Неандерталец Мост между мирами

Глава 1

Я сижу у очага и смотрю, как догорают подброшенные мною час назад дрова. Время движется к утру. Сегодня я дежурю «костровым», слежу за огнем, обеспечиваю племя теплом и уютом. Скоро утро, и меня подменит Мата, которая займется приготовлением завтрака, а я пойду спать. Дрова приходится экономить, так как всё, что не спрятано под снегом, мы давно уже выбрали, а до «окончания отопительного сезона» еще месяц, а то и два. Четыре месяца прошло с тех пор, как мы уничтожили разведывательный отряд высоких и, устранив тем самым угрозу, решили остаться на зимовку здесь, в этой пещере. Особого выбора у нас, честно говоря, и не было: идти нам все равно было некуда. Наше мнимое бегство было лишь операцией прикрытия, всё равно пришлось бы вернуться. Но наша уловка удалась, «Высокие» поверили, бросились в погоню и попали в умело расставленную ловушку. Надеюсь, когда-нибудь эта операция войдет в учебники по тактике ведения войны в неравных условиях и выживания племен. Если такой учебник будет когда-то написан.

Позади четыре месяца зимы. Четыре месяца ежедневной борьбы за жизнь с природой. Борьбы за тепло, борьбы за пищу. Сейчас, хоть снег и закрывает землю сплошным покрывалом, световой день уже значительно увеличился, и с некоторой долей оптимизма можно сказать, что мы перезимовали. Не без потерь, но всё же. На охоте погиб Заяц, молодой и не слишком опытный охотник. По иронии судьбы он был разорван диким кабаном. Был бы я чернушником, непременно пошутил бы, что его должны были съесть волки, но нет. И умерла женщина по имени Нута (Куница), я подозреваю, что причиной смерти стал перитонит вследствие воспалившегося аппендикса. Она долгое время молчала и не говорила никому о своем недомогании, а когда рассказала, было уже поздно. Да и скажи она раньше, что изменилось бы? Я не врач, и тем более не хирург, и даже если я угадал и причиной был аппендицит, то что я смог бы сделать? А ни-че-го. Но Грох говорит, что два человека за зиму — это совсем небольшие потери, можно сказать, в рамках статистической погрешности. Зато у нас в племени есть пополнение. Два новорожденных (мальчик и мальчик) и один пришедший охотник из племени Старого Орла. С его слов, племя выследили высокие и напали внезапно. Племени больше нет, он остался один и чудом выжил, потому что задержался в тот раз на охоте, попал в буран и заночевал под какой-то вывороченной корягой, пережидая непогоду. Когда на следующий день пришёл на место стоянки, застал там холодный очаг, уничтоженные хижины и трупы своих соплеменников. Я сейчас не вспомню, как его звали раньше, хотя он и называл свое имя, но в племени его стали звать Ми-ха, что означало «прилетевший Орёл», в память о его погибшей семье. Так что если свести дебет с кредитом, то мы пока даже в плюсе. Четыре месяца. Сто двадцать дней. Я умею считать. Это один из немногих навыков из прошлой жизни, который мне здесь пригодился. Да не просто пригодился, а оказался настоящей «суперспособностью». Взрослые мои соплеменники умеют считать до трех, иногда до пяти. Некоторые — до двух рук по пять, но это если очень нужно. Дети, благодаря мне, уже легко считают до двадцати, а я считаю до скольких нужно. Сто, тысяча, миллион. Не вопрос. Правда, это не все осознают. Но это очень хорошо понимают дети. Они уже поняли, что и двадцать для них не предел, и тоже хотят расширить свой математический потолок, но цифра оказалась психологически тяжелой, потому что ограничена количеством пальцев на ногах и руках. Но мы уже нашли выход из ситуации. Догадались какой? Правильно! Два ребенка могут считать до сорока. Ну, если честно, то пока ещё не могут, но идея им понятна, и я думаю, к окончанию зимы и этот барьер будет взят. Я пытался использовать в обучении счетные палочки и камешки, но дети мысленно всё равно переходили на пальцы, так что эта затея провалилась. Зрительные ассоциации здесь развиты намного сильнее, чем хотелось бы.

Проснулась Мата. Подошла к очагу, поставила на угли плоский камень, налила в углубление воды. Сейчас вода нагреется, и Мата будет умываться. Это тоже наше нововведение. Правда, используют его пока не все. Мате, еще двум женщинам и детям неожиданно понравилось, а взрослые охотники, и даже Грох, в недоумении пожали плечами. Им привычнее натираться золой. Чего не скажешь о гигиене полости рта. Здесь ситуация обратная. Они приучили меня каждое утро и перед сном жевать ивовую палочку. Учитывая, что стоматологов здесь нет, сопротивляться я не стал. Надо — значит надо. Благо палочка у меня своя, не общая, не подумайте.

— Мясо было, — говорит Мата. Голос ровный, но присутствует какая-то неуловимая интонация, по которой я понимаю: что-то не так. – Дан ест мясо?

— Нет, — отвечаю я и подхожу к Мате, не вполне понимая, что она имеет в виду. Слежу за её взглядом. Мата смотрит на куски замоченного с вечера вяленого мяса. Там два куска. Должно быть три. Мата сама лично замочила их вчера, чтобы сварить сегодня.

— Было три, — говорю я. – Я точно помню, что было три.

Мата кивает. Медленно, тяжело.

— Было три. – подтверждает она. - Теперь две. Одной нет.

Мата умеет считать до пяти. Мы молчим. Пещера постепенно просыпается. Раздаются шорохи и вздохи, глухо кашляет Молот, сильно простывший на рыбалке неделю назад. Пропало мясо. Не просто пропало – исчезло ночью, когда все, кроме меня, спали. Я про себя точно знаю, что я не трогал. Но я должен был видеть, если бы кто-то встал и под покровом ночи втихаря съел целый кусок. Не могу сказать, что я бодрствовал всю ночь, были моменты, когда я ненадолго проваливался в полудрему, но если бы кто-то встал, подошел и взял из воды мясо, я бы точно заметил. Это первый случай пропажи в племени. Раньше такого не было. Мата снова смотрит на меня долгим внимательным взглядом. Я точно знаю, что я не брал. Чувствую себя собакой. Все понимаю, а доказать не могу. Кто такая собака, объяснить им тоже, кстати, не смогу.

Первый месяц зимы был относительно легким. Мы вернулись в зимний дом после мастерски устроенной нами ловушки, когда Молот добил «высокого» вопреки моей просьбе. Тогда казалось, что самое худшее позади, и, возможно, так оно и было, но с каждым днем количество мелкой живности в окрестностях пещеры уменьшалось, и чтобы прокормить племя, охотникам приходилось уходить каждый раз всё дальше. В декабре ожидаемо ухудшилась погода. Лес завалило метровым слоем снега, и все лежащие поломанные сухие дрова оказались скрыты от нас. Приходилось рубить живые деревья, что занимало больше времени, тратило больше наших сил, но приносило в конечном итоге меньше тепла. Но у нас была крыша над головой, и «высокие» на время потеряли наш след. Первые недели ушли на обустройство. Зимний дом оказался очень хорошим местом. Вход в пещеру, узкий и почти незаметный, защищен с трех сторон скалами от ветра, а узкая трещина в потолке свода пещеры создает достаточную тягу, чтобы уходил дым от очага и костров. До нас здесь жило другое племя. А до него, скорее всего, еще одно. Много раз. Может, сотни лет. Может, тысячи. Пещера не может рассказать об этом, хотя пытается. На стенах кое-где есть рисунки, которые я пытаюсь изучать.

В первый месяц зимы, пока еще не всё было завалено снегом, я, как и обещал, сделал Гроху такую же постель из мха, и некоторые другие наши соплеменники последовали моему примеру, но потом весь мох окончательно скрылся под снегом. Гроха беспокоит нога. Прошлогодний перелом не прошел для него даром. Нога Гроха была сломана в схватке с «высокими» еще до нашего с ним знакомства. Точнее, этот день и стал днем нашего знакомства. Я спас его, буквально вытащил на себе и лечил как умел. Перевязывал, накладывал шины, делал компрессы из полыни, поил Гроха отварами из коры ивы. Эффект от них, кстати, похож на эффект от аспирина – снижается воспаление и боль. Помогало всё это, конечно, слабо, но это было хоть что-то. Потом был полуторамесячный, наверное, переход наш с Грохом в поисках его племени. Сперва Грох шел на костылях, не наступая на больную ногу, но потом упрямо отбросил их. Кость вроде бы срослась, но со временем нога стала хуже. Грох говорит: «Когда холодно – нога кричит, когда тепло – только стонет». В последнее время нога «кричала» все чаще. Грох старается не подавать вида, но я вижу выражение его лица каждый раз, когда он снимает свои «мокасины». Место перелома явно опухшее. Что там? Инфекция? Ревматизм? Воспаление? Я не врач. Я менеджер, да и то в прошлом. Но я единственный здесь, кто хоть что-то понимает в медицине. Есть еще Старый Зубр, вождь и «отец» племени, но он больше занимается духовной стороной вопроса, а не физической.

Второй месяц нашей зимовки прошел тяжелее. Практически не было мяса. Охота зимой – дело сложное и опасное. Распуганная дичь ушла дальше от зимнего дома в глубь леса или залегла в спячку. Бизоны откочевали далеко на юг, где меньше снега и проще добыть себе пропитание. Есть зайцы и куропатки, но на девятнадцать человек, включая женщин и детей, одного зайца явно мало, а тощая куропатка — это вообще ни о чем. Сейчас нас двадцать. Как пальцев на руках и ногах. Восемь взрослых охотников, включая меня и Гроха, пять женщин, пятеро детей, из которых двое новорожденных, плюс Старый и Сыч. Сыч тоже старик. Пришлось экономить. Порции уменьшились. Бывали дни, когда мы питались не два раза в день, а только один. Дети получали больше — стратегия правильная, потому что дети — это будущее племени, и если они умрут с голоду, у племени не будет завтрашнего дня. Взрослые терпели. Некоторые лучше других, некоторые хуже. Например, Молот ходит с напряжённым лицом человека, который хочет убить кого-то, но пока держится. Иногда я ловлю его взгляд, направленный на меня, и подозреваю, что он думает: я ем больше, чем положено. Или что я вообще не должен есть, потому что не охотился и не заслужил. Он не злится постоянно. Иногда он смотрит на меня так, будто видит впервые, и в такие моменты мне кажется, что он думает обо мне: «Какой ты, чёрт возьми, такой? Откуда взялся? Почему ты здесь? Чего ты хочешь?» Вопросы хорошие. Я бы сам хотел знать ответы. Поначалу нас здорово выручала рыбалка. Я научил племя плести мерёжи из ивовых прутьев, и добывать рыбу стало намного проще, чем в то время, когда приходилось лежать голым пузом на льду, с острогой в руке, вглядываясь в воду. Тут тоже получилось не сразу и не всё. Но когда мы учли ошибки и нашли удобные места, где можно разместить наши ловушки, рыба в нашем рационе стала постоянным продуктом. К сожалению, не на всю зиму. С усилением морозов даже полыньи с самым быстрым течением тоже затянуло льдом, и приходилось каменными топорами прорубать проруби, чтобы опустить мерёжу, а на следующий день заново прорубать, чтобы извлечь её. Сил и времени на это уходило немало. Третий месяц зимовки был самым тяжелым. Точнее, я очень надеюсь, что более тяжелых месяцев у нас больше не будет. Снег валил в течение нескольких суток и покрыл землю толстым сплошным слоем, по пояс, а местами и выше. Всё окончательно скрылось под снегом. Передвигаться без лыж было невозможно. А вот лыжами здесь еще не пользовались. Племя использовало какие-то громоздкие и неуклюжие приспособления вроде снегоступов, но о какой-либо скорости передвижения в них говорить было бесполезно. Сейчас, конечно, поздно, но памятуя о поговорке: «готовь сани летом, а телегу зимой», летом обязательно надо будет озаботиться изготовлением лыж из молодых деревьев. Найти подходящее дерево, срубить, отсечь всё лишнее и высушить. Помнится, деревянные лыжи еще рекомендовалось смолить. То ли для лучшего скольжения, то ли для того, чтобы не гнили. Ну, растопить на огне еловую смолу и просмолить тоже смогу. Дело вроде нехитрое. Но это всё летом. А сейчас, при таком слое выпавшего снега, выходить из пещеры стало мучением. Ветер бил в лицо, ноги проваливались в сугробы, снег набивался в мокасины, попадал под шкуры и холодил и без того с трудом справлявшееся с морозами тело. Дрова таскать приходилось издалека. В пещере оставался неприкосновенный запас топлива для очага, но он был, в буквальном смысле слова, «неприкосновенным», на случай, когда мы вообще ничего не сможем принести с улицы. На примере дров, кстати, я первый и не последний раз показал племени, как может быть полезна математика и умение считать более чем до трех. Я подсчитал однажды: одна средняя лиственница со стволом толщиной в бедро, высотой метров пять-шесть и без ветвей даёт примерно четырнадцать часов интенсивного горения при условии, что мы поддерживаем один большой очаг днём и два небольших ночью. У нас три очага — центральный, общий, где готовят еду и греются днём, и два небольших, у дальней стены пещеры, под расщелиной, дающих дополнительное тепло ночью. Потом я высчитал среднее количество дров, необходимое на все три костра, и пересчитал количество уже запасенного. Когда я заявил Старому Зубру, что если топить только этими дровами, то запаса хватит всего на три руки пальцев, мне сначала не поверили. Проверить это было возможно только опытным путем, но сжигать весь неприкосновенный запас, чтобы доказать мою неправоту, даже Старый Зубр счел перебором. Тогда было принято соломоново решение. Было решено в течение одной руки (пяти дней) жечь только дрова из запаса, а приносимые в это время дрова складывать отдельно. Для чистоты эксперимента наш запас был поделен на три кучи. Как вы понимаете, спор я в итоге выиграл, и Старый разрешил мне заниматься математикой с детьми дополнительно. Он даже не разрешил, а поступил мудрее: он дал мне такое задание. Потом мною было предложено пересмотреть принцип сжигания дров. Точнее, раньше никакого принципа не было, и когда я пытался объяснить, что именно я имею в виду, меня долго не понимали, но в конце концов махнули на меня рукой, разрешив мне делать, что захочу. Мы условно разделили дрова на три сорта. «Первый сорт» — толстые сухие стволы, дающие жар и долго горящие. Их берегли для самых холодных ночей. «Второй сорт» — средние ветки, обычное ежедневное топливо. «Третий сорт» — тонкий хворост, хлам, который горит быстро и даёт мало жара, но годится для разжигания огня, когда очаг был погашен и его необходимо развести заново. Я зарубил эти категории на большом плоском камне у входа: три разные черты. Потом объяснил всем, что значит каждая. Мата поняла первой — она, оказывается, имеет талант к организационным системам, просто раньше ему негде было проявляться. Она начала сортировать хворост по моим категориям и требовала от детей того же. Примерно неделю Мата приучала всех «костровых» к новой системе расхода, и в конце концов это вроде как вошло в привычку. К сожалению, должен признать, что сколько именно удалось сэкономить, высчитать мне не удалось, потому что все мои «расчеты» вылетели в трубу (а точнее, в щель в потолке пещеры), когда наступили по-настоящему сильные морозы, и дров приходилось сжигать в три – в четыре раза больше, чем я рассчитывал. Но всё равно я был уверен, что, не отсортируй мы древесину, потратили бы еще больше. Это был еще один мой небольшой повод для гордости.

Сейчас заканчивался четвертый месяц нашей зимовки, после уничтожения отряда «высоких». И всё было хорошо, до сегодняшней ночи, когда пропало мясо. Мата всё ещё стоит рядом, ожидая моего ответа. Я смотрю на оставшиеся куски и думаю. Ничего нового сказать ей я не могу. Я это мясо точно не брал, и кто это сделал – я тоже не видел. Хотя, по идее, видеть был должен. Этому могло быть несколько объяснений. Первое: Я задремал крепче, чем мне показалось, и тогда кто-то съел его ночью. Кто-то из нас проснулся, нашёл связку, съел и решил, что никто не заметит пропажи одной связки из трёх. Второе: кто-то спрятал его. Для себя. На чёрный день. Это тоже возможно — люди делают странные вещи, когда голодают достаточно долго. Но проблема в том, что ранее воровства у нас никогда замечено не было. Третье: это ошибка. Мата ошиблась, когда считала вчера. Или я ошибся, когда проверял перед сном. Или связка упала куда-то за камень, за шкуру, в щель в полу, и просто лежит там, ждёт, когда её найдут. Версия, конечно, – дрянь, но чем черт не шутит, пока не будем сбрасывать со счетов и её. Четвёртое: что-то другое. Что-то, о чём я пока не думаю, потому что три первых объяснения покрывают девяносто девять процентов вероятностей.

— Скажешь Старому? — спрашиваю я.

Мата пожимает плечами.

— Скажу. Он скажет: «смотрите внимательнее». Всегда так говорит.

Она забирает два оставшихся куска и идет готовить завтрак для просыпающегося племени.

Одним из первых просыпается Грох. Я слышу, как он возится и сопит под своими шкурами. Вот наконец он вылазит из-под них и, кряхтя, начинает наматывать на ноги свои «мокасины». Выглядит сегодня он еще хуже, чем вчера вечером. Лицо осунувшееся, серое. Видимо, больная нога не позволяет нормально выспаться. Всю ночь он ворочался, пытаясь найти положение, в котором нога меньше болит, находит его на полчаса – час, а потом всё по новой. Боль будит его, и он снова начинает ворочаться.

– Холодно, – бурчит он под нос, присаживаясь рядом со мной к костру.

Это его стандартное утреннее приветствие. Не «доброе утро», не «как спалось», а просто «холодно». Это его «холодно» напоминает мне стандартное американское «как дела», когда тебе задают этот вопрос просто потому, что так принято, а вовсе не потому, что собеседника действительно интересует твоя жизнь. Так и тут. Это просто констатация факта. Холодно. Холодно всегда. Ну ладно, не всегда, а шесть месяцев в году. Почему шесть? Да потому, что остальные шесть очень холодно.

— Осталось немного подождать, — отвечаю я. — Солнце выше. Снег начнёт таять. Скоро.

Грох кивает. Он тоже знает, что зима не вечна. Он тоже замечает, что хоть снега на улице еще полно, но световой день уже ощутимо увеличился, а в ясные дни солнце пригревает так, что над входом в пещеру начинают нависать огромные сосульки. Грох садится рядом, протягивает руки к огню. Греет костлявые пальцы, покрытые шрамами от порезов и ссадин.

— Мясо пропало, — говорю я ему без предисловий. Грох не удивляется. Просто кивает, как будто ожидал.

— Опять?

— Опять? Это случалось раньше?

— Раньше... мало было. Можно... не замечать. Теперь... Дан, считай каждое... Заметил.

Он имеет в виду: раньше, когда еды было много, пропасть одному куску — никто бы и не обратил внимания. Теперь, когда каждый кусочек на учёте, любая потеря — событие. — Нет, Грох, – отвечаю я. – Я не про общие запасы. Я про то, что Мата отложила вчера вечером на завтра. Было три куска, осталось два.

— Кто взял? – Спокойно спрашивает он.

— Я не знаю, – отвечаю я. – поэтому и говорю, что пропало. Я не брал. При мне ночью никто туда не подходил. Я, по крайней мере, не видел.

— Плохо. – Глубокомысленно и философски замечает Грох, продолжая греть руки.

Он имеет в виду: раньше, когда еды было много, пропасть одному куску — никто бы и не обратил внимания. Теперь, когда каждый кусочек на учёте, любая потеря — событие.

— Кто мог взять, Грох? Ты плохо спал ночью? Не видел? Никто не ходил по пещере?

Грох пожимает плечами.

— Не знаю. Кто-то... голодный. Я не видел… Смотреть, кто сытый. Кто не будет есть утром.

Типичный Грох — практичный, конкретный, без эмоций. Тоже мне, пещерный детектив. Я понимаю, что неандертальцы — люди весьма простые и бесхитростные, но не думаю, что воришка будет настолько прост, что спалится вот так, отказавшись от завтрака. Мясо воруют потому, что не хватает. А когда не хватает – не отказываются от положенного.

Следующим проснулся Молот. Он не подходит к очагу. Сразу же идет к выходу, откидывает шкуру, закрывающую проем, и смотрит наружу. Оценивает погоду, решает по одному ему видимым приметам, есть ли сегодня смысл отправляться на охоту или рыбалку. Убеждается, что за ночь у пещеры не появилось чужих следов. Молот — это наша контрразведка и служба безопасности в одном лице. Интересно, если рассказать ему о пропаже мяса, как будет действовать он? Да ну, нафиг. Еще обвинит меня недолго думая, и доказать, что я ни при чем, я не смогу. Презумпция невиновности тут пока еще не работает. Молот справляет малую нужду, прямо тут, у входа в пещеру, и только потом возвращается внутрь и подходит к очагу. Я пока так и не смог отучить их от этой привычки.

— Следов нет, - говорит он вместо приветствия. – Снег чистый. Только сильный ветер.

Молот садится рядом с Грохом и молча смотрит на огонь. Постепенно просыпаются все остальные. Одним из последних просыпается Старый Зубр. Раньше, когда я только попал в племя, мне казалось, что он, наоборот, никогда не спит, но, став часто дежурить ночным костровым, я понял, что это не так. Долгие зимние месяцы ослабили и его тело тоже. Раньше он действительно просыпался одним из первых, и поэтому я никогда не мог увидеть его спящим, но теперь всё изменилось. Ему много лет. Сколько именно — он не знает, никто не знает. Считают по зимам: «много зим назад я был мальчиком», «ещё больше зим назад умер мой отец». Чисел нет. Есть слово «много», которое ничего не говорит мне. А им, в общем-то, этого достаточно. Какая разница, сколько лет Старому Зубру? Много. Старый кашляет. Глубоко, с хрипом. В груди у него что-то булькает и клокочет. Мата сразу оборачивается — инстинкт заботы. Она приносит ему воду. Старый принимает свой «кубок», медленно пьёт. Смотрит на меня.

— Мясо... пропало? — спрашивает.

Я киваю. Он всегда знает. Даже не спрашивая.

— Плохо. – Повторяет он слова Гроха с практически идентичным спокойствием.

Смотрит на меня внимательно. Не обвиняет, не спрашивает. Но я не удивлюсь, если он что-то знает. Он всегда знает больше, чем говорит.

Примерно так начинается каждое утро в течение последних трех-четырех месяцев нашей жизни. За исключением того факта, что раньше мясо не пропадало. Но всё когда-то случается в первый раз.

И есть еще одна странность, о которой я хотел бы упомянуть. Овальный медальон, снятый мной с шеи убитого воина «Высоких». В первый момент, в пылу схватки я не понял, из чего он сделан, мне показалось, что это отполированная кость какого-то животного. Потом у меня не было возможности его рассмотреть, потому что все члены племени очень боялись даже упоминания о медальоне. Никто не знал, что я забрал его, и говорить об этом не стоило, чтобы не навлечь на себя гнев соплеменников. Тогда, в ущелье мне запретили прикасаться к нему, и снял я его тайком. Снял и спрятал позже, далеко от пещеры, в расщелине, на холме, в получасе ходьбы от Зимнего дома. Так вот, когда я наконец смог рассмотреть амулет внимательнее, я очень крепко задумался. Он был сделан не из кости и не из камня. Это был… пластик.

Глава 2

Через час Мата кормила племя завтраком. Она делала это каждое утро сама, не доверяя никому. Я, правда, не помню ни одного дня, когда бы она пропустила свою обязанность. Она была хранителем еды, поваром и министром пищевой промышленности в одном лице. В племени были еще женщины, и случалось, что они помогали Мате, но это была именно помощь, а не подмена.

Когда я доказал прикладную пользу математики, Мата разрешила мне помочь ей с планированием порций. В том смысле, что порции она распределяла сама, а я говорил ей, сколько можно взять еды из доступных запасов и на какое время хватит оставшегося. Благодаря этому симбиозу питались мы теперь регулярно, но порции стали чуть меньше. До того, как мы ввели долгосрочное планирование, бывали дни, когда ужин или завтрак на следующий день после удачной охоты мог быть сытным, а через пару дней есть было совсем нечего. Вариант, когда пища есть всегда, пришёлся всем по душе, даже несмотря на уменьшившиеся порции. Вот и сегодня у нас осталось два куска мяса на два десятка человек. Должно было быть три, но увы. Один таинственным образом испарился, и теперь Мата делила оставшееся на миниатюрные порции, которые уже нельзя было назвать даже кусочками. Тонкие пластинки были больше похожи на то, что французская кухня назвала бы карпаччо, если бы карпаччо варили в талой воде в не самой чистой шкуре и подавали без соли, масла и прочих специй, делающих еду едой. Внезапно я вспомнил волшебное слово «майонез», и рот тут же наполнился вязкой слюной. Ну, майонез нам пока недоступен, а вот заготовлением специй летом обязательно надо будет озаботиться. Кой-какие травки я тут видел. Тот же тмин и дикий чеснок. Хотя, почему дикий? Домашнего тут еще пока нет. Значит, просто чеснок.

В первую очередь свои порции получили дети. Это было правило, которое никто не оспаривал: дети — это будущее племени, и если они умрут с голоду, у племени не будет завтрашнего дня. Кстати, тут мой дед ошибался. Он когда-то был уверен, что первыми питались вождь и лучшие охотники. По праву сильного и для того, чтобы иметь возможность продолжать охотиться. Потом женщины, а старики и дети уже по остаточному принципу. Но нет, все было не так.

Вторыми в очереди были старики. Благо их у нас осталось всего двое. Старый Зубр и Сыч получили свои порции — жидкий бульон с плавающими в нём волокнами мяса. Старый съел его медленно, не торопясь, прямо-таки с каким-то аристократическим достоинством. Только что мизинчик не оттопыривал. Несомненно, он переживал и более тяжелые времена, когда даже такое количество мяса было праздником. Он помнил такие времена. Он помнил многое.

Третьими ели женщины. Мата, две её помощницы и молодые матери. Они ели молча, быстро, запивая свои мизерные порции бульоном.

Последними — охотники. Восемь человек, включая меня и Гроха.

Молот получил свой кусок первым из охотников. Он не посмотрел на меня. Просто взял, положил в рот, жевал с таким выражением лица, будто резиновую подметку. Но он получил нормальный размер. Нормальный, как у всех.

А потом подошла моя очередь. Мата протянула мне кусок. Я посмотрел на него. Потом на неё. Потом снова на кусок. Он был меньше. Ненамного, но меньше, чем у остальных охотников. Может, на треть. Может, на четверть. Но — меньше. И Мата знала это, и сделала так нарочно, а не случайно. Я видел это по её глазам.

Я не сказал спасибо, а молча взял, положил в рот и начал жевать.

Вкус был таким же, как у всех, правильнее было сказать — вкус был никаким. Но сейчас этот кусочек мяса имел еще один привкус. Привкус недоверия. Мата не поверила, что я не трогал тот проклятый пропавший кусок.

Я не обиделся. Честно. Наверное, я на её месте подумал бы так же. Слишком многое было сегодня против меня, а вот алиби и свидетелей у меня не было, да и презумпцию невиновности, как я, кажется, уже говорил, пока не изобрели. Ночью у костра дежурил я, мясо пропало ночью. Вывод — мясо взял я. Но я-то знаю, что я его не брал! Кстати, есть еще один любопытный момент. Неандертальцы не врут. Не любят врать. Не умеют. Я не знаю, как это правильно выразить. В общем, в их образе жизни очень редко возникает необходимость скрывать правду или обманывать, и поэтому это просто не заложено в них на генетическом уровне. Общение с другими племенами сведено к минимуму, а говорить воинам своего племени, что верблюды ушли на запад, когда на самом деле они ушли на восток, смысла нет. Да и верблюдов я здесь не встречал. Впрочем, как и Штирлица.

Но что-то я отвлекся. Итак, неандертальцы не врут. Не принято. И исходя из этого, верят друг другу на слово. Но я-то не неандерталец, и поэтому вижу, как чувства Маты разрываются надвое. С одной стороны, я сказал, что не брал — значит, не брал. Но на второй чаше весов тот факт, что мясо пропало, и дежурил я, и значит, взять больше некому. Да еще вдобавок я не неандерталец. Но я говорю, что я не брал. Круг замкнулся. Господа присяжные — выносите решение. Я проглотил остатки своей порции, допил теплый мутный бульон и встал. Ноги затекли, спина ныла, шея не поворачивалась. Пятый месяц зимовки делал свое дело: я чувствовал себя как пенсионер после ночи на раскладушке в неотапливаемом гараже.

Отлично. Просто отлично. Моя репутация сегодня с утра дала хорошую трещину, и чтобы её нейтрализовать, мне придется постараться. Но это потом. А сейчас — спать. Сегодня я, как отдежуривший ночь, имел на это право.

* * *

Проснулся я часа через четыре, когда день уже был в самом разгаре. Народа в пещере было немного. Старый сидел на своем постоянном месте и смотрел на огонь, Мата перебирала остатки трав, две женщины (те, что были молодыми мамашами) скоблили шкуру, да дети увлеченно чертили что-то на песчаном полу пещеры. Мужчины, видимо, были на охоте, а две помощницы Маты собирали хворост или отлучились за снегом, чтобы растопить его на воду.

— Иду наружу, — сказал я в пустоту и пошел к выходу из пещеры.

Никто мне не ответил. Все были заняты своим делом. Я дошёл до выхода, откинул шкуру, закрывающую проём, и вышел. И тут остановился. Сверху капало. Я слышал этот звук еще из пещеры, редкий, но явственный: кап, кап, кап… Но тогда я подумал, что мне показалось. Что это просто талая вода капает с какой-то сосульки внутри, прямо на каменный пол. Такое бывало и раньше. Но нет. Сегодня капало снаружи. На улице впервые за эту зиму была плюсовая температура. Ура! Интересно, уже можно сказать, что мы перезимовали? Это уже весна или еще нет? Я поднял голову и посмотрел вверх. Над входом в пещеру, под навесом из песчаника, висели сосульки. Огромные. Даже не сосульки, а сосули. Сосулищи! Длиной с копье, а некоторые длиннее. Они свисали вниз, как зубы какого-то дракона, и с каждой сосульки периодически падала капля: кап, кап, кап. Ударялась о камень у входа и разлеталась мелкими брызгами. Я протянул руку. Капля упала мне на ладонь. Потом еще одна. И еще. Я замер и смотрел на синее небо. Оно было другим. Не зимним, серым, давящим, как бетонная плита, и вгоняющим в депрессию, а чистым, голубым, как на заставке моего компьютера. Разумеется, не здесь, а там, в прошлой жизни. Небо. И солнце. Это, без всякого сомнения, было уже весеннее небо.

Я сделал еще несколько шагов вперед, на выход из-под козырька пещеры. Снег под моими мокасинами был плотным и тяжелым, мокрым. Не легким и воздушным, как пух, в начале зимы. Не рассыпчатым и скрипучим, жестко колючим, как в середине зимы. Он был плотным, тяжелым и липким. Можно было играть в снежки и лепить снежную бабу. Я закрыл глаза и подставил лицо солнечным лучам. Перезимовали. Слава тебе, Господи! Боже, как же приятно было ощущать на моем заросшем лице ласковые теплые солнечные лучи. Еще не жаркие, летние, но все равно уже теплые. Реально ощутимое тепло. Не от костра, не от тарелки с бульоном, не от куска рыбы, зажаренной на углях. Тепло от солнечных лучей. Так вот какая ты — весна, подумал я. Пришла без объявления, без приглашения и разрешения начальства. Просто пришла и сказала: хорош мёрзнуть, братва. Я тут. Добро пожаловать, весна. Мы тебе рады. Я-то уж точно.

Я стоял так минуту, две, пять, зажмурившись и наслаждаясь солнечными лучами. За спиной послышался звук шагов. Тяжелый, неравномерный. Я милого узнаю по походке. Грох. Странно. Где он был? В пещере, когда я проснулся, его не видел.

— Холодно, — сказал Грох.

Я открыл глаза и повернулся. Грох стоял у входа в пещеру, кутаясь в свою шкуру, с недовольно насупленным лицом. Гроха иногда трудно понять, спрашивает он или утверждает что-либо.

— Нет, Грох. Не холодно. Тепло. Смотри, какое солнце! — я поднял руку и показал вверх.

Грох подошел ближе, поднял голову и прищурился.

— Солнце… Высоко… — сказал он. — Раньше низко. Теперь высоко. Скоро снег уйдет.

И опять я не смог понять, спрашивает он или констатирует факт.

— Скорj уйдет, Грох. Скоро! — ответил я.

Пусть скорее уходит. Охотиться будет легче, жить будет легче. Появится трава, корешки. Рыбалка, я уверен, станет более продуктивной. Я уже наметил кое-какие действия в этом направлении. Только бы быстрее сошел снег.

Грох ничего не ответил. Но он встал рядом со мной, так же поднял лицо и зажмурился, как и я совсем недавно, подставляя его солнечным лучам. Так мы и стояли еще какое-то время вдвоем: я, бывший менеджер из города Печора, и он, неандертальский охотник. Стояли, как два идиота, и грелись под лучами солнца, которое выполняло свою работу уже миллиарды лет, обогревая вращающуюся вокруг него Землю.

— Сегодня... рыба? — спросил Грох.

— Надеюсь, — ответил я. — Я проверю ловушки. Если лёд позволяет.

— Я... пойду... с тобой.

— У тебя нога болит.

— Всегда... болит. — Грох пожал плечами. — Болеть... будет... если пойду. Будет болеть, если нет. Пойду.

Ну что же. Железная логика. Я не стал спорить. Спорить с Грохом было бесполезно: когда он принимал решение, он его выполнял. Это была одна из тех черт характера, которые я ценил в нём больше всего. В моей прошлой жизни я знал много людей, которые говорили одно, думали другое, а делали третье. Грох говорил мало, думал (я подозревал) ещё меньше, но всегда делал ровно то, что говорил. Прямолинейность на грани упрямства.

— Хорошо, — сказал я. — Пойдём вместе. Но ты не будешь прорубать лёд. Это буду делать я.

— Договорились, — согласился Грох.

* * *

Река была в полутора часах ходьбы от Зимнего дома. Летом это расстояние преодолевалось быстрее, сейчас дольше. Помню, когда мы заманивали «высоких» в ловушку, мы дошли до реки менее чем за час. Но сейчас по тяжелому, мокрому снегу в примитивных снегоступах наша скорость передвижения была гораздо ниже.

Грох шел позади меня. Я слышал его тяжелое, с присвистом, дыхание и слышал, как он время от времени останавливался, чтобы передохнуть. За зиму он сильно сдал. Это был уже не тот «энерджайзер», что прошлым летом на одной ноге и самодельном костыле мчался вперед, и тогда я не мог за ним угнаться. Видимо, нога срослась как-то неправильно, и кроме того, что причиняла ему страдания, еще и сильно выматывала. Мне было по-человечески жаль моего первого друга в этом мире, но сегодня он напросился со мной сам, а значит, будет идти. И если я сейчас начну останавливаться, ждать его, снижать темп, он первым отнесется к этому с непониманием. Так здесь принято. Сильные идут вперед. Я, может, и не полноценно сильный в сравнении с другими охотниками племени — сильных они называют «гор», — но уже и не тот Дыанн «кик» (слабый уж или червяк), что был прошлым летом.

К реке мы вышли глубоко за полдень. Не стоит забывать, что первую половину дня я проспал, отдыхая после ночного дежурства у очага. Хотел было сказать, что вышли мы после обеда, но такого понятия, как обед, здесь не было. Зимой река замерзла практически полностью. Остались лишь небольшие полыньи в тех местах, где течение было слишком сильным и со дна били ключи, не давая льду окончательно сомкнуться. Подходить к таким местам было очень-очень опасно: можно было провалиться, и течение тут же утащило бы тебя под лед. Да и смысла к ним подходить особого не было. Зимой рыба предпочитала держаться более глубоких и спокойных мест, поэтому приходилось прорубать свои полыньи.

Позавчера мы поставили три ловушки вдоль берега, в местах, где глубина была большой, а течение умеренным. Сейчас нам предстояло их проверить. Для того чтобы прорубь с установленной мерёжей не замерзала полностью, мы накрывали её куском старой шкуры и засыпали снегом. Края, конечно, примерзали, но это была ерунда. Первую мережу мы как ни старались, так и не смогли найти. Точнее, мы нашли нашу прорубь, «раскрыли её», но вот верёвки из сыромятной кожи на месте не было. Либо её плохо закрепили, либо умудрились оборвать сейчас, отбивая намерзший по краям шкуры лед, — неизвестно, но её не было. Возможно, она по-прежнему лежала на дне, но проверить это сейчас не представлялось возможным. А вот вторая и третья мережи были на месте. Причём вторая была самой уловистой, и сегодня она была не пуста. Плетение из ивовых прутьев — это мое личное «ноу-хау». Я учился этому целый месяц, и на меня в очередной раз смотрели как на блаженного, но хотя бы не мешали, и на том спасибо. А когда я принес с реки первые трофеи, пойманные с её помощью, — уровень моего авторитета еще немного вырос.

— Жива, — удовлетворенно сказал Грох, доставая ловушку. — Хорошая… Дан, делатель!

— Кто жива? — не понял я.

— Ловушка, — пояснил Грох, бросив на меня недоуменный взгляд. И действительно, чего непонятного.

— Ясно. Только не жива, а цела, Грох, — поправил я его. — «Жива» не говорят об неодушевлённых предметах.

— О чём? — снова не понял Грох, а я подумал, что слишком долго объяснять сейчас, и, махнув рукой, тоже взялся за веревку, помогая ему вытягивать мережу на лёд. Она была тяжелая и явно непустая.

— Есть! — выдохнул я. — Чувствуешь? Она тяжелая!

Мы потянули вдвоем. Когда подтянули корзину к краю проруби, я ухватил её за прутья и вытащил на лед, сразу оттаскивая от края полыньи и опасно трещавшего под нами льда. В мереже явно кто-то был. Рыба. Одна, но большая, килограмма на три, с серебристой чешуей на боках, тёмной, почти черной спиной и ярко-красными плавниками. Она билась в деревянной клетке, ударяя хвостом по прутьям и разбрасывая во все стороны брызги.

— Одна, — сказал Грох. — Хорошая. Большая.

— Подожди, — сказал я. — Смотри.

Я развернул мережу, заглянул глубже. Под первой рыбой, придавленная её телом, лежала вторая. Поменьше, но тоже солидная, килограмма на полтора.

— Два! — голос Гроха повысился. — Два рыба, Дан! Два!

— Не два, а две, чурка ты нерусская, — со смехом сказал я, доставая добычу из корзины.

В третьей мерёже тоже было не пусто. Туда заскочила стайка небольших рыбинок, чем-то похожих на хариуса или речную форель, пять штук, грамм по сто пятьдесят — двести каждая. В общей сложности мы получили больше шести килограммов рыбы, и это были просто отличные новости, учитывая тот факт, что с мясом у нас было совсем плохо, а без мереж никакой рыбалки бы сейчас не было. Можно было сказать, что мое изобретение буквально спасало нам жизнь. Всему племени. Вот так. И я не преувеличиваю. Для племени, которое питалось одним зайцем на двадцать человек, это было не просто едой. Это действительно было спасением. Это было праздником. Сигналом от вселенной: «Я знаю, что вам плохо, знаю, что вы голодаете. Вот вам немного помощи. И не благодарите». Но я все равно поблагодарил. Привычно дотронулся до серебряного кольца на своем пальце и проговорил мысленно: «Слава тебе, Господи». Дурь, скажете вы? Может быть. Но мне так было проще. И легче. А если это мне помогает, то почему бы и нет?

Мы высыпали рыбу из последней ловушки на лед и опустили ловушку обратно. Я надеялся, что река не вскроется ото льда так быстро, и мы еще успеем пару раз прийти их проверить. А потом, конечно, чтобы не потерять и эти ловушки, их придется на время снять.

Грох смотрел на рыбу, лежащую на льду, и с его лицом происходило что-то невероятное. Что-то, что я видел у него считанные разы за время нашего знакомства. Уголки его губ пошли вверх. Он улыбался.

— Два и много рыба, — сказал он. — Много хорошо, Дан!

— Семь штук, Грох. Не так уж и много, — снова поправил его я.

Он, в отличие от всех детей нашего племени, по-прежнему мог считать только до пяти, и его это устраивало. Все, что больше пяти, для него было много. Шесть — много, и тысяча — много. Вот такая логика. Но в чем-то он прав. С точки зрения математики семь — это, конечно, не много, но для выживания нашего племени это была сегодня отличная цифра, особенно учитывая вес рыбин из первой ловушки.

— Пойдём домой, — сказал я. — Мата будет... — я подбирал слово, — ...рада.

— Рада, — согласился он. — Мата... рада. Все... рады. Дан и Грох... принёс... еду. Хороший...

Я сделал петлю из кожаного ремешка, лежащего во внутреннем кармане моей шкуры, и продел её через жабры всех рыбин, чтобы нести одной связкой. Да, к моей шкуре были пришиты два внутренних кармана, еще одно мое ноу-хау, позволяющее взять с собой что-либо необходимое, но при этом оставляющее свободными руки. Рыба была тяжелой, чтобы нести её одной связкой, но я намеренно взял весь вес на себя, чтобы не перегружать Гроха с его больной ногой. Я закинул связку рыб через плечо себе за спину, и мы пошли обратно. Руки мои мерзли, мокасины с привязанными к ним снегоступами давно промокли, но я улыбался и не обращал на такие мелочи никакого внимания. Я шел, и на моем лице была точно такая же улыбка, какая была совсем недавно на лице Гроха. Много ли надо пещерному человеку для счастья?

Возвращение заняло чуть больше времени, чем путь к реке. Так всегда бывает. Во-первых, накапливается усталость, во-вторых, добавляется вес добычи, а в-третьих, тебе не терпится вернуться домой, и от этого кажется, что времени на дорогу уходит больше. Мы вернулись в зимний дом, когда солнце клонилось к закату. К вечеру похолодало, снова подморозило, и подмокший за день снег на глазах покрывался хрустящей ледяной коркой. Местами она была такой крепкой, что могла выдержать мой вес, не проламываясь, даже без снегоступов. Мой, но не Гроха.

Мата увидела нас первой. Она стояла у очага, ворошила угли и подняла голову, когда мы вошли. Она увидела связку рыбы, которую я уже держал в руке; глаза её расширились.

— Рыба? — недоверчиво спросила она.

— Семь! — гордо объявил я. — Семь рыб, Мата! Готовь ужин!

— Много! — поправил меня Грох. — Много рыба! Хорошо!

Я протянул ей связку, она отложила в сторону палку, которой ворошила угли, взяла рыбу, рассмотрела, понюхала.

— Хорошая, — сказала она. — Хорошая рыба. Жирная. Много... мяса. — После повернулась в ту часть пещеры, где находились остальные, и крикнула: — Еда! Рыба! Грох и Дан принесли! Много!

Пещера ожила. Первыми подбежали дети. Прыгун, Щур и Чир окружили Мату, толкаясь и споря, начали наперебой пересчитывать наш с Грохом улов. У кого-то получалось шесть, у кого-то девять… Но сейчас они все сошлись на том, что это тоже «много». Потом подошел Молот. Он с еще парой охотников вернулся незадолго перед нами. Их охота сегодня была неудачной, и это делало наш улов еще более ценным. Он посмотрел на Мату, потом на рыбу в её руках, потом на меня с Грохом и снова на рыбу.

— Три, — констатировал он. — Много три. — Математика была не самой сильной его стороной.

— Много, — согласился я.

— Хорошо, сделал.

А то! — подумал я. Лиха беда начало. Подождите, братцы-кролики. Вот я еще научу вас силки на зайца ставить, тогда вообще заживем. Надо, правда, сперва будет самому научиться. Кое-какие отрывочные знания у меня были, но теория в отрыве от практики не работает. У меня и с мережей не все сразу получилось. Первая рассыпалась в воде, две следующие были более крепкие, но конструкция была неудачной, и, по-видимому, рыба выходила из них так же легко, как и заходила внутрь. Но в конце концов я доработал форму до той, которая сейчас фактически спасает племя от голода.

Из дальнего угла пещеры вышел Старый. Он опирался на палку, которую начал использовать совсем недавно. Раньше он отказывался от любой поддержки, но зима брала свое.

— Рыба, — сказал он. — Дан и Грох... принесли. Хорошо. Еда... есть. Сегодня... сыты. Завтра... посмотрим.

Это была его типичная речь. Он редко выражал эмоции. Скорее просто констатировал факт. Закреплял событие. Как будто делал запись в какой-то невидимый «бортовой журнал» своей головы. И кстати, он все помнил, ничего не забывал. Память у него была отличная. Я уверен, что если потребуется, он с легкостью скажет, кто ходил на охоту в день после сильного снегопада два месяца назад, кого добыл, во сколько вернулись, чем занимались в этот день остальные члены племени.

Мата занялась готовкой рыбы. Крупную она решила пожарить на вертеле, предварительно выпотрошив, отрезав головы и плавники. Печень и икру, бывшую в самой крупной рыбине, тут же отдала крутившимся рядом детям, которые мгновенно съели её сырой. Вся мелочь отправилась в «котел» вместе с головами и плавниками, отрезанными от больших рыб. Это будет уха. Практически безотходное производство.

Скоро ужин был готов. Получив свою порцию, я уселся у дальней стены, рядом с Грохом, на своей постели из мха и можжевельника, которую смастерил еще в начале зимы. Точнее, сперва это был мох и еловый лапник, но позже я модернизировал свое ложе.

— Хорошо, — сказал Грох. — Сыты.

— Хотя бы сегодня, — согласился я.

Я закрыл глаза и почувствовал, как напряжение, давившее на меня с самого утра, после обнаружения исчезновения мяса, отпускает. «А жизнь-то, похоже, налаживается», — усмехнулся я. Много ли для счастья надо? Теплая комфортабельная пещера, мягкая постель, да хороший кусок жареной рыбы на ужин. Кусок мне Мата, кстати, дала на этот раз не меньший, чем остальным охотникам. Справедливость была восстановлена. Для полного счастья не хватало разве что бокальчика прохладного пива. Шучу. Алкоголь вредит здоровью. На самом деле, единственное, с чем я так и не смог до сих пор здесь свыкнуться, — это отсутствие соли. Такое ощущение, что остальные совершенно не страдали от её отсутствия. И неудивительно. Они же просто пока не знают, что это такое. И тут я в очередной раз задумался. Хорошо, сейчас соли нет. Точнее, где-то она есть, просто пока не используется человечеством. Ладно, не человечеством, а конкретно этим племенем. Но ведь когда-то она все равно войдет в наш обиход, и не только как вкусовая приправа, но и как прекрасное средство консервации. Так почему бы мне не быть тем, кто сделает этот шаг в развитии? Паровой двигатель изобрести я не могу, но способ длительного хранения мяса и рыбы посредством засаливания — это запросто. Помнится, дед что-то рассказывал про это. Кажется, организму жителей каменного века она была просто не нужна, потому что они получали необходимое количество натрия, употребляя сырое мясо. И необходимость начала появляться только при переходе от жизни охотников-собирателей к оседлой жизни и занятием земледелием, а это еще будет ох как нескоро. Судя по горящей по ночам на небосклоне Веге, тысяч через тридцать лет, не раньше. Могу и не дожить. Значит, нужно будет внести свои изменения и в этот порядок вещей. А что? Получилось же у меня с планированием запаса дров, еды и с плетением ловушек для рыбы.

Глава 3

На следующий день я пошел проверять мережи один. Сразу с утра, не дожидаясь завтрака. Нога Гроха выглядела неважно, и он остался в пещере. Судя по тому, что он даже не стал спорить со мной, дело действительно было плохо. Старый хотел дать мне в помощь еще кого-нибудь из охотников, но я сказал, что справлюсь сам. Я шел вдоль скалистого выступа к берегу реки, мимо места, где мы устроили обвал в начале зимы, а потом вниз по течению, к тому месту, где были установлены две оставшиеся ловушки. К сожалению, сегодня обе оказались пустыми, но я не сильно расстроился. Еще по прошлой жизни я помнил, что рыба клюет вчера и завтра, а рыбалка — это лотерея. Сегодня не повезло. Оценив толщину и крепость льда, я перезабросил ловушки снова, в надежде, что они ещё порадуют нас до того момента, как по реке пойдет лед, и собирался было возвращаться, но передумал. Солнце поднималось над соснами, растущими на противоположном берегу, снег продолжал таять, и воздух был наполнен новыми запахами. Не запахом дыма, не запахом дерева, даже не запахом человеческого пота, концентрация которого, например, в пещере была такой, что могла бы убить лошадь быстрее капли никотина. Пахло, как говорят поэты и романтики, весной. Влажной землей, талым снегом, прошлогодней травой, которая уже выступала кое-где на пригорках сильнее других мест, прогреваемых солнцем. Я постоял и пошел обратно. Я шел и дышал. Просто дышал. Глубоко, полной грудью, с удовольствием человека, который провел четыре месяца в душном помещении и наконец-то выбрался на свежий воздух.

А потом я учуял что-то ещё. Запах был резким, неприятным. Пахло чем-то знакомым, но непонятным. Кровью, экскрементами и как будто хищником. Еще пахло мертвой плотью. Я не знаю, как охарактеризовать этот запах для вас. Неандерталец сказал бы, что пахло «Уркхх», но боюсь, это ни о чем вам не скажет. Я остановился. Принюхался. Посмотрел направо. Запах шел оттуда, из-за поворота реки, из-под подмытого берега, где выступающие корни старых лиственниц, вымытые водой прошлых половодий, создали искусственные навесы. Слишком низкие, правда, чтобы так мог разместиться человек. Запах усилился. Он был резким, неприятным, перебивающим все остальные. Я был один, из оружия лишь каменный нож на поясе да небольшая острога, и инстинкт самосохранения кричал мне: уходи, но я пошел дальше. Сейчас не могу сказать зачем. Возможно, просто из любопытства. Хотя, если не врут, любопытство сгубило кошку.

Берег здесь был завален ветками, камнями и висящими в воздухе изогнутыми частями корней. Подходы к нему густо заросли камышом. Или рогозом (неважно). Запах становился сильнее. Еще сильнее. Еще… Я вышел из зарослей рогоза и подошел к береговому отвесу вплотную. В центре замеченного мною издали участка, отгороженного от воды валунами и упавшим деревом, зиял вход в нору. Но запах шел не оттуда. Пространство рядом с норой было хорошо утоптано мощными лапами и усыпано клочьями шерсти, пометом и костями мелких животных — может, зайцев, а может, кого-то еще. А правее лежали их тела. Три, и еще одно, четвертое, чуть дальше. И запах шел именно оттуда. Волки. Тела волков. Точнее, всё, что от них осталось.

Я подошел ближе. Судя по запаху, трагедия произошла не сегодня и даже не вчера. Волки были убиты много дней назад, и если бы не пригревающее второй день солнце, я так и прошел бы мимо. Скорее всего, все случилось не очень давно, потому что иначе они бы были еще под снегом. Первая волчица лежала на боку, голова её была неестественно вывернута. Брюхо разодрано, внутренности выедены лисами или гиенами. Я знал эту стаю. Наше племя, если можно так выразиться, соблюдало с ними нейтралитет. Они не трогали нас, а мы не трогали их. Не могу поручиться, что они не напали бы, окажись кто-то из нас тут один, ночью и раненый, но факт остается фактом. До сегодняшнего дня нападений волков на людей племени ни разу не было. А теперь уже и не будет. Жаль, что я не обнаружил их раньше. Волчья шкура — это отличный трофей. Мы не убивали волков, но теперь ничего не мешало мне забрать то, что им уже не принадлежало. Хорошо, что тепло стоит только второй день, а по ночам подмораживает. Следов явного разложения еще нет, а запах — это прокисшая кровь и остатки внутренностей, которыми лакомились падальщики. Да и шкуры они все же прилично попортили. Но все равно их стоит снять.

Туша второго волка лежала шагах в пяти от первого. Она была буквально раздавлена. Это было единственное слово, которое приходило мне в голову при взгляде на нее. Тело сплющено, кости сломаны, грудная клетка вдавлена внутрь, как будто он попал под механический пресс, или на него наступил великан. Или…

С остальными было примерно то же самое. Я обошел и осмотрел тела еще раз. Не было ни ран от зубов, ни следов копий или стрел. Все выглядело так, как будто гигантская рука схватила волка и смяла, как пустую пивную банку. Да, тело третьего волка выглядело так же. Я стоял среди мертвых волков и пытался понять, что же произошло. Что это было? Медведь? Медведи могли так атаковать — встать на задние лапы и упасть на жертву всем весом. Но медведь оставил бы и другие следы: рваные раны от когтей на шкуре, следы укусов, следы лап на снегу. Здесь ничего этого не было. Только уничтоженные тела волчьей семьи. Да и медведи зимой спят. В мое время точно. Не знаю, может, сейчас как-то иначе. Интересно, а сколько было волков в этой семье? Все ли погибли, или, может быть, кто-то сейчас наблюдает за мной и выбирает благоприятный момент для прыжка? Я нервно огляделся, но ничего опасного не увидел.

Я еще раз осмотрелся и увидел следы того, что убило волков. Они были странными. Широкими. Шире, чем медвежьи. Зверь был пятипалым, но пальцы были… как бы это сказать… неправильными. Слишком короткими и слишком толстыми. Расставлены широко. И шаг… Он был слишком коротким для такого размера следа. Что-то приземистое. Мощное. Тяжелое. Я не знал, кто это. Я никогда не видел таких следов и не знал животных, которые бы их оставляли. Замечательно, подумал я. Добавляем в список угроз неизвестное чудовище, которое давит волков как тараканов. Просто чудесно. Я сделал еще круг, внимательно рассматривая следы. Было похоже, что это нечто сделало свое черное дело и ушло. В сторону леса. Туда, где виднелись густые заросли кустарника и молодой ельник. Оно не стало их есть. Оно не охотилось. Значит, они не были его пищей. Что же тогда? Оно защищалось? Хм… Вполне возможно.

Я не собирался идти туда. Я, конечно, был сумасшедшим, но не до такой степени. Я вернулся к норе. Нужно было снимать уцелевшие остатки шкур с туш волков, пока они не начали разлагаться, но я стоял у входа и смотрел в темноту. Изнутри шел неприятный запах. Кислый, затхлый, запах отходов жизнеятельности и… запах жизни. Да, именно так. Звучит несколько пафосно, но я не могу сейчас дать более точного определения.

Я подошел вплотную к норе и прислушался. Сперва я ничего не услышал, но потом мне показалось, что я слышу какой-то писк. Именно показалось. Я не могу с уверенностью сказать, что я его услышал. Я придвинулся еще ближе, замер, затаил дыхание и весь обратился в слух. Нет, мне не показалось. Теперь я точно услышал писк. Высокий. Тонкий. Жалобный. Очень знакомый мне писк. Инстинкт подсказывал мне, что нужно поскорее уносить ноги, потому что оставался какой-то процент вероятности, что погибла не вся семья, и если сейчас поблизости появится кто-то из уцелевших волков, то мне конец. Детёнышей они будут защищать, наплевав на все. Но в то же самое время, как будто чертенок сидел у меня на плече и подначивал: «Загляни! Загляни в пещеру. Ну же! Интересно же узнать, кто там?» Я встал на четвереньки и полез в глубину пещеры. Да, запах здесь, в непроветриваемом помещении, и правда был омерзительный. А немного погодя я обнаружил и источник запаха. Свет почти не проникал сюда — только слабый отсвет от входа, который уже был от меня метрах в пяти или шести. Я видел впереди что-то тёмное, расплывчатое, и двигался к этому пятну, ориентируясь на звук. Писк теперь был прямо передо мной. Громкий. Настойчивый. Я протянул руку. Мои пальцы коснулись чего-то тёплого. Мягкого. Шерстистого.

Последняя волчица лежала здесь, внутри, и была еще жива. Точнее, это состояние можно было только назвать жизнью. Судя по всему, она тоже была ранена и обессилена. Она была при смерти. Кажется, у неё тоже была раздавлена грудная клетка, потому что периодически она пыталась вдохнуть, но получалось у неё очень плохо. А рядом с нею находились маленькие волчата. Два мертвых, а один живой. Именно он и скулил, издавая тот писк, который я случайно услышал с улицы. Он снова и снова пытался присосаться к груди матери, но, видимо, молока там уже давно не было. Я думаю, что два других волчонка умерли от голода, да и этот третий оставался жив чудом. Скорее всего, мать, выжившая после схватки с неведомым хищником, из последних сил приползла сюда, к своим детям, и сколько могла, подкармливала их молоком. Но так как сама ничего не ела, молоко у неё скоро закончилось, и щенки умерли с голода. Двое. Но остался один. Она его спасла ценой своей жизни. Вот такая примерно картина сложилась у меня в голове. Не знаю, насколько она соответствует истине, но мне она показалась вполне логичной. Нисколько не думая, я протянул руку и аккуратно взял волчонка на руки. Зрачок матери проследил за движением моих рук, но сил даже чтобы зарычать у неё уже не было. Максимум, что она смогла сделать, это слегка ощериться, показав мне клыки. А потом вдруг судорожно и резко вздохнула полной грудью и медленно выдохнула. Глаза её закрылись, тело расслабилось. Она умерла. И эта смерть окончательно уверила меня в решении забрать волчонка с собой. Забрать и выходить. Не ради забавы, не для того чтобы съесть или снять шкуру на рукавички. Получалось так, что она передала мне его. Вольно или невольно, но доверила. Она лежала здесь, держась из последних сил, неизвестно сколько времени, и ждала меня. Как я мог поступить иначе?

Прижав волчонка к груди, я стал аккуратно выбираться обратно. Черт с ними. Черт с ними со всеми. Я и сам сюда попал семь или восемь месяцев назад. Выжил сам. Спас Гроха. Что я еще не делал в этом мире? Правильно. Не приручал дикого хищника. Ну что здесь может пойти не так? Да и не воспринимал я тогда волчонка как зверя. Это было дитя. Дитя, которое не выбирало, кем родиться. Дитя, которое просто хотело жить и в данный момент очень, очень страдало. Я думаю, что даже сильнее, чем я, в те времена, когда попал сюда. Сейчас не помню точно, в каком именно пункте между захватом мира и выживанием стоял пункт приручить дикую собаку, но он там должен быть, в любом случае. Хорошо, пусть не собаку, а волка. Плевать. Я прижал одной рукой к своей груди дрожащий шерстяной комок и осторожно, пятясь задом, выбрался из волчьего логова. Я выбрался из норы, встал с колен, поднял свою находку вверх и наконец-то смог рассмотреть. Это была девочка. Волчица. Уже не слепая, но еще достаточно маленькая. Худенькая и очень ослабшая. Шерсть грязно-серая, с бурым подпушком. Размером с большую рукавицу или варежку. Варежка неожиданно зарычала и попыталась цапнуть меня за палец, но укус вышел слишком слабым, чтобы причинить мне хоть какой-то вред. Ого. А варежка-то у нас, оказывается, боевая! Она смотрела на меня. Смотрела и продолжала рычать, дрожа при этом то ли от холода, то ли от страха. Она потеряла все. Мать. Братьев и сестер, дом, тепло, еду, безопасность. И в этот момент я отчетливо понял, что на ближайшее время матерью у неё будет Новосельцев. Тьфу, то есть я. И я сам, подобно дикому волку, вцеплюсь в горло любому, кто попробует её обидеть. Грох, Молот, все равно. Да хоть пещерный лев. С пещерным львом, конечно, перебор, но для красивого словца пусть будет.

— Ну, привет, — сказал я ей. — Выглядишь неважно. Но это не беда.

Естественно, она ничего мне не ответила, но перестала рычать и пищать, когда я прижал её к груди и закрыл шкурой. Тело её было теплым. Точнее, оно стало теплым, попав в уютное замкнутое пространство. Она прижалась носом к моей груди, забилась подмышку, туда, где было уютнее всего, и затихла. Не потому что сразу доверилась мне. Нет. А потому что была слишком слаба, голодна и испуганна, и потому, что инстинкт говорил ей на её волчьем языке: «Тепло — это жизнь. Холод — это смерть. Выбирай тепло». Она выбрала тепло. А я выбрал её. «Отлично, Данила», — думал я, возвращаясь домой и ощущая, как маленькое теплое тельце шевелится у меня под шкурой. — Теперь у тебя есть волк. Именно этого тебе не хватало для полного счастья. Племя и так смотрит на тебя с недоверием, а теперь будет смотреть как на сумасшедшего, который приносит в свой дом волков. Прекрасно. Просто прекрасно».

Первой, кого я увидел, когда подошел к пещере, была Мата. Она собирала снег. Видимо, чтобы растопить его. Её глаза встретились с моими, потом опустились ниже, туда, откуда торчал клок серой шерсти, и медленно расширились.

— Что… это? — спросила она.

Я ответил не сразу. Подошел поближе и распахнул полу шкуры, открывая взору Маты мою питомицу.

— Волк, — сказал я. — Волчица. Маленькая.

— Маленькая, — согласилась со мной Мата. — Очень маленькая. Мясо мало, шкура мало. Плохо, маленькая.

— Это не еда! — повысил я голос. — Это… друг!

— Друг, — не поняла Мата. — Дыанн, это не друг, это маленький волк. Ты что, совсем кик на голову?

— Сама ты… не совсем здоровая. — Я спрятал волчонка обратно под шкуру и прошел в пещеру.

Там я первым делом подошел к Старому Зубру и рассказал ему все, что видел. Старый слушал внимательно. Не спорил. Не перебивал. Дождался, пока я закончу рассказ, и только тогда начал задавать уточняющие вопросы.

— Рыба? — спросил он в первую очередь, совсем не о том, о чем я ожидал. В этом был весь вождь. В первую очередь его интересовало пропитание для племени, а уже потом все остальное.

— Рыбы нет, — покачал я головой. — Ловушки пустые. Я поставил их снова, завтра проверю еще раз.

Старый удовлетворенно кивнул.

— Волки? Мясо, шкуры?

— Шкуры попорчены, но есть что взять. Мясо тоже. Было холодно, и оно не испортилось. Но немного поедено гиенами.

При этих моих словах брови Старого удивленно поползли вверх.

— Гиенами? — переспросил он недоверчиво.

— Да, думаю, что гиенами, шакалами или еще какими-нибудь лисами. Я не разбираюсь. Они выели все внутренности и местами обглодали тела, но мясо еще есть.

— Не гиенами, — усмехнулся Старый. — Не лисами, не шакалами. Если бы пришли гиены, то ты не нашел бы ни остатков тех волков, ни этого маленького, — кивнул он на «варежку», которую я по-прежнему прижимал к груди. — Это водяные крысы.

Тут же Старый повернулся к Молоту и дал команду всем свободным охотникам срочно выдвинуться к волчьему логову и подобрать все, что еще возможно спасти, пока крысы все не растащили. Потом он снова повернулся ко мне.

— Ты сказал: «не еда», — повторил он, кивая на волчонка.— Почему?

— Не еда, потому что друг.

— Никогда волк не будет друг. Я знаю, что говорю. Акту из племени Носорога ловил волка. Месяц держал взаперти, а потом тот все равно убегал в лес, но сперва перегрызал Акту горло… впрочем… Этот маленький. Не перегрызет. Просто уйдет… когда сможет. Хорошо. Оставляй. Кормить будешь сам.

— Спасибо, Старый, — поклонился я вождю и пошел на свое место.

Молот, который собирался уже выходить из пещеры по команде Старого, подошел ко мне и встал напротив, молча глядя на меня и на прижатый к груди комок шерсти.

— Волк, — наконец сказал он, кивая на моего питомца. — Ты… принёс… волка… в пещеру.

— Она умирала, — ответил я. — Её мать мертва. Она осталась одна. Маленькая.

— Пусть... умирает, — сказал Молот. — Волк — враг. Ест... детей. Убивает... людей. Ты... принёс... врага. Почему?

— Потому что она не враг, — ответил я. — Она — дитя. Дитя без матери. Как мы были бы без Маты?

— А те, что лежат там? Большие? — спросил Молот.

— У логова три взрослых волка и еще одна волчица в самом логове.

— Если там никого не будет, — проговорил Молот, — то я приду и съем этого волка.

— Нет. Не съешь! Старый сказал — он мой.

Молот повернулся и посмотрел на Старого, безучастно наблюдавшего за нашим диалогом. Поймав взгляд охотника, тот медленно кивнул. Молот разочарованно выдохнул. Слово старейшины племени было законом. Даже вот такое, на его взгляд, нелепое.

— Ты... чужой, Дыанн, — сказал он мне, намеренно коверкая мое имя. — Ты... делаешь... странные вещи. Сначала... мясо... пропало. Теперь — волк. Ты... приносишь... беду.

— Я не брал мясо! — резко ответил я. — Это сделал не я, и я не знаю, кто. Я не вор и не враг. И не чужой. Этот волк умрет без меня. Я спасаю. Как спасал Гроха.

Я повернулся, ища его взглядом. Он сидел на своем месте у дальней стены пещеры. Ноги вытянуты перед собой. На лице гримаса боли. Нога болела так сильно, что Грох даже не пытался это скрыть.

Грох медленно подтянул под себя ноги и встал. Даже это действие сегодня далось ему с трудом. Сначала он оперся двумя руками о свою лежанку, потом выпрямил спину, подтянул под себя здоровую ногу, потом вторую, едва гнущуюся. Наконец он выпрямился и так же медленно, как вставал, подошел ко мне. Он подошел близко. Вплотную. Посмотрел мне в глаза, потом посмотрел на волчонка. А щенок высунулся из моей шкуры совсем немного и посмотрел в ответ на него. Грох медленно протянул руку, положил её на голову щенка и аккуратно провел пальцами по голове, между ушами. Удивительно, но на этот раз варежка не зарычала и не попыталась укусить протянутую руку. Под его рукой она казалась ещё меньшей. Практически игрушкой.

— Маленькая, — сказал Грох.

Он поднял голову и посмотрел на Молота. Потом перевел взгляд на остальных. На вернувшуюся Мату, на Старого, на детей, с любопытством выглядывающих из-за спин матерей и пока не решавшихся подойти поближе и рассмотреть нового члена племени, хотя я по глазам видел, как им этого хотелось.

— Дан спасает слабых, — сказал Грох. Голос его был негромким и сиплым. — Он… такой. Я… знаю. Я сам был слабым… Дан спас меня. Теперь он спасет его. — Палец Гроха указал на волчонка.

— Волк... вырастет. Станет... сильной. Или... нет. Если... плохая — убьём. Если... хорошая — останется. Дан... отвечает. Если... она... кусает — Дан... виноват. Если... она... ест... — Дан... кормит. Дан... понял?

Я кивнул.

— Я понял, Грох. Спасибо тебе.

Грох кивнул мне в ответ и снова повернулся к Молоту.

— Ты... сильный, — сказал он. — Но... Дан... умный. Умный... тоже... сила. Другая... сила. Вы... нужны... оба. Не... драться. Жить.

Закончив свою проникновенную речь, Грох так же медленно развернулся и пошел обратно к своей лежанке. В пещере на какое-то время воцарилась тишина. Молот посмотрел на меня, потом на Гроха, потом на щенка на моей груди, но ничего не сказал. Но по взгляду я понял, что он не согласился ни с доводами Гроха, ни с моими, но раз Старый сказал, то он подчинится. После этого он развернулся и быстро пошел на выход из пещеры, туда, где его уже ждали другие охотники, чтобы пойти к волчьему логову.

На время можно было выдохнуть. Я понимал, что это лишь первые трудности, и далеко не последние. Но сегодняшний бой мы с «Варежкой» вроде выиграли. Ко мне подошла Мата. Посмотрела на меня, потом на волчонка, снова на меня и опять на него.

— Ей надо поесть, — наконец сказала она. — Маленькая, голодная. Покорми.

Легко сказать — покорми. Чем? Завтрак я и сам пропустил в надежде вернуться с рыбой, но вернулся без рыбы и с дополнительным ртом. Да и что едят волчата такого возраста? И какой, интересно, у неё возраст? Явно уже не новорожденная, глазки открылись, и даже какие-то молочные зубки присутствуют. А может, это только котята рождаются слепыми, а щенки сразу зрячими? Да… Надо признаться, об этом я не знал. Она лежала у меня на руках, такая маленькая, такая беспомощная. Шерсть высохла, и теперь она выглядела как мохнатый комочек серого пуха с носиком и ушками. Варя. Я решил, что назову её Варварой. Почему так? Ну потому что: «боевая варежка» — Варвара — Варя.

Она открыла глаза. Они были янтарными. Светло-желтыми, с черными зрачками посередине. Глаза хищника, который еще не знал, что он хищник, но уже носил в себе эту генетически заложенную программу. Я не смогу научить её всему тому, чему должна была научить её мать или стая. Я пока вообще не уверен, что у меня получится приручить и научить чему-то волка. Все-таки это не собака, у которой на протяжении тысяч лет генетически закладывалось подчинение человеку. Но я попробую. Я должен был её спасти. Если у меня не выйдет, то совесть моя будет чиста. Я хотя бы попытался. Она смотрела на меня. Долго, внимательно. С каким-то выражением, понять которое я не мог, а потом положила голову мне на ладонь и закрыла глаза. Не думаю, что она сделала это потому, что начала доверять мне или привязалась. Она просто устала. Оголодала и обессилила. Так сильно устала, что просто «сдалась». В общем, животину срочно надо накормить. Но сейчас она уснула.

Где-то в пещере заплакал ребенок. Я слышал, как мать успокаивала его. Мата, как обычно, колдовала у очага, а Грох лежал на своей лежанке и, не знаю… возможно, спал.

Обычный день в зимнем доме, если не считать того, что у меня на руках спала волчица.

Она проснулась через какое-то время, когда уже вернулись посланные Старым охотники и принесли большое количество мяса и куски шкур, оставшиеся от волков. Если вы думаете, что неандертальцы побрезговали и не стали бы употреблять в пищу волчатину, то вы глубоко заблуждаетесь. Знаю, что многим неприятно это читать, но напомню, что собака является деликатесом в Корее, а волк — это по сути та же собака. Что же касается неандертальцев, то это был универсальный хищник, практически всеядный, готовый сожрать все, что не приколочено. А то, что приколочено, оторвать и тоже сожрать. Возможно, они не стали бы есть падаль, но здесь звери умерли не от болезни, а были убиты, да и холодное время года позволило сохраниться мясу в целости. В общем, сегодня в пещере был настоящий праздник. И снова, отчасти, в этом была моя заслуга. Пусть принесли мясо Молот с другими охотниками, но обнаружил-то его я! Закрывая тему кулинарии и пищевых пристрастий, вынужден сказать также, что от Гроха я узнал, что племена неандертальцев не чурались и каннибализма. Правда, происходило это крайне редко, и в пищу шли только особи враждебных племен. Ну и то не всегда. Сам Грох, например, не пробовал человеческое мясо ни разу. Но не потому, что отказался, а просто не было повода и причины. А так, да… Редко, но бывает. И если к мысли о том, что всё четвероногое — это наша пища, я уже как-то привык, то пробовать пищу из существа, которое перед этим кидало в тебя копье, мне по-прежнему совсем не хотелось.

Но мне кажется, что мы отвлеклись. Итак, Варвара проснулась через несколько часов, когда на улице уже темнело, а в пещере единственным источником света был свет, отбрасываемый горящими кострами. Первое, что она сделала — это запищала. Громко, настойчиво. С интонацией, которая не оставляла сомнений: «Я голодна, накорми меня, прямо сейчас, я не шучу».

Глава 4

«Надо кормить», — подумал я. Мата с помощницами уже вовсю колдовали над принесенной Молотом добычей, отделяя мясо волков от шкур. Я подошел к ним и попросил небольшой кусочек мяса. Мата посмотрела неодобрительно, но все же протянула мне немного мякоти. Она помнила о том, что сказал Старый: щенка кормить я буду сам из своей доли, но сейчас требовалось так мало, что она пренебрегла этим распоряжением. Я взял протянутую мне порцию и, вернувшись на место, сунул мясо под нос волчонку. Он ткнулся в него носом, понюхал и не стал есть. И дело тут было совсем не в том, что волк никогда не будет есть волчатину или что она учуяла родной запах. Нет. Законы выживания в это время диктовали несколько другое поведение, и нормы морали сильно отличались от сегодняшних. Все было гораздо проще. Она просто пока еще не могла. Не умела грызть и глотать сырое жилистое мясо. Ей нужно было помочь. И только я задумался о том, как лучше всего приготовить фарш для корма этой бедняги, как произошло событие, которого я никак не ожидал. К нам подошла Ита (на местном её имя означало «трава»), одна из родивших этой зимой молодых мамочек, и протянула мне выдолбленную деревянную плошку, примерно наполовину наполненную молоком. Своим молоком! Я смотрел на неё и не мог поверить своим глазам. Она сама, без каких-либо просьб с моей стороны, поняла, что сейчас больше всего требуется моей питомице, и сама решила поделиться тем, от чего зависела жизнь её ребенка. Материнский инстинкт в ней сработал или ещё какое-то чувство — я не знаю, но я с благодарностью взял протянутую плошку и поднес её под нос мохнатого недоразумения. Варвара ткнулась носом в молоко, намочив его, облизнулась, распробовала и тут же принялась жадно лакать. А я подумал, как же я дебил. Ведь кроме того, что щенок хотел есть, он наверняка не меньше хотел и пить, а я не догадался предложить ему даже воды. Количество молока в плошке стремительно уменьшалось, и тут мне пришла в голову еще одна мысль. Не обращая внимания на недовольное ворчание, я забрал у Варвары недоеденный ужин и, вспомнив анекдот про то, как чукчи делают фарш для пельменей, принялся тщательно пережёвывать отданное мне Матой мясо. Хорошенько разжевав его до состояния однородной массы, я сплюнул получившийся фарш в остатки молока и, тщательно перемешав, нанес часть получившейся кашицы на палец и поднес к носу «ребенка». Варвара понюхала мой палец и вцепилась в него своими крохотными, но уже очень острыми зубками.

— Ай, — вскрикнул я от неожиданности. — Спасибо, милая, но еда не это, а то, что на пальце.

Я не отдёрнул руку. Вместо этого я поднёс палец снова. Снова с кашицей на кончике. Она понюхала. Облизала. Распробовала вкус и начала есть. Язычок её был маленьким, шершавым, горячим. Она вылизывала кашицу с моего пальца, заглатывала и снова тянулась за добавкой. Снова. Снова. Пока кашица на пальце не закончилась. Раскрыв ей пасть другой рукой, я положил то, что было на пальце, ей в рот. Она пожевала, пожевала и проглотила. Я повторил это действие пару раз, а затем, увидев, что в таком виде пищу принимать у неё уже получается, снова пододвинул к морде плошку с «кормом». Все получилось как нельзя лучше. Она сперва попробовала лакать полученное «пюре», но, поняв, что не получится, очень быстро перестроилась и начала его есть. Вот вам, госпожа Варвара, и первое, и второе.

— Вот так, — сказал я тихо. — Видишь? Я не враг. Я — тот, кто кормит. Запомни это лицо. Оно будет кормить тебя ещё много раз. Если ты не будешь меня кусать.

Она, конечно, ни слова не поняла, но мне нужно было, чтобы она запоминала мой голос и интонацию. Собаки на самом деле действуют в основном на рефлексах и инстинктах, а волк — это та же собака.

— Запомни, тебя зовут Варвара, а меня Дан. Теперь ты живешь в племени людей. Это такие же стайные существа, как волки, но более кожаные, и ходят на двух ногах. Здесь тебя никто не обидит. Я прослежу за этим, а если ты будешь меня слушаться, то и еда, и теплый угол у тебя будут всегда.

Варвара ничего мне не ответила, во-первых, потому что не умела говорить, а во-вторых, потому что уже спала.

Ночью я сидел на своем месте, прямо на лежанке, с маленькой волчицей на коленях, слушал ночные звуки зимнего дома и много думал. Сегодня было не мое дежурство, но мне не спалось. Слишком много событий произошло за прошедшие два дня. И даже столь редкая в последнее время сытость не помогала заснуть. А сытость действительно была. Молот с охотниками принесли очень много мяса. Нет, это, конечно, не зубр и даже не олень, но это и не заяц или тощая куропатка. Сегодня вечером у нас был поистине королевский ужин.

«Счастье подкралось неожиданно», — думал я. В виде серого комочка размером не больше кота, кусающегося и рычащего, который, возможно, вырастет и съест меня. А если он съест не меня, а кого-то другого, то впоследствии меня съест Молот, Старый и все племя. Может, и Гроху что-то перепадет. В общем, жизнь хороша, и перспективы радуют.

Уснул я, наверное, за полночь, по традиции прикоснувшись к своему кольцу на пальце и попросив высшую силу, забросившую меня сюда, помочь мне пройти и это испытание. Завтра будет новый день. Будут новые проблемы и новые способы их решения. Я уже не был тем Данилой, который попал в этот мир восемь или девять месяцев назад. Тот Данила умер в тот день, когда своими руками помог приготовить ловушку, погубившую моих прямых предков. Новый Данила учился мыслить, как племя, жить одним днем и решать проблемы по мере их поступления. Не всегда и не во всем это получалось. Какие-то моменты с планированием я, наоборот, пытался внедрить здесь, но вот само отношение к происходящему… Да, этому стоило поучиться у неандертальцев.

* * *

Прошло три дня. За эти три дня Варвара слегка изменилась. Естественно, не внешность. А поведение. Да и племя начало понемногу к ней привыкать. Я кормил её рыбным и мясным фаршем и иногда молоком. Молоко мне по-прежнему давала Ита. Немного, но и за это я был весьма благодарен ей. Ночью Варька спала у меня под боком, а днем, кроме тех моментов, когда она находилась у меня за пазухой, не отходила от меня ни на шаг. Видимо, считая меня своим родителем. Спала она много, а двигалась мало, видимо потому, что была сильно ослаблена. В первый день она вообще с трудом вставала на лапы. Шаталась, как пьяный матрос, падала и снова пыталась встать. На второй день дело пошло лучше, а на третий она уже бегала за мной хвостиком, не отставая ни на шаг.

Сил у неё, впрочем, было еще немного, потому надолго её не хватало, и я старался не перегружать ослабшие волчьи лапы. Естественно, самое большое любопытство с первого дня проявляли к ней дети. В первый и второй день они лишь глазели издали, не решаясь подойти, а вот на третий день Прыгун — самый смелый, самый быстрый, любопытный и по-хорошему наглый — подошел ко мне под вечер, когда «Варежка» сидела у меня на коленях, и посмотрел на неё так, как будто увидел чудо.

— Можно? — робко спросил он.

Я кивнул. Он аккуратно протянул вперед руку и остановился в нерешительности. Варвара повернула к нему голову, понюхала, лизнула и не укусила. Тогда Прыгун, осмелев, положил руку ей на спину, но тут же боевая Варежка предостерегающе зарычала. Мальчишка тут же одернул руку и спрятал её за спину.

— Мягкая, — восторженно сказал он, и лицо его как будто засветилось изнутри. — Теплая. Она как… как….

— Как щенок, — подсказал я, улыбнувшись.

Он не мог подобрать подходящего эпитета, потому что его переполняли эмоции. Он только что потрогал живого волка! Настоящего волка! Ну и что, что маленького, это не важно. Щур и Чир теперь умрут от зависти, потому что они не пошли с ним, побоялись. А он не трус.

— Щенок, — повторил Прыгун. — А щенок вырастет большая?

— Вырастет. Очень большая.

— Она будет… кусаться? — спросил он наконец.

— Нет. Я надеюсь, что нет. — Я и правда очень на это надеялся. Я понятия не имел, как впоследствии будет вести себя волк, живущий в стае людей. Тут мне в голову пришла мысль, что мы наблюдаем некую зеркальную историю Маугли, где мальчик вырос в стае волков, а у нас волк, я надеюсь, вырастет и будет жить в нашей стае. Но, скажу честно, сомнения у меня были. Несмотря ни на что, я понимал, что волк — это не собака, привыкшая подчиняться человеку за несколько тысяч лет на генетическом уровне, и здесь все будет сложнее. Ладно, значит, будем дрессировать, учитывая это. Хотя, как именно дрессировать, я пока еще тоже не понимал.

— Если будет хорошей, то кусаться не будет, а если будет плохой – тогда будет. Мы будем учить её быть хорошей.

— Как... учить... считать?

Я рассмеялся.

— Нет, Прыгун. Учить считать её не надо. Надо учить слушать. Не кусаться. Приходить, когда зовут. Это... другое обучение.

Прыгун кивнул так серьёзно, будто я открыл ему секрет вселенной, и побежал к другим детям, чтобы рассказать им о том, что он узнал, и что он первый среди них, а может, и среди всего человечества, кто гладил настоящего свирепого, живого волка.

На следующий день решились подойти и Щур с Чиром. Даже сейчас они действовали осторожнее. Остановились дальше. Не тянули руки. Просто смотрели с безопасного расстояния, пока Варвара спала на моей лежанке. Они смотрели, наблюдали, изучали и переваривали информацию о том, что в пещере теперь живет волк и что он, пока что, никого не съел.

Постепенно, вслед за детьми, подходили все члены племени. Кто-то делал вид, что ему не сильно интересно, но это было неправдой, любопытно было всем. Однажды подошла Мата. Остановилась в двух шагах. Посмотрела.

— Растет, — сказала она. — Быстро… Быстрее, чем я думала.

— Чужие дети всегда быстро растут, — усмехнулся я. — Еда помогает расти.

Мата не поняла шутку. Может быть, и к лучшему, потому что своих детей, насколько я понял, у Маты никогда не было.

— Если вырастет плохая… — Она не договорила, но я понял.

— Если вырастет плохая, я сам её убью, — сказал я. — Обещаю. Но я не думаю, что она вырастет плохой. Она слишком умная, чтобы быть злой к тем, кто её спас.

Мата кивнула еще раз и отошла.

«Ага, убьет он», — подумал я про себя. Герасим хренов. Уже сейчас я понимал, как сильно привязался к этой боевой Варежке и как сильно я её люблю. В некотором роде я видел в ней себя в зеркале. Она, как и я, попала в чужой, незнакомый ей мир. И, как и я, пытается в нем выжить и подстроиться под него. А для этого ни ей, ни мне нельзя кусать руки, которые нас кормят. В этом мы с Варварой были очень похожи.

На следующий день, когда Мата раздавала еду, моя порция была не как у всех, а больше. Таким образом Мата давала понять, что на данном этапе считает Варвару членом племени, и это меня очень радовало.

Молот к нам больше не подходил. Я вообще с первого дня появления Варвары больше его не видел. Рано утром на второй день он с еще двумя охотниками ушёл на разведку и до сих пор не вернулся. Этому были свои веские причины. Дело в том, что, судя по следам, оставшимся на месте гибели волчьей семьи, причиной произошедшего были не кто иные, как мамонты. Но мамонтов здесь сейчас никаким образом оказаться не могло, и это было очень странно. Но охотники внимательно осмотрели площадку около волчьего логова и вынесли свой уверенный вердикт. Это именно они. Только мамонт может нанести волку такие, несовместимые с жизнью повреждения и, не тронув тела, уйти дальше. Следовало выяснить, куда направляется эта семья (а мамонт явно был не один) и насколько далеко от места нашей зимней стоянки. Остальные же были заняты обработкой волчьих шкур и другими повседневными бытовыми заботами. Я сходил еще два раза проверить ловушки. И в первый раз вернулся с уловом в количестве трех рыбин, похожих на хариуса. Небольших, но достаточно мясистых. А вот во второй раз мне не повезло: лед начал подтаивать, и, подойдя к берегу, я понял, что подходить к месту установки ловушек сейчас — это чистое самоубийство. Варвара оба похода была со мной. Часть пути она снова проделала за пазухой, а часть героически протопала своими собственными лапами. Я сперва опасался выпускать её вдали от пещеры, опасаясь, что она убежит, но опасения были напрасными. Варежка не отходила от меня ни на шаг и шла рядом, как привязанная. Она набиралась сил и крепла с каждым днем. А еще, возможно, мне показалось, но она немного подросла.

А через два дня пропала шкурка. Я узнал об этом утром, когда Мата подошла ко мне сразу после того, как я проснулся.

— Шкура, — просто сказала она. — Пропала. Хорошая. Моя... работа. Твоя... работа. Мы... делали... вместе. Теперь нет.

Если пропажу куска мяса неделю назад еще можно было свалить на какого-то сильно оголодавшего члена племени, то исчезновение шкуры казалось совершенно нелогичным. Мысленно я успел обрадоваться, что в эту ночь я не дежурил, а значит, не должен был снова попасть под подозрение. Если бы это произошло в мое дежурство, я бы, наверное, уже никогда не оправдался, но сегодня дежурил Филин. Естественно, Филин сказал, что тоже не брал и ничего не видел. И я ему сразу поверил. Уж слишком растерянное было у него выражение на лице, а неандертальцы очень плохие артисты. Прямо скажу — врать они не умеют совершенно. Потому что им это не нужно. Ну да, кажется, я уже объяснял. Но тем не менее шкура пропала.

— Что за шкура? — решил уточнить я, хотя уже понимал, о чем говорила Мата. Но мало ли? Вдруг в этот раз просто кто-то куда-то переложил, и пропажи никакой не было.

— Кролика. Тонкая. Белая. Для одежды… детям. Я положила… вчера. Возле стены — там, — показала Мата рукой. — Сегодня нет.

Мата говорила короткими рублеными фразами, впрочем, как и все неандертальцы. В голосе звучала обида, раздражение, и тут я подумал: стоп. А почему она говорит о пропаже именно мне? Я-то тут при чем? Она что, снова подозревает меня?

— Я не брал, — сказал я. — Мата, клянусь. Кольцом. Чем угодно! Я не брал твою шкуру.

— У тебя... волк, — сказала она наконец. — Волк... ест... мясо. Может... шкура... для... волка? Для... гнезда?

— Волк не ест шкуры, — сказал я. — Она ест фарш из рыбы или мяса. Она пьет молоко, когда нам дает его Ита. Она спит у меня под боком, ей не нужны шкуры. Я не брал.

— Кто... тогда? — спросила Мата.

— Не знаю, — признал я. — Но это не я. И не Варвара. Она слишком мала, чтобы стащить шкуру. Она едва тащит собственные лапы. А что говорит Филин? Может, он что-то видел? Или слышал? — Я невольно улыбнулся, потому что по иронии судьбы Филин был глуховат на одно ухо.

— Он тоже не видел. Скажу… Старому, — сказала она. — Он скажет смотреть. Найдем… кто.

Она отошла, а я остался сидеть с просыпающейся Варварой на коленях. Она смотрела вокруг сонными глазами, позевывая и не имея понятия о том, что её только что пытались обвинить в воровстве. Я встал и, подхватив на руки Варьку, вышел из пещеры. Я сразу приучал её делать все свои собачьи (ну то есть волчьи) дела только на улице, и надо сказать, она неплохо с этим справлялась. Рефлексы у животных в этом возрасте закладываются очень быстро. Главное было сразу после длительного сна вывести её на улицу, чтобы по забывчивости она не сделала лужу прямо в пещере. Ничего страшного, случись такое, конечно, не произошло бы, и многие дети так и поступали, но в воспитании волчицы я решил, что правильнее будет сразу обучить, чем потом переучивать.

Сегодня вечером я решил помыться. Я, по-моему, забыл рассказать вам, как это происходит здесь зимой. Во время перехода всем было не до мытья, потом заселение, история с отрядом разведчиков высоких… В общем, слушайте: в каменном полу пещеры, в определенном месте были сделаны два прямоугольных углубления сантиметров двадцать — двадцать пять глубиной и со сторонами примерно полметра на метр. Не ванна, конечно, но скажем так: тазик, литров на тридцать воды. Сперва в этом углублении разводился небольшой костер. Это нужно было для того, чтобы прогреть стены и дно «тазика». Потом угли и зола выгребались, и выемка заливалась водой, а чаще всего просто закидывалась снегом. Снег таял, а растаявшая вода доводилась до комфортной температуры уже описываемым мной способом с нагретыми на костре камнями. Можно было сесть на край этого «тазика», опустив ноги внутрь, и вполне комфортно смыть с себя пот, грязь, а главное — надоедливых паразитов. В качестве мыла и шампуня использовалась зола, а в качестве мочалки — пучок высушенной травы. Я очень любил делать воду погорячее и уже прорабатывал в голове план, как летом можно будет построить настоящую русскую баню, топящуюся «по-черному». Описываемый мной способ помывки был неплох, но главным его неудобством было то, что, по понятным причинам, эти углубления в полу находились в самой теплой части пещеры, а теплым оно было еще и потому, что здесь не было сквозняков и очень плохо проветривалось. Соответственно, дым от огня, разводимого для предварительного прогрева стенок и дна, расходился по пещере и очень долго не выветривался. Можно было, конечно, греть воду сразу горячими камнями, но на это уходило очень много времени и, соответственно, дров. Впрочем, в разгар зимы, когда стояли самые сильные морозы, именно так все и поступали, благо три костра горели круглосуточно, обогревая пещеру. В общем, сегодня у меня была «баня». А еще должен сказать, что к весне мы все практически избавились от паразитов. Главное средство — это вымораживание. Если у тебя есть другая шкура, ты выносишь её на пару дней на мороз, а после бани уже надеваешь её и оставляешь вымораживаться ту, в которой ходил до этого. Полностью избавиться от кровососов, к сожалению, не удается, но популяция их падает до минимума. К сожалению, летом этим способом воспользоваться невозможно, и к осени все мы снова завшивеем, как саблезубые ежики. Если что, это не я сам сказал — Мата.

Так прошел еще один день. Молот с охотниками снова не вернулся, но в пещере никто не испытывал беспокойства по этому поводу. Смерть от холода им уже не грозила, весна вступала в свои права, а уж пропитание три здоровых охотника всяко сумеют себе добыть. Грох объяснил мне, что выслеживание мамонта может занять до двух рук дней, потому что важно не только найти место, где они пасутся,

но и еще определить направление движения, и самое главное — не вспугнуть. Хотя в это мне верилось с трудом. Маловероятно, думал я, что такая машина может хоть кого-то бояться. Семью свирепых волков они передавили практически походя, не заметив. Но, как выяснилось, не все так просто. Мамонты были достаточно умны и хорошо знали, кто может на них охотиться, а кто нет. Волк не мог, а человек запросто. Особенно высокие, в последние годы. Поэтому вожак стада, даже просто почуяв запах человека, мог, от греха подальше, увести стадо километров на сорок-пятьдесят в сторону по тундростепи, и все, баста. Так далеко за ними нам уже не уйти.

Глава 5

Вечером того же дня, после «бани», я вышел из пещеры. Варвара шла за мной. Она следовала за мной повсюду, как будто нас связывала невидимая нить. Хотя, вы знаете, мне кажется, где-то на уровне подсознания так и было. Она ходила за мной неотступно. Как хвост. Только что сама хвостом не виляла. Я отошел от пещеры, сел на выступ камня, предварительно набросав на него елового лапника, и посмотрел на небо. Солнце уже село. Небо было тёмно-синим, почти черным, усыпанным звездами. Большая Медведица была на месте, Вега была на месте, там, где и должна была быть сорок тысяч лет назад. Полярной звезды по-прежнему не было. А рядом с Вегой на небе снова пульсировала Красная звезда. И сегодня она была ярче, чем в ту ночь, когда я впервые её увидел. В ночь после победы над «высокими», когда я стоял и смотрел на небо, привыкая к тому, что теперь это мой дом. Тогда она была маленькой пульсирующей точкой. Сейчас она уже была звездой. Настоящей. Яркой, красной, как свет чьей-то зажженной сигареты в темноте. И она мерцала, пульсировала. Медленно, но ритмично. То разгоралась ярче, то чуть приглушала свое свечение, а потом снова разгоралась. Это было не мерцание, нет. Мерцание хаотично. Эта пульсация была регулярной, как сигнал. Сигнал кому? Сигнал о чем?

Я снял с пальца кольцо. То самое. Серебряное. Мой персональный оберег и последняя вещь, связывающая меня с прошлым. Единственная оставшаяся вещь из прошлого. Единственная связь с тем Данилой, который когда-то работал в «Север-Трансе», играл в футбол, пил пиво с друзьями по вечерам в пятницу и даже в самом сильном бреду не мог представить себе, что через какое-то время он будет жить в пещере неандертальцев и сидеть на камне с волчонком на коленях, глядя на красную звезду.

Кольцо было теплым. Очень теплым. Это не было тепло моего тела. Я замечал такое и раньше и списывал на воображение или самообман, но сейчас, в свете Красной звезды, я не мог больше этого отрицать. Звезда пульсировала, а кольцо отвечало ей. Приемник и передатчик. Нужно было только разобраться, как им пользоваться. Я поднял кольцо и посмотрел на звезду сквозь него. Огромный, судя по всему, объект без труда поместился внутри маленького серебряного колечка. И, как и в начале зимы, я снова «услышал» голос. Точнее, не услышал даже, а… почувствовал? Я не знаю, как это описать. Он прозвучал скорее как мысль в голове, но это стопроцентно была не моя мысль: «Ты смотришь не туда… Не смотри наверх…» Те же слова, что и в прошлый раз. Да черт побери, а куда мне ещё смотреть? На мгновение мне показалось, что звезда мигнула. Один раз. Я опустил руку и надел кольцо обратно на палец. Почувствовал, как теплый металл касается кожи, и по телу разливается спокойствие. Это явно был какой-то артефакт. А может, и нет. Может быть, самовнушение, самообман. Психосоматика. Ну хорошо, начал я размышлять. Допустим, я тут. Кольцо тут. А еще тут Грох, неандертальцы, Высокие и Варвара. И что? Вопрос — зачем? И что дальше? Звезда молчала. Она не хотела мне больше подсказывать. Значит, либо ответ лежал на поверхности, либо я должен был найти его сам. Ты смотришь не туда… Не наверх. А куда? Вниз? На землю? Внутрь себя? Куда?! Куда, блин?! Видимо, мое раздражение было таким явным, что Варька подняла голову, посмотрела на меня своими янтарными глазами и глухо заворчала.

— Ладно, — сказал я ей. — Пойдем внутрь. Холодно. Завтра будет новый день. Новые проблемы и новые задачи, которые нам предстоит решать. Не будем смотреть ни вверх, ни вниз, ни внутрь себя. Будем смотреть вперед. В светлое, я надеюсь, будущее.

Я встал с камня и пошел обратно к пещере, Варежка поплелась за мной, шатаясь и смешно переставляя лапы. Она уже практически спала. Мы вошли в пещеру, когда кто-то уже спал, а кто-то готовился ко сну. Грох сидел у костра и молча смотрел на огонь. Сегодня ночью он дежурил костровым. В последнее время состояние его ноги не позволяло ему ни ходить на охоту, ни даже носить дрова. И меня очень беспокоила его нога, но я не знал, чем могу ему помочь.

Я лег на свою постель, Варежка тут же забралась ко мне под шкуру, прижалась к голому боку, издала звук удовлетворения и мгновенно уснула. А я лежал и смотрел в темноту потолка пещеры. Просто лежал. На душе было какое-то странное умиротворение. Необъяснимое чувство, что я все делаю правильно и что все непременно будет хорошо. Хотя, что именно я делаю? Просто живу. Пытаюсь выжить сам и помогаю выжить другим. Так, может быть, это и есть цель? Может быть, туда и надо смотреть? Не вверх, не на себя, а просто на один шаг вперед, и снова и снова делать этот шаг. А потом делать следующий, и не загадывать далеко вперед, а жить одним днем, как птицы небесные. По-моему, об этом тоже было сказано где-то в Библии… Всё, что необходимо, тебе дадут, и дадут ровно столько, сколько надо. А больше и незачем… Значит, так и будем жить. Здесь и сейчас. А еще здесь где-то рядом был воришка. Не я, не Варька, а кто-то еще. И я найду его. Я вычислю. Я закрыл глаза и уснул.

* * *

Я услышал ледоход еще до того, как его увидел. Звук пришел утром. Я вышел из пещеры, чтобы умыть лицо и торс остатками снега (с недавних пор я стал стараться так делать регулярно), и вдруг понял, что фоновый шум леса, к которому я привык за месяцы зимы, изменился. Стандартный звуковой фон, к которому ты обычно привыкаешь, как к шуму кондиционера или проезжающего за окном трамвая, больше не был стандартным. Это был какой-то новый, еще не слышанный мною здесь звук. Глубокий, низкий. Как непрерывно гремящий гром, в который периодически вклинивается кашель простуженного великана. Граххх… Пауза, и снова граххх… и опять пауза. Звук шел от реки. Реку не было видно от места нашей зимней стоянки, она была где-то там, за холмами и лесом, примерно в часе ходьбы. Граххх-бум!

— Что это? — спросил подбежавший ко мне Прыгун, который с появлением Варвары старался вообще не отходить от меня (а точнее — от неё). Я сперва хотел ответить, что он и сам должен знать лучше моего, но потом сообразил, что у него, как и у меня, это первая зимовка рядом с большой рекой, и в прошлые зимы он с племенем, скорее всего, был далеко отсюда.

— Река, — ответил я. — Лёд ломается. Ледоход. Вода несёт лёд. Большой лёд. Когда льдины ударяются, получается этот звук.

Прыгун широко раскрыл глаза.

— Большой?

— Очень большой.

Прыгун подумал об этом. Его семилетний мозг видимо пытался визуализировать сказанное мной, с тем, что он слышал, и получалось с трудом. Вообще, то, что ему семь лет, — это я решил условно. Может ему уже восемь или даже девять. В племени никто не праздновал дни рождения и не считал, кому и сколько лет. Взрослели рано, умирали тоже рано. Двенадцатилетний подросток вполне уже мог быть полноценным охотником, а доживший до сорока — почтенным старцем. На пенсию здесь не выходили, и никаких льгот возраст не давал. Старый Зубр уже давно назывался «Старым», но когда именно к его имени добавилась эта приставка, я выяснить так и не смог. Так же было и с Прыгуном. Он выглядел примерно как наши двенадцатилетние дети, а учитывая суровые условия и особенности строения и взросления неандертальцев, я решил, что ему сейчас где-то семь лет.

— Хочу... видеть, — сказал он.

— Нет, — покачал я головой. — Опасно. Близко... нельзя. Лёд... может... сорвать... Унести. Вода... холодная. Быстрая. Умрёшь.

Прыгун серьезно кивнул. Он знал слово «умрешь». Слишком хорошо знал. Заяц умер этой зимой. Куница умерла. Дети племени Зубра учились словам: смерть, боль, опасность — раньше, чем словам любовь, тепло и ласка.

Варвара подошла к нему и села около его ноги. Прыгун был одним из немногих, кому она разрешала к себе прикасаться, и Прыгун был необычайно горд этим. За прошедшую неделю она заметно изменилась. Она явно подросла и окрепла. Но пока это все равно был забавный и немного неуклюжий щенок. Когда я нашел её, она помещалась у меня на ладонях, сейчас занимала почти все колено. Шерсть, прежде свалянная и облезлая, начала приобретать свой нормальный вид: серый верх, бурый низ и белое пятнышко на груди в форме сердечка. Глаза янтарные, с круглыми зрачками, умные. Слишком умные для дикого существа, которому суждено было прожить жизнь в волчьем логове в кругу себе подобных. Впрочем, рук и ласки она по-прежнему чуралась, и именно что «разрешала» себя трогать, да и то только избранным. Она совсем не была похожа на привычного нам щенка собаки.

Ходила и даже бегала она уже уверенно. Не шаталась, как в первые дни, когда каждый десяток шагов заканчивался падением. Теперь она передвигалась с грациозностью маленького хищника, который явно понимает, что он — хищник. И всюду она следовала за мной. Когда я шел за водой — она шла со мной. Когда я выходил по нужде — она тоже выходила. Спала уже не подмышкой у меня, как в первые дни, а возле ноги, а иногда и положив свою голову на ногу. Очень быстро я привык к ней, и сейчас мне кажется, что это продолжается не две недели, а так было всегда. Но при всей её привязанности ко мне, она как-то неуловимо давала понять, что она не игрушка, не домашний ручной питомец, а самостоятельный зверь. Я не могу привести конкретные примеры. Это взаимопонимание было у нас где-то на подсознательном уровне. Я понимал, что волк — это не собака, и вел себя соответственно. И в то же время я думал: как я жил без неё раньше?

А ночные пропажи не прекратились. После пропажи шкуры у Маты прошло еще три дня, и ночью снова пропало мясо. Дежурил снова другой, и снова никто ничего не видел. Это стало отдавать уже какой-то паранойей.

Вернулся наконец Молот со своей командой и рассказал, что небольшое стадо мамонтов остановилось в четырёх переходах от зимнего дома, и есть очень большой шанс, что дальше они не пойдут, потому что тундростепь здесь точно такая же, как и дальше, и с приходом весны пастбища откроются от снега. Мигрировать дальше у стада причин нет, если, конечно, их ничего не вспугнет. Проблема была в том, что сил нашего племени категорически не хватало для подобной охоты, а значит, следовало объединяться с соседними племенами. Такое происходило и раньше. Племена выставляли своих лучших охотников, и сборный отряд отправлялся на охоту. Вся добыча потом распределялась по справедливости на всех участников. И если провернуть подобное и в этот раз, то можно обеспечить племя и едой, и шкурами, и большим запасом жира. А из костей мамонта можно строить очень крепкие жилища. Сам я, правда, этого не видел, но мне рассказывал Грох.

Я все-таки решил сходить к реке. Один. Ну, как один. Естественно, с неразлучной со мной «боевой варежкой». Дорога заняла больше времени, чем обычно. Снег осел, подтаял, превратившись местами в кашу, в которую проваливались мои ноги. Для Варьки этот маршрут был пока еще слишком тяжелым, и я снова взял её на руки. Она не возражала, хотя носить эту тушку было ощутимо тяжелее, чем пару недель назад.

Река открылась внезапно — я вышел из-за пригорка, и там, где в прошлом году была суша, сейчас бушевал водный поток. Живой, быстрый, неуправляемый. С первого взгляда было понятно, что пока не упадет уровень, о рыбалке можно было забыть. Ледоход был в самом разгаре. Льдины — большие, размером с самосвал (если бы здесь существовали самосвалы), проплывали мимо меня, а среди них плыли средние и маленькие куски — осколки льда. Заторов в пределах видимости не было, но если ниже по течению лед встанет, то уровень воды может подняться еще выше.

Я стоял на берегу и смотрел.

В моей прошлой жизни я видел ледоход. На Печоре — каждый апрель, туристы фотографировали, дети бросали в воду камешки, старики как обычно качали головами и говорили, что «нынче не то, что давече». Тогда я усмехался над их словами, ведь всем известно, что эти разговоры ведутся испокон веков, и раньше, и трава была зеленее, и воздух чище, и струя мощней (но это опционально). Сейчас же я подумал, что, сами того не подозревая, они были правы. Этот ледоход не шел ни в какое сравнение с тем, из моей прошлой жизни. Это была мощная, неуправляемая стихия. Стихия, которая ошеломляла.

Я закрыл глаза и долго стоял на берегу, вдыхая весенний воздух. Было совершенно ясно, что о рыбалке пока не может идти и речи, а вот озаботиться изготовлением новых мереж стоило уже сейчас. Готовь сани летом, а телегу зимой. Все чаще я стал замечать, сколько же мудрости заложено в простых с виду пословицах и поговорках. Старею, что ли? Когда вернусь, нужно будет дать задание Прыгуну с Щуром заготовить побольше ивовых прутьев. Будем учиться плести. Мережи, корзины, короба. Пора, пора выходить на новый уровень снабжения. Эффективность рыбалки можно здорово увеличить.

Я собирался уже развернуться и пойти обратно, но Варвара внезапно сделала стойку и повела носом, принюхиваясь. Нюх у неё развит гораздо лучше моего, поэтому я ничего не чувствовал, а из-за грохота, издаваемого движущимися льдинами, и не слышал тоже. Она сделала несколько осторожных шагов вдоль берега, вверх по течению, и вновь замерла. Она явно что-то или кого-то чуяла. И вряд ли это было что-то опасное — уж что-что, а инстинкт самосохранения заложен в ней тысячами предков на уровне подсознания. Запах привлекал её, но заставлял проявлять осторожность. Что там? Возможная добыча? Я осторожно пошел следом за ней. Объект, привлекший её внимание, находился левее, возле небольшого ручья, впадавшего метров за сто от меня, образуя небольшую бухту с галечным пляжем. Ручей был узким — можно было перепрыгнуть, если как следует разбежаться, — и существовал, скорее всего, только во время таяния снега, а летом пересыхал, как и бухта. Вода в нем была мутной, быстрой, пузырящейся на камнях. Я пошел к ручью, Варька шла рядом со мной, так же внимательно принюхиваясь и присматриваясь. Опасности я не ощущал, да и моя спутница не проявляла беспокойства, хотя шерсть на загривке у неё и приподнялась. Любопытство толкало меня вперед. Снова вспомнилась народная мудрость, утверждающая, что любопытство сгубило кошку, но теперь я подумал, что не каждую такую поговорку следует воспринимать буквально, и, как в свою очередь говорил дедушка Фрейд, иногда банан — это просто банан. И затем я увидел их.

Зайцы. Трое ушастых сидели на повороте ручья и делали нечто странное. Они лизали камень. Не грызли, не царапали, не пытались перевернуть, чтобы извлечь клубень какой-то очень вкусной моркови, а именно лизали. Причем лизали с видимым удовольствием, зажмурив глаза, с таким выражением на мордах, какое бывает у кошек, нашедших валерьянку.

Я замер. Зайцы — животные крайне осторожные. Стоило мне сделать еще шаг, и мы оказались бы в зоне их прямой видимости, и тогда, скорее всего, они сиганули бы в кусты с такой скоростью, что я увидел бы только их серые хвостики. Варька посмотрела на зайцев, потом перевела взгляд на меня, и выражение её морды говорило: ну что, охотник хренов? Добычу брать будем или как?

Вот именно: или как. Я сделал еще один осторожный шаг. Один заяц поднял голову, посмотрел на меня, оценил расстояние и — вернулся к прерванному занятию, продолжил лизать камень! Я сделал еще шаг. Медленно. Тихо.

«Очень интересно», — подумал я. Это что же там такое на камнях насыпано, если оно для косых важнее жизни? Я сделал еще шаг, Варька не выдержала, бросилась вперед, и косых в мгновение как ветром сдуло. Варька рванула за ними по кустам, но шансов на то, что она кого-то догонит, не было практически никаких. А я посмотрел на камни, которые они лизали. Обычные речные камни — гладкие, округлые, серые, мокрые. На одном из них, где в углублении медленно испаряясь, стояла вода, я заметил белые разводы. Как будто кто-то посыпал камни тонким слоем порошка, а потом смыл его водой, но след остался, въевшийся в поры камня. Я присел на корточки, протянул руку к камню и коснулся белого развода. Палец стал белым. Какой-то порошкообразный налет. Я поднёс палец к языку… и мир остановился. Нет, не остановился, не замер, а… скажем так. Он сместился. Изменил вектор развития и градус восприятия. Провернулся на какой-то невидимой оси и уже никогда не будет прежним. Скажете, зачем столько пафоса? Сейчас поймете. У меня на языке был вкус, которого я не испытывал долгие месяцы, который я уже начал забывать. Вкус, который я считал потерянным навсегда, как вкус свежего хлеба, кофе и пива. Соль! Грубая, с примесью чего-то еще, но безусловно, несомненно и абсолютно точно — это была соль!

Мир, конечно, не остановился, это я слегка преувеличил, а вот время для меня остановилось — точно. Варька вернулась с безрезультатной погони за тремя зайцами и смотрела на меня осуждающе. Дескать, ну ты чего? Почему не побежал? Вдвоем бы мы их точно поймали. Ну как тут было снова не вспомнить народную мудрость? Ту самую: за двумя зайцами погонишься… А у нас их было три. И я не погнался за ними, я выбрал синицу в руках, впоследствии оказавшуюся килограммовым бриллиантом. Да, афоризмы из меня сегодня так и сыпятся. Я сидел у ручья на корточках, как заяц, снова и снова окунал палец в лужицу на камне, облизывал его и чувствовал, как соль растекается по моему языку, возбуждает рецепторы, посылающие сигнал в мозг, а мозг кричит: «Помнишь! Ты помнишь это! Это оно! Это то, чего нам всем не хватало!»

«Соль, — снова и снова думал я. — Черт возьми, соль… Восемь месяцев. Восемь месяцев пресной еды, четыре зимних месяца бульона без вкуса, а тут соль. И оказывается, она все это время была практически под боком!» Я знал, что неандертальцы не испытывали потребности в таком количестве соли, как мы, потому что часто употребляли сырое мясо и кровь, содержащие необходимое им количество солей. Волей-неволей мне тоже приходилось есть сырое мясо, но окончательно привыкнуть к нему я не мог и предпочитал жарить свои куски на углях или варить в воде и очень страдал от отсутствия так называемой белой смерти.

Я вспомнил, что в своей прошлой жизни я где-то читал, или дед мне рассказывал, что на севере России — в Коми, в Архангельской области, в Карелии — существуют естественные соляные источники. Подземные рассолы, которые выходят на поверхность через трещины в породе. Вода в таких источниках солоноватая — недостаточно для того, чтобы назвать её морской, но достаточно, чтобы животные приходили лизать камни, на которых остался высохший солевой налёт. Иногда люди собирают этот налет. Иногда — выпаривают воду, получая кристаллы соли.

Глава 6

Я стоял и все не мог поверить, что нашел соль. Точнее — источник соли. Зимой я не раз думал, как решить этот вопрос, прорабатывал разные варианты и не мог ничего придумать, а оказывается, он был буквально под носом, всего в часе ходьбы от пещеры. Наше золотое Эльдорадо! Решение многих проблем. И дело было даже не в придании еде привычного мне вкуса, хотя для меня это и было очень важно. Дело было в другом. Конечно, соль не решала проблему голода напрямую. Соль не насыщает, не греет и не защищает от хищников, но соль помогает сохранить мясо. Да, зимой его можно заморозить… но вот летом… Мясо, подсоленное гораздо легче и быстрее завялить, чем пресное. А пока летом оно тухнет, мухи норовят отложить свои личинки, которые превращаются потом в опарышей. В общем, КПД такой заготовки довольно низок. С помощью соли, я надеюсь, его можно будет увеличить кратно. Итак, теперь у нас есть ручей. Есть соль. Есть возможность. Теперь главное — это доказать племени, что это работает. Что из соленой воды можно получить нечто очень полезное, а потом применить это полезное на благо всего племени.

А потом организовать добычу. Хранение. Впоследствии можно будет менять соль с другими племенами на шкуры, на мясо.

Товарообмен в этом времени существует пока только в зачаточном состоянии, но он уже есть. Грох рассказывал, что какое-то племя иногда приходит и приносит какой-то «черный клей».

Примерно так я понял его объяснение. Что это такое, он показать мне сейчас не может, потому что вещь очень ценная, добывать его умеет только какое-то дальнее племя, и секрет добычи держит в тайне, меняя его на шкуры и наконечники для копий. Кстати, интересно, что имеется в виду? Нефть? Да нет, не нефть. Грох сказал, что этим клеем очень хорошо пропитывать веревки перед тем, как привязывать наконечники к копью. Тогда они гораздо лучше держатся. Возможно, какая-то смола?

Варька между тем сидела рядом и смотрела на меня осуждающе. Видимо, она все не могла мне простить, что я не присоединился к охоте на зайцев. Глупая, она еще не понимает, что в таком составе и с голыми руками наши шансы были бы равны нулю. Но зато, побеги я за ней, я не раскрыл бы загадку соленых камней, а это в данный момент куда важнее, чем даже три тощие весенние тушки ушастых. Кстати, не исключено, что зайцы приходят сюда лизать камни каждый день, и поэтому, если хорошо подготовиться, вооружиться и сделать засаду, то тогда можно будет и добыть пару-тройку тушек.

Я встал, посмотрел на голубое, с редкими белыми облаками небо, на солнце, которое грело сегодня еще сильнее, чем накануне. Надо было экспериментировать.

Довольно скоро я нашел более крупный, плоский камень с естественным углублением посередине. Поставил его на два других, в форме кирпича, так, чтобы под плоским камнем между ними осталось место, и быстро развел костер из сухой травы и хвороста. Зимой у меня было достаточно времени, для того чтобы потренироваться, и я уже умел очень ловко это делать. Нагрел камень на огне, пока он не стал горячим настолько, что вода на нем шипела и пузырилась, закипая, как на сковороде. Затем я начал набирать воду в ручье и понемногу подливать её на камень взамен выкипающей. Пар поднимался вверх, объем воды уменьшался, но я снова и снова подливал новую. Я смотрел на кипящую воду и думал, как странно выглядит моя жизнь теперь: менеджер по логистике, футболист, сидит у костра и выпаривает воду из ручья, чтобы получить соль. Ту самую, стоящую в моем мире копейки. Ну ладно, при мне уже не копейки, но во времена молодости моих родителей точно так и было. Семь копеек за килограмм, кажется. Примерно через полчаса в углублении камня была уже не вода, а жидкая кашица — мутная, грязноватая, с плавающими в ней частицами песка и глины. Я перестал подливать воду и дождался, пока она полностью выкипит. Кашица загустела, потемнела сильнее и начала кристаллизоваться. Я потушил огонь под камнем и начал ждать, пока он остынет. Примерно через полчаса в углублении лежали кристаллы. Конечно, это была не та магазинная соль. Кристаллы были некрасивыми, грязноватыми. С примесью серого, желтого и зеленоватого. Неровными. Разного размера — от небольших песчинок до рисового зерна. Некоторые даже чуть крупнее. Но это была соль! И я был в этом уверен. Это была соль, которая для меня сейчас была ценнее серебра, золота и платины вместе взятых. Я взял один крупный кристалл и положил его на язык.

СОЛЬ!!!

Настоящая, соленая, мать её, соль! Сильная! Острая! Взрывающаяся на языке тысячей иголочек, каждая из которых кричала: «Помнишь меня? Я — вкус жизни! Я — то, без чего всё — другое!» Кто там что-то ляпнул про белую смерть? Эх, господа, господа… не дай вам Бог оказаться на моем месте. Кстати, о Боге… Я снял с пальца кольцо и прижался к нему губами. «Господи, если это ты, то спасибо тебе! Это был лучший из возможных подарков!» Кстати, если не ошибаюсь, где-то в Библии было сказано про соль как о важнейшем в жизни, в том ключе, что любую пресную пищу можно сделать соленой, и только если сама соль потеряет вкус, то никак ты его уже не вернешь. И именно сейчас я понял, что имелось в виду. Ну ладно… пусть не понял, а подумал, что понял. Надеюсь, что понял и понял правильно.

Варвара лежала рядом, греясь на солнышке, и как будто даже задремала, хотя уши её периодически поднимались, даже во сне контролируя обстановку вокруг. А я закрыл глаза и сидел так несколько минут. Просто чувствовал на языке вкус соли и позволял себе не думать больше ни о чём. Потом я открыл глаза, собрал все кристаллы в ладони. Получилось почти две горсти. Граммов сто, может сто пятьдесят. Сделал кулечек из березовой коры, аккуратно пересыпал свое сокровище в него и пошел домой.

Теперь у меня была соль, и я знал, что с ней делать.

* * *

В пещере все были заняты своими делами. Мата что-то варила в «котле» прямо на улице. Грох сидел на солнышке у входа в пещеру и отбивал что-то из камня. Видимо, мастерил наконечник, или нож, или скребок. Он бил одним камнем по-другому медленно, с частыми паузами, чтобы дать отдохнуть руке, которая, похоже, тоже начинала его подводить. Дети играли недалеко какими-то костями, и даже Старый вышел из пещеры на солнце — чуть ли не первый раз за зиму. Не было только команды охотников.

Я подошел к Старому и вкратце рассказал о том, что вода поднялась и мерёжи, скорее всего, унесло, так что нужно будет сделать новые. О том, что в ближайшее время о рыбалке можно даже не думать, а потом, не став ходить вокруг да около, рассказал о зайцах, лижущих камень, а после достал кулек с солью, развернул и положил его на камень перед Старым.

Все, кто был рядом, подошли и тоже смотрели, но ничего не спрашивали. Молчал и Старый. Видимо, ждал, когда я сам что-то поясню.

— Соль, — сказал я, и голос мой был ровным и спокойным. — Нашел… сегодня. Там… В воде ручья. Это то, что лижут зайцы. Вода… Варил на камне… Вода ушла… это осталось.

Ответом мне была тишина. Все смотрели с недоумением, не понимая, что это такое, зачем оно нужно и как вообще реагировать на какие-то новые причуды этого странного чужака.

Первой не выдержала Мата. Она подошла ближе. Посмотрела на кристаллы. Потом на меня. И снова на кристаллы.

— Что... это? — спросила она. — Песок? Магия? Грязь?

— Соль, — повторил я. — Белый... вкус. Попробуй. Маленько. На... язык.

Мата колебалась. На её лице была написана борьба любопытства с недоверием. Чтобы развеять её опасения, я взял один кристалл и первым положил его себе на язык. Мата все еще колебалась, но тут Старый протянул свою костлявую, с узловатыми пальцами руку, взял пару кристаллов, поднес ко рту и положил на язык.

Несколько секунд он молчал. Брови его чуть приподнялись, глаза расширились, он пожевал губами, и было совершенно непонятно по этой реакции, какое впечатление на него произвел вкус кристалла.

— Горько, — сказал он. — Сильно горько. Но не горько как трава, и не горько как дым. Горько как… — он пожевал губами. — Горько — как кровь, и как вода бежавшего охотника. — Он перевел взгляд на меня. — Зачем нам горький песок, Дан?

Я понял, что он хотел сказать. Естественно, если в их мире не использовалась соль, то не было и понятия «соленый», а наиболее близкое из вкусовых ощущений к соли — это, конечно, горечь. Особенно когда соли очень много. А кровь и правда была солоноватой. А еще, конечно же, соленым был пот. Именно это и имел в виду Старый, говоря о воде бегущего воина, а не то, что кто-то из вас мог подумать. Хотя моча тоже могла быть соленой, но проверять мы не будем. Кстати, из-за того, что здесь я потреблял много меньше соли, чем в своем мире, то и пот мой был не таким соленым, как раньше.

— Острый, горький песок, — резюмировал Старый. — Зачем он нам, Дан? — повторил он свой вопрос.

В это время не выдержал Грох. Он тоже подошел и, взяв кристалл, положил его на язык. Его лицо повторило эмоции, которые только что были на лице у Старого. Брови подпрыгнули, губы растянулись в полуулыбке и гримасе удивления. Мата была третьей. Она брала кристалл осторожно, словно змею, готовая тут же бросить его, если он вдруг зашипит. Взяла самый маленький, положила на кончик языка. Распробовала вкус, сморщилась и… выплюнула с выражением неудовольствия на лице, вытирая язык ладонью.

— Странный, — сказала она, отплевываясь. — Плохой горький песок. Глупый Дан.

Ну что же, спасибо на добром слове. Награды в первый же день я и не ждал. Предполагал, что это будет непросто. Ничего, ничего, будем считать, что проигран только первый бой, но не сражение. Посмотрим, как ты запоешь, моя дорогая Мата, когда увидишь, что мясо и рыба, пропитанные солью, вялятся в четыре раза быстрее, в них не заводятся черви, и хранится оно потом в разы дольше.

Дети осмелились попробовать самыми последними. Их реакции были смешными.

— Горько! — сказал Прыгун и сразу же попросил добавки.

— Странно, — сказал Щур и продолжил рассасывать кристаллы, изучая ощущение.

А Молот? А вот Молот не подошел. Он стоял у входа в пещеру, скрестив на груди руки, и смотрел на происходящее с таким выражением, как будто хотел сказать: «Опять ты. Опять что-то придумал. Опять привлекаешь к себе внимание племени». Хотел сказать, но ничего не сказал. Не подошел, не взял кристалл, не попробовал. Развернулся и так же молча пошел в пещеру. «Невелика потеря», — подумал я. Молот испытывал ко мне некое чувство зависти. Я пришел в племя недавно, не был членом семьи по крови, но уже не первый раз привлекаю к себе внимание племени. Благодаря мне все спят теперь на усовершенствованных лежанках, благодаря мне нам всю зиму не угрожали «высокие», благодаря мне мы зимой ели рыбу чаще, чем раньше, и добыть её было проще. И вот я опять что-то принес. Естественно, он переживает.

Когда интерес и ажиотаж вокруг новой вещи немного утих, я, насколько смог, объяснил значение того, что нашел.

— Это — соль, — сказал я, держа в руках горсть кристаллов, как драгоценность. — Соль... сохраняет... мясо. Мясо... без соли — портится. Через... два... дня... три. Мясо... с солью — живёт. Долго. Может... десять дней. Может... больше. Если... сушить... с солью — ещё... дольше.

— Пробуй, — сказал Старый. — Ты странный, Дан, но у тебя есть знание. Знание, которое помогает. Если ты прав и сейчас, то ты принес хорошую вещь и хорошие новости.

Мата смотрела недоверчиво. Ей не понравился вкус соли, она не верила, что этот предмет может быть полезным.

— Мясо будет горьким, — сказала она.

— Не горьким, — поправил я. — Соленым. Но это ничего. Сейчас вы все пробовали соль в чистом виде, поэтому вкус кажется вам излишне резким. Посоленный продукт не будет так сильно горчить. Ну и потом, мясо всегда можно будет вымочить в воде, и лишняя соль уйдет.

— Не знаю… — неуверенно покачала головой Мата. — Дан делать. Потом я смотреть.

— Зима была плохая, — продолжил я. — Мало мяса. Если бы была... соль — мы сохранили бы больше. Меньше голодали. Теперь я знаю, где... брать. Можно... делать... много. На всю следующую зиму.

Старый Зубр выслушал меня. Посмотрел, прищурившись, пожевал губами и наконец выдал свой вердикт:

— Как... холод... но лучше, — сказал он. — Холод... убивает... медленно. Это... спасает... быстро. Хорошая... сила. Сила... ума. Ум — хорошая... сила. Делай, Дан. Потом покажешь.

Ну что же… Это тоже победа. Доверяй, но проверяй. В результате этого обсуждения мне было разрешено засолить два куска мяса из сегодняшней добычи. Охотникам посчастливилось поймать небольшую косулю. Семья животных, спасаясь от охотников, бросилась в реку, чтобы переплыть на другой берег, а одно животное, видимо, было слабее других и, не проплыв и трети, повернуло обратно. Ослабленное, оно из последних сил выбралось на берег, где его уже ждали Молот с охотниками. Так что сегодня у них была хорошая добыча. И большинство на ужин ели мясо сырым. Я же, чуть не дрожа от предвкушения, натер свой кусок мяса солью, насадил его на деревянную палку и обжарил над костром. Эх, еще бы перчика с лаврушкой — и был бы шикарный шашлык. Но и так получилось здорово. Варьке достался сырой кусок. Не потому, что мне было жалко, просто ей так привычнее. Я дал попробовать готовое мясо с солью Гроху. Я думал, что вкус будет непривычным и неприятным для него, но неожиданно ему понравилось.

— Хорошо, Дан, — сказал он. — Хорошая... находка. Но ты другой, Дан. Кто ты?

Вопрос поставил меня в тупик. Эх, Грох… Да если бы я сам знал, кто я. Человек. Менеджер, футболист. Попаданец без опыта работы. Член племени Зубра. Хитрый полоз. Именно этому слову было созвучно мое имя на языке племени Зубра. Я ничего ему не ответил. Можно сказать, что вопрос был риторическим. Грох задавал мне его уже не первый раз. Да я и сам часто задавал его себе.

* * *

На следующий день Старый отправил охотников к ручью, чтобы выследить зайцев, остальные члены племени занимались своими делами, благо дел всегда хватало. Отправил, кстати, не зря: когда они вернулись, то принесли оттуда тушки двух зайцев. Третьего, оказывается, тоже могли добыть, но специально не стали этого делать, чтобы он мог привести к горьким камням новые жертвы. Вот так. Даже в первобытной охоте была своя тактика и стратегия. Вечером Старый Зубр собрал всех членов племени на большой совет. Собрались все. Даже женщины с маленькими детьми и Сыч — второй старик племени, о котором я знал очень мало. Почти столько же, сколько и в первые дни, когда я здесь появился.

Сыч. Я смотрел на него внимательно, потому что раньше никогда не обращал внимания. Он был маленьким и очень худым. Сухим, как ветка. Лицо его было густо покрыто сетью морщин, и даже как будто складок, кожа обвисла, как старая ткань. Глаза Сыча были большими, темными, блестящими, почти без белков. Он смотрел на мир, никогда не моргая, ну или моргая реже, чем положено нормальному человеку.

Я подошел и сел рядом с Грохом. Сыч посмотрел на меня, и я выдержал этот взгляд. Он отвернулся, но сделал это с таким видом, как будто все про меня знает. Знает даже то, чего пока еще не знаю я сам. Интересно, подумал я, он союзник мне или враг?

Старый Зубр начал совет без предисловий. Неандертальцы вообще не страдали многословием, а Старый особенно.

— Лёд уходит… Река открылась, белая вода становится прозрачной и уходит в реку. Скоро вся белая вода уйдет. Откроются пастбища, придут зубры, вернутся мамонты. Одна семья мамонтов уже вернулась. Вопрос… — он посмотрел вокруг, ненадолго задержав взгляд на каждом. — Куда идет племя Зубра? Остаемся здесь? Или уходим?

И началось обсуждение. Первой высказалась Мата. Она говорила от имени всех женщин. Очевидно, они уже обсуждали это в своем кругу, и поэтому никто из женщин ей не возражал. Все молча слушали с напряженным выражением на лицах. Мата сказала:

— Высокие близко. Белая вода защищала. Сейчас белой воды не будет. Они… Нашли нас… однажды… Могут найти снова… Лучше уйти. Дальше... Туда, где их нет… Вернуться потом, когда снова придет белая вода.

Мату поддержал прибившийся к племени охотник из племени Старого Орла. Ми-ха сказал:

— Они пришли… Вдруг… Никто не ждал. Я был на охоте… Вернулся – все… Высокие убивают… Надо уходить. Туда, где они не найдут.

Но были и те, кто высказался против. Например, Грох сказал:

— Уходить... куда? — голос его был слабее, чем раньше. — Путь тяжелый... Дети... слабые. Старый... слабый. Я... (он посмотрел на свою ногу) ... слабый. Если... пойдём — кто-то... умрёт... по... дороге. Может... многие. Лучше... ждать. Здесь... пещера. Здесь... огонь. Здесь — лучше... чем... дорога.

Мне тоже не хотелось уходить, и тому было несколько причин. Во-первых, мне хватило прошлогоднего путешествия, когда я провел в дороге практически все лето. Кстати, из-за этого перехода пострадало и племя тоже: мы не смогли запасти на зиму травы, нам пришлось оставить много мяса и шкур зубров после удачной охоты. Во-вторых, неандертальцы привыкли постоянно находиться в движении, они не обрастали скарбом, тысячелетиями мигрируя следом за стадами живности, будь то зубры или мамонты. Они не занимались земледелием, не строили дома, если не считать домами разборные постройки из ребер мамонтов и шкур. Я же абсолютно не ощущал себя кочевником. Мне нравилось жить на одном месте. Я считал лучше любого в племени, а потому с удовольствием занимался планированием и был готов делать запасы, прекрасно понимая, чего и на сколько хватит. Ну и самое главное: здесь я нашел соль, и было очень мало шансов, что нам на пути встретится еще один солевой источник. Насколько я помню, открытых залежей или разломов в этой части земли тоже нет. Вроде как в мое время добывают соль в Березниках, но, во-первых, это достаточно далеко, во-вторых, даже там она залегает на глубине четырехсот метров, ну и самое главное — это не соль натрия, а соль калия. Вроде бы тоже соленая, но, как говорится, есть нюанс. А еще Грох, несомненно, был прав в том, что наши старики и дети не выдержат такого перехода, а люди сейчас были нашим главным богатством. После гибели группы Гроха, с которого можно сказать и начались мои приключения здесь, племя было весьма малочисленным. В общем, я тоже высказался за то, чтобы остаться.

Когда высказались все, Старый Зубр принял решение и огласил свой вердикт:

— Зима... почти... ушла. Солнце... высокое. Через... руку... (пять дней) ... белая вода уйдет. Тогда — земля... будет... вязкая. Тогда — идти... тяжело. А сейчас идти — рано. Решим... потом. Сейчас — (он посмотрел на меня) ... Дан... нашёл... соль. Здесь... соль. Там (он махнул рукой в неопределённом направлении, означающем «где-то там») — не... знаем. Соль... важнее... нового... места. Остаемся. Пока.

Ключевое слово «пока». Оно означало, что решение о переходе поставлено на паузу и снова будет обсуждаться, когда сойдет снег и подсохшая земля станет пригодна для путешествий. О слабости себя, Гроха или детей Старый не сказал ни слова. Но зато он сказал про мою соль. И это означает, что если я смогу доказать эффективность своей находки, это станет еще одним аргументом в пользу того, чтобы остаться. Такое простое слово «пока», но как много оно в себя вместило.

Решение было принято, и я был согласен с планом. Более того, я предложил бы его сам, будь я на его месте. Ведь, как бы мне ни хотелось остаться, я прекрасно понимал, какие риски связаны с этим решением. Старый отвечал за все племя, и я его понимал.

* * *

Поздно вечером я лежал и думал, что сегодня был очень хороший день. Мои соплеменники этого еще пока не осознавали, но использование соли и правда может здорово облегчить им жизнь. Варька уже давно сопела у меня в ногах, а я лежал и мечтал, что очень скоро стану королем своей солевой корпорации. Мы будем заготовлять мясо впрок, будем менять соль на шкуры, дрова и еду с другими племенами. Да что там менять, мы сделаем соль аналогом современной валюты, и у нас будет самый большой валютный резерв и «печатный станок». Если только я не облажаюсь и смогу правильно засолить мясо. На словах-то все вроде просто, но на деле я этого никогда не делал. Рыбу в деревне на каникулах вялил, а вот мясо — нет, но думаю, что справлюсь. В конце концов — принцип тот же. Губы мои растянулись в мечтательную улыбку, и я сам не заметил, как заснул.

Глава 7

Я проснулся от крика. Варька лежала у моих ног и скалилась в ту сторону, где суетились и что-то кричали люди. Громче всех кричал Рёв. Эмоции в его крике преобладали над фактами, и я мог понять только, что что-то произошло, а вот что именно? У Рёва что-то пропало. Наконец он смог выражаться более осмысленно.

— Нож! Ножа нет!

У Рёва пропал нож. Его реликвия, его гордость, его самая большая ценность, которой он гордился и берег как зеницу ока. Обоюдоострое каменное лезвие, костяная рукоятка с искусно вырезанной на ней медвежьей головой. О том, что он сам его где-то потерял или дал кому-то попользоваться и забыл, не могло быть и речи. Рёв не расставался с ножом никогда и, даже ложась спать, клал его под голову. И вот сегодня утром он проснулся, а ножа нет.

На улице уже значительно потеплело, поддерживать костры всю ночь необходимости не было, поэтому ночью никто не дежурил. Соответственно, не было и свидетелей. Идеальное преступление.

Я встал, сладко, до хруста, потянулся, а потом пощупал рукой под своей постелью. Мой нож — тот самый, что сделал мне когда-то Грох, — был на месте. Хорошо. И вдвойне хорошо, что меня снова не обвинят. А вот плохо то, что среди нас все же был вор, и его нужно было как-то вычислить, а как — совершенно непонятно.

Я прошел к центру пещеры, туда, где собралось большинство народа. Рёв стоял посреди пещеры, опустив руки; вспышка ярости внезапно сменилась какой-то растерянностью. На глазах его были слезы, а выражение лица напоминало ребенка, которому сказали, что Деда Мороза не существует и подарков на Новый год не будет. Причем сообщили ему это за пять минут до полуночи.

— Нож... был... тут! — он указывал на пустое место на своей лежанке, где, по его словам, лежал его костяной нож каждую ночь. — Тут! Я... положил! Вечером! Перед... сном! А... утром — нет!

Внезапно его взгляд встретился с моим.

— Опять! — уверенно сказал он. — Ты, опять! Пока тебя не было, ничего не пропадало!

Здравствуйте, приехали! Ну, сегодня-то я точно спал, как и все остальные, но нетрудно понять, почему подозрение в первую очередь падает на меня. Все же я был пришлым, не родным по крови. Хотя Ми-ха тоже пришел в племя недавно и даже позже меня, но его почему-то не подозревали. Видимо, потому что он все же был неандертальцем и внешне походил на моих соплеменников гораздо больше, чем я. Да и склад мышления, поведение и характер у него были их, поэтому он влился в племя гораздо быстрее, чем я. Они его не подозревали. А вот я — наоборот. Ведь, если вдуматься, логика во всем этом присутствовала. Если раньше краж в племени не было, а теперь появились, то вполне возможно, что преступник — кто-то из новеньких. Новичков двое. Я и он. Я не мог, уж в себе-то я был точно уверен, а вот он? Я невольно нашел его взглядом и с удивлением увидел, что он также, как и Рёв, смотрит на меня подозрительно.

— Три раза! — вдруг выкрикнул Рёв, и в голосе его звучала железобетонная уверенность. — Три раза! — Для верности он даже показал всем три пальца. — Мясо, шкура, теперь нож! Ты думаешь, мы глупые? Ты думаешь, мы не видим?

Здрастье, приехали! Это была первобытная логика, но ведь если разобраться, только что я подумал почти так же, с той только разницей, что я не стал никого обвинять вслух. Ну а в самом деле, какие еще могут быть варианты? Нет, возможен вариант, что мясо съели, а кроличья шкурка и нож были украдены специально, чтобы меня подставить, но мне кажется, это слишком сложно для мышления людей этого времени. Да и в таком случае логично было бы подкинуть их мне, вот тогда бы я точно не отвертелся. Но шкуру так и не нашли, а нож пока еще и не искали. От этой мысли я похолодел. А что, если нож потому и пропал, что похититель не догадался подбросить мне улику, украв шкурку, а теперь сообразил и именно для этого выкрал нож? Так, стоп, это уже попахивает паранойей. Во-первых, вот это уже действительно будет слишком сложно, а во-вторых, ночью меня охраняет Варька, и вряд ли она позволила бы кому-то подкрасться к моей лежанке незамеченным. Сон у неё очень чуткий. Да и кому это могло понадобиться? Явных недоброжелателей у меня в племени не было. С некоторой натяжкой таким можно было считать Молота, но его бы волчица точно не подпустила.

— Я не брал, — сказал я максимально ровным голосом. Хотя для того, чтобы сделать это, мне пришлось приложить некоторые усилия. Сердце у меня в этот момент колотилось дай бог. — Ни мясо… Ни шкуру… Ни нож. Я не вор.

— Кто тогда? — спросил Рёв. И в словах его почти физически ощущалась боль потери. Мне даже было немного его жалко. Кроме того, что нож был инструментом, именно этот нож был практически произведением искусства. Я знал, как он дорог Рёву.

— Не знаю, — честно ответил я. — Но… найду. Я… найду… кто. Дайте мне время.

— Время? — переспросил он. — У тебя... было... время. Мясо... пропало — ты... здесь. Шкура... пропала — ты... здесь. Нож... пропал — ты снова... здесь. Сколько... времени... тебе... нужно? Сколько еще вещей... должно... исчезнуть?

Старый снова не вмешивался. Просто наблюдал за перепалкой из своего угла. Грох сидел на своей лежанке, его нога была вытянута вперед, а лицо искажено гримасой боли, но глаза его смотрели на меня, как мне показалось, с поддержкой.

Даже Прыгун выглядывал из-за спин старших, не решаясь подойти ко мне, но в его взгляде мне чудился вопрос: «Что опять ты натворил, странный Дан?»

«Ничего», — хотелось мне ответить ему. «Я здесь снова не причём, и именно в этом моя проблема. Потому что, если бы я сделал хоть что-то из того, в чем меня обвиняют, то я смог бы это объяснить. Даже если не им, то уж самому себе — точно». А сейчас мне просто нечего было сказать. Вещи пропадают, и все думают, что это я.

— Я... предлагаю... следующее, — сказал я громче, обращаясь ко всем сразу. — Я буду смотреть. Ночью. У запасов. У мест... где... лежат... вещи. Каждую... ночь. Пока не поймаю.

Пещера замолчала. Все услышали меня. И несомненно услышал преступник тоже. Конечно, это было ошибкой. Теперь он предупрежден о засаде и наверняка затаится на несколько дней, до тех пор, пока я не потеряю бдительность. Да, Данила… Ну и кто тебя, спрашивается, тянул за язык? Засада несомненно нужна, но не такая же откровенная.

Все переваривали сказанное мной. Ночное дежурство для того, чтобы поймать вора, который, возможно, был я сам. Это было либо доказательством моей невиновности, либо очень хитрым ходом с моей стороны.

Молот первым выразил свое сомнение:

— Ты дежурил, когда пропало мясо. Не увидел.

— Да, но я дежурил у костра и не знал, что нужно сторожить мясо, — парировал я. — Тогда я спал… или почти спал. Теперь не буду. Буду бодрствовать всю ночь. Каждую ночь, пока не поймаю вора.

— Если ты не будешь спать каждую ночь, — снова возразил Молот, — то днем ты не сможешь охотиться и кормить племя. Зачем ты нам тогда нужен?

Это снова был весомый аргумент с его стороны.

— А если это ты сам? — неожиданно спросила Мата. — Кто будет смотреть за тобой?

Хороший вопрос. А главное — логичный. Я понял, что мои предложения сейчас провалятся, но тут помощь пришла с неожиданной стороны.

— Сыч будет, — сказал со своего места Старый Зубр.

Все повернули головы в дальний угол пещеры, где, опираясь на палку, стоял Сыч. Он медленно поднял голову, посмотрел на Старого Зубра, потом на меня. Его большие темные глаза пробежали по всем находящимся в пещере, не исключая Варвару, и вернулись к Старому Зубру.

— Сыч… будет, — подтвердил он. — Дан... ищет, Сыч смотрит. Ночь... его... стража. Если... найдёт — хорошо. Если... нет — будем... думать... другое. Двое глаз лучше, чем одни.

Старый кивнул. Решение принято: Дан плюс Сыч — ночные дежурства, начиная с этой ночи.

— А днем на охоту! — добавил Молот.

— И горький песок для мяса, — напомнила Тина.

Ага, блин! Вспомнился анекдот про солдата, которому не хватало только фонарь на лоб привязать, чтобы он еще и ночью плац подметал, но я и так уже был назначен на ночь. Без фонаря.

Грох попытался встать, видимо, чтобы что-то сказать, но его нога предала его, он застонал и сел обратно на свою лежанку, схватившись за колено. Лицо его исказила гримаса. Я бросился к нему, толком не зная еще, чем я могу помочь. Я протянул ему руку, и он, схватившись за неё, поднялся, встал рядом со мной и сказал:

— Я тоже могу смотреть ночью. Не за Даном, за вором. Полночи буду дежурить я, а полночи Дан. Тогда… он сможет… охотиться днём.

Это было воистину соломоново решение, и оно устроило всех. Наверное, всех, кроме Рёва. Он просто отвернулся и медленно побрел к выходу. Он выглядел разочарованным. Он хотел действий прямо сейчас. Хотел получить назад свой нож. Хотел, чтобы виновный был наказан, но вместо наказания он получил только обещание, а обещания — это плохое утешение, особенно когда пропал твой любимый нож.

Мата кивнула, соглашаясь, но без энтузиазма. Она поверит, когда увидит результат, не раньше. Все остальные тоже вернулись к своим занятиям, а я стоял в центре нашего зимого дома с Варькой, севшей у моих ног. Она последовала за мной и теперь спокойно сидела, наблюдая за происходящим своими очень умными янтарными глазами.

* * *

Варвара росла гораздо быстрее, чем я ожидал. За две недели, прошедшие с того момента, как я принес её из волчьего логова, она увеличилась в размерах вдвое, если не больше. Шерсть её стала гуще, на ней проявился явный рисунок, уши поднялись и заострились, морда удлинилась, потеряв щенячью округлость, а хвост, такое ощущение, что порой жил своей собственной жизнью, как самостоятельное существо.

А еще она играла. Это было слово, которое я не предполагал использовать по отношению к будущей волчице, но — факт! Она играла! Подбирала палки и кости: любого размера, от совсем маленьких до полуметровых, тащила на свое место и грызла. Потому что чесались зубы.

Она по-прежнему рычала на Молота. На остальных — нет. Впрочем, могла зарычать и на любого другого, кто попытался бы её погладить или вторгнуться в её личное пространство, но на Молота она рычала почти всегда, когда его видела. Каким-то безошибочным волчьим нюхом она чувствовала его негативное к ней отношение и отвечала взаимностью. Впервые это произошло после возвращения Молота из разведки по следам мамонтов. Я сидел около очага и помогал Мате разделывать куропаток, а Варька дремала у моих ног. И вдруг она подняла голову, вскочила на лапы, которые тогда держали её еще не очень хорошо, и издала этот рык. Несмотря на небольшие размеры щенка, рычание получилось вполне правдоподобным и доходчивым. Это была угроза. Предупреждение. Не подходи. Ты чужой. Уходи. Молот, собиравшийся подойти к костру, остановился в нерешительности, посмотрел на неё, потом на меня. Я думал, что он сейчас разозлится, закричит или даже набросится на щенка, но он только усмехнулся, если эту гримасу можно было назвать усмешкой, и сказал, тщательно скрывая раздражение:

— Умная… зверь. — И ушел.

Он смог не проявить агрессии, скрыть её. Но скрыть от людей, а не от животного. Варька все равно чувствовала его неприязнь и платила той же монетой. Не нападала, не пыталась укусить, а просто обозначала свое отношение. А Молот с тех пор стал обходить её стороной. Не явно, не демонстративно, просто… если я с Варькой сидел у одного края костра, то он садился с противоположной стороны. Если мы стояли у входа, он проходил, стараясь держаться подальше и вдоль стены. Варвара приняла в члены своей семьи меня, Тину, Прыгуна (да и других детей), а остальных просто игнорировала.

Дети приняли её в свой круг быстрее, чем взрослые. И если Щур с Чиром все равно опасались, то Прыгун был просто без ума от своей новой подружки. Он был её главным фанатом! Он подходил каждый день и приносил ей подарки: птичьи косточки, кусочки шкуры, красивые камешки и палки. И если обрывки шкурок и камешки она игнорировала, то палки очень любила и принимала всегда с благодарностью.

Наслушавшись моих рассказов о собаках, Прыгун пытался научить её командам.

— Принеси! — говорил он, бросая палку и ожидая, что Варька побежит за ней.

Она смотрела в ответ недоуменно, и в этом взгляде мне виделся всего один вопрос: «Ты что, всерьез думаешь, что я сейчас побегу?»

— Сидеть! — не сдавался Прыгун, но она и так уже сидела.

— Голос! — Прыгун издавал различные звуки, пытаясь заставить волчонка говорить. И естественно, снова терпел неудачу. Варька зевала и показывала своему учителю язык. А может быть, и просто зевала.

Но Прыгун не расстраивался и не сдавался. Он вообще был весьма целеустремленным пареньком, схватывал многие вещи на лету и понимал то, что я не мог объяснить, например, Молоту или Гроху. Поэтому он продолжал «заниматься» с Варькой, а я им не препятствовал, рассудив, что если он научит её слушаться, то, значит, можно научить и других волков. Видимо, как-то так и должны будут впоследствии появиться собаки. Мне говорили, что попытки приручить волка были в других племенах, но окончились плачевно, но мы с Прыгуном не сдавались. Ведь, во-первых, там пытались подчинить более взрослую особь, а наша Варька попала к нам вскоре после рождения и не успела обрести волчьи привычки. А второе, и более, на мой взгляд, важное: приручением занимались люди, абсолютно не имеющие такого опыта. Я тоже не был хендлером или кинологом, но все равно знал и понимал в дрессировке в разы больше местных.

Щур вел себя иначе. Он не пытался командовать, он просто подолгу сидел рядом и наблюдал. Изучал. Смотрел, как она спит, как ест — быстро и жадно, почти не жуя, заглатывая свою порцию мяса. Как она моется языком. Как она играет с палкой. Иногда Варька позволяла Щуру трогать себя, иногда — нет. Именно трогать, не гладить. Гладить её не мог никто, кроме меня, да и у меня создавалось впечатление, что она не получает в этот момент того удовольствия, которое испытывают собаки, а просто терпит. Когда она не разрешала Щуру себя трогать, он не обижался. Просто принимал это как данность и… продолжал наблюдать.

Чир постоянно, безостановочно задавал вопросы.

— Почему она серая?

— Потому что... такая... порода. Волки... бывают... серые. Бурые. Белые. Чёрные.

— А бывают синие?

— Нет, Чир, синие не бывают.

— Почему?

— Потому. Просто... нет. Не... получается... синий... волк.

— А почему?

— Чир,... я не знаю почему. Спроси... Старого. Может быть, он знает.

И Чир послушно шел спрашивать Старого. Я не знаю, что тот ему ответил, возможно, что-то про духов-волков и цвет неба, но Чир вернулся удовлетворенный и не задавал вопросов про синих волков еще три дня. Зато сразу переключился на:

— Она вырастет большая?

— Думаю, да. Очень большая.

— Больше мамонта?

— Нет, не настолько большая.

— Больше... больше Гроха?

— Ну... может... не... больше... Но... большая. Сильная. Опасная... для... врагов. Для... друзей — нет.

— А мы... друзья?

— Если... ты не будешь её обижать и отбирать еду — тогда да. Тогда мы друзья. Ты и Варвара — друзья.

— А если... буду?

— Ну, тогда… Тогда она тебя... укусит. И я не обвиню её.

Чир подумал об этом долго и очень серьезно. Реально серьезно: он наклонил голову и нахмурил лоб. Потом удовлетворенно кивнул:

— Не буду. Тогда мы — друзья!

Чир протянул руку Варваре как для рукопожатия, но она лапу давать не умела, поэтому понюхала его руку, лизнула один раз и отвернулась. Для Чира это было высшим знаком доверия. Все здесь знали, что если кто-то поворачивается к тебе спиной, значит, он тебе доверяет.

Наступила первая ночь моего дежурства. С вечера я лег спать, и, как мы и договаривались, дежурил Грох: больная нога все равно не давала ему сразу заснуть. А примерно в середине ночи он разбудил меня. Я не знаю, сколько было времени, да и никто не знал, часами здесь пока еще не пользовались (впрочем, как и календарем), но Грох как-то безошибочно определил, что пора. Надо сказать, его внутренний хронометр и правда работал весьма точно. Грох, тяжело дыша, поковылял к своей лежанке, а я, потягиваясь и зевая, потопал к малому очагу, у которого уже ждал меня Сыч. А может, и не ждал, а просто сидел, но я все равно решил подсесть и поговорить. Я подошел, сел напротив. Между нами — только небольшой огонь и тлеющие угли, дававшие достаточно света, чтобы видеть лица, но недостаточно, чтобы различать детали.

Мы смотрели друг на друга.

— Ты… не спишь? — задал я самый дурацкий в этой ситуации вопрос, чтобы хоть как-то начать диалог.

— Сыч… слушает… — ответил он. — Ночь говорит с Сычом. Днём не слышно. Шаги… голоса… ветер… Все шумит. А ночь тихая. Ночь знает и говорит правду.

— Что именно ты слышишь ночью? — спросил я.

Сыч помолчал, раздумывая над моим вопросом. Он пожевал губами, словно пробуя слова на вкус, и наконец сказал:

— Много. Белая вода... уходит. Деревья... растут. Прозрачная вода... бежит... в реке. Звери... ходят. Некоторые — близко. Некоторые — далеко. Иногда — то, что... не... зверь. То, что... ходит... как... зверь. Но... не... зверь. Много…

После его последних слов по спине у меня пробежал холодок.

— Что... значит... «не... зверь»?

Сыч посмотрел на меня. В его больших, темных глазах плясало отражение огня костра.

— Маленькое. Быстрое. Не пахнет, как зверь… Пахнет… старым... Гнилым… Тем, что должно быть в земле, а оно ходит.

Теперь уже я начал сомневаться в адекватности старика. Что это за оживший мертвец такой получается? Пахнет падалью, должно быть в земле — это что? Похоронено, что ли? Но оно ходит. Наше мясо ворует карлик-зомби? Нет, кому-то из нас двоих точно пора в психушку. Одна проблема: их пока еще не изобрели.

— Маленькое… Старое… — медленно повторял я, обдумывая и взвешивая каждое слово. — Пахнет падалью, ходит как животное, но не зверь… Приходит по ночам… Ворует вещи и еду. Сыч, ты сам видел его? Кто это?

— До тебя… — ответил Сыч. — До волка… до горького песка… Было всегда… Брало… мелкое. Кости… объедки… То, что никто не считал… Потом больше… Теперь стало брать то, что заметили люди…

Ну, честно говоря, я растерялся. С одной стороны, слова Сыча подтверждали мою невиновность, а с другой… С другой — это был какой-то полный бред. Зомби-полузверь, ворующий под покровом ночи вещи и еду. Чертовщина какая-то… А с другой стороны, а что, мало в моей жизни в последнее время происходило непонятного? Начиная с переноса сюда (я, кстати, так еще и не понял до конца, куда это — «сюда») и заканчивая пластиковым амулетом, снятым мной с шеи «высокого». Так что отвергать что-либо только потому, что это звучало бы неправдоподобно в двадцать первом веке, я уже не рискну. Тем более что это вроде как подтверждает мою невиновность.

— Ты… скажешь им? — спросил я. — Старому? Другим?

Сыч в ответ лишь покачал головой.

— Но почему?

— Они не поверят, Дан. Они видят — Дан. Новый. Странный. Просто… Я верю тебе, потому что смотрел и видел… Долго… Давно… Раньше тебя. Они скажут: Сыч старый… Сыч глупый… Сыч придумал сам, или Дан попросил.

Вот так. А как хорошо все начиналось. То есть у меня есть свидетель, который в случае, если он поддержит меня, легко может перейти в ранг соучастника, и Сыч не хочет экспериментировать. Ну что же… Это, конечно, некрасиво с его стороны, но я могу его понять. В случае, если его изгонят из племени, идти ему будет некуда. Для него изгнание будет равносильно смерти. Для меня, кстати, тоже. Не думаю, что я — с моей внешностью, слабой физической силой и выносливостью (а по сравнению с неандертальцами я по-прежнему был довольно слаб), с плохим знанием языка и с дурной репутацией — буду принят в какое-то другое племя.

— Спасибо за правду, — усмехнулся я. Ну а что мне оставалось? Если предположить, что он сейчас говорит правду, а не в самом деле сошел с ума, то единственный выход — это поймать это мистическое существо, кем бы оно ни оказалось.

Сыч кивнул. До утра больше ничего не произошло. Вещи и еда не пропали, и «мертвый карлик», как я мысленно стал называть преступника, не появлялся. Главное, чтобы он не оказался вымышленным персонажем, потому что кто-то же все равно воровал.

Глава 8

Дело сдвинулось с мертвой точки на третью ночь нашего дежурства.

В первую половину ночи снова дежурил Грох, и в его смену ничего не произошло. А уже ближе к утру я сидел не у костра, а если можно так сказать, в засаде — между запасами еды, входом в пещеру и очагом, в месте, откуда была видна большая часть пещеры. Сидел и смотрел. Просто смотрел. На спящие фигуры… на тлеющие в костре угольки… На закопченный свод потолка пещеры и серый проем выхода на улицу. Варвара спала у моей ноги. Периодически она просыпалась, поднимала голову, принюхивалась, глядя в темноту своими блестящими в свете костра глазами, и снова укладывалась спать. Она чувствовала мое напряжение и реагировала на него.

Сперва все было, как всегда. На улице завывал ветер, в лесу слышалось уханье совы, да где-то вдали слышался хохот гиен. Кстати, здесь я узнал, что звуки, похожие на зловещий смех, гиена издает, когда испугана, нервничает или находится в состоянии стресса, но это так, к слову. В общем, на улице были звуки улицы, а в пещере — обычные ночные звуки. Потрескивание костра, да чье-то сопение и храп, изредка сонное бормотание. Все стандартно. И потом краем глаза я заметил движение. Я не могу утверждать, что увидел его четко. Скорее, мелькнула неясная тень там, где двигаться сейчас было некому. Что-то на самом краю периферического зрения, возле места, где задняя стена соприкасалась с полом пещеры, возле узкой трещины между камнями, которую я видел и раньше, но никогда не обращал на неё особого внимания.

Варвара среагировала первой. Я еще только поворачивал голову, заметив краем глаза эту тень, а она уже вскочила и издала звук, напоминающий нечто среднее между рычанием и лаем. Уши прижаты, пасть оскалена, а шерсть на загривке встала дыбом. Я повернул голову и всмотрелся в темноту. Что-то маленькое, темное быстро двигалось в сторону этой самой щели. Варвара сорвалась с места, я вскочил и бросился следом за ней. Слишком медленно… слишком. Варвара была быстрее, она уже была там. Попыталась схватить существо за заднюю часть, но их размеры были примерно сопоставимы, и оно просто поволокло её следом за собой. Существо, что бы это ни было, рвануло в щель между камнями. И внезапно исчезло, пропало. Оно несомненно было крупнее, чем щель, но оно умудрилось буквально за пару секунд просто затечь в эту узкую расщелину. Всё, что я успел увидеть: размером с большую кошку, может быть, чуть больше. Форма какая-то неправильная. Слишком коренастое. Ноги короткие, а голова широкая. Слегка напоминает какого-то уродливого медведя. Шерсть темно-коричневая… кажется. По крайней мере, так показалось в слабом отсвете костра. Морду существа я не рассмотрел, но вот запах… Запах — это было что-то с чем-то. Я бы сказал, что скунс не просто отдыхает, а нервно курит в сторонке. Теперь я понял, что имел в виду Сыч, когда говорил о запахе мертвого. Нет, это был не животный запах и не человеческий. А что-то запредельное. Но зато теперь я был точно уверен, что это никакой не зомби и не карлик, а просто какой-то неизвестный мне представитель местной фауны. Хотя, как неизвестный? Подозреваю, что я знаю, кто это был, хотя на сто процентов и не уверен. Одной мистической загадкой стало меньше. Есть у меня очень большое подозрение, что это не кто иной, как росомаха. Нет, не та из фильмов Marvel, а настоящая. Местная, аутентичная, каноническая росомаха. Хотя я их никогда и не видел, но примерно как-то так и представлял. Она шмыгнула в трещину, несмотря на свой размер. Трещина была слишком узкой для меня и даже для Варвары, мы не могли её преследовать. Варька все еще рычала в темноту этого лаза, как злобный страж ворот подземного мира. Неслышно подошел Сыч. Старик передвигался тихо, как ниндзя, или как та скотина, которую мы только что упустили.

— Видел? — спросил он тихо.

— Видел, — подтвердил я. — Маленькое, быстрое, темное и мохнатое… Ушло в щель…

— Я тоже видел, — сказал Сыч. — Первый раз так близко. Обычно дальше.

— Сыч, что это за зверь? Ты знаешь, кто это?

Старик молчал долго. Стоял неподвижно, и я уже хотел повторить свой вопрос, когда он все же решил ответить.

— Не... знаю, — признался Сыч наконец. — Хитрый. Старый. Здесь... давно. До... меня. До... Старого. Может — еще раньше… Берёт... потому что... может. Потому что... мы... не видим.

Он посмотрел на меня своими большими немигающими глазами.

— Теперь видим, — сказал он. — Ты... я... Волк. Три... пары... глаз. Достаточно.

Но больше всего меня радовало, что отпадала версия с мистикой и прочей чертовщиной. Это не зомби. Не мое воображение. Не дух и не демон. Я очень надеялся, что это так, а то фиг знает, может, демоны умеют принимать облик зверей? Что-то живое. Что-то физическое. Что-то, что воровало у нас, и что можно было поймать. И самое главное: это не кто-то из членов племени. В племени нет вора. Это, пожалуй, была лучшая новость за сегодня, осталось только как-то убедить в этом остальных жителей пещеры. Я должен был поймать эту зверюгу. Доказать свою невиновность. Восстановить репутацию. Просто нужен был план получше, чем просто сидеть и наблюдать. Нужна была стратегия, приманка и ловушка.

Я еле смог дождаться утра. Адреналин полностью разогнал сон, и я провел время в обдумывании плана по поимке супостата. К тому времени, когда члены племени начали просыпаться, у меня в голове уже сформировался приблизительный план по поимке ночного вора.

Перед тем как проснулись все, я спросил Сыча:

— Теперь ты расскажешь им?

Он, как обычно, не стал торопиться с ответом.

— Расскажи ты, — сказал он. — А я подтвержу. Что ты хочешь сказать?

Я задумался.

— Скажу, что… видел. Что... оно... есть. Что... это... не... человек. И что... я... его... поймаю.

Сыч кивнул, на его лице промелькнула полуулыбка.

— Хорошо, — ответил он, вернулся в свой угол, взял палку для ходьбы и снова занял обычную позу молчаливого наблюдателя.

«Ну что ж… вызов принят», — думал я. «Ты воруешь у нас бог знает сколько времени. Подставляешь очень хороших людей. Ведешь себя низко и подло. Но теперь все изменилось. Тебя видел Сыч, видел я, видела Варвара, и скоро тебя увидят все. И скоро мы поймаем тебя и решим, что нам с тобой сделать». Варька потянулась и зевнула, показав свои впечатляюще острые зубы. Я наклонился и почесал её за ушами. Она стерпела это — не то чтобы наслаждалась, скорее просто позволила мне такую вольность, как дань уважения поставщику еды. «Эх, Варька, Варька, ну что тебе стоило удержать эту тварь покрепче? Сейчас бы мы вдвоем были в дамках. Я как доказавший свою невиновность, и ты как принесшая пользу обществу. Но увы, не судьба».

На улице весна вступала в полную силу, а где-то в стенах нашего зимнего дома, в трещинах и укромных уголках, которые мы никогда не догадывались исследовать, что-то маленькое, хитрое и голодное отсыпалось после неудачного набега, мечтая о следующей ночи, следующем шансе и следующей краже. Оно привыкло, и оно придет снова. Преступник всегда возвращается на место преступления. Но великий сыщик Данила Орлов будет готов. Как будет готов и его верный помощник, и оруженосец, его боевая варежка. Как вы понимаете, в этот момент «Остапа немного понесло».

* * *

Весна в каменном веке — это не бабочки и первоцветы, умытые утренней росой. Это повсеместная, непроходимая грязь. Грязь, грязь и еще раз грязь. И еще немного грязи.

Снег таял быстро и обильно, превращая окрестности Зимнего дома в бесконечное болото. Грязь была везде. Она чавкала под ногами, покрывая собой все. Она была на лице, на шкурах, да даже в волосах тоже была грязь. Вопреки моим ожиданиям, уровень воды в реке не только не снизился, а вырос еще больше. Охота и рыбалка были исключены. Главной проблемой весной стал не холод и не риск нападения врагов, а дефицит еды. Зимние запасы таяли на глазах. Пока все не раскисло окончательно, охотники успели добыть у горьких камней еще нескольких зайцев, но этого было мало. Организм требовал витаминов. Десна у детей кровоточили, они становились вялыми и даже капризными. Даже взрослые постоянно что-то жевали: ветки ивы, кору старых деревьев. Организм требовал растительной пищи, требовал витаминов.

И здесь я потерпел очередное фиаско.

— Идем, — коротко бросила Мата мне, Прыгуну, Щуру и Чиру, кивая на выход из пещеры. Кроме детей с нами пошли еще две её помощницы. Дети пытались «бежать» впереди, завязая в сугробах, перетекавших местами в состояние глиняного киселя. Я до сих пор не переставал удивляться тому, что они бегали по снегу босиком, но, казалось, совершенно не испытывали дискомфорта. Варвара, моя «боевая варежка», которая в последнее время росла как на дрожжах, трусила у моих ног, иногда останавливаясь и пытаясь поймать собственный хвост. Мы вышли на южный склон ближайшего холма, где солнце уже почти полностью растопило снежный покров, обнажив темную, пропитанную влагой землю.

— Смотрите! — скомандовала Мата. — Это есть можно… Это нельзя… Не… всё…

Она начала что-то выкапывать из земли. Действовала уверенно, расковыривая еще не до конца отмерзшую землю своими крепкими, цепкими пальцами. Я присмотрелся внимательнее: какие-то жалкие, бледные стебельки… сморщенные корешки…

Я, привыкший к супермаркетам, где все лежит на полочках с этикетками: петрушка, укроп, салат и т.д., решил проявить инициативу. Чем я хуже Маты? Справлюсь! В метре от места, где копала Мата, торчал пучок каких-то растений с широкими листьями, напоминавшими пастернак или какую-то дудку.

Я уверенно шагнул к ним.

— Эй, — окликнул я Мату, показывая свою находку. — Смотри! Это… хорошо! Еда!

Но Мата даже не смотрела на растение, она смотрела на меня и на мою руку, уже потянувшуюся к стеблю. В её глазах не было восхищения, там был… ну, если не страх и ужас, то как минимум беспокойство.

— Нет! — рявкнула Мата так, что я вздрогнул. — Не трогать!!!

Я замер. В три прыжка она подскочила ко мне и перехватила моё запястье своей мозолистой ладонью. Руки у неё были как тиски. Она наступила на стебель найденного мной растения у основания, сломав его молодой слабый ствол.

— Это… — Мата подбирала слово. — Рот горит… Желудок горит… Смерть, — наконец заключила она.

Ясно. Я сейчас по неопытности чуть не перепутал пастернак с какой-то местной цикутой.

— А это? — я показал на другое растение, немного похожее на лук.

— Это… для зверей… Люди… нет… Слабость…

Я чувствовал себя полным идиотом. В своей прошлой жизни я был менеджером по логистике и снабжению. Я мог просчитать маршруты поставок из Тулы во Владивосток. Я за две минуты мог, не выходя из кабинета, сказать, где именно на определенном складе лежат гвозди, а где болты М6. Но здесь, на этом склоне холма, я был полным нулем, если не минусом. Я попытался применить свои знания о ботанике моего мира в мире, который жил по своим правилам, и потерпел оглушительное фиаско.

Мата, тем временем, продолжала урок. И учила она не только меня, но еще и детей. Две её помощницы, Тера и Сойка, собирали что-то чуть в стороне от нас; видимо, их учить было не нужно, они и так знали, что можно брать, а что нет.

— Этот, — она ткнула пальцем в невзрачный росток с узкими листьями, — корень. Сладкий. Желудок... радуется. Этот — другой. Воду… варить…

Дети слушали внимательно. Прыгун повторял за ней слова как заклинание. Я молчал, больше ни о чем не спрашивая, чтобы снова не опозориться, и внимательно запоминал.

Мы начали копать те корни, на которые указывала Мата. Работа эта была не из легких. Земля была тяжелая, мокрая, вязкая, местами еще не до конца оттаявшая. Детям было тяжелее, их руки были еще слабыми, они часто промахивались своими деревянными лопатками и рвали тонкие корешки. Я старался им помогать, насколько мог, но из меня копатель тоже был так себе. Всё, что удавалось найти, мы собирали в подолы шкур, а по мере накопления складывали тут же, в кучку на земле. Я смотрел на наш процесс и понимал, что все это тоже можно улучшить и систематизировать. Да взять хотя бы наши подручные инструменты. Сейчас мы копали руками и сучковатыми палками, выискивая такую, чтобы один сучок отходил в сторону под острым углом. В мое время в интернет-магазинах продавали специальное приспособление для удаления корней одуванчиков с газона. Я точно это знаю, потому что лично заказывал такое для бабушки. Эх, сейчас эта штука была бы тут незаменима. Металла у нас нет, но изготовить что-то похожее из дерева и из кости попробовать можно. Вторая проблема — это доставка. Сейчас мы несли то, что смогли добыть, завернув в шкуры, и это было очень неудобно. Я уже неплохо научился делать мережи для ловли рыбы из прутьев, а мережа по сути — это та же корзина. Значит, если сплести такие короба за спину, да вооружиться палками-копалками специальной формы, то можно увеличить производительность в два, а то и в три раза!

Я огляделся. В низине, где таял снег, торчали ветки ивы. Гибкие, длинные прутья — то, что надо!

— Подождите, — сказал я.

Я подошел к иве и отломил несколько длинных прутьев. Они были влажными и упругими. Я сел на ствол упавшего дерева, отобрал несколько прутьев разной длины и начал экспериментировать. Сначала я хотел сплести дно, но прутья выскакивали и не хотели держаться. Я пробовал связать их узлами, но без веревки это было сложнее, чем я думал. Узлы постоянно развязывались, а прутья выскакивали.

Мата остановилась и посмотрела на меня. Дети собрались вокруг, наблюдая за моими попытками.

— Что... делаешь? — спросил Щур.

— Корзина, — буркнул я, сражаясь с непослушным прутом. — Чтобы... корни... нести. Чтобы... не падали. Больше нести, больше копать.

Мата покачала головой, посмотрела с неодобрением, но прерывать меня не стала, а снова пошла добывать корешки. Первая моя корзина получилась кривой, косой, и что самое обидное — совершенно бесполезной. Как только я попытался положить в неё какое-то количество корней и поднять, дно выгнулось, отвалилось, и все просыпалось обратно в грязь.

Прыгун захихикал. Он был весь перемазан землей, даже лицо. Ведь часть найденных корешков отправлялась сразу в рот, и я его понимал. Во-первых, они дети, во-вторых — голод. Щур и Чир выглядели не лучше. Я посмотрел на него строго, а потом не выдержал и сам усмехнулся.

— Смешно тебе, Прыгун? А ты сам попробуй!

Я дал ему прутья и показал принцип — «через один, под одним». Прыгун был ловким. Его пальцы были маленькими, но хваткими. Он плел быстрее меня. У него получилось нечто похожее на плоскую тарелку.

— Вот так, — сказал я. — Смотри. Вяжи... крепко.

Мы начали работать вдвоем. Потом к нам хотел присоединиться и Щур, но Мата сказала, что этими глупостями нужно заниматься дома, а сейчас все пришли копать — и значит, будут копать! Щур вздохнул, Прыгун посмотрел на него неодобрительно, но Мату не ослушался и снова пошел ковырять землю. Конечно, Мата была права. Как гласит народная мудрость: готовь сани летом, а корзину для кореньев зимой. Вот я дурачок! Ну правда, что мешало мне долгими зимними вечерами, когда выход из пещеры заметало, помимо плетения ловушек для рыбы, освоить еще и корзиноплетение? И сам бы научился, и Прыгуна бы научил. Он парень толковый, я уверен, что из него выйдет толк. И мы бы сейчас были с корзинами. За час я в одиночку кое-как сделал две корзины. Точнее, починил первую и сделал еще одну. Вторая получилась заметно лучше и прочнее, чем первая.

Мата взяла корзину, повертела в руках. Потрогала стенки. Положила обратно, насыпала доверху корней, несколько раз встряхнула. Ни один корешок не выскочил. Она посмотрела на меня, и в её взгляде я увидел что-то новое. Впервые там явно читалось одобрение. Раньше она смотрела на меня как на хитрого чужака или как на не совсем бесполезного сумасшедшего, потому что модернизация лежанки её не впечатлила, а соль ей вообще не понравилась. Еще в моем активе было изготовление мереж для рыбы, но Мата не ходила на рыбалку и, видимо, не особо вникала в тонкости рыболовного промысла. А вот сейчас я наконец-то сделал что-то такое, что облегчит жизнь именно ей — Мате. И я увидел во взгляде… Ну, если не уважение и благодарность, то уж одобрение — точно.

— Хорошо, — сказала она. — Ты... делатель, Дан. Твоя голова... делает.. руки... сильнее.

Мы тащили корзину с собранными нами корешками домой, и я чувствовал странное удовлетворение. Вроде бы ничего особенного. Я не убил мамонта, даже не добыл зайца. Я просто придумал, как носить овощи. Ведь корни — это же овощи, да? Ну, или корнеплоды, какая разница. Овощи, кстати, тоже можно будет носить. В общем, все равно, я просто придумал, как носить овощи. Но я понял, что делаю больше, чем просто выживаю. Я меняю их образ жизни. Тысячи лет девяносто процентов бодрствования древние люди были заняты одним-единственным делом — поисками пищи. Именно поэтому не было прогресса, не было каких-либо изобретений и развития. На это просто не было свободного времени. Если моя задумка с солью выгорит, а использование мереж, корзин, силков для ловли птиц позволит нам меньше времени уделять поискам пищи, то я обязательно сдвину застывшее развитие с мертвой точки. Бушевавшая зима сильно ограничивала мои возможности, но сейчас, когда впереди, пусть короткое и холодное, но все же лето, я обязательно еще кое-что внедрю. Были у меня кое-какие идеи. Главное, чтобы меня не решили сжечь на костре как колдуна, хотя такие развлечения вступят в силу много позже. Значит, не должны, по идее.

— Ещё... вода, — вдруг сказал Прыгун.

— Что вода? — не понял я.

— Корзины... в воде, — он показал вниз, к реке. — Рыба... ловить. Как... зимой. Но... большие.

Я замер.

— Молодец, Прыгун! Ты смотришь вперед. Это очень важно!

Гений. Абсолютный гений. Естественно, я уже давно вынашивал в голове эту идею, но это я. А здесь парень из пещерного племени проявляет недюжинную смекалку. Нет, из этого парнишки определенно выйдет толк! Нужно будет чаще заниматься с ним и другими детьми. Вообще я заметил, что дети были гораздо восприимчивее к обучению, к чему-то новому. К счету… Да даже к языку. У многих понятий просто не было своих названий в языке племени Зубра, и тогда я без зазрения совести использовал русские слова. И что характерно: взрослые запоминали их с трудом или вообще не запоминали и очень редко использовали, зато ребятишки впитывали как губка, и порой мои диалоги с ними представляли жуткую смесь гортанных шипящих и рычащих звуков, перемежаемых русскими словами. Думаю, если бы нас услышал какой-нибудь филолог из двадцать первого века, он бы точно подумал, что сошел с ума.

Корзины были лишь маленькой тактической победой, но впереди ждала своего часа главная виктория.

Старый Зубр сидел недалеко от входа в пещеру, греясь под лучами весеннего солнца, и ждал, когда мы подойдем ближе и покажем, с чем пришли. Увидев корзину и её содержимое, он, как обычно, никак не выразил вслух своего удивления, но я уже привык к этому. А еще я знал, что сейчас его больше занимает другой вопрос, и я оказался прав.

— Горький песок… работает? — спросил он уже не в первый раз. Вот кстати, Прыгун и его товарищи с легкостью включили в свой словарный запас слово «соль», а все взрослые продолжали издавать гортанные звуки, означавшие на местном языке «горький песок». Мне это было непонятно. Нет, я понял бы, если это понятие существовало и раньше, но соль они видели и пробовали впервые в жизни, но все равно продолжали упрямиться и называли её так, как им было удобнее, хотя, на мой взгляд, это и было неправильно.

— Работает, Старый, — ответил я. — Скоро. Уже скоро.

Сроки поджимали. Племя на грани. Мясо кончалось, корешки — это, конечно, хорошо, но на одной траве охотников не прокормить. Если я не докажу эффективность соли здесь и сейчас, Старый примет решение уходить. А уход означал бросить Зимний дом, бросить обжитое место, к которому я уже привык, и вновь отправиться неизвестно куда. Туда, где, скорее всего, не будет источника соли.

Несколько дней назад я принес соль в туеске из берёсты. После того как я, как мог, объяснил Старому и племени, что это такое и какая от него может быть польза, я получил разрешение продемонстрировать эффект на практике. Очень удачно на следующий день там же, у солёных камней, были добыты два зайца, и Старый, под неодобрительный взгляд Маты, выделил мне половину одной заячьей тушки. Точного рецепта у меня не было. Пропорций я тоже не знал, поэтому для чистоты эксперимента я решил разделить мясо на три куска. Один, контрольный, остался как есть. Второй я от души натер солью, а на третий выделил примерно вдвое меньшее количество. Варвара смотрела на мои манипуляции с едой неодобрительно, и чтобы успокоить её, мне пришлось в тот вечер отдать ей свою порцию. Засоленные и контрольный образцы были оставлены в недоступном для животных месте, и я периодически подходил и переворачивал их. Для пущего эффекта, конечно, было бы лучше, чтобы было потеплее, но в пещере было довольно прохладно, несмотря на костры, а на улице оставлять мясо без присмотра было нельзя. Микроклимат в Зимнем доме — это вообще отдельный разговор. Как я понял из рассказов Гроха, в пещере круглый год стоит примерно одинаковая температура. Зимой, правда, она еще поддерживается дополнительно за счет костров, а летом здесь, наоборот, будет прохладно, даже в самые жаркие дни, коли такие будут. Мне очень хотелось, чтобы контрольный образец побыстрее испортился, тем самым подчеркнув пользу моего способа заготовки мяса, но он не собирался тухнуть. Лишь заветрился и приобрел слегка кисловатый запах. Куски, натертые солью, тоже выглядели неважно, но такого запаха у них не было, что я посчитал очень хорошим знаком. Еще через три дня я решил, что уже можно продемонстрировать Старому первые результаты.

Контрольный образец потемнел и наконец-то начал издавать тот самый специфический аромат, по которому мы обычно понимаем, что в холодильнике «кто-то умер». Кусок мяса был покрыт зеленоватым налетом. Соленые куски тоже пахли… не очень… Запах был специфическим, резким, но я не чувствовал в нем той сладкой гнили разложения, как в первом куске. Я подошел к Старому и продемонстрировал ему куски. Он не стал ничего спрашивать и говорить, а внимательно осмотрел все три.

— Проверяй, — скомандовал он.

Я отрезал ножом маленький кусочек от второго куска, а потом от третьего. Осмотрел их и, с волнением, откусил маленький кусочек от того, который был пропитан меньшим количеством соли. Он был жестким, как резина. Я пожевал. Соль била по языку, заставляя слюну течь рекой. Вкус был странным, но не прогорклым и точно не испорченным. Вполне съедобным. «Поздравляю тебя, Дан, ты только что изобрел хамон», — усмехнулся я.

— Съел, — сказал я, проглатывая разжеванное мясо. — Живой.

Старый протянул руку и взял кусок целиком. Поднес его к лицу, внимательно рассмотрел… понюхал… лизнул и сморщился.

— Сильный... вкус, — буркнул он. — Сильнее... крови. Но... мясо... не болеет. Оно... живое.

Он посмотрел на меня, и на этот раз в его взгляде не было сомнения.

— Ты... сделал, Дан. Мясо... не сгнило. Оно... ждет. Нам нужен горький песок. Много горького песка.

Старый оглядел собравшихся вокруг членов племени. Я и не заметил, когда вокруг нас успели собраться почти все.

— Если мы остаемся, — проговорил Старый, — мы можем запасти летом много мяса.

— И рыбы, — вставил я, не удержавшись.

— Рыба с горьким песком тоже будет ждать? — удивленно спросил Молот.

— Конечно! — ответил я. Для меня это было очевидно, а вот никому в племени, похоже, это не пришло в голову. Сопоставлять факты и выстраивать логические умозаключения здесь пока еще очень плохо умели.

Так. Можно немного выдохнуть, но расслабляться пока рано. Контрольный кусок я выбросил подальше от входа в пещеру, чтобы не подобрала Варька, а оба соленых отдал Мате. Как смог, объяснил, что если мясо вымочить в воде, то часть соли из него уйдет. Пусть дальше экспериментирует она. Первый кусок, конечно, был пересолен даже на мой вкус. Представляю, каким соленым он показался для неандертальцев, чьи рецепторы не привыкли к такому количеству соли.

В следующие два дня ничего особенного не случилось. Мы с Прыгуном с утра уходили к соленому ручью выпаривать соль, а Чир со Щуром, с разрешения Старого, занимались заготовкой ивовых прутьев для будущих корзин. Я понял, что мы обживаемся, обрастаем скарбом, и это было мне очень приятно. Оседлый образ жизни был мне гораздо ближе кочевого.

Глава 9

По ночам я по-прежнему продолжал караулить ночного воришку. Теперь мне было проще: я знал, откуда ждать опасность и примерно представлял, как она выглядит. В первую и вторую ночь никто не появлялся, и я уже было подумал, что мы с Варварой испугали его в прошлый раз и он больше не придет, но не тут-то было. Первую половину ночи «дежурил» Грох, который все равно плохо спал, хотя нога его вроде как стала меньше беспокоить, и Сыч. Спал ли когда-нибудь Сыч — я не знал. Мы с Сычом объяснили Гроху, как выглядит лазутчик и откуда появляется, так что он теперь тоже не просто бодрствовал, а нес полноценную пограничную службу. Но и сегодня, в первую половину ночи, все было тихо. Я сидел на деревянном чурбачке в углу, где лежали припасы, и смотрел на щель, куда в прошлый раз ускользнул неведомый зверь. Варвара спала у моих ног, свернувшись калачиком. Она росла не по дням, а по часам, и мне кажется, что за эти дни стала ещё немного крупнее. Еще не волк, конечно, но уже и не безобидный маленький щенок. Где-то оглушительно храпел Молот, посапывала Мата, ворочался кто-то еще из обитателей пещеры, а я сидел и думал, что еще год назад в подобной ситуации я не стал бы караулить лично, а распорядился бы поставить камеру ночного видения, оборудованную датчиком движения, и всё… Но эти технологии для меня теперь в прошлом и одновременно в далеком будущем. Забавно, да…

Вдруг среди привычных звуков спящего племени я услышал какой-то новый, нехарактерный. Я замер. Звук повторился. Это было похоже на то, как будто коготь или когти скребут по камню… Но звук раздавался не со стороны щели, а с той стороны, где спали люди. Я медленно перевел взгляд и заметил движение у стены пещеры, там, где мы складывали инструменты… Света от костра практически не было, и я не мог разглядеть подробностей, только низкий приземистый силуэт. Он скользил вдоль стены, словно не ступая, а перетекая! Несомненно, это снова был наш ночной гость. Он двигался в сторону щели в полу… То есть он опять уходил! Черт возьми, я снова проворонил, когда и откуда он пришел. Я очень медленно протянул руку и взял за края специально приготовленную шкуру… Силуэт остановился. Варьку будить было поздно, да и шум сразу вспугнет ночного гостя, приходилось действовать самостоятельно. Силуэт продолжил движение, и я, как мог прицелившись, кинул шкуру в то место, куда двигался зверь. Получилось рассчитать очень точно: увидев движение, воришка бросился вперед в сторону спасительной щели, и именно туда уже летела расправленная, как сеть ретиария, шкура. Шкура упала на силуэт, а я бросился вперед, на ходу пиная Варьку в бок! Хватит дрыхнуть, лежебока!

— Лови! — заорал я, надеясь разбудить еще кого-нибудь, скрываться смысла уже не было.

Я подбежал и навалился на шевелящуюся шкуру всем телом! Попался! Что-то сильное забилось подо мной. Я почувствовал боль в предплечье, но уровень адреналина позволил мне не обращать на это внимания. Существо издало звук, похожий на сочетание рычания и писка — «Кхх-ии!»

И тут я понял, что оно опять уходит. Варька уже была рядом, но, видимо, спросонья не могла понять, что происходит и что надо делать, а я прижимал к полу ставший неподвижным и пустым кусок шкуры.

Все, под шкурой никого не было. Видимо, я на долю секунды ослабил хватку, когда существо цапнуло меня за плечо, и этого ему хватило, чтобы выскользнуть. Я вскочил, поднимая шкуру, но было поздно. Я снова увидел, как что-то темное и низкое юркнуло в сторону стенки пещеры, практически к самой трещине. Я увидел, как оно без проблем скользнуло туда, как мышь в нору. Я бросился к трещине, упал на колени, просунул руку… Холодный камень с одной стороны и пустота с другой… До дна я не доставал.

— Дан, — раздался за спиной сонный голос Гроха. — Ты… охотишься?

— Я... его... почти... поймал, — выдохнул я, вытаскивая руку. — Там что-то есть. Он уже второй раз уходит именно туда. Надо засыпать эту щель песком и камнями, похоронить его там заживо!

На краю трещины застрял клок темной грубой шерсти, довольно длинные волоски, но короче волчьих, а чуть ниже, зацепившись за каменный выступ, болтался кусочек кожи. Обрывок шнурка. Тонкий сыромятный шнурок с узелком на конце.

Подошла Мата, взяла у меня из рук клок шерсти, поднесла к лицу. Щурясь, попыталась рассмотреть, но света было очень мало, потом понюхала и поморщилась.

— Воняет… — сказала она. Потом начала еще что-то говорить, но я её не слушал. Я смотрел на обрывок шнурка на моей ладони. Это был не просто обрывок, а завязка от мокасины, точнее — часть шнурка, который Рёв совсем недавно сделал для новых мокасин Молота.

Рёв, который тоже уже был здесь, шумно задышал.

— Мой шнурок! — выдохнул он. — Я… делал! Украл… зверь?

Я посмотрел на щель, потом на шерсть в руках Маты.

— Не знаю, Рёв. Может, он... принес. А может... сам сделал.

— Зверь... не делает шнурки, — уверенно заявил Молот, подходя ближе. — Зверь... ест. Портит. Не... делает.

Да, мое чувство юмора здесь, наверно, никогда не оценят. Одна надежда на Прыгуна и прочую молодежь.

Рёв посмотрел на меня.

— Может... ты... положил? — с подозрением спросил он. — Чтобы... Дан не виноват?

— Я сперва спал, потом охранял, — возразил я. — Можешь спросить Гроха или Сыча.

В этот момент к нам подошел, опираясь на палку, сам Сыч. Его лицо было серым от недосыпа, но темные огромные глаза смотрели внимательно. Он взял клок шерсти у меня из пальцев. Потрогал. Понюхал. Даже попробовал на язык.

— Не человек… — сказал Сыч. — И не... «Высокий».

— Тогда кто? — спросил Старый Зубр, который тоже вышел посмотреть на шум.

Сыч поднял голову. Помолчал, пожевал губами, как будто решал: рассказать или нет, и все же решился:

— Хитрый, — сказал он. — В пещере... деда моего деда... был такой. Маленький. Сильный. Лапы... как... камни. Когти... как... ножи. Он... берет всё. Еду. Шкуры. Блестящее. Любит... блестящее.

— Росомаха? — вырвалось у меня. Я читал об этом звере. Говорили, он самый наглый хищник в тайге. Он может отобрать добычу у медведя. Один кусок шерсти не гарантирует, но поведение...

— Рос-о-ма-ха? — не понял, но повторил Сыч. — Не знаю... имя. Мы зовем... Кра. «Хитрый».

Я посмотрел на обрывок шнура.

— Если это вор Кра, — сказал я, — то он украл и мясо, и шкуру, и нож Рёва, и может быть, еще много чего… до того, как мы начали замечать пропажи.

— Зачем… нож? — удивился Молот.

— А шнурок зачем? — парировал я. — Звери не носят украшения, но… Сыч сказал: любит блестящее. Нож… новый…. Камень — чистый. Ручка — кость, блестит.

В пещере повисла тишина. Все обдумывали сказанное мной. Я же испытывал облегчение. Меня теперь должны перестать считать предателем и вором. Ну, по крайней мере, большинство племени, я на это надеялся. В племени нет предателя, нет нечистого на руку, кто ворует у своих и ест втихаря. Есть зверь. Хитрый, неуловимый — но зверь. А зверя, каким бы хитрым он ни был, можно убить. Ну или, хотя бы, поймать. Но всё равно, зверь это был какой-то странный. Лазит по щелям, приходит тайком к людям, крадет ножи и шнурки. Это не было похоже на обычное поведение животных. Это было слишком… разумным, осознанным?

— Надо ловить, — подвел итог Старый. — Пока… не съел… всё племя. — Он посмотрел на меня. — Ты… делатель, Дан. Ты мастер. Делай… ловушку для Кра.

Ну ладно, признаюсь: Старый не называл меня напрямую мастером, это я так перевел слово «делатель», но все равно было приятно. Я посмотрел на узкую щель в полу. Ловушка для существа, которое умнее обычного зверя и хитрее меня (раз уж оно уже дважды смогло уйти от меня ночью).

— Будет сделано, — четко ответил я и чуть было не приложил руку к пустой голове. — Но сначала… надо заготовить побольше соли. Надо сделать запас. Если мы его поймаем — мы его засолим.

Шутку мою никто не понял, но я сам мысленно улыбнулся. С юмором здесь все было очень грустно. И даже радовавший меня нестандартным мышлением Прыгун не всегда понимал мои шутки. Например, когда я рассказал ему, что зайца очень просто поймать, если насыпать ему на хвост соли, он поверил и в самом деле собирался идти на поиски зайца, чтобы проверить действенность этого способа.

И было у меня еще одно дело, которое привлекало меня. Когда мы вываривали соль с Прыгуном, мой взгляд притягивало одно место на противоположном склоне. Именно там, где я спрятал снятый с шеи «Высокого» пластиковый медальон. Я видел там кое-что интересное, то, что не заметил в первый раз, когда был там. Но я должен был сходить туда один.

— Иди сюда, Дан, — сказала Мата более мягким, чем обычно, голосом. — Твоя рука. Надо лечить.

Я посмотрел на свое плечо. На то место, по которому прошелся когтями зверь-клептоман. В пылу схватки я и забыл про него, а сейчас увидел три глубокие кровавые царапины и сразу почувствовал резкую боль. Я снова удивился, как же хитро устроен наш мозг. Ведь пока я снова не увидел рану, я совсем ничего не чувствовал, и как же мне резко стало больно, как только я её увидел.

* * *

Утром я сказал Старому, что пойду искать, где еще растет ива с более длинными ровными прутьями (они понадобятся для рыбных мерёж), а сам взял свой небольшой каменный нож, веревку, дротик и свистнул Варвару. Она сразу подскочила, готовая бежать или, если необходимо, драться. За прошедшее время она превратилась из меховой варежки в вытянувшегося сухого зверя с глазами, в которых читался интеллект, недоступный обычным псам.

— Пойдем, проветримся, — сказал я ей и двинулся в сторону соленого ручья.

На улице было по-весеннему свежо. Снег уже практически сошел, лишь под деревьями в лесу кое-где оставались темные горки наполовину заледеневших грязных сугробов. Вовсю пробивалась свежая зелень, закрывая собой голую каменистую почву и выкачивая из неё влагу. Передвигаться с каждым днем становилось все легче. Уровень воды в реке тоже начал понемногу падать, и скоро можно будет открывать сезон рыбной ловли.

Подъем на холм оказался тяжелее, чем я предполагал. Почва здесь оттаяла, ноги скользили по глине, и я то и дело рисковал сорваться и съехать вниз. Шипами мои мокасины оборудованы не были. Вспомнились мои футбольные бутсы. Пожалуй, сейчас они были бы удобнее. Зато Варваре подъем не доставил никаких трудностей. Она легко бежала вперед, потом возвращалась, словно проверяя, не отстал ли я. Однажды я чуть было реально не съехал вниз, но в последний момент смог ухватиться за её холку, и она удержала и меня, и себя. Интересно, если уже сейчас в ней столько силы, то что будет, когда она окончательно повзрослеет?

— Хорошая собака, — прошептал я, почесав её за ухом. Она фыркнула, но не убежала.

Когда мы добрались наконец до вершины, я сел на ствол сломанного когда-то ураганом дерева, чтобы немного отдышаться. Весь наш мир лежал передо мной как на ладони. Соляной ручей, впадающий в реку, которая уже полностью освободилась ото льда и змеилась, сверкая в солнечном свете ярко-синей лентой. А вот там находится наш Зимний дом; вход в пещеру отсюда не виден, он скрыт двумя скальными выступами, но я примерно сориентировался, где он находится. А с другой стороны, до самого горизонта, простирались те самые Мамонтовы степи. Бесконечные, унылые и прекрасные. Странно, но я уже стал привыкать к этому миру. Теперь он уже не казался мне таким суровым и неприветливым. Жизнь здесь, конечно, была совсем другая, со своими радостями и горестями, но здесь тоже жили люди, и тоже ежедневно решали свои проблемы. Проблемы у них, кстати, бывали гораздо серьезнее, чем пробки по дороге домой или занятое машиноместо во дворе, но они не впадали в уныние, у них не бывало депрессии. Подверженные депрессии просто не выживали здесь. Это называется — естественный отбор.

Попутно я не забыл и о своей «легенде», с которой отправился на холм. Отсюда я увидел место, заросшее идеальным ровным ивняком. Вот туда-то я и отправлю в следующий раз Чира со Щуром.

А потом я все-таки пошел к тому месту, ради которого сюда и поднялся. Я заметил его давно, с другого, более низкого холма, и оно не сразу привлекло мое внимание, но потом как будто что-то щёлкнуло в голове. Место было СЛИШКОМ правильным. На склоне холма, где не должно было быть ничего, кроме голых камней и редкого кустарника, отчетливо просматривалась структура.

Три огромных валуна, каждый размером с мамонта, располагались в форме равнобедренного треугольника, а внутри этого треугольника, в самом его центре, росло дерево. И не просто росло. Дерево тоже выглядело необычно. Ствол его был искривлен, словно кто-то долго и целенаправленно гнал его в сторону, до тех пор, пока он не сформировал арку. А под этой аркой лежал плоский камень, идеально, неестественно белого цвета. Когда я поднялся на холм, я увидел, что валунов, оказывается, не три, а четыре. Четвертого было просто не видно оттуда, откуда я раньше смотрел, и они были выложены в идеально ровный четырехугольник с прямыми углами и равными сторонами. Квадрат! Природа так сделать не могла. Природа не создает прямых углов. И не ставит камни по линейке. Нет, иногда это, конечно, случается, но не четыре одинаковых камня в одном месте. Это явно было сделано чьими-то руками. Но что это были за руки? Размер камней потрясал. Руки, которые обладали силой, способной двигать монолиты весом в несколько десятков тонн.

Я присмотрелся внимательнее. По краям площадки вокруг валуна были нанесены какие-то зарубки. Много зарубок. Что это? Какой-то счет, календарь? Или просто чья-то подпись? Я вспомнил легенду Старого про «детей неба». Про то, что они приходили, и что Высокие ждут, когда они придут опять… Это было похоже на их работу. Слишком масштабное сооружение для неандертальцев. Масштабное и непонятное. Неандертальцы были очень практичными ребятами, они не стали бы тратить столько сил без неочевидной выгоды. А выгодой в девяносто девяти случаях из ста считалось нажраться от пуза.

Я почувствовал, что кольцо на пальце стало горячим. Не теплым, как обычно, а обжигающе жарким. Я попробовал снять его с пальца, но не смог, оно как будто приросло к коже. И нет, палец не стал толще, не отёк и был таким же, как прежде, но кольцо не поддавалось.

Я поднял голову. Солнце светило мне прямо в глаза. Но вот правее солнца, ближе к востоку, там, где днём обычно ничего не было видно, на фоне голубого неба пульсировала красная звезда. Днём? Она видна днём? Солнце слепило меня, и я поднес ладонь к глазам, заслоняясь от него, как козырьком. Звезда изменилась. Она перестала быть точкой. Я увидел в ней глубину. Пульсацию.

Голова моя закружилась. Голоса, которые я слышал ранее, молчали, но у меня было ощущение, что кто-то наблюдает за мной прямо сейчас. Кто-то дышит мне в затылок.

— Эй! — крикнул я. — Кто вы? Зачем? Зачем я здесь?

Ответа не последовало. Только шелест травы, да вой ветра в сухих ветках искривленного, как арка, дерева. Варвара подошла и, заскулив, прижалась к моей ноге. Она почувствовала мое напряжение. А может быть, она чувствовала то же, что и я? Этот странный, тонкий полузвук-полузвон. Неслышимый, но осязаемый телом. Звездная пульсация, которая проникает в тело и наполняет тревогой.

И в этот момент все прекратилось. Пульсация ушла, а кольцо перестало обжигать. Я взялся за него двумя пальцами и без труда смог его снять.

Я еще раз осмотрел это странное место. Трава внутри квадрата не росла. Это не было связано с тем, что только недавно сошел снег и она просто не успела вырасти. Не было и сухой прошлогодней травы. Чистая ровная каменистая площадка, без какой бы то ни было растительности, если не считать живую деревянную арку. Только вот огромные камни на углах были белыми, а площадка внутри квадрата — антрацитово-черной.

Старый говорил про «тайные места». Может быть, это как раз одно из них? Но он бы сказал, если бы оно было так близко. Не знал?

Я развернулся и пошел вниз. Спуск занял гораздо меньше времени, чем подъем. Внизу я без труда нашел треснувшее, раздвоенное дерево, в дупле которого я спрятал талисман, снятый мной с «Высокого». Я проверил свой тайник. Талисман был на месте. Я не стал его брать, потому что племя искренне считало, что он может принести беду. А моя репутация и так балансировала где-то на пограничном уровне. Пусть пока полежит здесь.

По пути я нарезал большую охапку ивовых прутьев и, уже больше нигде не задерживаясь и ускорив шаг, пошел к пещере. Мне хотелось поговорить со Старым. Прямо сейчас.

Когда я вернулся, Старый против обыкновения не сидел на солнце, на улице. Он был в пещере, у очага. Выглядел уставшим. Несмотря на то, что он уже не охотился и не участвовал в заготовке дров, зима выжала почти все силы и из него.

Он увидел меня, разгоряченного, мокрого, грязного примерно чуть больше чем полностью.

— Ты… бежал, — сказал Старый. — Что-то случилось?

— Я видел, — выдохнул я, подходя ближе, но оставаясь стоять, не присаживаясь. — На холме. Противоположном…. Там… знаки… Камни, дерево… сломано, но живое.

Я не знал пока, как описать арку на языке неандертальцев, поэтому выкручивался как мог. А скорее всего, такого понятия, как «арка», в их языке тоже не существовало.

Старый перевел взгляд с меня на огонь.

— Кто… показал? — медленно спросил он.

— Никто. Я сам… поднялся… Искал иву.

Старый Зубр молчал долго. Очень долго. Я ждал. Понимал, что он обдумывает, что именно можно мне рассказать, и понимал, что он несомненно знает больше, чем решит рассказать.

— Знаю... это место, — тихо сказал Старый. — Дед... называл... Место Духов. Или... Место... где... Небо... упало.

— Кто сделал? — спросил я. — Высокие? Люди?

— Нет, — качнул головой Старый. — Высокие... дети. Они... строят... шалаши. Они... боятся... больших камней. Это... было... До... нас.Ты был там? — спросил он. — Ты видел?

— Да. — Я даже немного растерялся. Вопрос показался мне нелогичным. Естественно, я был там и видел, я же сам сейчас сказал об этом.

— И… что?

Вопрос был простым, примитивным, но он чуть не поставил меня в тупик. А правда… и что? Я об этом как-то не подумал. Я думал, что я буду задавать вопросы Старому, а сейчас вышло наоборот, и я оказался к этому не готов.

— Мы должны знать… — тщательно подбирая слова, начал я говорить. — Если там... кто-то был. Если они... вернутся. Нам... нужно... знать. Это... наш дом.

— Нет, — резко сказал Старый. — Не наш... дом. Пока. Мы... гости. И... не твой дом… это... не твой… Пока.

Я замер. Отказ?

— Но... — начал я.

— Сначала... живи, — перебил он. — Сначала... докажи... что ты... из нас. Что ты... не... принесешь... смерть. Потом... пойди. Посмотри. Но... не... один.

Он замолчал. Видно было, что слова давались ему с трудом, и я не мог сейчас понять, почему. Из-за моих вопросов, или Старый просто очень плохо себя чувствует.

— Горькое мясо, — сказал он, неожиданно меняя тему. — Я... ел. Оно... сохранилось. Ты помог убить «высоких», ты придумал… — он пожевал губами, вспоминая новое слово. — кор-зи-ны… Ты нашел соль…

Он оглядел всех присутствующих, а их было немало: с момента начала нашего диалога к очагу подтянулись почти все, кто был в этот момент в пещере. И да, я не оговорился, Старый сказал «нашел соль», а не «нашел горький песок», и это значило для меня очень много.

— Мы... остаемся, — вынес он приговор. — Лед... ушел. Белая вода... уйдет. Но... мы... здесь. Соль... держит нас. Камни... держат... стены. Ты... Дан... держишь... ум.

Он указал на вход в пещеру.

— Ты... говоришь... мы... дом... не твой. Я говорю... племя... твое. Но... Холм... там... другой. Туда... не ходи. Зимой... нет. Летом... нет. Пока... ты... не... сможешь... защитить... племя. От... того... что... там.

Он закрыл глаза. Разговор был окончен.

Я стоял и прямо-таки физически ощущал разливающуюся по телу радость. Мы остаемся! Мы пережили зиму. Мы не бежим в неизвестность. И в этом была и моя заслуга тоже. Не исключено, что именно мои действия склонили чашу весов в сторону именно этого решения. Очень, очень надеюсь, что нам не придется впоследствии об этом пожалеть.

А знак на холме… Ну что же? Старый запретил мне туда ходить, но он не запретил мне думать об этом.

В сотый уже, наверное, раз за время моего пребывания тут я снял с пальца свое серебряное кольцо и коснулся его губами. Сейчас оно остыло. Ну, то есть было одной температуры с моим телом. Если где-то там есть кто-то, кто помогает мне, то сегодня без его помощи наверняка не обошлось. «Слава тебе, Господи», — прошептал я, касаясь кольца губами. — Спасибо тебе». Атеисты могут осуждать или скептически хмыкать, но я вам отвечу так: сперва попадите на мое место, а потом мы с вами поговорим. Если будет с кем.

Я знал, что история на этом не закончилась. Красная звезда пульсировала над квадратом камней. Кто-то зачем-то построил этот «Стоунхендж». И однажды я должен буду его прочесть.

— Пойду, — сказал я, поднимаясь. — Дети... ждут корзины.

— Иди, — кивнул Старый. — И делай... их... крепче. Хитрый... не спит. Нам нужно... много корзин. Чтобы носить... всё... что... он... не украл.

Возможно, я перевел его слова неверно, а может, у Старого все же присутствовало какое-то свое, очень тонкое чувство юмора.

Я вышел из пещеры. Варвара радостно подскочила ко мне, и я почесал её за ухом.

— Ну что, «собака», — сказал я, глядя на противоположный холм, который теперь казался мне не просто холмом, а закрытой книгой. — Похоже, мы тут остаемся надолго. Ты рада?

Прыгун уже ждал нас около оставленной мной охапки ивовых прутьев, с нетерпением переминаясь с ноги на ногу.

— Ты... где был? — спросил он. — Я новую корзинку начал!

— Учиться будем, Прыгун, — улыбнулся я. — У нас вся жизнь впереди. И я хочу сплести её так, чтобы никто не смог её распутать, и чтобы потом не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы.

Глава 10

На улице уже вовсю бушевала весна, снег остался только кое-где в тени, почва подсохла, и утром следующего дня охотники наконец-то вышли на промысел. А днем на стоянку внезапно вернулся Ми-ха. Бежал он не как охотник, возвращающийся с добычей, а как заяц, улепётывающий от лисы. Он появился на гребне холма, запнулся о камень, перекувырнулся в воздухе и покатился вниз, прямо к входу в пещеру.

Прыгун, Щур и Чир, которые играли заячьим черепом (боги их судят, но играли азартно), разом подняли головы. Варвара, дремавшая у моих ног, взвизгнула и рванулась навстречу, приняв беглеца за врага.

— Стоять! — скомандовал я. — Свой!

Ми-ха поднялся. Он был весь в грязи, из носа после неудачного падения текла кровь, а глаза были широко раскрыты.

— Были... — выдохнул он, хватая ртом воздух так, словно только что выплыл из-под льда. — Высокие... были.

В воздухе повисла тишина. Страшная, звенящая тишина, которую любят для красоты вставлять в свои романы современные авторы. Так вот, это ни фига не художественный прием и не штамп. Тишина действительно может быть звенящей.

Молот тут же встал, схватил копье и подошел к Ми-хе.

— Где?

— Там, — Ми-ха махнул рукой в сторону реки, на северный склон. — След... свежий. Два... дня назад. Не... один. Много.

— А где Рёв? — снова спросил Молот. — Где Бурый? Где Тихий?

— Остались там, — сказал охотник, размазывая кровь по лицу. — Следят. Меня отправили предупредить.

Через десять минут мы уже вышли в указанном направлении. Молот, я, Грох, опирающийся на палку, и Ми-ха. Шли молча, Варвара бежала рядом, скаля зубы. Она чувствовала нашу встревоженность, и шерсть у неё на загривке стояла дыбом.

Место, о котором сказал Ми-ха, было в полутора километрах от пещеры, на небольшом плато, откуда открывался неплохой вид на долину. Правда, нам сейчас было не до любования видами. Эмоции переполняли меня. «Да что же это такое? — думал я. — Только-только Старый принял решение остаться, и на тебе… Ну как нарочно, честное слово…»

Скоро мы были на месте. Ми-ха, шедший впереди, остановился, указал пальцем и отступил на шаг, словно коснулся раскаленного камня. В это же мгновение из кучи камней, расположенных метрах в пятидесяти, вышел Тихий, а из кустарника с другой стороны появился Бурый. Рёва по-прежнему видно не было.

Я вместе со всеми подошел ближе и посмотрел.

Снег здесь уже полностью сошел, обнажив твердую почву. И там были они. Следы. Много следов. И это не были следы нашего племени. Мы из-за обильного таяния снега уже давно не отходили от пещеры и наследить тут точно не могли. Да и следы не были похожи на те, что оставляют неандертальцы.

Они шли гуськом. Цепочкой. Пятеро или шестеро человек. Молот встал на колени и провел рукой по одному из отпечатков, потом наклонился ниже и понюхал след. Маленький... Узкий... Ступня аккуратная, пальцы не растопырены, как у нас. Пятка узкая.

— Это Высокие, — сказал Молот, поднимаясь с колен.

— Они… к нам? — голос Рёва дрожал. Я так и не увидел, откуда и когда он появился.

Я огляделся. Тропа не шла к пещере. Она обходила наш дом по дуге, поднимаясь на высоту. На тот самый холм, с которого я вчера смотрел на Знак.

— Нет, — покачал головой Молот. — Они не идут в гости. Они... смотрят.

— Смотрят? — не понял Рёв.

— Разведчики, — догадался я. Есть ли аналогичное слово в языке неандертальцев, я не знал, но у нас с Прыгуном оно уже было.

— Они видели нас? — снова спросил Молота Рёв. — Видели зимний дом?

Молот не ответил, он продолжал изучать следы, продвигаясь против хода движения Высоких. Тихий отправился следом за ним, стараясь ступать так, чтобы не оставлять следов. Вскоре они скрылись из вида, а через какое-то время (час или полтора) вышли с другой стороны, как будто прошли по кругу. Молот остановился, посмотрел на нас и медленно, подбирая слова, сказал:

— Высокие не видеть семью Старого Зубра. Высокие не знать. Это тропа охотников Высоких. Они прошли туда… — Он махнул рукой в сторону удаляющихся следов. — И вернулись к себе за холмом. Там нет Старого Зубра, нет следов. Был снег. Воины Зубра сидели дома…

Молот говорил и говорил, а я старался понять его рычащую гортанную речь. Если я правильно перевел, то он утверждал, что это был не отряд разведчиков, а охотники в поиске добычи. Они шли по маршруту и вернулись другой дорогой, не заметив ни людей племени Зубра, ни следов нашего пребывания. И нам очень на руку сыграл тот факт, что все предыдущие дни из-за раскисшей земли наши охотники не выходили на промысел и не наследили здесь, поэтому Высокие не заподозрили наше присутствие.

В пещеру мы возвращались молча. Каждый переваривал увиденное и думал, что мы будем делать дальше. Какое решение примет Старый Зубр. А я почему-то не был удивлен. Я уже давно заметил, что каждый раз, когда тебе кажется, что жизнь налаживается и обретает некую стабильность, судьба обязательно подкидывает тебе новые испытания. Можно подумать, без этих новостей мне было скучно жить. Вот честное слово. Пресловутая «движуха» — это не про меня. «Не надо делать мне как лучше, оставьте мне, как хорошо», — горько усмехался я.

Старый ждал нас у входа в пещеру. Он не стал задавать вопросов. Просто посмотрел на наши лица и сказал:

— Знаю.

Откуда и что он всё время знал? Я не понимал, а спрашивать не решался.

— Высокие… Прошли по холму, — сказал Молот. — Нас не заметили.

— Значит, пока… не знают, — кивнул Старый. — Но могут узнать… и придут.

Он повернулся и пошел вглубь пещеры.

— Огонь разведите… Большой, — бросил он, обращаясь ко всем и ни к кому конкретно. — Сегодня ночью будет холодно. И.... зовите совет. Сегодня... решаем. Жить... или... умирать.

Костер горел ярко, мы подкинули еще поленьев из неприкосновенного запаса. Во-первых, зима миновала, а во-вторых, если все же будет принято решение уходить, то беречь их далее смысла уже не было. Пламя взмывало вверх, отбрасывая на стены пещеры длинные, пляшущие тени. Они казались гигантскими, чудовищными и зловещими, как наше неведомое будущее.

На совет собрались все. Даже две женщины со своими маленькими детьми сидели чуть поодаль и внимательно слушали, боясь пропустить хоть слово.

Первым заговорил Молот.

— Надо бить! — он ударил копьем о пол пещеры. — Заманить под скалу и обрушить… гору! Сейчас!!! Пока их… мало! Мы пойдем!!! И больше не придут.

Он смотрел на меня, требуя поддержки. Он хотел, чтобы я как «воин» одобрил его план. Я же видел, что это не его план, а мой прошлогодний. И сейчас он совершенно не подходил. Ситуация была другая. Во-первых, тот отряд «Высоких» целенаправленно следил за нами, и ставка была на то, что они последуют за племенем. Как и случилось. Этот же отряд, похоже, пока не знал о нашем присутствии, и заманить их в западню будет гораздо сложнее. А во-вторых, успех плана в тот раз достигался еще и тем, что основная группа племени не знала, куда именно ушел отряд разведчиков. Они просто ушли и не вернулись, а потом наступила зима, и искать их, а соответственно и нас, не было смысла. Следы замело. Сейчас же мы имели дело с группой охотников, и не исключено, что в стане врага знают, где именно охотятся их воины. А значит, если они не вернутся, то искать их в первую очередь будут именно в наших местах. И найдут нас. Но только будут уже настороже и, возможно, придут более крупными силами. Я как мог объяснил это Молоту и остальным. Прыгун помогал мне, дополняя некоторые мои фразы, когда я не знал, как объяснить тот или иной момент, и переходил на русский. Этот парень нравился мне всё больше и больше.

В этот момент руку поднял Старый. Я замолчал, и все остальные тоже стали внимательно слушать, что скажет глава рода.

— Дан прав… Они не пойдут… в ловушку… Молот... смотри, — сказал он. — След... пяти человек. Пять. Сколько... нас? Восемь... мужчин. Трое... старые или... больные. Грох... нога. Сыч... глаза. Мы... сильнее?

— Мы... сильнее! — рявкнул Молот. — У нас... копья! Огонь!

— А у них... луки, — напомнил он тихо. — Стрелы... летят... далеко. Они... стоят на холме. Мы... пойдем вверх. Им... легко... нас... видеть. Стрелу... пустят — убьют. Кого? Меня? Тебя? Гроха? Дан говорит верно… Придут ещё… Больше…

Молот замолчал. Он ненавидел, когда ему приводили факты, оспорить которые он не мог.

— Уйдем? — нерешительно спросила Мата.

Она сидела около костра, перебирая в руках камешки.

— Высокие... проклятие. Они... приходят... когда... хотят. Убивают... когда... хотят. Мы ушли... отсюда... они нашли нас. Мы уйдем... на север... они найдут и там. Бегать... бесконечно? — сказала Тина.

Мата посмотрела на Старого.

— Старый... мы уйдем. В лес. Глубоко. Спрячемся. Хитрые... не найдут.

— В лесу нет бизонов. В лесу нет воды, нет рыбы. В лесу нет пещер. Лето пройдет… мы замерзнем.

— Лучше... холод, чем... нож в горле, — отрезала Мата.

Старый выслушал всех. Посидел, опустив голову, потом поднял взгляд и осмотрел всех собравшихся. Взгляд его остановился на Грохе.

— Грох… Теперь ты скажи, — промолвил он. — Идти сможешь?

Грох тяжело поднялся с места, опираясь на мое плечо.

— Бить... нельзя, — сказал Грох медленно. — Мы... умрем. Уходить... нельзя, — он посмотрел на Мату. — Дети... кик (слабые). Я — кик. Зима... ушла, но... холод... вернется. Далеко... не дойдем. Идти... тяжело. Кто-то... умрет...

Ситуация казалась безвыходной. На первый взгляд, любое решение било по нам. Мы оказались в ловушке. Бой — смерть. Бегство — смерть. Сидеть и ждать — тоже смерть.

«Думай, Дан, думай…» — беззвучно твердил я. Выход должен быть! На вид — классический цугцванг, но даже при цугцванге игрок обязан ходить. Пропуска хода не предусмотрено. А если так… то из двух зол следует выбрать или меньшее… Или нечто среднее… В голове неясно забрезжила какая-то мысль… Я начал её развивать. А что, если не уходить насовсем, а устроить летний лагерь? Этакий временный «выезд к бабушке на каникулы»? Сейчас мы находимся недалеко от охотничьей тропы Высоких, но это только сейчас. А зимой Высокие не уходят так далеко от места своего постоянного обитания. Значит, нам не обязательно уходить насовсем, а просто переместиться на пару-тройку дней перехода в сторону, относительно комфортно провести лето, а ближе к зиме, когда опасность обнаружения снизится, снова вернуться сюда. А еще… А еще мне не давал покоя рассказ Молота об охоте на мамонта, и я постоянно думал о семье этих существ, убивших волчью семью Варвары. Молот говорил, что небольшие племена объединяются для охоты. Почему бы нам не объединиться с другими племенами, не завалить мамонта и вернуться сюда к зиме с запасами солонины? Да и три или четыре семьи, объединившись, явно будут в большей безопасности, чем наше сильно поредевшее племя.

— Слушайте, — сказал я громко.

Тишина.

— Высокие... не спят. Но и... мы не спим. Мы... здесь. Пещера... сильная. Камни... наши. Но... Молот прав в одном. Нам нужно... больше силы. Чтобы... бить их, когда они придут. Чтобы... не бояться.

Я посмотрел на Старого. Он не перебивал меня и ничего не переспрашивал. Он ждал. Мне кажется, он уже знал ответ. Но он не мог его сказать. Он был вождем, он давал направление, но детали... детали должны были прийти извне. От меня.

Я поочередно посмотрел на каждого. Точно так же, как недавно это делал Старый.

— Голод... делает нас слабыми. Холод... делает нас слабыми. Нам... нужно... очень много... еды. Не корни. Не зайцы. Много. Мясо. Жир. Шкуры.

Я сделал паузу.

— Нам нужен мамонт.

В пещере раздался вздох. Мамонт! Мамонт — это не просто охота. Мамонт — это событие! Это то, о чем потом можно будет рассказывать. Охота на мамонта доступна только сильному племени. Для этого требуется много воинов. Молот три года назад участвовал в такой охоте, тогда для этого на время объединились воины нескольких племен.

— Одно... племя... не может, — сказал Тихий. — Мамонты... сильные.

— Одно наше племя — нет, — согласился я. — Но если племен будет несколько? Если много? Если мы не одни?

— О чем ты? — Поднял голову Старый.

— Есть племя Медведя, — начал я. — Они… близко. Днем… ходить. Есть племя Оленя…. Быстрые… Много… Мы придём к ним. Летом нам не надо жить в зимнем доме. Но и уходить насовсем не надо. Мы будем охотиться с ними на мамонта. С помощью соли заготовим много мяса. С началом зимы снова вернемся в зимний дом. Мы позовем всех… Не на войну… на охоту. Но и Высокие не тронут, если мы объединимся с другими племенами. Даже если они увидят нас, они испугаются. Нас будет много.

— Они не придут, — фыркнул Молот.

— Они придут, — не согласился я. — Надо говорить. Объяснить. Я поговорю с их… стариками… Мы… делим… Вместе убиваем мамонта. Мясо — делить… Посчитай, Молот. Твое племя... убивает мамонта. Шкура... твоя. Мясо... твое. Но... много... охотников... погибает. А если... двадцать охотников? Тридцать? Стадо... окружит. Никто... не уйдет. Все... живы. И... много... мяса. И шкур.

— Мамонт — это не только мясо и шкура, — добавил Ми-ха. — Дед моего деда рассказывал, что они строили дома из кости мамонта. Хороший летний дом. Прочный. Стоит долго. Не гниет, как дерево.

Я посмотрел на него:

— Верно. Убив мамонта, мы можем построить себе летние дома недалеко от племени Оленя или Медведя и жить там в безопасности от Высоких. — Я снова перевел взгляд на Молота. — Молот! Мясо будет… Будут силы… Бить Высоких!!!

Я перевел взгляд на Старого, который, как обычно в таких случаях, не спорил, а слушал доводы других и потом уже озвучивал свое решение.

— Если мы будем вместе, Высокие испугаются. Они любят… легкую добычу… Сильное племя… Они не тронут. Три племени вместе — это сильное племя.

Я закончил речь. Мне, конечно, никто не аплодировал, но я думаю, это было очень достойное выступление. Надеюсь, когда-нибудь оно войдет в учебники истории как легендарная речь, положившая начало Независимому союзу неандертальцев. Ну а что мне, и помечтать нельзя?

Старый Зубр медленно кивнул, и в его глазах зажегся огонек.

— Дан... говорит... как... шаман. Но... словами... охотников.

Он поднялся.

— Мы… остаемся… Таск идет к Медведям… и к Оленям. Скажет… что Зубр зовет на Великую охоту. Ми-ха идет к племени Рыбы… и племени Камня... Все остальные готовятся к переходу…. На время! — добавил он, уловив встревоженный вздох. — Дан и дети делает горький песок. Нам нужно будет много песка. Охотимся только на другом берегу реки. Далеко от тропы Высоких. Туда, где проходит тропа, больше никому… не ходить…. Увидят… Мы уходим… Но, остаемся. Таск, кого дать тебе в помощь?

— Прыгун... быстрый, — задумался Таск. — Но... мал. Щур... сильный... но... медленный. Возьму... Тихого.

— Хорошо, — кивнул Старый. — Ми-ха, кого возьмешь ты?

— Никого не надо, — помотал головой тот. — Пойду один. Так быстрее. Камни не любят Зубра. Могут злиться. Буду говорить сам.

Это было правдой. Не все племена даже среди неандертальцев жили в мире и согласии, и у племени Камня были какие-то разногласия с племенем Зубра, но с чем они были связаны, я так и не смог узнать.

— Что... они скажут? — спросила Мата. — Племя Камня... злые. Они... не любят нас.

— Они... любят... мясо? — спросил я.

— Все любят мясо, — хмыкнул Молот.

План был принят. Риск отказа был, и немалый. Я не знал, как хороши в качестве посланников Ми-ха и Таск. Смогут ли они найти нужные слова, чтобы убедить племена принять участие и, что более важно, пустят ли нас на время охоты на свою территорию. Племя Камня жило далеко от нас, но в той стороне, откуда когда-то пришел Ми-ха, и вроде как он знал кого-то из того племени. Поэтому отправка туда именно его выглядела самой логичной. Конечно, мне казалось, что я лучше других смогу подобрать нужные слова и объяснить взаимовыгоду нашего предложения, но был в этом случае огромный минус, перечеркивающий все возможные плюсы. Никто не будет слушать неизвестного, похожего на «Высокого», какие бы умные речи он ни говорил. Скорее всего, убьют, да и все, а потом в случае чего скажут, что никого не видели.

Совет закончился. Старый дал добро на Великую охоту, но это была даже не половина дела, это было только начало. Теперь нужно было «продать» этот проект другим племенам.

Я подошел к нише в стене, где у меня хранилась выпаренная нами соль, и достал маленький кожаный мешочек. Внутри была соль, но не та грязная, что я принес от ручья в первый раз. Новые партии я перетирал, просеивал через плетеную травяную сетку, сделанную Прыгуном. Соль была более мелкой и более чистой, лишь слегка серой. Я разделил запас на две части: одну для Ми-хи, вторую для Таска.

— Возьмите, — сказал я, протягивая соль Таску. — Это... наше золото. Докажите... что мы... умеем... делать... мясо... которое... живет вечно.

Потом я достал еще одно свое сокровище — кремневый наконечник. Не просто сколотый камень, а тщательно обработанный, идеально острый, можно сказать — произведение искусства. Результат трех дней работы Гроха и меня. Наконечник я отдал Ми-хе. Учитывая, что с племенем Камня были какие-то разногласия, дары должны были быть более щедрыми.

— И это, — сказал я, протягивая ему наконечник. — Скажите... что Дан... сделал это. Что Зубр... имеет... умных рук.

— Слушайте, — я смотрел им в глаза. — Это... не просьба. Это... предложение. Вы идете... к Старшим. Говорите: "Зубр... зовет. Высокие... пришли. Стало... опасно. Мамонт... идет. Охота... большая. Вместе... убьем. Вместе... поровну. Если... нет — мы умрем. Вы умрете".

— А если... они не поверят? — спросил Тихий.

— Тогда мы умрем, — ответил ему слушавший мои наставления Старый Зубр.

Глава 11

Утро следующего дня встретило нас густым туманом. Туман окутывал долину, скрывая горизонт и создавая ощущение, что мир кончается в десяти метрах от нас. Таск, Тихий и Ми-ха стояли у выхода. У каждого за спиной по небольшому куску вяленого мяса на дорогу и дары для вождей племен.

— Идем, — сказал Таск.

— Стой, — остановил его Старый. — Одно правило. Если... увидите Высоких — не прячьтесь. Не бегите. Они... вас убьют в спину. Идите... прямо. Руки... покажите. Скажите: "Мы... не враги. Мы... гонцы". Если... они убьют... мы... узнаем. Но... если вы... побежите... они подумают... что мы... боимся. А мы... не боимся.

Таск кивнул, но я видел, как дрожит его подбородок.

— Не бойся, — продолжил свое напутствие Старый. — Страх... делает ногу... тяжелой. Гордость... делает... легкой. Иди... как воин Зубра.

Они ушли. Три фигуры мгновенно растворились в непроницаемом тумане. Я смотрел им вслед, чувствуя ответственность и волнение.

Вернувшись в пещеру, я увидел Молота. Он точил кремневый нож, глядя на меня исподлобья.

— Они... не вернутся, — сказал он. — Камни... убьют их… и съедят. Ты... послал... их... проиграть.

— Может быть, Молот. — Я подошел и сел рядом с ним. — А может быть, они смогут договориться и нам дадут своих охотников. И тогда… Тогда мамонт будет нашим. И… соленое мясо будет у каждого… И у тебя будет новая шкура…

Молот перестал точить свой нож.

— Шкура не нужна, — буркнул он. — Еда нужна.

— Тогда надейся на лучшее. И… пока они ходят, мы будем готовиться к охоте. Ты лучший охотник… Ты должен научить других. Рассказать, как добыть мамонта.

Молот ничего мне не ответил, но с удвоенной силой принялся точить свой нож. В голове его сейчас шла гигантская работа. Он пытался переварить и сопоставить сказанное мной. Ему было очень нелегко выстраивать логические цепочки.

Я отошел к задней стене пещеры, туда, где была щель, куда уже дважды сбегал хитрый «Кра». Варвара сидела у щели и скалилась, втягивая носом воздух. Она чуяла запах врага и ждала его появления. Нам нужно было закрыть этот гештальт. Даже несмотря на то, что если все сложится, мы покинем наш гостеприимный зимний дом до осени. Я взял в руки самую большую из сплетенных нами корзин. Принес с улицы плоский камень и привязал его к днищу, чтобы добавить сооружению дополнительный вес. Положил корзину на пол дном вверх. Потом выломал подходящую по размеру палку и приподнял один край перевернутой корзины, поставив палку как распорку. Взял у Маты ремешок из сыромятной кожи и привязал его к нижней части палки. Получился примитивный, но рабочий механизм.

— Когда зверь полезет внутрь, — объяснял я Прыгуну, который помогал мне, — я дерну за шнурок, и корзина накроет его. Ловушка захлопнется. «Кра» будет пойман!

Прыгун посмотрел на сооружение с сомнением.

— Зачем он полезет внутрь? — скепсис прямо-таки сквозил в его голосе.

— Потому что мы положим туда то, что ему нравится. То, мимо чего он не сможет пройти! — объяснил я.

На его лице отразилось понимание. Теперь все встало на свои места, пазл сошелся.

— Умно! — восхитился Прыгун. — Как капкан!

— Да. Но... в капкане зверь... умирает, — поправил я. — А здесь... он... живой. Мясо... не портится. Живой... товар лучше... мертвого.

Мы поставили корзину вплотную к щели. Позже я положу внутрь кусок мяса. Непозволительная роскошь, а что делать? Сейчас делать этого пока не буду, потому что не был уверен, что Варька не решит, что это угощение для неё. Был у меня один кусок. Тот самый, что остался после контрольных испытаний по засолке. Тот, что не солили. Запах его был резким, специфическим, и я надеялся, что «Хитрый» не устоит.

Проходивший мимо Молот с любопытством осмотрел нашу конструкцию.

— Клетка для мыши… — усмехнулся он. — «Кра» не мышь. «Кра» — хитрый. Он… увидит шнурок и… не полезет.

Я не стал спорить. Поживем — увидим. Я сделал все, что мог в этой ситуации. Гонцы ушли, племя ждало результатов, а я думал, получится ли у нас заставить пять разрозненных племен, говорящих на разных диалектах, действовать как единый механизм. Это было сложнее, чем сплести мережу для рыбалки, это было даже сложнее, чем выварить соль. А учитывая, что по моей задумке совместная охота — это только первый шаг, это уже была дипломатия и политика. В этом мире дипломатия — это пока не бумага и чернила, а быстрые ноги, пот и, если повезет, туша мамонта. Хотя бы одного. Я думаю, что для первого раза будет достаточно и этого. Насколько я помнил, такое животное, как мамонт, было весьма крупным. Много больше современного слона. Вес некоторых доходил до двенадцати — четырнадцати тонн. Но вроде как это были императорские, или степные мамонты. Здесь же должен был водиться шерстистый мамонт. Этот был заметно мельче. От четырех до семи тонн. Но даже пять тонн, в случае удачи, это около двух тонн мяса, сотни килограммов жира, а также бивни и ценные кости. Мамонт — это практически безотходное производство. В дело идет все. Мясо, жир, кости, череп, бивни и шкура.

Я сел у очага, подбрасывая хворост, и смотрел на огонь. Вспоминал лица акционеров с совещания.

— Корпорация «Пещерный синдикат», — прошептал я. — Наши мамонты — самые вкусные мамонты в мире. Покупайте только наших мамонтов!

Варвара подошла и положила голову мне на колени. Она не понимала моих слов, но очень хорошо улавливала настроение. Она тоже смотрела на огонь, и, может быть, тоже видела в пламени костра те же картинки, что и я. Гигантские туши, огромные бивни и нас — маленьких заросших обезьян, пытающихся доказать, что они вершина пищевой цепи.

Вечер выдался пасмурным. Весь месяц накануне стояла отличная солнечная погода, а теперь она, видимо, решила, что всё, запас солнечных дней исчерпан. Я сидел у щели, рядом с которой поставил свою корзину-ловушку. Молот прошел мимо, сплюнув в сторону конструкции, всем своим видом показывая неверие в удачу моего плана. Я не стал снова с ним спорить. У меня был план, и я его придерживался. Ловушка уже была заряжена приманкой. Кусок мяса внутри источал «соблазнительный» запах. Я накидал вокруг мха и травы, маскируя корзину под естественный «беспорядок».

— Думаешь, придет? — Прыгун сидел рядом, подперев щёку кулаком.

— Должен, — ответил я, проверяя, достаточно ли крепко привязан ремешок к палке. — Он такое любит… Любит всё… новое… Он слышал нас сегодня и наверняка захочет узнать, что мы делали…

— А если он сильный? Если… вырвет корзину?

— Тогда мы поставим новую, — усмехнулся я. — Более прочную. А потом еще одну. Пока не поймаем.

Варвара подошла ближе, понюхала корзину и недовольно рыкнула. Напрасно я переживал, что она может покуситься на эту приманку. Ей не нравился запах, и вряд ли понравится вкус.

Наступила ночь. Сегодня я не стал отдавать первую половину ночи Гроху. Хоть «Хитрый» и приходил все время под утро, когда в семье наступал самый крепкий сон, но я очень боялся пропустить его появление и поэтому решил караулить всю ночь. Я лежал на своей лежанке, глядя в темноту, в сторону ловушки. Сыромятный ремешок покоился у меня под пальцами; одного движения мне хватит, чтобы западня захлопнулась. Я уже ждал возвращения гонцов. Если не случится ничего непредвиденного, то это два дня пути туда, два — обратно. Четыре дня неизвестности. Как знать? Может, и больше.

Вдруг со стороны ловушки раздался какой-то неясный звук. Я дернул за шнурок и тут же вскочил, схватив копье. Раздался еще один глухой, тяжелый звук. Молот был уже рядом. Оказывается, он тоже не спал и караулил «Хитрого». Мы с Молотом бросились к щели. Проснулось практически все племя. Корзина была перевернута и лежала на боку, камень-утяжелитель валялся рядом. Молот подошел, заглянул внутрь пустой корзины и пнул её ногой.

— Ушел, — сказал он разочарованно. — Твой… дом… пустой.

Я подошел ближе и осмотрел место.

Веревка, которой был привязан камень, была развязана. Не оборвана, не перегрызена, а именно развязана. А вот сыромятный шнурок, который должен был выдернуть палку, поддерживавшую край корзины, напротив, был, кажется, перегрызен, и самой палки не было! То есть зверь пришел, оценил наши старания, отвязал камень, перегрыз шнурок, спокойно забрал приманку, а на прощание сам перевернул корзину? Ну и ну! «Хитрый» полностью оправдывал свое имя. Он переиграл нас по всем статьям.

Но главное: он был здесь! Прямо сейчас! Когда мы не спали и ждали его. Прошел мимо Молота, мимо меня. Мимо спящей Варвары, и даже она его не почувствовала!

— Сегодня Дан кормит Кра мясом… — буркнул Молот. — А завтра… Завтра Кра захочет чего-то… другого… Может… ребёнка?

Он развернулся и пошел к своему месту. Я снова не стал спорить с ним: в этих обидных словах была доля истины. Я снова вернулся на свою лежанку, но уснуть долго не мог. Сон не шел. Я смотрел в темный угол, туда, где была щель, в которой скрывался Кра. Залить бы её нафиг бетоном — и делу конец. Проворочавшись еще с час, я понял, что уже не усну сегодня. Я встал и вышел из пещеры. Варвара вышла следом. Ночь была холодной. После пасмурного вечера небо разъяснилось, и от этого снова подморозило. Звезды выглядывали из-за туч.

Я сел на камень у входа в пещеру и посмотрел на небо. Красной звезды не было видно, но я знал, что она где-то там. Я чувствовал. Кольцо на пальце снова было теплым. Не горячим, но теплее, чем обычно.

Мы ждем вестей, ждем мамонта, ждем союзников. А в тылу у нас живет хитрый вор, который умнее наших ловушек. А где-то там, на холмах, идут «Высокие». Я закрыл глаза.

— Слушай, — сказал я в темноту, обращаясь к Богу, Вселенной или просто собственной интуиции. — Я сделал всё, что мог. Корзины сделал. Соль нашел. Послов отправил. Что мне еще надо сделать? Честно, я не знаю. Если мы должны умереть... так пусть будет быстро. А если жить... так... я не знаю… помоги! Дай знак… Еще что-то! Ты же видишь, что я стараюсь, но я правда не понимаю, что от меня требуется!

Варвара положила голову на лапы и вздохнула. Она была со мной. Пока она со мной — я не совсем один.

Мы сидели в ночной тишине, на краю каменного века, и ждали рассвета. Это была не сказка. Это была жизнь. Сложная, грязная, опасная жизнь.

Но в этой жизни у меня было племя. У меня была соль. И у меня был план. А план — это всегда 50% успеха. Оставшиеся 50% — это удача и упорство.

Я посмотрел на кольцо.

— Спаси и сохрани мя, — прошептал я. — Но... если можно... помоги нам с мамонтом.

Сила ума — это хорошо. Но иногда для удачной охоты нужна сила богов.

* * *

Говорят, что самое сложное — это ждать и догонять. Я с этим полностью согласен. Для меня и раньше ожидание всегда было пыткой. В бытность работы в «Север-Трансе» это было время после отправки генеральному годового отчета. Сидишь и ждешь ответ. Час за часом. Бывает, что и два-три дня. В почтовом ящике пусто, телефон молчит, а ты гадаешь: все ли сделал правильно? Не забыл ли чего? Не забыл ли приложить к отчету счет-фактуру последнего контрагента, или завтра придется ехать в налоговую?

Ожидание здесь мало чем отличалось от того ожидания. Несмотря на иные декорации, время идет все так же медленно, а в голове все такие же тревожные мысли. А вдруг гонцы не дойдут? А вдруг их перехватят Высокие? Или они дошли и передали наше послание, но племена отказались? Слишком много всего может произойти… От этого время тянулось еще медленнее.

Старый, предприняв некоторые меры предосторожности, здраво рассудил, что сидеть взаперти все равно не следует, и часть племени понемногу таскала дрова, чтобы обеспечить запас на следующую зиму. Мужчины уходили на охоту, а женщины и дети — на сбор съедобных кореньев и молодых побегов, ведь нам по-прежнему требовалась пища. От общественных работ освобождены были только я и Прыгун. Правильнее сказать, мы не были освобождены: у нас было специальное, отдельное задание. Мы вываривали соль. Чем больше соли мы успеем сейчас добыть, тем больше мяса заготовим на зиму в случае удачной охоты. Для этого вдоль ручья у нас было оборудовано сразу три кострища, и процесс шел с утра до вечера в троекратном размере. Мы хотели поставить еще один костер, я даже присмотрел очень хороший камень с углублением, но рук на все не хватало: мы и так не успевали вдвоем обслуживать три очага. И обычно работали на двух, пока третий остывал.

Варвара чувствовала мое напряжение и тоже ходила настороже. Она по-прежнему была рядом со мной, но теперь в течение дня все чаще позволяла себе куда-то отлучаться, на час, а то и на два. Подозреваю, что она где-то охотилась, и, судя по её сытому виду при возвращении, охота эта проходила иногда весьма успешно. Мне она, правда, ничего не приносила. По ночам же она садилась около щели в полу, скаля зубы в темноту, и рычала на любой шорох. Рычала она уже так, что сон племени, мягко говоря, был беспокойным.

Все изменилось на исходе пятых суток. Ближе к вечеру, когда солнце уже катилось к закату, а мы с Прыгуном вернулись с работы на нашем «мини-заводе», в пещеру зашли люди. Двое. Первым вошел Ми-ха, а следом за ним вошел гигант, заставивший меня замереть и схватиться за копье. Гигант был ростом пониже Гроха; надо сказать, что неандертальцы вообще все были невысокими и коренастыми, и великан Грох был тут исключением, но вот в плечах он был раза в полтора шире. Грудь — бочка. Руки — бревна. Но больше всего меня впечатлило его лицо. Левая его половина была испещрена старыми шрамами, стягивавшими угол рта и бровь, и делала выражение лица вечным оскалом ярости. Но это я узнал уже позже, а в тот момент я, правда, решил, что воин в ярости. Глаз на стороне шрама был мутным, слепым. Правый же глаз смотрел остро и недобро.

Схватился за копье не только я. Молот тоже вскочил, хватая свой нож, но почти тут же опустил его, выдохнув:

— Коготь… Лидер медведей…

Коготь не стал здороваться. Он вошел в пещеру хозяйской походкой, остановился шагах в трех от входа и окинул нас взглядом своего единственно зрячего глаза. Пока на друга и союзника он походил мало.

— Зубр… ждёт? — прорычал он. Голос его был низким, с хрипотцой, но при этом мощным и громким… Думаю, такому тембру позавидовал бы даже Никита Джигурда.

— Зубр ждет, — ответил я, делая шаг вперед. Молот хотел преградить мне дорогу, но я жестом остановил его. Если мы хотим получить союз, то и вести себя надо сразу на равных, кто бы из нас как ни выглядел. — Я Дан. Делатель.

Коготь перевел взгляд на меня. На его лице отразилось сомнение.

— Ты, маленький… — прорычал он. — Ми-ха сказал, что ум есть. Откуда ум, если ты кик (слабый)?

— Ум есть, — подтвердил я. — А кик я или гор, покажет великая охота. Если ты, конечно, готов участвовать в ней, Коготь.

За моей спиной раздался какой-то шорох. Вышла Мата и вынесла накрытую шкурой корзину. Я откинул один край. В корзине лежала соль. Не та грязно-серая масса, что я добыл в первый раз, а более чистая, более ровная, просеянная через плетенку и очищенная от мусора. Все равно сероватая, но несомненно более чистая.

— Это… горький песок, — сказал я, взяв щепотку и показав её Когтю. — Мясо, пропитанное им… не умирает… Лежит долго… Не только зимой, но и летом… Можно менять. На помощь… на мясо… на оружие…

Коготь протянул свою огромную лапищу, и я насыпал ему в ладонь немного соли. Он поднес её к лицу, рассмотрел своим зрячим глазом, потом понюхал и… лизнул.

— Сильно, — сказал он. — Как кровь раненого оленя… только сильнее. Дан хочет сказать… что мясо, пропитанное кровью… не умирает? Не такой уж и умный Дан…

— Кровь не сохранит мясо, — отрезал я, не обратив внимания на издевку, прозвучавшую в словах Когтя. — Горький песок сохранит. Меняем горький песок на силу?

— Высокие пришли? — спросил он вдруг, сменив тему разговора.

— Мы видели следы. Они близко. Они опасны.

Коготь сплюнул на землю.

— Высокие… как гиены… Бьют издали… Боятся… клыков… — Он постучал себя по массивной груди. — Мы — медведи! Идем… бить грудью… Если… они придут… Медведь их всех убьет… Зубр не убьет…

— Высокие кидают свои копья далеко, — покачал головой Старый, впервые вступая в наш разговор. Я даже не заметил, когда он оказался рядом со мной, потому что он не вмешивался, видимо, доверив мне вести переговоры. — Они имеют луки, которые стреляют маленькими копьями еще дальше. Медведь сильный воин, но он не справится один. Поэтому... вместе... Много племен… четыре и еще одно…. Как пальцы на руке. Палец можно сломать…. Кулак не сломаешь…

Коготь задумался. Он смотрел то на меня со стоящим рядом Молотом, то на Старого, то на корзину с солью, которую все еще держала перед собой Мата, и я видел, что в его голове идет титаническая работа по переводу аналогии Старого на понятный ему язык. Он должен был принять решение, но я уже был спокоен. Если он сам пришел сюда для переговоров, значит, подсознательно он уже принял решение… Просто теперь ему хотелось окончательно убедиться, что решение верное.

— Кулак твердый… — наконец произнес он. — Пальцы кик… кулак гор… Хорошо… Мы идем. Дадим… четыре воина… И я… Но! — он поднял вверх палец. — Мясо делить поровну… на каждого воина. И кости делить… а шкуры… шкуры забирает Медведь.

— Договорились, — выдохнул я. Сейчас можно было пойти на какие-то уступки. Если понадобится, думаю, мы без проблем выменяем эти шкуры на соль. В случае удачной охоты им придется как-то сохранить мясо до зимы, и тут соль может стать практически бесценным материалом. Аналогом конвертируемой валюты. — Мы согласны. А… жить? Мы… можем… прийти к вам? На лето… Там пастбища мамонтов… Там ваш лагерь… Мы далеко…

Коготь помолчал, взвешивая мои слова.

— Можно… — буркнул он. — Место… есть. Рядом… Вместе охотиться. Но… смотри, Дан. Если придут «Высокие» и вы… побежите… Медведь не бежит! Медведь убьет всех Высоких сам!

Да уж. Хорошо, наверное, быть настолько самоуверенным.

— Мы не побежим, — сказал я, хотя стопроцентной уверенности у меня, честно говоря, не было. — Зубры… стоят.

В этот момент с улицы раздался пронзительный свист. Мы выскочили наружу и увидели, как на гребне холма возникло несколько фигур. Они не шли, они почти бежали. Легкие и стремительные.

— Олени, — выдохнула Мата.

Глава 12

Их было четверо. Впереди бежал высокий, жилистый мужчина. Он двигался так легко, что казалось, он не касался земли. Это был «Быстрый Олень», или просто Быстрый. Рядом с ним, не отставая ни на шаг, бежала женщина. Она не была похожа на женщин нашего племени, но и на Высоких она тоже не походила. Скорее, она выглядела как нечто среднее между этими видами. Но как это возможно? Неужели возможно межвидовое скрещивание? Невысокая и худощавая, она имела крепкое жилистое тело, как будто сплетенное из одних мышц. В руке она держала оперенный дротик. Позже я узнал, что её зовут Лань. Третьим был еще один воин племени Оленей, а последним, значительно отстав, бежал Тихий, ушедший когда-то вместе с Таском. Вид он имел крайне изможденный.

— Еще… гости? — проворчал Коготь, недовольный нарушением серьезного момента.

— Союзники, — поправил я.

Они подбежали, остановившись буквально в паре метров от нас. Быстрый тяжело дышал, но как будто не от усталости, а от возбуждения. Его ноздри расширялись, втягивая воздух, а глаза бегали, осматривая встречавших его людей.

— Тихий сказал… — выпалил он вместо приветствия. — Охота! Большая! Мамонт!

— Да, — подтвердил я. — Грядет большая охота. Рады приветствовать тебя! Я Дан — делатель, и мы рады вам. Нам нужны… быстрые ноги… Ваши!

Лань подошла ближе. Она смотрела на меня с каким-то странным выражением. Не с враждебностью, но и не с симпатией. Скорее с любопытством. Увидела во мне что-то знакомое? Я тоже смог разглядеть её лучше. Все-таки в ней было что-то от кроманьонцев, и при этом она, так же как и я, жила среди неандертальцев. Этот факт меня очень сильно заинтересовал.

— Ты… говоришь… как я, — сказала она тихо. Говорила она чище, чем мои соплеменники. Меньше рычащих, горловых звуков и больше гласных. — Кто ты?

— Я… Дан. Делатель, — в третий уже, наверное, раз за вечер повторил я.

— Я не об этом, — покачала головой Лань. — Ты не похож на Зубра, ты не такой, как они.

— Это долгая история, — усмехнулся я. — Расскажу, когда-нибудь. А ты? Я вижу, что ты тоже не совсем «Олень»?

— Расскажу… когда-нибудь… — эхом повторила она мои слова, но закончить фразу ей не дал Быстрый. Он сделал еще шаг вперед и сказал:

— Мы дадим… четырех. Я… Лань… И еще двое парней. Мы загоняем… Вы бьете… Мы быстро… Вы — сильно…

Он легонько толкнул плечом Когтя, и тот напрягся, готовый ударить в ответ.

— Сильный? — усмехнулся Быстрый, уперев руки в бока. — Давай посмотрим… Кто… быстрее бросит камень?

Коготь тяжело задышал. Его единственный глаз начал наливаться яростью.

— Не сейчас, — вмешался Молот, вставая между ними. — Сила нужна… И скорость нужна… Но не сегодня… а когда начнется Великая охота!

«Ты смотри, — подумал я, глядя на Молота, — а парень тоже кое-что соображает в дипломатии. Вот уж никогда бы не подумал».

— Скучно, — фыркнул Быстрый, отступая. — Хорошо. Договорились. Мясо… пополам. Нет… на троих. И… шкуры.

Итак, у нас было уже как минимум четырнадцать охотников, и это еще не подошли воины Рыб и Камней. Отличное начало! Вот такой отряд уже представлял серьезную силу и мог не только устроить «великую охоту», но и заставить племя «Высоких» держаться от нас на расстоянии. А если племя Рыб и Камней тоже пришлет по четыре воина, то это будет уже серьезная сила.

В ожидании возвращения Ми-хи мы собрались у большого очага. Совет трех племен. Выглядело это впечатляюще. С одной стороны — мощь Когтя, с другой — грация и нервная энергия Оленей, с третьей — мы, племя Зубра.

Старый Зубр сидел на своем постоянном месте. Держался он с достоинством и вел себя как хозяин, который хоть и рад гостям, но все равно не опускается до панибратских отношений.

— Сидим, — проговорил он. — Говорим… Высокие близко… Один… не может. Два… мало… Три — хорошо. Много — еще лучше.

Я развернул кусок берёсты, на которой совсем недавно попытался нарисовать карту местности. Мой рисунок был кривым, неровным, но в принципе понятным.

— Смотрите, — указал я на бугор, изображающий один из холмов. — Здесь… Зимний дом Зубра. Здесь… тропа Высоких. Опасно.

Я провел линию по берёсте на восток.

— Здесь Медведи… Здесь Олени… — перенес я палец в сторону. — Мамонт — вот здесь!

— Мамонт ушел, — буркнул Коготь. — Зимой был… сейчас… нет.

— Мамонт есть, — возразил я. — Весной… трава. Траву… едят. Мамонт… придет к воде. Мы… знаем где.

— Мамонт вернулся, — вмешался в разговор Молот. — Я сам ходил! Сам видел! Две семьи… будет больше… Снег ушел… еда есть… Будут другие. Будет много!

— Но… чтобы убить… одного, нужно много рук, — продолжил я свою речь. — Мои руки… слабые. Руки Медведя… сильные. Ноги Оленя… быстрые. Еще придут Камни и Рыбы. Я предлагаю… сделку. Племя Зубра дает воинов… И… место. И план. Племя Медведя, Оленя, Рыб и Камней… дают воинов. Дают силу. — Я посмотрел на Лань. — Дают скорость. Мы… делим всё. Мясо. Шкуры. Бивни.

— Бивни… наши, — сказал Коготь жестко. — Медведи… бьют грудью. Мы… первые.

— Бивни… нужны, — поддержал Быстрый. — Менять можно. На… шкуры Зубра. На… горький песок.

— Бивни… потом, — поднял руку Старый. — Сначала… убить. Потом… делить.

— Согласен, — кивнул я. — Но я хочу… учет. Зарубки. На кости. Кто… сколько воинов дал… кто сколько сделал. Чтобы… не было ссоры.

— Учет? — не понял Быстрый.

— Учёт? — не понял Коготь.

— Я считаю, — объяснил я. — Я… запоминаю. Один воин — одна черта. Два воина — две. Кто больше — тот лучшая часть. Справедливо?

Коготь задумчиво почесал подбородок.

— Медведи бьют первые! — повторил он. — Медведи рискуют…

— Олени загоняют! — перебил его, не дав закончить, Быстрый. — Без Оленей Медведю будет некого бить. Без Оленя Медведь будет сосать лапы.

— Ну-ну… Вы еще подеритесь, горячие неандертальские парни, — усмехнулся я. — Вот поэтому я и предлагаю делить добычу по количеству.

— Справедливо, — кивнул Быстрый, но тут же добавил: — Я быстрый. Я… много ударов сделаю.

Коготь только хмыкнул в ответ, но спорить больше не стал. А я вообще подумал, что фактически мы сейчас делим шкуру неубитого медведя, точнее, мамонта. Медведь вот он — сидит среди нас. Да, как же много мудрости заложено в таких простых с виду поговорках. На том предварительный совет решили закончить.

А утром пришел Ми-ха. Вид его был изможденным и усталым, особой радости во взоре я тоже не заметил.

— Есть новости? — негромко спросил Старый, когда гонец вошел в пещеру.

— Камни… нет, — тихо сказал вернувшийся посланец. — Старый Камень сказал: «Высокие сильные… Высокие злые… Зубр привёл Высоких… Камни спрячутся в ущелье… Камням не нужен мамонт… Камни охотятся на оленей, и им не нужна Великая охота».

— Трусы, — сплюнул Молот.

Печальная новость, хоть и ожидаемая. Не все готовы объединяться перед лицом опасности, а то, что отношения с племенем Камней у нас напряженные, мне уже говорили, так что увы и ах…

— А Рыбы? — снова спросил Старый.

— Рыбы тоже нет…

— Тоже трусы! — выкрикнул Молот.

— Не трусы, — возразил Ми-ха. Он развязал мешок, который положил перед этим у своих ног, и достал оттуда берестяной короб, от которого по пещере начал расходиться густой едкий запах. — Мужчин мало… Зимой много умерло… Некому идти… Но вождь Рыб сказал: «Старый Зубр помог… Дал горький песок…» — и прислал… это…

С этими словами он протянул короб Старому.

— Черный клей… — восторженно выдохнула Мата.

Я наклонился ближе, чтобы рассмотреть, что именно передает Ми-ха Старому. В коробе лежала темная, липкая масса, похожая на солидол. Я коснулся её пальцем. Масса была вязкой и липкой, с сильным, до боли знакомым запахом!

— Дёготь! — выдохнул я. Я знал, что это! В моем мире это добывали очень давно, еще даже при царе, в дегтярных мастерских, пережигая бересту в специальных ямах без доступа кислорода. Но я представить себе не мог, что дёготь уже будет известен в это время и что технологией получения дёгтя будут владеть неандертальцы, а не кроманьонцы. Но, как выяснилось, известен дёготь был не всем племенам, потому что Коготь подошел и, морщась от запаха, спросил:

— Что это?

— Черный клей, — ответила Мата, не отрывая благоговейного взгляда от берёзового туеска. — Веревка, намазанная черным клеем, никогда не сгниет. Рана, покрытая черным клеем, не гноится. Шкура, пропитанная черным клеем, отталкивает воду.

И тут я понял, что настал мой звездный час!

— Я знаю, как делать черный клей.

— Дан делатель — шаман? — спросила удивленно Лань, и в её глазах мелькнула заинтересованность.

— Почему шаман? — возразил я. — Я мастер… ну… то есть… делатель… Я делаю ловушки для рыбы, делаю корзины, делаю горький песок… Могу делать черный клей.

— Нельзя делать черный клей! — резко возразила Мата. — Черный клей людям племени Рыб дают духи, за то, что шаман приносит им хорошие жертвы! Только шаман может общаться с духами! Дан не шаман! Если Дан будет говорить так, духи прогневаются и покарают!!!

«Ага… Снова подводные камни. А шаман племени Рыб, видимо, не так прост, как кажется», — подумал я. Щедрые дары. Как же, как же… Знаем мы эти дары… небось хомячит их в одно рыло, пока методом пиролиза выпаривает деготь из бересты, а эти наивные дикари его еще и благодарят потом за «связь с духами». Я хотел уже объяснить им, что все гораздо проще, чем они думают, а потом подумал: «А зачем?». Во-первых, немного мистики моему авторитету не повредит, а во-вторых, на самом деле не так-то просто объяснить некоторые физические и химические реакции пещерному человеку. Вспомнился анекдот об умершем ученом, который попал в рай и начал спрашивать у Бога, как же тот сотворил мир, на что тот начал объяснять ему, что физики в принципе представляют всё правильно:

— Сингулярность, потом Большой Взрыв, экспоненциальное расширение…

— А как сотворил все живое? — снова спрашивает ученый.

— Ну как... Сперва абиогенез, потом мир РНК, дальше эволюция, клетки, потом многоклеточные организмы…

— А человека ты как сотворил, Господи?

— Слушай, это же ещё Дарвин описал. Сперва приматы, потом использование орудий, речь, прямохождение… Ты что, школу прогуливал?

— Господи, но ведь в Библии написано про семь дней, про сотворение человека из глины…

— А как бы ты сам, уважаемый, если бы оказался тогда на горе Синайской, объяснил бы безграмотным пастухам с бронзовыми мечами — про кварк-глюонную плазму, ДНК и естественный отбор?

Так что, наверное, даже к лучшему будет поддержать легенду, что неведомые пока мне «духи» могут и меня одарить священным «черным клеем», поэтому спорить с Матой я не стал, а сказал важно:

— Дан… плохо понимать язык… Дан так и хотел сказать… Буду просить духов. — Я благоговейно поднял руки вверх. — Дан знать, кого просить, и духи давать!

Лань смотрела на меня с восхищением, а Мата недоверчиво. Впрочем, она принимала со скепсисом абсолютно все мои нововведения, но потом, надо отдать ей должное, всегда признавала, что была не права.

Коготь задумчиво посмотрел на «черный клей».

— Хорошо… вещь, — прорычал он. — Пусть будет… Еще один… кулак. Но Рыб нет, Камней нет… Когда придем на место, Медведи дадут еще трех охотников… За мясо и шкуры!

Вот такие результаты мы получили на следующий день. Мы получили союзников, пусть и не всех, на которых рассчитывали, но достаточно, чтобы осуществить задуманное. Семнадцать воинов — это уже сила, с которой можно устроить охоту и с которой будут считаться «Высокие».

Вечером мы начали собираться. Снова переезд. Точнее, переход. Летний лагерь у нас будет на территории Медведей, в трех днях пути отсюда. В этот раз можно было взять только самое важное. Но, как выяснилось, самым важным было… практически всё.

Я сидел около ловушки на Кра и наблюдал за сборами.

— Берем это, — командовала Мата, показывая на большую плоскую корзину с сушёными корешками.

— А это? — спросил, улыбаясь, Щур и показал на мокасины Гроха.

— Нет, — отрезала Мата. — Зачем? Ведь Гроха ты, Щур, понесешь на себе!

А все-таки у них тоже присутствовало чувство юмора.

— Ты берешь… Варьку? — спросила меня Лань, подходя ко мне.

Она смотрела на волчицу, которая кружила рядом с Прыгуном.

— Она не домашняя, — ответил я. — Она идет сама. Но я думаю… она пойдет.

Лань нахмурилась.

— Высокие… знают собак. У них… есть. Маленькие. Грызут кости. Но они не… такие. Твоя… дикая.

— Она умнее, чем кажется, — улыбнулся я. — И мы… её стая.

Сам Грох сидел на своей лежанке и приматывал к древку копья новый, выточенный наконечник. Он смотрел на меня с хитрецой.

— Ты… как кулак, — сказал вдруг он серьезно. — Ты говоришь… много… они слушают… Ты… вождь, Дан.

— Нет, Грох. Я… просто… менеджер. Я… организую… Вождь… Старый.

— Вождь думает, — ответил Грох. — Ты делатель. Это… тоже… важно. Может, даже важнее…

Он, кряхтя, поднялся на ноги.

— Грох тоже будет бить мамонта, Дан!

— Но твоя нога?

— Нога кик, — согласился он. — Но Грох гор! Нога терпеть. Мамонт ждёт. Грох ждал… Долго…

Я понял, спорить с ним было бесполезно. Более упрямого человека в племени, пожалуй, не было. Даже Молота, наверное, было проще переубедить, чем решившего что-либо Гроха.

В его представлении, если ты не идешь на охоту, ты уже мертв. Неважно, что ты физически слаб. Дух должен быть сильным.

Мы вышли рано утром. Колонна растянулась по долине. Впереди шли разведчики Оленей Быстрый и Лань. Они заметно опережали остальных в скорости, да и двигались налегке, поэтому то и дело исчезали за поворотами, а потом просто ждали нас, отдыхая и экономя силы. Основная группа — воины Медведей, наши охотники во главе с Молотом, женщины с детьми и грузами. Я шел в середине, рядом с Грохом, Сычом и Старым. Варвара бегала где-то на флангах, то исчезая в высокой траве, то снова появляясь. Замыкали колонну, прикрывая наши тылы, еще два охотника из племени Оленей.

Погода стояла странная. То светило солнце, то дул резкий пронизывающий ветер с дождем. Вроде бы подсохшая земля снова превращалась под нашими ногами в скользкую кашу. Всего лишь очередной переход в жизни кочевого племени. Казалось, он был совершенно обыденным для всех, кроме меня. Мы покидали наш зимний дом, где мы пережили зиму, где обрели Варвару и соль. Я бы не хотел уходить, но сейчас даже я понимал, что этот шаг оправдан. Перед уходом я взял острый осколок кремня и нацарапал на закопченной стене пещеры: «Здесь был Данила мастер! 40 т. лет до н. э.» А что? Ведь делатель — это синоним слова мастер. Ну не виноват я, что у неандертальцев нет пока такого понятия, как мастер. И я действительно Данила, хотя я уже стал забывать, как звучит мое полное имя. Все время Дан да Дан…

Три племени, три разных характера, три непохожих образа жизни, объединённых в один союз. Настолько ли он будет крепок, как мне хочется? Не станут ли все стараться перетянуть одеяло на себя? Я не был в этом уверен. И больше всего меня смущали Медведи. Во-первых, из-за их вожака — Когтя, а во-вторых, потому что с присоединением к нам еще нескольких их охотников их будет реальное большинство, если считать только мужчин. Получится ли у нас отработать в связке? А вдруг план провалится? Вряд ли в истории бывали случаи, чтобы менеджеры по логистике отвечали за убийство шерстистого мамонта. Впрочем, в моем случае специализация уже давно размылась.

Дорога до будущего летнего лагеря заняла три дня. Мы шли очень медленно. Старый Зубр часто делал привалы, которые нужны были не столько ему, сколько Гроху, и никто не смел роптать.

— Ты видишь будущее, — сказала мне однажды на привале Лань, когда мы пили воду из ручья.

— Если только очень-очень далекое, — усмехнулся я. — Впрочем, даже не пытайся понять мои слова… Скорее я вижу, как можно что-то исправить и не допустить уже сделанных однажды ошибок…

— Ты странный, — кивнула она. — Но ты умный, Дан… Быстрый говорит, что ты умнее даже Старого Зубра.

— Это неправда, — возразил я. — Старый… знает очень много… Он знает то, чего не знаю я… Я тоже обладаю недоступными ему знаниями… но это другое…

— Я же говорю, что ты странный, — усмехнулась она.

На закате третьего дня мы наконец-то пришли на место. Летняя стоянка на территории племени Медведя. Если все пойдет по плану, здесь нам предстоит провести полгода. Это была не пещера, а отвесный склон песчаника, где кем-то уже до нас было наделано множество небольших углублений-пещер, как ласточкины гнезда… Только размерами такими, что внутри мог поместиться один-два человека. Внизу блестела широкая река.

— Дом, — сказал Коготь, указывая на дыры-норы в отвесной стене песка. — Летом… хорошо… Зимой… холодно. Но вы… уйдете.

— Уйдем, — пообещал Старый.

Мы начали обустраиваться на новом месте. Я выбрал себе подходящее укрытие на ночь и уже собирался наносить туда веток и лапника, чтобы соорудить лежанку, как обратил внимание, что Варвара ведет себя странно. Она стояла на краю обрыва, глядя в сторону далеких холмов, и шерсть на её загривке встала дыбом. Она издавала низкий, утробный рык.

Я подошел к ней.

— Что там, моя девочка? Кого ты почуяла?

Она посмотрела на меня, а потом опять в сторону холмов. И я все понял. Я ничего не видел и не чувствовал, но ветер дул оттуда, и Варвара чувствовала запах. Тот, который не мог уловить нос человека. Запах большой живности. Возможно, запах зверя, убившего её мать, её волчью семью.

Она чуяла мамонта. А значит, все идет по плану.

Только я закончил застилать свою новую постель из можжевельника, как в лагерь влетел один из разведчиков Оленей.

— Они пришли! — закричал он.

Все замерли.

— Кто пришел? — встрепенулся Молот. — Высокие?

— Нет! Мамонты пришли!

— Где?

— Там! — показал он в сторону холма. — Три семьи, много голов… кормятся…

Много голов — понятие очень расплывчатое. Ведь у них под словом «много» может подразумеваться и пять, и триста. Но если представить, что семья — это папа, мама и мамонтёнок, то три семьи — это минимум девять. А может, и больше.

— Сходите посмотрите, — попросил я Лань и Прыгуна. Лань понимала, куда и как идти, а Прыгун считал лучше всех во всех трех племенах, кроме меня, конечно. — Не близко? Смотрите, есть ли молодые. Прыгун, считай всех. Есть ли вожак, есть ли старые…

Лань молча кивнула, и они ушли. Я подошел к Гроху.

— Ну что, дружище? — спросил я. — Похоже, скоро начнется Великая охота?

Грох улыбнулся краешком губ.

— Начало хорошее, Дан… Но… вся работа еще впереди… Как ты говоришь? Завтра?

— Да, Грох, завтра, — кивнул я. — Я знаю, ты прав, вся работа еще впереди. Найти мамонта мало, предстоит его добыть и не стать добычей самим.

Я посмотрел на красную звезду, которая иногда прорезалась сквозь облака на закатном небе.

— Господи, спаси и сохрани мя, — прошептал я, касаясь губами кольца. — А я постараюсь не подвести.

Мы легли спать. Кто где. Кто-то, как я, озаботился спальным местом в пустотах песчаника, кто-то устроился прямо под открытым небом, а где-то за холмом в темноте паслись мамонты. Живые горы мяса. Скоро нам предстоит выйти на охоту. Не просто убить, а сделать это сообща, распределив обязанности и придерживаясь плана, который был у меня в голове весьма приблизительным. Я, закрыв глаза, вновь и вновь прокручивал в голове предстоящую охоту. Засада, ловушка, нападение, ноги животного, ахилловы сухожилия, добивание. Если план сработает, мы будем с мясом на год вперед, если не сработает, то тогда с мясом, скорее всего, будут гиены. С нашим мясом.

Глава 13

Первое, что удивило меня утром, — это свет. В зимнем доме мы ложились спать и просыпались в полумраке, даже если на улице уже было светло, потому что вход в пещеру был завешен шкурами для экономии тепла. Здесь же моя капсула выходила прямо на восток, и солнце светило, еще не грея, но уже заливая все ярким светом. Я потянулся, чувствуя, как хрустит позвоночник. Все тело ныло после трехдневного перехода. Лежанка моя, сделанная вчера наспех из подручных средств, конечно, сильно уступала тщательно проработанной зимней «кровати». Там у меня уже был, можно сказать, ортопедический матрас, а здесь — иллюзия спального мешка. Ну да, лиха беда начало. Если все пойдет как запланировано, то и здесь можно будет устроиться не менее комфортно. Я уже начал придумывать кое-что, что облегчит нашу дальнейшую жизнь. Кровососущие паразиты, которых мы практически победили зимой, снова почувствовали себя вольготно как никогда. И откуда они только берутся? Так что первое, что я хочу построить на новом месте, — это баню «по-черному». Именно так. И, честно говоря, я до сих пор не могу понять, почему такая простая идея не пришла мне в голову ранее. Ведь, в сущности, там нет ничего сложного. Я хорошо помню эту баню в деревне у деда. Каменка на месте очага и стены, не пропускающие пар. Полноценный сруб рубить каменными топорами затруднительно, да и я не плотник, поэтому я решил сделать что-то типа шалаша два на три метра, закрытого со всех сторон шкурами, а внутри — очаг, обложенный камнями. Камень отдает тепло много дольше и лучше, чем просто огонь. Кстати! Я думаю, такую систему обогрева надо будет внедрить следующей зимой в нашем «Зимнем доме». Осталась сущая ерунда: дожить до зимы и вернуться.

Я вылез из своего капсульного отсека и оглядел наш новый лагерь. Кто-то уже проснулся, а кто-то, похоже, и не ложился. Племена смешались, и это я посчитал очень хорошим признаком. Гораздо хуже было бы, если бы каждое племя держалось обособленно, само по себе. Вот раскинули свои шкуры охотники племени Медведя, а чуть левее сидели «Олени». Мы, племя Зубра, заняли центр и частично правую сторону утеса, ближе к источнику воды.

Первым делом — гигиена. Я поискал взглядом, куда бы отойти, чтобы справить свои естественные потребности. Надо будет, кстати, обязательно поднять этот вопрос на совете и выделить какое-то определенное место, возможно, даже с разделением на «Эм» и «Же», иначе летом находиться в лагере будет крайне некомфортно. И это не шутки, вопрос достаточно серьезный. И баня… обязательно нужна баня, да с берёзовым веничком. Как я уже говорил, с приходом тепла проснулись насекомые. Оставшиеся не вымороженными вши и блохи вышли из спячки и бросились наверстывать упущенное с неистовым аппетитом. Я видел, как Мата, Лань и еще две женщины из нашего племени сидели на плоском валуне и с усердием вычесывали друг друга костяными гребнями. Гребни были сделаны из ребер какой-то крупной рыбы — примитивная, но эффективная расчёска. Они ловили насекомых и с хрустом давили их ногтями. Неприятно, конечно. Но это все же лучше, чем расчесывать каждый вечер укусы до крови.

Я подошел к реке. Вода была ледяной, талой, сбегавшей с окружавших долину сопок. Верным своей недавней привычке, я умыл лицо и торс, получив небывалый заряд бодрости. Потом пополоскал рот. Подошла Варька и начала обнюхивать растущие рядом камыши. Я брызнул на неё водой, она фыркнула и отскочила в сторону.

Главным событием утра стала организация «кухни». В пещере мы готовили на очагах, а дым уходил в щель под потолком. Здесь, под открытым небом, костер был нужен не столько для обогрева, сколько для приготовления пищи, и мы решили использовать технологию «земляной печи». Это был не мой патент, хотя я и знал об этом способе из книг о жизни индейцев и народов Севера. Но здесь я впервые увидел это вживую.

В земле была вырыта яма примерно полметра глубиной и метр в диаметре. Дно и стены ямы выложили ровным сплошным слоем хорошо подогнанных друг к другу плоских камней. Далее в яме развели костер, и дрова подкидывали до тех пор, пока камни не нагрелись докрасна. Затем остатки углей выгребли, а на дно ямы положили слой влажной травы и куски мяса. Охотники племени Медведя добыли кого-то, напоминающего не то оленя, не то косулю. Сверху снова уложили плотный слой травы, и… все это дело засыпали землей.

Судя по тому, что приготовлением занимался лично Коготь, а люди племени Зубра следили за процессом с любопытством, этот способ они не использовали.

— Траву… брать какую? — спросил Молот. Он следил за процессом с профессиональным интересом.

— Под кустами, — ответил Коготь. — Не сухую. Зеленую… Чтобы… дым шел…

Мы накрыли яму шкурой и засыпали землей. Сверху оставили небольшое отверстие для выхода пара.

— Это долго, — проворчал Молот. — Костер быстрее.

— Костер мясо сушит, — объяснял я ему, наверное, уже в десятый раз. — А земля варит. Сок остается внутри. Мясо… мягкое… Как… как язык.

Молот хмыкнул, но спорить со мной не стал. Он был человеком практики и решил, что лучше, чем спорить, — дождаться результата и сделать окончательный вывод на его основе.

Пока готовился «завтрак», я занялся инвентаризацией. Нужно было проверить и пересчитать количество копий и дротиков и при необходимости сделать дополнительные запасные. Недостатка в оружии быть не должно, в Великой Охоте мелочей быть не может. На одном из копий наконечник сидел хорошо, но древко было слишком сухим. Я провел рукой по дереву. «Сухое… треснет… может лопнуть». Я подошел к сосне, растущей на краю обрыва. На коре выступили застывшие капли смолы.

— Смотри, — сказал я неотступно следовавшему за мной Прыгуну. — Берете с Чиром это. Желтое… Клейкое… мажете там, где есть трещины, и там, где веревка.

Прыгун подошел, понюхал смолу и даже лизнул.

— Горько, — сказал он. — Но липко… Хорошо.

Он попытался отломить кусок коры и вырвал целый пласт, из-под которого тут же проступил прозрачный янтарный сок.

— Осторожно, — предупредил я. — Это… кровь дерева. Если попадет в глаза — ослепнешь.

Прыгун испуганно отшатнулся и после этого относился к смоле с почтением и страхом, а я пошел обратно в лагерь. Щур и Чир по команде Маты плели новые большие корзины. К Великой охоте нужно быть подготовленным всесторонне. Нужно было подготовить емкости для переноски мяса. Чуть в стороне на пригорке сидел Грох и мастерил дротики по типу тех, которыми пользовались «Высокие». У нас уже было сделано несколько штук ранее, и периодически я, Грох, Таск и Тихий упражнялись в их метании. Молот поглядывал на это как на забаву, он не воспринимал наши занятия всерьёз. А между прочим, зря. Мы еще, конечно, очень уступали «Высоким» в использовании этого оружия, но кое-каких успехов уже достигли, и мне кажется, что в руках того же Тихого дротик уже был более опасным оружием, чем обычное тяжелое копьё. Итак, я подошел и посмотрел на сделанные Грохом новые дротики. Наконечник был просто идеальным, а вот древко показалось мне слишком тонким. Я нашел молодую березку, срубил прямую ветку и обработал её ножом, убирая кору и сучки. Я старался работать не спеша, очень аккуратно, стараясь не срезать лишнего. Вот так. Ручная работа. Практически хэндмейд. Когда я стал обматывать древко у наконечника сыромятным ремнем, я вдруг вспомнил про дёготь.

Я подошел к туеску, где еще оставалось немного черной жижи, и обмазал дёгтем обмотку наконечника дротика. Запах вокруг стоял такой, что Варвара, проходя мимо, чихнула и обошла меня по широкой дуге.

К тому времени наше блюдо в земляной печи было готово. Земля над «печкой» слегка просела, а из специально оставленного отверстия шел густой пар с запахом вареного мяса и трав.

— Готово, — скомандовал Коготь.

Щур и Чир, бросив плетение корзин, с восторгом принялись разгребать землю. Быстро, чтобы не обжечься, скинув шкуру, мы подождали, пока рассеется пар, и нашим глазам предстали великолепные куски мяса, тушеные в собственном соку с травами. Мясо практически расползалось на волокна, было очень мягким и сочным.

Коготь по праву хозяина самолично раздавал всем пайки.

Молот и Быстрый получили свои порции одними из первых. Прыгун, обжигаясь, откусил кусок и сморщился.

— Пресное, — заметил он и хитро посмотрел на меня. — Где соль?

Я не выдержал и рассмеялся. Я не думаю, что он действительно успел привыкнуть за столь малое время к соленой пище, скорее просто хотел покрасоваться перед людьми племени Медведя и Оленя, но выглядело это очень забавно.

— Много не сыпь, — предупредил я, протягивая ему туесок с солью. — Живот заболит.

Прыгун макнул в соль два жирных, измазанных в соке пальца и натер ими кусок мяса, который держал в руках. Намазал, потер, отломил часть и отправил в рот.

— Острое, — сказал он и добавил еще.

Я смотрел на это пиршество и улыбался. Три племени. Три культуры. А вместе со мной — даже четыре. Четыре культуры и одна цель. Это ли не здорово?

Рядом со мной уселся Молот. Выглядел он донельзя довольным.

— Ты умный, Дан делатель, — сказал он, разгрызая кость. — Легкое копье делаешь, горький песок делаешь… Корзины делаешь. Сегодня… хорошо… А Кра так и не поймал.

— Лиха беда начало, Молот, — ответил я. — Посмотрим, что ты скажешь после Великой охоты.

— Скоро я бью мамонта, — уверенно сказал Молот. — Я сильный!

— Я знаю, что ты сильный, Молот, — усмехнулся я. — Но мамонт сильнее тебя… Поэтому мы будем хитрее.

— Как Кра? — снова усмехнулся Молот.

Блин! Да он же меня подкалывает!

Я оглядел лагерь. На фоне сосен и голубого неба это место выглядело почти идиллически. Тепло есть, еда есть, укрытие от дождя тоже есть. Казалось бы, живи да радуйся, что еще людям надо? Почему мы всегда стремимся с кем-то воевать? Всегда хотим кого-то уничтожить, доказать, что мы сильнее? Откуда это в нас? В мое время было принято обвинять в развязывании войн религиозных фанатиков, но сейчас я видел, что даже до возникновения религий в привычном нам понимании слова люди уже пытались уничтожить друг друга…

Я оглядел лагерь и снова пересчитал «своих». Восемь мужчин, шесть женщин, пятеро детей, причем Прыгун уже занимал какое-то пограничное состояние. Он еще не являлся равноценным охотником, но и к детям его относить уже было как-то неправильно, плюс Старый и Сыч. Кстати! А где Сыч?

Сыча мы с Варькой обнаружили на другом конце лагеря, у кучи хвороста. Он сидел на камне, глядя на солнце. Он не пришёл есть…

— Сыч? — окликнул я.

Он медленно повернул голову. Его слепые глаза смотрели как будто бы сквозь меня.

— Слушаю, — сказал он. — Слушаю… и слышу… ветер… Слышу… траву… Слышу шаги… Много шаги… Слышу тебя, Дан делатель.

— Чьи шаги ты слышишь, Сыч? — спросил я, почувствовав, как по спине пробежал холодок.

— Сейчас твои, — сказал он. — Сейчас много наши… Скоро… не наши… чужие…

Он ничего не стал объяснять. Впрочем, как обычно. Просто снова вернулся к созерцанию солнца. Я не понимал, как он мог смотреть на него и окончательно не слепнуть. Если только он и так не был практически слеп. Но даже со своим слабым зрением он был первым, кто увидел Кра. Но что означали его слова? Слышит наши шаги, а скоро будет слышать не наши… О чём это он? Слова Сыча только добавили мне тревоги.

День клонился к вечеру, а солнце к закату, окрашивая степь в медно-золотистые тона. Лагерь постепенно затихал. Я посмотрел на Когтя, который укладывался спать прямо на земле, используя в качестве подушки огромный валун.

— Ну что, корпорация «Мамонт-степь», завтра у нас генеральная репетиция. Надеюсь, обойдется без эксцессов.

Великая охота была близко. Очень близко.

Я прикоснулся к кольцу на пальце. Оно было теплым, но сегодня в этом тепле как будто было что-то успокаивающее. Как будто оно говорило: «Я тут. Я помогу, не бойся. Я с тобой».

— Ладно, Господи. Уповаю лишь на тебя, и на воинов Медведей и Оленей, и на Молота, и на Гроха, и на всех нас. В общем, Господи, думаю, ты уже понял, что молиться правильно я так и не научился, но ты уж помоги нам снова, по старой дружбе, а?

Варька подошла, села рядом и неожиданно положила голову мне на колени. В последнее время она становилась все более самостоятельной, часто отлучаясь куда-то надолго, бывает, отсутствовала по полдня. Я аккуратно потрепал её за ухом. Она громко вздохнула. Ей, как и мне, было неспокойно.

— Потерпи, моя хорошая, — прошептал я ей. — Все будет хорошо. Я узнавал.

* * *

На следующий день была назначена еще одна разведка и «генеральная репетиция». Сперва туда сбегал один из охотников рода Оленей и рассказал, что мамонтов «много», потом Лань с Прыгуном выяснили, что «много» означает десять. Старая мамонтиха, две самки, четыре самца (один постарше, выполнявший роль вожака, и три помоложе), два мамонтенка, по-видимому, этого года рождения, и один постарше. Итого десять человек... Ну, в смысле, голов. Сегодня мы решили посмотреть на объект охоты своими глазами и провести рекогносцировку на месте.

Наша разведгруппа получилась весьма пестрой: я, Лань, Быстрый, Коготь, Молот, Тихий, Рёв, Ми-ха и Прыгун. Варвара, естественно, сама включила себя в группу, назначив себя начальником штаба разведки и отдела по связям с общественностью. Охотники других племен косились на неё с недоверием: они до сих пор не могли привыкнуть, что волчица живет с людьми и ни на кого не нападает, и не ест детей, а наоборот — готова защищать, если кто-то, кроме матерей, вдруг пробовал приблизиться к родившимся этой зимой человеческим детёнышам.

Мы вышли из лагеря рано, когда трава еще была покрыта серебристой росой, а над степью расстилался густой вязкий туман. Степь здесь была совсем другой. Не та, к которой я привык во время нашего прошлогоднего с Грохом перехода. Эта была «Мамонтова степь», бескрайнее море травы, которая была еще небольшой, но к середине лета должна была доходить до пояса, перемежаясь островками ивняка и берёз. Ландшафт был холмистым, сопки плавно перетекали одна в другую, позволяя нам подобраться к добыче довольно близко. Я машинально отмечал наиболее крупные скопления берез: охота охотой, а про добычу дёгтя тоже забывать не следовало. Сам я, правда, никогда не пробовал, но был уверен, что все у меня получится. С солью же получилось.

Первый час пути был утомительным. Трава была сырой от росы, и очень быстро наши ноги (у кого в мокасинах, а у кого и голые) вымокли и начали набирать на себя землю. Мы двигались колонной. Впереди Быстрый и Лань, они передвигались очень странно, не поднимая ног и не топая, как будто скользили на лыжах. За ними Коготь, Молот и Ми-ха, потом все остальные. Замыкали процессию Варвара и я.

Варвара вела себя странно. Она то забирала далеко влево, то резко срывалась вправо, исследуя запахи. Ей не нравилось шагать строем, она предпочитала одиночные прогулки, в последнее время иногда даже без меня. Для неё охота была работой, а волки в этом мире работают только тогда, когда голодают. Но сейчас драйвером был не голод, драйвером был я, и она подчинялась с неохотой.

Около полудня мы залегли на бугре, поросшем густым ковылем. Внизу, примерно в километре от нас, широкой полосой тянулся кустарник, а за ним — река.

— Смотри, — шепнула Лань, лежа рядом со мной и раздвигая стебли, чтобы обеспечить обзор.

Я посмотрел туда, куда она показывала. Сначала я ничего не увидел, но потом глаз засек какое-то движение. Как будто трава шевелилась от ветра. Но потом я сообразил, что это не трава, а гигантские серые массы. Стадо.

По оценке Быстрого — «много», по результатам разведки Прыгуна и Лани — десять. Я смог сейчас определить семь; возможно, остальные не двигались и поэтому с такого расстояния сливались с серым кустарником, а может, это были мамонтята, которых отсюда было не разглядеть за мощными боками их мамаш.

— Вожак вот, — Лань показала на большую серую тушу почти в центре стада.

Его бивни были длиной с меня, я мог рассмотреть их даже с такого расстояния.

— Умный, злой… Не трогаем…

— А… наш? — спросил я, в панике оглядываясь по сторонам.

— Там, — кивнул Быстрый, указывая на край стада.

Я прищурился. На самом краю, метрах в пятистах от всех, одиноко бродил еще один мамонт. Он был меньше вожака раза в полтора. В первый раз я его даже не заметил. Видимо, по какой-то причине он предпочитал держаться от вожака на расстоянии. Уж не знаю, как там у них устроены семейные отношения, поэтому могу и ошибаться; лучше уточнить причину такого поведения у зоологов. Да, этот был поменьше. Всего лишь размером с городской автобус. Молодой самец. Он нервно дергал хоботом, отгоняя мух.

— Почему он один? — спросил я у местных «зоологов».

— Ошибка, — хмыкнула Лань. — Или глупость…

— Вожак его бил?

— Вожак… занят, — пояснила Лань. — Вон самки… Готовятся к спариванию… Вожак… занят самками. Этот… этот стал лишним. Потом ему разрешат вернуться…

Эволюция в действии. Половой отбор в каменном веке. Один лишний самец — это не проблема для сильного вожака, но царский подарок для нас.

— План? — спросил Тихий.

Я перевел дух.

— Он идет к воде, — сказал я. — Если мы его сейчас спугнем, он побежит к стаду. И уведет их всех. Мы не можем напасть на него здесь.

— Ждем, — согласно кивнул Быстрый.

— Ждем, — согласился я. — Но не здесь. Он… придет к воде… Пить… Там узкое место между камнями. Мы должны будем ждать его… там.

— Сейчас день, — возразил Молот. — Он… увидит нас… уйдет.

— Отойдем, — согласился я. — Спрячемся… ждем вечер.

Идея с засадой у водопоя была отличной. Даже если животные что-то и заподозрят или почувствуют, они все равно вынуждены будут приходить к водопою. Наша задача — устроить засаду и пропускать остальных, но взять свое, когда пойдет пить именно этот, временно отверженный. Да… Незавидная судьба у «парня». Мне даже стало немного его жалко. Как там пел герой одного фильма: «Не везет мне в жизни, повезет в любви»? Тут парню и в любви не повезло, и в жизни. Разумеется, в том случае, если повезет нам.

Мы отошли назад, опустившись с холма в ложбину. Здесь можно было не опасаться, что мамонты услышат нас или почувствуют запах. Один дозорный на всякий случай остался наблюдать наверху.

Наконец, когда солнце уже клонилось к горизонту, дозорный подал знак, и мы снова поднялись на холм. Стадо начало двигаться.

— Уходят, — прошептала Лань. — Вожак позвал.

Самец издал трубный рёв и повел стадо прочь, в сторону реки. А вот молодой самец остался. Он не спешил уходить, но он тоже хотел пить. Он дождался, когда все стадо напьется и скроется за соседним холмом, а после сам неспешно потопал к воде.

— Пошел, — выдохнул я. — Тихий, Быстрый — вы к оврагу. Лань и Щебень — к скалам справа. Не шумите. Дайте ему подойти.

Я смотрел, как гигантская туша медленно приближается к нам. Он был… невероятным. Любые картины в музеях, любые макеты, любые скелеты — это ничто по сравнению с созерцанием этого существа вживую.

Мамонт подошел к реке, опустил хобот, вобрал в себя воду и с хлюпаньем влил её себе в рот. Так он проделал еще несколько раз. Потом он напился и развернулся, чтобы уйти обратно к стаду, но вдруг остановился. Его ухо дернулось. Он услышал нас. Или почуял. И мамонт начал медленно разворачиваться в нашу сторону.

— Бьём? — спросил Молот, поднимая копье.

— Нет! — зашипел я. — Не вздумай! Мы сейчас не готовы. Мы только напугаем его или разозлим... Уходим…

Молот засопел возмущенно, но спорить не стал, и мы медленно стали отходить назад в траву. Мамонт постоял еще какое-то время на месте, а потом медленно развернулся и побрел в ту сторону, куда ушло все стадо, очень удачно проходя в расщелине между рекой и сопкой. Вот там и надо будет устроить засаду. Если сможем быстро повредить сухожилия (звучит жестоко, но что делать), то добить обездвиженного зверя будет уже вопросом техники. Вот там и Молот, и Коготь смогут проявить все свое мастерство охотников. Окончательный план охоты был готов.

Мы вернулись в лагерь поздно вечером. Я был мертвецки уставшим, но довольным. План охоты готов, все проинструктированы, цель идентифицирована.

Лагерь встретил нас ужином. Охотники племени Медведя снова умудрились добыть какого-то оленя, и я уже было подумал, что если не выйдет с мамонтом, то и добывая оленей, можно будет накопить хороший запас мяса и шкур. Но мамонт, конечно, предпочтительнее.

Старый сидел у костра и ждал, что мы расскажем.

— Ну что? — спросил он, и это было необычным. Как правило, он никогда ничего не спрашивал и ждал, когда мы расскажем сами. Но, видимо, в этот раз любопытство было слишком сильным.

— Зверь есть, но сейчас ушел на дальний кордон, — улыбнулся я. — Завтра придет снова. Он пойдет по той же тропе. Есть хорошее место у воды. Будет засада. Почти как с «Высокими», только один, а не все.

Старый кивнул.

— Тогда… спим… Подъем рано… Раньше солнца… Не ошибись… Дан делатель. Делай все как надо.

Я забрался в свою «капсулу» и повалился на постель. Варвара сидела рядом со входом и смотрела на меня со странным, почти человеческим укором в глазах. Я подвинулся и похлопал по лапнику рядом с собой, и она тотчас забралась внутрь, легла рядом, положила голову на лапы и, что-то проворчав под нос, затихла.

Сон не шел. Я видел перед глазами того гиганта с водопоя. Его бивни, его ноги, его кожу, его глаза. «Ты, конечно, здоровый, — думал я. — Но завтра ты не сможешь победить, используя вес. Потому что завтра мы будем использовать ландшафт, и копья Медведей, и быстроту Оленей, и стратегию Данилы Мастера. Да-да, не удивляйтесь. Именно так!»

Я повернулся на бок и коснулся рукой кольца на пальце. Потревоженная Варвара недовольно заворчала.

Глава 14

Ночь прошла в полудреме. Мы встали, позавтракали вяленой рыбой и вышли еще до рассвета. Было холодно. На траве местами выступил иней. Вот такое вот хреновое лето… некстати вспомнилось мне окончание одного старого, бородатого анекдота. Ну как, старого… По факту, еще нигде ни разу не рассказанного и даже не придуманного.

До места предполагаемой засады мы дошли часа за три. Поляна, где вчера паслись мамонты, была еще пуста. Только вчерашние следы примятой травы и помет. Мы разместились согласно плану. Быстрый и Лань с двумя молодыми охотниками племени Оленя — на левом фланге, дальше всего от реки. Их задача — спровоцировать движение, загнать или заманить. Коготь, Молот, Грох и еще два воина Медведей, наши тяжеловесы, — непосредственно в ущелье, в засаде за большим валуном, на выходе из ущелья. Тихий, Рёв, Ми-ха и все остальные — на правом фланге, для быстрого добивания, когда группа тяжеловесов повредит мамонту сухожилия, а также для подстраховки, если мамонт решит прорваться в другую сторону.

Я занял позицию на небольшом холме, откуда открывался вид на всё поле предстоящей операции. У меня с собой было три дротика, мой личный каменный нож и… Варвара. Я спрятал её в кустах, приказав не вылезать без команды.

— Если я крикну «умри» — ты делаешь вид, что тебя нет, — сказал я ей. — Ну а если крикну «Фас!», ты… ну… делай что хочешь, главное береги себя… и меня.

Ожидание было томительным. Даже в прошлой жизни меньше всего на свете я не любил опаздывать куда-либо и чего-нибудь ждать. Солнце уже поднялось. Потеплело. Зашумел степной ветер. Он принес с собой запах полыни и прелой травы. Мамонты подходили. Ветер был с их стороны, поэтому сначала я почувствовал запах, а потом уже увидел их. Они появились из-за небольшого холма. Первым шел вожак. Огромный, блестящий на солнце. За ним самки и все остальные. А наш «клиент», молодой самец, плелся сзади, и был он явно не в настроении, да еще и хромал. Похоже, ночью он таки получил от вожака порцию воспитания.

— Почему он хромает? — шепнул я себе под нос. Впрочем, это даже лучше. Противник после стычки с вожаком ослаблен и, видимо, немного ранен.

Но тут случилось то, чего мы никак не ожидали. Стадо не пошло мимо реки к вчерашнему пастбищу. Вожак поднял хобот, издал трубный звук и повел стадо не к воде, а… прямо в сторону наших засад, к загону между камнями, но с другой стороны, и мы таким образом из загонщиков сами превращались в жертв!

— Черт! — вырвалось у меня.

Вожак вел стадо прямиком в ловушку. Но не туда, где ждали Молот, Коготь и остальные. И они шли широким фронтом. Если они продолжат движение в таком направлении и таким количеством, у нас просто нет шансов.

— Это неправильно… — зашипел я.

План рушился на глазах. Мамонтов нельзя было развернуть силой, но нужно было хоть как-то заставить их изменить курс.

— Быстрый! — крикнул я, поднимаясь и маша руками. — Бей! Показывай себя!

Быстрый и Лань поняли мою идею мгновенно. Они с другими охотниками выскочили из укрытия и забегали перед носом у вожака, крича и угрожающе размахивая копьями. Вожак остановился. Но он не испугался, а наоборот — разозлился. Он повернулся к раздражителям с намерением их растоптать. Но в это время «наш» молодой самец, испуганный криками и движением, вдруг побежал в сторону. Не к реке, а… прямо в проход, где прятались Коготь, Молот и остальная тяжелая пехота!

Наступил хаос. Вожак погнался за «Оленями», испуганные самки с детёнышами сбились в кучу, а молодой самец с размаху залетел в узкий тупик.

— Стоп! — заорал я, видя, как неповоротливая гора пытается вылезти обратно из узкой расщелины. — Бейте его! Не стойте!!! Бейте ЕГО!!!

Коготь не заставил повторять дважды. Он схватил свой каменный топор и, подбежав сзади, с размаха ударил им по сухожилию животного. Мамонт заревел, забился, пытаясь развернуться, и вдруг осел на задние ноги. Получилось!

— Бейте! — проревел Коготь. — Бейте все!

Не дожидаясь остальных, Коготь замахнулся и со всей силы обрушил топор на вторую ногу угодившего в западню животного. Молот и Грох поспешили ему на помощь. Следом побежали остальные охотники. Бросок копья Молота пришелся в холку, а Гроха — в шею.

Я смотрел на это и не мог поверить. План работал. Совершенно не так, как мы задумывали, я бы даже сказал — с точностью до наоборот: и стадо еще не прошло, и мамонт зашел с другой стороны, но мы его заперли, мы сумели повредить ему задние ноги и сейчас добивали. Но в это время вожак, отогнав «Оленей» на безопасное расстояние от стада, повернулся и увидел, что происходит с его братом (ну или с сородичем). Я так понимаю, что в этот момент он решил, что молодого мамонта бить можно, но только ему, а другим — нет. И в то же мгновение он понесся на помощь тому, кого буквально минуту назад сам не подпускал близко к стаду.

Молодой мамонт ревел так, что у меня заложило уши, а вожак, забыв про Оленей, уже несся по проходу в его сторону.

— Коготь! Молот! Уходите! — заорал я. — Он идет!

Но они не слышали. Шум битвы с молодым мамонтом заглушал мой крик, а вожак был все ближе. Остальные охотники, не успев добежать до места схватки, остановились в нерешительности и повернули назад, а Грох, Молот и Коготь продолжали добивать раненого зверя. Они долбили его, окруженные камнями, и не видели, что на них несётся многотонный мститель.

Вожак ворвался в проход. В одно мгновение он поднял на бивни кого-то из охотников, кажется Гроха, и откинул его далеко в сторону. Тело, как игрушечное, отлетело метров на десять и с силой грохнулось на камни. Дальше произошло что-то вообще немыслимое: такое ощущение, что, пытаясь подцепить второго врага, мамонт споткнулся, и в итоге, падая, он всем телом рухнул на третьего охотника, который в этот момент пытался проскочить мимо и взобраться на безопасную высоту. О том, чтобы вдвоем противостоять разъярённому животному, не могло быть и речи.

— Нужно отвлечь его! — крикнул я остальным.

У меня был дротик и мое серебряное кольцо.

Я посмотрел на небо в надежде увидеть там красную звезду, но сейчас её не было.

— Ну давай, Господи! — прошептал я. — Спаси и сохрани мя… И пусть лицензия этой охоты будет закрыта… или аннулирована.

Я встал и побежал к краю холма, размахиваясь на бегу и целясь дротиком в серую шерстистую тушу. Неважно куда, лишь бы отвлечь, пока он всех не покалечил.

— Эй ты! — кричал я на бегу. — А ну давай, иди сюда!

Вожак остановился. Он услышал меня и повернул огромную голову в мою сторону.

Я запустил дротик. Как говорили у нас в футболе: размах на рубль, удар на копейку. Он, пролетев мимо, ударился в каменную стену. Остальные, последовав моему примеру, тоже начали кидать сверху копья, камни и все что попадалось под руку.

И мамонт отвлёкся от тех, кто оставался в ущелье. Он развернулся и пошел на меня, на холм. Я стоял, смотрел на него и понимал, что сейчас умру.

И тут что-то серое внезапно вылетело из кустов и пыльным облаком пронеслось мимо меня в сторону мамонта.

— Варька!!! Нет!!! Назад!!!! — закричал я, но было поздно. Она летела как серая молния. Она не лаяла, а просто летела вперед, не слушая моих приказов. Все-таки она оставалась волком и принимала решения сама. Подбежав к вожаку, она обежала его по кругу и вцепилась в заднюю ногу. Зубы вонзились в толщу кожи. От неожиданности он взвизгнул. Я даже не думал, что мамонты могут издавать такие высокие звуки. Варвара не отпускала его, повиснув мертвой хваткой, но её вес был для него пустяком. Он дернул ногой, так что она отлетела далеко к кустам. Однако этого было достаточно, чтобы отвлечь его от меня. Тут мамонт снова протрубил что-то, но уже другое, более протяжное, и вдруг… побежал в сторону удаляющегося за холмы основного стада. Как будто подчиняясь его команде, стадо тоже увеличило скорость, скрываясь за сопкой. Они уходили. Уходили, оставив своего сородича на растерзание нам, охотникам. Я не знаю, почему вожак принял такое решение, ведь на открытом поле он с остальными животными мог нас без труда передавить по одному, но сегодня нам повезло. Может быть, вожак решил не подвергать опасности мамонтят или еще по какой-то причине, я не знаю, но они ушли. Мы снова бросились в сторону ущелья. Охотники принялись добивать раненого зверя, а я побежал к лежащим на камнях телам. Первым был Коготь, и он был мертв. Падая, многотонная туша просто раздавила его своим весом. Сейчас я увидел, как примерно погибла семья волков, когда я подобрал Варьку. Отброшенным в сторону был не Грох, а Молот. Он был жив, но дела его были плохи. Рваная рана на животе, голова в крови, переломы рук и ног… Грудь его прерывисто поднималась, и, судя по колебаниям, я понял, что ребра тоже сломаны. Глаза были раскрыты, но затуманенный взгляд смотрел в небо, ни на что не реагируя.

Я сел рядом на землю и пытался осознать произошедшее. Все произошло чертовски быстро. Я не знаю, сколько прошло времени с начала Великой охоты, но мне кажется — не больше десяти-пятнадцати минут. Охотники добивали молодого мамонта, который уже почти не шевелился, откуда-то с той же стороны доносилось рычание Варвары, и я автоматом отметил про себя, что значит она цела. Все было как в тумане.

Я не знаю, сколько я так сидел и сколько еще прошло времени. Ко мне подошел Быстрый. Он был весь в пыли и в крови. Он посмотрел на меня, потом на убитого мамонта.

— Ты маленький, — сказал он. — Но ты позвал, и мы пошли. Ты не кик, Дан делатель. Ты гор.

— Просто… хороший менеджер, — выдохнул я. — Распределил риски.

Ну вот, очередная похвала и признание. Но мне почему-то было тяжело на сердце. Ведь мы не обошлись без потерь.

Варвара уже лежала рядом со мной и зализывала лапу. Я не видел, как она подошла.

— Ты молодец, — сказал я шепотом. — Ты настоящая собака. Наверное…

Впереди предстояла разделка туши, транспортировка и дележ. И самое главное — разделка власти. Коготь, вождь Медведей, погиб, и племя осталось без вождя. Я пока не знал, кто займет его место и как он отнесется к нашему нахождению на территории их племени и ко всем предыдущим договоренностям.

Молот был очень плох. И самое противное, что я никак не мог ему помочь: раны были слишком серьезными. Как сказали бы современные медики — несовместимые с жизнью. Мне было его очень жаль. Несмотря на то, что порой наши отношения не складывались и он относился ко мне порой неприязненно, он все же был неплохим парнем. Простым и открытым охотником из племени Зубра, просто всегда говорившим то, что думает. Потеря одного из лучших охотников племени была для нас очень серьезной потерей. Наше племя продолжало уменьшаться, за последний год сократившись почти вдвое. Скоро охотиться будет совсем некому. Ми-ха, Рёв, Тихий, я да подросший Прыгун. Маловато будет. По какой-то невероятной случайности Грох не пострадал. Когда вожак пришел на помощь молодому мамонту, он из-за больной ноги отстал и не попал под удар разъярённого зверя. Можно сказать, не было бы счастья, да несчастье помогло. Да, и так тоже бывает…

Я встал. Жизнь в каменном веке — это работа. Тяжелая, грязная работа. Но черт побери, разве есть какая-то работа лучше, чем эта?

* * *

Молот умер на закате. Весь вечер я провел рядом с ним, отлучаясь лишь на короткие минуты, когда бегал за водой или травами. Но полынь не могла помочь. Ничего не могло уже помочь. Его рёбра были сломаны в нескольких местах, левая рука неестественно вывернута, а из рваной раны на животе, несмотря на все мои попытки промыть и перевязать её, шла кровь. От Молота шёл запах, который я узнал сразу. Запах смерти. Я уже чувствовал его однажды, в прошлой жизни, в больнице, куда приходил навестить заболевшую бабушку. От пациентки с соседней койки тогда шел такой же запах. Тогда я не понял. Зато понял сейчас.

Молот дышал все реже и реже. Глаза его были открыты, но смотрели сквозь меня, сквозь все на свете, в чистое синее небо. Иногда он шевелил губами, как будто пытался что-то сказать, но я не мог разобрать ни слова. Лишь однажды, уже к вечеру, он вдруг повернул голову, посмотрел на меня ясно, осознанно и прохрипел:

— Ты… был… прав, Дан. Мамонт… сильнее.

Я сглотнул вставший в горле ком. На глаза навернулись слезы. Я ничего не смог ответить ему. Просто кивнул. Взял своей рукой его здоровую руку и сжал, а он сжал мою в ответ. Слабо, почти незаметно. А потом разжал. Взгляд его застыл, дыхание остановилось. Молот был мертв.

Я сидел рядом с телом ещё какое-то время. Солнце давно опустилось за сопки, и длинные тени вокруг сменились на сумрак белой ночи. Варвара подошла, ткнулась носом мне в ладонь и тихо заскулила. Несомненно, она все поняла. Животные всегда понимают подобные вещи первыми.

Тело Молота обмыли. Женщины племени Зубра наносили теплой воды, набранной из реки и нагретой на костре. Обмыли бережно, как обмывают близкого человека, сородича. Грох сидел неподалеку, опираясь на палку, и смотрел на это действо. Лицо его было серым от скорби. Грох знал Молота долго. Дольше, чем я. Они вместе росли, вместе охотились, вместе переживали зимы. Потеря Молота была для него потерей близкого, родного человека. Я прекрасно понимал, что ему сейчас гораздо больнее, чем мне.

Тело Когтя унесли в селение его племени. Мы предложили свою помощь, но воины племени Медведя сделали это сами, без посторонней помощи. Там они подготовят тело к погребению и проведут его по своим обрядам. Они были молчаливы и сосредоточенны. Никто не плакал. Неандертальцы не плачут. Не плачут не потому, что не переживают. Я думаю, что они умеют испытывать эмпатию и переживать даже острее нас, просто слёзы здесь не помогали.

Охотники из племени Медведя положили тело Когтя на помост из жердей, сооруженный ими наспех из растущих здесь берез. Тело завернули в принесённую из селения медвежью шкуру, а рядом положили его каменный топор — тяжёлый, с рукояткой из кости мамонта. Если бы Коготь мог выбрать, с чем уйти в последний путь, я уверен, что он сам выбрал бы этот топор. Воины племени с трудом подняли помост и понесли. Мы еще раз предложили помощь, но снова получили вежливый отказ. Они должны были проделать этот путь сами, а Коготь должен был быть со своими воинами.

Молота мы положили в углублении у основания утёса, тоже в шкуре, тоже с оружием. Вложили ему в руку его любимый кремневый нож. Пальцы сжали рукоятку сами, как будто и после смерти Молот не собирался расставаться со своим оружием.

— Мы… вернёмся… за ними, — сказал Грох, когда всё было закончено. — Зимой. Когда… снег. Заберём… к Зимнему Дому. К… своим.

Я кивнул. Неандертальцы хоронили своих в родных местах. Рядом с предками. Рядом с очагом. Коготь пока лежал на земле Медведей — это было правильно. Но Молот был из племени Зубра. Его нужно было вернуть. Когда-нибудь.

* * *

На следующее утро меня разбудил запах дыма и шашлыка. Сказать, что это было непривычно — значило поскромничать. Обычно по утрам пахло сыростью, холодом и вчерашним кострищем. Я вылез из своей ниши, от души, до хруста в суставах потянулся и оглядел лагерь.

Лагерь жил. Несмотря на траур по погибшим охотникам, жизнь не останавливалась. И вчера, когда моя условная батарейка окончательно разрядилась, все заботы по координации лагеря взял в свои руки Старый. Вообще, так и должно было быть, просто невольно так получалось, что иногда какие-то организационные вопросы решал я. Например, в Великой охоте Старый не участвовал, его там вообще не было, но в лагере он по-прежнему оставался вождем и непререкаемым авторитетом.

Туша добытого нами мамонта оставалась там же, где и вчера, и Старый отправил несколько человек на охрану, но кто-то озаботился тем, чтобы принести часть свежего мяса сюда. Наскоро позавтракав свежепожаренным мясом, я с Варварой устремился к месту вчерашней охоты. Вместе с нами поспешили люди из племени Оленя, курсировавшие между лагерем и тушей мамонта, как грузовые курьеры. Рейс за рейсом они приносили добычу в лагерь, которую тут же начинали обрабатывать женщины. Мне даже стало немного стыдно. Выходит, пока я спал, кто-то всю ночь работал.

Туша молодого мамонта лежала у подножия утёса, а вокруг неё, как муравьи, суетились люди. Разделка не останавливалась со вчерашнего вечера. Важно было не дать мясу испортиться. Я подошел ближе. Процесс напоминал хорошо отлаженный конвейер, только вместо станков — каменные ножи и костяные лопатки. Когтю бы это понравилось. Молоту тоже. Работа, которую они начали ценой своих жизней, не останавливалась ни на минуту. Вспомнив о погибших охотниках, я снова загрустил.

Разделкой руководил Быстрый. Он стоял на камне и короткими, четкими жестами указывал, кому что делать. Оказалось, что племя Оленей имело богатый опыт разделки крупных животных. Не мамонтов, конечно, но зубров и оленей, а принцип, в общем-то, тот же самый. Я нашел глазами Лань. Она вместе с другими женщинами отделяла шкуру от подкожного жира. Движения её были точными и уверенными. Заметив мой взгляд, она коротко кивнула и улыбнулась мне. В её глазах мелькнуло что-то теплое, родное. А может, мне это показалось.

— Скоро будешь… делить, — бросил увидевший меня Быстрый.

— Буду, — кивнул я. — Но сначала… надо всё… считать.

Я отошел в сторону, сел на плоский камень и достал из внутреннего кармана шкуры (того самого, который я сам придумал когда-то и самолично пришил костяной иглой) кусок берёсты и уголёк. Пора было сводить дебет с кредитом.

Туша молодого мамонта весила… Я задумался. А вот фиг его знает, честно говоря, сколько она весила. Я прикинул размеры. В холке он был метра три, три с половиной. Длина от хвоста до хобота метров шесть… может, чуть больше. И что мне это дает? Шерстистые мамонты меньше степных, и этот к тому же был молодым самцом. Значит, вес… ну… не знаю… пусть будет ориентировочно пять тонн. Откуда-то я смутно помнил, что выход мяса у крупных животных составляет примерно пятьдесят-шестьдесят процентов от живого веса. Если тот парень весил пять тонн, то мяса должно было получиться две с половиной, а может, и три тонны. Три тысячи килограммов! Твою ж мать… Даже если тупо поделить на троих, это по тысяче килограммов каждому племени. Это было много… Очень, очень много. И еще вопрос: сумеем ли мы все это сохранить? Но даже если учесть, что часть испортится, часть съедят сразу, а часть пропадет, все равно получалось, что нашему племени этого без проблем хватит на зиму. А ведь еще есть рыба, птица и прочие зайцы-кролики.

Я начал рисовать на берёсте. Сперва хотел просто написать все привычными мне цифрами (кстати, Прыгун, Щур и Чир тоже их уже понимали), но потом понял, что тогда эти записи будут тайнописью для остальных, а так как нам предстоял делёж, то условия должны быть понятны всем. В итоге я максимально упростил записи: косая линия — мясо, круг — шкура, волнистая черта — жир, крестик — кость. Бивни? А, фиг с ним, бивней всего два, разделим и без записей.

— Что делаешь? — раздался голос Лани за спиной.

Я вздрогнул. Не слышал, как она подошла. Она ступала неслышно, как и подобает человеку из племени Оленей.

— Считаю, — ответил я, показывая ей берёсту. — Чтобы… поделить… справедливо… Чтобы каждый получил… по работе…

Лань наклонилась ближе. Её темные волосы, перехваченные замшевым шнурком, упали мне на плечо. От неё пахло дымом, потом и чем-то еще — живым, волнующим. Не потом и грязью, как могло бы показаться, а… в общем, не знаю… какая-то биохимия.

— Умно, — сказала она. — Считать нужно. Мы тоже… делим… Но… не рисуем… Запоминаем.

— Память — это хорошо, но бумага… берёста, — поправился я, — точнее.

— Бы-ма-га? — повторила она незнакомое слово, и в её произношении оно прозвучало как-то особенно мягко, с придыханием.

— Это… потом, — махнул я рукой. — Когда-нибудь расскажу.

Она улыбнулась. Именно улыбнулась — краешками губ, одними глазами. Улыбка была недолгой, но в этот момент я обратил внимание, как она красива. Я думаю, она была бы очень привлекательной даже по меркам двадцать первого века. Здесь же царили немного другие вкусы на женскую красоту, и Лань считалась весьма худосочной. Я отвернулся, пряча лицо, потому что почувствовал, что краснею. Данила делатель, убийца «Высоких», изобретатель горького песка и корзин, краснеет, как мальчишка. Стыд и позор.

— Дан! — окликнул меня Грох. — Иди сюда! Надо… говорить. Все… ждут!

Я встал, спрятал недописанную берёсту во внутренний карман и пошел к костру, где уже собрались охотники всех трех племен. Варвара трусила рядом, то и дело поглядывая на Лань. К моему удивлению, она не рычала на неё, как на других незнакомцев. Она принимала её так же, как Прыгуна и Тину. Может, чуяла что-то. А может, просто Лань пахла иначе, не так враждебно.

У большого костра собрались все, кто смог сейчас прийти. Любопытно, что в костре в данный момент необходимости не было, но люди все равно предпочитали собираться не просто на какой-то поляне, а около чего-то объединяющего. Чего-то дающего тепло и ощущение уюта. Грох стоял, опираясь на ставшую его постоянной спутницей палку. Старый Зубр сидел на плоском камне, укутав плечи шкурой, хотя не сказать, чтобы сейчас было холодно. По современным меркам, для июня это, конечно, был дубак, но по местным представлениям — обычное лето. Сыч, как всегда, освоился чуть поодаль, опираясь спиной на ствол берёзки, и его огромные тёмные глаза обводили собравшихся. Воины Медведя, а их осталось четверо, сидели отдельной группой, мрачные, насупившиеся. Они вернулись из своего селения сегодня утром, и я еще даже не говорил с ними, и поэтому не знал, погребен ли уже Коготь или это предстоит делать в ночь на растущую луну, к примеру. Как говорится, в каждой избушке — свои погремушки. Рядом, прямо на траве, лежал Быстрый Олень, подперев голову рукой, и выглядел так, как будто ему скучно, но я знал, что он внимательно слушает. Лань села рядом с ним, скрестив ноги. Варвара куда-то запропастилась, хотя буквально только что она была рядом со мной, но в последнее время такое происходило всё чаще.

Первым заговорил Старый Зубр. Сперва он прокашлялся, долго, надрывно, отхаркнул в сторону мокроту и сказал:

— Двое лучших… нет… Молот… Коготь… Сильные воины. Коготь — вождь Медведей. — Он помолчал, пожевал губами. — Память о них… будет храниться в сказаниях… пещерных духов… Они сделали Великую Охоту! Они дали всем… жизнь…

Никто не ответил, не возразил и не поддержал. Все промолчали. Вообще, у неандертальцев было не принято произносить длинные и торжественные речи. Старый сказал то, что нужно было сказать, и замолчал. Сперва как будто хотел ещё что-то сказать, но снова закашлялся.

— Надо… делить добычу, — снова заговорил он, когда ему удалось чуть утихомирить приступ кашля. — Дан… делатель… считает. Дан… делатель… говорит.

Я встал. Более двух десятков пар глаз уставились на меня. Кто-то с любопытством, кто-то с недоверием. Воины Медведя смотрели тяжело, испытующе. Я был для них чужаком, который пришел на их землю со своим личным волком и странными идеями, оставил их без лидера, а теперь еще и собирался делить их добычу. Добычу, за которую их вождь заплатил своей жизнью.

Я достал из кармана берёсту со своими «записями». Эх, не успел немного досчитать, ну да ладно. Основное, в принципе, готово.

— Мяса много, — начал я, стараясь говорить медленно и чётко на языке, который понимали все три племени. — Две руки рук… и еще… — я запнулся. Блин, как же тяжело оперировать цифрами, когда у тебя в распоряжении лишь человеческие конечности. — Много мяса! Хватит… на всех. Но… надо поделить… правильно. Чтобы никто не был… обижен.

Я развернул «папирус» и показал свои зарубки.

— Вот… Зубры. Вот Медведи… Вот Олени… Каждому поровну. Мясо. Жир. Кости. Но те… кто бил мамонта первым… получат больше. Коготь бил первым… — я посмотрел на воинов Медведя. — Его доля… вам. Молот бил первым… Его доля… Зубрам. Быстрый… рисковал перед… вожаком. Его доля — Оленям.

Называя племена, я показывал на отметки на берёсте, и Быстрый даже приподнялся на локте, чтобы лучше рассмотреть мои «записи».

— Мы рисковали больше! — его голос был звонким, резким. — Олени отвлекали вожака! Мы бегали… перед… смертью! Медведи били… сзади. Зубры… стояли на холме…

Он бросил взгляд в сторону Старого. Тот кивнул. Быстрый был прав. Олени действительно рисковали, бегая перед мордой разъярённого вожака.

— Согласен, — сказал я. — Олени… получают… больше. Но… Медведи… потеряли… вождя. Коготь… мёртв. Его… воины… без… лидера. Им… нужно… больше… жира. Лечение. Силы.

Я сделал отметки на берёсте.

— Один… бивень… Медведям. Второй… Оленям. Зубры… берут… больше… мяса. Вместо… бивня. Шкура… делится… на три. Каждому… по… части.

— Почему… Зубрам… больше мяса? — спросил один из воинов Медведя. Я не помнил его имени. Коренастый, невысокий, с разбитой губой и свежим синяком под глазом. Явно участвовавший в активной фазе охоты.

— Во-первых, потому, что охотников Зубров было больше. А во-вторых, — я обвел всех взглядом, — потому, что мы даем всем горький песок. Без него мясо сгниет. С горьким песком будет жить до весны. Мы даем горький песок, все дают мясо. Это справедливо.

— Нам не нужен горький песок, — отрезал тот. — Будем вялить мясо, как раньше. Всегда… часть портилась. Зачем… менять то… что работает?

Они зашептались о чем-то вполголоса, так чтобы не слышали другие. Видимо, не все представители племени Медведя были согласны с говорившим. Ничего-ничего. То ли еще будет. Я предполагал такое развитие событий. На самом деле, я тоже не был уверен, что мы сможем переработать и сохранить такое количество мяса. Соли у нас было не так уж и много. Так может быть, и пусть в этот раз будет так, как хотят они, но зато, когда они увидят результаты, то в следующий раз будут более сговорчивыми. Я уже хотел было согласиться с охотником Медведей, но тут вступил Старый:

— Соль… важнее… бивня. Бивень… красивый. Соль… живая. — Он поднял костлявый палец. — Кто… против?

Никто не был против. Даже Быстрый молчал, хоть и хмурился. Старый Зубр обладал большим авторитетом, чем я. Просто потому, что был старым. Старость в этом мире означала мудрость, а мудрость означала выживание. Тот, кто дожил до седин, знал то, чего не могли знать и не видели молодые. Это был закон.

— Ещё… одно, — сказал я, и мой голос чуть дрогнул. Я не знал, как будет принято то, что я собирался сказать. — Коготь… мёртв. Молот… мёртв. Племя… Медведя… без вождя. Племя… Зубра… без охотника. Мы слабее… чем… вчера. Высокие близко. Если они придут… завтра… мы… умрём. По одному. Нас мало. А… вместе… — Я сжал кулак, как делал это когда-то на совете в пещере. — Вместе мы… кулак. Палец… сломать. Кулак… нет.

Когда я закончил говорить, наступила тишина. Даже непрерывно жестикулировавшая и спорящая группа из трех охотников «Медведей» замолчала и смотрела на меня, переваривая услышанное.

Глава 15

— Что… предлагаешь? — Голос Гроха. Тихий, хриплый, но твёрдый.

— Объединиться, — сказал я. — Не… на… охоту. На… лето. На… жизнь. Зубры… Медведи… Олени. Одно… племя. Один… огонь. Одна… еда. Вместе… охотимся. Вместе… строим. Вместе… защищаемся. Когда… придёт… зима… решим… снова. Но… сейчас… вместе.

Слова «объединиться» не существовало в языке неандертальцев. Я сказал его по-русски, и оно повисло в воздухе, непонятое никем. Тогда я как мог перевёл: «Жить… как… одна семья… Одно племя… Вместе…»

— Олени против, — сказал наконец Быстрый. — Наше селение дальше от «Высоких», мы добыли много мяса. Мы не потеряли воинов. Нас ждут дома… с добычей. Зачем нам… снимать с места наш лагерь… переходить сюда? Дан-делатель позвал нас на Великую охоту… мы согласились. Сейчас… у нас есть еда… опасности нет... Придя сюда, мы будем ближе к Высоким, здесь… больше людей, а значит… меньше дичи. Мой ответ — нет, — закончил он свою речь.

А вот воины Медведей переглянулись. Я видел по их лицам, что идея была для них непростой. Они тоже привыкли жить сами по себе. Коготь был их вождем, их силой, их законом. Несомненно, на его место будет выбран другой, но вот есть ли в племени лидер, способный повести племя дальше так же, как это делал он? Сейчас, без вождя, они чувствовали себя как стая без вожака. Растерянные, настороженные, не понимающие куда идти и что делать. И именно поэтому мои слова заставили их задуматься. Старый вождь погиб. Нужен был новый, а из своих не было никого настолько харизматичного и авторитетного. Возможно, Коготь, опасаясь конкуренции, не давал проявляться ни малейшим признакам самостоятельности среди своих людей. Этакий тиран-диктатор. Так тоже могло быть.

Коренастый воин с разбитой губой и выбитым зубом (я назвал его про себя Щербатым) медленно заговорил, подбирая слова.

— Коготь… вёл… нас. Коготь… мёртв. Кто… поведёт… теперь? Ты? — Он ткнул пальцем в мою сторону. — Ты… кик. Ты… не… бил… мамонта. Ты… стоял… на холме. Кидал… палку. Промазал.

Это было правдой. Я промазал. И стоял на холме. И кик. Я не обиделся. Щербатый говорил то, что думал, а думать так он имел полное право.

— Нет. Не я, — ответил я спокойно. — Я не вождь... Я делатель... Делаю… корзины, ловушки… соль, дёготь. Наш вождь — Старый Зубр. — Я посмотрел на старого. — Вождь решает. Старый Зубр… самый мудрый… самый старый… (И да простят меня за тавтологию современные спичрайтеры.) Слово Старого… Закон.

— Старый Зубр… не Медведь, — возразил Щербатый.

— Старый Зубр… не Зубр… тоже, — неожиданно сказал Грох. Все повернулись к нему. — Старый Зубр… отец. Всем: Зубрам, Медведям. Оленям. Всем… кто хочет жить. Он старый. Он мудрый. Коготь был… сильный. Но… сила… умирает. Мудрость… живёт. Будет новое племя. Не Медведи… И не Зубры… а…

— Медвезубры! — не удержался и сострил я. — Ну… или Зубродведи…

В этот раз на меня посмотрели, как на дебила, и в общем-то заслуженно. Не знаю, что на меня нашло, ведь момент был совсем не для шуток. Наверное, сказалось нервное напряжение. А Грох говорил медленно, с расстановкой, и каждое слово давалось ему с трудом — не потому, что он не знал, что сказать, а потому, что хотел сказать правильно. Я смотрел на него и думал: вот он, настоящий лидер. Не я. Не Молот, который ушёл. Не Коготь, который тоже ушёл. Грох. Сломанный, хромой, больной. Но с головой, которая работала лучше любого каменного топора.

Щербатый помолчал. Посмотрел на своих товарищей. Те переглянулись между собой. Один — высокий, жилистый — медленно кивнул. Другой, самый молодой из них, просто пожал плечами, показывая, что ему всё равно, и он согласен. Третий посмотрел на небо, как будто ища ответа у звёзд, хотя было ещё светло, и звёзд не было видно.

— Хорошо, Дан делатель, — сказал наконец Щербатый. — Живем вместе… Пока. — Он поднял палец, точно так же, как когда-то это делал Коготь. — Вы до белой воды… здесь, — он обвел взглядом поляну. — Мы… тоже здесь… с женщинами и детьми. Охотимся вместе… едим вместе… Придет белая вода… соберем совет, где будут все Медведи и все Зубры.

Ну что же. Объединение двух племен до зимы — это уже неплохо. А если за это время они увидят, что вместе проще и безопаснее, то, как знать, может быть, все вместе и придем в наш зимний дом. Только вот вместит ли наша пещера такое количество народа? Хотя… Кто-то обещал показать мне, как строить теплые дома из костей мамонта.

— Договорились, — кивнул я. — До белой воды... мы… вместе.

Лань, сидевшая рядом, наклонилась ко мне. Её плечо коснулось моего — случайно или нет, я не знал. Но она не отстранилась. И я тоже.

— Как ты сказал? — прошептала она и улыбнулась. — Медвезубры?

Я посмотрел на неё, а она смотрела на меня. Только сейчас, вблизи, я увидел, какие у неё красивые глаза. Да и сама она была очень красивая. Красота, которой не было в моем мире. Красота необъятной степи и диких ветров.

— Ну… — замялся я. — Это был просто один из вариантов.

Она улыбнулась, снова одними уголками губ, и отвернулась, но плечо не убрала.

Совет был окончен. Объединение состоялось. Делёж добычи тоже, по крайней мере «на бумаге». Теперь нужно было закончить разделку туши и поделить мясо не на бумаге, а в реальности. Мы вернулись к туше, и работа закипела с новой силой. Каменные ножи, скребки и лопатки стучали по кости, мужчины наваливались на тяжелые суставы и с хрустом выламывали их из своих мест. Женщины выскребали из-под шкуры густой, слегка желтоватый жир. Его собирали в берестяные туеса и пузыри, сделанные из желудков животных. Жир — это тоже весьма ценный продукт. Это не только еда, это еще и лекарство, и много что ещё. На нем можно жарить, им можно пропитывать шкуры, им можно смазывать раны. В общем, как там было в том фельетоне? Кролики — это не только ценный мех? Ну вот, и мамонт — это тоже не только лишь мясо, но и… Ну, в общем, вы поняли. В мире без бензина и электричества жир — это универсальный энергоресурс. Можно сказать, что это нефть каменного века. Кстати, интересно, а где здесь нефть?

Я отрезал несколько длинных полос самого плотного, волокнистого мяса от бедра и отложил их в сторону. Это пойдет на засолку. Мой первый эксперимент с солью прошел успешно, но теперь масштаб был совсем другим. В первый раз я солил куски зайчатины размером с ладонь, а теперь это были десятки килограммов мамонтятины. Пока, чтобы защитить мясо от вездесущих мух, его приходилось перекладывать и прикрывать крапивой. Не спрашивайте меня, как это работает, я не знаю, но факт оставался фактом: на мясо, укрытое крапивными листьями, мухи не откладывали свои яйца, готовые потом вырасти в прожорливые личинки и испортить нам весь продукт. Я обильно, не жалея, натирал мясо солью. Несмотря на то, что Медведи согласились объединиться с нами до осени, свою долю они решили не солить, а вялить старым «дедовским» способом, и поэтому у нас вроде как мяса будет поменьше, а вот часть соли, наоборот, останется. Натертые куски я складывал в плетеные корзины, обмазанные глиной и выстланные лопухами, и сверху придавливал плоскими камнями. Через несколько дней мясо должно было дать сок, как следует просолиться, и потом его можно будет подвесить для завяливания. Если все пойдет по плану, то к зиме у нас будет неприкосновенный запас, какого не было ни у одного племени в радиусе сотен километров. А вот потом начнется самое интересное, когда Медведи и Олени поймут все преимущества «горького песка». Соль будет нашей валютой.

К вечеру разделка была закончена. Мясо разложено по корзинам, жир — по туескам, кости сложены в отдельную кучу для последующей обработки. Бивни все же были отданы Медведям, и те сразу куда-то их унесли. Шкура мамонта, огромная, толстая, с грубым жестким подшерстком, была свернута и отдана женщинам на обработку. С ней предстояло еще очень много работы. Сначала её нужно было вымочить, потом выскоблить и выделать. Работа не на один день, если не на месяц, но оно того стоило.

Я сидел у костра уставший, перемазанный кровью и жиром, и смотрел на огонь. Нужно было пересилить себя и встать, пойти к реке помыться, но сил совершенно не было. Рядом лежала Варвара и переваривала щедрый завтрак, обед и ужин. Она тяжело дышала, а живот её заметно округлился. Нет, она не была беременна. Просто впервые, наверное, наелась до состояния, когда больше уже не лезет. Подошла Лань, села с другой стороны костра, и между нами как будто протянулась какая-то невидимая нить. Слова были не нужны. Даже взгляд был необязателен. Мне хватало одного её присутствия.

— Надо построить баню, — сказал я наконец.

— Что построить? — не поняла Лань.

— Баню, — повторил я.

— Ба-ня? — переспросила она.

— Да, баню. Такой дом для воды… и огня. Чтобы мыться… Чтобы быть… чистыми… Чтобы звери… маленькие… кусачие… ушли.

Я почесал очередной укус на шее. Вши, блохи, клещи — все это вернулось с приходом тепла и порой доводило меня до исступления. А сейчас ко всем этим радостям добавилась ещё и мошкара, вырывающая из тебя небольшие кусочки плоти, такое ощущение, что прямо на лету. Надо сказать, что неандертальцы меньше страдали от укусов всех этих кровососов, меньше чесались и меньше распухали. Может, они были невкусные и их меньше кусали? Или, скорее всего, они привыкли. Я же привыкать к подобному совершенно не хотел. На зиму мы получали передышку от этой напасти, но сейчас мяч был на стороне противника. Я видел, как Мата и Лань вычёсывали друг друга костяными гребнями, как дети чесались до крови. Это было не просто неприятно — это было опасно. Инфекции, язвы, гнойные раны — всё это начиналось с маленького укуса.

— Я видел… у деда, — продолжал я, пытаясь объяснить концепцию бани на языке неандертальцев. — Дом… маленький. Внутри огонь. Камни горячие. Вода… на… камни. Пар… идёт. Жарко. Очень… жарко. Звери маленькие… умирают. Кожа… чистая. Тело… здоровое.

Лань слушала мое объяснение очень внимательно, что-то представляла и сопоставляла в голове, но пространственное воображение у неё тоже работало плохо.

— Как… земляная… печь? — спросила она. — Но… для… тела?

— Да! — Я обрадовался, что она поняла. — Именно. Печь… для… тела. Большая. Чтобы… человек… помещался… внутри.

— Дан, человек, который побывал внутри земляной печи, уже не будет беспокоиться о том, кусают его маленькие звери или нет, — подумав, сказала Лань.

— Погоди, — перебил я. — Сделаю, и ты сама все увидишь и поймешь.

— Сделаешь? — В её голосе прозвучало не сомнение, а скорее любопытство.

— Сделаю, — ответил я. — Вот прямо завтра и начну.

* * *

Наутро я проснулся с первыми лучами солнца. Привычка, выработанная еще прошлым летом, правда, тогда просыпаться чуть свет заставляла нужда, а теперь… А теперь мне не терпелось приступить к осуществлению задуманного. Ну и, наверное, мне было чуть легче, чем другим возможным попаданцам, потому что я и в своем старом мире считался жаворонком. Мне проще было подскочить в шесть утра и начать что-то делать, а вот после девяти вечера мозг отказывался уже что-либо соображать и намекал, что пора бы пойти отдохнуть. Ну, хоть в этом мире мне повезло.

Я лежал в своей песчаной нише, которую расширил каменным скребком и выстлал лапником и мхом, и думал. Но думал я уже не о бане. Я думал о соли.

Проблема была серьезной. Вчера вечером я, пересилив себя, все-таки сходил на реку умыться, и ледяная вода вместе с грязью смыла с меня и часть усталости, после чего я еще раз пересчитал нашу добычу. Мяса у племени Зубра получалось почти под тонну. Ну пусть будет где-то девятьсот килограмм. Может быть, чуть меньше, но порядок примерно такой. Соли у нас… Я прикинул. За те дни, что мы вываривали её с Прыгуном у солёного ручья, мы накопили, дай Бог памяти, килограмм двадцать, может, двадцать пять. Это если считать всё — и чистую, просеянную, и грязную. Часть отправили в дар племенам. Частью поделились с Оленями, часть уже употребили. И это еще хорошо, что Медведи отказались. Осталось, наверное, килограммов пятнадцать. Пятнадцать килограммов на девять центнеров мяса. Для полноценной засолки этого катастрофически мало. Похоже, я просчитался, и просчитался очень серьёзно. Я не знал точных пропорций — я не мясник и не колбасник, — но смутно помнил из какой-то телепередачи, что соли для сухого посола нужно примерно три-четыре процента от веса мяса. Три процента от девятисот килограммов — это тридцать килограммов! А у нас уже сейчас вдвое меньше.

Можно, конечно, засолить не всё, только часть. Часть завялить старым способом, как племя делало это раньше и как собирались поступить Медведи. Но это неминуемые потери, которых хотелось бы избежать. Я вспомнил, каким трудом бывало давалась зимой добыча одного зайца и как он делился потом на все племя, и понял, что мне будет жалко каждого килограмма загубленного мяса. Потеря не смертельна, племя выживет, как выживало раньше, как выживали тысячи лет без меня, но я уже не хотел просто выживать. Я хотел жить и развиваться. Всё, что завещали нам, попаданцам, наши читатели.

А это значит, что нам нужна еще соль. Нужно много соли. И нужна она, как говорится, уже вчера, пока мясо не начало портиться. Мясо убирали в прохладные ниши в песчаной стене, перекладывали листьями лопуха и крапивы, чтобы хоть как-то увеличить срок хранения. Ночи стояли довольно холодные, и оно какое-то время еще полежит, но сколько дней? Три? Пять? А потом? Потом процесс разложения станет необратимым. А еще мухи… Они так и норовили пробраться к нашей добыче, чтобы отложить там свою кладку. А эту заразу сможет убить только соль. Соль и копчение! Но коптить тоже лучше слегка подсоленное мясо, хотя, думаю, пропорции можно будет и увеличить.

Я выбрался из своего капсульного отеля, как я мысленно называл свое летнее спальное место. Было еще достаточно рано. Утренняя свежесть бодрила. На траве блестели капельки росы. Варьки поблизости не было. В последнее время она уходила куда-то одна всё чаще и чаще. Внизу, у реки, я различил чей-то силуэт. Кто-то еще не спал. Я присмотрелся: это была Лань. Она стояла на камне у берега и бросала что-то в воду. Кажется, просто камешки. То есть она не охотилась, не рыбачила, а просто развлекалась, запуская «блинчики». Я постоял, наблюдая за её движениями. Она бросала их с какой-то особой грацией — не гимнастки, не балерины, а скорее дикого животного, умеющего управлять своим телом лучше, чем все они, вместе взятые.

Из-за поворота реки показалась Варвара. Она остановилась на мгновение, увидела Лань и… не спеша потрусила прямо к ней. Я ожидал, что Лань испугается или хотя бы отступит, но она просто обернулась, посмотрела на волчицу и сказала:

— Привет, Серая, — она почему-то называла Варвару Серой. — Не пей много… вода холодная…

Волчица фыркнула, подошла к воде и… начала лакать воду! Я подошел ближе.

— Не спится? — спросил я Лань.

— Олени рано встают, — ответила она, не оборачиваясь. — Привычка… Ты тоже… рано встал…

— Думаю…

— О чём?

— О соли. Её мало. Не хватит…

— О чём? — переспросила Лань.

— Горький песок.

Лань понимающе кивнула и повернулась ко мне. Утреннее солнце освещало её лицо, и солнечные лучи как будто отражались от её глаз, заставляя их сверкать волшебными искрами. Мне показалось, уже не в первый раз, что один глаз у неё был темнее, а другой светлее, как будто она смотрела одновременно на свет и на тень.

— Сколько нужно? — спросила она.

— Много, — развел я руки в стороны, показывая масштаб. — В два… в три раза больше… и еще столько же…

— Где… брать?

Я задумался. Производство соли и местонахождение солевого ручья хотелось сохранить в секрете, ведь пока о соли знали только мы, у нас был козырь перед остальными племенами. Но почему-то Лань внушала мне доверие, и не хотелось обманывать её. Поэтому я решил всё рассказать.

— У нашего зимнего дома, — сказал я. — Ручей… Там вода… камни… вода высыхает, остается горький песок… Но это два-три дня пути… Туда два… обратно два… Там три… Много дней… Далеко идти. Но идти надо, иначе мясо…

Я не закончил свою мысль, но она всё поняла.

— Кто пойдёт? — спросила она.

— Я, Прыгун, может, Тихий… Или Таск… Надо быстро… Налегке, без груза. Дойти, выварить, вернуться.

— Я тоже пойду, — сказала Лань.

Я не ожидал такого предложения и сначала даже немного растерялся. Лань не была из племени Зубра. Одно дело — рассказать на словах, и совсем другое — привести её на место и своими руками показать, как добывается наше «белое золото». Но, может быть, сказывалось бурление гормонов у меня в крови, а может быть, Лань, как и все женщины, владела искусством манипуляции (говорят, эта функция прошивается у них в системе по умолчанию), а скорее всего, и то и другое, но отказать ей я снова не смог. Скорее всего, на подсознательном уровне я ждал, что она сама это предложит.

— Ты? — перебил я. — Ты… не знаешь… место.

— Ты… знаешь. А я пойду с тобой. Я быстрая. Не… устаю. Прыгун… мал. Тихий… медленный. — Она перечисляла факты, как аргументы в споре. — Четыре… дня. Нужны… двое. Быстрых. Ты… и… я.

Это был заход с козырей, и крыть мне было нечем. Но каким-то невероятным усилием воли я смог развеять морок и сказать, что я готов взять её с собой, но Прыгун и Тихий тоже пойдут, потому что вчетвером мы сможем наварить нужное нам количество соли вдвое быстрее. Если где-то выдают мужчинам медали за стойкость перед женскими чарами, то в этот момент я точно её заслужил! Но, конечно, Лань в таком походе была идеальна. Она бежала рядом с Быстрым и не отставала. Она знала степь. Она умела находить дорогу. И она была сильной — не в смысле физической силы Молота или Когтя, а в смысле выносливости. Той выносливости, которая важнее в долгом переходе.

— Хорошо, — сказал я. — Мы пойдем вчетвером. Но сначала… надо сказать Старому…

— Скажи, — кивнула она. — Я… соберу еду в дорогу.

— Ты не будешь ставить в известность Быстрого? — удивился я. Быстрый был командиром группы Оленей в то время, пока они находились в общем лагере и не перенесли всю свою добычу в свои земли. Там, у себя, у них был свой Старый вождь, но здесь руководил Быстрый, и я решил, что Лань должна будет поставить его в известность о том, что отлучится почти на неделю.

— Нет, — мотнула она головой. — Лань — свободный охотник. Я не привязана к Оленям. Могу уйти, когда захочу. Потом могу прийти. Он знает.

Он знает… А вот я этого не знал. Очень интересный факт, надо будет расспросить её при случае поподробнее.

Лань повернулась и пошла к лагерю быстрой, легкой походкой. Варвара посмотрела ей вслед, а потом перевела взгляд на меня, не отрывающего глаз от удаляющихся упругих бёдер и ягодиц.

«Жениться тебе надо, барин…» — читалось в её взгляде.

Глава 16

Старый выслушал молча, не перебивая и не задавая вопросов. Когда я закончил, он долго молчал, глядя куда-то в пустоту, а потом сказал:

— Идите быстро… Соль… это жизнь. Без соли… мясо умрёт. — Он помолчал. — Лань… хорошая. Быстрая. Сильная. Зоркая. Она… видит далеко. Ночью… как… сова.

Я был рад, что Старый не противится тому, чтобы я взял Лань с собой, и рад, что он наконец-то перестал говорить «горький песок» и начал называть соль солью. Это был явный прогресс. А он тем временем продолжил:

— Она… не Олень. И не Высокая. Она между. Как… ты. Между… миром… и… миром. Может поэтому… — Он не договорил. Может, не захотел. Может, не смог. — Иди. Возвращайся. С… солью.

— Оставь Тихого, возьми Таска, — вступил в разговор Грох. — Он… знает дорогу… надежный, он… лучше.

— Таск медленный, — возразил я.

— Таск… не медленный. Таск… осторожный. Это… не одно и то же, — согласился с Грохом Старый.

— И Прыгуна? — уточнил я.

Грох промолчал, а Старый утвердительно кивнул.

Грох подошел ближе и положил мне на плечо свою огромную, тяжелую лапищу.

— Иди, Дан делатель, — голос его был тихим. — Иди и возвращайся. Ты нужен племени… Ты нужен нам… Мне… — Он отвел взгляд. — Иди…

От этих слов у меня на глазах навернулись слезы. Я стал слишком сентиментальным за последние сорок тысяч лет.

Через час мы были готовы. Я, Таск, Прыгун, Лань и Варвара. Варвару, правда, никто не звал, она решила идти сама, да я и сомневаюсь, что она осталась бы в лагере без меня надолго. Но лишней в нашей команде она точно не была. Она была лучшим сторожем, так как чувствовала опасность за сотни метров. С собой мы взяли два пустых туеска из берёсты, три плетеные корзины, немного мяса в дорогу, кожаный мех с водой, трут, чтобы разжечь огонь, ножи и два дротика. На этом всё. Лёгкие, быстрые, свои.

Мы вышли из лагеря и сперва пошли вдоль реки, на север. Сейчас, когда степь уже подсохла, Лань взялась провести нас чуть более коротким маршрутом, чем тот, которым наше племя пришло сюда. Первый день прошел в основном молча. Через некоторое время Таск с Прыгуном начали отставать, и, посовещавшись на очередном привале, было решено, что мы с Ланью не будем их ждать, а пойдем вперед, и они придут позже, догнав нас по нашим следам. На счету была каждая минута. Так мы и шли. Лань двигалась впереди, читая землю как раскрытую книгу. Каждый камень, каждая примятая травинка, каждый сломанный сучок — всё было для неё знаками и сообщениями. Она видела следы животных, которых я не замечал, различала запахи, которые улавливала только Варвара. За прошедшее время я многое перенял у неандертальцев и тоже немного научился читать следы, но до Лани мне было далеко. Да что мне? До неё было далеко даже Гроху, хотя его все в нашем племени считали лучшим следопытом. Во время очередного привала у ручья она показала мне отпечаток копыта в грязи.

— Косуля… Самка… Одна… шла вчера… на восток, — она провела пальцем по следу. — Не бежала… шла спокойно. Хищника рядом не было…

Я слушал её и удивлялся. Это было нечто большее, чем просто следопытство. Это была способность, которую я со всем своим образованием и знаниями не приобрету никогда. Книги учат теории, а жизнь учит практике. Лань не училась, она жила.

— Давно ты… живёшь у Оленей? — спросил я, когда мы снова двинулись в путь.

— Давно, — ответила она, не оборачиваясь. — Моя мать была… Высокая. Отец… Олень. — Она помолчала. — Мать умерла, а отец… он… он был хороший… Он защищал. Но потом погиб… на охоте… вепрь убил… Я осталась одна… Не маленькая, но и не женщина… Олени не выгнали… привыкли… Но своей я все равно так и не стала… Но я не хуже Оленя… Я… бегаю… быстрее всех. Стреляю… лучше мужчин. Они стали уважать. Не любить… Уважать.

Я молчал. Очередная история, подобная тем, по которым будут впоследствии написаны тысячи книг и сняты десятки фильмов. Смерть в подобных историях была не исключением, а правилом. Каждый терял. Каждый выживал, как умел и как мог. Но в том, как она мне про это рассказывала — спокойно, без жалости к себе, без драмы, — было что-то такое, что вызывало у меня уважение.

— А ты? — спросила она, и я вздрогнул, потому что не ожидал вопроса. — Ты кто, Дан делатель? Откуда ты? Ты не Зубр… Не «Высокий», хотя похож… Не Олень и не Медведь. Ты другой… Совсем другой… Предки Высоких упали с неба, а ты? Откуда упал ты?

Я усмехнулся. «Упали с неба». Пожалуй, это было самое точное описание из всех возможных.

— Я… тоже упал, — сказал я. — Но не с неба… Из другого… времени… не знаю, как объяснить… Из… далеко… Очень далеко… Там. — Я махнул рукой в неопределенном направлении. — Там другие люди… Другие дома… Другая жизнь… Я не знаю, как попал сюда… Был там… а потом… упал… Но теперь я здесь.

Лань остановилась, повернулась и посмотрела мне в глаза. Долго, внимательно, как будто искала в них подтверждение моим словам.

— Я верю тебе, Дан, — сказала она тихо. — Ты сказал правду… Я вижу… У тебя глаза… другие… — Она помолчала. — Это хорошо… Или плохо… не знаю… Но ты не врёшь.

Она отвернулась и пошла дальше, а я стоял, глядя на её удаляющуюся фигуру и чувствуя, как что-то теплое и знакомое разливается в груди. Не страсть… не похоть… Но пока и не любовь. Но какой-то её зародыш. Семечко. Недавно посеянное в благодатную почву. И в этот момент мне очень захотелось, чтобы это семечко выросло во что-то большее, при правильном уходе, хорошем свете и обилии тепла, конечно.

Варвара, бежавшая впереди, остановилась, обернулась и посмотрела на меня с выражением явного нетерпения. «Ну чего вы встали? Иди быстрее. Горькие камни сами себя не выварят». По крайней мере, так мне показалось.

К вечеру первого дня мы прошли, по моим прикидкам, километров двадцать. Может, двадцать пять. Для пешего перехода по пересечённой местности это был очень достойный результат. Лань предложила заночевать под нависающей скалой, под которой, возможно, когда-то останавливались мы с Грохом. Я не уверен, но ландшафт показался мне очень похожим. Таск и Прыгун догнали нас, когда мы уже развели небольшой костер и перекусили.

Спать легли в ряд, все вместе, чтобы было теплее. Варвара легла с краю, с наветренной стороны, откуда могла почуять приближение хищника. Лань устроилась рядом со мной, между мной и Прыгуном.

— Лань, — прошептал я в темноту.

— М? — отозвалась она сонно.

— Спасибо, что пошла.

— Не благодари… Горький песок нужен всем… — Она помолчала. — И ты… нужен. Всем.

Она повернулась на бок. Я почувствовал её дыхание — тёплое, близкое.

— Спи, Дан… Впереди много идти.

Я закрыл глаза. Красная звезда горела где-то там, за облаками. Сейчас она была не видна из-за облачности, но я знал, что она там, потому что кольцо на пальце снова было теплым. Я коснулся его губами, как делал это почти каждый вечер, и прошептал:

— Спасибо тебе за всё, Господи. Помоги нам завтра… И всегда… И спасибо Тебе… За Лань.

Уснул я после этого, кажется, мгновенно. И ничего мне сегодня не снилось. Ни мамонтов, ни родителей. Просто сон без сновидений. Как говорил старина Фрейд, иногда сон — это просто сон. Но, сдается мне, он имел в виду что-то другое. Ну да и Бог с ним.

* * *

Вышли мы еще до восхода солнца, и к полудню второго дня пути мы были уже у Зимнего дома.

Я узнал знакомый поворот тропы, скальный выступ, похожий на человеческий нос, и густые заросли ивняка у входа в пещеру. Месяц назад мы здорово проредили эту иву, когда собирали прутья для корзин, и, похоже, ей это пошло только на пользу. Я машинально отметил про себя множество молодых побегов, из которых скоро можно будет получить отличный строительный материал.

Пещера была все той же. Узкий вход, не закрытый сейчас ничем, и скальные выступы по бокам. Без людей, без костра, без запаха дыма она выглядела заброшенной. Интересно, а Кра все еще здесь или тоже ушел? Ведь теперь воровать ему не у кого… Да и нечего.

Я остановился на мгновение, глядя на вход в наш Зимний дом. Это очень странное чувство — возвращаться в место, которое считал домом, и находить его пустым. Вроде всё здесь, и в то же время ничего нет. Я зашел и, не спеша, прошелся внутри пещеры. Вот здесь были наши лежанки, здесь очаги, здесь «ванная»… Вот там, вдали, под уклон был «туалет». Я прошел вдоль стены к трещине, где скрывался хитрый Кра, и различил в полумраке свои каракули: «Здесь был Данила Мастер! 40 т. лет до н. э.». Пафосно и глупо. Но мне стало тепло. Как будто частичка меня оставалась здесь, в этой надписи, и ждала моего возвращения.

— Это твой дом. — скорее утвердительно сказала Лань, с интересом оглядываясь. – Я помню, мы пришли сюда с Быстрым.

— Да. — кивнул я. — Наш. Зимний дом. Здесь мы жили… Здесь нашли соль… Здесь Варвару нашли…

— Хорошее… место, — сказала она. — Скала с трёх сторон. Ветер… не достаёт. Вода близко. Лес рядом. Дичь есть. — Она посмотрела на меня. — Хорошее место.

— Ну, — сказал я. — Теперь к ручью.

— Пойдем, — просто сказала она.

* * *

Соляной ручей был все там же и все тем же. Маленький, журчащий, невзрачный ручеек, впадающий в реку. Правда, сейчас вода спала и отошла много дальше от ручья, и теперь я понял, почему не обращал на него внимания раньше. Дело было в том, что из-за поднявшейся воды в тот раз мне пришлось пройти не по обычной тропе, а много выше. С тропы ручей и место, где зайцы лакомились солью, было совсем не видно. А вот и они, те самые белые разводы на камнях. Да, не обрати я тогда внимания на ушастых, лижущих камни, никто бы и не узнал про ручей, меняющий ход истории. Забавно.

Я показал Лани и Таску, где мы с Прыгуном обычно ставили кострища. Три плоских камня с углублениями — наши варочные «котлы». Хорошо, что Прыгун пошел с нами. Его не надо было ничему учить, он уже варил со мной соль до нашего похода на Великую охоту. Не теряя ни минуты, мы начали собирать хворост и дрова, чтобы приступить к делу, а Лань отлучилась, чтобы обеспечить нас ужином. Что ни говори, война войной, а обед по распорядку. Два из плоских камней уцелели, а вот третий треснул. Видимо, от перепадов температур. Не беда. Я нашёл замену чуть выше по течению и, пока Прыгун с Таском разводили огонь, установил новый камень, подложив под него для устойчивости мелкие камешки.

— Смотри, — сказал я, показывая Таску белые разводы на камнях в русле ручья. — Вот это горький песок, или соль. На… камнях. Вода… солёная. Зайцы… приходят… лизать. Мы… набираем… воду. Льём… на… горячий… камень. Вода… уходит. Соль… остаётся.

Таск слушал и кивал, а Прыгуна учить было не надо. Он всё это и так помнил, и знал, и уже привычно взялся за дело. Он набирал воду в берестяной туесок и аккуратно лил на раскаленный камень. Вода шипела, пузырилась и испарялась. На камне оставался мокрый, грязноватый налет. Через несколько циклов (набрал, вылил, подождал, снова набрал, вылил, подождал) налет становился гуще и начинал кристаллизоваться. Тогда он соскребал его деревянной лопаткой и ссыпал в туесок. Соль получалась грязная, сырая, но сейчас времени доводить продукт до совершенства не было. Нужно было как можно быстрее набрать достаточное количество и отнести его в летний лагерь.

Таск начал работать на втором камне. Он двигался точно, экономно. Ни одного лишнего движения, ни одной пролитой капли. Он тоже оказался способным учеником. Я показал ему процесс один раз, и он уже работал так, как будто занимался этим всю жизнь.

Третий камень был мой. Я стоял над ним и тоже лил воду, ждал, соскребал, ссыпал соль в берестяной короб. Это была монотонная, изнурительная работа. Постоянный жар от костров и камней был такой, что с меня лил пот, а кожа горела. Но я не останавливался. Не мог остановиться. Каждый грамм соли — это, возможно, чья-то спасенная впоследствии жизнь. Скажете, слишком пафосно? Ну вот, попадете на мое место, тогда и говорите, а пока слушайте, как было.

Вернулась Лань и принесла три огромных заколотых рыбины. Что-то из лососевых, точно не знаю, но нам тут такие зимой не попадались. Чувствую, ужин сегодня будет королевским, да еще и с солью! Я думал, что она займется чисткой рыбы и готовкой, но, посмотрев, как мы работаем, она начала собирать дрова и подносить их к нашим кострам, чтобы мы не отвлекались ни на минуту. Ближе к вечеру у нас уже было два туеска и одна корзинка, до половины наполненная сероватыми кристаллами. Я прикинул — килограмма четыре, может быть, пять. Неплохо, но мало. Нужно было больше. Значительно больше.

— Надо… ещё, — сказал я, вытирая лоб тыльной стороной ладони. — Сегодня… до темна. Завтра с утра. И… уходим.

— Сколько ещё? — Лань посмотрела на корзину.

— Сколько сможем, Лань. Сколько успеем, — ответил я.

— А… зачем уходить всем, Дан? — задумчиво проговорила она. — Мы с тобой отнесем то, что есть, а Таск и Прыгун… пусть продолжают варить… еще день, два… много…

Ай да Лань! Ай да умничка! Мне захотелось её расцеловать! А ведь и правда, почему такая простая идея не пришла мне в голову? Мы же можем с Ланью отправиться завтра назад и быстрее принести первую партию соли, а Прыгун и Таск не спеша наварят еще достаточное количество и придут чуть позже. А в перспективе вообще можно будет сделать тут постоянно работающий «комбинат», который будет снабжать нас «белым золотом». Это было очень грамотное предложение, и так мы и решили сделать.

Прыгун, весь перемазанный сажей и солью, выглядел как маленький шахтёр. Он работал без устали, и я видел, что он гордится собой. И имел на это полное право. Из всех детей племени — всех детей трёх племён — он один знал, как добыть соль из воды. Он один умел плести корзины. Он один считал дальше двадцати. Этот мальчишка, которому было семь, восемь или десять лет, был самым образованным человеком в радиусе тысячи километров. Если не считать меня. И если не считать Лани, которая, судя по всему, тоже была не совсем обычной. А, правда, интересно, сколько лет Прыгуну? Здесь никто никогда не задавался возрастом. Понятно было с детьми, родившимися год или два назад. А вот разницы между пятилетним и шестилетним уже не было, так же как практически не было разницы между шестилетним и семилетним, и так далее. Взрослели дети здесь гораздо раньше. В условные четырнадцать паренек уже считался взрослым воином. Но и умирали, к сожалению, тоже много раньше. И в подавляющем большинстве случаев, к сожалению, не от старости, а или по болезни, или гибли на охоте. Были старики типа Старого Зубра или Сыча, но сколько им лет, можно было только гадать. Всё, что больше пяти, считалось много.

Ближе к закату Прыгун вдруг остановился и сказал:

— Смотри, Дан!

Я подошёл и посмотрел. Он показывал мне на камень, над которым работал. В углублении, где обычно собиралась соляная кашица, кристаллы были другими. Не грязно-серыми, как обычно, а почти белыми. Чистыми. Они поблёскивали в закатном свете, как маленькие бриллианты.

— Здесь… соль чище, — сказал Прыгун. — Вода… чище. Я… копнул… выше. Там… родник. Из-под… камня. Вода… прозрачная. Не… как… в… ручье. Мутная… уходит. Чистая… остаётся.

И снова этот парнишка меня удивлял. Он нашел место, где подземный источник бил прямо из камня, и вода там была более соленой, более концентрированной. В ней было меньше примесей, меньше грязи. Соль, вываренная из такой воды, получалась чище, и её было больше.

— Молодец! — похвалил я его, и мальчишка засиял, как солнце, отражающееся в воде ручья. — Будем все брать воду отсюда. Запомни это место.

— Запомнил, — кивнул он серьёзно. — Камень… с… трещиной. Мох… слева. Три… ветки… сверху. Запомнил.

— Мальчик умный, — сказала, подойдя ко мне, Лань, которая слышала наш разговор с самого начала. — Как ты, Дан… Вы… похожи.

— Он умнее, — усмехнулся я. — Он нашел… а я… не заметил.

К ночи у нас было уже два туеска и одна доверху наполненная солью корзина. Часть соли была чистая, белая, с нового источника. Часть сероватая, с примесями, но тоже пригодная для засолки мяса. Вся сырая, недосушенная и от этого более тяжелая, но сейчас это было не важно. Хотя это стоило учесть при засолке мяса.

Чтобы не терять время, уходить в пещеру на ночь мы не стали. Оставили гореть один из трех костров, благо ночь была не очень холодной, и улеглись вокруг него, кто на что. Понадеявшись, что тропа «Высоких» проходит достаточно далеко от нашего «комбината» и огонь и дым не будут видны в темноте, даже если кому-то приспичит пройти там ночью. А если честно, мы так устали, что мне было уже все равно. С рассветом мы продолжили выпаривать наше «белое золото», а примерно в полдень мы с Ланью собрали всю вываренную к этому моменту соль и двинулись в обратный путь, условившись с Таском и Прыгуном, что они продолжат добывать горький песок еще двое суток, а потом тоже выдвинутся в сторону летнего лагеря.

Дорога обратно заняла у нас с Ланью полтора дня. Мы шли быстро, почти бежали. Лань задавала темп — ровный, размеренный, как метроном, — а я старался не отставать. Некоторое время мне это даже удавалось, но потом я все равно начал сдавать, и Лань, видя, что я не успеваю, чуть убавила обороты. Варвара куда-то снова запропастилась, и я даже подумал, что она решила остаться с Прыгуном у ручья, но в самом конце пути она вынырнула из растущего у тропы кустарника и, как ни в чем не бывало, спокойно потрусила рядом со мной.

На привале, у того же самого скального выступа, где мы ночевали по пути туда, Лань села рядом со мной, ближе, чем когда-либо до этого. Её плечо слегка коснулось моего, но она не отстранилась, и я тоже.

— Дан, — сказала она тихо. — Когда вернёмся… надо… строить. Дом. Тёплый. Не… только… пещера. Ты говорил…

— Баню, — кивнул я. — И… сушильню. Для… мяса. И… навесы от дождя.

— Ты… знаешь… как?

— Знаю. В… голове. Но думаю, смогу.

— Руки… есть. Мои. — Она помолчала. — И… Прыгуна. И… других. Скажи… что… делать. Сделаем.

Я посмотрел на неё. Свет солнца как будто отражались в её глазах. Я хотел сказать ей что-то. Что-то важное. Но не нашёл слов. Ни на русском, ни на языке неандертальцев. Просто кивнул.

— Хорошо. Вместе.

Она улыбнулась и положила голову мне на плечо. Просто так. Без слов и объяснений. Как будто это было естественно. Как будто мы всегда так делали.

На исходе второго дня, когда солнце уже клонилось к закату, мы увидели летний лагерь. В синее безоблачное небо поднимался дым костров, люди двигались между шалашами. Жизнь шла своим чередом, всё было спокойно.

Первой нас увидела Мата, стоявшая у «заряженной» земляной печи. Увидев нас, она бросила свои дела и побежала навстречу. За ней потопал старина Грох, опираясь на палку. За ним Старый и все остальные.

— Где Прыгун? Где Таск? Что случилось? — выкрикнула Мата, не добежав до нас, и я услышал в её голосе искреннее волнение.

— Все хорошо! — поспешил я успокоить всех, поднимая руки в приветственном жесте. — Таск и Прыгун варят горький песок. Придут через два дня… или три… Мы не стали их ждать и принесли то, что уже есть. — С этими словами я кивнул на поставленную к своим ногам корзину.

Мата откинула ветки, прикрывавшие содержимое корзины, заглянула, понюхала, лизнула… Её лицо, только что встревоженное тем, что отряд вернулся не в полном составе, дрогнуло, и на губах появилась улыбка облегчения.

К нам подошел Грох. Посмотрел на корзину, на Лань, на меня.

— Вернулся, — сказал он. — С солью. С Ланью. С Варварой. Всё… живы. Хорошо.

И обнял меня, чуть не раздавив в своих объятиях. Должен сказать, что я тоже был чертовски рад его видеть. Несмотря на то, что нас не было всего пять дней, даже не неделю, я понял, как я успел по всем соскучиться.

— Все живы, — подтвердил я. — И хватит соли. Чтобы мясо жило. Тоже.

Старый Зубр стоял позади всех, опираясь на палку. Он не подошёл. Не обнял. Не сказал ничего громко. Просто посмотрел на меня своими выцветшими глазами, медленно кивнул и повернулся к костру.

Лань стояла рядом со мной. Тоже уставшая, грязная, как и я, и смотрела на лагерь, на людей, на костры, и я видел, что она испытывает примерно такие же чувства, как и я.

— Надо… строить баню, — внезапно сказала она.

— Завтра, — ответил я. — Сегодня спать. Я слишком устал.

— Тогда побежали мыться на речку. Потом спать, — сказала она голосом строгой учительницы, и я понял, что она, в отличие от меня, похоже, совсем не устала. Да, вот уж точно. Есть женщины в неандертальских селеньях. Если понадобится — слона на скаку остановит и хобот ему оторвет.

И мы пошли к реке. Бежать я уже был не в состоянии.

Глава 17

На следующее утро лагерь проснулся от звука, который я здесь ещё не слышал. Барабан. Не бубен шамана, не ритмичные удары палкой по шкуре, а звук настоящего барабана! Глубокий, гулкий, вибрирующий. Я вылез из своей спальной капсулы, еще не до конца проснувшись, и увидел Щербатого. Он сидел на стволе дерева и бил ладонями по натянутой на деревянный обод шкуре. Шкура была тонкой, хорошо выделанной, и звук, который она издавала, был низким, утробным, проникающим, казалось, в самое нутро. За ночь я смог немного отдохнуть, но все тело у меня ныло, как будто его пропустили через мясорубку. Кстати, подумал я, надо будет изобрести мясорубку, и тогда в нашем ресторане появится новое блюдо — люля-кебаб. Хотя, мясорубка из дерева — это утопия, а вот мамонтячьи отбивные нам вполне доступны.

Щербатый бил медленно и размеренно — бум… бум… бум…

— Зачем он это делает? — спросил я у Лани, которая уже стояла рядом, завязывая шнуровку на своих мокасинах.

— Медведи зовут своих, — ответила она. — Своих… Барабан Когтя. Раньше звал он… Теперь зовет Гртына.

Гртына — это было настоящее имя Щербатого, но мне больше нравилось называть его именно Щербатым. Потому что Гртына — это весьма условное написание. На самом деле там в имени произносятся такие звуки, каких в русском языке попросту нет.

Я не сразу понял, что имела в виду Лань. Потом дошло. Племя Медведя. Не те четверо воинов, что были с нами на охоте, а всё племя. Женщины, дети, старики, другие воины. Все те, кто остался на их основной стоянке, когда Коготь ушел на Великую охоту. Барабан звучал еще полчаса. Может быть, минут сорок. Я не стал спрашивать, почему было просто не сходить и не привести их сюда. Как я уже говорил, в каждой избушке — свои погремушки.

Первыми появились дети. Трое — две девочки и мальчик — выскочили из-за холма, как зайцы из кустов. Мальчик постарше, лет семи, и девчушки маленькие, года четыре-пять. За детьми — женщины. Четыре. Тяжёлые, коренастые, с обветренными лицами и мозолистыми руками. Типичные неандертальские женщины — крепкие, выносливые, способные нести поклажу, равную собственному весу. Одна, постарше, с седой прядью в тёмных волосах, шла впереди. По её заплаканному лицу я понял, что это жена Когтя. Или мать. Или обе сразу. В этом мире границы родства были размыты. Племя — это семья. Все — родня. Следом за женщинами вышли два мужчины. Тоже охотники, но постарше. С ломаными пальцами и шрамами на руках. Те, кто остался охранять стоянку, пока молодые и сильные ушли на Великую охоту. Они несли поклажу: шкуры, корзины, каменные орудия. Всё, что могли унести. Они пришли не в гости. Они пришли жить. Последним на тропу вышел старик. Маленький, сгорбленный, опирающийся сразу на две палки. Этакий скандинавский ходок.

Итого десять человек. Четыре женщины, трое детей, один старик да двое мужчин. Плюс те четверо охотников во главе со Щербатым, которых сразу привел Коготь. А Коготь-то, оказывается, блефовал. Их племя было еще меньше племени Зубра. Всего пятнадцать человек. Без Когтя — четырнадцать.

Я смотрел, как они спускаются с холма в долину, и думал, сколько же нас теперь будет. Зубры — двадцать. Минус Молот. Девятнадцать. Олени — Быстрый, Лань и двое молодых воинов. Но этих можно не считать, они скоро уйдут. Медведи — четырнадцать. Итого — тридцать четыре человека. Тридцать четыре. Для каменного века — это уже не племя. Это народ. Маленький, разнородный, говорящий на разных диалектах, но — народ. Это даже больше, чем было год назад до моего знакомства с Грохом, когда «Высокими» было перебито почти треть племени Зубра.

* * *

Женщина с седой прядью подошла к костру, где Мата разогревала воду, и о чем-то заговорила с ней.

— Её зовут Берёза, — сказал мне негромко Щербатый. — Это мать Когтя.

Я кивнул. Думаю, что постепенно я познакомлюсь со всеми и получше узнаю всех новых членов нашего объединённого племени. Пока временно объединённого, но, как говорится, лиха беда начало. Я был уверен, что с приходом осени у племени Медведя не появится аргументов, чтобы снова разделиться, а скорее даже наоборот — могут пересмотреть свое решение Олени. А там… Как знать? Может быть, и Рыбы. Эх, хорошо бы создать здесь, в долине, этакий Союз Независимых Племён! СНП! А что? Звучит!

Объединение племен произошло не по щелчку пальца, а происходило постепенно. Постепенно новые люди осваивались в нашем летнем лагере. Некоторые еще несколько раз уходили на свою старую стоянку и переносили сюда вещи. Кто-то занимал свободные «гнезда» в песчанике. Кто-то предпочитал поставить нечто среднее между шалашом и хижиной, благо стройматериала здесь хватало, а лето не требовало сильного утепления. Сверху не льёт, ветер насквозь не продувает — и ладно.

Вопрос кормежки пока не был решен. Мате чисто физически было тяжело готовить на тридцать с лишним человек, и поэтому питались мы раздельно. Тем более что после Великой охоты Медведи в лице Щербатого отказались менять соль на мясо и полностью забрали свою долю, часть завялив, часть закоптив, а часть, естественно, испортив. Мы тоже смогли спасти не все мясо, но сохранили гораздо больше, чем они. Пока еды у всех хватало, плюс наши охотники два раза очень удачно поохотились на косуль, а с реки почти каждый день приносили рыбу и устрицы. Также летом вокруг было много съедобной зелени и корешков. Я даже не подозревал в своем времени, что почти половину из растущей здесь флоры можно употреблять в пищу. В общем, племя не голодало. В один из вечеров я попробовал подсчитать наши запасы и прикинуть, на какое количество времени этого хватит. Получилось, что если мы сейчас перестанем охотиться и будем питаться только запасами, то спокойно можем прожить больше трех месяцев.

— Двадцать… рук… дней, — сказал я, показывая берёсту Старому. — Если есть… два раза. Меньше порции. Но… всем. Хватит. На шестьдесят… дней. Потом… охота. Рыба. Корни.

Старый изучил зарубки. Мои слов он не понимал. Его костлявый палец медленно скользил по линиям, губы беззвучно шевелились. Он считал. Считал… считал… но все это было бесполезно. Даже его мудрый ум не мог осознать счет более пяти. Всё, что больше пяти, — это было много. По моим записям выходило, что еды у нас тоже много. Ну хорошо, пусть не так. Еды у нас не много, а МНОГО!

— Хорошо, — сказал он. — Мата… будет… делить.

Берёза, сидевшая у костра, услышав наш разговор, подняла голову.

— Мы тоже помогаем, — сказала она. Её голос был низким, чуть хрипловатым. — Медведи… не… сидят. Никогда. Медведи будут все делать так же, как и Зубры.

Так началась жизнь нашего объединенного племени. Женщины Зубров и Медведей работали бок о бок друг с другом, готовили еду, шили одежду, выделывали шкуры. Дети наших племен играли вместе. Я видел, как Прыгун учил новеньких детей считать на пальцах, и те смотрели на него с таким же восхищением, с каким когда-то он смотрел на меня. Варвара лежала в центре лагеря и наблюдала за всем с царственным безразличием, но я замечал, что её уши вращаются, отслеживая каждый звук, каждый шорох. Она охраняла. Всех без исключения. Не разделяя никого на своих и чужих.

Как я уже сказал, разместились мы частично в песчаных «норах», частично в наскоро построенных шалашах, а кто и вовсе под открытым небом, благо погода пока позволяла, и тут произошло нечто интересное. Как-то ко мне подошел Ми-ха с горящими глазами и сказал:

— Дан! Кости! Мамонт… кости. Много есть. Можно строить… Я видел… дед рассказывал… Показывал. Внутри костер. Стены — кости, сверху шкуры. Тепло, прочно. Зимой снегом засыпать, можно жить как в зимнем доме.

Я вспомнил, что Ми-ха рассказывал мне об этом еще перед Великой охотой. Дома из костей мамонта. Я видел реконструкции таких жилищ в музее в Костёнках и когда отдыхал на Мальте. Каркас из крупных костей и бивней, обтянутых шкурами, с очагом в центре. Полукруглые или овальные, они были достаточно большими, чтобы вместить до семи человек. А у нас были кости от молодого мамонта, которого мы добыли.

— Покажи, — сказал я.

— Вот, — Ми-ха поднял лопатку. Она весила килограмм тридцать, не меньше. — Стена. В землю. Рядом. Ещё… одна. Промежуток… шкура. Сверху… рёбра. Как… дуга. Шкура… сверху. Тепло.

Я представил конструкцию. Лопатки и тазовые кости — как стены, врытые в землю вертикально. Рёбра — как каркас крыши, изогнутые дугой. Бивни — как несущие балки, если удастся их использовать. Всё это обтянуть шкурами, привязать ремнями, промазать дёгтем для гидроизоляции. Получится что-то вроде юрты. Или иглу. Но из костей.

— Ми-ха, — сказал я. — Это гениально!

Он не понял, но по моему лицу догадался, что я согласен.

— Сделаем? — спросил он.

— Сделаем, — сказал я. — Но при одном условии.

— Каком? — сразу же напрягся охотник.

— Вождь Старый. Он должен дать добро. Он решает.

Услышав мой ответ, он облегченно рассмеялся.

— Старый не против, Дан! — радостно сказал он. — Старый сказал мне: иди к Дану. Дан делатель!

Вот оно что. Оказывается, Ми-ха заранее заручился поддержкой вождя, более того, с его помощью даже перекинул это задание на меня. Ведь это я «делатель», мне и кости в руки. Ну что же… Сделаем, раз так. Я что-то видел в музее, и дед рассказывал. Забавно, что Ми-хе о строительстве такого жилья тоже рассказывал дед, но, как говорится, был один нюанс.

К вечеру мы врыли первые кости. Не скажу, что это было очень легко. Каменные топоры и костяные лопатки не предназначены для земляных работ, но мы справились. Ми-ха объяснял, что к чему, а я, Щербатый и еще двое мужчин из племени Медведя копали и таскали камни. Женщины занимались шкурами. Низ мы выложили крупным камнем, плотно отсыпав внутри мелким, чтобы не подтапливало водой. Эдакий доисторический дренаж. К ночи был готов каркас первого жилища. Не совсем ровного, но вполне прочно стоящего на земле. Завтра обтянем шкурами, послезавтра заселим. Такое «жилье» было удобно тем, что в случае необходимости его можно было разобрать и перенести на новое место, а еще кости не гнили так быстро, как дерево, и могли прослужить гораздо дольше. И всего шесть подобных «юрт» могли полностью закрыть наш квартирный вопрос даже с учетом объединённого племени. А это было очень важно, потому что тридцати с лишним человекам в нашем зимнем доме уже будет тесновато. А если расположить неподалёку пару-тройку таких жилищ, то перенаселение и все прелести коммуналки нам будут уже не страшны.

Старый Зубр наблюдал за строительством молча, сидя на камне. Когда каркас был готов, он встал, подошел, обошел постройку кругом, потрогав кости. Постучал костяшками пальцев по лопатке.

— Сильный дом, — сказал он. — Дом для медведей. Пусть будет «Берлога».

Так, с легкой руки Старого, первую костяную хижину все стали называть берлогой.

* * *

А вечером у нас был праздник. Не потому, что наступила какая-то сакральная дата или был весомый повод, просто охотники добыли еще три косули, мясо нужно было готовить, а готовое мясо нужно было есть. Сочное! Горячее! Свое! Земляная печь, которую медведи научили нас делать, снова была заряжена под завязку, и внутри лежали лучшие куски мяса. Сердце и печень были употреблены сырыми, но я в этом не участвовал.

Когда мясо было готово, печь вскрыли, и в небо поднялся пар, заполняя все вокруг просто божественными ароматами. Все собрались вокруг. Тридцать семь человек. Три племени, три культуры. Три народа, плюс я и Лань, которые медленно день за днем сливались в один.

Щербатый, который теперь по негласному соглашению остальных Медведей стал среди них старшим, раздавал порции. Он делал это так же, как когда-то Коготь. Молча, честно, поровну. По-медвежьи.

Я получил свою порцию, Лань, сидящая рядом, — свою. Прыгун — свою, Грох — свою. Варвара — кусок сырого мяса, который она отнесла в сторону и ела, прижав лапами и рыча на каждого, кто подходил слишком близко.

Когда мы поели, Старый взял бубен и ударил в него… Первый раз негромко, как будто проверяя, работает ли инструмент. Прислушался, ударил еще раз, потом еще. Через пару минут гипнотический ритм разносился над стоянкой, а Старый начал свой рассказ.

Теперь он рассказывал о нашей Великой охоте. Не приукрашивая, но и не преуменьшая. Как охотники увидели следы. Как выбирали самца. Как устраивали засаду. Как великий охотник Коготь бил первым, и как второй великий охотник Молот бил вторым. Как вожак пришел, как Молот и Коготь пали. Как Олени отвлекали и как Варвара бросилась на вожака. Как вожак ушел.

Когда он закончил, все молчали, «переваривая» услышанную новую «песнь».

Наконец Щербатый сказал:

— Коготь умер, как… воин. Бил первым… Не боялся… Это хорошо… — Он посмотрел на небо. — Медведь никогда не боится… Медведь бьет… Коготь был… Медведь.

— Молот тоже, — сказал Быстрый. — Тоже… сильный… Бил. — Он помолчал. — Олени… помнят обоих. Коготь, Молот… Хорошие воины, хорошая смерть, хорошая… память!

— Хорошая память, — согласился Старый, и все повторили за ним, как эхо. Так родилась еще одна славная песня в репертуаре Старого Зубра.

Потом все снова ели. Ели молча, сосредоточенно и досыта. Мясо просто таяло во рту, горячее, солоноватое, с ароматом лесных трав и дыма. Я посолил свой кусок щепоткой соли из туеска, который всегда носил при себе. Лань посмотрела на мои манипуляции, а потом протянула руку и тоже взяла немного соли.

— Лучше, — кивнула она, прожевав. — С… горьким песком… лучше.

— С солью, — поправил я.

— Соль, — послушно повторила она. — С солью… лучше.

После ужина, когда костер уже догорал и на небе проступили звезды, я подсел к Гроху. Он лежал на шкуре у стены, вытянув вперед одну ногу, а вторую согнув в колене.

— Как твоя нога, Грох? — спросил я.

— Лучше, — неожиданно сказал он. — Лучше, Дан, но не так, как другая.

Ну что же, это хорошая новость. Возможно, сейчас, когда Грох уже достаточно долгое время не нагружает её слишком сильно, а в рационе хватает белка и витаминов, организм сможет наконец-то залечить его несчастную конечность. Понятно, что так, как раньше, ходить он уже никогда не сможет, но мне все равно было больно смотреть, как мучается этот упрямый великан. Грох действительно был великаном. Вообще, все неандертальцы были коренастыми, но невысокими, а Грох… Ну, если бы здесь существовала баскетбольная сборная неандертальцев, то я думаю, он был бы её капитаном. Два метра в нём было наверняка. Это было невероятно, но из-за этого на его больную ногу приходился еще больший вес.

— Грох, надо строить… баню. — Я уже объяснял ему ранее, что я имею в виду, и поэтому он понял меня. — Завтра, Грох! Поможешь?

— Да, — кивнул он. — У реки есть яма… Хорошая глина… Жирная… Сам видел. Можно лепить. — Он помолчал. — Баня… Дом… для… мытья… Дан делатель делает странные вещи… Но странные вещи помогают… Корзины, ловушки, горький песок, теперь баня… А еще Дан обещал взять у духов леса черный клей. Ты странный, Дан…

Да, черный клей. Я действительно уверял племя, что знаю, как получить дёготь, но столько всего навалилось в последнее время, что для этого у меня просто не оставалось времени. Но это мы сделаем. Обязательно сделаем. Во-первых, это антисептик, во-вторых, нужный строительный материал, а в-третьих, он очень высоко ценится, и его всегда можно обменять у других племен на шкуры, еду или еще что-то, в чем ты нуждаешься. Но все это позже. Сперва баня.

Подошла Варвара, обнюхала Гроха, фыркнула и легла рядом с ним, положив морду ему на больную ногу. Грох открыл один глаз, посмотрел на волчицу и пробормотал:

— Волк… на… ноге. Тепло. Лучше… чем… шкура. Волка тоже привел Странный Дан…

— Спасибо, — прошептал я, касаясь губами кольца. Это был уже своего рода ритуал — благодарить неведомую силу за каждый прожитый день. — Спасибо за день, за Лань, за Гроха, за соль, за племя… Спасибо за всё.

Я забрался в свою нору, улегся поудобнее и закрыл глаза. Завтра снова ждет множество дел: костяная «берлога», баня, сушильня… Завтра — это очередной шаг в будущее, которого без меня бы здесь не было. Будущее, которое я менял, пусть и незаметно, по чуть-чуть. А это означало, что я уже появился здесь не зря.

* * *

На следующее утро я начал строить баню.

Грох указал мне место, где на поверхность вымыло дождем отличную глину. Она была жирной, пластичной, как тесто. Кто-то по моей команде начал сбор глины и песка, а мы с Грохом занялись каркасом. Место мы выбрали у подножия утеса, почти у самой воды. Очень удачное место. Одна скала выступала здесь вперед, образуя одновременно угол и козырек. Можно сказать, что у нас уже были две готовые стены и крыша, а еще вода, которую не нужно было таскать издалека. Итак, сначала каркас. Мы врыли в землю шесть деревянных столбов. Изготовить их — это тоже была целая история, потому что охотники племени Медведя долго не могли понять, чего я от них хочу. Конечно, лучше бы было использовать кости мамонта, но их у нас было не так много, поэтому для своей первой бани я использовал то, что было под рукой. Итак, мы врыли в землю двухметровые столбы и соединили их между собой связанными ремнями более тонкими жердями. Получился этакий скелет двух стен с небольшим узким входом. Я решил делать вход как можно меньше, чтобы экономить тепло. Сверху на угловые столбы мы положили две продольные балки и несколько поперечных жердей, выполняющих роль стропил. Каркас крыши был готов.

Мата наблюдала за процессом, скрестив на груди руки.

— Что делаешь, Дан? — спросила она.

— Баню, — просто ответил я, не объясняя, потому что уже, честно говоря, устал отвечать каждому подходящему на одни и те же вопросы.

— Баню, — повторила она, покачав головой. — Снова странное.

— Подожди, и ты все увидишь.

После мы обшили каркас шкурами. Мы брали старые, уже отслужившие свое шкуры и привязывали их к жердям ремнями как можно плотнее. Все стыки замазывали глиной и песком.

Подошла Лань с охапкой какой-то травы.

— Что это? — спросил я недоуменно. — Зачем?

— Мята, — ответила она. — Растёт там… Много. Пахнет… хорошо… Бросить на камни… Горячие… Будет запах… Голова не болеть.

Я посмотрел на неё с удивением.

— Ты знаешь про бани?

— Не знаю, — покачала она головой. — Но знаю травы… Мать учила… Она «высокая». Они знают травы. Много. Мята — для головы. Полынь — для ран. Кора ивы и зверобой — для живота.

— Хорошо, Лань, спасибо большое, но для мяты пока еще слишком рано. Мы еще даже не сложили каменку, на которую нужно будет класть твою ароматерапию.

— Что? — непонимающе посмотрела на меня Лань.

— Ничего, прости, это на моем языке. Я говорю, что ты рано принесла травы, мы еще не построили баню, — сказал я, а сам отметил про себя, что Лань-то оказывается не просто бегунья и охотница, она еще и травница. Носитель ценных знаний. Знаний, переданных ей матерью-кроманьонкой, которая, в свою очередь, получила их от своего племени. Цепочка знаний, тянущаяся через поколения. А я-то долгое время мучил Гроха компрессами из полыни, и, судя по тому, что ни Мата, никто либо другой не вмешивались, они знали не больше меня. Хотя по осени я и видел у Маты кое-какие заготовленные травки. Ну ладно, учтем, что теперь рядом есть человек, который понимает в этом деле намного больше.

— Лань, — сказал я серьёзно. — Нам надо… поговорить. О… травах. Много. Долго. Ты… знаешь… то, чего не знаю я. А… я… знаю… то, чего не знаешь… ты. Вместе…

— Вместе — сильнее, — закончила она и улыбнулась.

Будущий очаг внутри мы обложили камнями. И не абы какими. Обычный речной песчаник не подходил, потому что сразу рассыпался бы от перегрева. Нужны были камни с полей, и все незанятые в жизни племени детишки увлеченно таскали мне гранит и диабаз. Конечно, приносили очень много неподходящего, но постепенно куча стройматериала росла, и я начал выкладывать каменку над очагом, укладывая камни на глину и постепенно сужая стены, пока они не замкнулись над будущей топкой. Теперь сверху следовало наложить еще камней. В русской бане по-черному на камни или среди камней обычно ставился котел для горячей воды, но нам такая роскошь была недоступна, поэтому ограничимся только каменкой, а воду будем греть рядом, в небольшой «ванне», так же, как это мы делали в зимнем доме, посредством нагретых на костре камней. Неудобно, конечно, но другого способа я пока не придумал.

Остался последний элемент — дымоход. В крыше, между двумя шкурами, я оставил щель, прикрытую куском шкуры на ремне через примитивный блок. Когда ремень ослаблен — щель открыта и дым уходит. Если ремень натянут — щель закрывается, пар и тепло остаются внутри. Дешево, сердито и просто, как и все гениальное.

К вечеру баня была готова. Маленький, неказистый шалаш из жердей и шкур, обмазанных глиной, примкнувший к скале с выступом, с каменным очагом внутри и отверстием в крыше. Но это была баня! Первая баня в каменном веке. Первая баня за тысячи лет до того, как человечество изобретет мыло, мочалку и березовый веник. Кстати, о венике-то я и не подумал. Какая же баня без веника! Искусанное тело внезапно зачесалось и зазудело в ожидании этого райского наслаждения.

Я разжег огонь внутри очага и поддерживал его, пока камни не раскалились докрасна. Потом выгреб угли, закрыл отверстие в крыше и плеснул водой на раскаленные камни. По уму, конечно, следовало дождаться, пока высохнет глина, причем сделает это сама, без нагрева, но я не мог позволить себе такую роскошь — ждать. Я думаю, меня все поймут и никто не осудит. Когда я плеснул на камни водой, вверх с шипением взметнулся горячий пар и мгновенно заполнил собой маленькое пространство. Внутри и так было уже очень жарко от горячих камней, но сейчас стало просто обалденно. Пар, конечно, тяжеловатый, но для первого раза — сойдет. Дело в том, что чтобы получить мелкодисперсный, легкий пар, на камни положено плескать только горячую воду. Чем горячее, тем лучше. Мне же греть воду было некогда. У меня в первый раз и веника-то не было. Грох, банный первопроходец, пошедший со мной, испуганно рванул к выходу, и мне стоило большого труда уговорить его остаться. Мы сидели и потели. Дышать было тяжело, но приятно. Тепло обволакивало тело, проникало в мышцы, в суставы. Постепенно поры раскрывались, выгоняя соли и шлаки, а наши благодарные косточки впитывали в себя тепло. Господи, как же это было хорошо! Лучшие открытия человечества — это, наверное, соль и баня. И еще, пожалуй, пиво, но, видимо, я хочу слишком многого.

Грох сидел рядом на камне, и я слышал, как тяжело и хрипло он дышит. Нас окутывал пар, и я видел, как его лицо — еще совсем недавно напряженное — медленно расслабляется.

— Ну как? — спросил я его.

— Горячо, — прохрипел Грох и вдруг… улыбнулся. — Горячо, и нога… Нога молчит… — с удивлением констатировал он.

Следующими после нас с Грохом пошли Мата и Тина. Когда они вышли, кожа их была красной, как у вареных раков, но на лице было выражение, которое я, наверное, никогда у них еще не видел. Блаженство. Чистое, простое, детское блаженство.

— Ещё, — сказала Мата. — Завтра. Ещё.

Следующими решились посетить наше заведение Щербатый и один из воинов Медведей. Они грелись молча, а когда вышли, Щербатый сказал:

— У Медведей есть… горячие источники. Не здесь… Далеко. Вода из земли… Горячая. Но это… другое. Это лучше. Это… можно делать… где угодно. Если есть камни. И вода. И… Дан.

— И… мята, — добавила Лань, сидевшая у входа с пучком травы.

Точно. А про мяту-то мы совершенно забыли.

Камни уже были залиты водой, и температура внутри падала, поэтому теперь внутрь заскочили Прыгун, Чир, Щур и двое детишек из племени Медведей. Впятером им было тесно внутри, но они визжали от восторга. Пар, жара, вода — всё это было для них новым, невиданным, волшебным. Они хохотали и брызгались, балуясь. В реке себе такое было не позволить: холодная, ледяная даже летом вода очень быстро выгоняла их на берег.

После детей камни уже окончательно остыли, и баню было решено затопить заново. И так продолжалось трое суток, практически без остановки. Как только камни переставали шипеть, в очаге снова разжигался огонь, грязная вода выливалась из выложенной внутри ванны, на её место набиралась новая, и всё продолжалось по кругу. Каюсь, на правах главного делателя, я на следующий день снова пошел париться и сделал это без очереди, объяснив, что мне надо протестировать березовый веник. Приготовить этот незаменимый для парилки девайс в первый раз я не догадался. Теперь же, напарившись до одури, я выскочил из бани и с разбегу бросился в ледяную воду реки, а затем снова пошел греться. Да, если есть на свете рай — то это неандертальский край.

На третьи сутки Старый сказал, что баня — это, конечно, хорошо, но про другие дела племени забывать тоже не следует. Охоту, готовку, обработку шкур и прочие заботы никто не отменял. На малом совете племени было принято решение, что каждый член племени имеет право на посещение нашего заведения один раз в «руку» дней.

А я стоял и смотрел, как очередные члены моего объединенного племени выходят из бани красными, расслабленными, довольными. Зубры, Медведи, Олени… Все чистые… Все согретые… Все — вместе. Воистину, баня объединяет!

Вечером, когда мы с Ланью сидели на берегу, она сказала мне:

— Ты сделал мир другим, Дан.

— Я просто сделал… баню, — ответил я. — Мир… делает себя… сам.

— Нет, — покачала она головой. — Мир не делает… Мир есть… А ты меняешь его… И нас… И меня…

Она протянула руку и коснулась моего запястья, того места, где обычно меряют пульс. Прикосновение было коротким, секунда, две, но я почувствовал его всем телом. Это было как удар тока. Как первый глоток воздуха после пожара. Как вкус соли на языке после восьми месяцев пресной еды.

— Спасибо, — сказала она. — За… баню. За… соль. За… всё.

А потом она отпустила мою руку, встала и ушла, не оглядываясь. Я не видел её лица, но почему-то был уверен, что она улыбалась.

Я стоял у бани, один, под звёздным небом, и думал о том, как странно устроена жизнь. Я потерял всё — работу, дом, время, привычный и понятный мне мир. Но обрёл что-то, чего никогда не имел. Племя. Друзей. Цель. И — может быть — что-то ещё. Что-то, что только начиналось. Что-то, чему я пока не знал названия.

Ко мне подошла Варвара, ткнулась носом мне в ладонь и заскулила. Я почесал её за ухом, и она не зарычала. Сейчас она уже была совершенно не похожа на найденную мной когда-то «варежку», но поглаживания и почесушки по-прежнему принимала без удовольствия — только от меня, Тины и Прыгуна, да и то не всегда.

— Пойдем спать, подруга, — сказал я ей. — Завтра снова строить, сушить, солить, жить…

Она проворчала что-то недовольно, и мы пошли спать.

Глава 18

Со дня Великой охоты прошел уже почти месяц. Месяц, до отказа заполненный работой от рассвета до заката. Дни сливались друг с другом, как капли воды в ручье, одинаковые и в то же время неповторимые, уникальные каждый сам по себе. В каждый из этих дней было что-то построено, высушено, завялено и сплетено.

Наш летний лагерь преображался. Я смотрел на него с вершины небольшого холма, откуда впервые увидел нашу будущую стоянку, и не узнавал его. Месяц назад это был практически пустой берег, песчаный утес с норами-нишами да следы от чьего-то старого костра. Сейчас на этом месте раскинулось целое поселение. Настоящее поселение, каких, наверное, не видел ни один неандерталец в радиусе сотни километров. Три костяных дома — юрты, или иглу, или вигвама, называйте как хотите, лично я не силен в терминологии. Мы называем их берлогами. В двух из них поселились семьи Медведей, а третий, самый маленький, заняли оставшиеся с нами до осени Быстрый и охотники из племени Оленя. Периодически кто-то из них отлучался, относя очередную добычу в свое племя, но потом снова возвращался сюда. Так они и жили с нами, можно сказать, вахтовым методом. Быстрый говорил, что Олени привыкли спать под открытым небом и ему «душно в костях». Но когда ночью шёл дождь, он первым забивался внутрь.

Особняком, в том месте, где песчаник переходил в скальный выступ и подбирался вплотную к реке, стояла наша баня, а рядом — еще одно, похожее сооружение, сушильня. Вешала из тонких жердей под потолком — это тоже мое изобретение, и они были всегда заставлены ломтями мяса и рыбы. В отличие от бани, здесь стены были сконструированы так, чтобы была постоянная вентиляция, и тёплый воздух от очага поднимался вверх, циркулировал между кусками, и мясо сохло равномерно. Рыба и мясо вялились в этом помещении раз в пять быстрее, чем старым неандертальским способом — под солнцем на теплых камнях.

Часть добычи мы солили, часть вялили, а часть коптили на тлеющих ветках можжевельника. Копчению нас тоже обучили Медведи. Способ был схож с их земляной печью, с той лишь разницей, что температура была меньше и на дне, под мокрыми можжевеловыми ветками, оставались раскаленные угли. Мясо после такой обработки приобретало тёмно-коричневый цвет, плотную текстуру и запах, от которого у Прыгуна текли слюни, а у Маты удивлённо поднимались брови.

— Дым… ест… мясо, — сказала она, разглядывая прокопчённый кусок. — Но… мясо… не… умирает. Дым… держит.

— Дым… убивает… маленьких… тварей, — объяснил я, имея в виду бактерии и личинки мух. — Твари… которые… едят… мясо. Дым… их… гонит. Мясо… жить.

— Дан принес горький песок, Медведи принесли дым. Много нового… Хорошо, — заключила Мата.

От Маты это была высшая похвала. Выше, чем от Старого. Старый хвалил умом. Мата хвалила сердцем.

Рыбацкие ловушки, мои новые мережи, тоже работали. Мы поставили шесть штук вдоль берега, в местах, где река заужалась, течение увеличивалось, и рыба норовила проскочить узкую часть в определенном месте. Каждое утро Тихий и Таск проверяли их, и практически каждое утро возвращались с уловом. Не всегда это был большой улов. Бывало, что попадалось всего пять-шесть рыб, но зато улов был стабильным. Таск еще два раза уходил в экспедицию на соляной ручей. Один раз с Прыгуном и один раз с Ми-хой. Прыгун очень хотел пойти и в третий раз, но было решено не рисковать подрастающим поколением. Отказ отправить его молодой охотник воспринял очень болезненно. Чтобы как-то приободрить паренька, ему было доверено очень важное дело: плести новые корзины, мерёжи и короба. Он очень скоро стал настоящим мастером. Его пальцы, маленькие, но ловкие, работали гораздо быстрее моих. Он придумал собственное усовершенствование — двойное плетение на дне корзины, которое делало его прочнее и не позволяло мелким предметам проваливаться. Я показал ему, как плести крышки, и теперь у нас были корзины с крышками для хранения соли, жира, сушёных кореньев. Варваре крышки не нравились — она любила засовывать нос в каждую открытую корзину и проверять содержимое. С крышками этот фокус не проходил, и она выражала недовольство, громко ворча.

Лань была рядом со мной. Не всегда, конечно, иногда она охотилась с Быстрым или собирала травы, но каждый вечер она садилась рядом со мной, и мы подолгу говорили с ней. О травах, о звездах, о том, как устроен мир. Я рассказывал ей о том, что солнце — это огромный раскаленный шар, и что земля — это тоже шар, но меньшего размера, и что земля вращается вокруг солнца. Лань слушала меня, не перебивая, а потом говорила: «Может быть, Дан. Я… не знаю… Но травы растут к солнцу… Значит, солнце важно… Это я знаю». Она не спорила со мной и не отвергала мои слова, но и не принимала на веру. Она думала над ними, и это нравилось мне в ней больше всего.

В один из таких вечеров, когда мы сидели у костра, я спросил её:

— Лань, осенью, когда Олени уйдут на зимовку, ты тоже уйдешь?

— Я не знаю, — сказала она, подумав, и добавила: — Еще не решила.

— А Быстрый и другие? Они не хотят остаться? Не хотят привести сюда свое племя? Теперь вы видите, как мы живем. Видите, что вместе легче.

Она подняла голову и посмотрела на меня. Её глаза блестели в свете костра.

— Быстрый скучает по степи… Он ветер… Ветер не любит… стены… — Она помолчала. — Я… не ветер… Я… река. Река… течёт. Течёт, где нужна… куда нужно.

— Куда нужно? — переспросил я.

— Туда… где тепло. Где люди. Где… Дан делатель… делает новое.

И она отвернулась. Я ничего не ответил. Не нашел слов. Просто сидел рядом, слушал треск костра и думал о том, как странно устроено наше сердце. Годами оно бьется ровно, монотонно, как метроном, а потом кто-то говорит нам несколько простых слов, и метроном сбивается, и оно уже не может вернуться в прежний ритм.

Варвара лежала у наших ног. За этот месяц она ещё выросла. Сильно. И теперь была размером с овчарку. Шерсть её загустела, стала лоснящейся, темно-серой, с бурым подпалом. Морда вытянулась, уши стояли торчком, а хвост — пушистый, тяжелый — лежал на земле, как метла. Она была очень красивой. Но не собакой, а волчицей. Дикой и опасной, хоть и жила с людьми. И я чувствовал, что она уже не была моей. Она была сама по себе, просто выбрала пока быть рядом. Каждый день теперь она уходила в степь, иногда на полдня, иногда на весь день. Охотилась. Пару раз не возвращалась даже на ночь. Кормилась она теперь сама. А когда возвращалась — ложилась у моих ног, когда я садился у костра, и всегда — всегда! — клала голову мне на колени и позволяла погладить её по голове. Как будто говорила: «Я здесь. Я вернулась. Не волнуйся».

Но надо всем этим, над банями, корзинами, соленым мясом и вечерними разговорами у костра висела тень. Тень, у которой были луки, стрелы и которая ходила по своей тропе в паре километров от нашего Зимнего дома, от места, куда нам скоро придется возвращаться. Высокие. Я думал о них каждый день. Каждый вечер, ложась спать, я прокручивал в голове новые сценарии. Что мы будем делать, если они вернутся? Что, если обнаружат наш «соледобывающий комбинат», когда там будут работать наши охотники, или, не дай Бог, Прыгун? Что, если они придут сюда? Что, если нападут? У нас было тридцать семь человек, из них воинов только тринадцать. Только четверо умели пользоваться дротиками, у остальных были только ножи и тяжелые копья, предназначенные скорее для удара, чем для метания. У «Высоких» у каждого или лук, или дротики. Это десятки летящих вдаль стрел. Они бьют издали, на расстояние, на котором наши копья бесполезны. Вдобавок мы потеряли Молота и Когтя, лучших наших воинов, каждый из которых стоил как минимум двоих. Снова устроить засаду, как в прошлый раз? Они уже однажды попались, и второй раз, боюсь, этот план не сработает. Они далеко не глупые. Умнее, чем нам хотелось бы думать.

Снова бежать? Но куда? Мы уже бежали в прошлом году. Потом бежали весной. Уходить с обжитых мест, дальше от солевого ручья? Степь, конечно, бесконечна, но не факт, что на новом месте мы снова не станем мишенями.

Оставался еще один вариант, который я еще не пробовал. Вариант, которым, как скажет впоследствии кто-то, заканчивается любая война. Переговоры. Вариант, который в моем мире назывался дипломатией. Да, они настроены агрессивно к нам и стремятся нас уничтожить, но ведь они тоже несут потери. Может быть, я смогу убедить их, что дружить выгоднее, чем воевать, а заниматься обменом лучше, чем терять своих людей?

Нужно идти к ним. Не с мечом, а с мячом. Точнее, в нынешних реалиях, не с копьем и каменным топором, а с подарками, словами и открытыми ладонями. Первый раз эта мысль пришла мне как абсурдная, и я прогнал её из головы, но потом каждую ночь я вновь и вновь возвращался к ней. Сколько можно воевать? Допустим, мы снова сможем придумать что-то, что позволит нам выиграть в очередном бою, но что дальше? Высоких много, и с каждым годом их становится всё больше и больше. На место этого племени может прийти другое, более крупное, более сильное, и нам снова нужно будет что-то решать. Каждая война заканчивается за столом переговоров. Чем ближе подступала осень, тем чаще я лежал ночью в своей уютной песчаной «капсуле» и проигрывал в голове этот разговор. Что я скажу им? Как я это скажу? На каком языке? Я знал несколько слов на языке «высоких». Лань научила меня нескольким словам на их языке, она, как дочь «кроманьонки», немного понимала их речь. Но нескольких слов недостаточно, а брать с собой Лань очень опасно. Оставался язык жестов, подарки и просто удача. А еще… Еще помощь ОТТУДА. В ту ночь, когда я окончательно решил, что пойду разговаривать с Высокими, красная звезда на небе пульсировала особенно ярко, а кольцо на пальце было очень горячим. «Господи, помоги, направь. Пусть у меня все получится», — молился я.

Моим главным козырем должна была стать соль. Я знал, что у «высоких» нет соли. Лань говорила, что её мать, Высокая, никогда не использовала соль и ни разу не упоминала о ней. В обмен на мир мы готовы будем поставлять им соль.

Второй мой козырь — это я сам. Я был похож на Высоких. Выше, более худой, с другим строением черепа и другим цветом кожи, но все равно ближе к ним, чем к неандертальцам. Они могли принять меня за своего. Ну или хотя бы не за врага. Человека, с которым можно говорить. Ну или, по крайней мере, не убить сразу.

Третий мой козырь — страх. Не мой, их страх. Они потеряли отряд. Десять воинов, которые ушли в разведку и не вернулись прошлой осенью. Они не знают, что с ними случилось, не нашли тел, не нашли следов. Это должно пугать их. На этом тоже можно было сыграть. Подпустить тумана и мистики. Люди в этом мире, и неандертальцы, и Высокие, были весьма суеверны и впечатлительны. Неизвестность всегда пугает больше, чем понятная угроза.

Но все это была только теория. А на практике я мог выйти к их лагерю и получить стрелу в горло раньше, чем успею поднять руку. Риск был огромным. Просто чудовищным. И всё же я решил идти. Потому что… в общем, я уже объяснил почему. Потому что этот вопрос надо было как-то решать, а других решений я не находил.

Я рассказал о своем плане вечером на малом совете. В нем участвовали только Старый, Грох, Щербатый, Быстрый и Лань. Плюс Сыч, который, как всегда, материализовался откуда-то из темноты и сел чуть поодаль, как тень.

Старый слушал мои доводы молча. Грох — тоже. Щербатый хмурился. Быстрый — ерзал и несколько раз порывался перебить меня. Лань сидела неподвижно, сложив руки на коленях, и смотрела на огонь.

— Безумие, — сказал Быстрый, когда я закончил. — Ты… пойдёшь… к… Высоким. Один. Они… убьют. Сразу. Зачем? Зачем… идти?

— Если я не пойду, — ответил я, — то рано или поздно… они придут сами. С копьями, луками и дротиками… Их воины, следившие за нами… пропали… прошлой осенью. Они будут искать… Найдут… Рано или поздно.

— Пусть ищут, — Быстрый пожал плечами. — Мы спрячемся. Уйдем. Мы… Олени… Мы быстрые.

— Уйти куда? — я посмотрел на него. — Степь большая… но… не бесконечная. Бегать всю жизнь? Каждый день? Каждую ночь? А Зубры? А Медведи? А дети, а Сыч? Они не Олени. И зачем бегать, если можно попробовать договориться?

Быстрый открыл рот, чтобы возразить мне, но тут же его закрыл. Мои доводы были весомыми. Олени могли бежать, а другие — нет.

— Ты не воин, Дан, — вступил в разговор Щербатый. — Ты делатель… Если Высокие… возьмут тебя. Мы потеряем делателя. Корзины… Горький песок. Баня… Ты нужен. Здесь.

— Я вернусь, — сказал я. — Если буду осторожен. Я не пойду как воин. Я пойду… как… как посол. С подарками… С открытыми руками. Высокие — умные, они поймут.

— А если не поймут? — спросил Грох. В его голосе прозвучала явная тревога за меня.

— Если не поймут, — ответил я, — тогда вы знаете, что делать. Тогда вам, как и Оленям, нужно будет уйти. То есть, в сущности, ничего не поменяется. Уйти или биться.

— Биться? — переспросил Щербатый.

— Да, биться. Вас теперь больше. Вы потеряли Когтя, мы Молота, но три племени все равно сильнее, чем каждое по отдельности.

Щербатый и Быстрый ничего в этот раз не ответили, а Грох опустил голову. Я прямо-таки физически ощущал, как ему не хочется отпускать меня, но он понимал, что, несмотря на всю опасность затеваемого, этот вариант в случае удачи приносил очень много. Возможность жить не прячась и не убегая. Не рисковать постоянно, перебегая с места на место, а торговать и развиваться. Делать запасы, париться в бане.

— Ты… сородич, — сказал он наконец. Слово, которое я слышал от него один раз, когда мы ссорились из-за медальона. — Сородич… не… уходит. Сородич… возвращается. Обещай.

— Обещаю, — сказал я. И повторил, глядя ему в глаза: — Обещаю. Грох. Вернусь.

Старый всё это время молчал. Это была его привычка. В сложных вопросах, когда мнения племени разделялись, он до последнего не вмешивался, молчал и слушал все доводы, а в конце обычно выдавал свое заключение. И всегда его слова становились окончательным вердиктом. Вот и в этот раз я понимал, что одно его слово будет важнее всех доводов Щербатого, и Быстрого, и Гроха вместе взятых. Когда высказались все, кто хотел, он поднял руку. Наступила тишина.

— Дан прав, — негромко проговорил Старый. — Бегать нельзя… Биться можно, но один раз, а потом? У нас есть мясо, но где мы будем зимовать? Вернемся в Зимний дом? А… если Высокие придут зимой, когда мы будем одни? Без Медведей… и Оленей? Мы не выстоим. Дан идёт… С подарками… Со словами… Может быть, послушают… Может быть — нет… Но попробовать надо… — Он повернулся ко мне. — Что понесёшь?

— Мясо, — ответил я. — Вяленое. Мамонтовое. Лучшее. Два… куска. Соль. Чистая. В… туеске. Шкура. Хорошая. Мягкая.

— Мало, — покачал головой Старый. — Дай… ещё. Наконечник. Кремневый. Острый. Красивый. Они… ценят… острые… вещи. И… кольцо.

— Кольцо? — Я вздрогнул. Инстинктивно сжал пальцы левой руки, где на безымянном пальце было надето мое серебряное кольцо. Мой талисман. Мой оберег. Единственная связь с прошлым. — Нет. Кольцо не дам. Не могу.

А сам вспомнил про пластиковый оберег, снятый мной с шеи погибшего Высокого. А вот этим артефактом, пожалуй, можно будет пожертвовать ради мира между племенами. С ним мне, конечно, тоже расставаться не хотелось, было жалко, но в данной ситуации никакой пользы он мне принести не мог. Вот только о том, что он есть у меня, никто не знал, поэтому вслух про оберег я не стал говорить.

— Не отдать, — уточнил Старый в ответ на мою резкую реакцию. — Показать. Высокие любят… блестящее…

— Хорошо, — кивнул я. — Покажу. Кольцо. Наконечник. Мясо. Соль. Шкура.

— Когда пойдешь? — спросил Щербатый.

— Через два дня, — ответил я. — Один день собираюсь. Потом иду.

— Один? — спросила Лань. Это было первое слово, которое она произнесла за весь совет.

— Один, — кивнул я.

— Один — опасно, — возразила она.

— Двое — тоже опасно, — ответил я. — Нет разницы.

— Мы проводим, — сказал Быстрый, и Лань согласно кивнула. Она внимательно смотрела на меня. Я видел, что в ней боролись два чувства, боролись эмоции. Она хотела пойти со мной. Но в случае, если она пойдет, она подвергнет себя двойному риску, потому как её мать добровольно жила в племени Оленей, а значит, была врагом. Я же был просто чужим. Пришлым. Но чем-то похожим на них. Лань могла только все испортить. Она понимала это. Понимала, что я прав. И все же очень-очень хотела пойти.

— Хорошо, — проговорила она наконец. — Иди один. Но мы проводим… И будем ждать. И если не вернёшься… через две руки дней… то мы придём.

— Придёте? — улыбнулся я. — С копьями?

— С копьями… С топорами… с камнями… Со всем, — серьёзно кивнула она, и я понял, что она не шутит, говорит абсолютно всерьез. — Придём все… Высокие испугаются… Или нет… Но… мы придём!

Я хотел что-то ответить ей. Что-то важное. Но… не смог. Не здесь и не сейчас. Не при всех. В итоге я просто кивнул.

— Хорошо. Ждите руку дней, потом возвращайтесь. Договорились?

Лань упрямо покачала головой.

Совет был окончен. Старый поднялся, тяжело опираясь на палку, и ушел в темноту. Щербатый и Быстрый пошли к своим людям. Грох подошел ко мне, положил руку мне на плечо и пожал его. Просто пожал, ничего не говоря, и ушел, хромая.

Лань осталась. Мы сидели у догорающего костра, молча, и смотрели на угли. Варвара лежала между нами, положив морду на лапы. Где-то далеко завыл волк. Уши только что расслабленно лежавшей волчицы тут же поднялись торчком.

— Дан, — сказала Лань тихо.

— Да, Лань?

— Ты… боишься?

Я подумал и честно ответил:

— Да, Лань, боюсь.

— Хорошо, — кивнула она. — Кто не боится… тот… не живёт. Страх помогает остаться живым. Но пусть решает не страх… Ты решай…

— Я уже решил, Лань, — ответил я. — Но все равно, спасибо тебе! Ты… как Мата, — усмехнулся я.

— Мата мудрая, — ответила она очень серьезно. — Она держит племя… Как корни держат дерево… Без корней дерево падает.

— А ты, Лань? Что держишь ты?

Она помолчала. Посмотрела мне в глаза. В полумраке её лицо было совсем близко, и я видел, как мерцает отблеск костра в её глазах.

— Пока… не знаю, — ответила она. — Может быть, узнаю… Скоро.

Она встала и ушла в темноту. А я сидел один, смотрел ей вслед и снова чувствовал, как в груди растет что-то теплое, незнакомое, пугающее и прекрасное одновременно. Любовь? Не знаю… Сейчас я пока еще не мог дать этому чувству имени. Может быть, позже…

* * *

Весь следующий день я провел в приготовлениях. Отобрал два лучших куска вяленого мамонтового мяса, плотных, темных, с лёгким налётом соли. Также взял три больших вяленых рыбы. Обернул мясо и рыбу в лопух, каждую перевязал ремешком. Соль — на этот раз хорошо просушенную и самую чистую, с нового источника, того, который нашел Прыгун, — насыпал в берестяной туесок, плотно закрыл крышкой. Свернул валиком мягкую, хорошо выделанную шкуру молодого оленя, Мата лично помогла мне её выбрать. Грох отдал мне наконечник. Свою лучшую работу. Симметричный, тонкий, отполированный до блеска. Произведение искусства палеолита. Всё это сокровище я уложил в большую, сплетенную Прыгуном накануне новую корзину. Подкинул её на руке. Килограммов восемь, может быть, девять. Будет еще пища для меня в дорогу, но на первом этапе её понесут Быстрый и Лань. На этом сборы, в общем-то, были закончены. Всё оставшееся время я учился у Лани языку Высоких. Конечно, «учился языку» — это было громко сказано, но хоть пару десятков слов стоило запомнить. Плюс еще что-то заучу в первые дни пути. Авось пригодится.

Вечером, когда уже стемнело, я поднялся на холм и сел на свой любимый камень. Красная звезда висела низко над горизонтом и пульсировала ярче, чем обычно. Кольцо на пальце было теплым. Не горячим, но ощутимо теплее температуры человеческого тела.

— Ну что же, — сказал я, обращаясь сам не знаю к кому. К Богу, к вселенной, к красной звезде, к собственному кольцу или инопланетянам. — Завтра иду к Высоким. Если ты есть, если ты слышишь. То помоги и на этот раз. Не мне. Всем нам.

В траве шумел ветер, где-то вдалеке кричала ночная птица. Варвара сидела рядом со мной, а её умные глаза отражали звёзды.

— Да, Варька. — Я почесал её за ухом. — Завтра ты не идешь. Сидишь здесь. Охраняешь племя, Прыгуна, Гроха… Всех.

Она повернула голову и посмотрела на меня долгим внимательным взглядом. Потом вдруг тихо и коротко проскулила. Она не могла понять моих слов, но, думаю, поняла интонацию. Тревогу… Разлуку… Она чувствовала интонацию так же, как я чувствовал тепло кольца.

— Я вернусь, — сказал я ей. — Обещаю. Я обязательно вернусь.

Она ткнулась носом мне в ладонь, а потом легла и, положив морду на лапы, закрыла глаза.

Надеюсь, что она мне поверила, как поверили Грох, Старый, Лань и все остальные, потому что у самого меня уверенности в том, что я вернусь, не было.

Спать ложился я с одной мыслью: завтра. Завтра я пойду к людям, которые так похожи на меня и которые убивали моих соплеменников. Пойду с открытыми руками и корзиной подарков. Пойду, потому что других вариантов, вроде как, и нет. Мир этот, конечно, суров и даже жесток, но он не бессмысленен. Я уверен, что даже в каменном веке можно найти общий язык, если достаточно сильно захотеть этого. Засыпая, я снова и снова думал о Лани, о её словах: «Пока… не… знаю. Может… быть… узнаю. Скоро». Что она имела в виду? Что она узнает? Что она держит? Семью? Племя? Меня? Или что-то, чему я не мог пока подобрать имени, но что росло, прорастало между нами, как трава сквозь камни? Не знаю… Завтра поход к Высоким… А потом, наверное, я вернусь…

Глава 19

Мы вышли на рассвете, когда лагерь ещё спал. Только Мата, как всегда, колдовала у очага, да Сыч сидел на стволе дерева, глядя своими плохо видящими глазами на восход. Когда мы проходили мимо, он повернул голову и сказал:

— Ветер с юга. Хороший, тёплый… Идите…

И мы пошли. Сперва в сторону нашего Зимнего дома, туда, где в расщеплённом дереве был спрятан мной пластиковый медальон, снятый с шеи убитого воина Высоких. Я должен был забрать его перед походом. Лань и Быстрый останутся там, а дальше я пойду один. Сначала я думал предложить им во время моего отсутствия заняться вываркой соли, тем более Лань там уже была и хорошо знала весь процесс от и до, но потом решил всё же, что Быстрому узнавать об этом необязательно. Пусть это остаётся козырем нашего племени. Лань обещала мне ничего не рассказывать ни Оленям, ни кому бы то ни было ещё, и я ей верил. Хотел верить.

Шли мы не торопясь, и через два дня были на месте. Здесь переночевали вместе, а позавтракав утром, дальше я пошёл один. Сперва на холм, где спрятан амулет. Подъём на холм занял с полчаса. Я шёл не спеша, экономя силы. Корзина с подарками оттягивала плечо, но вес был уже привычным. Утро было прохладным, выпала обильная роса, и трава стояла по пояс мокрая и холодная. Мои мокасины промокли в первые же минуты пути, но я не обращал на это внимания. Уже привык. За этот год в каменном веке я успел привыкнуть ко всему. К мокрым ногам, к грязи, к холоду, к отсутствию туалетной бумаги и кофе по утрам. К некоторым вещам привыкаешь быстрее, к некоторым медленнее, но привыкаешь в итоге ко всему.

Нужное мне дерево было на месте. Старая, расщепленная молнией лиственница, с дуплом на высоте вытянутой руки. Я огляделся. Никого. Да и кто, собственно говоря, мог здесь быть? Лань и Быстрый остались в Зимнем доме. Я засунул руку в дупло, и пальцы сразу нащупали знакомую гладкую поверхность.

Медальон, или амулет, лежал на моей ладони — овальный, размером с крупную монету, может, чуть больше. Светло-серый, с едва уловимым голубым отливом. На лицевой стороне рельефный символ: круг, пересечённый вертикальной линией, с тремя точками по бокам. На оборотной стороне гладкая поверхность, но если присмотреться, то под слоем пластика можно было различить кое-что ещё. Что-то, что я не смог разобрать в прошлые разы. Я перевернул медальон и поднёс его к глазам. Утреннее солнце освещало его под другим углом, и вдруг я увидел: под полупрозрачным слоем пластика на внутренней стороне проступали тонкие линии. Схема! Микроскопические дорожки, похожие на те, что я видел когда-то на материнской плате старого компьютера. Они шли от центра к краям, ветвились, пересекались, образовывали узор, который явно был не случайным. Я замер. Обычно пишут, что в такие моменты сердце героя «пропускает удар», но моё, наоборот, застучало чаще. Я поднёс медальон к самым глазам. Да, точно. Под верхним слоем пластика была встроена микросхема. Чип. Этот медальон был не украшением, не амулетом и не талисманом. Он был каким-то устройством. Возможно, пропуском, открывающим какой-то секретный ход, возможно, чем-то ещё, но явно не тем, что могло быть изготовлено в это время и в этом мире.

Я присел на корточки и начал думать о том, откуда у человека, живущего сорок тысяч лет назад, мог взяться предмет со встроенной микросхемой.

Вариант первый: медальон мог быть сделан «детьми неба». Откуда он у Высоких? Высокие — кроманьонцы, люди современного типа, но каменного века. А ещё, вполне возможно, они — потомки детей неба. Но тогда получается, что Земля не является колыбелью человечества? Что это одна из колонизированных ими планет? Возможно, колонизирована не специально, а в связи с какой-то аварией на космолёте или ещё с чем-то непредвиденным. И фактически люди здесь являются чужаками, а настоящие хозяева Земли — как раз неандертальцы? Те, кого кроманьонцы рано или поздно уничтожат в борьбе за выживание, территории и ресурсы. Да уж. Интересный расклад.

А может быть, и второй вариант: история Старого про детей неба никак не связана с Высокими, это простое совпадение, и Высокие — это действительно лишь одна из ветвей развития человечества на Земле. Тогда получается, что к Высоким медальон попал от детей неба. От тех, кто пришёл — откуда? С неба? Из будущего? Из другого мира? Любой из вариантов был вполне возможен. Версия с прилетевшими пришельцами казалась самой логичной ровно до тех пор, пока не вспомнить, откуда здесь появился я. Значит, путешествия во времени тоже вполне возможны. Просто со мной это произошло благодаря цепочке каких-то совпадений, но кто сказал, что другие не умеют путешествовать осознанно? Вариант с другим миром тоже нельзя сбрасывать со счетов, потому что у меня не было стопроцентной уверенности, что я именно на Земле и в прошлом, а не в какой-то параллельной реальности, где прогресс почему-то замедлился на несколько тысяч лет и человечество застряло в плейстоцене. Значит, это тоже возможно. А ещё был знак из чёрных камней и площадка с деревом-аркой.

Третий вариант: медальон — это ключ. Не просто устройство, а именно ключ. К чему-то. К знаку? К красной звезде? К чему-то ещё, что я пока не видел? И Высокие носят его, не понимая, что это такое. Носят как амулет, как оберег или как святыню. А может быть, как символ власти, не понимая его истинного значения. Так средневековая крестьянка могла носить в ушах старинные римские монеты как украшение, не подозревая, что на самом деле это деньги великой некогда империи.

Воин Высоких носил его на шее как талисман. Значит, у Высоких он был ценен. По крайней мере у одного из них. Я вспомнил рассказ Лани о своей матери, женщине из племени Высоких. Лань говорила, что Высокие хорошо знают травы, умеют шить, делают луки и другое, более сложное оружие, но она ничего не говорила о медальонах или «небесных предметах». Может быть, это тайна? Знание, которое доступно не всем. Только вождям, или шаманам. Или хранителям. Не знаю пока, как там устроена иерархия в их племенах.

Я снова перевернул медальон и ещё раз посмотрел на символ. Круг, пересечённый вертикальной линией, с тремя точками по бокам. А что, если круг — это солнце? Линия — ось, а точки — звёзды? А может быть, и не символ вовсе, а схема? Карта? Указатель? Я снова вспомнил знак на холме. Четыре валуна, выложенные в квадрат. Искривлённое в арку дерево и чёрная, выжженная до камня земля внутри квадрата. Очевидно, медальон как-то связан со знаком и с красной звездой. Связан с теми, кто построил знак, и, может быть, оставил медальон. Или медальоны. Много медальонов. Один из которых попал к Высоким, стал их святыней и в конце концов оказался на шее у воина, которого мы убили в прошлом году в ущелье.

Я завернул медальон в кусок мягкой шкуры и положил в свой волшебный внутренний карман, ближе к телу. Пусть пока полежит там. Я не знал ещё, что с ним делать, но точно знал, что он важен. Возможно, даже важнее соли и других «открытий» Данилы-мастера. Потому что соль, дёготь и корзины — это настоящее, а медальон — это будущее. Или прошлое. А может быть, и то и другое сразу.

Я встал, отряхнул колени и посмотрел на юг, туда, где за холмами, за рекой, за степью, в нескольких днях пути жили Высокие.

— Ладно, — сказал я сам себе. — Пойдём, поговорим, а там будет видно.

И я пошёл на юг. Дальше один.

* * *

Так прошло ещё три дня. Три дня пути через степь, вдоль ручьёв и пересохших оврагов. Я шёл не торопясь, экономя силы. Ночевал в расщелинах скал, в зарослях кустарника, а однажды залёг просто в высокой траве, свернувшись калачиком, как зверь. Варвары рядом не было, и я осознал, насколько сильно я к ней привязался и как, оказывается, мне её теперь не хватало. Впервые за долгое время я спал один, без её тёплого бока и мерного дыхания и вдали от людей. Было тихо, одиноко и тревожно.

В пути я много думал: о Высоких и о медальоне, о кольце, о красной звезде, о племени, о Лани, о том, что я делаю и зачем. И чаще всего о том, кем я стал.

На исходе четвёртого дня я увидел впереди дым. И не один, а несколько. Ровные тонкие столбы, поднимающиеся в вечернее безветренное небо. Лагерь. Костры. Жильё.

Я остановился. Сердце моё колотилось, а руки дрожали. Я попробовал расслабиться, посжимал кулаки, расправил плечи, но помогло мало. Сделал вдох, сосчитал до четырёх, потом сделал выдох. И так несколько раз. Выдохнул ещё раз, как перед экзаменом. Или перед публичным выступлением. Или перед выходом на футбольное поле на замену, когда тренер даёт тебе последние указания, а тебя всего колотит от волнения.

Похоже, но здесь тренера не было. Здесь был только я с корзиной подарков, каменным ножом за поясом, серебряным кольцом на пальце и пластиковым медальоном в кармане. В прошлом — менеджер по логистике и закупкам. В настоящем — посол каменного века. Дипломат без диплома.

Я поднял корзину на плечо, взял медальон в левую руку и пошёл вперёд. К дыму костров, к лагерю Высоких.

* * *

Они увидели меня раньше, чем я их. Внезапно из-за кустов, метрах в тридцати впереди меня, вышел человек. Высокий, выше меня на голову, а может, и больше. Худой, но жилистый, с длинными руками и ногами. Он был хорошо сложён. Мышцы, сухожилия и кости. Ни одной капли жира. Лицо его было узким, скуластым, с прямым подбородком и высоким лбом. Совсем не такое, как у неандертальцев. Больше похоже на моё. Только цвет кожи был темнее, и в глазах присутствовало что-то азиатское. В правой руке вышедший держал лук, а в левой, у бедра, — приготовленную стрелу. Одно движение, и она будет послана в мою сторону. Я видел, как он стоит: ноги на ширине плеч, корпус развёрнут чуть боком, основной вес на задней ноге. Отработанная боевая стойка. Я сразу понял, что это опытный и умелый охотник или воин. У неандертальцев, кстати, оба эти понятия обозначались одним словом.

Я медленно остановился, так же медленно поставил корзину к ноге и аккуратно, не делая резких движений, поднял обе руки вверх, показав пустые ладони.

— Мир, — сказал я. Это было одно из немногих слов, которому Лань успела меня научить. Оно звучало похоже и на языке Зубров, и на языке Высоких. Короткое, гортанное, с ударением на первый гласный звук. — Мир! Дан, не враг.

Лучник не шевельнулся и никак не отреагировал на мои слова. Его глаза внимательно осматривали меня. Цепкий, оценивающий взгляд пробежал по рукам, по ногам, обутым в мокасины, чуть дольше задержался на стоящей у моих ног корзине. Он видел, что я безоружен, и видел, что я не прячусь и не пытаюсь убежать. Из-за кустов, слева и справа, появились ещё двое. Тоже достаточно высокие, но пониже первого, моего, наверное, роста. Такие же тёмные, такие же худые, и с точно такими же луками. Они заходили с флангов, окружая меня. Сзади меня раздался шорох. Я стоял и не дёргался. Если начну оборачиваться и суетиться, то покажу страх. А страх, конечно, был, и ещё какой. Героем я никогда себя не считал. Всё, что мне оставалось делать в данной ситуации, — это стоять с поднятыми руками и ждать. Словарного запаса не хватало. Лань учила меня. Учила числам, названиям трав, простым фразам типа «вода», «огонь», «идём», «да», «нет». Я мог сказать «мир», «дар», «друг», «не враг». Мог показать жестами. Мог улыбнуться. Для более серьёзного разговора нужен был переводчик, и Лань очень хотела пойти со мной, но я бы не простил себе, если бы с ней что-нибудь случилось.

Первый лучник крикнул что-то на незнакомом мне языке. Короткое, отрывистое. Потом повторил ещё раз, громче. Из-за жилищ, расположенных шагах в трёхстах от нас, показались люди. Мужчины, женщины, дети. Они выглядывали, переговаривались, показывая на меня пальцами. А я стоял, как экспонат в музее, с поднятыми вверх руками, и ждал. Парламентёр, блин. Потом лучник сделал жест рукой, ладонью вниз. Я понял его как «сядь» и сел. Прямо на землю, скрестив ноги. Я сидел так достаточно долго, может, полчаса, может, больше. Руки на коленях, ладонями вверх. Солнце ползло по небу, тени удлинялись, а я сидел и чего-то ждал. Ждали и лучники. Они стояли вокруг меня, не расслабляясь. Они явно чего-то ждали. Я тоже ждал, а что мне ещё оставалось?

Наконец со стороны жилищ в нашу сторону выдвинулся какой-то мужчина. Судя по тому, как расступились перед ним остальные и как он шёл, я понял, что это, скорее всего, их вождь. Или лидер, или президент, председатель. Чёрт знает, какая у них тут иерархия. Он тоже был высокий, причём в буквальном смысле слова. Он был самый высокий из всех. Даже, наверное, выше нашего Гроха, хотя тот был нетипичного для неандертальцев роста под два метра. Он шёл не спеша, как будто прогуливаясь. Когда он подошёл ближе, я смог его рассмотреть: прямая спина, широкие плечи, худое, обветренное, с глубокими морщинами в углах рта и глаз лицо. На левом виске старый белый шрам от уха до брови. Глаза серые, и взгляд уверенный, холодный. На шее ожерелье из крупных, пожелтевших от времени клыков какого-то хищника. На поясе нож. Кремниевый, но обработанный тоньше, чем любой, что я видел у неандертальцев.

Не дойдя до меня шагов трёх, он остановился и посмотрел сверху вниз. Потом коротко, отрывисто сказал что-то одному из лучников. Тот кивнул и убежал.

Он смотрел на меня, а я смотрел на него. Хотелось бы сказать, что взгляд мой был спокойным и уверенным, но, думаю, это будет ложь.

Я показал на корзину. Осторожно, не делая резких движений, я приподнял край шкуры и показал ему мясо, соль и наконечник. Потом ладонью на себя, потом на него. «Дар. Тебе. От меня».

Он всё понял правильно. Я видел это по его глазам. Точно понял. Но выражение его лица не изменилось. В ответ последовал только короткий кивок.

Потом он заговорил. Медленно, проговаривая каждое слово, как говорят с ребёнком или с иностранцем. Ну или с умственно отсталым, но первые два варианта мне нравились больше.

Я улавливал только отдельные слова, но связать их в предложение не мог. Он это видел. Видел, что я не понимаю его, и, странное дело, он не раздражался, не злился. Просто говорил, как будто проверяя, сколько я понимаю. Много? Мало? Совсем ничего?

Я покачал головой и развёл ладони в стороны: «не понимаю».

Тогда он повернулся и крикнул ещё что-то в сторону жилищ. Через некоторое время оттуда вышел ещё один человек.

И этот человек был неандертальцем.

Я моргнул. Мне захотелось протереть глаза. Это не глюк, не морок? Нет, человек, который шёл к нам от лагеря Высоких, точно был неандертальцем. Коренастый, с мощными надбровными дугами, с широким носом и тяжёлой нижней челюстью. Невысокий. Особенно в сравнении с кроманьонцами. Он шёл не согнувшись, с прямой спиной, но глаза его были опущены. На нём тоже была одежда. Грубая, плохо выделанная шкура, совсем не такая, как у «Высоких». На ногах изорванные обмотки, обвязанные ремешками, оружия у него не было.

Он подошёл к лидеру и остановился, по-прежнему не поднимая глаз.

Лидер что-то заговорил. Быстро, отрывисто. Неандерталец слушал его, периодически кивая.

Потом лидер показал ему пальцем на меня, и тогда неандерталец впервые посмотрел в мою сторону.

— Ты сказал… что пришёл… говорить, — сказал неандерталец. С тяжёлым, очень странным акцентом, но на языке Зубров. — Зачем?

У меня отлегло от сердца. Переводчик! Задача сильно упрощалась.

— Я Дан, — сказал я, обращаясь по-прежнему к лидеру. — Из племени Зубра. Пришёл… говорить от имени Зубра, Медведя и Оленя… Принёс мир… Дарить… Говорить… Не бить.

Неандерталец перевёл. Лидер слушал, чуть склонив голову. Потом заговорил в ответ: долго, с паузами, давая переводчику время.

— Его зовут Серый Камень, — перевёл неандерталец, показав взглядом на говорившего. — Он спрашивает, знаю ли я, что случилось с его воинами зимой. И нет ли на мне их крови? Ещё он спрашивает, почему ты говоришь, что ты Зубр, если ты не похож на Зубра, и как можешь ты говорить и от имени Оленей, и от имени Медведей? Серый Камень ничего не слышал о племени Оленей. Ты это только что придумал?

Его зовут Серый Камень. Забавно, подумал я. Он, можно сказать, тёзка нашего Гроха. Ведь Грох на языке Зубра тоже означает что-то типа камня. Но сейчас мне были заданы конкретные вопросы, на которые я должен дать правильные ответы. Причём ответы правдивые не обязательно будут в данном случае верными.

— Племя Оленей жило на юге за холмами, теперь живёт вместе с нами, Серый Камень. Много рук воинов. Медведи тоже живут с племенем Зубра. Больше нет Зубра, Оленя или Медведя. Но есть одна семья. Если не веришь… то приди и убедись сам. Сильное племя. Но племя… не хочет войны. Зачем проверять, кто сильнее? Зачем терять охотников… и воинов? Степь большая. Еды хватит всем. Лучше жить в мире и торговать… У нас есть… горький песок, который делает мясо живым долго… Давай жить рядом… обмен…

Немного наврал, конечно. И про Оленей, и про «много рук воинов», но сейчас не проверишь, а потом это будет уже не важно. Так, следующий пункт. Пропавшие воины. Не думал я, что разговор о них пойдёт с самого начала переговоров. Тут главное — не разозлить его, но и не показать слабость. Ну и главное — не перегнуть палку. Я вспомнил мои первые дни в этом негостеприимном мире. Вспомнил бойню, за которой я подглядывал из кустов. Вспомнил убитых неандертальцев, и Гроха со сломанной ногой, лежащего в луже крови. Группа охотников Зубра, вырезанная Высокими. Просто так. Или не просто так — какая разница? Мертвы.

— Две руки твоих воинов погибли, — сказал я. — Не ищи их, Серый Камень. Духи земли забрали их. Это плата за забранных год назад твоими воинами Зубров у реки. Раньше… ваши… убили… Духи земли будут забирать за каждого убитого Зубра, Оленя или Медведя по твоему человеку. Этих … уже не вернёшь… Зачем новые… жертвы?

Неандерталец переводил мои слова, а лидер слушал. Выражение его лица никак не менялось, и я не мог понять, достигают мои слова цели или нет. А ещё я не был уверен, что переводчик доносит именно тот смысл, который вкладывал я. Язык неандертальцев был весьма скуп, да и я до сих пор не знал его в совершенстве.

— Ваши пришли… первыми, — продолжал я. — Убили. Зимой… ваши пришли… снова. Каждый раз ваши… приходят… с копьями. Мы не хотим копий. Мы хотим… говорить. От мира больше пользы… чем от войны… И вам… и нам.

Переводчик переводил мою «пламенную речь», а вождь Высоких слушал, не перебивая. Наконец, когда мой запас красноречия иссяк и переводчик довёл мою мысль до лидера, вокруг нас собралось уже достаточно много народа, и они, несомненно, слышали окончание моей речи и теперь понимали, зачем я явился. Лидер заговорил.

Он говорил долго, а переводчик всё молчал, только слушал, кивая. Наконец он заговорил.

— Он… говорит. Высокие сильные. Высокие… берут, что хотят. Землю. Дичь. Воду. Если Зубры слабые… Зубры уходят. Или… умирают. Это… закон. Сильный берёт. Слабый… отдаёт.

Переводчик замолчал. Это было странно, потому что мне показалось, что Высокий сказал раза в три больше, чем перевели мне. Ну ладно, буду надеяться, что он просто оставил самое важное, выкинув «воду».

— Закон сильного? — переспросил я. — Хорошо, тогда скажи ему, что Зубры уже не такие слабые, как были год назад… Скажи… Что мы теперь бьём мамонта… У нас теперь много рук воинов. Сильных… Сильнее… чем… любой… здесь. Сильнее, чем… пять… воинов. Сильнее… чем… два раза пять. Мы… убили. Не потому что… сильные. Потому что… умные. Ум сильнее… силы. Мамонт… мёртв. Мы… живые. Закон… сильного? Нет. Закон… умного. Да.

Переводчик снова перевёл, а лидер выслушал. Его тонкие брови чуть дрогнули. Пожалуй, это было первое открытое проявление эмоции на его лице с начала нашего разговора. Он явно был удивлён.

— Откуда мне знать, что твои слова правдивы? — спросил он меня через переводчика.

— В корзине два куска мяса. Это мамонт. Ты же знаешь, как выглядит мясо мамонта, или твои воины так давно охотились на него, что уже забыли его вид и вкус? — Это было, пожалуй, грубо, и я пошёл по тонкому льду, но не смог удержаться, чтобы не поддеть его. — Мы едим его каждый день. А вы? Ещё… Скажи, — продолжил я, обращаясь к переводчику. — Мы… нашли… соль. Белая. В воде. Камни… соль. Мясо… с солью… не умирает. Лежит. Долго. Летом. Зимой. Всегда. У вас… есть… соль?

Переводчик перевёл. Лидер посмотрел на корзину. На туесок с солью. Потом — на переводчика. Сказал несколько слов.

— Нет, — перевёл неандерталец. — У нас… нет. Соль… редкая. Далеко. На юге. Мы… не ходим.

— Мы… даём соль, — сказал я. — Вам. Много. Если мир. Если обмен. Соль… на луки. Соль… на стрелы. Соль… на иглы. Мы живём. Вы живёте. Отдельно. Но в мире. Без крови. Без убийств. Зима придёт. Большая. Длинная. Без мяса все умрут. С солью… мясо будет жить. Для вас. Для нас. Для детей.

Я замолчал, давая переводчику время перевести мои слова. Переводчик говорил, а я смотрел на его лицо, на его глаза, и думал, что он здесь делает. Он же неандерталец. Как Грох или Молот. Как Старый. Но он жил среди «Высоких», и, похоже, жизнь здесь его не сильно радовала. Пленник? Или раб? Здесь уже существует рабство?

— Как… тебя… зовут? — спросил я его негромко, когда он закончил переводить.

Он посмотрел на меня удивлённо.

— Тень, — сказал он тихо. — Здесь зовут… Тень. — Потом добавил ещё тише: — Прежде был… Корень.

— Корень, — повторил я. — Хорошее имя. Я Дан. Если захочешь вернуться к своим корням, Корень, то приходи к Зубрам. Место есть.

Его глаза на секунду блеснули надеждой, но почти тут же погасли. Он кивнул едва заметно и повернулся к лидеру, потому что тот снова начал говорить.

Лидер снова долго, с паузами говорил, а Тень переводил его слова:

— Он говорит… что мир возможен. Но нужно время… Одна луна… Обмен… Потом снова встреча. Если хорошо, продолжаем. Если Зубры обманут, Высокие их убьют. Всех убьют. Если нет обмана… то не убьют… Он говорит, вы принесли дары… Это хорошо. Взамен можем дать охру… и кремень.

— Мы можем принести вам больше соли, если ты, Серый Камень, дашь нам луки, — закинул я пробный камень через переводчика. Нужно ковать железо, пока горячо. К чему мне его охра, мы умели добывать её сами.

Вождь Высоких выслушал и усмехнулся, отрицательно покачав головой.

— Лук — это оружие, пришелец, — ответил он. — Вы не получите его.

Он был умнее, чем мне хотелось бы. Ну ладно, не получилось, но попытаться всё равно стоило. В конце концов, мы сможем сделать луки и сами, просто мне было интересно посмотреть именно на тот вариант, которым пользовались «Высокие».

Я кивнул и, ничего не говоря, медленно достал из-за пазухи медальон. Выражение лица вождя изменилось. Переводчик тоже заметил это и отступил на полшага назад.

— Это… — переводчик запнулся. — Это… Дар… Неба. Их святыня. Он… скажет…

— Я знаю, — перебил я. — Скажи ему. Снял с шеи. Воин. Тот кто пришёл первым. Зимой. Я хранил. Теперь… отдаю. Враг берёт. Друг отдаёт.

Я говорил, а переводчик переводил мои слова. Голос его дрожал. Вождь «Высоких» протянул руку и бережно, двумя пальцами, взял у меня из рук медальон и поднёс его к груди. Закрыл глаза и что-то тихо прошептал на своём языке. Переводчик не стал переводить, да я и не уверен, что эта реплика предназначалась моим ушам. Потом он открыл глаза и кивнул одному из воинов. Тот что-то спросил его, уточняя, и он ответил. Воин ушёл в сторону жилищ и вскоре вернулся с пучком стрел, луком, костяной иглой и куском охры. Всё это богатство немедленно было положено на землю передо мной.

Я кивнул и осторожно взял лук в руки, постаравшись сделать это так, как принимают награду герои в эпических фильмах. Лук был тисовый, очень лёгкий и гибкий, с тетивой из сухожилия. Стрелы ровные, прямые, с оперением из маховых перьев и кремневыми наконечниками. Игла, тонкая, изящная, с идеальным ушком. У женщин нашего племени таких не было, они пользовались костяным шилом. Ну и охра — тоже, в их понимании, ценный подарок. Но, учитывая лук и стрелы, дар поистине был королевским. А ведь совсем недавно переводчик уверял, что вождь «Высоких» категорически отказался давать мне оружие. Вот так перемены. Значит, этот амулет был им не просто дорог. Это настоящая святыня племени «Высоких». Тут же я задумался, не продешевил ли? Но, с другой стороны, что мешало им просто убить меня и забрать его себе безвозмездно, то есть даром? Нет, по-видимому, всё не так просто, как кажется.

— Спасибо, — сказал я. Потом посмотрел на переводчика.

— Тень. Скажи ему. Я… вернусь. Через луну. С… солью. С мясом. С миром. Не с копьями.

Тень перевёл мои слова, и вождь «Высоких» кивнул. На его лице впервые появилась улыбка. Он заговорил в ответ.

— Он говорит, — перевёл Тень. — Ты странный, Дан. Ты не Зубр. Но и не Высокий. Ты другой. Иди. И… не приходи с копьями. Приходи с солью.

Я встал, коротко поклонился Серому Камню, потом поклонился всем стоящим за ним. Не уверен, стоило ли так делать и был ли смысл в подобном этикете, но решил, что лучше отреагировать хоть как-то, чем просто молча уйти. Потом я повернулся к Корню, которого здесь называли Тень, и сказал ему:

— Если хочешь, Корень, я приду за тобой.

— Нет, Дан, — он помотал головой. — Нельзя. Я не могу. Не отпустят…

— Ну, как знаешь, — кивнул я. — Как видишь, всё решаемо в этом мире.

Он ничего не ответил и отвернулся.

А я повесил на плечо лук, взял в одну руку связку стрел, а в другую — охру (корзинку вместе с содержимым я оставил хозяевам), ещё раз поклонился всем присутствующим, медленно развернулся и пошёл прочь. А что мне оставалось делать? Остаться на ночь меня не пригласили. Я пошёл на север. Домой. Итак, у нас есть гарантированный месяц мира, и это была победа. Победа дипломатии. В итоге всё произошло даже проще, чем я себе это представлял.

Первая ночь застигла меня в открытой степи, недалеко от лагеря Высоких, так как вышел я от них уже под вечер. Я свернулся калачиком на снятой с себя шкуре и пролежал до рассвета, глядя на звёзды. Уснуть после всего произошедшего я не смог. Низко, почти у горизонта, пульсировала Красная Звезда, кольцо на пальце было тёплым. Я прижал его к губам.

— Спасибо, — шептал я. — Спасибо за всё, кто бы ты ни был. Спасибо за то, что у меня снова получилось, по сути, невозможное.

Помирить племена неандертальцев и кроманьонцев. Не удивлюсь, если я был первым, кто в принципе попытался это сделать, и у кого, в итоге, получилось. Уснул я уже перед рассветом и поспал всего часа два, не больше. Потом встал, умыл лицо росой, выступившей на траве, и пошёл дальше. Ноги болели, спина ныла, но я практически летел в сторону дома. Шаг за шагом. Как учил меня когда-то Грох: «Сильные идут вперёд». А я — сильный.

В итоге дорога обратно до Зимнего Дома заняла два дня. Я шёл быстро, почти бежал. Камни резали ноги сквозь мокасины, в руки и тело впивались колючки, но я не останавливался. Не мог останавливаться. Впереди дом. Там Лань, там Варвара, Грох и все остальные. Моё племя, моя семья! Все, кто ждал меня и кто в меня верил!

Не буду описывать встречу с Ланью и Быстрым. Скажу лишь, что мы переночевали в Зимнем Доме, так как туда я снова пришёл под вечер, и в этот раз мне удалось поспать часов семь. Рано утром мы втроём выдвинулись в сторону летнего лагеря. На исходе второго дня пути от Зимнего дома я снова увидел поднимающийся из-за холма дым костра. Но на этот раз это был уже наш лагерь. Мой милый дом и родные мне люди.

Я остановился на вершине холма и посмотрел вниз. Лагерь жил своей жизнью. Три костяных дома — берлоги, два Медведей и один Оленей — стояли на своём месте. Дымила баня. Меня очень порадовало, что топили её даже в моё отсутствие, это означало, что задумка моя пришлась по вкусу племени. На площади у реки двигались фигуры. Женщины, дети. Наше племя. Объединённое, уже не Зубры и не Медведи.

Я спускался с холма, когда увидел какой-то серый ком, яростно летящий мне навстречу. Варвара. Она неслась на меня, огромная, серая, с языком, высунутым до земли, и хвостом, мечущимся из стороны в сторону, как маятник. Мне кто-то говорил, что волки не машут хвостами, когда радуются. Машут, и ещё как! За те дни, пока меня не было, она, казалось, выросла ещё больше. Мышцы перекатывались под густой серой шерстью, лапы взрывали землю, а уши были прижаты к голове. Она неслась на меня, как торпеда.

Я присел на корточки, и она врезалась в меня, как таран, повалив с ног. Я упал на спину, и Варвара лизала моё лицо, навалившись сверху, тыкалась носом в грудь, в руки, в живот. Она скулила, рычала, тявкала и подвывала одновременно. Хвост молотил по земле, поднимая облако пыли.

— Варвара! — смеясь, крикнул я. — Тихо! Я в порядке! Я вернулся… видишь, всё в порядке!

Но она меня не слышала или не хотела слышать. Она была счастлива. Много ли надо для счастья полудикой волчице? Как выяснилось — совсем немного. Я обнял её и ткнулся лицом в её шерсть. Она замерла, прижавшись ко мне всем телом, и тихо заскулила.

— Я обещал, — прошептал я. — Обещал — и вернулся. Запомни. Я всегда возвращаюсь.

Первые люди появились через минуту. Первым бежал Прыгун, размахивая руками и крича что-то неразборчивое. За ним бежали Щур и Чир, пытавшиеся не отстать. Потом, прихрамывая, шёл Грох, но передвигался он гораздо лучше, и… о чудо, он шёл без палки!

— Дан вернулся, — сказал он, подойдя ближе. И это был не вопрос, а констатация факта. Он знал, верил, что я вернусь.

— Вернулся, — подтвердил я. — С… миром.

Грох посмотрел на меня внимательно. На лук и стрелы, на мои стёртые ноги в изорванных мокасинах, и я увидел то, что не видел ранее, кажется, никогда. Слёзы. Неандертальцы не плачут. Но Грох плакал. Слёзы катились по его морщинистой щеке, исчезая в бороде, он растёр их рукой по обветренному лицу и тут же улыбнулся. Это были слёзы радости.

— Хорошо, — сказал он. И повторил: — Хорошо.

Прыгун повис на мне, как обезьяна на дереве.

— Дан! Дан! Что… принёс? Что… это? — Он тыкал пальцем в лук и в стрелы. — Что… это… за… палка?

— Лук, — ответил я. — Позже всё расскажу и покажу. Сначала Старый. Потом всё остальное.

Глава 20

Старый Зубр ждал меня в центре нашего «посёлка», сидя у костра на стволе дерева. Когда я подошёл ближе, то увидел, что кто-то наконец-то догадался положить вокруг главного костра пять стволов полукругом, и не просто положить, а приподнять на камни и ещё обтесать сверху, чтобы было удобнее сидеть. Получилось эдакое «лобное место» из шоу «Дом-2» (прости, Господи). Зубр не вышел меня встречать, и я вполне его понимал. Он был уже очень слаб, ноги почти не слушались его. Он сидел у костра, прямой как скала, укутанный шкурой, хотя на улице было не холодно, и смотрел на меня выцветшими глазами.

Я подошёл и сел рядом с ним, потом медленно начал выкладывать перед ним прямо на песок всё принесённое мной от «Высоких».

— Мясо. Соль. Шкура. Наконечник. Это дары, которые я отнёс. Оставил. Там, — сказал я. И начал рассказывать о том, что принёс: — Лук. Стрелы. Игла. Краска.

Старый, как обычно, не перебивал и только молча брал в руки каждый предмет, взвешивал его в руке, рассматривал и бережно клал обратно на песок. Иглу поднёс к самым глазам, рассмотрел ушко, провёл подушечкой пальца по острию. Охру понюхал, потёр пальцами, оставив на коже яркий красный след.

— Мир, — сказал он. И это слово, так же как и у Гроха, не было вопросом. Это была констатация. Факт, который не требовалось уточнять.

— Мир, — подтвердил я. — Одна луна. Потом новая встреча. Обмен. Если всё хорошо — продолжаем, если плохо — миру конец.

— Условия? — на этот раз спросил Старый.

— Мы даём соль… Даем мясо, шкуры… Они дают иглы, кремень, луки. Равный обмен. Они не трогают наших охотников, мы не трогаем их.

Старый надолго замолчал. Его костлявые узловатые пальцы крутили иглу, перебирали её, как шулер перекидывает между пальцами карты, а потом он поднял голову и посмотрел мне в лицо.

— Ты ходил… один… к врагам… Без оружия… — Он опустил взгляд и посмотрел на мои стёртые ноги. — Вернулся с миром. Ты не такой, как мы, Дан делатель. Но и не такой, как они… Ты мост. Мост между нами и ними… Между сейчас… и потом… Держи мост, Дан… Не разрушь его.

— Не разрушу, — пообещал я. — Буду держать. Обещаю.

Старый кивнул и медленно положил свою костлявую руку мне на плечо.

— Ты хорошо сделал, Дан делатель, — сказал он. — Иди… Ешь… Спи… Отдыхай. Всё остальное завтра.

* * *

Вечером почти всё племя собралось у костра, а я сидел между ними с полной миской горячего бульона, куском жареного мяса и рассказывал. Здесь переводчик мне уже не требовался. Все понимали меня, и Медведи, и Олени. Даже дети, мне кажется, понимали, что произошло что-то небывалое. Всех очень интересовали детали, и я рассказывал, как мог, подробно. Настолько подробно, насколько позволял мне языковой запас. Рассказывал о лагере Высоких, об их жилищах, прочных, тёплых, с очагами и дымоходами. К сожалению, в посёлок меня не пустили, и я смог рассмотреть их только издали. О сделанных по шаблону одинаковых наконечниках у стрел и дротиков. О костяных иглах с ушками. И снова о стрелах с оперением, связанных в пучки по десять штук. Ну, или по две руки штук. Прыгун и другие дети поняли и так, а для взрослых пришлось пояснять старой мерой. Я рассказывал и сам понимал, что на самом деле «Высокие» были впереди нас на поколения. По этим вот стрелам я вдруг осознал, что у них уже было производство, а мы только осваивали первые шаги планирования и заготовок.

Все слушали меня, и каждый реагировал по-разному. Грох — молча, стиснув челюсть. Мата — раскрыв рот. Щербатый — хмурясь и обдумывая. Быстрый — постоянно ерзая, как будто он хотел вскочить и бежать проверять всё сказанное мной. Хотя Быстрый и так уже всё знал. Основное я рассказал им с Ланью ещё во время нашей встречи у Зимнего дома.

Когда я рассказал о переводчике — о Тени, неандертальце, живущем среди Высоких, — повисла тяжёлая тишина.

— Пленник, — сказала Мата. — Тень, значит, без имени. — Пояснила она. — Это плохо. Очень плохо.

— Плохо, — согласился я. — Но он жив. И… я сказал. Если захочет уйти… приходи. К… нам.

— Примем? — спросил Щербатый.

— Нет, — внезапно ответил Старый. — Если Высокие не отпустят сами, принимать… нельзя… Скажут, обман… Нарушим мир…

Он был прав. Повисла такая тяжёлая и тягучая тишина, что, возможно, где-то мог родиться работник внутренних органов, но боюсь, их ещё не существовало ни в каком виде.

Потом я рассказывал о своём пути домой, о встрече с Ланью и Быстрым, и горечь, проступавшая на лицах людей при рассказе о пленнике, постепенно ушла.

Спал я на своём любимом месте, крепко и без сновидений.

* * *

К Зимнему Дому мы вернулись на исходе лета, когда трава в степи начала желтеть, а холодно стало не только по ночам, но и днём. Три перехода — два с половиной дня пути — и знакомый скальный выступ, похожий на человеческий нос, возник за поворотом тропы. Я остановился на мгновение, глядя на узкий вход в пещеру, закрытый шкурой, и почувствовал радость. Я возвращался домой. В пещеру, в которой я провёл свою первую зиму в этом мире и к которой так сильно привык, что даже не хотел уходить отсюда весной. Которую считал своим домом. Наш летний лагерь мне тоже понравился: там у меня был «отдельный спальный номер». Здесь пещера была общей для всех, но зимой здесь было теплее. Мы разобрали и перенесли сюда три наши «берлоги», чтобы поставить их рядом с пещерой на ровной площадке. Народа стало больше, и в пещере нам будет тесновато. И да, главная новость. Я же совсем забыл сказать: на исходе лета Медведи посовещались и решили остаться с нами и на зиму. Олени всё-таки ушли, но продолжат держать с нами связь, и мы договорились помогать друг другу в случае необходимости.

Лань… С Ланью всё было сложно. Она не ушла вместе с Оленями, но я не мог бы сказать, что она осталась с нами. То есть фактически она была здесь, но держалась немного обособленно, сама по себе, и я понимал, что в любой момент она может собрать свои вещи (благо их было немного) и уйти. Она ценила независимость.

Варвара вбежала в пещеру первой, фыркая, обнюхивая углы и топоча лапами по каменному полу. Пещера не была нами заброшена полностью, потому что летом в ней несколько раз останавливались те, кто приходил на солевой ручей выпаривать соль.

Мы вошли внутрь, все, кто был. Одно племя. Пещера, которая прошлой зимой казалась нам просторной, теперь была тесновата. Но лучше так. Как говорится, в тесноте да не в обиде. Тем более что, как только мы соберём на улице наши «берлоги», часть народа перейдёт туда и станет посвободнее. А пока люди размещались в одном месте. Кто-то уже разводил огонь, кто-то носил воду, кто-то таскал дрова. Мата, как всегда, первой заняла очаг и начала колдовать над ужином. Берёза помогала ей. И меня очень радовало, что две женщины из разных племён, которые ещё не так давно не знали друг друга, теперь работали бок о бок, как сёстры.

Пещера оживала на глазах. Наполнялась звуками: голосами, смехом детей, треском дров, и я думал о том, как всё изменилось. Как изменился я и как сильно изменился мир вокруг меня.

У нас был хороший, около тридцати килограммов, запас соли, и мы продолжали добывать ещё. Она хранилась в берестяных туесках, которые мы составили у дальней стены пещеры, в сухом месте. У нас было мясо. Много мяса. Пожалуй, ещё никогда у племени не было такого большого запаса еды. Мясо вяленое, копчёное, солёное. Три вида обработки, три способа хранения. Вяленое — тонкие ломтики на жердях под потолком, сушёные тёплым воздухом от очага. Прокопчённое — на тлеющих ветках можжевельника, тёмно-коричневое, плотное, с запахом дыма. Засоленное — в корзинах, переложенное лопухами, просоленное насквозь, твёрдое, как дерево. Мамонтятина, оленина, козлятина. А ещё была рыба. Тоже солёная и вяленая. Мерёжи работали всё лето. Шесть ловушек вдоль берега, которые мы проверяли каждое утро. Улов не всегда богатый, но регулярный. Прыгун придумал собственное усовершенствование — двойной вход в мережу, который не давал рыбе выйти обратно и здорово повысил уловистость. Парнишке было десять-двенадцать лет, а он уже был инженером. Лучшим инженером каменного века. А ещё сборы трав, лекарственных и просто питательных, для заваривания и питья.

У нас был дёготь. Тот самый «чёрный клей», который племя Рыб прислало в подарок. Думаю, что я и сам смог бы освоить его добычу, но, во-первых, Мата считала его даром лесных духов, и я не стал спорить, а во-вторых, в это лето ещё и на добычу дёгтя просто не было времени. Поэтому мы наладили обмен с племенем Рыб. Мы поставляли им вяленое мясо, а они расплачивались с нами дёгтем. Учитывая то, что в этом году у нас явно были излишки, мы могли себе позволить торговать мясом. Невиданное дело для плейстоцена! Дёгтем промазывали обмотки наконечников копий и дротиков — они держались крепче, не размокали в дождь. Дёгтем покрывали швы корзин, чтобы не протекали. Дёгтем смазывали кожаные ремни, чтобы не гнили. И — дёгтем смазывали раны. Тонкий слой на чистую кожу — и воспаление уходило. Не сразу, но уходило.

Мы были готовы к зиме.

* * *

Вместе с тремя костяными «берлогами» здесь, у Зимнего дома, мы построили новую баню. Больше, прочнее, с более толстыми стенами из шкур, уложенных в два слоя. Я думаю, ей можно будет пользоваться и зимой. Топили раз в три дня. Мылись все. Мужчины, женщины, дети. Различий не было. Пар, жар, мята, полынь, берёзовый веник и отвар ромашки. Чистые тела, чистые шкуры и чистые головы. Паразитов, так донимавших нас ранее, стало намного меньше. А ведь ещё даже не наступили морозы, когда можно будет вымораживать шкуры, убивая последних, самых живучих.

А ещё я сложил на одном из очагов в Зимнем доме каменку, наподобие той, что была сделана в бане. Не понимаю, почему я не додумался до этого раньше! Это сразу принесло свои плоды. Теперь костёр нагревал не воздух, который очень быстро остывал, а огромную массу камня, который долгое время сохранял тепло, как аккумулятор, постепенно передавая его пещере. В Зимнем доме стало намного теплей, притом что дров стало уходить меньше. Теперь не было необходимости жечь костры круглосуточно.

Осваивали мы и новое оружие. Лук, который я принёс от «Высоких», стал образцом. Грох смог его скопировать. Копии были не такие хорошие, как оригинал, но вполне рабочие. Теперь у нас было пять луков, и наши охотники (те, кто захотел) принялись их осваивать. Захотели не все. Некоторые сказали, что им удобнее и комфортнее ходить на охоту по старинке, с тяжёлым копьём. Но те, кто пользовался луками, приходили с охоты с трофеями гораздо чаще. Тихий стал лучшим стрелком, и я думаю, что даже мог бы посоревноваться в этом деле с некоторыми охотниками племени Высоких. Не с мастерами, конечно, а с простыми воинами. Ми-ха стрелял чуть хуже, но тоже очень быстро улучшал своё мастерство.

Я вёл учёт всего, чем располагало наше племя. Я знал, сколько у нас мяса, сколько соли, сколько шкур, сколько и какого оружия. Знал, когда что закончится и когда и что нужно идти добывать. Знал заранее, и это восхищало многих. Многих, но не Прыгуна, например. Прыгун очень быстро понял, что я просто всё сосчитал и записал на берёсте. Остальные же поговаривали, что эту информацию сообщают мне духи Зимнего Дома, с которыми я, по-видимому, нахожусь в хороших отношениях. Поговаривали, а я не разубеждал. Старый Зубр, когда я показал ему берёсту, посмотрел долго, помолчал и сказал: «Считать… запасы… знать… голод… до… прихода. Хорошо. Очень… хорошо».

Жильё внутри пещеры мы тоже перестроили. Кроме сложенного мной из камней и глины прообраза печки, мы устроили для всех удобные спальные места из лапника, шкур и мха. Теперь такие места были у всех. Каждый имел своё место, свою шкуру, свой угол. Дети спали рядом с матерями, старики поближе к каменной печи, охотники около входа. Порядок, организация, планирование. Вот то, чего не было у неандертальцев до моего прихода. Вещи, которые сделали нашу жизнь не просто выживанием, а именно ЖИЗНЬЮ.

* * *

Всё было, в общем-то, очень хорошо, но оставался ещё один «незакрытый гештальт» — Кра. Хитрый зверь, терроризировавший нас по весне перед уходом на летнюю стоянку кражами, в которых поначалу все подозревали друг друга, но больше всего — меня. Кра наверняка был ещё здесь. А теперь у нас было намного больше «вкусного», и я понимал, что он обязательно вернётся. Его логово было где-то рядом. Где-то под пещерой. И щель в полу, через которую он приходил, всё ещё была открыта. Я заталкивал в неё камни, запихивал старые шкуры, но Кра каждый раз возвращался и снова открывал себе путь в нашу пещеру. Зверь был умнее меня. Это бесило и раздражало. И в некотором роде вызывало уважение. Не сам зверь, а его упорство, его упрямая способность возвращаться. Вот эта его здоровая наглость.

Варвара тоже помнила про Кра. За лето она очень сильно выросла. Стала мощной, крупной волчицей, достигая в холке почти моего пояса. Она была уже не щенком, не подростком, а взрослым зверем. Хищником. Она по-прежнему держала дистанцию с обитателями пещеры, но ни разу никого не укусила. А оставленных без присмотра детей, наоборот, была готова охранять как своих собственных. Каждый вечер, когда племя укладывалось спать, она садилась у щели в полу и негромко, но грозно рычала. Она ждала. Она знала, что Кра — где-то там. Она его чуяла.

Но в один из вечеров Варвара повела себя совершенно иначе. Прибежав откуда-то (теперь она нередко отсутствовала по полдня и более), она не легла у щели, как обычно, а начала метаться по пещере. От щели к выходу, от выхода обратно к щели в полу. Скулила, рычала, царапала пол когтями и снова бежала к выходу. Потом она подбежала ко мне, ткнулась носом в моё колено и опять побежала к выходу из пещеры. Там она остановилась, обернулась и посмотрела на меня. Увидев, что я не сдвинулся с места, она побежала обратно ко мне и снова ткнулась носом мне в ногу, а потом опять побежала обратно к выходу.

— Дан, — сказал Прыгун, наблюдавший за этой суетой. — Она зовёт… Она хочет… чтобы ты шёл.

Я встал, взял в одну руку заготовку для факела (на улице уже были сумерки), а в другую на всякий случай дротик и пошёл вслед за Варварой к выходу. Она снова обернулась, убедилась, что я наконец-то иду, и выскочила наружу. Я пошёл следом за ней.

Варвара уверенно бежала впереди, периодически оглядываясь, чтобы убедиться, что я иду следом. Я старался не отставать. Она явно куда-то меня вела. Мы прошли метров триста от пещеры, вдоль скального выступа, мимо зарослей ивняка, к южному склону холма. Варвара остановилась у основания скалы, понюхала землю, зарычала и посмотрела на меня.

Я подошёл ближе и посмотрел, на что она рычит. В скале, у самой земли, была расщелина, узкая, полметра шириной, метра три длиной. Я бы никогда не заметил её сам — заросшую травой, замаскированную камнями и кустами. А около расщелины лежала росомаха. Я осторожно подошёл ближе, держа дротик наизготовку. Росомаха не шевелилась. Я вытянул руку и ткнул острием в бок мохнатого монстра. Росомаха была мертва. Я не знаю, что послужило причиной смерти хитрого Кра. Если её победила Варвара, то это было невероятно. У волка против росомахи в бою один на один не было ни единого шанса, несмотря на преимущество в весе и размере. Росомаха — это сплошной комок ярости и мышц с мощнейшими челюстями и полной нечувствительностью к боли. А в критический момент росомаха ещё может выпустить волну вонючей жидкости, которая, попав волку в морду, полностью лишает его ориентации и обоняния. Росомаха вполне может выстоять и против двух волков. Шансы у волка в этом бою будут, только если он будет действовать в стае. Но Варвара ведь была одна? Или я чего-то про неё не знаю?

Одновременно с осознанием находки мне в нос ударил резкий, кислый, тяжёлый запах. Я отшатнулся, закрыв нос ладонью. Варвара снова зарычала, и шерсть у неё на загривке встала дыбом.

Я зажёг факел и поднёс его к расщелине. Свет проник внутрь, и я увидел нору. Неглубокую, метра полтора, может два. Узкую на входе и каплеобразно расширяющуюся в середине. Земляные стены и потолок, утоптанный, гладкий, блестящий от влаги пол, а на полу…

Кости. Очень много костей. Обглоданные, расколотые… разные. Заячьи, птичьи, рыбьи. Ну хоть не человеческие. Я присмотрелся внимательнее и увидел не только кости. Я вдруг увидел тонкую кроличью шкурку с обгрызенными краями. Ту самую шкуру, что пропала у Маты весной.

А вот и костяной нож. Тот самый, любимый нож Рёва, с вырезанной медвежьей головой на рукоятке. Обрывок какого-то сыромятного шнурка с узелком — теперь уже и не определишь, что это было. Блестящие, отполированные камешки. Кварц? Кремень? Не важно. Кра не ел их и никак не использовал. Но зачем-то собирал. Приносил сюда и прятал. Коллекционировал? Я сидел на корточках у входа в нору и смотрел на эту коллекцию. Зверь приходил в нашу пещеру, брал что хотел, и уносил сюда. В своё логово. В свою сокровищницу. Чёртов Али-Баба.

— Варвара, — сказал я. — Ты просто умница!

Я собрал все вещи, что смог унести, и пошёл обратно к пещере. Варвара бежала рядом. Перед уходом я ещё раз внимательно осмотрел тело мёртвой росомахи и обнаружил, что горло у неё было прокушено, и умерла она явно не своей смертью. Ещё раз повторяю, я не знаю достоверно, кто убил Кра, и если это действительно сделала Варвара, то… А что тогда? Тогда я снимаю перед ней шляпу, ибо сделать такое волку в одиночку практически невозможно.

В пещере я положил находки на камень у очага. Молча. Одну за другой. Шкура. Нож. Шнурок. Камешки. Первой к этой импровизированной выставке подошла Мата. Взяла в руки кроличью шкурку. Повертела… Понюхала. В глазах застыл немой вопрос, однако вслух она ничего не спросила, а лишь сказала:

— Моя… Моя шкура… Я знала… Где взял?

Я рассказал, как звала меня Варвара, как я пошёл за ней и что, а главное — «кого» — я в итоге нашёл.

Следом и Рёв увидел свой нож. Глаза его расширились. Дрожащей рукой он аккуратно взял свою реликвию, медленно провёл пальцем по медвежьей голове на рукоятке.

— Мой, — повторил он вслед за Матой. — Мой нож… Кра брал… Дан нашёл…

Остальные просто смотрели и молчали. А потом кто-то засмеялся. Может, Прыгун, а может, Чир или Щур. Но кто-то из детей. Потом ещё кто-то. И вдруг хохотать начала практически вся пещера. Громко, открыто, в голос, с хлопаньем по коленям. Это был смех облегчения. Позади были недели подозрений друг к другу. Недели недоверия и недели негласных обвинений. И вот всё это вышло, выплеснулось наружу, как пар из земляной печи. Вор был зверем. Не человеком. В племени не было вора, и Сыч, и Грох были правы. Хитрый Кра действительно существовал. Вор был зверем. Хитрым, коварным, но всё равно зверем, а не духом и не человеком.

А на следующий день мы набрали камней, песка и глины. И начали навсегда заделывать щель. Камень укладывали к камню, в мелкие щели между камнями засыпали песок, а сверху замазывали всё это слоем глины и снова клали камни. Слой за слоем, как в кирпичной кладке. К вечеру портал был закрыт.

— Всё, — сказал я. — Конец. Хитрый Кра больше не придёт. Ни тот, которого убили, никакой другой.

Глава 21

Старый Зубр умирал. Я понял это ещё дня за три до его смерти, хотя первые признаки были видны и раньше. Намного раньше. Ещё летом, в лагере на территории Медведей, он стал меньше есть. Кашель, которым он раньше будил пещеру по ночам, стал ещё глубже, ещё надрывнее. Приступы кашля были всё чаще и длились всё дольше. Лань заваривала какие-то травы и давала пить Старому этот отвар. Это приносило облегчение, но ненадолго. А потом и травы перестали помогать. Он продолжал их пить, но скорее уже по привычке.

Переход обратно в Зимний дом окончательно его добил. Здесь он уже перестал выходить из пещеры. Если раньше каждое утро, несмотря на погоду, он выходил на улицу и садился на камень у входа, то теперь просто сидел внутри, у переоборудованного под печь очага, укутанный в шкуры, и смотрел на огонь. Он мог сидеть так часами. Он всё меньше разговаривал с нами, отдавал всё меньше распоряжений и советов. Теперь он чаще кивал или качал головой. Или показывал рукой. Иногда мог сказать одно-два слова: «Хорошо», «нет», «ждать», но не более. Ему было тяжело даже говорить, и он экономил силы.

В ту ночь, за три дня до конца, Старый позвал меня. Я не дежурил у очага, просто мне не спалось, и я вышел к огню. Костёр догорал, угли мерцали, отбрасывая красные полосы на стену пещеры. Старый сидел на своём постоянном месте и смотрел на огонь. Он махнул мне рукой, я подошёл и сел рядом.

— Дан, — сказал он, и голос его был тихим, еле слышным.

— Да, Старый, — ответил я. — Я тебя слушаю.

— Знаю, — он закашлялся. Я подождал, пока приступ пройдёт, и он продолжил: — Я заметил… с первого дня… Ты не такой… как другие… Не Зубр… Не Высокий… Не Олень… Другой. — Он повернул ко мне голову и посмотрел мне в глаза. — Откуда… ты?

Ну и что тут ответить? Первый раз меня спрашивали именно так. Не «ты странный», не «ты другой», а именно «откуда ты»?

— Издалека, — честно ответил я. — Из другого… времени… Из будущего… Далёкого. Наверное… Я так думаю. Там другие люди… Другие дома… Другие вещи… Я не знаю, как я попал сюда. Но я… здесь.

Старый кивнул, как будто я просто подтвердил то, что он и так знал.

— Я… видел, — сказал он. — В огне. В дыму… Лицо… Как твоё. Но… старое. Мудрое. Называло… тебя… «внук». Странное… слово. Не… наше. — Он помолчал. — И… звезда. Красная. Сверху. Смотрит. Не… дух. Не… демон. Что-то… другое. Ждёт. Чего — не… знаю. Но… смотрит. На… тебя.

Сердце моё застучало сильнее. Что он видел в дыму огня? Может, галлюцинация, может, бред. А может быть, и нет… Старое лицо и слово «внук». Могло ли быть такое, что этот старый неандерталец, сидевший у костра сорок тысяч лет назад, увидел моего деда и услышал, что тот обращается ко мне? Как это вообще может быть возможно? А с другой стороны… возможно ли в принципе моё появление здесь? Вот то-то.

— Кольцо, — продолжил он. — Покажи мне его? Дай посмотреть?

Я молча снял с пальца кольцо и протянул Старому. Он взял его и зажал в руке. Потом снова закашлялся. Кашлял долго. Когда закончил, губы его были в крови. Он вытер их тыльной стороной ладони, посмотрел на кровь, как на что-то обыденное.

— Тёплое, — удивлённо прошептал он. — Оно другое… Как дар неба… Как амулет Высоких… как знак на холме. Старый… знак. От того времени… когда небо… упало. Никто… не знает. Что… он значит. Но… он… там. Давно. Может… всегда.

— Я знаю, — сказал я. — Я был там. Камни. Квадрат. И дерево как арка.

— Знаешь… — кивнул Старый. — Это хорошо.

Он снова замолчал. Молчал так долго, что я уже подумал, будто он уснул. Глаза его были закрыты, а дыхание едва заметно. Но вдруг он открыл глаза и сказал тихо:

— Когда я уйду к духам земли… Кто поведёт?

— Грох, — не раздумывая, ответил я. На самом деле я и сам не раз задавал себе этот вопрос, и лучшей кандидатуры у меня не было. — Грох сильный. Мудрый. Он гор.

— Грох сломан, — покачал головой Старый. — Нога. Боль. Грох не поведёт. Грох воин. Не вождь… Молот мёртв… Коготь мёртв… Быстрый — он ветер. Ветер не держит. Щербатый силён, но… не мудр… Мата держит женщин… Но воины не будут слушать её. Ты.

— Я? — я вздрогнул. — Я не воин, Старый. Я делатель.

— Делатель — больше, чем воин. Воин бьёт, а делатель строит. Строить важнее. Ты мост, Дан. Мост между нами. Мост между племенами. Мост между Зубрами и Высокими. Мост между мирами. Ты сможешь вести. Ты вождь. Не по крови… по духу… — Он неожиданно сильно сжал мою руку. — Обещай.

— Старый… я…

— Обещай, — упрямо повторил он.

— Обещаю.

Он кивнул, отпустил мою руку и снова закрыл глаза. Потом, не открывая глаз, протянул мне моё кольцо, которое всё ещё было зажато в его левой руке, и улыбнулся. Улыбнулся, как человек, который только что решил какой-то очень важный вопрос, сделал очень важное дело и может, наконец, отдохнуть.

— Хорошо, — сказал он. — Теперь… спать. Завтра… длинный день.

* * *

Рано утром, это случилось через два дня после нашего разговора со Старым, Мата подошла к моей лежанке и тронула меня за плечо. Лицо её было словно окаменевшим, а по щекам текли слёзы. В то утро я во второй раз увидел, что неандертальцы всё же плачут.

— Старый, — сказала она одно слово.

Я встал. Подошёл. Старый Зубр лежал около очага, закутанный в шкуры. Глаза его были закрыты, и лицо выражало спокойствие. Было ощущение, что оно даже разгладилось, уменьшилось количество морщин, ушло выражение боли. Он выглядел молодым. Может быть, лет тридцать — тридцать пять. Я не знал, сколько ему было на самом деле лет. Вполне возможно, что столько и было. Ну, пусть не тридцать, а сорок пять или сорок. В этом суровом мире дети взрослели, а взрослые становились стариками намного раньше.

Думаю, он умер во сне. Не могу сказать, что без страданий или без боли. Последнее время ему было очень плохо. И вот он просто уснул и не проснулся. Можно сказать — отмучился.

— Огонь погас, — сказала Мата. — Ночью. Сам. Я проснулась… Огонь мёртв… и Старый мёртв.

Я посмотрел на очаг. Действительно. Угли и недогоревшие дрова лежали как муляж, и от них не шло тепло, не вилась струйка дыма. Но очаг не был залит водой или накрыт чем-то плотным, чтобы перестать получать необходимый для горения кислород. Тогда отчего же он погас? Огонь, который горел в этой пещере непрерывно, пока мы находились здесь, который поддерживал Старый, в который смотрел и с которым разговаривал, погас сам. Погас вместе с ним. Духи огня на время ушли из очага, чтобы проводить Старого в его новый мир.

Я стоял и смотрел на тело вождя. На его лицо. На костлявые, узловатые руки, на шкуры, укрывавшие его тело, и на палку, которую он использовал в последнее время для опоры. Она лежала рядом с ним, как оружие рядом с павшим воином.

Тихо подошла и села рядом Варвара. Осторожно понюхала руку Старого. Лизнула и подняла голову. Посмотрела на меня и тихо, протяжно завыла. Она всё поняла. Запах жизни ушёл. Остался только запах покоя.

Похороны состоялись в этот же день. Мата, Тина и Берёза омыли тело тёплой водой и настоем полыни. Они действовали очень бережно и осторожно, как будто обмывали не покойника, а спящего ребёнка. Потом украсили его лицо охрой. Нарисовали прямые линии по лицу — от лба к подбородку, от висков к шее. Красные линии на бледной коже. Цвет жизни, цвет крови. Цвет заходящего солнца. Недалеко от пещеры, там, где скалистый навес выступал над стеной, образуя естественный козырёк, в скале была ниша. Неглубокая, метра полтора. Туда в нишу положили тело Старого, завёрнутого в лучшую шкуру, а вместе с ним положили его личные вещи: палку, с которой он не расставался в последнее время, костяной гребень и несколько каменных орудий. У ног поставили туесок с водой, положили горсть кореньев и кусок вяленого мяса. Теперь, если путь по царству духов окажется долог, он не замёрзнёт и не проголодается. Тело Старого положили в позу эмбриона. На бок, поджав колени к груди. Как родился, как спал, как ушёл.

Потом один за другим заложили нишу плоскими, плотно подогнанными друг к другу камнями. Мы — Грох, Щербатый, я, Ми-ха, Тихий — складывали их, как кирпичи, но без глины. Просто камень к камню. Кое-где оставались небольшие щели. Грох объяснил мне, что так надо. Дух должен выходить. Дух — не тело. Тело остаётся, а дух выходит. К огню, к предкам, к звёздам.

После похорон все снова собрались у очага. Сидели молча. Никто не хотел говорить. Никто больше не плакал. Слёзы Маты тоже уже высохли. Просто сидели и смотрели на огонь. На новый огонь, который разожгли заново после того, как погас старый. Новый огонь. Новая жизнь. Новый вождь, которого нам предстояло выбрать.

Первым молчание нарушил Грох. Он встал и подошёл ближе к очагу. Посмотрел на огонь, а потом повернулся лицом ко мне и сказал — медленно и чётко, проговаривая каждое слово:

— Старый ушёл… Старый был вождь… Мудрый, сильный. Долго… — Он помолчал. — Старый сказал перед уходом… Дан — вождь. Не по крови… По духу… Дан делатель сделал мост. Мост между людьми. Дан — держит.

Грох закончил говорить и поклонился мне. Как воин — своему вождю. Коротко, глубоко и с достоинством.

— Я Грох. Воин. Зубр. Я слушаю Дана… Вождя.

Вторым встал Щербатый.

— Я — Щербатый. Медведь. Я… слушаю… Дана. Вождя.

Третьим был Ми-ха.

— Я — Ми-ха. Зубр. Раньше Орёл. Я… слушаю… Дана. Вождя.

Один за другим все вставали, каждый называл своё имя, племя и, как мантру, повторял одну и ту же фразу: «Слушаю Дана — вождя». Даже Сыч, слепой, неразговорчивый Сыч, поднялся со своего места и, опираясь на палку, тоже кивнул. Один раз, и молча, но кивнул. И этого было достаточно.

Последней была Лань. Она встала и посмотрела на меня, а потом не поклонилась, не опустила голову, не сказала то, что говорили все до неё. Она подошла ко мне, встала рядом со мной, плечом к плечу, и сказала негромко, но так, что услышали все:

— Я — Лань. Не… Олень. Не… Высокая. Я с Даном… С племенем. Всегда.

Наверное, я должен был сказать этим людям что-то великое, что-то чрезвычайно пафосное — вроде: «Я клянусь защитить вас» или «Мы выживем, чего бы это ни стоило». Или какую-нибудь другую хрень из голливудских кинофильмов и книг, но здесь, этим людям у очага не нужны были те слова. Им нужны были другие слова. Настоящие. Взгляд мой упал на лежащую рядом с Прыгуном Варвару, и тут меня осенило. Я встал и, с трудом сдерживая волнение, сказал:

— Старый сказал… Огонь — это мы… Мы — это огонь. Старый… ушёл. Но… огонь… горит. Новый огонь — это новое племя. Не Зубры, не Медведи и не Олени. Племя Зубра ушло со Старым Зубром, когда погас огонь. Новый огонь — это новое племя. Отныне мы — племя Волка. И не просто Волка. Мы — племя волчицы Варвары. Или просто — Варвары! Огонь варваров будет гореть… очень долго! Будет гореть всегда! И не погаснет никогда! Это я вам обещаю!

Ну вот, примерно как-то так. Блин, в конце всё равно получилась какая-то пафосная хрень. Но, произнося эти слова, я вдруг осознал, что я не только начал использовать соль на несколько тысячелетий раньше, чем это должно было произойти, но ещё и заселил материк варварами на много, много веков раньше срока. И пусть хоть один юрист попробует доказать обратное. Отныне мы были Волки. Мы были Варвары. Вот так!

Когда я закончил свою пламенную речь, в пещере воцарилась тишина. Потом Грох ударил копьём по камню. Бум. Потом ещё раз, и ещё. Бум! Бум! Следом Щербатый начал бить топором по камню в такт с Грохом. Потом к ним присоединился Ми-ха, дёргая тетиву лука. Через несколько секунд каждый член новообразованного племени бил кто во что горазд, выдавая один ритм. Как пульс. Как сердцебиение.

Я стоял, слушал этот ритм и думал: вот оно. В моих руках теперь без малого четыре десятка жизней. Доверившихся мне. Если раньше я мог только предлагать на всеобщее обсуждение какие-то идеи, то теперь мне придётся, как прежде Старому, выслушивать других, а в конце выносить свой вердикт. И решения эти должны быть верными, потому что от них теперь будет зависеть жизнь доверившихся мне людей. Я посмотрел на разожжённый утром вновь огонь. Он горел ярко и уверенно.

— Спасибо, Старый, — прошептал я. — Я… постараюсь. Не… подвести.

В этот момент костёр треснул, и вверх взлетела искра. Небольшая, но яркая, как красная звезда. И — погасла.

* * *

Итак, теперь мы называли себя Варвары, а вот свою верную подругу Варьку я, напротив, видел всё реже и реже. Первые месяцы жизни она как привязанная неотступно следовала всегда за мной. Потом стала периодически исчезать. Сперва на час. Потом на полдня. Позже — на целый день. А когда начали выпадать первые ночные заморозки, а трава по утрам начала хрустеть под ногами, она стала уходить и на ночь. Я всё это видел и понимал, что, наверное, так и должно было происходить. Нет ещё в её генетике гена, отвечающего за привязанность к человеку. Должны родиться, прожить свою жизнь, оставив потомство не один десяток поколений волков — будущих собак, пока он выработается.

Она менялась. Она выросла, возмужала, набрала массу. И менялась не только внешне. Хоть для меня она по-прежнему оставалась всё той же Варькой, моей боевой варежкой, серой со светлым пятном на груди, но в её янтарных, умных глазах появилось что-то новое. Тоска? Нет, не тоска. Зов. Зов предков, зов крови. Зов степи, ветра, луны и стаи. Зов, который невозможно заглушить костром, куском мяса и почёсыванием за ухом. Иногда, когда она возвращалась поутру, я чувствовал, что она пахла каким-то новым, незнакомым мне запахом. Чужим. Запахом волка.

И всё равно, пока она ещё возвращалась. Ложилась у моих ног или вставала рядом и клала морду мне на колени, закрывая глаза. И в такие моменты я надеялся, что это пройдёт. Может, она перерастёт. Может, её привязанность ко мне сильнее зова предков. Я надеялся, но в глубине души знал, с того самого дня, когда вытащил её из норы — маленькую, голодную, дрожащую. Знал, что рано или поздно наступит день, когда ей надо будет сделать окончательный выбор.

Это случилось поздней осенью, когда уже выпал первый снег. Река ещё не замёрзла, но по утрам у берегов уже появлялась тонкая корка льда. Пока ещё тонкая, хрупкая, ломкая, как стекло. Зима уже стояла на пороге.

В тот вечер я сидел у входа в пещеру и смотрел на небо. Оно было чистым, ясным. Красная звезда висела ярко над самым горизонтом, пульсируя ровно и ритмично — впрочем, как и всегда в последнее время. Кольцо на пальце было тёплым. Я уже привык к этому теплу. В последнее время такое случалось всё чаще и чаще. Варвара вышла из пещеры и села рядом со мной. Она смотрела в темноту, где за холмами простиралась степь. Её уши стояли торчком, ноздри раздувались, улавливая одни ей известные запахи, а мышцы на теле дрожали от напряжения. От желания чего-то, что я не мог ни понять, ни остановить. Потом она повернула голову и посмотрела на меня долгим, внимательным взглядом.

— Варька, — сказал я тихо. — Что случилось?

Она не ответила. Конечно. Она никогда не отвечала. Но в этот момент я понял, что прямо сейчас, в эту секунду она принимает решение. Шаг к пещере — это шаг ко мне, к теплу, к костру, к племени. Шаг к степи — шаг к ветру, луне, к свободе, к другим волкам. Она должна была выбрать, и прямо сейчас она выбирала.

Я смотрел на неё, а она смотрела на меня. Я смотрел ей в глаза и видел в них все прошедшие месяцы, с того самого дня, как я нашёл её в норе — маленькую, голодную, дрожащую, последнюю из убитой стаи. Я выходил её, воспитал. Защищал поначалу, а потом она уже защищала меня. Она стала моей собакой. Нет, не так. Не моей. Благодаря мне она стала собой. И сейчас, глядя в её янтарные глаза, я понял: отпустить — это не значит потерять. Отпустить — это и есть настоящая любовь. Не та, которая цепляется за малейшую возможность, которая держит и душит, не давая дышать. Фраза «если любишь — отпусти» возникла не на пустом месте. Но иногда, чтобы осознать это, нужно пережить очень сложные моменты.

Я заговорил с ней. Тихо, по-русски. Язык был в данном случае неважен. Да и слова мои были, наверное, не для неё, а для меня.

— Варвара. Варенька. Варька. Боевая моя варежка. — Я попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой, горькой. — Ты выросла. Ты взрослая, и ты волчица. Ты не собака. Не домашний питомец. Я понимаю это. Ты дочь степи. И я слышу сердцем, как степь зовёт тебя.

В этот момент, как нарочно, где-то далеко в темноте раздался тоскливый волчий вой.

— Я не буду тебя держать. Не буду звать. Не буду ждать у двери. — Я сглотнул. — Ты не моя собака, Варвара. Ты никогда ею не была. Я просто дал тебе шанс выжить, когда ты была маленькой. Ты выжила. Ты — сильная. Ты — красивая. Ты — свободная. Будь свободной.

Когда я замолчал, она медленно подошла ко мне ещё ближе и ткнулась носом в мою ладонь. Потом опустила голову и потерлась лбом о моё колено. Как будто оставляла на мне свой запах. Потом отступила на шаг. Потом ещё на два шага. Оглянулась на пещеру, где в глубине уютно горел огонь, где было тепло и безопасно. На пещеру, которая в последнее время была её домом. И повернулась в сторону степи. В сторону поднимающейся над рекой луны, отбрасывающей на воду серебристую лунную дорожку.

— Иди, — прошептал я. — Иди, моя хорошая. Если захочешь приходить — приходи. В любое время. Всегда.

И она пошла. Не оборачиваясь. Хотя, вроде бы, она обернулась один раз, на мгновение, когда тёмный силуэт её уже почти растворился в серой степи. А может быть, мне это просто показалось.

А я остался сидеть и смотреть в темноту. На сердце была пустота, а в душе — ощущение, как будто оттуда вырвали какую-то её часть. Варвара ушла. Она выбрала не меня, не тепло и племя, а степь, свободу и других волков. Я не мог винить её за этот выбор, но всё равно мне было очень больно.

Неандертальцы не плачут. Ну, почти никогда не плачут. Я не был неандертальцем, и поэтому по моим щекам беззвучно катились слёзы. Если любишь — отпусти. Я любил. Но всё равно было очень больно.

Я не знаю, сколько времени я так просидел. Может быть, час, а может, два. Ночь была холодной, и я уже закоченел, но не мог заставить себя уйти в пещеру. Я осознавал, что там больше не будет рядом её тёплого бока, её мерного дыхания и тихого рыка на каждый шорох. Не будет. Я не мог заставить себя встать.

Через какое-то время за спиной раздались шаги. Мягкие, почти бесшумные. Не Грох, не Мата и не Прыгун. Это была Лань. Она подошла и просто села рядом. Плечом к плечу. Её волосы, тёмные, пахнущие дымом и мятой, коснулись моей щеки. Я почувствовал на своём лице её дыхание. Было темно, и я почти не видел её, только силуэт, но я понял, что она смотрит на меня.

— Почему не спишь? — спросила она.

— Варька, — ответил я…

— Что Варька?

— Она ушла…

— Ушла? — переспросила Лань. — Надолго?

— Наверное, навсегда. А может, нет… не знаю…

Лань помолчала, а потом очень медленно и осторожно обняла меня.

— Она была… твоя. Как огонь. Как кольцо. Часть тебя… — Лань говорила медленно, подбирая слова. — Но огонь… нельзя… держать в руках. Он обжигает. Его… пускают. Варька — огонь. Ты… пустил. Она… греет. Из…далека.

Я повернулся к ней.

— Лань, — сказал я. — Я…

Договорить она мне не дала, закрыв мои губы своими. Варвара ушла, но со мной была Лань. Тёплая… Живая… Настоящая. И она тоже сделала выбор, и выбрала не свободу, а меня.

— Спасибо, — прошептал я.

— Не… благодари, — ответила она. — Просто… живи. Шаг. За… шагом. Сильные идут вперёд.

— Сильные идут вперёд, — повторил я.

Ещё некоторое время мы целовались и обнимались под луной, как подростки, а потом Лань отстранилась от меня и прошептала:

— Пойдём… внутрь, холодно.

— Пойдём, — согласился я.

И мы пошли, ибо температура на улице совершенно не располагала к романтике.

* * *

Прошла неделя, может быть, полторы. Дни летели своим чередом, один за другим. Осень постепенно уступала место зиме, и племя старалось получше подготовиться к этому. С запасами провизии у нас теперь проблем не было, а вот о дровах следовало позаботиться особо. По-хорошему, это следовало сделать ещё летом, но дело в том, что летом мы жили в другом месте, а сюда перебрались не так давно. В следующем году, в случае перехода в летний лагерь, надо будет учесть этот момент и оставить здесь пару человек лесорубов (или дровосеков), чтобы они в течение лета готовили запас, и к зиме заготовленное уже успело немного подсохнуть. Да и дров нам теперь требовалось больше, потому что добавилась баня и три сборные «берлоги», которые тоже надо было обогревать.

В общем, жизнь наша была по-прежнему нелёгкой, но теперь я с уверенностью мог сказать, что мы жили. Жили, а не выживали. Разница с прошлым годом была огромной. Нам не грозила голодная смерть, и, самое главное, можно было не ожидать опасности со стороны племени Высоких. По крайней мере, я очень хотел на это надеяться. Мы встречались с ними ещё дважды. Поменяли соль на беличьи шкурки и костяные иглы. Полностью расслабляться, конечно, не следовало, но я очень надеялся, что Высоким мирное сосуществование тоже больше придётся по душе, чем война.

Прошло полтора года, или около того, с тех пор, как я очнулся в этом мире. Полтора года с момента, когда я — Данила Орлов, менеджер по продажам и логистике из города Печора — открыл глаза и увидел не потолок своей квартиры, а синее небо, свободное от инверсионных следов самолётов и любого другого присутствия человека. По всем законам логики я должен был погибнуть, если не в первый день, то наверняка в первую неделю моего пребывания в этом гостеприимном мире, но я каким-то чудом выжил, адаптировался и стремительно пошёл вверх по карьерной лестнице, проделав путь от «кик, Дыанн» (слабый, червяк) до вождя племени Варваров. Очень многое изменилось за это время. Я существенно окреп физически. Нет, я, конечно, по-прежнему сильно уступал в физической силе и выносливости любому из неандертальцев, но я совершенно точно дал бы сто очков форы себе самому образца позапрошлого года. Я обучился незаменимым для выживания навыкам: разведению огня, чтению следов на земле, изготовлению оружия и инструментов. Кроме этого, я многому научил моих соплеменников. Особенно детей. Мы занимались с ними математикой, русским языком, основами геометрии и физики. Дети учились с удовольствием и схватывали всё буквально на лету. Прыгун при желании уже вполне мог объясняться на русском языке. Хотя… я думаю, что вы вряд ли смогли бы понять хоть слово из того, что он говорил, но поверьте мне, это был русский язык! Фактически мы общались с ним на жуткой смеси языков племени Зубра, Медведей, Оленей и русского. Щур и Чир говорили хуже, но зато хорошо умели считать, громко, наперебой тыкая пальцами в зарубки на палке: «Двадцать, двадцать один, двадцать два». Они считали больше двадцати. Больше, чем любой взрослый в племени, кроме меня. Уже шестеро охотников нашего племени освоили дротики, а трое вовсю упражнялись с луками, и это тоже приносило свои плоды. Несмотря на запасы солёного, вяленого и копчёного мяса, мы всё равно выходили на охоту, и она стала намного эффективнее. Всё же свежий шашлык из оленины, пожаренный на углях, намного вкуснее вяленой подошвы мамонта.

* * *

В один из таких дней я вышел из пещеры. Хотелось просто побыть одному. После ухода Варвары я стал делать так гораздо чаще. Иногда ко мне присоединялась Лань, но чаще всего она видела моё настроение и старалась не мешать. Так было и в этот раз. От тридцати с лишним человек в замкнутом пространстве тоже устаёшь за день. Слишком много шума, слишком много запахов, слишком много… всего. Мне нужна была тишина.

Я спустился к реке. Снег похрустывал под ногами, чистое безоблачное небо было усеяно звёздами. Так много звёзд, как здесь, я никогда не видел в городе. Свет фонарей убивал звёзды. А здесь они были яркими, огромными и как будто бы более близкими. Казалось, что если протянуть руку, то можно к ним прикоснуться.

Я сел на ствол поваленного дерева у реки. Несмотря на минусовую температуру, вода в ней ещё не замёрзла. Красная звезда низко висела над горизонтом. Она ровно и ритмично пульсировала. В последнее время это происходило почти постоянно. Я до сих пор не знаю, что это. Не знаю зачем. Понимаю, что это не случайно, но логичного объяснения так и не нахожу. Кольцо на пальце было тёплым. Оно в последнее время тоже было тёплым почти всегда. Я снял его и положил на ладонь. Маленькое, серебряное колечко с почти уже стёршейся гравировкой. Последняя вещь из моего прошлого мира. Единственная вещь. Я крутил его в пальцах, и лунный свет отражался от металла.

— Спасибо, — прошептал я. — За этот год. За Гроха. За Варьку. За Лань. За Прыгуна. За соль. За племя. За всё… — Я помолчал. — И помоги… Помоги мне дальше… Я не знаю, что мне делать. Просто жить? Шаг за шагом? Но зачем тогда красная звезда? И почему греется кольцо? Помоги, вразуми, научи… Я не понимаю…

Я надел кольцо обратно на палец. Потом ещё долго сидел и смотрел на воду. Было что-то завораживающее в беге воды… Я сидел и думал о будущем. Думал о приближающейся зиме. О Высоких, с которыми у нас был хрупкий мир. О мамонтах, которые ушли на юг, но весной вернутся. И о том, что удачная охота на лося ничем не хуже охоты на мамонта, но при этом менее энергозатратна и более безопасна. Зато Великая охота объединяет, и в следующем году, возможно, с нами согласятся участвовать и племя Рыб, и племя Камней. Но, конечно, нужно будет ещё раз всё как следует продумать. Двух лучших воинов потеряли мы на той охоте. Непозволительная роскошь, практически перечёркивающая все плюсы.

Я думал о Лани, которая сказала: «Я теперь — твоя стая». Я уже знал, что браки внутри племён были не в ходу, и обычно девушки-подростки по достижении половозрелого возраста чаще всего отправлялись в другое племя, к будущему мужу, где проводился ритуал, не имеющий ничего общего со свадьбой, но означающий примерно то же самое. Но Лань не причисляла себя к Оленям, и никакого ритуала они не проводили, но тем не менее теперь она с ним, и она сказала, что теперь она в его племени.

Думал о Варваре, которая ушла, но унесла с собой частичку моей души, а ещё дала имя нашему новому племени.

Думал о Старом, который был похоронен в каменной нише. Который сказал: «Ты мост, Дан. Мост между мирами. Держи». Думал о моём верном товарище Грохе и толковом пареньке Прыгуне, на которого я возлагал очень большие надежды.

Думал о племени. Теперь я уже с полной уверенностью мог сказать о МОЁМ племени, которое год назад было испуганным, голодным и бежавшим, а теперь было сыто, вооружено и никого не боялось. Думал о бане, которой так не хватало в прошлую зиму и которая обещала сделать эту зимовку гораздо приятнее.

Год. Всего один год, а как много изменилось за это время.

Я усмехнулся. Данила Орлов, менеджер по продажам и логистике, футболист, выпускник экономического факультета. В прошлом. А теперь — Дан делатель, то бишь Данила мастер, вождь объединённого племени неандертальцев, мост между мирами. Неплохой год для человека без опыта работы и выживания в каменном веке. Стоит занести в резюме.

— Данила мастер, — прошептал я, вспоминая надпись на стене пещеры. — Сорок тысяч лет до нашей эры. И — всё… только… начинается.

Я не заметил, как просидел до заката. Солнце уже коснулось горизонта, и лес на противоположном берегу окрасился в те самые медно-золотые тона, которые я видел только здесь. Землю уже покрывал небольшой слой чистого белого снега, но деревья ещё не сбросили листву до конца, и это создавало какую-то сюрреалистичную по своей красоте картину. Я смотрел, как опускается солнце и на небе проступают звёзды. Одна… две… десять… тысяча… Как красная звезда занимает своё место у горизонта, привычно пульсируя.

Я сидел на камне, смотрел на закат и думал: вот оно. Вот — жизнь. Не та, которую я планировал. Не та, которую ожидал. Не та, о которой мечтал. Но — моя. Настоящая. Живая. С болью и радостью, с потерями и находками, с шагами вперёд и шагами назад. Моя.

Сзади раздались чьи-то шаги. Я не обернулся. Мало ли кто. Человек шёл не скрываясь, значит, это не враг и не зверь. Врага бы я не услышал, а зверя и подавно. Хрустнула ветка под ногой идущего. Это не Лань. Под её ногами ветки не хрустят. И не Грох, его походка более тяжёлая. И не Прыгун, он обычно практически бежит. Может, Тихий, или Щербатый, или Ми-ха, а может, ещё кто-то из своих. Сейчас узнаю. Шаги приближались. Они слышались уже практически у меня за спиной. Подошедший остановился и, видимо, тоже залюбовался открывшейся картиной.

Человек постоял у меня за спиной некоторое время и сказал спокойным, ровным голосом:

— Хорошая сегодня погодка, Данила. Не правда ли?

Я замер и перестал дышать. Фраза была сказана на чистейшем русском языке.

Конец второй книги.

Продолжение следует…

Посвящается моей собаке Варваре, ушедшей на радугу в январе этого года в возрасте 10 лет.

Продолжение следует…