Не выходи из комнаты

Пролог

«В прошлом, те, кого любишь, не умирают»

– И. Бродский

2017 год

Освещая летающие в воздухе пылинки, солнечные лучи сочились в кабинет. Виктор прищурился, когда один из них попал ему в глаза. Мужчина в очках с черепаховой оправой, который сидел напротив, откашлялся, привлекая внимание парня. Видимо, Виктор снова отвлёкся.

— В прошлый раз мы говорили о ваших страхах, — сказал мужчина. — О чём вы бы хотели рассказать сегодня? Может, есть что-то, чем вы хотите поделиться?

Точно. Виктор до сих пор не рассказал о случившемся. Не смог сформулировать — слова то и дело застревали в горле, словно и сказать было нечего.

Хотя, вероятнее всего, дело в том, что он просто не смог заставить себя вновь пережить это. Не так-то просто заявить, что близкий ему человек умер. Виктор чувствовал, что это признание может снова его убить, хоть и понимал — это невозможно.

Виктор впервые дорожил кем-то так сильно, что перестал думать о себе. Внутри парень понимал, если бы не тот человек, он бы так и не сдвинулся с места. Раньше Виктор боялся лишь за свою безопасность. Думал, раз все остальные покинули его, он может постараться сохранить хотя бы свою жизнь. Ведь в нём ещё жила частичка каждого из тех, кто когда-то был рядом: звонкий смех, неуместные шутки, нравоучения, мягкость волос, блеск глаз — все эти воспоминания живы, но тускнеют с каждым днём всё сильнее. Но только не он. Он не стал воспоминанием. Он всё ещё слишком яркий, явный. Слишком близкий. Больше всего на свете Виктор не хотел, чтобы и он однажды стал лишь выцветшим на подкорке памяти воспоминанием. Без него Виктор бы вновь потерял смысл, оставшись наедине с выживанием ради выживания.

«Я очень устал», — сказал он. По крайней мере, ему так показалось. Однако когда психолог заговорил, Виктор уже не был уверен, что произнёс только последнее.

— Это из-за вашего друга?

Ещё пару дней назад Виктор не раздумывая ответил бы «да», но прямота вопроса поставила его в тупик. Парень нахмурился. Дело было не только в нём. Не из-за него Виктор оказался в этом кресле. И точно не из-за случившегося так долго не мог сесть в метро, чтобы просто добраться до этого самого кресла.

Это был уже третий приём у психолога, и многое успело поменяться с тех пор. Но проблема осталась, и заключалась она в бесконечном списке противоречий, страхов и мыслей, которые без устали сменяли друг друга. Виктору хотелось закрыть уши и хотя бы на секунду перестать думать. Вчера он боялся застрять в лифте, а сегодня того, что кот спал слишком неподвижно, и Виктор решил, что тот мёртв. Даже если он признает, что голова полнится больными мыслями, что тогда? Виктору казалось, что ничего не изменится. И в то же время он знал, что нужно хотя бы попытаться.

Вздохнув, Виктор сказал:

— Я думал, что дело в том дне, но сейчас понимаю, что всё началось намного раньше.

— Хорошо, тогда давайте начнём с самого начала.

Серый дом

«Когда так много позади»

– И. Бродский

2000 год

Долгое время Виктор искренне верил, что его принёс аист. Так сказала одна из воспитательниц, а старших, как правило, надо слушать, и верить им. Вот он и верил, ведь объяснить иначе, почему он оказался в детском доме, было трудно. Откуда-то же Виктор взялся. Родителей он не помнил, только этот серый дом. Хоть позже ему и сказали, что они погибли, но у него уже сложилось мнение, что их и не было вовсе. У всех были, а у него нет. Такой вот парадокс.

Виктор помнил, что ему не нравились голоса. Сначала ему казались противными голоса лишь отдельных людей — они были настолько громкими и злыми, что у мальчика звенело в ушах. Позже он стал не любить и голоса всех остальных, в том числе свой, особенно тот, что звучал в голове. Собственный Виктору не нравился даже больше остальных, поэтому он молчал. Правда, голос в голове всё равно продолжал говорить. Воспитатели называли Виктора «поздним», потому что в свои два года он совсем не разговаривал.

Жизнь в детском доме — череда повторяющихся, лоснящихся своей изношенностью событий. Взрослые вечно придумывали какие-то правила, а дети эти правила нарушали, и так по кругу. Лишь изредка в повседневную канитель вклинивалось что-то из ряда вон выходящее, но чем больше дней проходило, тем меньше Виктор замечал действительно запоминающиеся эпизоды.

Одним из таких ярких воспоминаний стала драка в детдоме, если её можно так назвать. Детский дом, кстати, был таким же, как и остальные подобные государственные учреждения в стране — обветшалым, тусклым, ничем не примечательным зданием с небольшой лужайкой и скрипучей площадкой, обнесённой забором. На заборе — граффити неразборчивых слов и кривых рисунков. Опять же, правила, уставы, своя жестокость тоже была присуща этому месту. Назвать его «домом» язык бы не повернулся, но Виктор смиренно выполнял всё, что говорили, потому что не знал, что может быть как-то по-другому.

В тот день били не его, что хорошо. Били сильно, что плохо. Это была воспитательница, Виктор запомнил только отчество — Вячеславовна. Звать её могли как Екатериной, так и Мариной. Он не помнил. Зато хорошо запомнил, как она лупила лопоухого рыжего мальчика. Вячеславовна любила свой ремень больше, чем их, детей. И каждый раз, когда кто-то ходил по нужде в штаны, плакал или бегал, она доставала ремень. В тот раз она так увлеклась, что, даже пустив кровь, продолжала хлестать мальчика по спине. Виктор стоял и молча наблюдал за этим, пока Вячеславовна не рявкнула, чтобы он убирался с глаз долой, иначе будет следующим. Тогда Виктор стал бояться не только её, но и вообще взрослых. А может, он боялся ремня. Бывает фобия на ремни? Он не знал. Но вид крови его точно шокировал.

Дети были не многим лучше взрослых. Старшие воровали еду и игрушки у младших, а младшие, ну, они ничего не делали. Виктор помнил вечное соперничество между детьми: за еду, за место, за внимание воспитательниц и людей, которые иногда приезжали из города. Сложно в такой обстановке оставаться безучастным, ведь все остальные делали это не просто так. Была какая-то причина. Поэтому Виктор тоже проявлял любопытство, протискиваясь между высоких старших в первые ряды, чтобы поглазеть. Однако ничего интересного в приезжих людях не было. Обычно они запирались в кабинете директрисы, куда потом приглашали одного из детей. После таких визитов дети выходили окрылённые, словно им разрешили пропустить тихий час или дали новые игрушки. Остальные злились. Виктор же просто не понимал.

Поводом для агрессии могло послужить что угодно: от неудачных шуток до случайных столкновений. Дети вообще редко осознают последствия своих действий. Добро и зло для них словно белое и чёрное полотно, посередине — ничего, никаких «за» или «против». Виктор был против идиотских правил, из-за которых детский дом был больше похож на тюрьму, нежели на дом, однако тогда он не знал, что он против. Виктор тоже был посередине этого «ничего» и просто подчинялся системе, чтобы быть не больше и не меньше остальных. Чтобы просто быть кем-то.

В один из дней снова пришли люди. Две супружеские пары. Одна из женщин так сильно вцепилась в руку мужа, что Виктор испугался, как бы она её не сломала. А мужчина глядел на всех исподлобья, оценивающе. Виктор тоже изучал их — как обычно повторял за остальными ребятами. Блестящие бусы женщины и дорогой костюм мужчины приковывали взгляды детей. Но именно этих людей Виктор видел в первый и последний раз. И уж точно не предполагал, что те, на кого он не обратил ни малейшего внимания, уже завтра заберут его, поэтому очень удивился, когда к директрисе позвали именно его.

В кабинете Виктор был лишь раз — когда приехал сюда. Ну, скорее всего. Он не помнил, но всех новичков сначала отводили туда, поэтому вряд ли он был исключением. Хотя как знать. Помещение выглядело незнакомо и, честно говоря, Виктор не хотел бы оказаться там снова. В кабинете стоял резкий запах духов, а некогда белые отштукатуренные стены буквально отваливались кусками. Около окна стоял массивный деревянный стол, на вид такой же старый, как и сама директриса. Виктор и не знал, что худший ремонт в здании был именно в кабинете директрисы, а не в душевой, где плитка лежала через одну — остальные давно отвалились и канули в небытие.

Женщина смотрела на Виктора, скривив напомаженные губы, пока незнакомые люди, сидящие напротив неё, тоже повернулись, разглядывая его, точно в зоопарке. Они не были ни молодыми, ни старыми, ни тощими, ни худыми. Хотя, в обычном мире их, наверное, можно было отнести к какой-нибудь категории, но Виктор мыслил иначе, по-детдомовски. Здесь общепринятые ярлыки размывались: у десятилетнего мальчика могло быть лицо старика, а у четырнадцатилетней девочки повадки трёхлетки. К таким относились с пониманием и некоторым уважением, потому что несвойственная для их возраста мудрость и отрешённость или наоборот — несообразительность и инфантильность указывали на тяжёлое прошлое (надобности рассказывать предысторию не было: все понимали это по собственному опыту). Кажется, между детьми по умолчанию шла гонка: чья история хуже. И даже в ней Виктор проигрывал, не помня ничего плохо или хорошего о жизни вне дома.

На серых лицах пришедших застыли неуверенные улыбки, словно это Виктор выбирал их, а не наоборот. Зато ему понравились их волосы: и у женщины, и у мужчины они были светлыми, как солнце на хмуром небе. Это делало их похожими, только цвет глаз различался. Они долго друг на друга смотрели, не произнося ни слова, а может Виктору это только показалось, и на самом деле прошло всего несколько секунд.

Молчание прервала директриса.

— Ну что, Витя, познакомься — это твои новые родители.

Виктору не понравилось, как она это сказала. Будто он каждую неделю менял родителей. Но кивнул. Вряд у него вообще был выбор. Позже Виктор часто будет ловить себя именно на этой мысли.

Так Виктор встретил Оксану и Влада и покинул это место.

В ядовитых насмешках и презрительных взглядах, которыми его наградили другие дети, пока он собирал вещи, было мало приятного. Но он молча принял их, ведь знал, что они завидуют. Потому что он бы тоже завидовал.

Не так хорошо

2000-2001 год

Виктор долго обживался и привыкал к новым людям и обстановке. Пытался держаться в тени: не попадался на глаза и ни с кем лишний раз не заговаривал. Привычки есть привычки, но на самом деле Виктору просто было страшно, что Оксана и Влад отправят его обратно. Боялся им не понравиться. Виктор совсем не знал как жить без чёткого расписания и привычных правил. Он терялся, не понимая, что можно говорить, а что нет. «А мой голос покажется им противным?». На самом деле с тех пор, как покинул детский дом, он не слышал ни одного режущего уши голоса. Наверное, это из-за отсутствия вечно кричащих воспитательниц. Также Виктор не знал, что можно делать, а чего нельзя. Когда Оксана спросила у него, что он будет есть на обед, тот совсем посыпался: «А что, можно выбирать?».

Не упрощала ситуацию и девочка, которая с порога заявила, что хотела сестру, а не брата.

— Это Есения. Твоя сестра. — нервно сказала Оксана.

Виктор обалдел. Не то чтобы он был против, но это оказалось неожиданно. Почему-то ему и в голову не приходило, что у него может появиться сестра или брат. Виктор занервничал. Слишком много новых людей для одного дня. И всем он должен был понравиться, хотя Есения, кажется, невзлюбила Виктора сразу.

Квартира была большая и красивая, их с Есенией комната ему тоже понравилась. Больше всего Виктора удивило количество игрушек, хоть все они и были девчачьими. Ему было без разницы. При виде новенькой (не везде сняли плёнку) двухэтажной кровати мальчик впервые почувствовал разочарование. Такие же были в детском доме, и Виктор не раз и не два видел, как дети с них падали. Один мальчик даже сломал себе руку, неудачно приземлившись ночью на деревянный пол. В силу своего возраста и роста Виктор всегда спал на первом ярусе, поэтому сейчас он предпочёл бы остаться там же.

Виктор улыбнулся, когда Есения прошла мимо него и забралась на второй этаж. Значит, ему всё-таки достался первый.

***

Первое время Виктор не ходил в детский сад и часто проводил время дома вместе с Оксаной. А вот Влада он почти не видел, а когда видел, они не разговаривали. Наверное, просто не знали о чём. Виктору нравилась эта тишина, потому что Оксана говорила, не замолкая. Немногим позже она, кажется, решила, что разговорить Виктора — её долг. И начала заваливать его вопросами. Виктор тщательно обдумывал ответы и часто юлил, чтобы казаться лучше. На второй день он уже воспринимал эти односложные диалоги как своеобразную игру.

— Ну, а плавать ты умеешь?

— Нет, но я быстро учусь.

— Какой цвет тебе нравится?

— Все цвета хорошие.

Виктор мог продолжать эту игру вечно, а вот Оксане она, кажется, не понравилась, ибо на третий день вопросы закончились.

Потом, видимо, она решила, что Виктор достаточно взрослый, чтобы оставаться в квартире один, пока Есения в садике, а они с Владом на работе. Виктору было весело с самим собой, да и сидеть в тишине было неплохо, поэтому он не был против. Правда, когда Есения гостила у родственников, а Влад с Оксаной задерживались на работе, Виктору становилось совсем не весело. В такие моменты он залезал на подоконник и часами выглядывал приёмных родителей во дворе. В голове постоянно возникали назойливые мысли: «А что, если они не вернутся?». Но они возвращались, а Виктор изображал, что всё это время играл с куклами, а не ревел около окна.

Потом Оксана и Влад решили, что пора. И отправили его в детский сад. Там Виктору понравился только компот из сухофруктов на завтрак и тихий час, потому что все дети в его группе воспринимали это время буквально и спали. В остальном всё было почти как в детском доме — дети везде одинаковые, просто здесь они были одеты немного лучше, а взрослые вели себя сдержаннее, потому что вечером за детьми приходили родители.

Если говорить честно, Виктору многое не нравилось. После смены места и появления родителей произошло действительно много перемен, но не все они были хорошими. Оксана и Влад требовали слишком много, а Виктор не успевал переключаться на новый лад. Ему не хотелось пользоваться привилегиями ребёнка, у которого есть родители: не хотелось играть на старой площадке во дворе, пока Оксана сидела рядом на скамейке, явно ожидая от него каких-то действий; не хотелось дружить с ребятами в детском саду и участвовать в утренниках, потому что это слишком страшно (именно тогда он узнал, что боится выступать перед публикой, какой бы она ни была); не хотелось ни с кем разговаривать. И он видел, как Оксана и Влад недовольным им. Наверное, они хотели другого ребёнка. Возможно, более активного или разговорчивого — таких в детском доме было хоть отбавляй.

Виктор плохо спал на новом месте, потому что пружина не впивалась в бок, и это было непривычно. А ещё потому, что, засыпая и просыпаясь, он думал, что сегодня его точно возьмут за руку и отведут обратно в серый дом со словами: «Заберите, он сломанный».

Есения так и вовсе постоянно дразнила Виктора и хвасталась, что скоро пойдёт в школу, в то время как он «малышня» и «занимается ерундой».

Но выбирать не приходилось, поэтому Виктор достойно исполнял свои функции. Или, по крайней мере, пытался.

Мужчины не плачут

2003 год

Виктор умел адаптироваться. Он так считал, потому что у него получалось неплохо угадывать, что от него хотят.

В садике у мальчика даже появилась подруга — Катя. Кате тоже нравилось играть с игрушечными лошадьми и молчать. За последнее Виктор уважал её больше всего. Впервые они с Катей заговорили только под Новый год, когда сидели рядом за круглым столом и трудились над поделками. Им нужно было слепить ёлочные игрушки из теста, и Виктор решил сделать два колокольчика, подумав, что это самый лёгкий вариант. Но не тут-то было: тесто постоянно рвалось и никак не хотело принимать нужную форму. Тогда вмешалась Катя. Она сказала, что нужно смочить тесто водой, чтобы оно хорошо липло. У неё получался красивый снеговик, поэтому Виктор считался с её мнением. И ведь правда получилось. С горем пополам, Виктор справился с поделкой и оставил застывать, чтобы позже раскрасить. Однако Виктор общался с Катей исключительно в детском саду, а вне его стен мальчик делал вид, что не знает её. Было как-то стыдно и страшно разговаривать с Катей в присутствии взрослых. Если Катя пыталась заговорить с Виктором после садика, он прятался за Оксаной, которая почему-то злилась из-за этого пустяка.

— Воспитательница сказала, что вы друзья.

«Никакие мы не друзья», — думал Виктор.

О дружбе он мало что знал, но почему-то был уверен, что их общение с Катей это что угодно, только не дружба. Вряд ли он умел дружить, его этому не учили. Виктор думал, что дружба — это навсегда, а навсегда — это ж очень долго. Он не хотел быть с Катей дольше нужного, поэтому и дружить не было желания. А потом Виктор и вовсе стал замечать, как мальчиков и девочек, просто стоящих рядом, обзывают «женихом» и «невестой». Именно так Виктор об этом думал — как о чём-то обидном. Ему не хотелось, чтобы про них с Катей говорили так же, поэтому быстро и безболезненно отстранился от неё, перестав приходить в «их» угол в игровой зоне. Угол, где стояли контейнеры, подписанные как «динозавры», «солдатики» и, конечно же, «лошади». Катя, кажется, не обиделась. Наверняка он не знал, потому что больше не разговаривал с ней.

Дома тоже было не всё ладно. Есения с каждым днём становилась всё невыносимее, что сложно было представить. После школы она то и дело убегала во двор играть с одноклассниками, а на избитую фразу Оксаны «возьми Виктора с собой» закатывала истерику. Виктору, конечно, хотелось погулять с ребятами постарше, ведь старшие вроде как крутые, но точно не через крики и визги, поэтому он не напрашивался.

Однажды Есения всё-таки уступила Оксане и взяла Виктора с собой в гости к подруге. Точнее, к подругам. К шумным девчонкам с писклявыми голосами. По лицу Сени сразу было понятно, что она от этой идеи не в восторге, однако вслух этого не говорила, а Виктор и не спрашивал. В принципе, Оксана тоже не спрашивала, хочет ли он вообще идти, так что Виктор просто плыл по течению. Ему не понравилось. Началось и закончилось всё на том, что девочки в упор его не замечали. Не то чтобы он хотел болтать с ними о новом выпуске какого-то журнала, но и чтобы так игнорировали его присутствие, тоже не хотелось. Виктор уже и не знал, чего ему хочется. Всё было не так.

Девочки, которых Виктор в голове прозвал по цвету волос (Русая и Брюнетка), включили какой-то фильм и уселись на диване в гостиной. Фильмы Виктору нравились, особенно если можно было смотреть не только те, которые подходили для его возраста, поэтому он сел на краешек дивана и радостно уставился на экран. Даже девчонки примолкли. Кассета с треском исчезла в проигрывателе и на телевизоре появилась заставка. На пятой минуте Виктор понял, что это ужастик. До этого он видел лишь один фильм ужасов и уже не помнил его названия, как и сюжета, но хорошо запомнил, как страшно ему сделалось тогда. Виктор сидел в комнате отдыха перед самым отбоем, когда туда зашли ребята постарше, зашторили окна, включили телевизор и почти полностью убавили звук, чтобы воспитательница не услышала, после чего уселись смотреть фильм. Вообще в детском доме можно было свободно смотреть только пару каналов, по которым шли либо новости, либо мультики (хотя старшие иногда отнимали пульт и включали криминальные хроники, пока одна из воспитательниц не замечала это и не выключала телевизор, а потом всё повторялось). Однако Виктор всегда боялся таких вещей. Помимо фильмов, ребята постарше любили рассказывать страшилки время от времени. Те истории отпечатались в голове в разделе «самое страшное». Он надеялся, что «Джиперс Криперс» окажется не таким пугающим, и продолжил смотреть, кусая ногти.

Телевизор искажался помехами и трещал, нагнетая атмосферу. Русая вскрикивала от каждого шороха, а Есения нарочно пугала её, после чего между девочками начиналась шутливая потасовка. Виктор же словно оцепенел, даже не моргал. Он был уверен, что из деревянного шкафа, который стоял рядом с пузатым телевизором, сейчас кто-то выпрыгнет. Виктор продержался недолго, от силы минут пятнадцать, и заревел. Сначала тихонько, чтобы никто не слышал, а когда стало совсем страшно, ушёл на кухню, где закрывал уши руками, лишь бы не слышать страшных звуков из гостиной. Виктор так и просидел до конца фильма, захлёбываясь слезами.

После фильма Есения, хохоча, зашла на кухню и резко остановилась, мигая широченными глазами, словно забыла о существовании Виктора. Наверное, так и было. Она быстро собралась, попрощалась с Русой и Брюнеткой, и они пошли домой. По дороге Виктор содрогался от всхлипов и еле передвигал ногами, а Есения как могла успокаивала его и даже обмахивала руками лицо, чтобы краснота сошла.

— Ну, пожалуйста, хватит плакать. Мама меня убьёт!

Виктор кивал и кивал, но слёзы не хотели останавливаться. В какой-то момент ему даже показалось, что они текут не из-за страха, а от обиды, которая душила его, не позволяя свободно вдохнуть. И одновременно с этим было стыдно, что из-за него им пришлось уйти.

На пороге их встретил Влад. Посмотрев на Виктора, он сразу же позвал Оксану. Есения враз поникла и нехотя поплелась на кухню, кинув на Виктора обиженный взгляд, говорящий: «Это всё из-за тебя».

— Что случилось? — спросил Влад, когда Сеня ушла.

— Ужастик смотрели, — опустив голову, выговорил он, чувствуя, что слёзы снова подступают.

— И что, было так страшно?

Виктор замотал головой.

— Почему тогда ревёшь? Мужчины не плачут.

Сначала мальчик подумал, что ему послышалось. Не мог Влад взаправду сказать такую чепуху. Вот же он, Виктор, стоит и плачет. Или Влад говорил о взрослых мужчинах? Но разве взрослые никогда не плачут? Виктор нахмурился и поднял мокрые глаза.

— Я же мальчик.

— Мальчики тоже не плачут.

— Почему? Разве это запрещено?

Влад свёл брови и прищурился. Он открыл рот и снова закрыл его. Виктор ждал. Даже богатое воображение не помогло представить Влада в слезах, поэтому мальчик почти поверил ему. Он аж забыл, что только что стучал зубами от злости и обиды.

— Вырастешь — поймёшь, — махнул рукой Влад.

А потом просто ушёл в комнату, оставив Виктора хлопать глазами. Внутри всё с новой силой вскипело от негодования. Почему-то такой непонятный ответ рассердил мальчика ещё больше, чем его отсутствие. У Виктора появились новые вопросы, а обида раздулась в груди, как воздушный шар. Как же он поймёт, если ему ничего не объясняют? А как надо вырасти: в росте или в возрасте? В какой момент всё станет понятно?

Виктор раскраснелся. Так и хотелось побежать следом и попросить объяснить, но вместо этого он бросился в комнату и хлопнул дверью. Всё казалось неправильным, каким-то не таким. Мальчик знал два мира: тот, в котором взрослые всегда правы, а мужчины не плачут, и тот, где взрослые жестокие и несправедливые, а мужчины ещё как плачут. И когда один из миров вкрадывался в другой, случался сбой. Виктор не мог понять, кто прав, а кто виноват, поэтому дулся на всех. От этого плакать хотелось ещё сильнее, но он продолжал думать о том, что ему нельзя. Даже если хочется — нельзя. Слёзы будто не услышали сказанное Владом правило и продолжали стекать по лицу, пока вдруг не закончились. Когда наволочку со Смешариками уже можно было выжимать, в комнату влетела Есения. Лицо у неё было пунцовое, светло-голубые глаза потемнели.

— Всё из-за тебя! Я тебя вообще не просила! — сказала она и залезла на второй ярус кровати.

Кажется, её слёзы тоже не слушались.

Не по правилам

2005 год

В июле произошло сразу две ужасные вещи. Первой неприятностью оказался день рождения Есении. На этот раз праздник не был обычным застольем с кучей еды, рюмок и незнакомых людей, хотя всё это тоже присутствовало. Сене исполнилось десять, первый юбилей, всё такое. В общем, отмечали с размахом, на даче. Второй же неприятностью стал приезд двоюродной сестры Есении по тому же поводу. Если по отдельности Сеня и Юля были ещё ничего, то вместе — что-то невыносимое. Им нравилось всячески доставать Виктора. Как-то раз они силой завернули его в одеяло так, что торчала только шея и голова и щекотали, пока он визжал, умоляя прекратить. Происходило это тоже на каком-то празднике и взрослые сидели на кухне. Музыка играла достаточно громко, чтобы скрыть его выкрики, поэтому Оксана отнюдь не скоро пришла на помощь. И Есении, и Юле тогда влетело по самое не хочу, но как только Оксана закрыла за собой дверь, история повторилась. И продолжала повторяться из раза в раз: вот он задыхается, потому что Есения прижала к его лицу подушку, вот он плачет от страха, потому что девочки рассказали ему страшную историю, вот он спотыкается и падает, убегая от Юли, которая хотела облить его холодной водой из шланга, вот он... Они постоянно выдумывали новые издёвки.

Обычно Виктора брали на дачу родителей Влада, только когда выдавались тёплые выходные. В деревне было здо́рово: много цветов, яблоня посреди огорода, смешной умывальник с кривым зеркалом и курицы в курятнике. Всё на даче было неплохо, кроме дедушки и бабушки. Оксана сказала их так называть, сам же Виктор знал, что они ему не родственники. Пожилые люди тоже это знали: от одного их взгляда Виктору хотелось лезть под стол. К нему присматривались, как к бездомному щенку на обочине — вроде жалко, но забрать себе не хочется. Виктор не знал о чём с ними говорить.

— Как учишься? — спросила бабушка Таня.

— Я только в сентябре пойду в первый класс.

Та не стала дальше пытаться вести разговор и переключилась на Есению, точнее, на «любимую внученьку». Виктору вроде и польстило то, что он казался старше, но радости это не прибавило. Хотелось домой.

Делать было нечего, поэтому Виктор сидел на диване и теребил край пледа. Оксана и Влад жарили мясо на улице и ждали прихода остальных гостей, оставив ребёнка на произвол судьбы. К его удивлению, рядом сел дедушка Толя (Виктору нравилось созвучие их с бабушкой имён) и положил себе на колени шахматную доску. До этого Виктор избегал разговоров с дедушкой, потому что тот ему казался каким-то угловатым и грубым: кустистые белые брови почти полностью закрывали глаза, а глубокие морщины исполосовали лоб, словно он постоянно хмурился.

— В шашки-то играть умеешь?

Виктор оживился:

— Нет, научите меня!

Мужчина хмыкнул, лицо у него вмиг разгладилось и уже не казалось мальчику злым. Расставляя шашки по доске, дедушка Толя объяснял правила:

— Ходим только по диагонали на соседнюю пустую клетку. Нужно перепрыгнуть шашку другого цвета, чтобы забрать её себе. Ходи первый.

Виктор облизнул губы и дотронулся до крайней шашки, но потом передумал и схватился за другую.

— Не-ет, дотронулся — ходи.

Такого в правилах он не слышал, но спорить с пожилыми было ещё страшнее, чем со взрослыми. Когда половина шашек были съедены, дедушка Толя взял свою чёрную шашку и переставил её через всё поле, съев сразу две белые шашки Виктора.

— Так же нельзя! — не сдержался Виктор.

Дед рассмеялся, забирая шашки.

— А это называется «дамка». Если шашка стоит на последней горизонтали, то может ходить на любое количество клеток.

Виктор почесал затылок. Почему нельзя было озвучить все правила сразу? Он совсем не понимал старших. В конце Виктор, конечно, проиграл, но когда дед протянул руку для рукопожатия, досаду как ветром сдуло. Мальчик крепко пожал руку, улыбаясь.

Гостей было тьма тьмущая — от тёти Вики, которая работала вместе с Оксаной, до соседки бабушки Тани. Все собрались в беседке, посадив Есению во главе стола. Виктору есть не хотелось — кусок в горло не лез. Когда начали говорить пятый тост, мальчик совсем заскучал. Днём на улице было не продохнуть — жара стояла невыносимая, а ближе к вечеру неожиданно поднялся ветер, и разбушевалась гроза. Виктор сидел в доме, играя в шашки с самим с собой под звуки музыки и шум дождя. Есения и Юля сидели рядом и рассматривали подарки, пока за окном вдруг не сверкнуло. Тогда они побросали кукол и начали носиться от одного окна к другому, чтобы посмотреть на вспышки молнии, и смеялись, когда гремел гром. Устав бегать, девочки уселись на диван.

— А ты знаешь о шаровой молнии? — спросила Сеня.

Юля хихикнула, прикрыв кривозубый рот ладонью.

— Чего? — мальчик отложил шашки.

— Это молния в форме шара, которая летает в воздухе, — приглушённо сказала она. — Говорят, что она может залететь в открытое окно, а потом... БАБАХ! — Есения громко хлопнула в ладоши.

Виктор щёлкнул зубами. Лампа у них над головами покачнулась от ветра и замигала, а потом раз — и погасла. Молния сверкнула ярче прежнего, разрезав небо очень близко. Виктор заплакал от страха. Ему хотелось как можно быстрее закрыть форточку, через которую проникал ветер, колышущий занавески, но тело у Виктора одеревенело. Есения и Юля радостно завизжали, когда вновь загремел гром. Юля потянулась к окну и открыла его нараспашку, высунув руки. Она весело смеялась, брызгая Виктора водой. Он ужаснулся. Разве им не следует как можно скорее отключить всё электричество и запереться? Неужели это было ещё одно правило, которое ему недосказали?

Лампа снова загорелась, но напряжение продолжало скакать, прямо как сердце у Виктора в груди. Он прижал к себе руки и лёг под плед, притворившись спящим. Даже сквозь закрытые веки Виктор увидел вспышки молнии и мысленно попрощался, когда в очередной раз грянул гром. Он был уверен, что шаровая молния убьёт его. Так он стал бояться грозы.

Учат в школе

В августе участь именинника постигла и Виктора, правда в этот раз обошлось семейным застольем без лишних людей. Виктору стукнуло семь. Казалось, ещё вчера он стоял на выпускном в детском саду, прощался с воспитательницами и мысленно скучал по любимому компоту, а уже через какие-то полмесяца Виктору нужно идти в школу.

С Катей Виктор так и не попрощался, но никого из них это не расстроило — к тому моменту у Кати появилось много подруг, с которыми она играла в фей, совсем позабыв о лошадях и приятном молчании.

Мысли о школе Виктора отчего-то будоражили. Это же так серьёзно, уже совсем по-взрослому! Виктор часто представлял своих умных одноклассников и то, как он садится в столовой куда захочет, а вокруг него толпа людей — он в фильме такое видел.

Подарку в виде букваря Виктор искренне обрадовался, потому что до этого его не учили ни читать, ни писать. То есть попытки, конечно, были, однако вместо букв Виктор видел только набор чёрточек. У Оксаны ужасно непонятный почерк. Виктор носился с букварём, как курица наседка, и приставал к Есении, чтобы она помогла ему разобраться. Первые два подхода не увенчались успехом, как и третий, после которого Сеня назвала его «неучем». Пришлось продолжать учиться самостоятельно. К концу лета Виктор освоил алфавит и уже мог читать по слогам, поэтому перед первым сентября он ни капельки не волновался.

Ровно до того момента, пока Оксана и Влад не привели его на школьную линейку. Виктору всучили огромный букет, который привезли с дачи, и поставили перед нарисованной мелом надписью «1А». Есения помахала ему рукой и убежала к своему «4А». Виктор сразу потерял её в толпе бантов и цветов и обречённо вздохнул. Воротник белой накрахмаленной рубашки больно натирал шею, а от нагретого асфальта исходил жар. Если бы не меловая надпись, Виктор бы решил, что его по ошибке поставили со старшими — сверстники были на две головы выше его. Спина уже болела от тяжести рюкзака, хотя кроме пенала и пары тонких пустых тетрадей в нём ничего не было, а нос начинало щипать от резкого запаха лилий. Когда заиграла песня «Учат в школе», Виктор понял, что сильно ошибался насчёт этого момента своей жизни. А когда из динамиков полилась «Дважды два – четыре», Виктор был готов разрыдаться от безысходности. Линейка длилась около часа, а ему уже хотелось бежать отсюда сломя голову, а ведь впереди было ещё одиннадцать лет, десять таких же линеек и песен.

Вообще тот год запомнился не столько школой, сколько постоянными ссорами дома. Влад и Оксана словно с цепи сорвались. И это даже не его снобизм, ведь Есения считала так же. На самом деле, Сене влетало ещё больше, чем Виктору. Наверное, такова участь всех старших. Если раньше Виктор мечтал о том, чтобы быть старшим братом, то сейчас точно передумал. Оксана отчитывала их за каждую мелочь: немытая посуда, грязная одежда, плохо сделанная домашняя работа, мятая форма. Казалось даже то, как Виктор сидел за столом, её раздражало. Оксане было очень сложно угодить.

Однажды Виктор захотел порадовать приёмных родителей, когда случайно наткнулся на поваренную книгу в ящике на кухне. Есения идею поддержала, и они вместе рассматривали яркие картинки, решая что приготовить. В итоге выбор пал на шоколадный кекс — для него требовалось мало ингредиентов, а выглядел он очень аппетитно. Времени ребятам хватило только на то, чтобы смешать ингредиенты и поставить кекс в духовку, потом пришла Оксана.

— Почему так палёным пахнет? — с порога спросила она.

Зайдя на кухню, она разразилась такой бранью, что Сеня даже попыталась заткнуть Виктору уши — это не помогло, он всё равно услышал каждое слово. Оксана злилась на то, какой беспорядок они учинили. Её голос то и дело срывался на разъярённый крик. Реакция была такой бурной, словно ребята причинили кухне непоправимый урон, хотя они просто не помыли посуду. Виктор так и хотел сказать, что они ещё не успели убраться, однако слёзы задушили его. Есения выглядела такой же ошеломлённой, но всё-таки показала на кекс. Выпечка тут же полетела в помойку.

— Марш убрались в свою комнату! Чтоб не подходили больше к холодильнику! Только продукты зря переводите!

Больше они ничего не готовили.

Рациональная часть Виктора знала, что Оксана не злая. Что всё, что она говорит или делает — «ради его блага». Ну, не совсем всё. Виктор был не настолько наивен. Характер у Оксаны действительно был очень вспыльчивый, и многие ссоры случались на пустом месте только из-за того, что они поступали не так, как она хочет. Но Оксана не могла быть злой. Ведь человек, который ухаживает за цветами, печёт блины по субботам и ходит в церковь по воскресеньям, который, в конце концов, усыновил ребёнка, обременив себя на всю жизнь, автоматически заслуживает место в раю вне зависимости от характера. Виктор всё это знал, но иногда просто не мог не считать её злой. Но ужасный характер — это же не приговор? Просто с Виктором они не сошлись. А может, наоборот — были слишком похожи. Говорят же, что противоположности притягиваются. Плюс с плюсом отталкивают друг друга. Вот и они отталкивали. Не повезло просто. Виктор вообще казался себе не самым удачливым человеком, но, пожалуй, так про себя думают все дети.

Влад был строг, но более лоялен. Его не интересовала посуда, он больше злился, когда Виктор позволял себе плакать, капризничать и просто вести себя «не как мужчина». В какой-то момент Виктор совсем запутался в том, что должен, а что не должен делать «мужчина». Ему казалось, что правила менялись именно тогда, когда ситуация становилась неудобной для взрослых.

Например, когда Виктор попросил купить ему новые кроссовки со светящимися вставками в виде молний, которые увидел на витрине, Оксана осадила его, заявив, что старые красные кроссовки Есении ему пока что впору, а значит, ничего покупать не надо. «Но они же девчачьи!» — резонно замечал Виктор. «Ничего подобного. Да и какая разница, это же обувь». Однако когда Виктор, скорее по привычке, чем из настоящего интереса, играл с куклами, а не с подаренными на Новый год пластмассовыми машинками, Влад качал головой и грозился, что повыкидывает это барахло (это он про кукол). В раннем возрасте Виктору не приходилось выбирать с чем играть. Игрушки есть игрушки, в конце концов. Влад был другого мнения.

— Прекращай этой девчачьей ерундой заниматься, ты ещё в дочки-матери поиграй.

А ещё они злились, когда Виктор на их вопросы «как тебе твои одноклассники?», «как дела в школе?» отвечал «никак», хотя это была чистая правда. Виктору с первого дня не понравилось место под названием «школа».

Совсем не understand

2006 год

Стоит ли говорить, что Виктор так и не смог полюбить школу? Скорее наоборот — отвращение росло с каждым новым учебным днём. Ранние подъёмы были сущей пыткой, но с этим Виктор ещё мог мириться, в отличие от ежедневной домашки, над которой он иногда сидел до ночи, потом не высыпался и так по кругу.

Виктор не понимал, почему Есения хвасталась когда-то тем, что идёт в первый класс, а потом так же говорила и про второй. И почему она тогда не упомянула, что во втором классе появляется английский язык. Виктор не уставал удивляться постоянным переменам. Сегодня они учились счёту на палочках, а уже завтра должны были говорить на другом языке. Виктору эта идея пришлась не по вкусу — у него и с русским-то было не всё гладко.

Корнем проблемы являлся не сам английский. Проблему звали Галина Николаевна — старая женщина в тёмных очках. Виктор совершенно не доверял людям, которые специально покупают очки не с прозрачными, а с затемнёнными линзами. Казалось, тот, кто скрывает глаза, скрывает не только их. В первый же день новая учительница задала учить две страницы слов и ещё десять страниц прописей. А Виктор-то наивно полагал, что они будут весь год изучать алфавит, а не освоят разом всю программу начальных классов. В общем, требовательная оказалась женщина.

По английскому он получил свою первую двойку. Оксану и Влада это решительно, и вполне ожидаемо, не устроило. Ещё бы. Раньше Виктор никогда не приносил плохих отметок. В первом классе их просто не ставили, а вначале второго Виктор начал ощущать ответственность. Когда он впервые получил «4», Оксана спросила, почему не «5», что поставило его в тупик. Виктор подумал: «А правда, почему? Не знаю». Он делал то, что говорили, и выполнял то, что задавали, а дневник всё равно почти всегда состоял из четвёрок. До той самой проверочной по английскому.

Галина Николаевна раздала листы. Виктору хватило одного взгляда на них, чтобы понять — ему конец. Буквы расплывались, превращаясь в околесицу. Местоимения, цифры, слова — всё вылетело из головы. Виктор не мог вспомнить, в какую сторону пишется английская «д», а в какую «б». Он огляделся по сторонам в поисках поддержки или какой-нибудь подсказки, но ничего, кроме склонённых над работами голов, не увидел. Тогда Виктор прибег к беспроигрышному варианту — скосил глаза в листок соседки по парте. Девочку звали Маша. Виктор ни разу не говорил с ней, хотя они сидели за одной партой с первого класса. Это было не важно, в тот момент Виктора волновало только то, что у Маши не было проблем с английским. Виктор увидел ответ на первое задание и быстро перекатал его в свой листок. Потом наклонил голову ближе, чтобы взгляд дотянулся до второго задания, но тут Маша сердито уставилась на него и отгородилась локтем — что за чертовщина? Возразить Виктор не успел: с его стороны по парте хлопнула рука. Галина Николаевна глядела на него поверх затемнённых линз и качала головой.

— Глаза не сломал, Афанасьев?

Виктор и тут не успел ответить, потому что учительница отобрала листок с двумя несчастными ответами и заодно прихватила дневник с края парты. Виктор так опешил, что до конца урока пялился в одну точку, не шевелясь. По классу прокатились смешки.

После английского Виктор увидел в дневнике жирного лебедя и замечание: «Списывал на уроке». Стоило тогда позлиться на себя и посетовать на то, что плохо подготовился, однако Виктор не чувствовал вины. Он злился на Машу. Соседка по парте называется. Вот пусть попросит у него что-нибудь, Виктор покажет ей где раки зимуют.

Правда перед Оксаной и Владом такой номер не прокатил, пришлось выслушивать длинный монолог про хорошее образование.

— Вот будешь двоечником — пойдёшь дворником работать!

Прозвучало так устрашающе, что Виктор забеспокоился. Неужели быть дворником так страшно? Ему не хотелось проверять, поэтому он до ночи сидел над этим английским, хотя, казалось, что это английский нависал над ним и ни капли не собирался облегчать жизнь. Ну, вообще, Виктор не от большого желания так усердно зубрил правила. Просто Оксана сказала: «Приду — проверю», а с ней шутки были плохи.

Оксана не церемонилась в вопросах школы. Ошибся в букве? Вырывай лист, начинай заново. Написал «Классная работа» вместо «Домашняя»? Вырывай лист. Запнулся при пересказе? Учи снова, через полчаса проверю.

В школе Виктор демонстративно игнорировал Машу. Правда это было сложно, учитывая тот факт, что они и раньше не разговаривали. Но Виктор не мог допустить, чтобы ей всё сошло с рук. И по итогу Маша таки заметила изменения, когда на английском Виктор сел с белокурой одноклассницей Сашей, а не с ней. Кажется, отличницу это даже задело. Саша удивилась не меньше — обычно она сидела с другим мальчиком, которого, кстати, тоже звали Саша. Но он уже неделю болел и не ходил в школу, поэтому Виктор смог спокойно занять его место. Однако гордился собой Виктор недолго. Когда учительница стала озвучивать оценки за проверочную работу, оказалось, что у Саши тоже «2». Виктор обречённо вздохнул. Ну что за напасть?

Я не лжец

Несладко ему жилось. В том же году Оксана и Влад позвали Виктора на серьёзный разговор. Вот так и сказали: «серьёзный». Такими словами попусту не разбрасываются. Это означало, что нужно готовиться к худшему.

Виктор сразу же стал вспоминать, где успел накосячить, но кроме одного прогула физкультуры в голову ничего не пришло. Значит, речь об этом. Но не тут то было. Зайдя на кухню, Виктор незаметно вытер вспотевшие ладони. За столом собрались все, включая Есению. «А она тут зачем?» — на всякий случай Виктор не стал спрашивать. Зато Оксана не ходила вокруг да около и сразу же предъявила:

— Почему ты не называешь нас «мамой» и «папой»? — она сцепила ладони в замок и выжидающе посмотрела на него.

Виктор опешил, а потом выпалил раньше, чем успел подумать:

— Потому что вы мне не родные.

Дело в том, что слова всегда следует тщательно обдумывать, даже если собираешься сказать чистую правду, даже самый очевидный факт. Виктор знал это, но тут не успел избежать фатальной ошибки. Людям зачастую не нравится слышать мнение, отличающееся от их собственного. Влад с Оксаной не были исключением. Ему, наверное, тоже бы не понравилось. Поэтому Виктор сразу почувствовал, какая реакция последует за его словами. Влад тяжело молчал, почти ощутимо. Его грудь медленно вздымалась, а глаза выглядели очень уставшими от разговора, который только начался. Виктор понимал его, ведь они оба знали, что случится дальше. Оксана почти сразу начала распаляться, о том, какой Виктор неблагодарный ребёнок, и что соседи им уже весь мозг проели этим.

Всё-таки в чём-то Виктор и Оксана были похожи. Её точно так же заботило чужое мнение. Оксана часто любила посплетничать. Можно было подумать, что у неё много подруг, ведь с каждой клиенткой, соседкой или знакомой продавщицей в магазине она могла разговаривать часами. Виктор всегда не понимал, о чём так долго можно говорить. Тем не менее, близких подруг у Оксаны не было. По крайней мере, Виктору так думалось. В разговорах с Владом Оксана нередко осуждала ту или иную незнакомую Виктору женщину. Обычно это подкреплялось фразами: «А она, слыхал, что сделала? А деньги откуда? Небось, кредитов выше крыше набрано». Влад участливо кивал и поддакивал в нужных местах. Со стороны наблюдать за этим было даже забавно. Но в отличие от Оксаны, Виктор волновался только о том, что о нём подумают близкие люди, а не какие-то там соседи.

Есения молчала, потупив взгляд в столешницу. Кажется, она тоже не уловила суть своей роли в этом разговоре. Виктор стоял на том же месте, не моргая. Его мозг активно работал, пока он сглатывал подкатившие слёзы вперемешку со словами, которые нельзя было говорить в его положении. Справедливости ради, Оксана и Влад тоже звали его по имени, а не сыном.

— Тебе плохо здесь живётся? — лицо у Оксаны побагровело. — Разве мы о тебе не заботимся? — и на выдохе добавила: — Бессовестный...

Это походило на игру в одни ворота, где мячом был Виктор. Только пинали не ногами, а словами. Несправедливость застряла в горле, Виктору оставалось только открывать и закрывать рот в попытках ответить. Он опять плакал, но заметил это, лишь взглянув на Влада. В его глазах читалось неодобрение, ведь «мальчики не плачут». От этого мальчик зарыдал ещё горше, испугавшись, что сейчас последует новая волна ругани. Виктор не переносил криков. В голове шумело так сильно, что хотелось закрыть руками уши. Непоколебимость правды трещала по швам, когда на него давили, обвиняя в такой чуши. Как он мог не плакать, когда его отчитывали? Как мог сохранять решительность, когда его заставляли делать то, чего он не хотел? Идиотские правила.

— Я не лжец! — выкрикнул Виктор в размазанную пустоту перед глазами и, развернувшись, убежал в комнату. Плакать при всех было стыдно.

Пока он, уткнувшись в подушку, прокручивал слова Оксаны, слёзы страха перетекли в слёзы обиды и злости, и Виктор решил объявить им бойкот.

— Вообще тогда никак вас не буду называть! Вы мне никто! — горячо шептал он в стенку, утирая мокрые щёки.

Со следующего утра Виктор начал использовать только безличные предложения, хоть тогда ещё и не знал, что они так называются. Сначала Оксана и Влад не замечали этого, но Виктор специально делал паузы вместо того, чтобы звать их по именам:

— .., можно я посмотрю фильм вечером? ... сказал, что он очень смешной.

— .., передашь мне соль?

— .., мне завтра в этой рубашке пойти?

— .., а что на ужин?

И кивал головой в промежутках для большей театральности. Через неделю Оксана не выдержала, а Влад, кажется, так ничего и не заметил.

— Господи, да называй как хочешь! — и, громко хлопнув дверью, ушла в комнату. Виктору так хлопать не разрешалось.

Он ощутил свою победу, но она была какой-то не такой. Виктор не почувствовал радости, когда всё-таки отстоял свою правду. Вот всегда так. Говорят: «Делай, что хочешь», но разве же это разрешение? Тем не менее, он снова стал называть их просто Влад и Оксана. Это ощущалось правильно и гораздо лучше, чем безликие «мама» и «папа».

Новая реальность

Если бы Виктора тогда спросили, что ему не нравится, он бы исправил вопрос на «что нравится», потому что «нравится» было намного меньше, чем «не нравится», — хватило бы пальцев одной руки.

В школе было скучно. Оксана говорила, что это оттого, что он ни с кем не общается, и Виктор был согласен с ней, но сказать легче, чем сделать. Попытки мальчика в общение заканчивались одним и тем же — отвращением ко всему и вся и желанием уйти. Виктор так и не нашёл друзей, зато нашёл в себе ненависть к зимним видам спорта. А точнее к физкультуре на лыжах. Виктор был готов пойти на любые меры, будь то поедание грифеля или засовывание листьев герани в нос, когда речь шла о лыжах. Виктор терпеть их не мог.

Во-первых, нужно было тащить с собой огромный пакет с лыжными ботинками и зимним костюмом. В придачу ещё эти лыжи, которые нельзя было оставлять в школе, поэтому приходилось носить их два раза в неделю туда и обратно, а жил Виктор отнюдь не рядом со школой. Во-вторых, учительница не водила их кататься в парк или вроде того — они катались исключительно вокруг школы. После пятого круга у Виктора начинало сбиваться дыхание, он весь потел, а в глазах плясали вспышки. Время на уроках физкультуры шло ужасно медленно. К концу занятий Виктору хотелось упасть в сугроб, но он боялся уже не подняться из него. А Влад ещё спрашивал, почему Виктор наотрез отказывается идти на секцию по борьбе или «хотя бы на футбол». Упаси Господь! Виктор ненавидел спорт.

Возможно, это была ещё одна причина, по которой у мальчика не было друзей. Во дворе ребята обычно играли в мяч, даже зимой умудрялись расчищать коробку и устраивать матчи. Виктору это было не интересно, а о чём кроме спорта с ними можно поговорить, он не знал. Вряд ли дети обычно думают о таком, но Виктор думал. Думал, что странно подходить к незнакомому мальчику или девочке и говорить: «Привет, я такой же ребёнок, давай поиграем в снежки, как идиоты, что ли».

Однако до какого-то времени Влад и Оксана всё-таки пытались записать его в кружок. Виктор относился к таким мероприятиям без особого энтузиазма и ходил на разные занятия просто, чтобы убить время и не расстраивать приёмных родителей. Виктор не задерживался надолго нигде, потому что всегда чувствовал себя не в своей тарелке: слишком грубый старик в шахматном клубе; слишком много людей в художке; в театральной студии Виктор оказался единственным мальчиком в группе, поэтому он запаниковал, отпросился в туалет и убежал домой; на робототехнике было скучно; а в музыкалку его просто не взяли — «данных нет». В общем, не получилось. Виктор решил направить свою энергию в учёбу, потому что оценки для Оксаны и Влада были важнее, чем грамоты и медали за соревнования.

Виктор немного завидовал Есении, потому что у неё никогда не было проблем с учёбой, а ещё она занималась танцами, и Оксана с Владом ходили на все её выступления. Виктору тоже хотелось, чтобы им гордились, но талантом, кажется, его обделили. Как и желанием этот самый талант искать. С общением у Есении проблем тоже не было, но то ли она доросла до какого-то особенно раздражающего возраста, то ли что. Девочек Виктор не понимал. Как бы то ни было, ежедневное зависание на телефоне начало бесить не только Виктора, но и всех остальных. Телефон висел на стене в коридоре, поэтому из каждой комнаты было слышно, что «Матвей из девятого класса нереальный красавчик».

— Положи уже трубку! — кричала с кухни Оксана. Виктор мысленно поблагодарил её и вернулся к учебнику.

Виктору совсем не хотелось учить параграф. Завтра на уроке его наверняка вызовут пересказывать, а у него в голове один только ветер. Виктор устало вздохнул и лёг на стол. После третьего зевка он понял — бесполезно даже пытаться. Тут-то на глаза и попалась книжка, которую Виктор на днях нашёл в шкафу. Огромный платяной шкаф, что стоял в коридоре, был точно волшебный — каждый раз, когда Виктор заглядывал в него, он находил что-то новое. Вещи не заканчивались, а будто даже появлялись. Чего там только не было: и зимняя одежда, и неопознанные кассеты, и стопки пыльных книг, и даже старые новогодние украшения.

А книга эта будто сама его нашла. Она упала с верхней полки, едва не шарахнув Виктора по голове. Ему понравилась обложка, поэтому он и притащил её в комнату. Виктор открыл «Котов-Воителей», и понеслась. Это было совсем не как в школе: на литературе он обычно клевал носом и вскакивал, когда очередь читать следующий абзац доходила до него. Он не слышал, как Есения отлипла от телефона и зашла в комнату, не слышал, как Оксана сказала ему ложиться спать. Только когда она зашла и выключила свет, Виктор опомнился. Время было позднее, но спать не хотелось. Щуря глаза, Виктор пытался разобрать строки, да так и заснул.

Утром Виктор еле разлепил глаза и сетовал на всю несправедливость мира, в котором школа начинается с восьми утра, однако плохое настроение и недосып как ветром сдуло, когда он увидел валяющуюся на кровати книгу. Виктор сразу вспомнил восторг от прочитанного и вскочил с постели. За неделю Виктор прочитал все книги из этой серии, которые только смог найти в шкафу. Иногда он не был уверен, что читает в правильном порядке, но это было и не важно. Потом он прочитал все книги ещё раз, а после этого начал искать нечто подобное в волшебном шкафу.

Учёба снова перестала его волновать, Виктор читал везде и всегда, из-за чего в школе у него появилась кличка «зубрила». Виктор не понимал, почему именно такая, ведь он читал не учебники с правилами, а истории про волшебные миры. Но одноклассники всегда казались ему глупыми, поэтому он не особо вникал. В дневнике всё чаще начало проскакивать замечание «Читал на уроке!». Забавнее всего было видеть его рядом с уроком литературы. Виктор лишь пожимал плечами, когда Оксана отчитывала его. Он ничего не мог поделать, ведь в мирах, о которых он читал, было гораздо интереснее, чем где-либо ещё. Он наконец-то почувствовал себя на своём месте. До этого ему вечно казалось, будто мир заканчивается. Он был постоянно чем-то ограничен: стенами квартиры, коридорами школы, детской площадкой двора, забором дачи, знаком выезда из города. Мозг отказывался воспринимать жизнь дальше этих воображаемых линий. Виктор вроде и знал о существовании морей и океанов, других стран и городов, неба и космоса, джунглей и пустынь, но это были лишь картинки в голове. В книгах эти картинки оживали, и Виктор представлял, что он путешествует по разным вселенным, а не сидит в комнате, которую делит с Есенией. Это ощущалось невероятно. Это было больше, чем просто бумага и чернила, шире, чем буквы и предложения.

Это был целый мир, не ограниченный правилами, законами, родителями, учителями, реальностью.

Проблемы десятилетних

2008 год

Поначалу Виктору даже нравилось празднование своего юбилея: Есения уехала в лагерь и не мешала задувать свечи, Оксана и Влад подарили книгу, и он был в восторге, потому что книги из шкафа всё-таки заканчивались. А ещё он почувствовал себя не по годам взрослым, ведь одноклассникам до сих пор дарили игрушки, а ему — толстенный сборник рассказов в твёрдой обложке.

И сам праздник прошёл почти гладко и на тот же мотив: дача дедушки Толи и бабушки Тани, шашлыки, торт, родственники, коньяк. Первые полчаса Виктору даже нравилось внимание гостей, да и двоюродную сестру Есении Виктор рад был видеть. Юля подарила ему огромную коробку, упакованную в бумагу с танчиками. Виктор вежливо поблагодарил её и положил коробку к другим подаркам. Без «группы поддержки» Юлю можно было даже назвать милой: она смешно корчила рожицы, когда родственники начинали говорить о ней, и постоянно вплетала цветы в тёмные косички.

Хоть Виктор и сидел с людьми, которые ему никогда не нравились, и которым, кажется, не нравился он, всё было нормально. Его посадили во главе стола и отрезали самый большой кусок торта. Но потом всё снова пошло наперекосяк.

— Оксана, можешь подать мне салфетку, пожалуйста? — попросил Виктор, стараясь не измазать кремом всё вокруг.

Мама Оксаны (которую по-хорошему следовало называть «бабушка») отвлеклась от разговоров с другими гостями и как-то презрительно на него посмотрела. Виктор старался избегать её взгляда — ничего хорошего от него можно было не ждать. Так и произошло.

«Я же сказал «пожалуйста», что не так?» — успел подумать Виктор.

— Почему он называет тебя Оксана? — вдруг спросила она. И понеслась.

— Беда с ним. Не знаю уже, что ему не нравится, — Оксана так и не передала салфетку и Виктор весь перемазался тортом.

Настроение тут же упало. На руках и на душе было неприятно и липко. Виктор не мог это больше слушать, поэтому ушёл из беседки в дом и от скуки начал разворачивать другие подарки. Под тихое тиканье часов, он заглянул в каждый пакет: игрушечный пистолет, конструктор, солдатики — чего-то такого он и ожидал. Без интереса посмотрев на всё это богатство, Виктор устроился в кресле и открыл новую книжку. Там же он и уснул. Никто так и не обратил внимания на отсутствие именинника.

***

Оказалось, что Есения предотвращала многие ссоры. Обычно она либо разряжала обстановку болтовнёй обо всём на свете, либо даже не по своей воле брала большую часть удара на себя. Виктор далеко не сразу это заметил.

Хоть у Сени и не возникало трудностей с учёбой, она всё-таки была «трудным подростком» по словам Оксаны. В одно из воскресений Виктор, как обычно, сидел в комнате и оттягивал неизбежное. Нужно было нести дневник Оксане на подпись, и Виктор морально готовился к нагоняю, потому что там красовалась размашистая тройка по математике. Учителя вообще любят плохие оценки ставить крупнее, чем хорошие. Когда тянуть было уже некуда, Виктор зашёл на кухню и молча положил дневник, не выдавая волнения. Оксана расписалась и посмотрела на него исподлобья, тогда то и хлопнула дверь — это Есения вернулась с танцев.

— Есения, иди сюда, — отчеканила Оксана.

Копошение в коридоре прекратилось. Они оба знали, что от этого тона ждать можно только худшего. Виктор незаметно подтянул дневник к себе и поспешил в комнату. И даже оттуда он слышал, как Оксана отчитывает Есению. Оказалось, что та не сдавала деньги на обеды уже несколько месяцев и вместо этого носила с собой еду из дома. Видимо Оксана каким-то образом узнала это от учителя, и теперь её гнев был неистовым. Виктору стало жалко Сеню.

— Куда ты потратила деньги?

— Никуда, — просипела Есения. — Я коплю...

— На что?

— Не скажу.

Голос Оксаны резал острее лезвия, но Есения так и не сказала, на что откладывает деньги. Виктору было любопытно, но он знал, что ему она тоже не расскажет. Про тройку никто даже не вспомнил.

Таких случаев было много, однако Виктор и не догадывался, насколько Есения облегчает ему жизнь. В лагерь она уехала на целых три недели, и каждый день казался настоящей пыткой. Оксана и Влад словно впервые решили основательно взяться за его воспитание и глаз с него не спускали. Виктор даже подумал, что это связано с его десятилетием, будто с этого возраста игра началась по-настоящему.

Влад учил Виктора чинить машину, если это можно так назвать. Виктору отводилась роль помощника, который должен был подавать инструменты, светить фонарём (и не дай бог он посветит неправильно) и наблюдать. В общем — принеси, подай, отойди, не мешай. Виктор так и не понял, как он мог научиться разбираться в машинах, опираясь на девиз «смотри и учись», но в целом его эта роль устраивала, потому что возиться с грязными деталями не особо хотелось. Оксана же следила за тем, чтобы Виктор прочитал все книги из списка литературы на лето, поэтому он должен был приносить ей читательский дневник на проверку.

— А то всякие глупости только читаешь.

Виктор ещё никогда так сильно не скучал по Есении.

Оценки - не показатель ума

2009 год

— Оценки — не показатель ума.

Это стало главным и единственным аргументом, которым Виктор успел воспользоваться, когда Оксана стала отчитывать его за очередную тройку по математике.

Досада гудела в груди, потому что математичка требовала от него невозможного. К тому же у всего остального класса тоже была тройка по этой контрольной, что помогало Виктору не чувствовать себя тупым. Оксану этот довод не впечатлил.

— Мне всё равно, что там у других!

Ну конечно, именно поэтому несколько дней назад, вернувшись с родительского собрания, она говорила, какая Маша Лебедева молодец, что учится лучше всех в классе. Та самая Маша! Маша, которая когда-то не помогла Виктору с английским, а потом и сама получила двойку. Теперь Маша была отличницей — спасибо дорогим репетиторам. Виктору сделалось вдвойне неприятно.

Оксана замечала только плохое, а на пятёрку за сочинение даже глазом не взглянула. Может, у всех взрослых появляется такая отвратительная привычка — видеть только плохое?

Виктор убеждал себя, что на самом деле не нуждается в чужом одобрении. Однако Влад и Оксана не подозревали о том, как Виктор гордился собой, когда они изредка роняли сухое «молодец» или «так держать». Изо дня в день он старался вытягивать оценки только чтобы услышать эти слова. А когда Оксана раз за разом не замечала достижений, руки опускались сами собой. Хотелось рвать и метать, лишь бы она похвалила его за эту несчастную пятёрку.

Виктор подумывал начать прогуливать уроки и перестать делать домашку назло Оксане и Владу, но хороший мальчик в нём кричал, что он не такой. Его бунт постоянно заканчивался, толком не успев начаться. И ему претило быть этим хорошим мальчиком.

Под горячую руку попала и Есения. Оксана наказала ей объяснять Виктору домашку.

«Приду — проверю!»

Сказать, что Сеня была не в восторге от этой идеи — ничего не сказать.

Дроби не хотели ни складываться, ни умножаться, ни делиться в голове, зато хорошо путались и бесили. Есения тоже выходила из себя, но её бесили не дроби, а Виктор.

— Какой же ты тупой! Тебя что делить не учили?

— Учили, — кивнул Виктор. — Но я ничего не понял.

С какими-то нечеловеческими звуками Есения всплеснула руками и ушла. Виктор тяжело вздохнул и упал на тетради головой, которая была забита не дробями, а таинственными мирами и магией. Там математика была никому не нужна.

Дверь в комнату снова открылась, и на стол с громким «бум» приземлилась толстая маленькая книжка. «Решебник за 5 класс», — прочитал Виктор.

На следующий же день его вызвали к доске.

— Витя, выходи к доске, — сказала математичка, даже не взглянув в его сторону.

Виктор не понял, что обращаются к нему, поэтому продолжил дописывать решение.

— Афанасьев! Проблемы со слухом?

По классу прокатились смешки. Виктор вздрогнул и посмотрел на Лидию Михайловну.

— Виктор.

— Что-что?

— Меня зовут Виктор, а не Витя, — с серьёзным видом объяснил он.

— А ещё как? — Лидия Михайловна заглянула в журнал. — Может Виктор Владиславович?

— Как вам удобно.

— Хватит паясничать, — лицо математички побагровело, и непонятно было, то ли она собиралась закричать, то ли засмеяться. Пришлось выходить.

Списать-то он списал, а вот что именно он не понял, поэтому в дневнике нарисовалась ещё одна тройка. Возможно, она там появилась не потому, что Виктор не смог внятно разъяснить решение, а из-за того, что «паясничал».

Ему не нравилось, когда его называли Витей. Однажды под окнами он слышал, как местные алкаши звали своего собутыльника таким же именем. Виктор даже не знал, что у его имени есть столько вариаций: Витя, Витенька, Витёк, Витяня... И все они звучали противно, поэтому приходилось объясняться.

Виктор устало вздохнул. Он вообще постоянно чувствовал себя уставшим и разбитым.

Выходя из школы, Виктор увидел, как одноклассницу забирают родители. Его удивило сразу два факта. Первый — что кого-то действительно в пятом классе ещё забирают родители, а второй — это то, как крепко обнимала мама свою дочь. Будто не видела её тысячу лет, честное слово!

Виктора вообще часто впечатляло, когда в других семьях некоторые вещи, а иногда и все, были совершенно другими. Было странно видеть тактильных родителей и их не менее тактильных детей. То, как они обнимались, иногда целовались и признавались друг другу в любви — для Виктора это было дико. Для Есении, конечно, тоже. Однажды они вместе застали такую сцену и переглянулись. Им нравились многозначительные переглядки.

Подобные вещи не приходят со временем. Тут не справилась бы фраза «вырастешь — поймёшь». Они либо есть, либо нет. И всё тут.

Как-то раз Виктор задумался, какого это говорить Оксане «я тебя люблю». Скорее всего, она бы решила, что он где-то накосячил. Да даже представлять это было до жути неловко. К тому же Виктор сомневался, что на самом деле её любит.

Виктору даже нравилось то, что они без слов знали, что ценят друг друга, ну или почти... или нет? Всё-таки иногда слова бы не помешали.

На сей раз, Виктор решил не оттягивать неизбежное, поэтому в прихожей сразу протянул дневник Оксане. Она вышла с газетой «Телесемь», скрученной в трубочку, и Виктор на миг испугался, что она даст ему по голове этой самой газетой, а он потом будет ходить и говорить всем, что «Смешарики по СТС будут в 7 утра». Но нет, она просто накричала и сказала не выходить из комнаты.

— Лучше не попадайся мне на глаза! Ты наказан.

Да уж, ни о каких «люблю» тут не было и речи.

Виктор достойно принял свою участь (ну, по крайней мере, не заплакал). Ему даже подумалось, что он начал привыкать к ежедневным взбучкам.

На Есению наказание не распространялось, поэтому она со спокойной душой ушла гулять, оставив Виктора в камере-одиночке. К вечеру он уже на стену был готов лезть от скуки. Виктор дочитал «Приключения Тома Соейра», а остальные книги он не додумался заранее принести из шкафа. Виктор буквально воспринял своё наказание, он слишком боялся и слишком злился, чтобы выходить из комнаты.

Гордость начала подводить его к семи вечера, когда в животе в очередной раз заурчало. Но он не был готов проигрывать битву. Тут на глаза попались жёлтые колокольчики из теста, которые он когда-то лепил в садике. «Тесто — это почти булочка». Виктор лизнул один — солёный. Тогда он надкусил его, но тут же выплюнул, боясь отравиться. Ещё через час в комнату проник запах жареной картошки с кухни и Виктор уже был готов наплевать на свои обиды, как вдруг его позвала Оксана:

— Иди ужинать! — крикнула она.

Дважды повторять не требовалось. Виктор всё-таки победил.

Современные технологии

Тот год особенно запомнился пополнением в семье. Совершенно новый, — как заявил продавец-перекупщик, — высокотехнологичный и просто шикарный стационарный компьютер, — всё это, опять же, с его слов.

А ещё появился какой-никакой интернет. Хотя он Виктору и не особо был нужен — ему сполна хватало встроенных игр. Он не замечал, как пролетают часы, пока учился играть в сапёра, косынку и Purble Place. Там даже были шахматы и шашки, в которые можно было играть с компьютером.

Правда, с появлением технологий в их доме также появился новый повод для перепалок. Доходило до драк с Есенией за мышку и клавиатуру: она хотела сидеть в социальных сетях и переписываться с подругами, Виктор — играть. Спустя ещё некоторое время Сеня допустила стратегическую ошибку, показав Виктору флеш-игры — схватки за компьютер перешли на новый уровень. В такие моменты нередко прилетали сильные оскорбления:

— Ты мне не брат, понятно? Я всё маме расскажу!

Виктор старался не поддаваться на провокации, знал, что она говорит это специально, чтобы задеть. Но было всё равно обидно. Каждый раз ссоры заканчивались тем, что приходила Оксана и запрещала подходить к компьютеру обоим, угрожая при этом перенести его в другую комнату. Приходилось при ней мириться и продолжать холодную войну, дуясь в разных углах комнаты.

Компромиссом иногда служили онлайн-игры на двоих. Это было весело, но обычно всё тоже заканчивалось разборками из разряда: «Мы опять проиграли из-за тебя! Да куда ты идёшь!». А ещё Оксана постоянно ругалась, что они слишком громкие. В процессе прохождения сложного уровня было нелегко держать себя в руках.

Вообще Виктор и Есения ругались часто, иногда просто до ужасного. Причины всегда находились: вещи сестры, занимающие большую часть комнаты, постоянное деление имущества, подколы и тупые розыгрыши. Это были глупые, пустые ссоры, но слова, произнесённые в их разгар, ранили совсем по-настоящему.

«Лучше бы родители выбрали не тебя»

«Отвали! Ты мне никто!»

«Надоел, хватит уже рыдать!»

Слова, переполненные ненавистью, били сильнее ремня. Почему-то Виктора они обижали больше, чем наказания Оксаны или Влада. Виктор хотел быть заодно с Есенией, быть командой. Тогда это казалось невозможным, а их разница в возрасте — непреодолимой. Она ведь уже такая взрослая, а он хоть и читал книги, но совсем не чувствовал себя старше.

Сеня быстро остывала и извинялась, Виктор всегда прощал её, а ещё извинялся сам в те разы, когда пытался ей как-то ответить. Но обидные слова не испарялись волшебным образом, а лишь откладывались в дальний ящик, с глаз долой. Перемирие на мизинцах работало лишь временно.

***

Учёба стала проще с появлением интернета. Во-первых, там можно было найти ГДЗ почти на любой учебник, да ещё и с видео-объяснениями, а во-вторых, запросы в браузере помогали найти ответ на любой вопрос. Правда, на любой! Виктор однажды ввёл: «Как понять математику, если я чайник» и обнаружил, что куча людей уже задавались подобным вопросом. Его это порадовало.

Не то чтобы его сильно волновали оценки, но с каждым годом Виктор всё меньше хотел становиться дворником. Его сковывало и раздражало чувство долга, поселившееся в груди. Он часто думал, что Оксана и Влад успели сто раз пожалеть о его усыновлении, мол, вот какой неблагодарный сын им попался. Поводов, чтобы гордиться Виктором, было ничтожно мало — разве что вторым местом в олимпиаде по русскому среди пятых классов. Так себе достижение.

Виктор не знал чем оправдать своё нахождение здесь, как доказать им, что он заслужил своё место. Из-за этого Виктор старался не получать плохих оценок в школе, чтобы очередной раз их не разочаровывать.

И всё равно этого было недостаточно.

Среди изгоев

2010 год

Примерно в шестом классе Виктор заметил, что стал агрессивнее. До поры до времени ему не было до этого дела, ведь он всё равно был не похож на одноклассников.

Считал ли Виктор себя лучше их? Может быть немного. Но скорее он просто считал себя другим. Его не интересовали машины, игры, заброшки, девчонки и бог знает что ещё — как остальных мальчиков. Даже если бы Виктор попытался, он всё равно не знал бы что сказать. Поэтому он всё время молчал.

Да и если бы вопрос стоял в том, чтобы быть странным или тупым, Виктор точно бы выбрал первое. Так он решил, когда впервые услышал, как одноклассники перешли от разговоров про игры до обсуждения девочек. Они говорили, что у Ларисы со второй парты лифчик просвечивает сквозь блузку, сопровождая слова насмешливым улюлюканьем. Потом одноклассники зашли дальше и стали между собой называть всю ту же Ларису шлюхой. Виктор так и не понял связано это ругательство с лифчиком, который Виктор даже обратив внимания, не заметил. Обычно Виктор вообще не думал об одноклассницах, и как позже выяснилось, именно поэтому он и считался странным. Подумать только! Тогда он и решил, что лучше будет странным, чем озабоченным. Виктор, конечно, кое-что слышал о половом созревании, но на себе его как-то не ощущал. Может это даже к лучшему — ему не хотелось становиться тупым.

А вот если разговора было не избежать, Виктор продумывал в голове темы и заранее заготавливал ответы вплоть до интонаций и мимики. Иногда ему хотелось перестать придумывать, но не получалось. Будто он по-другому не умел. Общение сразу начинало сыпаться, а он никак не мог сообразить, что сказать. Очень тупо.

Сложно объяснить, когда и откуда это взялось. Наверное, из детства. Всё идёт из детства. В детском доме от него требовали быть таким же, как все: не хуже и не лучше. Оксана и Влад требовали практически того же, только в их случае Виктор должен был соответствовать модели поведения идеального сына. Что бы это ни значило. У Виктора с этим пунктом явно были проблемы. Ведь пока остальные ребята играли футбол и ходили гулять, Виктор сидел дома.

Ему не хотелось быть как все, но хотелось быть со всеми. Такая вот проблема.

А ещё ему жутко хотелось сделать что-то именно потому, что он сам захотел, а не по чужой прихоти. Возможно, именно из-за этого и произошла та ситуация.

Конечно, иногда доходило до драк с тупыми одноклассниками и как следствие походы в кабинет директора, но с кем не бывает? В такие моменты Виктору нравилось чувствовать себя правым. После очередного родительского собрания, где Виктора отчитали за драку, ему так и хотелось с вызовом заявить Владу: «Ну что, я теперь достаточно веду себя как мужчина?». Но даже в голове это звучало совсем не круто.

В переходный возраст Виктор не верил. Оксана постоянно твердила ему про этот возраст, а угрозы про дворника перешли в стадию бандитов и так далее. Она уверяла, что это стрелялки сделали из Виктора монстра. Серьёзно, так и сказала: «монстра». Естественно, снова сыпались обещания отрубить интернет, ведь во всём виноват компьютер. Виктор уже не верил в эти угрозы, да и играл он не так много — всего по несколько часов после школы.

Играть он начал недавно, когда услышал (почему-то он часто попадал в такие ситуации), как ребята из класса обсуждают какую-то игру и собираются после уроков пойти к Пономарёву, у которого уже тогда была приставка и крутой компьютер. Тогда Виктор пришёл домой и начал устанавливать «Warface». А дальше как-то само затянуло. Подружиться с одноклассниками это не помогло: Виктору уже не хотелось и, в конце концов, он перестал думать об этом. Да и к тому же играть в «Как достать соседа» ему нравилось гораздо больше.

Но за тот случай ему было совестно. Маренов и Пономарёв — главные задиры класса обычно не обращали на Виктора внимания, но в тот день что-то переклинило в их не особо умных бошках и они с самого утра решительно донимали парня.

— Приёмыш, дашь домашку списать, а? — это был Пономарёв.

Виктор закрыл книгу, положив палец между страниц, и молча посмотрел на него.

— Тебе жалко, что ли? — подхватил Маренов. — Небось, мама за тебя её делает. Видно же, что почерк не твой. — Он ткнул пухлым пальцем в открытую тетрадь.

— А которая мама делает? — вклинился второй. — У тебя же их две. Или, погоди, ни одной? — расхохотался Пономарёв. Он был очень доволен своей шуткой.

Виктор сначала решил ничего не говорить. Подумаешь, вычислили, что он живёт с приёмными родителями и что с того? Но про две мамы шутка ему не понравилась. Виктор подскочил на месте, но вдруг испугался. У них было численное преимущество, к тому же, и Пономарёв и Маренов были выше его на две головы.

Тут Виктору на глаза и попался Саша Семёнов. Так уж получилось, что в классе было два нелюдимых человека — Виктор и тот Саша. Ходили слухи, что Семёнова избивает отец, потому что в класс уже два раза приходили из службы и забирали его на разговор. Вот Виктор сдуру и перевёл стрелки:

— Я может и приёмный, но меня мой приёмный отец хотя бы не бьёт. — И посмотрел на Семёнова, который тут же густо покраснел и сполз на стуле.

Сразу после того как слова сорвались с языка, Виктор пожалел о них. Обидчики мигом переключили своё внимание на Сашу. А тот и слова не смог промямлить в свою защиту, хотя донимали его так давно, что мог бы уже и научиться. Только позже Виктор подумал о том, что Семёнов ничего не отвечает, потому что всё, что говорят — правда, а если он начнёт перепалку, то сделает ещё хуже. От этой мысли стало не по себе.

С того дня Виктор ловил на себе до того злые взгляды от Семёнова, что мурашки бежали по спине. Вроде и хотелось подойти извиниться, ведь Саша-то ни в чём не виноват, он ведь Виктору ничего плохого не сделал. Но так и не набрался храбрости, потому что знал, что ничего хорошего не получится, если один изгой будет защищать другого.

Видимо Виктор и правда был плохим человеком.

Недостаточно крут

2011 год

Потом Виктор решил, что он уже достаточно взрослый и умный, чтобы принимать глупые решения. В общем, ему захотелось к своему уму добавить ещё и крутости. И не потому, что одноклассники уже хвастались своими успехами с девчонками, крутыми шмотками и телефонами. Просто захотелось.

Он увидел фотографию красивого парня с пирсингом во «Вконтакте» и подумал, что хочет также. Вооружившись перекисью и обожжённой булавкой, Виктор дождался, когда дома никого не будет, потому что не знал, насколько больно прокалывать ухо и сможет ли он сделать это тихо. Однако, даже убедившись, что никто не вернётся в ближайшие два часа, Виктор всё равно закрылся в ванной и стал настраиваться: сначала решал, какую мочку прокалывать, затем рассуждал надо ли ему это и только потом вспомнил, что у него нет никакого украшения.

В итоге он нашёл золотую серёжку-гвоздик в шкатулке Есении. Серьга была красивая, с маленьким блестящим камушком по центру. Уверенности сразу прибавилось.

Крови было много. Больше чем Виктор рассчитывал. Ровно, как и боли. Виктор закусил губу и, зажмурившись, вставил серьгу в опухшую мочку. Прибираясь в ванной, казалось, что он очищает место преступления. Но результат того стоил. Ему даже захотелось подстричься, чтобы волосы не закрывали уши. Но это было уже чересчур, потому что подстригаться Виктор не любил сильнее, чем любил свой прокол. Ещё с детства это мероприятие под названием «Что-то ты совсем зарос, иди ка сюда» сопровождалось долгими уговорами: «И так нормально», а потом скулежом: «Больно, очень больно, не тяни так!». Оксана не щадила ни Виктора, ни его волосы. И это человек, который работает в парикмахерской! Виктор ни за какие деньги не пошёл бы к ней на стрижку, если бы не был её сыном. Хотя он подозревал, что с клиентами Оксана более обходительна.

Сеня почти сразу заметила прокол. На удивление, она не закатила глаза и не попросила вернуть серёжку, а только спросила, больно ли было. Виктор ответил, что ещё как, чувствуя себя самым крутым человеком на планете.

— Тебе идёт.

Виктор ни капли не пожалел о содеянном; в школе он смотрел на всех свысока, по крайней мере, думалось, что все взгляды прикованы к нему. Он специально заправлял отросшую копну волос за ухо, чтобы серьга поблёскивала на свету.

В тот день как раз проходил ежегодный медосмотр. В школу притащились врачи: терапевт, стоматолог, невролог, окулист и так далее. Медосмотры, как и врачи в целом Виктору не нравились, но в тот день даже это не могло испортить настроение. Он вальяжно разгуливал по коридору, никуда не торопясь, чтобы задержаться на математику.

Медосмотры ему не нравились ещё и потому, что в прошлом году на таком мероприятии выяснилось, что у Виктора село зрение, о чём незамедлительно сообщили Оксане, дав ей ещё один повод огрызаться на Виктора и на компьютер. Пришлось отвоевывать и электронного друга и решение не покупать очки.

В общем, он встал в конец очереди и бездельничал, считая минуты до конца урока. Тогда вновь объявился дуэт Маренов-Пономарёв и, крикнув что-то про «пидорскую серёжку», они убежали вверх по лестнице, гогоча как ненормальные. Виктор не понял, почему серёжка сделала из него «пидора», но он вообще мало понимал тех, кого веселили издёвки над другими. Виктор стушевался от своих же мыслей, когда на глаза ему попался Саша Семёнов.

А вот Влад выразился куда яснее, когда Виктор вернулся домой, поэтому с уровнем крутости пришлось повременить.

— Это ещё что такое? А ну снимай быстро!

— Мне нравится! Почему Сене можно, а мне нельзя?

— Потому что ты мужчина.

Вот опять эта фраза. Виктор уже начал уставать от того, что он мальчик. Ему стало интересно, говорят ли девочкам такие вещи вроде: «Ты же девочка», он не слышал, чтобы Есении так говорили, но подозревал, что и такое бывает. Люди странные, постоянно придумывают какие-то неудобные правила.

Однако Виктор заметил улыбку на лице Влада, а в глазах у него плескалось веселье, словно он вёл какую-то игру. Что бы это могло значить? Виктор не стал спрашивать, потому что боялся ответа «вырастешь — поймёшь».

Рукопожатие на крови

2012 год

В четырнадцать лет изменилось многое. Например, Виктор получил паспорт. Кроме нелепой фотографии это событие ничего не дало, так что сразу к следующему.

Так случилось, что он поладил с Есенией. Не то чтобы они в одно утро встали и заключили мирный договор, закрепив его рукопожатием на крови. Просто помог случай.

Сестра постоянно ездила летом в лагерь, и этот год не стал исключением. Виктор думал, что она уже слишком взрослая для лагеря, но Сеня так не считала. Наоборот — она чуть ли не со слезами на глазах говорила о том, что это её последняя смена, ведь ей уже скоро восемнадцать и потом в лагерь не возьмут. Разве что в качестве вожатой.

Вернулась из «Огонька» Есения окрылённая, её будто подменили. Там она познакомилась с парнем, который свёл её с ума. Виктор не знал его, но догадывался, что он просто невыносим. Впрочем, как и Есения, поэтому они, наверное, и начали встречаться.

Сестра часами висела на телефоне, общаясь с ним, а когда Оксана упрекала её фразами из разряда «Ты будешь платить потом за телефон?», то Сеня занимала компьютер и сидела во Вконтакте, листая страницу так называемого Глеба. Вся эта ванильная фигня продолжалась несколько месяцев. Виктор даже начал задумываться, что у них действительно всё серьёзно, потому что несколько месяцев отношений на расстоянии в полтысячи километров — это сильно. Они вживую виделись меньше, чем в Скайпе. Но стоило Виктору так подумать как бесконечные звонки и уведомления прекратились. А заместили их рыдания и всхлипы. Значит расстались.

— Все мужики — козлы! — в один день заявила Есения. — Как я могла тратить на него время, пока он в своей Москве встречался с другой!

Виктор соглашался со всем, что она говорила, и за компанию осуждал незнакомого человека, впервые почувствовав себя на месте Влада, когда тот «угукал», пока Оксана рассказывала про непутёвую соседку.

Есения так яростно проехалась по Глебу, что Виктору оставалось радоваться, что тот в Москве (казалось, что сестра сейчас способна на что угодно). Он даже успел пообещать самому себе, никогда не становиться «мужиком», а уж тем более «козлом» и сделал мысленную заметку держаться от девчонок подальше. Будто до этого он делал как то по-другому.

После двухнедельных страданий по этому идиоту, Есения с головой ушла в учёбу — впереди её ждали экзамены и выпуск из школы. А ещё она успела начать изучать другой язык, потому что хотела после школы поступать заграницу. Виктор никогда не видел сестру такой увлечённой, но, честно говоря, новость о переезде пропустил мимо ушей. Можно сказать, не поверил.

Оказалось, что из них отличная команда. Виктор понял, почему так тянулся к сестре в детстве. Но раньше он и не подозревал, насколько ему не хватало общения с ней.

Иногда они болтали часами напролёт вместо того чтобы спать, а потом, когда глаза уже слипались, кто-то из них говорил:

— Пока.

— До утра.

— Пусть нам приснится...

— Мошкара.

Они даже не помнили, из какого мультика была эта фраза, но она так привязалась, что без неё Виктор не мог уснуть.

Ещё они стали часто прикрывать друг друга Оксаной и Владом. Если кричали на одного, второй приходил на помощь — смысла в этом было мало, но чувствуя поддержку, становилось легче справляться с эмоциями.

С сестрой Виктор впервые осмелился забраться на крышу заброшки. И хотя его ноги тряслись, а крошащиеся ступени не внушали доверия, было круто смотреть на город с высоты птичьего полёта.

Они стали проводить вместе почти всё время: иногда покупали сухарики и шоколадки, а потом прятали упаковки, чтобы Оксана не нашла; разбивали конфеты «Шипучка» об стенку, чтобы раскрошить леденец и съесть кислый порошок, который был внутри — так вкуснее, а ещё крали с кухни аскорбинки, которые покупала Оксана.

Зимой Виктор и Есения постоянно играли в снежки во дворе и лепили снеговиков, словно пытались вернуть совместное детство. А после этого Оксана не пускала их домой и оставляла в подъезде вместе с метлой, чтобы сначала отряхнулись.

Это были лучшие дни.

Они смеялись и дразнились, обсуждали одноклассников и учителей. Смотрели фильмы и готовили попкорн. Виктор рассказывал о книгах, а Сеня пересказывала серии любимого шоу и включала песни. Виктор не мог поверить, что раньше всего этого не было. И точно не верил, что когда-то это закончится.

Есения стала его единственным и лучшим другом. Бо́льшего Виктору и не требовалось.

Незваные гости

В тот день квартира была полностью в распоряжении Виктора и Есении. Влад вместе с Оксаной поехал в ресторан отмечать юбилей тёти, имя которой снова вылетело у Виктора из головы, но оно и понятно, ведь эту тётю он видел в лучшем случае два раза в жизни.

— Что б никого не водили, — напутственно сказала Оксана.

Ребята дружно кивнули, переглянувшись. На самом деле они никого и не собирались звать, зато вполне собирались накупить всякой вредной еды и есть её прямо в гостиной за просмотром фильмов. В общем, планы были грандиозные.

После финальных титров Виктор шмыгал носом и вытирал слёзы с лица. Они смотрели «Хорошие дети не плачут». Название словно бросало Виктору вызов, а он с удовольствием принял его и в самом начале зарёкся не плакать, но под конец не сдержался и зарыдал — фильм победил. Сеня сползла с дивана и ушла умываться, потому что на последнем саундтреке на слёзы пробило и её.

Распластавшись на диване, Виктор слушал шум воды из ванной и залипал в одну точку, думая о несправедливости жизни. Что это за мир, в котором умирают совсем маленькие дети, а не только старики? А ещё он начал искать у себя симптомы рака, но

кроме насморка и головной боли ничего не обнаружил.

Размышления прервал звонок в дверь.

Стоял поздний вечер, и они никого не ждали, поэтому Виктор поначалу даже принял звонок за звук из титров, но нет. В дверь продолжали напористо звонить. Сестра выскочила из ванны и схватилась за пульт, чтобы выключить звук на телевизоре.

Ребята испуганно переглянулись.

— Свет, — одними губами сказала Сеня.

Виктор спрыгнул с дивана и, трясясь всем телом, на цыпочках подбежал к выключателю. В темноте трель звонка дребезжала ещё более зловеще. Есения крадучись подошла к двери и посмотрела в глазок, а потом отпрянула так резко, что Виктор взвизгнул. Сестра махнула на него рукой. В дверь забарабанили то ли руками, то ли ногами — грохот резонировал по коридору. Оксана и Влад вечно твердили ни в коем случае не открывать дверь незнакомцам, поэтому, когда Сеня щёлкнула замком, Виктор был готов разрыдаться.

Сквозь звон в ушах он услышал диалог:

— Добрый вечер? — по голосу Виктор понял, что говорил молодой парень.

— Добрый, вы что-то хотели? — чересчур бодро поинтересовалась сестра.

Виктор стучал зубами, прячась за открытой дверью комнаты. Он был уверен, что их сейчас либо прикончат, либо ограбят или вообще всё вместе. А потом их бы прибила уже Оксана. Суетясь, Виктор стал осматриваться в поисках чего-нибудь для самообороны и на ходу придумывал, как спасти сестру.

Парень снова заговорил:

— Я, кажется, ошибся этажом, извините, — сконфуженно произнёс он.

— Ничего страшного.

Виктор молился, чтобы сестра как можно скорее закрыла дверь, но незваный гость спросил:

— А шестидесятая квартира на каком этаже?

— На следующем.

— Хорошо, спасибо! Извините ещё раз.

Как только дверь захлопнулась, Виктор подлетел к Есении на негнущихся ногах.

— Ты с ума сошла!? — завопил он, проверяя, что дверь закрыта. — А если бы это был маньяк?

Сеня рассмеялась.

— Он слишком красивый для маньяка, а ты трусишка.

Виктор юмора не оценил.

В ту ночь он никак не мог уснуть. Дело было не только в переживаниях, что в дверь снова позвонят, а из-за шума в квартире сверху. Музыка грохотала так, что люстра в их комнате покачивалась. Есения тоже не спала. Виктор слышал, как она ворочается и то и дело недовольно вздыхает.

— Как же они достали, — сказала она, спустив ноги на лестницу. — Пойду, попрошу их заткнуться.

Виктор смотрел, как она слезает с кровати и размышлял: то ли его сестра самый храбрый человек на земле, то ли самый тупой. Однако снова кидаться в истерику не хотелось — его и так уже заклеймили трусом. Поэтому, собрав всю волю в кулак, Виктор просипел:

— Я с тобой.

Он же всё-таки мужчина. Наверное...

Так они, в тапках и пижамах, поднялись на пятый этаж и по звуку нашли квартиру, из которой доносился звук. Есения позвонила в дверь с табличкой «60». Виктор остановился чуть позади, всеми силами пытаясь не выдавать своего страха, хотя внутри него всё кричало: «Нас убьют. Нас точно убьют».

Спустя очень долгую минуту дверь открыл рослый парень примерно одного с Есенией возраста. На голове чёрный ёжик волос, как у стереотипного гопника, которых Виктор представлял в голове, а рот незнакомца был такой широкий, что Виктор мысленно переобулся: «Нас сожрут».

Парень весело улыбнулся, обнажая кривые клыки. По раскрасневшемуся лицу Виктор понял, что он пьян. Страх усилился, и Виктор еле сдерживал себя, чтобы не схватить сестру за рукав и не побежать прочь.

— Сделайте музыку потише. Спать невозможно, — ровным голосом сказала Есения.

Тут они все услышали грохот: в глубине квартиры что-то рухнуло. У Виктора подкосились ноги.

Широкоротый незнакомец обернулся назад себя, когда на него налетел парень.

— О, привет, — сказал второй парень сестре, и Виктор понял, что это тот самый, который долбился в дверь.

Бритый переводил взгляд с Есении на своего друга, а потом внезапно остановился на Викторе, будто только сейчас заметил его присутствие. Наверное, так и было. Виктор машинально шагнул назад и схватил сестру за руку. Потом он вспомнил про своё зарёванное наверняка опухшее лицо и густо покраснел.

Парень снова посмотрел на Есению и сказал:

— Не хотите к нам? Мы тут день рождения друга отмечаем.

Сестра решительно замотала головой.

— Ну уж нет, спасибо. Вырубите музыку.

Парень на миг ошарашенно застыл, будто резко отрезвел, а потом кивнул. Он повернулся в сторону кухни и что-то крикнул, Виктор не разобрал из-за музыки, а потом всё стихло. Есения крепче сжала руку брата и развернулась.

Стремительным шагом они пошли домой, и Виктора захлестнул такой адреналин, что он ещё долго не мог заснуть, восторгаясь мужеством сестры.

Музыка продолжала звучать над ними, но уже гораздо тише.

Не бессмертный

2014 год

В девятом классе от Виктора вдруг стали требовать слишком много и слишком сразу.

Началась подготовка к ОГЭ, а он даже не мог выбрать предметы. К тому же, Виктор ещё не определился, пойдёт ли потом в десятый класс или нет. В его голове это выглядело так: если идти в десятый, то в девятом нужно сдавать те же экзамены, что и позже в одиннадцатом, чтобы было легче. А как он мог загадывать так далеко?

Вообще его жизнь тогда совершила кульбит, и мысли были заняты вовсе не экзаменами. Виктор стал так много времени проводить с Есенией и её друзьями, что совсем позабыл о сверстниках. Ведь зачем они нужны, если ребята постарше такие умные и крутые? Тот год был одной сплошной тусовкой: у кого-то на квартире, на заброшке, на даче у друзей. Менялись лишь декорации.

Виктор не пил и не курил, хотя в компании многие ребята делали и то и другое. Его опьяняла сама атмосфера и сплочённость тусовки, частью которой он стал. В детстве Виктор даже не мог такого представить. Ему нравилось слушать истории старших, перенимать фразочки и впитывать их опыт. Кто-то рассказывал про первую любовь, поездку заграницу, драку с гопниками во дворе, развод родителей, первый секс (тут Есения шутливо просила Виктора закрыть уши, а тот делал вид, что трещины в асфальте очень интересные), разбитое сердце, ссоры с родителями, сдачу экзаменов, обучение в автошколе и поступление в университет, а Виктор, слушая их, будто сам проходил через всё это. Казалось, что просто наблюдая, он и сам становился не по годам зрелым.

Есения пыталась брать максимум от последнего года в России и всё свободное от учёбы время проводила с друзьями, прихватив заодно и Виктора. Они сильно привязались друг к другу, даже Оксана с Владом это заметили.

— Шерочка с машерочкой, — смеялась Оксана, когда они возвращались с очередной прогулки.

Виктор и не задумывался о том, что будет, когда сестра уедет. Переезд всегда представлялся ему каким-то далёким событием, хоть Есения часто и говорила о нём. Она постоянно решала какие вещи брать, а какие оставить, ездила оформлять документы и учила иврит. Целый год после окончания школы она потратила на то, чтобы подготовиться к поступлению.

Беззаботное с виду время длилось ровно до мая, до экзаменов и пе́кла, которое нагревало асфальт и приближало знойное лето.

Проводя выходные за учебниками, Виктор был готов из кожи вон лезть, изнемогая от жары. Сборники с заданиями чаще использовались как веер, а не для решения задач. Не спасал ни лёд, ни старый вентилятор, играющий до ужаса тягомотную мелодию: «чшшш, чшшш».

В один из таких дней в комнату зашёл Влад и пару минут смотрел на пыхтящего над заданиями Виктора. А потом сказал:

— Собирайся, на озеро поедем.

Два раза повторять не пришлось. Запрыгнув в плавки, Виктор взял полотенце и нацепил очки-авиаторы. Готов. Уже через полчаса он сидел на нагретом солнцем сидении «Лады» и подставлял лицо ветру через открытое окно, пока Влад вёл машину по дороге.

Оксана была на работе, а Есения занималась с репетитором, поэтому на озеро они поехали «чисто мужской компанией». Для Виктора это было целое событие: он редко проводил время с Владом наедине, потому что тот постоянно пропадал на работе.

Даже спустя четырнадцать лет жизни под одной крышей Виктор не мог с точностью описать Влада. Он не знал, что тот любит, а что нет, не знал, как он познакомился с Оксаной и, в конце концов, не знал, почему они решили его усыновить. Когда Виктор задумывался о таких вещах, любопытство переполняло его изнутри, однако он никогда не решался заводить об этом разговор.

После работы Влад обычно садился смотреть спортивные программы, но Виктор не замечал, чтобы он увлекался каким-то одним видом спорта или болел за конкретную команду. Иногда казалось, что Влад смотрит матчи только потому, что это «по-мужски». Может, взрослые тоже иногда притворяются, чтобы соответствовать своему образу.

По своей натуре Влад был человеком мягким, но и строгим тоже мог быть. Например, когда речь шла о Викторе и его слезах. В остальное же время Влад не повышал голос, да и говорил намного реже той же Оксаны. В этом Виктор точно был похож на него. Парню однажды подумалось, что спокойный характер Влада уравновешивает вспыльчивую Оксану. Противоположности притягиваются и всё такое.

Виктор ощущал радостный трепет и немного волнение. Отчего-то он боялся, что Влад на самом деле не хотел никуда с ним ехать, а предложил только потому, что его попросила Оксана или что-то в этом роде. Виктор тряхнул головой. Это было не так важно, ведь больше всего хотелось окунуться в прохладную воду и на день забыть об учёбе.

Однако Влад, видимо, не так сильно уважал уютную тишину.

— Как дела с экзаменами?

Это уже был вопрос в духе Оксаны. Виктор повернулся к нему и сжал губы.

— Понял, сегодня отдыхаем. — И включил радио, где заиграли песни 80-х.

Виктор стал покачивать головой в такт, а потом услышал, что Влад подпевает. Повернувшись, он приспустил очки, чтобы убедиться: правда, поёт. Виктор так удивился и обрадовался тому, что увидел Влада с новой стороны, что, не сдержавшись, залился смехом. Не понимая ни слова по-английски (он так и не смог в нём преуспеть), он стал подпевать, выдумывая созвучные слова на ходу.

Людей на озере было много: кто-то устраивал пикник, кто-то загорал, а кто-то ловил рыбу. Они смогли найти свободный участок пляжа и скинули полотенца. Пот тремя ручьями стекал по спине, поэтому Виктор наскоро разделся и забежал в воду. Она оказалась холоднее, чем он предполагал, тем более при контрасте с нагретым телом. И всё равно было здо́рово.

Влад нацепил смешную кепку и остался на берегу. Виктор помахал ему, плескаясь у берега. Плавал он не уверенно и только по-собачьи. Сколько бы его не учили, он всё равно не до конца понимал технику. А ещё ему не нравилась неизвестность, которую хранили все водоёмы — непонятно что могло ожидать его под водой: водоросли, неприятное дно или что похуже.

Но тут Виктор осмелел: людей много, Влад рядом, а на улице жара — что может произойти? Он сделал несколько шагов дальше и уже хотел оттолкнуться, чтобы поплыть, как дно пропало из-под ног. Взяло и испарилось. Это было так неожиданно, что Виктор даже не успел ничего понять не то, что задержать дыхание.

Вода буквально проглотила его, будто засосала. Паника тут же накрыла Виктора похлеще водной глади. Он начал барахтаться, но конечности забыли такую функцию как «плыть». Перед глазами стали плясать пятна, Виктор успел подумать о том, что он слишком молод, чтобы умирать. За те несколько секунд, которые провёл под водой, Виктор пытался придумать, что не успел сделать за жизнь, но так ничего и не пришло в голову.

Виктора вытащили чьи-то руки. Он попытался вдохнуть, но тут же закашлялся. Снова видеть солнечный свет было странно, словно он провёл в глубинах озера месяц или больше.

— Виктор, кашляй! — кричал Влад, пока нёс его на руках. — Ну что ж ты так.

Влад сиганул в воду прямо в одежде. Виктор сжимал намокшую футболку, радуясь, что слёзы на его лице слились с озёрной водой. Он и сам не понял, почему заплакал: от страха или от кашля.

— Ну ты прямо как я, — рассмеялся Влад, когда они оказались на берегу. — Я ещё позже тебя научился плавать, и то меня Оксанка заставила учиться.

Виктора не меньше пения удивила эта внезапная откровенность, и он даже немного расслабился. Хотя смех Влада и вышел немного натянутым, а лицо у него было беспокойное, Виктор всё равно оценил попытку успокоить.

Виктор часто думал о смерти. Наверное, даже чаще чем другие люди. Думал о том, как именно может умереть: попасть под машину, разбиться на самолёте, утонуть (почти есть), на него могут напасть, тромб может оторваться и так далее и так далее. Виктор был согласен только на один вариант: умереть во сне. Очень недурная смерть.

О том, что почувствуют окружающие после его смерти, Виктор никогда не задумывался. Зато он думал о том, как сам отреагирует на чью-то смерть. Однажды он даже спросил об этом у Есении.

«Сомневаюсь, что на смерть существует «правильная» реакция»

А потом ещё:

«О чём ты вообще? Виктор, блин»

«Оладушка», — ответил он, пряча лицо за книгой.

Но только сегодня, сидя закутанным в полотенце, Виктор по-настоящему испугался собственной смертности. Его ведь могло не стать за какую-то минуту. Влад, наверное, чувствовал бы себя очень виноватым. Виктор точно не хотел такой смерти. Это как-то совсем обидно.

Обратно он всё равно ехал довольный, хоть и уставший. На улице уже стемнело. Виктор прислонил голову к стеклу и следил за полной Луной, которая гналась за их машиной. О произошедшем было решено не рассказывать Оксане.

И у них с Владом появился общий секрет.

Я тебя не бросаю

На экзаменах Виктор сдавал географию и информатику — самые лёгкие предметы. По крайней мере, так говорили остальные одноклассники. Виктор знал, что экзамены не сильно повлияют на его текущие оценки, но всё равно основательно готовился к ним. Он чувствовал, что должен хорошо учиться, ибо Есения окончила школу с отличием и таким образом завысила планку. Оксана и Влад ожидали от него таких же результатов по умолчанию и это напрягало. Отличником Виктор никогда не был, стабильное «хорошо» его вполне устраивало. Выше головы не прыгнешь, но Виктор пытался. По итогу экзамены он сдал средне. Середина была в его духе. Влад с Оксаной никак не отреагировали на это, потому что Виктор всё равно решил идти в десятый.

Тем временем переезд Есении стал более ощутимым. Он неизбежно приближался, а Виктор неуклонно продолжал игнорировать этот факт. В начале лета Есения получила языковой сертификат, и в прошлом месяце ей пришло письмо о зачислении в университет Израиля. Уже в конце августа она собиралась переехать туда, чтобы в сентябре начать обучаться журналистике в Тель-Авиве.

Когда в их комнате стало слишком просторно и почти не осталось вещей сестры, Виктор впервые осознал, что она правда уезжает. Хоть это постоянно обсуждалось и планировалось вот уже пару лет, Виктор всё равно не воспринимал слова сестры всерьёз.

«Валить отсюда надо», — как-то раз сказала сестра. Виктор тогда не понял, куда и почему надо «валить», даже сейчас он не вполне понимал её решение. Точнее, совсем не понимал.

Её желание переехать было таким сильным, что Виктор ощущал его почти физически. Он мог принять её стремление съехать от родителей, максимум — переехать в соседний город, но чтобы сменить страну? Нет, с этим он не мог смириться. И до сих пор не верил, что Оксана и Влад правда отпускают её. Наверное, они и сами не воспринимали затею с учёбой за границей всерьёз, пока своими глазами не увидели поздравительное письмо.

— Сдался тебе этот Израиль, — ворчал Виктор, пиная ногой разбросанные вещи.

— Так и скажи, что будешь скучать, — поддразнивала его сестра.

Виктор не отвечал. Он был по-детски обижен на Есению и ничего не мог с собой поделать. Она оставляла его одного. Бросала на растерзание Оксане и Владу. Так он и сказал ей.

— Я бросаю не тебя, а эту страну, — мягко ответила она. — Ты представь, сколько возможностей в мире, далёком от этой серости. — Есения мечтательно сжала футболку, которую собиралась убрать в чемодан, видимо уже представляя себя на берегу Средиземного моря. Подумать только! — Мы ведь постоянно будем созваниваться, да и на праздники я обязательно прилечу.

— Ну конечно, — саркастично отозвался Виктор.

О каких праздниках шла речь, когда на дворе было начало августа?

— Тогда приезжай на День знаний.

Сестра рассмеялась и потрепала его по волосам.

Виктора бесило всё: бесила безвыходность ситуации, бесили полные гордости взгляды, с которыми Влад и Оксана смотрели на сестру (на Виктора так не смотрели никогда), бесило своё тело и то, что он бесится из-за всего этого. Виктор чувствовал, как злость переполняет его и только и ждёт повода, чтобы вылиться наружу. Тело, кстати, бесило его больше всего: оно менялось и становилось неудобным. Виктору было невыносимо находиться в собственной шкуре. Волосы росли везде с какой-то космической скоростью, всё лицо обсыпало маленькими прыщами, а ещё он вечно потел! Это было кошмарно. Ещё и голос ломался. Виктор часто вспоминал то время, когда считал голоса всех вокруг отвратительными, но, оказывается, это он ещё не слышал свой полугрубый полусиплый голосок. А тут ещё и Есения со своим Израилем. Как бы Виктору ни хотелось, у него совсем не получалось радоваться за сестру.

А ещё Виктор боялся, что без неё всё рухнет.

Но если за все эти годы Оксана чему-то и научила Виктора, то это точно было враньё. Именно этот навык, а не что-то вроде «не чавкать за столом» или «мыть за собой посуду». Грамотно и реалистично врать — вот что Виктор умел. У Есении такой навык тоже был, даже лучше чем у него. Потому что по-другому жить было невозможно. Правда всегда сопровождалась руганью и криками, а удобная ложь помогала этого избежать. Виктор и Есения давно поняли, что это лучший вариант, потому что Оксана никогда не принимала и не пыталась понять ничего, что выходило за рамки её собственных взглядов.

На праздничном ужине перед отъездом сестры Виктор не смог проглотить ни куска — он тратил все силы на то, чтобы скрыть свою досаду и вымученно улыбаться, продолжая думать о том, как же хорошо он научился исполнять свою роль.

Прощание и приветствие

Тот тягучий, бесконечный год был наполнен событиями. В двадцатых числах августа Виктор вместе с Оксаной и Владом проводил Есению на самолёт. Он держался до последнего и держался вполне стойко, но когда Есения получила билет на стойке регистрации, не смог сдержать слёз и разрыдался как дурак. На этот раз Влад не стал его отчитывать.

Есения обняла брата, сама она еле сдерживала слёзы.

— Всё хорошо, мы скоро увидимся.

Виктор вновь ничего ей не сказал, продолжая злиться. Он знал, что ведёт себя совсем по-детски, но как же не хотелось терять сестру, когда они только недавно по-настоящему нашли друг друга. А казалось, что он именно теряет её, словно самолёт улетит вместе с ней далеко и навсегда. Боялся, что план сестры заключался в том, чтобы больше никогда не возвращаться в Россию. Мысль об этом была невыносима.

Парень даже подумал, что при таком раскладе им возможно и не стоило сближаться, ведь тогда и терять было бы нечего. Ещё какие-то два года назад Виктор бы и глазом не моргнул, узнав, что Есения уезжает. Наверное, в душе́ он бы даже обрадовался, ведь не пришлось бы больше делить комнату на двоих. Но сейчас от Виктора словно оторвали часть.

— Всё взяла, точно? Паспорт? — суетилась Оксана.

— Мам, как я, по-твоему, получила билет? — улыбнулась сестра.

— Точно, — выдохнула Оксана, прижимая руку к сердцу.

Прощаться было тяжело. Виктор снова заплакал, когда Сеня напоследок помахала рукой, прежде чем её поглотила толпа пассажиров. Сразу стало пусто, словно с её уходом пропали звуки, лица, и сам Виктор тоже пропал.

***

И вообще, почти все события того года негативно отразились на состоянии Виктора. Он вечно нервничал и кусал пальцы, не зная, куда себя деть. За что бы он ни брался — ничего не выходило. Книги читал между строк, учился спустя рукава, жизнь вдруг показалась лишённой смысла, хоть до этого она тоже не сказать, что была наполнена. Десятый класс — переходный момент, когда вроде экзамены ещё не скоро, но при этом уже нужно что-то делать, чтобы не оставлять всё на последний момент. Виктор подозревал, что так и поступит, откладывая мысли об учёбе в дальний ящик.

Но в середине октября произошло кое-что действительно хорошее. Влад пришёл с работы не один. Он работал врачом-ветеринаром в местной клинике и однажды принёс у себя под курткой рыжее, пищащее нечто. Нужно ли уточнять, что Оксана подарка не оценила?

— Ну и куда ты его припёр? Тебе на работе живности не хватает? Ну и страшилище, — она подпёрла щёку рукой и покачала головой.

Влад спокойно выдержал поток её нареканий, а потом отчеканил:

— Его принесли усыплять, просто потому, что он надоел своим горе-хозяевам. Я не стал брать грех на душу и убивать здоровое животное.

В тот момент в глазах Виктора Влад был самым крутым человеком на земле. Но так же Виктор знал, что этого не хватит для того, чтобы убедить Оксану оставить кота, поэтому он скрестил пальцы и ждал продолжения.

Оксана открыла рот, но Влад быстро перебил её:

— За пятнадцать лет работы я ни разу никого не приютил, потому что тебе не нравилось, что от них, — он показал на кота, — везде шерсть. Теперь тебе придётся считаться и с моим мнением.

— Вот нечего было и начинать, — заявила Оксана. — А дальше кто? Змею притащишь?

Влад почесал подбородок свободной рукой, кадык у него ходил ходуном. А Виктор подумал: «Я когда-нибудь научусь такой же выдержке?»

Котёнок был тощим, каким-то неотёсанным и жалостливо мяукал, словно не видел еды уже не первую неделю. У Виктора сжалось сердце. Он продолжал подглядывать за развернувшейся драмой через приоткрытую дверь. Как же он боялся, что Оксана выбросит котёнка.

Однако та лишь всплеснула руками. Это был хороший знак.

— Час от часу не легче! — подытожила она и ушла на кухню

Виктор встретился глазами с Владом и последний показал ему палец вверх. С улыбкой до ушей, Виктор побежал к компьютеру и включил Скайп.

«Сеня, ты не поверишь!»

Новый член семьи

Почему-то только в десятом классе Виктор в полной мере ощутил своё одиночество. Оно свалилось на него вместе с началом учебного года и с тех пор не проходило, словно неприятная царапина.

Виктор не общался с одноклассниками, а те уже и не пытались заговорить с ним; сестра уехала, а без неё Виктор уже не мог общаться с её друзьями. Как бы ни обидно было это признавать, но он никогда и не был одним из них. Виктор был лишь попутчиком, случайным прохожим в их компании. Многие ребята разъехались по разным городам учиться, а те, что остались, кажется, перестали общаться даже между собой, что уж говорить про Виктора.

А ещё он понял, что никогда не был нормальным подростком. Ну, в том смысле, в котором это обычно подразумевают. Виктор не фанател от футбольных команд, не интересовался музыкальными группами, у него никогда не было кумира и плакатов на стене. Парень утешал себя мыслью, что у него просто другой круг интересов, что однажды он встретит человека, которому будет нравиться то же, что и ему и у них будут общие взгляды на вещи. Но чем старше Виктор становился, тем сложнее было найти такого человека. Наверное, это потому что Виктор плохо пытался. Вернее, совсем не пытался. Своих одноклассников он изучил очень быстро, а чтобы узнать кого-то ещё требовалось приложить немалые усилия, ведь до него никому не было дела. Виктор был одним из полутысячи других учеников и, как оказалось, без собственной инициативы знакомые не появляются сами по себе. А желание Виктора обзавестись хотя бы одним другом быстро притупилось — казалось, это не стоит затраченных усилий пусть и теоретических. В общем, он остался один. Ну, или почти один.

У него по-прежнему был интернет и Сёма — так они с Владом назвали котёнка, который с каждым днём становился всё больше и пушистее. Оксана ещё месяц говорила им искать хозяев для кота. И поначалу они действительно искали: клеили объявления, писали посты в группу города, но никто так и не позвонил. Объявлений о поиске дома для бездомных животных было так много, что ещё одно просто затерялось на фоне остальных. Там были и коты разных расцветок, полов и возрастов и щенки: от редких породистых до дворняжек. И лишь единицы из них забирали домой. Виктору не хотелось отдавать Сёму в переполненный приют, да и кому-либо, честно говоря. Не все люди забирают животных с добрыми намерениями, иначе, откуда столько постов о брошенных на обочине кошек и собак?

Наверное, Виктор чувствовал ответственность за мохнатого. Сёма быстро освоился и почти не пакостил, хотя Виктору пару раз приходилось заметать за ним следы преступления и подклеивать обои, пока Оксана ничего не заметила.

Спустя ещё какое-то время Оксана и сама не заметила, как привязалась к Сёме: начала кормить его по десять раз в день, а потом и вовсе Виктор застал её за разговором с котом:

— Кто тут вредничает, а? — сюсюкалась она. — Есть хочешь, да, Сёмка? — Виктору пришлось закусить щёку изнутри, чтобы не засмеяться. В общем, кота оставили.

Как-то раз рыжий разбудил Виктора утром, когда тот чуть не проспал уроки. Будильник не сработал, либо Виктор его попросту не услышал. Собираясь в спешке, он даже не заметил, что Влада не было как обычно на кухне.

По дороге в школу Виктор задумался. Это было странно, ведь Влад всегда собирался на работу в то же время, что Виктор в школу. Они не изменяли негласным традициям и перед выходом постоянно смотрели по телевизору прогноз погоды и гороскоп на день.

Виктор решил, что у Влада просто выходной и не думал об этом весь день. Вплоть до вечера, когда Влад не вышел на ужин.

— А где Влад? — мимолётом спросил Виктор у Оксаны, которая мыла посуду.

Ему не понравился взгляд, которым она наградила его, словно он ляпнул какую-то чушь. Это насторожило ещё больше.

— Заболел, — сухо ответила она.

Виктор удивился, потому что Влад никогда не болел. Он же сам врач, хоть и ветеринар. Сёма будто услышал то, что Оксана не договорила, и жалобно мяукнул под столом. Виктор кинул ему кусочек котлеты и почесал за ухом.

Тут и началось.

История болезни

Заболеть можно по-разному. Виктор помнил несколько случаев, когда ему казалось, что это — конец. Но «это» была лишь ангина с температурой под сорок градусов и сильными галлюцинациями. Состояние, когда сон превращается в бред сумасшедшего и сливается с реальностью в одно размытое ничто. Неприятно, но Виктору хватило недели, чтобы поправиться. Хотя нечто приятное в болезни всё же было. Виктор вспомнил, что когда он сильно температурил и отключался из-за жара, Влад и Оксана по очереди протирали его влажными полотенцами, а потом держали на руках. Виктору так понравилось лежать в объятиях, что потом он грустил, ведь почти не запомнил этого ощущения. Вот почему всегда так?

Ещё была ветрянка — вещь ужасная, но тоже терпимая. Оксана постоянно кричала на Виктора, когда тот лежал под одеялом сплошь в зелёных пятнах и пытался незаметно почесать то тут то там. Он чувствовал себя Гринчем, потому что заболел ветрянкой прямо под Новый год и за праздничным столом сидел в боевом раскрасе. В ветрянке на Новый год тоже были свои плюсы: никого из родственников с их детьми не позвали, дабы не заразить, а потому Виктору не пришлось терпеть их нравоучения. А Влад тогда сказал, что это даже хорошо, что Виктор переболел ветрянкой в детстве, потому что взрослые хуже её переносят. Хоть где-то повезло.

Однажды Виктор подхватил ротавирус — это было хуже, чем ангина и ветрянка вместе взятые и ещё умноженные на сто. Виктор снова бредил, его рвало таблетками, которые нужно было принимать, чтобы стало лучше, и никак не мог выбраться из этой петли. Тогда даже Оксана выглядела чересчур взволнованной и хотела вызвать скорую, а Виктор старался как можно дольше задерживать лекарства в себе, чтобы никакие врачи не приезжали. Утром Виктору стало лучше, а вот всех остальных наоборот подкосило — заразил.

Вообще Виктор болел обычно редко, но метко. Он запросто мог пересказать историю всех своих болячек, а вот чтобы болела Оксана или Влад Виктор никогда не видел, ну, кроме ротавируса и то они быстро поправились. Поэтому Виктора так удивил тот факт, что Влад не вышел из комнаты ни через день, ни через неделю.

Оксана пыталась это скрыть, но было видно, как сильно она переживает. Она возвращалась с работы изнеможённая и сразу уходила в комнату. Иногда забывала готовить, приходя домой только с пакетом из аптеки. Продукты в холодильнике портились, на столе оставались грязные тарелки. Виктор подумал, что Влад заболел ветрянкой или вроде того. Взрослые ведь хуже справляются с такими болезнями, вот Влад и отлёживается.

Виктор не жаловался, он и сам волновался. Помогал по дому, осваивал готовку и старался не мешаться под ногами, чтобы не провоцировать и без того нервную Оксану.

Когда он рассказал об этом сестре по «Скайпу», та поджала губы и заверила Виктора, что Влад скоро поправится. Видимо, для неё затянувшаяся болезнь Влада не стала новостью. Возможно, Оксана ей уже звонила. Однако чем конкретно Влад заболел, не знала и Есения. Это было самое странное, особенно вкупе с тем, что Оксана не разрешала Виктору зайти в комнату. «Он спит. Не надо его тревожить». Будто Виктор собирался разгадывать с Владом шарады и разыгрывать партию в шахматы.

Когда прошла ещё неделя, Виктор был уже не шутку обеспокоен его состоянием. Вернувшись со школы, когда Оксана была ещё на работе, Виктор заметил, что дверь в их комнату приоткрыта. Он тихо скинул рюкзак и вошёл внутрь. Почему-то Виктор так сильно переживал, что ладони взмокли. Однако в комнате никого не оказалось. Только скомканные простыни и куча таблеток с трудновыговариваемыми названиями на прикроватной тумбочке. А ещё сильный запах болезни, который на самом деле был просто смесью из мазей, таблеток и пота.

Наверное, стоило радоваться, что Влад пошёл на поправку и просто пошёл, что он больше не лежит в постели сутками, однако что-то волновало Виктора. И волновало так сильно, что он не мог уснуть. Оксана долго не возвращалась и не отвечала на звонки, а телефон Влада остался дома. У Виктора засосало под ложечкой. Он лежал на кровати вместе с Сёмой, который дремал в ногах. Виктор завидовал беспечности кота.

Оксана вернулась очень поздно. В такой час люди обычно не возвращаются с хорошими новостями. Виктор надеялся, что это лишь его разыгравшееся воображение. Вроде того как он в детстве ждал Влада и Оксану с работы, сидя на подоконнике и надумывая себе всякого. Виктор вскочил с постели, как только услышал щелчок дверного замка и вдруг замер на месте, прислушиваясь. Он с детства умел различать Оксану и Влада по шагам. Она была одна.

Сквозь щель Виктор видел свет, сочащийся из коридора. Парень быстро взъерошил волосы и сильно потёр глаза, чтобы придать себе сонный вид. Ему не хотелось выглядеть напуганным и выдавать своим видом всё, о чём он успел подумать за время отсутствия Оксаны.

Но это было напрасно. Он точно не смог сохранить спокойное выражение лица, когда всё-таки выглянул в коридор и увидел Оксану. Что уж там, он даже побоялся открыть рот и спросить, что случилось и где Влад.

Не такой смелый

Находиться в школе стало невыносимо. Виктор никак не мог сконцентрироваться на логарифмах, зная, что Влад в больнице. Всё казалось таким бессмысленным. Алгебра всегда такой казалась, но сейчас особенно. Виктор физически не мог сидеть на месте, но и не знал, что будет делать, когда уроки закончатся. Парень как никогда чувствовал, что время стремительно утекает. И ещё никогда в жизни не ощущал себя настолько бесполезным и беспомощным. Наверное, хуже себя могла чувствовать только Есения, которая находилась в другой стране и могла лишь через телефонные звонки узнавать текущую ситуацию. Виктор снова винил во всём её переезд, пусть это и абсурдно, но на себя ему уже надоело злиться.

Оксана смотрела на Виктора как на пустое место, если вообще смотрела. Складывалось ощущение, что она совсем ничего не видела и от всего отрешилась, потому что порой она даже не отвечала на вопросы. Будто только её тело было дома, а мысли находились где-то далеко. Оксана никогда себя так не вела, значит, что всё даже хуже, чем Виктор предполагал, а ситуация явно была неконтролируемой.

Единственной, кто держался стойко, оказалась Есения.

— Это просто переутомление, не переживай.

«Тебе легко говорить», — думал Виктор, хоть и понимал, что это не правда. Знал, что сестра просто хочет его поддержать, но нервы были на пределе.

Он старался не переживать, ведь больницы для того и созданы, чтобы лечить. Это хорошо, что Влад под присмотром врачей, которые в случае чего окажут помощь. «В каком ещё случае?» — вопросы сменяли друг друга, а никаких ответов Виктор не получал и из-за этого чувствовал себя ещё более тошно.

Кусая пальцы, Виктор читал книги в попытках занять себя. В руки попался старый сборник стихов, что он давно взял в библиотеке. Виктор вспомнил, как будучи ребёнком сам пытался сочинять стишки. Сейчас он радовался, что почти ничего не сохранил — настолько глупые и простые они были. И, слава богу, что они не попали в руки Оксаны или Влада — они сохраняли всю ерунду, которую Виктор с Есенией когда-либо делали в садике и школе. Даже рисунки со странных уроков ИЗО, где Виктор прислонял листок к окну и переводил всякие картинки — вот так искусство. Влад ещё долго смеялся, когда Виктор принёс домой рисунок, на котором было написано: «С 9 мая. С Днём Защитника Отечества!» Стыдоба. Мысли постоянно возвращались к Владу.

Виктор прочитал весь сборник, покормил кота и снова уставился в стену, отсчитывая минуты до прихода Оксаны с работы. Она опять задерживалась, наверное, ходила в больницу.

Он снова подскочил как по команде, когда открылась входная дверь. Виктор уже не мог оставаться в неведении, ведь считал себя взрослым, был уверен, что всё может выдержать. Он имел право на ответы и с намерением объяснить это Оксане вышел из комнаты.

И тут же захотел отмотать время назад, забрав с собой свои бравые мысли.

Лучше бы не помнил

Виктор заметил, что у каждой среднестатистической семьи есть заначка на похороны. Именно эта мысль пришла на ум, когда он увидел бескровное лицо Оксаны.

Однажды он из любопытства спросил у группы одноклассников, есть ли у них дома такая заначка. Одноклассникам его вопрос показался прямо-таки уморительным, а когда Виктор не засмеялся вместе со всеми, они как-то чудно́ на него посмотрели. Наверное, им было странно слышать вопрос такого рода от местного изгоя. В общем, никто из ребят Виктору не ответил.

Узнал он об этом явлении на похоронах какой-то тёти, которую никогда в глаза не видел, а может и видел, но не обратил внимания. С родственниками у него часто такое случалось — все лица сливались в сплошное пятно, которое появлялось в жизни Виктора короткой и в основном неприятной вспышкой, а потом так же быстро исчезало. В любом случае, его зачем-то взяли с собой.

На поминках разные бабушки и взрослые женщины обсуждали, как дорого, однако, умирать и что копить приходится годами. Русские похороны — зрелище не для слабонервных. Всё неуклюже, страшно и абсурдно. Особенно Виктора впечатлил момент, когда после захоронения все начали выпивать и есть приготовленные заранее бутерброды прямо около могилы. Традицию поминок он не понимал до сих пор. А ещё он понял, что ни за что не хочет быть погребённым под землю. Хоть Виктор и понимал, что после смерти уже всё равно, но кремация ему казалась и то гуманнее чем... чем это.

Однажды Виктор похоронил во дворе голубя, которого раздавили прямо у него на глазах. Всё было официально: могила, прощание, цветы. И даже похороны того голубя Виктору казались правильнее.

Стоять на морозе было холодно, поэтому их с Есенией отправили погреться в машину, пока остальные заканчивали... В общем, заканчивали поминать. Сидя в машине, Виктор никак не мог перестать думать, одному ли ему всё это мероприятие показалось странным. Он не знал, нормально ли будет заговорить о таком с сестрой, ведь ей тётя Алла могла быть ближе, чем ему. Любопытство всё-таки одержало победу над моралью, и Виктор спросил у Сени, что она думает о похоронах.

— Ну, тётя Алла другого и не хотела бы, — чуть подумав, ответила она.

— И всё же это было как-то жутко.

— В смерти вообще мало приятного.

В этом сестра однозначно была права.

Виктор отошёл в сторону, дав Оксане место раздеться, а потом пошёл на кухню, достал пустырник и налил воды. Он сел за стол, заламывая руки. Хотелось знать, что происходит, но одновременно с этим было так страшно. Догадки — это одно, факты же действительно пугают.

Оксана снова посмотрела на него невидящими глазами, сразу выпила пустырник и села напротив. Кажется, она ничего не собиралась говорить. Виктор почти залез под стол — так сильно хотелось убежать.

— Я могу сходить к Владу? — выдавил он.

— Помнишь тётю Аллу? — не ответив на вопрос, спросила она.

У Виктора зашлось сердце.

Он, конечно, помнил, ведь именно на её похороны они ходили. Хотелось бы не помнить, но его память запечатлела всё, что глаза когда-либо видели, а уши когда-либо слышали. Фотографическая память удобна, когда нужно выучить стих по литературе или даты для проверочной по истории. Хотя с именами родственников это почему-то часто не работало. Многие люди позавидовали бы такой памяти как у Виктора, он же с удовольствием бы отдал её даром. Ведь на кой она ему, когда столько вещей наоборот хочется забыть?

Виктор кивнул.

— У неё был рак груди, — сказала она.

— У Влада рак? — Оксана слабо кивнула, будто просто устала держать голову на плечах.

— Он умрёт?

Оксана так резко встала из-за стола, что Виктор щёлкнул зубами.

— «Влад», «он». Ты хоть раз можешь назвать его отцом? — крикнула Оксана, вытирая мокрые глаза.

Виктор не нашёлся с ответом. Ему казалось, что это уже пройденная тема, к которой они не вернутся. Называть Оксану и Влада по именам стало не принципом, а простой привычкой.

С громким хлопком двери Оксана ушла в комнату. Виктор же вышел из ступора только когда лёг на кровать, а потом сразу же разрыдался, заглушая всхлипы подушкой. Может, Оксана занималась тем же.

Предатели

2015 год

Успеваемость Виктора сильно упала, но ему было откровенно плевать. Собственные мысли, обида и неизвестно откуда взявшееся чувство вины мучили его.

Виктор мало что знал о раке. Раньше он считал его болезнью стариков, но несколько фильмов, а теперь ещё и Влад развеяли этот миф. Разнесли в пух и прах. Влад не был стариком, он увлекался спортом, лечил животных и учил Виктора чинить машину — и всё равно у него был рак кишечника. Это было несправедливо.

Обида же появилась из-за того, что когда Виктор позвонил сестре, чтобы рассказать плохие новости, то сразу понял по её лицу — она всё знала. Он как дурак нервничал и два часа формулировал мысли, чтобы они не прозвучали слишком резко и чёрство, а она всё знала и не сказала ему. Более того, все уже давно знали, а от него словно от ребёнка скрывали.

— Тебе нужно думать об учёбе. Мы не хотели, чтобы ты переживал. Тем более тогда ещё не было подтверждения, — оправдывалась Сеня.

— Тебе вообще-то тоже!

Они ещё долго спорили, после чего Виктор просто не выдержал и сбросил звонок. «Предатели». Он знал, что поступает глупо, что сейчас это не самое главное, но ничего не мог поделать. Обида перерастала в злость, что выплёскивалась на всех и вся. В школе Виктор больше не сдерживал приступов агрессии и постоянно грубил учителям и одноклассникам, мог даже встать и уйти посреди урока, не обращая ни малейшего внимания на крики учительницы. Потом он и вовсе стал прогуливать школу. В пустой квартире было не намного лучше, но тут хотя бы не приходилось притворяться и держать себя в руках, чтобы никому не навредить.

Слёзы непроизвольно лились, когда Виктор натыкался на вещи Влада. До сих пор ему не удалось побывать в больнице и увидеть его или хотя бы просто узнать о нынешнем состоянии. Он знал только то, что всё плохо.

К вечеру стало совсем паршиво, поэтому Виктор позвонил сестре, не обращая внимания на недавнюю ссору.

Сеня ответила быстро, будто ждала звонка. Она тоже сделала вид, что между ними не было перепалки.

— Как ты? — мягко спросила она.

У сестры отрасли волосы — раньше она носила только каре. Под глазами пролегали тёмные круги, может, она уставала от учёбы, а может много переживала. Скорее всего, и то и другое. И вообще Есения выглядела по-другому и не из-за плохой вебки и постоянных сбоев сети. Только позже Виктор понял, что она просто стала старше.

Парень повёл плечом, и между ними ненадолго повисло понимающее молчание.

— Всё будет...

— Хватить возиться со мной как с маленьким, — оборвал её Виктор. Вышло слишком резко, поэтому он продолжил чуть спокойнее: — Скажи, если ты что-то знаешь... пожалуйста. Оксана мне ничего не говорит.

Есения прикусила губу, сдерживая слёзы. Наверняка ей и самой хотелось выговориться.

— Ты прав, прости... — Она тяжело вздохнула. — Мама постоянно звонит мне и бо́льшую часть разговора просто плачет в трубку. Говорит, что не может нормально работать. Всё хреново, Вик. Состояние только ухудшается, никакие процедуры не помогают. Я не знаю что делать, — слова сорвались на всхлип, и сестра уронила голову на руки. — Мама просит меня приехать, а я не могу, понимаешь? Мне страшно, поэтому я постоянно ищу отговорки.

— Мне тоже, — голос Виктора дрожал. — Но мы вместе, слышишь?

— Я не представляю, каково тебе там... — Она покачала головой, утирая слёзы. — Я ужасная сестра...

Виктор звонил, чтобы услышать поддержку, чтобы просто знать, что есть кто-то, кто его слышит и видит, кто его понимает. Но теперь ему самому хотелось заверить Сеню, что всё будет хорошо, даже если это очевидная ложь.

— Ну, не совсем. Иногда бываешь ничего, — улыбнулся Виктор, но улыбка не задержалась на лице. — Но я бы тоже... хотел, чтобы ты приехала. Оксана меня вообще не видит, словно я стал невидимкой, будто со мной нельзя поговорить, но я же... я же рядом.

— Дело не в тебе. Просто она уже привыкла во всём полагаться на меня, звонить мне, ругать меня, ругать тебя через меня.

Они проговорили до поздней ночи. Виктор уснул за столом, а проснулся разбитым и опухшим. В голове перманентно стояло осознание: всё рушится.

Папа

Следующие месяцы превратились в один большой ночной кошмар. Сестра приехала лишь через три недели после их разговора. Виктор думал, что увидит её не раньше майских праздников, однако радости от более ранней встречи не ощутил — слишком паршивые обстоятельства.

Присутствие Есении, казалось, приободрило Оксану: она стала более разговорчивой и впервые за несколько месяцев приготовила ужин, но выглядела при этом всё равно неважно. Напряжение закупорилось в квартире, да и за её пределами никуда не девалось.

Что-то щёлкнуло в голове Оксаны после приезда Сени, и она, наконец, обратила внимание на Виктора. Столько времени прошло с их последнего нормального разговора, Виктор уже и не помнил каково это. Правда, общение с Оксаной всё равно нельзя было назвать нормальным, потому что оно стало чрезмерным. Что называется из крайности в крайность. У неё включилась гиперопека над обоими, и теперь телефон Виктора разрывался от бессмысленных сообщений. Иногда парень злился, ведь Оксана знала, что он сейчас на уроке и всё равно названивала. Но потом читал сообщения и злость куда-то исчезала.

«Ты поел?»

«Как ты себя чувствуешь?»

«Виктор, перезвони на перемене»

Вроде стоило радоваться и такому прогрессу, однако Виктор стал переживать ещё больше. Казалось, что Оксана потеряла всякую надежду и отвела взгляд в другую сторону, подальше от проблемы. Ещё Виктор заметил, что она стала выпивать почти каждый вечер — раньше он видел рядом с ней алкоголь разве что на праздниках. Указывать на это он не стал — ему тоже было легче отводить взгляд. К тому же Виктор не видел Оксану за выпивкой с того момента как приехала сестра. Может об этом не стоило волноваться.

Несколько раз Виктор вместе с Есенией навещал Влада. Это был ещё один прогресс. Находиться в больнице оказалось сложнее, чем Виктор ожидал. Белые коридоры и запахи болезней нервировали его, хотелось уйти домой как можно скорее, но и Влада хотелось увидеть. Виктор не представлял, как он лежит здесь столько времени. Наверное, это ужасно неприятно. Влад был не из тех, кто мог постоянно сидеть на месте. Ему нравилось водить машину, нравилась своя работа, нравилось ездить на рыбалку. Виктор подумал, что Влад, скорее всего очень соскучился по Сёме. Интересно, могут ли ему разрешить принести кота?

Медсестра вышла из палаты и поздоровалась с ними. Есения поздоровалась в ответ и сжала руку Виктора. Он посмотрел на сестру, но так и не смог ничего прочитать по её лицу.

Влад выглядел не так, как Виктор его помнил. Перепутали палату? Но нет, приглядевшись, он рассмотрел знакомые глаза на осунувшемся и посеревшем лице. Когда-то светло-русые волосы сменила лысина — видимо из-за химиотерапии. Виктор вычитал о ней в интернете. Как и все остальные статьи о раке кишечника.

Карие глаза Влада расширились, когда он повернул голову в их сторону. Виктору пришлось сжать руку сестры со всей силы, чтобы не удариться в истерику прямо в ту же минуту. Он и не сознавал, как сильно скучал по нему, как сильно не хватало его дома.

Влад держался бодро, хоть и был прикован к постели. Виктор подумал, что ему должно быть очень больно, но он скрывает это перед ними.

Они рассказывали ему о последних новостях, говоря только о хорошем по совету медсестры. Болтала в основном Есения, у неё лучше получалось держать лицо. Она рассказывала о своих новых друзьях и красивых местах, показывала фотографии — Виктор почти её не слушал, только улыбался и кивал в нужных местах.

Палата была маленькая, очень маленькая. По трещинам в стене было видно, что ремонт здесь не делался давно. Виктор рассматривал трубки и приборы; следил за показателями жизнедеятельности на мониторе, словно силой мысли мог поддерживать их в норме. Влад должен был быть дома вместе с ними, а не лежать тут, утыканный катетерами.

Видимо выражение лица у Виктора было такое же поганое, как и его настроение, потому что Влад спросил:

— А у тебя как дела?

— Дела?

Есения сжала его руку.

— Всё нормально, начинаю к экзаменам готовиться, хотя пока не уверен в выборе предметов, — чуть подумав, Виктор добавил: — Сёму я кормлю, он уже большой вымахал. Скучает по тебе.

Влад поджал губы и кивнул.

— Передавай ему привет от меня.

Однажды, когда Есения отошла к аппарату с невкусным кофе, Виктор рассматривал умиротворённое лицо Влада и вдруг увидел у него в правом ухе маленькую точку, которую поначалу принял за родинку. Однако это была никакая не родинка, а заросший прокол. Виктор улыбнулся. Видимо, Влад в своё время тоже хотел выглядеть круто.

Чуть позже Виктор услышал тихий голос, хотя был уверен, что Влад спит. Ему пришлось нагнуться, чтобы разобрать слова.

— Вот поправлюсь, съездим на озеро, научу тебя нормально плавать, — сказал Влад и снова уснул.

Это было уже слишком. Парень не сдержался и беззвучно заплакал, сжимая руками край одеяла.

— Хорошо, папа...

Начало конца

Самое ужасное в смерти то, что к ней невозможно привыкнуть. Её невозможно понять. О ней не получается не думать.

Влада не стало двадцать пятого февраля. Похороны мало отличались от тех, на которых Виктору доводилось бывать. Даже мороз стоял такой же сильный, а ветви деревьев точно так же скрипели на ветру.

Но отличие всё же было: Виктор никак не мог перестать плакать, будто слёзы — это всё, что у него осталось. Они застывали на морозе и стягивали лицо. Есения выглядела такой же опустошённой, словно вместе с горсткой земли бросила в могилу часть себя. Рядом с ней стояли родители Влада, бабушка Таня и дедушка Толя. Они стояли неподвижно, наблюдая, как закапывают могилу. «А ведь они пережили своего ребёнка» — неожиданно понял Виктор. До этого он не думал о родителях своих родителей в таком ключе. Но проскользнувшая среди прочих эта мысль царапнула больнее всего.

Видеть то, как опускают гроб, было тяжело, но ещё хуже было смотреть на убивающуюся горем Оксану. За последние несколько дней она перенесла множество истерик. Если бы Виктор не наблюдал за её состоянием последний год — точно не узнал бы. Она постарела лет на десять, на голове почти не осталось блондинистых волос — сплошная седина. Глядя на неё Виктор вспоминал тот вечер, когда она последний раз вернулась из больницы и положила на стол визитку ритуальных услуг и, не сказав ни слова, закрылась в ванной. Виктор понял всё сразу, но всё равно взял в руки чёрную карточку. Покрутил её в руках, словно это обычная визитка такси, а не известие о смерти. А потом заплакал.

Людей на похоронах было не много: в основном родственники и коллеги с работы. Но каждый присутствующий будто считал своим долгом подойти и обнять их с Есенией. Виктор стеклянными глазами посмотрел на очередного незнакомого мужчину, который похлопал его по плечу, выражая свои соболезнования. «Бедные дети», — говорил один за другим. Виктор никак не мог понять, почему они вдруг стали бедными. Влад был хорошим человеком и отцом, им повезло с ним.

Спустя несколько дней после похорон Есения уехала, у неё скоро должны были начаться экзамены. Виктор не хотел, но знал, что должен её отпустить. Прощание прошло скомкано: никто не знал, что говорить. Никому не хотелось оставаться, никому не хотелось уезжать. Находиться наедине со своими мыслями было тяжело, особенно перед сном. Закрывая глаза, Виктор видел одно и то же немое кино: вот Влад улыбается, вот он лежит на больничной койке, загримированный Влад в открытом гробе, гроб засыпают сырой землёй, его холодное тело разлагается, трупные черви роются в остатках плоти... Потом Виктор просыпался и включал свет, прогоняя эти образы.

Всё, что он чувствовал, было каким-то странным. Ненастоящим. Сначала Виктору казалось, что он осознал смерть Влада. Ну, он ведь знал это, видел своими глазами, плакал на похоронах — в общем, полностью верил в реальность происходящего, а потом приходил на кухню, чтобы попить воды и буднично спрашивал у Оксаны, во сколько Влад вернётся с работы.

«Бедные дети» — тогда он не понял, почему все твердили одно и то же. Но в тот момент он прочитал эту же фразу на лице Оксаны, и ему стало стыдно. Как он мог забыть? Почему он вообще это сказал? Виктор совсем не понимал, что с ним происходит.

А потом случилось то, чего он боялся сильнее всего — Оксана снова взялась за бутылку. Сначала после работы, потом и до неё, а позже она совсем перестала принимать записи и только изредка появлялась в своей парикмахерской. Возможно, и там она успевала выпить. Её горе было ощутимым, всепоглощающим.

Люди по-разному переживают трагедии. Виктору было больно. Одна только мысль о Владе вызывала поток слёз, который не получалось остановить. Оксане же было не просто больно, а скорее невыносимо, ведь она потеряла человека, с которым прожила бок о бок почти тридцать лет.

Виктор не говорил об этом сестре. Ждал. Он не знал, как долго человек может отходить от потрясения, но верил, что всё наладится. Всё станет хорошо. Он окончит школу, поступит куда-нибудь, снова будет переругиваться, спорить, а потом мириться с Оксаной, и она будет звать его ужинать. Нужно только подождать. Говорят ведь, что время лечит.

Конец обязательно наступит.

Пережидая бурю

Виктор уже забыл, когда последний раз появлялся в школе. Когда одноклассники в общем чате спрашивали, где он, Виктор отвечал, что на больничном. Только болело у него не тело, а душа. Первое время учителя не трогали его, зная о ситуации в семье, а потом, кажется, и вовсе забыли о Викторе Афанасьеве с последней парты.

Пришлось устроиться на работу в продуктовый магазин около дома, потому что Оксана работать не могла, но кому-то же нужно было покупать продукты и оплачивать счета за воду и электричество (о них Виктор вспомнил, только когда почтовый ящик переполнился, и некоторые квитанции стали торчать из него). В магазин его взяли «по связям», пришлось даже выдавить скупую слезу перед руководителем, чтобы его приняли на работу в свои семнадцать. Ещё Виктору предлагали подрабатывать грузчиком для другого магазина, но такие смены он брал редко — слишком тяжело было таскать коробки всю ночь напролёт.

В перерывах между работой Виктор готовился к ЕГЭ, убирался и готовил еду. За последний год он стал очень самостоятельным. Настолько, что сам не верил в то, что способен на это. Не при таких условиях ему хотелось ощутить себя взрослым и независимым. Хотя он был как раз-таки зависим и обременён, но тогда это не чувствовалось столь явно. Виктор делал ровно то, что считал нужным. Но всё-таки взрослая жизнь представлялась ему совсем иначе.

Бо́льшая часть времени тратилась на уход за Оксаной. Она не была больна физически, но уход за ней требовался постоянный: она полностью погрузилась в рюмки с водкой и своё горе. Виктор стал видеть её пьяной гораздо чаще, чем в трезвом уме. Честно говоря, в глубине души он знал, что никакое это уже не горе, а алкоголизм в чистом виде, но он не знал, что с этим делать. То есть он, конечно, понимал, что это плохо и надо как-то решать проблему, но вместо этого Виктор закрывал глаза. Буквально закрывал и считал в уме, пока не отпускало. Убеждал себя, что она так скорбит по мужу и скоро это пройдёт.

Не проходило.

Иногда он вспоминал, как смотрел на Оксану и Влада и думал, что они друг друга недолюбливают. Они ведь вечно спорили и ругались из-за всякой ерунды, почти никогда не могли найти общего языка. Или же Виктору так только казалось. Ведь потом стало понятно, что они давно разучились жить иначе. Все колкости и споры срослись с ними, да им и не хотелось ничего менять.

Теперь же Оксана просто не могла жить, точнее, не знала, как жить без привычного положения дел. Раньше она, наверное, и представить не могла, что этого может не быть. И сейчас ей приходилось менять всю жизнь. Буквально всю. А перемены — это трудно. Не каждый на них способен.

Потом дошло до того, что Виктор не мог находиться дома. Было слишком тяжело, в голову лезло всякое. Сил на всё не хватало, не помогала и горечь утраты, которая словно становилась только сильнее с каждым днём. Однако, уходя каждое утро на работу, подальше от гнетущей атмосферы, Виктор не думал о том, что Оксана тоже потеряла Влада. Вне стен дома он специально абстрагировался, чтобы не размышлять о том насколько ей плохо. Просто не хотел, потому что и без того было паршиво. Поэтому, даже после работы он не торопился домой, а часами сидел во дворе, разглядывая жёлтые трубы пятиэтажек и почёсывая за ухом бродячих котов, или бесцельно шатался по району, заглушая шум города и собственные мысли наушниками.

А мысли всё равно были громче. Они всё твердили, какой он ужасный сын, раз сбегает от того, кому нужен как никогда. Оксане требовалась поддержка, ей наверняка хотелось поговорить с кем-нибудь, однако дома никого не было. Наверное, из-за этого она и начала звать посторонних в их квартиру.

Виктору не раз приходилось выгонять из дома «подружек» Оксаны по застольям и собирать пустые бутылки, выслушивая при этом комментарии из разряда: «Ты малолетний ублюдок. Ты даже не мой сын!».

— Ещё скажи, что лучше бы меня не рожала, — ну вот, вырвалось.

— Да как ты...

Было сложно поверить в происходящее. Виктор относился ко всему как к миссии в видеоигре, продолжая думать, что скоро всё закончится, не имея в виду ничего определённого. Он не позволял ситуации выходить за пределы квартиры, которая изменилась до неузнаваемости. Однако горы хлама и мусора не могли заменить пустоты. Только свою комнату Виктор сумел сохранить в приемлемом виде. Для этого пришлось приделать шпингалет. Как всё могло докатиться до того, что ему приходится запираться в собственной комнате? Жизнь изменилась так резко, что Виктор боялся в одно утро посмотреть в зеркало и не узнать самого себя. Ему казалось, что из-за происходящего вокруг он и сам стал другим. И вряд ли он изменился в лучшую сторону.

Его словно не было в собственном теле, осталась лишь оболочка, да и та трещала по швам. «Что происходит?»

Виктор не рассказывал ничего сестре, поэтому она не знала, что творится на самом деле. Он специально чаще обычного созванивался с Есенией и плёл всякую чушь, как делал это раньше с Оксаной — грамотно врал и недоговаривал. Сестра беспокоилась, что Оксана давно ей не звонит, а Виктор уверял её, что та просто много работает и устаёт. Есения вроде бы верила, а может тоже боялась принять правду. С правдой не так легко смириться, как иногда кажется. И сколько бы времени ни прошло, надежда всё равно продолжала вытеснять здравый смысл. Виктору не хотелось тащить за собой сестру в эту пучину, ведь она только отошла от смерти Влада и начала налаживать свою жизнь.

Спустя ещё какое-то время Виктор понял, что не справляется. Хуже. Он был полностью разбит. К тому моменту Сеня уже не верила никаким оправданиям и, как бы Виктор не отговаривал её, намеревалась прилететь первым же рейсом после того как закончит дела на учёбе.

Виктор метался между мнимым выбором: сказать кому-то или оставить всё как есть. Он то брал в руки телефон, то бросал его. В контактах Виктора всё равно не было никаких номеров, кроме Есении, Оксаны, его классной руководительницы и заблокированного номера Влада. Последний он так и не решился удалить.

Но однажды вечером, когда Оксана отрубилась — по-другому он не мог назвать тело, которое наполовину лежало на полу, не добравшись до дивана — Виктор нашёл её мобильник. Тот оказался разряженным в ноль, поэтому ещё некоторое время Виктор потратил на поиски зарядки. Потом он стал сидеть около розетки и ждать, прислушиваясь к звукам из гостиной. Оттуда доносился только храп.

Когда телефон достаточно зарядился, Виктор включил его и тихо выругался. Конечно, там стоял графический ключ. Парень вздохнул и успокоился — вряд ли это могло быть что-то сложное. Он попробовал нарисовать «Z» — не сработало, ввёл треугольник — не вышло. Но с третьей попытки, когда он вывел перевёрнутый треугольник телефон разблокировался.

Виктор стал пролистывать контакты и выбрал самый очевидный вариант — он позвонил маме Оксаны. Парень ненавидел свой дрожащий голос, когда просил «Мамулю» — так она была записана в контактах у Оксаны — приехать.

На следующий день Виктор ушёл на работу, а когда вернулся, Оксана уже ждала его.

— Ты нахрена ей позвонил? — взревела она. — Тебе что-то не нравится? Тебя что-то не устраивает?

— А что мне ещё остаётся?

Оксана отвесила ему хлёсткую пощёчину и тут же разрыдалась.

Больше Виктор никому не звонил. Он не мог спасать утопающего, который хотел захлебнуться так, чтобы самому не пойти на дно.

Виктор разрывался от эмоций, но не позволял выйти ни одной. Всё не могло быть так плохо. Он продолжал пережидать бурю, потому что знал, что до своего совершеннолетия ему нельзя ломаться.

Разбитые надежды

2016 год

Время шло, и в какой-то момент Виктор совсем перестал верить в то, что сможет окончить школу. Предположения подтвердились, когда он заметил, что его исключили из чата класса. Без лишних слов и прощаний — просто выкинули. Наверняка до школы дошли слухи о его проблемах в семье. Одноклассникам было незачем обсуждать это в беседе — во время уроков и так было всё сказано и пересказано. Но это Виктора не сильно задело.

Вечером того же дня Оксана, по виду совершенно трезвая, что Виктор видел последнее время очень редко, заявила, что он бездарь, который умудрился остаться на второй год. Так и сказала: «умудрился».

Напугала его вовсе не мысль о втором годе — это как раз-таки было очевидно, учитывая, сколько занятий он пропустил. Виктор боялся того, что могло последовать дальше. Что сказали Оксане? Как она разговаривала по телефону с администрацией школы? А если нагрянет проверка?

Его розовые очки спали в тот день, а надежда на светлое будущее, если оно вообще когда-то могло у него быть, окончательно угасла.

Оксана продолжала кричать, что он позорит её, что всё произошедшее его вина. Виктор не верил ушам. Размахивая телефоном, она металась по комнате в каком-то диком припадке, но Виктор даже не смотрел в её сторону. «Раз, два, три, четыре, пять».

— Да что с тобой такое?

— Это я должен спрашивать. Что с тобой стало? Посмотри на себя! Нам всем не хватает Влада, но это не значит, что теперь нельзя жить дальше! — Виктор закусил губу, чтобы прекратить поток слов, который не принесёт ничего хорошего.

Оксана вытаращила глаза, открыла рот и сразу его захлопнула. Вместо гнева её вдруг накрыло раскаяние: она осела на диван и заплакала. Виктор содрогнулся, почувствовав укол вины, но тут же взял себя в руки. Его совесть чиста, ведь он сказал правду. Когда-нибудь это всё равно бы произошло.

— Разве так сложно? — вдруг сказала она. — Разве так сложно назвать меня матерью? Разве я так много прошу? — Оксана закрыла руками лицо. Виктор всё-таки ошибся: она не была трезвой. — Все меня бросили. И ты, и сестра твоя.

Её внезапная пьяная обида расколола сердце Виктора на части. Он не мог. Парень так и стоял, хватая ртом воздух и борясь со слезами, но не смог произнести два одинаковых слога. Виктор был благодарен Оксане за всё, что она когда-либо сделала для него, но сейчас он был не в силах даже заставить себя соврать. Он разбился. Ничего не осталось.

Всего за какие-то пару дней до этого, Виктор ощутил что-то близкое к тем самым словам «Я тебя люблю». В голове это не звучало так прямо и приторно, но сердце щемило от накативших чувств.

В тот день Оксана рассказывала ему обо всём на свете, как иногда любила делать это в нетрезвом виде (в трезвом она почти никогда не придавалась воспоминаниям). Обычно Виктор слушал её вполуха, параллельно прибираясь на кухне или развешивая бельё на сушилку, а иногда и не слушал вовсе — одна история была глупее другой, вникать в них было утомительно. Но тогда она выдала то, что заставило его отложить пакет с мусором в сторону и сесть напротив.

— А ты вообще знаешь как мы с отцом твоим познакомились? Вот это была любо-о-вь, — протянула она, покачнувшись в засаленном кресле.

Сглотнув, Виктор медленно покачал головой, боясь сбить её с мысли. Он никогда не слышал от Оксаны ничего подобного. Для неё было несвойственно говорить о таких чувствах как любовь. Алкоголь вообще вытворял с ней страшные вещи, но именно за этот разговор он был благодарен обстоятельствам. Виктор тут же постыдился своей мысли, но в то же время знал, что если бы не затуманенный рассудок, он бы никогда не услышал эту историю

— Я тогда в баре работала, и тут он ввалился со своими друзьями отмечать сдачу экзаменов. А они (она хотела сказать «медики») пить вообще не умеют. Ну и наливаю я значит десятый бокал пива, — тут она будто инстинктивно потянулась за бутылкой, но обнаружила лишь винные остатки на дне и облизнула пересохшие губы. Виктор испугался, что она замолчит и в тот момент был готов протянуть ей всё вино мира, лишь бы она продолжила говорить. Но Оксана лишь мигнула и вернула бутылку на место. Промахнулась и та со звоном покатилась по полу, оставляя бордовые следы на линолеуме. — А потом заметила, что он один стоит в стороне с принесённой банкой пепси и смотрит на меня так, будто узнал. Ну и заговорили мы значит. Он мне про учёбу свою начал рассказывать, а я ни слова не понимала, но так хотела, чтобы он счёл меня умной, чтобы продолжил рассказывать про эти, как их там, анам.. анез.. анамезы. Что угодно, лишь бы подольше полюбоваться им. Он же тогда модником был: серьгу носил золотую, волосы отращивал, пиджаки отцовские донашивал. Ещё и умный. Я сразу влюбилась по уши...

Она прикрыла глаза и замолчала, то ли задумавшись, то ли задремав. Виктор вздохнул, решив, что это конец истории, но Оксана вдруг снова заговорила.

— Через две недели в ЗАГС побежали, а нам там: «Сто рублей». А у нас откуда такие деньги? Ну и пошли к родителям, а батянька его меня сразу невзлюбил (это она, видимо, про дедушку Толю), тот магазин продуктов держал и думал, что я на его деньги зарюсь. А мне его деньги ехало и пело, я влюбилась, понимаешь? Назанимали у всех в итоге и расписались втайне ото всех. Правда слухи быстро разлетелись, но нам уже было по барабану.

Потом она ещё рассказывала про своего покойного отца, описывая его как «сурового консе-консерв-консерватора», но потом добавила: «Времена такие были». Виктор не совсем понял какие, но спросить не успел — Оксана заснула, уткнувшись лбом в подлокотник кресла.

А сейчас он не хотел её слушать, не хотел её видеть, не хотел знать, поэтому чтобы не усугублять ситуацию развернулся и ушёл в свою комнату, оставляя Оксану наедине со своими демонами.

Выключив свет, Виктор хотел спрятаться от всего мира. Он забрался на второй ярус кровати и зарылся в одеяло. Сон был беспокойным: Виктор вздрагивал от каждого шороха. Было до того страшно, что слёзы не прекращаясь текли по щекам. Он боялся возвращения в детский дом, хотя уже не понимал, как будет лучше.

Виктор перестал отвечать на сообщения сестры. Телефон то и дело озарялся и гас от уведомлений.

«Виктор, что с мамой?»

«Ответь мне!»

«Я звоню соседям»

Парень не справлялся с ситуацией и каждый день молился, надеясь, что это когда-нибудь закончится. И всё закончилось.

***

Летом Виктор впервые попросил Есению бросить всё, чем она жила эти годы и приехать, коротко описав ситуацию.

Он не мог перестать корить себя, будто из-за него их семья развалилась. Не мог смотреть Оксане в глаза, да и просто не мог её видеть. Стены смыкались на его горле. Виктор задыхался от переполняющей его беспомощности.

Есения ответила в ту же секунду:

«Я выезжаю в аэропорт»

Немного позже пришло ещё одно сообщение:

«Прости меня, Виктор»

Должен ли был Виктор снова попробовать поднять на уши всех родственников и знакомых Оксаны, чтобы хоть как-то повлиять на происходящее? Он уже пытался, но не смог ничего изменить. Больше Виктор ничего не делал, только продолжал корить себя на бездействие. Ведь все «но», возникающие в голове, были сотканы из страха того, что может произойти дальше. Куда бы Виктора отправили, если бы Оксану лишили родительских прав? Скорее всего, снова к незнакомым людям, которым не было бы до него никакого дела. Смогла бы Есения взять опеку над ним? Тогда ей пришлось бы вернуться в Россию, поставить крест на своём будущем, ведь больше денег на обучения они бы не смогли найти. И ведь она бы так и сделала, не раздумывая. Виктор не мог допустить этого, он уже не был маленьким и сделал свой выбор.

Только увидев Оксану в таком состоянии, Виктор подумал, что раньше была отличной матерью, которая держала его на руках, когда у него была температура, готовила блины по выходным и лучезарно улыбалась, когда Виктор говорил: «Очень вкусно». А все те ссоры — всё это ведь было так неважно. Всё могло быть совсем иначе.

Виктор не выходил из комнаты, смотря в одну и ту же точку на потолке. Он заметил, что в некоторых местах плинтус отклеился, а потолочная плитка под люстрой немного расплавилась. Всё потеряло смысл, остались только изъяны на потолке и царапины на деревянной перегородке кровати. Квартира погрузилась в немую тишину.

Проснувшись рано утром, Виктор физически ощутил неладное. Говорят, что животные и младенцы предчувствуют что-то нехорошее, он не знал к какой категории себя отнести, зато был уверен: всё кончено.

Виктор заставил себя слезть с кровати и прислонился к двери. Тихо. Словно пытаясь никого не потревожить, Виктор на цыпочках заглянул на кухню и в гостиную. Сразу набрав номер скорой, Виктор без каких либо эмоций продиктовал адрес и тем самым озвучил свой вердикт: сирота. Виктор вспомнил, как проезжал иногда мимо серого детского дома, который ни капельки не изменился за годы. Вспомнил, как боялся вернуться туда хоть на день. Да что там, даже на час.

Куда обычно звонят в случаях, когда знают, что человек мёртв, и ему уже ничем не помочь? В полицию? Скорую? Виктор никогда не задумывался об этом раньше. Решив, что медицинские работники сами с этим разберутся, Виктор сел за стол и закрыл глаза.

У него больше не осталось сил бороться.

Слёзы - удел слабых

Оксана умерла тихо, скорее всего, она даже не успела ничего понять. Врачи долго допытывались до Виктора, чтобы он позвал старших.

— Здесь только я, — монотонно повторял он.

«Только я, только я, только я»

В конце концов, работники скорой покачали головой и стали кому-то звонить. Через полчаса в квартире собралась толпа, состоящая из сотрудников полиции и бригады, которая должна была отвезти тело в морг, а потом, наверное, на экспертизу. На лестничной площадке толпились зеваки, которых разбудил шум.

Виктору протянули какую-то бумагу для подписи, но потом видимо передумали.

— Парень, тебе сколько лет? Ты сын? Отец где?

Вопросы сыпались один за другим, Виктор не реагировал ни на что. Его клонило в сон, громкие голоса раздражали. Было уже всё равно, что с ним будет, просто хотелось, чтобы его оставили в покое. Но Виктор не винил работников — на часах было семь утра и они просто выполняли свою работу.

Видимо сотрудники поняли, что Виктора бесполезно о чём-либо спрашивать или они просто смогли дозвониться до родственников Оксаны, потому что через какое-то время квартира резко опустела. Виктор не видел, как выносили труп — к тому моменту он ушёл в комнату и накрылся одеялом с головой.

Глаза закрылись сами по себе, и он провалился в сон. Ему снилась Оксана. Не та, которую он видел последний год, а живая и счастливая. Она смотрела своё любимое советское кино и готовила ужин. А потом Виктор проснулся.

***

Первые секунды после пробуждения он не помнил, где находится, какой сейчас год и как его зовут. Потерев лицо ладонью, Виктор посмотрел в окно: вечерело. На кухне что-то грохнулось, заставив его подскочить на месте.

Осознание произошедшего пригвоздило Виктора к кровати. Чувство вины накатило вместе со страхом. Неужели за ним уже пришли? Сёма спал рядом, не обращая никакого внимания на паникующего Виктора.

Выглянув на кухню, Виктор с облегчением обнаружил там Есению. Она сидела полностью одетая, даже обувь не сняла, а рядом с ней стоял пузырёк с успокоительным. В тот момент она так сильно походила на Оксану, когда та узнала о болезни Влада, что у Виктора ёкнуло сердце.

Заметив его в проходе, Есения отвела глаза и капнула в воду ещё лекарства. На полу валялась сумка с вещами, будто сестра не только что приехала, а наоборот — собиралась уезжать.

Виктор сел напротив. Глаза у Сени были красные, словно она не спала несколько суток или проплакала целую ночь. Он не стал пытаться успокоить её.

Однажды Виктор услышал, что слёзы — удел слабых. Интересно, о каких именно слезах шла речь? Только о тех, что видят другие? Или же непролитые слёзы тоже считаются? Видимо потому Влад и ругал Виктора за них — не хотел, чтобы он стал слабаком.

— Кажется, со мной что-то не так, — охрипшим голосом сказал Виктор.

Есения подняла голову.

— Что? У тебя что-то болит? — обеспокоенно спросила она.

— Внутри болит. Что-то с моими органами. А ещё слёзы. Их нет. Я чувствую, что они должны быть, но они не льются. Совсем не льются.

— Виктор... — Сеня подскочила со своего места и со всей силы обняла его. Её голос дрожал, когда она говорила: — Не бойся, всё будет хорошо. Они обязательно вернутся. — И замерла, когда поняла, что сказала.

Они оба понимали: ничего уже не будет как прежде.

— Это я виноват, — сжимая кофту на спине сестры, прошептал он.

— Нет. Она умерла не из-за алкоголя. У мамы оторвался тромб, ты ничего не мог сделать. И вообще, я должна была быть рядом. Должна была...

Дальше Виктор ничего не смог разобрать — всхлипы заглушали слова, а тяжёлое дыхание сбилось. Виктор не винил сестру, ему хотелось, чтобы хотя бы одного из них не затронуло этой бурей, разрушающей всё вокруг.

Оксана и Влад не были идеальными родителями, но они воспитали их обоих. И самым тяжелым оказалось снова переживать похороны. Снова видеть обшарпанные стены прощального зала, кучу безликих людей, щебечущих соболезнования. Слёзы так и не вернулись к Виктору, отчего щебетание становилось только громче: «Вы посмотрите на этого неблагодарного. Говорят, он ни разу не назвал её матерью».

Как же Виктору всё это надоело.

Он чувствовал себя разбитым довольно долго: осколки ранили душу и тело каждый день. Но, только вернувшись домой после поминок, Виктор ощутил глубину бездны, в которую провалился.

Исповедь

Следующие несколько месяцев были заняты сплошной уборкой. Виктор и Есения наводили порядок и разбирали вещи родителей.

Несмотря на то, что Виктор периодически собирал и выносил мусор, его всё равно оказалось чересчур много. Пришлось сделать как минимум пять ходок, прежде чем в квартире снова стало свободно и пусто. Даже слишком пусто. Есения открыла окна настежь и оставила их так на целый день, но запах скорби и отчаяния словно впитался в обои и стыки между половицами. Смрад не покидал стены дома.

Оказывается, у Виктора было не так много вещей, как ему думалось. После того как они отсортировали одежду на выброс и на благотворительность, а остальное убрали на антресоль, Виктор удивился, что все его личные вещи при желании могли бы уместиться в один шкаф. И бо́льшую его часть занимали бы книги. Восемнадцать лет жизни на двух полках. Виктор почему-то не мог выкинуть эту мысль из головы.

«Уже восемнадцать»

Честно говоря, Виктор почти забыл о дне рождения — было совсем не до этого. Праздновать он тем более не собирался. Теперь Виктор был совершеннолетним, однако чувствовал себя гораздо старше. Он удивился, как на его голове не появились седые волосы, потому что чувствовал, что должны были.

Одни дни проходили лучше, другие хуже. Иногда Виктор ходил по магазинам с Есенией и гулял по скверу в наушниках, а иногда не мог заставить себя встать с постели, чтобы просто почистить зубы. Это было похоже на американские горки, на которых Виктор никогда не катался. Раньше он не подходил по росту, а потом... Потом уже не до них стало. Но горка эта всё чаще стремилась вниз, нежели поднималась. Виктор постоянно ощущал свободное падение, но не знал, когда упадёт.

Что-то было не так, но что именно Виктор понять не мог. Многое произошло, однако своё состояние он не мог предписать ни к одному событию. Словно он сам просто стал «не таким».

Однажды вечером, закончив с делами, они приготовили ужин на скорую руку и уставшие сели за стол. Виктор заметил, что Есения вела себя тише обычного, но не знал, что ей сказать, ведь каждое слово могло ещё сильнее накалить и без того напряжённую атмосферу.

Когда-то плохие времена помогли им сплотиться, но в этот раз всё было куда серьёзнее, чем подростковая влюблённость. Виктор боялся, что они с сестрой потеряют друг друга. Чувствовал, что уже её теряет.

Сеня смотрела в тарелку, даже не притронувшись к еде.

— Я никогда не прощу себя за то, что оставила тебя, — внезапно сказала она.

Парень вскинул брови, глядя на сестру. Он думал, что они закрыли эту тему. Виктор не подозревал, что Есения всё ещё корит себя. Хотя странно, учитывая то, что себя он тоже винил в смерти Оксаны. И даже не был уверен, что это чувство когда-либо утихнет.

— Ты ведь не знала...

«Я ведь нарочно всё скрывал»

— Прошло так много времени, я должна была приехать, просто... — Есения опустила голову на ладонь, всё ещё не глядя ему в глаза. — Я боялась сюда возвращаться, ведь я так долго мечтала уехать. Намного легче было сделать вид, что проблемы дома меня не касаются. Но это не правда. Меня касалось всё, что происходило тут, а я взяла и оставила тебя. А тебе ведь и так было непросто всё это время, а тут ещё и это.

Виктор так давно не чувствовал горячих слёз, что удивился, когда они начали капать на стол.

— Я ведь думал, — срываясь на всхлипы, заговорил он. — Думал, что она погорюет и всё станет как прежде. Я ведь должен был ей как-то помочь, а я лишь смотрел и ждал как идиот. И знаешь, что хуже всего? — Виктор вскинул голову и посмотрел на сестру. — Я ждал, когда она умрёт. Иногда я, правда, так думал, лишь бы мне не пришлось больше видеть эти бутылки и слышать её крики.

Виктор разразился плачем, закрывая лицо руками. Накопившиеся эмоции, стены, которые он строил месяцами — всё рухнуло.

Они плакали вместе, сидя за столом, за которым раньше ужинали всей семьёй, а около ног жалобно мяукал Сёма. Он тоже не понимал, что происходит.

Лжец

2017 год

Есения ежедневно предпринимала попытки заставить Виктора сделать загранпаспорт и получить визу. Виктор же ежедневно отвечал, что ни в какой Израиль не полетит.

Он не собирался продавать квартиру и переезжать. Всё только начало успокаиваться, Виктор только недавно стал более-менее нормально спать по ночам. Перемены не помогли бы ему встать на ноги, наоборот — сумбурный переезд мог выбить его из колеи, которую он таким трудом прокладывал последние несколько месяцев. И кому он сдался в Израиле? Так он и сказал сестре.

— Мне, Виктор, мне.

Парень покачал головой, Есения продолжила:

— Здесь слишком много плохих воспоминаний, тебе нужно хотя бы на время сменить обстановку.

— Да всё будет нормально.

Тогда она решила зайти с другой стороны:

— Давай найдём тебе новую квартиру? Будешь спокойно жить, подготовишься к экзаменам, поступишь куда-нибудь.

Этот разговор мог продолжаться бесконечно.

— Сеня, я перееду, когда буду готов.

Сестра закусила губу и отстала от него, хоть они оба и знали, что это только на время.

Честно говоря, мысль о том, чтобы уехать куда-то звучала неплохо, но Виктор знал, что это всё равно ничего не изменит. Он понимал, что не сможет адаптироваться как сестра. У Есении было множество друзей, в том числе и в Израиле. У Виктора же была только эта квартира и Сёма. И было так страшно потерять то единственное, что осталось от нормальной жизни. И быть грузом для сестры он тоже не хотел.

Больше всего хотелось вернуться в беззаботное детство, когда единственным поводом для волнения был гербарий, который следовало принести утром в школу, и о котором Виктор вспомнил только ночью. Тогда, конечно, жизнь не казалась ему беззаботной, ведь он не знал проблем страшнее, чем гнев Оксаны.

Виктор надеялся, что когда-нибудь и то скребущее чувство в груди тоже покажется ему ерундой, но пока он мог только разрываться от тоски и бояться, что дальше будет ещё хуже.

Время шло. Виктор с Есенией успели встретить Новый год: заказали еды, посмотрели два фильма о Гарри Поттере и легли спать. После январских праздников сестре нужно было возвращаться в Тель-Авив, но она как будто не собиралась этого делать. Виктор знал, что Есения беспокоится за него, но он так же знал, что ей трудно быть здесь. Она хотела уехать, но не хотела вновь оставлять его.

— Слушай, я собираюсь созвониться со своим репетитором и попробовать поступить куда-нибудь в следующем году.

Виктор понимал, что должен так сказать, иначе сестра никогда бы не вернулась в Израиль к своим друзьям и своей мечте. Ей и так пришлось временно заморозить обучение в университете. Больше всего Виктор не хотел, чтобы она теряла время здесь из-за него.

— Ого, круто. Что сдавать будешь?

— Литературу, скорее всего.

Каким-то образом Виктору удалось снова создать видимость контроля над ситуацией. Он заверил сестру, что всё с ним будет хорошо, что он подготовится к ЕГЭ и обязательно сделает загранпаспорт, чтобы ездить к ней. Говоря об этом, Виктор ощущал себя профессиональным лжецом.

Как только Виктор проводил Есению, он закрыл дверь на оба замка и заплакал.

Час пик

Виктор понял, что не знает, куда двигаться дальше. Он не мог заставить себя выйти на улицу, а вставал с кровати только чтобы покормить кота.

Скука так быстро завладела им, что Виктор даже стал смотреть видео уроки по созданию сайтов. Просто от нечего делать. Раньше он такой добровольной тягомотины на дух не переносил.

Книги Виктор тоже продолжал читать, но абстрагироваться от внешнего мира стало гораздо труднее. А ещё стихи. Виктор снова взялся их писать, хоть получалось у него ещё хуже, чем в детстве.

Умывался он только когда созванивался с Есенией по видеосвязи. Виктору не хотелось лишний раз встречаться со своим отражением в зеркале в ванной, поэтому он пользовался раковиной на кухне. Презрение к зеркалам появилось недавно. А может давно, просто Виктор этого не замечал. Всё дело было в отражении. В нём Виктор выглядел ужаснее, чем чувствовал себя. А такое вообще было сложно представить. Будто в зеркале его неполноценность и отчаяние проявлялись более явно.

Однажды он забыл отклеить пластырь от вебки, и Есения обратила на это внимание. Виктор отшутился, мол, на всякий случай, на деле же он заклеивал её каждый раз, вполне реально опасаясь того, что за ним могут следить. Сестре об этом, конечно, знать было не обязательно.

Недели через две Виктор всё-таки решил выбраться из дома, чтобы пополнить запасы еды и съездить сделать загранпаспорт, потому что на том настаивала сестра. Снова ему указывали что делать.

Виктор ещё не подозревал, что на улицу в тот промозглый февральский день соваться не стоило. Он воспринимал эту вылазку как необходимость, с которой управится за полчаса.

Во дворе дети играли в снежки, громко смеясь. Виктор остановился и немного понаблюдал за разразившейся схваткой: два мальчика в одинаковых шапках с цветными помпонами лепили огромный снежок, пока две девочки, шаркая дутыми штанишками, забирались на горку. Виктор улыбнулся. Интересно, какая жизнь у этих детей? Устраивают ли им родители взбучку за каждый промах? Будут ли они всё также дружить через десять, двадцать лет? Какими вырастут эти дети? Повлияют ли на них события сегодняшнего дня? Почему в своём детстве Виктор думал всё о тех же вопросах, а не о том, как лучше слепить снеговика?

Качнув головой, Виктор двинулся дальше. Рыхлый снег хрустел под ногами.

Впервые за год Виктор спустился в метро, удивляясь тому, как много там было народа. Все куда-то спешили, обгоняли стоящих на эскалаторе и пытались в последнюю секунду заскочить в вагон. Ну конечно, час пик.

Парню кое-как удалось занять свободное место, чтобы сесть. О колени билась чья-то сумка, а сбоку на Виктора давило чужое плечо. У одного из пассажиров в наушниках так громко звучала музыка, словно он был вовсе не в наушниках, а со стереосистемой в руках.

На улице стояла минусовая температура, а здесь, в вагоне, было невыносимо душно. Шарф давил на горло, а свитер под пуховиком неприятно тёрся о вспотевшую кожу. Через несколько секунд Виктор понял, что ему трудно дышать. Воздух вдруг словно закончился и перестал поступать в лёгкие. Виктору стало неуютно в своём теле, а давящие со всех сторон пассажиры, будто во все глаза смотрели на его мучения. На самом деле никто, конечно, не смотрел.

Виктор чувствовал каждую кость, каждый бешеный удар сердца, каждый судорожный вдох, который ему удавалось поймать. Голова закружилась, а перед глазами заплясали пятна. Он отключался.

На следующей станции Виктор попытался встать и выйти, но ноги не слушались. Наверное пассажиры сочли его пьяным, ибо так он себя и чувствовал, когда покачиваясь и наступая всем на ноги, пробирался к выходу. Виктору было всё равно на недовольные комментарии и ответные толчки — ему требовалось срочно выбраться на воздух. Сквозь толпу людей, Виктор в последнюю секунду вывалился из вагона и опустился на колени, пытаясь восстановить дыхание.

Спустя какое-то время, Виктор встал и неровным шагом двинулся к выходу. В мыслях прояснилось, и он даже успел немного удивиться, что работники метрополитена не остановили его для проверки или для того, чтобы предложить помощь.

Виктор встал на эскалатор и вцепился за поручень, чтобы держаться ровно. Неожиданно на середине подъёма эскалатор резко затормозил, потом вновь поехал и снова затормозил. Так повторилось несколько раз. Люди хватались друг за друга, стараясь сохранить равновесие. На Виктора завалилась тучная женщина, но он смог устоять на ногах.

Совсем не вовремя Виктору вспомнилась статья, которую он где-то прочитал. А именно он вспомнил про московскую мясорубку*, и горлу тут же подкатила тошнота. Но эскалатор просто продолжил движение. Никто из людей, казалось, не удивился произошедшему. Кроме Виктора конечно.

Парень вышел из метро побледневший, после чего его стошнило в ближайший сугроб. Виктор не мог сориентироваться и не понимал, где находится, хотя хорошо знал город.

Люди проходили мимо, не обращая на него внимания. Виктору снова хотелось плакать.

_____

*Катастрофа, которая произошла на станции «Авиамоторная» 17 февраля 1982 года. В час пик из-за технической неполадки эскалатор с огромной скоростью поехал вниз, в связи с чем началась настоящая человеческая мясорубка.

Красное на белом

Досчитав до десяти, Виктор глубоко вдохнул. А потом вызвал такси.

«Не сегодня. Другой раз получится»

Белая «Лада» приехала быстро. Виктор сел в машину и сразу же достал спутанные наушники из недр рюкзака. Водитель глянул на парня через зеркало заднего вида и надавил на газ. Машина помчалась по знакомым улицам со скоростью 120 км/ч вместо разрешённых 60-ти.

Виктора вдавило в обшарпанное сиденье. Его опять мутило. Водитель средних лет в чёрной косухе умудрялся лавировать между автомобилями, проскакивать на жёлтый и разговаривать по телефону. Виктор был уверен, что следующий перекрёсток для них точно станет последним.

Однако до перекрёстка они не доехали. Перед пешеходным переходом мужчина затормозил так резко, что Виктору передавило грудь ремнём безопасности. Виктор выглянул вперёд, чтобы посмотреть из-за чего они затормозили, и увидел, как через дорогу переходит женщина с коляской. Виктор выдохнул. Сердце у него стучало как умалишённое. С местными водителями ему не нужно было никаких американских горок.

Женщина практически пересекла дорогу; коляска уже оказалась на тротуаре, когда из-за угла выскочила чёрная «Приора» и, не сбавляя скорости, пронеслась мимо.

Дальше всё произошло молниеносно: послышался визг колёс по сколькой дороге и глухой удар такой силы, которая не оставляет места для надежды.

Таксист тут же отвлёкся от телефона, воскликнув с ярко выраженным акцентом: «Твою ж дивизию! Что за идиот!», а потом выскочил из машины, как и другие водители на дороге. Вокруг пострадавшей мгновенно столпилась куча людей.

Даже сквозь закрытое окно автомобиля Виктор слышал детский плач. Виктор, не моргая смотрел на лужу крови, которую впитал в себя белый снег. Дороги в этом районе постоянно не чистили и не посыпали солью.

Мертва. Та женщина, безусловно, была мертва. Вот так за какую-то секунду её не стало.

Виктор оставил деньги на сиденье и вышел из машины, стараясь не смотреть на пешеходный переход. Вдалеке были слышны сирены. Виктора тошнило. Руки тряслись, а разум кричал. Перед глазами продолжала стоять картина с лужей крови и коляской рядом.

Этот ребёнок. Что, если его мать была единственной, кто мог о нём позаботиться? Возможно, он только что остался сиротой. А всё из-за какого-то безбашенного водителя, который за мгновенье искалечил не одну, а сразу две жизни.

Виктор чувствовал себя беспомощным и потерянным. Он шёл, куда вели ноги и постоянно спотыкался о сугробы. Как же хрупка человеческая жизнь. Как же много вокруг рисков.

Ему нужно было домой.

Домой, домой, домой.

Беда не приходит одна

Он не помнил, как дошёл до дома, точно разум и тело шли разными дорогами и пересеклись лишь во дворе, словно старые знакомые.

Завидев дверь подъезда, Виктор ускорил шаг, попутно шаря в карманах в поисках ключей. Пиликанье домофона ещё никогда не звучало так приятно. Стоило Виктору приоткрыть дверь, как он услышал оглушающий грохот. Колени подогнулись, и от падения Виктора избавила разве что дверная ручка, за которую он держался.

Парень поднял голову и понял, что произошло. С крыши упала глыба льда и куча снега. Стоило Виктору идти чуть медленнее, ещё минута и эта льдина попала бы прямо ему по голове. В мыслях тут же возник образ этого исхода событий, но он не заставил Виктора оцепенеть, наоборот — парень забежал в подъезд и, отталкиваясь руками об отштукатуренные стены, поднялся так быстро, что лёгкие горели огнём. Дрожащими руками Виктор открыл дверь, забежал и запер её на все замки, оставляя панику за порогом.

Виктор не мог поверить, что пережил этот день. Опасность была повсюду; Виктор ещё никогда так явно не чувствовал близость смерти как сейчас. Даже когда он тонул в озере, когда стоял в прощальном зале он не ощущал терпкий запах собственной кончины.

День за днём в нём что-то ломалось, Виктор терял рассудок. Больше всего на свете он боялся потерять над собой контроль.

Сегодня он ослабил бдительность, наивно полагая, что беда затронула всех, но его обошла стороной.

Свернувшись калачиком на полу в прихожей, Виктор решил, что больше никогда не будет таким легкомысленным.

Не трус

«Сумев отгородиться от людей» – И. Бродский

Виктор проснулся от тяжести. Открыв глаза, он увидел перед собой Сёму, который сверлил его прожорливым взглядом. Покормив кота, Виктор понял, что в холодильнике практически ничего не осталось.

Парень провёл рукой по волосам. Казалось, что за неделю, которую он провёл дома, всё наладилось. Виктор не чувствовал себя в опасности, не вздрагивал от каждого шороха и не оставлял на ночь свет. Даже наоборот — он сетовал на тот неудачный день и с иронией вспоминал о том, как сильно накрутил себя.

В ту ночь Виктор думал лишь о смерти. О том, сколько людей в его роду умерло от рака, а потом вспоминал, что никто из них не являлся ему кровным родственником — настолько плохо всё было. Разум подкидывал ему поводов для очередной истерики. И то, что Виктор даже не знал, какая участь постигла его настоящих родственников пугало ещё сильнее. Он думал о том, что очень давно не проходил нормальное медицинское обследование и боялся, что может умереть в любой момент. Ещё Виктор прокручивал в голове воспоминания о том, сколько раз по своей воле подвергал жизнь опасности: когда они с Есенией гуляли по заброшкам, тусовались с полузнакомыми людьми и ходили посреди ночи на разборки к соседям — и поражался, что смог дожить до восемнадцати.

По правде Виктору ничего не угрожало, но той ночью всё казалось иначе. На свежую же голову эмоции не были такими яркими, как и воспоминания. «Ну, ведь не умер же».

День выдался солнечным. Снег начал таять, и через открытое окно слышалось пение птиц. Виктор понял, что нужно возвращаться к привычной жизни. Начать было решено с похода в магазин, а потом следовало устроить уборку: он совсем запустил квартиру за неделю.

Одевшись, Виктор посмотрел на себя в зеркало в прихожей: серость кожи намекала на его затворнический образ жизни, а волосы совсем отрасли, но в целом — он был в порядке.

Виктор заглянул в дверной глазок, чтобы убедиться в отсутствии соседей на лестничной клетке и уже собирался открыть дверь, как вдруг почувствовал всю ту же дрожь в руках и пульсирующее покалывание в груди.

«Не обращай внимания, иди. Ну же!»

Он не собирался провести остаток дней взаперти лишь из-за разыгравшейся фантазии или фантомного предчувствия. Это же так глупо.

В подъезде Виктор так никого и не встретил, лишний раз убедившись, что у него паранойя. Он был в порядке. Жизнь продолжалась.

От свежего воздуха у Виктора на минуту закружилась голова. Не обращая на это внимания, он двинулся в сторону магазина, что находился на углу дома.

На улице почти никого не было. Только два ребёнка, которые катались на ржавой карусели.

Какой сегодня день? Кажется, уже наступил март. Виктор заглянул в телефон. Так и есть. На дворе стояло второе марта, четверг. И хоть мороз ещё продолжал кусать щёки, солнце светило ярко и пригревало. В воздухе начинал чувствоваться запах весны.

Как только Виктор вышел из подъезда, он сразу посмотрел на крышу и отметил, что никаких сосулек не было видно, но он всё равно отошёл как можно дальше.

Прогулочным шагом Виктор дошёл до «Продуктов». За прилавком стояла продавщица Вера, с которой Оксана раньше вечно останавливалась поболтать «на пять минут», а потом эти пять минут переливались в полчаса, в то время как Виктор изнемогал от скуки и разглядывал вручную написанные ценники: «Молоко 30 руб».

Женщина сразу узнала его, но Виктор тактично избегал ответных взглядов, потому что знал, что та решит завести беседу. А этого ему уж точно не хотелось.

Набрав полную корзину продуктов, Виктору всё-таки пришлось поздороваться с тётей Верой. Он до сих пор не понимал, как обращаться к знакомым семьи. Почему-то Виктор всегда называл их тётями и дядями, хотя это, конечно, было не так. Парадокс, учитывая, что Оксану с Владом он не называл мамой и папой. С малознакомыми людьми всегда так сложно, особенно с взрослыми. Виктор постоянно терялся.

— Витька, привет! Ну как ты?

Виктор внутренне содрогнулся. Лицо у тёти Веры сразу сделалось жалостливое. Он это ненавидел.

— Здравствуйте, у меня всё нормально, спасибо, — ответил он, выкладывая на кассу кошачий корм.

Всё-таки эта женщина ничего плохого ему не сделала. Её намерения были добрыми, хоть Виктор и не мог искренне поблагодарить её за это, но вполне мог оставаться вежливым. Притворяться он умел ещё как.

— Ох, такое горе! Просто ужас! — тётя Вера прижала ладонь к лицу. Почему все взрослые так делают? — Ты в той же квартире живёшь?

— Да.

— А то я думала, что ты съехал куда. Так давно тебя не было видно. Ты хорошо питаешься? Хотя и так вижу... — Она посмотрела на продукты: Виктор выбирал в основном те, у которых долгий срок годности. — Исхудал совсем.

Он промолчал.

Тётя Вера продолжила:

— Сестра хоть приезжает? Как она? — Виктор выложил макароны и тушёнку, мысленно веля себе держаться.

— С Есенией всё хорошо, недавно приезжала.

— Ох, Витька, Витька. Тяжело тебе... — Казалось, что она вот прям тут возьмёт и разрыдается.

Виктор не понял, почему его судьба стала для неё личной трагедией, зато вдруг почувствовал, что его слёзы тоже рвутся наружу. Этого ещё не хватало.

Он сказал:

— Спасибо вам, я немного тороплюсь.

Тётя Вера тут же взяла себя в руки. Вот бы и Виктор так мог.

— Конечно-конечно, — и торопливо сложила продукты в пакеты.

Виктор хотел было расплатиться, но она сказала:

— Не надо ничего.

— Но как...

— Не надо говорю, ступай. Береги себя.

Виктор кивнул, растерявшись, и взял по пакету в каждую руку. Почувствовав, как лицо залилось краской, он поспешил к выходу. Слёзы хлынули ручьём, мешая смотреть под ноги. Добрые намерения других заставляли его чувствовать себя убогим.

Подышав воздухом и немного успокоившись, Виктор подумал, что в принципе всё прошло неплохо. Пакеты были тяжёлыми — непонятно зачем он набрал еды на несколько недель вперёд. Виктор подставил лицо солнечным лучам и улыбнулся, когда услышал пение птиц. На детской площадке уже никого не было, наверное, тех детей позвали домой. Улыбка сошла с лица. Его дома ждал разве что Сёма.

Виктор тряхнул головой — с ним всё в порядке. По пути обратно всё тоже прошло хорошо.

Следующая дилемма поджидала его в подъезде. Ехать на лифте или подняться по лестнице? Руки успело свести от тяжести пакетов, но Виктор всё равно замешкался. Ему никогда не нравились лифты. Разве что в новых домах да отремонтированных больницах они были сносными. В его же брежнёвке лифт был на грани того, чтобы испустить дух. Скрежет, мигание света, постоянные поломки и замкнутое пространство никак не вязались у Виктора с безопасностью.

Он уже однажды застревал в лифте — дело кончилось истерикой и выявленной клаустрофобией. Именно поэтому Виктор часто пренебрегал лифтом, тем более подниматься ему всего ничего, на четвёртый этаж.

Однако сегодня ему нужно было убедиться, что он не трус. Что он в порядке и никакой не параноик.

Виктор нажал на кнопку вызова лифта.

Больше никогда

Лифт спускался до ужасного медленно. Виктор успел двадцать раз передумать.

Когда двери лифта открылись, парень, пресекая дальнейшие сомнения, зашёл в него. Там пахло мочой и жжёными спичками. На стенах красовалось множество граффити и ободранных объявлений о работе. Виктор поставил пакеты на пол и потянулся к кнопке четвёртого этажа, как вдруг в лифт забежал высокий парень.

Виктор ошарашенно покосился на него и случайно нажал на седьмой этаж. Хотя случайно ли? Может он сделал это подсознательно, дабы незнакомец не узнал его настоящий этаж. «Да нет, бред какой-то».

Чувствуя себя полным идиотом, Виктор прижался к дальней стенке лифта, уверяя себя, что тот выдержит двух человек. Виктор был поглощён мыслями о грузоподъёмности лифта, а взгляд его упирался в надпись на соседней стене: «Вова лОх». Совсем не сразу Виктор заметил, что незнакомец нажал кнопку пятого этажа и сейчас смотрел на него. Не просто смотрел, а ухмылялся, причём улыбка не касалась глаз, отчего гримаса получалась реально зловещая. Виктор тут же забыл о скрипящем лифте и весь похолодел. Он сунул руки в карманы, стараясь сохранять лицо, хотя сам уже шарил в поисках ключей для самообороны.

Дыхание предательски сбилось, а ворот куртки стал неприятно давить на шею. Лифт поднимался мучительно долго. По ощущениям Виктора успело пройти не меньше получаса, прежде чем лифт подпрыгнул и остановился.

Сосед неторопливо вышел, а Виктор со всей дури принялся жать кнопку закрытия дверей. Он успел рассмотреть лицо незнакомца и короткую стрижку, когда понял, что нажимает на «открытие дверей». Сосед уже дошёл до двери, когда кинул последний взгляд в сторону лифта. Заметив красное лицо Виктора, он засмеялся во весь голос.

С седьмого этажа Виктор спускался крадучись, стараясь не шуршать пакетами, точно тот парень мог преследовать его. Виктор зарёкся больше никогда не ездить на лифте; по лестнице, правда, ходить тоже было страшно. Виктор как мог, оправдывал свою бдительность тем, что куча преступлений происходит на лестничных площадках, но в душе ему было так стыдно. В восемнадцать лет Виктор был не способен даже спокойно доехать до своего этажа.

Когда он добрался до квартиры, сил уже совсем не осталось. Виктор так измотался за день, что пожалел, что не купил больше продуктов. Можно было бы дольше не выходить на улицу.

Виктор разобрал пакеты и лёг спать, повторяя про себя: «Я в порядке, я в порядке, я в порядке». Только непонятно было, кого он старается убедить в этом, ведь сам он точно не верил.

Но завтра Виктор сможет выйти на улицу, через неделю он сможет получить загранпаспорт, через какое-то время он сможет полететь к сестре. Но не сегодня.

Тупик

Виктору снова потребовалась помощь календаря, чтобы узнать, что сегодня воскресенье, двадцать третье апреля.

Примерно неделю назад, когда кончился запас продуктов, Виктор узнал о существовании доставок. Он, конечно, раньше уже заказывал еду на дом из кафе, однако не знал, что продукты тоже доставляют. Вышло дороже, чем в «Продуктах», зато из дома не пришлось выходить.

Правда, доставщик позвонил ему пять раз, прежде чем довёз заказ до нужного дома. Виктор презирал этого человека всем своим существом, но, когда в дверь всё же позвонили, он испугался. Виктор не помнил, когда последний раз кто-то звонил в звонок. Сёма тут же спрыгнул с дивана, где спал минуту назад и стал скрестись в дверь.

Виктор вопросительно посмотрел на кота. Кот ответил «мяу», ответно разглядывая его.

Глубоко вздохнув, Виктор ещё раз пересчитал деньги и открыл дверь.

— Доставка вы заказывать? — спросил грубоватый на вид, нерусский мужчина.

Виктор кивнул и потянулся за пакетом. Рука у него дрожала.

— Куда. А деньги?

— Извините, — парень отпрянул и зачем-то снова пересчитал купюры.

Доставщик удовлетворённо кивнул и протянул пакет.

— До свиданья! — махнул он.

— И вам.

Виктор скривился. «И вам?»

***

Виктор сбился со счёта, сколько раз он пытался заставить себя выйти из дома. Это была своеобразная игра: он одевался, а потом перед самым выходом убеждал себя, что сегодня слишком много работы, слишком много людей в час пик, слишком плохая погода.

Слишком, слишком, слишком.

Придумывая себе занятие, Виктор даже стал понемногу делать сайты на заказ. Получалось неплохо, учитывая, что учился он по видео. Потом спрос начал расти и Виктор увлекался своей работой всё больше.

Если бы не Есения, он бы даже не задумался о том, что не выходить из дома месяцами — это ненормально. Сестра продолжала требовать от Виктора отчёты по питанию и вообще следила за каждым его шагом, находясь за тысячи километров. Виктор знал, что от этой заботы никуда не скрыться, а потому воспринимал её тоже как игру: Сеня говорила, что ему следует как можно скорее сделать загранпаспорт и купить билеты, а Виктор уверял её, что уже в процессе.

Это могло продолжаться бесконечно.

Как справляться с тревожностью

Виктор сидел перед тетрадным листом, низко склонив голову. Вчера он решил заняться психоанализом и составил список действий, которые могут помочь при тревожности. Но уже после третьего пункта Виктор застопорился.

1. Уборка

Этот вариант первым пришёл ему в голову. Он нравился Виктору тем, что приносит сразу два очка: в квартире становится чисто, а в голове проясняется. Но на уборке далеко не уедешь, к тому же у неё слишком краткосрочный эффект: мусор быстро скапливался, в том числе и в голове. Виктор мог справиться с тем, чтобы дойти до мусоропровода, но отчистить от грязи мысли — совсем другое дело.

2. Погладить кота

Второй пункт Виктор считал ещё более недолговременным, чем уборка, но присутствие Сёмы всегда его успокаивало.

3. Послушать музыку или посмотреть фильм

Тут стоило уточнить, что именно конкретные песни и фильмы производят на Виктора терапевтический эффект. Обычно это песни, которые он заслушал до дыр и фильмы, которые он не единожды смотрел. Никаких новых песен и фильмов. Этот вариант Виктор открыл для себя совсем недавно: было что-то знакомое и понятное в старых песнях, что-то стабильное в фильмах, где все сюжетные повороты уже известны. У Виктора сразу поднималось настроение, ведь он ощущал полный контроль над происходящим.

Больше Виктор ничего не смог придумать и полез в интернет. В первой статье писалось, чтобы он «вспомнил о позитивных моментах» и «снизил значимость повода для тревоги». Виктор закрыл страницу. Ему требовалось что-то более практичное.

Пролистав баннер «Don't panic» и кучу абзацев с терминами, этапами и видами тревоги на следующем сайте, Виктор обнаружил такие слова, как «медитируйте» и «абстрагируйтесь». Приехали.

В итоге список пополнился ещё на один пункт:

4. Разговор с близкими (потом Виктор зачеркнул это слово и написал вместо него «с Есенией»)

Виктор сразу подумал о том, что стоит созвониться с сестрой вечером, но это тоже не всегда могло помочь. Иногда Виктору наоборот становилось хуже: он не мог рассказать ей обо всём. Нередко после разговора с Есенией Виктор чувствовал себя гадко, когда раз за разом отвечал на её вопросы тем самым словом — «нормально». Искренностью тут и не пахло.

Потом Виктор хотел записать ещё пункт про хобби, но затем вспомнил о стихах и передумал. Стихи не помогали ему справляться с тревожностью, а лишь документировали их, обретая физическую форму.

Ещё в интернете Виктор наткнулся на дыхательные упражнения и даже попробовал их на следующий день. Тогда Виктор встал не с той ноги (какая хорошая отмазка) и всё валилось из рук. У него не получалось работать, а заказчик то и дело напоминал о дедлайне. Виктор попробовал диафрагмальное дыхание, потом ещё несколько упражнений с тупыми названиями («дровосек», «насос», «пузырики») и понял, что не дышит, а скорее уж задыхается. Ему не хватало концентрации и усидчивости, ведь его ждало полно работы. В общем, Виктор забил на этот вариант и не стал вписывать его.

Виктору хотелось найти такое решение, которое было бы универсальным как таблетка от всех болезней, но ничего не вышло. Виктор думал о том, чтобы составить более подробную инструкцию действий во время повышенной тревожности, но у него совсем закончились силы, поэтому он просто лёг на кровать и накрылся одеялом с головой.

«Что ж, — подумал он. — Такой вариант тоже уместен».

Как достать соседа

Ближе к лету Виктор понял, что это уже не просто глупая игра.

Он как обычно заказал доставку и примерно в три часа дня в дверь позвонил курьер. Виктор приоткрыл дверь, протянул деньги и забрал пакет — всё произошло в одно мгновенье, однако его хватило, чтобы Сёма успел протиснуться в узкий проём и сигануть в подъезд.

Курьер не заметил мохнатого и, попрощавшись, ушёл к лифту. Виктор запрыгнул в кеды, и хотел было уже побежать за котом, но так и замер на пороге. Парня захлестнула паника. Куда побежал кот? А если он уже выбежал на улицу? Где его тогда искать?

Глаза наполнились слезами, но Виктор так и не сдвинулся с места. Пока он вёл внутреннюю борьбу, на лестнице объявились соседи. Заслышав их голоса, Виктор торопливо захлопнул дверь и сполз на пол, продолжая реветь. Да что с ним не так? Как он мог сидеть здесь, пока его кот находился неизвестно где? Хуже всего было то, что Виктор думал не о Сёме. Он жалел себя. Мол, вот, даже кот сбежал от него. Эта мысль окончательно добила Виктора. Каким жалким он себе тогда казался.

Парень плакал так долго, что на улице успело стемнеть, а кожа вся высохла и стянулась от слёз. Виктор прикрыл глаза всего на секунду, а проснулся уже от звона.

Не понимая, где он и какой сейчас год, Виктор встал и покачнулся — потемнело в глазах. Он скривился, потирая затёкшую спину.

В звонок продолжали трезвонить, отчего у Виктора заболела голова. Он вспомнил всё, что произошло и стало так тошно, что слёзы вновь подступили к глазам. Потом Виктор разозлился. Уже на звонящего. Да так сильно, что, не задумываясь, распахнул дверь. За ней послышался глухой стук и громкое: «Ой!», а потом: «Твою мать!».

Виктор посмотрел на гостя, который одной рукой держался за голову, а второй держал рыжего.

— Сёма! — Виктор обхватил лицо руками. Видимо, так делают не только взрослые.

— Так это, и правда, твой кот. Ты совсем оглох что ли? Или он на самовыгуле? Уже час под дверью ревёт у тебя.

Виктор посмотрел на парня и отшатнулся. Перед ним стоял тот маньяк из лифта.

— Да что с тобой такое? Кота заберёшь?

Виктор кивнул и продолжил ничего не делать.

— О господи, — незнакомец прошёл в прихожую и спустил Сёму с рук. — Не убегай больше.

— Хорошо, — кивнул Виктор.

— Я коту, — усмехнулся парень, но искренне, а не как в прошлый раз.

Гость продолжал ждать чего-то. Чего? Виктор не понял. Вроде тот не собирался его убивать, а кот уже дома. В таком случае, что ему ещё надо? Виктор так и спросил.

— Меня мама послала, — он показал пальцем наверх, в потолок.

У Виктора глаза сделались по пять копеек.

— Ну, мы наверху живём, она с тётей Оксаной общалась. — Виктор шумно выдохнул и ещё больше разозлился на этого парня. Что он несёт? — Так вот...

— Спасибо, что принёс кота. Пока. — И пошёл на него, надеясь, что парень сам выйдет из квартиры, потому что в другом случае Виктор чувствовал, что не сможет дать отпор.

— Да подожди ты! — вскинул руки сосед. — Ладно, вижу всё с тобой в порядке, так маме и передам.

Сунув руки в карманы, он повернул в сторону лестницы. Виктору сделалось не по себе.

— Стой! Может, чаю?

«Что я делаю?»

Парень резко развернулся и так уверено зашёл обратно в квартиру, будто знал, что Виктор передумает.

Улыбнувшись, сосед спросил:

— А ещё одни тапочки есть?

Зря

Зря он это затеял.

Пока сосед по-хозяйски осматривал квартиру, Виктор одним глазом наблюдал за ним, а вторым следил, как в чайник набирается вода. Дёрнул же его чёрт пустить какого-то маньяка в квартиру. Кто знает, что у этого парня на уме!

Пусть Яков (как он успел представиться) и сказал, что его мама знала Оксану, да и сам Виктор успел убедиться, что он действительно сосед сверху, но с каждой минутой Виктор всё больше и больше думал о том, что это какой-то новый вид мошенничества. Мол, вот, ошиваются в поле зрения, собирают информацию, а потом грабят. Имя, ещё, какое — Яков. Небось, вымышленным представился. Кого вообще, блин, могут назвать Яковом? К тому моменту как закипел чайник, Виктор уже убедил себя, что его огреют по голове и вынесут всю квартиру.

Виктор поставил чашки и засохшее печенье, которое нашёл в шкафчике на стол, чувствуя себя измотанным — казалось, что этот день не закончится никогда.

— Так вот, — плюхнувшись на табуретку, заговорил Яков, — тётя Оксана, царство ей небесное, часто к нам заходила. Они с мамой как я понимаю, давно были знакомы, она у неё стриглась. — Парень отпил чай и сморщился — горячо. — Мама мне всю плешь проела, заставляя навестить тебя, говорит мол, ты из квартиры не выходишь. Вот дурость, да? — Виктор ничего не ответил, скрыв лицо за кружкой чая. — Ей тётя Вера из магазина сказала, что ты в марте последний раз появлялся, такие сплетницы. — Яков взял печенье и макнул его в чай. — Мама переживает, что ты тут помер, тьфу-тьфу-тьфу, — он постучал по столу.

Виктор поморщился. Почему все вокруг говорят о нём?

— Передай ей, что нормально всё со мной.

— Да вижу, — осмотревшись вокруг, сказал Яков.

Повисло тяжёлое молчание. Наверное, оно было тяжёлым только для Виктора, так как Яков, кажется, чувствовал бы себя комфортно даже в тюремной камере.

— А чего ты тогда на седьмой этаж поехал? — хитро улыбнулся парень.

Виктор поперхнулся.

— Ну и вид у тебя. Кстати, это вроде в марте и было. Неужели ты реально из дома не выходишь?

— Выхожу! — что он творит.

— Так, может, пойдём, погуляем? Погода хорошая.

Виктор посмотрел в окно — уже стемнело, но дождя не было. Вот он попал.

— Не хочу.

Яков хотел откинуться на спинку, но, пошатнувшись, успел схватиться за стол.

— Ёмаё, ну понятно всё с тобой, — многозначительно сказал он. — Маме скажу, что все её опасения были не напрасны.

— Эй! — и зачем Виктор вообще открыл дверь. — Ладно, идём.

Не хватало ещё, чтобы незнакомая женщина пришла его навещать.

Летняя вылазка

Уличная одежда показалась Виктору непривычно тяжёлой, хотя он надел всего лишь джинсовку и шорты. Перед выходом он покормил Сёму и на всякий случай попрощался с ним. Виктор не планировал уходить надолго, но на улице могло произойти что угодно. Яков нетерпеливо ждал в прихожей.

Виктор запер дверь, и они пошли в разные стороны. Виктор — к лестнице, Яков — к лифту. Второй вопросительно посмотрел на него.

— Что тут спускаться-то? — Виктор ненавидел свой оправдывающийся тон.

Яков усмехнулся, поправляя лямки рюкзака, но ничего не сказал.

На каждом этаже Виктору приходилось включать свет. На лестничной площадке было темно — хоть глаз выколи. Его потряхивало от звуков шагов, резонирующих эхом по всему подъезду. Яков шёл следом, шаркая подошвами. Виктор ненавидел это. В детстве Есения часто любила изображать погоню и как умалишённая бежала за Виктором — его это всегда пугало и совсем чуть-чуть — веселило. Если бы Яков решил подшутить над ним в тот момент, крикнув или просто резко дотронувшись, у Виктора точно остановилось бы сердце.

На первом этаже Виктор заглянул в покорёженный почтовый ящик — пусто. Даже неприлично пусто. Хоть бы какую рекламу кинули, ей богу.

Под пиликанье домофона они вышли из подъезда. На улице было свежо. Пахло черёмухой и свежескошенной травой, а кругом, как и ожидалось, ни души. Фонари горели через один, отчего на дороге стоял полумрак.

Виктор остановился, убрал руки в карманы и обернулся на соседа, мол, куда?

В итоге они дошли до детской площадки и сели на старые качели — кажется, они с самого начала были старыми, даже когда Виктор был ещё совсем маленьким. Они неприятно заскрипели под весом парней. Виктор старался лишний раз не двигаться, чтобы не шуметь и постоянно озирался по сторонам. Он не знал, сколько сейчас времени, но был уверен, что они выглядели жутко со стороны, качаясь тут в темноте. Якова это не особо волновало, если его, конечно, вообще что-то волновало.

— В каком ты классе? — спросил он.

Виктор упёрся ногами в землю. Он хотел возразить, что уже окончил школу, но осёкся — это ведь неправда. Ни черта он не закончил, даже не доучился до конца одиннадцатого класса. Да и не планировал когда-либо доучиваться. Планы Виктора никогда не заходили дальше завтрака и работы.

— Не в каком.

— Чего ты такой дёрганный? — скрипнув качелями, Яков покачнулся в его сторону.

Виктор зажмурился. Какой же противный звук!

— Да не дёрганный я.

Сначала он услышал музыку и только затем увидел чёрную «Приору», которая выскочила из-за угла и пронеслась по двору, взвизгнув покрышками на повороте. Виктор подскочил, отчего качели снова протяжно завопили. Парень проводил машину взглядом, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

Такие же лихачи часто мешали Виктору спать с открытым окном. Они устраивали гонки по району, а зимой крутили виражи по площади, которая находилась позади дома. Виктор не мог взять в толк, куда смотрят сотрудники ДПС и почему такие гонщики продолжают колесить по городу из года в год, подвергая себя и простых пешеходов опасности.

Перед глазами снова появилась та картина: кровь на белом снегу и коляска, в которой плачет ребёнок. Может, это была та самая «Приора»?

— Правда что ли? — Яков тоже слез с качели и теперь стоял рядом.

Нашли ли виновника той аварии? Почему Виктор не видел ни одной новости на эту тему, хотя регулярно просматривал группу города? Что стало с тем ребёнком? Почему такое вообще происходит?

Виктор продолжал прокручивать в голове тот день, а эмоции, которые притупились со временем, грянули уже с новой силой. Внутри образовался ком, Виктор вновь почувствовал грядущую опасность, словно только что узнал о том, что может умереть. Тревога звенела в ушах подобно сирене кареты скорой помощи. Как он мог спокойно сидеть ночью во дворе, тем более в выходной день, когда все алкаши города активизируются и только и ждут свою жертву?

Он услышал, как его зовёт Яков только когда захлопнулась дверь подъезда.

— Да что с тобой? Ты куда? — сосед выглядел растерянно.

Виктор ляпнул первое, что пришло в голову:

— Мне холодно, я домой.

Да, домой. Дома он будет в порядке.

«Сы-ы-р»

В ту ночь сон никак не шёл. Чтобы чем-то занять себя и отвлечься от самокопания, Виктор прибегнул к первому пункту из списка — уборка. Раньше он не понимал привычку Оксаны вечно прибираться, когда настроение и без того хуже некуда. Но постепенно разгребая рабочий стол, протирая и расставляя книги на полки, парень почувствовал, что всё правильно. Он знал, как сделать, чтобы комната выглядела лучше, и всё у него было под контролем. Мысли возвращались на свои места вместе с вымытыми кружками и одеждой, сложенной стопками в шкаф.

Потом он прибрался в ванне, на кухне и в гостиной. Полил цветы, подмёл пол, перемыл оставшуюся посуду, поставил стирку. Когда дела кончились, Виктор подумал о комнате Оксаны и Влада. Дверь этой комнаты оставалась закрытой с последнего визита Есении. Виктор просто не мог там находиться, потому что даже без большинства вещей она всё ещё была комнатой Оксаны и Влада. Комнатой тех, кого уже нет в этом мире, кого нет больше нигде, кроме воспоминаний.

Сегодня же в нём что-то переклинило. Всё из-за этого Якова, который ворвался в рутину, к которой Виктор успел привыкнуть и перевернул всё к чертям. Виктор создал для себя комфортный распорядок дня и жил себе спокойно, даже если это была только иллюзия нормальной жизни. Что вообще такое это «нормально»?

Виктор вооружился тряпкой и ведром с водой. Дверь скрипнула, он зашёл в тёмное помещение и включил свет. Всё было так, как Виктор запомнил: разложенный диван, застеленный пледом в горошик, платяной шкаф с огромным зеркалом, только цветы на подоконнике совсем засохли.

Будто впервые по-настоящему взглянув на комнату, Виктор отметил, что на стенах очень много фотографий. Помещённые в рамки, они занимали едва ли не всю противоположную от шкафа стену. Виктор стал разглядывать их: куча фотографий Есении и лишь несколько с ним — он не любил позировать на камеру; выцветшее фото со свадьбы, где Влад держит Оксану на руках; молодой Влад в костюме и в смешных остроносых туфлях на каком-то празднике; Оксана за стойкой бара. Виктор даже и не знал, что она когда-то работала барменом. Представив её, разливающую напитки, парень улыбнулся.

Виктор полил цветы — вдруг оживут. Потом помыл пол, а когда решил протереть пыль в шкафу, обомлел. Там не было ни одежды, ни постельного белья как раньше, только фотоальбомы. Штук семь альбомов, которые Есения решила оставить или просто не придумала, куда их деть. Виктор взял самый старый на вид и сел на пол.

Он сразу забыл про уборку, забыл про коляску и лужу крови, забыл про лифт и соседа — в общем, про всё. Виктор просидел над альбомами до самого утра, смеясь и умиляясь старым фотографиям. Улыбка не сходила с лица, когда он перелистывал одну страницу за другой, погружаясь в историю, полную жизни. Ещё Виктор удивился, обнаружив, сколько его фотографий тихо хранилось в альбомах. Пусть на большинстве из них он выглядел нелепо и не позировал, даже не подозревая, что его снимают, находка всё равно его порадовала.

Там были фото с городских ярмарок: на них Виктор и Есения прыгали на батуте, и Виктор улыбался во весь беззубый рот — тогда у него выпали передние молочные зубы. Фотографии, где они ехали куда-то на машине, и Виктор уснул, а Владу пришлось нести его на руках, и в этот момент их кто-то сфотографировал, наверное, Оксана. Влад на этой фотографии выглядел так, словно ему хотелось прижать Виктора к груди и никогда не отпускать. Ещё там сохранились фото с празднования Нового года: тогда у них в квартире было столько гостей, сколько не собиралось ни на один день рождения. Все были наряжены в смешные светящиеся ободки со змеями, символом года.

Перевернув страницу, Виктор увидел смеющегося себя, сидящего на плечах у Влада. Рядом стояла Оксана, обнимающая Сеню за плечи. В руке у сестры горел бенгальский огонь. Виктор не помнил про это фото, кажется, тогда ему впервые понравилось позировать, потому что он был выше всех. Виктор боялся бенгальских огней, и тогда Влад усадил его к себе на плечи, чтобы никакая искра на него не попала. И тогда они все вместе кричали: «Сы-ы-р».

Слёзы катились по щекам и капали с подбородка. Виктор аккуратно достал фотографию из-под плёнки и забрал с собой.

Поставив фото на рабочий стол, Виктор нашёл в нижнем ящике комода старый блокнот со стихами, взял ручку и начал писать.

Под шёпот грозы И стуки дождя, Прикрывая глаза, вспоминал я тебя. Заглушая рёв ветра, вечер крепчал; Кто-то кого-то вновь обгонял: Шины скрипели у нас во дворе, Пока я сидел, сожалея о дне, Когда не сказал по чему я скучаю, По кому проливаю все ночи дожди, Отчего в моём сердце так много печали, И как разрываюсь я от тоски.

Не шизофреник

Проснулся Виктор только к обеду. Парень старался не смотреть на опухшее лицо в зеркале, пока умывался. Сегодня он чувствовал себя лучше и решил, что пора возвращаться в привычную рутину: заниматься работой и думать об ужине.

Как только Виктор отправил первый заказ на правку, в дверь позвонили. Парень стал задумываться о том, чтобы вовсе снять этот звонок — в последнее время он раздражал его всё больше.

Виктор не удивился, когда, посмотрев в глазок, увидел на лестничной клетке знакомую коротко стриженую голову.

«Что ему опять надо?»

Он открыл дверь.

— Быстро ты на этот раз.

— Кот дома, зачем ты пришёл?

— Как это зачем? — вскинув брови, спросил Яков. — Посмотреть, не умер ли ты тут от скуки без меня.

Виктор закатил глаза и вернулся в комнату.

— Жесть, что у тебя с лицом? По тебе будто грузовик проехал.

Парень приложил немалые усилия, чтобы вновь не закатить глаза. С губ Якова так легко слетали шутки про смерть, что сразу становилось ясно, что он не сталкивался с ней. Виктору они смешными отнюдь не казались.

Сёма, услышав голос Якова, вскочил с кресла и стал тереться об его ноги. «Вот же предатель».

— Ему я нравлюсь. Хоть у кого-то здесь есть вкус, — улыбнулся Яков. Виктор заметил, что у него клыки заходят на соседние зубы.

— Я работаю, так что ты не вовремя.

— Не отвлекайся, мы с котом тут сами справимся. Да, приятель? — он почесал Сёму за ухом.

— С чем?

Яков ничего не ответил, только как-то подозрительно прищурился и скрылся на кухне. Он вёл себя так, будто был хозяином квартиры, а Виктор — его гостем. Это раздражало, если не сказать, что выводило из себя. В то же время Виктор испытывал некое удовольствие от того, что слышал шорохи и шаги, звучание голоса в этой квартире. И то, что они были реальными, он их не выдумал. Ведь не выдумал?

Что, если Виктор совсем рехнулся и только что разговаривал с пустым местом? Если на самом деле никакого Якова никогда и не было? Нет, это уже перебор.

Виктор почувствовал боль и разжал руки, разглядывая оставленные полумесяцы от ногтей. Стоило сосредоточиться на работе, чтобы успеть сделать ещё один заказ сегодня, однако Виктор едва ли смотрел на монитор. Его взгляд был расфокусирован, а сам он то и дело прислушивался к грохоту посуды на кухне.

Больше смерти Виктор боялся разве что своих оживших фантазий. Галлюцинаций или ночных кошмаров. Закона Мёрфи в действии. Виктор так много раз представлял, как лифт отрубает его голову, подобно гильотине или сумасшедшего пассажира метро, который толкает его в спину, навстречу приближающемуся поезду, что иногда казалось, будто такой исход неизбежен. Порой мысли доходили до абсурда. Бред сумасшедшего! В такие моменты оставалось только радоваться тому, что человечество ещё не научилось читать мысли.

И шум на кухне точно был настоящим. Виктор же не шизофреник какой-то!

Он продолжал упрямо поджимать губы, когда в соседней комнате снова и снова что-то падало, летало и шуршало. «Что там вообще происходит?». Виктор встал из-за стола, потирая засохшие глаза. Это его квартира в конце то концов, почему кто-то в ней распоряжается? В общем, Виктор сдался и на цыпочках, чтобы не заскрипел пол, пошёл на кухню, разведать обстановку.

К его облегчению, Яков был там. Он успел скинуть кофту, оставшись в потрёпанной красной футболке, похожей на пижаму. Но это определённо был Яков. Настоящий, из плоти и крови. Даже с какой-то грязью на лице и руках, он умудрялся выглядеть уверенно, помешивая что-то в сковороде.

Виктор наблюдал за ним, не выдавая своего присутствия. Что-то в Якове казалось ему странным. Он был долговязым, каким-то неопрятным и короткая стрижка ещё больше делала его похожим на бандита. Но, несмотря на грозный вид, парень постоянно улыбался, как будто уголки губ приклеились к щекам. И что, его, интересно, так рассмешило. Уж не свои кривые руки?

Хотя глянь Виктор на себя со стороны, он бы тут же шарахнулся подальше, да что уж там, он бы перешёл на другую сторону улицы, завидев яркие синяки под глазами, горбатый нос, будто сломанный в драке и красные после постоянных слёз глаза. Он и тут себя оправдал: «Я гостей не ждал, так что уж какой есть».

Половица всё-таки скрипнула, и Яков его заметил.

— Мама тут еды передала. Вот, разогреваю.

— Микроволновка для слабаков? — сказал Виктор, заходя на кухню.

Разговоры обо всём

Виктору не нравились подачки. Он ведь не немощный, в состоянии сам себе приготовить ужин. Однако на кухне стоял такой аромат, что Виктор очень скоро засунул гордость куда-то в пропасть желудка. И даже нелепый вид Якова в роли кухарки не перебил ему аппетит.

Яков поставил тарелки на стол, и они сели ужинать.

— Как зовут твою маму? — спросил Виктор.

— Света, а твою? — Яков тут же хлопнул себя по губам. — О господи, прости за это.

Больше Виктор ничего не говорил. Они ели в тишине, которая действительно была неловкой. Тётя Света приготовила гуляш с пюре, и это оказалось лучшим, что Виктор ел за последние годы. Готовка никогда не была его сильной стороной, но с простыми блюдами Виктор справлялся. С методами воспитания Оксаны, он просто не мог позволить себе питаться дошираками. Она всегда говорила «не кусковничать». Да так часто, что это просто приелось. Оксана готовила вкусно. Виктор не был придирчив к еде, только гущу от супа не переносил до сих пор. Хотя, если бы сейчас Оксана приготовила наваристый борщ, Виктор, не раздумывая съел бы его до последней капли.

Домашняя еда ненамеренно нагоняла тоску. Виктор не мог перестать думать о том, как они раньше ужинали вчетвером. Почему-то именно сейчас он вспоминал те дни как что-то особенное. Он не думал о том, как обижался тогда на Оксану за то, что она не разрешала ему есть нигде, кроме кухни. Даже чай нельзя было приносить в комнату. «Чтобы ты на компьютер его разлил?». Будто мозг специально блокировал плохие воспоминания, но их было слишком много, чтобы скрыть все.

Ну что с ним, почему именно сейчас? Не хватало ещё разреветься перед Яковом, пуская сопли в тарелку.

— Настолько невкусно? — спросил Яков уже без улыбки.

— Нет, очень вкусно, спасибо.

Позже Виктор вернулся к работе, пока Яков мыл посуду (а Виктор был и не против). После этого парень зашёл в комнату и, оценив обстановку, улёгся на кровать, что-то мыча себе под нос.

А вот это уже отвлекало.

— А ты почему не на учёбе? — спросил Виктор.

— Сегодня воскресенье, друг.

«Друг, да конечно». Больше аргументов у Виктора не нашлось, хотя буквально полчаса назад он мог написать целый сборник насчёт того, почему Яков не должен тут находиться.

— Может, выйдем погулять? Погода хорошая.

Ну вот и началось. Снова он за своё. И почему Виктор всё ещё не послал его куда подальше? Приходят тут всякие, нарушая покой. Нет уж, не сегодня. Никуда идти Виктору не хотелось, да и зачем? Не хватало ещё новых неприятностей. И вообще, он тут пытается работать.

— Давай без меня.

Яков недовольно забурчал, ворочаясь на кровати. Он вытянул руки, задев листы, что висели на стене. Несколько из них с тихим шуршанием спланировали на пол.

— Это ещё что? — Яков нагнулся за листом.

— Повесь обратно, — сказал Виктор, не поворачиваясь. Он заглянул в кружку, которая стояла на столе, потом во вторую и в третью. В каждой оказалось пусто. Виктор подумал, что стоило бы перестать складировать их здесь.

— Это что, стихи?

— Ага.

— Ты что ли написал?

— Нет, — улыбнулся Виктор, посмотрев через плечо на упавший листок, — это Эдгар Аллан По.

— Не слышал о таком.

Виктор пожал плечами. Что-то ему совсем расхотелось работать, да и вообще что-либо делать. Присутствие Якова плохо на него влияло, а может, он сам. Откинувшись на спинку стула, Виктор устало потёр глаза. Возможно, и не совсем плохо. Ощущение было странное. Вроде Яков и напрягал его своей беспечностью и навязчивостью, а вроде и развлекал. Разбавлял рутину и привычные звуки квартиры: тишина, музыка, шарканье тапок по полу, урчание кота, свист чайника. Давно тут не было слышно смеха.

— И чем ты обычно занимаешься? — перевернувшись на бок и подложив под голову руку, спросил Яков.

«Жалею, что открыл тебе дверь»

Вместо ответа Виктор опять пожал плечами.

— Тебе не скучно тут? Ну, я имею в виду одному.

— Нет, не особо.

Да и привык он уже. Нельзя было сказать, что Виктор совсем один. Он постоянно созванивался с Есенией и общался с клиентами. Ещё у него был Сёма, который сейчас снова лежал рядом с Яковом. Этого было вполне достаточно, чтобы не терять связь с миром. Ограничивая круг общения, Виктор сокращал риски. Каждый человек мог оказаться не тем, за кого себя выдавал, Виктор много об этом знал.

Часто фотографическая память играла против него. Многие воспоминания из детского дома были размытыми и совсем далёкими, ведь Виктор тогда был ещё совсем маленьким. Однако не всё забылось. В памяти хорошо сохранились моменты с воспитательницами в том доме. При директрисе и посторонних людях они были очень приятными женщинами, которые обнимали детей как родных и разговаривали мило, вкрадчиво. До тех пор, пока не закрывались двери. Тогда они быстро менялись в лице и начинали терроризировать детей за каждый проступок. Даже самых маленьких не щадили, отвешивая оплеуху за непослушание. Такова была реальность. Виктор запирал эти воспоминания подальше, но иногда они всё-таки всплывали в сознании.

Листая ленту во «Вконтакте» и читая комментарии, где абсолютно незнакомые друг другу люди, скрывающиеся под никами «Лера Мирная» и «Никита Лис», рассказывали подробности своей жизни, Виктор внутренне содрогался. Он бы не удивился, узнав, что за Лерой Мирной на самом деле сидит какой-нибудь маньяк из криминальных хроник. Гадство.

Спасибо, не надо. Виктору и без этого хватало. Он гадал, когда уже Яков бросит свои попытки завязать общение, играя в дружбу. Виктор был уверен, что парню быстро надоест здесь торчать, поэтому решил запастись терпением и подождать. Ещё немного и он сможет вернуться к спокойной жизни.

Однако дни шли, а Яков всё не унимался. Он приходил после учёбы, а однажды и до — Виктор ещё не ложился спать, застряв над одним из заказов, когда утром в дверь позвонили. В тот день Яков упрашивал его пойти посмотреть рассвет и хотел прогулять пары ради этого, но Виктор быстро отказал ему в этой затее. Хотя рассвет и впрямь был красивый даже через окно и деревья за ним. Виктору особенно нравился май и запах распустившихся во дворе цветов. Он часто открывал окно нараспашку — совсем ненадолго — и вдыхал тёплый воздух, следя за тем, чтобы кота не было поблизости.

Яков приходил и после учёбы, предлагая теперь уже посмотреть на закат, а после отказа не уходил к себе, а сидел с Виктором до глубокой ночи, читая книги с его полок и просто убивая время, наблюдая за безразличным Виктором.

По ночам они пили чай на кухне, разговаривая. Говорил в основном Яков, у него хорошо получалось трепать языком. Обхватив руками колени, Виктор слушал его, изредка разбавляя монолог. Обычно разговоры были ни о чём, а иногда — обо всём на свете.

— Однажды я весь день смотрел одну девятичасовую документалку про холокост, прикинь? Вот поскорее бы сессия прошла, тогда у меня будет куча времени, чтобы посмотреть всё, что я хочу. А давай вместе посмотрим?

— Не хочу я смотреть на то, как сжигают людей, — скривился Виктор.

— Да не обязательно про это, хотя ты недооцениваешь исторические фильмы.

— Тебе бы с моей сестрой поговорить.

— Ну а какие фильмы ты любишь?

— Комедии, наверное, — задумчиво протянул Виктор. — В детстве я постоянно пересматривал фильмы с Джимом Керри.

— Ты говорил, что твоя сестра учится в Израиле. Часто она приезжает?

— Не особо, — Виктор пожал плечами. — На каникулах, наверное, приедет. Хотя я и говорю ей, что это не обязательно.

— Вы не ладите или вроде того? Извини, если лезу не в своё дело.

«Уже давно залез»

— Да нет, просто знаю, что ей тяжело здесь быть.

— Это из-за... — Яков остановился, не договорив. — А тебе?

Что Виктор мог сказать? Здесь определённо было много вещей, которые напоминали об Оксане и Владе — буквально всё. Но он ведь остался, продолжал жить и помнить. Он думал, что в порядке, что на нём не сильно отразилось всё, что произошло. Ведь он мог жить своей жизнью, хоть и затворнической. Даже думал, что легко всё принял, быстро отошёл. Виктор считал себя бездушным, потому что не проронил ни слезинки на похоронах Оксаны и только спустя месяцы смог искренне скорбеть, когда последний год жизни с ней уже не отдавал такой болью и горечью спиртного. До этого Виктор был слишком зол. Он знал, что на самом деле злится до сих пор. Первые дни после её смерти он не чувствовал грусти по поводу утраты — только облегчение. Лелеял мысль о том, что всё сможет наладиться после её ухода. Но не мог ни с кем поделиться этим чувством. Про мёртвых ведь как: либо хорошо, либо никак.

Виктор неопределённо повёл плечом и потёр глаза. В последние дни всё было каким-то нечётким и расплывчатым, Виктор списывал это на стресс и постоянные слёзы, однако понимал, что всё куда хуже. Зрение подводило. В одном Оксана точно была права: не стоило так близко и так долго сидеть за компьютером.

Виктор решил воспользоваться шансом, чтобы сменить тему и спросил:

— Как думаешь, по интернету можно заказать очки для зрения?

Яков поставил кружку на стол и свёл густые брови.

— А ты знаешь, какое у тебя зрение?

— Понятие не имею.

— Тогда нужно к врачу идти, — парень пожал плечами.

— Вот блин, — Виктор несколько раз моргнул, пытаясь сфокусировать зрение. — Ладно, обойдусь без них.

— Ты совсем уже? — неожиданно громко сказал Яков. — Хочешь слепым остаться?

Специально Яков драматизировал или правда переживал, в любом случае Виктору стало не по себе, представив, что он и впрямь может ослепнуть. Идти в заразную поликлинику с её плесневелыми стенами не хотелось. Даже не в одну, а в две — в детскую, чтобы забрать оттуда свою медицинскую карту, а потом уже во взрослую. Блин, у совершеннолетия, оказывается, куча своих минусов. Ещё и номерок нужно взять, а там вечная неразбериха, фиг дозвонишься, а потом в очереди сидеть неизвестно сколько, ведь как обычно все записи будут не по времени. Это было уже чересчур.

— Хочешь, я схожу с тобой?

— Мне ещё не нужна собака-поводырь.

— Ого, ты сейчас пошутил? — рассмеялся Яков.

Виктор закатил глаза, но не смог сдержать улыбку.

Возможно будет не так уж и страшно.

Маленькая победа

Как Виктор и предполагал, в очереди к офтальмологу пришлось просидеть примерно сорок минут, слушая разговоры бабушек о распутной молодёжи и сохраняя остатки рассудка, когда лампа на потолке очередной раз начала неистово моргать. В одиночку Виктор бы ни за что не пережил этот день. Разум буквально кричал, чтобы он убегал оттуда, пока не случилось чего-то ужасного. Что именно может произойти, он понять не мог. В груди щемяще давило, а дыхание сбивалось на рывки, предчувствуя беду. Это было общее ощущение, не подкреплённое ничем, абсолютно ничем. Виктор раньше боялся только стоматологов, поэтому его удивила накатившая перед походом к глазному врачу тревога.

Заслуги Якова, который уже начинал посапывать на соседнем неудобном металлическом кресле, на сопровождении не закончились. Он сам взял номерок, чтобы Виктор не смог передумать. А на заявление, что он сам в состоянии записаться к врачу, Яков лишь многозначительно усмехнулся.

На улице было очень хорошо, не жарко и не холодно. Июньский ветер так приятно обдувал кожу, что Виктор долго стоял на месте, глубоко дыша и наслаждаясь прохладой, что щекотала кожу. Яков молчаливо ждал рядом. Кажется, он до сих пор не мог поверить, что Виктор действительно не выходил из дома месяцами. Хотя стоило бы, учитывая время, которое он провёл с ним квартире.

До детской поликлиники, расположенной буквально на соседней улице, они дошли пешком. Там Виктору отдали карту после того, как он предъявил паспорт. Полис оказался не обязателен, и парень негодующе посмотрел через плечо туда, где стоял Яков. Из-за него им пришлось возвращаться домой, ибо Яков настаивал, что полис нужен. Вот же бестолочь.

А вот до взрослой поликлиники было решено доехать на такси. Как бы Яков не убеждал его, что на метро дешевле, Виктор был непреклонен. Он и так много раз за день чудом увернулся от приступов паники, когда мимо слишком близко или слишком громко проезжали машины. В метро не было возможности остановить поезд и отдышаться, да и пошли они в самый час пик понедельника.

На стойке регистрации у Виктора всё же спросили полис, и Яков очень широко улыбнулся, пытаясь не засмеяться на весь коридор. Чёрт бы его побрал.

Разглядывая собравшуюся в очереди компанию, в основном состоящую из пенсионеров, Виктор тяжело вздохнул. Он до последнего надеялся попасть без очереди.

— А ты почему не на учёбе? — сказал он, толкнув парня плечом. Без его отвлекающих разговоров становилось труднее переносить происходящее.

Качнув головой, Яков почесал затылок, осматриваясь по сторонам. Заметив, что очередь почти не сдвинулась, он слегка поник. Виктор улыбнулся.

— Ты сам потащил меня сюда.

— Вот поэтому и не на учёбе. Запись была только на сегодня и через две недели на выходных, а со здоровьем шутки плохи, между прочим.

Такого ответа Виктор не ожидал. Ему даже стало немного стыдно за своё поведение. Самую малость, ведь он его не заставлял, даже не просил идти с ним.

Спустя ещё двадцать минут, очередь дошла до Виктора. Встав, он незаметно вытер вспотевшие ладони об штаны и зашёл в кабинет. Яков проследовал следом, закрыв за собой дверь, будто так и нужно.

Офтальмолог, женщина в очках с роговой оправой и высоким начёсом на голове, посмотрела на них, опустив подбородок и высоко подняв тонкие брови. Когда Виктор замялся около двери, Яков толкнул его в спину, а сам сел на стул около выхода, скрестив руки на груди.

Виктор протянул врачу свою карту и сел напротив. Пока женщина молча что-то писала, он осматривал кабинет. На столе врача стопками грудились такие же карты, документы и канцелярские принадлежности. Сбоку висела таблица с буквами. Виктор хотел попробовать запомнить её, но не увидел ничего дальше второго ряда. Кажется, зрение и правда упало.

Деревянный стул поскрипывал под весом парня, когда ёрзал, пытаясь устроиться удобно. Не получилось. Виктор снова чувствовал каждую кость, но делал нарочито небрежный вид, чтобы не отправиться к неврологу, психологу и заодно к наркологу прямо после проверки зрения. Ладони вспотели, а дыхание опять сбилось. В кабинете стояла такая тишина, что Виктору показалось, будто и врач и Яков затаили дыхание. И только он один создавал шум.

Благо офтальмолог захлопнула тетрадь и, наконец, приняла во внимание его присутствие. Сначала она протянула Виктору картонную карточку, попросила повернуться к таблице с буквами и закрыть левый глаз. На мгновение парень испугался, потому что не смог разглядеть первую строку. Буквально секунду назад он точно знал, что там написано, но как только закрыл глаз, тут же забыл. Виктор смотрел на размытые пятна, кусая губы.

— «Ша»? — спросил он.

— Молодой человек, это не шоу интуиция.

Яков издал громкий смешок.

Выдохнув, Виктор покачал головой, и процедура повторилась уже с другим глазом. На этот раз парень смог прочитать первый и второй ряды и, видимо, ошибся. В какой-то момент он всё-таки начал говорить наугад. Врач кивнула и встала из-за стола.

Дальше на Виктора надели огромные смешные очки со сменными линзами. Яков не удержался и прыснул со смеху в дальнем углу кабинета. Врач не обратила внимания, и поменяла линзу, после чего попросила Виктора прочитать ряд. Так продолжалось до тех пор, пока для каждого глаза не была подобрана подходящая линза, с которой Виктор мог прочитать практически до конца. В глазах у него уже плыло.

Он снял очки и стал ждать, пока офтальмолог выпишет рецепт. К её чести, она больше не стала комментировать происходящее, а просто выполняла работу. Виктор боялся, что она начнёт цокать и возмущаться, мол, совсем запустил зрение.

Виктор забрал рецепт, поблагодарил врача, и они с Яковом вышли.

— Не так уж и страшно было, да? — улыбнулся Яков. — Ну, что там?

— Минус 3 на правом и минус 1,75 на левом.

— Жесть, давай сразу зайдём в оптику, закажем очки.

— Обязательно сегодня? — угрюмо сказал Виктор. — Хочу домой.

— Да, обязательно. Фиг знает, сколько их будут делать.

В ближайшей оптике всё прошло быстро. Людей в магазине не было, поэтому Виктор примерил первые попавшиеся очки и пошёл на кассу. Яков покачал головой. Продавец измерил переносицу, забрал рецепт и сказал, что через две недели можно забирать.

— Хоть бы несколько оправ примерил ради приличия.

— Да кто меня в них увидит то? — нахмурился Виктор.

— Извини, я забыл, с кем разговариваю, — сказал Яков, почесав затылок.

Виктор вопросительно посмотрел на него, но Яков больше ничего не говорил.

Дело было сделано, следовало возвращаться домой. Хоть этот день и прошёл без приключений, Виктор знал, что расслабляться нельзя. Всё вокруг сулило опасность и то, что они всё ещё не попали в передрягу, можно было списать только на везение.

— Может, пройдёмся? Погода хорошая, — Яков постоянно так говорил. Интересно, если на улице будет лить как из ведра он тоже скажет, что погода хорошая?

Виктор уже заказывал такси. Конечно, Яков не думал о хрупкости человеческого тела, он не переживал о пьяных водителях и безумцах, бродящих по улицам города. Не волновался о том, что их могут обворовать или похитить. И не переживал о том, что его рассудок может сыграть с ним злую шутку. Точно не думал. Он был свободным от этих больных мыслей. Этот парень всегда думал в позитивном ключе и радовался хорошей погоде так, будто это что-то невероятное. Виктор же жил в другом мире, где наружность никогда не была хорошим местом. Им явно было не по пути.

— Я устал, поеду домой.

И пошёл в сторону ближайшей парковки, чтобы вызвать такси туда. Это было не просто, ведь он уже давно не ездил куда-то один, но знал, что так будет лучше. Яков не должен возиться с ним — это не его забота. Виктор перенесёт эту поездку и останется дома, а Яков мог спокойно пойти куда угодно.

Рядом захрустел гравий. Яков догнал его и теперь шёл рядом, сунув руки в карманы. Почему?

— Ну ладно, тогда я с тобой.

Непроизвольный выдох облегчения вырвался из груди. Виктора порадовала мысль, что ему не придётся в одиночку добираться до дома (таксистам он тоже не доверял). Однако вместе с тем ему стало грустно, будто он отбирал у Якова возможность жить нормально. Сколько ещё он будет с ним? Виктор не сомневался, что у парня множество друзей, с которыми он мог провести это время, потому что он выглядел как такой человек. Но вместо этого он, возвращаясь с учёбы, приходил к Виктору. Почему же?

Когда подъехало такси, хорошее настроение от маленькой победы над собой совсем померкло. Виктор сел назад, Яков — рядом. Машинально парень стал оборачиваться назад, чтобы убедиться, что в багажнике ничего и никого нет, чтобы успокоить навязчивое чувство. Виктор часто представлял, как его хватают из-за спины за волосы и перерезают горло. Разве нормальные люди думают о таком?

Видимо заметив шараханья Виктора, водитель такси то и дело поглядывал на них прищуренными глазами через зеркало заднего вида. Яков тоже заметил, что что-то происходит.

— Езжайте медленно, пожалуйста, — улыбчиво обратился он к водителю. Тот фыркнул и плавно повёл машину в сторону дома.

Таксист смотрел даже не на Виктора, а на машины сзади, тем не менее, парню было не по себе. Он даже не знал что делать, если вдруг окажется когда-то в заблокированном автомобиле. Ну почему именно сейчас он думает о таком и почему в машине так душно?

— Эй, — послышался голос Якова. — Может, приготовим что-нибудь на ужин?

— Например?

— Например, мои фирменные макароны по-флотски. У тебя фарш дома есть?

— Вроде был в морозилке.

— Отлично. А ещё включим одну документалку про...

— Ну уж нет! — Виктор засмеялся. — Слушай, можем мы заехать ещё в одно место?

— Ого, сам предложил. А куда?

— В МФЦ.

Яков удивился, но кивнул и указал водителю дорогу.

Может всё и правда не так страшно?

Слишком

— А это кто написал?

Виктор оторвался от экрана, откинулся на спинку кресла и посмотрел на Якова, который внезапно решил устроить уборку. Увидев в его руках знакомую потёртую обложку блокнота, Виктор сорвался с места, едва не навернувшись назад вместе с креслом.

— Так это твои стихи? — удивлённо спросил Яков, отпрянув в сторону. — Это же вроде как круто...

— Не трогай! Ты успел прочитать?

Виктор хотел как можно скорее вернуть блокнот, но остановился, рассудив, что лучше не показывать, как ему страшно неловко, дабы не раззадорить Якова ещё больше.

Сердце билось слишком быстро. Виктор и сам не понял, отчего так сильно разнервничался, но не мог ничего с собой поделать. Стихи, которые он написал много лет назад были корявыми и глупыми, насквозь пропитанные детскими переживаниями. На них Виктору было всё равно. Да, немного стыдно за прошлого себя, однако в блокноте хранились не только старые стихи, но и совсем свежие — Виктор никак не мог отделаться от привычки сочинять.

— Только одно. Они все такие грустные?

— Иди домой, Яков, — тихо бросил парень, глядя на блокнот в его руках.

— Чего?

— Иди домой, — уже громче сказал он, глаза предательски заслезились.

— Да ладно, прости, я не....

Виктор вскинул голову, ноздри широко раздувались от внезапно вспыхнувшей злости, а руки затряслись.

— Пошёл вон!

Что-то в тоне или в лице Виктора заставило Якова покачнуться на месте. А потом он ушёл, не издав больше ни звука. Блокнот остался на тумбочке.

Когда дверь хлопнула, Виктор глубоко вздохнул и упал лицом на подушку. Всё это было уже слишком. Слишком грубо, слишком открыто, слишком лично. Слишком, слишком, слишком. Яков, наверное, счёл его психом. Так оно и было. Но видеть жалость в его глазах было куда хуже.

Таким Виктор и был — жалким.

Больше всего парень боялся, что окружающие поймут, насколько он на самом деле не в порядке. Насколько он сломлен. Опасность, близость которой витала в голове, была лишь частью общей картины. Паника, которая могла накрыть с головой в любую минуту, нервозность, непроизвольные тики, безумные глаза, бледная кожа — вот что видели окружающие. Лишь подобие человека, которым Виктор когда-то был.

Он усмехнулся.

Если Оксана заглушала горе алкоголем, что тогда было с ним? Может её способ был в каком-то смысле даже лучше. Она хотя бы не скрывала проблему, в то время как Виктор делал вид, что совершенно не испытывает боли. Скрылся в квартире, боясь даже выйти во двор, не прекращая разыгрывать спектакль ни на секунду.

Оно и к лучшему, что Яков ушёл. Ему не следовало видеть всё это. Никто не захотел бы дружить с таким несуразным и просто больным на голову человеком. Виктор был не подарком и в лучшие времена, что уж говорить про нынешнее. У них с Яковом не было совершенно ничего общего, их не связывало ни прошлое, ни настоящее. Это была лишь очередная фальшь, которой Виктор себя окружил, сделав вид, что всё нормально. Долго так продолжаться просто не могло.

Виктор открыл блокнот на том месте, где, как ему показалось, остановился Яков. Его руки задрожали, когда он понял, что это было за стихотворение.

Никто не должен видеть дрожи, Скрепя зубами, держим вожжи, Своей растоптанной души. Расслабься, не дыши. Сожми в кулак свои ладони, Расправь нахмуренные брови. Сыграй нам явно, не сутулься, Тебе не плохо, тебе не грустно. Не жалок вид раздробленной фигуры, И не докажут дряхлости натуры.

Он наверняка раскусил его обман.

Полон противоречий

Дни сменяли друг друга, но Яков так и не появился. Виктор отчаянно убеждал себя, что так и должно быть, пока не обнаружил, что скучает.

Бессмысленно стало абсолютно всё: работа, готовка, солнечные лучи, падающие на кровать, походы в душ, стихи тоже превратились в пустой набор слов. Виктор бесцельно метался по квартире, не в силах унять своего замешательства. Происходящее с ним было абсурдным, начиная с желания зарыться в одеяло и проспать двенадцать часов подряд, и заканчивая намерением ворваться в соседскую квартиру и перевернуть там всё верх дном. И кричать, кричать, кричать. Как же он был зол! В тот момент Виктор буквально состоял из противоречий.

Он не находил покоя, не мог ни на чём сосредоточиться, точно страдая от ломки. Он был полностью поглощён эгоистичными мыслями. «Сам же выгнал его. Вот идиот!». Виктор хватался за блокнот и писал как умалишённый, даже не стараясь рифмовать. В основном листы становились похожи на записки сумасшедшего, где буквы заходили друг на друга, закручиваясь в спирали.

Потом Виктор занялся мониторингом Вконтакте. Тут же возникла проблема — он не знал, что написать в поисковой строке после имени. Он даже фамилии его не знал!

Парень издал обречённый звук, нервно стуча ногой по полу. Он открыл фильтры и указал свой город. Круг сузился. Ещё бы. Не каждый станет называть сына Яковом.

Виктор полагал, что страница Якова должна быть настоящей. Он не был похож на человека, который бы пользовался никнеймами и фейковыми аватарками. В начале списка обычно находились люди с наибольшим количеством друзей — а вот это было уже в его духе. В общем, Виктор был убеждён, что сможет отыскать его. Одновременно с этим он намеренно игнорировал навязчивые мысли о том, что занимается чем-то странным.

В этом и состояла его проблема. Вместо того чтобы сказать прямо, поговорить без прикрас и увиливаний, он додумывал и воображал, кто такой Яков, что ему нравится или не нравится, с какими людьми ему интересно общаться. Мозг концентрировался лишь на том, что быть такого не может, чтобы кому-то было в радость быть рядом с ним. Немыслимо. В моменты просветления Виктор понимал всё это, но привычка думать за других сидела в нём так глубоко, что он уже не мог по-другому.

После десятой просмотренной страницы, парню пришлось признать, что всё не так просто. Щепкин, Воронов, Трефилов, Кондрашов — и всё не то. У Виктора уже кружилась голова. В какой-то момент он потерял счёт времени, а с ним и надежду найти страницу того самого Якова. «Может, этот псих вообще не пользуется социальными сетями?». Такое тоже могло быть. Виктор устало потёр глаза.

Но тут случилось чудо. Спустя ещё несколько минут, он увидел знакомый ёжик волос в крошечном окне аватарки. Парень так обрадовался, что подскочил на стуле.

Яков Го́рдин, 20 лет, был в сети 15 минут назад.

Виктор листал страницу и не верил, что всё-таки нашёл его. Прикусив губу, он просмотрел посты на странице: старая фотография с одноклассниками, подборка музыки из какого-то паблика — ничего особенного. Виктор и сам не знал, чего ожидал.

В школьные годы волосы Якова были намного длиннее и смешно топорщились в разные стороны, а зелёные глаза были широко распахнуты на каждой фотографии. Ещё оказалось, что у него даже открыты аудиозаписи. Виктор быстро нашёл наушники, включил первую песню и закрыл глаза. Музыка сильно отличалась от той, что сам он обычно слушал, но всё равно ему понравилась.

На душе было гадко. Спустя столько лет кто-то попытался с ним подружиться, а он снова закрылся ото всех. Хуже, он выгнал его за дверь. Всё-таки Виктор ни черта не изменился. Не повзрослел, да и ума не прибавилось. Он всё так же продолжал винить всех вокруг в своих бедах и причинять боль тем, кто хотел сделать как лучше. Виктор думал, что делает это ради их же блага, но разве это правда? Каким же никчёмным он был. Почувствовав, что слёзы подступают, он зажмурился.

Парень не сразу услышал звонок в дверь. Сначала Виктор подумал, что это звуки из песни, но нет. В дверь действительно звонили. Раньше он бы до смерти перепугался внезапного ночного визитёра, но не сейчас. Ведь он знал, что это может быть только один человек.

Запутавшись в проводах, Виктор больно грохнулся на пол. Схватившись за стол, он поднялся и подбежал к двери. Нервно зачёсывая волосы назад, и шмыгая носом, Виктор посмотрел в глазок и открыл дверь.

Они долго сверлили друг друга взглядом. Виктор — нервно, Яков — оценивающе.

— Мяу, блин. Ты заходишь?

По секрету

— Что ты сказал? — спросил Яков, развязывая шнурки.

— Ничего.

Парень мялся в коридоре, не зная, что и говорить. Злился ли на него Яков? Должен ли Виктор извиниться? Хотя за что ему извиняться? В конце концов, это его квартира.

Опустошённо вздохнув, Виктор вернулся в комнату и лёг на кровать. Сил не было ни на что. Яков проследовал за ним, скинул рюкзак на пол и замер. Виктор посмотрел туда же, куда и он и... Блин!

— О, — только и сказал Яков, садясь за рабочий стол.

На компьютере всё ещё была открыта его страничка во Вконтакте. Виктору захотелось провалиться сквозь землю. Ну почему он такой идиот?

— Хотел тебе написать, — пробормотал он.

— Неужели соскучился? — в голосе Якова не было сарказма, только искреннее удивление. — И почему не написал?

Виктор повёл плечом, закрывая лицо одеялом, чтобы не видеть довольную улыбку на лице соседа. Из своего убежища он услышал, как Яков встал и вышел из комнаты. Вытащив голову, Виктор вздохнул. Лучше бы Яков сразу высказал ему всё, что думает, чем вот это... Он вёл себя, будто ничего не случилось, и это было как-то неправильно.

Яков вернулся с двумя дымящимися кружками и поставил одну около кровати, а вторую на стол. Виктору было неловко от того, что страница Якова всё ещё открыта, а в наушниках продолжала играть музыка.

— Обижаешься? — в конце концов, спросил Виктор, глядя как Яков листает музыку.

Парень крутанулся на стуле и чуть подался вперёд. На лице застыл вопрос.

— Я? Разве не я должен это спрашивать?

Виктор скинул одеяло и выпрямился.

— Ты ведь пропал, ничего не сказав.

— Так у меня на учёбе был завал, скоро же сессия.

И всё? Как он мог так исчезать, а потом резко появляться, не сказав ни слова? Его беспечность просто не укладывалась у Виктора в голове. Безумие какое-то. Он тут места себе не находил, корил себя за грубость, а Яков в это время со спокойной душой сидел в универе.

Виктор истерично засмеялся и не мог остановиться, пока на глазах не выступили слёзы. Он уже и не помнил, когда так громко смеялся. Яков сначала просто обалдело смотрел на него, но затем и сам залился смехом.

Всё казалось ненастоящим и каким-то несуразным. И этот парень в его квартире, и вся эта квартира в целом. Она была наполнена призраками и воспоминаниями из детства, а ещё слезами, перегаром и сожжёнными надеждами. А за всем этим показались уже взрослые проблемы, которые Виктор познал слишком рано. Мысли об оплате счетов и работе ставились в приоритет, и их было необходимо решать в одиночку, страдая при этом от нестабильного эмоционального фона и недостатка кислорода. Виктор постоянно задыхался.

Но видимо не всё ещё было потеряно, ведь их смех, наверное, слышала вся улица — до того звонким он был.

Виктор не мог обижаться на друга, только на себя. Кто-то может продолжать жить спокойно, даже если случилась какая-то ссора, а кто-то не сможет сосредоточиться из-за переживаний. Это нормально, ведь они два разных человека. Главное научиться разговаривать, слушать и слышать, искать компромиссы, а не теряться в догадках недопонимания. Именно об этом думала рациональная часть его, в то время как тревожная просто затихла, успокоившись хотя бы ненадолго.

— Слушай, я правда не совсем понимаю, что с тобой происходит, — внезапно сказал Яков. — Если бы ты... Если бы мы поговорили, может я смог бы помочь.

Улыбка исчезла с лица Виктора и если бы не боль в щеках, он бы не поверил, что только что надрывался от смеха. Всё было как-то странно. Чувства смешивались между собой, затрудняя попытки Виктора понять, чего он на самом деле хочет. Хотелось и плакать, и смеяться, и кричать — всё вместе и сразу.

Тогда Виктор подошёл к столу и выдвинул нижний ящик. Он не дал себе времени передумать, вытащил блокнот и протянул его Якову.

— Читай.

Оксана не просила помощи, когда она ей по-настоящему требовалась, да и Виктор наступил на те же грабли. Но сейчас ему не хотелось повторять своих ошибок. А там будь что будет. Так он решил.

Яков обеими руками взял блокнот и с подозрением уставился на Виктора.

— Ты шутишь?

— Нет.

Это всего лишь глупые стихи. Так Виктор и сказал, не уточняя, что основывались они на реальных событиях. Парень хотел, чтобы они перестали иметь такое большое значение для него. Хотел, чтобы написанное там было не более чем вымыслом. Вероятно, именно поэтому Виктор и показал их Якову, чтобы тот убедил его, что всё это ерунда которая осталась в прошлом, ну или хотя бы смог понять его лучше.

— Я правда могу прочесть?

— Читай уже, пока я не передумал. — Яков открыл первую страницу. — Ну не при мне же! — раскраснелся Виктор и, взяв в руки кружку, ушёл на кухню.

Следующие полчаса Виктор жутко нервничал, даже к чаю не притронулся. Часы мерно тикали под потолком, а из соседней комнаты не исходило ни звука. Он успел испугаться, что Яков уснул — в таком случае Виктор точно бы умер от стыда. Однако когда он встал, чтобы проверить, Яков появился в дверях.

Парень сел на соседнюю табуретку, потирая глаза. Виктор напрягся сильнее. Яков заметно сник, сгорбился и не улыбался как раньше.

— Спасибо, что поделился, — Яков потупил взгляд. — Даже не знаю что сказать.

Виктор кивнул. Ему мешали руки, их было некуда деть. Судя по лицу друга, он понял больше, чем Виктор предполагал. Было так же неловка, как если бы он разделся перед ним, но вместе с тем стало легче.

Будто они разделили один секрет на двоих.

Вот почему

Что-то изменилось, но Виктор ещё не понял, что именно и какие у этого будут последствия.

Прошло несколько дней, Яков всё также приходил в гости. Обычно они слушали музыку, валялись на полу, закинув ноги на кровать, и болтали о всяких пустяках. Яков часто рассказывал, как ходил в поход в лес, как рыбачил в озере и прыгал с тарзанки, ночевал в палатке, видел кабана и так далее. Виктор внимал каждому слову. Внешний мир в рассказах Якова представлялся ему невероятным, совершенно отличным от того, что знал он сам. Виктор понимал, что он такой лишь на словах. Даже думал, что Яков специально приукрашивает истории, чтобы они казались мирными и весёлыми. Ну не бывает всё так хорошо.

Виктор убедился в этом, когда они поехали за очками. Точнее, попытались. Всё пошло не так с самого начала. Позже Виктор понял, это произошло из-за его настроя. Он-то рассчитывал, что всё пройдёт точно как в прошлый раз, даже быстрее. Однако у природы были свои планы.

На улице с самого утра лил дождь, а ветер был настолько сильным, что ломал ветви тонких деревьев и раскачивал дорожные знаки. Не самая лучшая погода, чтобы куда-то выходить, но для Якова любая погода казалась «хорошей». Он убедил Виктора, что это не имеет значения, ведь они собирались ехать на такси. Почему-то Виктору это замечание показалось справедливым.

— Странно ты завязываешь шнурки, — сказал Яков, когда они собирались выходить.

— А, это, — Виктор посмотрел на шнурки, обвязанные вокруг щиколоток. — По-другому развязываются.

Яков нагнулся и точно так же перешнуровал свои кроссовки.

— Идём? — спросил он.

Виктор кивнул. Поначалу он действительно не сильно переживал, ведь у него был план.

Они вышли на улицу.

— Погодка шепчет, — пряча лицо капюшоном, сказал Яков.

Такси не приезжало очень долго. В небе уже вовсю гремело и сверкало. Виктор вздрагивал от каждого грохота, будто гром стучал у него в голове. Вспышки озаряли душную улицу так ярко, что он невольно вспомнил историю сестры про шаровую молнию. Несмотря на то, что он закрыл окна и ещё утром выключил всю технику из розеток, на душе всё равно было неспокойно.

Таксист оказался грубоватым полным мужчиной. Он материл погоду на чём свет стоит, словно работал на улице, а не в тёплом салоне автомобиля. Виктор старался не смотреть в окно и не следить за резкими манёврами водителя, ведь он всё равно не мог контролировать ситуацию. Вдох, выдох. Яков всё время поглядывал на него, поджав губы. За день до этого он предлагал забрать очки самостоятельно, но Виктор отказался. Сам не понял почему: то ли гордость не позволила, то ли стыд. Хотя сейчас он начал жалеть об этом.

Ну почему он такой? Виктора бесило своё состояние, особенно вечная тревога за свою никчёмную жизнь. Раздражал страх, сковывающий мышцы, из-за обычной грозы. Больше всего нагнетали мысли о том, что будет с Сёмой, если его вдруг не станет. Отвратительное чувство безысходности происходящего.

— Приехали, — сказал Яков. — Ты побледнел, всё нормально?

«Ничего не нормально!»

— Да, идём.

Затем всё продолжило идти не по плану. Дёрнув дверную ручку оптики, Виктор обнаружил, что та закрыта. Яков, стоящий рядом, присвистнул и указал на режим работы.

Обеденный перерыв 14:00-15:00. Время на часах показывало 14:17. «Твою ж мать!».

Виктор проклинал вселенную и вообще всё вокруг за несправедливость. Зачем сотруднику оптики часовой обед? И что им теперь делать столько времени? Ко всему прочему, он успел промочить ноги, когда выходил из машины — водитель припарковался прямо на огромной луже.

— Вот блин, стоило узнать их часы работы, — Яков почесал затылок. — Куда пойдём?

— Домой, — отрезал Виктор. — Вернёмся в другой день.

— Стой, ты серьёзно? — Яков догнал Виктора, который уже шёл в неизвестном направлении и рассеянно сказал: — Давай подождём, не зря же мы ехали.

Виктор встал посреди дороги как вкопанный. Ему ужасно хотелось разреветься и затопать ногами. Но это было бы слишком даже для него.

— Тут вроде какая-то кафешка есть рядом, давай туда?

Виктор ничего не ответил.

— Так, хватит кокетничать. Пошли уже.

— Ничего я не кокетничаю! — с серьёзным видом выпалил Виктор.

Они посмотрели друг на друга и прыснули со смеху.

Еле переплетая ногами, Виктор пошёл за ним. Неподдельное ощущение тревоги нарастало в груди с каждым шагом, поэтому он не сильно вникал в разговор по дороге, да и шум дождя перекрывал половину фраз. Однако следующие слова вырвали его из мыслей.

— Я, конечно, много чего понял из стихов, но всё-таки, давно это у тебя началось? — Яков обеспокоенно смотрел на Виктора. — Из-за чего-то конкретного ты так боишься улицы?

— СТОЙ!

Яков среагировал мгновенно: отпрыгнул назад, подальше от дороги где, скользя по мокрому асфальту, пронеслись красные «Жигули», даже не притормозив перед пешеходным переходом. Виктор заметил фары ещё вдалеке, но никак не мог ожидать, что Яков не станет оглядываться по сторонам.

— Вот почему! Ты совсем рехнулся? — сердце безумно билось об рёбра. — Ты только что мог умереть!

Порыв ветра сорвал капюшон с головы. Виктор чувствовал, как по горячему лицу стекают капли дождя, а на глазах выступают слёзы. В этот раз их не получилось сдержать, и они хлынули в то же мгновенье.

Ошарашенно глядя на Виктора, Яков, кажется, впервые не знал, что сказать, поэтому он дрожащими руками вытащил телефон и заказал такси.

Не идеальный

Они молча зашли в подъезд. Поднявшись на четвёртый этаж, Яков посмотрел на Виктора и пошёл наверх. Он до сих пор казался выбитым из колеи.

Это было похоже на дурной сон. Виктор впервые ясно осознал, что не может больше так жить. Клетка собственных страхов сковывала его многие годы. Он ведь отгородился от мира не после смерти Оксаны и не после ухода Влада, а гораздо, гораздо раньше. Возможно в детстве, в тот день, когда узнал, что рак — это страшно и умереть от него могут отнюдь не только старики, но и все остальные. Или же когда увидел, что дети могут быть жестокими, а взрослые — бездушными и безразличными. А может когда познал свою смертность, почти захлебнувшись в озере.

Когда бы это не началось, Виктор погряз в своей апатии к радостям жизни. Он сосредоточился исключительно на выживании, хоть и сам не понимал, зачем живёт. В чём смысл существования ради существования? Пустая, нелепая жизнь.

А ему хотелось. Очень хотелось снова доверять людям, снова верить миру. Хотелось, в конце концов, почувствовать ту самую жажду жизни.

Сейчас же он не просто падал, но ещё и тянул за собой Якова. Там, на дороге он даже не попытался отшутиться, как наверняка сделал бы раньше. В глазах у него стоял настоящий ужас. И всё из-за Виктора.

Может, ему и нужно было нести ответственность только за себя и свои эмоции, а не думать за Якова, но он чувствовал вину и никак не мог перестать плакать в тот вечер.

Понимание свалилось на него словно снег на голову, а он снова был не готов, чтобы принять его. У Виктора не было целей, не было мечты и амбиций. Только бесконечный страх, муторная рутина и притворство. Даже если бы он решил свести счёты с жизнью, ему ни за что не хватило бы смелости сделать это. Замкнутый круг, из которого Виктор не мог выбраться.

Виктор думал о том, что ему требуется помощь. Хоть какая-то. Справляться самостоятельно уже не было сил. Он совсем не знал, что делать.

Поэтому он написал Якову короткое, но самое прямое и понятное сообщение. Он попросил его прийти. Виктор сомневался, что тот ответит. И в итоге Яков действительно не ответил. Он просто пришёл.

Они пили чай на кухне, слушая шум бури за окном. Она не утихала, продолжая наводить хаос: ломать деревья, затапливать дороги и рушить планы.

— Хорошо, что мы вернулись.

— Разве? Хорошая же погода. Может, пойдём, погуляем?

— Мне нравится, когда ты пытаешься шутить, — сказал Яков, ухмыльнувшись.

Покормленный Сёма запрыгнул к Якову на колени и довольно заурчал.

— Тебя любят в этом доме больше меня.

Яков покачал головой, почёсывая кота за ухом.

— Ты бы понравился им, — вдруг сказал Виктор. — Моим родителям. Ты идеал сына, которого они хотели.

Яков вмиг поменялся в лице.

— Что за бред? Никакой я не идеальный, — казалось, его задела эта тема. Виктору стало любопытно.

— Скоро приедет Есения, написала мне сегодня.

— У меня отпуск?

Виктор уставился на него.

— Это шутка, Виктор.

— Я знаю, — «знаю», — повторил про себя парень. — А у тебя есть братья или сёстры?

— Нет. Давай хоть телевизор включим?

Резкая смена темы теперь точно убедила Виктора, что Яков был не до конца честен с ним. Однако Виктор по себе знал, как сложно открываться другим, поэтому промолчал.

Так хорошо было просто сидеть с кем-то на кухне.

Назад в прошлое

Виктор не сразу привык к очкам. Первое время перед глазами плыло, стоило их только надеть. Парень успел подумать, что очки ему не подходят или с ним что-то не так. Но спустя несколько дней всё стало нормально.

В итоге очки Яков забрал сам, чему Виктор был безмерно благодарен. Но у благодарности тоже был предел, который с каждой новой шуткой становился всё ближе. Яков то и дело смеялся над ним, ведь оправу Виктор выбрал вслепую и она не сказать, что шла ему. Очки оказались слишком круглыми, из-за чего Яков стал называть его Гарри Поттером.

Стоя в прихожей, Яков спросил:

— Ты уверен?

— Да, я ей обещал.

Сегодня должна была прилететь Есения. Виктор успел соскучиться по ней, хотя с появлением в его жизни Якова скучать почти не приходилось. С недавней непогоды он ещё ни разу не выходил на улицу, но уже давно пообещал сестре встретить её в аэропорту. Не то чтобы это было обязательно, однако Виктор хотел этого. Вроде хотел.

До аэропорта они добрались быстро. Яков, конечно, увязался вместе с Виктором. После окончания учебного года у парня было множество свободного времени, бо́льшую часть которого он по непонятным причинам проводил вместе с ним. Виктор был не против компании. Наоборот — ему было бы слишком непривычно, если бы Якова не было рядом.

В зале прибытия оказалось немноголюдно. Парни приехали как раз вовремя: из зоны выдачи багажа уже выходили пассажиры. Отчего-то Виктор волновался перед встречей с сестрой. Боялся, что между ними что-то изменилось во время её последнего приезда. Виктор знал, что и сам изменился.

Лучезарно улыбаясь и размахивая свободной рукой, Есения шла к ним навстречу. Виктор не понял, что на него нашло, но вдруг сорвался с места и кинулся её обнимать. Сестра обняла его в ответ, крепко сжимая, не оставляя места для страхов.

Яков подошёл к ним и забрал багаж Есении, светя своей фирменной ухмылкой. На секунду Виктор и забыл, что они не одни. Прочистив горло, Виктор поправил очки и сказал:

— Это...

— Я знаю, кто это! — перебила его сестра. — Ну, привет, сосед! И чего это ты без своих друзей? Вы ведь любители мешать нам спать по ночам! Виктор, ты должен был бороться со злом, а не примкнуть к нему.

Яков пожал плечами и звонко рассмеялся.

Есения обняла его.

По дороге домой этих двоих было не заткнуть. Яков и Есения сразу нашли общий язык, хотя Виктор и не сомневался в этом. Потом они все вместе зашли в магазин за продуктами.

Только оказавшись в прихожей, Виктор понял, что ни разу не почувствовал тревоги по дороге домой. Ни малейшего намёка. Он так удивился, что едва не расплакался. Давно на душе не было так спокойно где-то помимо дома.

С кухни донёсся голос сестры:

— Виктор, будешь чай?

— Буду!

Потом Есения готовила ужин, а Яков активно ей помогал. Виктор тоже хотел внести лепту, но те в голос сказали ему не мешать. Точно он именинник какой-то, ей богу!

Виктор сел за стол и закрыл глаза, слушая их словесные перепалки и улыбаясь.

— Кубиком режь, кубиком! Это же параллелепипед какой-то!

— Да какая, блин, разница!

Он был дома.

Остаток вечера они провели за просмотром фильма. Ну, в теории. На деле же Виктор вряд ли смог бы пересказать сюжет. Он помнил лишь смех, море смеха. Рядом с Сеней и Яковом он чувствовал себя лучше, смелее. Чувствовал себя живым. Эти двое любили поговорить, а Виктору нравилось их слушать. «Вот бы вечер не кончался».

Но после вечера наступила ночь, а он всё ещё ощущал себя как никогда хорошо. В квартире заиграла музыка. Она звучала так громко, что Виктор подумал о соседях. И тут же рассмеялся. Половину ночи они втроём танцевали под Шакиру и голосили песни Земфиры и LP. Виктор не думал о том, насколько нелепы его движения и ужасен голос. Он вообще ни о чём больше не думал. Соседи всё-таки стали стучать по батарее, из-за чего пришлось сделать тише.

«Вот ведь! — подумал Виктор. — И почему мы с Есенией тогда до этого не додумались?»

И всё равно они не могли остановиться. Ребята бегали по комнате, зажигали везде свет, прыгали на диване и безудержно хохотали до боли в животе. Будто снова стали детьми.

Снова оказались в том времени, где не нужно беспокоиться о будущем.

Проживи

Следующие две недели должны были пройти идеально, если бы Виктор не был таким наивным болваном.

Сестра до сих пор не знала, что он не выходил на улицу месяцами. Виктор вспомнил об этом, когда эйфория спала, и почувствовал, что страх никуда не делся, а лишь притупился на время. Есения была в курсе, что Виктор находится не в лучшем состоянии после всего произошедшего, но ей, наверное, казалось, что ему стало лучше. Иногда Виктор и сам так считал, а потом вновь собирал себя по всей улице после приступа паники.

Яков, стоит отдать ему должное, знал, что в семейные разборки лучше не вмешиваться, поэтому молчал, когда дело дошло до спора.

— Я не хочу никуда идти.

— Да почему?

Виктор раздражённо вздохнул.

Есения сама по себе не могла сидеть на месте — ей вечно нужно было двигаться. Тем более нахождение в этой квартире всё ещё давалось ей с трудом. Виктор успел привыкнуть, а ей приходилось каждый раз проживать всё заново. Поэтому Сеня каждый день встречалась со старыми друзьями и поздно возвращалась домой, а потом дулась на Виктора, потому что он «не хочет проводить с ней время».

— Ты всё ещё обижаешься на меня? Поэтому ты отказывался делать загранпаспорт и не хотел, чтобы я не приезжала?

— Нет!

— Тогда почему?

Когда в комнату зашёл Яков, Есения требовательно попросила его выйти.

— Пусть останется.

Виктор и сам не верил, что сказал это. Однако так не могло больше продолжаться. Он мог сколько угодно обманывать себя и окружающих, что всё нормально. Мог продолжать выгонять и ранить их, но это не поможет ему излечиться.

Виктору не хотелось задевать других своими проблемами, но ему требовалась поддержка. Иногда он очень хотел услышать «я буду рядом» или «всё наладится» даже если это ложь. Пусть так. Виктор бы всё равно поверил в неё.

— Ты так хотела уехать отсюда. Даже когда Влад и Оксана были живы, ты хотела уехать. Я тогда не понимал, куда ты бежишь, но после всего... Кажется, я стал понимать. И последнее, чего мне хотелось — это заставлять тебя вернуться. Вернуться туда, где тебе некомфортно, где ты не чувствуешь себя свободной. Разве я мог? — Виктор посмотрел на сестру. — Нет, ну мог, конечно. В итоге я так и сделал, — он пожал плечами. — Но потом всё равно убедил тебя ехать обратно в Израиль. Мне показалось, что так будет лучше, ведь ты никак не могла забрать мою боль себе. Ты всё равно не смогла бы мне помочь. И я справлялся, как мог. Но я всё ещё... Не могу я жить полноценно.

— Почему ты думаешь, что это бремя для меня? — спросила Есения. — Почему решаешь за меня?

— Это бремя для меня. Тянуть тебя в эту проблему. Это только моя проблема.

Сеня покачала головой.

— Виктор, ты не должен бороться в одиночку в тишине.

Он ничего не ответил. Хотелось закрыть уши, потеряться, пропасть отсюда. Сделать всё, чтобы этого разговора никогда не было.

— Я думаю, что ты не прожил то, что чувствовал. — Есения придвинулась ближе. — Хотя тебе и казалось, что ты справился. На самом же деле ты всё ещё живёшь в том кошмаре.

— Наверное так, — Виктор вытер слёзы рукавом. Он опять плакал.

— Ох уж эти твои слёзы, — сказал Яков, усаживаясь с другой стороны.

— Да-да, — отмахнулся Виктор. — Я знаю, мужчины не плачут.

— Что за бред? — Яков вскинул брови. — Я вообще-то даже завидую. У меня вот не получается плакать, не знаю, просто не выходит.

— Мне постоянно страшно, — продолжил Виктор. — Я вечно думаю, что может произойти что-то плохое. Тревога не уходит, даже когда я сплю. И я боюсь остаться один. То есть совсем один.

— Я знаю, — сказала Есения. — Всем страшно, — кивнула она, когда Виктор вопросительно поднял глаза. — Проживай всё так, как сам хочешь пережить. Иначе всё бессмысленно.

Виктор обдумывал её слова, а затем сказал:

— А ещё мне кажется, что они пожалели, что усыновили меня. Что я всегда делал недостаточно и был обузой. Даже после их кончины я не смог стать достойным сыном.

— Что ты несёшь? Родители сделали свой выбор, и я не думаю, что они пожалели о нём, — сестра улыбнулась и добавила: — Взрослеть тяжело, Виктор, а воспитывать взрослеющих детей ещё тяжелее. Ты не плохой сын и тебе никогда не нужно было доказывать этого. Уверена, что им хватало просто того что ты есть. Никогда не думай иначе, понятно? — Виктор согласно качнул головой. — Неси ответственность только за свои эмоции.

Сеня посмотрела на Якова.

— Ты всё это время был с ним?

Яков кивнул.

Она обняла сначала Виктора, а потом потянула и Якова.

А потом Виктор впервые увидел, как Яков плачет. Его глаза заслезились совсем немного, словно он вспомнил что-то очень грустное. «А говорил, что не умеет».

Все они были лжецами.

Семья

Виктор проснулся, чтобы попить воды. На улице медленно рассветало, но в квартире ещё стояла темнота. Парень умудрился уснуть прямо на диване. Веки были налиты свинцом, а в горле пересохло.

Он увидел горящий на кухне свет. Оказалось, что Есения ещё не спит, а Яков до сих пор не ушёл. Виктор не хотел их перебивать, да и любопытно стало, о чём они так долго могут говорить. Поэтому он прислонился к стене и прислушался.

— Вот всегда он так, — кажется, сестра шмыгала носом. — Он с детства был таким. Всё держал в себе и не обращался за помощью. Мне кажется, что мы так и не смогли стать для него семьёй. Я ведь думала, что он жалеет, что мама с папой когда-то усыновили его, а тут вон оно как получается. Всё наоборот... — голос Есении перешёл на шёпот, поэтому Виктор услышал не всё.

— Он многое пережил, но я уверен, что тебя он любит. Это сложно, когда столько реально ужасных событий происходят в один момент, а рядом нет никого, кто мог бы поддержать.

— А почему ты... Ну, как вы сдружились?

— Да я и сам не знаю, само собой как-то вышло. Мама попросила меня проведать сына её подруги, которая недавно умерла. Ты бы видела, с каким лицом я на неё посмотрел, мол, я то тут при чём. Но когда я впервые пришёл... не знаю. Я будто сразу понял, что он чувствует. Оказался на его месте. Однажды я был в похожей ситуации и сомневался, что смогу жить дальше. Виктор же не просто горевал, это было что-то другое, — Яков ненадолго замолчал. — Он потерялся, а мне захотелось показать ему, что в жизни есть ещё много всего, что стоит увидеть. Чтобы он понял, что мир снаружи не такой уж и страшный.

Что он хотел этим сказать? Что такого Яков хотел показать ему? Виктор и так знал, что жизнь не закачивается на этой квартире. Просто это не для него. Казалось, что риски не оправдывают того, что могут предложить взамен. И Виктор боялся, что уже никогда не сможет радоваться чему-либо, ведь дело было не только в улице и других людях, а в нём.

Дальше слушать он не стал. Не хотел расстраиваться.

***

Следующим утром их вновь ждала поездка в аэропорт и прошла она на удивление гладко. Виктор глубоко окунулся в свою тоску по сестре, которой снова нужно было улетать за тысячи километров. Внутри он корил себя, что так и не провёл с ней достаточно времени — оно утекло сквозь пальцы, пока парень набирался храбрости. Виктор всегда гнался за Есенией, но никогда не мог её догнать. Она неизменно оставалась впереди.

Жуткое чувство дежавю хлынуло в вены. Сцена прощания была до боли похожа на прошлую, когда они всей семьёй стояли в вестибюле аэропорта и обнимались. И точно так же как и тогда, Виктор не смог сдержать слёз. А он-то думал, что хоть немного повзрослел.

— Не грусти, хорошо? — Виктор кивнул ей в плечо, где успело образоваться мокрое пятно. — Яков, присмотри за ним.

Яков улыбнулся и кивнул.

— Ну разумеется.

Вытерев сопли рукавом толстовки, Виктор сердито посмотрел на них.

Есения помахала на прощание и развернулась, шагая в сторону стойки регистрации. На этот раз Виктор не удивился, когда ноги сами понесли его вперёд. Сквозь толпу людей он нагнал сестру, чтобы в который раз попрощаться.

Он крепко обхватил её руками и прижал к себе.

— Ты всегда была моей семьёй, — сказал он, заглядывая ей в глаза.

— Я тебя люблю.

Хорошая затея

День выдался душным и никакие открытые окна не могли спасти их от августовского зноя. Ребята изнемогали от жары. В такую погоду ничего путного делать не получалось. Хотелось только ходить в душ каждые десять минут и пить холодный чай.

Раньше Виктор всегда с нетерпением ждал лета. Ему не особо нравилась жара, зато можно было бездельничать сутки напролёт. Не то чтобы он не валял дурака в другие времена года, но летом можно было делать это без угрызений совести. Во взрослом же мире работа и лето не разграничивались. Дела никуда не уходили, а угрызения совести и тревога никуда не испарялись с окончанием учебного года. Быть взрослым — полный отстой. Быть взрослым с семнадцати лет — тем более.

Но сегодняшний день стал редким исключением. Виктор ни разу не включал компьютер и не заглядывал в телефон. Они с Яковом лежали на полу, потому что там было прохладнее всего.

Протяжно вздохнув, Виктор уронил на лицо «Вглядываясь в солнце. Жизнь без страха смерти» Ялома, которую заказал только из-за названия.

Безделье продолжалось до глубокого вечера, пока воздух не стал немного свежее. Яков потянулся и перевернулся со спины на живот. Он подложил руки под подбородок и уставился на Виктора.

— Ну что?

Виктор приподнялся на руках и снял очки, потирая переносицу.

— Пойдём на велосипеде кататься? — спросил Яков.

— Ты точно это хотел сказать?

— Да, а что?

— Ну, во-первых, у меня нет велосипеда, во-вторых, уже поздно, а в третьих, иди ты, — улыбнулся Виктор

— У меня-то есть. Пойдём, мы аккуратно.

***

На улице не было ни души. Подростки разбежались по квартирам отдыхать после жаркого дня. В кустах стрекотали насекомые, тёплый ветер приятно обдувал кожу.

Яков спустил велосипед с лестничной площадки, Виктор обернулся на шум и рассмеялся.

— Он тебе не маловат?

Небольшой синий велосипед без скоростей выглядел куда лучше, чем Виктор мог предположить, учитывая, сколько лет ему уже было.

— Запрыгивай, прокачу, — улыбнулся Яков, забираясь на велик.

— Куда? — спросил Виктор, подразумевая: «куда запрыгивать» и «куда прокатишь».

Яков постучал по металлическому багажнику.

— Ни за что!

— Тогда давай я.

— Это очень плохая затея.

Вразрез со своими словами Виктор подошёл ближе и проверил надёжность железной штуковины. Потом он попробовал сесть на багажник, свесив ноги по обе стороны. Стоило ногам оторваться от земли, Яков оттолкнулся и принялся крутить педали.

— Погоди!

— Ну уж нет! — Яков посмотрел на него через плечо, улыбаясь во весь рот.

Виктор вцепился в сидение и подогнул ноги, едва не касаясь земли коленями. Велосипед помчался по дороге, Яков ловко объезжал все ямы и кочки. Ветер путался в волосах, щекотал кожу и заставлял глаза слезиться.

Навстречу им не попалось ни одного автомобиля, точно все улицы перекрыли для них. Ребята доехали до окраины города, где старые хрущёвки и новые высотки сменились дачными домиками и густым лесом. Дорога стала шире, где-то вдалеке лаяли собаки.

Шуршание колёс отдавалось эхом в тишину летнего вечера, лишь шелест травы и стрекотание кузнечиков вторило ему. Тяжёлые облака быстро проплывали мимо, открывая взгляду широкое иссиня-чёрное небо, полное мигающих звёзд. Ветви тучных деревьев, раскинутых по обочинам, безмолвно покачивались, сбрасывая иссохшие листья.

Виктору было не страшно. Он словно лишился чувств и оказался свободен от переживаний. Не веря в то, что делает, парень убедился, что дальше будет ровная дорога и аккуратно встал на багажник. Руки вцепились в плечи Якова, ноги подрагивали. Ехать стало куда веселее. Виктор будто снова оказался выше всех как сидя когда-то на плечах у Влада. Было так здо́рово. Мимо проносились линии электропередач, бескрайние поля со стогами сена, которые затем снова сменялись непроходимыми лесами. Тень странного существа, которое они образовали, быстро перепрыгивало от одного фонарного столба до другого.

В переизбытке эмоций Виктор радостно начал что-то кричать, а ветер подхватывал его крики и уносил вдаль. Яков громко расхохотался.

Виктор был счастлив.

С днём рождения, Виктор

— Сегодня ведь твой день рождения?

— Ты-то откуда знаешь?

— Дедукция.

Виктор свёл брови.

— Есения сказала, да и оповещение из Вконтакте пришло, — признался парень. — Вот не надо так смотреть! Ты наверняка не знаешь, когда мой день рождения!

— Третьего сентября, — стоило Якову открыть рот, Виктор добавил, улыбнувшись: — Вконтакте.

Парень не знал, куда Яков хочет его отвезти, но по вещам, которые они взяли с собой, сделал вывод, что они отправляются на природу. Виктор чувствовал, как внизу живота зарождается давно забытый трепет. Чувство, возникающее лишь раз в год, когда целый день Виктор был главным героем своей жизни. День, когда так считал не только он.

В этом году его день рождения выпал на субботу. А суббота в августе означала огромное количество людей, бродящих по улицам в поисках тени и прохладительных напитков, а ещё кучу машин, которые наоборот спешат вырваться из духоты города, чтобы провести уикенд на даче. В общем, Виктор был рад, что они не собираются провести этот день в самой гуще людей.

Яков вызвал такси, показал водителю точку на карте, и они поехали. Навигатор построил маршрут продолжительностью в сорок минут. Виктор надеялся, что они не встанут в пробку и время пролетит незаметно. И, кажется, госпожа фортуна, наконец, услышала его. А может, Яков специально выбрал направление, где трафик не такой загруженный.

Они проехали знак выезда из города, и уже через десять минут машина мчалась по шоссе, проезжая поля и леса. Иногда по правую сторону были видны синие воды Оки. Виктор приоткрыл окно, впуская в салон прохладные порывы ветра.

Таксист остановился около знака с названием посёлка «Дружный». Яков поблагодарил водителя и вылез из машины. Как только та отъехала, он громко рассмеялся.

— Блин, надо было поставить точные координаты. Понятия не имею куда идти. — Он достал телефон и фыркнул. — Ещё и связи нет.

Виктор запустил руку в волосы и огляделся по сторонам.

— А куда ты хотел попасть?

— Видимо сюда, — он указал пальцами на знак над головой. — Где-то рядом с этим посёлком есть офигенное озеро.

Виктор проверил свой телефон, связи и правда не было. Он поправил очки и сделал глубокий вдох, затем выдохнул. «Четыре-пять-шесть...».

— Блин! Да ладно, не паникуй только, хорошо? — Кажется, Яков научился улавливать состояние Виктора. И знал, что затянувшееся молчание не означало ничего хорошего. Обычно Виктор сосредотачивался на дыхании, чтобы предотвратить паническую атаку, ну или хотя бы пытался.

— Смотри, — Яков указал вдаль. — Там дома начинаются. Давай просто спросим как пройти.

И они двинулись вдоль просёлочной дороги, окружённой некошеной травой и борщевиком под два метра. Они прошли почти весь посёлок, слушая мычание коров и крики петуха, прежде чем Яков остановился около весёлого жёлто-зелёного домика с покосившейся пристройкой и курятником около неё. С деревянных ступеней, ведущих в дом, на них глядел чёрный кот.

Яков постучал по металлической калитке, на которой еле держался выцветший почтовый ящик. Никто из хозяев не вышел. Тогда Яков открыл калитку и подошёл к дому. Потревоженный кот завилял хвостом и спрыгнул со ступеней, но далеко не ушёл, улёгшись в тени старой яблони. Яков несколько раз стукнул по деревянной стене дома.

Виктор наблюдал за ним из-за калитки, вцепившись руками в лямки рюкзака. Ему почему-то казалось, что никто не выйдет. Но спустя буквально минуту из сеней вышел старик в клетчатой рубашке и посмотрел на парней, а потом в другую сторону в поисках чего-то.

— Мура, иди обедать! — сначала сказал он и только потом вновь посмотрел на Якова. — Вам чего?

Кошка лениво потянулась и, встряхнув хвостом, зашла в дом.

— Здравствуйте, вы случайно не знаете, как до Власовой ямы дойти?

— Озеро штоль? — Яков кивнул. — Так это, вам туда, — дед махнул рукой в сторону Виктора, — до конца, а потом всё прямо.

Яков кивнул, будто и впрямь понял весь маршрут. Виктор сорвал листок с куста черноплодки и стал перебирать его в руках.

— Вас как зовут?

Виктор ошарашенно смотрел на него. «Ну конечно, в этом весь Яков». И тут же поймал себя на улыбке.

— Меня-то? Так Виктор Владимирович, — представился дедушка.

— Очень приятно, Виктор Владимирович, — Яков пожал ему руку, а потом оглянулся на Виктора — тот уже вовсю улыбался. — А меня Яков. Мы с другом решили на природу выбраться. У него день рождения сегодня.

— Именинник? — басисто спросил Виктор Владимирович и посмотрел на стоящего за забором Виктора. — А чего он не зашёл?

Виктор подсобрался, а Яков развёл руками, мол, ну что с него взять.

— Он у нас скромник.

— А-а, — протянул Виктор Владимирович. — Яблок хотите? Белый налив!

Яков обернулся на дерево, под которым только что спала кошка. Яблок на дереве оказалось больше, чем листвы. Парень махнул Виктору рукой.

— Именинник, яблоки любишь?

Тот кивнул.

— Тогда будем!

— Рвите сколько влезет, всё равно столько компота не наделаю, — довольно сказал старик.

Но рвать яблоки Яков не стал — на земле их лежало предостаточно. Сделав из подола футболки сумку, парень выбрал несколько спелых, ещё раз поблагодарил деда и распрощался.

— Ну, счастливо вам!

Виктор так и не понял, куда им идти, но Яков уверенно шёл по заросшей тропинке, жуя на ходу яблоко.

— Белый налив — вещь! — подытожил он.

— И правда, — согласился Виктор и очередной раз нагнулся, чтобы не задеть гроздья пышной рябины.

Со своим врождённым неумением ориентироваться в пространстве Виктор никогда бы не добрался в одиночку. Хорошо, что у Якова с этим не было проблем. Через какое-то время они дошли до берега широкого озера и остановились на поляне. С пригорка открывался вид на всё озеро, окружённое зеленью. Картинка была точно с обоев на Виндовс. Виктору казалось, что здесь кто-то повысил насыщенность в сравнении с серыми домами города.

Яков скинул рюкзак и тут же поднял его, восклицая:

— Вот блин! — он быстро достал из рюкзака небольшой прозрачный контейнер. — Мне кажется, его лучше не есть.

Виктор посмотрел на месиво, в которое превратился бывший торт, и его пробрало на смех. «Во что мы опять ввязались?».

Но, как ни странно, его не заботило то, как они будут добираться обратно, не беспокоили и слепни, которые уже успели искусать все ноги. Виктор подошёл к небольшому склону, что вёл к воде и расправил руки, потягиваясь. Солнце приятно согревало лицо, в воздухе слабо пахло тиной. Парень посмотрел на воду и увидел плескавшихся рыб. На другом берегу стояли палатки рыбаков. Посередине озера на слабых волнах качалась лодка — и больше никого. Никаких людей, никаких машин. Только пение птиц да кваканье лягушек в зарослях рогоза.

Яков расстелил плед, достал бутылки с холодным чаем и контейнеры с бутербродами. Виктор снова засмеялся, когда увидел, как Яков кладёт торт (или то, во что он превратился) по центру.

— Ну не зря же вёз! У меня и свечки взяты.

— Я и не сомневался, — улыбаясь, Виктор снял очки и аккуратно положил их на плед.

Перекусив, они спустились к воде. Она оказалась прохладной.

— Это просто ты нагрелся, — заметил Яков, уже скидывая футболку.

Виктор смотрел, как друг забегает в воду — брызги разлетались во все стороны. Он ещё ни разу не видел в ком-либо столько жизни. Яков был похож на человека, которому сообщили о том, что ему осталось жить от силы пару месяцев. Ну, вот опять Виктор вернулся к этому. Стоило усвоить, что для некоторых людей не требовался смертельный диагноз, чтобы начать жить.

Виктор задумался. Нет, вряд ли Яков стал бы проводить с ним столько времени, если бы умирал. Кстати, где он?

Гладь воды мерно покачивалась, Якова нигде не было видно. В голове у Виктора успело всплыть воспоминание о том, как он чуть не утонул. Спохватившись, парень забежал в озеро. Стоило ему оказаться по живот в воде, Яков вынырнул, жадно хватая ртом воздух.

— Бестолковый из тебя спасатель! — сказал он, выплёвывая воду. — Я уже и правда начал тонуть, пока ты там решался.

Виктор остановился, мигая глазами.

— Ты издеваешься?

— Ныряй уже! — не обращая внимания, сказал Яков и подплыл ближе.

Виктор осоловело смотрел на друга и думал о том, что у него нет с собой запасной одежды, а потом ударил рукой по воде, окатив Якова брызгами. «Да пофиг», — пронеслось в голове, когда он окунулся целиком.

Со стороны озеро было голубым, но когда Виктор открыл глаза под водой, то понял, что на самом деле она очень мутная из-за илистого дна. Просто там, наверху, она отражает небо.

После купания они грелись на солнце. Виктору пришлось снять одежду и повесить её на ветки ближайшего дерева, чтобы успеть высушить до вечера.

Яков лежал на спине, набросив на лицо футболку, и тихо насвистывал какую-то мелодию.

— Можешь достать из рюкзака крем? — повернув голову вбок, спросил он.

Виктор потянулся к сумкам.

— Тут нет никакого кре...

Не закончив предложения, парень вытащил красиво перевязанную коробку. Яков поднялся на локтях. Он улыбался, глядя на замешательство, отразившееся на лице Виктора.

— Открывай уже.

Аккуратно, чтобы не испортить бант, Виктор снял упаковку. Открыв коробку, он увидел внутри новенький «Кэнон» и замотал головой, потому что не мог принять его.

— Не надо мне говорить, что это слишком дорого, — Яков сделал паузу и добавил: — Скажи своей сестре, это от неё.

У Виктора даже руки затряслись. Он повертел в руках фотоаппарат и включил его. На экранчике тут же высветилась фотография, на которой Есения оставила записку: Для новых воспоминаний. Виктор едва не заплакал. Ему хотелось, чтобы сестра тоже была здесь с ними. Парень нажал на кнопку и увидел ещё одну фотографию. Она была сделана в первый день, когда Есения приехала. После ночных танцев, Виктор уснул на диване, уткнувшись Якову в плечо, а сестра успела это сфотографировать. Парень не мог перестать улыбаться.

— А это от меня, — Виктор поднял голову и взял протянутый блокнот. Красивый, в чёрном кожаном переплёте. — Для новых стихотворений.

Виктор прижал подарок к груди.

— Спасибо, — у него всё-таки навернулись слёзы, и он поспешил их стереть.

— С днём рождения, Виктор.

Задание со звёздочкой

Обратно возвращались, когда на улице уже смеркалось. Несмотря на то, что выехали они ранним утром и пробыли на озере весь день, уходить никому не хотелось. До самого вечера Виктор и Яков загорали, купались, потом снова грелись на солнце и делали кучу фотографий.

Когда они вышли обратно тем же маршрутом на просёлочную дорогу, над лугами появилась туманная дымка, а трава покрылась мелкой росой, точно как после утреннего дождя. Впереди алело закатное солнце, окрашивая кроны деревьев в золотой.

Связь не появилась, даже когда они оказались на шоссе. Яков предложил пройти немного вперёд, чтобы поймать сигнал. Виктор устало качнул головой: после купания его клонило в сон. Немного подумав, он достал телефон, чтобы ещё раз проверить связь — всё-таки хотелось вызвать такси до наступления темноты, потому что шарахаться по дороге ночью не самая безопасная идея.

Убедившись, что сигнала так и нет, Виктор убрал мобильник и посмотрел Якову в спину: тот стёр ноги новыми кроссовками и теперь шёл босиком, выглядя как странствующий путешественник, не хватало только протянутой в голосующем жесте руки. Виктор решил не подавать ему идею и вместо этого спросил:

— Зачем ты спросил у того дедушки имя?

Яков обернулся и притормозил.

— Просто захотелось узнать побольше о нём. Он ведь нас выручил и, видишь, ещё и яблоками угостил.

— И всё-таки, — Виктор покачал головой, поправляя очки двумя пальцами, — не каждый заговаривает с первым встречным.

— А он и не был первым встречным. Я специально искал ухоженный участок. Так я сделал вывод, что люди, живущие в том доме, не просто приезжают на выходные, а живут там постоянно и хорошо знают местность. А ещё калитка была открыта, и я подумал, что хозяева точно дома, — объяснил он. — Не поверишь, но раньше я почти никогда не заговаривал первым. Но однажды решил, почему бы и нет? Вокруг столько интересных людей и все они разные. У каждого своя, особенная история. Вот, например, ты уступаешь пожилым и беременным место в метро? — неожиданно спросил парень.

— Я не езжу на метро.

Яков многозначительно покосился на него, мол, что вообще никогда?

— Ну да, уступаю.

— Ты делаешь это, потому что нужно: «Уважаемые пассажиры, не забывайте уступать места беременным и пожилым людям, а также пассажирам с детьми», — процитировал он голосом диктора, — или потому что сам хочешь?

Виктор задумался. Конечно, с точки зрения морали, казалось очевидным, что правильно уступать место, но на деле, когда он ехал куда-то уставший или не выспавшийся и отрубался буквально каждую секунду, уступать никому не хотелось. Тем более, если он специально пропускал поезд, чтобы на следующем занять сидячее место.

— Наверное, первое.

— Вот и у меня так. А всё потому, что однажды, когда ты в метро спал в наушниках, не видя и не слыша никого, на тебя накричала какая-нибудь старуха, мол, «что за молодёжь пошла, дальше своих телефонов ничего не видят» и так далее и тому подобное. Я прав?

С Виктором такое бывало. В такие моменты он, не помня себя от испуга, вскакивал и уходил в другой конец вагона, чтобы не слушать продолжающееся ворчание.

Он кивнул.

— А сколько раз было такое, что ты уступал место, а тебе говорили: «Да что вы, сидите-сидите, я постою»? А ты всё равно оставался стоять, ведь однажды на тебя взъелась одна бабушка, а ты запомнил. Да и встал уже, как-то неудобно обратно садиться.

— Пожалуй, так и есть, — согласился Виктор.

— Всегда так. Один процент плохого затмевает остальные девяносто девять хорошего. А всё потому, что негативные эмоции в большинстве случаев намного ярче, — Яков вскинул руку к небу, словно хотел задержать заходящее солнце. — Однажды я просто решил сместить фокус на «хорошее» и перестать бояться провала.

— Как ты это закрутил, — усмехнулся Виктор. — Легче сказать, чем сделать.

Яков улыбнулся одним уголком губ. Он всегда так улыбался, когда нервничал или не хотел говорить о чём-то. Неполная улыбка, но будто без неё он не был самим собой. Когда же его ничто не тревожило, когда он веселился от всей души, то улыбался во весь рот. Виктор тоже изучал Якова. И по одной лишь улыбке мог понять его настроение.

— Что мне делать, Яков? — даже не стараясь скрыть грусть в голосе, выдал Виктор. — Всегда ли будет так больно?

— Да кто его знает, — пожав плечами, ответил Яков. — Выяснить утихнет эта боль или нет — это как решить задание со звёздочкой. Не каждый справится. Мне кажется, что все проходят через что-то подобное, чтобы в конце найти путь к себе.

Виктор задумался.

— Вот и сигнал появился, — улыбаясь обоими уголками губ, сказал Яков.

По дороге домой, Виктор думал о вечном поиске и о том, как сложно в процессе него окончательно не потеряться.

Потраченное время

Не успел Виктор опомниться, как начал всё больше и больше времени проводить на улице. Обычно они с Яковом гуляли недалеко от дома, чтобы лишний раз не ездить на транспорте. На самом деле Виктору и без того с головой хватало впечатлений, ведь каждый раз он заново привыкал к улице.

Окружающий мир менялся с невообразимой скоростью: новые лица, переменчивая погода, непредсказуемый транспорт. Виктор подмечал все мелочи, и они нередко его пугали. Он не мог предугадать заранее понравится ему в этот раз на улице или он сразу после выхода захочет пойти обратно. Многое зависело от настроения. Иногда Виктор сам себя не мог вынести.

Но со временем Яков научил его не обращать внимания на несущественные для остальных людей перемены, постоянно отвлекал и смещал фокус. Это казалось чем-то невозможным, забытым и заклеенным, однако теперь Виктор видел синее небо над головой и не боялся, что внезапно может начаться гроза; видел ярко-зелёную траву во дворе и чувствовал её запах вместо того, чтобы пугаться шума газонокосилки (а вдруг что-то отлетит в него?). Виктор различал пение птиц, смех детей на площадке и не пытался представить себя на их месте. Ощущал лучи солнца, согревающие лицо и не переживал о раке кожи. Виктор дышал полной грудью и не понимал, как мог так долго сидеть в духоте квартирных стен.

Они гуляли по площади Минина и Пожарского, и Виктор ловил себя на мысли, что никогда прежде не видел город.

— У меня жевамю.

— Чего? — переспросил Яков.

— Обратное чувство дежавю. Я вроде и знаю, что был здесь, но чувства такие, будто в первый раз.

Эмоции для прогулки по городу, в котором Виктор прожил всю жизнь, были слишком сильные, слишком яркие.

Кое-где отремонтировали дорогу, построили новые дома, открыли новые магазины — жизнь кипела и никогда не останавливалась. Виктор вдруг осознал, что пока он сидел взаперти, время всё равно неизменно мчалось вперёд. Это, конечно, было очевидно. Факт, с которым не поспоришь, но всё-таки... Сколько времени он потратил, сколько же таких дней пропустил?

— О чём задумался?

Яков откусил эскимо, которое только что купил в ларьке. Виктор посмотрел на свой фруктовый лёд, который начал таять и почувствовал неприятную липкость. Не только на руках, но и в душе и вообще — везде.

— Мне нравится город, — и, подумав, признался: — А ещё я жалею о потраченном времени. Ну, в смысле...

— Я понял, — ответил Яков. — Но время не бездомный котёнок, чтобы его жалеть. Тебе нужно было это время, чтобы разобраться. Не вини себя.

Виктор покачал головой. Он винил себя не только за уже потраченное время, но и за то, которое упустит в будущем.

— Я совсем не знаю, кем хочу стать, не знаю, как хочу прожить жизнь. Кажется, что я даже в детстве ни о чём таком не мечтал, — Виктор обвёл взглядом площадь, рассматривая прохожих.

— Совсем ни о чём?

— Ну... Я мечтал, чтобы Оксана и Влад подарили мне новую книгу на день рождения.

— Ну ты и ботан! — беззлобно рассмеялся Яков. — Я вот мечтаю жить, не пытаясь оправдать чужих ожиданий. Хочу научиться жить только для себя.

Виктор хотел уточнить, чьи ожидания он хочет или, наоборот, не хочет оправдать, но вместо этого спросил:

— Блин, почему это так сложно?

— Чтобы жизнь мёдом не казалась, наверное.

— Мне она никогда такой и не казалась, — заметил Виктор.

— У тебя ещё вся жизнь впереди, — и, не дав открыть ему рот, добавил: — И не надо говорить, что можешь умереть завтра. Я говорю про время, которое нам отведено. Не хотел бы я в последние секунды жизни жалеть о том, чего не сделал.

Виктор хотел снова ответить, что легче сказать, чем сделать, но Яков продолжил:

— Смотри, ты сейчас здесь, а не в своей комнате.

— Даже не верится.

— А мне — да.

И улыбнулся своей лучшей улыбкой. Так широко и искренне, что Виктор понял, почему доверился Якову с самого первого дня. Его улыбка не умела врать.

— Виктор?

— Чего?

— Прочитаешь один из своих стихов? — попросил он.

Мороженое стремительно таяло в руках, Виктор едва не уронил его. Он остановился и, не веря своим ушам, уставился на Якова.

— Что прямо здесь? — растерянно уточнил он и стал озираться по сторонам, будто все взгляды были прикованы к нему. На самом деле случайным прохожим не было никакого дела.

— Ну, давай, — Яков поднял брови и пробежал вперёд. Теперь он шёл спиной, смотря Виктору в глаза.

Слишком, слишком, слишком. Виктор никому кроме Якова не показывал свои стихи и уж тем более не зачитывал. Произнесённые вслух, они становились более личными, разоблачающими. С другой стороны, он уже давно раскрыл все карты перед ним. Что ещё могло произойти?

Запинаясь, Виктор начал читать:

Тоска. Вечер воюет с ночью, Забирая остатки летнего тепла. На душе дует ветер, и кости скрипят; Все вокруг от меня что-то хотят. Раскачивает ветви и просит покоя; Не сбежать и не спрятаться в этой неволе. Ревёт и стучится в закрытые окна: Так сильно, что слышно из коридора. Тоска занимает квадратные метры, И пыль собирает в огромные петли, И вьёт, словно кружево нервы мои. Скулю половицам: «помогите же мне»

— Как оно ощущается сейчас? — открыв глаза, спросил Яков.

— Будто не я написал. Боже, стыдоба какая.

— Всё потому что ты не стоишь на месте.

На губах Виктора сама собой растянулась неровная улыбка.

Мамины объятия

В такие дни как этот Виктор понимал, что не смог искоренить из души липкий страх, сковывающий тело и мысли. Тревожная зацикленность возвращалась, словно и не было никаких шагов вперёд — так страшно ему было. Хотелось одного: чтобы день поскорее перетёк в ночь, а за ней показалось следующее утро.

Виктор посмотрел в окно: наряженные в отутюженные рубашки ребята шли с линейки. Точно, сегодня ведь худший день в жизни каждого школьника — День знаний. Виктор даже обрадовался тому, что вырос. По школе он не скучал никогда.

Губы успели превратиться в обкусанное нечто, ногти Виктор тоже сгрыз — это была одна из отстойных привычек, которую в нормальном состоянии он умел контролировать. «Нормальное» — именно так Виктор описывал своё настроение всю жизнь. Как дела? Нормально. Как ты себя чувствуешь? Нормально. Как прошёл день? Нормально. Окружающие не спрашивали дальше, услышав это слово. Вот уж действительно волшебство. Лучше, чем сказать правду, ведь тогда вопросов не избежать. Ответов у Виктора всё равно бы не нашлось — он и сам по большей части не понимал, что с ним происходит.

Сегодня Яков должен был помогать родственникам с магазином, поэтому Виктор коротал вечер, читая книгу. Точнее делая вид — в основном он вздыхал и, не прекращая, думал о плохом. Ещё одна привычка, которую при нормальном состоянии он сдерживал. Виктор сделал вывод, что «нормально» у него было только рядом с Яковом. Наедине с собой всё возвращалось на исходную. Когда же они весь день тусовались вместе: пили чай на балконе, слушали музыку, гуляли и болтали — времени на «плохое» не оставалось. Будто Виктор действительно смещал фокус.

Поначалу волнение было словно фантомным, ненастоящим, высосанным из пальца. В общем, Виктор не верил в его «настоящесть». Но чем больше проходило времени, тем сильнее Виктор ощущал неприятное дежавю. Воспоминания тысячами пчёл жалили кожу, а потом эти укусы зудели так сильно, что Виктор в кровь расчёсывал руки. В горле расплывалась горечь, из-за которой он потерял аппетит, ощущая не проходящую тошноту. Живот крутило битый час, однако Виктор повторял себе, что это только наваждение. Очередная выдумка. Ведь ничего не предвещало беды.

Тем не менее, легче не становилось. Наоборот, парень накрутил себя настолько, что стал сравнивать состояние с тем, которое преследовало его в день смерти Оксаны. Его интуиция тогда буквально кричала о том, что происходит в соседней комнате. Виктор не мог спокойно сидеть на месте как сделал тогда.

Судорожно натянув кофту на домашнюю футболку, Виктор запрыгнул в кроссовки на босые ноги и вышел из квартиры. Поднявшись на этаж выше, он остановился около шестидесятой квартиры и позвонил. Виктор то и дело заглядывал в свой телефон: там была открыта переписка с Яковом.

«Вы уже закончили?»

Был в сети в 16:12

Никто не отвечал. Виктор надавил на дверной звонок сильнее, словно от силы, которую он приложит, будет зависеть скорость ответа. Едва ли парень Виктор думал о том, который сейчас час и о тёмной безмолвной лестничной клетке. Что уж там, он даже не подумал о родителях Якова, которые могли сейчас видеть третий сон. Виктор переживал только о том, что друг даже не отписался, когда закончил с работой. Это было не в его духе.

Неожиданно дверь приоткрылась, и оттуда показалось вытянутое бледное лицо низкой женщины. Виктор сразу узнал в ней маму Якова, вернее, он знал её как тётю Свету. Он и правда видел её раньше у себя дома и пересекался во дворе.

Сердце у него перестало исправно работать. Виктор понял всё сразу, но отказывался верить. Мысли менялись с первой космической скоростью. «Да быть не может! Мало ли что могло произойти. Может она смотрела грустный фильм до моего прихода, вот и расплакалась. Да, наверняка, и поэтому долго открывала — не слышала из-за шума телевизора. И глаза из-за фильма опухли, и лицо покраснело из-за него же. Наверняка, да, точно».

— Виктор? — надломленным голосом уточнила тётя Света и от этого тона подкосились ноги. Оксана говорила также.

Виктор машинально кивнул. Всё тело в момент ослабло, и он присел. А потом разрыдался. Тёплые руки принялись обнимать его, и ощущалось это как мамины объятия. Совсем так же.

Вышел навсегда

— Как?

Вот и всё что он смог из себя выдавить. Рациональной частью себя Виктор понимал, что надо было сдержаться и поддержать тётю Свету вместо того чтобы сидеть на грязном бетоне и размазывать сопли по её груди. Но это оказалось слишком. Снова это слово, снова это произошло.

Произнося «как» он имел в виду: «Как я мог это допустить? Как самый лучший человек, которого я знал, мог умереть? Как Яков мог меня оставить? Как же мне теперь жить?» и только в последнюю очередь: «Как это произошло?». Виктор сочился эгоизмом, он был воплощением эгоизма в своих мыслях и действиях, заложником исключительно собственных чувств. А ещё он опять остался один в этом идиотском городе. В этом идиотском доме, полном отчаяния и потерянных надежд на исцеление. Виктор и сам не понимал, почему злится именно на город и квартиру, а не на судьбу. Наверное, злиться на что-то материальное легче, чем на какую-то там судьбу.

Разве жизнь могла быть настолько несправедлива? Даже Виктор не мог поверить, что, да, так и есть. Он думал, может это очередной розыгрыш, чёрный юмор в духе Якова. Да, точно. Виктор безумно рассмеялся, казалось он вот-вот и потеряет рассудок. Он продолжал заливаться смехом, пока не охрипло горло, и не пропал воздух. Виктор слышал, как на лестницу вышли соседи, не понимающие, какого чёрта здесь происходит в такой поздний час. Виктор задыхался, пока тётя Света продолжала обнимать его. Даже вложив все силы, он не смог бы почувствовать тогда её собственную скорбь и отчаяние, пропитавшие насквозь его кофту вместе со слезами. Они впитались не только в ткань, а гораздо глубже — в кожу, в кровь, добрались до самого сердца.

Бог знает сколько они сидели в подъезде. И сколько просидели бы ещё, если бы соседи не начали возмущаться. Светлана подняла Виктора на ноги и, практически полностью переложив вес парня на свои худые плечи, завела его в квартиру. Там стало ещё хуже. В квартире безошибочно пахло им: одеколон стоял на тумбочке в коридоре, Виктор был уверен, что это тот самый запах, которым была пропитана теперь и его собственная квартира — древесные и цитрусовые ноты угадывались в воздухе, забивались в ноздри и лёгкие. Слёзы хлынули с новой силой: невозможно, непрошено, безвозвратно.

Смятение вкупе с неверием подобно наркотикам сотворили с ним что-то дурное: тело не его, разум не его, боль тоже чужая. Ведь такого попросту не могло случиться. Затуманенный рассудок твердил: это неправда. Дурной сон, из которого Виктор скоро очнётся. Пальцы щипали кожу на руке с такой силой, что тёте Свете пришлось держать его.

На кухне поникшей, сгорбленной фигурой сидел отец Якова. Мужчина потирал короткую бороду и смотрел перед собой и в то же время никуда — до того отстранённый у него был взгляд. Виктора усадили напротив мужчины, но тот даже не шелохнулся. Глаза у него были такие же красные как у тёти Светы.

— Точно прокляли, — тихо сказала женщина. Она бесцельно ходила по кухне, хватаясь то за тряпку, то за кружки из раковины. — Когда мы последний раз в церковь ходили? Когда, Женя? Это нам за наши грехи, — она шмыгнула носом и уткнулась им в полотенце. — За одним не уследили, второго не сохранили. Господи, что же это такое... А водитель этот, урод, даже не остановился. Прямо около дома. Что же творится, — женщина зашлась приступом судорожных слёз. Всё её тело тряслось так, что Виктору стало страшно — уж не приступ ли?

Парень покачнулся и растерянно посмотрел на Светлану. Что она только что сказала? У Виктора запершило в горле, и он встал, придерживаясь рукой за стол. Когда звон в ушах притих, Виктор миновал коридор и подошёл прямо к комнате Якова. Сам не понял, как нашёл её с первого раза, ведь планировка квартиры была совсем другой.

Дверь была открыта, все вещи лежали на местах, будто их владелец лишь несколько минут назад вышел из комнаты. Надкушенное яблоко валялось на столе около клавиатуры, компьютер был оставлен в спящем режиме. На кровати лежали наушники, видимо, забыл, а ещё там валялась «Всматриваясь в солнце» Ялома. Разве Виктор одалживал ему эту книгу?

Виктор провёл рукой по не заправленной кровати, и слёзы снова потекли по щекам. Сколько же их в нём? Могут ли слёзы в один момент закончиться и никогда больше не появляться? Виктор знал, что нет.

Ещё он знал, что не справится один, что не сможет снова стать одиноким. Но и уйти Виктору тоже не хватило бы сил, ведь это означало забыть Якова. Не только его улыбчивое лицо и короткие тёмные волосы, а ещё его шутки, даже самые глупые, но всё равно смешные, его голос, его любовь к жизни.

Виктор сел за компьютерный стол и глубоко вдохнул. Воздух ещё не успел унести запах кожи и одеколона, а время ещё не стёрло его недавнее присутствие, его дух. Около монитора Виктор увидел рамку с фотографией. На ней были запечатлены два мальчика в одинаковых красных кофтах: один постарше, другой помладше. У одного в глазах плескалось веселье, второй был темнее тучи. Виктор с удивлением обнаружил в этом хмуром длинноволосом мальчике Якова. Не трудно было догадаться, что рядом был его брат. Вот что имела в виду Светлана. Сердце щемило от тяжести потери.

В кармане зазвонил телефон, Виктор достал его: звонила сестра. Парень сбросил вызов и положил голову на стол.

Он закрыл глаза и стал ждать возвращения Якова.

Вернись

«Вернись, вернись, вернись же!»

Виктор проснулся от собственного крика. Сёма испугался и соскочил с кровати. В смятении, парень осмотрел свою комнату, но было пусто. Первые секунды после пробуждения Виктор не помнил ничего, даже собственного имени — с ним такое часто случалось.

Рука потянулась к телефону. Часы показывали полдень, солнечные лучи сочились через окно. Первое, что Виктор заметил — пропущенные звонки от сестры. Она перезванивала не один и не два, а целых десять раз, словно чувствовала неладное даже за тысячи километров. Но по-настоящему его внимание привлекло не это, а иконка Вконтакте, где висело четыре новых уведомления. Виктор подпрыгнул на месте, сердце забилось с бешеной скоростью. Он быстро нажал на иконку и зашёл в сообщения. «Вернись. Я разбужу для тебя кота, я выйду на улицу прямо сейчас, только, пожалуйста, вернись ко мне».

«Виктор, ты здесь?»

«Я такое тебе хотела рассказать, а ты уже спишь»

«Всё норм? Ну ты и соня»

«Позвони, когда проснёшься»

Разочарование хлынуло вместе со слезами. Виктор открыл переписку с Яковом. «Был в сети вчера в 16:12».

«Нет, нет, нет!»

Виктор листал переписку, но не мог прочитать ни слова, только это время: 16:12. Виктор забил руками по подушке, злясь на весь мир. Он ведь решил не привязываться, не хотел никого пускать на порог своей квартиры. Просто хотел спокойно существовать, не зная смерти и горя, тем более чужого. Но это снова произошло. Стоило расслабиться, снизить бдительность и вот результат. Окружающие его люди страдали. Кого здесь и прокляли, то точно Виктора.

Какой смысл жить жизнь, финал которой заранее уготован? Почему именно он должен нести это бремя? Почему такой как Виктор продолжал существовать, в то время как такой как Яков умер по вине другого человека? В нём было столько жизни, что хватило бы ещё на несколько.

Когда силы покинули Виктора, он вдруг обнаружил себя на рациональных мыслях. «Была ли у родителей Якова заначка на похороны? Могу ли я им как-то помочь? Точно ли это был несчастный случай?». Если Виктору было так тяжело, то каково было родителям Якова, которые потеряли второго сына? Эта мысль обрушилась на парня, словно снег на голову. Их могла уничтожить эта трагедия, сломить, как сломила Оксану смерть Влада.

Каждая мелочь отзывалась болью в сердце и душе, напоминая о проведённых вместе днях. Яков столько всего не успел сделать. Он ведь хотел пожить для себя, хотел путешествовать по миру, но вместо этого посвятил отведённое себе время на других.

Виктор не умирал, но ему казалось что так. Каждая новая мысль поражала его тело подобно пули.

Есения снова позвонила, и на этот раз он взял трубку.

— Доброе утро, страна!

— Привет.

— Что-то случилось? — быстрая перемена в голосе сестры заставила Виктора поджать губы, чтобы не расплакаться.

— Якова сбила машина, — как можно спокойнее сказал Виктор.

— О господи! Он...

— Нет, его нет, я... — голос сломался, слёзы душили его.

Есения молчала. Скорее всего, не знала что сказать. Она как никто другой знала, что слова здесь не помогут, даже время было бессильно перед смертью. Сестра дала ему отдышаться и немного успокоиться.

— Хочешь, я приеду? — и тут же перебила себя: — Извини, туплю, я выезжаю сегодня же.

— Нет, не надо.

— Виктор...

— Мне нужно время. Созвонимся позже, ладно? — Виктор как мог выжимал из себя слова.

— Я буду ждать. Ты не один, слышишь? Мы справимся.

Больше всего на свете он боялся остаться по-настоящему один. Наедине со своими мыслями было страшно, они настойчиво губили его. Больше них Виктор боялся, что все его страхи сбудутся. И боялся не зря, ведь они сбывались. С этим давно следовало что-то сделать.

Виктор больше не мог прятаться в этих стенах, ведь они больше не могли защитить его.

Ненавижу прощаться

Виктор обнаружил себя перед той же шестидесятой квартирой. Не раздумывая, он нажал на звонок.

Отчего-то он был безумно рад встрече с родителями Якова. Эти люди заслуживали счастья, Виктору хотелось обнять и забрать всю их боль, заверить, что всё будет хорошо. Однако это было бы слишком самонадеянно, а Виктор хоть и умел, но не любил лгать и обещать невозможного. Прошлого он изменить не мог, как бы ни хотелось.

— Виктор! Рада тебя видеть, проходи, — тётя Света держалась бодро, но осунувшееся лицо и глубокие морщины, которых будто не было в прошлый раз, выдавали её состояние. — Жаль, что Женька на работе, он тоже хотел тебя повидать.

Парень неловко снял верхнюю одежду и повесил на крючок.

Виктор не ходил на похороны. Не смог. Он боялся, что не вынесет этого и тогда гробовщикам пришлось бы работать сверхурочно. Виктора одновременно ужаснула и улыбнула эта мысль. Яков бы посмеялся.

Светлана разлила чай по кружкам, поставила сахарницу и села напротив. Она смотрела на Виктора с такой теплотой, будто он был частью их семьи, а не просто соседом. Она не стала спрашивать «как ты?», тётя Света держалась гораздо лучше него.

— Я хочу сходить к нему завтра, — сказал Виктор, поправив очки.

— Хорошо, — она кивнула. — Очень хорошо. Думаю, он будет рад.

Виктор поджал губы. Ладони у него вспотели, а в горле стоял ком, но он пришёл сюда не плакать.

— Скоро я уезжаю к сестре в Израиль, а потом... не знаю куда. Но, если вам вдруг понадобится помощь, любая, вот мой номер, — он протянул бумажку с российским номером и с израильским номером Есении (на всякий случай). — Можете звонить по Ватсапу когда угодно.

— Спасибо тебе, — женщина бережно взяла листок.

— Это ерунда, — Виктор чувствовал себя немного глупо, но ему действительно хотелось сделать хоть что-то.

— Не только за это. За Якова.

— Вы про что? — Виктор вопросительно поднял брови.

— Да он ведь совсем про себя думать забыл, ну, после ухода брата, — тётя Света промокнула уголки глаз салфеткой. — Передумал в столицу переезжать, он же в МГТУ собирался поступать, а потом всё. Сказал, останется тут, с нами. Мы ему «езжай», а он ни в какую. С учёбы домой сразу или в магазин на подработку. Я ведь последние три года ни разу не видела, чтобы он с друзьями время проводил, а как с тобой познакомился... Будто ожил. — Светлана запнулась и на глазах снова у неё выступили слёзы.

Виктор протянул ей ещё одну салфетку, переживая, что самому она тоже сейчас понадобится.

— Спасибо, — она высморкалась. — Говорил, что ты стихи хорошие пишешь. Так радовался, когда пришёл домой после вашей поездки на озеро. Весь светился. Я нарадоваться не могла. Яков мой, такой счастливый.

— Я не знал...

Они разговаривали, пока не остыл чай, а когда остыл — налили новый и продолжили. Когда начало вечереть, Виктор понял, что пора домой. Уходить не хотелось, потому что он не знал, когда сможет вернуться, возможно, уже никогда, но ему ещё нужно было паковать вещи.

— Могу я зайти к нему в комнату?

— Конечно-конечно. Я почти ничего там не трогала. Не могу пока...

Виктор кивнул и встал.

В комнате и правда почти ничего не изменилось, однако она казалась пустой. Всё-таки он покинул её. О чём Яков думал, когда выходил из комнаты, не зная, что больше в неё не вернётся?

Виктор лёг на кровать и на пару секунд закрыл глаза. Он тосковал по нему и понимал, что чем дольше будет оставаться здесь, где буквально каждая вещь напоминает о нём, тем сильнее будет кровоточить рана. По щекам катились слёзы, Виктор ловил их рукавами толстовки, будто мог вернуть обратно. Словно мог обернуть прошлое вспять. Но он не мог.

Парень наткнулся на что-то ногой и поднялся, чтобы посмотреть. Наушники. Виктор взял их с собой.

Попрощавшись со Светланой, Виктор спустился к себе. Прощаться было до боли в груди трудно.

***

Это было то же самое кладбище, где была похоронена тётя Алла, Оксана, Влад и... Яков. Около входа бабушка продавала цветы. Наверное, она выращивала их у себя на даче и срезала каждый день, чтобы продать за копейки. Виктор купил три букета разноцветных астр.

Парень чувствовал себя героем мелодрамы, шагая по пустому кладбищу. Он ненавидел грустные фильмы, но ничего не мог поделать с этим ощущением, ведь в будний промозглый день кроме него на кладбище никого не было. Только его ноги шаркали по земле, поднимая пыль, только его видели тонкие ветви деревьев и пожухшая листва. Виктор запахнул пальто, справляясь с приступом тошноты. Ему никогда не нравились такие места. Ещё задолго до того как в этой земле оказались его близкие.

Виктор ещё раз заглянул в телефон, чтобы сверить маршрут к могилам Оксаны и Влада, который ему написала Есения. Огибая ограды, он шёл по узкой тропинке вглубь кладбища.

Здесь смерть ощущалась, но как-то иначе. Виктору сложно было принять мысль об огромном количестве мертвецов в одном месте, потому что они были погребены глубоко под землёй, а от того казалось, что их здесь и вовсе нет. Однако сотни и сотни надгробий говорили об обратном. Разные даты, лица, имена. Кто-то лежал здесь уже очень давно, некоторые могилы были совсем свежие — их Виктор обходил как можно дальше.

Он ни разу не приходил на могилу приёмных родителей после похорон и не помнил дорогу. Их похоронили рядом, как они хотели, и сделали общую надгробную плиту. Влада Виктор просто не успел навестить — слишком много всего произошло, а Оксану... Ну, Виктор вряд ли смог бы справиться с этим.

Но вот он здесь. Могила заросла сорняками, хотя Есения сказала, что платит человеку, который ежемесячно должен ухаживать за ней, потому что бабушке и дедушке тяжело добираться. Виктор покачал головой. Он положил цветы и сел на лавочку.

Должен ли он был что-то говорить? Даже если бы хотел, Виктор не знал, что и сказать. Он смотрел себе под ноги и срывал сорняки около лавочки, а потом выбрасывал их за ограду.

В лесу неподалёку пели птицы, деревья раскачивались на ветру.

Через какое-то время Виктор встал, подошёл к плите и погладил её.

— Скоро я уеду отсюда и надеюсь, что теперь всё будет хорошо. Спасибо вам.

Виктор уже не мог понять, правда ли он верит в свои слова или снова лжёт.

Он пошёл в другую сторону, но обернулся напоследок.

— Сёма поедет со мной, так что не переживайте.

Как добраться до могилы Якова, Виктор спросил у тёти Светы. Он заблудился несколько раз и возвращался к будке сторожа, чтобы ориентироваться по ней. Когда парень, наконец, увидел знакомое имя и фамилию, сердце у него опустилось в пятки. Для надгробия родители Якова видимо взяли его фотографию из школьного альбома, потому что Яков был не похож на себя. Угрюмый, в костюме и при галстуке, хотя Виктор ни разу не видел на нём ничего праздничнее джинсовки. Ему не понравилась фотография, да и сам Яков бы не одобрил выбор.

На могиле было много цветов. Некоторые уже завяли, другие выглядели совсем свежими. Виктор положил к ним свой букет. Ещё раз поднял глаза на фотографию и надпись, у него навернулись слёзы. Виктор вытер их — Яков вряд ли хотел бы, чтобы он рыдал.

— Прости, что так долго. Ты же знаешь, я всегда откладываю выход из дома на потом, — он слабо улыбнулся.

Слова вырвались у Виктора сами по себе, он даже не планировал ничего говорить. Небо немного прояснилось, и из-за туч показалось солнце.

— Я скоро уезжаю в Израиль. Первый раз полечу на самолёте и увижу море, представляешь? Я вот нет. — Виктор сел на землю, пачкая брюки. — Надеюсь, полёт пройдёт хорошо. Я планирую выпить снотворное, чтобы как Сёма проспать всю дорогу. Боюсь, что иначе всем бортпроводникам не поздоровится.

Виктор помолчал, а потом кое-что вспомнил.

— Я принёс для тебя это, — он открыл рюкзак и вытащил блокнот со стихами. — У меня всё равно есть новый, — Виктор снова улыбнулся, но улыбка вышла кривой. — Ты сказал, что тебе нравятся эти стихи, хотя, по-моему, это полная ерунда.

Виктор пролистал блокнот и резко остановился в самом конце. Там чужим почерком был написан текст, который он раньше не видел. Пробежавшись глазами, Виктор понял, что его написал Яков. Конечно, это в его духе. Виктор вырвал листок, а блокнот положил рядом с цветами.

— Слишком сентиментально, правда?

Ответом ему было карканье вороны и далёкий шум листвы. Виктор поднял лицо, закрыл глаза, чувствуя лишь ветер и горячую горечь слёз. Он ненавидел прощаться.

Злая шутка

— А потом я проснулся.

Врач недоверчиво покосился на него. Где-то на половине рассказа мужчина отложил блокнот и ручку в сторону и, постоянно поправляя очки, слушал его, не перебивая.

Виктор продолжил:

— Кошмары снятся мне регулярно, но... это было что-то другое. Сон был не похож ни на один прошлый. Точно я оказался в «Шоу Трумана» или впал в кому. Это ощущалось так, будто жизнь раскололась на две разные реальности. Я ведь прожил там несколько дней, всё было как наяву. Я умею отличать сон от реальности — во сне я обычно никогда не помню, как проснулся, а здесь — всё по-другому. Я чувствовал запахи и боль тоже чувствовал. Как это возможно?

Психолог снова поправил очки и перекинул ногу на ногу.

Прочистив горло, он сказал:

— Ваше подсознание сыграло с вами злую шутку. Такое случается, когда эмоции от пережитого долгое время заблокированы. В итоге они могут проявить себя по-разному: у кого-то появляются серьёзные проблемы со здоровьем, кто-то переживает сильный нервный срыв; ваши же страхи преобразовались в сон, — снова взяв блокнот в руки, мужчина сделал пометку. Отчего-то Виктору казалось, что психолог раньше не слышал ничего подобного и сейчас говорил лишь бы что-то сказать. — Хорошо, что вы обратились за помощью. Рано или поздно ваши переживания дали бы о себе знать. Может оно и к лучшему, что они обрели форму во сне.

«К лучшему? — негодующе подумал Виктор. — Я думал, что сойду с ума».

— Ялом в своей книге говорил: «Не слушать, не слышать — именно так вы и поступали со своей болью. Ваше отрицание, тяга к алкоголю, беспокойство — всё это больше не принимается в расчёт. Вот где источник боли: когда вы закрываете за ней дверь, она стучится в окно — или проникает в сны», — знакомо, правда? — Виктор не первый раз слышал от психолога об этой книге, поэтому сам прочитал её целиком и точно знал, о чём он говорит. — У Юнга же есть такое понятие, как компенсаторный сон. Ваш мозг компенсирует отрицательные чувства путём создания образов и ситуаций, которые обычно удовлетворяют человека. В вашем же случае они удовлетворяют тревогу. То, чего вы так долго боялись, уже сбылось во сне. Теперь можно отпустить этот страх.

***

Виктор очнулся от того, что всё тело сотрясалось судорогами. Простынь и ночная футболка пропитались по́том, а горло больно саднило, точно как при ангине. Тяжело дыша, парень поднялся с кровати. Казалось, что тело объято огнём — так жарко ему было.

Чувствуя себя так, словно застрял в дне сурка, Виктор лихорадочно схватился за телефон. Он не поверил глазам, когда обнаружил, что сейчас три часа ночи второго сентября. Виктор ведь знал, что прошло не меньше недели. День знаний, тревога, подъезд, квартира Якова, тётя Света, кладбище... Это был сон?

Открыв переписку, Виктор увидел то же, что и раньше: «был в сети в 16:12».

Виктор подумал, что умер и попал в бесконечную петлю. Он не мог понять, где сон, а где реальность. Вытирая пот со лба, Виктор набрал номер.

«Тррр, тррр, тррр»

После шестого гудка парень услышал его. Яков сказал сонным голосом:

— Виктор? Ты чего?

Это правда был он. Живой. Виктор не мог поверить ушам. Он всхлипнул прямо в трубку и опустил голову на колени.

— Виктор? — окончательно проснувшись, позвал его Яков. — Что случилось?

Набрав побольше воздуха в лёгкие, оон сказал:

— Приди, пожалуйста, кажется, я не в своём уме.

Яков пообещал, что скоро будет. Виктор не мог ждать, он боялся проснуться или вновь уснуть и оказаться в кошмаре. Уже собираясь выбежать в подъезд, Виктор вспомнил кое о чём. Он посмотрел на столе, потом в ящике, а затем заглянул в рюкзак и обнаружил там блокнот. Не тот, что ему подарил Яков, а старый. Пролистав все страницы, Виктор ничего не нашёл. Никакого послания. Но он же знал, что оно должно там быть.

Что же там было написано? Виктор так и не смог вспомнить.

Конечная остановка

Яков выглядел помято и встревоженно, ещё бы — часы показывали половину четвёртого утра.

Но это был он. Не фотография на надгробии, не воспоминание, не призрак. Яков стоял перед ним, не понимая, что происходит.

Прежде чем рассказать, Виктор крепко обнял друга и тут же почувствовал знакомый аромат одеколона и кожи. Отстранившись, Виктор неловко вытер глаза и поправил сползшие на кончик носа очки.

Подробно рассказав события из сна, Виктор подытожил:

— Мне нужна профессиональная помощь. Это не нормально, я чуть рассудок не потерял. Я думал, что умру. Кладбище, твоя мама, она... — Виктор снова начал перечислять события, не веря в то, что его мозг мог такое выдумать.

— Виктор, успокойся, дыши, — сказал Яков. Он выглядел ошарашенным. — Я понял. Давай прямо сегодня найдём специалиста.

Виктор кивнул, вытирая слёзы.

— Я думал, что ты спишь, — рассеянно продолжил Яков. — Ну, тогда, на озере. Я рассказывал тебе о брате, о поступлении и о том, что хочу путешествовать, а не работать в магазине родственников, но когда повернул голову — ты спал. Мне показалось, что ты ничего не услышал.

— Я этого не помню, — Виктор покачал головой.

Виктор сто раз прокрутил в голове всё, что видел во сне и, в конце концов, пришёл к выводу, что это, и правда, было лишь его воображение. Но засыпать вновь Виктор так и не решился, более того, он даже боялся моргать. А вот Яков то и дело прикрывал глаза и когда всё-таки уснул, Виктор не стал будить его.

Выждав до восьми утра, Виктор потрепал друга за плечо:

— М? — Яков сонно качнул головой.

— Почему ты не написал мне после работы в магазине?

— Да как-то не брал телефон в руки и с родителями поругался.

— Поругался?

— Ерунда, — Яков повёл плечом.

Виктор задумчиво прикусил губу.

— Слушай, а мы можем зайти к тебе? Хочу проверить кое-что.

Яков посмотрел на часы и кивнул, поднимаясь.

***

Квартира была лишь отдалённо похожа на ту, что он видел во сне. Комната Якова располагалась совсем в другом месте и Виктор не нашёл в ней сходства с тем, что придумал его разум. Никакой фотографии на столе, вместо стационарного компьютера — ноутбук, другие обои. Виктор не понимал, откуда в его голове взялся образ той комнаты.

Тётя Света варила кофе на кухне. Она ничего не сказала, когда Яков зашёл на кухню, но как только Виктор прошёл следом, её лицо разгладилось.

Она сказала:

— Привет, Витя! Как ты вырос! — тётя Света взяла его за плечи и оглядела снизу доверху. Виктор неловко покосился на Якова — тот пожал плечами, мол, я ничего не могу с этим сделать. — А чего вы так рано? Будете завтракать?

«Витя, — подумал он про себя. — Тогда она говорила Виктор».

Парень почувствовал, как в животе заурчало, однако Яков сказал:

— Нет, мы скоро уходим.

Виктор посмотрел на него и поднял бровь. Яков кивнул.

— Да, точно, надо сходить кое-куда.

— Странные вы, — сказала Светлана и недоверчиво посмотрела на сына. — Ну, как знаете.

Выходя из подъезда, Виктор всё-таки спросил, куда они пойдут.

— Да без разницы. Надо проветриться.

Виктор не стал спорить. Утренний ветер гонял по двору пожухшие листья, а солнце мягко освещало дома.

— Тебе не нужно на учёбу? — опомнившись, спросил Виктор.

— Сегодня суббота.

Яков сунул руки в карманы и зашагал по дороге. Это было странно. Виктор ещё ни разу не видел его таким... сердитым? Недовольным? С ним явно что-то произошло.

Когда парни дошли до перекрёстка, Виктор внимательно оглядел дорогу, вспоминая свой сон, но на улице почти никого не было. «Суббота», — напомнил себе он.

Он шёл следом, пока Яков вдруг не затормозил на автобусной остановке. Запрыгнув в прибывший автобус, он посмотрел на Виктора. Даже не успев ничего понять, парень пошёл за ним. Он не знал, куда едет автобус, но ему не было страшно. Виктору стало любопытно, он вдруг почувствовал, что всё так и должно быть: прыгнуть в первый попавшийся автобус и поехать в неизвестность.

Виктор сел рядом с другом на предпоследний ряд. Протискиваясь между бабушек и их клетчатых сумок, кондуктор попросил парней оплатить проезд.

За окном проносились пейзажи города. Пассажиры то заходили, то выходили из автобуса. Только два парня оставались на месте, следуя до конечной остановки. Какой бы та не была.

Никто не придёт

Виктор понял, что не сможет просто закрыть глаза, досчитать до десяти и сделать вид, что ничего не случилось. И речь шла не только о том сне, но и вообще обо всём.

Когда автобус прибыл на конечную, Виктор уже знал, что не повернёт обратно. Не будет жить как прежде. Осталось лишь решиться на это, ведь сказать действительно легче, чем сделать. Интересно наступило ли для него время, про которое вечно твердили старшие? «Вырастешь — поймёшь».

Он ещё никогда не был так рад проснуться. И до сих пор радовался, что всё было не по-настоящему. Лишь одно чувство осталось с ним после пробуждения: желание уехать. Как предлагала Есения ещё в самом начале этого кошмара. Виктор ощутил, что время пришло.

Он спрыгнул на асфальтированную дорожку. Фонарь над автобусной остановкой всё ещё тускло освещал местность жёлтым светом. Уличная прохлада приятно касалась кожи, пока Виктор продолжал размышлять:

«Согласится ли?»

Из раздумий Виктора вывел голос Якова, а точнее его невесёлый смех. Парень посмотрел на друга.

— Я бы предпочёл остановиться где-нибудь в другом месте.

Виктор поднял голову. Знак на остановке гласил: «Кладбище».

***

— Подобные сны нередко возникают во время сильного стресса. Они могут повторяться, пока вы не разрешите внутренний конфликт. Снилось ли вам подобное раньше?

Виктор задумался.

— Да, кажется, что-то такое уже было.

Кошмары, в которых за ним гнались рогатые демоны вперемешку с зомби, пугали Виктора отнюдь не так сильно, как реалистичные сны. Тогда ему снился как раз один из них.

Виктору было десять или одиннадцать. Во сне он сидел на подоконнике и ждал Оксану и Влада с работы. Виктор постоянно подгибал ноги, чтобы не обжечься об батарею. За окном стояла непроглядная тьма: зимой темнело рано, а фонари зажигали слишком поздно. Крупные хлопья снега кружились в воздухе, от дыхания Виктора стекло запотевало.

Ждал он очень долго, но никто так и не пришёл. Фонари так и не зажглись, а холод стал проникать в квартиру. Виктор опустил затёкшие ноги и обжёгся, но не сразу заметил, что батарея была вовсе не горячей, а, наоборот, ледяной. Как трубы на улице, к которым не особо смышлёные дети прислоняли языки, а потом примерзали намертво, и другим ребятам приходилось выносить из дома тёплую воду, чтобы отогреть.

Виктор сидел в короткой пижаме с Микки Маусом и очень поздно заметил, что его тело полностью покрылось настом. Изо рта вместо тёплого дыхания вырывались клубы холодного пара. Виктор не мог пошевелить руками. Он неподвижно сидел на подоконнике глыбой льда, пока квартира медленно покрывалась инеем.

Тогда зазвонил телефон. Виктор откуда-то знал, что звонок очень важный, но не мог ничего сделать. Он хотел закричать, но голос тоже его не слушался. Пропали все звуки, остался только звон телефона, а потом гудки: «Бип, бип, бип...»

Виктор знал, что теперь точно никто не придёт.

Он часто забывал сны, но этот запомнил надолго, даже написал стих про то время:

Два чёрных силуэта, скрипучие качели, Хруст снега под ногами. «Как все мне надоели» И свет фонарного столба, и шум колёс ревучей мощи, Смеющаяся детвора, кед связка на жилплощади. Как долго буду слышать гул, мешающий, за дверью? Скажу открыто, быстро, вслух: «Как все мне надоели».

Тогда Виктора гложили вечные ссоры в семье. Вроде как все были дома: Оксана, Влад, Есения — но в то же время Виктор чувствовал, что никого нет. Он не мог ни с кем поговорить, не мог поделиться тем, что на душе. Вечно держал всё в себе.

— И часто вам снилось, что вы остаётесь совсем одни?

— Всегда, — мгновенно ответил Виктор и опешил. — Всегда кто-то уходил и не возвращался.

Врач покачал головой.

Выход

Это было другое кладбище. Виктор обрадовался, когда понял, что они приехали совсем в другой конец города. Он сел рядом с Яковом на раздолбанную скамейку остановки.

Друг казался ему неестественно молчаливым. Вот и сейчас он сидел, разглядывая носки своих кед с таким интересом, точно там транслировали будущее.

— Может, бросим всё и уедем? — легкомысленно бросил Виктор, будто спросил, будет ли завтра дождь. Собственный голос показался ему чужим. Оно и верно, ведь прошлый Виктор никогда бы не сказал такую чушь.

— Куда?

Виктор не сразу нашёлся с ответом. Он не понимал, то ли Яков шутит, то ли ему действительно интересно.

— Как насчёт Тель-Авива, а потом посмотрим?

Ему хотелось увидеться с сестрой, остальное было не важно. Хотя нет, он боялся, что не справится в одиночку, поэтому сейчас в нём заискрилась надежда: «А вдруг согласится?»

— Ты вообще как себя чувствуешь? — склонив голову, Яков посмотрел ему в глаза. Он не улыбался.

Виктор рассматривал пустую дорогу.

— Думаю, станет лучше, когда уеду.

Они помолчали. В кустах стрекотали кузнечики, а над головой шелестела листва.

— Я согласен, — впервые улыбнувшись за день, сказал Яков.

— А твои родители? — вспомнил Виктор.

— Я впервые что-то решил для себя, им придётся принять это.

Виктор смотрел на друга, но не узнавал. Он вдруг осознал, что совсем не знает этого парня, сидящего рядом. Он знал ровно столько, сколько Яков разрешал о себе узнать.

Поэтому Виктор ответил, так как ответил бы Виктор из прошлого:

— Они хотят, чтобы ты жил счастливо.

***

Психолог прочистил горло и сказал:

— Всё это время вы жили в том сне, от которого бежали, который считали ночным кошмаром. Думаю, ваша сестра права. Вы задумались о том, чтобы сменить обстановку?

— Но я даже нормально на метро проехать не могу, — Виктор опустил голову, будто устал держать её на плечах.

— Вы так считаете?

— Ну... да? — Виктор не понял суть вопроса.

Дорога досюда была утомительно долгой, монотонно пугающей. Виктор будто смотрел триллер, где зрителя постоянно держат в напряжении, чтобы тот убедился, что должно произойти нечто ужасное.

Он сверлил глазами аварийную кнопку, потому что звук, издаваемый вагоном метро, казался ему неестественным, опасным. «Один, два, три...» Чтобы отвлечься, Виктор рассматривал пассажиров, но тем самым лишь ухудшил ситуацию: каждое лицо казалось ему подозрительным, каждый второй — потенциальный террорист. «Четыре, пять, шесть, семь... Зачем ему этот чёрный дипломат?» Перестав выдирать надоедливый заусенец, Виктор убрал руки в карманы и уставился на свои ноги. Прибавил громкость в наушниках и сосредоточился на словах песни. Немного помогло. Благо поезд уже подъезжал к нужной станции, и Виктор быстро выскочил из вагона.

Каждый раз Виктор ловил себя на противоречии: вот едет поезд — под него ведь можно прыгнуть. А потом сам же себя одёргивал: «Какое, блин, прыгнуть?» Секунду назад он боялся, что кто-то из пассажиров может толкнуть его на рельсы, а тут сам думает об этом. Бред какой-то.

Виктору было страшно, но не только от своих мыслей. Их-то он уж как-нибудь да сможет контролировать, а вот что у других людей в голове он не знал. Вот и думал всякое. Вдруг он, Виктор, с первого взгляда кому-то не понравился и вот этот человек уже думает в какой момент толкнуть его в спину. Хотя спиной парень, конечно, никогда не стоял. Только боком и подальше от ограничительной линии.

Рассказав об этом, Виктор скривился, он бы сам себя отправил в дурку. А ещё снова пожалел о том, что обратился к психологу — десятый раз за этот час. Вадим Юрьевич, так звали психолога, ему нравился, но иногда Виктор совсем не понимал, зачем он здесь. Ну что Вадим Юрьевич может сказать такого, что он, Виктор, о себе не знает? Он всю жизнь занимается самоанализом.

— Из наших сеансов я сделал другой вывод. Вы боитесь не смерти, нет. Скорее, наоборот, вы боитесь начать жить.

Виктор вздохнул. «Вот об этом я и говорю. Ну конечно я боюсь жить и боюсь умереть — разве это не одно и то же?»

— Из-за того, с чем вам пришлось столкнуться, ваше подсознание сделало вывод, что это и есть взросление, — мужчина поправил очки и взглянул на Виктора. — Вы решили, что с каждым годом будет только хуже и страшнее, а потому отгородились от мира, запирая своего внутреннего ребёнка. Возвели купол, если угодно, — Виктор качнулся на месте и мигнул глазами. — Но, правда в том, что случившееся — лишь череда независящих от вас событий, которые хоть и повлияли на вас, но не на всю вашу оставшуюся жизнь.

«Что?»

Виктор вдруг почувствовал, что петля на самом деле не замкнутая — в ней полно пробоин. И в любой момент он может из неё выйти.

Эпилог

Ключ провернулся в замочной скважине. Виктор поправил рюкзак за спиной и спустился по лестнице. До сих пор в нём не было ощущения, что он уезжает. Действительно уезжает, не имея при себе ни чёткого плана, ни обратного билета.

Виктор вышел из подъезда под знакомое пиликанье домофона, Яков уже ждал его: он сидел на лавочке, пряча лицо под козырьком кепки, а за спиной у него висел такой же рюкзак.

— Привет, — зачем-то сказал Виктор, хотя они виделись полчаса назад.

— Привет, — ответил Яков, поднимая взгляд.

— Ну как там Сёма?

— Уже обосновался, кажется, ему понравилось спать на моём рабочем столе.

Виктор кивнул. Он переживал, что приходится оставлять кота на неопределённое время у родителей Якова, и даже когда тётя Света сказала: «Ну, хоть каких-то внуков дождалась», Виктору не стало легче.

Помимо того, что у них не было обратных билетов, у них не было билетов вовсе. Сначала Виктору не понравился такой расклад: он хотел спланировать поездку «от» и «до», как нормальный человек приехать в аэропорт за полтора часа до вылета и судорожно ждать посадку, однако Яков решил, что это недостаточно «захватывающе». Виктор тут же вспомнил, с кем он решил путешествовать (и ведь сам его позвал!). В общем, пришлось доложить сестре, что планы поменялись, и они прилетят позже, чем обсуждали.

Яков хотел заехать во Владимир, но когда Виктор предложил добраться на электричке, тот отрицательно покачал головой.

— Слишком скучно, давай на попутках.

Виктор хотел напомнить ему, что он вообще-то и есть «скучный», но даже в голове это прозвучало обидно, хоть и правдиво. Парню хватало экстрима и на том, что они выезжают из города. Яков же оставался непреклонен, казалось, что ему будет недостаточно экшена, даже если их самолёт потеряет оба двигателя на высоте шести тысяч километров. Блин, и зачем Виктор на днях посмотрел эти видео про авиакатастрофы?

Но затем Яков выдал свой главный аргумент:

— И денег сэкономим.

Виктор знал, что Яков уже чувствует свою победу в этом споре. И оказался прав.

***

Оказалось, что главная трудность автостопа заключается совсем не в том, чтобы поймать попутку, а в том, чтобы выбраться на шоссе. Парням пришлось сменить три автобуса, прежде чем им удалось выехать из города. Стоит ли говорить, что идея ехать на автобусах, а не на такси тоже принадлежала Якову?

Сентябрь выдался тёплым и сухим. К полудню солнце разогрело так сильно, что Виктор снял непромокаемую куртку, оставшись в одной футболке. За два часа никто не остановился, поэтому парни продолжали идти вдоль шоссе, голосуя. Точнее, голосовал Яков, а Виктор плёлся следом, жалея, что совсем не занимался спортом, пока прятался в квартире.

Спустя ещё минут тридцать около них остановился грязно-зелёный «Уазик». Водитель, мужчина лет сорока с зажатой сигаретой в зубах, помахал им.

Яков развернулся и посмотрел на Виктора. Глаза у него горели. «Вот бы мне хоть капельку его энтузиазма».

Когда парни запрыгнули на пассажирское сидение, мужчина спросил, куда они едут. Виктор промолчал, слившись с потёртым сидением и гипнотизируя игрушечные футбольные бутсы, которые качались из стороны в сторону, привязанные на зеркало заднего вида. На лобовом стекле Виктор увидел красный плакат «Спартак чемпион».

«Уазик» подпрыгивал на кочках, а пружины кресла неприятно впивались в ногу. Виктора быстро укачало, и он стал смотреть в окно, разглядывая пролетающие мимо луга и синие знаки с названиями посёлков.

— Во Владимир, — сказал Яков, перегибаясь через узкий проём между сидениями.

— Значит, по пути. Я в столицу еду, к жене! — воодушевлённо заговорил мужчина. — Рома, — он перехватил руль и протянул правую руку. На костяшках Виктор заметил вытатуированные руны.

«Разве мы не должны были сначала уточнить, куда он едет, а потом только садиться в машину?» — подумал Виктор, но мозг у него уже плавился от усталости, поэтому он списал их невнимательность на отсутствие опыта.

Почему-то Яков замешкался, руки его так и остались сжимать водительское кресло.

Тогда Виктор протянул руку, представляясь:

— Виктор, — мужчина крепко сжал руку.

— Витя, значит.

Виктор кивнул, неловко улыбнувшись, а сам подумал: «Это уже начинает раздражать».

Яков вышел из оцепенения и тоже пожал руку.

— А вам зачем во Владимир-то?

Виктор посмотрел на друга, ему тоже было интересно, зачем? Он так и не успел его расспросить.

— Скажем так, нужно разобраться со своим прошлым, — ответил Яков водителю, но смотрел при этом на Виктора.

Внутри него тоже шла своя война.

Может в дороге они смогут отыскать ответы?