней властью, величаво разнесся над поляной.

Зашевелился сонм родичей. Страх, еще мгновение назад сковывавший лапы леденящими путами, обратился в иное — в глухую, яростную решимость. Ратники, привыкшие к суровым конам дикой дебри, начали стягиваться в боевые дружины, обмениваясь короткими, резкими кличами. В их сузившихся очах занялся опасный, недобрый огонь.

Почуял Озеро, как в его груди нарастает тяжелое, звенящее напряжение. Он зрел, как Мудромысл, вопреки преклонным летам, возвышался над всеми, точно вековой утес, о который разбиваются мутные волны мирского смятенья. Но старец вещал правду: тишина лесная сделалась непереносимой. Не была она боле благостной; сделалась хищной, таящей смертный оскал.

Внезапно со стороны болот донесся гул, от которого у Озера похолодело во чреве. Не был то хруст сухого древа аль ярый крик потревоженного зверя. То был тяжкий, лязгающий скрежет — точно пласт хладного, мертвого железа со всего маху ударился о замшелый камень. А следом за ним приполз резкий, неестественный чад гари да чуждого, ядовитого варева, что вмиг заполонил ночную прохладу, вытесняя благодатный, сыроборный дух леса.

Разом вздрогнули все; где-то в глубине толпы раздался тонкий, жалобный плач малого котенка. Прорезал он наступившее безмолвие подобно острому осколку речного льда, заставляя сердца собравшихся сжиматься в болезненном вздохе. Сей звук казался слишком малым, слишком беззащитным пред лицом той великой тьмы, что уже дышала им в хребтины. Озеро почуял, как по загривку его пробежала колючая, хладная волна — вещий инстинкт шептал ему: хищник не просто бредет обок, он уже ступил в священный круг охоты.

Тяжелый чад гари да едкого, чуждого зелья сделался вовсе нестерпим, понуждая чуткие носы котов дергаться в мучительном поиске чистого глотка воздуха. То был запах самой смерти, не имеющей плоти — запах искусственный, мертвый, противоестественный, коему не след было пребывать в священных чертогах Леса.

Озеро нервно пробормотал, и его собственный голос показался ему чужим, надломленным: "Бор — это близко, но у нас еще есть время" — силясь отыскать хоть каплю надежды в глазах наставника.

Приподнял он взор на Мудромысла. Вековой старец стоял бездвижно, точно изваяние из темного камня, но Озеро зрел, как напряжены его чуткие вибриссы и как узко сжались зрачки. В сем застывшем взоре читалась готовность принять любой исход, какой бы ни сулили боги.

Озеро твердо добавил, силясь удержать голос от предательской дрожи перед лицом встревоженного сонма родичей: "Ночью я поведу отряд на разведку. Мы должны ведать, сколько их и где именно они укрепились. Ежели станем ждать, покуда супостаты ступят к нашим порогам, будет уж поздно" — и его взгляд на миг скрестился со взором вождя.

Мудромысл медленно повернул к нему главу. Взгляд его, тяжелый да испытующий, словно взвешивал на невидимых весах саму решимость молодого Верховного. Мгновения тянулись бесконечно долго, точно капли густой смолы, а в ушах все еще отзывался далекий, затихающий плач малого детеныша. Старец безмолвствовал, и в этом затянувшемся молчании Озеро слышал глухой, грозный шторм.

Мудромысл наконец изрек, и величавый голос его был подобен рокоту приближающейся грозы: "Разведка — дело опасное, Озеро. Ты идешь в самое чрево зверя. Ежели они и впрямь несут с собой огонь да железо, то обычного кошачьего чутья может не хватить, дабы почуять засаду. Но коли останемся слепыми, погибнем в собственной верви" — испытывающе глядя на молодого преемника.

Сделал старец шаг вперед, и ночные тени окрест него словно сгустились, безропотно подчиняясь его воле.

Мудромысл сурово отрезал, устремив взор в лесную глубь: "Иди. Но не один. Возьми с собой двоих самых опытных клытников, чьи лапы знают каждый корень в этом бору. И помни: твоя стезя ныне — не битва, а знание. Узнай, какую силу они принесли в наш дом. Коли узришь искры их странных огней — не смей приближаться. Смерть в их руках пахнет не кровью, а пеплом да пустотой" — предостерегающе подняв костистую лапу.

Озеро покорно склонил главу, чувствуя, как в груди его взамен смятенной дрожи начинает разгораться холодное, сосредоточенное пламя. Понимал он: сия опасная вылазка может стать либо спасением для верви, либо его последней стезей в туманные чертоги предков.

Молодой кот ответил коротко да твердо: "Будет исполнено" — устремив решительный взор в сторону темнеющих болот.

***

День тянулся долго и тоскливо, медленно захлебываясь в багряной гари предвечерних сумерек. Осеннее солнце, бессильное и блёклое, тускло цедило свой умирающий свет сквозь рваные кружева хмурых туч, совсем не даря тепла остывающей земле. Ночь металась душой, не находя себе покоя — сердце её исходило глухой, тягучей тревогой. Долины и Ветроступа всё ещё не было. Темновей ушёл на их поиски с малую долю часа назад, да и канул без следа во влажной лесной темени.

Ночь только что простилась с Лукавым. Любимый брат её ушёл с Озером и ещё несколькими ратниками в дальний дозор, в самые глухие дебри. Со стороны болот весь день раздавалось утробное, протяжное рычание Громыхал и страшный, чуждый живому бору лязг — будто само хладное, бездушное железо скрежетало, с хрустом вгрызаясь в плоть вековечной земли.

Когда кроткая Вечерница пролила на остывающий бор сизый, парной туман, готовясь к восхождению Хладбога на темные небеса, Ночь вошла под низкие своды землянки самой старой бабки общины. Каждая жилка под её черной, лоснящейся шерстью была натянута весь день, точно стальная тетива.

Благовея перебирала сухие целебные травы, что-то тихо шепча себе под нос, сидя в самом потаенном, темном углу. Воздух в избе стоял густой, удушливый, пахнущий горькой полынью, чабрецом да старой шерстью.

Ночь тихо пробормотала:"У Беляны молоко пропало." - сообщила она печальную весть сдавленным от волнения голосом.

Она всей душой жаждала поведать ведающей старухе обо всём, что томило сердце: о том, как ей на самом деле боязно, хоть она и прячется под личиной гордого спокойствия, о том, как изнывает душа за брата и о близящейся грозе... Но вместо этого она лишь поведала о беде молодой роженицы, у которой от великого смятения иссякло жизненное млеко.

Благовея замерла. Сухие листья зверобоя, которые она перебирала, зашуршали под её когтями, словно иссохшие кости мертвецов на кургане. В хижине воцарилась такая мертвая тишина, что стало слышно, как тяжелые капли росы бьются о морщинистую кору старого дуба снаружи. Старая бабка смотрела на Ночь долгим, немигающим взглядом. Она не спешила отвечать. В её глазах не было жалости, лишь глубокое, бездонное понимание предначертанного рока.

Старуха эхом отозвалась:"Молоко пропало... Это не от страха кошки, Ночь. Это от того, что сама земля перестала дарить жизнь. Когда духи уходят в тень, а боги отворачивают лики — плоть засыхает." - и голос её был сух и надтреснут, словно вековая кора.

Благовея медленно подняла голову. Её глаза, затуманенные веками и ведовством, казались двумя холодными лунами в полумраке. Она не смотрела на Ночь — она смотрела сквозь неё, в ту самую липкую тьму, что ползла со стороны болот.

Старая кошка прошептала:"Ты пришла не о молоке спросить. Ты пришла спросить, когда за нами придет Смерть. Ты чувствуешь это под своей шерстью, верно? Это не просто тревога. Это дыхание чужого мира. Того, что не знает ни корней, ни песен, ни почитания предков." - и в её шепоте послышался свист ледяного ветра в пустых дуплах.

Благовея коснулась лапой сушеного стебля, и тот беззвучно рассыпался в серую пыль. Она замолчала, и в этой зловещей тишине Ночь отчетливо услышала: где-то далеко, за границей леса, вновь донесся тот самый лязг. Он был холодным, мертвенным, словно стальное чудище грызло корни деревьев. Благовея прикрыла глаза, и на её морде проступила глубокая складка — печать вековой скорби. Она знала, что Ночь не услышит утешения. В такие ночи слова — лишь пустой шум на ветру.

Старая кошка наконец выдохнула:"Иди. Иди и будь твердой, как скала. Твой страх — это пища для тех, кто идет за нами. Не давай им почувствовать твое тепло." - отвернулась она вновь к своим увядшим травам.

Ночь вышла из землянки, чувствуя, как слова ведуньи ложатся на сердце тяжелым могильным камнем. Туман Вечерницы окутал всё вокруг липким саваном, стирая границы между миром живых и юдолью теней. Воздух стал густым, почти осязаемым; он пах сырой землей, прелыми листьями и тем самым чуждым, едким привкусом гари, который принес с собой лязг из болот.

Она шла по тропе, стараясь ступать бесшумно, но каждый шорох под лапами казался грохотом обвала. В голове набатом бились мысли и страхи. Ночь невольно прижала уши, прислушиваясь к лесу. Лес больше не пел. Он замер в предсмертной агонии, ожидая удара.

Ночь глубоко вдохнула воздух. Её когти заскребли по сырой земле. Она старалась успокоить свои мысли, обращаясь то к Матушке-землице и Отцу-лесу, то к Заре-зарянице.

В сумятице чувств кошка не заметила, как забрела в самую глухую чащобу, где смолк даже ветер, страшась потревожить вековой сон столетних сосен. Шаг, ещё один робкий шаг — и тропа без следа утонула в наползающем млечном тумане.

Вдруг время словно остановилось, захлебнувшись в мертвой, давящей тишине. Смолк последний шорох, воздух вокруг сделался тяжелым, удушливым и невыносимо, смертельно холодным. Ледяной мороз сковал лапы Ночи, пробираясь под лоснящуюся черную шкуру, прямо к бьющемуся сердцу. Из белесой паволоки, бесшумно и жутко, соткалась грузная, исполинская тень. От неё пахнуло вековой болотной гнилью, разрытой сырой землёй и сладковатым ароматом тлена. У существа не было ни чёткого обличия, ни звериной стати — лишь косматый, зыбкий силуэт, сотканный из самого первобытного ночного кошмара.

Посреди этой серой, шевелящейся мглы с тихим, влажным треском, будто рвущаяся плоть, разверзся один-единственный, огромный жёлтый глаз. Этот слепой, мертвенный взор зрил прямо в испуганную кошачью душу, обнажая все потаенные страхи и напрочь лишая воли к бегству. Ночь застыла, не в силах даже вздохнуть, пока ледяное оцепенение сковывало её тело.

В её разуме раздался утробный, скрежещущий шёпот самого Лиха Одноглазого:"Куда грядешь, отроковица? В темноту бежишь от гнева, а прибежишь к рекам крови. Скоро, сей же час, Громыхала сожрут ратников твоей общины на сырых брёвнах, а суженый твоей посестры испустит последний вздох в бесчестном овраге..." - прозвенели в вязком воздухе жуткие, вещие словеса.

Ночь застыла, словно каменное изваяние. По спине её пробежал липкий хлад, заставив каждую шерстинку подняться дыбом от невыносимого ужаса. Лихо Одноглазое... — пронеслось в её оцепенелом уме. Существо медленно растворилась в тумане, оставив после себя лишь ядовитый болотный дух, а Ночь так и осталась стоять каменным истуканом во тьме, содрогаясь от пережитого кошмара и пытаясь удержать ускользающий рассудок.

***

А далеко от Урочища, в глубокой лесной дебри, где древний бор дышал прелью и сыростью, Долина и Ветроступ мирно спали в дупле старого, как сама земля, дуба. Сквозь листву пробивался блёклый, умирающий свет угасающего дня. Коту удалось унять девичью тревогу своей суженой. Но сны её всё одно были недобрыми, полными зловещих теней и дурных предзнаменований...

Внезапно хрупкую тишину нарушил сухой треск сучьев. Раздался зычный оклик Темновея:"Эй! Гнездоплёты!" - позвал он, ловко вскарабкавшись по морционистому стволу дуба, так что его взъерошенная голова показалась во входе.

Ветроступ вскинул голову. Его глаза выдавали неподдельное удивление. Темновей притворно сладко протянул:"Чегось, гнёздышко вьете?" - спросил кот с лукавой усмешкой.

Но в то же мгновение кот резко изменился в лице и сердито фыркнул:"Вас обыскалися все. Мне Ночь великую взбучку устроила." - добавил он торопливо, пока Долина медленно просыпалась под сводами древесной обители от тяжкой дремоты, испуганно моргая голубыми глазами.

Темновей заговорил паки притворно ласково:"Ох, проснулась! Хвост в охапку — и в Урочище сей же час!" - крикнул он, и его голова тут же скрылась, а снизу послышался быстрый, отдаляющийся топот лап.

Долина поморгала голубыми глазами, в которых частенько проступала какая-то лиловень, и прошептала:"Ой, боязно мне, Ветерочек" - вжимаясь в бок Ветроступа и ища защиты от всего мира, что стал так неблагосклонен и жесток.

Ветроступ почувствовал, как дрожь Долины передается ему — мелкая, неумолимая, словно рябь на скованном стужей озере. Её слова, полные этой щемящей, девичьей беззащитности, отозвались в его груди тупой болью. Он прижал её к себе сильнее, чувствуя тепло её тела сквозь густой мех. В этом жесте была вся его суть: стать для неё нерушимой скалой, о которую разобьются любые штормы.

Ветроступ тихо выдохнул ей в самое ухо:"Не бойся. Я рядом. Пока я дышу, ни одна тень не коснется тебя." - стараясь придать голосу ту твердость, которой сейчас не хватало самому.

Ветроступ поднял взгляд на вход в дупло. Туман снаружи казался живым; он просачивался сквозь щели в коре, закручиваясь в причудливые, пугающие узоры. Лес вокруг словно затаил дыхание, прислушиваясь к их шепоту.

Вдруг снова послышался звук бега, скрежет когтей по коре дерева, и через пару мгновений во входе опять показалась голова Темновея. Он ворвался в дупло подобно резкому порыву ветра, нарушая хрупкое затишье, которое Ветроступ так старательно пытался создать вокруг Долины. Его рык был сухим и колючим, как старая ветка под лапой хищника. В его глазах, обычно полных насмешливого огня, сейчас металась тревога, которую он тщетно пытался скрыть за напускной грубостью. Его очи дико блеснули во мраке.

Темновей раздраженно рыкнул:"Я вам не сорока-пустомеля! Али у вас уже совсем ум-разум в болоте увяз?" - и его дикие очи сверкнули во тьме дупла яростным блеском.

Долина вздрогнула и еще сильнее зарылась носом в густую шерсть Ветроступа, издав тихий, жалобный стон.

Но придется идти. Всё равно придется... Хотя так хотелось убежать вглубь тайги, скрыться... Хотелось схорониться в непролазных зарослях, затеряться в тени деревьев, где нет страха. Но от судьбы не убежишь. Она не гонится за тобой по пятам — она уже ждет тебя там, куда бы ты ни пришел. Бегство было бы лишь затягиванием петли. Если они уйдут сейчас, они оставят Урочище на растерзание теням, а сами будут всю жизнь оглядываться на каждый шорох леса.

Ветроступ тихо произнес:"Идем. Раз уж Лихо пришло в наш дом, значит, пора встретить его лицом." - и в этом коротком слове была вся его нерушимая решимость.

Он поднялся, чувствуя, как каждая жила налилась упругой силой, готовая к прыжку или к ярой сече. Темновей уже ждал снаружи, и его темная фигура во мгле казалась частью самого древнего бора.

Они выбрались из дупла, и хладное ночное дыхание Вечерницы тотчас обожгло их раскрытые пасти. Сизый туман стоял стеной, столь плотный, будто бредешь сквозь прелый болотный мох аль сырую шерсть; он сокрыл от глаз изогнутые корни, острые камни да поваленные сучья, обращая родной лес в туманную юдоль призраков. Темновей ступал первым, его черный силуэт то проступал на миг, то вновь тонул в белесой пелене, точно сам кот был порождением этой гиблой мглы.

Ветроступ чуял на себе трепетный, смятенный взор Долины. Кот шел вплотную к суженой, стремясь заслонить её своим телом от всякого внезапного шороха, таящегося в потемках. Лес безмолвствовал — и это глухое, мертвое молчание ужасало сильнее ярого рыка Громыхал. Даже ночные птицы затихли, страшась издать хоть единый звук пред великой бурей. На всем пути к Урочищу их сопровождала гнетущая, удушливая тишина. Она, казалось, сковала всё живое волею нечистой силы, забиваясь глубоко под шерсть вместе с ледяной влагой... С каждым шагом тревога росла, и горький вкус беды уже явственно чуялся на языке...

Трое путников безмолвно растворились в этой седой мгле, унося в своих сердцах предчувствие неминуемой беды. Они шли вперед, ведомые роком, навстречу наползающей тьме и неизбежной судьбе, о которой уже предвещала восставшая на болотах напасть.