Не зови мертвых

Глава 1.Порог.

Его разбудил пронзительный автомобильный клаксон, ворвавшийся в комнату сквозь распахнутую балконную дверь. Лукас приоткрыл глаза и с отвращением окинул взглядом комнату. Ничего не изменилось. Все те же белые стены, белый потолок, в углах которого давно скопилась паутина.

Он все еще был здесь.

Прохладный ветерок скользнул по плечу, выглядывавшему из-под одеяла. Лукас поежился и с головой укрылся тканью, будто бы она — тонкая и давно потерявшая мягкость — могла спасти его от реальности. Он зажмурился и тяжело вздохнул.

Но во тьме спасения не оказалось. Одеяло словно налилось свинцом и придавило к кровати. Мысли закрутились в глухом водовороте, и из него то и дело вылетали устрашающие обрывки воспоминаний — будто кто-то изорвал бумагу и бросил ее под лопасти вентилятора. Красный внедорожник на бешеной скорости летел прямо на него…

Лукас резко отбросил одеяло. Нет. Это было невыносимо. Стоило закрыть глаза, как воспаленный мозг тут же выдергивал на поверхность тот день. Почему он просто не мог не думать об аварии? Почему спустя почти год продолжал жить ею?

Он вытянулся на кровати и долго лежал, отчужденно глядя в одну точку. За окном город жил своей жизнью. Гул машин, резкие звонки велосипедистов, обрывки разговоров — все это сливалось в назойливую, раздражающую какофонию, в которой не было места для тишины. Лукас прислушивался… и не чувствовал ничего. Он словно превратился в чужака. Все это движение, спешка, дневная суета — больше не имели к нему отношения. Он больше не был среди живущих. Он был — отдельно. Сам по себе.

И только холодные щупальца ветерка время от времени тревожили его одиночество. Они касались рук, цеплялись за волосы, напоминая: мир все еще рядом.

Продрогнув окончательно, Лукас решил встать. Простое движение — но сколько усилий оно теперь требовало! Как же он раньше этого не ценил.

Человек — странное существо: то, что дано с рождения, кажется само собой разумеющимся. Но стоит это потерять — и становится ясно, насколько это было ценно.

Он жалел.

Раньше вскочил бы с кровати, с раздражением захлопнул бы чертову дверь. А теперь? Теперь нужно совершить целый ритуал, чтобы просто… доехать до балкона.

Сначала он и не понимал, как вообще пересаживаться в коляску. Но в больнице его всему научили. Конечно, за ним ухаживала сиделка, но Лукас быстро от нее отказался. Не выносил, когда за ним ухаживали. В каждом жесте заботы ему чудилась жалость — а это было последнее, в чем он нуждался. Теперь к нему приходила женщина из службы опеки — раз в неделю, и этого было вполне достаточно.

С трудом Лукас пересел в коляску, стоявшую у изголовья. Поставил неподвижные ноги на подставки и толкнул колесо. Тюль, гонимый сквозняком, скользнул по лицу, и Лукас раздраженно фыркнул. Он со злостью захлопнул балконную дверь, — слава богу, руки у него были длинные. Повернул ручку и, опершись локтями, уставился в окно.

С первого этажа открывался вид на широкую дорогу, по которой сновали машины.

«Ну, катайтесь, катайтесь… пока можете», — подумал Лукас.

Он-то свою возможность уже потерял. Хотя… Разве не существуют машины, которыми можно управлять только руками? Хм. Но нет. Все равно. Он бы не сел за руль. Никогда больше.

Плечи поникли. Парень глубоко вздохнул и отвернулся от окна.

Крутанувшись, покатил на кухню, раздавливая колесами разбросанные банки из-под пива. На экране телевизора успел осесть приличный слой пыли, а пепельница давно переполнилась окурками. Да. Фрау Бенке его за это точно прибьет. Может, и к лучшему.

На кухне он покопался в горе грязной посуды и выудил более-менее чистую кружку. Наполнил ее водой из чайника и залпом выпил. Только сейчас заметил, насколько мучила его жажда — будто тело перестало чувствовать не только ноги, но и базовые сигналы.

Он поставил кружку в переполненный умывальник и покатил к холодильнику. Открыл дверцу, и в нос тут же ударил резкий запах испорченного мяса. Открытая упаковка куриной грудки распространяла кислое зловоние.

Ну и ладно. Черт с ней.

На нижней полке Лукас обнаружил бумажную коробку. Потянулся, достал и вытащил оттуда задубевший кусок пиццы. Круглые ломтики колбасы обветрились, края подсохли, но это ничуть не смутило парня. Он без колебаний вгрызся в холодное тесто. Его давно перестала волновать такая мелочь, как вкус. Главное — чтобы на продуктах не было плесени и грибов. А что пицца пролежала тут третьи сутки, что от холода сводило зубы — плевать.

Пустую коробку он небрежно закинул обратно в холодильник, запил пиццу молоком, от которого слегка свернуло желудок, и вернулся в комнату. Там он намеревался провести «насыщенный» и «интересный» день.

Среди разбросанных вещей и жестяных банок нашел пульт. Засаленный, с облупленными кнопками. Включил телевизор и принялся щелкать каналы в надежде найти хоть что-то сносное. Пролистал десятки и остановился на детективном сериале. Не то чтобы он любил подобное, но выбора не было: по телевизору уже давно не показывали ничего стоящего.

Лукас повернулся к кровати, залез рукой под подушку и достал мятую пачку сигарет. Пошарил по карманам, но зажигалки так и не нащупал. Обвел комнату взглядом, просканировал каждый уголок. Тщетно. И куда он ее подевал? Открыв упаковку, вдруг усмехнулся одним уголком губ. Все это время зажигалка лежала внутри.

— Бестолочь, — пробормотал он себе под нос.

Закурил и, не отрывая взгляда от экрана, выпустил в потолок густую струю дыма. Эх, лечь бы. Да только от одной мысли, как сползать из кресла и перекладываться на кровать, становилось дурно. Нет уж. Посидит. Ничего с ним не случится.

Так миновал очередной день, ничем не примечательный. Возле телевизора и вонючего холодильника. Гора посуды в умывальнике уже напоминала миниатюрную Пизанскую башню, но разбираться с этим Лукас не собирался. Раз уж судьба приковала его к креслу — пусть хоть посуду за него моют. Этим как раз занималась фрау Бенке. Она приходила по понедельникам.

А сегодня…

Какой сегодня день?

Он задумчиво обвел комнату. Настенных часов у него не было. Пришлось прокатиться к телефону, который валялся на компьютерном столе.

Пятница.

Вот те на. А он думал — среда.

Фрау Бенке вроде бы только недавно у него была.

На пропущенные звонки и сообщения Лукас старался не смотреть, но цифра, перевалившая за сотню, заставила его все-таки насторожиться. В последнее время он жутко не любил подходить к телефону. Все эти бесконечные разговоры: «Как себя чувствуешь?», «Хочешь, я приеду?», «Может, сходить за продуктами?» — порядком надоели. Он просто хотел быть один.

Один.

Но все же провел пальцем по экрану. Семь пропущенных от матери, пятнадцать — от отца, три — от фрау Бенке. Остальные — от Йенса.

А ему-то что потребовалось?

Лукас завис над телефоном, долго колеблясь: стоит ли перезванивать? С родителями он говорил на прошлой неделе.

А с Йенсом?..

Да и черт с ним.

Лукас набрал номер матери. Не успел даже прозвучать первый гудок, как она сняла трубку:

— Сынок! С тобой все хорошо? Почему ты не отвечал? Мы так распереживались. Я уже сумки в дорогу собирать начала.

— Ну м-аам… — устало протянул Лукас. — Какие сумки? Куда вы собрались?

— К тебе, конечно! Я думала, уже случилось что.

— Все в порядке.

— Тогда почему ты не отвечал? Я тебе вчера раз двадцать звонила! — в голосе прозвучал упрек.

— Семь.

— Что?

— Ты звонила семь раз.

— Ну и почему ты не ответил?

Лукас шумно выдохнул и отложил телефон на стол, включив громкую связь.

— У меня был беззвучный режим.

— Больше так никогда не делай, сынок. У меня до сих пор давление высокое. Я уже такого себе накрутила… Отца подключила… Совсем ты нас не ценишь.

— Мам, не начинай. Я просто не услышал вибрацию. И если бы со мной что-то случилось, фрау Бенке бы вас предупредила.

— Я и ей звонила! Думала, может, она знает, куда ты пропал…

— Никуда я не пропал, — с отчаянием прошептал юноша.

Он машинально потер мочку уха и опустил взгляд, скользнув по фотографии в рамке, стоявшей на столе.

Снимку было уже два года. На нем Лукас целовал длинноволосую блондинку у Бранденбургских ворот. Подол ее длинного черного платья разлетался на ветру. Она слегка приподняла левую ногу, а тонкие руки сплела у него на шее. Тогда он еще ходил…

Губы Лукаса дрогнули, когда он потянулся к рамке. Провел большим пальцем по лицу девушки, нахмурился и едва сдержал подступившие слезы.

Джесси.

На фотографии она казалась такой настоящей. Как будто по-прежнему была здесь, рядом. И если он обернется — она будет стоять за его спиной.

— …к тебе на следующей неделе. Надеюсь, ты не против? — выбил из его воспоминаний голос матери.

Он мотнул головой, отгоняя мрачные мысли:

— А? Что ты сказала?

— Мы с отцом приедем к тебе на следующей неделе, — терпеливо повторила мать. — Ты не против?

Парень нахмурил брови, не совсем понимая, к чему такое решение:

— Зачем вам ехать так далеко?

На самом деле глубоко в душе он безумно хотел их видеть. Долгое одиночество медленно разрушало его изнутри. Но показываться им в таком… состоянии — было выше его сил. Гордость не позволяла. Не хотел, чтобы они видели его слабость. И еще больше — не хотел видеть в их глазах жалость.

Память подсунула воспоминание: день выписки. Левая рука была еще в гипсе. Медсестра катила его к выходу, а мать шагала рядом с пакетом в руках — в нем были окровавленные и оборванные вещи. Он помнил, как, только попав в больницу, еще на грани жизни и смерти, слышал, как врачи шептались между собой, стягивая ту самую одежду:

«И как он выжил? Говорят, их машина разбилась почти всмятку. Чудо какое-то! Остальным так не повезло. Он один выжил из двух автомобилей…»

Почему мама не выбросила вещи в больнице? Почему принесла домой и сожгла в камине? Ответа на этот вопрос Лукас до сих пор не знал. Да и спросить не решался. Он не любил касаться темы аварии. Уж слишком свежи были воспоминания. Особенно… взгляд отца, когда тот впервые увидел, как медсестра с мамой выкатывают сына на улицу.

Папа в день выписки ждал у машины. Лукас тогда глянул в его сторону и от одного осознания, что придется снова сесть в авто, его передернуло. Мать почувствовала это, положила ладонь на плечо.

— Не бойся, — сказала она тогда тихо. — Все будет хорошо.

Лукас сглотнул, постарался взять себя в руки. Но нарастающую панику заглушить не смог.

Зато взгляд отца справился с этим мгновенно, устремив мысли в другом направлении.

Он никогда не забудет, как папа посмотрел на него. Он отчетливо помнил, как дрогнули его губы, сжались кулаки. Как он гордо вскинул подбородок и проморгался.

Лукас мог только представить, насколько жалко смотрелся в кресле. Осунувшийся, исхудавший, с отросшими, бесформенными русыми волосами. Под голубыми глазами — глубокие синяки. Лицо бледное, как мрамор, а под тонкой кожей виднелись зеленоватые вены.

Да. Лукас был жалким.

Он остался жалким. Даже в зеркале едва выносил свой взгляд. Он больше не узнавал того человека, что сидел в кресле, но точно знал: оставаться таким надолго граничит с поражением.

Да только сил, чтобы исправить хоть что-то, уже не осталось.

— Лукас? — раздался требовательный голос матери. — Ты меня слышишь? Где ты пропадаешь?

Парень вздрогнул. Он снова потерял нить разговора.

— Прости, мам. Отвлекся. Что ты говорила?

— Ах, Лукас… — тяжело вздохнула женщина. И в этом вздохе заключалась вся ее материнская боль. — Я тебя не узнаю. Ты в последнее время совсем изменился. Стал недосягаемым, как будто где-то не здесь…

Она на мгновение замолчала. Затем раздался всхлип.

— О себе не думаешь. А должен. Вот приеду на следующей неделе…

— Может, не стоит? — с мольбой произнес юноша.

— Стоит, сынок, стоит. Сердце у меня не на месте.

— Со мной все в порядке, — поспешил он ее убедить. Но… стоило ли?

— Фрау Бенке хоть хорошо о тебе заботится?

— Нормально.

— И ты там… вредную еду не ешь?

— Нет, — соврал Лукас.

Он нервно закусил нижнюю губу и посмотрел в пол.

— Может… может, ты все-таки перебрался бы к нам? — Голос матери стал мягким, почти умоляющим. — Все-таки частный дом, уютная деревушка. Я бы за тебя спокойнее была.

Лукас устало выдохнул и потер глаза.

— Мы это уже обсуждали, мам. Мне и в Берлине неплохо. Да и что я там, в вашей баварской глуши, забыл? Там уж точно можно крест на себе ставить. Кроме коров и хозяйства делать нечего.

Иногда он действительно думал: а может, к черту все — и вернуться? Погрузиться в ту тишину, заботу родителей и раствориться. Но это ведь будет признанием, что он проиграл.

— А вот и неправда! — обиделась она. — Нашел бы себе удаленную работу…

— Какую?

— Ну… какую-нибудь. Ты ведь и так пока не работаешь.

— Спасибо, что напомнила.

— Кстати, — не унималась мать, — ты к учебе возвращаться собираешься?

В Лукасе вспыхнуло раздражение, но он смог его подавить и произнес сквозь зубы:

— Собираюсь. Когда-нибудь.

— Когда-нибудь? — Голос ее стал резче. — Лукас, может, тебе стоит сходить к психологу?

Он недовольно цокнул языком и закатил глаза. Стоило матери только позвонить — и сразу психолог. Словно кто-то, покопавшись в его голове, мог собрать все обратно по кусочкам. Нет! Никто не мог вернуть ему прежнюю жизнь. Ни врачи, ни новомодные психологи со своими дурацкими понятиями: не бойся проживать эмоции, не блокируй чувства, не убегай от реальности…

От одной только мысли об этих словах Лукаса передернуло. А что, если его заточение и есть средство спасения? Что, если именно так ему проще выживать, проживать однотипные дни? Так он хоть как-то справляется с утратой.

— Не начинай, мам, — наконец выдавил он.

— Что — не начинай? Что?! — рассердилась женщина. — Я ведь волнуюсь за тебя! Ты совсем интерес к жизни потерял, а это…

— Ой, тут кто-то в дверь звонит, — перебил он без тени смущения. Вспыхнувший гнев наполнил Лукаса до краев, и, чтобы не взорваться, он должен был оборвать эту бессмысленную перепалку. — Потом наберу. Все. Не переживай. Целую. Пока.

— Что не пережи…

Лукас не дал ей договорить — решительно ткнул пальцем в кнопку отбоя. Движение было настолько резким, что телефон, потеряв равновесие, громко ударился о столешницу.

На мгновение парень прикрыл лицо ладонью и с силой сжал виски. Голова гудела, будто пчелиный улей переселился под череп. Именно поэтому он и не любил подходить к телефону.

Неужели родителям было так тяжело понять, что ему требовался покой, а не промывание мозгов? Он и сам прекрасно знал, что уже слишком долго находится в изоляции. Только какой смысл указывать на вещи, которые ему и так очевидны?

Уж лучше бы дали совет, откуда черпать те самые силы, и как наконец вернуться к нормальной жизни. Хотя… стоило ли ему вообще мечтать о нормальной жизни, если прочти год он прикован к инвалидному креслу, а врачи уверяют, что ходить он больше никогда не сможет?

После разговора Лукас чувствовал себя выжатым. Он прокатился к кровати, решив выкурить еще одну сигарету, но, нащупав пустую упаковку, с досадой выругался:

— Черт побери.

Он глянул в окно. За занавеской мигали огни вечернего города. Он снова не заметил дня. А сколько еще таких дней в запасе? Курить захотелось еще сильнее.

Что ж, ничего не поделаешь.

Лукас направился в коридор. Подъехал к зеркалу и оглядел себя. На него смотрел молодой худощавый парень с неухоженной бородой. Белая мятая футболка в жирных пятнах, черные спортивные штаны, облепленные пылью, кажется, всей пылью квартиры. Волосы торчали во все стороны, как выжженная солома.

Да уж. Вид — уличного бомжа, ей-богу.

Он махнул рукой.

Плевать. И так сойдет.

Лукас стянул с крючка кепку, надел ее, опустив козырек пониже, чтобы скрыть лицо, и окинул себя взглядом еще раз.

— Вот так-то лучше.

С комода взял барсетку, достал из нее кошелек и пересчитал деньги.

Девяносто два евро. Негусто. Когда он вообще успел просадить всю выплату? Открыл на телефоне приложение интернет-банкинга. Там — чуть меньше ста. Да уж. С такими расходами до следующей социальной выплаты не дожить.

— А впрочем, все равно, — пробормотал он. — Как-нибудь справлюсь.

Прихватив ключи, открыл дверь и выкатился на лестничную площадку. Хорошо хоть лифт в доме есть. Нажал кнопку — двери тут же разъехались.

Лукас поймал свой взгляд в тусклом зеркале лифта и, не выдержав, отвернулся, будто чужой, неприятный ему человек смотрел оттуда на него.

Спустя минуту он уже катил по тротуару, вдыхая полной грудью свежий воздух.

Круглосуточный магазин был недалеко: нужно только проехать вдоль улицы, пересечь дорогу и свернуть на соседнюю.

Вечерний Берлин стих. Город затаился в ожидании сна.

У светофора Лукас остановился, дожидаясь зеленого. Машины, светя фарами, мчались по дороге. Парень наблюдал за этим чарующим танцем света, и на мгновение его охватила меланхолия. Собственное существование вдруг показалось… бессмысленным.

Кто он теперь и что осталось от его жизни?

Мир вокруг продолжал течь своим чередом. Как будто все это — кино, а Лукас просто зритель, без права участия, без возможности выйти на сцену.

Того Лукаса, что был в главных ролях, больше нет. Он погиб в аварии. Его настоящее тело, его сознание — всего лишь фантом. Он — осколок прежнего Лукаса.

Он — никто.

Парень ненавистно уставился на бесчувственные ноги. Захотелось ударить по ним. Со всей силы. Со всей яростью. Он сжал кулаки. Ногти больно впились в кожу — только этой боли он, кажется, не чувствовал. Душевная боль была куда сильнее. И как от нее избавиться — Лукас не знал.

Машины остановились. Загорелся зеленый, но он не заметил. Он был в своих мыслях. В ненависти к себе.

Что, если бы у него получилось вывернуть руль?

Что, если бы он съехал на обочину?..

Свет фар вновь заскользил по асфальту. Его рука сама сделала движение, толкнула колесо.

И вдруг…

Глава 2.Шанс.

Лукаса ослепил свет фар. Он в страхе вскинул руки и в тот момент, когда машина с визгом затормозила, лишь слегка задев его коляску, — по-настоящему пожалел о содеянном.

— Какого черта ты творишь?! — На дорогу выбежал перепуганный водитель. Он навис над парнем, злобно тараща глаза. Казалось, еще немного — и они вылезут из орбит. — Совсем из ума выжил? Не видишь, красный горит?!

Юноша не знал, что ответить. Придя в себя, не придумал ничего лучше, как просто… уехать. Как раз загорелся зеленый, и он, не оборачиваясь, пересек «зебру».

В спину ему летели проклятия и ругань.

Дурак. Что тут еще скажешь?

Лишь теперь до него дошло: он не готов закончить все таким вот образом. Да, его жизнь пошла кувырком, все разрушилось, но… чтобы самому поставить точку?

Нет. Он уже взвалил на душу один тяжкий грех. Стоит ли добавлять второй?

Сердце бешено колотилось. Пальцы дрожали, с трудом слушались. С превеликим трудом Лукас добрался до магазина, въехал внутрь по пандусу и вытащил из холодильника упаковку пива. Пошарил по полкам в поисках копченых колбасок, затем направился к кассе.

Очередь уже собралась. Никто не обратил внимания на парня в инвалидной коляске. Разве что один — молодой человек с восточной внешностью. Он бросил короткий взгляд и тут же, будто устыдившись, уставился на стеллаж с сигаретами.

Когда дошла очередь, Лукас вывалил товар на прилавок и попросил две пачки сигарет. Рассчитался — и был таков.

На Берлин уже опустились сумерки. В воздухе стоял запах цветущей сирени. Парень остановился, огляделся, ища дерево, откуда шел этот аромат. За временем он больше не следил и теперь с удивлением осознал: город расцвел. Пока сидел в добровольном заточении, незаметно пришла весна, принося с собой дыхание обновления и тихое предчувствие чего-то нового.

Высокие деревья шелестели пышной листвой. В темном небе зажглись первые звезды, а над телебашней повис серебряный серп луны. Странное чувство охватило Лукаса — точно он впервые за долгое время увидел город. И когда успел забыть, насколько красивым может быть ночной Берлин? Красота длилась лишь мгновение. Громкий хлопок петарды — и волшебство рассеялось. Усталость разлилась по напряженному телу, и Лукас покатил домой.

Вкатившись в подъезд, немного постоял, дожидаясь лифта. Когда двери наконец разошлись, поднялся на свой этаж, и в полумраке у квартиры разглядел высокую фигуру. Незнакомец обернулся, и напряжение, которое уже успело подскочить к горлу, тут же сменилось приятным удивлением.

— Йенс? Что ты тут делаешь?

— Привет, брат! — расплылся в улыбке широкоплечий парень. Он подошел и крепко пожал Лукасу руку.

Йенс, как всегда, выглядел безупречно. Родители его были мексиканцами, и кожа имела теплый оттенок молочного шоколада. Белая рубашка безукоризненно чиста, синие джинсы свободного кроя, кроссовки на высокой подошве. Короткие волосы, уложенные гелем, чернели как уголь и отливали легким блеском даже в тусклом свете коридора.

— Твой телефон что, накрылся?

Карие глаза буравили его с такой настойчивостью, что Лукасу стало не по себе. А стоило вспомнить, как он сейчас выглядит, — краска прилила к лицу. Как же не вовремя решил навестить его Йенс…

— Да нет, — протянул Лукас и быстрым движением пригладил торчавшие волосы.

— Я тебе раз сто звонил, а ты — ни ответа, ни привета. Я уж думал, случилось что.

— Все в порядке, — пробормотал Лукас, стараясь не встречаться с ним взглядом.

Йенс покачал головой и снова оглядел друга. На этот раз — с неприкрытой жалостью. Лукас ощутил, как в груди поднимается злость. Он готов был выругаться, прогнать Йенса… но сдержался. Что поделать — вид у него и правда был, мягко говоря, не лучшим.

Сам себя до такого довел.

— А так и не скажешь, — тихо заметил Йенс, кивнув на бутылки пива у него на коленях. — Пытаешься запить горе?

Вот тут Лукаса прорвало.

— Отвали, Йенс, — рявкнул он и резко крутнул колеса, доставая ключи.

— Эй…

— Просто уйди, — процедил он сквозь зубы.

— Я… я не хотел тебя задеть.

Йенс осторожно положил руку ему на плечо, но Лукас тут же стряхнул ее. Справившись с замком, он въехал в квартиру, развернулся и, посмотрев с обидой на друга, толкнул дверь. Однако Йенс ловко подставил ногу. Дверь глухо ударилась о его ботинок и отскочила назад, чуть не задев Лукаса.

— Упс. Прости, — с самым невинным видом сказал Йенс, переступая порог.

— Чего тебе надо? — Лукас скрестил руки на груди, заняв оборонительную позицию.

— Хотел просто навестить, — спокойно пояснил тот. — Узнать, как поживает мой лучший друг.

— Узнал? Теперь можешь валить.

— Ну…

— А теперь проваливай! — Повторил он еще резче и с грохотом поставил банки пива на комод.

Йенс хорошо знал своего лучшего друга. Они были неразлучны со школьной скамьи, вместе переехали в Берлин, выбрали одну профессию, учились в одной группе. Потому и не стал обращать внимания на его ворчание. Спокойно захлопнул дверь, включил свет и присвистнул.

При искусственном освещении даже Лукасу его квартира показалась самым что ни на есть настоящим притоном. Ситуацию усугублял не только грязный пол, устланный жестяными банками, но и брошенная по углам и на кресле одежда. Створки шкафа были распахнуты, а из полок, словно внутренности распоротого животного, висели разноцветные вещи.

Глаза не знали, куда деться от стыда.

Как же я докатился до такого?

Если бы не фрау Бенке…

— Да уж, — произнес Йенс с горькой усмешкой. — А ты, брат, время зря не теряешь, как я посмотрю. Готовишься к конкурсу «Самая грязная квартира Берлина»?

Он прошел в комнату, не удосужившись даже снять ботинки. Впрочем, при нынешнем положении лишняя пара следов картины не испортит.

— Господи… — протянул он, осматривая комнату. — Меня, конечно, трудно чем-то удивить, но тебе это удалось. Мы с тобой когда последний раз виделись? Месяца два назад? И ты хочешь сказать, что это ты все успел за два месяца?

— Э… ну, вообще-то… — Лукас въехал в зал. — За четыре дня.

— За сколько?! — с искренним удивлением воскликнул Йенс.

— За четыре. Если сорить каждый день — вполне возможно.

Йенс, осторожно переступая через пустые банки, нагнулся к креслу, убрал в сторону одежду и плюхнулся на мягкое сиденье. Расставил ноги, положил руки на подлокотники и еще раз оценил масштабы бедствия. Взгляд стал серьезным. Он поджал губы, о чем-то подумал… и поднял на Лукаса глаза, полные горькой скорби.

— Так нельзя, — тихо произнес он.

Сердце сжалось. Лукас отвел взгляд и виновато опустил голову. Он уже чувствовал: сейчас последует длинная нотация. И ведь Йенс будет прав. От этого становилось только хуже.

— Я не хочу тебя задеть, — мягко продолжил друг. — Правда. Ты мне не безразличен. Но то, как ты сейчас живешь, — пугает. Нас всех пугает. Вчера я говорил с твоей мамой, и она чувствует то же самое. В последнее время ты не просто отдалился… ты будто построил вокруг себя стену.

Он замолчал, сжав пальцы.

— Мы волнуемся не потому, что думаем, будто ты не справишься, — Йенс отвел глаза, протяжно выдохнул, подбирая слова, — а потому что боимся тебя потерять. Да, этот год для всех нас выдался нелегким. Особенно для тебя. Но нам вдвойне больнее смотреть, как ты… сдаешься. Понимаешь?

Они встретились взглядами: Йенс — с тревогой и печалью, а Лукас — с изумлением и болью.

— Жизнь подарила тебе еще один шанс…

— Это не шанс, — прошептал Лукас, покачал головой и уставился в окно. Жгучая обида подступила к горлу, грозя задушить в своих железных объятиях.

— Что, прости?

Он медленно повернулся к Йенсу. Голос с надрывом дрогнул:

— Это… — Лукас кивнул на свои ноги. — Это не шанс. Это… издевательство!

Йенс вздохнул:

— Я понимаю, тебе тяжело принять…

— Нет, ты не понимаешь! — сорвался Лукас. — Никто из вас не понимает! Каково это — стать калекой в двадцать? Когда ты только начал жить, когда у тебя вся жизнь впереди? Каково это — понимать, что ты больше никогда не пойдешь? Не побежишь по пляжу, не прыгнешь в море, не станешь встречать рассвет на берегу?!

Он сжал кулаки.

— Я даже встать с кровати не могу без труда. Думаешь, я сам выбрал все это?! Думаешь, я хотел стать таким?! Я… я ненавижу себя. Ненавижу за то, что ВЫЖИЛ. Я должен был умереть. Вместе с ней. Мы должны были уйти вместе. Но нет…

Он с горечью улыбнулся.

— Судьба решила иначе. Отняла ее. И приковала меня к этому креслу. — Лукас до белых костяшек сжал кулаки и ударил ими по подлокотникам. — Уж лучше бы я умер, чем так…

Повисла тяжелая тишина. Только прерывистое дыхание Лукаса разносилось по комнате. В висках громко стучала кровь.

Йенс молча поднялся. Подошел, положил руку ему на плечо и крепко сжал. Взглянул мягко, но твердо. И тихо сказал:

— Джесси бы… ужаснулась. Если бы увидела, до чего ты себя довел.

Он похлопал друга по плечу и направился на кухню.

— Откуда ты знаешь?! — выкрикнул Лукас, обернувшись. Но Йенс ничего не ответил.

Он исчез за дверью, а Лукас остался в пустой, грязной комнате, терзаемый злостью, болью и жалостью к самому себе.

Из кухни донесся звук воды. Зазвенела посуда.

Слезы внезапно потекли по щекам. И на этот раз Лукас не стал их сдерживать.

Пока Йенс наводил порядок, он сидел в коляске и оплакивал свою судьбу.

Джесси…

Как бы ему хотелось, чтобы она была рядом. Чтобы можно было прижаться к ней, зарыться лицом в ее волосы, вдохнуть сладковатый аромат духов, коснуться теплой, мягкой кожи…

Он не был на ее похоронах. Тогда, в больнице, его тело еще боролось за жизнь. Бессмысленно. Лукас часто жалел, что не смог даже попрощаться. Хотя… может, и к лучшему. Он не видел ее такой. И в памяти она осталась прежней — лучезарной, жизнерадостной, амбициозной.

Последнее воспоминание — ее улыбка, которая в одно мгновение превратилась в крик. Джесси указывала куда-то вперед, что-то кричала. Тогда он посмотрел на дорогу.

«Мазда». Проклятая «мазда».

Он всхлипнул и шмыгнул носом. Потянулся за бумажным полотенцем, что стояло на компьютерном столе. Высморкался. Взгляд невольно зацепился за фотографию.

Год… они были счастливы всего год.

Лукас скомкал салфетку и бросил ее на стол. Выдвинул ящик и достал синюю папку. В ней хранились вырезки из заметок Джесси. Она училась на журналиста, подрабатывала в редакции. Все свои тексты аккуратно вырезала из газет и складывала сюда — с той самой щепетильной любовью, с какой он теперь к ним прикасался.

Он пролистал файлы и остановился на фотографии размером А4. Странно — совсем не подходящее для нее место. Лукас достал снимок и внимательно вгляделся. Маленькая Джесси обнималась с девочкой постарше. Каштановые волосы той завивались на концах, а большие карие глаза, отливающие глубоким болотным оттенком, пронзительно смотрели в объектив. Девочка была ему незнакома, и все же этот взгляд… Казалось, он уже встречал его где-то прежде.

Лукас перевернул снимок. На обороте виднелась надпись, выведенная синей ручкой:

Я и моя любимая Трель. Всегда скучаю, даже когда ты совсем рядом.

Он вновь взглянул на фотографию. Трель? Он не припоминал, чтобы у Джесси была подруга с таким именем. Впрочем, существовало ли подобное имя вообще? Скорее, это было прозвище. Лукас знал Джесси не так уж долго — всего год с небольшим, — однако она успела познакомить его со всеми своими подругами. Память на имена у него была неважная, и сколько ни напрягал он воспоминания, припомнить, кого Джесси называла Трель, так и не смог.

Взгляд его вновь скользнул по возлюбленной на снимке. Он улыбнулся. Пухлая, с круглыми щечками — но какая милая…

Слезы брызнули из глаз. Он поспешно захлопнул папку, не в силах выдержать боль, и убрал ее на место.

Поднял фоторамку, прижал к груди, потом — к губам.

— Джесси… — прошептал он, целуя стекло. — Я так скучаю… Почему ты не забрала меня с собой? Почему оставила здесь?.. Без тебя… я… не хочу жить.

Он смотрел на ее лицо с нежностью и обидой. Противоречия рвали изнутри. Как же ему не доставало этой непоседливой, смеющейся, всегда куда-то спешащей девушки.

Капли слез скатились по стеклу, запятнав образ Джесси. На мгновение ему показалось, что она плакала вместе с ним.

Вдруг за спиной что-то грохнулось. Лукас вздрогнул, чуть не выронив рамку, и обернулся. На полу лежала обрушившаяся книжная полка. Он поставил фотографию на место и медленно подъехал к разлетевшимся книгам — одна из них была раскрыта.

В комнате будто стало меньше воздуха: тяжело, вязко, давяще.

— Эй! У тебя все в порядке? — послышался голос Йенса из кухни.

— Да… полка упала, — отозвался Лукас, бросив взгляд на хаос у стены. — Видимо, крепления не выдержали.

— Не прибило хоть?

— Как видишь, — сказал он, скатываясь ближе, и потянулся к книге.

— Оставь. — Йенс выглянул в дверной проем и быстро оценил разрушения. — Сейчас закончу здесь и разберусь.

— Ладно, — кивнул Лукас. Но книгу все же поднял.

Он пробежался глазами по содержанию. Это была книга Джесси, по основам журналистики. Страницы были исписаны ее пометками, но взгляд зацепился за нечто странное: два слова, обведенные в кружок.

Он склонился ближе.

«Не».

«Сдавайся».

Сердце екнуло. Лукас повторил про себя:

— Не… сдавайся…

Тело охватила дрожь. Он еще раз перелистал страницу, но больше ничего странного не увидел.

Что-то коснулось его плеча. Что-то ледяное. Он вздрогнул, уронив книгу, и обернулся.

Рядом никого не было. Но он точно знал — в комнате он не один. Чье-то незримое присутствие заставило сердце пропустить удар. Лукас насторожился, прислушиваясь, но, кроме собственного пульса, гудящего в ушах, ничего не слышал.

Кажется, он сходит с ума.

Сдавило грудь. Комната вдруг показалась чужой, враждебной, пропитанной напряжением. Он поспешно повернул коляску и покатил в кухню, к Йенсу. В этот момент ему мучительно остро… не хотелось быть одному.

Друг к этому времени уже вымыл посуду, аккуратно разложил ее на полотенце и теперь чистил картошку. Завидев Лукаса, он поднял карие глаза и усмехнулся уголком губ:

— Не хочешь помочь? — Йенс продемонстрировал наполовину очищенный клубень.

Лукас сдержанно кивнул, стараясь скрыть свое напряжение, взял нож и присоединился. В тесной кухне для двоих — с его инвалидной коляской — проход окончательно перекрывался.

— А с чего вдруг ты решил устроить ужин? — поинтересовался он, пробираясь поближе к раковине. Лукасу хотелось отвлечь свои мысли простым разговором.

— Я заглянул в холодильник и понял, что нормальной еды ты, скорее всего, не ел уже дня четыре. Видел, что куриная грудка стухла?

— Да? — изобразил он удивление.

— Воняет жутко. Я ее в целлофановый пакет завернул и выкинул. У тебя, кстати, кроме картошки вообще ничего нет. Разве фрау Бенке не ходила за продуктами?

— Ходила. Только я все уже съел, — пробурчал он, решив не вдаваться в подробности.

На самом деле фрау Бенке в тот понедельник только убиралась. Готовила она плохо: жирно, безвкусно, а главное — слишком много. Стоило послать ее за продуктами, как она тут же предлагала заготовить на неделю вперед. Лукас не знал, как вежливо отказаться. В итоге придумал, будто хочет хоть немного сам заботиться о себе. С тех пор ел полуфабрикаты. Они и то были вкуснее ее стряпни.

Йенс окинул его взглядом с ног до головы:

— А по тебе и не скажешь. Мне кажется или ты похудел?

— Не думаю. Наоборот, пару кило набрал.

— Да тебе бы не помешало и десять, — прищурился Йенс. — А ты не хочешь переодеться во что-то более чистое? — Он кивнул на заляпанную футболку. — И душ не помешал бы. Прости, конечно, но от тебя… воняет. — Он демонстративно сморщил нос.

Лукас уставился на друга. А потом они оба рассмеялись.

— Нет, серьезно. Лучше оставь эту картошку и иди в ванную. Я тут сам ужин приготовлю.

— Все так плохо?

Вопрос был скорее риторическим. Лукас и сам знал, насколько запустил себя. Принюхался — и скривился. Запах пота въелся в ткань вместе с дымом сигарет и пивом, которое он как-то пролил на себя.

Удивительно, как он сам раньше этого не замечал.

— Да хуже некуда. Ты, кстати, сам справишься? — уже из кухни спросил Йенс.

— Справлюсь.

На самом деле это было не так уж сложно. Родители сделали все для его удобства. Туалет оборудовали дополнительными поручнями, позволяющими справляться без посторонней помощи. В ванной установили электрический подъемник. Правда, несколько раз, пересаживаясь, он умудрялся падать — и надолго терял всякое желание заходить туда снова.

А для кого ему, собственно, хорошо выглядеть? Для себя, что ли?

Если бы Джесси была жива…

«Не сдавайся», — отозвалась в памяти надпись из книги.

Легко сказать.

Он вспомнил, как Джесси всегда говорила, что ему идет, когда он выбрит. Юноша сглотнул и потянулся к станку.

Из ванной Лукас выехал совсем другим человеком. Влажные волосы, чистая рубашка, свежее, выбритое лицо. Йенс даже присвистнул, увидев его.

— Вот теперь похож на моего старого друга. Одежду-то грязную в стирку бросить не забыл?

— Обижаешь.

Друг как раз ставил тарелки на стол. От аппетитного запаха у Лукаса засосало под ложечкой.

Йенс готовил отменно. Даже самая простая картошка в его исполнении имела вкус… дома.

— Сколько тебе картошки накладывать?

— Чем больше, тем лучше.

Йенс расплылся в довольной улыбке, взял кастрюлю с плиты и разложил пюре по тарелкам. Затем снял сковородку и положил каждому по сардельке с тягучей сырной начинкой.

— Где ты их нашел? — удивился Лукас.

— В холодильнике, конечно. За той самой протухшей грудкой. Не волнуйся — они были в заводской упаковке. Срок годности в порядке.

Ужин начался молча: оба были слишком голодны, чтобы говорить. Но когда самый острый голод прошел, Йенс стал есть медленнее. Поглядывал на Лукаса, будто подбирая слова.

— Что? — не выдержал тот.

— Да так… Думаю.

— И о чем же?

Йенс откинулся на спинку стула и снова взглянул на друга. Взгляд был настолько пронзительный, что Лукасу показалось — он не просто смотрит, он ищет его душу.

— Думаю… как бы я изменился, если бы оказался на твоем месте. Если бы со мной случилось то же самое.

В кухне повисла тишина. Лукас положил ложку и внимательно посмотрел на Йенса.

— Не думай об этом, — тихо сказал он. — С тобой такого никогда не случится.

— Откуда ты знаешь? Ты ведь тоже не ожидал.

— Йенс…

Он хотел сказать, что не стоит забивать голову тем, чего, может быть, никогда не произойдет… но запнулся. Мысль, вспыхнувшая в голове, была совсем иной.

А ведь он и правда никогда по-настоящему не пытался принять случившееся. Он все время бежал от реальности. Прятался в четырех стенах, предавался самобичеванию и, что хуже всего, жалел себя. Он винил высшие силы, винил Джесси, что она оставила его, винил себя, красный внедорожник, но ни разу не задумался о том, как жить дальше. Вернее, такая мысль возникала в его голове, но он тут же от нее избавлялся.

А если бы это случилось с Йенсом? Принял бы он такое испытание с достоинством? Смог бы держаться?

Наверное, да. Йенс был крепче. Упрямее. Настоящий кремень. Он всегда был сильнее — и не только телом. Йенс имел внутренний стержень, а Лукас… Он был всего лишь листком, сорванным ветром. Он не боролся. Он жаловался и ныл.

А Йенс бы взял себя в руки. Научился бы жить в новом теле.

Осознание собственной ничтожности захлопнуло Лукасу рот. Он не смог выдавить из себя ни слова.

Йенс не отводил глаз, ожидая, когда тот наконец закончит мысль. Но, кроме его имени, друг больше ничего не произнес. Тогда Йенс протянул руку и крепко сжал его ладонь.

— Я горжусь тобой, Лукас.

Сердце пропустило удар.

Эти слова вонзились в самую суть. Глаза защипало, как от дыма.

— Гордишься? — переспросил он, будто не поверил.

— Да. Ты сильный, Лукас. Очень сильный. Посмотри, с чем тебе пришлось столкнуться. Сколько боли ты пережил. Не каждый бы смог принять такие перемены.

— Принять? — Он все больше запутывался. Йенс… правда говорил о нем?

— Я бы… не знаю, что бы я делал на твоем месте. А ты справляешься. Пусть не идеально, как всем бы нам хотелось, но… справляешься. Я правда горжусь тобой.

— Но… я ведь…

— Да, ты немного запустил себя… — Йенс вновь окинул его взглядом. — Но посмотри на себя сейчас. Ты принял душ, надел чистую одежду. А главное — в глазах у тебя появился огонь. Когда я пришел сюда, ты был похож на побитую собаку.

На сердце Лукаса будто плеснули целую канистру лечебного бальзама.

Он и представить не мог, как сильно ему не хватало простых слов поддержки. Глаза снова наполнились слезами. Он не стал их сдерживать перед другом. Пусть льются. Пусть.

Йенс поднялся и крепко обнял его.

— Плачь, Лукас. Плачь, — тихо говорил он. — Хватит держать все в себе. Оно ведь как раз и мучает тебя. Пожирает изнутри. Но ты справишься, слышишь? Я знаю — ты справишься. Ты сильнее, чем сам думаешь.

Слезы жгли, но внутри действительно стало чуть легче.

Нет, боль никуда не делась — она сидела глубоко, словно ржавый гвоздь в груди.

Но впервые за долгое время Лукас почувствовал: может быть, он и правда способен жить с этой болью. Смириться. Принять себя нового.

Конечно, душевные раны не заживают за один вечер. Им нужно время. Но верное начало положено.

Он шмыгнул носом и отстранился от друга.

— Спасибо, — выдохнул Лукас. — Спасибо, что пришел.

И эти слова прозвучали не просто искренне — они исходили из самого сердца.

Если раньше Лукас злился на Йенса, таил обиду, стеснялся лишний раз посмотреть ему в глаза, то теперь понимал: Йенс сделал все правильно. Он пришел. И пусть против воли, но вытащил его из этого уютного, затягивающего болота. Расшевелил.

А это — самое большее, что тот мог для него сейчас сделать.

— Я как чувствовал, — усмехнулся Йенс, снова усаживаясь на стул. Он доел остатки картошки, потом покосился на чайник. — Может, чаю?

— Не, я пас, — ответил Лукас, вытирая щеки.

— Кстати… знаешь, чего бы мне хотелось, окажись я на твоем месте?

— И чего? — Голос все еще дрожал.

— Не только слов. Действий.

Лукас насторожился. Взгляд Йенса стал уж слишком задумчивым. Он явно к чему-то вел.

— Ты почти год сидишь в этих четырех стенах. Не думал о том, чтобы вернуться к учебе?

— Не поверишь… — усмехнулся Лукас. — Мама сегодня то же самое спрашивала. Вы что, сговорились?

Он проглотил последнюю порцию картофельного пюре.

— Ну… — друг потянулся за тарелками. — Не то чтобы сговорились… но кое-что обсудили. И пришли к одному выводу.

— К какому?

Йенс поставил посуду в раковину, включил воду и принялся мыть тарелки.

— Тебе пора выбираться из своего убежища, — сказал он, не оборачиваясь. — Выходить в свет. Общаться. Заводить новые знакомства. Я не думаю, что одиночество пойдет тебе на пользу. Скорее наоборот — оно может только навредить.

Лукас потупил взгляд.

Одна его часть была согласна с другом, но вторая — сопротивлялась.

Вода плескалась в раковине, и в этом звуке было что-то по-настоящему успокаивающее.

— Не думаю, что я готов…

— А когда будешь?

— Ну… может, со следующего месяца начну.

Йенс прыснул смехом:

— Да ты и через год будешь говорить «со следующего». Нет, Лукас. Жизнь не ждет. И если ты не двинешься с места — она просто пройдет мимо.

— Я уже понял… но…

— Но?

Йенс вытер руки полотенцем и развернулся к нему, облокотившись о край столешницы.

— Дайте мне время, — тихо сказал Лукас. — И ты, и родители… Я обещаю, что начну жить. Просто… не сразу. Постепенно. По чуть-чуть.

Йенс посмотрел на него с мягкой, понимающей улыбкой — без укоров и давления.

— В городской библиотеке освободилось место помощника архивиста по оцифровке, — небрежно бросил друг, убирая полотенце. — Не хочешь начать с этого? Работа тихая, вдали от лишних глаз. Ну, разве что с парой коллег. Только ты и старинные книги. А? Как тебе идея?

— Ну… не знаю, — замялся Лукас.

— Да брось. Это же идеальный старт. Спокойная обстановка, минимум стресса.

— Не думаю, что им нужны… такие, как я. — Лукас махнул рукой в сторону колеса. — Калеки.

— Да тебя, наоборот, с руками и… ну, ты понял, — усмехнулся Йенс. — Ты ведь учился на архивариуса. Помнишь, как тебе нравилось рыться в старых документах? А тут — настоящие раритеты. Неужели не хочется снова прочувствовать, что ты на своем месте? Заодно и отвлечешься.

Лукас опустил глаза. Йенс был прав. Он действительно обожал свою профессию. Мечтал когда-то о собственном доме с личной библиотекой, где будет пахнуть кожей и пылью, где будут жить старинные книги — и рядом с ними Джесси, устроившая себе уютный уголок, чтобы писать среди шелеста страниц. Ей хорошо работалось среди книг.

— А какая библиотека? — спросил он осторожно.

— На Унтер-ден-Линден. Старинное здание, богатая история, никакой стерильной пластмассы — только камень, дерево, мраморные колонны, высокие потолки… Все, как ты любишь.

Лукас задумался. Предложение звучало заманчиво. Но тут же в голове поднялся целый шквал тревожных мыслей: как он доберется? Насколько раньше ему придется выезжать, чтобы успеть? Ездить на такси для инвалидов или на городском транспорте? Есть ли в здании пандусы? Лифт? А главное — как на него будут смотреть?

— Не знаю… — пробормотал он. — Все-таки я еще не готов. Как только подумаю, что мне придется показаться им… вот так…

— Поздно, — спокойно перебил Йенс.

— Что? — Лукас моргнул, не поняв.

— Тебя туда уже пригласили на собеседование.

— Что?! — Он вытаращил глаза. — Как такое возможно?

— Я же говорил: будь я на твоем месте — хотел бы не только слов, но и действий. Я отправил им твое резюме. Еще на прошлой неделе. Они заинтересовались. Ждут тебя в понедельник. В десять утра.

Лукас был до глубины души потрясен этим известием.

— Ты что, издеваешься? — Голос его срывался. — Как ты мог? Даже не предупредил! А если я… если я не хочу?!

— Я знал, что ты не захочешь. Именно поэтому и не стал говорить заранее.

— Это за моей спиной! — Он покраснел от гнева. — Ты не имел права, Йенс!

— Зато я имею право волноваться за друга, — спокойно ответил тот и, не теряя выдержки, присел рядом на корточки. Смотрел снизу вверх, будто говорил с перепуганным ребенком.

— Лукас, — мягко начал он. — Отбрось обиду и просто послушай. Это отличное место. Тебя там никто не осудит. Никто не будет таращиться. Ты вернешься к любимому делу. Начнешь привыкать к обществу — потихоньку, своим темпом. Ты ничего не теряешь, просто попробуешь. Пожалуйста. Ради себя. Ради родителей.

Он говорил с такой искренностью, с таким теплом и заботой, что Лукас опустил взгляд.

В груди скреблось тяжелое сомнение, но где-то глубоко, в самых темных слоях души, вдруг вспыхнула крошечная, едва заметная искра.

А если не сейчас, то когда?

— Я подумаю, — сказал он совсем тихо.

Глава 3.Библиотека.

Лукас проснулся от трели будильника. Солнце уже поднялось, а шум проезжающих машин за окном становился все громче. Он разлепил глаза, привычно уставился в белый потолок и тяжело вздохнул.

Снова здесь.

За ночь ничего не изменилось.

Хотя… Он приподнялся на локтях и огляделся. Комната была чистой. Нет, ему это не приснилось. Бутылки, пыль, мусор — все исчезло. Йенс был не в силах ждать понедельника и написал с номера Лукаса фрау Бенке, предупредив, чтобы она не приходила на этой неделе. Он решил сам убраться. Он даже устроил генеральную стирку. Перебрал вещи и отправил на свалку безнадежно поношенные. От его заботливых рук воздух в квартире сделался чище, дышать стало посвободнее.

На полу у телевизора лежал надувной матрац, накрытый простыней и серым пледом. Подушка скатилась и небрежно валялась рядом. А когда-то Лукас подумывал его выбросить, в гости с ночевкой к нему редко кто-то наведывался. Но из-за чрезмерной лени он так этого не сделал. Выходит, не зря. Йенсу, правда, пришлось повозиться, чтобы надуть матрац, да и воздух держал он уже не так хорошо, но спать вроде как было можно. По крайней мере, он за ночь не сравнялся с полом.

Из кухни доносился звон посуды, закипающий чайник и шипение яиц на сковороде. Все это звучало так буднично, так по-домашнему, что Лукас закрыл глаза и на мгновение снова оказался ребенком — в родительском доме.

— Э-э-эй! Пора вставать! — донесся из кухни голос Йенса.

Он едва сдержал усмешку. Друг вел себя как заботливая мамочка. В тот вечер Йенс сам вызвался остаться и провел с ним все выходные. Не только привел квартиру в порядок, но и — что куда важнее — «вывел его в люди». Хотя точнее было бы сказать: вытащил.

Несмотря на хорошую погоду, Лукас не горел желанием выходить из дома. Ему было куда проще остаться в четырех стенах, чем разъезжать по городу в инвалидном кресле. А вдруг еще повстречается кто-нибудь из бывших одногруппников? Нет уж. Только не это.

Но Йенс умел уговаривать.

В выходные они успели побывать в Берлинском зоопарке, прогулялись по Курфюрстендамм — одному из известных бульваров города, усеянному бутиками высокой моды. Пообедали в уютном грузинском ресторане и, наконец, дошли до Унтер-ден-Линден. Лукас догадывался, с какой целью потащил его туда Йенс, но спорить не стал. Друг катил его по тротуару и остановился перед зданием национальной библиотеки — той самой, что сильно пострадала во Вторую Мировую. Купольный зал с высокими колоннами и круглыми окнами был разрушен бомбой и в 1975 году окончательно снесен. На его месте возвели стеклянный куб, в котором теперь находился главный читательский зал и хранилище редких книг.

Йенс вкатил Лукаса под арку, ведущую во внутренний двор. Стены были увиты плющом, а в центре журчал круглый фонтан.

— Ну разве не здорово работать в таком месте? — задрав голову, произнес тогда друг. — А внутри еще красивее.

— Я знаю, — буркнул Лукас. — Мы ходили сюда на экскурсию.

— Ну вот, значит, ты уже представляешь, где будешь работать.

— Будешь? — Лукас поднял бровь. — Я еще не решил, пойду ли вообще на собеседование.

— Пойдешь, — без тени сомнения отозвался Йенс.

— Лу-у-укас! — выдернул его из воспоминаний протяжный голос друга.

Значит, все-таки решил — потащит на собеседование, отметил про себя Лукас.

Он перебрался в кресло, подъехал к столу и выключил противную мелодию на телефоне. В комнату вошел Йенс. С его узких бедер свисал передник, руки он вытирал полотенцем. Смехотворное зрелище.

Улыбку сдержать не получилось.

— А, ты уже встал? — Йенс нашел его взглядом. — И чего смеешься?

— Тебе только чепчика не хватает. Совсем на кухарку бы походил.

— Да ну тебя, — фыркнул Йенс, скомкал полотенце и с силой метнул его прямо в лицо другу.

Удар вышел точный. Лукас не растерялся и ответил, но его бросок оказался куда менее эффектным — тряпка бесформенно осела на полу.

— Собирайся. Через час выходим. — Йенс поднял полотенце и повесил его на спинку стула.

— Куда? — машинально спросил Лукас, хотя и сам все понимал. Сегодня был понедельник. День Х.

— Надень что-то приличное, — продолжил друг. — Завтрак вот-вот будет готов, так что можешь пока умыться.

— Я не пойду. — В голосе звучал вызов. Интересно, как он отреагирует?

Йенс молча посмотрел на него, и в этом взгляде не было раздражения — только усталость и строгость. Юноше вдруг стало стыдно. Друг изо всех сил старается, вытаскивает его из трясины, а он… все равно отмахивается. Кто-то другой давно бы махнул на него рукой. Но не Йенс.

— Ладно. — В голосе юноши прозвучало раскаяние. — Пойду пока в душ.

— Вот и отлично, — кивнул друг.

Умывшись и почистив зубы, он кое-как пригладил непослушные волосы. Да, давно пора бы записаться на стрижку. Хлопнул мокрой ладонью по завивающейся пряди — длинные палки обрамляли лицо и почти доходили до плеч. Хоть хвостик завязывай, честное слово.

Покрутившись перед зеркалом, он открыл один из ящиков и достал машинку для стрижки. Некоторое время просто держал ее в руках, гипнотизируя взглядом. Не мог решиться — стоит ли идти на такую радикальную меру? А вдруг получится некрасиво? Нет. Он вздохнул, положил машинку на место и захлопнул ящик.

Вернувшись в комнату, подъехал к шкафу. Квартирка у него была небольшая — однокомнатная. Взгляд скользнул по вешалкам. Как и предполагал — ничего стоящего. Все тот же берлинский стиль: спортивные, удобные вещи в темных тонах. В итоге остановился на более-менее приличном наряде: джинсах и клетчатой рубашке. Натянуть на себя штаны в кресле было еще той задачей, но Лукас справился. Правда, после таких усилий неплохо было снова в душ...

Из кухни донесся зов Йенса. Тот заботливо расставил тарелки, сварил в турке кофе и поджарил до хрустящей корочки тосты. В субботу они вместе закупились — разумеется, за счет друга. Лукасу было неловко, но спорить до хрипоты из-за жалких пятидесяти евро? Нет уж. До следующей выплаты оставалось две недели, денег почти не было. Йенс, конечно, интересовался его финансовым положением, но получил в ответ только ложь. Зная характер друга, тот непременно всунул бы ему пару сотен — а такого унижения Лукас не смог бы пережить. Того, что Йенс уже сделал за выходные, было более чем достаточно.

Позавтракать молча у них не вышло. Друг в красках расписывал преимущества работы в государственной библиотеке, пытался тем самым вызвать у Лукаса интерес. Что ж, у него это получилось. К концу завтрака он уже твердо решил, что идея поработать там действительно стоящая. Он и сам удивился странному чувству, поднявшемуся откуда-то из глубин, словно какая-то давно позабытая часть наконец возродилась.

Предвкушение.

Да, он предвкушал, когда Йенс помог ему выехать на лестничную площадку. Он предвкушал, пока они спускались в шумное метро. Лукас даже не обращал внимания на людей, которые как селедки в бочке обступили его и перекрыли кислород. Нащупав в себе это позабытое чувство, слегка приподнял уголки губ. Неужели он начинает что-то чувствовать? Раньше ему было совершенно безразлично, что творилось вокруг, а теперь он смотрел на пассажиров: женщина с ребенком на руках, студент с наушниками, пожилая пара, шумная компания подростков — и видел их. Он чувствовал их рядом с собой. Он больше не был заперт в невидимую клетку, которая так умело укрывала его от мира. Он понял, что хочет быстрее увидеть библиотеку изнутри, прокатиться по ее коридорам, подержать в руках старинные книги.

Мысль эта одновременно грела и пугала. А вдруг это лишь мимолетное, зыбкое желание, которое развеется как пустынный песок под дуновением ветра? Он сжал подлокотники кресла и выдохнул.

Хватит бояться, пора действовать.

Дорога от квартиры до городской библиотеки заняла сорок минут. По меркам Берлина — вполне терпимо. Если Лукас устроится туда, ему придется выезжать за час. Особенно первое время, пока он только будет привыкать к самостоятельной дороге.

Кажется, он действительно начал хотеть работать. Но это чувство лопнуло, как мыльный пузырь, едва Йенс подкатил коляску к высоким аркам здания. Лукас вскинул глаза на массивный вход, и сердце забилось в тревоге.

Нет. Еще слишком рано. Он не готов появляться на людях. Захотелось сбежать, укрыться в своей норе, где кроме него никого не было.

Будь он один, наверняка развернулся бы, но сильные руки Йенса уверенно толкали коляску вперед. Они вошли в просторный светлый холл. Взору открылась широкая лестница. Лукас сразу начал искать пандус и испугался, не найдя его. Но Йенс спокойно покатил его к лифту. Кажется, друг был более осведомлен и подкован в передвижении инвалидов, чем он сам.

В последний год Лукас никуда толком не выбирался. Разве что в магазин. Он давно не посещал ни библиотек, ни театров. С Джесси они когда-то исследовали весь Берлин, ходили по галереям, обсуждали экспозиции, устраивали маленькие личные экскурсии. Его жизнь тогда была насыщенной. Совсем не такой, как сейчас.

Йенс выкатил Лукаса из лифта и направился к информационному окошку. За перегородкой сидела пожилая женщина в вязаном жилете.

— Доброе утро! — дружелюбно обратился он. — Моему другу назначено собеседование на десять. Не подскажете, как пройти в этот кабинет?

Йенс что-то открыл в телефоне и протянул его женщине. Она надела очки и, прищурившись, глянула в мобильник.

— Ага. Вам вот туда. — Она указала на дверь у основания лестницы. Взгляд ее с учтивостью на секунду задержался на Лукасе. — Хотя если хотите, могу позвонить, чтобы за вами спустились. Так будет проще.

— Будем признательны, — просиял Йенс.

Женщина набрала внутренний номер, сообщила о визите, куда именно следует отвести гостей и уже через несколько минут к ним подошел охранник. Он вежливо протянул руку, поприветствовав сначала Лукаса, затем Йенса и жестом указал на другую сторону вестибюля.

— Пройдемте. Это крыло для читателей, а рабочие кабинеты у нас в другом корпусе, — сказал он с мягким берлинским акцентом.

Они спустились на цокольный этаж и направились в правое крыло здания. Миновав многочисленные двери и повороты, они наконец остановились у нужной комнаты. Мужчина постучался и, дождавшись разрешения, открыл дверь, пропуская друзей внутрь.

Это был самый обычный офисный кабинет. Светлый, как все здание, и просторный. На одной из стен висела позолоченная рамка, в которой виднелся лист из какой-то старинной книги. Потолок высоко возвышался над Лукасом, створка окна была приоткрыта и ветер тревожил документы, что лежали на дубовом столе. За ним чинно сидел сухощавый мужчина в строгом костюме. Седые волосы, тонкие морщины у глаз, узловатые пальцы, сложенные на груди. Он взглянул на гостей с доброй внимательностью.

— Меня зовут доктор Альберт Гримм, — раздался его низкий голос. — Я руководитель отдела оцифровки и, кроме того, специалист по старопечатным книгам и рукописям. Рад, что вы смогли прийти. Вы — Лукас Хофнер, верно?

— Да, — кивнул он.

— А вы?

— Я его друг. Йенс Бербок.

Альберт надел очки, достал папку и вытащил оттуда два листка. На одном красовалась фотография Лукаса. Ну конечно, его резюме. Юноша метнул взгляд на друга. Ишь какой засранец, даже фотку откопал.

— Я ознакомился с вашим резюме. Впечатляет, — сдержанно сказал доктор. Возрастная дрожь выдавала его годы — лист бумаги в руках мелко подрагивал. — Вы учились в Гумбольдт-Университете, факультет архивного дела?

— Да, я закончил второй курс. Потом… по причине здоровья, вынужден был взять академический отпуск. — Голос Лукаса чуть дрогнул, и он опустил глаза.

Альберт слегка поерзал на месте. Казалось, ему было не по себе от этого признания, но он быстро взял себя в руки.

— Понимаю. Что ж, я бы хотел обсудить с вами подробности будущей работы. — Он бросил взгляд поверх очков на Йенса, не без намека.

Тот почесал затылок и вопросительно улыбнулся.

— Йенс? — Лукас посмотрел на него с приподнятой бровью.

— А?

— Обсудить детали. Наедине.

— А! Ой, простите! Уже ухожу.

— Подождите за дверью или сходите в кафетерий. Он на цокольном этаже, сразу возле лестницы, — подсказал герр Гримм.

— Окей! Спасибо.

Когда они остались наедине, Альберт отложил резюме, откинулся на спинку кресла и встретился с Лукасом взглядом:

— Вы были хорошим студентом, герр Хофнер?

Странный вопрос, подумалось юноше, но он быстро нашел, что ответить:

— Думаю, да. У меня были преимущественно единицы и двойки[1].

— Что больше всего вам нравилось в учебе?

— Хм, — он почесал затылок. — Особенно интересовался историей книгоиздания, техникой реставрации и… меня всегда тянуло к старым текстам.

Взгляд юноши устремился вдаль, за спину герра Гримма. В памяти пронеслись студенческие будни — лекции, многочисленные часы в библиотеке. И то самое первое знакомство с Джесси. Они столкнулись у входа. Девушка выносила огромную стопку книг немецких и английских писателей, тома разлетелись по крыльцу, как яблоки из опрокинутой корзины. Лукас нагнулся, чтобы помочь, но Джесси сделала то же самое — и они больно стукнулись лбами. Прижимая руки к ушибам, одновременно подняли глаза. Несколько мгновений просто смотрели друг на друга. Девушка рассмеялась первой.

— Прости мою неуклюжесть, — сказала она робко. — Я вечно несусь сломя голову.

— Да нет, это я виноват, — тут же возразил Лукас. — Обязательно выскочу не вовремя.

Воспоминание было настолько ярким, что юноше показалось: свежий воздух кабинета наполнился тем характерным запахом книг, которые он тогда помогал собирать.

— Пыль, старый шрифт, запах бумаги, — возвращаясь в настоящее, задумчиво произнес он. — Все это было как… портал в другой мир.

Потерянный мир. Путь, в который ему никогда не отыскать…

Лукас моргнул, сдерживая слезы.

На лице Альберта проступила легкая тень печали. Его пронзительные голубые глаза, словно потускневшее стекло, так пристально смотрели на юношу, что того пробрала крупная дрожь.

— А с техникой вы на «ты»? — Герр Гримм оборвал зрительный контакт и потянулся к бумагам. — У нас Canon Zeutschel, сканеры большого формата, и программное обеспечение для работы с TIFF и PDF. Вам с этим доводилось работать?

Лукас с трудом совладал с голосом, подавляя нахлынувшую боль:

— В университете мы проходили курс по сканированию архивов и работе с цифровыми копиями. Я немного работал с Bookeye, ну и в быту сам сканировал часть семейных архивов. У меня даже дома есть старенький A4-сканер. — он неловко улыбнулся.

— Работа сидячая, рутинная, но требует концентрации. Вас это не пугает?

— Наоборот. Мне это подходит. Внимание к деталям — моя сильная сторона. А рутина… мне даже приятно просто делать что-то стабильно.

— Отрадно слышать. А как вы относитесь к командной работе?

— Я не против общения. Хотя не скрою, в данный момент мне проще работать в тишине. — Он взвесил сказанное и уверенно добавил: — Это вопрос адаптации.

— У нас нет давления, — подчеркнул Альберт. — Важно качество, не количество. Хотя… иногда дедлайны бывают. Кстати, как вы реагируете на них?

— Стараюсь не паниковать. Сначала расставляю приоритеты. Если знаю, что не успеваю, не молчу — говорю сразу. Я за честную работу.

Доктор одобрительно кивнул:

— Ваша откровенность подкупает. И последний вопрос. Почему вы решили вернуться к работе сейчас?

Лукас нахмурился и отвел взгляд в сторону. Вопрос для него оказался тяжелым: с ходу не ответишь.

— Хм, — только и выдавил он, прежде чем снова поднять глаза на мужчину. — Могу я до конца быть откровенным?

— Конечно.

— Мне кажется, если я не начну чем-нибудь заниматься — я потеряю интерес к жизни. Я… уже его потерял. И… мне хотелось бы дать себе шанс. Попытаться вытащить себя из… де…

Он так и не смог закончить фразу.

Глаза Альбера еле заметно расширились, кажется, сказанное тронуло его сильнее, чем он ожидал. Собравшись, он напустил на себя серьезности и свел брови к переносице.

— Герр Хофнер, могу я задать вам личный вопрос?

Лукас кивнул.

— Что стало причиной… — Альберт коротким движением головы указал на коляску. — …такой перемены?

— Авария. Она случилась летом прошлого года, — заявить о своей трагедии малоизвестному человеку оказалось не так уж и сложно. — В ней я… потерял не только способность ходить, но и любимого человека.

Альберт опустил плечи и долго смотрел на парня. Затем кивнул и, заметив блеск в глазах собеседника, взял упаковку бумажных салфеток и, поднявшись из-за стола, подал ее Лукасу. Их пальцы на мгновение соприкоснулись, и мужчина тут же отдернул руку, воззрившись на юношу с легким удивлением.

— Простите, мои руки всегда слишком холодные, — виновато произнес Лукас.

— Да уж. — Альберт растянул губы в теплой улыбке.

— Благодарю, — сказал юноша, доставая салфетку. Он высморкался и, смяв бумажку, засунул ее в карман.

В комнате повисла неловкая пауза.

— Я тронут вашей историей, герр Хофнер. Не примите это за жалость — отнюдь нет. Но я был бы рад видеть вас в наших рядах.

Лукас приоткрыл рот, не веря услышанному. Он был убежден, что своими слезами и откровенностью все испортил.

— Нам требуется работник на полную ставку, — продолжил доктор. — Оклад — пятнадцать брутто в час. У нас дружный коллектив и хорошая скидка в кафетерии.

— Звучит заманчиво, — слабо улыбнулся Лукас. — А… моя… — Он опустил взгляд на ноги.

— О, что вы! — Альберт отмахнулся. — Здание полностью оборудовано. Уверен, никаких трудностей возникнуть не должно.

Лукас удивленно вскинул брови. Сказанное показалось не просто странным, а неожиданным. Он-то ожидал, что на него будут смотреть как на неполноценного. Однако складывалось впечатление, будто Альберт больше волновался о его удобствах, нежели о возможных неудобствах, которые мог бы причинить Лукас.

— Повторюсь: я был бы рад видеть в своей команде такого человека, как вы, герр Хофнер. К тому же в будущем вы сможете совмещать работу с учебой, если решите вернуться.

Лукасу не пришлось долго раздумывать. Он уже знал, как ответит, — еще в метро.

— Хорошо, я согласен.

Герр Гримм просиял. Он поднялся, обошел стол и пожал парню руку.

— Я очень рад, герр Хофнер, очень рад. Тогда для оформления договора нам понадобятся ваши документы. Я запишу вам электронный адрес, куда следует их отправить. Как только договор будет готов, я приглашу вас на подписание. Думаю, это произойдет уже на этой неделе — в четверг или пятницу. Сами понимаете, отделу кадров нужно немного времени.

— Понимаю.

— А пока не хотите ли посмотреть свое будущее рабочее место? Оценить наши сканеры?

— Был бы рад.

И это была правда. Лукасу не терпелось познакомиться с внутренней системой, подержать в руках старинные экземпляры книг, ощутить их запах…

Альберт обошел коляску, хотел было развернуть ее к выходу, но Лукас мягко воспротивился:

— Не стоит. Я сам.

— Что вы. Мне абсолютно не трудно. Сегодня вы наш гость. Позвольте я немного поухаживаю за вами, а когда приступите к работе — обещаю вам полную самостоятельность. Насколько это будет уместно, конечно.

Глаза доктора, поддернутые легкой пеленой, тепло встретились со взглядом Лукаса, и тот не смог отказать. Альберт уже катил его по коридору.

По дороге мужчина с живостью рассказывал об истории здания, о тонкостях работы оцифровки, о хранилищах, что располагались внизу, и о режиме работы. К тому времени, как они дошли до будущего рабочего места, Лукас знал о библиотеке практически все.

Когда дверь распахнулась и Альберт вкатил его внутрь, парень приоткрыл рот от восторга. В просторной, с приглушенным светом комнате стояло три мощных агрегата. Один пустовал, а возле двух других трудились женщины. Одна из них как раз готовила книгу к обработке: положила ее на черное полотно и осторожно накрыла стеклом. Сверху нависала железная панель, выполнявшая функцию сканера, а по центру был прикреплен монитор, позволяющий в точности разглядеть получившееся изображение. Женщины на мгновение прервали работу и добродушно поприветствовали вошедших.

— А вот и наша обитель оцифровки, — с гордостью произнес герр Гримм и обвел рукой комнату.

— Невероятно, — только и смог вымолвить Лукас.

Альберт рассмеялся и подкатил его ближе к столам.

— Сканеры спроектированы и собраны у нас в Германии. Так что продукт чисто немецкий. Наша гордость.

— И сколько книг в день можно оцифровать с помощью такого устройства?

— Хм, — задумался доктор. — Все зависит от состояния книги и ее объема. Иногда на оцифровку одной книги может уйти несколько дней.

— Понимаю. И где их брать?

— Книги? Вам их будут приносить.

— То есть я не буду спускаться в хранилище?

— Можете, конечно. Вы получите разрешение. Но разумно ли тратить на это драгоценное время? Этим занимаются другие сотрудники. Ваша задача — исключительно оцифровка.

— Это и к лучшему.

— Фрау Кнапп, фрау Урбан, — обратился Альберт к женщинам, — это ваш будущий коллега, герр Хофнер.

Женщины оторвались от мониторов и уставились на молодого человека.

— Приятно познакомиться, герр Хофнер! Нам как раз не помешает дополнительная пара рук, — отозвалась фрау Урбан, с каштановыми, коротко стриженными волосами. Выглядела она не старше тридцати. Красная клетчатая рубашка, к нагрудному карману которой была прикреплена брошь в форме развернутой книги.

— И когда приступаете? — полюбопытствовала белокурая фрау Кнапп, моложе герра Гримма лет на десять.

— Как только отдел кадров подготовит договор, — ответил за Лукаса доктор.

Перебросившись еще парой фраз, Альберт с Лукасом покинули дамское общество. У юноши сложилось приятное впечатление о будущих коллегах, и тревога постепенно отступала.

— Что ж, кажется, все формальности улажены, — катя юношу по коридору, сказал герр Гримм. — Не хотите ли, чтобы я проводил вас к выходу? Первый раз среди всех этих коридоров — немудрено заблудиться.

— Нет, спасибо. У меня хорошая фотографическая память.

Альберт остановился.

— Уверены?

— Да. У вас, скорее всего, дел по горло. Не стоит за меня переживать.

— Что ж, — он встал напротив Лукаса и протянул руку, — был рад с вами познакомиться. Большая редкость — встретить столь редкую душу. — Глаза его на мгновение почернели, словно их заполнила чернильная тьма, но тут же просветлели. — Я позвоню, как только договор окажется у меня.

— Хорошо. И спасибо за экскурсию, герр Гримм. У вас отличный отдел оцифровки.

— Благодарю, и всегда пожалуйста, герр Хофнер. Что ж, до новых встреч?

— До новых встреч.

И они разошлись.

Лукас крутанул колеса и покатился по коридору. До холла он добрался быстро. Отыскал кафетерий и сразу нашел взглядом Йенса. Тот стоял у барной стойки, попивая кофе вприкуску с круассаном. Завидев Лукаса, он оживился и замахал рукой, подзывая к себе друга.

— Ну, и как прошло собеседование? — с набитым ртом спросил Йенс.

Лукас тяжело вздохнул и попытался изобразить разочарование:

— Меня не взяли.

Получилось у него искусно: кусок круассана чуть не выпал изо рта Йенса, а глаза превратились в два огромных блюдца.

— Как?

— Ну, вот так, — развел руками он. — Сказали, не подхожу.

— Не может быть! — хлопал глазами друг.

— Я же сразу сказал, что это плохая идея…

Сыграть разочарование у Лукаса получилось не хуже, чем у заправского актера. Все-таки умирает в нем артист.

— Это… это была отличная идея! Но… Они ведь написали, что…

Йенс выглядел таким раздавленным, что Лукас больше не мог сдерживать смех.

— А! Купился!

— Э?

— Да взяли меня, взяли. В четверг или пятницу договор подпишем.

Друг тут же изменился в лице. Он бросил круассан на блюдце и рывком приподнял Лукаса с кресла. Крепко обняв, закружил по кафетерию.

— Я знал! Я знал! — радостно восклицал он.

— Эй! Отпусти! Посади меня на место, придурок! — возмущался Лукас.

— И не подумаю! Ты хоть понимаешь, что это значит? Ты наконец начнешь жить! Жить!

Юноше стало тепло и отрадно от искренней радости друга. Он рассмеялся. И чем он заслужил такого верного человека рядом?

Когда Йенс завершил свою импровизированную вальсовую партию, он усадил Лукаса в кресло и, сияя, достал из кармана телефон:

— Подожди, сейчас же позвоним твоим родителям.

— Да я сам потом…

— Цыц! — выставив указательный палец, скомандовал Йенс.

Он набрал номер и включил громкую связь. Неважно, что в кафетерии были люди. Неважно, что на них смотрели как на полоумных. Йенсом двигала только жажда триумфа.

— Алло! — раздался в трубке голос матери. — Йенс? Ты уже был у Лукаса? Как он там?

— Здравствуйте, Клара. Вы на громкой связи. Лукас вас слышит.

— О, Лукас, привет! Как ты, сынок?

— Привет, мам. Все хорошо. Мы тут с Йенсом в библиотеку зашли.

— В библиотеку? Это не в ту…

— Да, в городскую, — перебил друг. — Он только что вышел с собеседования.

— Собеседования? О, Лукас, дорогой, — теперь оживилась и мама, — ты все-таки принял предложение Йенса? А я так переживала, что ты заупрямишься! Как же я рада!

— Я устроился на работу, мам.

Голос Клары вдруг пропал, точно связь резко оборвали, а спустя несколько секунд послышались тихие всхлипы.

— Мама?

— Прости, сынок. Я просто… просто не могу поверить своим ушам. — Голос матери дрожал от слез. — Ты… ты устроился на работу? Туда, в библиотеку?

— Да, мам. Буду книги оцифровывать.

— Ах, как я рада! Как я рада! Какой ты у меня молодец, сынок! Все, я сообщу отцу, и мы точно приедем в следующие выходные! Это надо отметить.

— Может, пока не стоит? Договор еще не подписан.

— Это не обсуждается. Мы приедем вечером в пятницу. Обязательно приедем.

— Ладно.

— Ох, мой мальчик! Я люблю тебя, Лукас. Очень сильно люблю. Пожалуйста, не пропадай больше.

— Не буду, мам.

— Ладно, Клара, буду вешать трубку, а то мы все-таки в библиотеке, — обведя глазами кафетерий, сказал Йенс.

— Хорошо, мальчики. Береги его там, Йенс. И спасибо тебе.

Друг завершил звонок. Он светился от радости — радовался за друга больше, чем Лукас за себя. Одним глотком допив кофе, с грохотом опустил чашку на стол. Кто-то из посетителей оглянулся — уж слишком много шума было от этих двоих.

— Ладно, пойдем.

Йенс оставил грязную чашку с недоеденным круассаном на столе и покатил Лукаса к выходу.

— Только представь, как круто изменится твоя жизнь в ближайшее время, — отозвался он, когда они вышли во внутренний двор. — Ты станешь частью этого места. Кстати, библиотека что надо. Пока вы там болтали, я немного прошелся. И туалеты у них цивильные, и для тебя все предусмотрено. В таком здании работать — одно удовольствие.

— Ты бы видел их сканеры, — задумчиво протянул Лукас.

— Он тебе показал?

— Ага. Если честно, уже хочется скорее подержать в руках какой-нибудь старинный экземпляр.

— Вот видишь, а ты ехать не хотел. Я же знал, что это отличная идея.

Лукас повернул голову и благодарно посмотрел на друга. Он накрыл своей ладонью руку Йенса и почти шепотом сказал:

— Спасибо. Если бы не ты…

— Да не за что, Лукас. Ты ведь мой лучший друг. А лучших друзей в беде не бросают.

[1] В Германии оценки выставляются по шестибалльной шкале, где единица считается наивысшим баллом.

Глава 4.Лучший друг.

— Мне кажется, это плохая идея, — простонал Лукас.

— Просто доверься мне.

— Но у меня мало денег!

Йенс только фыркнул и покатил коляску дальше по тротуару.

После того как они покинули здание Государственной библиотеки, друг предложил заехать в торговый центр «Алекса». Как и следовало ожидать, эта идея не пришлась по душе Лукасу, а вот Йенсу — наоборот. Кажется, он даже получал удовольствие от всей этой беготни. Со стороны они выглядели как парочка сумасшедших друзей: один только и делал, что ныл, а другой упрямо катил коляску, точно на автопилоте. Они просмотрели все вешалки с одеждой — Йенс прикладывал к Лукасу чуть ли не каждую майку, чтобы оценить фасон, а тот только закатывал глаза. Все, что демонстрировал ему друг, было совершенно не в его вкусе. Да и настроения, подходящего для шопинга, у него не было. Он терпеть не мог ходить по магазинам, а от торговых центров уставал вдвойне быстрее, чем раньше.

Он не то что просил — он умолял Йенса выйти наконец из «Алекса» и вернуться домой, но тот делал вид, что не слышал друга. Вбив себе в голову, что раз у Лукаса начинается новый этап в жизни, значит, и одежда должна быть новой… и прическа.

Да, даже к парикмахеру его потащил — в том же торговом центре. Волосы Лукаса отрасли настолько, что уже не поддавались никакой укладке. С идеей о стрижке он смирился молча, лишь для вида предложил поискать что-нибудь подешевле. Но Йенс был из тех, кто решает все с ходу и в одном месте. А поскольку бразды правления — в форме ручек коляски — находились в его руках, Лукас не имел права голоса.

Пока его стригли, Йенс развалился на белом диване, неспешно потягивая кофе и переписываясь с кем-то в телефоне. Пакеты с новой одеждой громоздились у его ног. Лукас смотрел на друга сквозь отражение в зеркале и думал: да, Йенс бывал заносчив, но ему несказанно повезло с таким человеком рядом.

Он вспомнил веселые и беззаботные студенческие времена, особенно период каникул: как они вдвоем сняли автодом и колесили по Баварии. Останавливались в живописных и тихих местах, исследовали берега прозрачных озер на велосипедах, поднимались на самую высокую точку Германии — Цугшпитце. Заснеженные вершины скал, четкая линия между белыми облаками и лазурным небом до сих пор ярко воспроизводились в его памяти.

«Тебе больше никогда не подняться туда на собственных ногах, Лукас. Никогда». Мысль пронзила, как нож. В груди защемило. Он поспешно отогнал воспоминание и принялся думать о чем-то другом — более безопасном, что не швырнет его обратно в пылающий котел отчаяния.

Красочные пейзажи Баварии должны были успокоить, усмирить нахлынувшую тоску, но лишь предательски напомнили о последней поездке… Джесси была уроженкой Берлина и, как ни странно, за свои девятнадцать лет ни разу не бывала в Лебедином замке[1]. Лукас решил сделать ей сюрприз. В честь дня рождения он увез ее в Баварию. Июнь оказался идеальной порой: вершины холмов пестрили сочной зеленью, а сам замок, построенный из белого камня, выглядел особенно живописно на фоне яркой листвы.

Они провели выходные, исследуя красоты близлежащих деревушек и сам замок. Джесси ужасно жалела, что фотографировать внутренние убранства запрещено. Она так впечатлилась роскошными залами с их расписными сводами и позолотой, напоминающими величественные алтари средневековых храмов, так прониклась трагической судьбой баварского короля Людвига Второго, что решила написать собственный роман — действие должно было разворачиваться здесь, в Лебедином замке. Только... идея так и осталась идеей.

Вечером, когда до Берлина оставалось каких-то двести километров, красный внедорожник не справился с управлением и выехал на встречную полосу…

И вновь на Лукаса наползла меланхолия. Резкое жужжание фена выдернуло его из воспоминаний, но настроение было безнадежно испорчено. Стрижка подходила к концу. Он поднял взгляд на зеркало — мрачное лицо, в уголках глаз предательски блеснули слезы. Зажмурился, стараясь подавить уже привычный приступ боли. Когда отпустило, коротко оценил прическу.

— Неплохо, да? — подошел Йенс и зашелестел пакетами в руках. — Короткие волосы тебе идут больше.

Лукас кивнул. Их взгляды встретились в зеркале, и брови друга тревожно сдвинулись.

— Что с тобой? — заметив перемену в лице, спросил он.

— Да… ничего… — Юноша осторожно высвободил руку из-под пеньюара и почесал подбородок.

— Я же вижу, что что-то случилось, — не отставал Йенс.

Молодая парикмахер выключила фен, сняла с Лукаса пеньюар, и он молча покатился вслед за ней к ресепшену. Отвечать не хотелось. Йенс обогнал его, ловко поставил пакеты с одеждой ему на колени и расплатился сам — несмотря на все пререкания друга.

Спустя несколько минут они двигались по холлу в напряженном молчании. Йенс катил коляску, Лукас смотрел в пол. Возле островка с духами друг неожиданно остановился, повернул коляску лицом к себе и, нависнув над Лукасом, вперил в него пронзительный взгляд.

— Выкладывай, — сурово сказал он.

Лукас нахмурился и отвернулся. Обсуждать это вслух… хотелось меньше всего.

— Ну?

Йенс терпеливо ждал.

Мимо них неспешно проходили люди, заглядывая в витрины. Где-то вдалеке заплакал ребенок. Лукас молчал. Слова комком стояли в горле и не желали срываться с губ.

— Лукас?

Он раздраженно вздохнул, будто сам вид друга действовал ему на нервы.

— Что? — буркнул он с досадой.

Друг, не зная, что именно скрывается за этим молчанием, смотрел на него с тревогой. В складке между бровей затаилось беспокойство.

— Где ты? — мягко спросил он.

— Здесь. Где мне еще быть? — пробурчал Лукас.

Йенс покачал головой и постучал пальцем по виску.

— Нет. Где твои мысли? Тебя что-то тревожит? Ты что-то вспомнил?

— Я и не забывал, — отрезал он коротко, с обидой.

Ему не нужно было напоминаний: стоило лишь на секунду отвлечься, погрузиться в любую — даже самую безобидную — мысль, как память снова и снова выталкивала на свет тот вечер. Порой он ненавидел себя за то, что так легко возвращался в прежнее состояние. Казалось бы, жизнь налаживается, скоро начнется работа, рядом такой заботливый друг —но все это мгновенно теряло смысл, едва Лукас оставался наедине с собой.

— Мне нельзя, что ли, взгрустнуть? — попытался он перевести все в шутку.

Друг на мгновение опешил и, опустив голову, потер переносицу. Затем облегченно усмехнулся:

— Да, прости… Я просто волнуюсь. Не хочу, чтобы ты варился в собственных мыслях. Не хочешь поделиться тем, что у тебя на уме? — осторожно спросил он.

Лукас смерил его взглядом.

— Ни о чем важном я не думал, — в голосе звучала прохлада. — Просто… вспомнил те последние выходные… с Джесси. — Он выдохнул. — Йенс, я благодарен тебе за заботу и волнение. Правда, очень благодарен. За эти дни ты сделал для меня многое, и я ни в коем случае не хочу это обесценить. Но выйти из депрессии за трое суток… — Он покачал головой. — Ты ждешь невозможного.

— Хорошо, что ты хотя бы признаешь, что у тебя депрессия.

Лукас прищурился.

— А ты случайно не переквалифицировался в психолога?

Йенс ухмыльнулся, но Лукаса это не остановило. Он продолжил, уже серьезнее:

— Я хочу сказать, что еще какое-то время буду впадать в апатию. Это нормально для моего состояния. Верно? Постарайся просто не заострять на этом внимания. Ладно? А то… излишняя забота уже начинает надоедать.

— А! Так ты устал от меня?

— Нет! То есть… — Теперь Лукас опустил голову и помассировал переносицу. — Йенс, еще неделю назад моя жизнь ограничивалась только квартирой, а сегодня я устроился на работу, гуляю по торговому центру, примеряю одежду… Я… как бы это сказать… Устал, что ли? Даю Устал. — Он чуть слышно добавил: — Я бы хотел вернуться домой. — И, подняв глаза, посмотрел на друга исподлобья: — Один.

Йенс был явно удивлен таким признанием. Он молча переварил услышанное, но обиды в его взгляде не было.

— Прости, — наконец сказал он. — Я действительно не подумал. Конечно, ты прав. Перемен и так слишком много. Я просто… не хотел оставлять тебя одного. Да и… — он неловко почесал затылок, — меня девушка ждет, если честно.

— Девушка? — Юноша удивленно приподнял брови. — Ты с кем-то встречаешься?

Йенс пристыженно отвел взгляд, сунул руки в карманы и перекатился с пятки на носок:

— Мы живем вместе.

Челюсть Лукаса чуть не отвисла.

— Почему ты раньше ничего не сказал?

— Мы познакомились с ней до аварии, — поспешно пояснил друг. — Я хотел рассказать тебе, когда все стало серьезно, но…

— Но я был занят своим горем, — тихо договорил Лукас.

— Да и… просто показалось, что момент не самый подходящий. Неуместно как-то говорить о личном, когда у тебя… все это.

— Хм… — задумчиво протянул Лукас. — Понимаю. И как ее зовут?

— Мэрица, — ответил он с улыбкой. — Горячая испанка.

Губы юноши дрогнули, намечая улыбку.

— Тогда я, выходит, плохой друг. Мало того что не знаю о важных переменах в жизни своего лучшего друга, так еще и удерживаю тебя насильно.

— Брось, Лукас. — Йенс легонько стукнул его кулаком в плечо. — Я сам решил остаться на выходные.

— Уже понедельник, — напомнил он, — а ты все еще возишься со мной.

— Не говори так. Ты мне небезразличен. Мне важно знать, что у тебя все хорошо. Кстати, это Мэрица предложила съездить к тебе. Так что она уже заочно с тобой знакома. Я мог бы вас познакомить… ну, когда ты будешь готов.

— Обязательно познакомимся, — пообещал Лукас, скорее себе, чем другу.

— Ладно. — друг взялся за ручки коляски. — Раз для тебя на сегодня достаточно, хотя бы до дома тебя провожу.

— Да я бы и сам справился.

— Ну уж нет. Мы пришли сюда вместе — и уйдем вместе, — отрезал Йенс и покатил коляску к выходу.

Пока друзья бродили по торговому центру, погода успела испортиться. Над Берлином низко нависли угрюмые тучи. Казалось, они цеплялись за шпиль телебашни. Резкие порывы ветра поднимали с асфальта пыль, хлестали по лицу и волосам. Йенс ускорил шаг к автобусной остановке, а Лукасу пришлось крепко прижимать к себе пакеты, чтобы ветер не вырвал их из рук и не раскидал по дороге.

До первых капель они успели забраться в автобус. А когда выходили на нужной остановке, небо прорвалось обильным потоком дождя. Зонта с собой не было. Пришлось мчаться к подъезду. Позади них блеснула молния, и в следующее мгновение небо огласил грохочущий гром.

— Молния где-то совсем рядом! — выкрикнул Йенс, морщась от струй дождя. — Прикрой пакеты, чтобы одежда не промокла!

Он изо всех сил катил коляску по тротуару. Через пару минут они уже были под спасительным козырьком. Лукас залез в мокрый карман и нащупал связку ключей. Пальцы дрожали от холода.

Вскоре они уже были наверху. Одежда липла к телу, с волос стекали холодные капли. Открыв дверь и оказавшись в полутемном коридоре, Лукас первым делом швырнул на пол промокшие пакеты и поспешно стянул с себя мокрую рубашку.

— Видимо, мне придется немного задержаться, — заметил Йенс.

Он юркнул в ванную, стянул промокшие штаны с футболкой и тщательно выжал их над раковиной. Разложил сушилку, повесил вещи и вытер лицо полотенцем, наскоро пробежавшись по мокрым волосам.

— Ты уже переоделся? — спросил он, выглядывая из ванной.

— Да. — донесся голос Лукаса.

Тот как раз подкатился к нему и бросил в умывальник свои промокшие вещи.

— Давай я развешу, — предложил Йенс.

— Я сам. А ты иди поищи себе что-нибудь сухое. Может, из старых вещей что-то подойдет.

Снаружи с новой силой загремел гром, отражаясь эхом в каждом углу квартиры. Дом будто вздрогнул от его мощи. Развесив одежду, Лукас направился к балкону.

— Там льет как из ведра, — отозвался Йенс, переодеваясь.

Лукас открыл дверь и вкатился на балкон. Бетонная плита была наполовину мокрой. Зеленая листва низко клонилась к земле, а свинцовые тучи на мгновение вспыхнули длинной, угловатой молнией. Лукас начал считать секунды. Гром не заставил себя ждать.

— Она в пяти километрах! — крикнул он.

— Ты что, считал?

— Ага.

— Может, вернешься в комнату и закроешь балкон? Дует.

Лукас еще немного поглядел на тяжелое небо и захлопнул дверь с обратной стороны. Подкатился к пакетам, залез рукой в один и достал новую футболку с биркой. Выставил ее перед собой.

— Не промокла.

— Ну и хорошо. Можешь пока заняться вещами, а я нам чай заварю. Будешь чай?

— Давай. Там на верхней полке есть коробка с малиновым чаем. Вот его бы я и хотел.

— Ок. А у тебя фен есть?

Лукас удостоил друга лишь самым беглым взглядом.

— Не-а.

— Ну ладно, — вздохнул друг и направился в кухню.

Тем временем Лукас поехал к шкафу, открыл его и стал разбирать пакеты. Сначала он аккуратно обрезал бирки со всех вещей, бросая их в один из пакетов. Потом сложил новые футболки в ровную стопку и убрал их на пустую полку. К ним добавились две пары льняных брюк и три пары шорт. Рубашки он развесил на плечики. Отъехав, прищурился и оценил результат. Все было аккуратно и эстетично — такого порядка в его гардеробе давно не наблюдалось. Довольный собой, закрыл дверцы, смял пакеты и покатил на кухню.

Йенс уже разливал кипяток по кружкам. Лукас выбросил мусор, заглянул в холодильник.

— Будешь пирог? — спросил он.

— Давай, — ответил друг, помешивая ложкой чай.

Они чаевничали под звуки барабанящего дождя и вспышки молнии. Лукас попросил Йенса рассказать, как тот познакомился с Мэрицей, на что друг ответил, что их история ничем не примечательна — банальное знакомство в интернете.

Йенс нашел в телефоне их совместные фотографии с последнего отпуска. Вместе они ездили к ее родителям в Испанию. Мэрица оказалась взбитой, фигуристой девушкой с темными кучерявыми волосами. Лукас отметил про себя, что она отлично подходит Йенсу. Между ними прослеживалось что-то общее, разве что кожа девушки была чуть темнее. Йенс пролистал несколько кадров и остановился на нечетком снимке, который, скорее всего, сделала Мэрица: она подловила момент, когда друг спускался с аттракциона. Перекошенное от страха лицо посветлело, волосы торчали в разные стороны, а сам он держался за сердце, будто вот-вот потеряет сознание.

— Это мы были в парке Порт-Авентура. Никогда! Никогда больше не сяду на эту проклятую горку. Шамбала вроде называется. Я чуть там богу душу не отдал! — с жаром рассказывал Йенс. —Мэрица сразу отказалась, а я решил изобразить бесстрашного. Меня едва не стошнило! Короче, не советую.

Лукас рассмеялся:

— К счастью, даже если бы я и захотел попробовать, все равно уже бы не смог.

— Поверь, ты вообще ничего не потерял. Вообще.

Они еще долго рассматривали фотографии, пили чай и смеялись, пока дождь наконец не прекратился. Небо понемногу начало проясняться, и Лукаса охватила странная грусть.

Йенс скоро уйдет.

Он оглядел кухню, приведенную в порядок заботливыми руками друга, и с горечью понял, что хотел бы остаться в этом моменте подольше. Усталость куда-то испарилась, меланхолия рассеялась, как пыль. Он даже позабыл, что сидит в инвалидной коляске, — так тепло и отрадно ему было. Оказывается, он скучал по душевным разговорам, по дружескому смеху.

У Йенса зазвонил телефон. Он взглянул на экран и расплылся в улыбке.

Мэрица, догадался Лукас. И тут же сердце сжалось от легкой хандры.

Он уйдет. Оставит его одного.

Что ж… разве не сам он просил его об этом всего несколько часов назад?

— Да, любимая, — елейным голосом ответил Йенс.

А он по уши влюблен, подумал Лукас, наблюдая, как друг светится, словно лампочка.

— Да, попали под дождь. Как ты? А, хорошо. Лукас? — Он глянул на него.

Лукас улыбнулся, на всякий случай.

— Уже лучше. Да. Я? Да вот, уже собираюсь выходить. Прогоняет меня. Я, видите ли, надоел ему. Ага. Да. Хорошо, любимая, заскочу. Угу. Ну все, через час буду. Целую.

Друг повесил трубку.

— Ну что, брат. А теперь мне действительно пора.

— Да иди уже, — усмехнулся он. — Глаза мне тут мозолишь.

Йенс хотел убрать грязную посуду, но Лукас его остановил:

— Оставь. Сам уберу. У меня еще целый вечер впереди.

— Ладно.

Друг протиснулся мимо него в коридор.

— Черт, вещи… — вспомнил он и направился в ванную, пока Лукас выкатился из кухни.

— Они, наверное, еще не высохли. Может, в моих пойдешь? А эти в пакет сложи, дома досушишь.

Йенс оглядел себя.

— А где у тебя пакеты?

Юноша потянулся к нижнему ящику комода и достал мятую желтую сумку.

— Вот, — протянул он.

Друг сложил туда свои вещи, мельком оценил себя в зеркале и пошел надевать кроссовки.

— Ну что, брат, пиши, звони и не пропадай больше.

Он наклонился, обнял Лукаса и похлопал по спине.

— Не буду.

— Как только подпишешь договор, сразу звони. Понял? — строго сказал Йенс, наставив на него указательный палец.

— Обязательно.

Йенс взял сумку, пожелал другу хорошего вечера и захлопнул за собой дверь.

Лукас остался один. Он все еще смотрел на дверь, ожидая, что она вот-вот откроется и Йенс вернется. Но этого не случилось. Тишина в квартире звенела устрашающе. Привыкший так долго быть в заточении, юноша вдруг почувствовал острую потребность включить телевизор. Пусть хоть чей-то голос прозвучит — тогда, может быть, одиночество станет не таким гнетущим. Он быстро прокатился в зал, нашел взглядом пульт и нажал на кнопку. Квартира вмиг перестала быть враждебной. Облегченно выдохнув, взял с подоконника новую пачку сигарет, к которой так и не притронулся за выходные. Достал одну и, прихватив зажигалку с пепельницей, открыл дверь балкона. С улицы потянуло ароматом мокрых листьев, асфальта и земли. После бури на тротуарах местами лежали сломанные ветки. Лукас закурил и, глубоко втянув дым в легкие, выпустил его, прикрыв глаза. Невидимые тиски медленно ослабевали, а верхняя часть тела будто бы теряла вес. Он запрокинул голову и уложил руки на подлокотники. Просидел так некоторое время, отвлекаясь на сигарету, пока в его мысленную пустошь не ворвался образ Джесси. Она стояла перед ним — прямо здесь, на балконе. Волосы и длинное платье развевались на ветру. Она улыбалась и тянула к нему руки, желая прикоснуться, но какой-то невидимый барьер не пускал ее. Тогда Лукас сам потянулся навстречу. Еще немного — и их пальцы соприкоснутся. Он жаждал вновь почувствовать ее тепло, близость, аромат кожи.

Вдруг инвалидное кресло будто кто-то дернул. Лукас крепко схватился за подлокотники и обернулся — но во мраке квартиры никого не было. Он повернул голову к Джесси. Та что-то говорила, но он не мог разобрать ни слова. Видел только, как шевелятся губы. Она смотрела на него с нежностью, но вскоре взгляд померк. Джесси выпрямилась, посмотрела за его спину и указала пальцем куда-то в сторону. Юноша обернулся — и из темноты на него прыгнула тень...

Он вздрогнул так резко, что едва не вывалился из кресла. На бетонном полу лежала истлевшая сигарета — видимо, выпала из руки. Значит, задремал. Голова гудела. Он поднял окурок, бросил в пепельницу и закатился в комнату, закрыв за собой балконную дверь.

По телевизору крутился старый ужастик «Звонок» — как раз момент, когда из колодца выползала девочка в белом. Лукас не был поклонником хорроров, не понимал смысла искусственного страха, который пытались вызвать подобные фильмы. Но переключать не стал — его внимание привлек светящийся экран телефона.

Подкатив к столу, увидел два пропущенных вызова.

Мама.

Почему он не услышал звонка? Вспомнив, как недавно она волновалась, Лукас поспешно набрал ее номер, чувствуя острый укол совести.

— Алло, мам?

— У тебя телефон снова на беззвучном? — упрекнула она.

— Да я спал. Только вот сейчас проснулся. Что-то случилось?

Голос матери дрогнул:

— Ах, сынок… Кажется, у нас не получится приехать на выходных.

Сердце у Лукаса ухнуло. Он не ответил, ожидая продолжения. Надеялся, вернее — молил, чтобы причина была несерьезной. Но, зная характер мамы, сомневался. Очень сомневался. Тревога нарастала.

— Отец… он… он свалился с лестницы… — Мама всхлипнула.

— Мам? — Голос юноши дрогнул.

— Неудачно упал…

— И?.. Мама! Что с отцом? — Он крепко сжал телефон, готовясь услышать худшее.

— Он сломал ногу… в восьми местах! Сегодня ему будут делать операцию.

— Он в сознании?

— Слава богу, да. Но врачи сказали, что переломы серьезные. Ему будут вставлять спицы… Ах, сынок! Что же за черная полоса над нами нависла?

— Когда это случилось?

— Он позвонил мне пару часов назад. Сейчас я в больнице, куда его привезли. — Она снова всхлипнула. — Его увезли в операционную…. Мне, конечно же, туда нельзя.

— Я приеду, мам!

— Что? Нет, что ты, сынок! В такую даль… Да еще когда тебя на работу берут! Мы тут справимся.

— Нет, я должен приехать. Он ведь мой отец.

— Не утруждай себя.

— Я выеду завтра же поездом…

— Нет, Лукас. — Голос ее стал жестким. — Твое присутствие сейчас ничем не поможет. Он будет в больнице долго. Давай лучше сделаем так: когда его выпишут, тогда и приезжай, а сейчас ехать сюда нет никакого смысла.

Лукас тяжело выдохнул. Она, как всегда, была права. И чем поможет отцу юнец в инвалидной коляске?

— Ладно…

— Ты лучше позвони ему. Завтра. Он будет рад тебя услышать.

— Хорошо. Если увидишь его сегодня, передай, что я люблю его.

— Хорошо, сынок. А ты береги себя. И не вздумай покупать билет!

— Да понял я.

— Я справлюсь, Лукас, не переживай. Ты, главное, о себе заботься, чтобы я еще и за тебя не волновалась. Хорошо?

— Да, мам.

— А так у тебя все… налаживается? — осторожно спросила Клара.

— Потихоньку.

— Йенс еще с тобой?

— Нет. Он уже домой поехал. У него, оказывается, девушка есть.

— Да. Мелиса, кажется.

— Мэрица, — поправил Лукас.

— Какой же он все-таки хороший друг, да, сынок? Мне так не повезло. У меня вообще подруг нет. Только твой папа. — Она шмыгнула носом и вновь заплакала.

— Мам… — Он чувствовал ее боль. — …с ним все будет хорошо. Вот увидишь. Кость зарастет и все наладится.

— Да я знаю, сынок. Знаю. По-другому быть не может. Просто… просто… — Она долго подбирала слова. — …сначала ты, а теперь еще и отец.

— Ма-а-ам… ну не переживай. Может, я все-таки приеду?

— Нет! — взяла себя в руки Клара. — Не нужно. Все. Мне уже лучше. Вот. Слышишь? Я уже не плачу. Совсем.

Лукас горько улыбнулся:

— Слышу.

— И ты не переживай.

— Не буду.

— Ладно, дорогой. Тут доктор из операционной вышел. Я хочу с ним переговорить. Целую.

— Пока, мамуль.

И они повесили трубки. Если до звонка настроение было скверным, то теперь балансировало на грани нового приступа отчаяния. Будь Лукас прежним, не раздумывая запрыгнул бы в машину и помчался к родителям. Но теперь... Он все еще боялся садиться в автомобиль, а просить Йенса отвезти его в Баварию — верх бесстыдства: друг и так провозился с ним целые выходные.

Лукас закурил снова, убеждая себя, что внезапная поездка — действительно плохая идея. Если мама узнает, поедет встречать, а значит — только зря потратит время, которое могла бы посвятить отцу. Он ведь сейчас нуждается в заботе куда больше.

Потушив окурок, он подъехал к столу и поднял фоторамку. Долго смотрел на Джесси — взгляд становился все мрачнее и мрачнее.

— И вот я снова у исходной точки, — вздохнул он. — Если бы ты была рядом, Джесси… Мне так много хочется рассказать тебе. Думаю, ты бы меня утешила. Может, даже собрала сумки вместо меня и потащила нас в больницу к родителям… — Лукас горестно усмехнулся. — Да, это в твоем духе. Думаю, так бы ты и поступила. Ты всегда была моим движением. Моим рычагом. А теперь? Видишь, во что я превратился? Просто плыву по течению... и ничего не могу с этим поделать. Представляешь, благодаря Йенсу я сегодня устроился на работу. Буду оцифровывать старинные книги. Да. Я даже почувствовал, что снова начинаю жить… А потом… Бах! И звонок мамы. Папа в больнице с переломом ноги… а я… а я снова тоскую. — На глаза навернулись слезы. — Мне снова плохо. Я больше не вижу радости в жизни. — Лукас сглотнул. — Я снова вспоминаю тот проклятый вечер. — Он прикусил до боли губу. — Прости меня, Джесси. Я… я так виноват. Я не должен был… Ах, Джесси!

Слезы катились по щекам, скатываясь по подбородку. Он громко рыдал, а плечи его содрогались. Он даже не заметил, как телевизор сам по себе выключился. В потухшем экране отразилась чья-то огромная тень.

[1] Schloss Heuschwanstein — замок баварского короля Людвига Второго. Расположен около городка Фюссен в юго-западной Баварии.

Глава 5.Возвращение.

С едва заметной заботой герр Гримм поставил перед Лукасом чашку кофе. Сегодня он был одет в белую рубашку, подчеркивавшую глубину голубых глаз, и строгие черные брюки. Туфли блестели, будто их только что достали из коробки, а волосы были элегантно зачесаны назад. Лукас смотрел на опрятного пожилого мужчину и не мог поверить, что совсем скоро тот станет его начальником. Как не мог поверить и во всю эту перемену, что так стремительно ворвалась в его жизнь.

Сегодняшняя встреча с герром Гриммом была первым самостоятельным выходом. Последние дни Лукас провел привычным образом — сидя дома у телевизора и беспокоясь об отце. К счастью, из телефонного разговора он заключил, что папа отлично держится. Операция прошла успешно, и теперь Эрнсту оставалось лишь ждать, когда срастутся кости. Отец также пожелал сыну удачи в новом пути и выразил сожаление, что не может поздравить его лично.

У Лукаса защемило в сердце. Слова звучали с такой гордостью, что он на мгновение ощутил стыд — за то, что сам не радовался за себя так, как радовались родители. Все эти дни он предавался сомнениям, искал отговорки, чтобы отказаться от намеченного пути. Но после слов отца решил не отступать. И вот теперь он сидит в кабинете герра Гримма уже не как кандидат, а почти как сотрудник.

— Не желаете ли к кофе шоколадных конфет? — предложил мужчина.

Лукас вынырнул из мыслей об отце.

— Пожалуй, откажусь, — подняв на него глаза, уважительно ответил он.

— Слива в шоколаде. Польские, — мягко настаивал Альберт.

Не дожидаясь ответа, он подошел к комоду, достал стеклянную конфетницу с резными краями и поставил ее на рабочий стол — явно опасаясь нового отказа.

— Вы бывали в Польше? — осведомился герр Гримм, придвигая вазочку ближе к собеседнику.

— Пару раз.

Взгляд Альберта был настойчивым, и Лукас, уступая из вежливости, взял одну конфету.

— М-м, и правда вкусные, — распробовав сладость, признал он.

— Конечно. Мои любимые. Мы с женой всегда покупаем их, когда гостим у ее родителей, — с довольным видом произнес доктор, возвращаясь на свое место.

— Ваша жена — полька?

— Да. У ее родителей свой частный дом под Варшавой. А вы бывали в Варшаве?

— Только проездом. Но я посетил Краков и Гданьск. Красивые места.

— Правда? А по-моему, они… слегка тесноваты. Архитектура, безусловно, прекрасна, но вот дороги… уж слишком узкие. А я, знаете ли, люблю простор. И крупные машины.

В воображении Лукаса тут же нарисовалась забавная картина: щуплый Альберт за рулем, скажем, массивного американского «Додж». Нет, ему бы подошло что-то более утонченное, — например, старенький «Мерседес» или «Альфа Ромео».

Он спрятал усмешку за чашкой кофе.

— Улицы Берлина куда просторнее. Ну, не считая дворов, конечно, — продолжил доктор. — На мой взгляд, в Берлине все еще живет дух имперского прошлого. Только взгляните на нашу улицу. — Он указал рукой в сторону окна. — Унтер-ден-Линден — бульвар исторической ценности. А Бранденбургские ворота? Кафедральный собор?

— Тяжело с вами не согласиться, — лаконично ответил Лукас.

Он скомкал целлофановую обертку и аккуратно положил ее на блюдце. Альберт внимательно следил за каждым движением. Затем, будто опомнившись, хлопнул себя по бедру — как человек, прогоняющий назойливую мысль.

— Простите болтливого старика, герр Хофнер. Вам, наверное, уже не терпится покинуть эти стены. Что ж, приступим к самому важному.

Он порылся в папках и протянул юноше тонкую стопку документов:

— Вот. Ознакомьтесь.

Лукас взял бумаги и вчитался в текст. Договор оказался вполне стандартным. Пробежался глазами по личным данным, размеру заработной платы и, кивнув, отодвинул листы:

— Вроде бы все верно.

— Тогда не будем оттягивать момент, — с воодушевлением произнес доктор. Он отцепил от нагрудного кармана ручку и подал ее Лукасу.

Тот взял ручку и с интересом рассмотрел ее. Нижняя часть была черной, а верхняя — позолоченной. На клипсе тонко выгравированы два латинских слова: Potestas, Immortalitas.

— Могущество и бессмертие, — вслух произнес юноша, вращая ручку в пальцах.

— О! Вы владеете латынью! Посещали факультативные занятия в университете?

— Не совсем. В свое время я подумывал стать врачом и сам изучал латинский, но, как видите, в итоге выбрал совсем иную профессию.

— И что же так повлияло на ваш выбор?

— Не «что», а «кто», — с улыбкой сказал Лукас. — Мой друг. Йенс.

— Тот молодой человек, что пришел с вами на собеседование?

— Да. Нам с Йенсом всегда нравились книги. Правда, для меня это больше было увлечением. Мы часто ходили по блошиным рынкам, искали старинные издания. У нас даже есть общая библиотека… у моих родителей, в Баварии.

— Как интересно. Значит, вы решили поддержать друга?

— Скорее, он помог мне поддержать самого себя. Отец хотел, чтобы я стал врачом, и я сам считал это правильным… Но не могу сказать, что меня туда тянуло. А Йенс сказал: делай то, что действительно любишь. И я послушал. Пошел за сердцем.

— И правильно сделали, — с теплом откликнулся Альберт. — Такие решения самые верные. Нам всегда следует прислушиваться к самому себе. Иначе, как еще понять, что сделает нас счастливыми? Не так ли?

— Да… — задумчиво протянул юноша. Он вновь взглянул на ручку. — Красивая вещь.

Доктор махнул рукой.

— Подарок от старого друга, — и на лице его скользнула едва заметная тень.

Лукас аккуратно положил бумаги на стол. Занес ручку над графой «Подпись».

«Вот и все», — подумал он. Совсем скоро он вернется к любимому делу. Возможно, обязанности, с которыми ему предстоит столкнуться, пробудят интерес к жизни. Помогут забыться. Хотя бы на время.

От надвигающихся перемен его отделял всего один росчерк пера, всего одно уверенное движение. И в этом было что-то волнительное — словно ставишь подпись под собственным приговором. В каком-то смысле так оно и было. Он собирался не просто подписать договор — он собирался поставить жирную точку в своей прежней, замкнутой жизни…

— Не передумали? — раздался голос доктора.

Юноша встрепенулся, выходя из задумчивости. Он поднял глаза на герра Гримма, затем вновь взглянул на документ и, наконец, поставил подпись.

— Готово, — выдохнул он и протянул договор Альберту, тут же смыкая кисти в замок, чтобы скрыть мелкую дрожь в пальцах.

— Отлично.

Герр Гримм аккуратно разложил два экземпляра по папкам, одну отдал Лукасу, другую спрятал в ящик стола. Затем встал и протянул руку, торжественно заявляя:

— Поздравляю, герр Хофнер. И от всего сердца приветствую вас в нашем отделе. Надеюсь, работа принесет вам удовольствие.

— Спасибо, — ответил юноша, пожимая его руку.

— И снова ледяная, — усмехнулся Альберт, потирая ладонь.

— Да, сколько себя помню, так всегда было, — с легкой неловкостью заметил он.

— Ну что ж, жду вас на первом рабочем дне — через неделю. Ах, подождите… — стукнул он себя по лбу, — совсем вылетело из головы, — и наклоняясь к ящику стола, достал оттуда конверт.

Доктор передал новоиспеченному сотруднику пластиковую карточку с его фотографией:

— Служебный пропуск, — пояснил он. — Пожалуйста, не потеряйте.

— Хорошо.

Лукас достал из кармана кошелек и вложил карточку внутрь.

— А это — от меня лично.

Альберт протянул маленький целлофановый пакетик, внутри которого лежала металлическая брошь в виде раскрытой книги. Точно такую Лукас видел у фрау Урбан.

— Я заказал их для сотрудников своего отдела, — с легкой гордостью пояснил доктор. — Был бы признателен, если бы эта брошь украсила и ваш повседневный костюм. Видите? — Он указал на нагрудный карман, где красовалась точно такая же. — У меня есть. И у ваших будущих коллег тоже. Правда, фрау Кнапп все время забывает ее надевать, — с легкой обидой в голосе добавил он. — Но вы, надеюсь, не будете огорчать старика? — Герр Гримм подмигнул.

Лукас с широкой улыбкой принял подарок:

— Благодарю. Обязательно буду носить. Смею предположить, вы по-настоящему любите книги.

— О, молодой человек! — Глаза Альберта вспыхнули. — Я не просто люблю книги — я живу ими! Книгам я посвятил тридцать лет своей жизни. Для меня они не просто бумага в переплете — это голоса тысяч поколений, которые я стремлюсь услышать и постичь.

— Наверное, вы прочитали бесчисленное множество?

— Уже и не сосчитать, — с усмешкой кивнул доктор. — Что ж, герр Хофнер, вынужден прервать нашу интересную беседу. Меня ждет еще много работы…

— О, разумеется, — заторопился Лукас. Он положил папку в рюкзак, закрепленный на спинке коляски.

— Не спешите. Главное — ничего не забудьте.

— Спасибо еще раз, герр Гримм.

Они попрощались рукопожатием и Лукас направился к двери.

По пути решил заскочить в библиотечное кафе: с утра не успел позавтракать, но, к сожалению, все столики и стойки были заняты. Он взял капучино и сэндвич с сыром, устроился в тихом уголке и быстро перекусил. Затем выехал на улицу.

Миновав высокие арки, Лукас оглянулся. Здание Государственной библиотеки возвышалось над ним величественно и строго. Он внимательно всмотрелся в высокие окна, в скульптуру над входом, в мраморную табличку и мерно журчащий фонтан. Теперь он мог с уверенностью сказать, что работает здесь, что является частью этой сложной системы. Легкое волнения окутало его. Он сделал это! Он осмелился на первый шаг! Все-таки отличное место для нового начала подыскал ему Йенс. Вспомнив о нем, Лукас отъехал в сторону, пропуская поток посетителей, и набрал его номер.

— Привет, брат! — раздался в трубке знакомый бодрый голос. — Надеюсь, у тебя все прошло отлично?

— Привет, Йенс. Я только что подписал договор.

И на лице юноши расплылась довольная улыбка. Друг радостно взвизгнул:

— Ура! Это отличная новость, брат! Хотя что-то не слышу в твоем голосе радости. Ты хоть рад?

Лукас усмехнулся. Как точно все подмечал Йенс. Радость действительно была сдержанной — он больше гордился собой, чем ликовал. И если бы друг сумел заглянуть в его голову, прочесть все мысли за последнее время, его искренняя радость непременно переросла бы в обиду. Ведь Лукас не раз злился на него за бестактное вмешательство в жизнь, однако сейчас испытывал лишь благодарность.

— Конечно, рад, — уверил его Лукас.

— Когда будем праздновать?

— Не знаю. Если честно, я даже не думал это как-то отмечать.

— Почему?

— Ну-у-у…

Он заглянул в себя, пытаясь понять собственные эмоции, но Йенс его опередил:

— Из-за отца что ли?

Лукас вздохнул.

— И из-за него тоже.

— Брат, с твоим отцом все будет хорошо. Ты же знаешь. Операция прошла успешно. Он отлежится месяц-другой и снова будет бегать по лестницам.

— Ну, да…

— Так, седьмое чувство подсказывает, что мой друг снова начинает хандрить.

— Твое чувство лжет, — усмехнулся Лукас.

Хотя друг и правда попал в точку. Перемены давались ему с таким трудом, что стоило в жизни хоть что-то измениться — и он тут же хотел отрезать себя от мира, закрыться в четырех стенах, остаться наедине с собой и предаться очередному приступу жалости к себе.

— А вот и нет! Оно меня никогда не подводит. Ты лучше отбрось тревоги и приезжай к нам.

— К вам? — удивленно переспросил Лукас.

— Ну а куда еще? Помнится, ты обещал познакомиться с Мэрицей. А тут как раз отличный повод. Заодно и твою новую работу обмоем.

— Ну… не знаю.

— Что «не знаю»? Так, все. Никаких отказов. Либо ты к семи появляешься у меня на пороге, либо мы едем к тебе, — прозвучало почти как угроза.

— Ладно, — долго Лукаса уговаривать не пришлось. — К семи, говоришь?

— К семи. И попробуй только не приехать.

— Буду. Не сомневайся. Мне что-нибудь с собой захватить?

— Только себя, дружище. А, ну и хандру свою по дороге где-нибудь выкинь. Терпеть ее не могу.

Лукас рассмеялся и повесил трубку. Каким же все-таки невыносимым бывал Йенс. Юноша спрятал телефон в карман и покатился в сторону метро.

С бумажным свертком на коленях он ехал в автобусе и разглядывал город, мелькающий за окном. Шестиэтажные дома постепенно сменялись частными особняками. Высокие деревья с пышными кронами отбрасывали тени на узкий тротуар, змеящийся вдоль домов и теряющийся вдалеке. Вечерело. Яркое солнце уже низко опускалось к горизонту, придавая окружающему миру насыщенные, слегка мрачные цвета. Вот промелькнул знакомый фасад, и Лукас приготовился к выходу. Он заранее нажал кнопку остановки, и, когда автобус затормозил, водитель вышел, чтобы опустить пандус. Лукас поблагодарил его и покатился по тротуару.

Пока крутил колеса, его обогнала бегунья. Длинные черные волосы, собранные в хвост, покачивались в такт бегу. Лукас проводил стройную фигуру взглядом, но смотрел не на изгибы тела, а на тонкие ноги.

Подъехав к двухэтажному дому, разделенному на четыре квартиры, он остановится. Когда они с Йенсом только перебрались в Берлин, снимали здесь жилье вместе. Позже Лукас съехал — в новую квартиру, к Джесси, в которой теперь жил один, окруженный тенью и воспоминаниями былого счастья. С тех пор многое изменилось… но не здесь. Кажется, во дворе все осталось по-прежнему: аккуратный газон, невысокий чугунный забор, разве что теперь в траве были разбросаны игрушки. Видимо, в одну из квартир заехала семья с детьми. Он не припоминал, чтобы у соседей раньше были малыши.

Подъехал к воротам и нажал на кнопку домофона под фамилией Йенса. Раздался короткий писк — калитка отворилась. Осторожно въехав во двор, он не успел подъехать к крыльцу, как дверь распахнулась и на пороге появился Йенс — в шортах до колен, красной майке и домашних тапочках. Он обнажил зубы в широкой улыбке и, подбежав к другу, крепко его обнял.

— Ну наконец-то. Я уже думал, ты не приедешь.

— Автобус задержался.

— Так бы и написал. Хотя чего это я — давно пора привыкнуть, что от тебя и строчки не дождешься. А это что такое? — Он кивнул на сверток у Лукаса на коленях.

— Угощение. Не мог же я прийти с пустыми руками, — ответил он, передавая сверток.

— Не стоило… но спасибо, — тепло отозвался друг.

Он придержал дверь и помог Лукасу миновать порог. Квартира находилась на втором этаже, и, к ужасу юноши, в доме не было ни лифта, ни пандуса. И как он попадет наверх?

— Кажется, прийти к тебе было плохой идеей, — встревоженно пробормотал он, ощущая как на лбу медленно проступает пот.

— Обижаешь, брат. Думаешь, я просто так в зал хожу? Сейчас Йенс Бербок доставит тебя по адресу — да еще с комфортом, — ухмыльнулся парень и сунул сверток обратно Лукасу.

Он поднял друга на руки и понес к квартире. Пока поднимался по лестнице заметил, что Лукасу неплохо было бы поднабрать вес — кости остро впивались в его нежную кожу. Юноша ничего не ответил, только крепче обхватил друга за шею, борясь с нарастающим стыдом.

— Любимая! — крикнул Йенс, открывая дверь ногой. — А вот и мы!

Он внес Лукаса в зал и усадил на мягкий диван рядом с уже сервированным столом. Из кухни вышла пышнотелая девушка в цветочном платье с короткими рукавами. Глубокое декольте открывало соблазнительный вид на упругую грудь. В жизни Мэрица оказалась даже красивее, чем на фото. Кучерявые темные волосы были собраны в небрежный пучок, две пряди обрамляли лицо. В руках она держала утятницу, из которой струился пар и аппетитный запах.

Когда их взгляды встретились, девушка широко улыбнулась и на ее пухлых щечках образовались две ямочки. Лукас, смущенный ее красотой, потупил глаза. Он давно не общался с противоположным полом и, кажется, позабыл, как себя вести. Рука сама потянулась к волосам, смахнув набок короткую челку.

— Привет, — мягко сказала она, подходя ближе и ставя утятницу в центр стола. — Приятно познакомиться, Лукас. Я примерно таким тебя и представляла. У тебя добрые глаза и чистая аура, — уголки губ заговорщицки приподнялись. Она подмигнула юноше и добавила: — Йенс так много рассказывал о тебе.

Ее окутывал шлейф сладких духов с ароматом лилии.

— Надеюсь, только хорошее, — ответил он с застенчивой улыбкой.

— Он не смог бы сказать о тебе ничего дурного, даже если бы ты был плохим человеком. Йенс очень дорожит тобой.

Лукас не знал, что на это ответить и протянул девушке сверток.

— Это вам.

Мэрица засияла, принимая угощение:

— Спасибо, Лукас. Очень мило с твоей стороны. Ты внимательный друг.

— Я на минутку отлучусь, — прервал их Йенс. — Спущусь за коляской.

— Конечно, дорогой.

Она обернулась и поцеловала парня в губы. Лукас вновь уронил взгляд, а щеки его вспыхнули смущением.

Пока Йенс отсутствовал, Мэрица пошла на кухню, а Лукас, оставшись один, неспешно огляделся. Квартира уже не имела ничего общего с прежней холостяцкой берлогой. Раньше в этом зале он сам спал — вместо дивана стояла кровать, а у окна ютился компьютерный стол. Теперь здесь все выглядело иначе, даже обои сменились. На противоположной стене висел широкоформатный телевизор, а по бокам возвышались полки, уставленные книгами. Мягкий ковер покрывал пол, у окна стоял кошачий домик с когтеточкой. Лукас с интересом посмотрел на него. Неужели Йенс завел кота? Хотя, возможно, это питомец Мэрицы. Он скользнул взглядом по комнате, выискивая пушистого жильца, но безуспешно.

Вскоре вернулся Йенс, катя за собой коляску. Он поставил ее рядом с диваном и, улыбнувшись, растрепал волосы Лукаса:

— Ну что, не скучал без меня?

— Скажи, у вас действительно есть кот? — спросил юноша, кивнув на домик у окна.

— Ага. Мэрица давно мечтала о пушистом друге. Она у меня та еще кошатница. Правда убирать лоток приходится почему-то мне, — с усмешкой сказал Йенс и направился к выходу из комнаты.

— Ты куда?

— Поищу засранца.

В дверях он разминулся с Мэрицей, которая несла очередное блюдо — на этот раз салат.

— У тебя же нет аллергии на орехи? — уточнила она, взглянув на гостя темно-карими глазами.

— Нет.

— Отлично. Значит, Йенс не ошибся. Я просто добавила туда кедровые орешки. Надеюсь, ты по достоинству оценишь этот салат. Рецепт моей прапрабабушки. Называется: ведьминский приворот, — с гордостью сказала она и поставила тарелку на стол.

— Ведьминский приворот? — переспросил Лукас. — Странное название для салата.

— Прапрабабушка так назвала. Мама рассказывала, что она готовила его так вкусно, что все только его и просили — словно были привороженные этим салатом. — Девушка рассмеялась. — Может хочешь что-нибудь выпить? Вода, кофе, чай? Еще буквально пару минут, и будем садиться за стол.

— Спасибо, ничего не нужно, — мягко ответил он.

— А вот и наш Гато! — раздался голос Йенса, вошедшего в комнату с котом на руках.

Это был крупный, ухоженный британец с выразительными янтарными глазами. С первого взгляда было понятно — ласки он не жаловал. Однако Йенс, не обращая внимания на недовольство питомца, бережно усадил его гостю на колени. Кот замер, затем с легким подозрением стал обнюхивать нового человека. Его лапы упирались в грудь Лукаса, усы непрерывно дергались, а глаза метали молнии. Его мясистое тело напряглось, шерсть встала дыбом. Юноша, усмехнувшись такой гневной реакции, провел рукой по шелковистой спине Гато, чтобы показать котику, что тот не желает ему зла, но питомец злобно зашипел и с достоинством спрыгнул на пол, напоследок впившись острыми когтями в бесчувственные ноги Лукаса. Он презренно махнул хвостом и, не оборачиваясь, шмыгнул в коридор.

— Ты, кажется, ему не понравился, — с досадой заметил Йенс.

— На самом деле он может быть ласковым. Просто не любит незнакомцев, — прокомментировала Мэрица, наблюдая за сценой.

— Вполне ожидаемо, — кивнул Лукас. — Коты в целом не слишком-то нуждаются в людях.

— Ему нужно больше времени для адаптации, — добавила девушка. — Вот, если будешь заглядывать к нам чаще, он обязательно к тебе привыкнет и, однажды, позволит приласкать.

— Ну что, ужин готов или тебе еще чем-нибудь помочь? — приобняв девушку за талию, спросил Йенс.

— Спасибо, дорогой. Уже все готово.

— Да? Так мы можем садиться?

— Сейчас только картошку принесу.

— А я пока кое-что из холодильника достану, — с довольным видом сказал Йенс.

Он вернулся с двумя бутылками — виски и колой. Поставил их в центр стола и с заговорщицким видом посмотрел на друга:

— Надеюсь, ты не откажешься от пары стаканчиков?

— По-моему, я никогда от виски не отказывался, — с ухмылкой ответил Лукас.

— Вот это я понимаю! — рассмеялся Йенс. — Хоть что-то осталось неизменным. А помнишь, как мы в выходные отрывались в…

Он осекся, заметив, что Мэрица как раз внесла в комнату блюдо с запеченной картошкой. Продолжать историю было явно некстати. Лукас только хихикнул, вспомнив их ночные похождения по берлинским кабакам. Как они почти каждую субботу посещали новые заведения, знакомились с девушками и до утра танцевали в клубах. С Джесси тогда он еще не был знаком. Лукас на мгновение перенесся в шумный, переполненный людьми зал. Музыка грохотала из колонок, световые лучи скользили по незнакомым лицам. Он чувствовал вибрацию под ногами от басов. Танцевал, всецело отдаваясь музыке…

— Вот теперь можно приступать, — сказала Мэрица, поставив на стол последнюю тарелку.

Они уселись за стол, уставленный разнообразными блюдами. Йенс первым делом потянулся к бутылке, откупорил ее и разлил по стаканам янтарную жидкость.

— Ну что ж, — поднял бокал Йенс. — За нашу встречу и за тебя, Лукас. За то, чтобы в твоей жизни все налаживалось. Чтобы ты больше никогда не оставался один, и чтобы твоя новая работа полностью тебя устраивала.

Они чокнулись и выпили. Виски оказался крепким, с благородным, древесным вкусом. Лукас поморщился, цокнул языком и залпом запил колой.

— Ах, хороший, — удовлетворенно протянул Йенс и потянулся за картошкой.

— Будешь? — спросил он, заглядывая в тарелку Лукаса.

— Давай.

— Ты сегодня какой-то застенчивый, почти не разговариваешь, — заметил он, бросая другу несколько картофелин. — Не стесняйся, мы тут все свои.

Лукас только улыбнулся. Такой уж он был по натуре: с новыми людьми сходился не сразу, даже если рядом был хорошо знакомый человек. Сначала присматривался, слушал, привыкал — и только потом начинал раскрываться. Сейчас он молча сидел на диване и наблюдал, как Йенс наполняет его тарелку. На Мэрицу Лукас почти не смотрел: она пока оставалась для него в категории «чужих», а значит чувствовать себя свободно он пока еще не мог.

— Йенс сказал, что ты сегодня устроился на работу. — Мэрица взяла миску с салатом и положила себе пару ложек.

— Да. Уже подписали договор, — не поднимая с тарелки глаз, ответил Лукас.

— И когда начнешь?

— В следующий понедельник. — Он наколол картофелину и отправил в рот.

— Уже в предвкушении?

— Угу, —промычал, жуя.

— Представляю, как должно быть волнительно от одной только мысли о новом месте работы.

— Ты бы видела его лицо, когда я сказал, что отправил резюме. Он был готов сжечь меня взглядом, — усмехнулся Йенс. — Клянусь, я этот гнев всей кожей ощущал. Лукас у нас бывает слишком злым. Да?

— Да не настолько уж я был зол, — отмахнулся он.

— Правда? А мне показалось — еще как. Это же твои слова: «Как ты мог отправить и не сказать мне?!» — передразнил его друг, намеренно утрируя.

— Я и сейчас так считаю, — отозвался Лукас. — Неплохо было бы, между прочим, предупредить. А ты меня перед фактом поставил. Как я, по-твоему, должен был себя вести?

— Поблагодарить, конечно.

— Благодарю, — ответил Лукас, кривляясь.

— Ты будешь заниматься только оцифровкой или чем-то еще? — вмешалась Мэрица, сменив тему.

Лукас посерьезнел и, пожав плечами, ответил:

— Насколько понял — только оцифровкой.

— М-м, звучит круто.

— А чем ты занимаешься? — ответно поинтересовался он.

— О, я обычный офис-менеджер. Работаю в языковой школе «Випа». Не слышал о такой?

— Хм, что-то знакомое.

— На самом деле работа скучная: целый день за компьютером, письма, почта, регистрация учеников, составление расписания… ничего вдохновляющего.

С новым приливом смелости юноша решился спросить:

— А ты давно живешь в Германии?

— Хм… почти шесть лет, — задумчиво ответила она, наколов картофелину. — Приехала учиться… да так и осталась.

— И встретила меня, — добавил Йенс, нежно заглядывая ей в глаза.

Мэрица смущенно улыбнулась.

— У тебя отличный немецкий, — заметил Лукас. — Многие, живя здесь десятилетиями, так и не осваивают язык. — Он откусил от ломтика огурца и осмелился на еще один вопрос: — И как тебе в Германии?

— Уже привыкла. По началу было сложно. Менталитет все-таки отличается от испанского. У нас люди открытые, радостные, приветливые, а здесь большинство замкнутые и сдержанные. Я долгое время не могла найти себе подруг.

— А сейчас тебе кроме меня больше никто и не нужен, — елейным голосом, дополнил Йенс.

Лукас мысленно ухмыльнулся. Даже в отношениях его друг умудрялся быть навязчивым.

— Так, что-то мы заболтались. — хлопнул себя по бедрам Йенс и потянулся к бутылке виски. — Пора уже повторить.

Разговор за разговором, шутка за шуткой — и бутылка опустела. Охмелевший Лукас заметно раскрепостился: стал чаще говорить, больше смеяться и уже не избегал прямых взглядов Мэрицы. Кот Гато все время крутился под столом, жалобно мяукал и явно выпрашивал угощение. Лукас пару раз звал его, но хитрый зверь подходил лишь тогда, когда чувствовал в его руке кусочек мяса.

Когда все наелись, а разговоры об отпусках, работе и увлечениях иссякли, Мэрица с Йенсом убрали со стола, поставили фрукты, конфеты и нарезанный пирог, который принес Лукас. Девушка заварила чай, и остаток вечера они провели за игрой в «Уно».

Этот вечер напомнил Лукасу, как приятно быть среди людей, не чувствовать себя одиноким. Он словно напитался живительной энергией; осознал, что последний год ему отчаянно не хватало таких простых, теплых встреч.

День подходил к концу, и к одиннадцати Лукас засобирался домой.

— Может, все-таки останешься? — упрашивал его Йенс.

— Я лучше поеду, — покачал головой юноша. Ему было хорошо с друзьями, но неведомая сила тянула его домой.

— Мы могли бы постелить тебе в зале, — мягко предложила Мэрица. — Места ведь у нас хватает, а завтра вместе бы позавтракали и завезли бы тебя домой.

— Спасибо, но дома как-то привычнее спать, — ответил он.

— Тогда я хотя бы такси вызову, — настоял друг и взял телефон с комода.

Пока он заказывал машину через приложение, отлучившись в уборную, Мэрица ушла на кухню. Она шелестела пакетами, что-то складывала, а когда вернулась в коридор, протянула Лукасу пакет.

— Вот, возьми. Я положила тебе курицу и салат. Картошки, правда, не осталось…

— Не стоит, — вежливо отказался он.

— Возьми, — с доброй настойчивостью сказала девушка. — Завтра хоть готовить не придется. Мы все равно все не съедим.

Юноша встретился с ней взглядом и улыбнулся, принимая пакет. Однако Йенсу повезло. Мэрица оказалась доброй и такой же внимательной, как друг.

— Спасибо большое. И за этот вечер — спасибо.

Мэрица положила руку на его плечо и на мгновение Лукасу показалась, будто из ее ладони вырвалось тепло. Оно медленно распространилось по телу, согревая каждую его израненную клетку, обволакивая в заботу и умиротворение.

— Пусть тебе станет легче, — произнесла она, смотря прямо ему в глаза.

Сердце Лукаса бешено заколотилось. Губы задрожали. Он резко опустил голову и крепко зажмурился, не позволяя слезам брызнуть из глаз. Слова Мэрицы едва не коснулись его надломленной души, но пробить толстый панцирь жалости не смогли.

В коридоре появился Йенс.

— Все, такси будет через две минуты, — бросил он, убирая телефон в карман.

Мэрица резко убрала руку. Лукас быстро провел по щеке ладонью и откашлялся.

— Спасибо, Йенс, — выдавил он.

Парень замер, оглядывая их обоих. Нахмурился.

— Все в порядке?

— Да, дорогой, я просто пожелала Лукасу удачи, — Мэрица потупила взгляд.

Йенс помедлил, будто не до конца поверил, но кивнул.

— Ладно. Давай я помогу тебе спуститься, — он подошел к Лукасу. — Любимая, не поможешь? Захватишь кресло? Оно легкое.

Он осторожно поднял друга на руки и понес вниз, а Мэрица выкатила коляску во двор. Над Берлином уже повисла ночь. Желтые фонари бросали мягкий свет на пустую улицу. Йенс усадил друга в кресло и покатил к подъездной дороге.

Желтое такси уже ждало у ворот.

— Помочь тебе сесть? — спросил Йенс, открывая заднюю дверь.

— Я сам, — отозвался Лукас.

Он осторожно перелез в салон, перетаскивая за собой неподвижные ноги. Пока пристегивался, Йенс ловко сложил коляску и погрузил ее в багажник, а заглянув в машину, произнес:

— Ну что, брат, — на Лукаса обрушился запах алкоголя, — еще раз тебя поздравляю. Могу я вас кое о чем попросить? — обратился он к водителю, — Помогите моему другу пересесть в кресло, когда доедете?

Темнокожий мужчина коротко кивнул.

— Спасибо. Ну, бывай, — он легонько ударил Лукаса кулаком в плечо, — Напиши, когда доберешься. Хорошо?

— Напишу.

Лукас махнул на прощание, откинулся в кресле и прикрыл глаза, вспоминая то необычное тепло, что разливалось по его телу от прикосновения Мэрицы. Алкоголь почти выветрился, оставив после себя лишь легкую расслабленность и тишину в собственных мыслях. Он повернул голову к окну и стал наблюдать, как за стеклом мерцает ночной город.

Частный сектор остался позади. Машина выехала на широкий освещенный бульвар. Мимо проносились витрины с горящими вывесками, мелькали силуэты велосипедистов, неспешно прогуливались люди. Фары встречных машин выхватывали из темноты очертания деревьев, дорожных указателей, фасадов домов. Все это напоминало сновидение, где образы сменяются слишком быстро, чтобы за них зацепиться.

Мелькнула вывеска книжного магазина. Лукас вынул телефон, уставился на экран и вспомнил, что забыл позвонить маме. Он набрал короткое сообщение: «Не спишь?» Ответ пришел почти мгновенно: «Нет, сынок».

Он нажал на звонок.

— Мам, прости, что так поздно. Возвращаюсь от Йенса, вот решил позвонить.

— О, ты был у него в гостях? — обрадовалась Клара.

— Ага. Как там папа?

— Уже лучше. Конечно, нога болит, но его держат на обезболивающих. Ты бы видел этот аппарат, к которому она прикреплена… Когда я зашла в палату — чуть в обморок не упала. Страшное зрелище. Но он справится.

— Справится. Куда он денется? А как ты?

— Я? Хорошо. Взяла отгул на неделю. Буду пока за ним ухаживать.

— А я сегодня подписал договор, — сказал Лукас, почти шепотом.

— Правда? Господи, как я рада! И когда выходишь?

— На следующей неделе.

— Это хорошая новость, сынок. Хоть у кого-то в жизни начинает проясняться…

— Н-да-а, — протянул он, глядя в ночь.

Наступила краткая тишина.

— Ты рад? — тихо спросила она.

— Да, мам.

— Ну и отлично. Самое главное, чтобы ты шел к переменам с легкостью. Ладно, дорогой. Я наберу тебя завтра. Уже лежу в постели и, кажется, вот-вот провалюсь в сон.

— Хорошо, мам. Ты, наверное, за эти дни сильно вымоталась.

— Не то слово, сынок. Ладно, люблю тебя. Спокойной ночи.

— И я тебя люблю. Сладких снов.

Он положил телефон в карман и откинул голову на спинку сиденья. Приятная усталость разливалась по телу. Лукас прикрыл глаза, наслаждаясь спокойствием, тишиной и мерным покачиванием машины. Свет уличных фонарей вспыхивал и тут же гас, отражаясь яркими пятнами на закрытых веках. Колеса автомобиля наехали на ухаб, и он вздрогнул. Распахнул глаза как раз в тот момент, когда такси свернуло на знакомую улицу. В панорамных окнах магазинов горел свет, отбрасывая лучи на аллею, что пролегала посреди проспекта. Лукас уставился в окно. Сердце забилось чаще: впереди должна была показаться Государственная библиотека. Уголки губ дрогнули, готовясь обозначить улыбку. Он вдруг ощутил себя мальчишкой, который вот-вот увидит свое имя, выгравированное на чем-то важном и значимом. Жадно высматривал среди крон деревьев верхушку того самого места, что станет его спасением от одиночества, как вдруг что-то в небе привлекло внимание.

Сначала он не понял, что видит. Пришлось всмотреться, напрячь зрение, чтобы различить силуэт. Когда такси подъехало ближе и это нечто стало отчетливо видно, Лукас зажмурился — надеясь, что видение исчезнет. Но оно так и осталось висеть в воздухе.

Впервые за весь вечер его охватил настоящий страх. Причиной было не столько увиденное, сколько невозможность этого видения: оно шло вразрез с законами физики, с самой логикой реальности.

Над зданием библиотеки низко-низко нависло чернильное облако. Оно не плыло по ветру — висело, как густая дымка... и пульсировало.

Разве может устрашить обычная грозовая туча? Скорее нет. Но только не эта. В этой тьме таилось что-то зловещее, что-то, заставлявшее юношу непрерывно смотреть. Из клубящейся бездны, казалось, кто-то наблюдал за ним. Он чувствовал это — не понимая как, но чувствовал. Хотя нет. Оно знало, что Лукас смотрит. Что он заметил его.

— Вы это видите? — резко обратился он к водителю.

— Что? — не отрываясь от дороги, ответил тот.

— Вон там. — Он ткнул пальцем в библиотеку.

Таксист повернул голову.

— Это здание? Государственная библиотека.

— Я не о здании. Что там наверху? В небе?

— В небе? — Мужчина коротко взглянул в сторону. Здание осталось позади.

— Ничего не вижу.

— Как? Вы не видите это облако?

— Какое облако? — Таксист настороженно посмотрел на юношу через зеркало.

Могильный холодок пробежал по хребту. Лукас обернулся — тьма все еще клубилась над библиотекой. Значит, только он ее видит. Он выпрямился, отрываясь от окна, и краем глаза поймал отражение в зеркале заднего вида. Лицо до боли знакомое.

Джесси. Она смотрела прямо на него.

— Черт! — вскрикнул Лукас и схватился за грудь, из которой, казалось, вот-вот выскочит сердце. Он резко повернулся, отрывисто втягивая воздух, но рядом никого не было.

Таксист, нахмурившись, поправил зеркало и бросил взгляд через плечо:

— Все в порядке? — сухо поинтересовался он.

— Э… да, — выдавил Лукас, все еще трепеща от ужаса. Грудь сдавило животным страхом. — Просто… слишком долгий день.

Часть вторая. Гримуар Пожирателя. Глава 1. Первый день.

Для Лукаса это был волнительный день. Он хотел произвести отличное впечатление на коллег, но в то же время стремился избежать излишней ухоженности — чтобы никто не догадался, сколько времени он провел у шкафа, подбирая наряд. В итоге остановил выбор на белых льняных брюках и голубой рубашке с коротким рукавом. К нагрудному карману прикрепил брошь, ту самую, что подарил ему Альберт. Она неплохо вписывалась в его скромный наряд.

Он посмотрел на свое отражение, провел пятерней по уложенным волосам и сам себе улыбнулся. Ничто больше не напоминало о его прошлом образе берлинского бродяги. Теперь он выглядел как самый обычный человек, спешащий на работу.

Лукас открыл ящик комода и достал завалявшуюся баночку парфюма. Понюхал крышку — и воспоминания тут же нарисовали перед ним Джесси. Она подарила этот аромат на позапрошлое Рождество. Мускусный запах был ее любимым.

Но нежный образ возлюбленной треснул, как разбитое зеркало, и из глубоких разломов просочилось новое видение — ее глаза в зеркале такси. Лукас поежился. Быстро пшикнул на шею и убрал флакон.

То странное видение преследовало его даже во снах. Он так и не понял, что именно видел в тот вечер, но разумное объяснение нашлось само: перепил виски, а на хмельную голову чего только не привидится. Однако что-то внутри не давало покоя. Тревога жила в нем, притаившись, словно ожидая подходящего момента, чтобы прорваться наружу и вновь сломить почти окрепший дух.

Он уже собирался выехать на лестничную площадку, но развернулся и покатил в зал. Там со стола взял кожаные перчатки — недавно прикупил, чтобы не натирать мозоли от постоянного кручения колес. Надевая их, взглянул на фоторамку с изображением Джесси и тяжело вздохнул. Подхватил ее, вернулся в коридор и аккуратно поставил снимок на комод. Несколько секунд смотрел, задумчиво водя пальцами по стеклу.

— Ты... тоже тоскуешь по мне? — прошептал он. — Хочешь что-то сказать? Я не понимаю, почему видел тебя тогда... почему ты стала приходить ко мне? Прости, что испугался. Просто... такого со мной никогда не было. Я... я не боюсь тебя, Джесси. Я люблю тебя. Все еще люблю.

Он послал воздушный поцелуй изображению, прихватил ключи и кошелек и отправился на работу.

За этот год уже успел забыть, насколько переполненным бывает городской транспорт в час пик. С трудом втиснувшись сначала в автобус, а затем в вагон метро, он добрался до библиотеки. Толчки, спешащие люди, чьи сумки постоянно задевали его, бесконечные косые взгляды, — все это вымотало Лукаса. Остановившись у входа, он ощутил пульсирующую боль в кистях от постоянного кручения колес — и вдруг осознал, что потерял всякое настроение. Неужели он настолько слаб, что обычная дорога на работу отняла столько сил?

Лукас вкатился в здание, подъехал к лифту и, нажав кнопку, на мгновение задумался. Куда ему следовало направиться в первый день: сразу в кабинет оцифровки или к герру Гримму? Двери лифта открылись. Не раздумывая, Лукас нажал на кнопку минус первого этажа и приложил служебную карточку к считывателю: без нее лифт бы не поехал.

Он хорошо запомнил дорогу к кабинету и уже через пару минут стоял у нужной двери. Только вот решиться войти было непросто. Сердце билось с удвоенной силой, а нарастающее волнение стягивало горло. Лукас быстро оглядел себя: вроде бы рубашка не успела помяться. Однако под мышками проступило два больших пятна. Черт! Он сильно вспотел, пока добирался до библиотеки.

Переведя дух, юноша приложил карточку к считывателю у стены. Замок щелкнул — и Лукас толкнул дверь.

Въехал в кабинет, ожидая увидеть коллег, но в помещении никого не оказалось. Сканеры одиноко стояли вдоль стены. Он подъехал к одному из рабочих мест и с интересом его осмотрел. Монитор был выключен, на столе аккуратно лежали бумаги, а из стаканчика торчали разноцветные ручки. Он попытался припомнить, кому принадлежит этот стол. Возможно, фрау Кнапп?

Когда взгляд его упал на тележку с книгами, интерес к рабочему месту тут же угас. Не отрывая глаз от старинных фолиантов в кожаных переплетах, юноша подъехал ближе. На верхней полке стоял том с затертым корешком и тонкой серебряной нитью, торчащей из страницы. Он протянул к ней руку — и в этот момент раздался писк, возвещающий об открытии двери. В комнату вошла фрау Кнапп. На ней была гофрированная черная юбка и белая блузка. Волосы с проблеском седины аккуратно уложены в каре. Когда женщина взглянула на юношу, глаза сузились, излучая шутливое недовольство.

— Ага! Кажется, я поймала вас с поличным! — воскликнула она, и лицо расслабилось в улыбке.

Лукас поспешно одернул руку и виновато потупил взгляд:

— Здравствуйте, фрау Кнапп. Я… хотел только осторожно взглянуть.

Женщина подошла к своему столу, сняла с плеча сумку и поставила ее рядом с монитором.

— Старинные книги не терпят немытых рук, герр… — Она подняла глаза и прищурилась, пытаясь вспомнить. — Простите, у меня отвратительная память на имена.

—Лукас Хофнер, — представился он.

Коллега подошла ближе и протянула руку:

— Ульрика Кнапп.

— Приятно познакомиться, — юноша пожал ладонь. — Это те книги, что нужно будет оцифровать? — кивком указал на тележку.

— Именно. — Ульрика сцепила руки в замок и смерила его строгим, сосредоточенным взглядом. — Однако, пока вы не ознакомитесь с правилами обращения с редкими книгами и не подпишетесь в журнале ответственности, прикасаться к ним строго запрещено.

Ее тон был деловит, даже жёсток, но улыбка на лице сохранялась — и это делало ее замечания еще более неприятными. Лукасу показалось, что перед ним не просто строгая коллега, а нечто вроде старшего капрала в армии оцифровки. Под этим испытующим взглядом он чувствовал себя не в своей тарелке.

— Простите, — едва слышно произнес он, глядя в пол.

Дверь снова пискнула, и в проеме показалась фрау Урбан со все той же широкой улыбкой. На ней была уже знакомая Лукасом красная клетчатая рубашка и черные джинсы-стрейч.

— О! Герр Хофнер! Рада вас видеть! — Она тут же протянула руки коллегам. — Меня зовут Катрин Урбан, — представилась она, энергично пожимая руку.

— Лукас Хофнер.

— И как себя чувствуете? — поинтересовалась Катрин, изучая его взглядом. — Нервничаете?

— Разве что немного, — признался он и аккуратно отъехал от тележки, чтобы не попасть под новый выговор.

— Это нормально. Вы уже успели облюбовать свое рабочее место?

— Пока еще нет.

— Зато уже почти прикоснулся к книгам, — с едва заметным осуждением сообщила Ульрика.

— О Господи! — театрально всплеснула руками Катрин. — Надеюсь, от вашего прикосновения у них не отвалился корешок? — Она добродушно рассмеялась и похлопала Лукаса по плечу. — Не принимайте близко к сердцу. Фрау Кнапп серьезно относится к делу. Порой даже слишком серьезно. Итак, герр Хофнер, добро пожаловать в наш скромный мир, — добавила она, смягчив голос. — Надеюсь, вы не страдаете аллергией на пыль?

Юноша усмехнулся:

— После пары лет в студенческой библиотеке меня уже ничто не испугает.

— Вот такой настрой мне по душе, — одобрила фрау Урбан. — Ну что ж, — она указала рукой на свободный стол, — прошу занять свое место. Герр Гримм поручил мне ввести вас в рабочий процесс.

В душе Лукас обрадовался: Катрин вызывала у него симпатию, чего нельзя было сказать о фрау Кнапп. В ее манерах сквозила холодность и неискренность, а после пусть и вежливого, но резкого замечания всякое желание сблизиться исчезло.

Катрин отодвинула стул, освобождая место у стола.

— Можете пока включить компьютер, — сказала она. — А я сейчас кое-что принесу.

Лукас нагнулся к системному блоку и нажал кнопку. Мягко загудел кулер. Он придвинулся ближе к столешнице и провел по ней ладонью. Кроме монитора и клавиатуры здесь пока ничего не было. Но юноша знал: со временем у него тоже появится стаканчик с ручками, аккуратные стопки бумаг и другие мелочи, придающие рабочему месту уют.

Фрау Урбан вернулась и уселась рядом, положив перед ним толстый журнал и белый лист бумаги.

— Это журнал ответственности, — объяснила она. — Его нужно обязательно заполнять. Как только берете новую книгу — вписываете сюда имя, фамилию, дату и полное название экземпляра.

Она открыла журнал и показала уже выцветшие подписи коллег.

— А как только работу с книгой завершите — снова фиксируете дату. Без этого книга не считается сданной.

— Понял.

— А теперь самое важное. — Катрин захлопнула журнал и отложила его в сторону. Его место занял распечатанный лист формата А4. — Правила обращения с редкими книгами, — прочла она заголовок, выделенный жирным курсивом. — Уверена, большую часть вы уже слышали в университете, но я обязана все повторить.

— Конечно. — Лукас сложил руки на столе и приготовился слушать.

— Здесь все держится на двух столпах: аккуратности и уважении, — сказала она с серьезностью. — Редкие книги — это не просто бумага с текстом. Это документы эпох. Их легко повредить, но почти невозможно восстановить.

Она сделала паузу, как будто давая вес каждому слову.

— Первое правило — никаких ручек. Только карандаши, и только мягкие. Никаких записей прямо в книге, даже на полях. Если нужно что-то отметить, используйте закладки, и то — бескислотные. Ни стикеров, ни закладок из бумаги, ни тем более загибания уголков.

Лукас кивнул.

— А для меня первое и важное правило — никаких грязных рук, — неожиданно вмешалась Ульрика.

Она подняла хлопковые перчатки, словно собиралась надеть латные доспехи перед битвой, и, неспешно натянув их, подошла к тележке. Затем, с почти театральной аккуратностью, извлекла оттуда старинную книгу, будто опасалась, что та вот-вот рассыплется в пыль.

Фолиант действительно выглядел ветхо: белая обложка с тисненным цветочным орнаментом давно потеряла первозданный блеск и приобрела пепельный оттенок. Где-то по центру зевало черное пятно — напоминание о былой небрежности или бедствии.

Ульрика перенесла том к своему рабочему месту и бережно положила на специальную подушку, точно укладывала в ложе не книгу, а спящего младенца.

— Да, это безусловно важно, — подтвердила Катрин, наблюдая за действиями коллеги. — Только стоит помнить: перчатки надевают не всегда, а лишь когда страницы особенно хрупкие или покрыты слоем пыли. Большинство книг требуют… тактильной чувствительности.

Фрау Кнапп вскинула на нее взгляд, в котором читалось немое несогласие, но Катрин сделала вид, что не заметила. Подход в работе у них был явно разный, подумалось Лукасу.

— Лучше всего — чистые, сухие руки, — продолжила она. — Мы моем их перед каждым сеансом. Вон там — умывальник с антисептиком.

Она встала и направилась к умывальнику, тщательно вымыла руки, вытерла их бумажным полотенцем и подошла к тележке, осторожно взяв оттуда том.

— И никакой парфюмерии и кремов для рук, — снова вмешалась Ульрика, бросая на Лукаса подозрительный взгляд.

— Второе правило, — продолжила Катрин. — Никогда не разворачивать переплет полностью, особенно если это инкунабулы[1]. Они ломкие. Потому у нас и сканеры V-образные — угол раскрытия не более ста двадцати градусов. Если в чем-то сомневаетесь, всегда лучше спросить. Главное — не повредить корешок. Он у книги как позвоночник.

Катрин взяла с соседнего стола подушку и положила ее перед Лукасом. Затем, с той же аккуратностью, что и Ульрика, разместила на ней книгу. Этот экземпляр находился в куда лучшем состоянии: в центре деревянного переплета вырезана фигура человека, поддерживающего христианский крест. Возможно, это был религиозный трактат.

— Третье правило — подложки. Никогда не кладите книгу прямо на стол. Используйте подушки и поддерживающие валики. У нас их предостаточно. Даже самые неприхотливые, прочные тома как этот, могут пострадать от собственного веса.

— Понял, — отозвался Лукас, не отрывая взгляда от обложки.

— И еще одно, — добавила Катрин. — Мы стараемся не трогать страницы руками. Вот. — Она открыла верхний ящик и достала несколько инструментов. — Стеклянные грузики и специальные щипцы. Научитесь ими пользоваться — потом уже не захотите возвращаться к пальцам.

— Почти как хирургическая операция, — усмехнулся Лукас.

— В каком-то смысле — так и есть, — с улыбкой сказала Катрин. — Только здесь мы спасаем не жизни, а память.

Ульрика, осторожно укладывая книгу на стекло сканера, обернулась к коллегам и снова вмешалась в их разговор с притворной серьезностью:

— Главное — не чихайте на инкунабулу. Один стажер так сделал пару лет назад — беднягу неделю держали в карантине, — хихикнула она.

Шутка повисла в воздухе. Коллеги обменялись растерянными взглядами, не решаясь поддержать столь странное чувство юмора. Лукас решил заполнить неловкую паузу:

— А я часто буду работать с инкунабулами?

— Ну, для начала вам нужно получить допуск, — ответила Катрин. — Пока что ими занимается Ульрика.

— Пока что? — вскинулась фрау Кнапп, бросив на коллегу возмущенный взгляд. — Я специализируюсь на редких экземплярах, — с гордостью заявила она. — У меня огромный опыт с инкунабулами. И за время ни одна из них не пострадала от моих рук. Кстати, я сканирую до пятидесяти страниц в час!

— Да, фрау Кнапп — признанный профессионал, — примиряюще добавила коллега. — Сканирование инкунабул — процесс кропотливый: сначала выставить свет, потом бережно перевернуть страницу, просканировать правую, потом левую… Сплошная возня. Лично я предпочитаю работать с менее капризными изданиями. Но, конечно, держать в руках книгу, напечатанную в 1450-х, — это, согласитесь, особое чувство. Ты, кстати, когда-нибудь работал с инкунабулами?

— Никогда, — покачал головой Лукас. — Видел их лишь однажды — во время экскурсии в университетской библиотеке. Нам показали несколько редких экземпляров, но они лежали под стеклом. Так что в руки я их не брал.

Он живо вспомнил тот день: как профессор, в круглых очках с толстыми линзами, водил их вдоль застекленных витрин и вдохновленно рассказывал о Гутенберге, о первых печатных листах и рождении эпохи книгопечатания. Тогда это казалось далеким и сказочным. А теперь он был так близко к истории, что почти прикасался к ней.

— Ничего, — подбодрила Катрин. — Если тебе повезет, герр Гримм уполномочит тебя, и ты тоже сможешь работать с инкунабулами.

— Ну уж нет, — не согласилась Ульрика. — Этому юнцу еще слишком рано касаться подобных книг.

Щеки Лукаса не успели еще вспыхнуть краской, как за спиной раздался строгий мужской голос:

— Кому именно рано?

Все обернулись. В дверном проеме, придерживая одной рукой дверь, а другой — папку с документами, стоял герр Гримм. Полуулыбка тронула его губы. Он окинул взглядом каждого из присутствующих, подольше задержавшись на юноше.

Сегодня на нем был темный жилет, безупречно выглаженная белая рубашка и строгие брюки. Галстука не носил, но из нагрудного кармана выглядывал кончик алого платка. Его внешний вид вновь выделял его среди берлинской привычной небрежности. Альберт Гримм, казалось, намеренно подчеркивал свою инаковость — и звание доктора, и любовь к старине говорили в каждом его жесте.

— Доброе утро, дамы и господа, — произнес доктор, входя в кабинет и плавно прикрывая за собой дверь.

— Доброе утро, герр Гримм. Вы, как всегда, восхитительно выглядите, — первая подала голос Ульрика, глядя на него с почти неподвижной, холодной улыбкой.

Что это было — искренний комплимент или изощренная попытка «подлизаться» к начальству? Лукас несколько секунд смотрел ей в спину, пока та, уловив его пристальный взгляд, не обернулась. Он тут же отвел глаза, делая вид, что разглядывает лист бумаги. Внутренне же лишь укрепился в первом впечатлении: фрау Кнапп — человек, с которым лучше держать дистанцию и не пересекаться без особой надобности.

— Запугиваете новичка? — с полуулыбкой спросил Гримм. — Он ведь может подумать, что книги здесь кусаются.

— Что вы, — ответила Ульрика. — Фрау Урбан всего лишь объясняет герру Хофнеру, как следует обращаться с редкими изданиями.

— Превосходно. Значит, я заглянул как раз вовремя? — доктор подошел ближе и протянул руку. — Рад видеть вас, герр Хофнер.

— Доброе утро, герр Гримм, — ответил Лукас, пожимая ладонь начальника. Теплую, крепкую, с характерной мозолью на среднем пальце — ладонь человека, работающего исключительно с бумагами и ручками.

— На чем вы остановились? — начальник перевел взгляд на Катрин.

— Обсуждали подложки и валики, — коротко ответила она.

— Отлично. Не будете возражать, если я продолжу?

— Конечно нет, — сказала Катрин, поднимаясь со стула. — Я пока подготовлю книгу к сканированию, — добавила она и отступила к тележке.

Альберт, однако, не сел. Он остался стоять рядом, прислонившись к краю стола Лукаса.

— Итак, мой юный оцифровщик, — обратился он с едва заметной насмешкой в голосе. — Что из всего услышанного вы запомнили?

— Э… Никаких грязных рук. Мыть руки или использовать перчатки. Не раскрывать книгу полностью, чтобы не повредить корешок. Обязательно использовать подушки или поддерживающие валики. И никаких записей в самой книге.

— Прекрасно. — Доктор одобрительно кивнул. — Тогда следующее правило — температура. Эта комната, как и хранилище, где, быть может, вы скоро побываете, климатически стабилизирована.

Лукас почувствовал на себе чей-то обжигающий взгляд. Он поднял глаза — и тут же наткнулся на надменный, едва ли не вызывающий прищур Ульрики. Она стояла у сканера, скрестив руки на груди и нахально его рассматривала, будто выискивала невидимые изъяны.

— Ни жары, ни сквозняков, — продолжал тем временем Гримм, словно не заметив этого напряжения. — Любые колебания температуры и влажности могут необратимо повредить структуру пергамента. Вот почему и хранилище, и оцифровочный отдел находятся под землей. Не из прихоти, а из заботы о наследии.

Он открыл папку, которую все это время держал в руке, вытащил из нее лист и протянул Лукасу.

— И наконец — транспортировка. Книги доставляют вам согласно заранее составленному списку. Вот ваш план на неделю. В начале каждого понедельника я буду приносить вам новый.

Юноша принял листок, пробежал глазами — в списке значились четыре названия, каждое напечатано с инвентарным номером и краткой аннотацией.

— Вы не обязаны самостоятельно ходить в хранилище. Если все же потребуется — получите временный допуск и сопровождение. Без него — ни шагу. Мы здесь храним не просто книги, а страницы истории.

— Понял, — кивнул Лукас, кладя лист на стол.

— И еще… — Голос доктора стал особенно серьезным. — Никогда не оставляйте редкие экземпляры без присмотра. Даже если отходите всего на пару минут. Закрыли сканер — и книга в сейф. Вон он, видите? — Он кивнул в сторону массивного металлического шкафа у стены. — Код знаем только мы. Позже Катрин вам его сообщит.

Он посмотрел подчиненному прямо в глаза.

— Пожалуй, это самое важное правило, герр Хофнер. И причина тут вовсе не в паранойе. Мы действуем во имя истории.

— Понял. Спасибо, — поднял он взгляд и кивнул. — А книги в этой тележке… они не относятся к категории редких?

— Нет, — ответил Альберт. — Тележка — для повседневной работы. Редкие экземпляры передаются лично в руки и под подпись. Фрау Кнапп в этом хорошо разбирается. Когда придет время, она вас проинструктирует. Сейчас вы начнете с фолиантов попроще. Не таких уникальных, но все же ценных.

— Честно говоря, я даже не думал, что работа с книгами требует такого внимания и аккуратности.

— Вот почему вы здесь, — с теплотой в голосе сказал доктор. — Вы же не просто так выбрали этот путь. И я уверен, из вас получится отличный оцифровщик, мой юный друг. Что ж, на этом, пожалуй, все. Если возникнут вопросы — обращайтесь. К коллегам или ко мне. Обычно я нахожусь у себя в кабинете. Вы помните, где он?

— Да, — кивнул юноша.

— Прекрасно. Ах да, еще один момент. У нас установлен обеденный перерыв — с двенадцати до часу. Есть в кабинете строго запрещено. Для этого предусмотрена обеденная комната или, на крайний случай, кафе. Ни крошки, ни глотка кофе не должно появиться здесь. Это правило столь же важно, как и остальные, герр Хофнер, — подчеркнул он, сверля Лукаса строгим взглядом.

— Я понял.

— Фрау Урбан, — обратился начальник к Катрин, не оборачиваясь. — Надеюсь, вы сегодня введете нашего юного коллегу в сам процесс сканирования?

— Конечно, — ответила она, отрываясь от монитора. — Уже собиралась начать.

— Превосходно. Тогда я оставляю вас.

Как только дверь за герром Гриммом закрылась, Катрин снова подошла к юноше. Она с присущей ей легкостью и терпением показала, как включается сканер, как работают программы, объяснила, как правильно укладывать книгу. Лукас слушал с искренним интересом, ловя каждое движение, стараясь запомнить все до мелочей.

Время в ее компании пролетело незаметно. К обеду он уже уверенно обращался с аппаратом и самостоятельно сканировал первый том — издание с иллюминированными страницами и изящными миниатюрами. Катрин даже похвалила его:

— Вы удивительно быстро схватываете. Видно, что вам это по-настоящему интересно.

Когда наступило двенадцать, Катрин предложила Лукасу сходить вместе в кафе. Он согласился. Ульрика, к счастью, осталась в кабинете, сославшись на неотложную работу. Лукас не особенно сожалел о ее отсутствии.

Коллега медленно шла по светлому холлу, а юноша катился за ней, и Катрин, как будто предчувствуя его вопросы, заговорила первой:

— Ты, наверное, заметил, что фрау Кнапп — личность… своеобразная. Она уже работала здесь, когда я пришла. Считается негласной правой рукой герра Гримма. Всегда подчеркнуто старательная, педантичная, а в обществе Альберта становится совсем невыносимой. Иногда создается ощущение, что она на все готова, лишь бы понравиться начальству.

— Думаете, она хочет занять его место?

— Давай на «ты», не против? Я вроде бы не насколько старая, — усмехнулась она.

— Хорошо. Так даже удобнее.

— Насчет фрау Кнапп, — продолжила Катрин, — не удивлюсь, — пожала она плечами. — Альберт, конечно, держится бодро, но ему уже далеко за пятьдесят. Однажды он уйдет на пенсию. И вот тогда… — Она усмехнулась. — Тогда нас ждут интересные времена. Если Ульрика сейчас так себя ведет, то что будет после повышения?

Лукас еще мало знал эту женщину и не мог полноценно поддержать коллегу. Он только развел руками и продолжил крутить металлические ободья.

— Может я покачу тебя? — предложила женщина, глядя, как тяжело ему дается каждое движение. — У тебя, наверное, руки устают от постоянной нагрузки.

— Спасибо, я справлюсь.

И вот тот момент, которого он так не хотел переживать — стыд за собственную беспомощность. Принимать помощь от незнакомых людей было тяжелее всего. Он ведь взрослый, молодой человек и не нуждается в том, чтобы кто-то катил его коляску.

— Уверен? — Катрин остановилась и внимательно посмотрела на юношу. — Мне ведь не сложно.

— Все хорошо, — и для убедительности он широко улыбнулся. — Я сам.

В кафе они заказали по яичнице с беконом и чашке кофе. За окном стояла чудесная теплая погода. Этим годом лето пришло в Берлин рано: май был залит солнцем, а температура поднималась до тридцати градусов. Жители, утомленные частой серостью и хмурой погодой, что так была характерна для строгой столицы, бродили по улицам в легких цветных одеждах и, кажется, спешили словить каждый лучик солнца.

— Ну и как тебе оцифровка? — поинтересовалась Катрин, насаживая на вилку кусочек бекона.

— Вполне легко, — отозвался Лукас, отрывая взгляд от окна. — Даже, пожалуй, успокаивающе.

— Правда? А вот я не очень люблю сидеть на одном месте. Все мечтаю перевестись в хранилище. Но пока там нет вакансий. Мне куда интереснее перебирать книги, классифицировать их, дышать пылью веков, — усмехнулась она.

На какое-то время они замолчали. Катрин пробежалась взглядом по рубашке Лукаса и вдруг заметила:

— О, ты тоже решил носить брошь герра Гримма?

— Ага, — кивнул он. — А ты не знаешь, в чем ее смысл?

Катрин нахмурилась:

— Думаю, в этом нет особого подтекста. Альберт просто обожает книги. Вот и все. Он вручил мне эту брошь в первый день работы. Было мило.

— Но почему тогда Ульрика не носит такую? Она ведь, похоже, старается произвести на него впечатление.

— Ты не заметил? — Катрин усмехнулась. — Она вообще никаких украшений не носит. Насколько знаю, у нее даже уши не проколоты. Ульрика — человек скрытный. Я работаю с ней уже шесть лет и до сих пор не знаю, замужем ли она, есть ли у нее дети. Порой, мне даже страшно оставаться с ней наедине. Не люблю таких скрытных людей. Как говорится, в тихом омуте черти водятся.

— Пока что я лишь понял, что симпатии ко мне она явно не испытывает.

— Думаешь? — коллега чуть приподняла бровь. — А мне так не показалось. Да, она остра на язык, но поверь, если бы ты ей действительно не нравился, ты бы это сразу понял.

Она откинулась на спинку стула, задумчиво повела ложкой в чашке.

— Кстати, помнишь, она говорила про стажера, который чихнул на инкунабулу? Это все правда. Он подхватил какую-то странную хворь, и его сразу же закрыли на карантин. Вот уж никогда бы не подумала, что книга способна переносить древние болезни.

— Серьезно? — удивился Лукас.

— Абсолютно. А самое интересное — она его терпеть не могла. Просто не могла находиться с ним в одной комнате. Если бы он сам не ушел, думаю, Ульрика бы все равно не дала ему спокойно работать.

Катрин покачала головой, вспоминая.

— Придираться могла ко всему: перчатку не так снял, руки недостаточно тщательно вымыл, книгу слишком широко раскрыл… Те недели были для меня сущим испытанием.

— А врачи выяснили, что это за болезнь?

— Кажется, да… Но название я уже не помню. Он потом больше не появлялся. Я не стала вдаваться в подробности.

— А что стало с самой книгой? Ее изолировали?

— Конечно. Но самое странное — с ней все оказалось в порядке. Ни бактерий, ни спор. Абсолютно чистая.

— Мистика какая-то, — с полуулыбкой заметил Лукас.

— С языка снял. Когда эта история со стажером случилась, я стала подозревать, а не могла ли Ульрика на него порчу навести? Ну, или обряд какой сделать?

Лукас чуть не поперхнулся глотком кофе, услышав подобное суждение.

— Думаешь, в его болезни виновата… магия? — он с подозрением произнес последнее слово.

— Ну… — Катрин отпила кофе. — Мы ведь работаем почти с мистикой. Древние книги, инкунабулы… Все здесь дышит тайной. Вдруг Ульрика такая скрытная, потому что держит скелеты в шкафу? Знает что-нибудь о сверхъестественном?

Юноша вспомнил чернильное облако, висящее над библиотекой, пристальный взгляд Джесси в зеркале заднего вида такси, и невольно поежился.

— А ты… веришь во что-то сверхъестественное? — осторожно спросила Катрин.

— А ты? — уклончиво ответил он, вопросом на вопрос.

Коллега задумалась, уставилась в тарелку, поковырялась вилкой в яичнице. Затем чуть подалась вперед и, понизив голос до шепота, доверительно произнесла:

— Однажды я услышала что-то странное. Здесь. У нас в хранилище.

Глаза Лукаса расширились. Он наклонился к Катрин и замер. Возможно, она тоже видела чернильное облако?

— И что же?

— Будто бы… кто-то говорил. Точнее — шептал. И не один. Шепот голосов. А я была уверена, что в хранилище была одна.

Лукас сглотнул. Его ожидания не подтвердились, однако то, что Катрин слышала какие-то голоса, отозвалось замиранием сердца. Чтобы не выдать напряжения, он попытался отшутиться:

— Может, просто шум в ушах?

Катрин бросила на него укоризненный взгляд, и улыбка мгновенно сошла с его лица.

— Может быть… — пробормотала она. — А ты? Никогда не видел ничего… странного?

Лукас замешкался. Конечно, видел. Пометки Джесси на страницах книги, ее отражение в зеркале, пульсирующее облако над библиотекой… Однако он списывал все на алкоголь, последствия аварии и стресс. Он не верил ни в Бога, ни в потусторонние силы, хотя и ярым атеистом себя не считал. И то, что с ним происходило в последнее время, воспринималось как игра разума — не более.

— Никогда, — солгал он уверенно.

Катрин, кажется, разочаровалась его ответом. Она потупила взгляд, сделала глоток кофе, поставила чашку на блюдце и замерла, глядя в одну точку.

— Когда мне было семнадцать, моя бабушка умерла. Внезапно. Она болела пневмонией. Вроде шла на поправку, но… сердце не выдержало. Для всей семьи это был удар, но особенно — для меня и мамы. Я была очень привязана к бабушке. Похороны прошли в каком-то тумане. Хоть она умерла не дома, а в больнице, но после смерти я ни разу не зашла в ее комнату. Не могла. Я чувствовала, что кто-то там… есть. Сидит за ее столом. Ходит по квартире.

Лукас ощутил, как зловещий холод медленно понимается от поясницы к сердцу. Он тоже чувствовал, что кто-то был в том облаке. Кто-то смотрел на него. Ладони задрожали, и юноша спрятал их под столом, а Катрин тем временем продолжала:

— Как-то я осталась на ночь в ее доме. Пошла в душ — и вдруг ощутила взгляд. Настолько реальный, что у меня перехватило дыхание. Я выскочила из ванной, но ощущение никуда не ушло. Оно будто поселилось в стенах. Я думаю… это была она. Бабушка. Наверное, она не поняла, что умерла и пыталась как-то связаться со мной. А я боялась.

— Мне кажется, ты просто пережила травму, — Лукас старался говорить ровно, но сердце колотилось так, что голос едва слушался. — Потеря близкого человека может... исказить восприятие. Мозг сам интерпретирует боль. И нам кажется то, чего на самом деле нет.

— Нет, Лукас, — с жаром возразила Катрин. — Это не была фантазия. Я чувствовала это так же отчетливо, как сейчас ощущаю твое присутствие. Это был не страх, не воображение и даже не галлюцинации. Это было — ощущение. Настоящее. Понимаешь?

Она снова взяла чашку, но не стала пить.

— С тех пор я уверена, что смерть — не конец. Что где-то за гранью все продолжается. И что в нашем мире тоже есть сверхъестественные вещи. Например, книги… древние, особенно те, что мы храним… у них тоже есть голос. Память. Душа. Ведь кто-то вложил в них часть себя. Я думаю, что слышала шепот не просто так. Там в хранилище, среди древних томов определенно есть редкие, наполненные магией фолианты.

Юноша раскрыл рот и Катрин взглянула на него с негодованием.

— Не смотри на меня так. Когда ты сам подержишь в руках инкунабулу, ты поймешь, о чем я говорю.

Она встала, обрубая их странную беседу, и отнесла пустую посуду к тележке для сбора. Лукас в замешательстве проводил ее взглядом. Еще минуту назад она казалась нормальной, интересной женщиной с трезвым взглядом на жизнь. Но теперь... теперь он видел в ней что-то странное. В ее словах таилось нечто зловещее — не безобидный бред, а что-то иное. Что-то, от чего его бросало в дрожь.

Когда рабочий день закончился, Лукас распрощался с коллегами, выкатил из библиотеки и отправился вверх по бульвару. Туристы уже заполонили Унтер-ден-Линден. Они сбивались в плотные кучки, загораживая входы в сувенирные магазинчики, прилавки которых пестрели фигурками медведей, Бранденбургских ворот, кепками, блокнотами и футболками.

Юноша остановился у киоска с мороженым, к которому выстроилась внушительная очередь. Отстояв ее, купил рожок с двумя шариками шоколадного и устроился за свободным столиком. Солнце било прямо в глаза. Он прищурился, наблюдая за переполненными автобусами и вереницей машин на проезжей части. Велосипедисты широкими колоннами катились по дороге, задерживая автомобилистов на поворотах. Двухэтажные экскурсионные автобусы медленно ползли вдоль улицы — люди сидели наверху, в наушниках слушали историю города и рассматривали архитектуру, величественно смешавшую в себе несколько эпох: классицизма, необарокко и неоренессанса.

Один остановился недалеко от Бранденбургских ворот. Двери распахнулись — из салона хлынуло море людей. С телефонами и камерами в руках они спешили к главной достопримечательности, пытаясь поймать тот редкий момент, когда в кадр не попадет никто лишний. Смех, крики, резкие гудки — таким в жаркую погоду был центр Берлина.

Лукас наблюдал за его жизнью, его дыханием, прислушивался к звукам. На мгновение показалось, что никакой аварии не было. Что он сидит на обычном кресле и, когда доест мороженое, встанет, пройдется к воротам. А оттуда дойдет до Колонны Победы. Может, даже добежит. Мысль была настолько воодушевляющей, что Лукас попытался поднять ноги — как часто делал в больнице. Но желанием, пусть и искренним, вдохнуть в них жизнь было невозможно. Он так и сидел, уставившись на неподвижные ноги, и ждал хоть содрогания мускула, хоть мимолетного движения.

Ничего не было.

Кроме одного.

Легкий ветерок тронул волосы и принес знакомый аромат. Юноша резко обернулся, инстинктивно втянул носом воздух и стал вглядываться в лица прохожих. Он знал этот запах — свежий ландыш. Так пахла Джесси. Взгляд упал на противоположную сторону улицы, и… Лукас окаменел. Кровь отхлынула от лица, глаза защипало от слез.

На другой стороне улицы стояла Джесси.

Ее утонченная фигура была неподвижна, подол белого платья разлетался на ветру. И пусть между ними пролегала двухполосная дорога с аллеей посередине, он ощущал на себе ее пристальный взгляд. Лукас хрипло выдохнул. Так крепко сжал рожок, что тот треснул — мороженое потекло по пальцам. Он не мог поверить собственным глазам.

Не мог. Или…?

Проезжающий автобус на секунду закрыл Джесси. В Лукасе вспыхнуло острое желание не терять ее из виду. Он привстал, готовясь сорваться с места, но когда улица вновь открылась взгляду — Джесси уже не было. В душе оборвалась последняя нить здравого рассудка. Одинокая слеза набухла и покатилась по щеке. Все еще сжимая рожок, он искал возлюбленную взглядом, пытался рассмотреть в каждом прохожем — но Джесси исчезла.

Затем, словно очнувшись ото сна, посмотрел на дрожащую ладонь с раздавленным мороженым.

— Черт, — выдохнул он и судорожно принялся рыться в портфеле в поисках салфетки.

Вытер руки, выбросил рожок в урну и покатился к станции метро. Его все еще трясло от пережитого.

Весь путь Лукас вел внутренний диалог, уговаривал себя, что это лишь игра воображения, последствия затяжной депрессии. Он даже хотел позвонить матери, чтобы попросить номер психолога, о котором она ему говорила, — палец уже завис над экраном. Но юноша тут же отдернул руку. Маме сейчас не до того. С отцом и без него забот хватает.

Он пролистал список контактов, наткнулся на имя Йенса. Сердце кольнуло облегчением, но и тут палец застыл в воздухе. Что он скажет? «Привет, Йенс, кажется, я схожу с ума. Я вижу Джесси»? Нет. Лукас убрал телефон в карман. Никому не скажет — иначе его сочтут ненормальным. Или хуже — начнут волноваться пуще прежнего. Ему нужно самому с этим справиться.

На выходе из метро он пересел на автобус, доехал до своей остановки и заехал в аптеку. Поднялся по пандусу в прохладное помещение, пустое в этот час. За прилавком стояла женщина средних лет.

— У вас есть что-нибудь… чтобы успокоиться? — спросил он, не глядя ей в глаза.

— Что-то тревожит? Панические атаки? Бессонница? — заботливо уточнила фармацевт.

— Что-то вроде… — пожал плечами Лукас. И как ему охарактеризовать свое состояние? — Голова кружится, мысли скачут… сложно сосредоточиться.

— Это впервые? Раньше вы ничего не принимали?

— Нет. Просто… как-то тревожно. И туманно внутри.

Женщина кивнула.

— Я могу предложить мягкое седативное средство на растительной основе. Экстракты пассифлоры, мелиссы, валерианы. Оно не вызывает привыкания.

— Давайте.

Фармацевт отошла к полкам, нашла нужную упаковку, пробила по кассе и передала ему коробочку.

— Принимать курсом — утром и вечером. Если не поможет, обязательно обратитесь к врачу. И побольше свежего воздуха, — добавила она, глядя ему в глаза.

— Спасибо, — тихо ответил он и, оплатив покупку, покинул аптеку.

Уже дома, Лукас первым делом покатился на кухню. Налил себе воды, достал из кармана коробку с таблетками и выпил одну. Только поставил пустой стакан в умывальник, как раздался звонок в домофон, от которого по телу юноши вновь пробежал холод. Лукас взглянул на экран телефона — 15:30.

— Черт, — пробормотал он, чувствуя, как отступает волна страха.

Спешно засунул коробку с лекарством в ящик комода и поднял трубку.

— Герр Хофнер? Это я, фрау Бенке.

— Уже открываю, — ответил он и нажал кнопку.

Лукас приоткрыл входную дверь, а сам покатил в зал, чтобы переодеться. Спустя короткое время из-за двери донесся звон лифта и быстрые, почти суетливые шаги, сопровождающиеся шуршанием пакетов.

— Герр Хофнер! Добрый день! — бодрый голос сотрудницы опеки разлетелся по углам коридора. — О, вы переставили фотографию? Ах, все-таки хороший снимок. Вы на нем оба такие счастливые. Кстати, здесь ей самое место. Хорошо смотрится. Кажется, что Джесси встречает вас.

Она заглянула в зал.

— Ой, простите, — тут же отступила она в тень прихожей. — Не хотела вам мешать. Вы только с работы?

— Как видите, — отозвался Лукас, стягивая с себя рубашку. Он торопливо переоделся в домашнюю футболку, пока фрау Бенке хлопотала на кухне, выгружая пакеты с продуктами.

— Я захватила вам мороженого. Шоколадного, — крикнула она оттуда.

Лукас невольно усмехнулся.

Фрау Бенке была женщиной в возрасте, с глубоко прорезанными морщинами у глаз и губ. От нее всегда пахло сигаретами, а зубы, давно приобрели желтоватый оттенок от никотина. Волосы ее выглядели как солома. Она обильно заливала их лаком, чтобы сухие, ломкие кончики не торчали в разные стороны.

— Вот. — Она вошла в зал и протянула юноше смятый чек. — Пришлось чуть-чуть доложить своих. Пять евро и тридцать два цента.

— Сейчас. — Лукас направился к комоду, достал кошелек и отсчитал нужную сумму. — Спасибо, что купили продукты.

— Ну, молодой человек, — произнесла она, забирая купюры, — и как прошел ваш первый день?

— Хорошо, — коротко бросил он.

— И все? Просто хорошо? — с легким разочарованием переспросила фрау Бенке, глядя на него исподлобья.

Фрау Бенке не только помогала Лукасу по дому. Она также сопровождала его к врачам, когда это требовалось, и вела дружеские беседы — с особым рвением, которым отличалась только она. Короткие ответы терпеть не могла. Усевшись на край кресла и сложив руки в замок, она с хитринкой произнесла:

— Не сойду с этого места, пока вы не расскажете все в подробностях, — и лукаво улыбнулась.

Лукас тяжело вздохнул и, ответив ей такой же короткой улыбкой, пересказал свой первый рабочий день. Он умолчал о разговоре в кафе и, разумеется, не сказал ни слова о видении Джесси. Сотрудница службы опеки слушала его не перебивая, лишь выражала эмоции мимикой: тонкие брови то взлетали вверх от удивления, то медленно опускались, когда повествование становилось спокойным.

— Какой же вы молодец, Лукас, — подытожила она с искренним одобрением, когда он замолчал. Затем встала с кресла и направилась к балкону. — Вы правильно сделали, что устроились на такую интересную работу. — Она открыла дверь и впустила в комнату теплый майский воздух. — Кто вам подсказал? Мама?

— Вы считаете, что я не мог додуматься до этого сам? — с легкой обидой спросил Лукас.

— Не хочу вас задеть, молодой человек, — сказала она, поворачиваясь к нему, — но в последний раз, когда я вас навещала, ваша квартира больше напоминала притон. А вы сами… — ее иссиня-голубые глаза смотрели пронзительно, — ничем не отличались от тех, кто ночует под мостами. Сколько я тогда с вами говорила? И что вы делали? Слушали? Нет. Кто-то должен был вас подтолкнуть. Кто-то, к кому вы прислушиваетесь куда больше, чем ко мне. — Она прищурилась и погрозила ему пальцем. — Кто-то, к кому вы испытываете авторитет.

Лукас рассмеялся:

— Вы правы. Это мой друг.

— А. Вот не забудьте поблагодарить его от чистого сердца, Лукас. Он вас, можно сказать, вытащил с того света. А это, знаете ли, дорогого стоит.

С этими словами она направилась на кухню наводить там порядок. Лукас тем временем последовал за ней, наблюдая, как она привычно засучила рукава.

— Фрау Бенке? — позвал он негромко.

Женщина, не отвлекаясь от дела, бросила на него внимательный взгляд:

— Хотите еще чем-то поделиться?

— А вы… верите в жизнь после смерти? — произнес он робко.

Она ненадолго замерла, потом включила воду и спокойно начала мыть посуду.

— Я? Конечно. Я ведь и в Бога верю.

— И… вы думаете, что после смерти мы… не исчезаем?

— Нет, не исчезаем.

— А что тогда с нами происходит?

— У всех, Лукас, свои представления, — ответила она, не переставая тереть тарелку. — Я, например, верю, что души попадают либо в рай, либо в ад. Все просто.

— А призраки? — Он сказал это с явной неуверенностью. — Если кто-то умер внезапно… он может… вернуться? Навестить родных?

Фрау Бенке подняла на него взгляд. В ее глазах мелькнуло нечто настороженное.

— Нет, Лукас. После смерти душа сразу уходит в иной мир. — Она поставила тарелку на сушилку. — А если кто-то говорит, будто видел покойного, то знайте: это был не покойник.

— А кто же тогда?

Она выпрямилась и, вытирая руки полотенцем, глянула ему прямо в глаза.

— Как кто? — Ее голос стал жестче. — Демон, Лукас. Демон.

[1] Инкунабула — книги, изданные в Европе от начала книгопечатания и до 1 января 1501 года.

Глава 2. Первый зов.

В выходные Йенс вместе со своей подругой вытащил Лукаса в город. На Курфюрстендамме проходил слет владельцев раритетных автомобилей. Более тысячи лучших экземпляров растянулись вдоль бульвара. Здесь были старинные кабриолеты тридцатых годов, классика немецкого автопрома, американские марки и даже редкие довоенные модели. Лукас с интересом рассматривал каждую машину, но больше всего его впечатляли сами коллекционеры. Некоторые владельцы не просто демонстрировали автомобили — они оделись в духе эпохи, к которой принадлежали их машины, и с неподдельным обожанием рассказывали истории приобретений. Для них это был не просто металл, а настоящее сокровище.

Кто-то из зрителей попытался прикупить машину, но коллекционер расценил предложение как оскорбление. Это ведь выставка, а не рынок. Лукас наблюдал за их жаркой дискуссией, невольно улыбаясь. Никогда прежде он не был свидетелем того, как кто-то пытается уговорить продать автомобиль за круглую сумму. Тем более за модель, которая заводилась с рычага! Но, видимо, несостоявшийся покупатель питал слабость к старине — чего Лукас никак не мог понять. Такие машины непрактичны: слабо разгоняются, шумят, руль крутится туго. Только истинный любитель мог по достоинству оценить подобный раритет, пусть даже хорошо сохранившийся.

Желающих посмотреть на редкие экземпляры было немало. Огромные толпы людей перетекали от одной машины к другой, и гул голосов поднимался до самых небес. Полиция строго охраняла перекрытый участок дороги. Кафе и рестораны были переполнены, и после трехчасовой прогулки друзьям пришлось немного проехать на автобусе, чтобы найти свободный ресторан. Казалось, пол-Берлина собралось в одном месте. Лукасу было не совсем комфортно в такой толпе. Прохожие нависали над ним и давили собственным присутствием. Он не скрывал радости, когда Йенс с Мэрицей наконец предложили отправиться на обед.

Вдоволь насладившись ретроавтомобилями и пополнив память телефона новыми снимками, они зашли в «Стейкхаус» и выбрали столик у окна. Интерьер ресторана отдаленно напоминал средневековую таверну: грубые деревянные столы и стулья, а на входе — большой открытый прилавок с нарезанными овощами. Йенс отодвинул один стул, чтобы Лукас мог без помех подъехать к столу.

Им сразу же принесли меню.

— Не желаете ли для начала что-нибудь выпить? — спросил молодой официант.

— Воду, пожалуйста, — ответила Мэрица.

— А я пока откажусь, — сказал Йенс, раскрывая меню.

— Я тоже пас, — добавил Лукас.

Пока официант ушел за водой, друзья изучали карту блюд. Лукас, изрядно проголодавшийся после прогулки, был готов съесть самый большой и жирный стейк. Он даже не стал долго выбирать и сделал заказ, как только официант вернулся. Йенс и Мэрица последовали его примеру. Видимо, продолжительная прогулка вымотала всех.

— Черт возьми, если бы у меня была пара лишних сотен тысяч, я бы не раздумывая взял тот «Мерседес» 300 SL, — заявил Йенс и толкнул Лукаса локтем. — Видел? Серебристый, с дверями-крыльями — просто произведение искусства! Да?

— О, началось, — с улыбкой сказала Мэрица. — Опять ты со своими машинами. Знаешь, что бы ты делал, если бы у тебя было такое авто? Парковал бы его под чехлом и боялся дождя. А еще, скорее всего, пришлось бы выкупить охраняемое парковочное место, потому что такую машину точно бы кто-нибудь угнал или в лучшем случае на кирпичах оставил. Это же Берлин. Здесь воры питают странную слабость исключительно к «Мерседесам».

— Именно! — рассмеялся Йенс. — Воры бы не добрались до моей тачки. Я бы поставил ее в стеклянный гараж, и гладил бы каждый вечер, как Гато.

— Ага, — подключился Лукас. — И платил бы за страховку как за квартиру. Знаешь, сколько стоит техобслуживание такого зверя?

— Я же сказал — если бы. Для души, понимаешь? — Йенс облокотился о стол и придвинулся ближе к Лукасу. — Он идеальный. Представь, как классно было бы на нем прокатиться, — мечтательно добавил друг.

— Лично мне понравился тот ярко-красный «Ситроен» DS, — озвучила свой вкус Мэрица. — Он как из фильмов шестидесятых. Такой… футуристичный. Мне кажется, я бы неплохо смотрелась в его салоне.

Лукас согласно кивнул:

— Он крутой. Как будто из ретрофутуризма. Но вот ехать в нем по Берлину… не уверен, что на нем вообще выедешь из Шарлоттенбурга.

— Ну да, — ухмыльнулся Йенс и потянулся к стакану с водой. Он жадно отпил, пока Мэрица с недовольством наблюдала за ним. — А потом на первой же кочке вся ходовая развалится. Зато красиво.

— Нельзя было свою воду заказать вместо того, чтобы пить мою? — надула губки Мэрица.

— Прости, дорогая. То, что ты себе заказываешь, всегда вкуснее, — съязвил он и чмокнул девушку в щеку.

— А вообще я бы лучше купила мини-фургон. — Мэрица уже забыла про обиду. — И каталась бы по Европе. Без всяких выставок и музейных экспонатов. Только природа, горы и озера.

— Ты просто не понимаешь величия техники, — заключил Йенс. — У таких машин есть душа. Они хранят историю и пахнут маслом с кожей.

— У природы тоже есть величие, — ласково возразила девушка.

— А еще такая техника пахнет огромным чехлом от автомеханика, — прыснул смехом Лукас.

— И это тоже, — кивнул Йенс. — Но согласитесь, выставка была что надо. Хоть как-то время с пользой провели.

— Согласен.

— Кстати, Лукас, как прошла твоя первая рабочая неделя?

Мэрица с Йенсом одновременно повернулись к нему, вперив в него карие глаза. Все-таки в их внешности было нечто схожее, и Лукас в который раз подметил, сколь отлично эта парочка друг другу подходила. Он с удовольствием погулял бы на их свадьбе — если, разумеется, они намерены в будущем пожениться.

— Да хорошо, — улыбнулся он. — Еще, конечно, не привык, что нужно куда-то вставать…

— Ну конечно, — перебил его друг. — Раньше тебе, кроме как в магазин, и выходить-то не приходилось.

— Это точно. — Лукасу было трудно с этим не согласиться.

— А коллектив как? Сколько у вас там работает человек?

— Да всего двое. Ну и сам герр Гримм. Коллектив… хороший, — сдержанно ответил Лукас.

Йенс изучил друга пристальным взглядом:

— Ага. Знаю я это твое выражение. Явно кто-то тебе не по душе.

— Ну, не то, чтобы не по душе. Просто… у нас не складываются дружеские отношения.

— Так с коллегами и не нужно дружить, — заметила Мэрица. — Главное, чтобы не мешали работать. И все.

— И то верно.

— У меня в школе есть настоящие змеи. Я стараюсь от них держаться подальше.

— О, а это хорошее сравнение, — подметил Лукас.

— Лучше и не придумать, — продолжила девушка. — Знаешь такой тип людей, который везде сует свой нос, раздает советы, а потом, когда ты что-то делаешь не так, сразу бежит жаловаться начальству? Вот такая коллега завелась в моем коллективе. Работать мне не дает.

— Понимаю. От таких людей действительно лучше держаться подальше.

— Ну а вообще — как тебе? — обратился Йенс к другу. — Работа-то нравится? — он чуть придвинулся к Мэрице и сжал ее руку.

— Нравится, конечно. Все-таки книги — это мое. Пусть они и пыльные и пахнет от них не всегда приятно, но работа не сложная. Я бы даже сказал, по-своему интересная.

— А хранилище уже видел?

— Нет. У меня пока нет доступа.

— А какие старинные книги уже сканировал? — спросила Мэрица.

— Пока что мне доверили только фолианты шестнадцатого-восемнадцатого веков. Сканировал ранние труды по медицине, религии и пару сборников пьес.

— А попадались какие-нибудь необычные книги? — с загадочным выражением спросила девушка и сделала глоток воды. — Ну там… с кровью на страницах?

— Хм. Таких еще не было. Но были в ужасном состоянии. С заплесневелыми страницами, обгорелые и будто пережившие потоп. С такими книгами работать оказалось крайне сложно. И это после того, как с ними уже поработал реставратор. Представляю, какими они были до.

— Ого, кажется, я начинаю тебе завидовать, Лукас, — рассмеялась Мэрица и заправила за ухо упавшую прядь волос. — Я только с письмами вожусь, да жалобы чьи-нибудь выслушиваю. Тоже хотела бы прикоснуться к таким старинным книгам. От них, наверное, исходит необычная энергетика.

Официант принес заказ и аккуратно расставил тарелки с дымящейся едой. Друзья взяли паузу в разговорах и погрузились в трапезу: картофель, запеченный в кожуре, квашеная капуста, нарезанная грубыми ломтиками и добротные куски стейка, из которых при каждом нажатии ножа вытекали пряные соки.

— А попадались книги об инквизиции? — первой нарушила молчание Мэрица. Она посмотрела на Лукаса исподлобья, взяла нож и надрезала тонкий ломтик стейка.

Юноша не ожидал подобного вопроса и нахмурился.

— Пока нет. А что?

— О, зря ты спросил, — недовольно закатив глаза, отозвался Йенс. — Сейчас этот разговор затянется надолго.

— И почему же?

— Мэрица — поклонница того периода.

— Инквизиции? — удивился Лукас.

— Не поклонница. Я стараюсь досконально изучить ее, — поправила девушка. — На самом деле это очень интересный и полный загадок период в истории человечества.

— Если ты не заметил, у нас дома есть книги, — подметил Йенс. — Так вот, половина из них — об инквизиции. Исторические романы, документальные труды… Все, что хоть как-то связано с борьбой с еретиками.

— О. — Лукас поддел вилкой квашеную капусту. — Не думал, что тебя может интересовать такая эпоха.

Мэрица производила впечатление девушки, скорее увлекающейся любовными романами, чем святой инквизицией.

— Все началось с книги о Томасе Торквемаде, — пояснила Мэрица, вызвав на лице Лукаса новый приступ удивления. — Он возглавлял испанскую инквизицию и без жалости предавал еретиков аутодафе — казни через сожжение.

— Я знаю, что такое инквизиция, — отозвался Лукас, прожевывая сочный кусочек мяса. — И наслышан об их методах казни. На мой взгляд, это было ужасное время.

— Ужасное — это еще слабо сказано. То, что творили инквизиторы, до сих пор не вмещается в моем разуме. Как люди могут быть такими безжалостными, используя испанский сапог, например, или стул ведьмы…

— Просто люди в те времена были слишком подвержены влиянию церкви.

— Это верно.

— И верили во всякую глупость.

Девушка пристально воззрилась на юношу. Лукасу на мгновение показалось, будто ее глаза потемнели, превратившись в два уголька, но тьма, что начала в них клубиться, тут же рассеялась, и Мэрица произнесла будничным тоном:

— Ты знаком с какими-нибудь трудами той эпохи?

Лукас помедлил с ответом.

— Если честно, нет. Меня эта тема никогда особенно не интересовала.

— Почему?

— Для меня все и так ясно. Это были страшные времена, когда за малейшее инакомыслие тебя могли обвинить в колдовстве и сжечь на костре. Люди у власти просто пользовались своим положением, чтобы убрать кого-то с дороги. Так они манипулировали обществом, внушая страх, и расширяли границы влияния. Банальная борьба за деньги, территории и власть, — пожал плечами Лукас.

— Отчасти так оно и было, — согласилась девушка. — Также осуждали и обычных людей, многие из которых были даже невиновны. Меня удивляет одно: почему инквизиция применяла такие зверские пытки? Почему нельзя было просто заточить человека в тюрьму пожизненно или, если на то пошло, лишить его жизни более гуманным способом? Почему требовалось ведьм и колдунов обязательно предавать таким мукам?

— Ну, начнем с того, что ведьм и колдунов в принципе не существовало и не существует. А насчет кровожадности инквизиции… Я припоминаю, что как-то читал одну книгу, где упоминалось аутодафе. Целый город собрался, чтобы посмотреть, как сожгут на костре «ведьму», — он показал жестом кавычки в воздухе. — Я думаю, для того времени это было своего рода развлечением, как гладиаторские бои.

— Господи, ну вы и жуткую тему затронули, — скривился Йенс. — Любимая, я понимаю, что какая-то там твоя пра-пра-пра-прабабка была жертвой инквизиции, но из-за таких разговоров я ночью спать плохо буду. У меня ведь воображение хорошо развито. Может, поговорим лучше о машинах?

Лукас опешил.

— Постой, — остановил он Йенса и вперил растерянный взгляд в Мэрицу. Девушка оторопела, скорее всего не ожидая, что ее возлюбленный скажет подобное. Она сглотнула и отвела взгляд в сторону. — Твоя пра-прапрабабка…

— Была убита по приказу Томаса Торквемады, — спокойным голосом подтвердила она, осмелившись посмотреть на Лукаса.

На ее пухлое личико наползла тень, и от былой веселости не осталось следа.

— Но откуда ты знаешь?

Мэрица отложила вилку, что все это время держала в руках, и отодвинула тарелку, освобождая место.

— Эта история передается из поколения в поколение. В нашей семье есть традиция — вести генеалогическое древо. Я знаю своих предков до 1435 года.

— Ого! — воскликнул Лукас. — Впечатляет.

— Да. Кармер Гонсалес. Так звали мою родственницу, отданную аутодафе.

Повисло гнетущее молчание. Лукас, не зная, что ответить на слова Мэрицы, после долгого раздумья произнес:

— Тогда я понимаю, почему ты так интересуешься этим периодом.

— Это часть истории моей семьи.

— Мне очень жаль, что такое происходило в мире, — с искренним сожалением сказал Лукас. — И хорошо, что сейчас люди не настолько глупы, чтобы кого-то сжигать, — подытожил он. — Да и верить во всяких ведьм и колдунов — сущая глупость.

— Да, — Мэрица вновь вскинула на юношу глаза, полные горькой загадочности. — Людям свойственно верить во всякие глупости.

Ночью Лукас спал тревожно. Он ворочался, обливаясь холодным потом, погружаясь в кошмары, полные искаженных, пугающих образов. Успокоительные таблетки не дали желаемого эффекта: Джесси он более не видел наяву, зато она пробралась в его сны, отыскав лазейку в измученное сознание.

Во снах он все еще ходил — единственное место, где Лукас оставался прежним. В настигших его кошмарах он неизменно пытался спасти возлюбленную: то вытаскивал ее из темной воды, что поглощала ее тело, то вытягивал из искореженного автомобиля, готового вот-вот взорваться. Но самая страшная часть кошмара ждала его в самом конце.

Лукас оказался среди огромной толпы, что яростно выкрикивала: «Сжечь ее! Сжечь ведьму!» Незнакомые люди, облаченные в лохмотья средневековых бедняков, теснили его, толкались локтями, сжимали со всех сторон, точно и вовсе не видели. Когда он поднял глаза на костер, что только-только занялся, увидел ту самую «ведьму» — Джесси. Она кричала, когда огонь подполз к ее длинному черному платью и уже пожирал край ткани. Языки пламени лизали подол, неумолимо и жадно взбирались выше.

Лукас, охваченный вполне реальным страхом, бросился вперед, чтобы спасти ее. Растолкал толпу, но ноги ослабли, подкосились — и он рухнул, уткнувшись лицом в грязь, так и не добежав до костра. Толпа бедняков обступила его, грозя растоптать, но юноша все же поднял голову и закричал, звал Джесси. Смотреть, как возлюбленная пылает в огне, было настолько невыносимо, что его выбросило из сна.

Он проснулся, сел на постели, тяжело дыша, все еще видя перед глазами языки пламени. Сердце билось так яростно, что, казалось, вот-вот выскочит из груди. Наверное, недавний разговор с Мэрицей засел где-то глубоко под коркой сознания, приобретя такую безжалостную, мучительную форму.

Он нащупал коляску, пересел в нее и покатился в коридор. Включил свет на кухне, налил стакан воды и достал из комода упаковку с успокоительным. Его футболка, мокрая от пота, прилипла к телу.

Глядя на фоторамку, где был навечно запечатлен поцелуй, Лукас запил таблетку.

— Джесси, — прошептал он, сверля взглядом фотографию. — Почему ты мучаешь меня? Ты пытаешься мне что-то сказать?

Лишь звенящая тишина и яростный стук собственного сердца ответили ему.

Он поехал в зал, достал сигареты и, открыв дверь балкона, въехал во мрак ночного Берлина. Город спал. Светофоры лениво мигали желтым. Лукас вдохнул полной грудью влажный, прохладный воздух и закурил. Глянул на часы — без пяти минут три. Через четыре часа вставать на работу, а казалось, сна больше не будет.

Сделав последнюю затяжку, он подъехал к перилам и швырнул окурок вниз. Красная точка метнулась в темноту и медленно растворилась во мраке. Лукас вернулся в комнату, перебрался на постель, перетаскивая за собой бесчувственные ноги, и с головой укрылся одеялом. Сон овладел им лишь под утро.

Будильник зазвонил, как всегда, безжалостно. Лукас с трудом поднялся с кровати, чувствуя, будто вовсе не спал. Нехотя собравшись, он влил в себя крепкий кофе, пытаясь хоть как-то прогнать вялость, и, оценив свой внешний вид в ростовом зеркале, прихватил портфель с кошельком и выехал на улицу. Утренний транспорт был переполнен — автобусы и вагоны метро тряслись от набившихся пассажиров. Сонливость накатила с новой силой, и юноша чуть не пропустил остановку, задремав в кресле.

Рабочая неделя выдалась нелегкой. Как оказалось, возвращаться к прежней жизни после затянувшегося затворничества — задача не из легких. Теперь он хорошо понимал, почему люди, годами сидевшие на социальном обеспечении, жаловались на усталость. Когда ты только сидишь дома и ничем более не занимаешься, даже самая легкая работа покажется утомительной.

Прибыв к библиотеке, Лукас заглянул в кафе. В дороге его ужасно разморило, и неплохо было бы выпить еще стаканчик кофе. Подкатив к прилавку, он заказал капучино. Расплатился и, поставив стакан между ног, уже собирался выезжать, как увидел знакомую фигуру у одного из столиков. Герр Гримм сидел, положив ногу на ногу, и читал газету. На столе перед ним стояла чашка эспрессо. Лукас решил поздороваться и крутанул колеса к столику начальника.

— Доброе утро, герр Гримм.

Газета вздрогнула. Альберт посмотрел поверх очков, и на его лице появилась приветливая полуулыбка.

— А, герр Хофнер! Решили подкрепиться перед рабочим днем?

Он сложил газету и небрежно бросил ее на стол. Затем окинул Лукаса внимательным взглядом.

— Выглядите так, словно совсем не спали, — заметил он с прищуром.

Юноша скривился в подобии улыбки и запустил пальцы в волосы.

— Что, так заметно?

— Еще бы! — Он чуть подался вперед и понизил голос: — У вас все в порядке?

Лукас на миг лишился слов — перед глазами вспыхнул костер, а из пламени раздавался отчаянный крик Джесси.

— Да… вроде бы, — ответил он неуверенно. — Просто кошмары мучили.

— Кошмары? — доктор нахмурил брови. — Не пробовали успокоительное или снотворное?

— Пробовал. Но пока не помогает.

— Жаль, — сухо отозвался тот. — К несчастью, они никогда не помогают.

Альберт взял чашку, элегантно оттопырив мизинец, и одним глотком выпил остаток эспрессо. Со звоном поставил ее на блюдце и хлопнул себя по бедрам:

— Что ж, герр Хофнер. Пойдемте за мной.

Он поднялся. Лукас недоуменно посмотрел ему вслед:

— Но… куда?

В дверях Альберт Гримм обернулся:

— Снимать вашу усталость, конечно. Вам помочь? — взгляд его упал на коляску.

— Э… нет, — поспешно отозвался юноша, он сделал глоток капучино, и выкинул почти полный стаканчик в мусорку.

— Ох, что вы так разбрасываетесь продуктами? — пожурил его доктор, когда Лукас подкатил к нему. Но улыбка смягчила замечание, и, не дожидаясь ответа, Альберт застучал каблуками по коридору.

Они поднялись на лифте в кабинет герра Гримма. Тот первым делом открыл окно, впуская внутрь поток бодрящего воздуха. Затем подошел к стене, снял с крюка изящную рамку и, обернувшись, подал ее Лукасу:

— Взгляните на это, герр Хофнер.

Лукас принял рамку. За стеклом находился старинный листок пергамента, пожелтевший от времени. Текст был выведен вытянутыми вверх буквами в готическом стиле — узнаваемая рука Средневековья. На широких полях цвели затейливые растительные орнаменты, яркие и многослойные. Края пергамента были неровными.

— Это репродукция первой страницы Библии Иоганна Гутенберга, — с почтением произнес доктор.

Глаза Лукаса расширились от удивления.

— Правда?

— Как видите. Она висит в моем кабинете не просто так. Я, так сказать, фанат Иоганна. — С легкой улыбкой он уставился куда-то в пол и отрешенно произнес: — Отец книгопечатания… Он не просто изобрел печатный станок. Он дал голос мыслям. Ускорил историю. Демократизировал знание! — Альберт величественно поднял палец вверх. — Иногда я ловлю себя на мысли, что разговариваю с ним.

Юноша усмехнулся:

— С Гутенбергом?

— Именно!

— И что он отвечает?

Доктор взглянул на сотрудника с таинственной улыбкой. В глазах, где плясал искренний восторг, промелькнула едва уловимая грусть.

— Мертвые не говорят, герр Хофнер, — вздохнул доктор. — К сожалению, не говорят. Иоганн, как и положено, молчит. Но молчит с достоинством. Он знал: слова живут дольше, чем их авторы.

Лукас вновь опустил взгляд на репродукцию. В этой странице, пусть и копии, и правда было что-то завораживающее. Рассмотрев каждую букву, каждый завиток растений, нанесенный, скорее всего, умелой рукой реставратора, юноша вернул рамку доктору, спросив:

— А вы видели настоящую Библию Гутенберга?

Доктор тотчас принял оскорбленный вид:

— Обижаете, герр Хофнер. Не просто видел. Я держал ее вот в этих руках! — Он поднял ладони и потряс ими с нарочитой торжественностью. — Хотя… — махнул он рукой и сел за стол.

Альберт придвинул к себе клавиатуру, включил монитор и сосредоточился на каком-то внутреннем порыве.

— Дайте свой пропуск, — сказал он, не отрываясь от экрана.

Лукас без лишних вопросов протянул пластиковую карточку. Герр Гримм открыл документ, вписал данные и нажал «печать». Через мгновение из принтера выскользнул лист, на который доктор поставил библиотечную печать и свою подпись.

— Что это?.. — Лукас уставился на бумагу.

— Ваше разрешение, конечно же. На посещение хранилища. Временное. И использовать его вы можете только в сопровождении куратора. То есть меня.

— Мы… мы пойдем в хранилище? — Голос у Лукаса дрогнул.

— Я не придумал иного способа излечить вас от усталости и кошмаров, как отвести в святая святых. Может быть, вы хоть на мгновение сможете отвлечься от тяжких мыслей, что так преследуют вас, — с отеческой заботой произнес Альберт Гримм.

Лукас просиял. Он не знал, что сделать — поблагодарить, пожать руку? Но доктор все решил за него: молча указал на дверь. Юноша не стал медлить и последовал за начальником. Сердце колотилось в груди.

Всю дорогу он представлял себе, как выглядит хранилище. Огромное помещение, уставленное железными стеллажами? Или деревянными, как в читальном зале? Есть ли там сейф, и как именно хранятся старинные тома? Он энергично крутил колеса, и от одной лишь мысли, что он побывает в сердце библиотеки, усталость наконец отступила.

Хранилище располагалось на том же уровне, что и кабинет оцифровки, но в другом крыле здания. У массивной двери находился пропускной пункт. За бронированным стеклом сидел мужчина восточной внешности с густой бородой. Он поднялся, когда Лукас с Альбертом подошли.

— Добрый день, герр Шахин. Не пропустите ли нас? Сегодня со мной наш новый сотрудник отдела оцифровки. — доктор кивнул на подчиненного. — Вот его разрешение. Герр Хофнер, покажите служебное удостоверение, пожалуйста.

Лукас продемонстрировал карточку.

— Не забудьте вписаться в журнал посещений, — басовито отозвался охранник и протянул герру Гримму тетрадь.

Альберт вписал свои данные, расписался и подал журнал Лукасу. Тот заполнил следующую колонку.

— Проходите, — забирая тетрадь, сказал охранник.

Дверь с легким писком разблокировалась. Герр Гримм толкнул ее и придержал для Лукаса.

За порогом раскинулся длинный коридор, освещенный узкими лампами под потолком. С обеих сторон тянулись металлические двери, каждая с табличкой, указывающей на вид хранимых книг. У одной из самых массивных дверей Альберт остановился и приложил палец к биометрическому сканеру. Механизм с треском щелкнул, замки открылись, и дверь медленно приоткрылась.

Перед тем как войти, доктор обернулся к Лукасу и заглянул ему в глаза:

— Добро пожаловать в мир книг.

Свет вспыхнул, заливая помещение. Юноша въехал за начальником, открыв рот от изумления.

Внутри пахло чернилами, кожей, пылью и старинным пергаментом. Все вокруг дышало историей. В стеклянных витринах покоились книги, будто мощи святых. Каждая лежала на отдельной подушке или в специально разработанном ложе, защищенная от света и времени. За стекленными витринами возвышались высокие железные стеллажи. Подобно солдатам в строю, они тянулись вдаль и растворялись в полумраке.

Лукас застыл на месте. Он действительно попал в книжное святилище.

— Редкие тома разрешено открывать только кураторам. Перелистывание страниц допускается не чаще одного раза в год, — произнес герр Гримм с особой торжественностью.

Он заложил руки за спину и медленно пошел вдоль витрин. Казалось, он старался не дышать, когда приближался к стеклянным футлярам. Заглядывал в них с такой осторожностью и трепетом, будто видел не просто старинные тома, а величайшее творение человечества. С таким благоговением он прохаживался по хранилищу, что Лукас невольно заразился им. Он избегал резких движений и с уважением рассматривал фолианты, каждый из которых был подсвечен мягким рассеянным светом.

У одного из экспонатов Альберт вдруг остановился и жестом подозвал Лукаса.

— Вот она, — прошептал он с почти мистическим восторгом.

Глаза его округлились, как у кота, унюхавшего валерьянку. Он сделал шаг вперед и замер будто в ожидании свершения чуда.

— Не бойтесь, герр Хофнер. Смелее.

Лукас подъехал ближе. На бархатной подушке покоился тяжелый фолиант. Обложка была выполнена из темного дерева с причудливым узором, напоминающим паркет — другого сравнения Лукас попросту не нашел. В центре — круг, обрамленный витиеватыми орнаментами. Металлические застежки имели форму гроздьев винограда. Один только переплет вызывал восхищение. Отполированное дерево и начищенные до блеска металлические детали свидетельствовали о том, что за фолиантом тщательно ухаживают.

— Только вдумайтесь, герр Хофнер, — тихо произнес доктор, — во всем мире сохранилось около сорока девяти экземпляров такой Библии. Какой труд! Какое искусство! Это не массовое книгопечатание, лишенное души — это ручной, кропотливый труд. В этом целое искусство.

— Она… прекрасна, — выдохнул Лукас, изучая обложку с профессиональным, почти алчным интересом. — А мы можем взглянуть на нее… поближе?

Он поднял глаза, полные надежды. Гримм склонил голову и с театральным сожалением покачал ею:

— К сожалению, мой юный оцифровщик… К сожалению.

Он бросил на Лукаса тоскливый взгляд и какое-то время молча смотрел на него, будто ждал, когда нужная эмоция отразится на лице парня. И когда легкое разочарование все-таки мелькнуло в глазах юноши, доктор победоносно улыбнулся. Он наклонился к нему ближе и прошептал:

— Но я могу позволить вам взглянуть на еще одну книгу. Не менее редкую… — Его теплое дыхание коснулось кожи Лукаса, вызвав по спине холодную дрожь. — В этом году ее еще не открывали.

Не дожидаясь ответа, Альберт выпрямился, развернулся и с гордой поступью направился в конец хранилища. Там он достал с полки белые перчатки, надел их с безупречной аккуратностью, открыл стеклянный футляр и осторожно, с трепетной нежностью, точно держал на руках младенца, извлек фолиант в кожаном переплете с золотым тиснением. Он бережно перенес его на подставку для манускриптов и, подушечками пальцев коснувшись края, открыл.

MalleusMaleficarum

Первая страница, некогда служившая обложкой, гласила:

— «Молот ведьм», — как заклинание прозвучало из уст доктора. — Самый известный и жестокий трактат о ведьмах. Автор — доминиканский инквизитор Генрих Крамер. Перед вами третье издание, на латинском языке.

Лукас не сводил глаз с книги, а уголки его губ внезапно изогнулись в легкой ухмылке. Альберт, заметив это, нахмурился и вопросительно приподнял брови:

— И что вас так развеселило, герр Хофнер? — Его рука застыла над страницей. — Этот трактат оставил в истории трагический след.

— Простите, герр Гримм. — Лукас тут же поспешил сменить выражение лица и прочистил горло. — Это не книга, ни в коем случае. Просто… вчера мы с друзьями обсуждали именно этот период в истории человечества.

— Святую инквизицию? Правда?

— Мне показалось необычным совпадением, что вы решили познакомить меня именно с этой книгой.

Альберт долго глядел на юношу, а затем с таинственным выражением произнес:

— Совпадений не существует, мой друг.

Он с осторожностью перелистнул пожелтевшую страницу инкунабулы. Пергамент чуть скрипнул под тканью перчатки.

— Эти страницы сквозят женоненавистничеством, — продолжил доктор. — Генрих Крамер считал, что во всех бедах человечества виновата женщина. Она — источник зла и похоти. В те времена так думали многие. Вся церковная система строилась на этом убеждении. Инквизиторы мнили себя всеведущими, но в магии они, по сути, ничего не понимали. Здесь вы найдете десятки страниц с описаниями допросов, «признаков ведьмы», «верных способов разоблачения»… Но ни одной строки — ни одной! — об истинном колдовстве.

Лукас на миг подумал, что ослышался. Он вскинул на доктора ошеломленный взгляд. Но Альберт, не замечая реакции, перевернул еще одну страницу, на которой теснились многовековые слова. Книга, несмотря на свою жестокую славу, была аскетичной — ни иллюстраций, ни украшений. Только мрак, заключенный в буквах.

— Вы правда думаете, что ведьмы и колдуны когда-то существовали? — осторожно спросил Лукас.

Альберт замер. Потом медленно повернулся к юноше и посмотрел с легкой, почти игривой улыбкой — как человек, ведущий тонкую игру.

— Люди любят считать, что прошлое было глупым и полным суеверий. Но что, если среди этих безумств прячется крупица подлинного знания? Что, если у Крамера действительно был повод считать, что ведьмы существуют?

Лукас нахмурился:

— В те времена люди все, чего не могли объяснить, называли магией.

— А теперь? — спокойно переспросил доктор.

— Теперь есть наука. Доступ к информации. Все меньше людей верит в сглаз, проклятия, порчи…

— Но как объяснить тот факт, что столетиями целые народы находились под гнетом инквизиции? Что миллионы верили в существование ведьм и демонов?

— Уровень образования был низким. Церковь обладала абсолютной властью. Управление через страх — один из древнейших методов. Навязать идею колдовства было делом техники. Люди верили, потому что не знали альтернативы.

— И вы думаете, за всеми этими страхами не скрывалось ни одного зерна истины?

— Думаю, нет. Так называемые ведьмы чаще всего просто отказывались подчиняться. Это была расправа над инакомыслием, не более.

Альберт закрыл книгу. Его руки вновь оказались за спиной. Некоторое время он молчал, глядя куда-то вглубь помещения. Потом, не поворачиваясь, тихо спросил:

— А как насчет ваших кошмаров?

Лукас вздрогнул. Он на мгновение потерял ориентацию в пространстве, посмотрел на доктора, голос которого прозвучал слишком ровно, а слова попали точно в цель.

— Это… просто кошмары, — наконец выдавил он. — Последствия аварии.

Но доктор не сводил с него глаз. Лукас чувствовал, как слабость в голосе выдала его.

— Просто кошмары, — эхом отозвался Альберт. — Я не знаю всей вашей истории, герр Хофнер, но склонен считать, что ваши видения — не только следствие травмы. У всего есть глубокий смысл. Скажите, что происходит, когда вы спите?

Лукас услышал собственный голос:

— Моя… погибшая девушка. Она приходит ко мне по ночам.

— И что она делает?

— Ничего, — Лукас моргнул, всматриваясь в лицо доктора. — Я просто пытаюсь ее спасти.

Альберт сделал шаг ближе, все еще держа руки за спиной.

— А кроме этого, вы больше ничего странного не замечали?

Юношу полоснуло могильным холодом. Как же тяжело ему было выдавить ложь.

— Н-нет.

— Нет? — нахмурился доктор. — Хм, что ж. Если вдруг вас что-то начнет тревожить, у вас есть человек, который готов выслушать и помочь. Поверьте, я способен поверить во многое. Даже в то, что в глубине вас сокрыта… магия.

Взгляд Альберта сделался серьезным, а в глазах вспыхнула тьма. Лукас испугался, но доктор вдруг коротко рассмеялся. Смех вырвался сухим, холодным, похожим на лязг металлической застежки, случайно зацепившейся за кожу. Смех, в котором не было веселья.

Лукас попытался рассмеяться в ответ, но вышло неловко. Его смех больше походил на нервный срыв, чем на поддержку шутки. Он ощутил, как внутри все сжалось, тем временем как Альберт Гримм снова был спокоен, а его взгляд прояснился.

— Не берите мои слова в серьез. Книги сводят с ума, герр Хофнер. Особенно такие древние, как инкунабулы, — произнес Альберт, возвращая фолиант в стеклянный футляр. — Я лично оцифровал множество трактатов по демонологии и колдовству — и сам, по мере работы с ними, невольно начал задумываться: а не кроется ли за всем этим правда?

Он на ходу стянул перчатки и выбросил их в урну, пока Лукас, погруженный в размышления и все еще потрясенный странной проницательностью доктора, катил следом. Альберт Гримм не мог знать о его видениях. Просто не мог. Однако теперь юноша смотрел на начальника иначе — с подозрительностью.

— А как вы считаете, молодой человек? Кроется ли в тех книгах правда?

— Может быть, в этом и есть доля истины, — ответил юноша, — но она ничтожно мала.

Они остановились у двери. Герр Гримм, положив ладонь на ручку, вдруг серьезно спросил:

— Вы вообще не верите в магию?

Лукасу понадобилось немного времени, чтобы собрать мысли в слова.

— Я бы… хотел верить в нее.

— Но вам что-то мешает?

— Если бы магия существовала, — тихо начал он, — жить стало бы куда проще. Войны, болезни, катастрофы… смерть Джесси — все это можно было бы предотвратить. Но я живу в мире, где магии нет. И знаю это потому, что за всю свою жизнь не сталкивался ни с чем… сверхъестественным.

Гримм сдержанно улыбнулся, но в его глазах блеснула странная, почти горькая печаль.

— Ошибаетесь, герр Хофнер. Сам факт, что вы сейчас стоите передо мной, — уже чудо.

Лукас вспыхнул. Каждый пытался вбить ему в голову, что остаться в живых, да еще калекой — бесценный дар. Слыша подобное тысячу раз, он выработал в себе защитную агрессию. Ведь юноша так не считал.

— Чудо? При всем уважении, герр Гримм, но мою жизнь сложно назвать чудом. Я остался жив по случайности, в то время как моя девушка… погибла. Что это за чудо, которое решает, кого спасти, а кого забрать? И почему оно решило… отнять у меня ноги?

Альберт тяжело вздохнул и распахнул дверь.

— Вы пока что слепы, друг мой, — сказал он негромко. — Не глазами — сердцем. Вы до сих пор не поняли, что ваше спасение — это не проклятие. Не конец жизни. Это… дар, который вы так яростно отталкиваете.

Лукас не ответил. В глубокой задумчивости он покинул хранилище, не взглянув ни на охранника, ни на доктора, шагавшего рядом. Казалось, они оба утонули в собственных мыслях.

Для Лукаса его спасение никогда не было даром. Скорее — проклятием. Испытанием, которое нужно выдержать, приговором, с которым он почти примирился… до сегодняшнего разговора.

Однако слова герра Гримма, его странная убежденность, пыл, с которым он говорил о чуде, — все это посеяло в Лукасе тревожное, но живое зерно сомнения. А вдруг он действительно выжил не случайно? Что, если в его существовании, полном боли и пустоты, сокрыт какой-то пусть мрачный, но смысл?

Он хотел бы верить в магию — пусть даже ради утешения, ради того, чтобы поверить, что Джесси где-то рядом, что она его слышит… но за двадцать лет жизни он ни разу не видел ничего, что можно было бы назвать настоящим чудом. Или видел, но не признал? Не захотел признать?

Видения Джесси, надпись в ее книге, так вовремя обнаружившаяся Лукасом, то чернильное облако, пугающая тьма, что вспыхивает то в глазах Альберта, то — Мэрицы. Что, если все это не плод его воображения?

Уже у лифта доктор коснулся его плеча:

— Что ж, герр Хофнер, похоже, моими последними словами я испортил вам настроение.

— Что вы, герр Гримм, — Лукас попытался говорить уверенно, — вы дали мне пищу для размышлений.

— Надеюсь, ваш мозговой штурм не скажется на работе? — с приподнятыми уголками губ заметил доктор.

— Ни в коем случае.

— Тогда я спокоен, — произнес он, нажимая кнопку вызова лифта. Взглянул на часы и, уже входя внутрь, добавил: — Поторопитесь, герр Хофнер. Новый список уже лежит на вашем столе. И помните: если вас что-то встревожит, я всегда готов выслушать.

Он подмигнул Лукасу и исчез за закрывающимися дверями.

Лукаса встретили пристальные взгляды коллег. Те уже сканировали книги и сосредоточенно сидели у мониторов, редактируя изображения. Поверх очков, с плохо скрываемым раздражением, на него уставилась Ульрика — так, точно выискивала на его лице хоть одну вескую причину для опоздания. Не найдя ничего подходящего, она откашлялась в кулак и довольно немило произнесла:

— Рабочий день начинается в девять утра, герр Хофнер.

— И вам доброе утро, — постарался ответить он как можно любезнее.

— Надеюсь, такое больше не повторится, — не унималась она. — Иначе мне придется сообщить герру Гримму.

— Я находился в стенах библиотеки задолго до начала рабочего дня, — пояснил юноша.

— Но не на своем рабочем месте, где вам и положено быть.

Внутри юноши уже закипало раздражение. Ульрика была всего лишь коллегой, а не начальницей, и отчитываться перед ней не имело смысла. Но он вдруг почувствовал острое желание подчеркнуть, почему именно задержался. Она ведь боролась за внимание Альберта — почему бы не уязвить ее тем, что начальник открыто выказывает расположение новичку, а не ей, опытной сотруднице?

— Я был у герра Гримма. Он водил меня в хранилище. Если не верите — спросите у него сами. — Лукас приподнял уголки губ, позволяя себе мимолетный триумф.

Брови фрау Кнапп взметнулись вверх удивленно, но вскоре вновь опустились в привычное выражение холодной строгости. Гнев будто бы стерли с ее лица, оставив лишь тень настороженности. Не найдя что ответить, она молча уставилась в экран, тем самым оборвав разговор.

Лукас подкатил к своему столу и включил компьютер. Пока тот загружался, нашел на столе свежий список книг и принялся изучать. На этой неделе их стало значительно больше — целых десять томов. Он бросил взгляд на тележку. Новые книги уже были аккуратно разложены по полкам, терпеливо дожидаясь своей очереди.

Первым в списке значился: Codex Iconorum Theologicorum. По названию Лукас догадался, что речь пойдет о религиозной тематике. Приготовив сканер, он покатил к умывальнику, тщательно вымыл руки, искоса поглядывая на Ульрику, которая, в свою очередь, неотрывно смотрела на него. Юноша вытер ладони бумажным полотенцем и направился к тележке. Но едва он потянулся к фолианту, как за спиной раздался окрик:

— Герр Хофнер!

Он закатил глаза и устало вздохнул, но обернулся, демонстрируя фрау Кнапп любезный — хотя и натянутый — оскал.

Она стояла у его стола и раздраженно трясла листком:

— Вы собираетесь сканировать книги в том порядке, в каком они указаны в списке?

— Да.

— И название фолианта вам ни о чем не говорит?

— Э… нет.

Фрау Кнапп фыркнула, полная презрения:

— И этот человек учился в университете…

— Я не доучился, — сдержанно ответил он.

— Оно и видно, — тут же перебила она. — Codex Iconorum Theologicorum — это богословский труд, украшенный богатейшими гравюрами: сценами из Писания, апокрифов и мистических видений святых!

— А-а-а, — протянул Лукас, совершенно не понимая, к чему она клонит.

Ульрика приметила его замешательство — и вспыхнула. Она небрежно кинула список, метя на стол, но тот, покрутившись в воздухе, упал на пол. Подойдя к Лукасу, она достала с полки перчатки и резко протянула их ему под нос.

— Вот, герр Хофнер. Первое правило при работе с книгами — перчатки, — сказала она и потрясла ими для пущей убедительности. — Иллюстрированные тома мы оцифровываем исключительно в них. Чтобы не размазать краску и не оставить жирные следы. Неужели за целую неделю работы вы так и не запомнили это элементарное правило?

Юноша принял перчатки, зло сверкнув глазами, и демонстративно натянул их, пока Ульрика не сводила с него пристального взгляда.

— Довольны? — бросил он.

— Теперь — да.

Фрау Урбан не обронила ни слова. Казалось, она и вовсе не следила за перепалкой, полностью погруженная в процесс оцифровки. Лукас понял, что рассчитывать на поддержку не стоит. Возможно, она все еще обижалась на него за прошлый разговор в кафе. С того момента Катрин больше не заводила подобной темы. Наверное, Лукас не оправдал ее ожиданий. Что ж, придется справляться самому.

Он глубоко вдохнул и решил отбросить раздражение.

Аккуратно взяв том, Лукас уложил его на мягкую подушку, как показывала Катрин. Название труда на титульном листе было выведено каллиграфическим почерком. Он провел пальцем по тисненным буквам — золото в некоторых местах стерлось, но текст можно было разобрать. Бумага была плотной, высокого качества. Книга почти не пострадала от времени: лишь края, потемневшие от многочисленного перелистывания, местами потрепались и надорвались.

Он взял стеклянный щипец и перевернул первую страницу. Том изобиловал ксилографами, раскрашенными от руки. На некоторых листах краски заметно потускнели, но даже спустя века изображения сохраняли живость — особенно лик Христа, окруженный сияющим нимбом. На одной из страниц Лукасу бросился в глаза всадник в доспехах, пронзающий копьем существо с телом змеи и крыльями ворона.

— Герр Хофнер! — вскрикнула Ульрика, и он вздрогнул, едва не надорвав страницу. Поднял глаза.

Оказалось, все это время фрау Кнапп следила за ним. Она стояла у своего сканера, одну руку поставив на бок, и глядела сквозь очки — с лицом, пылающим праведным гневом.

— Соберитесь, наконец, и приступайте к работе, — строго бросила она.

— Простите, — выдавил Лукас не особенно искренне и покатил к сканеру.

Он аккуратно установил книгу, перевернул ее на титульный лист и сделал первый снимок. Затем, как учили, обрезал изображение по краям, сохранил изменения и вновь перевернул страницу. Сама оцифровка была куда менее увлекательной, чем изучение гравюр, но работа над этим томом приносила удовлетворение. Он с интересом рассматривал получившиеся фотографии, поражаясь мастерству и вниманию к деталям художника.

Пересматривая снимки, Лукас вдруг заметил, что на одном из них тень легла как-то странно — будто рядом с существом в виде змеи с крыльями ворона отпечатался еще чей-то размытый, неясный силуэт. Нечто, похожее на выцветшую чернильную кляксу.

Он увеличил изображение, вглядываясь в пятно, потом подъехал ближе к книге — но на странице ничего подобного не было.

— Хм. Странно, — прошептал он себе под нос.

Переснял изображение. Подождал, пока сканер завершит работу и передаст снимок на экран. Но когда открыл файл — не поверил глазам. Теперь пятно стало больше. А при увеличении он ясно увидел, как оно пульсирует — едва заметно, как будто живет своей собственной жизнью.

— Глупость какая, — пробормотал Лукас. — Наверное, свет так лег…

Однако сомнение, зародившееся внутри после разговора с начальником, окрепло. Что, если Альберт Гримм прав, и магия действительно существует? А знания о ней хранятся именно в этих книгах?

Он удалил снимок, поправил книгу и снова сделал кадр, чтобы наверняка убедиться. На этот раз изображение получилось чистым.

— Вот и вся магия, — ухмыльнулся Лукас с некоторым разочарованием.

Кажется, он почти готов был поверить в сверхъестественное.

Глава 3. Зависть.

Телефон, спрятанный под подушкой, разрывался от звонка. Лукас, еще сонный, повернул голову и пошарил рукой по кровати, выискивая раздражающий источник звука. Нащупав мобильник, он нажал на кнопку и, не глядя, вновь уронил голову на подушку, намереваясь поспать дальше. Пора уже ставить телефон на беззвучный, чтобы в выходные дни его не будили непрошенными звонками. Мобильник зазвонил вновь.

Юноша раздраженно фыркнул, достал аппарат, разлепил глаза и увидел на экране усмехающееся лицо Йенса.

— Черт бы тебя побрал, — выругался он, смахнул вызов и нажал на громкую связь. — Что? — грубо бросил он в трубку.

— Эй, брат! Ты что, еще спишь?

— Уже нет.

— А, так я тебя разбудил?

— Ну, как бы да, — хмуро ответил он. — Чего звонишь?

— Да не сердись ты так. Лучше выгляни на балкон.

Лукас нахмурился, пытаясь вникнуть в слова — сознание все еще плавало в остатках сна.

— Чего?

— Я говорю: выгляни на балкон!

Он цокнул языком — едва сдерживая злость:

— Сейчас.

Повесил трубку, взобрался на кресло и, как был — в одних трусах и с растрепанными волосами, — покатил к балкону. Выехал на свежий воздух, прищурился от яркого солнца и облокотился о перила. Внизу, на тротуаре, он увидел Йенса с Мэрицей. Те улыбнулись ему и помахали рукой. Девушка была одета в ярко-оранжевое платье по колено и ковбойские сапоги. Одной рукой придерживала соломенную шляпку, чтобы разыгравшийся ветер не сорвал ее. Йенс держал плетеную корзину, содержимое в которой было накрыто вафельным полотенцем, и поднял ее, демонстрируя Лукасу.

— У тебя десять минут на сборы! — крикнул он снизу.

— Это что? — юноша указал пальцем на корзину.

— Наш завтрак! Давай, поторапливайся!

— А без меня никак?

— Никак. Мэрица старалась, готовила — а ты вот так просто возьмешь и обидишь ее? Давай, спускайся, соня!

Лукас перевел взгляд с Йенса на Мэрицу, вздохнул с тяжестью, понимая, что никак отвертеться не получится, и, с огромным внутренним сопротивлением, покатил в ванную. Он рассчитывал провести выходной дома — лежа на кровати, под гомон телевизора, с банкой пива. Возможно, обнял бы фотографию Джесси, полистал ее заметки, проливая слезы… Ему хотелось вновь пожалеть самого себя, раствориться в собственной трагедии. А Йенс, как всегда, все испортил. И хоть бы предупредил, засранец. А если у Лукаса были важные планы? Например, съездить к родителям? Йенс, по всей видимости, считал, что чрезмерная навязчивость — неотъемлемое качество заботливого и внимательного друга. Вот только юноша с этим не соглашался: подобная настойчивость начинала его всерьез раздражать. Он и так сделал для него слишком многое. Пора бы уже оставить Лукаса в покое.

Быстро умывшись и почистив зубы, он натянул шорты и майку, взял портфель с кошельком и выехал на улицу. У подъезда его уже ждали Йенс с Мэрицей.

— Собираешься как девчонка, брат, — расплылся в улыбке друг. — Никак не мог решить, какая футболка подойдет к твоим шортам?

— Никак не мог придумать повод отмазаться от утренней прогулки. И куда вы решили меня вытащить на этот раз? — Лукас постарался произнести это таким тоном, чтобы друзья приняли его язвительность за шутку. Получилось не очень.

— Как куда? — Йенс вновь приподнял корзину. — На пикник, конечно же. Ты средство от клещей взял?

— А ты предупреждал? — Лукас еще раз оглядел друзей. — А на чем вы лежать будете? Может, мне подняться за одеялом?

— Да не парься, брат, — легонько стукнул Йенс его по плечу. — У нас все собрано. В машине лежит.

— В машине? — удивился он, приподняв брови.

— Вчера только с салона забрали, — пояснила Мэрица.

— Ну, дорогая, зачем ты сказала? — огорчился Йенс. — Мы же договаривались: сначала покажем ему машину, а потом уже все расскажем.

— Так вы… тачку взяли? — Лукас перевел взгляд с Мэрицы на Йенса, и его глаза засверкали любопытством.

— Ага. Новую. Пошли, она вон там стоит, — указал друг рукой куда-то в сторону.

Лукас покатился за ними.

— И что за марка? В кредит взяли? Она нулевая? — засыпал он их вопросами.

— Сейчас сам все увидишь, — сказал Йенс, надевая солнцезащитные очки.

Они остановились у серебристого «Фольксвагена Тигуана», припаркованного вдоль тротуара.

— Вот она, — довольно постучал по крыше Йенс. — И как тебе?

Машина сверкала, будто только что выехала с завода. Йенс открыл дверь, демонстрируя черный салон, из которого еще пахло новизной.

Лукас подкатился ближе и заглянул внутрь:

— Круто!

— Нулевая. В кредит, — подытожил Йенс.

— А разве не выгоднее было взять хотя бы с небольшим пробегом?

— Может, и выгоднее, но я хотел новую. Чтобы никто в ней еще не сидел, — гордо заявил Йенс. — Чтобы я был первым владельцем.

— О, и откуда такое желание? После той выставки раритетных машин?

— Да нет. Мы уже давно ее заказали.

Йенс направился к багажнику и открыл его, ставя внутрь корзину.

— Ну что, заползать будешь?

— Куда? В багажник? — рассмеялся Лукас.

— На сиденье, брат.

— Может, тебе помочь? — обратилась к Лукасу Мэрица.

— Да нет, спасибо. Я сам.

Он подкатился ближе, поставил коляску на тормоз и пересел в салон. Мэрица тем временем сложила кресло и подала его Йенсу. Сама же заняла водительское место.

— О, ты поведешь? — удивился Лукас, пристегиваясь.

— А что? Не доверяешь женщинам за рулем? — улыбнулась Мэрица, глянув на него через плечо.

Она поправила зеркало заднего вида так, что Лукас видел только ее карие глаза.

— Да нет. Просто не знал, что у тебя есть права. Обычно, девушки с которыми я был знаком, водить не хотели.

— О, я не все девушки, Лукас, — сверкнула она взглядом, и Лукасу вновь показалось, будто на миг ее глаза потемнели. —Ты еще многого обо мне не знаешь. Но, если будешь чаще с нами куда-нибудь выбираться, и желательно без истерик, обязательно расскажу больше, — хихикнула она.

— Да я не истерил, — поспешил оправдаться юноша, а сам словил себя на мысли, что именно этим и занимался.

Йенс захлопнул багажник и уселся на переднее сиденье, пристегнувшись.

— Ну как тебе, брат, удобно? — повернувшись к другу, спросил Йенс.

— Ага. Комфортная тачка, — похлопал он по тканевой обивке. — И куда поедем?

— А это сюрприз, — в один голос ответили Мэрица и Йенс.

Они переглянулись и дружно рассмеялись.

Мэрица завела машину, а Лукас, ощутив новый прилив тревоги, мысленно прочитал молитву. Не то чтобы он боялся ездить — панический страх автомобилей, к счастью, давно прошел, — но в нем поселилось странное предчувствие беды. Вся эта внезапная затея с пикником ему не нравилась.

Слыша звук мотора, он вспомнил, как однажды предложил Джесси сесть за руль. У нее не было прав, и учиться она не собиралась — только отмахивалась, мол, вождение не для нее: слишком большая ответственность, да и нервы ни к черту. А Лукас, наоборот, все надеялся: ему так хотелось, чтобы Джесси когда-нибудь сама повела машину. Они часто ездили по Германии, а от долгих дорог он уставал быстрее, чем хотелось бы.

В тот вечер они стояли на парковке у торгового центра. Он, между делом, предложил ей попробовать — и, к своему удивлению, услышал:

— Ну давай.

Джесси пересела за руль, взялась за него с чуть напряженным видом… и проехала всего пару метров. Перепутала газ с тормозом и врезалась прямо в гидрант.

Лукас тогда от страха поседел раньше времени — выругался про себя, мысленно пообещал больше никогда не предлагать глупостей. Для уроков вождения существуют автошколы. Они в спешке поменялись местами и уехали, стараясь не смотреть по сторонам.

Но уже через несколько минут хохотали оба — и смеялись потом еще не раз, вспоминая, как «Джесси почти сбила гидрант, но спасла вечер».

От этой памяти у Лукаса по телу пробежали мурашки. Он выдохнул — громко, с тяжелой, беспокойной улыбкой — и уставился в окно.

Мэрица — не Джесси. Она умеет водить и врезаться в гидранты точно не станет.

Она оказалась аккуратным водителем. Даже слишком. Медленно входила в повороты, перестраивалась только после того, как взглянет в зеркала и обернется через плечо. Четко соблюдала скоростной режим. Водитель из тех, кто нередко вызывает раздражение у торопливых: за ее машиной вытягивалась цепочка идущих сзади, водители сигналили, обгоняли и бросали взгляды, пытаясь разглядеть — кто же там так неспешно ползет. Ах, ну конечно, женщина! Впрочем, Лукасу рядом с ней было спокойно, и тревожность постепенно отступала.

— А ты когда купишь себе машину? — после долгого молчания раздался голос Йенса.

Лукас хмыкнул.

— Никогда.

— Почему? — поинтересовалась Мэрица. — Боишься?

— Э, нет. Просто у меня пока на нее нет денег. Одно дело купить, а другое — содержать, — постарался убедительно объяснить Лукас. Хотя в глубине души знал: Мэрица права. После аварии он видел себя только в роли пассажира.

— А мне кажется, с машиной тебе было бы удобнее перемещаться по городу, — заметила девушка и бросила короткий взгляд в зеркало.

Это движение вызвало в Лукасе неприятную реакцию: оно сработало как стартовая кнопка, возродившая в воспоминании тот роковой вечер.

— Да и за покупками сам бы ездил, — добавил Йенс. — И к нам в гости бы чаще приезжал.

— А страховку и бензин ты бы мне оплачивал? — съехидничал Лукас. Он не отрывал взгляда от лобового стекла. Лицо его сделалось хмурым, настороженным.

— Ну, можно ведь экономичную взять. Или вообще электрокар. Я как раз возле твоего дома видел зарядки.

— Электрическая — для Берлина то, что нужно, — поддержала Мэрица. Она убрала одну руку с руля и накрыла ладонь Йенса. — Дорогой, — ласково посмотрела на него, — может, и нам стоило взять…

— А ты не могла бы… смотреть на дорогу? — резко перебил ее Лукас.

Мэрица метнула в него долгий взгляд через зеркало заднего вида, точно читая его мысли. Напряженный вид юноши говорил сам за себя.

— Прости, Лукас, — сказала она, возвращая руку на руль. — На самом деле тебе нечего бояться. Я вожу с восемнадцати лет.

— Я понимаю. Просто мне спокойнее, когда ты все внимание уделяешь дороге.

— И что, даже не разговаривать? — съязвила она.

— Разговаривать можешь… просто…

— Просто что?

— Просто… води машину также, как ты вела ее до этого. Осторожно.

Мэрица вновь бросила взгляд через плечо — и в тот самый миг на встречной полосе появилась красная легковушка. Мозг Лукаса тут же подкинул картинку из кошмарного прошлого: машину заносит, и она летит прямо на них.

— Мэрица! Стой! — закричал он и вжался в сиденье, крепко зажмурившись.

Но красная машина, не сбавляя скорости, пронеслась мимо, не задев их даже краем зеркала. Водитель не потерял управление, уверенно держался в своей полосе. С машиной все было в порядке. А вот с Лукасом — совсем нет.

Он тяжело дышал, как если бы авария действительно произошла. Хлопал глазами, пытаясь рассеять пелену, застелившую взгляд. Вдруг — в один миг — исчезли и Мэрица, и Йенс. Он оказался за рулем. Рядом, на пассажирском сиденье, сидела Джесси и мило ему улыбалась.

— Лукас? — позвала она. — Лукас?

— Что, Джесси? — Голос был приглушенным, казалось, доносился из глубокого тоннеля.

— Может, нам стоит остановиться? Мне кажется, ты начинаешь засыпать.

— Я? Нет, что ты. Я в порядке…

— А мне кажется, что тебе не помешал бы отдых. Давай остановимся на следующей заправке.

— Не думаю, что в этой дыре нам попадется какая-то хорошая заправка. Не стоило мне съезжать с автобана. Эти сельские дороги…

— Лукас? Лукас? Очнись! Что с тобой? Лукас?

Йенс тряс его за руку, но тот смотрел сквозь него, вовсе не видя. Он был в том моменте — в последних часах до аварии. Дорога была слишком утомительной, в сумерках Лукасу всегда тяжело ехалось. Ни разговоры Джесси, ни громкая музыка, ни даже очередная банка энергетика не могли разогнать усталость. В уголках глаз скопились слезы. Он бессвязно бормотал что-то, глядя вдаль.

— Лукас! — крикнул Йенс и встряхнул его за плечо.

Тот вынырнул из-под глади болезненных воспоминаний, словно из темной воды. Моргнул, фокусируя взгляд на друзьях, и осмотрелся. Они стояли у обочины, машина была припаркована, а Мэрица с Йенсом с тревогой смотрели на него.

— С тобой все в порядке? — заглядывая ему в глаза, спросила девушка.

— А? — Он медленно приходил в себя. — Э… да. Кажется… — юноша крепко зажмурился, прогоняя жуткие образы, — уже лучше.

— Лукас, что это было? — Йенс нахмурился. — Ты впал в какой-то транс. Что-то странное мямлил.

— Я?

— Ну не я же!

— Ты что-то видел? — осторожно спросила Мэрица, легонько коснувшись пальцами его кисти.

— Видел?.. — переспросил он рассеянно. — Простите. Мне… нужно на свежий воздух.

Он потянулся к ручке.

— Подожди, — остановил его Йенс. — Сейчас подам коляску. Мы как раз приехали.

— Куда? — растерянно хлопал глазами Лукас. Кажется, он окончательно потерял связь с реальностью.

— На пикник, Лукас. На пикник.

Йенс вышел из машины, насупленный и молчаливый. Разложил коляску, подкатил ее к другу и помог осторожно перелезть в нее.

Лукас глубоко вдохнул и откинулся на спинку кресла. Перед внутренним взором стояло лицо Джесси. Он медленно прикрыл глаза, задержал дыхание… и только спустя несколько долгих секунд позволил себе выдохнуть.

Мэрица обошла машину и встала напротив.

— Тебе лучше? — участливо спросила она.

Он долго молчал. А потом наконец ответил:

— Да. Уже лучше.

— И что это было? — не отставал Йенс. Он приобнял Мэрицу за талию.

— Не знаю, — ответил юноша.

Йенс некоторое время изучал лицо друга, а затем сухо кивнул — скорее всего, понимая, что внятного ответа не дождется, — и пошел к багажнику, не произнеся больше ни слова. Достал плетеную корзинку и захлопнул дверцу.

— Посттравматический синдром, — спустя некоторое время предположила Мэрица, не сводя глаз с юноши. — Лукас, скорее всего, снова пережил момент аварии. Да, Лукас?

Ответа не последовало. Он крутанул колеса и медленно покатил вверх по тротуару, погруженный в отголоски кошмара. Если бы он только знал, что поездка на пикник разворошит и так еще не зажившую рану — отказался бы ехать. Воспоминания о неосторожности, из-за которой рухнула вся его жизнь, наполнили юношу до краев горьким привкусом вины.

Позади него шагали Йенс и Мэрица. Лукас отчетливо слышал, как они шептались. Друг волновался, голос его звучал напряженно, но Мэрица старалась успокоить: такое состояние, мол, вполне нормально. Каждый переживает это по-своему. Кто-то вытесняет трагедию, забывает, а кто-то должен ее «переварить».

Лукас мысленно согласился. Его мозг не желал отпускать случившееся. Он, казалось, даже находил извращенное удовольствие в том, чтобы вновь и вновь возвращаться туда — в тот самый миг, в ту самую машину. Внутри него что-то цеплялось за боль, словно наказывало за выживание. Наверное, он действительно был законченным мазохистом, раз не мог оставить прошлое в прошлом.

Он коротко оглянулся.

Йенс обнимал Мэрицу, прижимая ее к себе. Они выглядели встревоженными, но из них все равно исходило это неуловимое, теплое чувство — любовь. Такая, что согревает даже сквозь страх.

Лукас поймал себя на грязной мысли: он завидовал Йенсу. И зависть эта была отнюдь не белой. Он бы все отдал, чтобы оказаться на его месте.

В его объятиях должна была быть Джесси. Ее волосы, ласкающие шею. Ее смех, просачивающийся сквозь шум дороги. Ее запах — легкий, сладкий, оставшийся бы на его плече, как тепло от луча солнца.

Йенсу этого не понять. Он не знает, что значит потерять любимую. Не знает, что значит перестать… ходить.

Он — высокий, сильный, живой. В нем ни единого следа поломки, ни телесной, ни душевной.

А Лукас? Кем он стал? Калекой, преследуемым кошмарами. Тенью от самого себя.

И тут, как сорняк, в сознании проросла мысль. Ядовитая и гнусная. Он даже не успел ее остановить:

Пусть и у Йенса все будет плохо.

От нее кольнуло в сердце. Лукас едва не застонал. Что он несет? Разве Йенс не старался ради него? Разве он не желал ему только хорошего? Почему же тогда эта паршивая, злобная мысль вылезла наружу? Его друг ни в чем не был виноват.

Не он сидел в той машине.

Не он клевал носом, а когда… когда встречная машина не справилась с управлением, выкрутил руль в сторону… Джесси.

Не он убил ее своими действиями.

Это сделал Лукас.

И все же сейчас он завидовал. И презирал. Презирал Йенса за то, что он живет.

Голова закружилась, дыхание перехватило. Ему стало тошно от самого себя, мерзко в собственном теле. Жалкое, слабое существо, вылепленное из зависти, вины и злости.

Он резко крутанул колеса и ускорился — не прочь от Йенса, а прочь от самого себя.

Место для пикника оказалось тихим и живописным: берег озера Ванзее, немного в стороне от туристических троп. Ветви деревьев укрывали от чужих глаз. Мэрица тут же занялась подготовкой трапезы.

Она ловко расстелила покрывало, поставила походный столик, расставила стаканы, тарелки и приборы. Открыла термос с кофе, развернула булочки, аккуратно разложила колбасную нарезку и сыр, добавила овощи, каждому выложила по два сваренных вкрутую яйца.

За все время Лукас не проронил ни слова. Он сидел, молча внимая плеску воды — монотонному и успокаивающему. На редкие попытки Йенса завести разговор отвечал кратко, не утруждая себя ни интонацией, ни желанием поддерживать беседу. Он больше не чувствовал зависти к другу: ее, слава богу, удалось загнать поглубже, утопить в себе. Но осадок остался. Настроение, с каждым часом тяжелевшее, окончательно съежилось, как промокшая ткань на холоде. Стыд за собственные мысли заставлял его отводить взгляд от Йенса.

— Все готово! — наконец позвала Мэрица.

— Уже идем!

Друг посмотрел на Лукаса. Тот по-прежнему был где-то далеко.

— Эй, брат. — он положил руку ему на плечо. — Ты как?

Лукас попытался натянуть дружелюбную улыбку.

— Уже лучше, — произнес он.

— Уверен? Пока выглядишь не очень.

— Все хорошо, — сказал он не слишком убедительно.

— Ладно. Я знаю, что бываю иногда слишком настырным. Ты прости меня, хорошо? Просто ничего не могу с собой поделать, когда вижу, что ты снова… в таком состоянии.

Лукас кивнул и вслед за другом покатился к столу. Мэрица протянула каждому по тарелке, щедро наполненной едой.

— Приятного аппетита, — произнесла она, устраиваясь на покрывале и поправляя ярко-оранжевое платье.

Йенс плюхнулся рядом, закинув в рот черри, а Лукас остановился у покрывала, намереваясь остаться в коляске.

— Помочь тебе перебраться? — спросил друг, покосившись на него с беспокойством.

— Мне и тут хорошо, — уверил его Лукас.

Некоторое время они ели молча. Над озером шуршал ветер. Он нес с собой аромат влажной травы и водорослей. Где-то в камышах вспорхнула птица, и тонкие брызги ударили о берег. Лукас, жуя незамысловатый бутерброд, смотрел вдаль, туда, где на другом берегу возвышались деревья, как могучие исполины. Глядя на них, Лукас вспомнил страницу из репродукции Библии Гутенберга — а вслед за ней всплыл странный разговор с Альбертом. «В тебе живет магия», — кажется, доктор сказал что-то подобное. А что, если та тьма над библиотекой, видения Джесси и правда были результатом его сверхспособностей, о которых он не подозревал?

Даже в собственной голове эта мысль прозвучала глупо. Лукас отбросил ее и украдкой посмотрел на друзей. Йенс ел с прикрытыми глазами, а Мэрица подставляла лучам солнца и без того загорелое лицо.

Мэрица была удивительной девушкой. В ней жила какая-то сокрытая сила, и новость о том, что одна из ее предков была сожжена на костре, делала ее в глазах Лукаса еще более таинственной. А что, если Мэрица — ведьма? Между ней и Альбертом было очевидное сходство. Не внешнее — внутреннее. Словно оба излучали одну и ту же энергию. Лукас всмотрелся в девушку пристальнее, ища в смуглом лице какую-нибудь примету ведьмовства. Вот только как выглядят ведьмы и что их характеризует, он не знал.

И снова в собственных глазах показался глупцом. «Какая ведьма, Лукас? Ты совсем что ли с ума сошел?»

— Вот скажите мне, — вдруг нарушил тишину Йенс, — зачем вообще жить в городе, если можно вот так сидеть, с видом на озеро, и слушать, как плещется вода?

Мэрица прищурилась и усмехнулась:

— Потому что в городе есть интернет, кофе и нормальный душ, гений. А еще работа, — ответила она, доставая еще одну булочку.

— Работа… — Йенс скривился. — Вот если бы можно было не работать…

— И что бы ты тогда делал? — поинтересовался Лукас, без особого удовольствия подключаясь к разговору.

— Ну, явно не сидел бы в четырех стенах, — хохотнул Йенс, но тут же осекся и виновато посмотрел на друга: — Я не хотел…

— Все нормально, Йенс, — перебил Лукас с легкой улыбкой. — Я совсем не обижаюсь. На самом деле сидеть в четырех стенах не так уж плохо… особенно когда тебе помогает город. Деньги, конечно, платят скромные, но… а что вообще нужно человеку без амбиций?

— Я бы не смог все свободное время проводить дома, — покачал головой друг.

— Это потому, что ты экстраверт, — заключил Лукас. — А вот интроверты всегда найдут, чем заняться дома. Да еще и в одиночестве.

— Хвала небесам, что я не родился таким занудой.

— Значит, ты считаешь меня занудой? — с легкой ухмылкой спросил юноша.

— Ну… иногда ты и правда та еще заноза в заднице. Взять хоть сегодня: полчаса собирался на пикник, а если бы мы не приехали — до сих пор бы, наверное, спал.

— Спал бы, — кивнул он. И Лукас искренне не видел в этом ничего плохого. Каждый ведь отдыхает так, как хочет.

— И не побывал бы на красивом озере. Не позавтракал бы в кругу друзей, которые за тебя, кстати, очень волнуются. Ну же, признайся, Лукас! Без меня твоя жизнь была бы скучной, серой и… беспросветной!

— Дорогой, — мягко прервала его Мэрица, слегка коснувшись его кисти, — мне кажется, Лукасу иногда хочется побыть одному.

— Не «иногда», а слишком часто, — поддакнул Лукас. — Что поделать, такой вот я человек, — усмехнулся он.

Йенс громко выдохнул и поставил тарелку на покрывало. Затем посмотрел на друга с легким вызовом:

— То есть хочешь сказать, что я сильно на тебя налегаю?

— Не то, чтобы сильно…

— Ничего, — перебил его друг. — Отныне я беру на себя твое перевоспитание. Да-да. И не смотри на меня так, Лукас. Тебе давно пора менять характер.

— Но меня в моем характере все устраивает, — спокойно возразил тот.

— А я не только о характере говорю. Я имею в виду еще и образ жизни. Уверен, что вот эти посттравматические синдромы случаются только потому, что ты эндо.. эрдо… Как ты там сказал?

— Интроверт, — поправил его Лукас.

— Именно. Мы с Мэрицей хотим махнуть на пару дней в Барселону. Ты, — он угрожающе ткнул в него пальцем, — поедешь с нами.

Кусок колбасы чуть не вылетел из приоткрывшегося рта Лукаса.

— Что? Нет, Йенс… — запротестовал он.

— Да.

— Нет. — Его лицо залила краска. — У меня нет денег на билет. Да и работа…

— К черту работу, — перебил его друг. — Мы собираемся вылететь на выходные. Так что я сам куплю тебе билеты на самолет и, если понадобится, силой усажу в салон. Понял?

Лукас вздохнул и поставил тарелку себе на колени. Ну конечно, стоило только ему потерять настроение, как друг тут же поспешил его «исправить» — и, разумеется, своим излюбленным способом: чрезмерной опекой и занудными нравоучениями.

— Йенс…

— Ничего не знаю, — решительно отмахнулся тот. — Ты летишь с нами. И точка.

Глава 4. Коллекция Шпанглера.

Прошло три дня с того пикника. Лукас старался не вспоминать ни флешбэк в машине, ни темные мысли о Йенсе, от которых ему до сих пор было стыдно. Работа стала его убежищем: чем больше он погружался в оцифровку, тем меньше оставалось времени на самобичевание.

Наяву Джесси в эти дни не являлась, но свободные вечера юноша все равно проводил за компьютером в поисках объяснения своим видениям. Его не отпускали разговоры с Альбертом и Мэрицей, а попадающиеся оккультные фолианты, которые он оцифровывал, только разжигали вспыхнувший интерес.

Сегодня утром он приехал в библиотеку раньше обычного. Ульрика уже сидела за сканером, погруженная в работу. Лукас поздоровался и приступил к своим обязанностям. Надел перчатки, взял фолиант, на котором остановился вчера, и с уже отработанной скоростью принялся его оцифровывать.

Дверь распахнулась — в кабинет вбежала Катрин Урбан, стряхивая со своей одежды капли дождя.

— Неужели дождь пошел? — послышался голос Ульрики.

Лукас поднял глаза, кивнул Катрин в знак приветствия и снова погрузился в работу. Мысли вернулись к ночному кошмару. В эту ночь он вновь видел Джесси в огне.

— Да. А я не смотрела погоду, зонтик не взяла. Хорошо, что настиг, когда я почти дошла.

Фрау Урбан уселась за рабочим местом и включила компьютер.

Долгое время коллеги работали молча, каждый погруженный в собственные мысли. Лукас сделал фотографию последней страницы и снял фолиант со сканера. Взял неудачно — пальцы, казалось, не слушались. Толстая книга выскользнула из рук и распласталась на полу корешком вверх.

Ледяные оковы сковали тело юноши. Он словно ощутил боль книги, точно это он сам упал и разбился. Не успел нагнуться, чтобы подобрать том, как над ним уже нависла фрау Кнапп. Пыхтя от гнева и негодования, поставив руки на бока, она пронзала коллегу ядовитым взглядом. Губы ее вытянулись в тонкую линию, ноздри раздувались. Чтобы ощутить дыхание надвигающейся бури, Лукасу не требовалось глядеть женщине в лицо — он и без того чувствовал всем телом ее пронзающий взгляд. Он сам не ожидал, что толстый четырехкилограммовый фолиант так некстати выскользнет из рук.

— Герр Хофнер!

«Ну вот, началось», — подумал Лукас. Он осторожно поднял книгу. К счастью, корешок остался целым. Чего не скажешь о самообладании Ульрики Кнапп. Она постоянно следила за его работой и при малейшей возможности указывала на ошибки. Не то чтобы Лукас плохо относился к критике — просто Кнапп делала это грубо, не подбирая слов.

— Вы издеваетесь? Как можно было выронить фолиант? — вскипела Ульрика. — Вам повезло, что это не инкунабула! Иначе вы бы сегодня же лишились места!

— Простите, я не хотел, — вполне искренне ответил он.

Но разве Ульрику волновала искренность? Очевидно, она видела перед собой лишь провинившегося юнца, недостойного работать в их коллективе.

— Как вы посмели? — возмутилась она и обернулась к Катрин. — Фрау Урбан! А вы почему молчите? На ваших глазах совершается насилие! Ожидаю, что, когда я расскажу герру Гримму, вы подтвердите, что наш коллега уронил книгу.

— Кажется, вы преувеличиваете, фрау Кнапп, — спокойно отозвалась Катрин, не отрываясь от монитора. Голос ее звучал буднично. — Неужели вы никогда не роняли книги? — Она продолжила набирать текст, словно ничего не случилось.

Лукас отряхнул обложку от невидимой пыли.

— Дайте сюда! — резко приказала Ульрика и протянула руку.

Юноша покорно передал ей фолиант. Она не выхватила его, как он ожидал, а бережно приняла и отнесла на свой стол. Осторожно уложила на подушку, надела очки и внимательно осмотрела обложку, затем корешок, перелистнула пару страниц. После этого столь же аккуратно вернула книгу коллеге.

— Вам повезло, — процедила она сквозь зубы.

— Такого больше не повторится, фрау Кнапп, — заверил Лукас, подняв на нее смиренный взгляд.

Он действительно чувствовал себя виноватым и хотел показать раскаяние. Ульрика смягчилась, и озлобленный оскал на ее лице постепенно разгладился.

— Впредь будьте осторожнее, герр Хофнер, — сдержанно бросила коллега, гордо вскинув подбородок. — Реставрация книг дорого обходится библиотеке.

Она передала том обратно и вернулась к работе. Лукас же бережно отнес книгу к тележке, аккуратно уложил на место и стал искать глазами следующую. Старые кожаные переплеты тускло поблескивали в искусственном свете, точно лакированные листья, забытые в гербарии. Его взгляд упал на книгу в переплете из красного сафьяна. Орнамент викторианского стиля, покрытый золотом, обрамлял обложку, в центре которой была вытеснена замысловатая фигура — голова человека с пустыми глазницами и широко раскрытым ртом, застывшим в немом крике.

Лукас открыл первую страницу. Внутри витиеватым почерком на старонемецком языке было выведено:

«Изложение о природе духов, собранное и описанное в Лейпциге, Anno Domini 1671».

Название навеяло юноше образ Джесси. Пальцы крепче вцепились в старинную обложку, жесткую на ощупь. Он жадно впился взглядом в пожелтевшую страницу, затаив дыхание, и с нарастающим биением сердца собрался перевернуть ее. Но пристальный взгляд Ульрики остановил его. Лукас смутился, глянул в список — книга как раз шла следующей. Он захлопнул том, надежно уложил на колени, чтобы, не дай бог, не уронить и не вызвать новый приступ гнева «генерала оцифровки», и покатил к рабочему месту.

Лукас работал в библиотеке почти месяц, и за это время его план по оцифровке увеличился до пятнадцати книг в неделю. Рабочие дни стали насыщенными — иногда он не успевал даже отлучиться на обед. В его руки попадали не только фолианты на латинском и немецком языках, но и манускрипты на древнееврейском и сирийском, труды по математике, медицине и истории. А также древние тексты по оккультным наукам — похожие на тот, что он сейчас укладывал на сканер. Пальцы нервно подрагивали, и Лукасу пришлось оторваться от работы, чтобы перевести дух. Древний том на удивление взволновал его. Он воскресил все эпизоды, не поддающиеся ни логике, ни здравому смыслу, и чей-то голосок внутри нашептывал, что именно этот труд способен объяснить природу тех явлений.

Сделав фотографию обложки и титульного листа, юноша перешел к работе с текстом. Пока готовил страницу к съемке, взгляд зацепился за строку во введении:

«Всякая душа, покинувшая плоть внезапно и не в мире, сохраняет свой след — ища завершения недосказанного. Такие души называются phantasmata, что в переводе с латинского — призраки. Иные из них заперты между мирами, иные — ищут встреч».

«Ищут встреч», — повторил про себя Лукас и замер. По телу пробежал электрический разряд. Он вновь перечитал предложение:

«…сохраняет свой след… ища завершения недосказанного…»

Он вспомнил взгляд Джесси на противоположной стороне улицы. Ее застывшую позу и исчезновение. Лукас считал, что не верит в такие вещи, вернее, пытался себя в этом убедить. Но чем больше прокручивал в голове то видение, тем сильнее убеждался: он вполне мог видеть то, что видел. То есть — настоящий дух. Хотя такое заключение до сих пор давалось ему с трудом: он всегда старался опираться на науку, а наукой потусторонний мир еще не был доказан. Он старался внушить себе, что всему виной посттравматический синдром. Так, по крайней мере, писали в интернете, где он провел множество вечеров, просматривая медицинские статьи и форумы.

Но этот манускрипт…

Слова в нем заставили Лукаса задуматься. По-настоящему. Впервые ему стало трудно отделить бред от возможности. А если все-таки существует что-то большее, чем то, что принято считать реальностью и Джесси была также реальна, как и он сам?

Он должен был продолжить сканирование, но вместо этого сидел, наклонившись над страницами. Перевернул еще несколько — удивительно хорошо сохранившихся. Чернила почти не поблекли, а рукотворные изображения духов вызывали дрожь при одном взгляде.

«Некоторые phantasmata не осознают своей смерти. Они продолжают возвращаться в места, где проходила их жизнь. Если их встретить — они будут немы, пока их не узнают».

На следующей странице взгляд зацепился за новые строки:

«Они появляются лишь тем, кто способен чувствовать шов между мирами…»

«…иногда они приходят через стекло».

Лукас резко поднял голову, с трудом вдохнул. Стекло.

Он вспомнил зеркало в такси. Вспомнил ее глаза. Совпадение?

Коротко взглянув на коллег, Лукас убедился, что Ульрика увлеченно работает над своей книгой, а Катрин барабанит по клавишам. Он вернулся к тому месту, где остановился, и продолжил сканировать. Однако мысли снова и снова возвращались к содержанию. Он хотел прочитать этот манускрипт, но список на его столе неумолимо напоминал, что время — не его союзник.

— Скажите, а в обеденное время… разрешается немного полистать один из манускриптов? — с волнением спросил Лукас. — Не для сканирования, просто… интересно прочитать.

Ульрика резко оторвалась от сканера и подозрительно глянула на юношу, сузив глаза:

— Это не читательский зал, герр Хофнер. Манускрипты — не для праздного любопытства.

Катрин, оторвавшись от экрана, произнесла с легкой усмешкой:

— Ульрика, ну зачем вы так сразу? Лукас ведь не просит вынести его на пикник. Просто взглянуть — в перерыв, без вреда. — Затем обратилась к парню: — И какой же текст тебя так заинтересовал?

— Изложение о природе духов. Он написан на старонемецком. — Лукас краем глаза взглянул на свой сканер, где лежал манускрипт.

Катрин приподняла брови, а Ульрика приоткрыла рот и тут же его захлопнула, судорожно сглотнув:

— Помнится, ты говорил, что не веришь в подобное.

Лукас догадался, на какой разговор намекает Урбан, и виновато развел руками:

— Просто… любопытство.

Тем временем с места подорвалась Кнапп. Она подошла к Лукасу и взглянула на манускрипт. Затем, с пренебрежительным смешком, произнесла:

— Вам бы фольклором интересоваться, а не таскать древности туда-сюда. Сначала вы просите полистать один манускрипт, потом другой… — Она бросила на Лукаса холодный, полный презрения взгляд. — Так книги и исчезают.

— Ну он же ничего не просит выносить, — повторила спокойно Катрин. — Просто почитать в комнате, в обеденное время. Разве это запрещено?

— Это — не по инструкции, — отрезала Ульрика.

— А по-человечески? — пожала плечами Катрин. — Лукас проявляет интерес. Это даже хорошо. Может и в духов верить начнет, — ухмыльнулась она.

Ульрика Кнапп вспыхнула:

— И чем, по-вашему, может быть полезна книга о духах? — серьезно спросила она у юноши, повернувшись спиной к Катрин.

Лукас, растерявшись, опустил взгляд.

— Расширить кругозор, — сказал он тихо. — Узнать, о чем думали люди в то время, во что верили, — добавил, глядя ей прямо в глаза. — Я не могу отнести себя к людям, которые верят во все сверхъестественное, но к периоду инквизиции и оккультизму у меня появился чисто рабочий интерес.

— Появился? Значит раньше его не было?

Лукас выдержал гневный взгляд коллеги.

— Раз я сейчас работаю над подобными книгами, почему я не могу познакомиться с ними ближе?

Они долго смотрели друг на друга — как будто Ульрика пыталась что-то прочесть в его взгляде. Так ничего и не найдя, она хмыкнула и вернулась к сканеру.

— По-моему, фрау Кнапп не против, — сказала Катрин, следя взглядом за коллегой. — Я тоже. Так что, если хочешь, можешь почитать его у себя за столом. Но только в перчатках. И с подушкой. И — никаких ручек рядом.

— Спасибо, — с облегчением выдохнул Лукас.

Ульрика вскинула на него холодный взгляд и заговорщицким тоном произнесла:

— Интерес к мертвецам, герр Хофнер, всегда доводит до беды.

Фраза не успела произвести должного впечатления на Лукаса, как тут же растаяла: в комнату вошел Альберт Гримм. Его горящие глаза и аура загадочности мигом переключили на себя внимание. Под мышкой доктор нес толстую папку. Уверенными шагами подошел к столам и одарил каждого милой улыбкой и коротким взглядом. Затем достал из папки листок и протянул его Лукасу:

— Это вам, герр Хофнер.

Юноша принял документ и с интересом опустил в него взгляд. На белой бумаге черные буквы не сразу хотели складываться в предложения. Его мысли по-прежнему блуждали вокруг оккультного тома, смиренно лежащего на сканере. Как только зрение обрело фокус, а написанное — смысл, Лукас приоткрыл рот от удивления. Первым, на кого он поднял глаза, был не Альберт, а Ульрика, что-то высматривавшая в компьютере. В груди вспыхнул злорадный триумф.

— Это значит… — перевел он горящие глаза на доктора, — что теперь я могу работать с инкунабулами?

— Что?! — воскликнула Ульрика. Она переводила растерянный взгляд с юноши на Альберта. — Но…

— У меня к вам срочная новость, — перебил ее доктор. — В библиотеку поступила частная коллекция редких книг. Она принадлежала профессору Шпанглеру. К несчастью, он скончался в начале марта, и его вдова любезно передала нам всю коллекцию.

— Коллекция большая? — с интересом спросила Катрин.

— Свыше ста двадцати томов, — ответил доктор, и глаза его заблестели азартом. — Многие — уникальные экземпляры. Среди них нередко встречаются инкунабулы. И большая часть — в отличном состоянии. Я только что вернулся с заседания. Было решено устроить выставку. А нам поручено оцифровать все это великолепие. Напоминаю: книг — сто двадцать шесть. А времени — всего две недели.

— Ох, — вздохнула Катрин. — Успеем ли мы за такой короткий срок все оцифровать?

— Вас будет трое. С сегодняшнего дня Лукас официально допускается к работе с инкунабулами. Также…

— Герр Гримм… — вмешалась Ульрика.

— …все текущие планы…

— Герр Гримм! — чуть громче повторила Кнапп, и доктор наконец обратил на нее внимание. — Не рано ли допускать герра Хофнера к инкунабулам? Сегодня он умудрился уронить книгу!

Обида уколола юношу. Вот же противная женщина, все-таки наябедничала!

Альберт нахмурился и внимательно посмотрел на сотрудника:

— Книга осталась целой? — спросил он.

— Да. Я прошу прощения… — Лукас поник. — Я правда не хотел, чтобы она упала.

— Тогда в чем проблема? — бросил он взгляд на Ульрику.

— Еще и месяца не прошло, как он у нас работает. Не слишком ли рано? — настаивала она. — Такие прихотливые книги не стоит доверять новичкам! Вам ли не знать, герр Гримм?

И в глазах ее вспыхнула уже знакомая Лукасу тьма, от которой тело сковали невидимые щупальца страха. Слишком часто он наблюдал эту необъяснимую тень в глазах других.

— Мы не на экзамене по идеальной аккуратности, фрау Кнапп, — махнул начальник рукой. — У всех случалось хоть раз уронить книгу. Сейчас перед нами стоит срочная задача. И будет разумнее задействовать вас всех. Если вы так переживаете за состояние фондов, могу взять ответственность на себя. Лукас показал себя внимательным и способным. Не думаю, что он начнет специально ронять или рвать инкунабулы. Так ведь, молодой человек? — Он строго взглянул на юношу.

— Да, герр Гримм, — Лукас сглотнул комок в горле. — Обещаю быть осторожным и внимательным.

— Вот и отлично.

— И когда нам приступать? — спросила Катрин.

— После обеда книги привезут в кабинет. Я уже распорядился и составил план. У каждого из вас будет своя промаркированная тележка. Все текущие задачи отложите. — Альберт бегло осмотрел сканеры. — Даже если только начали сканировать книгу. Сейчас для нас важна только эта коллекция. И, кстати… предупреждаю сразу: коллекция Шпанглера может показаться… специфической.

Коллеги переглянулись.

— В каком смысле? — нахмурилась Ульрика, скрестив руки на груди.

— Покойный профессор Шпанглер долгие годы преподавал сравнительную теологию и историю мистических традиций в Гейдельбергском университете. Был человеком весьма… эксцентричным. Обожал все, что касалось оккультизма, демонологии, алхимии, апокрифов и заговоров.

Лицо Ульрики изменилось, выразив не то недовольство, смешанное с тревогой, не то презрение. Сам же Лукас не ощутил ничего, кроме профессионального интереса. За время работы в оцифровке он настолько свыкся с темой оккультизма, что она больше не казалась ему чем-то странным. Напротив — Лукасу уже не терпелось взглянуть на эту хорошо сохранившуюся коллекцию, в которой, возможно, он отыщет и другие труды о природе духов и сверхъестественных явлений. Раз интернет не смог дать точного объяснения его видениям, возможно, ответы отыщутся именно там. А от одной только мысли, что он будет работать с настоящими инкунабулами, голова шла кругом.

— Очередной коллекционер чернухи, выходит? — с пренебрежением бросила Ульрика.

Гримм перехватил папку в другую руку и пригладил волосы:

— Чернуха или культурное наследие — зависит от угла зрения. Некоторые из этих книг напечатаны во второй половине XV века, — он поднял указательный палец и потряс им, — с гравюрами! Есть и рукописи, и манускрипты на старонемецком, латинские трактаты. Мы обязаны их сохранить, независимо от содержания.

— Он действительно верил во все это? — с интересом спросил Лукас.

— Судя по его блокнотам, что по ошибке также попали к нам, — да. Профессор был… страстно увлечен загробным миром. Уверен, вам будет интересно, — с таинственной улыбкой, глядя на юношу, произнес Альберт.

Ульрика словила их пылающие интересом взгляды и нахмурилась.

— Герр Гримм, — она чуть подалась вперед, — раз коллекция настолько ценна, не лучше ли поручить ее оцифровку только мне и Катрин? — предложила она, выпрямившись, точно натянутая струна.

Доктор вскинул на нее испепеляющий взгляд:

— Я уже решил, фрау Кнапп. Вы все примете участие в оцифровке. Это не обсуждается. Выставка состоится через две недели. Электронные версии томов тоже должны быть готовы.

— И все же… звучит жутковато, — почти шепотом произнесла Катрин.

— В этом и заключается особенность коллекции, — сказал доктор, разворачиваясь к двери. — Но будьте осторожны. Некоторые книги могут быть… нестабильны в переплете. Книги будут привозить вам строго на один день. Если не успеете — не забывайте после работы запирать их в сейф. Библиотека не переживет потери ни единого фолианта.

И герр Гримм вышел, оставив за собой легкую атмосферу беспокойства.

— Кажется, времени на чтение этого манускрипта, — Катрин кивнула в сторону лежащей на сканере книги, — у тебя не будет.

Она встретилась с Лукасом взглядом и с легким сожалением вздохнула. Лукас подъехал к книге, снял ее со сканера и аккуратно положил в тележку, разочарованно посмотрев на красный сафьян.

— Может, в следующий раз, — ответил он.

Катрин только кивнула и на мгновение задумалась. Ее отрешенный взгляд уставился в пол, а затем, словно очнувшись, она взглянула на часы и стремительно вскочила, схватив сумку.

— Вы, как хотите, а я пошла в кафе. Перед началом армагеддона желательно подкрепиться. — У дверей она развернулась. — Кто со мной? — вопросительно посмотрела сначала на Ульрику, потом на Лукаса.

Лукас, не раздумывая, покатил следом за Катрин. Он удивился, услышав за спиной шаги догоняющей их Ульрики, ни разу прежде не обедавшей с ними. Кто бы мог подумать, что стук каблуков способен так мгновенно испортить настроение.

Кафе встретило их ароматом свежеобжаренного кофе, от которого у Лукаса заурчало в животе. Вместе с коллегами он занял столик у окна с видом на переполненную машинами улицу. Пробки здесь — неизменный атрибут бульвара. С утра небо нахмурилось, и первые редкие капли уже падали на тротуар. Дождь быстро набирал силу, и к тому моменту, когда коллеги сделали заказ, уже громко барабанил по окнам.

Лукас заказал горячий шоколад и бутерброд с тунцом, Ульрика — эспрессо без сахара и яичницу с беконом, Катрин — капучино с корицей и кусочек чизкейка.

Каждый сделал по глотку напитка и молчаливо придался трапезе. Лукас смотрел на струившийся по стеклу дождь, а мыслями унесся далеко за пределы библиотеки. Он был среди бушующей толпы, требующей сожжения ведьмы. Перед взором ярко нарисовалось вспыхнувшее пламя, ненасытно пожиравшее ветки. Они зловеще хрустели, позволяя огненным языкам приближаться к надежно связанной Джесси. Лукас встряхнул головой, прогоняя чудовищную картину. И почему воображение нарисовало именно этот образ? Виной всему недавние разговоры об оккультной коллекции Шпанглера?

Телефон в кармане неожиданно завибрировал, отчего юноша вздрогнул. Ульрика косо посмотрела на коллегу и взглядом проследила за его движениями. Достав из кармана телефон, Лукас глянул на экран. Йенс что-то прислал в «Ватсапе». Он открыл переписку, не подозревая, что Кнапп продолжала следить за ним, насаживая кусочки яичницы на вилку. Это была фотография песчаного пляжа. Солнце стояло высоко в зените, по водной глади играли яркие блики. Вода — кристально чистая, насыщенного голубо-бирюзового цвета, так и манила окунуться в ней. Уголки губ юноши приподнялись, обозначая улыбку. За насыщенной рабочей неделей он успел позабыть, что друг пригласил, а точнее сказать, настоял на поездке в Барселону.

Через секунду пришло сообщение:

«Как тебе вид?»

Лукас откусил от бутерброда и, жуя, написал:

«Неплохо».

В левом углу экрана загорелся значок микрофона: Йенс записывал голосовое сообщение. Лукас включил его, приставив телефон к уху:

«Неплохо? И когда ты в последний раз был на таком пляже, а? Короче, Мэрица уже составила план поездки. Я обещал ей, что не скажу, куда мы тебя отвезем, но решил немного подразнить тебя фото. Надеюсь, после него у тебя появится желание ехать — и ты не придумаешь липовых отговорок».

«Пляж супер, но у меня нет денег на отдых», — написал в ответ Лукас и снова откусил бутерброд. Прожевал, запил горячим шоколадом.

«Об этом не беспокойся, брат. Я куплю сегодня билеты».

«Мне неудобно, Йенс. Я не хочу быть тебе должным. Давай лучше вы поедете вдвоем».

И снова высветился значок микрофона. Чтобы не смущать и не мешать коллегам, которые как раз завели непринужденный разговор, Лукас нажал на расшифровку голосового сообщения:

«И в кого ты такой нудный, а, Лукас? Я же сказал, что никаких отговорок не принимаю. Если понадобится, я лично посажу тебя в самолет. Понял? Ты едешь с нами. Считай это подарком на день рождения».

«Мой день рождения еще очень нескоро», — отписался он и краем уха прислушался к разговору женщин, обсуждавших предстоящую работу.

«Неважно».

— А ты как считаешь, Лукас? — спросила Катрин.

Юноша спрятал телефон и поднял глаза на фрау Урбан.

— Прости, о чем был вопрос? Я просто с другом переписывался.

— Я говорю, считаешь ли ты, что профессор Шпанглер был помешан на мистике или нет? Он ведь преподавал сравнительную теологию, а получается под конец ушел в мракобесие, что ли? — поигрывая ложечкой в пенке, повторила свою мысль Катрин.

— Хм. Не знаю. Я никогда не слышал ничего о профессоре Шпанглере, — ответил юноша.

— Видимо. Такое нередко случается с умными людьми, — с плохо скрываемым пренебрежением вставила Ульрика.

— И все же, — Лукас сделал глоток шоколада, — если даже половина того, что говорил герр Гримм, правда… это может быть интереснейшая коллекция.

Ульрика пронзила его уничтожающим взглядом.

— Интересной она будет ровно до того момента, пока не окажется, что половина книг — дешевые псевдо гримуары, — пожала плечами Ульрика. — Надеюсь, хотя бы инкунабулы там не подделка.

— А мне вот любопытно, — заметила Катрин, — какие находки могли скрываться среди его бумаг. Кто знает, может, там и правда что-то редкое.

— Полное безумия, скорее, — уточнила Ульрика. — Способное свести с ума неокрепшие умы, — и бросила в сторону Лукаса короткий, но злобный взгляд.

— А что, были такие книги, которые сводили с ума? — удивился юноша.

Фрау Кнапп сощурила глаза:

— Это всего лишь книги, герр Хофнер. Сами по себе они не могут сводить с ума. Но если все воспринимать близко к сердцу и принимать за чистую монету, — возможно, с оккультными томами вам пока рано работать, — сказала она строго, не отводя взгляда. — Одно дело, когда вам попадаются магические книги на непонятном языке, и совсем другое — когда они на старонемецком. Возьмите хотя бы сегодняшний случай: как только попался вам понятный манускрипт, вы сразу захотели его прочитать. С какой целью? Чтобы, как вы выразились, расширить кругозор? А что будет, если вам попадется настоящий гримуар из коллекции Шпанглера — тоже на старонемецком? Побежите призывать демонов?

Лукас смотрел на нее во все глаза, впрочем, как и Катрин. Ульрика при этом выглядела абсолютно серьезной, будто высказывала самые обыденные, здравые мысли.

— Фрау Кнапп, что вы такое говорите? — с натянутой улыбкой обратилась к ней Катрин. — Интерес к подобным книгам еще не значит, что кто-то побежит воплощать в жизнь ритуалы. И даже, если магия существует, во что, кстати, я искренне верю, — Ульрика обратила свой острый взгляд на Катрин, — Лукас бы не смог провести ни единого ритуала. Он ведь не верит в сверхъестественное, насколько я поняла из одного нашего разговора. Так ведь, Лукас?

Юноша кивнул, не найдя в себе силы признаться, что отчасти допускает существование магии.

— Так что вам совершенно не в чем его обвинять и приписывать потери рассудка от оккультных книг.

— Безусловно, фрау Урбан, — ответила Ульрика, все еще прожигая ее надменным взглядом.

— А даже если и воплощу, — вдруг вставил Лукас, — кто сказал, что они сработают?

Стоило ему это произнести, как взгляд фрау Кнапп стал не просто холодным — он превратился в настоящее смертоносное оружие.

— Конечно, герр Хофнер, — тихо, но отчетливо сказала она, и уголки ее губ едва заметно дрогнули. — Потому что демонов и прочей оккультной чуши не существует.

Вернувшись в кабинет оцифровки, они застали три тележки, на каждой из которых лежали по четыре книги. Рядом аккуратной стопкой покоились листы с грифом «Частная коллекция Шпанглера», а также полный список томов, подлежащих сканированию.

Лукас первым делом подкатил к тележке напротив его рабочего места и пробежался глазами по документам. Длинный план был разбит на десять рабочих дней. От количества книг, которые предстояло оцифровать за день, сердце ушло в пятки.

— Четыре? — воскликнул он с досадой. — И как мы успеем за день оцифровать четыре такие книги?

Катрин подошла к своему столу и тоже заглянула в план.

— Да уж… — тяжело вздохнула она. — Кажется, герр Гримм поставил нам невыполнимую задачу.

— Все выполнимо, если грамотно организовать день, — вставила свои пять копеек Ульрика. — Сегодня мы, может, и не уложимся, но в полноценный рабочий день вполне возможно.

Катрин взяла первую попавшуюся книгу с тележки и продемонстрировала ее. Фолиант оказался огромным.

— Вполне возможно? Вы только посмотрите на этот объем!

— Ну, не все же такие, — бросила взгляд на свою тележку Ульрика. — Громоздкие оставьте на потом. А небольшие — за половину дня можно успеть без проблем.

С этими словами фрау Кнапп взялась за работу.

Лукас надел перчатки и снял верхнюю книгу. Переплет был плотным, кожаным, с тиснением на латыни. Фолиант пах пылью, дубильными веществами и льняной ветошью, из которой была сделана бумага. Он провел пальцем по заголовку, стараясь не повредить поверхность.

— Tractatus de Umbra Mundi, — прочитал он вслух. — «Трактат о Тени Мира»?

— Звучит как начало чего-то зловещего, — заметила Катрин, глянув через плечо. — Кажется, это будет самая интересная коллекция. Никогда не видела такого количества оккультных книг в одной тележке.

— Угу. И вот еще… — Лукас отложил трактат и потянулся к следующей книге. — Daemonologia Occidentalis. Или вот еще… Speculum Spirituum. Или…

— Герр Хофнер! — резко раздался голос Ульрики. — Нет необходимости трогать все книги сразу! Названия можно изучить по списку.

— Простите, фрау Кнапп, — сказал Лукас и аккуратно положил фолиант на место, так и не успев его открыть.

— Лучше займитесь делом, — с нажимом добавила она. — От перебора названий книг меньше не станет. И вообще, можно вас на минуту?

Она раздраженно указала на дверь и вышла в коридор, дожидаясь, пока Лукас выкатит к ней. Юноша непонимающе обменялся взглядом с Катрин. Та пожала плечами, и ему ничего не оставалось, как последовать за Кнапп. Он крутанул колеса. Оказавшись в полумраке коридора, Ульрика захлопнула за ним дверь и нависла над юношей, как коршун над добычей. Глаза ее сверкнули злобой.

— К вашему сведению, Лукас, я за вами пристально слежу! Ни одно движение, ни одна недобрая мысль не ускользнет от меня. Я обещаю вам, что если вы притронетесь к оккультным трудам со злым умыслом, — она выставила указательный палец и угрожающе помахала им, — я не просто остановлю вас, я навсегда выбью из вас эту дурь!

Юноша хлопал глазами, ошарашенный незаслуженной, нелепой угрозой.

— О чем вы, фрау Кнапп?

— И не стройте из себя незнайку! — выплюнула женщина. — От вас несет за версту! Еще раз, Лукас! Еще раз — и я предам вас суду. И даже Альберт вам не поможет!

С этими словами она развернулась на каблуках и скрылась в кабинете оцифровки, оставив растерянного Лукаса одиноко сидеть в пустом коридоре. Что это было? Слова Ульрики были лишены всякого смысла, а упоминание Гримма и вовсе заставило юношу глубоко задуматься. В чем он успел провиниться? Почему его интерес к оккультным трудам так неприятен Кнапп? Теперь эта женщина казалась ему не странно-неприятной, а сумасшедшей. Она не просто имела что-то против Лукаса — кажется, она приняла его за того, кем он не являлся. От этой мысли юноше совсем не хотелось возвращаться к коллегам, и еще несколько долгих минут тихо сидел в кресле, буравя взглядом дверь, пока решительно не крутанул колеса в сторону лифта. Так больше не могло продолжаться. Еще немного — и он потеряет рассудок, если не поймет, что с ним происходит. Единственным, кто мог помочь, был его начальник.

Погруженный в раздумья, Лукас не заметил, как оказался у дверей герра Гримма. Он постучался и, дождавшись ответа, вкатился внутрь. Альберт оторвался от экрана компьютера и в удивлении приподнял брови.

— О, мой юный оцифровщик! — воскликнул он, поправляя очки. — И что же привело вас ко мне? Не можете разобраться с фолиантом?

Лукас подкатил ближе к столу. Хмурый, задумчивый вид юноши насторожил доктора. Он положил руки на стол, сложив кисти в замок, показывая всем видом, что готов его выслушать. Лукас набрал в легкие воздуха и сказал на одном дыхании:

— Иногда я наяву вижу свою погибшую девушку. От ее взгляда мне всегда становится жутко. А раз я увидел ее отражение в зеркале такси и так испугался, что не мог всю ночь спать. Я видел еще странное облако, нависающее над библиотекой, и мне казалось, что оно пульсирует. И ваши глаза, герр Гримм, — он поднял взгляд на доктора, который смотрел на него почти с испугом, — иногда я вижу, как их окутывает тьмой. Сегодня я увидел то же самое у фрау Кнапп. Что это, герр Гримм? Я схожу с ума?

Закончив, он выдохнул и нетерпеливо ждал, когда начальник развеет его сомнения. Скажет, что подобные видения совершенно нормальны после пережитой трагедии. Однако сам не удержался и произнес то, в чем сам себе боялся признаться:

— Вы говорили как-то о магии. Верю ли я в нее. Я сказал, что мне хотелось бы. А сегодня я говорю, что сам стал интересоваться оккультизмом. Почему?

Альберт Гримм расцепил руки и поправил листок на столе.

— Что — почему? — не совсем понимая вопроса, спросил доктор.

— Почему я стал интересоваться оккультизмом? Почему при одной только мысли, что я познакомлюсь с коллекцией Шпанглера, мне не терпится посмотреть все книги? Я ведь никогда не верил ни во что подобное. Мне абсолютно безразличны темы мистики. Но почему сейчас… почему сейчас мне это вдруг стало интересно?

— О, Лукас, — покачал головой Альберт. Он на мгновение прикрыл глаза, откинувшись на спинку кресла. — Я могу ответить на все ваши вопросы, — доктор впился в юношу печальным взглядом, — но не уверен, что вы сейчас готовы вместить их в своем разуме.

— Я готов! — запротестовал он с жаром.

Альберт Гримм поджал губы и вновь покачал головой.

— К сожалению, герр Хофнер… к сожалению.

Такого болезненного разочарования Лукас еще никогда не испытывал. Он-то надеялся, что доктор ему поможет, прояснит его странное состояние, его тягу к фолиантам. Возможно, даже укрепит его в тех хрупких мыслях, что сверхъестественное в мире существует. Он не просто надеялся на это — катился сюда с уверенностью, что получит ответы.

— Но вы сказали, что я могу рассказать вам все, что меня тревожит, и что вы поймете! — влага собралась в глазах Лукаса.

— И я вас полностью понимаю, — доктор подался к юноше, черты лица его исказились. В хмуром дневном свете он походил на одержимого. — Я пережил что-то подобное, Лукас. Ко мне тоже являлась моя… мой дорогой человек. Я видел ее так же отчетливо, как и вас. Но все, что я могу вам сказать, дорогой Лукас, — вы не сходите с ума! Нет! Не пытайтесь найти вашим видениям научное объяснение. Наука этим не занимается. Она так же, как и миллионы людей, слепа… к магии.

— Магии? — повторил юноша.

— Магии, — утвердительно мотнул головой Гримм.

— То есть вы хотите сказать, что… что не шутили тогда в хранилище? Что правда верите в ведьм, колдунов, в Святую инквизицию?

— А зачем в нее верить? Это исторический факт.

— Но магия?

Альберт Гримм долго смотрел на юношу, от взгляда которого по телу Лукаса пробежались мурашки.

— Настанет время, — продолжил доктор, — когда ваше слепое сердце окончательно поверит. Я вижу, что лед уже тронулся. Дайте себе время. И в следующий раз, когда снова увидите вашу погибшую девушку, попытайтесь понять, почему она является к вам. И почему вы видите ее. Надеюсь, оцифровка коллекции Шпанглера укрепит вашу веру. А пока… пока я не могу вам сказать большего. Это запрещено. Вы сами должны прийти к магии.

— Значит, вы считаете, что все эти видения — результат… магии?

— Вот видите, вы все еще ставите под сомнение существование сверхъестественного, хотя часть вас начинает что-то понимать, но другая — сопротивляется.

— В это просто тяжело поверить…

— Я понимаю, — согласился Альберт. — Понимаю. Сам не представляю, как бы себя вел, оказавшись на вашем месте. Очень странно, что такой человек, как вы, родился в обычной семье.

— Что значит — в обычной? — нахмурился Лукас.

— Среднестатистической, — пояснил доктор. — Вы не просто так видите мертвую, облако над библиотекой или тьму в моих глазах.

— Хотите сказать, что во мне есть магия? — озвучил юноша мысль, что крутилась в его голове.

Альберт посуровел и твердо заявил:

— Вы сами это сказали.

Лукас на мгновение задумался. Подобная догадка уже посещала его не единожды, только он от нее отмахивался.

— Но почему раньше ничего подобного со мной не случалось? — резонно заметил юноша.

Даже этот вопрос не поставил доктора в тупик.

— А вы заглядывали внутрь себя так же часто, как сейчас?

— Нет, — ответил Лукас, опустив взгляд в пол. Раньше он и наедине с собой оставался редко.

— В суетливой жизни мы многого не замечаем, мой юный оцифровщик, — взгляд Альберта устремился куда-то вдаль. — Очень многого. Мы порой даже собственного голоса не слышим.

— Но если вы правы и в мире существует магия, а я, например, обладаю ею. Что тогда мне делать?

— О, — поднял указательный палец доктор. — Первый правильный вопрос, герр Хофнер. Сперва вам следует ее принять.

— А потом?

— А потом, — Гримм заговорщицки блеснул глазами, наклоняясь ближе к юноше, — потом я могу стать вашим проводником в этот полный загадок мир магии.

Глава 5. Перелом.

Из кабинета доктора Лукас выкатил другим человеком. Задумчивый, погруженный в себя, он вернулся к работе — к оцифровке томов. Нахмуренный и сосредоточенный, юноша с особой осторожностью фотографировал каждый фолиант, стараясь не привлекать внимания всевидящей Кнапп.

Первым в его руки попал том на латинском языке — «Sermo Umbrae», «Речь Тени», в кожаном переплете, с позолоченными буквами на корешке. Содержания Лукас не понимал, но оцифровывал так быстро и старательно, что Ульрика лишь пару раз бросила на него недоверчивый взгляд.

Следующим был довольно тонкий манускрипт — «Tractatus Daemonum», «Трактат о демонах». В нем таились диковинные гравюры: чудовища с оленьими рогами, крылатые змеи, демоны с человеческими лицами и козлиными ногами. Манускрипт был испещрен заметками — вероятно, рукой самого Шпанглера — выведенными столь невнятным почерком, что разобрать их было едва ли возможно.

Остаток дня Лукас провел над «Liber Tenebris», «Книгой Тьмы». Обложка из кожи имела зелено-черный оттенок, словно потемневшая от времени медь. На титульной странице не было ни слова — только символ: круг, пересеченный треугольником, в центре которого находился глаз. Лукас мог поклясться, что, когда открыл книгу, кожей ощутил холодное дуновение, хотя сквозняков в подвале быть не могло: окон в помещении не было. И все же он чувствовал это отчетливо… А может, слишком впечатлился после разговора с доктором и ощущал магию даже там, где ее не было?

В любом случае юноша к необъяснимому стал относиться спокойнее, хотя вопросов оставалось много. Но теперь он по-другому смотрел на оккультные трактаты, по-другому — на Ульрику Кнапп. По словам доктора, Лукас не должен был обращать на нее внимания, а направить мысли на себя и свой внутренний голос. Того он и решил держаться.

В конце дня сдержанно попрощался с коллегами, намеревавшимися провести еще часок за работой. Юноша этого совершенно не хотел. Его тянуло домой, в безопасное место, где бы он мог спокойно все уложить в голове.

Он не стал заезжать в магазин, прямиком с автобуса покатил к дому. На лифте поднялся в квартиру и, с трудом вкатившись внутрь, остановился в коридоре. Лукас поднял глаза на фотографию в рамке, долго смотрел на нее, не мигая. Губы его дрогнули, приоткрылись, и он тяжело выдохнул, словно пытаясь вместе с воздухом вытолкнуть накопившуюся усталость. Запрокинул голову, прикрыл глаза и попытался опустошить разум. Только слова Альберта Гримма тревожно бились в его голове.

Лукас совсем ничего не понимал. Магия, видения, обещание доктора стать его проводником — все звучало так неестественно, так странно и нелепо, что происходящее напоминало затянувшийся сон, из которого Лукас никак не мог проснуться. Он ущипнул себя. Вдруг и правда спит? Но вспыхнувшая боль и покрасневшая кожа были верными свидетелями его бодрствования.

— Да к черту все это! — стукнув по подлокотникам, громко заявил в пустоту юноша. — Хватит думать, Лукас. Просто расслабься, выдохни и займись чем-нибудь отвлекающим.

Он сделал глубокий вдох, затем протяжный выдох.

— Вот так. А теперь давай посмотрим что-нибудь по телевизору, — предложил он самому себе.

Двинулся в зал. Включил телевизор, чтобы больше не слышать звенящей тишины, переоделся и покатил на кухню. В чайник налил воды и поставил кипятиться. Из шкафчика достал кружку, насыпал в нее две ложки кофе, а когда вода вскипела, залил кипятком. Уже с готовым напитком вернулся в зал.

По дороге пролил несколько капель на пол и тихо выругался. Поставил горячую кружку на стол, принес с балкона швабру, чтобы вытереть кофейную лужу. Наконец, он спокойно мог провести остаток вечера. Под голоса в телевизоре включил компьютер. Дождавшись загрузки, открыл вкладку «Гугл», сделал глоток кофе и на мгновение задумался, уставившись на мигающий курсор.

Он собирался отдохнуть от мыслей о магии, хотя бы в этот вечер. Но не успел открыть браузер, как пальцы уже набирали:

«Профессор Шпанглер, Гейдельбергский университет.»

Интерес к оккультизму победил. Личность профессора не отпускала Лукаса. Он хотел узнать об этом человеке больше. Первым, что выдал интернет, был портрет Шпанглера: круглолицый мужчина лет шестидесяти. Густые черные брови хмуро нависали над маленькими, как у поросенка, карими глазами. Щеки и нос были усеяны капиллярами. Бесцветные губы сжаты в тонкую линию. На других снимках профессор улыбался — но взгляд оставался зловещим. Лукас приблизил одно из фото, чтобы лучше рассмотреть глаза. Нет… взгляд Шпанглера был не зловещим, а безумным.

Среди скучных научных публикаций, архивных упоминаний и отсканированных афиш университетских лекций Лукас наткнулся на новость, датированную началом марта этого года:

В собственной квартире был найден мертвым профессор Альбрехт Шпанглер — известный специалист по сравнительной теологии и истории оккультных систем. Ему было шестьдесят восемь лет. Тело ученого обнаружили коллеги, обеспокоенные его отсутствием на конференции и невозможностью выйти на связь в течение нескольких дней.

Картина, представшая перед следователями, выглядела, по словам одного из оперативников, «более чем странной». В центре гостиной, прямо на полу, была вычерчена пентаграмма. Вокруг стояли потухшие восковые свечи. Некоторые из них догорели до основания. В самом центре круга, лицом вверх, лежало тело профессора. Лицо было искажено посмертной гримасой ужаса.

Экспертиза установила, что причиной смерти стала остановка сердца. Следов внешнего вмешательства не выявлено, и официально дело было закрыто как «естественная смерть». Тем не менее ряд сотрудников университета, пожелавших остаться анонимными, утверждали, что в последние месяцы Шпанглер все больше уединялся, перестал отвечать на письма, а на его столе часто видели фолианты с символами, напоминающими изображения из гримуаров позднего Средневековья.

Квартира профессора была опечатана, а большая часть его частной библиотеки передана Государственной библиотеке Берлина. Именно в этой коллекции, как предполагается, находится ряд уникальных оккультных манускриптов, ранее не фигурировавших ни в одном официальном каталоге.

«…именно в этой коллекции… находится ряд уникальных манускриптов…» — перечитал Лукас и вновь открыл вкладку с портретом профессора. Он вгляделся в изображение уже по-новому.

— Чем ты занимался, безумный старик? — пробормотал он, обращаясь к экрану.

Лукас открыл новую вкладку и снова ввел в поисковую строку имя профессора. Пролистав результаты, он наткнулся на сайт имени Шпанглера. Оказалось, профессор не только владел ценной коллекцией книг по оккультизму, но и сам практиковал: оказывал услуги, проводил сеансы. Судя по информации на сайте, Альбрехт давал частные консультации, а также устраивал спиритические встречи — и, надо сказать, услуги эти стоили недешево.

Сайт изобиловал хвалебными отзывами. Вот Фрау Лемке советует всем, попавшим в трудную жизненную ситуацию, незамедлительно обратиться к Альбрехту. Герр Столберт не жалеет ни копейки, потраченной на визит, ведь профессор вывел его из круга бедности и неудач. Фрау Фогель от чистого сердца благодарит профессора за «встречу» с покойным мужем.

Последний отзыв перехватил дыхание. Значило ли это, что и Лукас мог поговорить с Джесси? Интерес к делу профессора загорелся с новой силой.

Он прочитал еще с десяток подобных восторженных комментариев, потом заметил вкладку «Разговор с мертвыми» и дрожащими от волнения пальцами нажал на нее. До этого мгновения он никогда не задумывался о возможности поговорить с призраком Джесси, но теперь ему хотелось узнать — есть ли шанс?

На экране открылся видеоролик. Название гласило: «Контакты с потусторонним миром реальны».

Юноша сглотнул. Медленно повел курсор к кнопке «воспроизвести», но не сразу решился нажать. Рациональная часть его сознания из последних сил сопротивлялась. Но видения Джесси и вовремя произнесенные слова Гримма, которые, как зерно, упали в благоприятную почву, сделали свое дело.

Лукас нажал.

Ему нужно было знать больше.

Круглолицый профессор сидел за столом. За его спиной возвышался книжный стеллаж, книги в котором были расставлены строго по цветовой гамме. Сам же Альбрехт был облачен в черный костюм и такую же рубашку. На шее у него висел позолоченный кулон на длинной цепочке — пентаграмма. Он поднял глаза на камеру, и глухой, слегка хрипловатый голос прорезал тишину:

— Мои клиенты часто задают один и тот же вопрос: можно ли поговорить с мертвыми? Ответ прост… нет. — юноша выдохнул, испытав горькое разочарование. Стоило ли смотреть дальше? — Однако в каждом «нет» есть исключения, — продолжил профессор. — И я, — он гордо положил руку на фолиант в красном переплете, лежавший на столе, — то исключение.

Надежда занялась в душе Лукаса — робким пламенем свечи в темноте.

— Не до всех умерших можно дотянуться. Люди, ушедшие в мир иной более восьми лет назад, к сожалению, недоступны. Даже для меня. А вот «свежие» души и те, что остались здесь — по собственной воле или вследствие трагических обстоятельств, — могут быть открыты для контакта.

Если ваш близкий скоропостижно умер, а вы не успели сказать ему главное — не спешите считать, что все потеряно, — Альбрехт говорил так, точно обращался единолично к Лукасу. Сидя в кресле, он внимал каждому слову профессора. — Есть способы. — Шпанглер придвинул к себе фолиант, как бы намекая, что нужный способ скрыт именно в этой книге. — Они древние, но действенные.

Камера приблизилась к лицу Шпанглера, сфокусировавшись на его безумных глазах.

— Разговор с мертвыми — не театр. Чтобы сеанс увенчался успехом, требуется сила воли… и абсолютная вера…

Юноша, возбужденный речью профессора, остановил видео на кадре с его приближенным лицом и долго всматривался в него, сжимая подлокотник кресла. Сердце глухо стучало в груди.

«Если ваш близкий… умер… а вы не успели сказать главного…»

Лукас перевел взгляд на пустое место, где раньше стояла фоторамка.

Джесси.

Он резко развернулся, покатился в коридор. Выхватив из полумрака рамку, вернулся под свет лампы и, затаив дыхание, уставился на запечатленную фигуру Джесси.

— Если это правда… если ты действительно приходишь ко мне в образе призрака… тогда поговори со мной, Джесси. Мне… мне нужно кое-что сказать тебе. Пожалуйста, в следующий раз, когда ты явишься ко мне, обещай, что молчать не будешь.

Но фотография молчала. Сколько бы он ни смотрел на нее, девушка на снимке оставалась неподвижной, а попытки одним лишь желанием призвать ее дух не увенчались успехом. Лукас поставил рамку на стол, рядом с монитором, и тяжело выдохнул.

— Кажется, я становлюсь безумным, как этот старик вместе с Гриммом, — пробормотал он.

Телефон зазвонил неожиданно — так резко, будто сам Шпанглер из загробного мира возражал против его слов. Юноша вздрогнул и схватил трубку. Это была всего лишь мама.

— Сынок, как ты там? — прозвучал ее голос из динамика.

Лукас уронил голову и сжал виски, собираясь с мыслями:

— Привет, мам. Все хорошо. А у вас как? Как отец?

— У нас тоже все в порядке. Отец… привыкает. Ему пока сложно передвигаться с аппаратом.

— Его еще не сняли?

— Пока нет. Сказали, носить придется, возможно, до двух месяцев. Кости плохо срастаются… возраст все-таки. Хочешь с ним поговорить? По видеосвязи?

— Давай.

Лукас прислонил телефон к монитору и включил камеру. На экране появилась женщина с пронзительно-голубыми глазами и мужчина с короткой бородой, в которой мелькала седина. В мимике отца читалась затянувшаяся усталость — скорее от лежания без дела, чем от боли. Он улыбнулся и махнул сыну рукой.

— Привет, Лукас. Как жизнь? — спросил отец.

— Все хорошо. А ты как? Как нога?

— Клара, покажи ему мою ногу, — глянул он на женщину.

Та повернула телефон и направила камеру на ногу отца, покоящуюся на подушке. Она была зафиксирована металлическим каркасом. Холодные дуги аппарата Илизарова обнимали голень, насквозь пронизывая кожу и кость тонкими спицами, натянутыми как струны. Вокруг мест крепления кожа припухла. Механизм выглядел пугающе — но именно он теперь держал кости вместе, не позволяя им срастись неправильно.

— Вот так она выглядит, — послышался голос Клары. Затем она вновь перевела камеру на себя.

Только сейчас Лукас заметил, как сильно постарела за последний год мама. Под глазами пролегли тени, на каштановых корнях пробивалась седина, носогубные складки стали глубже, губы — сухими, почти бесцветными. Утомление и постоянна тревожность не пощадили ее.

— Сын, как твоя работа? — заглянул в камеру отец.

— Тоже хорошо. Правда, сейчас будет насыщенная неделя. Нам привезли частную коллекцию, и ее нужно оцифровать за две недели.

— И сколько там книг? — спросил Эрнст.

— Сто двадцать шесть.

— И ты один будешь все сканировать? — удивилась мама.

— Нет, конечно. Все будут. Но легче от этого не становится — по четыре книги в день на человека. Даже на обед времени, скорее всего, не будет.

— Ты только смотри не перетрудись, — обеспокоенно сказала Клара.

— Ничего, ему полезно, — заметил отец. — Труд еще никому не вредил. А вот я уже почти месяц не работаю — и знаешь, как мне эта лежачая жизнь осточертела? — Он провел рукой по шее, точно полоснул по ней ножом. — Вот тут уже сидит. Все фильмы пересмотрел. Скоро совсем заняться будет нечем.

— А ты начни книги читать, — предложил сын.

Отец хмыкнул:

— Зачем читать, когда есть кино? Надеюсь, на следующем приеме эту штуковину мне уже снимут. На работу ужасно хочется. Твоя мать, кстати, скоро задушит меня своей заботой, — и Эрнст расхохотался.

Клара цокнула языком и легонько стукнула мужа по плечу.

— А когда к врачу? — спросил Лукас, улыбаясь. Его всегда забавляло, когда родители так мило дурачились.

— В следующий четверг, — потирая плечо, ответил отец.

— Понятно. Ну, будем надеяться, что аппарат тебе снимут, — кивнул юноша.

Они немного помолчали.

— А как у тебя на личном фронте? — спросил Эрнст.

— Э… — Лукас скривил губы. — Никак. Сейчас моя личная жизнь — это библиотека.

— Ну, на первое время можно и в работу погрузиться с головой, — согласился он. — А Йенс? Навещает тебя?

— Ага. Мы недавно с ним и его девушкой ездили на пикник. Он меня еще в Барселону тащит.

— Ой, как хорошо, — обрадовалась мама. — Тебе точно нужно поехать.

— С характером Йенса — не поехать не вариант, — усмехнулся Лукас. — Он и мертвого заставит.

— Он всегда был таким, — заметила Клара.

— Невыносимый, — добавил юноша.

— Зато всегда добивался своего, — подметил отец. — Помнишь, как он привел мне тысячу аргументов, почему я должен поменять свой старенький «Форд» на этот кроссовер от «Фольксвагена»?

Они дружно рассмеялись. Лукас глянул в окно. Ночь уже раскинула за стеклом свои темные щупальца. День стремительно подходил к концу, а он даже не заметил, как пролетело время.

— Ты там не скучаешь? — прервал их затянувшуюся паузу Эрнст.

— Совсем, — ответил сын, качая головой.

— Над предложением мамы ты так и не подумал?

Он нахмурился:

— Над каким?

— Сюда вернуться, — напомнил отец.

— А, это, — Лукас разгладил невидимые складки на штанах и добавил: — Нет, не думал. Меня в Берлине все устраивает. А вам там, в деревне, еще не надоела тишина?

— Когда будешь в нашем возрасте — сам захочешь жить в деревне, — предсказал отец с ухмылкой.

— Не думаю. В больших городах больше возможностей. Да и жизнь интереснее.

— Ничего, вот стукнет тебе сорок — тогда и поговорим, — настаивал отец.

Лукас оставил его слова без ответа — только улыбнулся. На экране всплыло уведомление о новом входящем вызове. Это был Йенс.

— О, легок на помине, — с ухмылкой сказал юноша. — Ладно, буду заканчивать. Йенс звонит.

— Хорошо, сынок, — сказала мама, полностью повернув камеру на себя. — Береги себя. И не забывай звонить.

— И вы тоже. Люблю вас.

Он отключился и принял звонок друга.

— Что, звонишь сказать, что билетов больше нет и я не лечу в Барселону? — усмехнулся Лукас и откинулся на спинку кресла.

— Как раз наоборот, — отозвался друг. — Билеты уже у тебя на почте. Проверь данные, вдруг я где-то ошибся.

— Сейчас.

Лукас открыл электронную почту, нашел нужное письмо и проверил вложение.

— Вылет в следующую пятницу в одиннадцать ночи? — пробежав глазами по документу, уточнил он. — А позже ничего не нашлось?

— Неа. Брали то, что осталось, — виновато ответил Йенс. — Других вариантов уже не было.

— Ладно. А гостиница?

— Ну вот, узнаю друга! Хоть интересоваться начал! А то все; не полечу, да не полечу! Конечно, брат, не парься. Мы с Мэрицей все организовали. От тебя требуется только приехать в аэропорт. Справишься с этим?

— Конечно. Правда…

Послышался усталый вздох:

— Что еще?

— Да работы много. Могу задержаться на работе. Нам там…

— Ну так постарайся все закончить до пятницы, — перебил его друг. — Задержись в другой день. В аэропорту ты должен быть не позже девяти вечера. Понял? Иначе не успеешь на посадку.

— Угу.

— Смотри у меня. Иначе полетим без тебя. А после такой подставы я вычеркну тебя из списка друзей, — добавил Йенс грозным тоном. — Ну, или наведаюсь к тебе на работу и всем коллегам расскажу, какой же ты дерьмовый лучший друг.

Лукас рассмеялся.

— Не смешно, брат. Я серьезно.

Улыбка все еще сияла на его лице.

— Буду, буду, — пообещал юноша. — Не переживай.

— Ладно. Не забудь зарегистрироваться на рейс и распечатать билет. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, Йенс.

Лукас повесил трубку, бегло посмотрев на телевизор, по которому шла программа новостей. Он отложил телефон в сторону и задумался. Не то, чтобы совсем не хотел лететь в Барселону — юноша даже радовался, что друг берет его с собой. Но кое-что все же тревожило. Это был его первый полет после аварии. Как он поднимется на борт самолета? Не станут ли пассажиры разглядывать его с любопытством? Получится ли быстро пересесть в сиденье, чтобы не задерживать остальных? А о пляже и море совсем думать не хотелось. Его колеса скорее всего не смогут проехать по такому песку. И как он будет плавать? Поползет до береговой линии и как тюлень, подставит свое худое брюшко воде? Ну и посмешищем же он будет — в центре внимания у всех отдыхающих. Лукас отмахнулся от последней мысли. Не стоило так заранее портить себе отдых. Он как-нибудь справиться.

И вновь он открыл вкладку с видео Альбрехта Шпанглера — и в который раз стал всматриваться в лицо профессора.

Теперь Лукаса внимание привлекла тень на стене, ранее не замеченная. Возможно, это был оператор, но силуэт казался слишком большим и размытым, точно принадлежал не человеку, а чему-то бесформенному, расползшейся кляксе. Лукас придвинулся ближе к экрану и нажал на «воспроизведение».

— …а также знания. Знания заключены в книгах, — докончил свою речь Шпанглер, тряся перед камерой фолиантом в красном переплете. — Однако применить их могут не все…

Пока профессор говорил о призыве мертвых, Лукас следил за тенью. Она неподвижно висела на стене между книжными стеллажами, как часть интерьера. И все же… в ней чувствовалась какая-то пульсация, как у облака над библиотекой. Когда он заметил, что тонкие щупальца, едва заметные, исходят из тени и проникают точно в книгу, его пробрал холод, а сердце бешено заколотилось.

— Это не тень человека, — выдохнул юноша. Ему стало трудно дышать от пришедшего неизвестно откуда осознания. — Это не тень человека, — повторил он уже тверже.

Он остановил видео и вгляделся в глаза Шпанглера на экране, а затем на книгу в его руках, к которой как те щупальца, струились нити тьмы.

— Что это за книга, Альбрехт Шпанглер? И что в ней хранится?..

Глава 6.Ритуал.

Следующая неделя среди огромного количества старинных книг, инкунабул и манускриптов прошла для Лукаса незаметно. Он только успевал закончить одну тележку, как ему привозили новую. Обеды сократились до пятнадцати минут, а в некоторые дни, когда фолианты содержали под тысячу страниц, и вовсе пропадали. Герр Гримм, как и сегодня, каждое утро навещал коллег, наблюдая за ходом работы. Он не забывал подойти к Лукасу и отдельно отметить его прогресс. Фрау Кнапп на такие реплики вскидывала глаза, полные, как юноше казалось, зависти. А сегодня, когда Альберт долго стоял над Лукасом, положив руку ему на плечо, она вспыхнула от гнева. Открыто прожигала их взглядом, полным ревности. Ноздри раздулись, щеки покрылись румянцем. Юноша старался не смотреть в ее сторону, чтобы не подпитывать эту нездоровую одержимость. За прошедшую неделю он научился не замечать ее холодности и придирчивости.

И все же Лукас ловил себя на том, что украдкой следит за Ульрикой, когда та поглощена работой. Что известно ей о магии? Что-то определенно известно — в этом он не сомневался.

Доктор убрал руку с его плеча. Лукас поднял голову и заметил, как в уголках глаз начальника проступили морщинки, когда тот метнул в сторону Кнапп быстрый взгляд. Догадка вспыхнула в голове юноши, яркая, как искра. А что, если Ульрику и Альберта связывает не только работа? Что, если они оба не только верят в магию, но и обладают ею — потому она так не терпит его тесного общения с Гриммом?

— У меня для вас новость, — произнес Альберт, обращаясь сразу ко всем.

Мысли Лукаса оборвались, и он прислушался к словам начальника:

— Руководство библиотеки окончательно утвердило концепцию выставки. Она состоится в конце месяца и будет носить закрытый характер.

Ульрика с Катрин обменялись взглядами. Лукас нахмурился. Выставка оккультных книг, да еще закрытая? За прошлую неделю он оцифровал достаточно фолиантов, чтобы составить мнение: поверья, мифы, прикладная магия — все, чем изобиловала коллекция Шпанглера, вряд ли могло заинтересовать ученых, а правительство — тем более. В чем же тогда смысл закрытости?

— На ней будут представлены наиболее ценные экземпляры из коллекции Шпанглера, — продолжил доктор, медленно двигаясь к середине комнаты. — Гримуары, инкунабулы, редкие трактаты. Все, что вы сейчас оцифровываете, должно в идеальном виде лечь в основу цифровой витрины.

— А кто приглашен? — осторожно спросила Катрин. — Или такую информацию вам запретили разглашать?

Брови доктора в удивлении взметнулись вверх.

— Отчего же? — Он сложил руки за спину и сделал два коротких шага к входной двери. — Представители Сената, научное сообщество, кураторы из зарубежных библиотек… даже кто-то из Бундестага, — с нескрываемым удовольствием сказал он. — Это важное событие для нашей библиотеки. Вопрос престижа и будущего финансирования.

— Даже так? — подала голос Ульрики Кнапп.

Вместо ответа Альберт долго смотрел на женщину — и его взгляд, кажется, о чем-то ей сказал. Она смутилась, опустив глаза, а доктор медленно направился к двери, ухватился за ручку и обернулся.

— Так что прошу отнестись к работе особенно тщательно. Ошибок не должно быть. Все должно блистать — как в витринах, так и в архивах.

— Разве мы плохо справляемся? — с явной обидой отозвалась Катрин.

— Нет, вы отлично справляетесь и, судя по темпу, точно успеете все оцифровать. И, — он слегка понизил голос, — руководство за проявленный труд вас премирует.

— О! — радостно воскликнула Катрин. — Это лучшая мотивация за последнюю неделю, герр Гримм. Сказали бы раньше — я бы охотнее задерживалась на работе.

Альберт мягко улыбнулся и обратил голубые глаза на юношу.

— Лукас, можно вас на пару слов?

Он оторвался от работы и, сохраняя равнодушный вид, крутанул колеса, направляясь вслед за доктором. Лукас смотрел на его худощавую, слегка сутулую фигуру в черном костюме и не смел произнести ни слова. За спиной хлопнула дверь — юноша обернулся. Коридор был пуст. Альберт отошел от кабинета на значительное расстояние и резко обернулся, отчего Лукасу пришлось затормозить, чтобы не наехать на начальника.

— Думали ли вы над моими словами, юный оцифровщик?

Вопрос застал Лукаса врасплох. Он перебрал в памяти прошлую беседу, соображая, что Альберт имеет в виду и ответил:

— Тот разговор не выходит у меня из головы.

Альберт Гримм выпрямился, не сводя с подчиненного пристального взгляда.

— Вы еще сомневаетесь, — доктор по-своему растолковал уклончивый ответ юноши. И в выражении его лица отразилось разочарование. — Значит я ошибся.

— Совсем наоборот, — поспешил переубедить его Лукас. — Просто, как я говорил ранее, такое сложно принять сразу.

Доктор сдержанно кивнул и отступил в сторону — словно в одно мгновение утратив всякий интерес к разговору. Но юноша, ощутив, как между ними вырастает невидимый барьер, схватился за руку Альберта — опасаясь, что их хрупкая связь вот-вот разорвется.

— Герр Гримм, я хотел бы поблагодарить вас, — услышал он собственный голос.

Альберт замер и внимательно взглянул на юношу.

— Вам не за что благодарить меня, молодой человек.

— Это не так. Вы выслушали меня.

— А разве я мог поступить иначе?

Лукас смутился, заметив, что удерживает руку начальника, и поспешно отпустил ее. Сомкнул ладони в замок, пытаясь сдержать дрожь.

— И все равно, спасибо вам, — произнес он, пряча взгляд в пол. — Тот разговор многое для меня прояснил.

— Правда? — ответил доктор с интересом.

Лукас кивнул.

— Мне хотелось бы узнать больше. — Он поднял глаза на Гримма. — Что вы имели в виду, когда сказали, что проведете меня в мир магии?

Альберт откашлялся. Посмотрел на закрытую дверь кабинета оцифровки и поправил воротник белой рубашки.

— Скажите мне вот что, герр Хофнер. Только ответьте искренне и без колебаний. Вы верите?

Казалось, Лукас тянул с ответом вечность. Он смотрел в глаза доктора — на мгновение затянувшиеся тьмой — и в их глубинах увидел отражение собственной жизни. Как заевшая кинопленка, она вращалась вокруг одного события. Аварии.

Таким ли он видел свое будущее? Вечное возвращение в ту ночь? Лукас понимал: откажись он сейчас — и потеряет последнюю возможность исцеления. Что, если магия — единственный шанс?

— Да, — ответил он с едва заметным сомнением.

Если Альберт Гримм и уловил неуверенность в его голосе, виду не подал. Он улыбнулся — как человек, только что одержавший долгожданную победу.

— Тогда мы можем приступать к следующему шагу. — Доктор осмотрелся. — Стены библиотеки не совсем подходят для таких разговоров. Как насчет того, чтобы встретиться у меня дома?

— Я… только буду рад, — со сдержанной улыбкой ответил юноша.

Лукас не знал, как именно Альберт планирует познакомить его с магией, и от этого в груди разливалось странное чувство — словно он соглашался не на встречу, а на тайное преступление. Но, с другой стороны, несказанно радовался.

— Отлично! Тогда как вы смотрите на вечер завтрашнего дня?

— К сожалению, меня не будет в Берлине. Мы с другом летим в Барселону.

— Ах, желаю вам хорошего отдыха, герр Хофнер.

— Спасибо.

— А как насчет следующей субботы?

— Как раз на нее у меня нет планов.

— Вот и отлично! Тогда буду ждать вас в следующую субботу. Я вышлю вам адрес сообщением. Не против?

— Конечно нет, — оживленно произнес Лукас. Глаза его загорелись от предвкушения перемен. Хотелось спросить, чем именно они будут заниматься в его доме, но Лукас вовремя осознал, что это будет лишним и только улыбнулся начальнику.

Доктор похлопал юношу по плечу.

— Я не сомневался в вас, герр Хофнер. Тот потенциал, что таится в глубинах вашей души, грех забрасывать. Его следует развивать. И я помогу вам, мой друг. Ну что ж, а теперь возвращайтесь к работе. До выставки осталось не так уж много времени.

Он одарил Лукаса теплой улыбкой и направился к лифту, а юноша вернулся на свое рабочее место. Он вкатился в оцифровочный кабинет ровно в тот момент, когда коллеги о чем-то разговаривали и Лукас услышал только обрывок фразы:

— … не намерена сегодня задерживаться, — сказала Катрин. — Я всю прошлую неделю перерабатывала на два часа. Хватит. У меня от этих книг уже голова кругом идет, — вздохнула она и уставилась в монитор.

— А как же премия? — ответила Ульрика. — Не ты ли говорила доктору, что это лучшая мотивация?

— Я ее и так заработала. А ты, Лукас, — перевела она свое внимание на юношу, — собираешься сегодня задержаться?

Он подъехал к столу и включил погасший монитор.

— Я сегодня должен уйти вовремя, — ответил он и словил сосредоточенный взгляд Ульрики. Она смотрела на него с прищуром, точно пыталась влезть в его голову и прочитать мысли. — Лечу с друзьями в Барселону, — добавил юноша, поворачиваясь к Катрин. — Уже и на рейс зарегистрировался.

— Ой, как классно! — всплеснула руками Катрин. — И надолго? Не помню, чтобы ты брал отпуск.

— А я и не брал. Мы только на выходные летим. Вечером в воскресенье уже вернемся.

— А-а-а. Жаль. За пару дней толком ничего и не увидишь.

— Я тоже так другу сказал, но он уверил, что для пляжного отдыха вполне хватит.

— Так вы не будете смотреть Барселону? Только море?

— Наверное, — пожал плечами Лукас. — Если честно, я даже не знаю, что именно мы будем делать. Йенс со своей девушкой решили устроить мне сюрприз.

— Какие хорошие у тебя друзья, — заметила фрау Урбан. — Моих никуда не вытащишь. Разве что по Германии. И уж тем более не дождешься сюрпризов. Тебе стоит ценить их.

— Я и ценю.

Они замолчали и вернулись к работе. Лукас подъехал к фолианту на сканере и неуверенными пальцами перевернул страницу. Кисти дрожали от всколыхнувшихся чувств, порожденных недавним разговором с доктором. Он сглотнул, бросил короткий взгляд на Ульрику — та была поглощена оцифровкой и не смотрела в его сторону. Юноша выдохнул и уставился на страницу.

Его взору предстала устрашающая ксилография: демон в образе дракона с тремя головами — собачьей, грифоньей и человеческой. Внизу готическим шрифтом было написано:

Герцог Буне. Двадцать шестой дух демонов Гоэтии. Он дает богатство людям, наделяет их красноречием и мудростью. Ему подвластны тридцать легионов духов.

«Во что же я ввязываюсь?» — подумал юноша.

Стоило ли соглашаться на встречу? Этот устрашающий демон навел его на мысль, что у Ульрики Кнапп могли быть серьезные причины ограждать его от оккультных книг своим странным поведением. Что, если, как в фэнтезийных фильмах, существуют белые и черные маги — и Альберт Гримм относится к последним? Не заключит ли он сделку с дьяволом, наведавшись к нему домой?

Юношу бросило в холодный пот. Едва он откатился от сканера, как раздался голос Кнапп:

— Герр Хофнер, с вами все хорошо? Вы побледнели на глазах.

Лукас поднял голову, с трудом сфокусировав взгляд на женщине.

— Д-да, — протянул он. — Не успел позавтракать. Наверное, давление упало.

Ульрика недоверчиво прищурилась и, пожурив юношу за легкомысленное отношение к собственному здоровью, продолжила сканировать фолиант.

Лукасу потребовалось собрать все свои силы, чтобы вернуться к работе.

Спустя несколько часов оцифровки он спрятал увесистый фолиант, посвященный классификации демонов, в сейф и направился в библиотечное кафе. Там, за чашкой кофе и кусочком сочного чизкейка, разглядывал посетителей, стараясь отогнать мысли о профессоре Шпанглере, его коллекции и приглашении доктора. Но, как он ни старался, внимание все равно возвращалось к магии.

В какой-то момент ему стало даже неловко: ведь он всегда считал себя рациональным человеком. Скептиком, привыкшим доверять логике. Но почему теперь готов сломя голову мчаться на встречу, где малознакомый человек обещает стать его проводником? Лукас усмехнулся. До чего же может довести отчаяние? А он совсем отчаялся — жаждал обрести покой и разгадать природу своих видений. Джесси терзала его во снах, как и чувство вины за содеянное. Порой ему казалось, что боль, зиявшая в его сердце, никогда не затянется.

Он неспешно доел десерт, допил кофе и вернулся к работе.

Лукас закончил с фолиантом лишь к концу рабочего дня, когда Ульрика уже ушла, а Катрин наспех собирала сумку. Ему оставалось оцифровать всего несколько страниц, и оставлять их на следующую неделю он не хотел. С дневной нормой сегодня не справился. Последний том так и остался лежать в телеге нетронутым.

— Кажется, ты говорил, что не будешь задерживаться, — произнесла Катрин, вешая сумку на плечо.

Юноша оторвал усталые глаза от монитора и потер переносицу.

— Мне буквально пару минут, — выдохнул он.

— Подождать тебя?

— Не стоит. Я хочу еще в магазин заскочить. Совсем забыл про плавки.

— А, ну не засиживайся тогда, — улыбнулась она. — Такие книги могут свести с ума.

Катрин подмигнула и уже в дверях добавила:

— Хорошей поездки!

— Спасибо! — бросил он ей вдогонку.

Оставшись один, Лукас отсканировал последние страницы, сохранил файл и поставил дату в журнал. Захлопнул его и посмотрел на часы — почти пять.

— Черт, надо поторопиться, — сказал он в пустоту.

Юноша положил фолиант по классификации демонов в сейф и уже выйдя на улицу, вдруг вспомнил, что забыл убрать последнюю книгу, которую не успел отсканировать. Взглянул на часы — пятнадцать минут шестого. На все про все оставалось меньше четырех часов, за которые предстояло заскочить в магазин и добраться домой, притом что берлинские дороги в этот час изобиловали пробками, а метро грозило переполненными вагонами. Хорошо, что чемодан собрал еще накануне вечером. Видимо, стоило прихватить его с собой, чтобы после работы сразу ехать в аэропорт.

Свободным временем он не располагал. Уже собирался оставить книгу, но вспомнил, что его не будет целые выходные — а с фолиантом за это время могло случиться все что угодно. Что тогда скажут герр Гримм и фрау Кнапп, если узнают, что он нарушил правила?

Выбора не было. Лукас развернулся и направился обратно в кабинет.

Память не подвела. В тележке действительно лежала книга. Красный переплет полыхал в приглушенных пастельных тонах комнаты, словно языки пламени. Как же он умудрился не заметить ее раньше? Из-за собственной рассеянности юноша терял драгоценные минуты, которые мог потратить на неспешный шопинг.

Он подкатил к тележке и взял фолиант в руки. Переплетенный в красный сафьян, окованный бронзовыми уголками, он показался смутно знакомым. Лукас нахмурил брови, покрутил его в ладонях, внимательнее рассматривая переплет. Где же он мог его видеть?

В тот же миг ладонь пронзила острая боль. Юноша вскрикнул и выронил фолиант — тот с глухим стуком упал на пол. Обложка оказалась крепкой, с томом ничего не случилось. Чего не скажешь о ладони Лукаса. Он расправил пальцы и ошеломленно разглядывал покраснение, оставленное книгой.

— Что за чертовщина… — пробормотал он.

Рука пульсировала. Лукас перевел взгляд на книгу, теперь раскрытую на полу. Его глаза расширились: страницы фолианта были… пусты.

Он медленно наклонился, протянул дрожащую руку к книге — и тут же отпрянул. От фолианта исходило тепло, как от костра или пламени свечи. В следующее мгновение в голове всплыло воспоминание. Он поспешно достал телефон, отыскал сайт профессора Шпанглера и включил то самое видео, что смотрел на прошлой неделе.

На экране профессор сидел за столом, а перед ним, — книга в красном сафьяне с бронзовыми уголками. Лукас опустил взгляд на том у ног, затем снова сравнил его с книгой из видео. Сомнений не было. Это тот же фолиант.

Он убрал телефон и, с опаской объехав книгу, подкатил к столу. Взял список фолиантов и прочел последнюю строчку:

4. Grimoire Devoratoris (Гримуар Пожирателя)

Автор: неизвестен

Год: ок. 1580

Язык: латинский, с элементами криптописи

— Латинский? — удивился Лукас.

Он отложил листок и вновь посмотрел на книгу. Приближаться к ней было жутковато. Он смотрел на нее в упор, будто ожидал, что она сама захлопнется и заползет в сейф. Но, конечно, ничего подобного не произошло.

Время неумолимо текло. Набравшись храбрости, Лукас подкатил ближе и протянул руку. Ладонь замерла в нескольких сантиметрах от фолианта. Он старался нащупать тепло, но ничего не было. Опустил руку еще ниже, на случай если его обожженная кожа, ставшая более чувствительной, уловит жар, но книга больше не излучала тепла и, осмелев, Лукас наклонился и подхватил книгу.

Теперь на ощупь она была холодной. Юноша вновь осмотрел ладонь — следов ожога не осталось. Он тряхнул головой, сбрасывая наваждение. Неужели ему только показалось? Вероятно, кожа переплета была обработана каким-то химикатом, вызвавшим мгновенную реакцию.

Лукас не стал тратить время. Он положил фолиант на колени и поспешил к сейфу. Только любопытство могло тягаться со страхом. Перед тем как спрятать книгу, он все же снова раскрыл ее. Страницы оставались пустыми: ни единой строки, ни символа, ни намека на текст.

— Почему же тогда в списке указан латинский? — пробормотал он.

И был ли это гримуар Пожирателя, а не какой-нибудь древний блокнот? Возможно, при регистрации допустили ошибку — или, что хуже, настоящую книгу кто-то украл, а на ее место подложил пустышку.

Мысль ударила, как ток. Лукаса бросило в жар.

А вдруг это подлог? Что, если кто-то заменил фолиант, чтобы скрыть кражу? В журнале последним, кто работал с книгой, будет вписан он. Значит, обвинят именно Лукаса, когда узнают, что оцифровывать в гримуаре Пожирателя решительно нечего.

Он застыл в замешательстве.

Что делать?

Времени на раздумья оставалось все меньше. Через полчаса ему надо быть в магазине, иначе он рисковал не успеть домой, чтобы забрать чемодан и ехать в аэропорт. Каждая минута была на вес золота.

Лукас еще раз открыл книгу, вглядываясь в пустой пергамент. И все же… подсознательно он знал, что фолиант не может быть пустым. Ее обложка была точь-в-точь как на видео.

Когда пальцы вновь коснулись страницы, на ее поверхности проступила тонкая строчка — как если бы чернила выступили из самой глубины пергамента:

«Лукас. Я здесь».

Он застыл. По позвоночнику прокатился ледяной холод. Губы его разомкнулись, выпуская воздух из легких.

«Это невозможно! — убеждал себя юноша».

Фолиант не мог обращаться к нему и уж тем более не мог знать его имени, а тем временем на пожелтевшем пергаменте появилась очередная строчка:

«Лукас».

«Лукас. Лукас. Лукас. Лукас. Лукас. Лукас. Лукас. Лукас. Лукас».

Его именем исписалась вся страница. Сердце забилось с гулкой тревогой, на лбу выступил холодный пот. Он захлопнул книгу и швырнул ее в сейф. Дрожащей рукой набрал код и выехал из кабинета. Остановившись у дверей, смутно соображал, что только что увидел. Отчаянная догадка парализовала его руки. Что, если через книгу с ним пыталась связаться Джесси, а он, малодушный, снова испугался? Лукас собрал всю смелось и решительность в кулак, и взялся за ручку, но так и не вошел в кабинет. Воздух вокруг задрожал, а в глубине коридора показалось черное пульсирующее пятно. Оно разрасталось, выбрасывало щупальца и, закрутившись в вихре, приняло женский силуэт. Лукас узнал его и из глаз брызнули слезы.

У лифта стояла Джесси, совсем как тогда на улице. Только взгляд теперь был печальным.

«Ты боишься меня, Лукас?»

Шепот, тихий, как дыхание ветра, пронесся в тишине.

«Почему ты боишься меня?»

— Это… этого не может быть… — прошептал он. — Не может…

Губы дрожали, а дыхание сбилось. Страх сковал его тело, превратив в неповоротливый камень. Лукас всхлипнул и с детской наивностью произнес:

— Неужели это ты… Джесси? Ты правда пришла ко мне?

«Лукас. Я всегда была рядом. Я здесь».

Шепот раздавался у него прямо в голове. Силуэт исчез, а через мгновение проявился снова — уже ближе. Совсем рядом.

«Поговори со мной, Лукас, — она жадно смотрела ему в глаза. — Неужели ты совсем не хочешь поговорить со мной?»

— Я… очень хочу… — одними губами шептал он. — Очень хочу… Мне так многое следует тебе сказать. Ты… ты злишься на меня, Джесси? Поэтому стала являться?

«О, Лукас! Я так хочу поговорить с тобой. Авария отняла у нас возможность попрощаться. А я тоскую по тебе».

— Я тоже по тебе тоскую, Джесси. Очень, — всхлипнул он.

«Тогда призови меня, Лукас. Пожалуйста! Призови! Я не могу долго находиться в этой оболочке. Она скоро исчезнет, а мне так многое хочется тебе сказать. Призови меня и мы поговорим… в последний раз».

— Но я не знаю как.

От собственной беспомощности хотелось рвать волосы на голове. Вот его девушка на расстоянии вытянутой руки, а он не мог до нее дотянуться, не мог призвать.

«Мне так не хватает тебя. Я так хочу поговорить с тобой… Нужен обряд… Проведи его, Лукас. Ради меня».

На этих словах ее силуэт дрогнул, стал прозрачным и почти исчез.

«Если бы ты только мог…»

Голос призрака сорвался, растворился в пустоте, а затем всплыл снова:

«…та книга… есть способ призвать меня…»

Фраза рвалась и исчезала в тишине — вместе с ней замирало сердце Лукаса. Надежда поговорить с Джесси ускользала.

«…гримуар Пожирателя…»

— Джесси, я ничего не понимаю, — качал головой юноша. — Что мне следует сделать? Скажи, и я все сделаю...

«…времени… мало… скоро… уйду… последний шанс… важное… все в гримуаре… поторопись».

Призрак растаял в воздухе, оставив за собой только звенящую, зловещую тишину. Лукас еще несколько секунд сидел с полуоткрытым ртом, парализованный явлением Джесси. Его грудная клетка резко вздымалась, точно он вынырнул из-под воды.

Сомнений больше не осталось. Это был дух Джесси. И он нуждался в Лукасе. Прокручивая в голове слова возлюбленной снова и снова, юноша пришел к выводу, что может больше никогда ее не увидеть. Каким же слепцом он был! Почему ни разу не попытался заговорить с ней? Все это время она приходила, чтобы поговорить с ним, попрощаться, а он только избегал ее. Дух просил поторопиться. Значило ли это, что у Лукаса мало времени?

В памяти всплыло видео профессора Шпанглера, и глаза Лукаса сделались совсем как у него — безумными. Он обязан попробовать. Немедленно. Он должен узнать, что Джесси хочет ему сказать.

Одержимый идеей, юноша крутанул колеса и въехал в кабинет оцифровки. Огляделся настороженно, как преступник. В углах мерцали крошечные красные огоньки камер. Лукас никогда бы не совершил подобного. Но только не сейчас. Не после того, что увидел.

Подъехав к столу, он открыл журнал ответственности и вписал строчку:

Гримуар Пожирателя отправлен в сейф.

Поставил дату, подпись и направился к железному шкафу. Ввел код и достал гримуар. Книга ощутимо потеплела, но уже не обжигала ладони. Приятная вибрация исходила от фолианта, приветствовавшего Лукаса. Как безумец, юноша улыбнулся гримуару и спрятал его в потайном кармане портфеля.

Да, он знал, что вынос книг за пределы библиотеки строго запрещен. Особенно — из коллекции, на которую положили глаз даже представители Бундестага. Но юноша также знал другое: камеры редко кто смотрит вживую. Охранники как правило зевали над чашкой кофе, а не следили за экранами.

Он надеялся, что и сегодня все будет по старому сценарию.

Но когда покатил мимо охранного пункта, сердце заколотилось так громко, что, казалось, стук отдается эхом в стенах. Каждый толчок колес звучал слишком звонко.

Случилось так, как Лукас и предполагал: никто его не остановил.

И лишь когда прохладный вечерний воздух коснулся лица, юноша по-настоящему осознал: он сделал это.

С облегчением выдохнув, поклялся, что вернет гримуар в понедельник. Никто даже не заметит пропажи. Эта мысль, пусть и слабо, но унимала гложущую совесть.

Миновав внутренний двор, он пересек дорогу. Подъехав ко входу в метро, взглянул на часы — ровно шесть. В запасе оставалось почти два часа. Это его обрадовало. В магазин Лукас решил не заезжать — купит плавки уже в Барселоне.

К семи он уже был у подъезда.

Дома сразу достал книгу и аккуратно положил на стол. Отъехал на расстояние вытянутой руки, чтобы лучше разглядеть фолиант издалека и, не сводя взгляда с красного сафьянового переплета, несколько мгновений смотрел на книгу завороженно. Ему казалось, что перед ним лежит не просто древняя книга, а нечто живое, могущественное, обладающее болезненной силой притяжения. Тело, мысли, обостренные чувства — все в Лукасе требовало немедленного прочтения. Он жаждал познать тайны гримуара так, словно от них зависела его жизнь.

Воздух в комнате стал теплее. Пот выступил на лбу, зрачки расширились, а пальцы вцепились в подлокотники кресла. Лукас дышал прерывисто, совсем не двигался, стараясь не издавать лишних звуков — боялся, что любое неловкое движение может потревожить чье-то древнее, недремлющее присутствие.

Он вытер лоб и решился.

Подушечками пальцев коснулся бронзового уголка и открыл фолиант. На первой странице медленно появлялись буквы:

Гримуар Пожирателя.

Надпись была не на латинском, как значилось в библиотечном списке, а на старонемецком.

Он с благоговейным ужасом смотрел, как книга буквально оживает перед ним.

Перевернув страницу, Лукас увидел, как из пустого пергамента проявляются новые строки — точно изображение на полароиде: сперва размытые, призрачные, затем все четче, пока не обрели окончательную форму.

«Сие есть Книга Теней, Гримуар Пожирателя.

Тайное слово, сокрытое от очей праздных, обращенное к Духам и Душам угасших.

Сие писание — врата к пределам незримым, ключ, отверзающий бездну потустороннего.

И ведай, о держащий сию Книгу:

Кто коснулся оной — уже ступил за порог.

Ибо Слово изреченное есть дело начатое.

Слово есть власть. А где власть — там и жертва».

Следующие строки возникли с запозданием, неохотно, как если бы сама Книга колебалась, стоит ли открываться:

«В недрах Книги сей обрящешь:

Путь — да коснешься Души, от плоти отторженной.

Чары — да услышишь Глас, меж миров затерянный.

Формулу Зова — да возжжешь пламень над прахом.

И Имя, коего не помнят живые, но трепещут мертвые,

ибо сила его во веки зиждется».

Лукас перевернул страницу. Сердце стучало все быстрее. Строки отзывались на его желания — книга знала, что именно он ищет:

«Обряд Призыва Усопшего

Таинство, связующее дыхание живущих с тенью угасших.

Ведомо да будет: обряд сей — не к забаве, но к грани смертной.

Совершать его надлежит со тщанием великим,

дабы не возмущать порядок между мирами.

Во-первых, изыщи место отдаленное, безлюдное,

где тишина царствует и прах не смущен шагом суетным.

Земля та должна быть чиста и открыта под звездами.

Во-вторых, принеси предмет, связующий дух усопшего с миром плотским:

то может быть коса волос, вещь, к нему прижитая,

или же образ его, запечатленный в лике.

Затем возьми соль и нож

и начерти круг замкнутый, дабы сдержать дыхание иных сил.

В четырех концах круга осени землю пламенем —

возжги четыре свечи, равномерно расставленные по сторонам света.

Внутрь круга положи вещь усопшего,

но сам — останься вне. Да не вступи внутрь,

покамест дух пребывает, ибо круг сей — врата,

и затмение сердца человеческого

может стать узилищем чуждых теней».

Текст в книге все проявлялся — тот самый, от которого Лукас никак не мог оторвать взгляда. Содержание гримуара становилось для него все более значимым. Важнее даже, чем сборы в аэропорт. В какой-то момент он и вовсе потерял нить с действительностью, полностью предавшись изучению фолианта. Все, что было важно для него в этот момент, — гримуар. И какая-то неведомая сила, сквозящая в каждой строчке, все сильнее притягивала к себе. Он уже не мог сопротивляться книге — даже когда на телефоне высветилось сообщение от Йенса, даже когда до девяти часов вечера оставалось всего несколько минут. Он полностью растворился в гримуаре, а когда закончил читать, поднял пустые, безжизненные глаза, будто из Лукаса высосали все живительные соки, и стал собирать вещи. Он положил в рюкзак папку Джесси, взял на кухне соль, свечи, нож, фонарик и коробку спичек. Затем отправил Йенсу короткое сообщение:

«Я не еду».

Выехав на улицу, Лукас даже не заметил, как успела измениться погода, пока он был дома. Сильный ветер гнул кусты и деревья к земле. Свинцовые тучи нависли над Берлином так низко, что казалось — небо вот-вот рухнет. Все предвещало начало урагана, но юношу это не заботило. Он больше не владел собой.

Гримуар поглотил его сознание.

Он внушил Лукасу намерение — и тот следовал за ним, как послушный пес, без колебания и борьбы.

Он спустился в метро, проехал восемь остановок, сделал пересадку на другую линию и еще столько же — до нужной станции.

Когда он вышел на поверхность, город уже погрузился во мрак. Тучи так и не разразились дождем, но закрывали небо, пряча звезды от глаз.

Телефон он оставил дома и не слышал, как тот разрывался от звонков Йенса. До вылета оставался всего час, но Лукас уже давно направлялся в другую сторону.

Он въехал под арку старого кладбища. Железные кованые ворота скрипели так зловеще, будто невидимые стражи пытались удержать живого от вторжения в их мир. Табличка над входом облезла, буквы выцвели, но можно было разобрать:

Кладбище Святого Лаврентия

Внутри царила абсолютная тишина. Тени между надгробиями казались живыми — вытянутыми и искривленными. Деревья склонились над аллеями, словно шептали мертвым свои вечные псалмы. Коляска Лукаса поскрипывала, глухо перекатываясь по гравию.

Лукас ехал медленно, точно боялся потревожить усопших. Он передвигался почти на ощупь, по памяти. Завернул влево и, проехав еще немного, остановился у гробовой доски, окутанной мраком. Достав из рюкзака фонарик, он посветил на надгробие.

Лукас не ошибся.

Джессика Мюллер, 2006–2024.

Простая серая глыба, на которой готическими буквами высечено имя возлюбленной. У подножия — вянущий букет, вероятно оставленный родителями. Лукас даже не помнил, когда был здесь в последний раз. Вид ее могилы разверз незажившую рану.

Под колесами была сырая трава. Земля дышала холодом, а в воздухе витал терпкий аромат — смесь сырости, железа и воска.

Он закрепил фонарик на подлокотнике и принялся доставать все необходимое.

Сначала надрезал палец ножом и обрызгал своей кровью старую папку с фотографией Джесси. Затем бросил ее на траву, слегка поодаль от могилы. Взял соль и начертил ею круг, как было сказано в гримуаре. Со свечами пришлось повозиться — он прорезал ножом в земле четыре углубления и установил в них тонкие свечи. Порывы ветра угрожали задуть пламя, но с первого же щелчка спички огонь вспыхнул и удержался.

Лукас в последний раз огляделся. Никого. Только странное ощущение чьего-то пристального внимания — тяжелого и пронзительного — не отпускало. Он посмотрел по сторонам, пытаясь выхватить взглядом притаившегося свидетеля, но кладбище хранило молчание.

Юноша развернулся к кругу, вытащил из рюкзака гримуар и раскрыл его. Буквы на пергаменте проступили сами собой. Лукас вдохнул и громко, с уверенностью, совсем ему не присущей, зачитал текст на латинском:

«Audi me, anima fracta…

transite portae silenti,

et veni in circulum factum in nocte…»

Свет фонарика замигал и погас. Над кладбищем пронесся резкий порыв ветра, в одно мгновение задувший свечи. Под силой произнесенных слов деревья застонали. Их кроны зашуршали листвой, предвещая беду. Небо вспыхнуло молнией — белой, как клинок, — озарив надгробия мертвым светом. Гром, гулкий и зловещий, содрогнул землю.

Лукас вскрикнул и прижался к спинке кресла. Сердце колотилось, как безумное. И на мгновение — на один лишь миг — он очнулся, вернувшись в самого себя. Фолиант обжигал руки, а осознание неправильности происходящего до тошноты скрутило живот. Но не успел он прекратить начатое, как свечи вспыхнули — синим, мертвенно-холодным пламенем, — и юноша, вновь подчинившись воле книги, продолжил чтение:

«Per vinculum vitae, per nomen vetus,

ego te invoco.

Ostende signum».

Он захлопнул фолиант и выжидающе уставился в центр круга, где лежала окровавленная папка Джесси. Налетевший ветер взъерошил юноше волосы.

Ничего не происходило.

Мир вокруг оглох.

Лукас нервно разжал пальцы и снова открыл книгу. Но страницы не ответили. Теперь они были всего лишь пожелтевшим пергаментом. Он в отчаянии листал страницы, одну за другой, но слова не возвращались. Паника охватила его. Что он сделал не так? Где допустил ошибку? Он закричал от бессилия, от боли, от того, что все было напрасно. И, захлебываясь яростью, больше внушенной гримуаром, чем собственной, швырнул книгу в темноту.

— Джесси! Джесси! — вскричал он, обращаясь к небу.

В его голосе было столько боли, что и небо, казалось, не выдержало. Из его серых недр сорвались первые капли дождя, ударив в лицо Лукасу. В воздухе расплылся грозовой запах озона, а в центре круга образовалась туманная воронка, из которой показались темные щупальца. Они становились все больше, пока не заполнили весь круг. Лукас в благоговейном ужасе глядел на это зрелище во все глаза, затаив дыхание. Он ждал, когда же из тьмы покажется лик Джесси.

Но вместо нее он услышал пронзительный рык. Что-то устрашающее, древнее и могущественное пыталось проникнуть в мир живых. Земля под Лукасом затряслась, надгробья могил разом треснули.

Коляска шаталась из стороны в сторону, и новый, утробный рык надколол землю под Лукасом. Он заорал и судорожно закрутил колеса. Бежать в инвалидном кресле — занятие не из легких, но, гонимый первобытным страхом, он с невероятной скоростью отъехал назад, стремясь оказаться как можно дальше от круга.

— Господи! Что же я натворил? Что натворил?! — кричал он, срывая голос.

Глаза его, распахнутые в ужасе, вцепились в клубящуюся тьму, источавшую абсолютное зло. Не Джесси он призвал, а нечто могущественное. Нечто, что одним лишь присутствием могло разорвать Лукаса в клочья.

После открытия гримуара он будто пребывал под воздействием сильнодействующего алкоголя — не просто затуманившего его разум, а напрочь стершего все мысли и чувства, оставившего лишь одно желание: призвать Джесси. Потоки тьмы, что все больше сгущались и опасно поднимались вверх, отрезвили его.

Лукас лихорадочно оглядел коляску — гримуара при нем не было, а без него не оставалось ни малейшего шанса остановить то, что пыталось ворваться в мир живых. Да и знал ли юноша, как обернуть вспять совершенное?

— Черт! Проклятье! Что делать?! — закричал он.

Юноша метался в мыслях, но ни одна идея не казалась подходящей. Да и времени на глубокие раздумья не оставалось: тьма пульсировала и насыщалась.

Очередной рев сотряс кладбище. Надгробия дрожали, небо вспыхивало от молний, а земля вибрировала под колесами.

— Какой же я кретин! — вскричал Лукас, ощутив всю остроту своей беспомощности. — Какой же я кретин!

Сердце стучало так, точно хотело пробить грудную клетку. И тут за его спиной раздался холодный, язвительный голос:

— Кретин? Да ты законченный идиот, Лукас Хофнер.

Он резко обернулся, но не успел разглядеть фигуру. Человек в черной мантии с натянутым капюшоном ударил его по голове тяжелым предметом.

И он провалился во тьму.

Тело обмякло в коляске, завалилось на бок, а руки бессильно повисли. Человек в мантии отбросил дубинку и стянул капюшон.

На оглушенного Лукаса с ненавистью и ледяной решимостью смотрела Ульрика Кнапп.

Ее взгляд скользнул к кругу. Прямо в этот момент тьма, клубясь, как живое существо, прорвалась в мир, и чудовищные потоки черноты накрыли собой Берлин.

Йенс сидел у окна, рядом с Мэрицей, и, глядя в иллюминатор, крепко сжимал ее ладонь. После короткого сообщения от Лукаса он пытался дозвониться ему десятки раз, писал злые, отчаянные сообщения — но ответа так и не дождался.

Сначала Йенс испугался. Вдруг с Лукасом что-то случилось? Может, по дороге в аэропорт его сбила машина? Или он попал в аварию? Или — не дай бог — стало плохо, и сейчас он лежит у себя в квартире, без сознания, медленно умирает…

Голова разрывалась от тревожных мыслей.

А тут еще и погода как на зло стремительно портилась. Сгущающиеся тучи, резкий ветер, ощущение надвигающейся бури — все подталкивало его немедленно сорваться с места, отменить поездку и мчаться к Лукасу.

Но Мэрица мягко остановила его.

— Он просто передумал, Йенс, — сказала она, пристально вглядываясь ему в глаза.

Она всегда так делала, когда он начинал нервничать, и этот взгляд всегда усмирял его. Было в нем что-то волшебное, что-то гипнотизирующее.

— Ты знаешь Лукаса, — продолжила девушка. — Он мог в последний момент передумать, ведь эту поездку мы сами ему навязали. Не мучай себя.

И Йенс остыл. Пусть не сразу, но он отбросил идею наведаться к Лукасу. Мэрица была права. Это он настоял на поездке, он в последнее время слишком давил на друга, слишком опекал его. Лукас был взрослым человеком и, наверное, ужасно от него устал. Йенс решил, что, когда вернется из Барселоны, обязательно попросит прощения за чрезмерную навязчивость. Правда сначала выскажет все, что о нем думает, а потом… потом постарается извиниться.

Он оторвал взгляд от иллюминатора и воззрился на Мэрицу грустным взглядом:

— Я плохой друг, да?

Мэрица нахмурилась.

— Нет, Йенс. — Она откинулась на спинку кресла и улыбнулась.

Эти ямочки на ее щеках сводили Йенса с ума. Ему захотелось заключить ее в объятья и поцеловать. Встать на колено прямо здесь, в салоне самолета, не дожидаясь Барселоны. В нагрудном кармане лежало обручальное кольцо и грело сердце.

Йенс давно вынашивал эту идею, но выжидал подходящего момента. На родине Мэрицы, под плеск волн и россыпь звезд — вот где должно случиться самое важное признание в его жизни. Он не просто так настаивал на поездке Лукаса. Хотел, чтобы лучший друг был рядом в этот миг.

Жаль, что не получилось.

— О таком друге можно только мечтать, — продолжила Мэрица. — Просто у Лукаса тяжелый период. И, может быть, ему действительно нужен покой. Даже от такого заботливого друга, как ты.

Она провела большим пальцем по его гладко выбритой щеке. Йенс прикрыл глаза.

— Мне кажется, я перегнул палку. Я просто… — он покачал головой и вновь уставился в иллюминатор, — так волнуюсь за него. Я помню, каким он был до аварии, и мне… становится больно. Он никогда не был таким замкнутым, таким… холодным. Он всегда куда-то бежал, что-то делал, а сейчас… — Йенс вздохнул. — Мне не хватает его. Прежнего.

— Эй, иди сюда. — Мэрица обняла его. — Все будет хорошо. Однажды Лукасу станет легче… принять себя нового.

— Думаешь?

— Я в этом уверена. Он на самом деле отлично держится — для парня, пережившего такую трагедию. Просто ему нужно время.

— Да… — задумчиво произнес Йенс. — Он и правда держится.

Они поцеловались и, когда загудели двигатели, прижались плечом к плечу, молча наблюдая, как за иллюминатором медленно отдаляется здание аэропорта. Самолет выкатывался на взлетную полосу. Турбины с ревом набирали обороты. Свет в салоне погас и Йенс, приобняв Мэрицу, шепнул на ухо, что любит ее. Глаза девушки во мраке блеснули, ловя свет горящих огней на взлетной полосе. Она ответила, что тоже его любит и облокотилась о спинку кресла. Йенс прикрыл веки, пытаясь понять, почему Лукас в последний момент передумал. Вспомнил злые сообщения, которые отравил сгоряча, и устыдился. Достав телефон, быстро набрал новое. Не стоило отправляться в отпуск, взваливая на Лукаса собственную обиду. Йенс отправил сообщение и долго глядел на экран, ожидая, что друг пришлет ответ. Так и не дождавшись, он включил режим полета и убрал мобильник в карман.

Вдруг земля под самолетом дрогнула, точно невидимая волна прокатилась под шасси. Стюардессы, сидевшие на своих местах, переглянулись.

В Берлине никогда не было землетрясений.

В груди у Йенса разлилось странное гудение — предчувствие беды. Той, которую он не мог объяснить… но отчетливо ощущал.

— Ты это почувствовала? — прошептал он, повернувшись к Мэрице.

Девушка испуганно смотрела в одну точку. Ее грудь поднималась от частых вдохов. Она вцепилась в подлокотники и медленно повернулась к Йенсу.

— Да… — выдохнула она. — Что-то… ужасное случилось, — прошептала девушка еле слышно и судорожно сжала ладонь Йенса.

— Что-то ужасное… И это не остановить.

Слова Мэрицы и ее затравленный вид напугал Йенса больше, чем толчок.

Рев двигателей усилился. Самолет, дрожащий, как загнанный зверь, разогнался и оторвался от земли.

Йенс бросил взгляд в иллюминатор — и ему показалось, что с Берлином внизу что-то происходило. Как будто на город наползла гигантская тень. Он моргнул, пытаясь прогнать наваждение… но тьма лишь сгустилась. Она затянула крыши домов, поглотила улицы и, словно вырвав сердце из города, обесточила его. Все превратилось в мертвое, черное пятно.

Самолет резко тряхнуло. Корпус повело в сторону. Полки заскрипели, угрожая распахнуться и выбросить чемоданы на головы пассажирам. Раздались испуганные крики.

— Что происходит?! — выкрикнул чей-то женский голос.

— Господи… — выдохнул Йенс. Он всегда боялся летать и самый страшный кошмар становился явью.

Сзади раздался детский плач. Паника нарастала, как гул приближающегося шторма.

— Все хорошо, сохраняйте спокойствие! — прозвучал в проходе голос одной из стюардесс. Она держалась за спинку кресла, чтобы не упасть. — Это временная турбулентность. Пожалуйста, оставайтесь на своих местах и пристегните ремни!

Самолет снова швырнуло в сторону. Стюардесса не удержалась и упала на колени одному из пассажиров. За иллюминатором сверкнула молния — ослепительный свет разорвал тьму. На миг кабина озарилась белым сиянием, а затем погрузилась в мрак. Йенс впился в Мэрицу полным ужаса взглядом и когда двигатели поочередно глохли, он все осознал.

Йенс прильнул к Мэрице и крепко сжал ее руки.

— Я люблю тебя, — прошептал он и впилась в ее губы. Это был короткий, но полный отчаяния поцелуй.

— Я… тоже люблю тебя, — прошептала девушка, задыхаясь, и слезы потекли с ее глаз. — Как жаль, что я ничего не могу сделать.

Йенс чувствовал, как бешено стучит ее сердце.

— Мы рядом, и это главное, — сказал он, еле сдерживая дрожь в руках.

Они обнялись. На миг все стихло: двигатели перестали работать. И в следующую секунду самолет, лишенный тяги, под крики и безнадежные вопли людей спикировал вниз, стремительно приближаясь к неминуемому.

Часть третья. Орден Тени. Глава 1. Печальные новости.

— Клара! Сделай чаю, пожалуйста! — крикнул отец Лукаса.

— Тебе с бергамотом? — отозвалась жена из кухни.

— Да! И не забудь чуток подсластить медом! — добавил он.

Эрнст Хофнер лежал под теплым одеялом в полумраке и глядел по телевизору детективный сериал. Шторы следовало бы занавесить да свет включить, но он не хотел подниматься. С аппаратом Илизарова движения сделались скованными и даже болезненными. Нога, как назло, заживала медленно. Он надеялся, что на прошлом приеме ему снимут аппарат, но врач только покачал головой: мол, еще неделька-другая, и кости окончательно срастутся. А лежать целыми днями и ходить только от кровати к холодильнику и к туалету осточертело.

Эрнст работал в строительной фирме, вешал натяжные потолки. До травмы в выходные дни ходил с друзьями играть в теннис. Всегда находил себе домашнее занятие: то газон покосить, то подстричь кусты, то новую мебель собрать. Он никогда не сидел сложа руки.

И угораздило же его так неудачно упасть с лестницы…

Эрнст поправил подушку, подполз ближе к изголовью кровати, поудобнее уложил ногу и вздохнул так, будто жизнь его утратила все яркие краски. Наверное, оно так и было. Последние полтора года выдались поистине тяжелыми. Особенно прошлое лето.

И как же Эрнст перенервничал, когда Кларе позвонили из больницы. Они так быстро мчались по автобану, что сами едва не угодили в аварию. Эрнст хоть и не показывал видом, но места себе найти не мог. Его единственный сын был на грани смерти. А когда он увидел его на больничной койке… не узнал. Лицо Лукаса было распухшее, в ссадинах, ушибах и засохшей крови. Отец тогда не сдержался, упал перед сыном на колени и, спрятав лицо в ладонях, дал волю слезам.

Как же он сокрушался…

Его перелом не сравнится с тем, что довелось пережить сыну.

Эрнст видел, как угасал Лукас, как он не мог смириться с новой действительностью. И больнее всего было оттого, что сам он ничем не мог помочь. Они с женой всячески старались заботиться, сделали ремонт в съемной квартире, оформили опеку, но Лукас превратился в человека, презирающего самого себя. Он перестал интересоваться жизнью, закрылся в себе, и даже родительская забота оказалась бессильной.

Такое отношение только усугубляло боль и тревогу Эрнста. И слава богу, что в жизни Лукаса был Йенс. К словам родителей сын не прислушивался, а вот лучший друг смог найти подход. Они очень радовались, когда узнали, что Лукас устроился на работу. Это было действительно большим прогрессом. Наконец их сын снова начинал жить. И хорошо, что Йенс пригласил его в Барселону, подумалось Эрнсту. Пусть и это путешествие будет еще одним толчком к возвращению прежнего Лукаса.

В комнату вошла Клара, поставила поднос на прикроватную тумбочку, а сама села на край постели, положив руку на грудь мужа. Заглянула в его голубые глаза, и уголков губ коснулась легкая улыбка.

— Захватила еще твое любимое печенье, — сказала Клара, кивая в сторону блюдца, доверху наполненного песочными геометрическими фигурками.

Он улыбнулся в ответ и потянулся за фарфоровой чашкой, из которой клубился пар. Осторожно отхлебнул горячего чаю. Вкус был насыщенным, крепким, таким, как любил Эрнст. Он в удовольствии прикрыл глаза, пока Клара пристально наблюдала за мужем, поглаживая его грудь.

Эрнсту повезло с Кларой. Она была не просто женой, с которой у него был общий ребенок, дом и машина. Она была его лучшей подругой, единственным близким человеком, способным понять и дать дельный совет. За двадцать пять лет их отношения давно потеряли страсть, но ни Клару, ни Эрнста это ничуть не смущало. У них было то, что ценится куда больше, чем пылкий секс, — единство, уважение и безусловное принятие.

— Спасибо, дорогая, — накрыв рукой ладонь жены, сказал Эрнст. — Не хочешь полежать со мной?

Она снова улыбнулась. В уголках глаз прорисовались глубокие морщины. В моменте ему захотелось прикоснуться к ее лицу и запечатлеть на губах благодарный поцелуй. Пусть годы оставили след на ее внешности, но для Эрнста она была все той же юной красавицей, повстречавшейся в компании его знакомых.

— Вот полью цветы и присоединюсь к тебе, — почти шепотом ответила Клара.

— Цветы подождут. Полежи со мной немного. Я и так тебя целый день не видел. Ты хоть на работу ходишь, а я тут валяюсь в постели, как глубокий старик.

Она рассмеялась и придвинулась ближе к мужу. Эрнст поставил чашку на поднос и протянул руки.

— Обними меня, — с мольбой попросил он.

Клара потрепала его за волосы.

— Вроде бы взрослый мужчина, а все такой же неженка, — пожурила она его и заключила в объятия.

— А разве взрослым мужчинам не хочется объятий любимого человека?

Он сжал ее покрепче, наслаждаясь теплом и близостью.

— Давай я допью чай, и мы вместе польем цветы.

Клара высвободилась из рук мужа.

— Пей тогда быстрее.

Она взяла пульт, обошла кровать и легла рядом с Эрнстом, накрыв ноги теплым одеялом.

— Не против, если я переключу? — спросила она и тут же стала листать каналы.

Эрнст, ничего не ответив, потянулся за печеньем. Он откусил кусочек — не слишком сладкого, как он любил, с ореховой крошкой, отхлебнул чаю и мельком глянул на жену. Ее локоть иногда прикасался к его плечу. В глазах Клары отражался свет экрана. Без особого интереса она медленно переключала программы.

— Лукас, должно быть, уже летит, — прервала она затянувшееся молчание. — Он почему-то мне не ответил на сообщение, хотя я писала еще задолго до вылета. — В ее голосе чувствовалась легкая встревоженность.

— Должно быть, заранее выключил телефон или режим полета поставил, — с набитым ртом ответил муж. — И как долго они будут в Барселоне?

— По-моему, два дня. Хотя, учитывая, что они возвращаются в воскресенье, — один полноценный день.

— И охота им так ненадолго лететь?

— Ну пусть хоть так. Лукас уже давно никуда не выезжал. Ему полезно сменить обстановку. Раньше он каждые выходные куда-то ездил, а после аварии…

— Йенс и Джесси его постоянно куда-то вытягивали, — подметил Эрнст. — Вспомни его в детстве. Он же был заядлым домоседом, а из друзей — только один Йенс.

Клара остановилась на новостной рубрике и ничего не ответила мужу. Некоторое время они молча слушали о новом теракте, произошедшем в пятом часу вечера во Франкфурте-на-Майне. Черный «БМВ» въехал в автобусную остановку. Есть погибшие, среди них один ребенок…

— Какой кошмар, — прошептала Клара с большим сочувствием. — И что творится в головах этих людей? Как можно совершать подобное? Будь моя воля, я бы таких на месте расстреливала. И ведь окажется, что за рулем был… эмигрант! — с запалом воскликнула она.

— А ты не заметила, что в последнее время они все чаще умалчивают о национальности?

— Ну конечно! — Она вскинула на мужа горящие злобой глаза. — Потому что все эти преступления и теракты, в основном, совершают приезжие. Они впускают в нашу страну кого попало, а потом сами не знают, как остановить преступность. В нашу молодость Германия была совсем другой страной, безопасной и стабильной, а теперь… Нет, я, конечно, не против мигрантов. Пожалуйста, пусть приезжают, но пусть живут как цивилизованные люди! Пусть изучают язык, устраиваются на работу. Многие из них ведь только и сидят на пособиях!

— Эту миграционную программу тяжело будет остановить. Да я уверен, что наше правительство зарабатывает немалые деньги на этом. Не будь им так выгодно — ужесточили бы законы, — поддержал свою жену Эрнст.

— Люди от безделья с ума сходят, — добавила она и с пренебрежением отбросила на кровать пульт. Эта тема всегда сильно злила Клару. Вот и сейчас ее настроение было испорчено вспыхнувшей досадой и раздражением.

— Меня не перестает поражать другое: с какой стати человек, не работавший здесь ни дня, имеет право на выплаты, а еще …

Клара разразилась бурным потоком речи, выказывая все недовольство решениями немецкого правительства. Эрнст кивал, потягивая чай, и временами вставлял пару коротких фраз. Он знал, что жене надо выговориться и пока она не почувствует легкость — лучше ее не перебивать. Краем уха он слушал новости, и, когда ведущая сообщила о новом происшествии в Берлине, Эрнст поднял руку, привлекая внимание жены.

— Что? — с упреком проговорила она. Свою длинную мысль она еще не докончила.

— Послушай, — ответил он, не отрывая глаз от экрана телевизора.

— Только что стало известно о воздушной катастрофе, — сообщила ведущая. — Пассажирский лайнер, следовавший рейсом «Берлин — Барселона», потерпел крушение вскоре после взлета…

Клара вскрикнула. Эрнст даже не обратил на этот крик внимания, его глаза широко раскрылись, а сердце застучало быстрее. Он только и мог, что внимательно слушать, подавляя в себе нарастающую панику. Еще рано было тревожиться, вдруг это был другой самолет.

— Самолет упал в пределах столицы, предположительно — в юго-западном секторе Берлина, — продолжала женщина. — На месте уже работают экстренные службы. По предварительным данным, выживших нет.

«Выживших нет», — стучало набатом в голове у родителей.

Эрнсту показалось, что комната закрутилась волчком. Ему стало дурно, он отставил чашку, чтобы ненароком не пролить чай на одеяло. Руки затряслись.

Клара, теряя последние крупицы самообладания, вскочила с постели и, давясь слезами, выбежала из комнаты.

— Клара! — крикнул он вслед. С виду Эрнст пытался быть спокойным, но внутри все бурлило ужасом. Он повторял словно мантру:

«Лукаса там не было, Лукаса там не было».

Но мерзкие щупальца предчувствия уже вовсю сковали его сердце.

— Кроме того, — продолжила ведущая, — в этот же промежуток времени районы «Шенефельд», «Трептов-Кепеник», «Грюнау», и «Рудов» остались без электричества. Пока не ясно, связаны ли эти два инцидента между собой, однако власти уже создали специальную рабочую группу. Пока это вся информация в настоящее время.

— У него отключен телефон! Он недоступен! — слезно кричала из другой комнаты Клара.

Она вбежала в спальню, сжимая крепко мобильник. Ее волосы были взъерошены, щеки раскраснелись. Сквозь слезы она смотрела на мужа безумным взглядом и неустанно повторяла:

— Он недоступен!

Эрнст, превозмогая боль в ноге, поднялся так быстро, как только мог, и, проковыляв к жене, крепко обнял и зарылся в ее волосы. Она содрогалась всем телом и не просто плакала, а кричала. Кричала так, как может кричать только мать, потерявшая дитя:

— Лу-ка-а-ас!

Сердце Эрнста все больше наливалось болью, а крики жены были острее меча. Он сам пустил слезу. Не сдержался. Потом смахнул ее, мужественно взял себя в руки и встряхнул Клару.

— Клара, послушай! Еще неизвестно, был ли там Лукас, — заглядывая жене в глаза, произнес Эрнст, однако твердости голосу не хватало.

— Он был там! — проревела Клара. — Он должен был сесть на поздний рейс!

— А если он не полетел?

— Он не мог не полететь. Йенс же… — Клара на мгновение замолчала, задержав дыхание. Эрнст увидел в ее распахнутых глазах болезненное осознание. — О господи! Йенс! Они… оба… Нет! Нет! Это превыше моих сил!

Она бросилась в объятия мужа, туго обхватив его шею.

— Клара, — погладил он ее по спине. — Давай надеяться на то, что их все-таки не было в самолете. Мы ведь еще ничего не знаем наверняка. Я… я не готов верить в смерть сына.

Клара тут же отпрянула от мужа.

— Йенс! — Она быстро отыскала номер в телефоне и набрала.

Секунды в ожидании тянулись мучительно долго. Клара то и дело грызла ногти, а Эрнст с замиранием ждал…

И новый крик отчаяния разорвал воздух: вместо гудков раздался автоответчик.

— Отключен! — Она в гневе чуть не швырнула телефон в стену. — Что нам делать, Эрнст? Что нам делать? — взмолилась жена, буравя мужа отчаянным взглядом.

Он хотел ее успокоить, утешить, да только как и чем? Он и сам был на грани утраты самообладания. Эрнст не мог поверить, что их сын, их единственный сын, переживший аварию, только-только вернувшийся к жизни, — погиб. Нет. Этого просто не могло быть. Только не с их сыном.

Эрнст шмыгнул носом, затолкал глубоко чувства и, сжав кулаки, произнес:

— Мы поедем в Берлин. — Затем его голос дрогнул: — Пока я сам не увижу в списках пассажиров его имя — не поверю, что он мертв.

Клара умолкла. Она небрежно вытерла щеки и бесцветным голосом произнесла:

— Но как ты поведешь машину?

— Левая нога не особо нужна при вождении.

Да и черт с этой болью, черт с этим аппаратом Илизарова! Его сын мог оказаться среди пассажиров! Не существовало больше ни препятствий, ни отговорок. Самое важное, что было у Эрнста, — это его семья. Его Лукас.

Клара еще с минуту напряженно думала. Ее глаза уже налились кровью и припухли. Эрнст словил у себя чувство дежавю, и могильный холод пробежался по его хребту, вытеснив на мгновение всю решительность. Он уже видел эти полные горя глаза — в тот день, когда Лукас разбился на машине.

Клара всхлипнула и дрожащим голосом произнесла:

— Я соберу вещи.

Глава 2. Суд.

Голова Лукаса раскалывалась от острой, невыносимой боли и, казалось, вот-вот лопнет по швам. Он лежал на чем-то твердом и холодном. Бетонный пол? Нет. Поверхность была неровной, больше напоминала плохо отесанные камни, острые края которых то и дело впивались в ребра.

Глаза отказывались разлепляться: веки налились тяжестью, точно их залили свинцом. В ушах гудело. Он лежал на боку неподвижно, с усилием открыл глаза, но, как ни старался, не мог разглядеть, где находится. Чувствовал сырость. Слышал, как за стеной размеренно капает вода. И понимал: он здесь один.

Юноша попробовал пошевелиться. Тщетно. Что-то удерживало его, но ни веревок, ни наручников на нем не было. Кое-как перевернувшись на спину, Лукас застонал: новый приступ боли обрушился на голову, точно кто-то ударил по черепу изнутри. Ему до жути хотелось дотронуться до ссадины, наверняка украшавшей лоб, но руки не слушались. Попытался поднять их, но тело превратилось в магнит, и под его невидимым притяжением, он не смог даже пошевелить пальцами.

Это испугало Лукаса. Он вскрикнул, отчаянно ворочаясь и извиваясь на камнях, как беспомощный дождевой червь, обреченный под чьей-то чужой пятой.

— Эй! — крикнул он в темноту. — Есть кто-нибудь?!

Тишина только плотнее сжалась вокруг.

Он позвал снова, но ответа не последовало.

Спустя некоторое время Лукас оставил тщетные попытки достучаться хотя бы до одной живой души и погрузился в разрозненные мысли. Он вспомнил ритуал — и по спине пробежал холодок. Ощущение было такое, будто он стал новоиспеченным преступником, в котором еще не успели угаснуть стыд и сожаление.

А он действительно жалел.

То, что произошло на кладбище, никак не укладывалось в голове. Какое-то липкое, тревожное предчувствие нависло над ним, словно та самая плотная тьма, клубившаяся в кругу. Даже здесь, в холодных стенах и темноте, он ощущал: случилось нечто большее, чем ритуал. Он не просто совершил ошибку — он что-то впустил.

И это была не Джесси.

Чем он думал, катясь по улочкам кладбища? Почему никто не остановил его? Почему он сам не остановился? Он был так одержим книгой, навязчивым желанием увидеть и поговорить с Джесси, что утратил здравый смысл. Да, именно так он себя и чувствовал сейчас — человеком, потерявшим над собой контроль.

Он напряг память, пытаясь восстановить события после ритуала, но, кроме женщины в мантии и ее знакомого голоса, ничего не всплывало. Вырвалось ли нечто из круга в мир — или ритуал все-таки провалился? В последнее Лукас верил все меньше. Если бы все закончилось, он бы не лежал здесь, окутанный мраком, в каком-то непонятном месте, не ощущал бы всей своей кожей и костями, что мир изменился.

Нет. Похоже, у него все-таки что-то получилось. И именно поэтому та женщина ударила его по голове. Вероятно, она же и упрятала его в темницу.

Но зачем?

И что будет с ним дальше? Оставят ли его здесь умирать — или все же наведаются?

Лукас напряг саднящие мышцы, но руки так и не смог оторвать от тела. Что за чертовщина?.. Он попытался отползти — вдруг нащупает коляску или хотя бы дверь, — но, кроме нескольких неуверенных, робких толчков, не смог заставить свое тело повиноваться.

Этот паралич испугал его больше, чем само заточение. К горлу подступили слезы, но он сдержал их. Не время распускать нюни. Надо придумать, как выбраться отсюда.

Размышления прервали шаги, раздавшиеся за стеной. Вместо облегчения Лукаса охватила нарастающая тревога. Она наливалась в груди, как снежный ком. Звук приближался — гулкий и уверенный. По тяжелому ритму он догадался, что их двое, а значит, женщина в мантии была не одна.

Шаги становились все громче, пока не затихли где-то рядом, пугающе близко. Лукасу казалось, что он не просто слышит дыхание незнакомцев, а чувствует их всем телом. И это ощущение показалось ему неестественным.

Механизм замка с треском сработал, дверь со скрипом отворилась. Лукас задержал дыхание. Резкий свет пронзил тьму, заставив зажмуриться. Он попытался всмотреться в пришедших, но ослепленные глаза тут же заломило болью — и все расплылось, превратив фигуры в бесформенные тени. Сердце забилось сильнее, кровь застучала в висках.

Он чувствовал себя мышью, угодившей в мышеловку. А эти двое — люди в черных мантиях, рослые, широкоплечие, словно вырезанные из черного камня, — казались посланниками смерти. На их фоне он был до ужаса маленьким и беспомощным.

Туловище обмякло. Он попытался удержать голову, но от напряжения тело скрутило судорогой. Шея не выдержала, и голова бессильно упала на камни. Он так и не успел произнести ни слова, хотя вопрос уже горел на языке.

— Postquam catenas![1] — прогремел властный голос одного из пришедших.

Невидимые оковы ослабли. Лукас снова мог шевелить руками, хоть и с трудом. Только свободы это не прибавило. Двое мужчин, не говоря ни слова, подхватили его под мышки и рывком потащили в коридор. Безвольные ноги волочились по каменному полу, а носки цеплялись за острые выступы.

Лукас в панике мотал головой, глядя то на одного незнакомца, то на другого. Он пытался разглядеть их лица в глубине капюшонов, но черная атласная ткань надежно скрывала все. Юноше почудилось, что несут его не люди, а неведомые существа — демоны или, может, пришельцы, вырвавшиеся из самой сути кошмара. От них веяло чуждостью и ледяной отрешенностью, от которых у Лукаса пересохло во рту.

Он уже почти собрался с духом, чтобы крикнуть: «Кто вы такие? Куда вы меня тащите?» — как вдруг один из них, не поворачивая головы, глухо произнес:

— Silentium![2]

И язык Лукаса словно прирос к нёбу. Он не мог вымолвить ни звука. Это был не просто испуг — это было потрясение, хлестнувшее по нервам.

Пока он в панике пытался понять, что с ним происходит, мужчины неумолимо тащили его вперед, вглубь коридора. Оттого, что у него отняли голос, страх только усилился. Кто они такие, что одно-единственное слово может лишить его дара речи?

Он не мог в это поверить. Все происходящее было слишком диким.

«Скорее всего, это просто сон, — успокаивал себя юноша. — Я заснул за компьютером, рядом с инкунабулой, а все остальное — просто плод переутомления…»

Да, именно так.

Это не может быть правдой.

И ритуал, наверное, тоже приснился.

Наверное.

«Самолет! — внезапно вспомнил Лукас. — Я ведь мог опоздать на рейс!»

Он замотал головой, пытаясь стряхнуть с себя наваждение, но ничего не вышло. Юноша не просыпался. Его, как и прежде, больно удерживали крепкие руки, тащив куда-то вглубь, в неведомое.

Йенс. Он будет так расстроен… Наверное, возненавидит его за такой поступок. Сердце Лукаса сжалось от боли и нахлынувшего раскаяния. Он вспомнил сообщение, отправленное другу перед походом на кладбище. В собственных глазах провалился на самое дно.

«Господи, какой же я кретин! Йенс так старался, купил билеты, а я променял его дружбу на мистику. Мне никогда не вымолить прощения. Я ужасный друг».

В уголках глаз защипало. Лукас крепко зажмурился, не давая слезам пролиться, и сглотнул ком в горле. Отуманенный взгляд скользнул по обстановке.

Юноша надеялся, что среди каменных стен и деревянных дверей появится хоть какое-то понимание, где он оказался. А вдруг встретится человек, который спасет его от этого недоразумения? Ведь он не совершал ничего противозаконного, чтобы с ним обращались как с пленником.

Или… все же совершал?

Над головой нависал полукруглый каменный потолок, а стены сходились так близко, что трое мужчин занимали почти всю ширину прохода. Лукас мог лишь гадать, где находится этот коридор, но понимал одно: судя по горящим факелам, место лишено всех благ цивилизации. Да и воздух здесь был промозглый, сырой, — скорее всего, они глубоко под землей. Влага собиралась на стенах, а отсутствие окон только подтверждало его догадку.

К несчастью, когда они достигли конца коридора, на пути так и не встретилось ни одной живой души. Перед юношей возвышались массивные деревянные двери. Один из мужчин взмахом руки отворил их. Лукас замер: дверь открылась сама — с негромким щелчком, наверное, от движения встроенного датчика. Выходит, электричество здесь все-таки есть?

Дыра, в которую он угодил, только на первый взгляд была средневековой.

Но тогда — к чему весь этот пафос? Эти зажженные факелы, тени на стенах, нарочитая архаика? Этого Лукас не мог уразуметь.

Тем временем его втянули в просторный круглый холл. Вдоль мраморных стен стояли тяжелые факелы на трехногих подставках. Пламя в их черных чашах дрожало и прыгало, отбрасывая на белизну камня пляшущие тени.

В центре зала возвышалась статуя мужчины, искусно высеченная из черного камня. Молодой человек в простой тунике и плаще держал в левой руке раскрытую книгу, а в правой — земной шар. Его широкие брови грозно хмурились, а в строгих чертах лица таилась почти нечеловеческая мудрость — глубокая, древняя и пугающая.

Лукас не мог объяснить, почему от одного только взгляда на эту статую его изможденное тело охватил трепет. Эта изваянная фигура вселяла не страх, а скорее благоговение, которое испытывают глубоко верующие люди рядом с иконами. Юноша опустил голову и увидел, что под ногами статуи крепилась позолоченная табличка, на которой готическим шрифтом было высечено имя незнакомца: Олаф Шпицберг.

Из круглого зала вели еще четыре двери. Их дерево рассохлось от времени, а медные ручки потемнели, утратив былой блеск. Один из мужчин вновь взмахнул рукой — и одна из громадных створок отворилась со зловещим скрипом.

У Лукаса похолодели руки.

Его, как безвольную тряпку, втянули в мрачный зал, где воздух был густым, будто давно запечатанным. Казалось, он попал склеп. Потолок терялся в темноте, а свет исходил лишь от редких факелов в кованых подставках вдоль стен.

Полукругом у подножия постамента сидели люди в мантиях с опущенными капюшонами. Каждый последующий ряд возвышался над предыдущим, как ступени мрачного амфитеатра. Никто не двигался — присутствующие будто были сотканы из самой тьмы и безмолвия.

На постаменте стояло массивное деревянное кресло — без обивки, с резной спинкой, непропорционально высокой. Подлокотники были узкими и низкими, точно кресло было создано не столько для удобства, сколько для подчинения.

Рядом, у каменного стола в первом ряду, сидели двое. Единственные, чьи капюшоны были спущены — но лица скрывались за белыми гладкими масками, с темными провалами вместо глаз и рта. Их головы венчали пудреные парики в духе Людовика: белоснежные локоны спадали каскадом до плеч.

Они сидели молча, не шевелясь. Их безмолвное присутствие, их поза и маски — все в них кричало: власть принадлежит им. Весь мир был их залом суда. А Лукас — ничтожная ошибка, которую собираются безжалостно стереть.

Он напряженно выдохнул. Ему решительно не понравилось это общество. Даже эти карикатурные судьи — как он про себя их назвал — выглядели пусть и безумно, но пугающе серьезно. От безысходности хотелось закричать что было силы.

Все выглядело так, будто Лукас стал героем одной из инквизиторских книг. Только не мог понять: перед ним суд, собравшийся вынести приговор, или секта, готовящая принести его в жертву?

Но одно оставалось неизменным: он влип по самые уши.

Двое мужчин с нескрываемой неприязнью усадили его, нет — бросили, как утратившую ценность вещь, в деревянное кресло и, как грозные истуканы, встали по правую и левую руку. Их сила, их власть излучались мощными потоками, от которых Лукас чувствовал себя крошечной букашкой. Он выпрямился в кресле, пытаясь напустить на себя уверенность, пусть и фальшивую.

Лукас обвел присутствующих настороженным взглядом. Он не видел их глаз, но знал: они тоже изучают его: пристально, беспристрастно и с холодным вниманием.

Один из мужчин в парике медленно поднял левую руку и произнес:

— Aiuto arrivano![3]

Руки Лукаса притянуло к подлокотникам. Из их внутренней стороны выехали кожаные оковы и с глухим щелчком сцепили его запястья. Юноша вздрогнул, глаза расширились от страха. Он промычал что-то невнятное, глядя на ремни с животным ужасом.

Все. Это переходило все границы.

Он больше не мог терпеть подобного издевательства.

— Да кто вы такие?! Что здесь происходит?! — хотел крикнуть он, но рот, замкнутый чужой волей, произнес лишь сдавленные, неразборчивые звуки.

Мужчина в парике, казалось, даже не заметил его возмущения.

— Per potentestem dedit mihi in umbra ego incipiam iudicium![4] — произнес он громогласно.

Присутствующие в зале одновременно сняли капюшоны. Десяток белых масок повернулись в сторону Лукаса. Он встретил их взгляд, — точнее, пустоту на месте глаз — с неуверенностью и страхом.

На его лице скользнула тень ужаса.

Наступило строгое молчание, в котором не было места сомнению: все происходящее реально.

Он не спал и не был участником безумного розыгрыша.

Он попал к психически нездоровым людям, которые имели полную власть над его жизнью.

Он вдруг это окончательно осознал. И остатками мужества задавил подступившие слезы.

Сила, исходившая от членов этого жуткого собрания, сплеталась в невидимое облако и будто окутывала его тело, душила и подчиняла себе. Он ощущал, как мурашки проникают под кожу, как заползают в разум и сердце, — и это ощущение было мучительным. Эти люди вторгались в него без спроса, запускали когти в плоть, обжигали мысли.

Лукас сопротивлялся.

Он вцепился в себя изнутри — как мог. Наполнив легкие воздухом, сжав кулаки, он мысленно оттолкнул от себя мерзких паразитов. Он боролся за право остаться собой.

— Хватит! — вдруг резко произнес мужчина в парике, вскинув руку.

И рой мурашек тут же отступил. Лукас облегченно выдохнул. Внутренности больше не жгло. Никто больше не покушался на его самость.

Сопротивление отняло у юноши немало сил, и он безвольно склонил голову, прошептав:

— Что… что здесь происходит? Кто вы?

Но сжатый чужой волей рот произнес лишь сдавленное мычание.

Из глубины белой маски раздался голос — глухой, как шаг по могильным плитам:

— Тебе дарована возможность говорить. Воспользуйся ей разумно, — сказал человек в парике и махнул рукой, добавив коротко: — Dico![5]

Невидимая сила, пленившая голос, ослабла. Лукас с усилием, точно заново учась говорить, пробормотал:

— К… кто вы?..

К нему понемногу возвращались жизненные силы. Он обвел долгим взглядом сидящих в полукруге и повторил смелее:

— Кто вы такие?

Ответа не последовало.

— Где я? Почему вы держите меня здесь?! — требовательнее выпалил он.

Но присутствующие сохраняли ледяное молчание. Мужчина в парике вновь вскинул руку. Лукас отшатнулся, внутренне съежился, ожидая нового заклятия, нового лишения воли. Он вжался в спинку кресла, будто она могла поглотить его и укрыть от происходящего ужаса.

— Лукас Хофнер!

И сердце его пропустило удар. В глубине души тлела слабая надежда: а вдруг произошла ошибка? Но нет. Они знали его имя. Все, на что он надеялся, рассыпалось прахом. Он здесь не случайно. Лишь краткий миг понадобился Лукасу, чтобы все уложить в голове. Слова, произнесенные некогда Ульрикой Кнапп, стали ему понятны. Так вот, о каком суде шла речь? Что, если его пленила неизвестная женщина за проведенный ритуал?

— Вопросы здесь задаем мы, — продолжил человек в парике. — Ты имеешь право высказаться в свою защиту. Не более.

— За… защиту? — переспросил он, нахмурившись. В груди вспыхнул гнев. Нет, что бы они ни задумали, он не станет жертвой. Он будет бороться до последнего. — Но зачем мне защищаться? Отпустите меня немедленно! Вы удерживаете меня против моей воли! Я все сообщу в полицию! Вы наруша…

— Молчать! — отрезал человек в парике.

И Лукас повиновался, сжав губы в тонкую нить. Со всеми этими безумцами, кем бы они ни были, вернее держаться смирно. Может, тогда обойдется без худшего.

— Кому ты служишь, Лукас Хофнер?

Он не сразу понял, к чему ведут. Решив, что речь идет о профессии, сдержанно ответил:

— Я работаю оцифровщиком в Государственной библиотеке Берлина.

— Это нам известно. Как и причины твоей инвалидности, — с ледяной насмешкой заметил мужчина, точно нанося удар в самое уязвимое место. — Я спрашиваю: кто твой хозяин?

Лукас моргнул, совершенно сбитый с толку и потрясенный их грубой прямотой. Какой еще хозяин в двадцать первом веке?

— Я… я не понимаю, о чем вы…

— Кто обучал тебя магии? — срываясь, вмешался второй мужчина в парике.

На лице Лукаса отразилась подлинная растерянность. Он приоткрыл рот… но так и не смог вымолвить ни слова. Что он мог сказать на столь безумное обвинение?

— Лукас Хофнер! Ты должен рассказать все по собственной воле, иначе нам придется применить магию. А ее действие тебе точно не понравится.

— Я… я ничего не понимаю. О чем вы говорите? Какая магия?

Он постарался как можно увереннее разыграть обескураженного человека. А у самого по хребту поползли мерзкие, ледяные щупальца тревоги. Знают ли они о разговоре с Альбертом Гриммом?

Мужчина в маске медленно поднялся из-за стола. Сцепив ладони в замок, он неторопливой, почти вальяжной походкой направился к пленнику. Подол черной мантии мягко колыхался при каждом шаге. Он держал спину прямо, двигался с горделивым достоинством и, казалось, вовсе не замечал присутствующих, хоть те и следили за ним с затаенным вниманием.

— Что ж, подойдем к вопросу с другой стороны. Что ты делал на кладбище?

Лукаса словно окатили ледяной водой. Значит, он не ошибся: все происходящее действительно связано с ритуалом. Но кто эти люди, перед которыми он теперь вынужден оправдываться?

— Ты испытываешь наше терпение, — холодно заметил другой мужчина в парике.

— Я хотел… — Лукас опустил глаза, собираясь с мыслями. Стоило ли утаивать правду? — Я хотел поговорить со своей… погибшей девушкой. С Джесси. — Он поднял взгляд на приближающегося мужчину и с отчаянием заговорил: — Если это было запрещено… если это нарушает какой-то закон — я не знал! Клянусь! Я даже не думал, что у меня получится. Мне просто… просто нужно было поговорить с ней. Хоть раз…

— С мертвой?

— Д-да… с мертвой, — выдохнул он, потупившись. Признание, сказанное вслух, звучало глупо. Почти безумно. И как он мог поверить словам призрака с такой легкостью?

— Кто же обучал тебя магии? — вновь спросил мужчина.

— Никто. Я даже и не знал, что это магия! Я просто… я сделал то, что было написано в книге. В гримуаре.

Лукас краем глаза заметил движение в зале: кто-то из сидящих в задних рядах поднял голову. Он ощущал на себе пристальный взгляд, холодный и пронизывающий, будто чужое сознание пыталось заглянуть внутрь него.

— Ты хочешь сказать, что воспользовался гримуаром, не обладая ни малейшими знаниями о магии? — недоверчиво уточнил мужчина.

— Да! — срывающимся голосом воскликнул Лукас. — Я не хотел ничего плохого. Честно. Мне нужно было только поговорить с Джесси. Больше ничего…

— Святейший! — раздался голос из зала, и черная фигура в мантии поднялась с места. — Человек, не обладающий ни малейшим понятием, не смог бы совершить подобное!

Голос был женским и Лукасу показался смутно знакомым. Несмотря на приглушенный маской тембр, он знал, что уже слышал эти интонации. И не раз.

Мужчина в парике внимательно выслушал ее, затем неторопливо кивнул, жестом велев вернуться на место.

— Где сейчас гримуар, Лукас Хофнер?

Юноша напряг память. Последние минуты до встречи с женщиной припоминались смутно.

— Кажется… я… я отбросил его. Да. Книга должна быть на кладбище. Поймите, я тогда был очень напуган! Я никогда не видел ничего подобного! Я думал… думал, что увижу свою девушку, а там… — полный раскаяния взгляд Лукаса упал на пол, — там было нечто… нечто злое и могущественное. Я не знал, что делать, и… и…

— Отбросили? — с ноткой раздраженной удивленности переспросил мужчина. — Вы слышали?

— Он не стоит нашего времени! — вскричал кто-то из зала, резко поднимаясь. — Этот юнец даже не понимает, что натворил своим гнусным, необдуманным поступком! Его следует допросить, а затем — предать забвению.

— Нет! — раздался новый голос, и еще один мужчина в мантии встал. — Пока у нас нет гримуара, мы не можем быть уверены, кого именно он призвал!

И этот голос был смутно Лукасу знаком. Юноша нахмурился, прислушиваясь к разговорам.

— Это легко исправить. Нужно лишь проникнуть в его разум! — прозвучало откуда-то сбоку.

— Не думаю, что в его голове отыщется имя демона, — скептически заметил другой. — Вы только взгляните на него. Он вообще что-нибудь смыслит в магии? Я вот одного понять не могу: как у него получилось?

— А мне кажется, он врет! — вновь отозвалась женщина со знакомым тембром голоса. — Он только притворяется глупцом, а на деле прекрасно все понимает. Такого призвать мог только сильный маг!

Вот они — язвительные нотки. Как Лукас не уловил их сразу? Он знал эту женщину. Только никак не мог поверить, что она вхожа в это странное, пугающее общество. Он резко подался вперед, как если бы хотел вскочить с места, но оковы тут же стиснули запястья с такой силой, что юноша застонал, так и не выкрикнув ее имени.

Фрау Кнапп.

— Или отчаянный человек, — уверенно заметил мужской голос.

— Отчаяния и веры недостаточно! — парировала Ульрика, не давая спуску.

— Достаточно… если ко всему прочему иметь скрытые задатки к магии, — возразил другой женский голос из левого угла.

— И все же у нас нет времени на пустые разговоры. Проведем обряд — и дело с концом! — предложил кто-то из мужчин.

— Тишина, собрание! — призвал к порядку глава. — Тишина!

Гул голосов стих. Присутствующие вновь сели на свои места.

Глава Ордена повернулся к Лукасу и некоторое время внимательно смотрел на него из-за белой маски. В паузе ощущалось нечто весомое.

— Клянешься ли ты, Лукас Хофнер, что сказал нам правду?

— Клянусь! — выпалил он без колебаний. — Да если хотите, проведите свой обряд и сами убедитесь!

Из глубины маски раздался короткий, едкий смешок.

— Ты не знаешь, о чем просишь, юноша. Что ж… — он взглянул на высоких мужчин, стоявших рядом с креслом, — верните его в камеру, пока мы не решим его дальнейшую судьбу.

— Что?! Нет! — вскричал Лукас. Он дернулся и тут же пожалел: новая волна боли скрутила руки. Он застонал, но не сдался и впился взглядом в белую маску: — Пожалуйста! Не надо! Я больше не буду проводить никаких ритуалов, клянусь! Только отпустите меня!

Он обвел зал глазами, отчаянно выискивая знакомую фигуру:

— Фрау Кнапп! Я знаю, что вы здесь! Я узнал ваш голос! Неужели вы и правда позволите запереть меня? Кто вы все вообще такие, чтобы держать меня здесь?!

Она поднялась. Скинула капюшон и выпрямилась, как судья, выносящий приговор. Пляшущие тени от факелов струились по ее маске.

— Я предупреждала вас, герр Хофнер, — произнесла она холодно. — Но вы не пожелали меня услышать. В последнее время вы слишком увлеклись оккультными томами. Разве вас не учили, что не стоит соваться туда, где вы ничего не понимаете?

— Терпение, Ульрика, — вмешался глава. — Призываю вас к соблюдению традиций.

Она чопорно кивнула, и, натянув капюшон, села на место.

— Отпустите меня… — Лукас снова обратился к главе. — Прошу…

Мужчина покачал головой. В голосе, прорвавшемся из-под маски, прозвучала почти жалость:

— Это невозможно. Ты спрашивал, кто мы такие? Что ж, я отвечу. Мы — Орден Тени. Мы — хранители границы между магией и обычным миром. Ты, Лукас Хофнер, нарушил покой, державшийся почти три столетия. И не просто нарушил — ты впустил в наш мир демона.

Он выдержал паузу, чтобы вес сказанного успел осесть.

— Это категорически запрещено Магическим Уставом, с которым ты был бы знаком, будь ты одним из нас. Любой, кто нарушает установленный порядок — будь то маг или простой смертный, — подлежит наказанию. И твое невежество не освобождает тебя от ответственности.

— Но я не хотел… — прошептал Лукас. — Я… я не знал.

— Это не имеет значения, — развел руками глава. — Хотел или не хотел. Умышленно или случайно. Суть остается одна — ты призвал в мир зло. С проведения ритуала прошло всего три часа, а действительность уже изменилась. Ты не представляешь, каких бед натворил.

— Бед? — переспросил Лукас. Что мог натворить демон, сотканный из тумана и энергии?

— Да, герр Хофнер. Именно бед. Ты и представить себе не можешь, что происходит там, за стенами этого зала. Думаешь, мы стали бы созывать суд, если бы ничего не случилось?

— И что… случилось? — выдохнул он.

— Вот, — поднял указательный палец глава. — Вот ты и начал задавать правильные вопросы, Лукас Хофнер. — И юноше показалось, что он уже видел этот жест и слышал подобные слова. Именно так когда-то сказал ему Альберт Гримм. Но в голосе незнакомца, он не распознал схожести с доктором, как и в его широкой фигуре, прячущейся под мантией. — Когда узнаешь о последствиях своего поступка, сам согласишься, что справедливо заслуживаешь кары. А пока… я призываю тебя к благоразумию. Дай нам время. Мы решим, как поступить с тобой… и как вернуть во Тьму то, что ты выпустил.

Он перевел взгляд на надзирателей:

— Уведите его.

[1] Снять оковы.

[2] Молчание.

[3] Оковы.

[4] Властью, данной мне, я начинаю суд.

[5] Говори.

Глава 4. Естрель.

Лукас Хофнер сидел в коляске, задрав голову, и долго глядел на маленькие окошки телевизионной башни. Ее пик устремлялся высоко в небо и терялся в рассветной мгле. Там, наверху, спокойно и неизменно догорали звезды, но стоило опустить взгляд — и мир в глазах Лукаса переворачивался с ног на голову. Он не спешил познавать новую действительность. Его взгляд жадно впился в мерцающие огоньки и не хотел отпускать их, будто они были единственной нитью, удерживающей его в прошлом. Эта нить безжалостно лопнула, когда он вновь посмотрел на пик башни.

— Хорошо, что хоть красные огни горят, — прошептал он и посмотрел в сторону своей новой знакомой, что стояла по его правую руку.

Тайному Ордену понадобилось некоторое время, чтобы объясниться перед Лукасом. Его вновь вытащили из заточения и усадили на деревянное кресло. Он выслушал речь мужчины в парике, представившегося Первым смотрителем. Масок своих они так и не сняли — за исключением Эстрель и Ульрики. С последней ему так и не удалось обмолвиться ни словом. Она не изменяла манеры поведения: бросала на Лукаса надменные, полные презрения взгляды и уже не скрывала отвращения к юноше. Впрочем, сейчас Лукасу было все равно. Его внимание было приковано к словам человека в парике.

Глава рассказал Лукасу все, что, по его мнению, несостоявшийся маг должен был знать. Магия существовала от начала мира, но Орден Тени был создан всего чуть более пятисот лет назад, во времена Святой инквизиции, когда истинные маги легко терялись среди огромного количества шарлатанов. Несмотря на массовое уничтожение «еретиков», со временем людей, способных к магии, становилось все больше, и им требовалась не только поддержка, но и образование, и защита. Как любое общество, нуждающееся в контроле, магический мир требовал собственного управления. Так некий Олаф Шпицберг (здесь Лукас мысленно воспроизвел образ статуи) создал Первый Орден Тени и сам стал его первым смотрителем.

Главной задачей тайного общества было обучать молодых магов, поддерживать порядок в магическом мире и, во избежание новой волны инквизиции, сохранять его в тайне. Со временем Первый Орден Тени разросся, и его модель переняли другие города и страны. Менялись лишь названия тайных обществ, но их законы оставались неизменными.

Да, прежний Лукас ни единому слову бы не поверил, если бы собственными глазами не видел, как из невидимой прорехи в мир врывалось нечто сильное и пугающее. Он бы не поверил и в существование магии, если бы не почувствовал ее на собственной шкуре: хватало лишь одного слова, чтобы Первый смотритель закрыл Лукасу рот. Словами люди в мантиях могли обездвижить его, вызвать в теле боль, взглядом прочитать эмоции. И тот жест, отворяющий двери, который он принял за сенсорный механизм, тоже оказался магией. После такого трудно было отрицать ее существование.

Хотя, когда речь зашла о последствиях, окрепшая вера Лукаса дрогнула. Орден Тени утверждал, что из-за ритуала половина Берлина оказалась без света и что к концу дня электричества не будет во всем городе. Лукасу было странно слышать подобное: разве демон не из духовного мира? Как он может влиять на физические процессы? И пока Первый смотритель распинался перед ним, в красках пересказывая хаос, царивший этой ночью, Лукас испытывал двоякое чувство — он верил и в то же время ставил слова мужчины под сомнение. Но, вспомнив, как жесты магов подчиняли его тело, юноша лишь судорожно сглотнул ком в горле. Раскаяние едва не задушило. А следующее заявление выбило его из колеи — точнее, ударило под дых.

Отныне Лукас находился во власти тайного Ордена и не имел права покидать Берлин. Он должен был отыскать гримуар и принести магам, а помочь ему в этом должна была та самая девушка, что стояла теперь рядом с ним. Ее короткие каштановые волосы элегантно обрамляли фарфоровое лицо. Карие глаза смотрели куда-то вдаль, а бледно-алые губы были сомкнуты в тонкую линию. Когда Естрель только сняла маску, Лукасу показалось, что он уже где-то видел ее, но теперь, когда он глядел на нее в упор, его сомнение переросло в убеждение: Лукас видел ее раньше, только никак не мог припомнить, где.

— Будем надеяться, что они и не погаснут, — бесцветно ответила Естрель.

Она окинула взглядом улицу. Юноша проследил за ним — и его взору открылась картина, которую он так настойчиво избегал. Некогда освещенная фонарями площадь Александрплац теперь покоилась во мраке. Даже окна домов казались тусклыми провалами. Светофоры больше не работали, а на улице Карл-Либкнехт-штрассе трамвай, остановившийся посередине дороги, так и остался стоять с раскрытыми настежь дверями, отрезая улицу от встречного движения. Еще один трамвай не доехал до остановки. Его опустевший салон утопал во тьме. В голове с трудом укладывалось, что все это произошло по его вине. Сердце щемило, но он решил отбросить переживания и попытаться исправить содеянное. Кто знает, может, калека, не умеющий владеть магией, окажется полезен Тайному Ордену. Он сам себе не верил, и уголки губ дрогнули в горькой усмешке.

Единственное, что вселяло в Лукаса надежду, — движение автомобилей и автобусов: пусть и скудное, но оно все же было. Аккумуляторы и генераторы еще удерживали Берлин от полного коллапса. Жители, не до конца ощущая масштабы катастрофы, мчались по своим делам. Но это уличное движение, как отголосок привычной жизни, было не более чем иллюзией спокойствия. И если бы Лукас только знал, что довелось некоторым людям пережить за эту ночь, если бы ему удалось побывать в шкуре тех, кто застрял в лифте или метро, — он бы забрал свои слова обратно. Быть замкнутым в темном пространстве — перспектива страшная, особенно для тех, кто панически боится таких мест. Не все лифты Берлина оснащены автономным питанием — кого-то пришлось вызволять из железной коробки спасателям. А под землей и вовсе творился сущий ад. Людям приходилось самостоятельно выбираться из остановившихся вагонов и идти вдоль путей. Теперь же от паники остались лишь красные ленты, перегородившие вход в метро.

Где-то раздался звук бьющегося стекла, и Лукас вместе с Естрель тут же обернулись. На другой стороне улицы трое мужчин в черном, с глубоко натянутыми шапками, разбили витрину магазина.

— Кажется, нам пора убираться отсюда, — сказала Естрель, глядя на грабителей.

Один уже пролез внутрь и скрылся во мраке здания.

И это только начало, подумалось Лукасу. Что будет спустя двое суток, если свет так и не появится? Берлин превратится в зону отчуждения и преступности?

— И куда мы поедем? — спросил он, посмотрев на Естрель.

Она долго молчала, о чем-то напряженно размышляя. Ее тонкие брови сошлись у переносицы, а в уголках глаз пролегли мелкие морщинки. Она медленно перевела взгляд на Лукаса и вперилась в него мрачными, карими глазами.

— Туда, откуда все началось. — И, откровенно осмотрев его с ног до головы, достала из кармана телефон.

Естрель что-то проверила в нем, а Лукас в это время не знал, куда себя деть и как себя вести: уж больно жутко ему стало от ее молчаливого, напряженного присутствия. Затем она выругалась:

— Черт. Интернет плохо работает. — И небрежно сунула телефон обратно. — Ты знаешь, какой автобус идет на то кладбище?

Лукас немного подумал и отрицательно мотнул головой:

— Я знаю только дорогу на метро.

— Не подходит, — вздохнула она. — Оно еще с ночи не работает.

Естрель важно поставила руки на бока и задумчиво огляделась. Заприметив кремовую машину с шашечками, мчавшуюся по проезжей части, она вновь достала телефон и набрала номер.

Лукас следил за ней и гадал, где мог ее видеть. Она повернулась к нему спиной, — видимо, почувствовала неловкость от его взгляда — и сделала шаг в сторону, но, опомнившись, тут же обернулась, вскинув на Лукаса тревожный взгляд: надзирателям не стоило упускать своего подопечного из вида.

— Линия перегружена, — сообщила она, оторвав телефон от уха.

Лукас в который раз бегло оглядел улицу.

— Мы могли бы попробовать поймать такси. Вон там. — Он развернулся и указал на другую часть улицы, туда, где возвышалось красное здание ратуши. — По-моему, там остановка такси.

Естрель проследила за его рукой и прищурилась:

— Но там стоит только одна машина, и, кажется, внутри никого.

— Может быть, пока мы перейдем дорогу, подъедет кто-то еще, — предположил Лукас.

Фрау Беринг промолчала.

— Ну, или мы каким-то магическим способом окажемся прямо на кладбище, — съехидничал он.

Тонкий намек и желание разрядить обстановку надзирательница не оценила. Она пригвоздила Лукаса к спинке кресла долгим, пронзительным взглядом и, не говоря ни слова, схватилась за коляску, толкнув ее в сторону пешеходного перехода.

— Я и сам могу ей управлять, — попытался воспротивиться он.

— Так быстрее будет, — отрезала она.

На другой стороне улицы Естрель ускорила шаг. Высокие деревья шелестели пышными кронами, небо неторопливо светлело, и звезд уже не было видно. Лукас чувствовал себя крайне неловко. Его еще никогда не катала по улице… девушка. Он бросил через плечо краткий взгляд, словно пытаясь убедиться в собственных мыслях. Она совсем не походила на… колдунью или ведьму. Его воображение рисовало обладателей магии совсем по-другому: женщин — с крючковатыми носами, большой бородавкой на щеке или подбородке, мужчин — с длинными седыми бородами, как у профессора Дамблдора. А Естрель Беринг была самой обычной девушкой, облаченной в простые льняные штаны свободного кроя и просторную белую рубашку. На первый взгляд и не скажешь, что она — член тайного общества.

И все же, если остановить поток мыслей и прислушаться к ощущениям, можно было уловить, как от ее ладоней исходит вибрация. Она вся словно пульсировала. Только Лукас никак не мог понять, что значат эти пульсации.

Как он и предрекал, к остановке такси подъехала машина. Естрель махнула рукой, чтобы водитель ее заметил, и в несколько шагов преодолела оставшееся расстояние. Мужчина средних лет опустил окно.

— До кладбища святого Лаурентиуса на Родоверштрассе подвезете?

Водитель посмотрел сначала на Естрель, затем на Лукаса и произнес:

— Восемьдесят евро.

— Сколько?! — едва не вскричала от негодования девушка.

— Наличными, — добавил тот.

Естрель скорчила самую неприятную и отталкивающую мину, на какую только была способна, но мужчина вел себя так, будто не замечал ее недовольства.

— Ну, раз не подходит… — сказал он после затянувшейся паузы и потянулся к кнопке, чтобы закрыть окно.

— Хорошо, — не скрывая гнева, ответила Естрель.

— Только деньги вперед. — И взгляд водителя сделался жестким.

Фрау Беринг фыркнула, запустила руку в карман и достала из кошелька деньги. Протянула нужную сумму — ни больше, ни меньше. Он охотно принял ее и вышел из машины, широко улыбаясь. Теперь он стал самой любезностью (удивительно, на что способны деньги): помог Лукасу усесться на заднее сиденье, а коляску сложил и спрятал в багажник.

Уже в машине Лукас заметил, что таксометр был выключен.

«Странно, разве он не работает от аккумулятора машины?» — задался вопросом юноша. Впрочем, на что только не способны люди, когда возникает удобная ситуация не соблюдать закон.

Естрель уселась рядом с ним. Пристегнувшись, она уставилась в окно, делая вид, что разглядывает улицу. Лукасу хотелось задать ей множество вопросов: кто она такая, как так вышло, что она попала в тайное общество, и что будет, когда они найдут гримуар. Но, судя по холодности и отстраненности девушки, она не горела желанием общаться. Да и как правильно затеять разговор, юноша тоже не знал. Он оказался в морально сложной ситуации: с одной стороны, понимал, что по его вине в Берлине исчез свет (хотя в этом убеждении все же были сомнения: вдруг это чистая случайность); с другой — чувствовал себя… сумасшедшим, а все происходящее казалось иллюзией. Для пущей убедительности он ущипнул себя за руку, но наваждение не рассыпалось. Лукас все так же ехал в такси, за окном мелькали мрачные берлинские дома, а ранняя мгла уже растаяла.

— Ночка выдалась неспокойной, — сказал водитель, бросив короткий взгляд в зеркало заднего вида. — Вы из какого района? Свет еще не появился?

Лукас с Естрель повернули головы.

— Пока не появился, — ответила молодая женщина.

— Я живу в Кройцберге. У нас к утру пропал. А поговаривают, что первым делом Кепеник без света остался. Вот говорил я, что неспроста власти о блэкауте-то кричали. Они же сами по телевизору предупреждали, чтобы мы водой запасались, продуктами, батарейками. Как только об этом говорить начали — я сразу консервов накупил, весь подвал ими забит. И воды вдоволь. Вам, кстати, случайно вода не нужна? Магазины-то скоро опустеют. — Он глянул через плечо, бросив заговорщицкий взгляд на Естрель. — Могу и генератор подогнать. Недорого.

— Нет, спасибо, — без особой вежливости отозвалась она. Сложно было не заметить, что она не отказалась бы от минуты тишины, но таксист продолжал болтать:

— Ну, если надумаете, вот мой номер.

Он достал из кармана мятый листок — скорее клочок бумаги, чем визитку, — и протянул его девушке. Та долго буравила его взглядом, а затем неохотно взяла, только чтобы водитель оставил ее в покое.

— Вдруг пригодится. Неизвестно, как долго еще света не будет. Поговаривают, это может на месяцы затянуться. Они ведь по новостям что несут: мол, кибератака. Да кому Берлин нужен-то? Небось, пока света нет, правительство грязными делишками занимается. А слышали про пятнадцатиминутные города? — Он вопросительно посмотрел сквозь зеркало на пассажиров. — Вот я думаю, они таким способом хотят их реализовать. Ограничить нас в передвижении. Слишком мы, по их мнению, роскошно и вольно живем. Вот и решили контролировать. А что, исчезнет свет — начнутся грабежи. Вон только вчера, за ночь, пока я тут по Берлину колесил, не раз видел, как группка мужиков квартиры пустующие обчищает. А что — двери не работают, замки открыты, камеры не пишут — бери что хочешь. И это всего-то через несколько часов после отключения. А что будет дальше? Скоро ведь и на заправках не заправишься. Пока, слава богу, от генераторов некоторые еще работают, но вы представьте, что будет потом, когда и они перестанут энергию вырабатывать. Полиция быстро доезжать до мест преступлений не сможет. Люди будут вынуждены сами себя защищать. Вот помяните мое слово: если все это надолго затянется, люди из Берлина выедут в ближайшие города, где свет есть… ну, те, кто сможет. А тут начнется такая жизнь для преступников — настоящий рай!

Так что вы придержите мою визитку. Может, все-таки понадобятся продукты или решитесь уехать из Берлина. Я-то и дизелем запасся. Поезда ведь тоже уже не все ходят. Город постепенно отрезается от внешнего мира. Это еще хорошо, что генераторы пока работают. У меня свекровь в больнице лежит, так если свет не включат в ближайшие часы — ее в Потсдам переведут. Там вроде как электричество еще есть. Все больницы эвакуировать будут — на генераторах долго не протянут. Вы, может, пока не ощутили этого хаоса, но, уверяю вас, как только станет ясно, что свет не появится, людей накроет настоящая паника!

И он долго еще говорил, но Лукас уже не слушал. Как только водитель упомянул больницу, он вспомнил о родителях. Он ведь так и не написал им, не сообщил, что не полетел с Йенсом в Барселону. Хотя, наверное, это и к лучшему. Мама, скорее всего, увидела по новостям, что творится в Берлине, и не так переживает, думая, что он сейчас в Испании. Лукас взглянул на бортовой компьютер, но с такого расстояния не смог разглядеть, сколько сейчас времени. Он уже давно должен был приземлиться — а значит, родители, возможно, волнуются, почему их сын до сих пор не вышел на связь. Особенно с учетом того, что в последнее время они тревожились за него больше, чем когда-либо. Жаль, что он не взял с собой телефон: неплохо было бы позвонить маме.

— …только и умеют, что на внешние атаки списывать. Никакая это не кибератака, говорю вам, — продолжал таксист. — Специально вырубили. То ли еще будет. Потом армию на улицы выведут и вовсе нас отрежут от мира. Думаю, эти пятнадцатиминутные города как раз тут и будут тестировать. Короче, в незавидном мы с вами положении. Вот увидите — через сутки я окажусь прав.

Таксист наконец умолк, и Лукас обернулся к Естрель. Она глядела в окно, затем посмотрела на него через плечо, пытливо вздернув одну бровь.

— Ты не могла бы дать мне свой телефон? — спросил он едва слышно. — Я хочу набрать маме.

Молодая женщина глядела на него так, словно он был испачкан чем-то мерзким. Неужели он успел ее обидеть? Или сказал что-то неуместное? Лукас быстро перебрал в голове все их немногочисленные разговоры — и не нашел ничего, что могло бы задеть ее или оскорбить. На самом деле они толком и не разговаривали, а кроме имени девушки и ее отношения к Ордену, он почти ничего о ней не знал. Только ее выражение лица не оставляло его в покое.

Впрочем, Естрель, похоже, уловила его смятение, ибо морщинки на ее лице разгладились, а презрительное выражение сменилось сдержанной холодностью. Она молча достала телефон и протянула его Лукасу.

— Связь плохо ловит, — подчеркнула она тем же холодным тоном.

Это ничуть не остановило намерений юноши. Он принял телефон и набрал номер матери. Гудков все не было слышно, и Лукас уже хотел было сбросить вызов, как из трубки донесся прерывистый голос Клары. Связь и впрямь была ужасной — постоянные помехи съедали обрывки фраз.

— Алло! А… вас не… шно!

Лукас придвинулся ближе к окну, надеясь, что это улучшит прием.

— Мама! Мама, это я! Мам? Ты меня слышишь?

В трубке вновь зашипело, режущие слух помехи мешали разобрать слова.

— Лукас?… ты?… правда ты?

— Мам, тебя плохо слышно! У нас тут в Берлине свет пропал и со связью что-то. Я не полетел в Барселону! Слышишь? Я не по-ле-тел в Бар-се-ло-ну, — повторил он протяжно. — Ты только не волнуйся за меня. Я остался дома. Со мной все хорошо.

— Лукас! Эрнст!… наш… в! Лукас!… ты? Где ты?… в Берлин…

Юноша зажал правое ухо пальцем, стараясь уловить обрывки. Лоб его сморщился от напряжения: он пытался вычленить смысл из искаженных фраз.

— Я не понимаю. Связь прерывается. Что ты хотела сказать? Мам?

Помехи усилились. Скрежет в трубке стал настолько громким, что Лукасу пришлось оторвать ее от уха. Экран мигнул, и в черном зеркале дисплея он увидел собственное отражение. Голос матери вместе с шипением исчезли. Он поднял глаза на Естрель, но та была занята мелькающими за окном домами и собственными мыслями. Нажатие на боковую кнопку ничего не изменило. Он попробовал удержать ее подольше — в надежде, что телефон просто выключился, — но тот не откликался.

— Кажется, он разрядился, — заключил Лукас.

Естрель повернула голову, нахмурив брови. Она опустила взгляд на экран и выхватила мобильник у него из рук.

— Не может быть, — только и сказала она. — Там было больше восьмидесяти процентов зарядки.

Она покрутила телефон в руках, понажимала кнопки — безуспешно. Аппарат превратился в бесполезную пластмассу, в подставку для чашки чая или, на худой конец, в зеркальце. Но на этом странности не закончились.

— Э… с машиной что-то не так, — донесся напряженный голос водителя.

Он вдавливал педаль газа, но машина медленно сбрасывала скорость. Дисплей, как и телефон Естрель, мигнул и погас. Сзади раздался резкий клаксон. Лукас обернулся — водитель черной машины гневно махал руками, но затем и сам с удивлением уставился на панель приборов. Его автомобиль, как и такси, по неведомым причинам терял ход.

— Да что происходит? — пробормотал таксист, с силой нажимая на газ, но мотор не отзывался. А когда двигатель заглох окончательно и машина замерла, он выругался и ударил ладонью по рулю. Вытащив ключ, он вновь вставил его в замок зажигания. Машина коротко пискнула, бортовой компьютер мигнул и снова погас, а стартер щелкнул в пустоту.

Они стояли посреди дороги. И не было ни малейшего намека, что машина снова заведется.

— Черт бы тебя побрал! — заорал таксист. Он потянулся к рычагу, открывающему капот, дернул его и выскочил на улицу.

Лукас прилип к окну. Все машины одна за другой глохли. Где-то вспыхнула аварийка, водитель в спешке выставил знак. Кто-то стоял с поднятым капотом, вглядываясь в нутро машины. Несколько машин все еще ползли по инерции. Автобус, шедший в попутном ряду, докатился до обочины и застыл. Немногочисленные пассажиры в салоне зашевелились, как муравьи, ошеломленно выглядывая в окна.

Над городом стелилась гнетущая, плотная тишина.

По телу юноши пробежала холодная дрожь, точно его коснулось чье-то невидимое морозное дыхание. Это, похоже, ощутила и Естрель. Она повернулась к нему с широко распахнутыми глазами, рот ее был приоткрыт в немом шоке.

— Ты тоже это чувствуешь? — спросила она.

Лукас сглотнул ком в горле и кивнул:

— Но… что происходит?

Естрель не ответила. Она открыла дверь и вышла на проезжую часть.

В салоне машины юноше вдруг стало по-настоящему страшно. Из-под капота доносились обрывки ругани таксиста: он никак не мог найти причину внезапной поломки. А Лукас чувствовал, как воздух наполняется чьим-то невидимым присутствием, как его окутывает животный страх. Оставаться одному больше не было сил.

— Достань мою коляску! — крикнул он.

Естрель не услышала. Она внимательно разглядывала небо.

— Эй! Помоги мне выйти на улицу! — снова крикнул Лукас, остро ощутив свою беспомощность.

Она вздрогнула, встретилась взглядом с юношей и быстро направилась к багажнику. Достала коляску, разложила ее и подкатила к двери.

— Быстро выбирайся, — скомандовала она, заглянув в салон.

Лукаса долго уговаривать не пришлось. Он сам хотел как можно скорее выбраться. Перебравшись в кресло, он развернулся и, подняв глаза к небу, обомлел. Он сам того не осознавая, ухватился за рукав Естрель — как за последнюю надежду.

Девушка одарила его презрительным взглядом, но, увидев и, возможно, почувствовав его дикий ужас, ничего не сказала.

Лукас был не просто напуган — он был ошеломлен осознанием, что это расплывающееся и пульсирующее облако, плывущее высоко в небе, — дело его рук. Этот живой сгусток тьмы раскидывал свои щупальца, поглощая энергию города. Он питался Берлином, высасывал из него последние силы и… РОС!

— Это… — прошептал Лукас, наблюдая за медленным перемещением облака.

— Демон, — договорила Естрель.

— Господи…

Она хмыкнула, скрестив руки на груди.

— Странно слышать это имя от того, кто призвал демона.

Лукас молчал, не оценив ее язвительности. В свое оправдание ему нечего было сказать.

— Эй, вы! Дальше ехать не получится, — послышался голос таксиста из-за машины. — Аккумулятор сдох. — Он захлопнул капот и вытер руки грязной тряпкой. — Так что придется вам самим… О, черт бы побрал! — вскрикнул он, только сейчас заметив, что творится вокруг.

Заглохшие машины застыли посреди дороги. Водители сбились в небольшие кучки и переговаривались между собой вполголоса — на их лицах читалась растерянность и полное непонимание происходящего. Кто-то показывал другим свой телефон, тыкая пальцем в погасший экран: связи, судя по всему, не было ни у кого. А значит, и дозваться спасателей не представлялось возможным.

— Да что здесь творится? — Таксист обвел улицу взглядом и со злостью швырнул тряпку наземь. Наступив на нее, он направился к толпе. — Эй! У вас тоже аккумуляторы отказали?

Пока все обсуждали неожиданное массовое разряжение техники, Лукас с Естрель оставались в стороне от зарождающейся паники. Они знали истинного виновника. Этот сгусток тьмы на глазах увеличивался в размерах. Он издал утробный рык — и с молниеносной скоростью исчез за крышами домов.

— Это очень плохо, — тихо, почти безнадежно, произнесла Естрель.

Что оказалось сущей правдой. Демон не просто выжрал всю энергию — он обрек многих на верную смерть, особенно тех, чья жизнь зависела от медицинских аппаратов. В больницах, в операционных залах творился не меньший хаос, чем на улицах, переполненных заглохшими машинами. Медицинские учреждения, заводы, магазины, сотовые вышки, заправки, водонапорные башни — все, что держалось на генераторах, в одночасье утратило последний источник энергии. Те немногие, кто имел вживленные импланты, помогающие перегонять кровь, умерли в считаные минуты от остановки сердца.

В век технологий, когда вся жизнь зависит от электричества, подобное происшествие было сродни апокалипсису. Теперь в квартирах не было не только света, интернета и телевизора, но и воды. И вот, когда у людей исчезли все блага, к которым они привыкли, тогда-то и вспыхнула настоящая паника. Причем она завладела не только простыми жителями, но и парламентом.

Ни депутаты, ни канцлер с президентом не знали причин исчезновения энергии. Они надеялись, что на электрических станциях все быстро наладится, но после того, как отказали даже генераторы, стало ясно: проблему быстро устранить не получится. В кибератаку верилось все меньше. Теперь важны были не причины, а последствия. Перед правительством стояла тяжелая задача — сохранить спокойствие и любыми способами вернуть в город электричество.

Пока в парламенте собиралось экстренное заседание, Лукас с Естрель мчались в сторону кладбища. Дорога заняла больше часа. К тому времени улицы города оживились. Люди выглядывали из окон, стояли на балконах, переговариваясь с соседями. Кто-то курил, наблюдая за парализованной проезжей частью, кто-то с сумками выходил из подъезда, садился на велосипед и ехал в неизвестном направлении.

У магазина Лидл Естрель с Лукасом стали свидетелями жуткой картины. Огромная толпа выстроилась у дверей. Работники, чтобы избежать давки, пускали людей по очереди. Внутри же помещение, погруженное во мрак, было переполнено покупателями, которые сметали с полок все, что только можно.

Многие в этот день вышли на работу лишь для того, чтобы сесть у черного монитора и дождаться указаний начальства. Полиция перешла в режим полной готовности. Она патрулировала улицы на велосипедах и лошадях. Некоторые жители Берлина, особенно те, что жили недалеко от парламента, собрались под его окнами в ожидании объяснений.

За короткое время Берлин превратился в серую зону. Город будто отбросило во времени на несколько столетий назад. И никто не догадывался, что причиной исчезновения энергии был юноша в инвалидном кресле.

Естрель толкала коляску так быстро, как только могла. К тому моменту, когда они добрались до кладбища, с нее градом стекал пот, а майка прилипла к спине. Лукас выглядел свежо — хоть и подавленно. За всю дорогу он так и не заговорил с Естрель. Он все думал о черном облаке и заглохших машинах. Судорожно пытался найти рациональное объяснение тому, что довелось увидеть и пережить. Вспоминал недавние новости, но не мог припомнить ничего, что касалось бы сбоев в энергетике.

Если исчезновение света еще можно было объяснить технической поломкой или той самой кибератакой, о которой говорил таксист, то как объяснить массовое разряжение аккумуляторов? Оставалось только одно объяснение — Орден Тени оказался прав. Именно его ритуал призвал демона, а значит, во всем случившемся виноват был он сам — Лукас.

Маленькое зерно сомнения бесследно исчезло из его сознания.

Он вспомнил родителей, Йенса с Мэрицей, Джесси... и на него обрушилось тяжелое чувство вины и собственной ничтожности. Как же скверно он обошелся с другом, удостоив его лишь короткого сообщения. Теперь у Лукаса оставалось одно утешение: Йенс с Мэрицей в Испании, где есть электричество — значит, не все так плохо. Однако это ничуть не меняло его вины. Что же он за человек? Это ему следовало погибнуть в аварии, а не Джесси. Так и не смирившись с действительностью, он превратился в жалкое существо, которое своими необдуманными действиями, своим эгоизмом не только втоптало в грязь дружбу с Йенсом, но и погрузило Берлин...

— Перестань, — вдруг прервала его мысли Естрель.

Он поднял на нее глаза, полные недоумения. Она уже вкатила его внутрь кладбища и остановилась, пристально всматриваясь в лицо юноши.

— Я… сделал что-то не так? — осторожно спросил он.

Здесь, в отличие от улиц Берлина, царило умиротворенное спокойствие. Ветерок тревожил кроны деревьев и тихо завывал среди надгробий. Его невидимые щупальца едва ощутимо коснулись лица Лукаса, взъерошили пряди волос.

— Ты смотришься слишком жалко, когда жалеешь себя, — выпалила она, не задумываясь, как сильно могут ранить ее слова.

И они попали прямо в цель — больно и беспощадно. Лукас не ответил, но почувствовал, как внутри оборвалась последняя нить самообладания. Естрель прикрыла глаза и тяжело вздохнула:

— Я ощущаю все, Лукас. Даже это. Ты не мог бы… поменьше чувствовать? Не так остро?

К лицу юноши прилила краска. Теперь в нем бушевала не только боль, но и уязвленная гордость. Он резко крутанул колеса и, не говоря ни слова, поспешил от нее подальше: близость с ней причиняла душевные муки.

— И куда ты направился? — бросила она ему в спину.

— Туда, где все началось, — холодно отозвался он, повторив ее же слова.

Естрель закатила глаза, скрестила руки на груди и проводила его взглядом — жалкое, но упрямое бегство.

Она догнала его у могилы Джесси. Юноша сидел в тишине, глядя на треснувшее надгробие. Рядом, на земле, где был вычерчен солью круг, зияло пятно мертвой, выжженной травы. Демон даже из растений вытянул живительную силу. Здесь до сих пор ощущалось тяжелое присутствие — будто нечто древнее оставило за собой шрам в ткани мира.

Лукас подавил подступающие слезы и сделал вид, что не заметил Естрель. Он подъехал ближе к могиле, провел пальцем по трещине и тихо произнес:

— Я просто хотел сказать ей, как сильно сожалею… и как люблю.

Хмурое лицо фрау Беринг немного смягчилось. Она поджала губы, сделала неуверенный шаг вперед, подняла руку, точно собираясь коснуться его плеча, но в последний момент остановилась. На ее фарфоровой коже вновь пролегли тонкие морщинки — следы невысказанных слов.

— Послушай, мне жаль…

— Ты права, — перебил ее Лукас, не отрывая взгляда от надгробия. Он продолжал водить пальцами по камню. — Я давно должен был перестать жалеть себя. Давно должен был двигаться вперед, но я все продолжал смотреть назад. Я жил прошлым. Знаешь, иногда трудно отпустить то, что причиняет боль. Не знаю почему. Наверное… — он криво усмехнулся, — такая вот у меня дурная натура.

— Пока ты не простишь себя, ты не сможешь двигаться дальше.

Эти слова вонзились в самое сердце. Лукас замер, точно пронзенный током. Медленно убрал руку, выпрямился и обернулся к ней, безмолвно ожидая продолжения.

— Ты должен кое-что понять, Лукас Хофнер, — добавила Естрель. — Судьбы как таковой не существует. Наша жизнь — это ткань из множества линий. И только ты сам выбираешь, по какой из них идти. Но у каждого пути есть конец. Джесси должна была погибнуть в той аварии. А ты… ты должен был остаться. И в ее смерти нет твоей вины.

Юноша хотел возразить — признаться, что именно его действия привели к гибели подруги. Но, вспомнив, что ни разу не упоминал при Естрель об аварии, задал иной вопрос:

— Но откуда ты знаешь про аварию?

Она не успела вовремя совладать с собой — ее смятение не осталось незамеченным.

— Ты… знала Джесси? — озвучил он свою догадку.

Естрель свела брови к переносице.

— Нет, — коротко ответила она, и в голосе ее дрогнула неуверенность.

Юноша уловил эту дрожь мгновенно.

— Твое лицо, — настаивал он, — еще в Ордене показалось мне знакомым.

— Это невозможно, — отрезала она.

— Но откуда тогда ты…

— Думаешь, прежде чем схватить тебя, Орден Тени не навел справок? — перебила она. — И не забывай про фрау Кнапп. Она, если мне не изменяет память, работает с тобой.

Ответ был более чем убедительным. Лукасу пришлось сдаться. Тем более что Естрель сама прервала разговор: ступив на газон, она подошла к выжженной траве, опустилась на корточки и провела по ней рукой.

— Это очень сильный демон, — отозвалась она, не поднимая головы. — В гримуаре было имя?

— Имя кого? — не сразу понял Лукас.

— Демона. Чтобы отправить его обратно, потребуется имя.

— Я... — Он нахмурился. — Не помню, что было в книге. Такое чувство, что, открыв ее, я перестал быть собой. И теперь половину... просто не могу вспомнить.

— Это вполне нормально для человека, не обученного магии. Ты потерял контроль, а гримуар этим воспользовался.

— Книга? — недоверчиво переспросил он. — Серьезно?

— А что тебя так удивляет? — Естрель поднялась и отряхнула ладони. — В каждую книгу автор вкладывает частицу себя. Это своего рода окно в душу создателя. Гримуар Пожирателя — не исключение. Он пропитан магией, а значит, почти живой. Он мог с легкостью прочитать твои истинные желания и подтолкнуть тебя к действиям. Что, собственно, и произошло.

— То есть… я был под влиянием книги?

— Был? — она усмехнулась, покачав головой. — Лукас, ты кое-чего не понимаешь. Ты до сих пор под ее влиянием.

Это было слишком сложно уложить в голове и уж тем более принять. Юноша уставился на Естрель с таким потерянным видом, что девушка едва сдержала усмешку. Он напоминал мальчика, узнавшего, что Святого Николая не существует и все рождественские подарки дарили родители.

— Магические связи просто так не обрываются, — проговорила Естрель с едва заметной улыбкой.

Но вдруг что-то в ее лице изменилось. Улыбка исчезла, взгляд потемнел, и черты заострились, точно ее настигло внезапное осознание.

— Ты должен кое-что понять, — сказала она уже куда суровее. — Исчезновение электричества — это только начало. Орден сделает все, чтобы вернуть миру привычную стабильность. Понимаешь, Лукас, все. Даже если для этого им придется кого-то убить.

Глаза Естрель вспыхнули темным светом — тем самым, каким озарялись глаза Альберта и Мэрицы. От этого взгляда по конечностям Лукаса пробежал леденящий холод.

— Поэтому, если ты знаешь, где находится гримуар, ты должен сказать мне. Чтобы избежать… ненужных жертв.

— Но я не знаю! — с жаром ответил он.

— И ты точно никому не служишь? — Голос ее звучал ровно, но в зрачках клубилась та же тьма.

— Не служу! Поверь мне, Естрель! Если бы я знал, где книга или у кого она, я бы давно отвел тебя туда. Но мне правда ничего не известно. Я бросил ее здесь. Это все, что я могу сказать.

Он чувствовал, как предательски дрожат руки: настолько зловещим был ее взгляд.

Естрель наконец смягчилась. Тьма ушла из глаз, оставив в них прежнюю сосредоточенность.

— Ладно, — тихо сказала она, поворачиваясь к нему спиной. — Куда именно ты бросил книгу?

Лукас осмотрелся. Он попытался оживить в памяти ту ночь. Вспоминал ритуал, как в панике отшвырнул гримуар и видел, как к нему тянулись черные щупальца.

— Туда, — показал он рукой в сторону дерева с крючковатым стволом и покатил к нему.

Естрель без слов пошла следом.

— Она должна была упасть где-то здесь, — сказал Лукас, обводя взглядом землю и кружа вдоль дерева.

Он склонился вперед, вглядываясь в траву под колесами. Но, как и следовало ожидать, книги не было.

— Я уверен, она должна была быть здесь, — повторил он, не желая сдаваться.

Естрель, обогнув дерево, принялась внимательно осматривать кусты. Она проверила каждый клочок земли, но гримуар точно испарился. Конечно, в глубине души она не особо надеялась, что книга по счастливой случайности окажется здесь. Ульрика обыскивала все кладбище еще ночью — и ничего не нашла.

— Естрель! — раздался голос Лукаса. — Подойди сюда!

Она обернулась и увидела, как юноша, выглядывая из куста сирени, машет ей рукой. На мгновение сердце у нее дрогнуло: неужели он нашел книгу? Девушка тут же подбежала к нему.

— Я думал, что мне показалось, — проговорил он возбужденно, — но вчера я чувствовал, что был здесь не один. Посмотри!

Он указал на влажную землю.

На рыхлом глиняном покрове четко отпечатались несколько следов. Носки ботинок развернуты точно в сторону, где проводился ритуал. А еще — сломанные ветви сирени, словно кто-то пробирался сквозь кусты, не особенно заботясь о скрытности.

Естрель встретилась с Лукасом взглядом. В его голубых глазах плескалась надежда. Он дрожал от возбуждения. Облегчение и прилив сил наполнили его изнутри. Он хотел верить, что найденные следы — ключ к разгадке.

— Они могут принадлежать Ульрике, — осторожно произнесла Естрель, сбивая волну его восторга. И в ее голосе прозвучала досада: она тоже надеялась на большее. — Или… все же ты прав. И за тобой действительно кто-то следил.

— Если это так, — медленно проговорил Лукас, — как нам узнать, кто это мог быть?

Естрель присела на корточки, прикоснулась пальцами к одному из следов и прикрыла глаза. Тело ее закачалось, как от порыва ветра. Дыхание стало глубоким, ровным. На лбу проступили капельки пота. Внезапно она распахнула глаза и резко вскочила, словно то, что ей открылось, потрясло до глубины души.

— Ты был прав, Лукас, — сказала она, едва дыша. — Эти следы не принадлежат Ульрике. Я почувствовала мужскую энергию. Кто-то был здесь. И не просто был, он наблюдал.

Глаза юноши расширились до размеров блюдец.

— Наверняка он и унес книгу! — воскликнул он. — Ты можешь сказать, кто это был?

Естрель покачала головой:

— Я ощущаю только энергетический след.

— И нет никакого магического способа отследить его?

— Есть, — ответила она, и в ее голосе прозвучала прохлада.

— Тогда почему бы его не использовать?

Она вновь покачала головой:

— Ты не понимаешь, как работает магия. Любое вмешательство требует… жертвы.

— И какой именно? — Лукас выпрямился, голос его дрожал от решимости. — Если нужно порезать руку или отдать кровь — я не против. Можешь хоть палец отрезать.

Естрель выдохнула и на миг прикрыла глаза:

— Крови недостаточно, Лукас Хофнер. Не в этом случае.

— А что тогда?..

— Для ритуалов такого уровня нужна ценная жертва. Чаще всего — это твое здоровье или близкого тебе человека.

Юноша замер. Слова Естрель никак не укладывались в голове. Мысль его, точно сломанный механизм, вновь и вновь возвращалась к одному. Когда до него наконец дошло, по спине прошла ледяная волна. Если каждое магическое действие требует платы... то какую цену заплатил он за свой ночной ритуал?

В изможденное тело вновь проникло липкое, гнетущее предчувствие.

— А мой ритуал… он тоже был… высокого уровня?

Естрель сложила руки на груди и отвела взгляд.

— Четвертого, — коротко ответила она.

— Это… это… — юноша запнулся, — что это значит?

— Всего существует пять уровней, — начала Естрель, не глядя на него. — Первый требует только веры. Это малая магия — словесная. Когда Бернхард захлопнул тебе рот — это и был первый уровень. Сюда же относятся заклинания, влияющие на несложные физические процессы. Например: зажжение огня, наслание сна, ускорение течения воды.

Второй требует веры и крови. Такие ритуалы обычно используют для привлечения удачи, денег или счастья. Любовные привязки, привороты — вся эта чушь тоже оттуда. А еще — если хочешь насолить врагу: наслать диарею или болезнь, но не смертельную.

На третьем уровне магия требует уже не только веры и крови, но и здоровья. Чаще всего твоего здоровья, ну или знакомого. А если не хочешь расплачиваться здоровьем, можно пожертвовать магической силой, только ритуал нужно провести правильно. К этому уровню относятся ритуалы, способные воздействовать на сознание, влиять на глубокие физические процессы, а также извлекать информацию из тонкого мира. Я не готова платить этой ценой, чтобы просто найти какого-то мужчину. — Она на мгновение умолкла, словно не хотела продолжать. — Но… есть способ без таких жертв. И мы его используем. Только… мне придется кое-чему тебя…

— Но ты не сказала, чем расплачиваются за четвертый уровень, — с отчаянием перебил Лукас.

Ее взгляд сделался опасным. В глазах вновь заклубилась тьма.

— А ты правда хочешь это знать?

— Скажи, — еле слышно выдохнул он.

Голос его дрожал. Он излучал целую бурю эмоций: страх, вину, надежду, ненависть к самому себе. Лукас догадывался, что станет ответом… но не мог вынести, чтобы это осталось в догадке. Ему нужно было услышать.

— Сюда относятся все ритуалы взаимодействия с тонким миром. И за четвертый уровень магия требует веру… кровь… здоровье и… — она опустила голову, — смерть.

Последнее слово, точно удар колокола, отозвалось в ушах. Сердце затрепетало в груди, как раненая птица в силках. Он задержал дыхание, стараясь не потерять контроль.

Отключение электричества теперь казалось мелочью на фоне той жертвы, которую, возможно, уже кто-то принес за него.

— Так мой ритуал… тоже имел цену? — прошептал Лукас.

Он посмотрел на девушку с надеждой. Он хотел, чтобы она солгала, чтобы сказала: «Нет».

Но:

— Да, — произнесла Естрель.

Юноша не сразу нашел, что ответить. Внутри него с грохотом рушился один мир, уступая место другому — зловещему и пугающему. С минуту он глядел на землю, ощущая, как подрагивают ладони на подлокотниках.

Наконец он осмелился задать следующий вопрос:

— Так… я умру?

— Нет. — Ее голос стал жестче. — Это пятый уровень забирает твою жизнь. Ты расплатился чьей-то.

Слова ударили как пощечина. Лукаса замутило.

— Рас..платился? — едва выговорил он. Юноша поднял на Естрель ошеломленные, полные отчаяния глаза. — Уже?

— Да, — спокойно ответила она и, снова взглянув на следы в земле, добавила тише, с ноткой искреннего сочувствия: — Ты просто еще не знаешь, кого отдал.