Не время для смерти

Часть 1. Глава 1.

— Не-е-ет!

Повезло, что крик захлебнулся. Вику кашлем не разбудишь. Крепок сон сожительницы, гораздо крепче моих нервов. Но, на всякий случай, я зажал рот руками.

Согласен, не самое утонченное определение для девушки, разделившей со мной быт. Но более подходящего я не искал. Был уверен, что прочие стереотипные ярлыки будут ничуть не лучше. К тому же, далее порога квартиры наш союз не распространялся. Мы так и не сумели решить, чем же он на самом деле является: удачным стечением обстоятельств или же чем-то большим.

Мы не устраивали совместные походы в кино и не заводили общих друзей. Не посещали чужие праздники и не принимали гостей на своих. Порой, создавалось впечатление, что кроме аренды нас более вообще ничего не связывает.

Лишь только минует ночь, мы разъедемся на работы без лишнего сюсюканья и обещаний. Никаких навязчивых звонков по телефону, недомолвок, огорчений и прочей шелухи, наслаивающейся на отношения, словно пыль на лакированную поверхность старого серванта. Никто никому ничего не должен. Но так ли это, на самом деле?

Лунный свет едва пробивался сквозь плотные шторы. Равномерно отсчитывал время механизм настенных часов. В такт щелканью секундной стрелки восстанавливалось и мое дыхание. Замедлялся взбесившийся сердечный ритм. Лишь в висках слегка покалывало, как бывало обычно.

Темнота скрывала циферблат, но я не стал тянуться к тумбочке за телефоном. Экран мобильника покажет лишь то, что я видел уже множество раз — без пятнадцати минут час. Ни раньше и ни позже.

Сегодня я не запомнил причину своего пробуждения. С трудом вырвался из липких объятий кошмара и подавил крик. Но так бывало далеко не всегда. Иногда в памяти оставались фрагменты событий, ведущих к столь бурной реакции. И в каждом из них присутствовала фигура в чёрном балахоне с капюшоном.

Я не взялся бы судить о ее росте. Вокруг не было ничего, с чем удалось бы провести сравнение. К тому же, отличительной чертой фигуры оставался голос, а не ее размеры. Он ощущался, как непрерывная, вселяющая бесконтрольный ужас вибрация. Стоило фигуре произнести несколько слов, я срывался на крик и продолжал орать, даже проснувшись.

После очередного глубокого вдоха я все-таки выбрался из-под одеяла. Опустил ноги в мягкий ворс прикроватного коврика и застыл. Недоумение лишь обозначилось, но тут же угасло. Наверное, Вика купила его, возвращаясь с работы, а я не обратил внимания.

Прошлёпав босиком на кухню, я распахнул окно. Свежий воздух овеял лицо прохладой. За окном одинокий фонарь серебрил остатки разноцветной листвы. Пушистое покрывало стелилось по голой земле и кутало белой бахромой полуобнаженные кроны. За окном было красиво, но зима почему-то казалась столь же неуместной, как и прикроватный коврик.

Спустя несколько минут, кофеварка плеснула первую порцию на прозрачное донышко чайника. По квартире расплылись вкусные запахи, а из комнаты послышалось сонное ворчание Виктории. Аромат бразильских зёрен добрался и до неё.

Я разлил напиток по кружкам. Тут мы с соседкой были категорически едины — никаких крошечных чашечек и оттопыренных мизинчиков. Хорошего кофе должно быть много! Тем более, что уснуть этой ночью уже не получится.

Вика пробормотала, что-то смутно похожее на благодарность, когда я принес ей кофе. Гибко изогнулась причудливым крендельком и потянулась к исходящей парами чашке.

Удобно — это именно то слово, — в очередной раз согласился я с собственными мыслями.

Вернувшись на кухню, я закурил сигарету и посмотрел в окно. Свет фонаря яркими искрами играл среди парящих в воздухе снежинок. Словно звезды осыпались под прикрытием снегопада к подножию высотки. Ведущая прочь от здания асфальтированная дорожка тонула в сугробах. Где-то там, в тридцати, а может и в пятидесяти метрах от подъезда, кто-то белой краской вывел ещё задолго до того, как пожелтела листва: счастье есть! Я сам ходил мимо этой надписи ни раз, возвращаясь ночами с работы. Читал и улыбался — счастье действительно было.

Теперь это счастье тоже где-то есть, но уже не моё. Временами оно так близко. Надо лишь покинуть вагон в нужный момент. Перейти на противоположную сторону платформы. И я смогу разглядеть ее среди полусонной толпы, набившейся в состав словно шпроты в вереницу консервных банок.

Но я больше не знаю, когда наступает тот самый момент. Не уверен даже наступает ли он вообще. Где-то там, по противоположной стороне темного тоннеля мчится моё потерянное счастье, скрытое уставшими от серой обыденности масками чужих лиц. Оно летит навстречу, но, к сожалению, на встречу не со мной.

Я задумался о том, что не помнил, когда в последний раз выходил из дома. Но стоило сосредоточиться на этом вопросе, как в голове, словно муравьи на разрушенном муравейнике, начинали копошиться картины из моей обыденной жизни. Вот я иду на работу. А вот возвращаюсь домой вечером. Утром выходного дня выношу мусор и бегу в булочную за свежими круассанами к завтраку. Или выгуливаю нашего пса, питбультерьера рыжей масти… Стоп! У меня никогда не было собаки. Что, черт возьми, происходит?!

Такое ощущение, что кто-то посторонний подсовывал в мой разум фрагменты, о которых у меня не было ни воспоминаний, ни собственного мнения. Потому что они никогда не являлись частью моей жизни. Возможно, мечтой, как та же собака, может быть одной из целей, к которым я стремился. Но, это не мешало им оставаться чужими. Как помещение, в котором я, то и дело, просыпаюсь от кошмаров. И девушка, которая сейчас пьет кофе в комнате на кровати. Я не чувствовал себя дома в этой квартире, так похожей на мою собственную, потому что она никогда не была моим домом. Но тогда, где же я, черт возьми?

Снегопад за окном усилился. Однако, я постарался сосредоточиться и думать лишь о том, что зима не вечна. С приходом весны сугробы обязательно растают, и надпись на асфальте вновь станет видна. Кто бы ни влиял на мое сознание, я не собирался облегчать его задачу.

Мысли роились вокруг чего-то важного, но мне не удавалось нащупать суть. Минуту назад я беспокоился о погоде и переживал о том, что смена сезонов бессильна в борьбе с ледниками сердечной обиды. А теперь вновь пытаюсь разобраться с преследующими меня кошмарами. Мое сознание лихорадило так, словно я болен. И, по-видимому, заболел не так уж давно.

Даже какой-то этап моей сознательной жизни обошелся без кошмарного участия потусторонней чуши. Но, о конкретной дате речи не шло. Я не знал, какой именно из факторов является первоисточником проблемы, а какие - всего лишь следствием. Кошмары? Виктория? Моя квартира, которая хоть и похожа на мою, но таковой не является?

Я был уверен лишь в одном: страх поселился во мне. И пусть, поначалу он был лишь жуткой, мерзкой, но не особо пугающей тенью. Время шло, и тень обрела плотность, а ее голос — вибрацию. Частота кошмаров возросла. И не изменяя удручающему прогрессу, эта ночь стала уже второй за последние семь суток. Ужас стал неотъемлемой частью моей жизни.

Часть 1. Глава 2

От некоторых мыслей невозможно избавиться. Готовишь ли ты яйца «в мешочек», посещаешь ли уборную, или пытаешься, при помощи манипуляций с арифметикой, сохранить доходность на страницах записной книжки… они не отпускают. Набрасываются стаей на беспомощное сознание и секунда за секундой поглощают твоё время, а вместе с ним жизнь.

Ты сопротивляешься: прячешь сознание в ворохе повседневных забот, лихорадочно расходуешь силы до изнеможения. Лишь бы не останавливаться, только бы не думать. Все время чем-то занят и куда-то спешишь. Но воспоминания в любой момент способны выдернуть тебя из реальности и окунуть в давно забытое прошлое, наперекор всем стараниям.

Клубы табачного дыма тянутся через приоткрытую форточку наружу. Вика не курит и в прошлом наше гнездышко познало прелести грандиозных скандалов. Но битвы за кухню канули в Лету. У нашей квартиры отсутствуют балконы, а у меня — желание топтаться в подъезде, собирая неодобрительные взгляды соседей. Кому-то всегда приходится уступать. Иначе миф о безвыходности оказался бы правдой.

Выхода нет — эта фраза зачастую приводила меня в недоумение. Ещё со школьной парты тупиковость какой-либо ситуации ассоциировалась с бетонным забором. Такими огораживали воинские части, больницы, тюрьмы и, как минимум, одну школу.

Главным украшением нашей недостаточно великой стены служила «дырка» - довольно крупное отверстие, неизвестно кем и когда пробитое в одной из бетонных плит ограды. Благодаря этому проему, в разговорной речи учеников появились новые фразеологические обороты совершенно несвойственные воспитанникам других школ.

Утром, встретившись, мы выясняли, как пойдём в школу — через «дырку» или нет. Мы бежали на переменах курить за «дырку». Путь от центрального корпуса, к зданию, в котором проходило трудовое обучение будущих мужчин, через ту самую «дырку» был гораздо короче и веселее. По дороге, не опасаясь гиблого взгляда со стороны взрослых, можно было играть в «слабо» с машинистом встречного поезда и раскатывать в тонкие блины монетки под колёсами грохочущего по рельсам состава.

На моей памяти бетонной ограде дважды пытались вернуть первозданный вид. Но, словно по волшебству, спустя какое-то время, забор вновь сверкал своим многофункциональным проемом.

Это, не предусмотренное изначальной конструкцией отверстие, сформировало моё понимание безвыходности. Выход есть всегда! Другое дело, что не всегда нас устраивает.

Я вновь задумался. Зачем вспоминать эти детали? Важны ли они...

- Не отвлекайтесь, пожалуйста. Все, что Вам удаётся вспомнить, очень важно для нас. Продолжайте, будьте добры.

Вика копошится рядом. Что-то достаёт из холодильника, а затем отправляет в духовку. Она совершенно не реагирует на посторонний голос и мне хочется верить, что это мой внутренний концентрирует внимание на деталях. Но лгать себе становится все труднее.

Окно затянуло белой совершенно дерматиновой на вид изморозью. Она не позволяет ничего разглядеть, но я продолжал твердить себе о надписи на асфальте, из последних сил цепляясь за веру в счастье.

- Продолжайте! Ну что же вы?

Я закурил очередную сигарету. Из комнаты донеслись диалоги мультяшных героев. Вики больше нет на кухне. Реальность словно загрузила очередной слайд, позабыв проложить к предыдущему хоть какую-то связь. Я определенно схожу с ума. Какое сейчас время суток? Утро? День или вечер? Что со мной происходит?

Дерматиновая изморозь, словно живая, потянулась от окна через подоконник на пол. Расползлась по паркету. Надо будет зажечь конфорки. Прогреть кухню, избавиться от проклятой изморози. Впрочем, почему потом? Я взял со стола зажигалку, сжал в кулаке…

Колесико напрасно прошлось насечками по кремню — искра так и не родилась. Раздосадовано я ударил кулаком о подоконник. Удар о твердую поверхность вызывает боль, но я не почувствовал совершенно ничего, кроме нехарактерной для подоконников мягкости. Что-то явно было не так, неправильно! Но что?

Если бы кто-нибудь поинтересовался моим мнением, то я ответил бы - все! Проклятая квартира, моя соседка, мягкие подоконники, расползающаяся по углам изморозь и чертов вездесущий голос, который не позволяет избавиться от ощущений связанных с белыми больничными халатами.

Как он узнаёт о чем я думаю? Ведь я не произнес ни слова. Кому он принадлежит? Этот голос, наполняющий мою жизнь ассоциациями, в которых мне отведена эпизодическая роль лабораторной крысы. Он не пугает меня, но и не позволяет избавиться от мыслей о том, что со мной что-то не так, не в порядке.

Едва ощутимый укус в плечо прервал беспорядочную череду рассуждений. Я попытался прихлопнуть наглое насекомое, ужалившее меня, но руки вдруг стали вялыми и непослушными. Зажигалка упала на пол, и я повалился следом. Паркет почему-то был мягким и упругим, словно хищная изморозь поглотила его и превратила в дерматин.

В такие моменты, когда разум полностью отказывался воспринимать реальность, только объятия близкого человека дарили мне спасительный покой. К сожалению, кроме Виктории в моей жизни не осталось никого. А ведь объятия той, память о которой по-прежнему лихорадила сердечный ритм, могли прекратить этот бред, раз и навсегда. Потому что все возможно, когда счастье есть, когда оно рядом.

- Правильная мысль.

Голос всегда радуется, когда мне удается мыслить позитивно.

Часть 1. Глава 3

- Давайте вернёмся к тому моменту, с которого, все началось. - Предложил голос.

Я вновь стоял у окна, за которым снег заметал надпись.

Кошмары не беспокоили меня после укусов странных насекомых, а вот зыбкая связь с реальностью терялась окончательно. Создавалось впечатление, будто я не проснулся и общаюсь с кем-то незримым во сне.

Вика, наверное, еще на работе — из комнаты не доносится ни звука. Лишь табачный дым мрачно клубится под потолком.

Сегодня я решил, что хватит молчать.

- Да не к чему особо возвращаться. Я пил. Наверное, много и часто. Периодически бросал ненадолго. Встречался с девушками, выполнял какую-то работу... Жил, словно во сне. Годы шли. Мечты и надежды осыпались прахом. Все было напрасно. Что-то поселилось во мне. Я бы назвал это страхом. Он бушевал стихийно, словно лесной пожар. Страх потерять работу, страх не оправдать надежды, страх не встретить своего человека, страх никогда не познать отцовства… Все, за что я ни брался, было насквозь пропитано жуткой вонью ужаса. Потом появилась она...

- Страх отступил?

- Что? Нет! О чем Вы говорите? Страхи, напротив, множились активней. Например, я безумно боялся ее потерять. Смешно, ведь я никогда не обладал ею. Мне доставались лишь объедки с чужого стола. Крошки, которые удавалось похитить с обеденной скатерти тех, кому продолжала улыбаться удача.

Я почувствовал, как просыпается злость. Что-то темное шевелилось на задворках памяти, не позволяя себя ухватить. Словно змея в последнее мгновение прятала хвост в собственной норе.

Я постарался избавиться от этих мыслей. Змея — паршивая ассоциация. Неизвестно, что вытащишь на свет, вцепившись в ускользающее воспоминание. Мысли, порой, убивают не хуже пресмыкающихся.

- Потом я бросил пить. Нет, не ради нее. Ради себя.

- Помогло?

- Да, в какой-то мере. Не скажу, что это время было насыщено событиями. Рутина, работа и опять рутина. В ту, первую трезвую ночь балахон и явился. Точнее впервые я запомнил его.

Я закурил очередную сигарету. Засыпал в кофеварку свежемолотый кофе.

- Как правило, сны не задерживаются в моей памяти, но тогда я проснулся от его... Как бы это назвать? Он определенно что-то кричал и требовал, только беззвучно. Ощущалась лишь жуть. Злобный, всепоглощающий и бескомпромиссный ужас. В тот раз я не сумел подавить крик.

Помолчал, выдыхая в потолок дым. Ох, и влетит от Вики.

- Фигура в балахоне с тех пор каждый раз что-то требует от меня. Я не знаю, как это объяснить, но меня преследует чувство оправданности этих требований. Будто тот, в балахоне, не только обладает правом, но и силой им воспользоваться.

Какое-то время я еще пытался сформулировать мысль, чтобы донести до невидимого собеседника суть своих переживаний. Пока не осознал окончательно, что совершенно не понимаю смысла нашего разговора. Потому что не способен ответить на простой вопрос — что я такое в данный момент и чем является он?

- Я рад, что Вы успокоились.

На этот раз у меня не возникло желания оглядываться. Голос более не ощущался частью меня. Но и частью чего-то, что можно рассмотреть, обернувшись, тоже.

- Вы не мой внутренний голос.

- Нет, но об этом мы поговорим завтра.

Щелкнул замок входных дверей. Раз, другой... Из прихожей донесся шелест целлофана. Я отвернулся, игнорируя, расползающуюся от окна дерматиновую изморозь. Сегодня я планировал держать себя в руках.

Потому что чувствовал — наступил тот самый день, когда ветер перемен, наконец-то, развеет в клочья мрак, окутавший мою жизнь. И знал — Вика не покинет меня и останется непотопляемой соломинкой, способной удержать на плаву потерявший ориентиры разум.

Возможно, итог неизбежен и, несмотря на все наши усилия, я все же пойду ко дну. Но очень хотелось верить, что случится это не сейчас и даже не сегодня. «Потому что сейчас мы будем готовить ужин, пить вино и разговаривать обо всем», — решил я, забирая пакеты с продуктами у соседки.

Часть 1. Глава 4

Утром за окном появился дворник. Оранжевая жилетка поверх черного пуховика ярким пятном скользила на фоне грязных сугробов. Руки в толстых рукавицах уверенно орудовали лопатой. И мне казалось, что я слышу, как скрипит снег под подошвами валенок.

Непрерывные усилия мужчины давали результат. Через несколько метров он откопает первую букву надписи: счастье есть. Я, затаив дыхание, ждал этого момента, но меня отвлек голос:

- Я хотел бы, услышать от Вас, что-нибудь не связанное с «балахоном».

У моего личного кошмара появилось прозвище. Боюсь, оно слишком блеклое по сравнению с ужасом, который внушает его носитель. Но сейчас меня волнует другое.

- Я не знаю, кто Вы, но уверен, что нам пора переходить к сути нашего общения. Потому что мне очень неудобно среди Ваших вопросов. Расскажите мне о белом дерматине, я в психиатрической лечебнице? Это изолятор? Я буйный?

- Прошу Вас, успокойтесь, пожалуйста. Сегодня Вы получите ответы на все вопросы. Вы не в психиатрической лечебнице и я не психиатр. Но Вы в некотором роде нездоровы... уверяю Вас, я все объясню.

- Что со мной случилось?

- Дорожно-транспортное происшествие. Вас сбил автомобиль.

- Я ничего не помню об этом.

- Ещё месяц назад Вы вообще мало, что помнили обо всем.

- Насколько серьезно я пострадал?

- Повторюсь, я не психиатр и не знаю, что можно Вам говорить, а что — нет. И как рассказать то, что все-таки можно… Наберитесь терпения, иначе придётся Вас усыпить и, скорее всего, начинать процесс заново!

- Насекомые… Их укусы — это уколы?

- Не совсем. Это интерпретация Вашего мозга… Но суть вы уловили верно. Значит, Вы воспринимали воздействие снотворного, как укус насекомого?

- Да.

Почему-то сейчас я представил юношу в белом халате, скрупулезно записывающего мои слова в крохотный замусоленный блокнот. Я очень хотел верить его голосу и надеяться на лучшее, но мысли были столь стремительны, что мне не удавалось ухватиться за них. Прекратить их безумный бег хоть на секунду.

К счастью, голос не стал затягивать с объяснениями:

- Что ж, давайте начнём с происшествия…

Часть 1. Глава 5

За окном танцевал дворник. Он, то раскачивался вокруг черенка воткнутой в сугроб лопаты, словно заправский стриптизёр у пилона. То, подхватывал ее, как истинный рокер микрофонную стойку, и плясал под настаивающего на переменах Цоя.

Неподалеку от веселого трудяги рылся в сугробе пёс. Питбультерьер рыжей масти поднимал голову, громко фыркал и мотал башкой, сбрасывая налипший снег с носа. На показавшемся из-под сугробов темном пятне асфальта ярко светились выведенные флуоресцентной краской начальные буквы: СЧ… Счастье есть.

Ещё немного, и пёс отроет похороненную под снегом надпись полностью. Жаль, что само счастье даже с помощью усердного питомца не откопать.

С двадцатого этажа почти не разглядеть, что за рыжее пятно с упорством снегоуборочного комбайна роется в сугробах. Но я создал его. И создал именно таким. Как и дворника, и окно, и все, что за окном, а также все, что перед ним. Все, кроме Вики. Она — единственный элемент моего мира, который сотворен не мной. Она - порождение усилий талантливого программиста, рискнувшего своей карьерой там, где оказались бессильны именитые психологи и психиатры.

К слову, пока совершенно неясно, оправдан ли риск. Таймер по-прежнему ведёт обратный отсчёт. И все мы здесь заложники одного единственного террориста — моего мозга.

Я вернулся в комнату. Девушка сидела на краю дивана, будто примерная школьница в ожидании наказания. Характерно сложенные на коленях руки, заплаканные глаза и слегка покрасневший носик. Тот самый, которым она так мило тыкалась в мое плечо. Совершенно так же, как это делала до неё другая.

Вика — виртуальная информационная копия ангела. Что же ты наделал любитель программных кодов и цифровых связей? Как мне теперь быть? Я посмотрел в глаза соседке. Наш ангел был чертовски печален.

Я присел у дивана, аккуратно накрыл ладонями кисти девичьих рук. Почувствовал тепло и нежность кожи. Теперь я знал, что мой разум наделяет физическими характеристиками и поведенческими чертами все, что попадает в сферу его влияния. От того и квартира такая знакомая, потому что моя. И девушка такая родная, потому что… Потому что копия той, чьи рука и сердце никогда не были моими. Странная милая копия мечты.

Непроизвольная улыбка лишь слегка коснулась моих губ, но Вика вздрогнула. Ее внимательный взгляд ни на секунду не отрывался от моего лица и не оставил без внимания едва заметное сокращение мышц. Что она разглядела в улыбке? Насмешку? Может быть жалость?

Я постарался вернуть ситуацию под контроль:

- Вик, ты знаешь кто ты?

- Виртуальная информационная копия-я-я-я… - разрыдалась девушка, уткнувшись в меня лицом.

Она схватилась за ворот рубашки. Отлетевшая пуговица бесшумно утонула в длинном ворсе прикроватного коврика. Я не выдержал и рассмеялся. Недоумение, обида и ярость, - стремительно сменяли друг друга на лице Виктории, но это не прекратило мой смех.

- Не было ковра, - продолжал захлебываться мой голос, которого на самом деле тоже нет.

Осознание того, что окружающая реальность совершенно нереальна, рвало меня на части. Наполняло глаза слезами, а грудь кашлем. Чертовым кашлем, проклятую грудь, которых, тоже нет.

- Ыыыыыыы,- уже тянул я на одной ноте.

Женский кулачок врезался в мое плечо. Сначала вяло, едва ощутимо, затем сильнее, ещё сильнее… И вот уже к моему истерическому смеху, добавилось ее разъяренное рычание. И куда только подевался обиженный ребёнок?

Крохотная кисть, сжатая в неправильный кулак, когда большой палец прячется под сомкнутыми остальными, яростно колотила между полушарий грудных мышц. А я по-прежнему не мог прекратить смеяться.

Да и как тут остановиться? Когда массивные непонятно кем и когда наращенные мышцы почему-то не спасали грудь от хрупких кулачков, которые с завидным упорством пытались проколотить меня насквозь.

Я уверен, что внешнее проявление мышц атлетов строго индивидуально. Без сомнений, многое зависит от упражнений и средств, которые были задействованы в процессе тренировки. Но, бог ты мой, откуда мне знать, как должна выглядеть моя же грудь, если бы я стал любителем жима штанги лежа? Ведь я никогда им не был.

- Нет ковра, - хрипел я, уже с трудом игнорируя боль в груди и прикрывая голову руками. - Отставить!

Не знаю, что именно подействовало: тон или содержание команды. Но дарованным парнокопытным никуда не смотрят, тем более, когда счёт идёт на секунды.

Вскочил на ноги, сделал шаг назад и выставил перед собой руки, раскрытые в древнем и, как я надеялся, хорошо понятном жесте — сдаюсь.

Сцена достойная пальмовой ветви. Кто тот неведомый кудесник, режиссерское мастерство которого позволило прорваться смирению сквозь смех и слезы на моем лице? Как удалось ему остановить прыжок разъяренной фурии за доли секунды до того, как ухоженные девичьи ногти впились в моё лицо, полосуя его на ремни?

- Погоди, - прохрипел я.

Сделал еще один шаг назад, опасаясь, что пружина-Вика все же распрямится, выталкивая в моё лицо накопленную механическую энергию. Стоит лишь сомнению, на долю секунды мелькнувшему в заплаканных глазах, уступить напору боли и разочарования.

- Это не мой коврик.

Я мог бы часами наблюдать за хаотичной переменой чувств на этом совершенно детском с позиции эмоциональной открытости лице. Слегка вздернутые брови и приоткрытые более, чем обычно, веки — интерес. Добавьте сюда приоткрытый рот округлой формы и морщинки на лбу и, пожалуйста — удивление. Но вот, брови поползли навстречу друг другу, а в уголках губ зародились едва заметные складочки — быть гневу.

- Я объясню, дай отдышаться.

Лицо девушки сохранило настороженность, но тело слегка расслабилось, позволяя мне продолжать.

- У меня никогда не было такого ковра, и я не помню, чтобы о нем мечтал.

Да-да именно недоумение и должна была вызвать моя реплика. Правильно ты хмуришься, милая. Потому что, на самом деле, я мало что понимаю сам. Те крупицы информации, которыми позволяла оперировать память, совершенно беспомощны, если обращаться за ответами к здравому смыслу. Но, еще до того, как все встало на свои места, и голос вдруг перестал быть безымянным. Задолго до того, как я узнал о том, что со мной случилось. Я чувствовал, что проклятый прикроватный коврик здесь лишний, а рядом со мной не совсем та, которой здесь место.

- Вот почему ты разозлилась? - попытался я развить наступление.

- Ты смеялся! Ты думаешь, что я бесполезная копия, что...

Я вновь вскинул руки вверх. Гнев ещё тут, он никуда не ушёл.

- Спокойно! Я смеялся не над тобой, просто кое-что понял.

Правильно пусть будут интерес и сомнения. Здесь и сейчас я за мир во всем мире и в этой комнате, чем бы она ни была, в частности.

- Во-первых, ты не копия!

Больше интереса, милая, больше.

- Но…

- Погоди, - я размахивал руками словно дирижер, усиливая правдоподобность своих слов.

Не потому, что лгал раньше, а потому, что позволил прорасти сомнениям в плодородной почве ее юного сознания. Не время сейчас бороться со всходами. Не время выяснять, кто виноват, что больному сознанию позволили стать определяющим для новорождённого. Сколько же он сказал ей лет, когда я отказался и дальше примерять на себя роль няньки? Помимо воплей о том, что эта роль скорее принадлежит Виктории. Прозвучали еще и слова о том, что она как пятилетний ребенок, и я ей сейчас очень нужен! Просьба, крик о помощи, приказ и целый океан страха. Страха за неё как личность или как творение? Любимую игрушку... Нельзя сейчас. Она читает меня, словно раскрытую книгу, ведь я и есть весь ее мир! Куда же ты бедная уходила, когда покидала квартиру, когда вынуждена была «идти на работу»? Где он тебя держал, этот цифровой шаман?

- Я уверен, что этот пылесборник появился у кровати благодаря твоим стараниям, - ткнул я пальцем в коврик.

Вика нагнулась, задумчиво разглядывая свое творение. Думай милая, думай моя хорошая.

- А ещё периодически появляются продукты, которые ты постоянно приносишь, когда возвращаешься с «работы». Вся эта кухонная дребедень и техника. Блюда и рецепты…

- Ты возмущался по утрам, что пол очень холодный. Я решила, нам не помешает пушистый коврик, - прервала меня Вика. - А кухонную дребедень приходилось программировать Антону. Это и было моей работой: проанализировать твоё состояние, рассказать о нем Антону и получить вводные и все необходимое для дальнейшего воздействия. Он, такой лапушка.

Чтоб меня… Это, что сейчас ревность хлестнула своей чёрной плетью по просыпающейся нервной системе? Я стиснул зубы и постарался задушить это темное чувство в зародыше.

- Видишь? И моё пробуждение и наше с тобой жилье — это твоя заслуга, ты очень полезна, - усмехнулся я.

- Еще ты сказал, что я не копия.

- Конечно, нет. Она даже кулаки так никогда не складывала, потому что так неправильно, - опрометчиво добавил я.

Лицо Вики только что пылало искренней радостью. Эти загнутые вверх уголки губ и блеск в глазах. Всего секунду назад! Кто тянул меня за язык, кому сейчас надо моё правильно или неправильно?

Девушка насупилась, разглядывая свои крохотные кулачки. Идиот!

- Ты научишь меня, как правильно.

В ее словах не было даже тени вопроса.

- Не потому, что так делала она, а потому, что надо все делать правильно.

- С радостью, - не стал тянуть я с ответом.

И как же я раньше не замечал её совершенно детскую непосредственность? Но стоит ли в таком случае говорить ей все? Например, о женском журнале с постером бодибилдера на две страницы. Довольная Вика однажды притащила его с той самой «работы». Как потом оказалось, грудь культуриста совершенно не подходит под моё телосложение, но девушку это нисколько не смущало. Возможно, в дальнейшем она планировала наделить меня и прочими позаимствованными у постера частями тела. Надо ли говорить о ногтях, которые никогда не были столь длинными у оригинальной версии? О ногтях, наверное, придется соврать. С подобной эмоциональностью мне точно ещё не раз будет угрожать расцарапанная мордаха. И вряд ли она согласится их укоротить, если узнает, что ее предшественница отдавала предпочтение коротким царапкам. Впрочем, с таким темпераментом, боюсь, мне будет угрожать и кое-что более существенное, чем царапины. Позднее, когда научится правильно использовать свои кулачки.

Слишком много взрывоопасного материала сконцентрировала в себе сегодня крохотная виртуальная квартирка. И я искренне радовался тому, что еще один часовой механизм прекратил свой обратный отсчёт. Пусть не навсегда, пусть всего лишь на время, но мы получили отсрочку.

Часть 1. Глава 6

Познавать себя — увлекательнейшее занятие, когда ты молод, не сломлен и порох в твоих пороховницах ещё не превратился в ягоды целлюлита. Пламя в груди, лед в суждениях и мир у твоих ног! Немного сложнее, когда тебе за тридцать, а пороховницы отсутствуют напрочь, словно и не были предусмотрены изначальной конструкцией, как и прочие части человеческого тела.

Наш персональный, на двоих с Викой, создатель всего сущего оказался не только талантливым парнем, но и достаточно терпеливым. Он долго пытался доказать, что моё беспокойство о собственных мыслях напрасно. Поскольку какой-то там раздел того, что от меня осталось, отвечает за мыслительный процесс. Но совершенно другой раздел — за мою речь. И якобы считывание идёт только со второго раздела, потому что именно он посылает соответствующие электрические импульсы, которые, в свою очередь, обрабатывает специально разработанный для коммуникаций со мной прибор. Прототип же, который использовался на ранних стадиях общения, считывал настроение, а не мысли. И как только, я сваливался в негативное мышление Антон подстегивал своими репликами мыслительный процесс. Сейчас же сознание приспособилось и прекрасно транслирует речь на передающее устройство.

На всякий случай я оставил за собой право сомневаться. Доверие — слишком хрупкая штука, чтобы разбрасываться им без особых на то причин.

Два года гении технической сферы и медицинские светила бились над моим серым веществом в ожидании ответа. Бесконечное множество опытов, океаны фармакологической химии — все ушло в никуда. Надо признать, что этот факт был воспринят мной не столь радостно, как самим рассказчиком. Уж Антон-то наслаждался моментом по полной. И я его искренне понимал.

В свои двадцать три года он победил в нескольких конкурсах по программированию, был замечен хедхантерами корпорации и приглашен участвовать в «грандиознейшем проекте всех времён и народов». Каком именно, юноша скромно умолчал. Мне была непонятна причина подобной скрытности. Кому способен разболтать мозг в банке?

Нет, конечно все было гораздо сложнее, чем обычная трехлитровая емкость, в которой мама консервировала в своё время вкуснейшие помидоры. Но, парень честно признался, что и сам не сумел постичь глубины технической и медицинской составляющих данного чуда. Сопровождалось это признание таким объемом терминов, по мнению Антона из, как минимум, смежных научных областей, что я развел виртуальными руками в стороны и прекратил морочить нам обоим головы. Тем более, что в моем случае приходилось морочить всего себя, без остатка.

Бытует мнение, что мозг — это такая же мышца, которую необходимо тренировать. В какой-то мере я с этим согласен. Без сомнения орган этот гораздо более сложный, чем бицепс и подходить к его тренировкам необходимо более утонченно. Но не тренировать совсем — значит не развивать и не развиваться. В моем случае очень подходит слово вообще. Ведь я и мыслю, и существую лишь в одной ипостаси.

Поводов для радости хватало, но иногда накатывало, и печаль все-таки брала свое. Например, я серьезно загрустил, когда Антон объяснил, что медицина не продвинулась настолько далеко, насколько требовалось для обретения мной плоти. Вырастить вокруг моего сиротливого органа тело по-прежнему могли лишь писатели фантасты. Не оправдало надежды и клонирование. Я, конечно, не овца и со мной пришлось бы повозиться основательней. Но все же, чем вы люди заняты?

Антон боролся с моей хандрой, подкидывая все новые и новые задачи. Мы играли в шахматы, обсуждали футбол, делились впечатлениями по поводу очередного кинематографического творения. В конце концов, он не выдержал и признался, что выход есть. Но, что за «дырка» обнаружилась в сонме сомкнувшихся вокруг меня обстоятельств, не сообщил.

Маловразумительные отговорки, сбивчивые объяснения и уверения в том, что необходимо подождать, дали настолько мало, насколько хватило лишь для зарождения одного совершенно бессмертного чувства — надежды.

Антон признался, что около пяти лет посвятил созданию Вики. Если представить себе, что изначально он работал над прототипом ориентировочно двадцатилетней модели, то соседке смело можно праздновать юбилей в четверть века.

О Вике мы говорили много. Опасаясь утечки информации, юноша не смел делиться достижениями с коллегами и, обнаружив в моем лице благодарного слушателя, наконец-то смог выплеснуть накопившуюся сладость триумфа. К тому же, Антону были интересны все мои впечатления о его творении. Роль лакмусовой бумажки немного смущала. А ещё я стеснялся ложных воспоминаний, которыми, словно наживкой, соседка провоцировала «поклевку» спящего разума. Как далеко бы не шагнуло человечество в своем развитии, голод в прямом и в переносном смысле по-прежнему был способен прорвать любую блокаду. На чем и построила Вика основную часть своей терапии. Именно поэтому больше приходилось говорить Антону, а мне краснеть и отмалчиваться. Уж больно пикантной была наживка, на которую Виктория выуживала моё сознание из забытья.

Создать самообучающуюся программу Антону удалось за год до ее подселения ко мне. Но теоретические способности творения, на практике проявлялись плохо. Несмотря на то, что заявленный потенциал искусственного интеллекта, который корпорация в дальнейшем планировала внедрить в качестве управляющей программы в новую Среду, зашкаливал показателями, а именно из операционной системы этого ИскИна Антон позаимствовал большинство революционных решений, позволивших осуществиться проекту ВИКА. Его детище в штыки воспринимало внешнюю нагрузку второстепенной информацией, если эта информация не носила прикладной характер. Сухие цифры «кушались», но не «переваривались», не развивали сознание виртуальной девушки. И надо признать, подозрения о том, что в итоге он зря рискнул карьерой ради кражи корпоративной собственности, добавили значительное количество седых волос в густую шевелюру юноши.

Первые подвижки случились лишь тогда, когда он отказался от научного подхода и решил «кормить» Вику сказками. Славянские, азербайджанские, молдавские, итальянские, немецкие и французские образцы народного творчества усваивались ангелом с большей охотой чем какая-нибудь тригонометрия. И все свободное время, которого у юного гения оказалось в избытке, он посвятил развитию своего детища.

Сказки приходилось читать вслух. Иначе Вика не проявляла энтузиазма. Антон обвешивался всевозможными датчиками и читал так, как никогда ранее даже на уроках литературы, когда преподаватель требовала особо выразительного чтения. Именно эмоции, которые он транслировал Вике во время чтения, и зацепили ее цифровую сущность за живое.

По счастью к большой работе Антона подпускали редко. Все чаще руководство использовало юношу в качестве генератора свежих оригинальных идей. И лишь изредка позволяло воплощать ему свои же предложения в проекте. Как правило, ему не удавалось доводить работу до завершения. Стоило кому-либо из старших товарищей раскусить очередной креатив юного гения, как проект сворачивался и передавался в другие более надежные руки. По сути зависимые, менее свободные и не столь талантливые, но гораздо более преданные руководству. Что для проекта, по мнению правления корпорации, носило основополагающий характер.

Секретность его пугала. Грифы, печати и обрекающие на всевозможные кары приписки в отношении вероятных нарушителей корпоративной тайны гирляндами запретов вились вокруг каждой идеи парня. Узнай, руководство корпорации о Виктории, и она не миновала бы этой участи. От одной мысли о том, что виртуального ангела отберут и отправят на доработку кому-нибудь другому, Антону становилось плохо. Расставаться с Викой он не желал, а потому тщательно оберегал тайну ее существования.

К счастью, у руководства корпорации хватало сообразительности не тушить юношеский пожар созидания своим чрезмерно практичным подходом. Потому Антон получил доступ к серверам заброшенной и практически забытой Среды.

Все эти новые игровые платформы, насыщенные событиями: непрекращающимися войнами, приключениями и загадками, - плодились на рынке услуг со скоростью митоза у новорожденного. И Среда, стоявшая у истоков зарождения Вирта, давно утратила популярность. Как и соответствующее оборудование для неполного погружения, на смену которому повсеместно внедрялись Вирт-капсулы.

На заре открытия Вирта, разработчики столкнулись с множеством проблем, которые не способно было решить неполное погружение. Среди них и виртуальное протезирование. Как оказалось, мозг человека, утратившего конечность в реальности, отказывается отращивать ее в Вирте. То есть безногих ногами Среда не наделяла, а если исключение все же имело место, то новообретенные конечности носили характер скорее декоративный.

Причина крылась в первичном сканировании. Программа проверяла функционал объекта и блокировала лишние функции. В связи с чем, в человеческую жизнь вошло понятие страхового сканирования. Ежегодные, а порой ежемесячные или даже ежедневные копии сберегались на специальных серверах и гарантировали страхователю достойное существование в случае наступления страхового случая. А корпорациям обеспечивался бесперебойный поток пользователей и страховых взносов.

Но, исключения все же случались. Дети, утратившие полную функциональность в реальности, зачастую полностью восстанавливали себя на просторах Вирта. Может быть, благодаря их вере в саму возможность подобного чуда. А может и по другой причине, которую ученым еще предстояло выяснить.

Страховое сканирование обеспечило возможность удовлетворительной жизни в Вирте, даже тем, кто вследствие травм и болезней не мог полноценно существовать в реальности. Но то, что жизненно необходимо одним, не отказались приобрести и те, у кого в реальности проблем не возникало. А потому с появлением Вирт-капсул страховое сканирование никто не отменил.

И пока остальной мир всеми силами стремился в Вирт, я греб против течения в надежде отыскать «дырку», способную вернуть меня к жизни вне цифровых казематов.

Часть 1. Глава 7

- Нет, говорить о ней я не буду!

Более категоричным в разговорах с Антоном я еще не был.

- Но…

- Сейчас ты скажешь, что это необходимо для Вики, - перебил я, - жизненно важно для ее развития.

Помолчал. Если бы наш разговор сопровождался визуальным контактом, за эти две секунды Антон успел бы кивнуть.

- Я с этим не согласен.

- Но…

- Ты берешь за основу информацию, искаженную моим сознанием. Интерпретируешь под свою точку зрения и скармливаешь Вике, а она переоценивает ее уже с позиции своих приоритетов. В любом случае первоисточник проходит несколько фильтраций…

- Но, это же прекрасно! - Умудрился все же вклиниться в монолог Антон. - Ни о какой копии не может быть и речи. Вика в итоге получает совершенно индивидуальную личность.

- Индивидуальную, говоришь? - Переспросил я, возвращая на стол чашку с недопитым чаем.

Беседуй мы за столиком в каком-нибудь кафе, разговор прервался бы грохотом битой посуды. Но мы жонглируем фактами в моей голове. Хватит с неё погромов. Даже таких крошечных, как разбитая о виртуальную стену чашка.

- Почему именно она? - Нарушил я гнетущую тишину.

Желание порвать эту комнату в клочья вместе со всем ее содержимым неохотно покидало меня. Порой я шутил, что у неё разгон от лапочки до разъярённой суки всего три секунды. Она в ответ караулила вспышки моей ревности, доказывала, что я не лучше. Правда по-прежнему оставалась на ее стороне.

Антон молчал. В комнате вдруг запахло свежестью, словно миновала гроза. Вика продолжала греметь посудой на кухне и увлеченно напевала, старательно добавляя хрипоту в звонкий голос. Шансон? И когда только успела подхватить эту заразу? Над музыкальным вкусом соседки ещё предстояло поработать.

Вразрез с печальными лагерными мотивами из кухни, за окном комнаты сверкнула молния. Значит, это моё сознание упустило немаловажный момент: греческое «пахну» — это последствия, а не предвестник грозы.

- Антон?

- Я хотел бы напомнить, что не психолог…

- Антон!

- В файле были сведения о возможном самоубийстве.

На какое-то время я прекратил допрос, но справившись с эмоциями, решил его продолжить:

- Подробней?

- Не знаю!

Теперь молчали оба, каждый о своём.

Вспышки молний чередовались с раскатами грома. Даже самый внимательный наблюдатель не смог бы определить первичность яйца или курицы.

Последовательность процессов определялась физическими догмами. Отсутствие знаний в этой области компенсировала логика. Но мой разум отрицал законы природы самим фактом своего существования. Какой толк требовать от него запах озона после грозы, а не заранее. Или раскаты грома, как результат вспышки молнии, а не ее причину.

Я хотел продолжить допрос, но боялся обнаружить среди недосказанного ранее то, что мне не понравится. Некоторые из наших разговоров возвращали на место целые кластеры памяти: чувства, события, мнения. Другие не приносили ничего. Затянувшийся спор обещал своим накалом новые забытые впечатления.

Антон настаивал на продолжении раскопок моей любовной истории. Утверждал, что слишком рано мы отказываемся от нити, позволившей разбудить сознание после длительной заморозки мозга. Рассуждая о потенциальной пользе эксгумации моих чувств, он даже дал процессу имя, окрестив его «операцией достучаться до мозгов». В памяти всплыл кинофильм с весьма созвучным названием. Главные герои киноленты старались достучаться до небес. Если исходить из того, что финал картины был предопределен трагичностью начала, то концовку смело можно назвать счастливой.

Антон, по-видимому, прав. Но я все никак не мог разобраться с собственной позицией по отношению к главной героине своего прошлого. Почему-то мне казалось, что обязательно должна существовать ярко выраженная грань между черным и белым. Но желания не всегда соответствуют действительности. В моем случае действительность сильно мне задолжала.

- Допустим, - вернулся я к разговору, - причём здесь…

- Она приходила!

Уверен, мне и раньше случалось путать солонку и сахарницу. Ошибаются и удивляются все, даже те, кто об этом ничего не помнят. Отсутствие прошлого позволяло моему настоящему избегать капканов чрезмерной убежденности. Дарило новизну в самом крошечном открытии. Разве что чувство «déjà vu» быстро старило наивность моих восторгов от сюрпризов.

- Когда? И куда?

- В институт нейробиологии, - непоследовательно ответил юноша, - до и после похорон. Точнее кремации.

- Кремация, тоже похороны, - машинально поправил я.

Дозирует он, что ли информацию этот юный не психолог.

- Ну, не тяни, приходила и что?

- Хотела забрать Вас... точнее тело.

- Да, что ж ты такой мнительный. И?

- Поначалу не отдали. Точнее отдали все, кроме головного мозга. Но она каким-то образом узнала и вцепилась в институт мертвой хваткой…

Каким-то образом… Ничего удивительного. Забрать тело из института нейробиологии, который не занимается лечением пациентов, но интенсивно изучает нервную систему человека. Уточнить, как я, точнее мои останки, там оказались. Услышать о завещании,… кстати, мне ли принадлежит авторство этой гениальной идеи? Или руководство корпорации подсуетилось задним числом? Берём одну врожденную недоверчивость, одного патологоанатома и один слегка разукомплектованный труп, смешиваем и, вуаля — коктейль разъяренная бестия готов.

- Не отдали?

- Да. К тому моменту он уже был заморожен в криогенной камере.

- Ты ещё разрыдайся, - вспылил я, - разговаривали бы мы сейчас с тобой, если б отдали. Эх, тискал бы девственниц в чертогах Одина.

Звук, который с одинаковым успехом интерпретировался, как всхлип и как старательно подавленный смех, звучал слишком далеко, чтобы в нем окончательно разобраться. А мысли продолжали крутиться вокруг одноглазой физиономии сурового северного бога. Подсознание старательно сигналило о какой-то связи. Но о какой?

- Дальше-то что?

- Она приходила в институт, как на работу. Руководство во избежание лишней огласки, решило проблему…

- Чего?!

- Нет, нет. Не подумайте. Ей просто выдали другой, потерявший потенциал мозг.

Вот же настырная.

- Мертвый что ли?

- Ага.

- Ещё что-нибудь было в твоем файле?

- Не в моем, а в Вашем. Помимо прочего, она аргументировала необходимость полной кремации Вашим обещанием.

- Обещанием чего?

- Совместной следующей жизни.

Солонки, сахарницы. Я уже смирился с тем фактом, что мой разум и до заморозки был не совсем адекватен. Характер поступков, память о которых успела восстановиться, мало соответствовал понятию человек разумный. Скорее уж человек эмоциональный. К тому же, я сомневался, что дорожно-транспортное происшествие и последующая многолетняя заморозка способны улучшить мои показатели. Но, в действительности все выглядело гораздо интересней. Очередной постулат о притяжении противоположностей оказался не про нас. Судя по последним данным, мы оба были одинаково чокнутыми.

Что касается обещаний, то она действительно могла заполучить любое. Несколько раз я отказывал, собирал всю свою волю в кулак и говорил нет, тщательно пряча взгляд от блеска ее насмешливых глаз. Говорил, а затем мучился сомнениями: может все же стоило уступить, согласиться?

Встретиться в следующей жизни, было моей идеей. Не потому, что я верил в существование какой-либо жизни после этой, в которой меня угораздило быть все время на второстепенных ролях. Вера не причём. Все дело в надежде. Именно она, словно ядовитая гадина, свила свои кольца там, где, казалось, кроме как для разочарования не было более места. А вот, поди ж ты, нашла. И не оставляла меня ни на секунду, пичкая разум нелепыми бессмысленными идеями. Наподобие той же кремации, прах после которой предполагалось развеять над комплексом Ниагарских водопадов. Интересно развеяла? Или, как всегда, поступила по-своему и воткнула урну с моими останками где-нибудь рядом с прахом любимой кошки?

Даже победа в споре о том, кто из нас распрощается с той жизнью раньше, не добавляла особой радости. Впрочем, можно ли считать моё нынешнее состояние окончанием жизненного пути? Или же она добилась своего, и я буду жить вечно?

По этому поводу мы тоже частенько сталкивались лбами. Как будто обычных человеческих бордюров для спотыкания нам было мало. Я не желал вечной жизни, а она никак не могла понять, что мне не требуется бессмертие. В ее симпатичной головке почему-то совершенно не укладывалось понимание того, что вечность без неё — это слишком долго.

Антон молчал. Возможно, ушёл, а может по-прежнему, плетёт паутину программного кода виртуального ангела. За окном продолжал полыхать с голодной яростью небесный огонь. Словно ненасытные молнии, утоляя голод, собирались выжечь кислород из атмосферы напрочь.

Я заглянул на кухню. Вика мурлыкала у засыпанного мукой стола. Яркое весеннее солнце щедро делилось светом сквозь оконное стекло. Этого стоило ожидать. Виртуальный карман, ставший нашим домом, принадлежит уже не только моему разуму. А насколько моим остаётся сам разум?

Часть 1. Глава 8

Чьё настроение отражала весенняя атмосфера за окном сегодня, пока что было неясно. Вика плескалась в душе. Я рассматривал трещины на потолке.

Как оказалось, подсознательно разум творил гораздо эффективнее, чем под влиянием моих старательных усилий. Какой-нибудь мастер внутренней отделки со мной бы не согласился. Кто же так творит? С трещинами, потертостями, паутиной в углах… Но, меня подобные детали интерьера только радовали. Сознание оживало, добавляя крохотные черты уюта в общую картину нашей обители. На подоконнике появилась маленькая иконка. Такая же, с маминой подачи, сопровождала меня во всех поездках. Глядя на неё тогда, я чувствовал и верил, нет, ни в Бога, а в силу материнской заботы. Во что верить теперь я ещё не решил.

Моё существование, бесспорно, и это определенно привело бы Декарта в восторг. Уж чему-чему, а мыслительному процессу кардинальность постигших меня изменений не мешала ни сколько. Скорее, наоборот — стимулировала. Но извечный вопрос: что дальше, - не давал покоя и не позволял насладиться безмятежностью цифрового посмертия.

Я уже выяснил у Виктории, что никаких порочных связей между нами никогда не было. Программа и без того с трудом поддерживала сознание «на плаву». Размороженный мозг все больше спал, чем бодрствовал. И преимущественную часть моих воспоминаний из виртуальной жизни Вике приходилось моделировать самостоятельно, опираясь на мало достоверный источник информации — сновидения. Она находила след самых сильных эмоций в сознании и разматывала их словно спутавшиеся в клубок рыболовные сети. Извлекала в качестве улова разрозненные фрагменты памяти и старалась вернуть их на место. К сожалению, руки, которые имели доступ к моим останкам ранее, были не столь заботливы и, продолжая рыболовную аналогию, кромсали «путанку» без зазрения совести.

Вике пришлось изрядно потрудиться, восстанавливая связи между фрагментами растерзанных в клочья воспоминаний. Структуру моей сущности приходилось собирать буквально по крупицам. Что-то она ошибочно моделировала сама, что-то неправильно сводила в единый компонент из разрозненных осколков. А что-то осознанно использовала в качестве наживки, не делая реверансов в сторону рамок приличия. Программа получила задачу и не церемонилась с выбором средств из щедро предоставленного Антоном арсенала. Что и породило эпизоды ложной, вызывающей краску на лице, памяти. Но в целом, метод проб и ошибок дал положительный результат, и я был безгранично ей благодарен.

- Надо поговорить, - ворвался в размеренное утро голос Антона.

- Говори, раз надо.

- У нас проблемы!

- Тоже мне новость.

Я прикрыл глаза, свет яркого солнца пробивался даже сквозь сомкнутые веки.

- Тебя, Вас… Ваш мозг признали бесперспективным!

- Списывают?

Глубоко внутри я и сам удивлялся собственному равнодушию. Впрочем, память хоть и вернулась далеко не вся, того, что удалось вспомнить, с лихвой хватало для безразличия.

Бесперспективный… Мне знаком этот термин. Когда-то я объяснял ей, что наши отношения бесперспективны, они не развиваются, у них нет будущего. А у меня, в связи с этим нет желания стараться. Замкнутый круг. Иногда…

- Да. Бесперспективные образцы подлежат уничтожению, между прочим!

Вот значит как. Очередная финишная черта.

- Есть предложения?

Антон молчал. А я нежился в лучах виртуального солнца. В ванной перестала шуметь вода.

- Есть одна идея, но вероятность успеха очень низкая, я не готовился в этом направлении.

- А подменить?

- Ваш мозг?

- Ну да, - я пожал плечами.

Почему бы и нет. Однажды они уже проделали эту процедуру, возвращая мои, якобы утратившие потенциал останки.

- Нечем, и времени нет. Да и куда я дену Вику? Она скорректировала свой код под основополагающее сознание — Ваше. Неизвестно, что с ней произойдет, если эту связь прервать.

Ну вот, опять. Не обо мне ты печешься, гений цифры, а о своём творении. Впрочем, мне без разницы. Пропал задор. Словно сведения о вероятном самоубийстве, постепенно обретают свое внутреннее подтверждение.

- То есть, во-первых, нас надо перепрятать. Во-вторых, только вместе?

- Да.

- Ну, так прячь, чего ждём?

- Перенос не отработан...

- Слушай, а можно в процессе транспортировки меня чуток подчистить? – не стал я дослушивать о проблемах переноса.

- В каком смысле?

- Удалить бесполезную память.

- Не знаю, нет времени. Да и уверенности, что после подобных процедур Вы все еще будете собой, тоже нет. А вот опасения, что это вообще угробит всю затею – есть.

А счастье было так возможно… впрочем, нет никакой уверенности, что потеря памяти о ней, сделает меня счастливым.

- Антон, мне, если честно, все равно! Делай, что считаешь нужным. Удиви меня, так сказать.

Я усмехнулся. Улыбка получилась грустной. Ну, так и посмертие у меня пока не сильно веселое.

Самоубийство — чушь. Я бы не стал бросаться под колеса автомобиля, подвергая прочих опасности. Есть варианты гораздо более простые и, как ни странно, более эффективные.

- Так что там с идеями? Помощь нужна?

- Нет. Я займусь подготовкой. Просто ждите меня здесь.

Юное дарование у нас ещё и шутит.

Принять душ? Не принять? Однозначно принять! Впереди, как-никак, трудный путь. Легкие моей кармой почему-то не предусмотрены.

Часть 1. Глава 9

За окном шелестел листвой дождь. Звук беспрепятственно проникал в комнату через распахнутые створки оконной рамы, блуждал по помещениям квартиры, вплетаясь в щелканье механизма настенных часов. Баюкал неугомонную секундную стрелку, словно не желающее спать дитя.

Вика закончила мыть посуду, насухо протерла ее полотенцем и расставила по местам. Я не мешал. Как и не пытался понять, кому может понадобиться порядок в квартире, которая перестанет существовать, лишь только моё сознание ее покинет.

Антон предупредил о десятиминутной готовности. И мы готовились: слонялись по квартире призрачными тенями, фиксируя детали и раскладывая их, словно драгоценности, по полочкам собственной памяти.

Порой, Вика останавливалась и долго смотрела на меня. Очень внимательно вглядывалась в лицо, будто старалась запомнить каждую крохотную складочку, каждую морщинку. Я не отводил взгляд. Когда-то я тоже так смотрел, но не на неё. Ловил малейшие изменения в изгибе губ. Изучал крохотные тени у глаз. Это было очень давно. И дело даже не в том, что прошли годы. На самом деле прошла жизнь. Нелепая и веселая, грустная и бесшабашная — вся. Теперь я это наконец-то понял. Той жизни больше нет, как скоро не будет и этой. А время для смерти по-прежнему не наступало.

Нервничал ли я? Скорее всего, нет. Хотелось грустить, как бывает, когда покидаешь компанию приятных попутчиков на своей железнодорожной станции. Возможно, продлись путь, и кто-нибудь из них разлил бы томатный сок на мои любимые шорты. Или я бы сказал какую-то обидную глупость... Не важно, чтобы случилось. Но на том отрезке пути, который мы проехали вместе, нам было хорошо и уютно. И незачем тащить их за собой, словно багаж, в неопределенное будущее. Всему своё время и место. Пусть они остаются в светлом прошлом, улыбающиеся и счастливые. Пусть память о них греет и радует даже в самые холодные ночи.

- Готовы?

Наверное, в такие моменты разумно еще раз взвешивать все «за» и «против». Вновь мысленно пробежаться по цепочке грядущих событий в поисках слабого звена. В конце концов, попросить еще время на раздумья или отказаться вовсе...

- Да!

- Даю десятисекундный отсчёт.

Я улыбнулся в ответ.

- Десять.

Прощай прошлая жизнь…

- Девять.

Простите меня все, кому причинил боль…

- Восемь.

Прости и ты, как я тебя прощаю…

- Семь.

Будь счастлива…

- Шесть.

Люби и будь любима…

- Пять.

Прощай жизнь в виртуальной квартире…

- Четыре.

Спасибо за все Антон…

- Три.

Здравствуй новая жизнь!

- Два.

Я буду жить вечно!

- Один!

Вспышка. Веки сомкнулись, непроизвольно защищая одно из основных чувств от возомнившего себя оружием света. Прошла секунда, другая... Темнота и неизвестность — убойный коктейль из двух компонентов и достойный эпилог долгого разговора о непредсказуемости последствий переноса сознания.

Любопытство вынудило приоткрыть глаза. Не каждый день приходится менять среду обитания столь кардинальным образом. Вначале слегка, в надежде уберечь зрение при помощи ресниц, а затем, когда опасения уступили недоумению, - полностью. Ничего не изменилось. Я, определенно, выполнил все необходимые манипуляции, которые свойственны нам с рождения — широко распахнул глаза... Затем, повертел головой, пошевелил руками и ногами — безрезультатно.

Тьма — густая однородная субстанция без единого проблеска. Та самая, которая когда-нибудь станет основополагающей для появления света скрывала окружающий мир. Все мои попытки, осмотреться, осознать, где я, да хотя бы просто пошевелиться были напрасны. Как можно осмотреть то, что не имеет границ? Ощутить движение тела, которое растворил в себе непроглядный мрак? Я сам фрагмент этой субстанции, крошечная частица чего-то безгранично большого, не поддающегося определению. Что же я теперь?

Прежде, чем разум позволил истеричным мыслям поработить себя, в глубине всеобъемлющей тьмы зародилась искра. Точка света в безграничном океане. Она сразу же привлекла к себе внимание. У пребывающего на грани адекватности разума появился ориентир. Точка росла, стремительно расширяясь в пространстве. Что-то приближалось. За секунду до того, как я успел ощутить испуг, на расстоянии вытянутой руки вынырнуло оно — бледное, исходящее внутренним светом лицо, которое обрамляли волны колышущегося во тьме капюшона. Движение черных лоскутов материи на фоне окружающего мрака, удавалось различить скорее при помощи воображения, чем разглядеть благодаря зрению. Само существование моих глаз в данный момент было настолько же спорным, насколько очевидным был факт наличия на презревшем тьму лице одинокого зрительного органа. Материя колыхалась, искажая границу фосфоресценции, а единственный глаз сверлил меня с упорством буровой установки.

- Где он, смертный? Где мой ворон?!

Теперь я знал, как звучит голос моего личного кошмара. Словно наждачная бумага царапает барабанные перепонки. Будит своим скрежетом бесконечный, необузданный ужас в душе. Пробирает морозным трепетом до самых отдаленных уголков поглощенного тьмой тела.

Вопль, пока ещё безмолвный, но хорошо знакомый по многочисленным пробуждениям в пылу ночных кошмаров, родился в истерзанном страхом сознании. Клокочущей волной рванулся из груди наружу и захлебнулся в хлынувшем навстречу мраке.

Часть 1. Глава 10

Рука ткнула очередной огрызок сигареты в термостойкий пластик. Пальцы упали на клавиатуру. Пробежались по клавишам, набирая проверочную комбинацию, щелкнули по кнопке «Enter». Экран монитора старательно отобразил все действия процессора, строку за строкой и поделился результатом: «несоответствие не обнаружено». Пальцы отстучали хаотичную дробь по столешнице. Скрипнуло пластиковыми колесами офисное кресло, перемещая оператора к соседнему терминалу. Вновь перестук клавиш, «Enter». Машина выдала на экран исходный код Среды. Человек сдвинул оба монитора.

Система отказывалась находить ошибку, но это не значит, что ее нет. И если машина может себе позволить роскошь — отказать, то человек не мог и не хотел.

Антон мял в руке очередную сигарету. Организм давно уже пресытился никотином, окурки в пепельнице крупнели с каждым часом. Если так пойдёт и дальше, то вскоре сигареты будут попадать в могильник сразу из пачки, минуя рот курильщика.

Ошибка, которую обнаружил юноша, была незначительной. По крайней мере, на первый взгляд. Но она была, а система почему-то отказывалась ее находить. Его глаза метались от экрана к экрану, «вручную» сверяя вязь символов разработанного им обновления с действующим кодом Среды. Цифру за цифрой, букву за буквой, строку за строкой...

Антон сделал все, что мог, но этого оказалось мало. И это «мало» было слишком далеким от того, чего он желал добиться, когда затеял всю эту чехарду с покинутыми на произвол судьбы останками.

Согласно изначальному плану Вика должна была остаться с ним. Нет, не в реальности, тут он не лгал подопытному. Медицина не способна наделить виртуальное сознание телом. Пока еще не способна. Или по-прежнему. Но команда, в которую попал Антон благодаря своему таланту, работала над Средой совершенно нового поколения. Проект воистину был грандиозен. Жаль, только, что юношу не подпускали к серьезным задачам, вернее не давали доводить их решение до конца. Уж тогда бы он приложил максимум усилий и перенес Вику в этот новый, не имеющий аналогов, цифровой мир. Но и без полного доступа к серверам новорожденной Среды, все еще могло сложиться удачно.

Олухи с учеными степенями ни разу не обратили внимания на крохотные, на первый взгляд совершенно бесполезные, цепочки символов, которые с его подачи вплетались в основной код. Интегрировались, становились неотъемлемой частью целого. Но он не успел!

Угроза уничтожения бесперспективного, по мнению руководства, образца разрушила все его планы. Аппарат управления корпорации не разочаровал юношу и, по-прежнему, оставался слеп в своей категоричной оценке. Совершенно несправедливой по отношению к подопытному.

Антон, напротив, был убежден, что потенциал, попавшего в разработку органа, трудно переоценить. Благодаря ему Вика перестала быть просто набором символов, она обрела сознание. Первое истинное виртуальное сознание. Но процесс не завершён и совершенно не ясно, чем обернётся разрыв этой связи.

Рассказать о своем прорыве молодой человек не мог. Мозг бедняги, таким образом, удалось бы сохранить, но отдать, как и связанную с ним цифровой пуповиной Вику.

Да эти бездари обращались бы к нему за советами и консультациями, но уже никогда не подпустили бы к компилятору для работы над виртуальным ангелом. Разве что, под неусыпным надзором, опутанного массой следящих устройств, которые обнаружат и зафиксируют каждую команду, любую использованную им клавишу. Такой вариант его не устраивал. Ни Вика, ни сознание, продолжавшее ее «вынашивать», не должны были попасть в загребущие лапы корпорации.

Единственное место, куда он еще мог их спрятать, это серверы древней Среды. Отстойник, покинувший людскую память, как и боги, подарившие ей название - «Забытые боги». В этот виртуальный мир уходили те, кто не мог себе позволить доступ к новинкам. Кто насытился кровью и приключениями. Кто готов был просто жить в Вирте. Изгои и так называемые «нищеброды». Те, чьи души желали отринуть суету и те, кто не способен был оплатить свои желания.

Проблему оцифровки реанимированного сознания самообучающаяся программа решила сама. Каким именно образом, Антону еще предстояло выяснить. Вполне вероятно, что это лишь побочный эффект, того процесса, с помощью которого сознание сформировало личность самой программы. Симбиоз. Природа всегда берет свое. И неважно насколько ошибался Дарвин, формулируя свою теорию эволюции. Сама эволюция не ошибается никогда.

Оставалось лишь укрыть симбионтов подальше от алчных глаз корпоративных чиновников. И продолжить исследования.

Антон подготовил своего рода виртуальный карман на сервере Среды. Запустил перенос. Система подтвердила благополучное внедрение.

Согласно показаниям приборов мозг подопытного был все еще жив, но на запросы оператора не отзывался. Впрочем, и не должен был. Успешное перемещение по умолчанию форматировало предыдущий носитель. Он сам установил превентивную защиту против вероятного раздвоения личности. Бесполезно ожидать от органического «жесткого диска» какой-либо реакции на запросы, ввиду отсутствия базовой системы ввода — вывода.

Обе цифровые сущности покинули пространство экспериментального сервера, где он создал им когда-то гнездышко. Где возрождал одного и растил другую. Но, в оборудованном им убежище, вереница символов, определяющая программный код виртуального ангела, так и не появилась. Ни она, ни связанное с ней сознание мужчины. «Передача данных завершена», - отчиталась несколькими часами ранее машина и высветила заставку Среды.

Антон сам работал над этим обновлением для славянского сектора. Все-таки корпорация не забрасывала устаревший проект окончательно и выгодно для себя определила фронт работ юному дарованию: и при деле, и от новейших разработок подальше. Но, причём тут эта одноглазая рожа испещренная шрамами? Когда юноша лично интегрировал в код заставки изображение Перуна, которое ему смастерили графические дизайнеры, якобы с соблюдением всех канонов древнеславянской мифологии. И кто это вообще такой? Один?

Насмехаясь над недоумением программиста, одинокий глаз яростно сверкал из-под надвинутого на лоб чёрного капюшона.

Часть 2. Глава 1

- Хой, - рявкнули дружно две дюжины глоток.

Качнулось пламя свечей, играя бликами на бородатых лицах.

Проводник ударил дном опустевшей кружки о стол и жадно вцепился в кусок жареного мяса.

Мне было немного неуютно. Нет, никто не бросал в мою сторону любопытные взгляды, не требовал рассказать свою историю. Казалось, людям, собравшимся под крышей этого заведения, нет до меня совершенно никакого дела.

Со мной здоровались, когда здоровались с Прохором. Мне кивали и подмигивали, пока он рассказывал, где пропадал последние несколько дней, и как повстречался со мной. Через меня передавали блюда и кувшины с пивом, нисколько не заботясь о том, понимаю ли я, что с ними делать.

Я был фрагментом этой орущей и жующей многорукой химеры. И, в то же время, оставался вне неё.

Быть частью чего-то большого и непонятного, вошло в привычку. Совсем недавно я был элементом безграничного мрака, до этого - компонентом виртуального кармана на внутреннем сервере, ещё раньше - фрагментом чьей-то жизни...

Прохор протянул через стол кружку.

- Плесни из фляги на донышко, - то ли попросил, то ли потребовал.

Служанка принесла очередное блюдо: куски жареного мяса, украшенные листьями салата и крупно нарезанными овощами. Один из стражей не удержался и шлепнул лопатообразной ладонью чуть ниже поясницы девушки.

- Ты, красотка, не зевала: в молоко сперва ныряла, там, в котел с водой вареной, а оттудова в студеный. А затем, небось, молилась и спокойно спать ложилась?

От поэтического подката в стиле Ершова опешил не один только я. Руки Прохора и подавальщицы столкнулись над столом. Здоровяк неуклюже дернулся, разбрызгивая налитую мной жидкость. Несколько капель попали на кожу девушки. Она отпрянула, словно не алкоголь, а брызги раскаленного масла обожгли предплечье.

До этого момента, казалось, хмель не способен справиться с организмом моего спутника. Но вот, он смотрит слегка мутным и рассеянным взглядом, кривая улыбка обнажает желтые зубы.

- Прости красавица, совсем старый стал.

Меня озадачили очередным кувшином, и я отвлекся, в поисках подходящего для него места.

В голове уже основательно шумели теряющие трезвость мысли. На другом конце стола затянули очень знакомый по ощущениям мотив. Память настойчиво молчала, но я уже ничему не удивлялся. Мне хорошо и радостно, сейчас я буду петь вместе со всеми. Пусть даже придется тянуть безликое «ла-ла-ла» вместо сгинувшего в беспамятстве текста.

Тяжелая рука легла на плечо.

- Пойдём погутарим.

Меня не смутил ни совершенно трезвый взгляд Прохора, ни срочная необходимость поговорить. Судя по всему, я уже привык к тому, что человек, ставший моим проводником в новую жизнь, окончательно и бесповоротно непредсказуем.

Сбивая с подошвы сапога в пыль коровью лепешку, он мог рассуждать с горечью в голосе о благах оставшейся по ту сторону цивилизации. А за столом в таверне орать дикую похабщину, глотая слова вперемешку с пивом прямо из бочонка. Что-то о том, как приятно вырвать из вражеской груди ещё живое трепещущее сердце... Сейчас вот это древнее «погутарим».

Но, если наблюдать внимательно, то, порой, замечаешь, как руки Прохора привычно подхватывают со стола приборы: вилку в левую, нож в правую. Мужчина какое-то время недоуменно смотрит на них, а затем аккуратно возвращает обратно и с кровожадной улыбкой вонзает кинжал в очередной кусок жаренной на огне оленины.

Гул человеческих голосов не затихал. Поначалу мне ещё удавалось выхватить из разговоров старых знакомцев несколько вполне понятных предложений. Теперь же, я едва понимал отдельные слова. Вырванные из общего контекста разноголосых воплей, они все равно не давали возможности увязать обрушившиеся на меня неизвестные в одно уравнение.

- Подожди там, я сейчас, - бросил мне Прохор, протягивая руку очередному громиле, ввалившемуся в трактир.

Я шагнул за дверь. Лицо обдало порывом тёплого, сдобренного запахами трав, ветра. Так же, как тогда, когда я открыл глаза в этом мире впервые.

Часть 2. Глава 2

Хек… и дрёма рассыпалась на тысячу мелких осколков. Хек… словно топор дровосека сошёлся в поединке с крепким дубовым кряжем. Хек…

Окружающее пространство постепенно наполнялось прочими звуками: птичьим щебетом, шелестом листвы на ветру…

Я открыл глаза. Картинка плыла, смешивая голубое и зелёное в единое полотно. В ноздри проник запах свежей травы и… крови! Как только зрение сфокусировалось, я обнаружил источник звука.

Поляну в диаметре не более полутора десятка шагов окружали деревья. Посреди возвышался одинокий дуб. Крупный, даже на фоне необъятного дерева, мужчина размахивал топором.

Хек… серая тень пересекалась со сталью и, ломая траекторию прыжка, исчезала в траве. Хек… новый взмах и новая жертва катится по земле, сминая изумрудное покрывало растительности.

К человеческой фигуре устремляются сразу три серые тени. Контуры хищников размазываются в стремительных прыжках... Я с трудом сдерживаю рвущийся из горла крик.

- Р-р-р-р-р-р-р-ра-а-а, - разносится над поляной рокот луженой глотки.

Звук просачивается сквозь частокол деревьев и возвращается обратно отголосками эха.

Мужчина раскручивается вокруг собственной оси, словно бросается в дикий необузданный танец. Хек… лезвие топора вонзается в покрытое шерстью тело. Хек… второго хищника сбивает наземь мощный удар обухом. Хек… остро заточенный конец топорища пронзает широко распахнутую пасть третьего.

Ох, не лесорубом веет от могучей фигуры, словно ртуть перетекающей вокруг одинокого дерева. Его скорость поразительна, а плавность и точность движений безупречны.

Но серая шерсть продолжает мелькать среди высокой травы, взмывает ввысь. Хек… очередной зверюга не миновал своей участи. Хек… еще один исчезает в зарослях кустарника.

Человек тяжело облокотился на топор, вытер с лица пот. Могучая грудь вздымается под темным полотном мешковатой одежды. Мужчина устал. Он снял с пояса флягу и поднёс ко рту. Но емкость, судя по всему пуста, - здоровяк раздраженно отшвырнул ее прочь.

Мой взгляд жадно фиксирует детали, а сознание старательно формирует из них образ. Верхняя часть гардероба мужчины напоминает одеяние священника. Тщательно зашитое во многих местах или сшитое из множества отдельных фрагментов. Грубые швы рваными шрамами топорщатся на плечах, груди и спине. Глубокий, до самой грудины ворот стянут шнурком и почти скрыт бородой. Длина одеяния едва доходит до половины бедра. На поясе кусок обычной веревки. Закатанные по локоть рукава, оголяют мощные, со множеством вздувшихся вен предплечья. На шее болтается шнурок с массивным распятием.

Длинные волосы, борода, крест и подобие рясы, - формируют в моем сознании образ священника. Для образа байкера, не хватает лишь железного коня. Но я бы не взялся судить о том, какой же из образов ему ближе. От стремительного танца мужчины веяло угрозой, а не смирением. Эти ноги явно тренировались не один день. Ни одного лишнего движения, будто он наперёд знал, как поведёт себя стая…

Крохотный шажок и вот он в нужном месте, чтобы встретить острие клыков топорищем. Глубокое приседание и хищник проносится над головой, распоров брюхо об острую сталь...

Я набрал в грудь как можно больше воздуха, собираясь окликнуть победителя. И поперхнулся. Картинка на поляне вдруг пошла рябью. Будто кто-то отвернул принимающую антенну в сторону от передающей вышки. Колебания скатывались в траву, искажая все, кроме фигуры здоровяка, лицо которого исказила гримаса досады. Падение волн учащалось, смешивая траву с древесным стволом, листьями, трупами волков и кровью.

Я только теперь обратил внимание, что волки на поляне с самого начала были представлены в двух ипостасях. Первая — те, что атаковали здоровяка. А вторая — волчьи трупы, валявшиеся вокруг мужчины в усеянной кровавыми брызгами траве. Чуть ближе к деревьям из-под волчьей туши торчала пара сапог. Присмотревшись, я понял, что хозяин с обувью не расстался. И, судя по полной неподвижности, не расстанется уже никогда.

Сознание раскручивало цепочку событий в обратном порядке дальше. И я, наконец, обратил внимание на то, что хищники атаковали и умирали совершенно бесшумно. Ни рычания, ни скулежа подранков. Лишь «хек» - смесь выдоха, который приходился на момент удара и звука самого удара. Шелест травы, треск кустарника, рвущегося под тушей поверженного зверя, рычание человека. И ни одной свежей капли крови от погибших на моих глазах животных.

Рябь слилась в одну сплошную завесу и лопнула, словно мыльный пузырь. Поляна вновь обрела резкость и новую стаю волков. Здоровяк поплевал на ладони, взвалил на плечо топор и внимательно осмотрел неподвижное кольцо сервх хищников.

- Р-р-р-р-р-р-р-ра-а-а, - понеслось над поляной, и серые тени метнулись навстречу своей судьбе.

Хек…

Еще дважды рябь перезапускала сюжет у одинокого дерева. Еще дважды человек досадно морщился и тяжело переводил дух.

Солнце катилось к закату, тени становились гуще и мрачнее. В очередной раз сталь приняла звериный оскал на себя, воздух над поляной поплыл легкой рябью, но стая больше не появилась. Мужчина вскинул топор на плечо и уверенным шагом направился в мою сторону.

За секунду до этого, я был уверен — моё присутствие осталось незамеченным. Довольно узкий коридор между деревьев позволял наблюдать за развернувшимся на поляне сражением без каких-либо трудностей. Но ни волки, ни человек на меня внимания не обращали.

Мужчина остановился у трупа. Нагнулся и без лишних церемоний, отшвырнул волчью тушу в сторону. Нетерпеливо сорвал с пояса погибшего флягу. Емкость утонула в его огромной ладони. Щелчок большого пальца и пробка, завершив, полет, повисла на шнурке. Пил здоровяк на ходу, судорожными большими глотками. Я же убрал руку подальше от обнаруженной ранее ветки. Против топора такой не отмашешься, зачем зря провоцировать бородатого громилу.

Пока я гадал, как избежать судьбы волчьей стаи, мужчина остановился в нескольких шагах от меня. Воткнул на место пробку и швырнул флягу к моим ногам. Глядя на него, я не посмел противиться приглашающему взгляду. Неважно, что за гадость придётся глотать - она явно будет полезней для моих внутренностей, чем лезвие его топора.

Пальцы с трудом вытащили плотную пробку, ноздри расширились, но я не позволил запаху прервать процесс дегустации и тщательно зажал нос. Бывают такие моменты в жизни, когда лучше не понимать, что может ожидать тебя за очередным поворотом. Глоток и по горлу в пищевод прокатилась обжигающая внутренности волна. Как там надо пить спирт-то на вдохе или на выдохе? Ох… Слезы брызнули из глаз россыпью соленых брызг. Тяжелая ладонь хлопнула несколько раз промеж лопаток, выбивая из моей груди долгожданный выдох.

Убедившись, что я вновь дышу, здоровяк отобрал у меня флягу, отхлебнул и блаженно зажмурился.

- Ну, вставай что ли, знакомиться будем.

Мысли о том, что после ядреного пойла мне уже не подняться, сменили другие, полные стыда. Лишь только бородач ухватил меня за плечо и с легкостью потянул вверх, ноги уверенно утвердились на земле, а я тут же постарался прикрыть собственную наготу руками, насколько это вообще возможно. Как оказалось, сервис доставки не предусматривал одежду для своих клиентов, а шок и эпическая схватка с волками не позволили обратить внимание на досадные мелочи сразу.

- Пределы, они такие, - подмигнул мне здоровяк.

- Пределы?

- Успеется, - отмахнулся он, - будет время ещё для разговоров. Уходить надо. Граница близко. Прохором меня зови, если, вдруг, что.

Он развернулся и двинулся обратно к поляне. А я засеменил следом, вдыхая разнообразие витающих в воздухе запахов и прикидывая, где бы раздобыть одежду. Ноздри не без труда различали ароматы леса, столь крепко несло потом и кровью. Впрочем, каждая новая жизнь начинается именно с этого букета, с чего же моей быть исключением?

Часть 2. Глава 3

Тени росли, заслоняя собой пройденный путь. Стирали последние островки зелени еще мгновением ранее подкрашенные до изумрудной яркости солнечным светом.

Обернувшись, я увидел, как солнце тонет в клубящейся за нашими спинами мгле. Зрелище вызвало безудержный ужас. Казалось, что мгла — это живое существо, способное отнять у меня, нечто более важное, чем жизнь. Подгонять меня не потребовалось.

Проводник не сбавлял темп, а я старался не отставать. Что, на самом деле, было не так уж и просто. Здоровяк преодолевал препятствия, играючи. Будь то огромное поваленное дерево или густые заросли кустарника, он перепрыгивал преграды и просачивался сквозь них, словно призрак, отринувший понятия гравитации и плотности. Я же карабкался и продирался с обреченной яростью.

Вместе с наступлением темноты менялись и звуки. Лес оживал после дневного сна, встряхивал ветвями деревьев, копошился незримыми мелкими обитателями в опавшей листве. Ломился где-то рядом массивными телами крупных животных сквозь непролазную чащу. Лес дышал жизнью, и я дышал вместе с ним. Впитывал каждой крошечной частичкой своего тела вечернюю прохладу.

Воздух наполняло такое количество звуков и запахов, что атмосфера моей прошлой жизни казалась безвкусной и пустой. Разум оказался не способен наделить окружающее пространство виртуальной обители всеми оттенками реальности. А вот разработчики этой Среды, смогли.

Прохор лишь посмеивался, когда я лез с очередным вопросом о принадлежности сервера. Оставлял без ответа мои тщетные попытки определить свое местонахождение и ускорял шаг. По-видимому, не сомневался — раз есть силы на вопросы, значит найдутся и на бег.

Эмоции хлестали по нервной системе, словно плеть погонщика по крупу набирающей скорость лошади. И я, опасаясь сыграть роль загнанного скакуна, вынужден был останавливаться и делать несколько глубоких вдохов и выдохов. Гнать из тела боль и вновь мчаться вслед за скользящим между деревьев силуэтом.

У очередного кустарника Прохор, не останавливаясь, сорвал гроздь ягод, отправил их в рот. Я не заставил себя уговаривать и повторил его действия, вломившись в заросли с грацией разъяренного лося. Ягоды оказались черникой — память не поскупилась на фрагменты из прошлого, пока вкусовые рецепторы блаженно смаковали порцию проглоченного лакомства. Прохор смеялся, когда обернувшись в очередной раз, застал меня за тщательным вылизыванием ягодного сока с ладоней на бегу. Я тоже не смог сдержать улыбки в ответ.

Может и неправильно вело себя сознание, может и должен был я взвешивать каждый шаг, планировать какие-то дальнейшие действия. Но почему-то меня совершенно не беспокоило «что дальше», столь ярким было моё «существую» сейчас.

Чересчур длинные штанины, то и дело разматывались и цеплялись за вездесущую растительность. Позаимствованная с трупа одежда была велика, но мародерство себя оправдывало. Достаточно было представить, как я продираюсь сквозь кусты в неглиже и ужаснуться.

Рукава рубахи Прохор обрезал на импровизированные портянки, что хоть слегка придерживало на ногах несоразмерные с ними сапоги. Но открытые руки уже кровоточили свежими царапинами.

Колючки очередных, повстречавшихся на пути кустов, впились в одежду. Освобождаясь от их назойливых объятий, я глубоко проткнул палец. И долго с удивлением рассматривал набухающую на подушечке алую каплю. Боль не стала чем-то новым для меня, скорее чем-то старательно забытым, и, в то же время, отрезвляюще ясным, позволяющим осознать, что я снова жив.

На ряду с физической болью, терзала меня и душевная. К сожалению, Прохор отказался искать мою спутницу. Он внимательно выслушал мои сбивчивые объяснения, даже на секунду не останавливаясь. И заявил, что подобных мне поблизости не чувствует. Я не понял, о каком чувстве говорил Прохор, и продолжал настаивать на возвращении.

- Граница близко, - это все, чего удалось добиться в ответ.

Моё возмущение не потревожило даже белок прыгающих по ветвям.

- Темно, видишь? - вдруг спросил здоровяк, продолжая идти.

- Вижу, - кивнул я и споткнулся о какой-то корень, слишком выпирающий из земли.

На самом деле ни черта я уже не видел, шёл скорее на ощупь, чем полагаясь на бесполезное в наступающем мраке зрение.

Чертыхаясь, покатился по траве. Прохор подхватил меня и поставил на ноги.

- Это не вечер, - многозначительно заметил он. - Надо успеть перебраться на противоположный берег.

И пошёл, так же ровно и уверенно, как шёл до этого при свете солнца. И я шагнул за ним. Смалодушничал. Побоялся окунуться во тьму, которая с упорством голодного хищника катилась по нашим следам...

За спиной проскрипела ржавыми петлями дверь. Изрядно перепачканная стыдом память отпустила жертву из своих объятий и вернула мое сознание обратно на крыльцо трактира.

Грудь вздымалась так, словно мне вновь пришлось убегать от «прилива» по лесному бездорожью. А душу царапали угрызения совести. Я не знал, как простить себе отказ от поисков Вики.

И пусть доводы Прохора нерушимы, и я действительно не обладаю необходимыми навыками ориентирования на местности. А во тьме, да ещё и порожденной Пределами, мне точно не отыскать никого и ничего кроме приключений на свою пятую точку. Кратких и беспощадных, если верить словам все того же Прохора. Пусть! Совести плевать на доводы рассудка. Она либо есть и точит твоё нутро, либо её попросту нет.

Прежде, чем я обернулся, тёплая ладошка накрыла мои губы.

- Тихо, это я. Ни о чем не волнуйся, - шепнул на ухо незнакомый голос.

Голос продолжал журчать убаюкивающей мелодией ручья, но я с трудом понимал смысл сказанного. Слова путались, теряя своё изначальное значение, постепенно сливаясь с прочими звуками в единый гул. Тело теряло пространственные ориентиры, будто весь выпитый за мою первую жизнь алкоголь разом ударил по вестибулярному аппарату.

Собрав остатки воли в кулак, я все же попытался посмотреть назад и опознать говорившего. Попытка закончилась неудачей.

Недоумение качнулось на волнах беспорядочных эмоций и мирно застыло утлым суденышком, наткнувшись на отмель безразличия. Лишь беспокойные волны продолжали плескаться у бортов словно живые, раскачивая меня в такт с бессвязным бормотанием у самого уха.

Ладошка исчезла с моего лица. Она осталась там, на крыльце, ей нечего делать здесь среди бескрайних волн. Это плавание только моё. И все остальное совершенно не важно. Ведь я мечтал об этом всегда.

Шум волн нарастал, поглощая прочие звуки, но голос продолжал звучать на самой грани слышимости. Обволакивал волю тёплым одеялом бессилия. «Все хорошо, - шептал он, - ничего не бойся».

И страх уходил вместе с опорой из-под слабеющих ног. Глаза закрывались, дыхание сливалось с ритмом бьющейся о борта стихии. А в сознании вдруг вспыхнул образ, той единственной, чьи глаза мне когда-то казались звездами. Теплыми и живыми, несмотря на космические мрак и холод, которые окружают любую звезду, даже самую родную. Но сейчас в этих глазах плескалось беспокойство, а рот открывался так, словно она старалась перекричать убаюкивающий меня шум. К моему глубокому разочарованию, ни звуку не удалось просочиться сквозь окутавшую меня завесу, а по губам я сумел прочесть лишь одно слово — идиот!

Время — та самая беспощадная субстанция, которая минутами ранее не ведала в моем понимании никакого противостояния. Сейчас перестала существовать вовсе.

- Пределы серые и безликие, - произнес за спиной знакомый мужской голос, - как и некоторые их обитатели…

На этот раз мне все-таки удалось обернуться. Хотелось орать Прохору о том, как я рад, что он наконец-то соизволил явиться. Что со мной творится какая-то чертовщина. Да, что там, я готов был повиснуть на его бычьей шее словно трепетная девица в ожидании спасения. Но вместо этого ощутил лишь напряжение и злость. Моя сущность кричала и вибрировала каждой клеточкой застывшего перед броском тела о том, что Прохор — враг, опасный и непредсказуемый.

Здоровяк, словно не замечал накала бушующих во мне страстей. Постучал трубкой об опору. Пепел осыпался на поверхность крыльца.

- Пределы полны загадочного, - продолжал он, - набивая трубку новой порцией табака.

Я не понимал, что происходит. За все время нашего путешествия Прохор не сказал мне и половины из того количества слов, которые произнес сегодня. Но даже сегодня он не был склонен к лирическим отступлениям. По крайней мере, до этого момента.

- Хорошо известный в народе «hypericum perforatum», - продолжил здоровяк поражать меня своей невозмутимостью, - или попросту «зверобой», на самом деле, для зверья не так безвреден, как принято считать.

Он приоткрыл дверь, повернувшись ко мне спиной. И потребовал:

- Огня дай!

Чья-то рука поднесла к дверному проему зажженную свечу. И я прыгнул!

Ноги с лёгкостью толкнули тело вперёд и вверх. Растопыренные пальцы удлинились, выпуская тонкие острые когти. Брызнула кровью нижняя губа. Собственные клыки проткнули кожу, словно иглы тонкий латекс детского воздушного шара. Ещё секунда и эти клыки вонзятся во взъерошенный загривок Прохора, а острые когти порвут беззащитное горло… Гнев, жажда, триумф слились в яростном рычании зверя.

За мгновение до того, как когти пронзили плоть жертвы, Прохор обернулся. Пламя свечи отразилось в его черных глазах. Губы слегка дрогнули, словно слова в последний момент раздумали покидать горло. И причиной тому был далеко не страх. Здоровяк меня не боялся, он меня ждал.

Облако едкого дыма обожгло слизистую оболочку глаз, проникло в ноздри и горло, сжигая их и разрывая бронхи в безудержном кашле. Кулак громилы врезался в грудь, сминая рёбра. Кости треснули, выстрелив осколками по внутренностям, словно шрапнелью. Остро заточенный мундштук курительной трубки вонзился в глаз, разорвав голову на тысячу осколков боли. Я взвыл, поражаясь тому, на что способен мой собственный голос.

- Метров десять, не больше. Давай хлопцы по-шустрому, а то не откачаем.

Слова Прохора были последним, что удалось расслышать сквозь раздирающую меня на части боль. Сознание сжалилось надо мной и погасло.

Часть 2. Глава 4

Перевертыша здоровяк почувствовал в разгар вчерашнего застолья задолго до того, как решил ловить его на живца. Не все из стражей обладали подобным чутьем, а те кто был все же наделен полезным умением, Прохору и в подметки не годились. Так что, никто из собравшихся за столом бойцов не способен был ощутить присутствие твари в трактире. Лишь смутное беспокойство.

Многое приходилось додумывать самому, ибо здоровяк не трудился расшифровывать очевидные в его понимании детали. Так и «приливы» согласно тому, что удалось разобрать, являются процессом поступательного расширения Пределов. «Более, чем тремя десятками волн входят Пределы в новый мир и застывают зыбкой границей, разделяя привычное и пришлое», - так охарактеризовал Прохор это загадочное явление. Словно из энциклопедии кусок текста вырвал и понимай, как хочешь. Спустя какое-то время и несколько могучих затяжек табачным дымом, добавил, что карьеры накрыло третьей волной.

После того, как отшумят «приливы», картина местности, по его словам, приобретала некую стабильность. Такое случалось и раньше, в других местах. Порой на несколько дней, иногда на годы. Чем вызвана эта дифференциация Прохор объяснять не стал. То ли сам не знал, то ли, по своему обыкновению, посчитал лишним. А я и не спрашивал. Толку ловить в несущемся на тебя водопаде отдельную каплю? Не захлебнуться бы в нахлынувшем информационном потоке с концами. Но, несмотря на внушительные объемы, откровенно говоря, паршиво изложенной здоровяком информации, кое-что все же понять удалось.

Какие-то миры впоследствии объединяются, стирая между собой грань Пределов навсегда. Прочие навеки остаются, разделены границей, не присущей никому из них. Границей со своими пограничниками — Стражей Серых Пределов. Не обошлось и без аутсайдеров среди оккупированных миров. От некоторых из них удача отворачивалась окончательно, и они навсегда исчезали, поглощенные Пределами.

- Кто его знает, - ответил здоровяк, когда я попытался уточнить, какая судьба ожидает мир, в котором меня угораздило переродиться. - Впрочем, кто-то из богов наверняка знает. Но вот, захотят ли поведать? Боги всегда утаивали от смертных слишком много.

- Боги? - не удержался я.

Прохор лишь улыбнулся.

- Представь себе, что существует великое множество миров. Какие-то были созданы конкретными создателями, другие — целыми пантеонами божественных существ. Третьи… - Прохор на секунду задумался. - В твоём мире существовало понятие параллельных вселенных?

- В моем? А разве ты…

- Как знать? - Развел руками здоровяк, - человеческие миры могут быть очень похожи. В большинстве своём даже идентичны континентами, странами, народностями... Практически в каждом из них вполне может существовать страна, которая в преимущественном множестве своих вариаций, так или иначе, пережила революцию 1917 года. Необязательно в каждой из этих вариаций, она могла завершиться победой пролетариата. Уверен, что в большинстве миров свирепствовала Вторая Мировая война, ибо эта дрянь столько людей погубила, что масштабные проколы в ментальной матрице мироздания были неизбежны. Кстати, вполне возможно, что не везде она закончилась падением Третьего Рейха.

- Человеческие миры? Матрица мироздания?

- Да, человеческие. Ибо есть ещё и другие. Повторюсь, перевертыши сами по себе безликие и слабые. Мы неоднократно сталкиваемся с ними. Мне доводилось наблюдать, как смертельно раненый «местный» попал под влияние одного из таких выходцев пограничья. Возможно там, на самой границе, они способны на большее. Но здесь их удел только раненые и беспомощные. И уж поверь мне, эти раненые проживут столько, сколько этой твари потребуется для завершения обращения.

- Раненые и беспомощные… - непроизвольно повторил я, - погоди, то есть, по-твоему, она…

- Нет, не думаю. На днях она спрашивала меня о том, сможет ли уйти. И услышала в ответ горькую правду. Но, как мне показалось, она с легкостью распрощалась со своим прошлым.

Бедная девушка. Я почему-то не разделял убежденности Прохора. Тем более, что перевертышам полумертвая жертва в результате неудачного самоубийства весьма подходит. Страх перед ее дальнейшей судьбой мог послужить тем самым катализатором, который запустил обратный отсчет. Не каждый способен смириться с ее превратностями.

- Как ты думаешь, откуда, по-твоему, тварь, которая чуть не схарчила твой образ?

- Я…

- Так вот слушай. Перевертыши обладают своего рода мимикрией. Они способны принять образ любого живого существа. Не сразу конечно. Требуется какое-то время на преобразование. Например, за те трое суток, что я отсутствовал на заставе, был всего один «прилив». Мы с тобой от него как раз и уносили ноги, - подмигнул мне здоровяк.

Помолчал, пуская кольца дыма в окно.

- Одна из тварей вышла к заставе. Тут ей и попалась служанка. Но, Прохор ткнул указательным пальцем в потолок, - во-первых, повреждения на теле девушки мало напоминают попытку суицида. Разве что она для этого дела отыскала какого-нибудь медведя мутанта. А это, уж простите, никак не возможно, потому что животные чувствуют приливы заранее, да и вообще не задерживаются на территории пределов дольше четырех дней.

Я не перебивал здоровяка. Хотя в мыслях и крутилось несколько безапелляционных идей. Например, почему бы медведю не впасть в безумие от происходящего вокруг дурдома и не атаковать случайно повстречавшуюся служанку. Или почему мы оставляем без внимания возможное бешенство? А еще я размышлял о том, что, скорее всего, ошибся накануне, предполагая, будто обитатели леса просыпались с наступлением вечера. По-видимому, они уносили свои лапы, крылья и хвосты, как можно дальше от надвигающегося «прилива». Так же как и мы уносили свои.

- Судя по трупным пятнам, смерть наступила не позднее прошлой ночи, - не унимался в своих рассуждениях здоровяк. - Не патологоанатом, точнее не скажу. К тому времени от прилива прошли считанные часы. А значит, тварь была сильна. Успела выйти к заставе, захватить служанку, полностью преобразоваться и покончить с источником.

- Что?

Прохор усмехнулся.

- Вникай, времени в обрез. - Развел он руками. - Скорее всего, тварь, которую я продырявил на крыльце — это образ предыдущей жертвы перевертыша.

Ничего себе жертва, я зябко передернул плечами, припоминая арсенал клыков и когтей, которыми она обладала.

- Вот она, как раз, думаю и досталась перевертышу в беспомощном состоянии. Иначе просто не представляю, как он с этим порождением… - Прохор вдруг умолк, - ладно не будем спешить с выводами. Именно эта тварь, если судить по следам зубов и когтей, атаковала девушку.

Я больше не спорил с доводами здоровяка даже мысленно. И вникал в суть новых для себя реалий так, как никогда ранее этого не делал, все больше погружаясь в непонятное мироустройство с его разнообразными обитателями. В то мироустройство, о котором знал Прохор. Или же то, о котором он пожелал рассказать. Я вновь позволил себе оставить место для сомнений.

- Один учёный как-то заявил, что провёл десять тысяч опытов, прежде чем добился желаемого результата. Он утверждал, что таким образом выяснил девять тысяч девятьсот девяносто девять позиций, при которых изобретение не работает. И в итоге нашел всего лишь одну, - при которой работает.

Я промолчал. История Томаса Эдисона была достаточно хорошо известна в моем мире. Впрочем, Прохор мог говорить и о ком-нибудь другом, кому в другой реальности удалось справиться с не менее трудоемким процессом.

- Имя изобретателя неважно в данном случае, - подтвердил мои мысли здоровяк, - важно совершенно другое. Что если, не было в этом мире никакой изначально запланированной возможности для создания подобного устройства? Что если, он перепрограммировал саму реальность? Что если, изначально планета, на которой я родился, не была никакой планетой? - Прохор громыхнул о подоконник своим кулачищем, - что если, это был огрызок суши на трёх элефантах, которых несла на своей спине гигантская черепаха? Или…

- Или на трёх китах, - решил поучаствовать я в рассуждениях Прохора.

- Именно! - Кивнул здоровяк. - И лишь только Колумб со своими поисками пути в Индию…

- Превратил землю в шар, - я всплеснул руками. - Хотя, секундочку, не с моей памятью спорить, но, вроде как, пальма первенства кругосветного плавания принадлежит Магеллану.

- Да неважно кто, - громыхнул баритон громилы, - факт изменений на лицо.

Я пожал плечами. Идея наверняка не новая, даже если мы действительно из разных миров и мне ничего о ней не было известно. В моем мире она кому-нибудь в голову да приходила.

- Но это так, - Прохор взъерошил копну волос на затылке, - рассуждения и не более. Подумать на досуге полезно. Ты, главное, в суть того, что уже сложилось, вникай, - подмигнул он мне.

И я искренне постарался усвоить все, что здоровяк посчитал нужным, мне поведать. Множество миров, лишь часть из которых принадлежат людям. Некоторые из них связаны Пределами. Некоторые теми же Пределами поглощены. Из каких-то Пределы ушли, завершив своё чёрное дело, в каких-то остались навсегда. Какие-то из миров, благодаря Пределам стали одним целым. Прочие по-прежнему мнят себя единственным творением всемогущего создателя. Этим повезло, Пределы до них ещё не добрались. Что ждало мой новый мир, пока было совершенно не понятно. Пределы вошли в него и это единственное, о чем можно было судить наверняка.

- Но может это какое-то обновление? Это же Вирт. Среда, созданная человеком, а не богами, - попытался я протестовать.

- Вот скажи мне человек, в твоём мире люди рыли ямы руками или использовали лопаты, экскаваторы, прас тебя побери? С чего ты взял, что какой-нибудь двуногий, считающий себя венцом творения, не может быть орудием, всего лишь той самой лопатой, роющей в умелых божественных руках, котлован под фундамент будущего мира? Что людям вообще известно о богах, кроме того, что те захотели поведать им сами? Или того, что выдумали жалкие людишки, теряя страх и почтение перед божественным гневом?

В какой-то из моментов мне безумно захотелось, чтобы мерещившийся на внутреннем сервере белый дерматин оказался правдой. Пройдет еще секунда и в палату вломится бригада санитаров. Наденут на меня смирительную рубашку, впрыснут коктейль лекарственных препаратов. И тиски, сдавливающие мой мозг, наконец-то падут и рассыплются прахом, порожденных болезнью фантазий. Но санитары не объявились даже после того, как Прохор ушел, громко хлопнув дверью. Надежды на сумасшествие не оправдались. По крайней мере, на этот раз.

Часть 2. Глава 5

- Здесь он и девица здесь. - Первое, что я отчетливо разобрал, очнувшись после схватки со здоровяком.

- Мертва, - донеслось со стороны.

- Этот жив ещё, - уверенно произнес надо мной мужской голос, - флягу дайте.

Горлышко прикоснулось ко рту, раздвигая губы. Чья-то ладонь приподняла голову.

- Пей!

Жидкость обожгла язык и нёбо, хлынула в горло. Кадык отчаянно дернулся, проталкивая жгучее пойло дальше.

- Что… - с трудом прохрипел я, лишь угроза захлебнуться отступила вместе с емкостью в чьих-то чересчур заботливых руках.

- Забираем обоих, - прогремел поблизости хорошо знакомый баритон.

Голос Прохора немного унял беспокойство. Здоровяк здесь, с ним не пропаду. Хотя, как не пропаду? Он же меня и вырубил! Глаз?! Рука потянулась к глазнице, а внутренности скрутило ужасом. Вот сейчас, нащупаю что-то липкое, скользкое и пустое…

- Да, не дергайся ты. Цел твой глаз.

Интонации в голосе громилы сквозили иронией.

- Перевертыши не убивают свои жертвы сразу. Пока память и сознание качают, не тронут, даже кормить будут.

Прохор конечно мужчина авторитетный. Но я все же ощупал глазницу, ни капли не смутившись того, что хорошо вижу обоими глазами. А это скорее всего было бы затруднительно после знакомства с острием мундштука проклятой трубки. Провел языком по губам, в поисках проколов от клыков — ни следа. И в заключение, взглянул на собственные пальцы. Ногти как ногти, разве что грязные и не стрижены. Лишь на груди ныли глубокие царапины, словно по ней провели когтями, которые, как мне привиделось, выросли именно у меня.

- Перевертыши? - Спросил, а сам подумал о том, что не какие-то мифические твари ломали мне ребра и дырявили глаз.

- Долгий это разговор, - отмахнулся здоровяк, - с утра поговорим. Ты сейчас так и так спать будешь. Он тебя изрядно вылакал. А теперь пей! Настойка поможет вывести заразу, которая попала в твою кровь через рану.

Я сделал еще один глоток и откинулся на траву. Будто последние силы на осмотр неподтвержденных повреждений израсходовал. Глаза вновь затянуло пеленой, а голоса увязли в густом киселе.

- Ты мне должен все…- прошептал я откуда-то из далека даже для самого себя.

- Все — это слишком много, - едва слышно проворчал в ответ громила. - Отдыхай, утром погутарим.

А затем, в мою жизнь вновь вернулась тьма.

Он пришёл ко мне, как и обещал, рано утром. Сел на обитый металлом сундук, достал трубку. Будто специально показал, как скручивается с мундштука загубник, обнажая острое жало.

- Это кость праса. Зверь такой. Ему Пределы, что дом родной.

Постучал трубкой о подоконник, выбивая пепел.

- Прас для тварей Пределов опасен, - продолжил, снимая кисет с ремня. - Что да как, не знаю, но мечом пришлось бы перевертыша на салат кромсать, а вот прасовой костью и одной дыры в глазу хватило.

То ли от слабости, то ли от непонимания, но я молчал и с вопросами не лез.

Прохор раскурил трубку, выдохнул облако дыма. Понаблюдал, как я сморщился от едкого запаха и, не дождавшись прочих проявлений недовольства, утвердительно кивнул и распахнул шире окно.

- Привыкаешь к этой дряни, - показал глазами на трубку, - раньше только по делу курил.

Облокотившись на подоконник, он продолжил дымить, неторопливо раскладывая передо мной пасьянс из невероятных фактов.

Часть 2. Глава 6

Посеревшая от пыли ткань с трудом сдерживала напор полуденного солнца. Солнечные лучи серебрили тонкие нити паутины, просачивались сквозь щели между неплотно задернутыми занавесками. Пятна света, словно всамделишные зайцы, резвились по стенам и потолку в унисон с порывами ветра, что раскачивал распахнутую оконную створку.

С улицы доносился человеческий гомон и рёв домашней скотины. Порой, чей-то резкий смех непредсказуемой дробью разрывал завесу претендующего на привычность шума и так же мгновенно умолкал. Казалось, что жизнь в деревне бьет ключом, но, на самом деле, жизни здесь почти не осталось.

Пределы, а точнее Серые Пределы, - это все они виноваты в том, что деревня опустела. Стражи пришли в нее накануне первой волны. Они предупредили о том, что грядёт. И многие прислушались и ушли. Но не все и не сразу.

Деревенька была не простая — порубежная. За два карьера, на которых добывали железную руду и драгоценные камни, дрались с соседним княжеством, не скупясь на пролитую кровь и откровенную подлость. Но давно. Лишь опоясывающий селение частокол заточенных у вершин брёвен да частично засыпанный ров напоминали о былых приграничных распрях.

В наследство от неспокойного времени деревне достался гарнизон в сотню стрельцов во главе с сотником. И для охраны границ, и для конвоя тех же каторжан, которые, во имя искупления вины, трудились в карьерах на благо княжеской казны.

Сотник Прохору верить не захотел. Виданное ли дело, покинуть карьеры. Да за подобное самоуправство князь семь шкур с него с живого спустит. За добровольную сдачу деревни неизвестному противнику «холодной» не отделаешься. Княжеский палач даже водицы чистой для плахи не пожалеет под такую-то родовитую шею. Омоет со всей тщательностью и простынкой чистой застелет для последнего комфорта.

Потому-то сотник и не стал разбираться шутник, шпион или умалишенный к нему пожаловал. Выслушал, хмыкнул и велел гнать из деревни и никогда назад не пускать.

Стрельцы и так бы возможность поразвлечься над посторонним человеком не упустили, а тут приказ начальства. Сам бог велел. В итоге — три сломанных руки, одни смятые ребра и разъяренный гарнизон поднят по тревоге.

Мирное время не пощадило ни расторопность, ни боевой дух пограничного гарнизона. Пока погоню снаряжали, Прохор уже далеко от деревеньки утопал. Что меня нисколько не удивило. Насмотрелся накануне, как этот громила резво по лесу скачет в кромешной темноте, в которой ни то, что тропы, собственных ног не разглядеть.

Догнали стрельцы нарушителя у самой кромки леса, что как раз по нынешней границе между княжествами раскинулся. Догнать то догнали, но из лесу вышло еще две дюжины подобных Прохору бородатых мужиков. И стрельцам досталось. Не помогли им ни мушкеты, ни преимущество верховых на открытой местности.

Но Стража Серых Пределов не ватага разбойничья и, без лишней на то необходимости, кровь человеческую проливать не приучена. Два десятка молодых горячих, но основательно помятых парней вернулись в деревню. Как оказалось, ненадолго.

Колокольня известила звоном, что у карьеров замечены сигнальные огни. Не успевшие остыть после схватки с таинственными бородачами, стрельцы выдвинулись к злополучным карьерам. Там они вместе с двумя сотнями каторжан и конвойными тремя десятками своих сослуживцев в итоге и сгинули. Бесследно.

Пока Прохор рассказывал о том, как взбунтовалась оставшаяся полусотня, когда на следующий день не обнаружила в карьерах даже брошенной кирки, ни то, что своих побратимов. Я думал лишь о том, что за ерунда вообще творится. Антон утверждал, что в результате переноса мы попадем на один из трех серверов славянского сектора Среды-пенсионерки. «Никаких потрясений, - обещал программист, - тихое мирное место». И судя по тому, что здешними землями правят из Града, я попал по адресу. Вот только, где Вика и какого чёрта в этом «тихом и мирном месте» происходит?

Времени, по словам Прохора у меня оставалось немного. Сутки уже прошли с того момента, как одна из тварей Пределов чуть не лишила меня жизни. И сутки, как минимум, нужны, чтобы покинуть зону влияния Пределов. А в запасе лишь день, да ночь, из четырех отпущенных Пределами на ознакомительную экскурсию. Если больше, то можно никуда не торопиться. Далеко и надолго мне после такого гостеприимства уже от них не убежать.

Час назад Прохор принес мне перекусить и дал время на сборы. Здоровяк не хотел рисковать. По каким-то причинам он не желал мне своей участи и торопился вывести к границе. Я не спорил, если Вики здесь нет, то и мне оставаться незачем.

Дверь приоткрылась. В проем заглянула бородатая физиономия одного из стражей.

- Прохор велел передать, что ждёт внизу.

Вот уж поистине не так длинна, оказалась экскурсия, как незабываемы от нее впечатления.

- Кое-что должно оставаться в прошлом, - сказал мне здоровяк, когда деревня скрылась из виду.

- О чем ты?

- Тебя гнетет груз переживаний о минувшем. Ты должен от него избавиться!

- Знаешь, как говорят: кто забывает уроки истории, обречен на их повторение, - попытался отшутиться я, чужой фразой вдруг вынырнувшей из темных глубин памяти.

- Забыть ты не сможешь, да и не надо. Просто отпусти.

- Прохор о чем ты? - Повторил я, останавливаясь.

Страж медленно обернулся в мою сторону, слегка наклонил голову к плечу.

- Ну, хорошо. Слышал когда-нибудь о такой нелепости, будто любовь делает сильных людей слабыми, а слабых - сильными?

Признаться, я растерялся.

- Если ты о моей спутнице…

- Нет, - перебил меня громила, - не о ней. Я говорю о той, которая осталась далеко позади, но по-прежнему терзает твое сердце.

Я сжал зубы. Перекушенный стебель травинки вывалился из рта.

- Прохор, какое тебе дело…

- Согласен, не моё дело, - вновь не стал дожидаться окончания моей реплики страж. - Вот только ты фонишь на всю полусферу своей грустью и печалью. Ты, как свежая ветчина для тех же перевертышей, а может и кого похуже. Запомни! Здоровая любовь делает людей только сильными, больная — только слабыми. Думаешь, почему перевертыши не выбирают стражей для своих метаморфоз?

- Почему?

- Потому что наше сознание закрыто, мы не читаемся!

- А служанка?

- Она из местных, ногу сломала. Не смогла бы вовремя уйти, а вот ее любимый ушел. Она сама его отослала... По крайней мере, думает, что сама. Не погибать же вдвоём. - Неприкрытый сарказм сквозил в словах здоровяка.

- Он бросил ее?

- Бросил, конечно. Она уже не смогла бы покинуть Пределы. Полусфера — это все что осталось ей от целого мира. Или всего множества миров. А он никогда не вернётся за ней.

- Полусфера?

Прохор досадливо сморщился, словно сказал что-то лишнее.

- Позади граница, а вперёд и в стороны на день пути территория Пределов — полусфера.

- Почему он не сможет вернуться за ней?

- Пределы — это тебе не проходной двор. Чтобы войти в них, необходима цель, - страж ткнул пальцем вверх. - И не просто цель, а всем целям цель. Покинуть Пределы без каких-либо дополнительных условий можно во время «прилива», но соваться сюда в это же время я бы не советовал. С высокой долей вероятности сотрет к чертовой матери, словно никогда и не было.

От интонаций, с которыми он произнёс последнюю фразу, веяло обреченностью, словно ему довелось уже испытать подобные последствия на собственной шкуре. Может кто из близких пострадал? Я зябко передернул плечами.

- Ты же сам говоришь, что любит, что любили…- попытался я в свою очередь перебить здоровяка. - Разве любовь и встреча с любимой...

- Ха! Запомни - любовь не ищет для себя оправданий и рациональности. А если ищет, то это уже не она. Возможно, привязанность, может быть какая-нибудь меркантильная гадость, но точно не любовь. Это один из тех моментов, когда принцип все или ничего оправдывает себя целиком и полностью. Любящий мужчина её бы тут не оставил.

Последними словами он словно поставил жирную точку в этом разговоре. Прекратил терзать мои глаза своим внимательным взглядом и продолжил путь. Больше мы к этой теме не возвращались. Зато много говорили о самих порождениях Пределов. Здоровяк рассказывал о перевертышах, уверенно пробираясь через лес. Я семенил следом, стараясь не пропустить ничего из его откровений и не свернуть при этом шею.

Безликие, так порой отзывался о них Прохор, способны были принять образ любого человека или животного. Повадки, мимика, жесты, накопленный донором жизненный опыт… Уроженец пограничья копировал все и становился неотличим от оригинала. Преобразование внешнего вида было лишь малой частью процессов и не самой затратной с позиции расхода времени и энергии. Покончив с общим внешним сходством, тварь устанавливала ментальный контакт с жертвой и принималась за откачку матрицы сознания. Наглядно демонстрируя своим подходом достоверность того факта, что ничто в нашей жизни не проходит бесследно. Каждый крохотный шрам, малейшая характерная складка губ, едва заметная трещинка морщины на лице — это детали, характеризующие наш образ не только внешне. Они влияют на характер, походку, манеру поведения. Они влияют на все. Поскольку они и есть результат нашей жизни. Совокупность этих мельчайших подробностей, своего рода карта наших поступков, - и есть мы.

Завершив первичную метаморфозу в течение нескольких минут, атаковавший меня перевертыш, установил ментальную связь и… И тут появился Прохор. Ловушка сработала.

Кого же ещё могла выбрать тварь, дабы замести следы? Как ни того, кто появился на заставе впервые. Кто мало знаком окружающим. Перемены в поведении, которого будут менее всего заметны, пока закачка матрицы сознания не завершена.

Разыгранное за столом представление, как минимум должно было смутить и заставить сомневаться фальшивую служанку. Безупречная имитация опьянения, позволяла ей надеяться, что Прохор не обратил внимания на последствия попадания настойки на кожу девушки. Но это сейчас, когда хмель вытеснил из разума рациональность мышления. Утром страж проснётся с трезвой головой, вспомнит реакцию девушки на крохотную каплю, в состав которой входит тот самый «зверобой», и не поленится подтвердить свои подозрения. Завтра что-то менять будет уже поздно. И тварь решила действовать уже сейчас. Тем более, что я «совершенно случайно» оказался на крыльце трактира в полнейшем одиночестве. Перевертыш спешил и не учёл слишком большое количество сопутствующих ситуации факторов, среди которых основное место занимал здоровяк со своим шестым чувством.

Звуковые колебания, которые издают безликие во время охоты, парализуют волю жертвы и могут вызывать галлюцинации. Что ж в моем случае освоение этой информации пошло по обратному пути: от практики к теории. Предыдущую жертву, ту самую служанку, тварь убила заранее, лишь только завершила преображение в нее. Но служанка никогда не покидала деревню и не обладала необходимым для побега запасом знаний. Это задержало перевертыша на заставе. Тварь торопливо сменила облик и установила ментальный контакт с новой жертвой. Я к тому времени уже восторженно бороздил галлюциногенные волны на не более реальной шлюпке. Будь это не спланированная Прохором западня, а самая обычная охота… Об этом думать не хотелось.

Пока перевертыш «качает» жертву, он пропускает через неё и обратный поток информации, который воспринимает сам. Жертва видит, слышит, ощущает, обоняет и пробует на вкус все, с чем взаимодействует тварь. Безликое существо действует, познавая мир, а жертва ощущает мир так, словно взаимодействует с ним сама. Это позволяет перевертышу, получать информацию не только считывая долгоиграющие чувства, но и фиксируя малейшие оттенки эмоций. Даже те, которые сознание, когда-то блокировало благодаря воспитанию или страху. Комплексы, сомнения, запреты — все это уходило на задний план, отступая перед стремлением твари познать донора в мельчайших подробностях.

Закон сохранения массы не позволяет обитателям границы перевоплощаться во что-то более крупное или мелкое, чем они сами. Все-таки объект метаморфозы должен соответствовать комплекции перевертыша. Помимо этого, порождения Серых Пределов были цельными организмами, не способными принять образ восьмой казни египетской. Пределы, чем бы они ни были, не стремились к расширению территорий с помощью нашествия кровожадной саранчи. Попытки перевертышей покинуть приграничную зону носили скорее субъективный корыстный характер, чем свидетельствовали о скоординированной экспансии. В противном случае все ухищрения Стражи Пределов оказались бы напрасны. Тут и хваленая чуйка Прохора не справилась.

Стараясь не упустить ничего важного из откровений здоровяка, я прозевал момент, когда наше совместное путешествие подошло к концу. Прохор вдруг замер, покрутил башкой и вздохнул.

- Дальше сам пойдешь, вон за тот пригорок и топай. Сразу за ним дорога будет, ткнул он рукой, указывая направление.

Для расставания здоровяк выбрал весьма символичное место у самой кромки леса. Впрочем, на ней все сходство с местом нашей встречи и заканчивалось. За частоколом деревьев раскинулось бескрайнее поле. Огромный холм хорошо просматривался на фоне волнующейся под порывами ветра травы. Ничего себе пригорок. До темноты точно не заблужусь.

- А про дорогу откуда?

- Чую, - пожал плечами громила.

Неловкость все же раскинула свои крылья над нашим странным союзом. Пусть и по обоюдному согласию временным.

- Ну, бывай и спасибо за все,- протянул я руку своему невольному гиду.

- Удачи, - моя кисть утонула в лапище Прохора, - а это тебе.

На второй ладони стража без труда уместились деревянная трубка и небольшой кисет.

- Трубка обычная, вырезал на досуге. Ну, а табачок тот самый. Для знакомства полезен, - подмигнул мне здоровяк.

Я не заставил себя упрашивать. Одного неудачного знакомства с порождением Пределов хватило за глаза. Закинул подарки в мешок и шагнул на встречу… Хм, для начала навстречу холму и дороге за ним, а дальше как-нибудь да сложится. Только бы отыскать Викторию.

Часть 2. Глава 7

До холма я добрался без происшествий. Вблизи возвышенность оказалась еще крупнее, чем показалось сразу. Не теряя времени, я обогнул ее, не поднимаясь на склоны, и вышел к дороге.

Что ж, ещё один плюсик в карму стража — он опять оказался прав. Наезженная колея вынырнула из леса у самого подножия холма и вновь исчезала среди деревьев спустя несколько метров. Это вселяло уверенность в слова Прохора о моей спутнице. Я все больше убеждался в том, что Вики действительно не было на территории Пределов. Иначе здоровяк бы её почувствовал.

Солнце клонилось к горизонту, кутая окружающий мир в покрывало теней. Темнота вряд ли могла помешать мне, двигаться вдоль дороги, но путешествие к холму все-таки давало о себе знать. Ноги налились свинцовой тяжестью, слегка ныла поясница, а внутренности терзал разъяренный голод.

Глядя на Прохора, трудно судить о здешних реалиях. Здоровяк воистину неутомим. Посмотришь на такого и поверишь в то, что окружающий мир, как и положено игровому, виртуален вплоть до последней молекулы. И цифровой аватар моего проводника не способен ощутить усталость по определению. Поверить же в версию самого Прохора о вторжении Серых Пределов с последующей метаморфозой окружающей реальности в нечто совершенно новое, - по моему личному убеждению было гораздо сложней.

Наскоро перекусив вяленым мясом и все ещё свежим хлебом, запил не хитрый ужин водой. Не удержался, хлебнул из заветной фляги глоток настойки. То ли для храбрости, то ли ради избавления от навязчивых мыслей.

Приближалась первая самостоятельная ночевка в новом, совершенно незнакомом мире. Хотелось верить, что алкоголю удастся вытравить из моего сознания переживания и прочие бесполезные терзания. Утро вечера, как известно, мудренее. И я не хотел тратить ночь на споры с этой аксиомой из детских сказок. Закутался в одеяло и мгновенно провалился в глубокий сон.

Спасибо усталости, а может и целебным действиям настойки, но спалось спокойно. По сезону теплая ночь баюкала шелестом древесной листвы и дарила приятные сны. Балахон, как и во все предыдущие ночи, в новом мире своим присутствием не беспокоил. Зато снились глаза, все те же, родные. Светло-серая, почти голубая радужная оболочка в обрамлении длинных пушистых ресниц. Довольный прищур сменяли удивление, беспокойство и даже разочарование. Глаза темнели, наливаясь тяжестью осуждения, и светлели от искренней радости. И я светлел душой вместе с ними. К сожалению, сон растаял, лишь только в него проникли посторонние звуки.

Голоса и бряцание сбруи разбудили меня ближе к полудню. Высокая трава и густой кустарник скрывали моё лежбище от посторонних глаз. Начищенные до блеска пластинчатые нагрудники сверкали на солнце. Всхрапывали кони. Скрипели колеса, и звенел металл. Какое-то время я даже не дышал, затаившись у самой земли. За четверкой авангарда потянулись телеги. Одна, две, три… Снова пара всадников. Опять телеги… Приблизительно в центре каравана путешествовала пятерка наездников, отличавшаяся от прочих воинов.

Посредине ехали двое верховых в кольчугах. Темное матовое плетение металла, в районе сердца украшал блеск рыжей виноградной лозы, обвивающей лезвие меча на фоне каплеобразного щита. На плечах покоились в безветрии малиновые плащи. Чуть позади сёдел приторочены налучи и тулы со стрелами. У левого бедра в такт поступи животных, колебались ножны. Самые обычные на вид — кожа и дерево. В эфесах клинков тоже отсутствовали какие-либо украшения. «Хорошее оружие оно не глаз радовать должно, а руку», - вспомнил я слова Прохора в оружейной комнате. По-видимому, эти двое были солидарны со здоровяком.

Еще существенней от остальных отличалась тройка сопровождающих всадников. Они расположились треугольником вокруг центральной парочки, с вершиной в сторону арьергарда. Кожаный доспех и наручи. Черные шаровары, столь же чёрные рукава рубах выглядывали из-под нагрудников. На ремнях россыпь рукоятей метательных ножей и по длинному кинжалу с обеих сторон. Слева у передней луки седла из деревянного футляра выглядывают изгибы верхнего плеча лука и оперение стрел. Сами футляры украшают пластины рыжего металла с гравировкой. Луки этой троицы были гораздо меньше, чем у центральной парочки, но расположение наталкивало на мысли о стрельбе верхом. Бросалось в глаза и отсутствие стремян. Снабженные валиками по сторонам, седла, позволяли всадникам приподниматься над крупом ездовых животных без использования ножных упоров. Что они периодически и делали, изучая раскинувшуюся за холмом степь. Замыкали караван еще пятеро верховых. Единственным отличием от авангарда, которое мне удалось рассмотреть, были каплевидные щиты, заброшенные за спину в походной манере.

Вслед за арьергардом каравана вновь потянулись телеги. Этих было немного, и выглядели они скоромнее, чем предыдущие. Правили телегами мужики, не имеющие отношения к каравану, по двое, а то и по трое. Длинные рубахи и штаны из простого некрашеного сукна да лапти не оставляли сомнений. Это жители дальних деревень подгадали поездку в город с княжеским обозом.

Одна из телег вильнула, съезжая с дороги к обочине. Возница, залихватски свистнул, ткнув пальцами в рот, и привстал на передке, вглядываясь в кусты у основания холма. За кустами притаился я. Эта его непонятная проницательность, заставила меня вжаться в землю еще сильнее. Не опасайся я наделать лишнего шума, врылся бы в неё родимую с помощью кинжала по самую макушку. Но лишенная ветра степь хранила мрачную тишину. Караван исчез за поворотом вильнувшей у холма дороги, а единственная лошадь, меланхолично жевала траву, воспользовавшись передышкой.

- Ну, ты где там?

Ни дать, ни взять ещё один обладатель завидной «чуйки» нарисовался. Видеть, не видит, но уверен, что где-то за кустами кто-то есть. Ещё мгновенье, потратив на борьбу с сомнениями, я поднялся с земли. Скрутил в валик одеяло, подхватил мешок, осмотрелся — ничего ли не забыл и двинулся знакомиться. Как не крути, а караван проследовал в нужном мне направлении. И грех отказываться, проделать этот путь, сидя на телеге. Почему-то я не сомневался, что месить дорожную пыль сапогами мне придется еще не раз. Так чего зря ноги трудить?

Возница, слеповато щурясь против солнца, долго разглядывал меня, а разглядев, схватился за поводья. Я уж было приготовился к миротворческой речи. И с трудом удержался от желания рвануть вслед за готовым к бегству транспортом. Но, спустя несколько секунд ожидания, он так и не сдвинулся с места. Наверное, убедился в том, что кусты не таят в себе других двуногих сюрпризов и поводья в руках сменила увесистая дубина.

- Не спеши путник, кто таков? Откуда и куда идёшь?

Я развёл в стороны руки, демонстрируя широту добрых намерений.

- Да путник и есть. Вот из Карьерной в Град иду. Я мирный человек и зла от меня ожидать не стоит.

Остановился в нескольких шагах от телеги, позволяя вознице рассмотреть себя получше.

- Что-то я тебя не припоминаю… Бывал я в Карьерной и не раз, но тебя не видал. Из беглых чтоль?

Я не торопился с ответом. Прохор, конечно, дал мне несколько рекомендаций о том, что и как говорить любопытным туземцам. Но прикидываться каторжанином, как раз не советовал. Слишком не измотан мой вид для человека, которому пришлось, как минимум, неделю киркой размахивать, вгрызаясь в скалистую почву. Да притом ещё и на казенных харчах. А более коротких сроков подобные наказания, по словам проводника, не предусматривали. К тому же, руки мои по своему изнеженному виду ничего тяжелее ложки, отродясь, не держали.

- Путешественник я издалека, - постарался на лице изобразить смирение.

Главное не мудрить. К внешнему виду не придерешься. Голова и морда лица выбриты наголо. Ни тебе бороды, как у какого-нибудь сиятельства, ни стрижки «под горшок» как у того же возницы. Бессословная лысина. Когда-то чёрные шаровары выцвели и алчных взглядов к себе привлекать не должны. Свободная на выпуск рубаха из простого некрашеного сукна. Пояс да сапоги с невысоким голенищем из вывернутой кожи. Все ношеное, изрядно потертое и кое-где даже штопаное. Надо признать, что Прохор предлагал и другие, менее подверженные износу и более дорогие на вид вещи, но с разумными оговорками. И я был с этими его оговорками согласен. Привлекать лишнее внимание к себе не стоит.

Исходя из тех же принципов, выбирал и оружие. Несмотря на то, что здоровяк собирал меня в путь, как родного, ни в чем, не отказывая, алчный блеск моих глаз, при виде очередной изысканной побрякушки, то и дело, натыкался на суровость его рассудительности. Спорить с доводами более опытного знатока здешних реалий, я посчитал излишним, а потому целесообразность все же внесла свой вклад в мой выбор.

Необходимости нагружать себя тяжестью смертоносных железок, если ранее в руках держать ничего подобного не приходилось, не было. Я и сам это прекрасно понимал. Но голос разума и объективность аргументов, порой, уступают обыкновенной человеческой жадности. Признаюсь, трудно было игнорировать блеск драгоценных камней в рукоятях некоторых, очень привлекательных изделий. Но стараниями здоровяка мой выбор пал на длинный кинжал. Слегка изогнутое лезвие, испещренное странным рисунком. Кажется, такой орнамент соответствует булату или дамасской стали. Попробуй-ка, вспомни, когда собственное имя с трудом в памяти откопал. Прохор же на мои вопросы привычно отмалчивался. Деревянная рукоять столь удобно легла в руку, что даже невозмутимый здоровяк удовлетворенно хмыкнул, когда я, стиснув ее, сделал несколько пробных взмахов. Правда, тут же посоветовал на людях свое мастерство не демонстрировать, а то кто-нибудь может пострадать. Секунду, другую помолчал и добавил - от смеха.

По словам Прохора, не каждый образчик человеческого творчества направленного на убийство себе подобных, способен был пережить воздействие Пределов. Те, что в прах не рассыпались и по разным причинам попадали в поле зрения стражей, но не становились их личным оружием, отправлялись в оружейную комнату заставы. Вкусы — дело наживное. Сегодня кто-то с упоением машет увенчанной шипами булавой, а завтра потянет его к полуторному мечу а-ля бастарду. Нет пределов человеческой прихоти.

Да и сами стражи не вечны. Кто-то гибнет в непредсказуемой волне «прилива». Кому-то не удаётся расправиться с очередной тварью порождённой самими Пределами. Либо же с существом, проникнувшим сквозь границу из нечеловеческого мира. А кое-кто и сам уходит в Пределы и, по слухам, становится их неотъемлемой частью.

Возница осмотрел меня внимательно, словно жениха для собственной дочери выбирал.

- Ты, путник, учти. Ежели чего, стража на расправу скора. Им кто бы ты ни был, главное княжеское имущество сберечь.

- А я ни на что и не претендую, мне бы только до Града добраться, - поспешил я успокоить крестьянина.

- Ну, коли так, то сидай. Надобно караван догонять, места тут от власти далекие и лихие. Кабы чего не случилось. - Посмотрел он на заросли. - Стало быть, вчера к дороге вышел?

- Вчера, - кивнул я, - да вот устал немного. Решил заночевать, а с утра в путь.

- Встречал, может кого?

- Нет, - мотнул я головой.

- Интересно девки пляшут… Звать-то как?

- Прохором зови, - решил я пока не сильно откровенничать.

- Ну, а меня Фёдором кличут. Давай уж грузись, и караван догонять станем.

Я обрадовано швырнул на телегу мешок и запрыгнул сам. Все-таки в этой жизни мне пока что несказанно везет. Подумал и тут же через левое плечо три раза сплюнул, да по деревянному борту постучал. Ну и пусть суеверия и ересь, лишь бы не сглазить.

- Н-о-о-о, пошла родимая! - прикрикнул на лошадку мой новый знакомец.

И телега, скрипя колесами, покатилась вслед за уходящим караваном.

Часть 2. Глава 8

Колёса скрипели с голодной яростью не ведающего смазки механизма. Нотки откровенного визга приговоренной мясником свиньи чередовались с протяжным завыванием мартовского кота. Не умолкал и возница, вещая под душераздирающий аккомпанемент, просвещал меня о трудностях здешнего быта.

То проклинал неуемные аппетиты княжеской казны, то — прыткость обнаглевших разбойников. А порой, терял чувство страха напрочь и костерил, на чем свет стоит, богиню плодородия. Но стоило, облаку наползти на солнце, негодующий тон его проклятий менялся на едва различимый ропот сожалений. Нехристь, что с него взять-то, кроме краюхи свежеиспеченного хлеба да драных лаптей.

Хлебом угостил сам, на привале. Не то, чтобы мой вид внушал опасения о скорой кончине от голода. Скорее, разделив со мной трапезу, сноровистый аграрий повысил статус наших отношений и уровень собственной безопасности. Одно дело совершенно посторонний бродяга, подобранный посреди леса. И совсем другое — человек, разделивший с тобой пищу. Без праведного гнева пантеона здешних небожителей в случае чего не обойтись. По крайней мере, в теории. Лапти же пришлось вымаливать так, словно плели их из золота, да ещё и царские руки. Но сапоги натерли ноги до кровавых мозолей, а потому выбирать не приходилось.

Разговор, впрочем, не клеился. Во-первых, трудно все время вклиниваться в бесконечный монолог болтливого землепашца. А во-вторых, чего ради вклиниваться, когда тебе от роду еще и недели нет. Чем ты сможешь порадовать ненасытного касаемо сплетен труженика полей?

Конечно, байки травить, не борщи варить. Там сыпанул загадочности, тут приправил безысходностью. Щепотку драмы, по вкусу юмора и, глядишь, наладился бы диалог. Не переборщить бы. Кто его знает, что за жертвы деревенский житель обещал богине, стремясь сменить ее гнев на милость. Как бы ни пришлось собственной кровью чужие грехи замаливать. От того я и молчал, все больше слушая, и лишь изредка поддакивал.

Несмотря, на трудности взаимопонимания, от сапог все же на время удалось избавиться. Ногам в лаптях было хорошо и уютно. Ветер гулял, среди местами рваной бересты, обдувая натертые сапогами ступни. За обувку Федор боролся до последнего. Требовал то денег, то мои сапоги на обмен, а то и обещание трое суток отработать с ним по прибытию в Град. Пообещать-то дело не хитрое, только вот пронырливый мужичонка на слово без свидетелей верить не желал. Все порывался бежать к десятнику и меня за собой тащил, мол тут уж не отверчусь. А я как-то не был особо склонен разбрасываться обещаниями, которые придётся выполнять. И глаза княжескому сборщику податей лишний раз мозолить, желанием не горел.

Одно дело прибившийся к обозу труженик села, а совсем другое — лицо облеченное властью. Такие, как правило, с качественной постановкой вопросов знакомы не только в теории. Тут неопределенным «угу» можно и не отделаться. Фёдору то моя история была до той самой редьки, которую он на базар вёз. Как и моё прошлое. Издалека, так издалека. Ему то что? Он, кроме своей деревни и торговой площади Града, с окружающим миром был знаком лишь по слухам. Вот от чего, а от свежих баек аграрий бы не отказался. Но, чем я мог порадовать? Разве что рассказать о покинутой деревне, которая, благодаря случаю, стала заставой. К сожалению, в этой истории не столько рассказывать пришлось бы, сколько умалчивать. Лишнего бы не сболтнуть. А потому, я берёг свою единственную достоверную новость до следующего привала, обдумывая ответы на встречные вопросы, которых вряд ли удастся избежать. Словно гроссмейстер, разыгрывал в уме партию с учётом вероятных ходов соперника.

Благодетель в очередной раз вернулся к бесконечному монологу о том, как удачно он выцыганил себе налоговую скидку, предложив помощь в доставке. Поглаживая свободной рукой редкую бородёнку, он хитро щурил блеклые глаза.

- А чего не доставить-то? - Спрашивал, вроде как, у меня деревенский предприниматель.

И тут же сам себе отвечал:

- Мне един хрен в город надобно. И прикупить кое-чего и остатки распродать. А тут, вроде как с охраной путешествую, аки боярин какой.

После чего мерзко хихикал. Будто не налоговые льготы, а полцарства и руку принцессы по скидкам в «черную пятницу» отхватил.

Небо к вечеру затянула легкая облачность. То ли богиню не убедили обещания пройдохи, то ли ночью погода без всякого божественного вмешательства готовила нам насыщенный влагой сюрприз. И первый и второй варианты особо не радовали. Но печалил меня на самом деле не прогноз погоды.

Прошло уже несколько дней с момента моего появления в этом мире, а я по-прежнему не имел ни малейшего представления о том, где и как искать свою соседку. Тоска, свившая гнездо в моем новообретенном сердце, вселяла опасения, что где-то и как-то искать придется уже не просто сожительницу, а кого-то гораздо более близкого и родного.

Часть 2. Глава 9

На какую-то долю секунды, показалось, что кошмары вернулись. Темнота опутала тело невидимыми узами, лишая подвижности и воли. Я рванулся из ее вязких объятий и открыл глаза.

- Не дергайся!

Голос казался знакомым, но явно не по моим визитам в царство Морфея.

- М-м-м-м... - язык с трудом ворочался в пересохшей глотке.

- Сейчас я тебя кое о чем спрошу и от того, что и как, ты мне ответишь, зависит... очень многое зависит.

Я узнал говорившего — Федор, больше некому. Несмотря на то, что из речи моего спутника исчезли даже намеки на деревенские интонации, прозвучавший из-за спины голос, принадлежал именно ему.

- Что…

- Ты меня слушай, спрашивать потом будешь,- отрезал аграрий.

Ног я не чувствовал, гудела от напряжения поясница, немного побаливал затылок. Жутко хотелось пить. Не менее сильным было желание понять, какого черта со мной происходит.

Все мои вещи были разложены передо мной. Прямо перед лицом мешок, чуть в стороне кинжал, кисет и трубка. Еще дальше, под самой стенкой шатра, скомканный свёрток с едой и обе фляги. Там же два драгоценных камня, размером с голубиное яйцо каждый. Раз нашёл камни, значит, вещи осмотрел внимательно. Не зря я их в подкладку мешка зашивал вместе с обрывками какого-то тряпья. Так сразу и не нащупаешь.

Сознание разделилось на два лагеря. Один отчаянно беспокоился о ногах и спине - с ними явно что-то было не так. Второй оценивал ситуацию более отстраненно, пытаясь собрать сквозь пелену отступающего забытья едва заметные детали в одно целое.

- Кто ты? Сколько вас? Каковы цели?

- Я не понимаю, - старательно прохрипел я в ответ.

Для полноты искренности не хватало лишь развести руками. Но выполнить характерный для недоумения жест не получилось. Сложно быть убедительным, лежа на животе, со связанными за спиной конечностями. Спутанные между собой руки и ноги выгибали меня полумесяцем. Вот тебе и причина их нечувствительности и боли в пояснице. Сколько я уже в таком положении?

- Повторяю вопрос: сколько и когда?

- Я не понимаю, о чем ты говоришь!

Фёдор вышел из-за спины. Нагнулся, придержал за подбородок голову и нанёс второй рукой удар по лицу. Мозолистый кулак врезался в левую скулу, отбрасывая голову назад. Что ж, по крайней мере, ко мне по ощущениям готов вернуться голос.

- Попробуй только пикнуть, я с радостью передам тебя обозной страже, - прошипел в моё лицо лжекрестьянин.

Не злость будил во мне палач самоучка. Но именно она сейчас бушевала, вытесняя все прочее из готового окунуться в панику сознания. Жалость, страх, все эти мои сопливые переживания — все снесло порывом необузданного гнева.

- Ну, давай, сука, - процедил я сквозь зубы, скалясь навстречу сивушным парам.

Фёдор усмехнулся. Похлопал ладонью по щеке.

- Не робкий, да?

Я попытался боднуть ладонь лбом. Мучитель громко рассмеялся, отступая от меня на шаг. Подхватил с земли бутыль, сделал несколько глотков, отшвырнул ее в сторону и вдруг оказался рядом. Удар, ещё удар, нажал пальцами на сустав в основании челюстей и запихнул в распахнувшийся рот какую-то вонючую тряпку. Затем, уже неторопливо, подвязал импровизированный кляп веревкой, затянул на затылке узел. Теперь кляп не выплюнуть.

- Ты пока здесь полежи, подумай. Скоро вернусь и продолжим, - подмигнул мне он и шагнул в сторону выхода.

Я действительно не понимал, что происходит. Да, я оказался не тем, кого поджидал Федор у холма, где мне довелось провести ночь. Это стало понятно сразу, лишь только я миновал скрывавшие меня от обозной стражи кусты. Но он сам в итоге предложил составить ему компанию и на протяжении всего пути не выказывал какой-либо агрессии. День прошёл в разговорах. Не спеша тянулся караван с примкнувшими к нему телегами крестьян в хвосте. Так же неспешно велась и беседа. Порой Фёдор останавливал телегу и отбегал по естественным надобностям с дороги. Судя по всему, извозчик мне достался стеснительный и по нужде бегал лишь в редких лесных посадках. А когда дорога вильнула очередной раз и погрузилась в лес окончательно — зачастил.

- Возраст, - смущенно улыбался он, возвращаясь. - Прям мочи нет терпеть.

Я снисходительно кивал и старался перевести разговор в другое русло.

Иногда к нам подъезжал всадник из обозного арьергарда. Породистый скакун нетерпеливо гарцевал, подстраиваясь под неторопливую поступь нашей лошадки. Федор и стражник о чем-то шептались, склоняя друг к другу головы. Я не прислушивался. И выходит, что зря. Неспроста теперь этот деревенский экзекутор меня стражей пугает. Не так все просто в его отношениях с охраной обоза. Да и сам он, как оказалось, не прост.

Импровизированная лампа хороводила калейдоскоп теней, раскачиваясь под потолком. Свет от пламени свечи, с трудом пробивался сквозь стенки мутного пузыря, явно животного происхождения. Плафон конечно не из богемского стекла, ну так и нам не великосветские приемы вести. А от сквозняка пламя было прикрыто надежно.

Походные принадлежности Фёдора не зря вызывали завистливые вздохи у прочих прибившихся к обозу. Сам шатёр крепился на деревянный каркас. Первая пара обработанных животным жиром жердей вставлялась в пазы прибитые к борту телеги. Между ними растягивалось полотно задней стенки. Ещё одна пара шестов заостренными концами вбивалась в землю в трех шагах от первой. Соединяли обе пары горизонтальные жердины с бронзовыми кольцами по обеим сторонам конструкции. Вторая пара была на сантиметров тридцать ниже первой — это придавало наклон крыше, после того, как на деревянный скелет натягивался тент из мешковатой ткани. Подвязывались многочисленные шнурки, подшитые в нужных местах к тенту, и кидался на пол набитый соломой тюфяк, на всю ширину конструкции. Сноровка Фёдора позволила натянуть шатёр для ночлега за считанные минуты.

- Это хорошо, что внимательно смотришь, - подмигнул он мне. - Следующим вечером помогать будешь, надо удобства отрабатывать. Ну а там и… к месту доберемся, - слегка замялся он с концовкой своей нравоучительной речи. - Ежели богам будет угодно.

И ведь я не протестовал, чего, спрашивается, ради? Крыша над головой есть. Собеседник тоже. Точка назначения все ближе. Так с какого же перепуга он меня связал-то тогда? Чем я ему в роли попутчика не угодил?

Тени качнулись, сигналя об отодвинутом в сторону пологе. Федор вышел к середине шатра, присел у самого лица.

- Накладочка вышла, господин хороший. Я тебе затычку-то сейчас изо рта выну, ты только не кричи, да не ругайся. Накладки, они того, случаются.

Он потянул за конец веревки, что завязал на затылке, и вытащил изо рта тряпку.

- Не спеши, сейчас руки и ноги распутаю. Винца попьём. Ну, мил человек, сам понимаешь, странный ты, путник. Штаны вон как у личной охраны княжича. А морда лица не ихняя, нашенская она, морда-то.

Я разъяренно вращал глазами, старательно демонстрируя негодование. Но молчал.

Федор вновь преобразился. Вернулся бегающий затравленный взгляд подневольного человека. В голос прокрались просительные нотки, а в речь - деревенский говор, который во время допроса куда-то исчез. Он продолжал бормотать что-то о неувязке и стечении каких-то там обстоятельств, развязывая стягивающие меня путы. Только вот, я в образ деревенского простачка больше не верил.

Часть 2. Глава 10

Моя вынужденная никтегерсия так и не сдала своих позиций в схватке со сном. Кратковременное забытье, усеянное чередой беспокойных пробуждений, не принесло долгожданного отдыха. Тело страдало от боли, а сознание сдавила тяжесть накопившихся вопросов.

Разлепив глаза в очередной раз, я обнаружил серые, словно моё настроение, полоски света, прорвавшиеся сквозь щели у входа в шатер. Ночи, как не бывало.

Единственное, в чем удалось утвердиться окончательно, несмотря на сумбурный поток мыслей, - это в том, что покидать караван нельзя. И дело даже не в скудных запасах еды или гудящих рассерженными пчелами ногах. Все дело в реакции охраны на мою попытку бегства. Которую ещё каким-то образом предстояло осуществить под бдительным присмотром Фёдора.

Уж если ночка выдалась веселой благодаря мимолетным подозрениям, то побег, в случае поимки, малой кровью вряд ли обойдется. А в том, что далеко мне не убежать, я не сомневался. Пеший изможденный путник даже не особо резвой, но крепкой кобылке Федора, проигрывает по всем параметрам. Что уж говорить о длинноногих жеребцах охраны.

Тем более, что даже в случае успеха, я не мог себе позволить бродить по лесам. Ведь где-то там в этом, безо всяких сомнений, жестоком мире, борется за своё выживание Виктория.

Еще на заставе меня посещали всякого рода мысли о неудачном эксперименте. Что если перенос «виртуального ангела» дал сбой? Что если Антон по каким-то причинам обманул? И прочие бессчетные «что если», на которые не было совершенно никакого ответа, кроме изнуряющей головной боли.

Но, покинув полусферу, я вдруг ощутил прилив безграничной уверенности: Вика здесь, рядом, и я обязательно ее найду. Потому что я чувствовал ее! Не знаю чем: сердцем, почками, кончиком носа… но я знал, что она рядом. И караван движется в правильном направлении. А значит, ни какой Федор со всей княжеской дружиной и охраной каравана вместе взятыми не заставят меня свернуть с пути или хотя бы задержаться!

В порыве удалой бесшабашности я даже рискнул подумать о краже быстроногого скакуна у спящих стражников. На Федоровой-то кобылке далеко не уедешь. В том случае, если удастся умыкнуть ее из-под бдительных очей хозяина. Но, то ли остановило нежелание испытывать собственную удачу на предмет образования в недавно обретенном теле несовместимых с жизнью отверстий. То ли беспокоило полное отсутствие навыков верховой езды. А может достучался до сознания шёпот здравого смысла, утверждающий, что я окончательно спятил и стремление к необдуманным подвигам до добра не доведёт... Но, как бы там ни было, радикальные методы уступили желанию подождать и посмотреть, что будет дальше.

А дальше надо было выбираться из-под одеяла и топать, отыскивать точки соприкосновения в отношениях с Фёдором. Без взаимопонимания с которым, дорога способна подкинуть мне ещё множество неприятных сюрпризов.

Других знакомых в караване не наблюдалось, а теперь и заводить их было рискованно. Не дай прас, вновь за лазутчика примут. Далеко с такими подозрениями не уедешь. Стоило воздержаться от всех мало-мальски вызывающих пристальное внимание телодвижений.

Победить в схватке с охраной каравана я не смогу априори. Зато могу постараться этой схватки избежать. И для этого мне требуется не так уж много - найти общий язык с Фёдором.

Да, пока он меня развязывал, страсти кипели не шуточные. Но внутри, не снаружи. Потому, как закрутись все должным образом и как того требовало все моё естество. То есть, дай я хотя бы раз по этой наглой роже с фальшиво бегающими глазками, и без того расшатанная ситуация могла выйти из-под контроля окончательно.

Федор, как оказалось, ни кто иной, как волк ряженый в овечью шкуру. Нет, он-то конечно и деревенский и землю своими руками обрабатывает, за счёт чего и живет. Но это сейчас. А всего пару лет назад с упоением размахивал мечом в княжеской дружине. И неплохо размахивал, раз до пенсии домахать умудрился, не утратив целостности организма.

Покончив с ратными подвигами, мой спутник получил дом, кусок земли и кое-какое содержание в обмен на глаза, приглядывающие за дальними рубежами княжества. Казна не скупилась на содержании тех, кто, несмотря на возраст, мог принести ей пользу.

И вот эти глаза понадобились в караване — кто-то доносил разбойникам о маршрутах из следования. Княжич позвал - Фёдор откликнулся. Меня встретил, меня заподозрил и меня же чуть не угробил. Сволочь такая.

То-то рядом с ним и всадник из арьергарда всю дорогу крутится. Непрост мой спутник оказался. Вот и дай такому в морду! Мало того, что он сам с радостью тебя в землю вгонит, так тут ещё и помощников аккурат весь караван набежит. Плохи дела, но пока не плачевны.

Хлебнув из фляги заветной, я выскочил из палатки за кислородом на закуску. Ух, и страсть же крепкое пойло. Стоило, наверное, в дорогу безалкогольной настойки прихватить. Только вот не греет она ни тело, ни душу простого человека, ни то, что хороший градус. Зажевал листком мяты, что умыкнул из тех же запасов заставы и пошёл на знакомый заунывный вой, коим Фёдор меня в дороге уже баловал.

Назвать это пением, язык не поворачивался. Уж наверняка не раз в походах под бравое многоголосое пение вышагивал. Вот и напел бы, что-то из репертуара, не требующего музыкальной утонченности. Что-нибудь громогласное, насквозь пронизанное ритмом и единством. Но Федор фальшиво тянул одно и то же:

А я солгу, и пусть меня осудят,

Не дам ни крошки: ни цемента, ни песка.

Ступеней к прошлому у нас с тобой не будет.

Твой выбор сделан, мой — сожжёт тоска.

Я не позволю, чувствам возродится

Из той бездушной и сырой темницы,

Безумным счастьем к сердцу воротиться…

Нельзя, ему опять в том ритме биться,

Нельзя…

Я чувствую, как трещины идут по саркофагу,

Я слышу звонкий треск оков,

Но, я не дам…

Уж лучше бы дал. Ну, честное слово. Ну, помилуйте боги. Сил нет слушать второй день подряд этот вопль души. Того и гляди, сам волком взвою.

- Утра доброго!

Ишь ты, глаза на затылке.

- Не сказал бы, - не спешил я с ответными реверансами.

- Служба, есть служба, - повернулся ко мне Федор, - по тебе и не скажешь, что вообще что-то было.

Ах, ты ж… Я задохнулся от возмущения.

- Даже если последствий не видно, повторения ночных событий не хотелось бы, - постарался я, все-таки, взять себя в руки и выдавил сквозь зубы максимально ровным голосом.

- Да какие уж тут повторения? - Отмахнулся Фёдор, - завтра к вечеру будем на месте, и каждый пойдёт своей дорогой.

- Надеюсь.

На том и разошлись. Фёдор собирать свой хитрый скарб, а я к берегу озера, смывать с мордахи остатки сна.

Из мрачной и холодной даже на вид поверхности смотрело усталое лицо. По-прежнему моё и все так же слишком молодое. Но теперь, благодаря синеве вокруг глаз, я мог бы сойти и за каторжанина.

Впервые разница в возрасте бросилась мне в глаза, когда мы форсировали ручей, спасаясь от волны «прилива». В той воде на меня смотрел совершенно измученный взъерошенный и изрядно перепачканный землей и кровью, я. Но я, потерявший, где-то в промежутках между реинкарнациями десяток лет.

Тогда я еще не знал, что Приливы не любят текучую воду и достигнув берега, можно попросту рухнуть в траву, более не опасаясь, преследующего нас мрака. Потому, наскоро стер на ходу с лица грязь, напился из ладошки и уперся лбом Прохору в грудь. Здоровяк отслеживал с противоположного берега поведение «прилива», а мне не мешало бы отслеживать хотя бы, куда в очередной раз несут ноги.

Сейчас на меня смотрело не менее усталое лицо. Возможно, слегка более мятое и не испачканное грязью. Спасибо, хоть гематомами не разукрашенное. Я умылся, напился, еще бы помолился, если бы знал кому.

- Поторапливайся, - донеслось от телег.

Федор беспокоился. А может быть, он делал это не зря? Что если плюнуть на все и рвануть, вот как есть, вплавь на тот берег? Неужто станут догонять?

Прикинул расстояние на глаз и потопал к телегам. Я, конечно, может и доплыву, если не спеша и без погони за спиной. Но когда доплыву, питаться то чем буду? Вещи остались в шатре, а с ними и не доплыл бы. Одно одеяло чего стоит, намокнет хорошенько, и пойду я ко дну напрасно кутаться от холода.

Большинство телег уже отъехали. Федор же проявил чудеса терпеливости и ждал. Даже возмущаться не стал, лишь кивнул на моё имущество, заброшенное позади.

- Все там, можешь проверить.

- И проверю, уж будь уверен, - не стал я сеять добро в неблагодарную почву.

- Мешок бери и рядом садись, по дороге посмотришь, - огрызнулся Федор.

Или же мне показалось, что огрызнулся. Но спорить я не стал. Подхватил мешок и запрыгнул на облучок рядом с возницей.

- Н-о-о-о, пошла родимая!

Лошадь прянула ушами и нехотя потащилась вслед за ускользающим из виду караваном.

Федор бубнил какие-то свои то ли молитвы, то ли песни, а я перебирал личное имущество. Действительно все оказалось на месте. И одеяло, и сапоги, и обе фляги. Даже кинжал и сверток с едой не забыл. Как и драгоценные камни.

Оружие я прицепил к поясу. Федор лишь усмехнулся. Но я промолчал и, стянув лапти, надел сапоги. За обувь поблагодарил, но на предложение оставить себе, ответил отказом. Нет уж, умерла так, умерла наша дружба, нам чужого не надо. Федор отнёсся равнодушно. Пожал плечами, мол, дело твоё, и продолжил вселять нелюбовь к устному народному творчеству.

Завывание лже-крестьянина действовало не хуже колыбельной. Спустя какое-то время, я уже с трудом держал глаза открытыми. А точнее открывал их, когда колеса телеги подскакивали на какой-нибудь внушительной кочке и подбрасывали меня вверх. Но стоило заднице приземлиться на лавку, а мне убедиться в том, что падение с телеги отменяется, веки смыкались вновь.

Очередной отрыв от скамьи разбудил меня окончательно. То ли боль в руке прогнала остатки сна, то ли разъяренное лицо Федора, нависшее надо мной. Наверное, сработали рефлексы, которые это лицо умудрилось выработать за прошедшую ночь. И я, не раздумывая о том, что происходит, боднул его лбом в переносицу. Раздался хруст, сдавленное айканье и еще один хруст уже от левого локтя угодившего туда же.

Рванувшись вперед, я услышал, как трещит по швам ткань. Скосил глаза. Правый рукав к борту телеги пригвоздил кинжал. Вот откуда боль. Ткань уже изрядно пропиталась кровью.

От увиденного я рассвирепел окончательно. Нанёс еще несколько ударов левой рукой в сломанный уже нос и на всякий случай в подбородок. Ткань правого рукава разошлась от моих рывков, выпуская руку на свободу. И еще один, уже правый хук в челюсть, позволил наконец-то гневу иссякнуть.

Я подхватил сползающее с лавки тело и перекинул его назад на телегу, вцепился в выскользнувшие из рук Федора поводья.

- Тпру! Стоять!

Лошадка, наблюдавшая одним глазом за творящимся позади непотребством, набрала изрядную скорость. Но послушалась, сбавила ход, и я смог осмотреться.

Караван вышел к реке и в нее же уперся. Обугленные остовы моста еще дымились по обоим берегам. Арьергард спешился, стянул из-за спин щиты и ощетинился копьями. Сомкнув ряды, строй принял форму подковы, с основанием в сторону берега.

Крестьянские телеги, сгрудились на безопасном от защитников расстоянии. По-видимому, не было к землепашцам особого доверия, раз от остального каравана их отрезали. Нападение, а это без сомнений было именно оно, расставило приоритеты перед охраной по своим местам. В первую очередь казенное имущество, а затем уж, по возможности, и крестьянское барахло, а так же их не слишком ценные жизни.

Из кустов вынырнул один из всадников в черных шароварах. Приподнялся над седлом, дважды натянул тетиву своего короткого лука и дважды, судя по воплям, попал.

- Княжич велел пропускать!

Крикнул, послал еще одну стрелу и исчез в зарослях кустарника.

- Давай миряне поторапливайтесь!

Впрочем, крестьяне и сами все отчетливо слышали. Телеги двинулись по обочине объезжая укрепившуюся охрану.

Бойцы изменили фигуру построения, изобразив букву “Г” развернули щетину копий большей частью к левому краю дороги. Оттуда по-прежнему летели вражеские стрелы. Справа же, угроза, судя по всему миновала. Как раз туда сворачивала едва заметная тропинка вдоль берега. По которой ушёл караван и куда стягивались крестьянские телеги.

Подтверждая мои мысли, к дороге справа вышел десяток воинов с длинными луками наперевес. Остановились, дружно натянули тетиву — стрелы ушли в лес на противоположной стороне дороги. Еще залп...

Моя телега пронеслась мимо бойцов охраны, прикрывавших караван, как раз в тот момент, когда справа с диким гиканьем на дорогу вылетели трое телохранителей княжича. Что именно верещали эти дикари разобрать не удалось, но я почувствовал, как волосы на голове становятся дыбом. Неприятное ощущение, особенно, если учесть, что накануне Прохор обрил меня здоровенным тесаком наголо.

Прозвучала какая-то команда, лязгнули щиты встающих с колен бойцов охраны, еще команда и шеренга разом шагнула к левой обочине. Десяток воинов у правой кромки леса сделали еще залп; стрелы пропели о смерти, вгрызаясь в древесную листву. Луки упали наземь. В руках бойцов блеснули мечи, а, затем, они с криками бросились через дорогу, вслед за исчезающей в зарослях шеренгой обозного арьергарда.

Телега ушла вправо, и я потерял из виду защитников каравана. Лошадь сама торопилась вслед за растворившимися среди деревьев крестьянскими возами. И мне приходилось стараться, чтобы не слететь со своего места.

Чуть дальше тропинка сворачивала к воде. Крестьяне уже миновали половину реки, когда вода только коснулась передних колес моей телеги.

- Последний? - поинтересовался боец, дежуривший у брода.

- Вроде бы да.

- Можешь не торопиться, на том берегу еще десяток наших встречает. Но, я думаю, что они не понадобятся. Не ожидали тати такой прыти. Знатная у княжича засада вышла.

Я кивнул, но притормаживать не стал. Почему-то решил, что лошадке видней, с какой скоростью надо форсировать водные преграды.

Неизрасходованный полностью адреналин давал о себе знать — трясло, словно осиновый лист на ветру. А в голове наоборот прояснилось. Вроде как щелкнул проржавевший слегка механизм, и все вдруг встало на свои места. Тут-то и возникли подозрения, что я тоже могу, кое-чем княжича удивить. Вот только протрясусь хорошенько, для презентабельности внешнего вида, настоечки хлебну для храбрости и пойду с руководством каравана знакомиться. Давно пора. Да и повод вроде бы обозначился подходящий. Не с пустыми руками идти знакомиться всегда приятней.

Часть 2. Глава 11

Галдёж вокруг стоял знатный. Народ настолько расхрабрился, что кое-кто порывался выяснять отношения с княжичем. Это я-то их по незнанию за обычных крестьян принял, а они, судя по всему, все здесь не простые. И, как один, в прошлом служилые.

Подтверждая мои домыслы, отовсюду неслось:

- Виданное ли дело…

- Это ж чуть не покинули на призволяще…

- Да я ещё у его деда, в дружине…

На последнего, правда, сходу зашикали. Мол, кем ты там, у князя Всеволода, кроме свинопаса служить мальцом мог, не смеши людей.

Сам караван строя не потерял. Телеги кольцом, возницы при оружии, охрана рыщет по периметру.

Как оказалось, княжич с караванщиком тоже не бездельничали, колесо у одной из телег помогали менять.

- Я тебе сказал, не лезь, Оглобля, чтоб тебя. Коня придержи, куда ты со своим плечом суешься?

Рослый возница с виноватым видом отступил к лошадиной морде. Покосился на правое плечо, из которого торчало оперение вражеской стрелы. Княжич, воспользовался моментом, размахнулся дубиной и с удара вогнал под телегу пень.

- Ну что, Никита Мстиславович, вот и подпорки пригодились. А ты: «лишний груз»! Чем бы сейчас подпирали бы, а? Разве, что Оглоблю на четвереньки поставили.

Возница, расслышав имя, попытался было вновь к княжичу подобраться поближе.

- Я кому говорю, не лезь! - Рыкнул на него юноша.

Рассудив, что лучшего времени и не придумаешь, я притормозил лошадку. Соскочил с телеги, приноровился к колесу, которое, то ли караванщик, то ли десятник, как раз с телеги снимать собирался.

- Определился бы ты княжич. Как к себе, так имени, значит, уважительно хватает, а как ко мне, так изволишь по имени отчеству.

Караванщик и княжич вблизи, оказались еще моложе, чем я предполагал. Второму на вид и двадцати не дашь, пушок над верхней губой едва вьётся.

- Вот ты Никита Мстиславович, напрасно ругаешься. Я же ради уважения твоего стараюсь. Оглобля наслушается, как я тебя Никитой зову и тоже своевольничать начнёт.

Возница побледнел и втянул голову в плечи.

- Что ты княжич такое говоришь, да я, да ни в жисть, - пробормотала человеческая несуразность.

Юноша рассмеялся, рванул лопнувшее колесо на себя и отскочил. Мы с десятником, не сговариваясь, ухватились за новое и водрузили его на ось. Княжич воткнул в отверстие крепежный штифт. Тут же рука караванщика легла мне на плечо.

Это что же получается? Пока помощь нужна была терпели, теперича погонят? Но княжич отрицательно мотнул головой и рука с плеча убралась. Сейчас или никогда, решил я в тот же миг.

- Не вели казнить, вели слово молвить, - проорал, старательно упираясь глазами в землю.

Оно может еще и на колени надо, пришла в голову запоздалая мысль.

- На колени, смерд! Ты как посмел… - рявкнул княжич, опустив руку на рукоять нагайки. За спиной с характерным звуком покинул ножны меч.

Тут уж княжич не выдержал и прыснул.

- Стоять, не балуй! Ты, Никита, как шуток не понимал, так и не понимаешь!

Признаюсь, мне тоже как-то великосветский юмор не особо понравился. По напряженной спине, в ожидании контакта с заточенной сталью, пробежал холодок.

- Да прекрати ты, вижу же, что из наших, - хлопнул меня по плечу юноша. - Никита, чтоб тебя, убери свою железяку.

Я решил, что шелест возвращающейся в ножны стали, я теперь уже ни с чем не перепутаю.

- Даня, - протянул руку юноша.- Прох… - Княжич прищурился, и я выдавил-таки из себя имя, которым давно не пользовался, - Андрей.

- Точно, из наших, - рассмеялся совсем ещё мальчишка, с не детской властью среди прочих игрушек. - Ну, пойдём, расскажешь, откуда ты такой взялся.

Наверное, это первый человек или не человек, или может быть не совсем человек, которому я рассказал почти все из того, что удалось к этому моменту вспомнить. И откуда я такой взялся, и куда, и зачем еду. И про заставу рассказал, и про мамины помидоры. И даже о той, чей взгляд преследует меня, по сей день. Плотину прорвало. Удалось умолчать лишь о том, что моему появлению здесь предшествовала длительная криогенная заморозка останков. И истинном происхождении спутницы, которую я по сфабрикованной на скорую руку легенде столь усердно разыскивал.

Не знаю, сказалось ли нервное напряжение последних суток и нападение на караван. Или же вид княжича, за не княжеской работой. Но, я не утаил почти ничего и даже умудрился не пожалеть об этом. Но, о Вике, а точнее об истории её происхождения, по-прежнему было известно лишь мне.

Солнце давно закатилось за горизонт, окрасив напоследок небо в алые тона. За разговором с княжичем я и не заметил, как пролетел день. Даня слушал меня внимательно, насколько вообще может слушать один человек другого. Иногда задавал наводящие вопросы, порой комментировал моменты, которые оставались до сего дня для меня загадкой. И, лишь в попытке, что-то объяснить другому, я начинал понимать насколько закрутилось то, что еще вчера любой, из примкнувших к каравану, назвал бы обыденностью.

С наступлением сумерек на телегах зажгли факелы. Нас же окружали телохранители княжича с теми же факелами в руках. Судя по брошенному, одним из них, взгляду на мои шаровары, впереди меня ожидал ещё один непростой разговор о происхождении моей одежды.

В сумерках путешествовали недолго. Деревня обозначила себя в темноте яркими огнями. Княжича ждали и радостно встречали взрослые и дети.

Моя телега шла замыкающей, княжич ехал рядом, отвечая кивками головы на приветствия. Потому мне удалось рассмотреть, как встречают местные своего любимца по настоящему. Караван скользнул змеёй в распахнутые ворота, и человеческое море моментально захлестнуло нашего предводителя. А вместе с ним и мою телегу.

Детвора с радостными криками окружила венценосного юношу. Княжич спешился, один из телохранителей протянул ему мешок, и мир утонул в детском счастливом визге. Пряники и леденцы на палочке побежали по рукам детворы, словно ожившие герои кулинарных мультфильмов. А я вдруг ощутил непонятное щемящее чувство. Будто внутри образовался вакуум после удара молнии. Того и гляди, схлопнется и разразится негодующими раскатами грома.

Я соскочил с телеги и подошел поближе к княжичу, раздающему детворе сладости. На моё приближение к охраняемому лицу отреагировали телохранители — сомкнули кольцо. Один из них явно контролировал мои дальнейшие действия, но двое других продолжали отслеживать угрозы извне.

Я тоже отслеживал, правда, пока не понимал что. Шарил напряженным взглядом по детским макушкам. Вглядывался в счастливые лица… И вдруг споткнулся взглядом о шевелюру цвета меди. Наверное, я смотрел слишком пристально. Передо мной вынырнул какой-то сорванец, что-то затараторил, размахивая руками. Явно отвлекал, от объекта моего внимания. Я соглашался, кивал, а сам не мог оторвать взгляда от этих двух рыжих хвостиков, торчащих в разные стороны, словно антенны инопланетного чуда. Насупленный носик, круглые щёчки. Сложенные на груди руки и разворот в пол оборота по отношению к княжичу. В бурлящем море детских рук, которые тянутся к разноцветным вкусняшкам, откуда-то взялся нахохлившийся волнорез. Едва уловимый взгляд из-под нависшей на глаза челки и я рассмеялся, а она сорвалась с места и бросилась на меня на этот раз с уже правильно сложенными в кулачки ладошками. Я подхватил ее на руки и закружил, подставляя лицо крохотным пальцам, вглядываясь в эти, безумно родные и насквозь мокрые глаза. Маленькие ручонки обвили шею, и крохотный носик уткнулся куда-то над бешено колотящимся сердцем. А вокруг разлилась тишина... Или это я так сильно сконцентрировался на детском плаче у меня на груди.

- Ну, тихо-тихо, ну чего ты? Я уже здесь. Теперь все будет хорошо.

Часть 3. Глава 1

Как минимум, десяток назойливых вопросов терзали меня на протяжении всей ночи. Но муки разума, как и бессонница, оказались напрасны. Утро готовилось вернуть миру горизонты, а я по-прежнему не мог определиться с ответами.

Среди прочих, особо дотошно скребли черепную коробку изнутри несколько совершенно бесполезных вопросов. Надо ли противостоять событиям там, где они сплелись в цепочку удачных случайностей наперекор моим усилиям? Стоит ли вообще сейчас бороться с обстоятельствами? Или пора прекратить барахтаться и довериться воле случая окончательно?

Рядом размеренно сопел ребёнок. Комнат хватало, как и кроватей в них, но Вика наотрез отказалась расставаться со мной даже во имя сна. Минут пять рассказывала о том, как все ей здесь нравится и вдруг затихла. Одним махом. Словно кто-то щелкнул рубильником, прерывая подачу питания на многочисленные «релюшки» маленькой непоседы. Буквально только что тараторила о своем вкладе в выпас крупного рогатого скота деревни и вот уже мило посапывает, так и не успев поведать, какая же из буренок ее любимая.

Снилось, по-видимому, что-то беспокойное: нижняя губка обидчиво оттопыривалась, а хрупкие пальчики сжимались в крохотные кулачки, комкая края одеяла. Большие пальцы в этих кулачках больше не прятались под сомкнутые остальные.

Я аккуратно, чтобы не разбудить, развязал тесемки на хвостах-антеннах и немного растрепал волосы, смахнул с лица назойливую челку. Насупленная мордашка слегка расслабилась, перестала подрагивать от обиды нижняя губа. На щечках проступил румянец и милые ямочки. Длинные пушистые ресницы волновались, словно камышовые заросли в ветреную погоду. Под опущенными веками беспокойно сновали глазные яблоки. Стоит ли говорить о её глазах, как о доставшихся от матери? Не знаю. Уверен лишь в том, что ни с какими другими их не перепутаешь. Получила в наследство вместе с веером длинных ресниц. Но по каким-то едва заметным деталям я сразу понял, что это не те, которые преследуют меня по ночам. Может потому, что эти пока не запятнала собой тоска.

Меня так и подмывало с момента нашей встречи поинтересоваться о том, что же она помнит? Столь разительные перемены произошли не только во внешности. Поведение малышки по всем показателям, на которые удалось обратить внимание, не выбивалось за рамки поведения других детей приблизительно пятилетнего возраста. Ребенок как ребенок с безграничным восторгом, чистыми эмоциями и многочисленными «почему».

Завидная сверхспособность — мгновенно засыпать — без сомнений, тоже часть материнского наследства. Это уже заявила о себе слегка очнувшаяся своенравная память. Почему-то я был уверен, если поискать, найдется и что-нибудь от меня. Например, этот разочарованный прищуренный взгляд, которым она наградила отца Филата минувшей ночью. А ведь священник всего-то пытался забрать ее туда, где она обрела приют, пока дожидалась меня — местную обитель для сирот. Но дитя было настолько непреклонно, что княжичу пришлось выделить в наше распоряжение домик для гостей.

Странно, но я задумался о том, кто же тогда отец. Тот, кто сотворил? Или тот, из кого сотворили? Или же тот, кто растит и воспитывает, формирует, так сказать, личность сквозь призму собственных убеждений. Что-то меня понесло. Но, я вдруг осознал насколько это важно. И насколько приятно, что, как минимум, упрямство моё, она уже отхватила.

Едва не рассмеялся, пугая, крадущуюся по комнате тишину. Пришлось захлопнуть собственный рот ладонью. Трудно сдержать эмоции, представляя лицо Антона, при встрече с Викой. Он-то себе даму репродуктивного возраста ваял, а получилась вот такая вот милая кроха. И уж точно не для него.

Вряд ли это был сознательный выбор про... Хм, язык больше не поворачивался, называть ее программой. Я, как бы, тоже далеко уже не homo sapiens. По крайней мере, в общепринятом человеческой наукой аспекте. Может быть мы представители нового, только начинающего свое зарождение вида? Какие-нибудь homo virtualis. И всем этим сапиенсам пора хорошенько обеспокоиться, дабы не повторить судьбу неандертальцев. Как-то с трудом верилось в то, что homo neanderthalensis являются прямыми предками homo sapiens, то есть составляют с ними единый род на разных стадиях развития. Что-то подсказывало мне, что дело как раз в агрессивности людей, погубивших за время существования ни один вид, в том числе и параллельно существовавших неандертальцев.

Как бы там ни было, лично у меня никаких манипуляций с редактором образа не происходило. Никто не предлагал выбрать физиономию, мускулатуру, цвет кожи или глаз… Что дали, то и ношу. Сомневаюсь, что и предпочтениями Вики довелось кому-то интересоваться. Но, несмотря на отсутствие права выбора, конечным результатом я был доволен. И наряду с этим мне казалось, что только так и правильно, только так оно все и к лучшему.

В окутавшей комнату тишине мерещилось, будто слышно, как бешено, бьется моё сердце. Словно запертое в клетку существо с отчаянной яростью ломится сквозь частокол плоских изогнутых дугой костей.

Сейчас, рядом с ребёнком, я, как никогда, четко и ясно ощущал нашу связь. Но все окончательно и бесповоротно запуталось. Совершенно невозможно было разобрать, какие из эмоций принадлежат мне, а какими хлещет по нервной системе малышка. Точнее та её часть, что стала неотъемлемой составляющей меня и связала наши судьбы воедино. Очень надеюсь, навсегда. «... Смешались в кучу кони, люди...» и счастье залпом «тысячи орудий» снесло заботы и печали прочь... Хоть садись и пиши поэму о своём личном внутреннем Бородинском побоище, не в обиду Михаилу Юрьевичу будет проведено это пафосное сравнение.

Впрочем, к чертям все эти тревоги и переживания. Уж без пакостей в дальнейшем точно не обойдется. Я и не надеюсь. Но это в будущем, и очень надеюсь, что в далеком. А потому радуемся и улыбаемся. Пока не грянуло. А еще, наверное, немножко спим. Усталость все-таки берет своё.

Сначала я почувствовал взгляд. В нем не было угрозы. Скорее терпеливая настойчивость. С таким же успехом на меня мог смотреть голодный, но очень воспитанный пёс. Тявкнуть нельзя — разбудишь, а вот заглядывать в самую душу в поисках совести, никто не запрещал. Казалось, этот взгляд нащупал моё сознание еще в чертогах Морфея. И сверлил меня, разбрасывая по сторонам разноцветные осколки потревоженного сна. Но сон растаял, а взгляд нет.

Я прислушался. Донесся едва различимый вздох. Судя по всему, мой затянувшийся визит во владения потомка Гипноса кое-кому не давал покоя.

- Ты во мне так дыры просверлишь своими глазищами, - проворчал я, пытаясь забраться под подушку целиком.

- Ой, проснулся, а почему глазища? Это хорошо или плохо? А от княжича дядя Никита приходил, сказал нас… тебя там ждут на обед. А потом…

- А что завтраки в этой деревне не предусмотрены? - перебил я трескотню глазастого будильника.

- Завтракали уже, время обеденное, - вздохнуло чудо, будто с самого рассвета тут торчит надо мной.

- И почему ты не поела?

- Я вместе хотела...

- Встаю, марш из комнаты, - прорычал я из-под подушки.

Вику сдуло со стола, словно порывом штормового ветра. И я искренне постарался расстаться с постелью. Но, спустя какое-то время, осознал, что над силой воли необходимо еще поработать. Прошло минут десять с того момента, как девочка покинула комнату, а я по-прежнему не мог оторвать себя от кровати. И мало того, почти смирился с поражением.

Тяжелое шлепанье маленьких босых ног прорвало завесу опутавшего меня бессилия. Ребёнок, явно, что-то тащила по направлению к моей комнате и так усердно пыхтела, что я испугался и сам не заметил как, выскочил из комнаты навстречу. Не знаю, чего в этот момент во мне было больше: любопытства или беспокойства, - но утолить мне довелось и то и другое.

Судя по всему, Вика озаботилась моей утренней гигиеной и волокла из прихожей таз с водой. Не ради пакостей ведь старалась. Для них хватило бы и кружки. Кстати, кружка!

- Могла бы таз пустой поставить и кружкой воды натаскать.

Таз отобрал, чудо неугомонное осмотрел. Подвиг придётся засчитывать. Сейчас глаза пылали восторгом победы, но стоит мне, ещё чуток нравоучительно поворчать, и пыл сгинет в пучине обиды. Ну и что, что не глубокой и кратковременной. Пучина она и в виртуальной Африке пучина, нечего плодить всякую гадость.

- Спасибо… эм Вика, - слегка замялся я.

Но детская непосредственность проигнорировала мою неуверенность. Довольный румянец разлился по щекам, взгляд соскользнул с моего лица куда-то в пол и спрятался под веером ресниц. Оставалось еще «ножкой сделать» для полноты картины.

- Пожалуйста, - смущенно пролепетало маленькое чудо, выводя носком правой ноги полукруг по деревянной поверхности пола.

Ох, артистка.

- Брысь отсюда! - Попытался я сбросить оковы детского очарования.

Вика не стала протестовать и скрылась за дверью. Но сделала это так, будто подарила мне, как минимум, новую жизнь. Вальяжная царственная поступь, улыбка, которую даже талант Леонардо да Винчи не позволил бы отразить на холсте. Мимолетный загадочный взгляд у дверного проёма…

Мой же взгляд обшаривал пол в поисках тапка. Ну не сапогом же швыряться в эту маленькую совсем юную, но уже женщину. К тому же, так похожую на ту самую.

Часть 3. Глава 2

Дверь почти не скрипела. Тщательно обработанная древесина с легкостью провернулась на хорошо смазанных петлях и плотно закупорила дверной проём за моей спиной. Изнутри стальные клыки массивных крючьев кровожадно топорщились по обе стороны от выхода. По-видимому, должна была быть ещё какая-нибудь деревянная балка, которая опускалась на крючья и блокировала дверь. Но её минувшей ночью обнаружить так и не удалось. Не оставалось сомнений, что мой уровень доверия еще не достиг необходимой, для обретения конфиденциальности, концентрации. Хорошо хоть с внешней стороны запорный механизм отсутствовал вовсе, что гарантировало нам с Викой возможность покинуть помещения гостевого домика в любой момент.

Я уже какое-то время стоял на крыльце. Поначалу боролся с привычкой городского жителя ХХl — го века: вышел — запри. И осматривал окрестности в поисках хоть какого-нибудь бревна, дабы подпереть дверь снаружи. Когда, пришло понимание того, что дверь открывается внутрь и это напрочь обессмысливает какие-либо внешние подпорки, я, вдруг, осознал, что подобным образом только обозначу свое отсутствие и бросил это неблагодарное дело вовсе. Порядочный человек и без бревна, не получив разрешения, не станет ломиться в чужое жильё. Ну, а злодея какого-нибудь бревном можно остановить, разве что приложив им же по темечку. Ко всему прочему, гостевой домик был расположен на территории импровизированного детинца. То есть без башен, внушительных стен и глубоких рвов. Но всё-таки закрытая территория. Ни случайных тебе зевак, ни рядовых злоумышленников по определению шастать не должно. А, если уж кто минует наспех сколоченную ограду. И по счастливой случайности не попадется стерегущей вход на территорию детинца страже, то обойти троицу личных телохранителей княжича ещё надо суметь. Вон один на крыльце княжеских хором остриём кинжала ногти то ли стрижёт, то ли чистит, да на меня с показной ленью поглядывает. Второй - с оголенным торсом на лугу пляшет и клинком размахивает. Красивый и опасный на вид танец выходит, не хуже, чем у Прохора с волками. Даже, наверное, немного плавнее и четче, получается. Ему-то в отличие от здоровяка звериные клыки горло разорвать не угрожают. Интересно: ушу, кун-фу или какой-то местный аналог?

Покончив с беспокойством о безопасности, я наконец-то осмотрелся. Княжеский дворец, хоть дворцом и не выглядел, но впечатление внушал основательное. Двухэтажный сруб с узкими окошками бойницами вдоль стен на первом и втором этажах. На крыше башенка с колоколом и постоянно вертящимся наблюдателем. Вот он на запад уставился, вот на юг, а вот и на восток руку к глазам приложил, от солнца прикрываясь. Постройка крупная, навскидку человек пятьдесят принять в случае осады должна. Крыша покатая, по углам какими-то приспособлениями оборудована, назначение которых осталось для меня загадкой. Как я понял, последняя линия обороны деревни была подготовлена основательно.

Детский смех отвлек от созерцания архитектурных достопримечательностей. Ну и где ты, рыжик, так заливисто хохочешь? Так, четверка коней на лугу. Это, судя по всему, княжича и телохранителей лошадки. Корыта с водой, ведра... Все не то. А вон с правой стороны от дома-крепости начинается сад. Внимание привлекла яркая разноцветная не по сезону листва. Как-то не вязалась она с совершенно летней температурой воздуха. А затем среди буйства красок я разглядел и кое-что более интересное, чем пейзажи загадочного осеннего сада.

Кусок каната был привязан обоими концами к одной из ветвей дерева. В вершине конического сечения гнездился фрагмент доски в качестве сиденья. На сидении стояло довольное чудо. Рыжие хвосты-антенны, словно живые, щупали воздух. Ребёнок приседал и вставал, раскачиваясь все сильнее и сильнее. Довольный смех острой бритвой терзал кутающуюся в тишину округу.

Но все же, откуда здесь поздняя осень? Разнообразие красного, коричневого и жёлтого цветов всевозможных оттенков ярким калейдоскопом кружило голову. Смена сезонов за одну ночь? Я уверен, что вчера до темноты был окружён летом и зеленью. Как же так?

- Кхм…

У дальнего угла дома, предоставленного к нашим с Викой услугам, объявился ещё один зритель. Святой отец прислонился плечом к стене здания и лузгал семечки прямо из головки подсолнечника. В мою же голову лезли совершенно уж дикие даже для меня мысли. Если обратить внимание на устройство самого растения, то обнаружится, что подсолнечник состоит из множества плодоносящих и неплодоносящих цветков. Так что технически отец Филат почтил нас своим присутствием с целым букетом в руках…

Я понимал, что в голову лезет несусветная чушь, от волнения перед встречей с местными власть имущими. Надо было поскорее собраться и взять себя в руки.

- Здравствуйте, - скользнул я взглядом по рясе священника.

А ведь прав я был. У Прохора одеяние явно от того же портного. По крайней мере рубаха, до того, как стать короче, точно была длинной до самых пяток сутаной. Воротничок-стоечка, шнуровка, да и сам материал — все один к одному. Разве что рубаха Прохора чуть по сильнее выцвела под палящими лучами пограничного солнца и вырез на груди немногим более открытый, чем положено священнослужителю.

- И Вам не хворать, молодой человек. Не хотел беспокоить, но юность столь нетерпелива, а наш княжич в самом расцвете этой самой нетерпеливости.

По-видимому, моё лицо выражало полнейшее недоумение в отношении высказанного святым отцом. Священник вздохнул, протянул подбежавшей Вике припасенный «букет», обнял ребёнка на секунду и шагнул ко мне, протягивая в приветствии руку.

- Нас вчера представили, но если Вы не запомнили моё имя, ничего страшного. Можете звать меня отцом Филатом или святым отцом, как будет угодно. Я местный духовник и по совместительству глава приюта.

Я пожал крепкую ладонь. Судя по мозолям, знакомую не только с книгами и письменными принадлежностями.

- А меня можете звать Андреем, пока просто по имени. Должностями и регалиями не обременен. И я, конечно же, Вас запомнил и очень благодарен за заботу о Вике. - Попытался я за юмором скрыть свое волнение.

- А как же должность отца этого милого ангела? - подмигнул мне служитель церкви. - Да и поверьте уж моему опыту, уже сегодня вы обретете, как минимум, еще одну, а может и более, заботу. Или, если изволите, должность. У нас в деревеньке с такими делами не затягивают.

- Я не… это не совсем то… - хорошо хоть взгляд наткнулся на печальные глаза ребёнка и комок в горле не позволил выдавить больше ни слова.

Впрочем, больше уже и не требовалось. Рыжие хвосты поникли, девочка отвернулась и направилась в сторону соседнего здания, где, по моим предположениям, размещались покои княжича.

- Вика я не…

Что я хотел сказать? Для всех присутствующих, в том числе и для меня, навсегда останется загадкой. Порыв покаяния был остановлен поднесенным к губам пальцем святого отца. Подобный жест сложно перепутать с каким-либо другим.

- Потом. Дайте ей и себе время, - шепнул он мне, оборачиваясь вслед за ребёнком.

- Викусь, подожди меня. Мы с тобой сходим в приют, вещи твои соберём. Пока княжич с твоим… эм, в общем, пока дела они обсудят, - скомкал концовку отец Филат.

А в самом деле кто я? Ночью же только радовался, что ребенок унаследовал моё упрямство. Рассуждал об идентичности с глазами и ресницами матери. Значит материнство, с моей точки зрения, признается даже на основании того, что благодаря моим воспоминаниям девочка так похожа на ту, которую я люблю. А вот отцовство я признавать не хочу, так получается? Несмотря на то, что именно мой мозг наделил программу сознанием, а программа в ответ оцифровала моё. Глядя на эту маленькую поникшую фигурку, хотелось разорвать себе грудь и заглянуть вовнутрь. Убедиться есть ли там тот самый орган, который должен был отреагировать и уберечь меня от опрометчивых, бездушных слов...

- Если Вас не затруднит, я хотел бы пригласить Вас к нам на обед, - вернул меня к действительности голос священника. - У нас прекрасная столовая и шикарный повар. Уверяю Вас, останетесь довольны.

- А…

- Конечно же, после того, как Вас отпустит княжич, - поспешил развеять он мои сомнения. - Мы с Викой будем ждать в приюте. Это единственное здание с ярко зеленой крышей, не ошибетесь.

Святой отец обнял девочку и зашептал ей что-то на ушко, аккуратно подталкивая в нужном направлении. Вика обернулась на мгновенье, а в груди у меня ожила дикая кошка, выпустила когти и показала клыки. Я рванулся в княжеские хоромы, словно это могло уменьшить ту душевную боль, которую меня угораздило вновь причинить нам обоим.

Часть 3. Глава 3

В своем стремлении избежать ответственности за необдуманные слова ребёнку, я умудрился добежать только до крыльца княжеской цитадели. Телохранитель даже глаз от своих ногтей не оторвал. Но сам деревянный настил мне довелось опробовать подошвой лишь одного сапога. В тот же миг, как левая нога поднялась на крыльцо, неведомая сила оторвала меня от земли и отшвырнула в сторону. Точнее отшвырнула бы, если бы не цепкие пальцы телохранителя, перехватившие меня на взлёте.

Я успел подумать о том, что регистру этого мира стоило при создании столь ценного экземпляра, вроде меня, накинуть десяток килограммов веса и хотя бы столько же сантиметров роста. Может тогда бы гравитация как-то более почтительно отнеслась к моему притяжению. И каждый встречный не швырялся бы мной, словно младенец надоевшей погремушкой.

Телохранитель позволил мне аккуратно приземлиться на пятую точку, а сам с места прыгнул в сторону входной двери, куда уже с трудом протискивалась массивная фигура посетителя. Ширина плеч мужчины, столь нетерпимого к очередям, вынудила его штурмовать дверной проем боком. Замыкающее левое плечо, как и сама рука, заметно уступали в объемах правой, которой, судя по всему, и придавалось моё ускорение. Уж она мышцами бугрилась основательно.

Телохранитель не стал тратить время на разговоры, и лишь нежданный визитер миновал дверной проем, повис у него на спине. Впереди угадывался еще один, готовый перехватить не прошеного гостя уже в помещении приемного зала. Еще дальше в глубине зала удалось рассмотреть, как бьет себя ладонью по лбу княжич.

- Гаврила, вы с Оглоблей не братья случаем? Вы какого черта оба врываетесь ко мне, как в спальни собственных жен, а? Ты смотри, моё терпение не безгранично, не посмотрю, что…

- Прости княжич, - пробасила фигура незваного гостя, - опять зверь…

- Где? Кого? - нетерпеливо вскочил со своего кресла юноша.

- В старом доме лесорубов, что Терентию, отдали…

- Веди! Так вы оба со мной. Штык остаешься на месте, услышал?

Я вздрогнул, когда третий телохранитель выдохнул у меня над самым ухом, что приказ услышан и понят. Еще мгновенье назад он размахивал своим клинком на лугу и вот уже дышит в мой бритый затылок. Вдоль позвоночника температура упала на пару десятков градусов минимум.

- Да слезь ты уже с него, - напустился княжич на второго своего охранника, так и не покинувшего спину гостя.

Я решил воспользоваться моментом и попробовал сделать пару шагов назад и в сторону, но не тут-то было.

- Не балуй, - шикнул на меня телохранитель, - отпустит — уйдёшь, он своеволия жуть как не любит. Накажет.

Я застыл. Хотелось бы верить, что почтительно, но…

- Так, а ты у нас кто? А, папаша найденыша. С нами пойдешь. По дороге расскажешь… черт, погоди, ты же не местный. Так откуда у тебя дочь «непись»? Или все-таки не «непись» так регистры среды… - протянул он с сомнением. - Значит так, рядом будь, потом поговорим. Сергей, да?

- Да, - кивнул я.

Но княжич, на меня уже не смотрел.

- Гаврила, у Терентия семья-то большая, - чуть помедлил и добавил, - была?

Сухорукий почесал макушку. Вздохнул.

- Большая - это сколько душ? Тут такое дело, Данила Романович, - повернулся он лицом к юноше. - Сколько бы ни было, княжич, боюсь, что все они там. – Вздохнул и пошел вперед, не оглядываясь.

Юноша растерянно уставился на подбегающего Никиту Мстиславовича.

- Двое мальчишек погодок, лет шестнадцать — семнадцать, точнее не скажу. И младшенькая — дочь приемная. Неделя не прошла, как из приюта забрали.

Княжич застыл. Вместе с ним замерли и оба телохранителя.

- Егорка, а ну-ка шустрее там оцепление и никого не пущать, - гаркнул Никита Мстиславович и припустил за сухоруким.

Вслед за десятником от казармы бежали пятеро. Повинуясь приказу Никиты, они тут же свернули к воротам. Словно предвидя, что сейчас их оттеснят от законной добычи — того самого очага свежих сплетен, за оградой заголосили бабы. Мстиславович ускорился. Пробегая мимо стражи у ворот, показал им кулак.

- Куда смотрели оболтусы?

Стражники виновато опустили головы.

- Так приказа не было, Ваша милость.

- А свои вам головы на что даны? Чтоб шапку носить? Сменитесь и все четверо ко мне. Ясно?!

- Да чего уж тут не ясного, Ваша милость, - проворчал тот же голос.

Кто именно из четверых не разобрать, головы понуро клонились к земле. Никита Мстиславович ещё раз погрозил кулаком и исчез за воротами. Разноголосый бабский вой взвился с новой силой.

- Да очумели вы все, что ли у меня сегодня? Егорка, ты дурак, чего творишь? Тебя мужики за своих баб в клочья порвут. По аккуратнее там!

Егорка, проворчал что-то неразборчивое в ответ.

- Барышни, расходимся, нечего тут торчать, - взвился над женским негодованием голос десятника.

- Ишь ты, барышень отыскал…

- Лучше бы зверюгу отловил…

- Никакого проку от вас, дармоедов…

Тут же посыпалось Никите Мстиславовичу в ответ.

Княжич словно споткнулся у самой арки ворот, ухватился руками за стену. Виноватый взгляд скользнул по мне, уперся в стражников. Ещё один кулак взвился над головой, обещая расправу страже, пропустившей женщин к месту преступления.

- Ну, с богом, - перекрестился и наконец-то шагнул за ворота юный правитель.

Я притормозил у распахнутой створки. Может за всеми этими заботами я и не нужен, может быть, тут подождать? Или вообще к себе вернуться... Но вынырнувший в проём кулак, красноречиво объяснил, что со мной будет, если надумаю остаться или того хуже покинуть своего новоиспеченного сюзерена. И я шагнул вслед за ним навстречу своей судьбе.

Десятка полтора женщин разных возрастов, хоть и ворчали, позволяя себе достаточно вольные высказывания в адрес княжеской дружины, но с Мстиславовичем спорить, не посмели. Отступили от раскрасневшегося Егорки и остальных. Как, оказалось, попробуй тут не покраснеть…

- С Егором то чего? - Спросил княжич, только мы миновали оцепление, у ближайшего бойца. - Приступ чтоль? Али больной?

- Тёща с матерью тут, вечером устроят ему приступ по самое не могу, - шепнул воин в ответ.

Данила усмехнулся, но вовремя спохватился и напустил на лицо то ли озабоченную сосредоточенность, то ли хмурую концентрацию.

- Хорошо жена на сносях и дома, та бы до вечера ждать не стала.

Воин хмыкнул в кулак. А я смутился. Я ещё не представлял, что доведется увидеть, но вот это их поведение показалось мальчишеством, совершенно неуместным в сложившейся ситуации.

- Осуждаешь? - От цепкого взгляда княжича не укрылось моё недовольство.

- Данила Романович, я…

- Брось Сергей, какой я тебе Романович, ты же старше меня лет на пятнадцать.

Покусал губы, будто еще раздумывая, сказать или не сказать.

- Третий случай за две недели. Чертовщина какая-то. Бабы голосят, но им ни черта не известно. А бойцы эти пятеро, все своими глазами видели и еще увидят. Не должны они сомневаться, что я справлюсь. А значит и я должен быть уверен. Понимаешь?

Я почувствовал в его голосе ту самую змею-надежду, с которой сам был знаком не понаслышке.

- Понимаю Дани...

- А кого это ты с собой приволок. Данила Романович?

Перебил меня неожиданный выкрик из толпы женщин.

- Та самая теща, - заговорщицким шепотом поведал княжич.

Я оглянулся в поисках вихрастой шевелюры Егорки и успел заметить, как тот втягивает голову в плечи, пытаясь спрятаться среди более низкорослых сослуживцев.

- Это новый начальник Приказа, будет заниматься расследованием лично! - взвился голос Данилы над толпой.

Я пробежался взглядом по лицам, уставившимся почему-то на меня. Ну и где этот начальник? Обернулся к княжичу, тот положил мне руку на плечо.

- Звать его Сергей Сергеевич, прошу любить и жаловать!

- Начальник чегось? - послышалось из толпы.

«Мать его», - одними губами показал мне юноша. Та еще семейка, судя по всему. Три ведьмы на одного Егорку.

- Приказа!

- Отродясь ничего такого у нас не было, а вот начальник есть. Видали бабоньки?

- Мама, прошу Вас… - пролепетал, судя по голосу, Егор.

- Так, барышни, отродясь не было, а теперь вот будет. У нас и жителей отродясь никакая напасть целыми семьями не губила. Так что, заказал я человека из самого Града, - ткнул юноша указательным пальцем в небо.

Пока основная масса присутствующих отслеживала уходящую ввысь траекторию пальца, Данила Романович вцепился в меня и потащил, словно буксир неповоротливую баржу, подальше от бушующих волн.

- Никита, прикрой, за нами Егорку отправишь, больше никого не пускать!

Окинул взглядом притихшую толпу и вновь вцепился в меня.

- Да поторапливайся ты, еле ползешь, - это уже, по-видимому, адресовалось мне.

Так мы под человеческий недовольный гомон к дому и добежали.

- Ну что начальник Приказа, с чего начнём, громыхнул по столу кулаком княжич.

Со стола грохнулся на землю рубанок, и посыпалась кучерявая стружка. А я с трудом удержал готовые сорваться с языка слова и заподозрил в отце Филате пророка со всеми присущими ему пророческими наклонностями.

Часть 3. Глава 4

- Так, Сергей Сергеевич! Или Вы идёте мне на встречу, или же кладёте голову на плаху! Я не отступлюсь! Палача у нас может, и нет, но зато есть очень исполнительный Оглобля. Нам, конечно, после Вашей казни неделю парня отпаивать придется...

- То есть, вот так, ни за что, ни про что человека готов казнить? Лишь бы, по-твоему, было? - фыркнул я в ответ.

Юноша схватился за голову.

- Вас вообще ничего не смущает? Вы много людей здесь видели?

- В каком смысле?

- Да, в прямом! Пальцев одной руки хватит, чтобы их пересчитать. Все остальные «непись», якобы неразумная. Понимаете?

- Не похоже как-то…

Действительно с трудом верилось в то, что значительная часть населения деревни те самые не игровые персонажи.

- Вот именно! Не знаю, с какой луны Вы рухнули, но так продолжается уже полтора года. И никто ничего не может понять.

Я, конечно, мог бы проявить больше недоверия к его словам. Но какой в этом смысл? Мы с Викой тоже далеко не самые заурядные пользователи виртуальной Среды.

- А ученые и представители власти, что говорят?

- А кто его знает, Сергей Сергеевич, - раскинул руки в шутовском поклоне юноша, - связи-то нет, девять месяцев уже как. А поначалу, в самом зародыше этих загадочных событий, твердили о технических неполадках, кратковременных сбоях и прочей ерунде.

В «прочую ерунду» юноша, судя по звучавшему в его словах скепсису, не больно-то верил.

Княжич перевёл дух и продолжил:

- Те, кто здесь в деревне из людей, они все пациенты одного экспериментального центра. Они давно уже «безвыходные». Реальность для нас закрыта, - наконец-то обозначил он и свою принадлежность. - Вне медицинских боксов нам не выжить. И какой тогда смысл торчать в реальности? Боксы, в которых находились наши тела, автоматизированы по максимуму. Но…

- Что?

- Сервера упали девять месяцев назад, окончательно и бесповоротно. Человек из правления корпорации сказал, что никто ничего не понимает. Но, сервера отключены, а Среда существует. И ещё он сказал, что боксы с нами на автономном питании, и он ничего не может с этим поделать. Автономка — это уже приговор. Дизельное топливо генераторов не бесконечно.

- И вы ему поверили?

- Сергей Сергеевич, этот человек был создателем этой Среды и моим отцом по совместительству. Так что да, поверили. Деревня залочена на отдельные сервера, доступа к которым нет ни у кого постороннего. Да что там, - в сердцах махнул он рукой. - Доступа нет вообще ни у кого, кроме отца. Но все равно, отдельную изолированную от всех серверную постигла та же участь.

Какое-то время помолчали. Первым не выдержал я:

- Почему «был создателем»? И что теперь?

- А черт его знает, что теперь. Люди — паникеры, - почему-то проигнорировал он мой первый вопрос. - Сцепились с «неписью» в Граде, взяли в заложники князя, оставили без поддержки деревню. Да что там деревня, все княжество полыхает пионерским костром, если не вся Среда. Так что поверьте, у меня есть, и право и сила этим правом воспользоваться! И если…

- Услышал. Не надо больше запугиваний, - процедил я, всерьёз опасаясь перехода к угрозам в адрес Вики и последующей за этим соответствующей реакции с моей стороны. - Почему я?

- А больше некому, - юноша даже вздохнул с сожалением. - «Неписи», в большинстве своём, пока что слишком непрактичны. Ну, а люди из присутствующих уже и так участвуют. А Вы вот, кстати, и «крысу» в наших рядах отыскали, мимоходом.

Это он, похоже, на Федора намекает. Надо будет расспросить о судьбе наводчика. Подтвердились, по-видимому, мои подозрения по поводу его причастности к разбойничьим нападениям на торговые караваны. Но об этом потом, сейчас не помешает сосредоточиться на предстоящей работе, от которой, по всему видно, уже не отвертеться.

- А с прошлым что?

- Я так понимаю, Вы о прошлом начальнике? Так не было его, как и самого Приказа. Был «непись», который «логии» читал и суд вершил. Только вот, видимо не его это призвание. После перерождения он все больше в хозяйственных делах занят. И «логов» теперь нет. Да и преступлений особых не было. «Неписи» сейчас как дети, а людей...

Дальнейшие его слова я, как говорится, пропустил мимо ушей. В любом случае чем-то мне заниматься надо, чтоб и пользу приносить, и нас с Викой обеспечить. Так почему бы не этим?

- Довольно, у Вас есть начальник Приказа. Разрешите приступить?

- Приступайте Сергей Сергеевич.

- Я не Сергеевич

- А как?

- Без малейшего понятия. Не помню, - теперь уже я развёл руками. - Но почему-то мне кажется, что не Сергеевич.

- Значит с делом покончим, тварь отловим или уничтожим и сядем хорошенько так поговорить о том, о сём. И все выясним, и во всем разберемся. Договорились? - спросил княжич, отворяя дверь в прихожую и провожая меня любопытным взглядом.

- Договорились, - ответил я, шагая через порог. - А Сергеевич-то почему?

- Начальник отцовской охраны Сергеевич. Наверное, подсознание по аналогии Вас окрестило. С Богом, Сергей.

Чуть позже я осознал, что любой опытный сыщик на моем месте поинтересовался бы не отчеством, а выяснил бы, например, к чему княжич упомянул какую-то тварь. Но опыт — дело наживное. Мне же мой ещё только предстояло обрести.

Однако, умеет парень держать удар. При первом знакомстве не накинулся с вопросами о происходящем в реальности, несмотря на то, что без малого прошёл год, как оттуда нет никаких вестей. И сейчас вот лишнего болтать не стал, хотя заинтересовался моей личностью основательно. Все по делу, немного стимуляции рабочего процесса и только. Юноша явно готов был сказать что угодно, лишь бы включить меня в игру и заставить выложиться на все сто процентов. Вот, что нехватка подходящих кадров с руководящим составом делает.

Выбор, конечно же, у меня был. Я мог забрать Вику и попытаться уйти в лес или направиться в Град, или придумать что-нибудь ещё. Нет никаких гарантий, что мне удалось бы улизнуть из деревни, но право выбирать у меня никто не отнимал. И я решил им воспользоваться с лихвой.

Во дворе, по сравнению с прихожей, все-таки было гораздо чище. Слева, сразу у входа в помещение, разбитое окно. Осколки стекла и куски рамы на полу. Место проникновения? Хорошо видна кровь на удержавшихся в остатках рамы фрагментах стекла. Наверное, её необходимо изымать для экспертизы. Но, как это делать, а тем более чем, я совершенно себе не представлял. К тому же, кто будет проводить экспертное исследование?

В самом окне и рядом с ним состоялась нешуточная схватка. Обломок бейсбольной биты, кусок кинжала с половиной лезвия, фрагменты стула, кочерга… Да, первый и самый жестокий бой произошел именно тут, у окна. И где же у нас потерпевший поражение?

Мужчину, а точнее его труп, я обнаружил спустя минуту на противоположной стороне помещения. Труп скрывала обвалившаяся с антресолей шкафа одежда. Это был либо очень сильный удар, либо бросок, после которого поверженный соперник больше не поднялся. Он влетел спиной в шкаф, проломил дверцы и умер под обвалившимся на него с верхних полок ворохом одежды. Умер, правда, не сразу.

Правый кулак намертво зажал детскую, судя по размерам, рубаху. Левый — охотничий нож. Он пытался подняться, но что-то острое множество раз проткнуло его прямо сквозь нагромождение тряпья. В ранах на груди застряли фрагменты вещей, свалившихся на мужчину с полок.

Частично разобрав вещи, я насчитал более десятка однообразных отверстий, словно грудь приняла на себя град ударов острым треугольным предметом. Стилет или когти? Как это ни удивительно, скорее всего, когти. Рисунок повреждений был похож на множество окружностей: либо убийца фанат геометрии и, нанося удары, вычерчивал на теле жертвы круги приблизительно равного диаметра, либо удары наносились хаотично и окружности — лишь проекция формы кисти, когтями которой и были нанесены повреждения. Я вытянул правую кисть по направлению к трупу, растопырив пальцы, словно они вооружены длинными треугольными когтями и изобразил движение позволившее проткнуть жертву. Определенно, рисунок повреждений был очень похож. Только вот кисть должна быть значительно крупнее моей. Более детально удастся выяснить, если труп раздеть и обмыть, чтобы тщательней изучить рисунок и характер полученных травм.

Далее владелец когтей двинулся в соседнее помещение. Осмотрев комнату, я пришёл к выводу, что спальня принадлежала сыновьям. Две кровати, две прикроватных тумбочки, два шкафа. В комнате царил форменный бардак. Кровати перевернуты, двери в шкафах разломаны в щепу. Тварь, определенно, искала детей. Какое животное способно на такое? Я все больше сомневался в том, что в дом проник кровожадный зверь. Больно человеческая логика поступков прослеживалась в поведении нападающего. Животное постаралось бы разрыть хозяина дома из-под одежды, прежде чем прикончить его. Ему необходимо видеть свою жертву. Переворачивать кровати и разламывать двери шкафов, тоже не было никакой необходимости для зверя, если конечно там никто не прятался. Но в комнате не было следов крови, значит, здесь тварь занималась напрасными поисками. Мальчишки в комнате отсутствовали. Я готов был биться об заклад, что подобным образом мог поступить только человек, опираясь на свои знания психологии поведения ребёнка, но не животное. Ещё раз осмотрел помещение, прикидывая, что мог упустить среди этих осколков чужой жизни. И, не обнаружив ничего существенного, вернулся в прихожую.

Следующей была комната девочки. Деревянное изголовье кроватки в форме единорога, розовые тона наволочек на подушках со всевозможными кружевами и рюшечками. Осколки большого настенного зеркала на полу. Нападавшему не понравилось собственное изображение? И, слава богам, никаких следов, указывающих на то, что тварь нашла ребёнка. Я облегченно выдохнул и вновь вернулся в прихожую. Оставались еще два помещения: родительская спальня и кухня.

На кухню я заглянул лишь мельком и в очередной раз утвердился в своей догадке о человеческой логике. Здесь царил идеальный порядок, убийца обнаружил все, что искал, в другом месте. Его визит на кухню не состоялся.

Заходить в родительскую спальню я не хотел. Для того чтобы воображение разбудило достаточное количество красочных, пугающих до безумия картин в моем сознании, хватало деталей и без того. Но я взялся за работу, свою первую работу в этом мире и в этой новой жизни. И собирался довести ее до конца. Впрочем, моего пафоса и упорства хватило лишь на то, чтобы дойти до порога злополучной комнаты. Там в темноте я разглядел на полу женщину с вязальными спицами в руках. Спицы были испачканы кровью. Мать боролась до последнего вздоха. Открывшаяся глазам картина лишила меня остатков решимости.

Сначала я подумал, что шея женщины сломана. Положение головы было чересчур не естественным по отношению к туловищу. Но потом разглядел, что она срублена, чем-то чертовски острым. Никаких лишних рубцов, всего один удар и шею с головой продолжила соединять лишь тонкая полоска кожи. Длинные каштановые волосы — личная гордость и зависть соперниц, грязной кляксой застыли в луже засохшей крови.

Когда в прихожую ввалился Егорка, со всеми положенными моему нынешнему статусу эпитетами, я безостановочно блевал уже минут пять. К счастью мне удалось обнаружить угол, который по какой-то неведомой причине, обошла своим вниманием тварь, устроившая бойню в этом доме. Так что улики не пострадали.

Спустя еще пятнадцать минут борьбы за пустоту желудка, я напился воды и умылся. Заткнул ноздри обрывками чистого тряпья. Швырнул несколько вещей в испоганенный мной угол. И вновь пошёл по кругу, постаравшись выбросить из головы все детали, которые обнаружил при первом осмотре. На этот раз я шёл против часовой стрелки и начал осмотр с помещения, в котором мать изо всех сил старалась защитить своих детей. Но, к сожалению, не смогла.

Часть 3. Глава 5,

Ничто так не пробуждает желание жить, как невольное созерцание отсутствия жизни. И, сколько бы мне не твердили о том, что трагедия — это всегда трагедия, чужую боль разделить с кем-нибудь практически невозможно. Да и, по правде говоря, мало кто пытается. Зеваки, зачастую, проявляют к стороннему происшествию лишь любопытство, но не ощущают его на своей шкуре, не проводят аналогию с собственными жизнями и, соответственно, не проникаются сочувствием. И это вполне нормально.

Потому что, каждую минуту, где-нибудь на планете, кто-то расстается со своей единственной драгоценностью — прощается с жизнью. А у выживших в очередной раз появляется возможность честно сказать: хорошо, что не я. Но говорим мы чаще всего совсем другое. Потому что неважно, что на самом деле чувствуем в этот момент. Важно лишь то, как информируем об этом. Упаковка стала изрядно ценнее содержимого. Такие уж из нас получились лживые существа, не способные сопереживать всем и каждому на своём жизненном пути. Да в этом и нет наверное никакой необходимости. Иначе жизнь человека не содержала бы ничего, кроме переживаний.

Конечно же, правила приличия убеждают нас в том, что мы должны ужасаться, печалиться и переживать… И да, мы цепляем на лица скорбные маски и всячески манипулируем собственными чувствами, вызывая хотя бы мимолетное подобие искренних: жалости, скорби, печали, - которые непременно ощутили бы сполна, будь происшествие не посторонним. Но лишь немногие из нас способны ощущать чужую боль и искренне сочувствовать, без оглядки на уровень близости с пострадавшим. Горстка чистых открытых сердец. Единицы на сотни тысяч бездушных, зацикленных только на себе нелюдей.

Наряду с обычным человеческим любопытством, существует еще и профессиональный интерес. Рядом с которым, бесполезно искать, что-то кроме дежурного сочувствия. Как бы ни разрывалось у дознавателя сердце при опросе жертвы изнасилования, он нет-нет, а и допустит мыслишку: не врет ли, не наговаривает? А не допустит, значит гнать его в шею! Нечего с таким безграничным доверием в допросных штаны протирать. Профессионалам не положено верить никому и ничему, кроме фактов. А последние, по своей природе, бездушны и бессовестны. Они не принимают чьей-либо стороны, а определяют лишь истинное положение вещей.

Это правде позволено быть у каждого своей. Это она увенчана грузом личных и объективных обстоятельств и способна менять свою позицию в зависимости от точки зрения и угла обзора. А истина, она, как ни крути, - едина под любым наклоном.

О правде можно говорить часами, перечисляя все за и против. Об истине же говорить неловко. Она не тяготеет к оправданиям и прочей маскировке. Истина по своей сути проста, как топор в руках Раскольникова. Вокруг нее не вьётся бесконечное множество якобы непреодолимых обстоятельств. И это отсутствие причин и мотивов способно обеднить любую даже самую знаменитую историю до неузнаваемости. Наверное, потому и любят люди больше красивую правду, чем заурядную истину. Ведь красота мотивов способна оправдать любое преступление, как минимум, в глазах преступившего, как максимум — вообще.

Мы обедали. Да, ещё полчаса назад я был уверен в том, что мой организм больше никогда не вкусит пищи. Плевался желчью опустошенного желудка и грязно ругался. Порой, достаточно витиевато, что бы вызвать восхищенное цоканье Егорки. Иногда, настолько гнусно, что хотелось заткнуть собственные уши. Но лучше уж так, чем молча.

И тогда, и сейчас я старался заглушить в груди то, незнакомое прежде чувство, которое не позволяло выкорчевать из памяти образ убитого ребёнка. Розовое платьице, сшитое на заказ или же талантливо подогнанное по крохотной фигуре. Белые туфельки. Широко распахнутые васильковые глаза. Рассыпавшиеся по наволочке золотистые локоны…

Я пытался собрать остатки воли в кулак и заставить себя думать, анализировать, делать какие-то выводы. Но все мои старания спотыкались о застывший навсегда взгляд, наполненный пустотой. Стекло этих глаз не оставило во мне места ни профессиональной отчужденности, ни отстраненному равнодушию к чужой беде. Потому что никакая она теперь не чужая. С того самого момента, как я вошёл в этот дом или даже раньше, когда приемный отпрыск князя лишь пожелал моего участия... Все это стало моим. Горем, бедой, проклятьем… Моей работой. И моей же неподъемной ношей.

Издалека доносился стук ложки о дно вновь опустевшей миски. За столом нас было всего двое: я и Егорка. И на самом деле мы сидели рядом. Его руки, то и дело, мелькали на периферии зрения, выхватывая из сложившегося натюрморта детали: кусок хлеба, кувшин с квасом… Я с сожалением разглядывал опустевшую тарелку из-под жареного бекона. Свинину Егорка приговорил в первую очередь. Затем вычерпал-выстучал кашу из собственной миски и вопросительно уставился на мою. Молчание было расценено, как знак согласия и стук-черпание возобновился. Я же молча, давился сыром, хлебом и болью. Запивал квасом, проталкивая недоумение, как можно глубже и дальше. Вытирал непрошеные слезы и ждал, непроизвольно вслушиваясь в бесконечный бубнеж сотрапезника. Ждал, когда же наконец-то хлынет ярость.

- А оно вот так и получилось, что людей-то нас тут немного, пятеро всего: княжич, да я, да Оглобля….

Подавальщица принесла мясной пирог.

- Оксан, ты того, мне клади. Сергей Сергеевич, не голодны. Правильно я мыслю, барин?

Молчание вновь было расценено в качестве согласия. Девушка оставила обе тарелки с пирогом перед ним и молча, удалилась.

- Ну да, что теперь тебе Егорка. Раз этот черт вернулся. Будто мёдом его намазали, все бабы так и вьются…

Жутко разболелась голова, словно мне вновь ткнули в глазницу чем-то острым.

- А телохранители, они тоже из ваших? - поинтересовался я у болтливого сотрапезника.

На какую-то долю секунды за нашим столом повисла тишина. По-видимому, мой вопрос сбил программу юношеского негодования.

- Телохранители? Они не из наших, но и не из местных. Главный у них серьезно ранен был, когда они появились. Прямо на глазах чернел от заразы непонятной. Не спасли его, хоть княжич и всех лекарей деревни согнал. Толку только от них никакого не было. Как раз у «неписи» сознание проснулось. Лекари все, как один, оказались не по призванию...

Он какое-то время буравил моё лицо взглядом. Затем опустил глаза на мои ноги.

- Тогда их было пятеро.

Дались им мои шаровары. Будто на всем белом свете только телохранители княжича такие носят.

- И где ещё один?

- А это надо у… Вас спросить… Ваше благородие.

Сдержанность с трудом далась моему сотрапезнику.

- Не видел я его. А одежда… так и про одежду не знал ничего. Хочешь узнать, где и как я ее добыл — спроси у княжича. Мне об этом рассказывать всем подряд не велено.

Егорка уставился в тарелку и зачавкал с удвоенным усердием.

Мне о многом хотелось его расспросить. И про Никиту Мстиславовича, и про винегрет из эпох, который у них тут закрутился. И почему, что он сам, что тот же Оглобля, ни какие-то там вельможи, а всего-то служаки, пусть и приближенные. И кто пятый? Если Никита все-таки тоже из их амбулаторной тусовки. Может быть староста?

Но Егорка не стал дожидаться моих вопросов. Попрощался, пожелал приятного аппетита и утопал, неодобрительно поглядывая, на сгрудившийся у одного из столов женский контингент таверны. Никак местная знаменитость какая-то на перекус заглянула. Солист каких-нибудь «Феофаны Интернешнл». Он же сладкоголосый хмырь, если верить ворчанию Егорки, а также магнит для женских глаз и ушей. Ну и капкан для их же сердец, если доверять собственным глазам.

Вынырнувший из кухни шеф-повар и по совместительству хозяин таверны, разогнал девчонок, словно голодный котяра стайку взъерошенных воробьев. Я бросил монету на стол и шагнул к выходу. Прежде, чем дверь отгородила меня от негодующих воплей хозяина, две служанки промчались мимо.

- Боги, как я раньше не замечала, какой он милашка? - причитала одна из них.

- Зато я всегда знала, что он лучше всех!

- Да расскажи, как же, знала она! А кто ему на Ивана Купала отказал в прошлом году?

Вторая, что-то прошипела ей в ответ. Дверь избавила меня от дальнейшего невольного подслушивания. И я тут же выбросил все происшедшее за обедом из головы.

Впереди предстоял тяжелый разговор. Княжич ждал меня с ответами, а я пока что обзавёлся лишь новыми вопросами. Судя по всему, мне понадобится максимальное красноречие и полная концентрация, для того чтобы не потерять «дело» в первый же день. Что-то мне подсказывало, что местное начальство не склонно разбрасываться вторыми шансами направо и налево.

Часть 3. Глава 6

Набережная встретила шумом. Детский восторженный визг чередовался с игривым лаем довольного пса. Скрипела карусель, раскручивая счастливую детвору над землёй. Праздничной хлопушкой прозвучал удар лапты по мячу. Подбадривающие крики поглотил разочарованный гул команды в поле — отбивающий успешно увернулся от брошенного вдогонку мяча и вернулся за «линию дома». Приветственным звоном вклинился удар колокола с проходящего вдоль берега плота.

Яркие краски дарили ощущение «бабьего лета». Те самые последние жаркие денёчки в преддверии осенних дождей. Промозглой сырости, слякоти… Разум уже понимал, что погода в локации зациклена и ждать осенней мерзости не стоит, но… Во-первых, сервера уже не управляют здешним климатом и осеннее великолепие в любой момент может обернуться столь же осенней тоской. А во-вторых, настраиваться на ответственный и серьезный лад в окружающей действительности не хотелось совершенно. Будто кто-то прямо на моих глазах раскладывал трехмерные потрясающие пейзажи на простые элементы и собирал их вновь в двумерном изображении. Не с моим далеким от утонченности пониманием прекрасного наслаждаться картинами, выполненными в столь модернистском направлении. Кубизм сегодня мне претил. Многообразие геометрических фигур на полотне моего подсознания пестрело чересчур кровавыми оттенками. Стоило поторопиться пока краски разыгравшейся трагедии не исказили благодушие окружающих набережную пейзажей в какой-нибудь красный квадрат… Докладывать ситуацию желательно без отпечатка личного эмоционального отношения.

Быстрым шагом миновал набережную, свернул к навесному мосту. Кивком головы поприветствовал вечернюю стражу. Перешел на противоположный берег. Пожал плечами, таким образом, неопределенно отвечая на вопрос одного из стражников у входа на территорию детинца, и юркнул за ворота. На секунду втянул голову в плечи, ожидая окрика, которого не последовало. Мельком взглянул на телохранителя, сноровисто размахивающего внушительного вида колуном. Дерево встречало металл с сухим треском пистолетного выстрела. Пни крошились на аккуратные чурочки, которые тут же аккуратно складывались в поленницу. Взбежал на крыльцо, уткнулся в грудь второго охранника. Вопросительно поднял бровь, не сработало. Взгляд телохранителя многозначительно указывал на шаровары.

- На выходе! Тороплюсь, - попытался сыграть я на спешке.

Хранитель княжеского тела удовлетворенно хмыкнул.

- Я буду ждать, однако.

Протиснулся мимо него и ворвался в приемную. Юный правитель сидел в своём кресле, третий из троицы телохранителей стоял у него за спиной, лениво ковыряясь зубочисткой в зубах. Я замер, не в силах решиться на какие-либо действия. С чего начать художнику-энтузиасту, представляя свой не до шедевр на суд обладающей изысканным вкусом публике? Тем более, когда он сам не испытывает восторга от собственного творения.

В сложившейся картине мне не нравилось буквально все. Начиная от первых обнаруженных фрагментов раскуроченного окна в прихожей и заканчивая осмотром родительской спальни, в которой состоялась заключительное побоище. К моему глубокому сожалению, отнюдь не на жизнь.

Будь я знаменитым персонажем Артура Конан Дойла, то потребовал бы опиум и скрипку. А через сутки симфонической вакханалии ткнул бы пальцем в убийцу, рявкнул не менее знаменитую, чем я сам, фразу и ушёл в закат. Но, поскольку великий автор не имеет к моей судьбе ни малейшего отношения, то я решил остановиться на фразе. Тем более, что она как раз, не имеет ни малейшего отношения к самому автору и была придумана в ходе одной из многочисленных экранизаций по мотивам его творчества. Кстати, задолго до появления Холмса в исполнении Василия Ливанова. В связи с чем, я не нашёл ничего лучшего, чем буравить Данилу Романовича взглядом, то ли стараясь понять почему он не сказал мне всю правду сразу, то ли в попытке придумать, как заставить его задать мне какой-нибудь наводящий вопрос. Желательно такой, на который я с удовольствием мог бы рявкнуть, подражая голосу Ливанова: это элементарно, Ватсон.

- Почему ты не сказал, что жертвами стали люди?

Княжич положил подбородок на сомкнутые в замок кисти рук, а локти опустил на поверхность стола.

- А какова разница? Вы испытываете какие-то расовые предрассудки?

Сейчас он не дурачился, взгляд юноши налился свинцовой тяжестью.

- Дело не в том, что испытываю я. Но подобное предубеждения мог испытывать убийца…

- Не мог!

- Но послушай, это точно было не животное. Пойми…

- Нет! Это ты послушай, - негромко, но веско процедил юный правитель. - Животное, конечно же, не имеет к нашему делу никакого отношения. Эта версия — лишь прикрытие для моих подданных. И если ты подозреваешь взбесившегося на почве расовой неприязни «непися», то выбрось это из головы. Тогда бы он пощадил дочь, она как раз не человек, это же элементарно, ей нет шестнадцати!

Я ощутил мимолетный порыв ревности — малец посмел похитить мою фразу. Но эмоции пришлось давить в зародыше. Княжич явно не был расположен к шуткам в этот момент.

- Регистр Среды ограничивает доступ по возрастному цензу?

С таким же успехом я мог просипеть юноше, что-то вроде: нет, я твой отец, - и выхватить из «широких штанин» лучевой меч. Глаза княжича, думаю, округлились бы не меньше.

- Откуда ты такой взялся?

Я решил сделать вид, что вопрос риторический. Но юноша явно вознамерился получить на него ответ.

- Рано или поздно придется рассказать. Так почему бы не сделать это сейчас?

И ведь он прав, я не смогу скрывать информацию о себе вечно. Таких мелочей, как ограничение возрастного доступа в Среду, может оказаться великое множество. Конечно, можно постепенно заниматься ликбезом, не отвлекаясь от основной деятельности. Но нехватка знаний способна существенно повлиять на мои расследования. Расследования, которые должны обеспечивать наше с Викой комфортное существование в социуме этой деревни. Попросту говоря, мы довольно хорошо устроились, для новоприбывших, и мне совершенно не хотелось терять преимущества нашего положения.

- Я не знаю, насколько это покажется реальным. Но я, а точнее часть меня, была заморожена в криогенной камере, еще в далеком две тысячи двадцатом году. Моё сознание было недавно реанимировано в порядке какого-то эксперимента и перенесено сюда.

Что-то в моих словах явно было не так. Лицо юноши вряд ли можно было назвать доверчивым.

- Хороший был год, значимый. Только вот испытания на «морозилке» начались не ранее 2030, согласно официальной версии.

Я вопросительно уставился на мальчишку. Уж обвинять, так обвинять. К чему эти игры в подозрения?

- Я - жертва аварии, якобы завещавшая все, что не сдохнет вместе со мной, науке.

- Якобы? - приподнял он бровь.

- Я не помню этих событий. Как и большинство других, - постарался я сгладить последствия своих слов. - Все может быть вполне законно.

- А может и не быть, - хмыкнул юный правитель. - Кто Вас забросил в Среду? С кем-то же Вы контактировали?

- Парень по имени Антон, он… - я не знал, как объяснить, кто такая Вика и на какое-то время замолчал, пытаясь придумать, как обойти разговоры о ней стороной.

- Антон... Лет 25, тощий, волосы никогда не встречались с расческой, носит очки в древней оправе в мой мизинец толщиной. Этот Антон?

- Я его никогда не видел, только голос. Может Вика…

- О, боже мой, Вика — виртуальная информационная копия ангела, - глаза юноши сверкали восторгом. - У него получилось!

Похоже мои переживания напрасны. Княжич в курсе значения аббревиатуры, а значит и в курсе всего остального. Оставалось лишь просто дождаться, когда он прекратит, взволновано кружить по комнате и выкрикивать какие-то обрывки фраз.

- Это ведь она, да?

Наконец-то застыл он напротив меня с умоляющим взглядом.

- Да, это она.

- Но как он отдал её Вам и почему сюда? В этот профилакторий?

- Потому, что о ней никто не знает. И потому, что она в какой-то мере на самом деле моя дочь.

- То есть? - подозрительно сощурился юноша.

- Она разбудила меня в куске льда, а я помог ей родиться, - пожал я плечами.

- Это потрясающе, - воскликнул юноша. - Она две недели уже рядом, а я ни сном, ни духом. Да вообще никто не…

- Стоять, бояться! Как две недели?

Я мысленно отсчитывал дни. День на дорогу к Карьерной. День на то, чтобы отлежаться после знакомства с безликим. День на путь к дороге. Ещё три с караваном. Неделя…

- Вот так, две недели, - повторил юноша, - не меньше.

У меня отсутствовали причины ему не верить. Тем более, что я всегда смогу расспросить Вику о её появлении здесь.

- Если что, Антон утверждал, что нас пока что нельзя разлучать…

Княжич рассмеялся. Шумно, искренне, не скрывая ни эмоций, ни слез, которые они вызвали. И это меня слегка успокоило.

- По секрету скажу, что нас тут в деревне трое человек, которых здесь быть в связи с отключением аппаратуры не должно. С тобой уже четверо. Ну, а вечером нас станет на ещё одного невозвращенца больше. Мне пришлось послать за охотником.

- Охотником? - переспросил я.

Почему-то мне не хотелось рассказывать о том, что Егорка уже проболтался о количестве людей в деревне. И это количество не совпадало с версией княжича.

- Он техник, получил доступ в Среду и резервный управляющий бокс. На случай каких-либо чрезвычайных ситуаций. Должен присматривать за нами и если что вмешаться. Но когда сервера легли, а вокруг нас продолжилась жизнь, он ушел.

- Охотиться? - машинально вырвалось у меня.

- Что? А, ну, да и охотиться тоже. Он говорит это новая жизнь, которая уже берет свое и необходимо изучать то, что будет полезно и ушёл в ученики к охотнику.

- То есть он ученик охотника?

- Нет, пару месяцев назад они охотились за какой-то чертовщиной и охотник погиб. Ученик стал учителем.

- И нужен он нам за тем…

- Затем, - перебил юноша, - что на сегодня никто не знает здешнюю фауну лучше, чем он.

- Но мы же оба решили…

- Да. Решили. Но мало ли, что тут могло вылупиться под шумок. Пусть посмотрит, лишним не будет.

Мне хотелось с кем-то поделиться деталями. Казалось, что это позволит среди разрозненных фактов, которые удалось обнаружить в доме растерзанной семьи, отыскать недостающие фрагменты мозаики и сложить картину целиком. Но юноша решил, что незачем меня превращать в заезженную пластинку и перенес все обсуждения на вечер. А мне посоветовал отвлечься и провести время с пользой.

И, пока я шагал к приюту, подсознание все пыталось разобраться: с пользой для себя, деревни или всего человечества? И могут ли эти понятия совпадать?

Часть 3. Глава 7

Набережная по-прежнему бурлила эмоциями и голосами. После обволакивающей территорию детинца тишины, многоликое веселье и буйство пестрых одежд слегка раздражали и вызывали желание поскорее покинуть беспокойное людское море.

По словам юного правителя, деревушке пора присваивать статус посёлка городского типа. Княжич утверждал, что последняя перепись зафиксировала более трёх тысяч жителей. И всего пятеро из них люди, тот самый пережиток прошлого - homo sapiens. Точнее, оставшиеся в живых люди. Остальные же оказались вдруг осознавшими себя не игровыми персонажами - non-player character. Или попросту NPC, они же «непись» в просторечии. Впрочем, в нынешних реалиях и люди уже не такие уж sapiens, да и «непись» уже не одни только «пиксели».

Посёлок разросся вдоль реки, перекинувшись мостами на оба берега. Большая часть домов осталась в наследство от сгинувшего Вирта, но были и свежие постройки. Например, тот же детинец, который построили общими усилиями местных жителей на острове посреди реки уже после катаклизма. Обладала деревня и собственным производством: ткацкий цех, пекарня, лесопилка и кузница. Пекарня и ткацкий цех, как ни странно, владельцев не сменили. Хозяева проявили интерес к навязанному ранее программным обеспечением ремеслу и совершенствовали своё мастерство в сложившихся реалиях уже по собственному желанию. Лесопилку отгрохали в глубине леса, взамен устаревшей избушке лесорубов у самой стены. С тех пор как изменилась «непись», преобразились и правила здешней жизни. Просто так бревно в сумке к дровосекам уже не доставить. Даже самой большой и, согласно игровым характеристикам, наделенной наибольшим количеством ячеек. Во-первых, ячеек более никаких нет. А во-вторых, нет игровых характеристик. Закончились вместе с виртуальностью. Хочешь досок — рубишь дерево, уворачиваешься от его падения, избавляешься от ветвей и уже с помощью лошади волочишь бревно на лесопилку. Для таких, как я, не до геймеров мир стал проще и понятней. Потому что стал похож на реальный. Для тех же, кто потратил даже не часы, а дни, месяцы и, порой, годы на прокачку игровых возможностей — сложнее и запутанней. Вот был ты мастером — плотником, например, а стал всего лишь персонажем с рубанком. Потому что инструментом ещё надо уметь пользоваться. Это раньше Среда за тебя из любого бревна «буратинку» выстрогает, только дай команду, да не покидай Вирт на протяжении определенного времени. А теперь даже табурет кривыми руками из готовых заготовок не собрать. Потому как программная оболочка более не функционирует и тем самым кривым ручкам прямоты не добавляет.

Я задумался о том, что случилось с «неписью» «глобального» значения. Тот же князь или какой-нибудь местный бог…

- Нельзя верить всему, что тебе говорят!

Староста волнорезом рассек людской поток и вынырнул по правую руку от меня. Коренастая, слегка сгорбленная фигура с широченными плечами неприступной скалой застыла посреди человеческих волн. И волны сдались, отхлынули и побежали ручьями в обход непреодолимого препятствия.

- Простите?

Человеческий поток перерезал траекторию моего движения, отсекая путь к бегству в нужном мне направлении. Ну не обратно же поворачивать, в самом-то деле.

- Вы после разговора с Егоркой сами не свой. По-видимому, разговор был не из лёгких.

- А Вы, что следите за мной?

- Ну что Вы, - досадно махнул в мою сторону рукой представитель местной власти, - хотел извиниться за бесцеремонное поведение на крыльце.

Я смутился. Суток не прошло с тех пор, как вступил в должность, а замашки уже проклюнулись. Недоверие сквозит в каждом слове и жесте.

- Простите…

- Нет-нет, - взметнулась ожившим инеем копна длинных седых волос, - это Вы меня извините. Во-первых, за княжеское крыльцо, а во-вторых, за невольное преследование, кхе-кхе.

Рассмеялись мы вместе. Уж действительно, не с комплекцией старосты следить за кем-то в пределах деревни. Я вряд ли успел повидать все три с лишним тысячи населения, но среди тех, кто попался мне на глаза, этот низкорослый крепыш выделялся, словно питбультерьер в окружении поджарых гончих.

- А про то, что нельзя верить… - вернулся я к началу разговора.

- Если кто-то утверждает, что он человек, то задайте ему несколько вопросов о той реальности, которая осталась по ту сторону Вирта.

- По ту сторону, а…

- Ну, судите сами. Реальность — это одна локация. Вирт — это вторая. И мы с Вами сейчас в третьей. И если Вы еще не заметили, то игры кончились. А вместе с ними вторые и прочие шансы. Живем отныне один раз.

Я, наверное, мог бы назвать еще одну локацию — Серые Пределы. По крайней мере, в её существовании пришлось убедиться на собственной шкуре. И, без сомнений, способен был оспорить количественный показатель жизни. Но староста меня опередил.

- О Пределах пока что рано говорить, - подмигнул мне седой крепыш. - Будем надеяться, что явление это временное.

Он помолчал секунду.

- Впрочем, с таким же успехом, и все остальное может оказаться временным. Так что, согласен, локации, на данный момент, не три, а четыре.

Единственный вывод, который напрашивался в этой ситуации, - староста говорил с княжичем. Только ему я рассказывал о Пределах.

- Вот теперь, я могу сказать, что соратник Данилы Романовича.

- Вы тоже?

- Да, болен. И даже являюсь своего рода идеологом создания данного центра. Правда, Вирт в капсулах не моя идея, я предлагал криогенную заморозку до лучших времён. Но так ведь гораздо лучше.

Я кивнул соглашаясь. Уж кому-кому, а мне точно известно, что такое эта чертова заморозка.

- Так, Вы хотите сказать, что Егорка не человек?

- Нет, конечно, - всплеснул руками староста. - Вы когда чуток привыкните, тоже будете отличать их сходу. Когда-нибудь грань между пользователями и ожившей «неписью» сотрется полностью. Ибо на самом деле мы здесь в одинаковом положении. Но пока что она есть, и привычный глаз без труда ее обнаружит, надо лишь...

- Послушайте Гаврила эммм… - Перебил я старосту.

- ...набраться терпения, - все же закончил он предыдущую реплику. - Сергеевич. Отчество осталось от прошлой жизни, ну а имя поменял и, по-моему, очень удачно, что скажите?

Седой крепыш уставился на меня с показушным ожиданием трепетной барышни: хвали платьишко или умри. И я, понятное дело, похвалил:

- Вам к лицу.

Что, впрочем, было чистейшей правдой. От коренастой фигуры веяло богатырской силой и завидным упрямством. Ну не Андрюшенькой же ему величаться в самом-то деле!

- Я все пытаюсь понять, с каким временем имею дело. И как-то пока не особо получается. Тут и стрельцы с мушкетами, и лучники и арбалетчики…

- Этими мушкетами сейчас разве что гвозди заколачивать. Химика бы нам толкового, ещё геолога, агронома… Да всех. Впрочем, агроном есть. Бронислав в прошлом задания давал простенькие: пугало огородное соорудить, ирригационную систему поправить. Вот и сейчас с землёй возится, все экспериментирует и вроде как успешно...

- Так что там с мушкетами? - постарался я вернуть старосту в нужное русло.

- С мушкетами может все и хорошо. Вот порох изобретем и проверим. Та смесь, что в Среде использовалась ранее, слишком далека от запросов действительности. И как оказалось не только она…

- Что Вы имеете в виду?

- Приходилось слышать о том, что инопланетный белок — это своего рода яд для белковых форм жизни с других планет?

- Да, что-то подобное читал когда-то, - кивнул я.

Гаврила Сергеевич осмотрелся по сторонам.

- А шли Вы куда, простите?

- К приюту за Викой.

- Ну, вот и пойдёмте потихоньку, а по пути и поговорим, - повел он рукой, указывая в необходимом направлении.

Человеческий поток вновь послушно изменил вектор движения, уступая широкоплечей фигуре дорогу. Я шагнул следом, подстраиваясь под не по росту размашистый шаг старосты и продолжая слушать.

Гаврила Сергеевич не торопился и рассказывал также размеренно, как и двигался. И о том, что калиевую селитру за один день на коленке не сварганишь. И о том, что в игровом мире Среды задумывалось нападение викингов и божественное вмешательство самого Одина. Корпорация решилась на маркетинговый финт для привлечения пользователей к уже потухшему очагу среды-пенсионерки. Знать бы кому принадлежала идея по реанимации «Забытых Богов», возможно, удалось бы ответить и на вопросы о том, что здесь творится. Но, судя по всему, вместо полноценного нашествия северян, осуществилось только божественное вмешательство. Ибо кто ещё мог наделить сознанием пиксели компьютерной графики ни я, ни Гаврила даже представить себе не могли. Рассказал он и про аналогию с инопланетным белком. Как оказалось, несколько жителей деревни отравились пищей в первый же день после начала невероятных событий. Причем пища была как животного, так и растительного происхождения. Словно белковая структура флоры и фауны изменилась. Но, прошли сутки, и все пришло в норму. Сначала один изголодавшийся психанул, затем другой… И жители взялись за еду, на которую второй день испуганно пялились голодными глазами. К счастью больше никто не отравился и не умер. Словно процесс метаморфозы был завершён. Тут староста сделал акцент на происхождении одного из погибших. Среди оправившихся наряду с одним пользователем оказались и четверо неигровых персонажей, что, по заверениям Гаврилы, наглядно доказывает приведение всех присутствующих организмов к единому метаболизму. Рассказчик из старосты получился обстоятельный, не чета Прохору. Так по полочкам передо мной еще никто информацию в этом мире не раскладывал. Захочешь подкопаться, а не к чему.

К тому моменту, когда мы добрались наконец-то до двухэтажного здания с крышей, выкрашенной в ядовитый зеленый цвет, я уже знал каким образом продолжать свое расследование. Спасибо Гавриле Сергеевичу поделился со мной информацией о прошлых жертвах загадочного убийцы. Что позволило установить связующее звено между ними и вызвало в моем сознании ужас, подобного которому я раньше никогда не испытывал. Наверное, потому, что раньше ни за кого так сильно не переживал.

Часть 3. Глава 8

Вокруг приюта раскинулся сад. Я, конечно, не специалист в ботанике, но цветущие фруктово-ягодные деревья в обрамлении яркой осенней листвы смотрелись чуждо и противоречиво. Впрочем, это не помешало пейзажу быть чертовски привлекательным.

Двухэтажное каменное строение приюта напомнило мне Белый Дом, тот самый, изображение которого размещено на обратной стороне двадцатидолларовой купюры.

Я по-прежнему не понимал, что влияет на восстановление памяти. Чем руководствуется она, подкидывая мне именно эти позабытые детали? Как выбирает, что раскрыть, а где утаить, не пожелавшую размораживаться вместе с мозгом информацию? Проделки центральной нервной системы все еще оставались для меня, непредсказуемы. Несмотря, на то, что самого мозга уже не существовало. Неужели мой виртуальный орган настолько точно скопирован с оригинала, что даже посттравматическое состояние вследствие длительной криогенной заморозки умудрились продублировать?

Впрочем, некоторые детали находили отклики в моей памяти с первого взгляда. Например, совершенно не возникало сомнений по поводу того, какое строение в реальности стало прототипом здания приюта. Те же две пары колонн в центральной части, такие же два ряда окон в боковых крыльях, по четыре на каждый этаж. Его явно завершили в период, когда постройки в Среде возводились ещё за счет нажатия клавиш на клавиатуре оператора. Старательно обработанные, не менее тщательно подогнанные друг под друга каменные блоки вызвали бы зависть даже у строителей египетских пирамид. Сотворенный кладкой рисунок стены, был не просто удачным, он был прекрасен. Словно ветер веками вытачивал его по лишь ему одному известному эскизу. Глазницы аккуратных окон блестели на солнце прозрачными стеклами. Двускатная крыша центрального корпуса, выложенная зеленой выпуклой черепицей пялилась в небо кирпичными отверстиями дымоходов, по одному на каждый скат. Не забыли проектировщики и про дополнительные дымоходы в каждом крыле здания.

- Княжич пожаловал свои апартаменты детям. Многим из них этот катаклизм чертовски насолил.

- Чем? - повернулся я к старосте, с трудом отрывая взгляд от потрясающего сюрреализма.

- «Непись» теряла интерес не только к своему ремеслу, но и к образу жизни, к собственным семьям и детям…

Я промолчал. Уж точно не мне судить тех, кто, впервые познав жизнь, решил, вдруг, что она должна выглядеть иначе. Даже если отринуть свое прошлое и признать настоящее, прекратив изматывающее ожидание запаздывающих с визитом санитаров, судить — значит выходить за рамки сложившихся полномочий. Выяснять, выявлять, обнаруживать, в итоге схватить и доставить пред ясные очи — это да, это все мои обязанности. А вот судить — нет.

Когда над клумбой тюльпанов взметнулись рыжие хвостики, я все еще продолжал копаться в себе. Как обычно, пытался расставить по местам всевозможные «могу», «не могу» и «должен». И, как всегда, делал это напрасно. Невозможно быть готовым ко всему. Жизнь обязательно удивит тебя сюрпризом, даже если эта жизнь не первая. И, порой, ты просто распахиваешь объятия ей навстречу и понимаешь, что без этого не смог бы ощутить все разнообразие того, что она для тебя подготовила.

Следуя за своими мыслями, я шагнул вперед и раскинул руки в стороны, открываясь навстречу миру. И мир взлетел в стремительном прыжке над цветочным ковром. И приземлился на мою грудь крохотным комочком моего личного безграничного счастья. Усеянный веснушками носик воткнулся в ключицу над самым сердцем, а рыжие хвосты скользнули по лицу. Я бережно обнял прыткую малышку.

- Вот только не реви. Не реви, сказал!

Я даже не пытался скрыть игривые нотки в интонациях своего голоса.

- Я не реву, - хлюпнула носом кроха и подняла на меня счастливые поблескивающие влагой глаза.

- Мне надо поговорить с отцом Филатом, поиграешь еще немного с друзьями?

- Поиграю!

Вот и пойми этих женщин. Только что чуть не рыдала, а уже светится от счастья. Чмокнув меня в небритую щеку, спрыгнула с рук на землю и мчит обратно за угол приюта.

А я повернулся к старосте:

- Вы не могли бы отыскать для меня Егорку с бойцами? Нам понадобится охрана и надежное место.

Гаврила, старательно разглядывающий в небе облака, встрепенулся и взмахнул над головой рукой, изобразив пальцами причудливую фигуру. Откуда вынырнул юноша, я не заметил. Лишь почувствовал, что кто-то вновь стоит у меня за спиной. Не ускользнул от моего внимания и отрицательный взмах седой шевелюры. Слух различил характерный шелест стали о ножны. Что ж они изверги все пытаются меня зарезать-то ни за что, ни про что?

- А вы в курсе вообще, что в реальности этого звука не было?

На меня уставились три пары изумленных глаз.

- Какого? - поинтересовался за всех староста.

- Звука, с которым мечи покидают ножны.

- А-а-а, так это пережиток Вирта, остался нам, так сказать на память. Кинематографическая культура убедила зрителя, что металл должен тереться о металл, когда кто-нибудь достает свой меч. Среде пришлось подстраиваться. Никого ведь не волнует, что ножны изнутри убраны бархатом или мехом. И что трение металла о металл повреждает клинок или как минимум портит заточку. Как видите, с падением Вирта звук не пропал. Остался своего рода нашей изюминкой.

Староста какое-то время помолчал, а затем продолжил:

- Кирилл познакомься, это Сергей Сергеевич — наш новый начальник Приказа.

Я скривился, но спорить не стал, пусть будет Сергеевич, привыкну. Подросток лет этак шестнадцати протянул мне руку.

- Кирилл — сын Гаврилы Сергеевича, - представился он.

Юноша старательно улыбался, но тяжесть отцовской тени так и не позволила улыбке наполниться искренностью.

- Сергей, - ответил я, пожимая не по-детски крепкую ладонь.

- Сын, найди Егорку. Пусть собирает своих и к приюту. В полном вооружении? - вновь повернулся Гаврила ко мне.

Я кивнул, продолжая разглядывать Кирилла. Карие внимательные глаза не пытались избежать моего взгляда. Подросток смотрел столь твердо, что сомнений не оставалось. Не взмахни староста своей гривой, рукоять клинка, что покоится в ножнах на поясе мальчика, торчала бы промеж моих лопаток. Впрочем, взгляд хозяина тех самых лопаток вряд ли способен претендовать на объективность. Все могло выглядеть достаточно эстетично по здешним меркам, и рукоять вполне могла утонченно возвышаться, а не торчать.

- А затем к Даниле Романовичу, передашь, что нам понадобится укрытие, надежное на несколько человек, - продолжал староста напутствовать сына.

Еще один мимолетный взгляд в мою сторону и, соответственно, очередной соглашающийся кивок от меня. Я был уверен, что и Гаврила, и княжич окажутся гораздо более компетентными в решении нашего общего вопроса, чем я. Потому обрисовав ситуацию в целом, в споры о деталях и методах ее разрешения не вступал.

- Потом к матери забеги, поможешь ей, ну и присмотришь заодно, - едва слышно, словно нехотя, добавил староста в спину убегающему подростку.

Но Кирилл отца услышал. Остановился, будто на невидимую стену налетел. Напряженная спина выдавала не шуточную внутреннюю борьбу.

- Отец?!

Да не позавидуешь сейчас Гавриле. Могучие плечи поникли, глаза бегают, словно у пойманного с поличным начинающего карманника.

- Мы же договаривались отец!

- Значит, слушай меня Кирилл, - я слегка повысил голос, словно кто-то пытался меня перекричать, - выполнишь поручения отца и отведёшь мать к родственникам или подругам.

Благо староста перебивать не стал, и я смог закончить свое спонтанное выступление.

- Княжичу скажешь, пусть выделит тебе пару-тройку бойцов, сделаете у себя на дому резервный пункт. Дочь мою видел?

- Видел, как не видать, Ваше…

- Вот все наглухо заколотить, кроме дверей, - перебил я подростка, - в них впустите только ее и тех, кто с ней будет, если придется. Усвоил?

- Целиком, Ваше бла…

- Вперед, выполнять, времени нет.

Кирилл на отца даже смотреть не стал, припустил в сторону детинца со всех ног. А вот староста своим то ли укоризненным, то ли наоборот восхищенным взглядом собирался во мне наделать сквозных дыр.

- Ну и чего Вы смотрите? И при деле будет и не пропадет. Вряд ли нам тот резервный схрон понадобится. - Принялся я оправдываться.

- Да, даже если понадобится, то пусть, - твердо нахмурился Гаврила. - Пора пользу приносить, а то хожу за ним, только задницу заношу.

- Куда?

- Что куда?

- Задницу, говорю, куда заносите?

- Ай, ну тебя, Сергей, - староста в сердцах махнул на меня рукой.

За разрешением семейных распрей я пропустил момент, когда за забором появился священник. Совсем рассеянный стал. Не к добру такие вот попустительства. Раз не заметил, два, а на третий уже и замечать нечем, да и некому. Тьфу, к лешему подобные мысли перед боем. В том, что схватки с убийцей детей не избежать я почему-то был уверен. Сплюнул через плечо, поискал глазами дерево, но они все как назло росли в нескольких метрах от металлической ограды, так просто и не дотянешься. Наткнулся взглядом на отца Филата и вспомнил о более важных задачах.

- Разговор есть, святой отец.

Священник поманил в ответ подсолнухом, мол, заходи, поговорим. Не расстается он с этими семечками что ли? Никак в своей прошлой виртуальной жизни гопником был. Попытался я глупыми мыслями отвлечься от насущных проблем хоть на секунду. К сожалению, чем дальше я углублялся в понимание этого мира, тем страшнее мне становилось. Среда оказалась далеко не той чудесной сказкой, в которую стремилось сбежать человечество от надоевшей реальности.

- Там столик небольшой с лавками под рябиной, что если за ним поговорим?

Я не стал возражать и проследовал за отцом Филатом, а за мной в калитку протиснулся боком и Гаврила. Святой отец на правах хозяина занял место у торца стола, мы же со старостой приземлились на лавки по обеим сторонам.

- Никак прав я оказался, - вопросительно уставился на меня священник.

- Так и есть, новый глава Приказа, - развел я руками.

- Какого?

- Прошу прощения?

- Ну приказов много всяких было, в разные времена человеческой истории. Постельничий, казенный, разбойный…

- Пусть будет разбойный, - вклинился я в монолог святого отца. - Мы к Вам по делу и оно, к сожалению, не терпит отлагательств.

Отец Филат произвел пригласительное движение рукой, и я задал свой первый вопрос:

- Вам известно про очередную жертву? Точнее…

- Да, - перебил меня священник. - Одного лишь не знаю, вся семья ли.

- Не вся!

Гаврила уставился на меня так, словно я только что признался в том, что являюсь истинным отцом его сына. От подобных взглядов позвоночник немеет напрочь, будто вмерзает в спину.

- Да не вся. Понимаете, Гаврила Сергеевич…- я попытался собраться с мыслями.

- Излагай, не трать на реверансы наше время! - нетерпеливо перебил меня староста.

- Хорошо. Так вот, ответьте мне, кто сообщил о происшествии? - задал я свой второй вопрос.

Староста секунду другую буравил меня взглядом. Не привык Гаврила к подобному обращению. Шея чесалась так, словно пальцы его здоровой руки уже выдавили остатки кислорода из моего горла. И я с огромным трудом удерживал вспотевшие ладони на столе. Но справился и дождался, когда в этих властных глазах промелькнуло сомнение, а вслед за ним и заинтересованность.

- Он не мог, он мне жизнь спас!

- Я ничего не понимаю, - решил поучаствовать в нашем диалоге и отец Филат. – Может, Вы объясните мне о ком идёт речь господин начальник Разбойного приказа?

- Погодите святой отец, - махнул я в его сторону рукой. - Гаврила Сергеевич, когда и как он спас Вам жизнь? И кто этот он, в конце-то концов? И будьте добры, хватит играть со мной в игры, мне чертовски нужна эта информация! И если уж Вы требуете к себе отношения соответствующего Вашему статусу, то я в данный момент требую соответствующего отношения к своему. Кто он? Имя!

Староста не стал спорить со мной и выяснять у кого из нас больше полномочий. Он назвал имя человека, который две недели назад спас его от смерти. Назвал, закрываясь от меня сложенными на груди руками. Тем самым он демонстрировал своё несогласие с моей позицией. Отгораживался от ошибочной точки зрения и готовился защищать своего спасителя.

Но я разглядел в его глазах едва различимую тень сомнений. Значит, я не первый, кто указал на его спасителя. Кто-то уже отзывался нелицеприятно об этом человеке. Озвучивал что-то такое, что тоже пришлось не по душе Гавриле. И, по-видимому, ранее староста от этой информации отмахнулся. Но, как говорится — вода камень точит. И мои слова, как слова человека мало знакомого со здешними нравами, порядками и склоками, все же заставили старосту присмотреться к этому вопросу основательнее.

Часть 3. Глава 9

За время нашей беседы «на троих» я успел несколько раз удивиться, и даже разок обрадоваться. Как это ни странно, но участвовали в беседе все. И всплывающие по ходу разговора детали все больше убеждали меня в том, что я на верном пути.

Имя, которое назвал Гаврила, не сообщило мне ровным счетом ничего полезного. Вполне возможно, что его носитель попадался на моем пути за тот недолгий срок, что я находился в деревне. Может быть, даже не раз и не два, но толку от этого было мало. Я пока, что не мог похвастаться знанием каждого жителя деревни ни то, что по имени, а даже в лицо.

Признаться, имелись у меня и собственные подозрения на этот счет, но предъяви я кому-нибудь основания, позволившие им зародиться, меня без сомнений подняли бы на смех. Именно поэтому мне требовалось подтверждение Егорки, который почему-то задерживался. Я сам же и озадачил его срочным поручением, теперь вот изнывал от нетерпения. К сожалению, терпение никогда не было одной из моих сильных сторон, но в этот раз я намерен был дождаться его возвращения, во что бы то ни стало. И только потом сыпать догадками направо и налево. Потому, даже после того, как встрепенулся святой отец и подтвердил, что тот же человек записался две недели назад в волонтеры приюта и очень интересовался списками поступивших накануне детей. Я не позволил себе зацикливаться на этой версии окончательно и о своих подозрениях промолчал.

- Вы предоставили список?

- Да, конечно, мы же...

В этот момент святой отец осознал суть моего вопроса.

- О Господи…- он перекрестился.

Память шевельнулась: справа налево крестятся православные. Я постарался заткнуть внутренний голос, который никак не хотел мириться с серьезностью ситуации и лез с неуместными замечаниями в неподходящие моменты. Я знал, что надо сейчас спросить у отца Филата. Знал, но поинтересовался почему-то о другом. Скорее всего, потому, что боялся услышать ответ.

- Вы человек, святой отец?

Оба собеседника, судя по выражению их лиц, уже не сомневались в том, что расследование было доверено умалишенному. Гаврила задохнулся от негодования, а в глазах священника блеснули слезы.

- Если Вы думаете…

- Ответьте на вопрос!

- Нет! Я не человек! Я NPC, «непись», если угодно!

Я был готов к бурной реакции, но не настолько. Сидящий рядом со мной «не человек» по-видимому, был гораздо человечней многих людей, с которыми судьба сталкивала меня, в период первой самой насыщенной впечатлениями жизни. Я буквально физически ощутил его боль и страдания, вызванные тем, что он другой, ни такой, как мы. И, если честно, совесть потребовала, чтобы я немедленно заткнулся. Но требования совести и служба вещи совершенно несовместимые.

- Не думаю, что Вам есть о чем переживать, святой отец. Если мы созданы по образу и подобию Его, а Вы созданы по нашему образу и подобию, то не есть ли Вы тоже носителем Его образа.

В этот момент я поймал удивленный и заинтересованный более обычного взгляд старосты. По-видимому, седой пень меня уже в новые виртуальные расисты записал, а не тут-то было.

- Так говорил Прохор, он был настоятелем местной церкви. И он был человеком, а я всего лишь садовником, бездушной «неписью».

Я поспешил вмешаться, не позволяя свернуть отцу Филату на проторенный путь самобичевания вызванного несоответствующим происхождением.

- Прохор? Огромный такой, с ручищами толщиной с мое бедро, кудлатой бородой и нежеланием отвечать на вопросы?

- Нет, что Вы, - замахал на меня руками святой отец, - маленький тщедушный и безбородый. Он всегда охотно делился со мной своими мыслями, еще до катаклизма. Приходил брать задание по уходу за садом и, пока мы приводили его в порядок, рассказывал о себе, о Боге, о детях... По-видимому, эти разговоры и заложили фундамент в выбор, который я сделал, как только осознал себя. Но за садом я по-прежнему люблю ухаживать.

С момента нашей встречи с Прохором я подозревал, что с моим проводником что-то неладно, как-то не совсем все так, как он пытается это показать. Потому ухватился за возможность отследить ниточку, ведущую к нему, лишь только отец Филат упомянул имя своего друга и наставника. Но версия, к сожалению, оказалась ложной.

- Соберитесь святой отец, переживания и терзания оставьте на потом. Большой список-то?

- Все дети приюта — сорок шесть человек, точнее…

- Прекращайте! - повысил я голос. - На кону жизни! Вы сказали, его интересовал какой-то конкретный период.

Святой отец вытер с глаз предательски накопившуюся влагу рукавом.

- Да, недельный период за две недели до вашего появления у нас.

Гаврила ударил кулаком по столу, а я вздрогнул. Нет, не от звука удара, хотя староста своего кулачища не пожалел и шандарахнул так, что дерево отозвалось протестующим треском. Но даже он, был чересчур глухим и тихим на фоне того гула, который уже звучал в моих ушах. Самые страшные опасения, которые я даже мысленно старался не произносить, к сожалению подтверждались.

- Не томите святой отец! Кто в списке? Сколько еще имен?

Его ответ прозвучал как окончательный приговор, выстрел, которого я ждал. И к которому все-таки не был готов.

- Из оставшихся в живых только одно — Вика.

Тьма хлынула в моё лицо раскалённой волной. Не знаю, сколько прошло времени прежде, чем жжение в щеке вернуло меня к действительности.

- Соберись, мать твою, - проорал мне в лицо Гаврила. - Кто ее спасать будет, по-твоему?

Я поспешил отозваться, опасаясь получить еще одну увесистую пощечину.

- Собрался уже, не плюйся, - прохрипел пересохшим горлом.

Святой отец пододвинул к моим рукам стакан с водой. Я совершенно машинально подхватил его и опорожнил в два глотка.

- Долго я?

- Минут пять, вон Егорка уже прибежал, а отвечать на вопросы не хочет, говорит не велено. А я вот сейчас кое-кого за шиворот возьму, да как встряхну хорошенько, сразу узнаю кем не велено, да станет…

- Мной не велено, погоди Гаврила не до встряхиваний сейчас, - я повернулся к Егорке.

- Ваше бла…

- Докладывай, чтоб тебя!

- Ребята у нас, под охраной, как и приказано. Княжич, выделил свои палаты под операцию, - последнее слово произнес настолько тщательно, насколько люди произносят только новые понравившиеся слова. - Резервный схрон готов и тоже под охраной. Никита Мстиславович с бойцами уже заступили на охрану княжеских хором.

- Что еще за ребята? - недовольно прогудел Гаврила.

Егорка вопросительно уставился на меня, и я кивнул — пусть расскажет. Мне пока что есть, над чем подумать хотя...

- Ты мне вот что скажи, для начала. Имя твоего конкурента в амурных делах. Как его?

Боец замялся и покраснел, словно девица на выданье.

- Егор, я скажу это один раз и больше никогда не повторю. Если ты действительно хочешь служить в Разбойном приказе, то я спросил — ты ответил и никак иначе.

- Савелий.

Да, кивнул я встрепенувшимся старосте и священнику, тот самый. Уж не сомневайтесь. Он это, больше-то и некому. Все ниточки к нему ведут, чтоб ему неладно было, Савелию этому. Например, спас Гаврилу от нападения неизвестного чудовища. Хороший вроде бы поступок, только, судя по всему, на старосту та самая тварь напала, в которую атаковавший меня перевертыш перекидывался. И как же интересно Савелий с ней справился? И несомненно моё любимое, то что сразу заставило меня его заподозрить, но не позволило в связи со своей нелепостью об этом рассказать. Бабы от него с ума сходят. На первый взгляд это действительно звучит нелепо. Но если вспомнить, как преобразилась служанка на заставе, как она похорошела, то кое-что становится понятным. Дело в том, что каждый из нас видит себя лучше, чем он есть на самом деле. Мы себя любим и с этим не поспоришь. А перевертыш формирует наш образ из деталей, которые добывает, опираясь исключительно на наш взгляд на вещи, ситуации и себя, в том числе. Вот он долгожданный шанс для любой мечты стать явью.

- А я сразу говорил, что нечисто с ним что-то, - уловил, откуда ветер дует Егорка.

- Цыц, - Гаврила не стал особо церемониться. - Нечисто у него видите ли. Ты из-за Оксаны своей на него взъелся.

- Взъелся, не спорю. А как это понимать прикажите? То она во мне души не чает и замуж за меня собирается, то вдруг сомневаться начала. А этот хмырь, как из Карьерной вернулся, так всё возле нее крутится, будто мало ему прочих, что с ума по сходили и наперебой твердят: ах какой Савёлушка душечка, ах какой красавчик…

- Цыц, - уже я шикнул на разошедшегося Егорку. - Когда это он из Карьерной вернулся?

Неужели еще одно из моих предположений подтверждается.

- Да буквально через пару дней после отъезда…- попытался ответить мне староста.

Только вот накипело у бойца в душе знатно, и простым шиканьем его треп было уже не остановить.

- А еще его Федор должен был дожидаться, по дороге домой, а дождался Вас, барин. А значит, они друзья и он тоже с разбойниками знается.

Я посмотрел на старосту.

- Почему я не в курсе?

- Да не был ты, потому что на момент допроса никем, еще и сам под подозрением ходил, присматривались мы к тебе, - развел руками Гаврила.

Оплеуха, которую староста все же отвесил Егорке, прозвучала в наступившей тишине как выстрел стартового пистолета и сорвала с меня нахлынувшее оцепенение.

- Ну, зачем, - скривился я, - по делу же сказал.

- По делу пусть говорит, когда спрашивают, а не когда язык чешется.

- Прекращай Гаврила. Безголовые сотрудники мне ни к чему. Значит так, Егор, ноги в руки и пулей к Гавриле Сергеевичу в апартаменты. Знаешь где это?

- Знаю, чего ж тут знать.

Я почесал затылок, а если сын старосты окажется чересчур исполнительным?

- Гаврила, нужен секретный знак или пароль для Кирилла, чтобы понял и открыл. Есть такой?

Староста молчал не более минуты.

- Знак свой дам, а слова уж извини Сергей, но только этому балбесу скажу. Он через полчаса их и не вспомнит, а тебе наши секреты ни к чему. Пока ни к чему.

И не поспоришь ведь. И человек пришлый, и нашли меня на том самом месте, где диверсанты деревенские встречаться надумали. Поди докажи, что не один из них. Впрочем, мне сейчас не до этих глупостей. Справлюсь с задачей, уберегу Вику и, глядишь, доказывать уже ничего, и не придется. Само как-то устаканится. Ну, а не справлюсь… Тьфу, чтоб тебя, ворон проклятый, все каркаю и каркаю, того и гляди беду накличу. Я поспешно и через плечо сплюнул, и перекрестился. В таких делах оберегов мало не бывает, наверное. Мне как-то раньше столь суеверным быть не доводилось.

Дождался, пока староста снимет с шеи медальон на тонкой металлической цепочке. Тоже видать со времён существования Среды сохранился. Затем какое-то время старательно не прислушивался, как Гаврила доверял громогласным шепотом на ухо посыльному заветный пароль. И лишь затем объяснил суть своей идеи. Вот, без сомнений, серьезный мужик Гаврила Сергеевич, но подозревал я, что следующая оплеуха за такие предложения прилетит уже мне. И на этом все мои не проверенные практикой эксперименты закончатся, навсегда. Потому как я не Егорка, и мою затылочную кость к лобной такими отеческими поглаживаниями прижмет на веки вечные. И ведь не зря подозревал.

- Бойцы резервного убежища остаются на месте. Все кроме Кирилла, - тут я ускорился и выпалил остаток задачи скороговоркой, опасаясь вмешательства грозного папаши. - Твоя задача, Егор, найти подозреваемого. Задача мальчика следить за тобой на расстоянии. Как только обнаружишь, подашь ему знак, и пусть он бежит к нам в детинец, а ты продолжаешь наблюдение. Вопросы есть?

На лице Егора читалось полнейшее недоумение.

- У меня вопросик найдется, - вклинился в мои наставления Гаврила. - Ты специально так вот после всего озвучил?

Признаться, я готов был провалиться под землю на месте от стыда, но по-прежнему не видел другого выхода.

- Прости Гаврила, я более никого столь скрытного, как твой сын не знаю. Если есть, кем заменить без вреда для миссии, валяй. Если нет — еще раз прости, но это важно.

Не удивлюсь, если я непроизвольно втянул голову в плечи, ожидая своей участи. Уж больно гнетущая повисла во дворе приюта тишина. Даже голоса детворы, резвящейся позади здания, будто бы отдалились и почти растворились в недовольном шелесте листвы на ветру. Ох, не на моей стороне природа.

- Я даю свое согласие на участие сына в этой операции. Но, если с ним что-то случиться, я наверняка буду в бешенстве...

Многозначительный взгляд старосты красноречиво обрисовал мне все перспективы такого развития событий. На этот раз я в свою защиту выступать даже не пытался и промолчал. Гаврила без сомнений в своем праве — праве отца. И если Кирилл пострадает, то я, как источник, накликавший на него эти страдания, просто обязан разделить его участь.

Никто долго не проронил ни звука, после того, как староста убедился, что Егор четко усвоил суть поставленной перед ним и Кириллом задачи. Боец умчался выполнять поручение, а оставшиеся молчали и старательно прятали друг от друга глаза. Будто и без того не ясно, что кроме как виной они сейчас более ничем не наполнены. Даже Вика, прибежавшая на зов, прониклась ситуацией, сдержанно попрощалась с отцом Филатом, забралась ко мне на руки, обняла шею и, молча, сопела. Лишь тепло от ее дыхания щекотало мою шею, пока два отца, не желающие терять своих детей, спешили к укрытию в княжеских хоромах.

Часть 3. Глава 10

Дорогу к княжеским хоромам я почти не запомнил. Святой отец выкроил таки во время прощания минутку и поведал то, о чем собирался поговорить со мной за обедом, который я благодаря обстоятельствам пропустил. Эта новость выбила меня из колеи окончательно.

- Я прошу прощения, но мне кажется это важным, - остановил он меня, придерживая рукой за плечо. - И я не хотел бы оставлять вас в неведении в столь напряженный момент.

Я вскинул голову, всем своим видом демонстрируя недоумение. Что может быть важнее угрозы жизни ребенка? Но сдержался и не стал возмущаться по поводу напрасной задержки. Все же отец Филат уже две недели заботился о Вике, и это не позволяло мне небрежно отмахнуться от его слов. С кем, как не с ним мне еще советоваться, когда дело касается маленькой непоседы? Кто еще поможет мне справиться с неожиданным отцовством?

- Вике снятся кошмары и, по-моему, они учащаются. Этой ночью был уже второй за последнюю неделю. Поговорите с ней обязательно об этом, и да прибудет с Вами Бог.

Он перекрестил меня и исчез за углом здания, а я застыл на месте и потерял счет времени. Только не это, только не так — беззвучно шептали губы. Что «балахону» может быть надо от ребенка? Почему он оставил в покое меня и терзает теперь Вику? Или это простое совпадение и малышке снятся самые обычные детские страшилки? Но мы же ночевали вместе и я ничего не слышал. Впрочем, я был настолько измотан событиями накануне, что вполне мог бы проспать даже ковровую бомбардировку.

Я, наверное, так и стоял бы посреди сада у здания с зеленой крышей из панцирей каких-то там черепах, если б не крепкая рука старосты, вернувшая мне подвижность лечебным подзатыльником.

- Чего застыл окаянный? А ну-ка бегом марш!

Я хотел было огрызнуться. Но, вдруг, понял, что староста прежде, чем распускать руки битый час пытался достучаться к моему сознанию сквозь нахлынувшую на меня отрешенность. Видимо Гаврила устал и решил пойти коротким путём. Я не стал закатывать скандал, развернулся и побежал, механически переставляя ноги и слепо пялясь невидящими глазами в пустоту.

Мои надежды на то, что «балахон» остался в прошлой жизни, не оправдались. Он всего лишь выбрал новую жертву. И надо сказать, сделал это весьма не удачно. Тому, что кошмары стали сниться вместо меня ребенку, должна предшествовать какая-то причина. Основание для подобных изменений просто обязано существовать, но я пока что его не находил. К тому же ситуация столь кардинально изменилась, что теперь у меня не было права просто дождаться финальных аккордов и посмотреть, чем все закончится, ничего не предпринимая. На кону стояла жизнь ребенка. Моего ребенка. Даже не так — нашего. И как бы эгоистично это не звучало, но я не мог себе позволить потерять вновь обретенную частичку любимой, которая так ярко проявлялась сейчас в нашей крошке.

Мысли о проклятом «балахоне» не покидали меня и в княжеских покоях. Я старался закрыться от них. Избавиться от их навязчивой настойчивости. Отложить хотя бы ненадолго бесполезные терзания о случившемся и сосредоточиться на двух мальчишках, сидящих передо мной. Я твердил себе мысленно, что проблемы надо решать по мере их поступления. Но осознание того, что все может стать гораздо хуже в любую секунду, не покидало меня ни на миг.

- Эти значит ребята?

- Ага, те самые, - кивнул я. - Не сверли ты их, Гаврила.

- А мне вот интересно, где они пропадали, когда их семью…

Староста осекся, видать, есть что-то святое и для этого кремня воплоти. И я, воспользовавшись тем, что ребята, а точнее один из них, удивленно пялится на седого идиота, покрутил пальцем у виска. Мало на них горя свалилось, так еще дознаватель чересчур ретивый выискался. Показал одними губами Гавриле - «молчать», для весомости продемонстрировал кулак. Но тут же смутился, ведь его единственный здоровый не уступал в размерах совокупности моих двух вместе взятых. А затем постарался отвлечь мальчишек разговором.

- Ребята примите мои соболезнования и заранее простите за нашу черствость и грубость. Мы очень хотим найти и наказать виновных, а потому не станем тратить ваше и наше время на сантименты. Расскажите, пожалуйста, где вы были и чем занимались до того как встретили Егора, который привел вас сюда.

Одна пара покрасневших от слез глаз сосредоточилась на мне. Они, по-видимому, достались от мамы, не очень-то похожи на отцовские, которые я рассмотрел невольно, откопав его лицо из-под вороха одежды. Впрочем, я не видел его глаз живыми и совершенно не представлял, насколько смерть меняет то, что присуще жизни. На материнские же не взглянул сознательно - с лихвой хватило отцовского лица. Вторую пару мальчишечьих глаз мне удалось разглядеть лишь вскользь. Их обладатель практически не поднимал глаз от созерцания какого-то предмета в собственных руках. Погодки были очень похожи между собой, словно разница в возрасте у них шла не на месяцы, а всего-то на несколько минут. Схожести добавляли и идентичные стрижки и весьма однообразная одежда. Разве, что тень физической боли на лице одного из подростков на фоне прочей общей идентичности бросалась в глаза чуть ли не в качестве самой отличительной черты.

- Черепах били, ради панцирей и мяса. Семья-то большая, - он расплакался, но продолжил, - была.

Я лишь взглянул на Гаврилу, а тот ткнул указательным пальцем в потолок и шепнул:

- Черепица на крыше приюта.

Вот значит, что за зеленая кровля досталась детскому дому.

- Болит что?

Разговорчивый подросток дернулся испуганным жеребенком, словно я не состоянием здоровья поинтересовался, а кнутом погонщика неожиданно у самого лица щелкнул. Второй по-прежнему безразлично пялился на свои руки и что-то шептал одними губами, не поднимая головы.

- Что у брата с рукой, - поинтересовался я у него, желая привлечь к нашему диалогу.

- У него шок, он не станет отвечать, - вновь вклинился первый.

- А у тебя значит, шока нет? Ты, наверное, старший?

- Да.

Я напрягся. Но не потому, что старший брат решил позаботиться о младшем. Даже у близнецов, как правило, один доминирует и заботится, а второй подчиняется. В нашем же случае все-таки почти год разницы в возрасте. И нет ничего удивительного в том, что старший брат беспокоится о состоянии младшего, насколько вообще в его силах проявлять заботу в сложившейся ситуации.

И неважно, что ребёнок лжёт. Пусть он и старше Вики, но все же ребенок. И причины его лжи необязательно должны соответствовать моей паранойе. Ни в коем случае нельзя допустить ошибку. Поэтому я продолжал доброжелательно улыбаться и, стиснув зубы, привычно ожидать возвращения Егорки. Так уж получилось, что только он мог мне рассказать, где и как обнаружил мальчишек. Я пока что не понимал, как это должно мне помочь, но был уверен, что без этой информации не обойтись.

- А где ты говоришь, вы встретились с Егором?

- Да туточки недалеко и встретились, он сразу нас сюда и повел, - с готовностью ответил подросток.

- Недалеко — это на острове? - Продолжал я допытываться.

- У моста.

Два вопроса: мой и Гаврилы, прозвучали разом.

- А чего это вы мимо острова домой шли?

- Как мать звать? - пошел более коротким путем староста.

Старик не имел ни малейшего представления о том, чего именно я пытаюсь добиться своими вопросами. Но интуитивно почувствовал верное направление и воспользовался своими знаниями деталей. Я же в очередной раз убедился в том, что отсутствие необходимой информации о местных способно помешать моему расследованию.

Парнишка не успел ответить, как кто-то постучал во входную дверь. Воин, дежуривший у входа, выглянул в смотровое окошко и отодвинул засов. А я, не поворачивая головы и не отрывая взгляда от лица подростка, поинтересовался:

- Егор, ты, где пацанов встретил?

В моей проницательности не было ничего удивительного. Никому другому без особого на то распоряжения двери открывать было не велено. Потому я не сомневался в том, что мой личный порученец вернулся.

- Да тут прямо у самого моста и встретил. На ловца оно ж, как известно, и зверь бежит, - подтвердил он слова ребенка.

Парнишка не спешил с ответами, и я воспользовался его молчанием, что бы узнать о результатах порученного Егору задания. Но вопрос так и застрял в моментально пересохшем горле, лишь только я повернулся ко входу — Егор явился не один. И, судя по тому, что мне удалось рассмотреть, спутником порученца был совсем не Савелий. К тому же этот не Савелий держал за руку крохотную девчушку с рыжими хвостами на голове и насупленной мордашкой. Девочка была столь похожа на Вику, что я на несколько секунд онемел. Но ведь моя крошечка не может быть здесь. Это совершенно невозможно. Она покинула княжеские апартаменты тайным ходом вместе с одним из бойцов из Егоровой пятерки, как только Никита подал знак — опасность. Они уже должны были добраться к резервному убежищу в доме старосты и благополучно дожидаться там, чем все закончится. Но из-за плеча незнакомца показалась пришибленная физиономия того самого бойца и я взвыл.

- Мир вам, дети мои, - сказал незнакомый человек в рясе, осеняя крестом присутствующих.

А затем в княжеской горнице вместо мира наступил ад.

Часть 3. Глава 11

Согласно заложенной в Среду легенде, Никита Мстиславович был сыном кормилицы княжича. Однако, Данила хоть и попал на сервер раньше прочих, игнорируя регистры Среды благодаря родственным связям. С возрастом грудного младенца к тому времени уже распрощался. Так что вскармливать его эта добрая женщина никак не могла. Но истинный отец Данилы Романовича стоял у самых истоков создания «Забытых Богов», а потому без проблем обеспечил ребенка в Вирте приемной семьей, кормилицей и другом, помимо всего прочего.

Молочные братья росли вместе и стали по-настоящему хорошими друзьями. А после катаклизма десятник оказался тем самым связующим звеном, которое не позволило власти княжича рухнуть. Вот уж кто без сомнения знал каждого отдельно взятого жителя деревни, а также его интересы, заботы и прихоти. Никита прекрасно справлялся со своими обязанностями в сфере налаживания связей с общественностью. Он знал и Терентия с супругой, и всех их детей. Даже удочеренную недавно крошку. И они знали его. Десятник одним из первых освоился со своей новой сутью и всеми силами старался помочь с этим остальным. Он и никто иной обеспечил обустройство набережной для детских игр. Именно он устраивал конкурсы и состязания для ребятни. И только он лично отбирал мальчишек в малую княжескую дружину, организованную княжичем по аналогии с Петровским Потешным полком, опять-таки по просьбе самого десятника. Судьба княжества была столь непредсказуема, что деревня должна была позаботиться о себе сама. И подготовить достойную смену своим защитникам, которых, впрочем, тоже пришлось тренировать уже после катаклизма. До него в защите как-то не было никакой необходимости.

И Петр, старший сын Терентия, был знаком с Никитой Мстиславовичем лично с прошлой весны. Тогда он победил в организованном десятником многоборье и получил заслуженное место в малой княжеской дружине. С небольшой оговоркой: по достижению восемнадцати лет. До дня рождения мальчика оставалось не более полугода. Никита лично вручал счастливому мальчишке именной кинжал с гравировкой тогда и уже через несколько месяцев планировал исполнить обещание и принять повзрослевшего юношу в ряды начинающих воинов. А сегодня Петр Никиту не узнал. Впрочем, Петр сегодня не узнавал никого. И вообще игнорировал окружающую действительность, баюкая в руках тот самый именной кинжал, пока его младший брат заливался, словно глашатай на ярмарке, по неизвестным причинам выдавая себя за старшего по рождению.

Знаки, которые мне подавал из-за спины подростков десятник, не оставляли сомнений — ребенок лжет. И я видел в этом лишь одну причину — перевертыш рискнул вызвать какие-то смутные подозрения, но добраться до своей последней и, судя по всему, единственной запланированной жертвы. Не знаю, как он собирался с ней поступить: убить или похитить. И узнавать об этом никакого желания не возникало. Вика им зачем-то нужна и я прекрасно понимал, что не мешало бы выяснить зачем. Но не мог избавиться от ощущения, что в первую очередь необходимо ее защитить, а, исходя из моего пусть и небогатого опыта — это весьма затруднительно пока перевертыш жив. Рассчитывать же на добровольное изложение хищником причин побудивших его растерзать в клочья несколько семей и продолжать охотиться еще за одним ребенком, не приходилось.

Егор в кои-то веки оказался прав, хоть и не подозревал ничего об этом. На ловца бежал не просто зверь, а всем зверям зверь. Внешний кордон у моста княжич снял. Нечего неподготовленных к чертовщине бойцов зря губить. Людей под благовидным предлогом с набережной согнали. А потому некому было наблюдать за тем, как три брата к детинцу идут. Точнее двое идут, а третьего несут. Не мог перевертыш его тело далеко бросить. И так видно, что не успел с метаморфозой. Память усиленно качает, отмалчиваясь под любым предлогом. Понял, что на пятки ему наступаем. Рискнул поставить на мальчишку и победил бы, если бы не я. А точнее не моё знакомство с Пределами и тварями, что их населяют. Ай да спасибо тебе Прохор за науку.

Только вот и тварь поняла, что ее раскусили или вот-вот разоблачат. Тут еще старый черт решил надавить и вцепился в нее мертвой хваткой, словно разъяренный питбуль. Гаврилу новые лица в приемной не заинтересовали, и он повторил свой вопрос:

- Так, как мать звать, Семён?

- Лиза, - ответил парнишка.

И начал подниматься из-за стола. Он может и не понял, где оплошал, но изменения в ситуации почувствовал звериным чутьем. И решил действовать. А может быть, к действию его побудили новоприбывшие и наличие основной цели среди них. К сожалению не нам тягаться в скоростях с тварью, в которую парнишка обращался прямо на глазах. Уж, по крайней мере, ни мне так точно. Я помнил слова Прохора об аморфности и безобидности перевертышей самих по себе. Но то, во что превращался мальчик, было слишком похоже на уже виденный мной образ у заставы и мало соответствовало понятию аморфный.

Его пальцы удлинились, превращаясь в острые когти. Лицо заострилось и вытянулось, словно волчья морда. Уши приобрели более острую форму и стали походить на эльфийские. Только гораздо более волосатые. Совершенно исчез нос, обнажив провалы носовой впадины. Подросток терял последние человеческие черты вместе с одеждой, которая разошлась по швам под натиском растущего ввысь и вширь тела. Знакомые когти мелькнули у самого лица и наткнулись на тусклую сталь клинка десятника.

- Бей! - рявкнула привычная к командованию глотка.

И бойцы ударили. Все, как один. Даже Егорка, который едва переступил порог, выхватил из ножен саблю и ткнул ею в преобразившегося на глазах мальчика. Я же успел лишь прохрипеть какую-то ерунду и рвануть кинжал из-под стола. Стул качнулся, и я рухнул вместе с ним на спину и зажмурился — стыдно-то как. Поглядите на эту несуразность — это наш доблестный начальник Разбойного приказа. Но удар выбил из горла воздушную пробку, поселившуюся там от волнения. И я наконец-то смог прокричать во весь голос:

- Рубить без остановки, тварь живучая!

- Руби-и-и! - вторил моим воплям уверенный голос Никиты.

Вот уж кому воистину неведомы напрасные волнения. Есть враг, и есть задача его уничтожить — ничего лишнего. По княжеской горнице носилось эхо человеческих воплей, звона металла и скрежета когтей. Тварь взвыла, и мне показалось, что сейчас лопнут от напряжения не только барабанные перепонки, но и глаза. А затем уже привычно наступила тьма. Но за долю секунды до этого я различил во всеобщем гвалте голос одного из новоприбывших:

- А ну-ка братцы разойдись! Именем Господа нашего заклинаю тебя...

Часть 3. Глава 12

Хлынувшая со всех сторон тьма не сопровождалась на этот раз дополнительными спецэффектами в виде назойливых «балахонов» или укоризненных взглядов любимых глаз. Да и продержалась она недолго. Вот, вроде бы, только что поглощала меня, стирая из мира, словно бесполезную запятую в однословном предложении. И вдруг отступила, возвращая чувствительность разъяренными иглами ощущений. Чувства просыпались под истеричные вопли священнослужителя:

- Изыди, - верещал он тонким фальцетом, постепенно приближаясь к чудовищу. - Заклинаю тебя...

Надо отдать должное святому отцу — он был бесстрашен. Моя оценка его действий разделилась на несколько лагерей. Либо служитель церкви - идиот и не способен испытывать страх. Поскольку его умственное развитие не позволяет признать почти двухметровую когтистую причину для ужаса веской. Либо же знает что-то такое, что мне пока неведомо.

Допускал я и третий вариант, в котором вере доводилось выступить в роли тех самых щита и меча. Если она, конечно же, искренняя. Должен признать, что истинные причины бесстрашия служителя церкви мне, конечно же, были неведомы. Но направлялся к перевертышу священник достаточно уверенно, выставив перед собой обе руки с зажатым в них распятием. Едва слышный речитатив, периодически прерываемый уже знакомыми воплями: «изыди» и «заклинаю тебя», - не привлек моего внимания, чего нельзя сказать о самом распятии.

Белое, словно выточенное из кости или мрамора, со столь тщательной прорисовкой деталей, что я засомневался о том, к какому периоду оно относится. Качество исполнения недвусмысленно намекало на трудягу за компьютерной клавиатурой, задавшего все необходимые параметры в программу сразу после того, как кость была изъята у своего владельца. Почему-то я склонялся к мысли о том, что ранее распятие входило в опорно-двигательный механизм зверюги из Серых Пределов. Но к моменту появления этой аномалии, какое-либо воздействие на Среду из внешнего мира осталось уже в прошлом. И столь утонченную работу пришлось бы выполнять вручную. Сомнений не оставалось. Кто-то здесь и сейчас в совершенстве владеет резьбой по кости и этот кто-то знает слишком многое из того, что нынче является достаточно ценной информацией. Мне обязательно надо найти этого человека. Хотя бы для того, чтобы он выточил мне кинжал, о котором я не прекращал мечтать после знакомства с трубкой Прохора. На мой не самый эстетично выдержанный взгляд резьба на обоих изделиях: трубке и распятии, - была выполнена одной парой талантливейших рук.

Никита с воинами на всякий случай расступились, обеспечивая простор для маневра святому отцу. Они уже познали возможности твари и недоумевали от происходящего, стирая с усталых лиц пот и собственную кровь. Неужели священник, в самом деле, рассчитывает на победу лишь силой веры?

Я терпеливо ждал развязки и не спешил вмешиваться. Очень уж не понравилась мне нахохлившаяся Вика. Кроху сюда явно притащили насильно, вопреки моему приказу. И если уж Егорка не вмешался и не пресёк столь кощунственное поведение по отношению к ребенку, то у священника наверняка есть основательный козырь в рукаве. И хотелось бы поскорее его увидеть либо же распрощаться с ним и святым отцом вместе взятыми навеки. Ну же исчадие, сожри этого святошу с потрохами!

Егор старательно отводил глаза от моего взгляда на протяжении всей схватки. И прежде, чем потерять сознание от невыносимых воплей рассвирепевшей твари, я наблюдал как он, бросался в бой, не заботясь о собственной безопасности. Неистово рубил противника, даже не пытаясь блокировать мелькающие вблизи когти. Было очень похоже на то, что воин искал смерти, словно самурай, опозоривший своего сюзерена. В связи с чем, я сделал вывод, что появление Вики в детинце содержало не больше его собственной воли, чем ее. Что же ты за священник-то такой, а?

Батюшка продвигался с уверенностью маневрового локомотива — неторопливо, но неизбежно. Расстояние сокращалось, тварь нервничала, но почему-то не стремилась бросаться в контратаку. В этом случае никакой периметр из бойцов не успел бы отреагировать на подобный рывок. Взмах когтей и одной потенциальной проблемой меньше.

Я покосился на флягу — настойки оставалось маловато, а организм требовал допинг, как никогда. Вспомнил о табаке, вытащил из рюкзака трубку и кисет, неторопливо набил и закурил. Мельком взглянул на закатывающего глаза десятника и усмехнулся.

Картина действительно попахивала сюрреализмом. В центре зала разъяренно завывает чудовище. По периметру напряженно застыли вооруженные воины. К твари неумолимо приближается тощий священник с распятием наперевес. А я расселся на полу, всего-то в полутора метрах от виновника торжества и пускаю в потолок кольца ароматного дыма.

Перевертыш повел носом, чихнул, глухо заворчал. Моей веры явно не хватило для спокойной уверенности, и я вздрогнул, осознавая, что до этого момента не интересовал зверюгу лишь потому, что валялся бесчувственным куском мяса. Теперь же мясо очнулось и решило принять участие в битве. Кое-кому, похоже, это очень не понравилось.

- Браво сын мой, об этой их слабости мне было неведомо.

Хотел бы я знать, откуда ты вообще про них что-либо знаешь. А голос-то у нашего героя в рясе красивый, я бы сказал даже бархатный. К чему же были все эти визгливые выкрики? Неужели твари на интонации реагируют? Священник сделал еще несколько торопливых шагов и оказался между мной и перевертышем. Я глубоко вдохнул и закашлялся. Тварь, по-видимому, определилась с выбором жертвы. Еще бы. Моя позиция перекрывала ей вектор атаки основной цели. Внимательный взгляд монстра застыл на моей шее, как прикованный. Перевертыш подобрался, словно хищник перед прыжком из засады и…

Поведение святого отца изменилось за несколько мгновений до этого. Но я не обратил на перемены совершенно никакого внимания, почему-то моё сознание их проигнорировало. И сделало это напрасно. Походка священника стала плавней, тягучей, словно под рясой скрывался не человек, а кот, подкрадывающийся к добыче. Тощий, плешивый, но с тонкими канатами прочных мышц, перекатывающихся под местами затертой до дыр шкурой мешковатой одежды. Такой себе помоечный котяра, готовый дать бой любому за свежую жестянку из-под сардин в томатном соусе.

Святой отец прыгнул первым и молча, словно и не было до этого его истеричных воплей. Воздел над головой руки и ударил ими сверху вниз, будто был вооружен не крестом, а острым, как бритва, кинжалом. Когда тварь взвыла, мой мир качнулся вновь, и я обрадовался, что так и не оторвал задницу от пола. Сейчас бы все равно пришлось на него вернуться. Голова кружилась, поверхность ходила ходуном, угрожая разойтись на отдельные доски. Вот пол вздыбился в последний раз, и тварь захрипела, получив очередной удар распятием в горло.

Священник преобразился опять. Тщательно вытер тряпицей распятие. Беззвучно помолился, опустившись на колени в стороне. И вернулся к разглядывающим поверженное чудовище бойцам с таинственной улыбкой умудренного жизненным опытом доброго дядюшки.

Ах ты, черт.

- Всем внимание, - прокричал я. - Образуем кольцо вокруг твари и расходимся, обыскиваем остров. Ищем тщательно, где-то неподалеку, должен быть сын Терентия. Скорее всего, он еще жив. Как только найдете — зовите.

Меня бойцы могли и ослушаться. Многие из них еще даже представления не имели о том, кто я такой. Но пятерка Егора уже рассыпалась в круг, а остальным не оставил выбора Никита.

- Вы слышали его, все…

- Он там, - ткнул рукой в сторону моста Петр. - Он, правда, еще жив?

Я отметил для себя, что кое-что тварь успела интерпретировать идеально — голоса были совершенно неотличимы.

- Скорее всего, - кивнул я, нисколько не кривя душой. - У вас с братом голоса похожи?

- Мы шутили, что если спрятать одного из нас за углом, то по голосу ни за что не отличить, кого именно спрятали.

- Не переживай, - потрепал я взъерошенную шевелюру мальчишки, - еще пошутите.

Никита уже перенаправил поиски ближе к мосту, и мы двинулись в том же направлении. Когда раздался крик: он здесь, Петр рванул вперед со всех ног, и мне ничего не оставалось, как бежать вслед за ним.

Братья были действительно очень похожи. Разве что обнаруженный под мостом Семен, отличался изрядной бледностью. Словно смерть уже внесла его в свои списки. Ну, уж нет.

- Пощечину! - скомандовал я Гавриле.

Сорвал с пояса флягу, зубами вырвал пробку и приложил горлышко к едва подрагивающим губам.

- Еще!

После второй оплеухи глаза паренька открылись, и он попытался закрыться, от нависающего над ним старосты, руками.

- Не боись, старик ребенка не обидит, - обиженно проворчал Гаврила.

Я ткнул мальчишке горлышком фляги в губы и потребовал:

- Пей! Это поможет.

На тощей шее несколько раз дернулся острый кадык и по лицу ребенка разлился долгожданный румянец. Петр, который держал голову брата на коленях, разрыдался.

- Я ударил его кинжалом, когда он на Сёму набросился. Много раз. Но ему было все равно, - повторял он словно в бреду.

- Обычное оружие почти не причиняет им вреда, - постарался успокоить я мальчика. - Ты очень храбрый юноша и с твоим братом все будет в полном порядке.

Во фляге оставалось всего несколько глотков, и я заткнул ее пробкой. Уже тогда, когда староста рассказывал историю своего спасения Савелием, я принял решение, что обязательно постараюсь помочь ему с рукой.

Как объяснял Прохор, тварь берет пробу материи, форму которой принимает, для чего царапает или кусает свою жертву. Не смертельно, но достаточно глубоко для того, чтобы в организм проник яд. В случае же, если на жертву нападает «чистый» перевертыш, еще не прошедший ни одной метаморфозы, то он обволакивает ее полностью собственной плотью, словно коконом и впитывает необходимую информацию, пребывая в таком состоянии до самого конца метаморфозы. Но оба перевертыша, которые мне повстречались уже, проходили этап первичного обращения. И оба превращались в тварей, вид которых не вызывает даже мимолетных намеков на слабость. Признаться, я ума не мог приложить, как перевертыши с ними справлялись. Разве что когтистые чудовища шли на обращение добровольно. И это наводило меня на очень мрачные мысли. Но их предстояло еще основательно обдумать и проверить прежде, чем обрывки подозрений обретут форму чего-то более ясного, способного на прорисовку полной картины.

Токсины, которые входят в состав яда перевертышей, вводят жертву в состояние, напоминающее летаргический сон. К сожалению, этот сон пострадавший не способен прервать без посторонней помощи.

По-видимому, напавший на старосту перевертыш изначально планировал обратиться в него, но в процессе понял, что за приз ему достался и отказался от этой затеи. Старик постоянно был на виду у всей деревни и погрешности во время метаморфозы обязательно будут заметны. Тварь выбрала Савелия, который до катаклизма трудился «неписем» в охотничьем домике и раздавал задания на промысел дичи. С обретением собственной воли Савелий еще не успел определиться, чем заниматься в дальнейшем. И перевертыш сделал этот выбор за него. Но яд, который попал в руку старосты вместе с когтями твари, так в ней и остался, мумифицируя мышцы.

- Гаврила, - подмигнул я старосте, - а ты с рукой пытался что-нибудь делать?

- А то, как же. Знахарка мудрила — мудрила, да ни черта не вымудрила, - вздохнул старик.

- Своди меня к ней, кажется, я могу с этим помочь.

Староста посмотрел на меня долгим и пронзительным взглядом. По-видимому, взвешивал, стоит ли доверять словам, столь мало знакомого человека, как я. Надо ли возрождать угасшую надежду на исцеление? В итоге вера в чудо победила, и он сдержанно кивнул.

- Свожу, здесь закончим и сразу пойдем.

Я не стал возражать. Ведь кому, как ни мне, известно, что такое вера в чудо, как она хрупка, и насколько свирепа по сравнению с ней надежда. Моя не покидала меня даже после того, как со мной распрощалось тело. Я по-прежнему хотел быть лишь с той единственной, частица которой досталась крохотному непоседливому рыжику. Желал этого не меньше, чем прежде, даже понимая, что это уже не возможно. Так, а где моя дочь?

Крик, прозвучавший, словно по заказу, заставил меня подпрыгнуть на месте.

- Па-а-а-па!

Вскочив на ноги, я бросился к мосту, с которого, как показалось, она кричала. Но опоздал. Егора и нескольких его бойцов у самого моста сдерживали копьями десяток воинов, которых я встречал на въезде в деревню. Тогда они были вооружены длинными луками и мечами и охотились на одичавших «неписей», сбившихся в разбойную ватагу и грабивших караваны. Сейчас же их руки крепко сжимали древки длинных копий и направляли оружие в сторону моих подопечных. Чуть дальше, у самого подъема на мост, что-то разъяренно втолковывал понурившемуся княжичу Никита. Рядом застыли двое княжеских телохранителей и почему-то внимательно смотрели на меня. Обратив внимание в сторону противоположного берега, я заметил минующего мост верхового. Судя по поднявшемуся на той стороне облаку пыли, всадник был не единственным.

Еще раз, взглянув на княжича, я понял, что произошло. Но, как не силился, не смог осознать почему.

Часть 3. Глава 13

Недоумение, когда это чувство искреннее, сил на что-либо другое не остается. Сердце прекращает биться в привычном ритме и колотится, словно обезумевшее, о грудную клетку. Не останавливаясь, пока не разлетится на тысячи мелких частей и не осыплется крохотными осколками на самое дно истерзанной болью души. Где зачем-то продолжит колоть и царапаться. Будто бы там по-прежнему остается что-то еще живое. Но я-то знаю, что в моей груди все безнадежно мертво.

- Зачем?!

Охрана не шелохнулась. Но их расслабленные позы не способны были обмануть даже настолько бездарного воина, как я. Позволь я себе еще хотя бы один шаг в сторону задолжавшего мне юноши и что-нибудь очень острое обязательно прекратило бы этот путь. Но разве может иметь какое-либо значение путь без души? Какой из страхов способен противостоять воле того, чьё сердце окончательно разбито? Чем, по их мнению, я должен его испытать?

- Стой!

Страх за меня испытал Никита.

- Ну и чего ты молчишь? - обратился он к своему побратиму, двигаясь мне навстречу.

Княжич поднял руку.

- Не трогать!

Это он зря. Я прекрасно слышу его команды. И, если никому нельзя меня трогать, то, как же удастся ему избежать возмездия? Как он сможет остановить того, кто очень хочет взглянуть на цвет его крови? Я шагнул вперед. Цепкие пальцы десятника впились в кисть, сжимавшую рукоять кинжала, а второй рукой он прижал меня к себе. Почему-то воздух вокруг меня исчез. Рот беспомощно открывался, пытаясь наполнить легкие кислородом. А в голове крутилась единственная паническая мысль — нечем дышать.

- У меня не было выбора! - донеслось из-за спины Никиты.

- Выбор есть всегда, - процедил я сквозь зубы в ответ.

Кислород наконец-то достиг легких, и после глубокого вдоха мне удалось осознать, что же случилось с глазами. Почему вдруг картинка плывет перед ними, словно Пределы уже добрались до детинца. Как оказалось, - это всего лишь слезы.

- На этот раз его не было, - продолжал настаивать Данила. - За это они вернули аватар отца. Князь снова с нами!

Какое мне дело до отца того, кто смел, пожертвовать ребенком. Моим ребенком. Но шансов подобраться к княжичу становилось все меньше.

У моста появился третий телохранитель. Он вел под уздцы одного из личных жеребцов Данилы. Я, конечно, продолжал вырываться из объятий десятника. Но где-то глубоко внутри, под толстым слоем отчаяния зрело понимание. Мне и с одним-то охранником ни как не совладать, а тут полная обойма.

- Я и не надеюсь, что ты меня поймешь. Дело даже не в том, что это аватар моего отца. На князя в локации завязано множество функций. Доступ в сокровищницу, личную оружейную комнату... Мир изменился. Все это нам понадобится. И, если для благополучия всех моих подданных, необходимо будет пожертвовать жизнью или свободой одного ребенка, я сделаю это вновь!

Очень громкое заявление для прыщавого мальчишки.

- Где грань? - процедил я, задыхаясь в крепких объятьях Никиты Мстиславовича. - Где та граница, которую ты не перешагнешь, жертвуя чужими детьми? Или для тебя это по-прежнему игра? В которой цена человеческой жизни равна слитому за счет очередного «респауна» опыту?

Княжич рассвирепел. Его лицо налилось багровой тяжестью, а губы вытянулись в бледную струну. Он сжал кулаки, и чуть было не бросился на меня. Мне почти удалось испытать удовлетворение. Но в последний момент юноша все-таки взял себя в руки.

- Плата за жизнь князя непомерно высока и я надеюсь, что мне больше никогда не придется рассчитываться свободой ребенка за какие-либо блага, но...

- Данила, а слышал ли ты, с кем нам довелось сегодня схлестнуться? Видел бы ты его, может тогда еще десять раз подумал, прежде, чем совершать обмен. Где гарантии, что тебе подсунули отца? А проклятый ты, ублюдок! Об этом ты подумал?

Кажется, мне удалось зацепить мальчишку за живое. Лицо княжича побледнело.

- Что это у него за распятие было? - продолжал я наседать, пользуясь моментом его растерянности.

Княжич, казалось, унёсся мыслями слишком далеко для того, чтобы расслышать мой вопрос. Но он его услышал.

- Мощи какого-то святого... Кость... Вроде бы берцовая. Как видел, тварь пала от его руки!

Ну, это уж вряд ли. Берцовая кость принадлежит к трубчатым и точно не могла служить материалом, из которого выточили давешнее распятие. Конечно, как правило, святые выходцы из рода человеческого обладают еще плоскими костями вроде той же лопатки или костей черепа. Но упускать такой шанс, помножить на ноль всю эту хваленую уверенность княжеского отпрыска, я не собирался.

- Насколько известно мне, - сделал я ударение на последнем слове, - то берцовая кость человека трубчатая. Из нее не получится столь чудесное изделие. Но в Серых Пределах водится один занятный зверёк, чьи кости, как это ни странно, цельные, словно бивни слона и оружие из этих костей очень не по нраву перевертышам в любом обличии.

Вокруг нас собралось изрядное количество зевак. Их разноголосый недоумевающий ропот: Серые Пределы... перевертыши... любое обличие… - поглотил разочарованное ворчание княжича. Но я видел лицо мальчишки. Не так он собирался донести информацию до ведома своих подданных. Совсем ни в качестве стороннего слушателя. Тут бы белый конь, которого вел телохранитель, да шашка наголо пригодились. Подымаешь такого рысака на дыбы, вертишь булатным лезвием над головой и вещаешь... Может оно к тому все и шло, да только я поторопился, испортил зарвавшемуся мальчонке игру своим непредвиденным перфомансом.

- Как говоришь, звали того святого?

- То ли святой Прайс, то ли Пранс...

Множество холодных суставчатых лапок пробежалось вдоль утратившего гибкость позвоночника. С такими совпадениями кто угодно распрощается с верой в случайности.

- От помощи его не отказывайся, - прошептал на ухо Никита. - Пусть боги будут милостивы к тебе и никогда не заставят выбирать между жизнью дочери и чьей-то посторонней. Но не лги себе — ты бы выбрал...

Он произнес еще много разных слов, которые не дали мне поступить опрометчиво и отвернуться от юного правителя, когда тот все-таки справился со своим негодованием и начал говорить. Десятник помог мне принять свою судьбу и победить голодную ярость, порожденную внутренней опустошенностью. Но почему-то мне казалось, что главную роль в этом сыграл далеко не его шепот. Возможно, слова Никиты и позволили расставить некоторые акценты по своим местам. Но я был склонен сделать ставку на нерушимость объятий, вместо якобы разбуженной во мне сознательности. Запал, в порыве которого я почти лег грудью на клинки телохранителей, потух. Злость все еще кипела во мне и выпади шанс... Впрочем, кто знает. Побратим княжича не оставил мне ни малейшей возможности это проверить, задушив в собственных объятиях. Не оставил даже намёка на крохотный шанс совершить опрометчивый и бесполезный поступок.

И тогда, когда я врал, что все прошло и меня можно отпустить. Потому что я более не опасен ни для себя, ни для прочих. И затем, когда рыдал, уткнувшись в плечо десятника, и проклинал всю княжескую фамилию до седьмого колена включительно в обе стороны популяции, размазывая сопли по бархату его рубахи. При этом мало понимая сам суть того, что имею в виду. Никита не разжал объятий. Не отпустил. Не позволил горю вырваться наружу.

В итоге я вновь был уверен лишь в одном — да, я все еще жив. И по-прежнему ничего не закончилось.

Часть 4. Глава 1

Пустота поглотила меня. Словно в воздушный шар моей сущности беспардонно ткнули раскаленной иглой. Последствия подобных действий легко предсказуемы, но тревожили меня не они. Беспокоила сама причина, из-за которой я ощущал себя поврежденным изделием из латекса. Интересно, что бы сказал по этому поводу Фрейд в рамках своего всемирно известного психоанализа? Может быть, это и есть та самая беспомощность? О которой так много рассказывают неудачники.

Кажется, мне стоило представить собственную сущность хотя бы тюбиком зубной пасты. Или, на худой конец, обувного крема, который скрутили валиком под самую крышечку, выдавливая остатки содержимого. Это, по крайней мере, позволило бы оказывать хоть какое-то сопротивление. Вынудило бы действительность прикладывать по отношению ко мне, пусть и минимальные, но все-таки усилия. Может быть, даже наделило меня толикой полезности. Чем-нибудь более существенным, чем насыщенный углекислым газом воздух.

Но моими желаниями опять никто не поинтересовался. Меня просто взорвали и выпотрошили в очередной раз. И, как я ни старался, обнаружить среди того, что улетучилось, что-нибудь полезное, что-то хоть отдаленно напоминающее мужество, решимость, упорство… - делал это, по-видимому, напрасно. Воздух беззвучно расставался с легкими, а вместе с ним растворялись в сумерках лишь неоправданные желания, мечты и надежды.

Черта с два! Надежда не способна покинуть меня, нет у нее такого права! Только не сейчас, когда я, вдруг, осознал, что совершенно не обладаю полезными для выживания навыками. И словно бесполезный воздушный шарик, наполненный непригодным для дыхания переработанным воздухом, готов лопнуть в любой момент так же напрасно, как и существовал. Но прежде, чем исчезнуть, я обязан вернуть дочь. И сделаю это, несмотря на пустоту поразившую холодом мою душу. Даже если мне придется жевать на завтрак стальные гвозди, чтобы победить собственную бесхребетность, я не стану интересоваться, как долго это будет продолжаться, и не откажусь от добавки.

Мотивация казалась чересчур серьезной для человека, чей зад пришлось поместить ради путешествия на телегу, в связи с полным отсутствием у него навыков верховой езды. Но, я не боялся перебарщивать, справедливо опасаясь упустить момент, когда хрупкая конструкция моей воли расползется по швам окончательно. Да и телега отряду никоим образом не помешала. Продовольствие, оружие, палатки и спальные мешки сгрузили позади меня столь быстро, что легче верилось в то, что так было задумано изначально, чем в силу моего убеждения.

Белый, словно лист бумаги перед первым штрихом, жеребец достался Штыку. Тому самому телохранителю, который его привел. Княжеская щедрость не знала границ, а я не знал, как от нее отделаться. Потому-то Штык и возглавил отряд, по крайней мере, номинально, следуя в его авангарде.

По непонятным для меня причинам, желающих отправиться вместе со мной оказалось достаточно много. Среди них обнаружились и трое из пятерки Егорки — на самом деле желание изъявили все пятеро, но Данила Романович пыл воинов слегка остудил, разрешив отправиться с нами, лишь троим.

Пожелал принять участие в путешествии и Гаврила. Что для меня стало полнейшей неожиданностью. Впрочем, староста выдвинул в качестве обязательного условия требование о совместном визите к местной ведьме. И, когда бывшая повариха княжича провела очередной ритуал над израненной перевертышем рукой с остатками настойки из моей фляги, у него попросту не осталось другого выбора. Рука уже тогда приобрела более здоровый вид и перестала напоминать конечность какого-нибудь обнаруженного спустя века после захоронения Тутанхамона.

Вызвался с нами и охотник, который все-таки явился на зов княжича. И без которого, по его же уверениям, нам гораздо труднее будет отследить похитителей. Я не стал спорить и делиться с участниками похода информацией о том, что чувствую направление, в котором увозят Вику. Так, словно в меня вшит компас, который не указывает на север. Но мы ведь и не север собираемся преследовать. Правда? Хватит с меня чрезмерной открытости и вызванных ею непредвиденных последствий.

Среди прочих, с нами увязался и какой-то местный попрошайка с рыночной площади. А еще, как ни трудно в это поверить, но попытался улизнуть Никита Мстиславович. Правда, эта попытка изначально была обречена на провал и закончилась грандиозным скандалом с участием всего руководства деревни.

Восемь практически незнакомых между собой людей, преследующих совершенно разные цели, собрались в одном отряде. Я не обольщался. Охотник и Штык здесь явно по поручению княжича и действуют лишь в его интересах. Оставалось надеяться, что в сферу этих интересов попадает и возвращение моей дочери. Гаврила не стал скрывать, что рассчитывает обзавестись рецептом и ингредиентами для настойки, которая так замечательно помогает избавиться от последствий общения с перевертышами. Тем более, что для окончательного выздоровления руки, ведьма рекомендовала повторить прием зелья, а мои запасы иссякли. Егорка с двумя своими людьми: Хилым и Паштетом, - наверное, единственные, кто испытывал угрызения совести, и примкнули к отряду по той же причине, что и я. Несмотря на то, что все трое выходцы из бесчувственных «неписей». Вот и попробуй теперь поспорить о том, кто из нас, на самом деле, бездушен.

К мыслям о душе возвращали воспоминания о прощальной беседе с отцом Филатом. Она была достаточно короткой, но вполне содержательной для того, чтобы развеять сомнения и вселить столь необходимую в походе уверенность. Помимо того, что святой отец поделился недоверием, которое испытывал его предшественник и по совместительству учитель по отношению к деятельности церкви в Среде. Ему пришлось рассказать мне и о ночных кошмарах Виктории. С последним, правда, я повозился изрядно — святой отец старался рассказать как можно меньше, то и дело, скатываясь к банальной критике верховного духовенства Града. А точнее к недовольству их действиями, которые, по словам священника, проявлялись в каком-то загадочном интересе церкви к событиям, протекавшим в Среде с момента пробуждения сознания у «неписи». Притом, что сама «непись» их нисколько не заинтересовала.

В отличие от моего собеседника, прочие служители церкви, а уж тем более верховное духовенство, в чем я нисколько не сомневался, были людьми и попадали сюда далеко не случайно. Получив в моем лице благодарного слушателя, святой отец признался и в том, что официально церковное руководство не поддерживает его кандидатуру в качестве настоятеля местной церквушки и планирует прислать замену. Причина подобного недоверия содержалась в официальной позиции церкви по отношению к «неписям». И сводилась к одному короткому предложению: ввиду отсутствия у не игровых персонажей души. Что ж, официальная позиция церкви не стала для меня чем-то неожиданным. И, судя по вспыхнувшим в памяти воспоминаниям, сильно отличалась от моей собственной точки зрения. Нет, конечно же, не в отношении очнувшейся от игрового рабства «неписи». Как это ни странно, но столь же категорично церковь выступала по отношению к животным. С чем я был, безусловно, не согласен.

Для полноты картины, оставалось выяснить лишь, что за обстоятельства побудили отправиться с нами еще одного участника. Потому что я категорически не понимал, какая причина вынудила сорваться с, в прямом смысле слова, насиженного места деревенского попрошайку.

- Гаврила, - поискал я глазами старосту. - Кто это? И что он здесь делает?

Староста путешествовал по правую руку от телеги и пока что не стремился затесаться в авангард отряда к Штыку и охотнику. Несмотря на то, что с последним при встрече обменялся весьма теплым рукопожатием и обоюдным немногословным приветствием. В ходе, которого они назвали друг друга по отчествам: Сергеич, Палыч, - и даже сдержанно обнялись.

Староста отследил мой взгляд, кивнул и бросил:

- Притормози.

Я послушно натянул поводья.

- Тпру Ромашка.

Гаврила привязал поводья скакуна к борту телеги и запрыгнул на облучок рядом со мной. И сделал это столь резво, будто выздоравливающая рука вернула в его жизнь минимум десяток лет.

- Трогай, - подмигнул он мне.

Командовать лошадке не понадобилось. Ромашка прянула ушами и неторопливо сдвинула телегу с места. К слову, лошадка была та самая, Федоровская. За время своего пребывания в деревенской конюшне, она успела обзавестись именем, за неуемную страсть к этому полевому цветку и лоснящимися от несдержанного аппетита боками.

- Это наш четвертый, - кивнул староста в сторону заинтересовавшего меня участника похода.

- В каком смысле?

Гаврила пожал плечами.

- В том самом смысле — четвертый человек. Данила, Палыч, Ваш покорный слуга и вот это вот самое бесхарактерное недоразумение.

- Но…

- О, поверьте, я имею право, так о нем высказываться. Стас — мой сын и наследник. Так уж вышло, что не только имущества, но и болезни. Он же — моё вселенское разочарование.

Я рассудил, что не следует потакать отцовскому недовольству и благоразумно промолчал. Как бы ни был разочарован отец в собственном сыне, поддакивания со стороны могут и должны вызвать его негодование. Гаврила же, сокрушенно вздохнув, поведал мне историю своих взаимоотношений с потомком.

Болезнь у ребенка прогрессировала быстрее, чем у его отца. Едва научившись ходить, он был лишен этой возможности и вынужденно освоил инвалидное кресло. Когда начали отказывать легкие, с улыбкой встретил медицинское вмешательство и аппарат искусственной инкубации. Когда, благодаря отцу Данилы, он получил свой личный медицинский бокс и доступ в Среду, то стал одним из лучших воинов на просторах «Забытых Богов». Но стоило грянуть катаклизму, в результате которого «непись» обрела сознание, а игровые возможности Среды канули в Лету — Стас сломался.

Исчезла магия в не без труда добытых доспехах легендарного сета. Цепочка несокрушимых ударов, которыми славился воин, превратилась в вереницу нелепых прыжков и ужимок. Вернулась отдышка и слабость в ногах. Юноша прекратил бороться и занял место среди «местных», изображавших пьяниц на рыночной площади. Только вот проснувшееся в неигровых персонажах сознание заставило их покинуть площадь, в поисках своей судьбы. А Стас остался.

Я обратил внимание на то, что деревенские практически не употребляли слова «непись». Словно оно таило в себе какое-то клеймо.

- У меня будет к Вам просьба, - перешел вдруг на шепот разочарованный отец. - Прикажите Станиславу помыться и сменить эти лохмотья. Пожалуйста! Если этого потребую я, то эффект будет скорее противоположным, но это же невыносимо наблюдать...

Я постарался избежать окончательного надрыва. Когда столь сильные характером люди, подобные Гавриле, просят, мир, словно выворачивается наизнанку.

- Я сделаю все, что в моих силах.

В моих словах не было ни грамма лжи. Я собирался повлиять на ситуацию хотя бы из личных меркантильных соображений. Не знаю, почему староста обратился именно ко мне. Возможно дело в должности, которую я успешно занимал всего лишь несколько суток и он ожидает от меня очередного чуда. Но я не чувствовал себя главой отряда, по крайней мере в текущий момент. Однако, собирался сделать все возможное, что бы это ощущение родилось и стало оправданным. Отряд обязан действовать, как однородная боевая единица и преследовать единую цель, а значит, и подчиняться он должен единой воле. И благодарный союзник в лице старосты, а в идеале еще и в лице непутевого сынка, послужат отличным первым шагом на пути становления моей воли. Сейчас я мог рассчитывать лишь на Егорку и сопровождающих его бойцов. По крайней мере, мне очень хотелось в это верить. Задуманное, кстати, могло послужить отличным поводом для и проверки уровня моего влияния на этих воинов тоже.

Часть 4. Глава 2

Гаврила вернулся в седло, отсалютовал мне и направил коня в авангард отряда. Проезжая мимо сына, он сделал вид, что занят созерцанием противоположной стороны дороги.

А я же решил, не откладывать реализацию собственных идей в долгий ящик и поискал глазами, куда запропастился подчиненный.

Как оказалось, Егорка со своими бойцами ехали позади телеги. Признаюсь, где-то глубоко в душе, я тешил себя надеждами о том, что таким образом воины проявляют беспокойство о моей безопасности. Ведь беспокоится, и правда было о чем.

Размеренная поступь лошадки притупляла бдительность и погружала в водоворот воспоминаний. Прошлым вечером я видел, как собирались остальные участники похода. Осматривали и готовили оружие, доспехи, прочие необходимые в походе вещи, вроде тех же палаток и спальных мешков. Изучали подковы на копытах своих скакунов. И, в случае чего, деревенский кузнец тут же устранял малейшие недостатки. Подвергалась осмотру и лошадиная сбруя: седла, уздечки, попоны… Тут же ремонтировался, в случае необходимости, доспех. Точилось оружие. Подготавливались к длительной поездке обувь и одежда. Собирались и грузились на телегу: посуда, одеяла, продукты питания…

Знахарка обеспечила каждого участника отряда какими-то мазями и настойками в пузырьках. Благо хоть подписанными: «отъ головы», «отъ живота», «отъ сна», «для сна»… Издевалась, как пить дать. Если уж клонило бывшего «непися», покинувшего после озарения княжескую кухню, к древней, так сказать, словесности. То не мешало бы изучить предмет. Лично мне все эти ее «отъ живота» навеяли другое словосочетание - «живота лишить», что по моим скромным убеждениям гласило о лишении жизни. Или в склянке на самом деле яд и я зря предположил, что это лекарство от расстройства желудка? Тогда в той, которая «для живота», живая вода что ли? А в той, что «отъ головы» тогда что? Я спрятал «лекарства», от греха подальше, на самое дно мешка и постарался выбросить мысли о них из головы.

Вспомнилось, вдруг, как мне принес снаряжение княжич.

- Не серчай, Сергеич. Знаю, что неправильно и нельзя было так поступать, но аватар отца…

Какое-то время я вглядывался в лицо Данилы Романовича. Уж не знаю сам, что пытался в нем рассмотреть и как собирался это сделать. С какой целью понятно — мне жизненно необходимо было получить подтверждение того, что он не лжет. Что не заигравшийся юнец стоит передо мной, а юноша, которому можно верить.

- Какой к чертям аватар? Князь же «неписью» был! Может, хватит уже…

- Да погоди ты, - насупился княжич, - был, да сплыл. Отец с тех пор, как комплекс перешел на автономное питание, пытался вписать свой электронный скан в код «непися». Но связь, как тебе известно, оборвалась и я без малейшего понятия, чем завершился эксперимент.

- А спросить у него?

Юноша вздохнул и наконец-то поднял глаза от носков собственных сапог.

- Он в коме.

- Кто, князь или отец?

Княжич с трудом удержался от резкого ответа.

- Князь в коме. О попытках отца стать частью виртуальной Среды никто не знает, кроме тебя. Пусть так и остается дальше, пожалуйста.

Оказывается, даже владыки виртуальных деревень умеют просить. Влажные от слез глаза более не смотрели на меня требовательно. В них отражались лишь боль и печаль.

- Я могила. Но ты уверен, что это не какая-нибудь тварь, обернувшаяся князем, а именно он?

Юноша моргнул: раз, другой. Все-таки он еще совсем ребенок. Да властный, да порой перегибающий палку, но ребенок. Такую наивность во взгляде не подделаешь, даже будь ты трижды талантливым программистом.

- Вот возьми, - протянул я кисет. - Ну, ладонь-то подставь!

Княжич подставил обе ладони лодочками, и я отсыпал в них горсть табака.

- Емкость какую-то возьмешь, пусть даже тарелку глубокую и подожжешь. Дымом окуришь тело князя. Если тварь, какая, то будь готов, что ей это не понравится.

- И, что тогда?

Секунду, другую я соображал, как ответить на этот вопрос. Руби или беги? И все же решил не ёрничать.

- Тогда тебе лучше бы оказаться подальше от того места. Свяжите его на всякий случай, ну и парочку доверенных бойцов прихвати.

Данила Романович не соизволили меня более слушать и умчались, словно безродный босяк вприпрыжку. А я решил потратить время с пользой и развязал тесьму на одеяле, в которое княжич замотал свои дары. Изучал подарки я не долго, организм требовал пищи и прежде, чем отправиться ужинать, я замотал их обратно в одеяло. Однако, кое-что из обмундирования, мне все же приглянулось. И прежде, чем завязать узлы, я не удержался и провёл по плетению металлических колец кольчуги рукой.

Княжич вернулся лишь спустя несколько часов. Сдержанно улыбнулся, и отрицательно мотнул головой. Из чего я сделал вывод о том, что князь хоть и не оказался перевертышем, но в себя приходить не спешил. Несмотря на то, что поводов для радости было немного, и князь по-прежнему оставался без сознания. Лицо юноши утратило смертельную бледность испуганного мальчика. И, как бы тяжело ему не было, он улыбался.

- Спасибо Вам, он не оборотень.

- Оборотни все же немного другие твари. Зависят от лунного цикла, обращаются в волка…

- Вам никто не говорил, что Вы зануда? - рассмеялся наглый мальчишка.

- Говорили и часто, - улыбнулся я в ответ. - Спасибо тебе за одежду и за оружие, все так собираются, готовятся, а я совершенно не удел.

- Пожалуйста. Вы говорили, что без причины Пределы не пустят никого в себя, что в первый визит, вам просто повезло. Или же наоборот не повезло. Ни у кого в отряде нет причин туда соваться, кроме Вас. Без Вас этот поход бесполезен.

Меня словно ударили обухом топора по затылку.

- Но я думал, Вику забрали в Град...

Глаза княжича вновь разглядывали носки собственных сапог.

- Данила!

- А что Данила? Я тоже так думал, устроил засаду в нужном направлении. Собирался отбить малышку и вернуть безутешному отцу… но, Никифор на той дороге так и не появился.

Я слушал и не перебивал. Эмоции сейчас бесполезны и способны только навредить. Княжич говорил тяжело, словно каждое слово причиняло ему физическую боль. Знал бы он, какую боль только что причинил мне, опять.

- Палыч нашел их следы. Они ведут в совершенно другом направлении, - продолжал он выдавливать из себя слово за словом.

- Куда?

- К Карьерной.

Я застонал. А юноша попытался продолжить разговор, но мой взгляд его остановил. В глазах мальчишки я видел понимание, и он не ошибался. В тот момент я ненавидел его всем сердцем. Впрочем, не более, чем себя.

Возможно, если бы я рассказал княжичу о «балахоне», о моих догадках по поводу того, что это именно он затащил меня на территорию Пределов. Он не позволил бы увезти Вику туда.

Да, прошло не так уж много времени с тех пор, как я решил, что между мной, Пределами и проклятым ночным кошмаром есть какая-то связующая нить, которую я пока что не обнаружил. Но вот и ответ почему. Не разглядел лишь по той причине, что в итоге оказался для «балахона» бесполезен. Что-то изменилось, пошло не так, как он планировал, и в игру вступила Вика. Теперь она его цель, я в этом более не сомневался. Иначе откуда взяться ночным кошмарам у пятилетнего ребенка. Столь похожим, по рассказам отца Филата, на мои собственные сны. Я напрасно радовался тому, что «балахон» покинул мои грезы и оставил меня в покое. Эта тварь просто изменила свою цель. Эх, надо было сильнее надавить на священника. Что толку в сохранении им тайны исповеди, когда на кону стоит жизнь моей дочери? Впрочем, чем бы мне могли помочь сны, о которых не пожелал говорить отец Филат? К тому же, боюсь, моя настойчивость, вряд ли способна была дать ожидаемый результат — святой отец был воистину непреклонен.

Я прекрасно помнил, как он выслушал мои рассказы о кошмарах и согласился, что сходство есть, но так и не поведал деталей о снах, которые мучили по ночам Викторию. О, я собирался сломить этого святошу и, если придется, когтями выцарапать из его черепушки необходимую информацию. Как вдруг осознал. Если сходство действительно есть, то я вполне могу начать поиски разгадки неугомонности «балахона» в собственных снах. Чему я и посвятил большую часть времени в пути. Но, сейчас пришла пора для кое-чего другого, не менее полезного в моих изысканиях.

- Егор!

- Да, барин?

- Поди, сюда!

Спустя несколько секунд конь моего личного порученца поравнялся с телегой.

- Чего изволите, барин?

- Хочу учиться фехтованию, ты мог бы дать мне пару уроков?

- Оно-то да, барин, только зачем Вам я. В отряде есть учитель, чьи уроки совсем недавно стоили дороже, чем вся моя амуниция вместе взятая.

- И кто же этот учитель, позволь поинтересоваться?

Рыжий пройдоха промолчал, но все же потрудился указать рукой.

- Ты издеваться вздумал?

Рука порученца указывала в спину попрошайки.

- Ты…

- Сергей Сергеевич, Станислав непревзойдённый боец и учитель, он…

У сына старосты помимо всех, перечисленных Егором достоинств, обнаружился и тонкий слух.

- Был непревзойденным, - вклинился он в наш диалог, - когда-то очень давно. Но, если господин большой начальник изволят, я без труда смогу дать пару начальных уроков, практически безвозмездно, то есть почти даром.

- Почти?

- Ах, ты, - выдернул из-за пояса нагайку Егорка. - Да как ты смеешь…

- Прекратить! Егор ну ты баран или как? Ну, хлестнешь ты непревзойденного бойца и учителя плетью, и каким образом, потом собираешься выжить?

Порученец ухватил себя свободной рукой за рыжий чуб.

- Так говорит же, что был. А тут и Паштет с Хилым бы помогли, да и Вы, небось, своего верного слугу в обиду не дали.

- Не дал бы, - кивнул я, - если б успел. Дуй, давай пока что к своим.

Егор послушно придержал коня, и телега ушла вперед, туда, где ее уже дожидался сынишка Гаврилы.

- Станислав значит?

- Так и есть, Сергей Сергеевич.

- Я готов услышать твою цену, если ты мне кое-что пообещаешь наперед.

- И что же это?

Я вопросительно приподнял бровь.

- Прошу простить мне мою дерзость. Я обещаю выполнить вашу просьбу прежде, чем назову цену своих занятий.

Мне самому претила подобная манера общения. Тем более, что происхождение Станислава ни чем не отличалось от моего. И даже если бы я испытывал какие-то расовые предрассудки, то в этом случае они были бы совершенно неуместны. Но может хоть память о былом уважении разбудит достоинство этого юноши.

- Я хочу, чтобы ты вымылся и сменил одежду. Прости, но я умру от вони раньше, чем ты успеешь меня чему-то научить.

Станислав усмехнулся, обнажая желтые, словно грязный ячный желток зубы.

- Где же мне взять одежду, Ваше благородие?

- Коня же ты где-то взял, тьфу, и держись пока от телеги подальше. Егор!

- Что прикажете, Ваше благородие!

- Объявляй привал, солнце уже миновало зенит. И найди одежду какую-то для Станислава. А лучше обратись к старосте, сдается мне не без его участия наш доблестный воин и учитель в одном лице добыл себе коня. Приведите его в порядок и будьте готовы принять участие в моих тренировках.

- Все трое?

- Да, заодно и поглядим, как бы вы втроем с ним справлялись, если бы пришлось. Все ясно?

- Так точно, Ваше благородие. Разрешите выполнять?

- Давай по-быстрому, одна нога здесь, другая тоже здесь. И это свое “так точно”, откуда взял?

- Данила Романович от воинов в дружине так отвечать требует, а я того, подслушал.

- Ну, все лети птица мира, а то жрать уже охота.

Желудок действительно всячески сигналил мне о том, что пора бы закинуть в него чего-нибудь съедобного и обязательно вкусного. Но, к моему глубокому сожалению, с обедом пришлось обождать. Ведь, когда Станислав покончил с выполнением моих условий, я вынужден был ознакомиться с требованиями учителя. Печально, но произошло это гораздо раньше, чем мне удалось отыскать хотя бы краюху хлеба. А потом, как оказалось, тренировки на сытый желудок вредны, бесполезны и, что самое страшное у нас их никогда не будет.

Часть 4. Глава 3

- Руку-то расслабьте!

- И как же я меч удержу?

- Палку-то сейчас удержите?

- Удержу.

- Вот и расслабьте, кому говорю!

Зрители давно перестали смеяться и махнули на нас рукой. У них были занятия по интересней. Кто-то занимался установкой палаток, кому-то доверили приготовление пищи. Требовали ухода уставшие лошади и профилактики расшатавшееся колесо телеги. От разбегающихся по поляне, словно грибы после дождя, разноцветных шатров доносились обрывки песен, смех и потрясающе вкусные запахи.

Исключением, от которого избавиться так и не удалось, несмотря на все мои старания, оказался Штык. Когда в арсенале закончились намеки, я попытался надавить авторитетом, должностью и полномочиями. Но телохранитель лишь развел руками.

- Да, я и рад бы, господин начальник Разбойного приказа, этого не видеть. Но Данила Романович велели глаз не спускать.

Я так всю зубную эмаль от злости сотру. Но, что прикажете делать? Посторонних звуков непреклонный наблюдатель не издает. Комментариями, а уж тем более шутками и прибаутками не сыплет. В общем-то, тренировочный процесс никоим образом не нарушает. И все бы ничего, если бы не его тяжелый взгляд. Вот как бы я ни старался, как бы ни изворачивался в процессе тренировки, он, словно победитовое сверло ручной дрели, не прекращал вертеть во мне очередную дырку своими гляделками. Не моргает он что ли?

Вездесущий взгляд телохранителя был не единственным неизменным спутником моих неудач этим вечером. Что бы я ни пытался повторить за своим учителем, по его же требованию, как бы ни пыхтел от усердия, итог был неизменен. Я неизбежно спотыкался, поскальзывался или как-то иначе запутывался в собственных ногах и катился кубарем по земле. Тут же на меня обрушивалось разъяренное шипение Станислава. Ну, а завершал калейдоскоп череды повторений все тот же невозмутимый колючий взгляд.

- Ну и чего разлегся?

Недовольство наставника было целиком оправданным. Я бездарность. Он зря на скаку въехал в озеро, как только объявили привал. Зря избавился от своих лохмотьев, которые расторопный отец немедля отправил в костер. Зря согласился надеть свежую одежду с вышитой золотом виноградной лозой. Ничего, кроме злости и раздражения это ему не принесло. По-видимому, рано или поздно мы оба вынуждены будем это признать.

- Его ноги, - было первым, что произнес Штык за весь период тренировки.

Спустя неимоверное количество напрасных попыток с моей стороны довести хоть какое-нибудь упражнение до конца, я обрадовался бы даже вмешательству перевертыша.

- Что? - переспросил Стас.

Мне с трудом удалось удержать язык за зубами. Все-таки чему-то ему удалось меня научить. Например, тому, что во время тренировок правом говорить обладает только учитель. Мои же попытки вступить в диалог или слишком насыщенная звуками реакция на очередной провал вели лишь к одному последствию. Короткая бамбуковая палочка молниеносно обнаруживала на теле уязвимое место и хлестко наносила в него воспитательный удар. И не позволь всевышний, мне возмутиться по этому поводу хотя бы коротким: ай. Тело мгновенно превращалось в рассадник уязвимых мест. Град точных, болезненных и практически не различимых глазом ударов обрушивался на его поверхность с ненасытностью разъяренной кровью и потом мошкары.

- Его ноги, - невозмутимо повторил телохранитель, отрываясь от древесного ствола, к которому, казалось, прирос.

- Я понял, что ноги! Что с ними?

- Не работают.

Лаконичность и невозмутимость Штыка бесили Станислава не хуже, чем muleta в руках опытного матадора. Оставалось лишь мечтать о том, как очередное движение тореадора вынудит быка наброситься на него. Невозмутимый Штык схитрит, изменяя обманным взмахом направление атаки. Блеснет в лучах заходящего солнца estoque и уверенная рука направит слегка загнутый конец шпаги - muerte прямо в цель. Пусть будет так, иначе терпение Стаса, в конце концов, иссякнет и «муэртэ», она же смерть в переводе с испанского, настигнет уже меня. Самым страшным почему-то представлялся не сам факт смерти, а то, что придется умереть безумно уставшим и разочарованным в себе.

- Не соблаговолите ли продемонстрировать то, о чем ведете речь? - елейным голосом пропел Станислав.

Телохранитель пожал плечами, выхватил из-за пояса парные кинжалы и пустился в пляс. Лезвия клинков играли бликами в последних лучах заходящего солнца. Отраженные ими солнечные зайчики плясали в траве, по одежде, проносились по моему и Станислава лицам. Ноги телохранителя скользили по поверхности земли, словно подошвы его обуви смазана жиром и его движения лишена последствий вездесущего эффекта трения. Штык то ускорялся, растекаясь бесформенной кляксой на фоне сгущающихся сумерек, то гасил темп, плавно перетекая из одной стойки в другую, словно ртуть. Где-то я уже что-то подобное видел, но на этот раз мне не удалось удержаться от восторженного крика.

- Браво!

Глаза учителя странно блеснули влагой.

- А не будете ли вы так любезны, провести со мной короткий спарринг минутки на три, не более?

- Провести с вами что? - в интонациях телохранителя звякнул металл.

- Поединок, тренировочную схватку, - поторопился я вмешаться в диалог. - Не правда ли Станислав?

Чересчур возбужденный учитель пропустил мою фамильярность мимо ушей и яростно закивал головой.

- Отчего ж не провести, извольте, я к вашим услугам, - поклонился Штык.

Стас отшвырнул в сторону кусок ветки, заменявший ему тренировочный меч. Шаг, характерный шелест покидающего ножны клинка, поклон...

Какое-то время соперники кружили вокруг друг друга, не разрывая и не сокращая дистанции в полтора метра. Несмотря на то, что в схватке отсутствовали звон металла, крики, ругань и брызги крови, не было никаких сил оторвать взгляд от завораживающего действия. Первый «дзанг» лязгнувших друг о друга клинков, раздался с непредсказуемостью громовых раскатов среди ясного неба. Я уж было решил, что поединок так и пройдет незримо для единственного зрителя. Мол, великие бойцы и все такое. В итоге поклонятся друг другу и без лишних слов и телодвижений определят победителя. Но, не тут-то было.

Еще секунду назад движения соперников были плавными и тягучими, словно поединщики все еще раздумывали о том, стоит ли скрещивать оружие столь чудесным вечером. Но я успел лишь моргнуть и все изменилось. Размеренность и тягучесть исчезли, будто их никогда и не было. Клинок Станислава вдруг поменял руку. Одно короткое движение и его рукоять, покинув правую, утонула в пальцах передней левой руки. Выпад, а нет, все-таки финт. Но оборот кисти возвращает накал и направляет острие меча в шею соперника. «Дзанг» - встречает его один из кинжалов телохранителя. Скользит вдоль лезвия, изменяя траекторию удара, закручивает руку, лишает энергии для возврата. На секунду, кажется, что Штык удачно «провалил» противника, шансов нет, второй кинжал вот-вот попробует на вкус свежую кровь. Но фантастический прогиб Станислава, возвращает ему устойчивость, а эфес клинка почти нащупывает скулу соперника. Почти, потому что головы Штыка там уже нет. Молниеносный нырок под атакующую руку и острие кинжала стремительно летит подмышку Стасу. «Дзанг»…

Я искренне пытался уследить еще и за ногами. Но это было столь же невозможно, как наблюдать за передвижениями Штыка во время ускоренных эпизодов, в ходе исполнения им сольного выступления. Нет, я, конечно же, видел, как плавно ступали ноги соперников, как едва поднимались над землей, готовые в любой момент на нее вернуться. Какой-то частью сознания я понимал, что практически все их движения позволяют сохранить чувство равновесия и силу для собственного удара или парирования удара противника. Но я совершенно не мог понять, а точнее заметить, с чего начинается то или иное движение. Как и то, где же оно заканчивается.

Лязг металла участился. Скорость, с которой противники менялись местами тоже. Вот, вроде бы, только что я наблюдал спину Станислава. Соперник наседал на учителя. Он сократил дистанцию и нанес целую серию ударов обоими клинками. В шею, грудь, бедро, резко вынырнул сбоку, и острие одного из кинжалов вновь устремилось к шее. Вместе с дистанцией Стас потерял преимущества своего оружия. На таком расстоянии у него не было возможностей для эффективного замаха или выпада. Но не зря мне приходилось звать его учителем. Станислав уперся ладонью свободной руки в обух клинка и блокировал удары соперника всей его поверхностью, словно приходилось орудовать шестом, а не мечом. И стоило Штыку на секунду замедлиться, как Стас нырнул и оказался за спиной телохранителя…

Я упустил момент, когда прервалась череда непрерывных лязгов металла о металл. Еще мгновение назад перед глазами кипела страстью схватка и вдруг тишина. Понимание того, что все закончилось, обеспечили лишь обоюдные поклоны соперников.

- Отдаю Вам должное, у Вас превосходная скорость и потрясающее чувство дистанции. Признаюсь, порой мне казалось, что сократить ее и прорваться на расстояние удара не удастся.

- А я в восторге от Вашего чувства равновесия. Такие пируэты, загляденье.

Соперники обменялись рукопожатием, обсудили обоюдные достоинства, скромно умолчав о замеченных недостатках. И наконец-то вспомнили обо мне.

- Признаться, я ожидал...

Лицо Станислава залилось краской, пока телохранитель пытался подобрать слова.

- … точнее не ожидал, что Вам так легко и гармонично удастся менять все эти Ваши: дракон атакует, удар тритона… - наконец-то закончил свою мысль Штык.

Стас молчал, но его лицо, словно зеркало, отражало весь калейдоскоп эмоций, которые бушевали сейчас внутри.

- Могу ли я рассчитывать на сохранение тайны, если доверюсь вам?

Лишь вовремя брошенный в мою сторону взгляд телохранителя, остановил то словоблудие, которым я собирался подтвердить готовность молчать. Мой ответ ограничился двумя словами:

- Да, можете.

- Да, клянусь рукоятью кинжала отца, - склонил голову на грудь Штык.

Станислав кивнул в ответ, принимая клятву телохранителя и моё обещание.

- После катаклизма…

- Стойте!

Крик раздался внезапно лишь для меня. Станислав усмехнулся, телохранитель пожал плечами, а из кустов вывалился, кто бы мог подумать, Егорка. Порученец грохнулся с лету на колени и вцепился в мою лодыжку.

- Барин, молю. Бес попутал, - перекрестился он, - любопытство, будь оно неладно. Взыграло и …

- Ногу-то отпусти любопытный.

Егорка разжал пальцы, и я наконец-то смог от него отодвинуться. За что тут же себя мысленно отругал. Со стороны, безусловно, моя попытка отстраниться выглядела жалко. Тоже мне начальник выискался. Сыпал приказами направо и налево, а чуть только нависла угроза над судьбой подчиненного сразу в кусты. Да, дела. Он из кустов, а я в кусты.

- Стоять, дальше ни шагу, - скомандовал я приближающимся к нежданному зрителю поединщикам и обратился к порученцу. - Ты, балбес, чего в кустах делал-то?

- Я, барин, с лошадьми как закончил, сразу к Вам направился, чтобы доложить. А тут Штык со Стасом такую канитель закрутили, что не посмел отвлекать и тревожить.

Кажется, я успел расслышать трескотню сверчков прежде, чем грянул безудержный хохот бойцов. Грех было не воспользоваться такой возможностью закончить свои мучения.

- Может теперь все вместе и перекусим?

Станислав хитро прищурился и посмотрел на телохранителя. Улыбка, промелькнувшая на губах Штыка, вызвала разочарованное ворчание моего желудка.

Часть 4. Глава 4

Тени моих страхов не исчезали даже в полночь. Казалось бы, измученное и израненное тело просто обязано отключиться, лишь только голова коснется набитого гусиным пухом тюфяка. Но, бессонная ночь в очередной раз убеждала меня в том, что сознание первично. И ему плевать на синяки и ссадины, потому что его боль — та самая, которую люди зовут душевной, гораздо острее.

Виски пульсировали, готовые взорваться вздувшимися венами. И тоскливо ныло в груди, что-то гораздо более крупное, чем сердце.

Перед глазами вновь застыло родное лицо. Я смотрел в эти темные от разочарования глаза, на эти сомкнутые в узкую линию губы и не знал, чем оправдать себя. Да и не хотел оправдывать. Будь она рядом, никто бы не посмел забрать Вику. А наберись кто-нибудь храбрости попытаться, то познал бы весь ее гнев. Не сомневаюсь, что расхожее выражение «рвать зубами» в этом случае, приблизилось бы к действительности на максимально доступное расстояние.

Как же они все-таки похожи. Неужели, это моя память позволила Антону из совокупности деталей собрать крохотную копию той, без которой я не знал как теперь жить. Но, как такое вообще возможно? И что же делать теперь, когда я потерял её во второй раз?

Штык сопел в метре от меня столь ровно, что я заподозрил его в подслушивании и подглядывании. Но, тут же мысленно себя одернул. Во-первых, в палатке темно — хоть глаза выколи. А, во-вторых, я не двигаюсь и не издаю никаких звуков, кроме скрежета зубов от бессильной ярости. Сомневаюсь, что эта мелодия способна заинтересовать телохранителя.

Но я должен собраться, должен заставить себя уснуть. Пусть рассерженное лицо любимой продолжит терзать меня, но только во сне. Пусть глубоко внутри скулит тонким фальцетом страх и завывает, словно зимняя вьюга отчаяние. Я должен отдохнуть, чтобы завтра продолжить путь. Догнать и растерзать в клочья каждого, кто вздумал лишить меня дочери. Я обязан взять себя в руки и заставить собственную волю противостоять трудностям. Так же, как удалось это сделать минувшим вечером, когда тренировка вместо обеда, плавно перешла в тренировку вместо ужина.

- У меня встречное предложение, - поддержал тогда флешмоб улыбок Станислав, оскалившись во все тридцать два зуба. - Мы продолжим занятия, но теперь к Вашим услугам двое учителей и один напарник.

Удивление, теперь я знал, как оно выглядит, когда все же настигает кого-нибудь из соплеменников телохранителя.

- Но позвольте… - опередил на мгновенье порученец мой возмущенный вопль.

- Цыц, - указательный палец Станислава хищно уставился в переносицу Егора. - Я все объясню, - почему-то повернулся он к Штыку.

Кажется, мои удивление и голод готовы были уступить позиции раздражению, которое я испытал в этот момент. Это же я тут Их благородие. Это же мне ставить точки в любых спорах. Это же…

- Господин начальник Разбойного приказа, не сомневаюсь, что Вы приняли правильное решение. У нас очень мало времени. Даже с учетом того, что все вокруг сильно изменилось и неизвестно, сколько продлится наш путь. Вы должны быть готовы собственной рукой покарать ничтожеств, посмевших похитить Вашу дочь…

Вот же пройдоха. Будто специально постоянно мою должность повторяет поностью. Издевается, как пить дать. Он продолжал рассказывать еще что-то о верном направлении моих мыслей и усилий. О том, как он горд, обучать мастерству фехтования столь выдающуюся личность, как я.

- Достаточно, - поднял я руку, - все понятно, с чего начнем?

- Начнем с рассказа, - еще раз удивил всех сын старосты, - я объясню, что произошло со мной после катаклизма и как случившееся на меня повлияло. Тогда вы все поймете, зачем нужны два учителя.

Возражений не последовало, и Стас поделился с нами обстоятельствами, которые привели его на рыночную площадь Лозовой, а затем в отряд.

Предложение об участии в эксперименте для мальчика, практически не покидавшего инвалидное кресло, прозвучало, словно подарок судьбы, не меньше. Они с отцом согласились, сразу же, не раздумывая. Таким образом, и попали в медицинский центр на острове, а затем в боксы, подключенные к Среде. Но, как, оказалось, произошло это не сразу. Пять лет долгих и изнурительных испытаний, опытов, всевозможных инъекций и заборов генетического и прочего материалов... Мальчик уже готовился стать мужчиной, так и не покинув инвалидное кресло, когда наконец-то свершилось.

Среда вернула ему все то, что было похищено болезнью и даже больше. Он не желал останавливаться на достигнутом и не проходило дня, чтобы юноша не добился чего-то нового, не преодолел какой-то очередной рубеж. Но катаклизм стер все его достижения, словно их никогда и не было. Боль вернулась в суставы и легкие. Приобретенные за период виртуальной жизни навыки исчезли. Меч, который до этого «порхал, как бабочка и жалил, как пчела», словно живой в руках юноши, превратился в бесполезный кусок металла. Последней каплей стал разрыв отношений.

Станислав был героем деревни, местной достопримечательностью и разработчики наградили его подругой - NPC, которой он мог похвастаться своими достижениями, пожаловаться о печалях, рассказать то, что никогда и ни за что не рассказал бы ни одному исследователю. Подозреваю, что у каждого из пятерых человек участвовавших в эксперименте, проходившем в виртуальной деревне Лозовая, был свой личный родной «непись». Который вел наблюдение за состоянием подопытного, считывал его показатели и документировал прочую информацию относительно его виртуальной жизни. Девушка, которая была приставлена к Стасу, вдруг, обрела сознание, казалось бы, что может быть прекрасней? Ведь она росла, благодаря стараниям разработчиков, вместе с ним. Разделила все его радости и печали. Она всегда была рядом, и он просто не мог, оставаться по отношению к ней, равнодушен. Он действительно не смог, но грянул катаклизм. У нее появилось право решать самостоятельно. И она решила, что не готова к отношениям. Поскольку, не знает, испытывает ли чувства к нему и, если испытывает, то какие. Станислав понимал, что это правильно, что так и должно быть, что для счастья нужно подождать, дать Татьяне разобраться в своих чувствах. Но в совокупности с остальным, все произошедшее выбило его из колеи напрочь, словно он одним махом вновь вернулся в инвалидное кресло. Теперь, скорее всего, уже навсегда.

В тот день, когда у меня похитили дочь, с ним произошли два события. И оба, как ни странно, были связаны с Викой. Он, как всегда, сидел на площади. С одной стороны проклинал катаклизм, отнявший у него все, с другой радовался тому, что Татьяна обрела сознание и свободу воли, несмотря на то, что эта воля их же и разлучила. Но надежда продолжала жить даже в этом немытом и ряженном в рваные лохмотья теле. Наверное, потому что настоящая надежда бессмертна.

Сначала он обратил внимание на детские туфельки, что остановились прямо в точке, которую облюбовал его невидящий взгляд страдальца. Затем одна из туфелек притопнула, словно требуя к себе внимания. Он впервые за долгое время поднял глаза от земли.

- Ты не должен здесь сидеть.

Девочка произнесла это так уверенно, будто ей действительно известно, чем на самом деле он должен был в этот момент заниматься.

- Но, ты не волнуйся, скоро все изменится. Для этого тебе придется отправиться в путешествие. Если захочешь.

Светло-серые почти голубые глаза смотрели внимательно, без тени сочувствия или презрения.

- Виктория Сергеевна пойдемте, пожалуйста, - поторопил девочку спутник в форме княжеской стражи.

- Пока, - махнула малышка ладошкой Станиславу и сердито посмотрела на сопровождающего.

- Дядя Егор, человеку нужна помощь.

- Виктория Сергеевна, Ваш отец мне голову оторвет, - взмолился страж.

Когда они ушли, запах васильков, который исходил от девочки, не исчез. Он манил его распрощаться с площадью, словно маяк, на который следует править в поисках безопасной гавани. Тогда он впервые задумался о том, что не мешало бы помыться. И, спустя какое-то время, отправился к набережной. А потому не видел, как Егор и Виктория в компании священника и нескольких громил проследовали обратно через площадь в сторону детинца. И как за ними прошли еще двое незнакомцев, ведущие лошадей.

В поисках подходящего для купания места Стас практически добрался до моста, ведущего на княжеский остров. Где услышал крик Виктории. Узнал её голос и бросился наперерез всаднику, увозившему мою девочку, прочь. Но был сбит конем с ног и не сумел остановить похитителя. Станислав подтвердил, что всадник был действительно не единственным. Но лишь тот, кто управлял конем, на котором увезли мою дочь, был одет в рясу.

Малышка тоже узнала сына старосты.

- Ты можешь, помни об этом, - крикнула она, прежде чем всадники скрылись за поворотом.

Раздосадованный юноша бродил вдоль реки, пиная ногами камни, и размахивая подобранной на берегу палкой. Он думал о том, что совершенно беспомощен, что в былые времена, до катаклизма, он не позволил бы увезти девочку даже в два раза большему количеству похитителей

Он представлял, как ловко повис бы на конской сбруе, останавливая коня. Как парировал бы кинжалом неминуемый удар меча рассерженного наездника. Как стремительно одним движением срезал бы подпругу и опрокинул седло вместе с всадником в пыль, а затем… и, вдруг, он заметил, что уже не просто размахивает подобранным на берегу куском ветки, а выполняет движения присущие, тому или иному приему. Например, подпругу он срезал, идеально исполнив «удар пикирующего сокола». Тогда же он решил, что не мешало бы запретить человеку, придумавшему названия ударов в «Забытых Богах», в дальнейшем давать названия стойкам и техникам в фехтовании. Это же, язык сломать можно. Да и устанешь пока, озвучишь, задолго до того, как выполнишь.

На радостях юноша принялся повторять все, что только смог вспомнить, те самые: дракон атакует, удар тритона… и обнаружил, что не способен уйти из одной стойки в другую. Не способен выполнить комбинацию ударов. Не способен, не способен и еще раз не способен... Словно блокиратор щелкал и отсекал его возможности и способности каждый раз, когда он хотел насытить жизнью то или иное движение, подарив ему продолжение. Черт побери, ни о каком бое с соперником или даже «с тенью» не могло быть и речи. Он скорее скульптура, чем боец.

После того как ярость юноши иссякла, импровизированный меч превратился в щепу, а достаточно мелкие для пинка камни исчезли из-под его ног в радиусе двух метров. Станислав наконец-то прекратил непродуктивную истерику и начал думать. С момента катаклизма ему не удавалось даже отдаленно повторить стойки или удары, которыми он владел до него. Все выглядело настолько нелепо и неуклюже, что выводило его из себя буквально сразу. Ни о каких тренировках не могло быть и речи. Но сейчас, сегодня, все изменилось. Он может стать в стойку и делает это практически безукоризненно, как делал это тогда. Практически, потому что неоткуда взяться силам в организме, излюбленным занятием которого последние месяцы были посиделки на площади. Стойка и одиночный удар, но не переходы и не комбинации. И тому должна быть какая-то причина, подумал он. С чего все началось? Со слов девочки! Точно! Вы скажите, что такого не может быть. Что это чертовщина и магия. А взрослые люди не верят в магию? А как насчет жизни после смерти? Ну и пусть виртуальной, но все-таки жизни. А как насчет слов княжича о том, что топливо не бесконечно и автономное питание давно должно было прекратиться и заставить серверы отключиться, а вместе сними и всю деревню? Что скажите по поводу заявления о том, что сервера Среды давно упокоились, а заодно с ними должны были сгинуть и «Забытые Богом» целиком и полностью? У юноши было слишком много причин для того, что бы поверить в любую чертовщину.

И Станислав поверил. Пусть не в магию и что-то сверхъестественное. Он поверил в надежду, которая так и не умерла. И в себя, способного вновь добиться любых высот с ноля. А еще он поверил в силу слов девочки. Малышка сказала, что он должен отправиться в путешествие, если захочет, для того, чтобы все изменилось. И он захотел и отправился в него, но на радостях совсем забыл перед этим искупаться и сменить одежду. Да, что там искупаться, он вообще обо всем забыл. Попросту явился на площадь поутру, когда отряд вот-вот должен был покинуть деревню и вскочил в первое же попавшееся на глаза, седло.

Возможно, перемены благосклонны лишь к тем, кто не боится спонтанности. А, может быть, все это чушь. Время покажет и все расставит по своим местам. Но, глядя в улыбающееся румяное, пылающее жизнью и силой лицо Станислава, трудно было поверить в то, что он ошибается в своем выборе.

Часть 4. Глава 5

Рассказ Станислава сблизил нас. Потому, что не может быть иначе, когда кто-то пытается защитить и спасти твоего ребенка. Но, к моему глубокому сожалению, это никоим образом не повлияло на последствия тренировки. К кострам моё бездыханное тело доставил Егорка на своих плечах. И это было вдвойне стыдно, поскольку порученец тренировался даже больше, чем я. Просто иногда его начальник был способен повторить лишь телодвижения выброшенной на берег рыбы. При чем достаточно давно выброшенной. Такой, которая кроме как открывать рот более ни на что не способна. А вот Егорка, обливаясь потом, продолжал выполнять поставленную перед нами задачу.

Телохранитель и Стас пришли в восторг от своего дуэта. Сын старосты решал, что и как мы будем делать, а Штык демонстрировал это наглядно. И это было чудовищно, поскольку вслед за ним упражнение должны были выполнить мы. И так бесконечно по кругу, раз за разом, движение за движением. Проклятого телохранителя, словно скипидаром намазали, ни одной секунды простоя. А ведь по началу, когда тренера решили, что на этот раз тренировка пройдет в общефизических рамках и не затронет каких-либо бойцовских техник, я облегченно выдохнул. Как же я ошибался.

- Барин.

Я с трудом разлепил глаза. Сон все-таки опутал сетями забытья моё перевозбужденное сознание.

- Если ты сейчас скажешь, что уже утро. То я тебя убью, а затем уволю, - пробормотал я в надежде, что еще удастся поспать.

- Барин, завтракать пора.

Я нащупал флягу, в которую на ночь набирал воды и даже открыл глаза в поисках порученца. Швыряться вещами на слух мне еще не приходилось, и я беспокоился, что промажу. Но, обнаружив цель, передумал. Конопатая мордаха Егора светилась так, словно его барабан застрял указательной стрелкой на секторе «приз».

- Ты чего довольный такой? Ты из этих что ли?

- Из кого, Ваше благородие?

Я скривился, словно уставился на противоестественный половой акт без участия женщины.

- Из жаворонков?

Пока я тщательно щурился в сторону входа в палатку, то ли пытаясь разглядеть реакцию порученца, то ли изображая свою подозрительность по поводу его причастности к жизнерадостным по утрам лицам. Кто-то отодвинул его в сторону.

- Господин начальник, зарядка-с.

Я застонал.

- Мало тебе было моих мучений вечером, так ты еще и утром явился. Ты, Станислав, чудовище, кровопийца…

Уверен, что перечень подходящих эпитетов был неисчерпаем, но в шатер проник Штык, подхватил меня вместе с одеялом и выволок наружу. Кажется, я еще никогда в своей жизни не был настолько близок к образу барина, как в тот момент.

- В своем ли ты уме?! - орал я, пытаясь придать себе убедительности. - Да я тебя...

Признаю, трудно быть убедительным, угрожая чуть ли не лучшему из бойцов княжича, в одних подштанниках. Но я очень старался и вполне возможно уже занес одну ногу над собственной могилой. По счастливому случаю, а может быть дело совсем не в нем, а в обязанности телохранителя охранять мою жизнь даже от самого себя. Но Штык не дал мне договорить. Ведро холодной озерной воды было бесцеремонно перевернуто над моей головой. Импровизированный душ не только прервал насыщенную угрозами велеречивость, но и, кажется, окончательно меня разбудил.

- Не Вам служу, господин. Не Вам меня и увольнять.

А ведь и верно, не мне. Княжичу он служит и только княжич с него спросить может. Ну погоди, вернемся мы в Лозовую, уж я такую кляузу на тебя Даниле Романовичу настрочу. Уж я слов не пожалею.

- Княжич недвусмысленно дал понять, что я должен помочь Вам справиться с трудностями, которые подстерегают всякого в Нави. Я не могу все делать за Вас, никто не может, а значит, Вы должны стать сильнее, быстрее и опасней…

- Навь? Ты хочешь сказать, что Пределы...

- Называйте этот мир, как Вам будет угодно, я позаимствовал это название из верований ваших предков. Но оно, не обязательно полностью соответствует действительности. Лишь одно нам известно точно, есть мир, в котором жили вы, люди. И - мир, в котором живут ужасные твари, назовем их условно демонами. И, судя по всему, демоны не прочь отобрать у вас ваши владения.

- А почему люди-то в прошедшем времени? Черт возьми...

На самом деле мне хотелось, дико вытаращить глаза и прокричать последнюю фразу задействовав легкие на максимальную мощность. Что-то вроде: черт возьми, мы все умре-е-е-ем! Но внимательный взгляд телохранителя удержал меня от опрометчивых поступков.

- Но почему тогда мы не собрали армию, не заручились поддержкой Града, мы же все в опасности.

- Вы, господин, забыли, что представитель Града опережает нас, как минимум на половину дня. Зачем, по-вашему, княжич оставил в деревне Никиту Мстиславовича? Не знаете? А я Вам отвечу. Затем, что сам отправится в Град, искать союзников.

- То есть мы разведка?

- Не только разведка, мы еще и отряд спасения. Помимо прочего у Гаврилы Сергеевича есть верительные грамоты для Вашего знакомого Прохора. Княжич рассчитывает договориться. Сергей Сергеевич, я хочу, чтобы Вы знали, какой бы масштабной не казалась Вам закрутившаяся вокруг игра, в первую очередь она ведется в Вашу пользу. Княжич дал четкие указания по расстановке приоритетов — спасение Вашей дочери получило наивысший уровень.

- Кто ты Штык? - прошептал я, когда телохранитель закончил свою пылкую речь.

- Когда-нибудь я расскажу Вам, но не сейчас.

- Почему не сейчас?

- Потому что сейчас у Вас по плану зарядка, господин.

И что прикажете делать? Ногами топать и требовать подчинения? Раскрытия всех тайн. Грозить казнью? Отлучением от церкви? Обрезанием? Я не успел завершить свой личный чарт наказаний. Штык и Стас подхватили меня на руки и понесли к берегу.

- Только попробуйте!

Бултых прозвучал знатно. Хорошая глубина. Объемное тело. Ощутимое ускорение. Хотите - верьте, хотите - нет, но пока я возвращался на поверхность, то все еще раздумывал о том, как же заставить телохранителя говорить. Но, стоило вдохнуть свежего чистого воздуха, как, вдруг, понял, что я не центр вселенной. Она не обязана вращаться вокруг меня и исполнять все мои прихоти. Она вообще мне ничего не должна. И, если мне вызвались помочь с возвращением ребенка, то может, хватит уже корчить из себя кисейную барышню и пора расширить кругозор и прекратить жеманничать.

- Так что там насчет зарядки?

- Сейчас организуем. Почувствуете каждую мышцу, каждый суставчик.

Все-таки тренер должен быть хотя бы немного садистом ибо, как иначе ему получать удовольствие от своей работы под разноголосое нытье подопечных.

- Штык, ты в любом случае обязан мне что-нибудь рассказать о себе. Иначе это будет меня отвлекать и может повлиять на исход миссии.

- Исход чего и куда, господин?

Станислав улыбнулся.

- Наш непревзойденный начальник Разбойного приказа хотел сказать, что будет думать о том, что ты за птица, вместо того, чтобы сосредоточиться на спасении дочери. Так что Штык давай, делись по-быстрому чем-нибудь и пошли его дресс…, то есть тренировать.

Да он издевается надо мной. Я приготовился занести куда-нибудь свое недовольство поведением сына старосты. За неимением личных дел, мои мысли крутились вокруг занесения его в грудную клетку обнаглевшего юноши. По крайней мере, на один удар исподтишка я мог рассчитывать. Потом, наверное, придется прикрываться титулом, если успею. Но Штык почесал макушку и решился-таки снять гриф секретности со своей истории.

- Мой народ можно назвать кочевниками. Когда-то у нас был свой мир, вроде вашего, но мы его потеряли. С тех пор ушли в Междумирье, Навь, Серые Пределы… называйте, как вам будет угодно. Там можно существовать, но не так, как прежде. Наверное, господин, Ваш друг Прохор меня поймет, и я смогу понять его. Потому княжич и отправил меня с отрядом.

- И что вы вот так бесцельно бороздите Пределы?

- Цель есть, господин. Мы неслучайно пришли в этот мир. Но она Вас не касается. По крайней мере, сейчас. Извольте одеться и подготовиться к занятиям, у нас очень мало времени.

Я не стал спорить. Заглянул в палатку за одеждой и уже через несколько минут получил свое первое задание. Сегодня меня вновь учили ходить.

- Признайтесь господин начальник Разбойного приказа, а не приходилось ли Вам танцевать медленные танцы? С партнершей, разумеется, - интересовался удалой наставник.

А я нелепо балансировал на одной ноге, напрасно пытаясь повторить переход, продемонстрированный ранее Штыком. Это что же за танцы должны быть такие? Стас строгал какую-то деревяшку, будто не мог найти для этого другого времени, а телохранитель разглядывал меня словно диковинное животное, которое не встречал даже в своих странствиях по просторам Междумирья.

Два равновесия удержать было непросто. И, если на одной ноге, я какое-то время еще мог простоять, то внутренний баланс вот-вот должен был рухнуть в пучину гнева. Стас меня порядком достал… Но я сдержался, скрипнул эмалью зубов и сдержался. Будь мои зубы, как у какой-нибудь ондатры, покрыты эмалью лишь с внешней стороны, я бы уже давно заточил их до бритвенной остроты друг о друга.

Выдохнув, в очередной раз постарался избавиться от посторонних мыслей. Здесь и сейчас был только я и проклятое движение, которое надо выполнить. Нет ни учителей, ни путающей ноги травы, ни выскакивающих отовсюду кочек, ни даже миссии по спасению дочери. Есть лишь я и переход из одной стойки в другую. Ноги скользят над самой землей, не встречая сопротивления, руки помогают удерживать баланс. Грудь вздымается - я больше не пытаюсь отчаянно задержать дыхание, я двигаюсь и дышу…

- Ну, наконец-то, я уж думал, придется хамить в открытую, - прозвучал жизнерадостный голос Станислава. - Но Вы, господин начальник, справились. Смогли, так сказать, отринуть постороннее и сосредоточиться на задаче. Хорошенько запомните это чувство и возвращайтесь в него, каждый раз, когда надо будет сосредоточиться. А теперь возьмите в руки свой тренировочный меч.

Осчастливленный первой похвалой, я протянул руки и ощутил в них тяжесть той самой деревяшки, которую только что строгал Станислав. По-видимому, процесс занял гораздо больше времени, чем мне довелось увидеть. Ибо в руках у меня лежала идеальная копия римского гладиуса, по крайней мере, насколько я был способен об этом судить. Но счастье, как известно, скоротечно. Моё не стало исключением и продлилось недолго.

- Да расслабьте Вы руку, наконец-то, с таким напряжением кисть откажет даже без ударов. Она просто устанет размахивать клинком...

Часть 4. Глава 6

Закончив тренировку, я окунулся в озеро уже добровольно. На этот раз разгоряченное тело с восторгом восприняло утреннюю прохладу чистейшей, словно слеза младенца, воды. Сил для серьезных заплывов не было, и я плескался, словно ребенок, неподалеку от берега. Там, где ногам позволено было доставать до дна. Спустя какое-то время, холод все-таки взял свое и выгнал меня из природной купели.

Убедившись, что мои вещи собраны, я отправился к центру палаточного городка. Оставалось еще немного времени до того, как отряд покинет стоянку и не мешало бы потратить его с пользой для изголодавшегося организма. На завтрак подали запеченную в глине рыбу и овощи. Все было чертовски вкусно. Признаться, еда стояла, чуть ли не на первом месте по рейтингу вещей приводящих меня в восторг в новой жизни. Поначалу я думал, что это вызвано длительным заточением в виртуальной каморке на внутреннем сервере. Но позднее память подкинула воспоминание о том, как приходилось искать овощные палатки со стоящей продукцией в самой первой из моих жизней. Если конечно не возникало желания отведать томатов со вкусом травы или, того хуже, отдающих мылом, коих полно было в различных супермаркетах и прочих магазинах с распространенной по стране сетью. Это, наверное, единственный пункт, который в моем личном понимании противоречил предположению о том, что мы все давно живем в матрице. Согласитесь, у машин совершенно нет причин пичкать свои «батарейки» помидорами со вкусом дерьма. На такое способны только люди. Только нам присуща необходимость получить выгоду здесь и сейчас, без оглядки на будущее. Чем шире сеть — тем хуже продукция, которой она травила своих покупателей.

Если подумать, то я практически не наблюдал минусов в открывшихся для меня перспективах. Новая жизнь — это однозначно плюс. Природа, еда, воздух — да любой бы на моем месте отдал все что угодно за подобный шанс. Даже моё психическое состояние постепенно приходило в норму, во многом благодаря Вике. И вот, какой-то там Никифор вздумал меня всего этого лишить…

- Егор. Передай Штыку, что у меня к нему разговор.

Порученец старался держаться поближе к телеге. Каждый из нас все более становился частью единого целого, крохотным винтиком или шестеренкой цельного механизма — отряда. Каждый старался приносить пользу.

- Сей момент, барин.

Он умчал вперед, а я задумался о том, что наша уже не виртуальная реальность в итоге окажется чертовски гремучей смесью. Тихий омут «Забытых Богов», с их грядущим, но так до конца и не введенным дополнением «Викинги». Виртуальный полигон пост апокалипсиса и, что, на мой взгляд, самое разрушительное, это сознания попавших в этот мир живых людей. Ничто не способно так основательно нарушить баланс нового мира, как человеческая психика. Наша жадность и необузданная страсть наживы не знают пределов. Мы способны разрушить этот мир сами, как практически разрушили тот, из которого сюда пришли. Нам не нужны для этого демоны, перевертыши и расползающиеся повсюду Пределы. Но в совокупности с ними, мы справимся гораздо быстрее.

- Господин.

Штык склонил голову, выражая мне свое почтение. Интересно, на чем оно основано. На приказе княжича? Или же вызвано необходимостью проявлять его в связи с моей должностью. А может я действительно смог чем-то заслужить уважение телохранителя?

- Как я понял, у княжича от тебя нет секретов?

- Данила Романович доверяют мне свою жизнь, в таких случаях не до секретов, они приносят гораздо больше вреда, чем пользы.

- Тогда ты знаешь, что Прохор говорил, мол без веской причины в Пределы не попасть. И у меня есть такая причина, но разве у тебя ее нет? - указал я на свои шаровары.

Телохранитель проследил взглядом моё движение и вновь поднял глаза. Его взгляд был спокойным и твердым, словно они не собирались пустить мою кожу на лоскуты, когда обнаружили штаны одного из своих на мне.

- Вы хотите узнать, почему я не смогу пройти Междумирье в поисках мести?

- Например, да.

Штык, какое-то время молчал, словно упаковывая все то, что собирается мне рассказать в отдельный сверток и перевязывал нарядной красной лентой.

- Месть за нашего брата является веской причиной и в другой ситуации она вполне могла послужить мне ключом. Но не в этой. Сейчас я связан клятвой с княжичем и не могу подвести его. Я вообще не должен был его покинуть, тем более, когда он собрался в Град. Но не могу ослушаться его же приказа. Месть вторична по отношению к клятве, а потому не может послужить ключом.

Не все так просто, как мне казалось. Я вдруг ощутил испуг. А если я не достаточно сильно хочу отыскать и вернуть Вику? Что тогда? Как мы войдем?

- К тому же Междумирье обладает специфическим свойством…

- Приливами? - выпалил я первое, что пришло в голову.

- Можно и так сказать, - согласился телохранитель. - Во время приливов мы можем попытаться проникнуть на территорию Пределов и без ключа. Правда, это весьма опасно и не все в отряде подобное вторжение переживут. Точнее, нам повезёт, если это переживёте хоть кто-нибудь. Нам остается лишь надеяться на то, что Ваша любовь к девочке искренняя, и она откроет проход отряду.

Штык словно читал мои мысли и был в курсе всех моих сомнений. Но его слова слегка успокоили меня. Если понадобится, то я пройду сквозь прилив один. Даже если не смогу открыть проход и это подтвердит, что с моими чувствами все не так однозначно, как мне бы того хотелось. Не хватит чувств и эмоций, придется использовать волю.

Рассуждая о проблеме входа в Пределы, я, вдруг, вспомнил, как раздумывал над тем, а искренние ли чувства у меня по отношению к той, на которую Вика так похожа. Правда ли я люблю девушку, которая делала меня счастливым многие годы? Но в то же время и причинившую мне боль, которой не причинял до нее никто и никогда. Правда ли все остальное не имеет значения? На самом ли деле мне не нужна без нее жизнь? Да этих вопросов были сотни, если не тысячи и я не знал как на них отвечать. Я ненавидел свою память за эти бесполезные осколки, которые не позволяли мне разобраться в том, что же пошло не так. Расставить по местам все за и против и забыть к чертям о том, что уже не вернуть и не изменить. Как же мне оставить тебя в прошлом со всеми своими обидами, беспокойствами и переживаниями? Как избавиться от тебя? Зачем ты преследуешь меня? Где же тот, кем ты меня заменила? Почему ты не тратишь свое время на него? Спрашивал я и не находил ответы на свои вопросы.

Но больше всего я беспокоился о дочери. Я не знал, где взять гарантии, что не позволю себе отыграться на Виктории. Пусть и не сознательно, а просто в один момент потеряв контроль над собственными чувствами. Вдруг, эмоции будут столь сильными, что я не смогу открыть проход, переполненный гневом и печалью, не имеющими никакого отношения к девочке. Таких гарантий, конечно же, не было и приливы, как возможность запасного входа, меня, безусловно, радовали.

Охотник вернулся из дозора. Его конь вынырнул среди деревьев, совсем не с той стороны, куда наш главный следопыт уезжал, чтобы разведать путь.

- Сергеич, тут такое дело, будем сворачивать, - выпалил он, когда его конь поравнялся с телегой.

- Причина?

- Я не узнаю местность. Я бывал здесь часто, но все изменилось. Дороги дальше нет. Она и сейчас едва заметна, хоть и была заезженным до дыр трактом, а дальше исчезает окончательно. Равнина превратилась в россыпь холмов. Лес, словно недельная щетина, топорщится изо всех щелей. Нам придется двигаться дальше вдоль реки. Берега почему-то остались прежними. Даже зарубки свои на деревьях обнаружил.

- Вода, - вспомнил я слова Прохора, - она как-то сопротивляется. Тем более текучая, вроде реки. Штык! Подъедь, пожалуйста!

Телохранитель не заставил себя ждать и покинул арьергард каравана.

- Господин?

- Скажи мне, реки не поддаются воздействию Пределов?

- Поддаются, но не сразу. В нашем случае здесь не совсем воздействие Междумирья, а скорее его последствия. Разумные покидают пограничье, а отголоски приливов стирают следы их былого присутствия. Так или иначе, приливы скоро закончатся, по крайней мере, на какое-то время.

Я задумался о проходах, которые открыты во время приливов, что будет с ними? Отсутствие приливов их закроет или наоборот распахнет настежь?

- Палыч, а насколько близко берег реки проходил рядом с Карьерной?

- Километров пять в самом близком месте.

- А теперь представь себе, пожалуйста, сколько мы проехали. Ты сказал, что обнаружил свои зарубки на деревьях, что у реки. Каково расстояние было до этих зарубок от Лозовой? Совпали величины?

Охотник запустил мясистые пальцы в собственную шевелюру. Он молчал, но губы его шевелились в такт вычислениям.

- Приблизительно один к двум выходит. Территория увеличилась.

- Если мы поедем берегом, то нам придется, затем проехать уже не пять, а десять километров. Стоит оно того?

- Я понял, к чему ты ведешь, да стоит. Тут неизвестная территория, причем никому не известная. Раньше вдоль берега путь длился немногим дольше, чем по дороге. Но теперь берега не изменились, а дорога исчезла. Мы опередим тех, за кем гонимся.

- Веди нас к реке, - улыбнулся я.

Палыч замялся.

- Мы пойдем медленно, господин, Вы справитесь.

Даже обращение изменил, ой не к добру это все.

- Палыч, о чем ты?

- Телега вдоль берега не пройдет.

- Но я… но у меня нет даже седла.

- Вы возьмете моё запасное, господин, - вклинился Штык.

Я смотрел на этих двоих, утверждающих, что я справлюсь и не верил им. Они-то прирожденные наездники, словно родились верхом. Штык, тот вообще без стремян, одно движение и его бедра опираются на задний валик седла, а он осматривает окрестности. Как я с этим справлюсь?

- Мы уже разобрали вещи с телеги.

Я оглянулся. На телеге осталось лишь моё имущество и то собранное в походные связки, которые осталось лишь приторочить к седлу. И седло, скорее всего, то самое, запасное, об которое мне предстоит стереть собственную задницу в кровь. Как я не заметил что спальники и палатки остальных уже навьючены на запасных лошадей?

- Не думаю, что стоит откладывать, господин. Сворачивайте-ка к обочине.

Мне хотелось послать Штыка к черту с его «не думаю». Я в отличие от него думал и серьезность размышлений о том, что ждет мою бедную задницу в результате этих изменений, меня чертовски пугала.

- Подумайте о дочери, господин. Без телеги мы ускоримся и встретим похитителей на границе. Возможно, нам не придется посещать Междумирье вовсе. Представьте…

- Достаточно Штык, я все понимаю. Просто я не умею верхом, но раз другого выхода нет...

- Правьте на обочину, будем седлать Ромашку. И не волнуйтесь, она смирная и послушная. Не боевой конь, но дорогу осилит и вас не потеряет.

- Откуда знаешь?

- А кто, по-вашему, за ней ухаживал в деревне? - усмехнулся Штык.

Я в очередной раз почувствовал себя безвольной куклой в руках судьбы. Как я собираюсь спасать ребенка, будучи таким беспомощным и бесполезным? Открою проход, и буду ждать, пока мои спутники разберутся со всеми трудностями без моего участия? А если не открою, то от меня вообще не будет никакого толка. Конечно же, я дождусь прилива и войду. Но будет ли в этом случае хоть какая-нибудь польза? Поможет ли это Вике? Что я смогу сделать, если все-таки прилив не сотрет меня? Кстати, не мешало бы разузнать, как это на самом деле происходит.

Размышления и беспокойства не помешали мне свернуть к обочине и соскочить с телеги. Пока Штык и Палыч распрягали и седлали по новой Ромашку. Я морально готовился к мозолям на заднице и бёдрах. Дело не в боли, которую придется ощущать на протяжении следующих дней, а в авторитете. Уважение еще окончательно не завоевано и подвергнется тяжелому испытанию. Сомневаюсь, что мне удастся выглядеть внушительно и авторитетно уже сегодня вечером. Боюсь, что все наработки предыдущих дней уйдут в небытие. Интересно, а освободят ли меня в связи с этим от тренировок?

Часть 4. Глава 7

На освобождение от вечерней тренировки я рассчитывал зря. К концу дня, когда потускневшее солнце почти коснулось линии горизонта, а мои задница и бедра ныли так, словно в них вонзили тысячу игл, телохранитель вдруг придержал коня и покинул авангард отряда, поравнявшись с моей лошадкой. Как и всякий хищник, способный учуять кровь на расстоянии, Штык словно почувствовал мою боль и, подражая, какой-нибудь кровожадной твари, решил этим воспользоваться. Он подъехал и предупредил, что сегодня нам, помимо прочего, предстоит еще и стрельба из лука. Тут же пообещал с радостью поделиться необходимыми для этого знаниями на грядущем привале. Улыбнулся, вглядываясь в моё обескураженное лицо, и вернулся в компанию Палыча и Станислава. Спустя несколько секунд оттуда грянул добротный мужской хохот.

Мой растерянный взгляд скользнул по кругу в поисках опоры. Гаврила сдержанно кивнул в ответ и пожал плечами — мол, у каждого своя служба. Егорка вдруг отстал и принялся воспитывать подчинённых. Стас и Палыч продолжали хохотать, похлопывая друг друга по спине. И лишь Штык изредка оглядывался, словно не расставался с надеждой отыскать в моем лице что-нибудь этакое, о чем другим, в том числе и мне, было ничего не известно. Но, судя по всему, по-прежнему не находил.

- Сергей, не забудь смазать раны на привале мазью, которую ведунья дала. Она снимет боль и ускорит заживление.

Гаврила был немногословен, но если уж раскрывал рот, то информация, покидающая его глотку, не уступала по своей ценности золоту.

- Спасибо, а сейчас нельзя?

Тело отозвалось одобрительным зудом в самых неожиданных местах.

- Не думаю, что это хорошая идея. Потерпи. Окунешься после тренировки в реке и помажешь перед сном, а утром будешь как новенький.

Я сдержанно выдохнул. Облегчения хотелось сейчас и немедленно, но, в самом деле, не прерывать же ради этого продвижение отряда. Хватит проявлять свою дохлую натуру направо и налево. Пора бы уже собраться. Мозоли — так мозоли. На заднице — так на заднице. Достаточно нытья и скулежа, иначе никто и никогда не будет воспринимать меня всерьез. И как в таком случае прикажите завоевывать авторитет? А он мне, несомненно, понадобится.

Я не строил иллюзий и не сомневался в том, что являюсь единственным в отряде, кому действительно нужен похищенный ребёнок не в рамках каких-нибудь меркантильных и насквозь лживых целей. А просто потому, что она часть меня, а я часть ее.

- Спасибо тебе, - вдруг, шепнул староста, - за сына.

Несмотря на то, что Гаврила вызывал у меня какое-то двоякое чувство, я все же сделал над собой усилие и улыбнулся в ответ. Но не стал оправдываться, объясняя, что совсем ни забота о его отпрыске побудила меня потребовать у Станислава привести себя в порядок. Нежелание ощущать вонь давно немытого тела совпало с желанием Гаврилы вернуть сыну, а значит и семье, гордость. Наши устремления сошлись и незачем теперь городить между ними границы с моей стороны. Чует моя пятая точка не прост староста и аппетиты его не утолить деревенскими должностями. Так что хватает вокруг старика отчуждения и нелюдимости, которое мне никогда не преодолеть и без того.

Однако благодарность старика придала сил, и они тотчас потребовали своего выхода. На то, чтобы осмотреться в поисках подходящего объекта много времени не понадобилось. Недолго думая, я решил проверить, смогу ли достать из налучья лук и послать стрелу верхом. Тут же попытался выхватить оружие из чехла и чуть не потерял равновесие.

- Бедра надо плотнее, - посоветовал Штык, - сожмите их, а сами соберитесь, словно змея перед броском и одним движением - р-р-раз.

А я-то думал, что телохранителю нынче не до меня. Но, как, оказалось, бдит хранитель княжеского тела и по-прежнему не теряет меня из виду.

Штык продемонстрировал все наглядно. Не спеша. И я постарался зафиксировать в памяти, как можно больше деталей прежде, чем попробовать вновь. На этот раз обошлось без угрозы падения с лошади. Но до окончательной победы над снаряжением было еще далеко. Впрочем, у меня оставалось немного времени до вечернего привала, и я решил потратить его с пользой. Рассудив, что для использования оружия, не помешает научиться его хотя бы доставать при первой же необходимости. Ну-ка, еще разок…

К тому моменту, когда спешился авангард отряда, обозначив место ночевки, я уже довольно сносно доставал лук и стрелу из комбинированного футляра.

- Со стрелой рановато, - отреагировал на мои достижения Штык. - Учитесь устанавливать тетиву на скаку. Для начала оружие необходимо привести в боевую готовность. И только потом переходить к стрелам. Как подготовить лук к бою верхом, я вам сегодня покажу. Готовы начинать?

Как будто бы у меня был выбор.

- Готов. А как же Стас?

- Разомнитесь хорошенько, сегодня мы будем учиться драться, - отозвался второй наставник, ковыряясь среди навьюченного на лошадей имущества.

Уговаривать я себя не заставил, и пока вертел суставами по часовой стрелке и в обратную сторону, наблюдал, как Егор с остальными занимались подготовкой лагеря к ночлегу. Устанавливали палатки, кормили лошадей. Гаврила разжег костер и варил уху. Стас возился с какими-то доспехами, а Штык следил за тем, чтоб от моих конечностей прекратил доноситься противный хруст. Один лишь Палыч покинул поляну ещё до того, как её разукрасили разноцветные крыши палаток. Шепнул, что-то Гавриле и тут же растворился среди деревьев, словно рафинад в стакане горячего чая.

- Локоточками-то еще не помешает, господин.

Я скрипел зубами от досады, мечтая лишь о еде и крепком сне, но подчинялся и усердно вертел предплечьями.

К тому моменту, когда Штык одобрительно хмыкнул и разрешил облачаться в амуницию, я готов был рухнуть на месте и совершенно не шевелиться до рассвета. Лишь бы эти изверги оставили меня в покое. Но представил себе укоризненный взгляд любимых глаз и поплелся к сваленному у дерева обмундированию.

- Поторопитесь, господин, а то остынете, - подстегнул меня меланхолично созерцающий процесс облачения Штык.

Я кивнул, разворачивая сверток с кольчугой в немом восхищении. Это произведение искусства вновь не оставило меня равнодушным. Взгляд прикипел к доспеху, словно видел его впервые, и мне не доводилось заворожено гладить трясущимися руками изысканное плетение колец в день сборов. Доспех переливался, будто кожа змеи, отражая последние лучи заходящего солнца. Крупные матовые кольца чередовались с мелкими и светлыми. Крохотные заклепки не позволяли кольцам разомкнуться и разорвать плетение. В районе сердца сверкала золотыми листьями виноградная лоза.

- Драконья чешуя — княжич не поскупился.

Я вздрогнул от неожиданности и повернулся. Кольчуга на какое-то время похитила меня из реальности своей красотой. Потому я не почувствовал, когда наставник оказался рядом. Станислав развел руками и покачал головой.

- Не хотел, напугать. Но, прошу заметить, что Данила Романович Вас ценит. Подобных изделий нынче не так уж и много осталось. Кстати, можете надеть ее для тренировки, она не повредится.

- В каком смысле?

- Звенья кольчуг обычно достаточно мягкие. Они деформируются под воздействием силы удара и таким образом защищают ваше тело. После, как правило, поврежденные звенья заменяют или восстанавливают. В нашем же случае изделие само возвращается в первоначальное состояние...

- Это магия какая-то?

- Как говорили в нашем с Вами мире ученые, любая магия — это плохое знание физики или химии. Вполне возможно, что мы просто еще чего-то не знаем о состоянии материалов и реакциях химических элементов. По крайней мере, в наших реалиях. Как бы там ни было, подарок на самом деле царский.

- Значит, я теперь неуязвим?

Стас посмотрел на меня так, словно я только что лишил его последней надежды.

- Если копье пробьет кольчугу — Вы умрете. Если что-нибудь очень тяжелое сильно ударит Вас, повредив внутренние органы, без разрыва кольчуги — Вы умрете. Если...

- Я понял, я обязательно умру, а она просто устранит повреждения. Разрывы?

- Нет, для этого у нас есть набор заплат и Ваши руки. Как бы криво в итоге не удалось замкнуть кольца, она сама все исправит. Главное не оставить разомкнутых соединений. Это понятно?

- Да.

- Итак, сейчас стрельба. Затем несколько спаррингов с Вашим покорным слугой. После, вновь стрельба.

- Но...

- Никаких «но», господин начальник Разбойного приказа. Мы же договорились.

Я обреченно кивнул, смиряясь с его доводами.

Когда Станислав выбрался из озера в наш первый день совместных занятий и отшвырнул на землю вонючие лохмотья, которые служили ему одеждой. Мне пришлось пообещать кое-что в ответ. Я вынужден был дать клятву о том, что ни при каких обстоятельствах не стану спорить с наставником в рамках наших тренировок. Ни спорить, ни отказываться выполнять поставленные им задачи, ни даже сомневаться в их целесообразности. И нарушать собственное обещание я не планировал.

Первой моей задачей на сегодня, как и во все предыдущие дни, было внимательное наблюдение за происходящим. И, если в ходе начальных тренировок, я по собственному слабоумию умудрялся упускать из виду детали упражнений, а затем растерянно пялится на учителя, когда требовалось, что-либо повторить. То сейчас мой взгляд впитывал картинку, словно истосковавшаяся по влаге губка.

Штык кружил вокруг меня верхом. Выхватывал из налучья древко лука. Накидывал петлю тетивы на одно плечо, несколько быстрых оборотов бечевы вокруг грифа, переворот, упор в бедро, петля на второе плечо. К тому моменту, когда я запомнил последовательность действий и смог их повторить сидя на корточках посреди поляны, он усложнил задачу. Теперь первой комбинированный футляр покидала стрела. Штык стискивал ее зубами и только после этого приступал к подготовке лука к стрельбе. Последние витки тетивы оплетали второе плечо, и стрела уносилась к мишени, выпущенная твердой рукой всадника. Всегда в цель. Развешанные на деревьях или попросту воткнутых в землю длинных ветвях, набитые соломой холщовые мешки давно превратились в ежей благодаря поразившим их многочисленным снарядам, а я по-прежнему не мог прекратить восторгаться и захлопнуть разинутый от удивления рот. Штык умудрялся спускать тетиву из положений, в которых я даже представить себя боялся, а стрелы неуклонно стремились к избранным целям.

- Нельзя, чтобы тетива была все время натянута. Какой бы прочной она ни была, растянется и утратит необходимую для хорошего выстрела упругость, - комментировал он свои действия, вновь снимая тетиву.

Затем Штык покинул седло. И сделал это так же легко и непринужденно, как и стрелял, на ходу. Конь почувствовал, что седока больше нет, обернулся и раздраженно фыркнул на телохранителя.

- Не ругайся, - хлопнул Штык по крупу возмущенное животное и повернулся ко мне. - Чего ждем? Приводим оружие в походное состояние.

Я принялся разматывать тетиву. А телохранитель ткнул рукой в кочку, в нескольких метрах от меня.

- Тетиву с обоих плеч снимайте. Для тренировок только так, а в походных условиях можете оставлять на одном плече и даже петлю для второго заранее подготовить. Но только в действительно походных! И тащите-ка свою задницу вот на эту кочку, господин. С этой позиции и начнем.

Это мы значит, теперь будем тренироваться по принципу «тяжело в ученье, но легко в бою», - оценил я его затею. Странно, что в таком случае он не заставил меня верхом все манипуляции проделывать.

Но уже через пару минут я убедился в том, что ничего удивительного в этом нет. Есть лишь безнадежность. Ибо даже сидя на земле, я умудрялся завалиться набок или на спину, наматывая на рога короткого лука тетиву. Чего ожидать от моих усилий на спине Ромашки, даже гадать не приходилось.

- Финиш, - вмешался Станислав, когда очередная стрела, продырявив листву, исчезла среди деревьев, - этак Вы нам весь метательный боезапас израсходуете.

Я, наверное, покраснел — лицо бросило в жар. Выругался про себя и наперекор словам тренера выхватил из футляра ещё одну стрелу. Отпустил натянутую до самого уха тетиву. Бечева щелкнула по коже краги, отправляя очередной гостинец в сторону мишени, а я стиснул зубы, дабы не выругаться вслух. Штык безмятежно молчал. Будто бы процесс ни на миллиметр не отклонился от задуманной им программы. И это злило меня еще сильнее, чем бесполезный расход стрел. Мишень опять оказалась слишком далеко от траектории моего выстрела.

- Слишком много мыслей. Мысли о руках, о луке, о тетиве, о стреле, о мишени...- прокомментировал очередной промах в моем исполнении Штык. - Научитесь обретать спокойствие перед действием...

- А давайте-ка, господин начальник, немножко ножичками помашем. Глядишь, и стрельба со второй попытки веселее пойдет, - вмешался в неторопливые рассуждения телохранителя Стас.

Он протянул мне рукоятью деревянный гладиус и шутливо поклонился. Я же опять поразился его способностью бесшумно подкрадываться. Надо будет обязательно перенять этот весьма полезный в новой жизни навык.

- Вам надо привыкнуть к той мысли, что многому ещё предстоит научиться. В этом нет ничего зазорного. Палыч, например, в прошлой жизни настоящего леса в глаза не видел, а теперь-то? Словно только в нем и жил. Пройдёт ни веточки, ни травинки не потревожит лишний раз. И след читает, и повадки зверя разного знает...

Я нетерпеливо кивнул. Хватит, мол, теории, давай уже к практике, учитель. Никаких сил не было на фоне собственной безалаберности выслушивать о чужих достижениях. Умом-то я все понимал, другое дело, что не всегда мог справиться с эмоциями, ощущая в очередной раз собственную беспомощность. А еще терзала моё сознание назойливая мысль, словно комариный писк в ночной тишине. И я все никак не мог сформулировать её окончательно. Так сказать, отследить хозяина неугомонного писка и прихлопнуть, что бы понять, что же на самом деле не дает мне покоя.

Может быть то, что эволюция пошутила над зажравшимися сапиенсами, откатив их развитие обратно к временам, в которых собственные сила и ловкость вновь стали значить больше, чем теплое место для толстой задницы? Впрочем, что мешает толстосумам нанять себе армию охраны, прикупить десяток деревень с не освоившими рыночные отношения «неписями» и вновь водрузить свои неподъемные зады на удобные возвышенности. По-видимому, все-таки что-то мешает, раз ни один из «вершителей человеческих судеб» пока что не попался на мои глаза. Ибо, что-что, а незаметность никогда не была в чести у этих джентльменов.

Стас тем временем нахлобучил мне на голову шлем, убедился, что подшлемник плотно сидит на угловатой черепушке, и затянул ремешок под подбородком.

- Не помешает, - подмигнул в ответ на мой невысказанный вопрос. - Начнём с того, что меч всегда должен быть у Вашего бедра. Поскольку Вы правша, то левого. То есть ножны либо на поясе, либо у седла. И пока Вам дороги Ваши уши, не вздумайте вешать их себе за спину. Второе...

Вряд ли список учителя должен был оборваться на первом пункте. Но вместо следующей настоятельной рекомендации, я, как и все остальные, услышал крики охотника.

- К оружию! Они скоро будут здесь! - надрывал глотку Палыч.

И тут я наконец-то понял, что за беспокойство мешало мне сосредоточиться. Как оказалось, - это всего лишь чувство нашей с Викой связи, которое вот уже битый час сигналит мне о том, что ребенок рядом. И раз я ее чувствую, то она все еще по эту сторону от границы с Серыми Пределами. Судя по всему, остальные рекомендации Стаса мне доведется услышать после долгожданной схватки, ради которой мы проделали весь этот путь. Если конечно, мне посчастливится в ходе сражения не потерять собственные уши вместе с головой. Впрочем, не сомневаюсь, что стоит мне пережить свою первую серьезную битву на здешних просторах и Стас придумает, как донести до меня информацию, даже если мои драгоценные уши все же утратят контакт с головой. Уж такой он у нас находчивый и оригинальный. Главное пережить.

Часть 4. Глава 8.

Справа захрустел валежник. Можно было не оглядываться. Но правильные рефлексы организм ещё не выработал, а неправильные требовали обнаружить источник шума, во что бы то ни стало.

Я приподнялся и выглянул из-за пня, за который меня несколькими минутами ранее уволок телохранитель.

Собственно, источник был известен заранее. По правую руку от нас Станислав разместил Егорову троицу. Кому ж ещё, как ни этим оболтусам нарушать режим тишины.

Любопытство не позволило проигнорировать повышенную активность у соседей по засаде. Удалось рассмотреть, испуганно вытаращенные глаза Егорки, смотревшего куда-то мимо меня. Проследив в направлении его взгляда, я заметил, как кулак Стаса многообещающе грозит порученцу с передовых рубежей. После чего меня вновь ткнули носом в опавшую листву.

Подзатыльник в исполнении Штыка, мягко, но уверенно вернул голову на исходную позицию - «мордой в землю и ни звука». Я послушно замер. В сложившейся обстановке не до жиру и напрягать горло ради каких-то возмущений по поводу отсутствия комфорта или недостаточно проявленного уважения — себе дороже.

Телохранитель после краткого инструктажа от Станислава, по молчаливому согласию всех участников отряда назначенного командовать в ходе неминуемых боевых столкновений, не стал тратить время на какие-либо абстрактные картины. Его пейзаж был лаконичен, как рисунок углём на белой шероховатой бумаге.

- Пикнешь или шевельнёшься — вырублю, - слегка подумал и добавил, - господин.

- Так, а чего делать-то? - решил я уточнить рамки дозволенного.

Именно тогда и прозвучал весьма конкретный перечень моих обязанностей:

- Мордой в землю и ни звука!

И, надо признать, я проникся. Все-таки техника тонирования у Штыка оказалась безупречной. Уж так он сгустил тени, что я на какое-то время совершенно забыл о дыхании. А когда организм напомнил о своих потребностях, то с трудом удалось сдержать кашель, давясь долгожданным кислородом вперемешку с собственными ладонями, листвой и насыщенной запахами почвой.

Затишье, окутавшее нас, казалось обманчивым. Словно тишина, в которую погрузился лес, на самом деле звучала тонким опасным звоном. Таила в себе невидимую глазу угрозу, от которого кровь наверняка закупорила тромбами даже капилляры.

Ещё мгновение назад наши голоса рвали ватное покрывало беззвучия в клочья, а копыта лошадей втаптывали ошмётки в плотную землю, хрустя не успевшими перегнить сучьями. Шумела порогами речная вода и окружающие нас просторы, казались, насыщенными жизнью. Но, вот мы свернули в сторону от реки, и что-то изменилось, словно поляну, на которой планировалось разбить лагерь, накрыло невидимым глазу колпаком. Тишина вторглась в наше путешествие по-хозяйски, бескомпромиссно и как-то сразу.

Изменения заметили не все. И даже те, кто все же обратили на них внимание, так и не смогли осознать, что же произошло на самом деле. Но, когда вернулся из дозора Палыч и объявил, что лес по каким-то причинам мертв, кое-что стало понятно. По крайней мере мне. Но делиться собственными рассуждениями с остальными я не спешил, предпочитая получить для начала какое-либо наглядное подтверждение собственных догадок.

Охотник в нескольких словах изложил нам сложившуюся диспозицию. Признаться, давно я не слышал столь витиеватой и красочной брани в чьем-либо исполнении. Но, в результате ни у кого не осталось сомнений, что для крепкого словца у Палыча были свои причины.

Даже деревья, по словам охотника, застыли, словно выставочные экспонаты — какие-нибудь пластиковые муляжи. Ни листочек не шелохнется на ветру. Лично мне, казалось, что и ветер не баловал своим присутствием окружающий нас ботанический музей восковых фигур. Но об этом я опять-таки тактично промолчал, заворожено вслушиваясь в красочную вязь ругани охотника.

Как всем, наверное, известно, худа без добра не бывает. Так и окутавшая пограничье тишина не стала исключением. И позволила Палычу услышать неприятеля задолго до того, как удалось его разглядеть. Враг, в общем-то, особо и не скрывался. Ехали нагло, безо всякой разведки местности. Что помогло охотнику подобраться к отряду инквизитора ближе, чем на расстояние полёта стрелы.

Десять мужчин и девочка. Все верхом и все вооружены. Движутся по парно. Без какого-либо специального боевого построения. Впереди инквизитор с Викой, рядом с ним один из бойцов, далее вереницей тянутся остальные.

Охотник с удивлением признал, что направление, служитель церкви выбирал уверенно, будто бывал здесь ни раз. Что, по мнению Палыча, было весьма подозрительно. Потому, как он-то уж точно раньше с окружающей нас местностью был знаком ни понаслышке, а поди ж ты не узнавал. Далее Палыч попытался скатиться к рассуждениям о том, что возможно Никифору довелось здесь побывать уже после вторжения Пределов... Но тут уж не выдержал и авторитетно вмешался в разговор я. Смакуя мимолетное превосходство, я заявил, что это опять-таки невозможно. Приливы, так или иначе, меняют окружающую местность, и даже если он бывал здесь раньше, после того, как Пределы вторглись в этот мир, как, впрочем, бывал и я, то не смог бы ориентироваться столь уверенно. Я ведь тоже, как и охотник, местность не узнавал. Тут явно было замешано, что-то другое. И, признаться, я догадывался, что именно. Инквизитора определенно пригласили, он чувствовал проход через границу точно так же, как его чувствовал я. И как мы с Викой чувствовали друг друга. Как бы сильно не разошлись наши пути на выезде из Лозовой, теперь им, так или иначе, суждено было сойтись. У самого прохода через границу на территорию Серых Пределов.

- А ты не в курсе, инквизитор-то давно в здешних краях? До метаморфозы или после объявился? - поинтересовался я у телохранителя.

- Мы пришли с первым приливом, он требовал нашей выдачи церкви. Княжич отказал.

Лаконичность Штыка больше не казалась мне чем-то чужеродным. Привыкаю. Выходит инквизиция — все-таки явление, поразившее местное православие в период до начала вторжения Серых Пределов. Как-то не очень исторично получилось у создателей Среды. Насколько мне было известно, наши предки в отличие от благопристойных католиков уничтожением женской красоты в пламени костров не страдали. Неужели обстоятельства потребовали заимствования позорного опыта в здешних реалиях?

Я как раз размышлял о том, кто же тогда и как наделил инквизитора ключами от границы, когда Егоровы бойцы умудрились потревожить хрупкое стекло тишины. На что я по собственной глупости незамедлительно отреагировал и был награжден заботливым подзатыльником.

И тут меня наконец-то осенило, словно волшебная оплеуха собрала растекшиеся в поисках решения мозги воедино. Никифор может и не чувствовать проход, ему это на самом деле совершенно ни к чему. Ведь у него есть Вика, а у нее, в общем-то, нет никакого выбора. Вот она причина похищения, вот он, тот самый краеугольный камень, о который нам довелось споткнуться. И, который я тщетно пытался обнаружить на протяжении всего пути из Лозовой. Оставалось лишь понять, как он узнал о ребёнке и её возможностях. Информация показалась ценной, и я решил поделиться ею со своим надзирателем.

- Лежать, - не оценил моего порыва Штык.

Впрочем, голос телохранителя оставался ровным, словно не я только что нарушил его единственное требование не высовываться. И опять-таки не я, попытался повторить подвиг вновь.

- Да, отпусти ты, - прошипел я сквозь зубы выдыхая раздражение в ворох опавшей листвы.

Штык слегка ослабил давление на затылок.

- Господин…

- Ты не понимаешь, проход здесь, я его чувствую и ты уж наверняка тоже.

Телохранитель, молча, кивнул.

- Но ещё я чувствую Вику, и она чувствует меня и без сомнений сейчас она изо всех сил старается не выдать похитителям наше присутствие.

Информация о наших с Викой геолокационных возможностях в отношении друг друга заинтересовала Штыка гораздо больше, чем опасность быть обнаруженным неприятелем ещё на подходах к засаде. Словно мозаика разрозненных фактов наконец-то сплелась для телохранителя в цельную картину. Я видел, как мелькнула тень понимания в его антрацитовых глазах, будто чёрная кошка сгустком темноты стремительно метнулась в угол темной комнаты. Вряд ли мои глаза были способны самостоятельно разглядеть подобное движение, скорее уж данное видение являлось совокупностью едва заметных ощущений, считанных совместными усилиями всех органов чувств. И благодаря этой совокупности я ощутил, как складывается картинка чужого пазла и почти скрипел зубами, проклиная собственную неосведомленность.

Определенно было что-то ещё, о чем я не имел ни малейшего представления. Что-то весьма важное для Штыка и его сородичей. И не менее важное для меня, поскольку оно, без сомнений, имело непосредственное отношение к Вике, а значит и ко мне. К нашему неразделимому тандему. И что прикажете с этим делать? Спросить прямо? Но, если в планы княжеского телохранителя не входит посвящение меня в детали задуманного, что тогда?

Я раскроюсь, обозначу свою осведомленность, проявлю, так сказать, интерес и останусь у разбитого корыта. Созерцать мне тогда удвоенную невозмутимость Штыка до самого часа «Х». Подобное развитие событий не устраивало меня в корне и не оставляло ничего иного, как скрыть тот факт, что интерес телохранителя к ребёнку не ускользнул от моего внимания. Тем более, что каждый имеет право на ошибку. Все эти мельтешения чёрных кошек по темным комнатам, в конце концов, вполне могут оказаться лишь игрой моего перевозбужденного воображения.

К счастью местные реалии успели приучить меня не отмахиваться даже от столь незначительных и неподтвержденных фактами подозрений, как эти. Посему имя телохранителя по праву вошло в мой личный список подозрительных субъектов. Как ни крути, а на одного из них в отряде стало больше.

Даже если моя паранойя не оправдается, я предпочту быть готовым к сюрпризам заранее. Уверен, что этот вариант лучше, чем узнавать о них ощупывая рукоять невесть откуда взявшегося кинжала между собственных лопаток.

Стас сжал кулак над головой, и я вновь позабыл о дыхании. Теперь этот знак уже не выглядел предупреждением о неминуемой расправе над кем-нибудь из провинившихся в наших рядах. Сейчас собранные вместе пальцы сигналили отряду о приближении противника.

Не знаю, что конкретно он хотел таким образом показать: обозначить уже известное нам количество неприятеля или же пытался заставить нас и без того неподвижных, стать еще более незаметными. Но на этот раз Штык почему-то не стал дублировать команду лидера. Он с неприкрытым сожалением отложил в сторону лук и колчан со стрелами. Достал из-за пояса парные кинжалы, ощупал метательные ножи в кармашках, проверяя, не выпадают и не дребезжат ли металлом о заклепки на ремне. Обнажил кинжалы, отложив в сторону ножны, и повернулся ко мне.

- Окажите милость, господин, постарайтесь никуда не вляпаться.

- А ты…

- А я за Вашей дочуркой, - перебил телохранитель мою нетерпеливость своей, - и Вам со мной нельзя. По лесу ходить не умеете. Уж доверьтесь и не упускайте ее из виду, ежели, что не так пойдёт.

- Штык…- не удержался я.

- Да не боись ты, верну я ее, все путём будет, - вдруг, на секунду перестал быть телохранитель собой.

Подмигнул и растворился в густом кустарнике. А я, несмотря на тревожные переживания, все же отметил ощутимое влияние Стаса на выходцев из других миров. Эти все его «не боись», «все будет путём» теперь из Штыка никаким учителям словесности уже не выцарапать. Если уж, что понравилось этим упёртым хранителям княжеской плоти, то они заездят его до дыр и полного отвращения. Как и та песенка, которую Штык однажды услышал от меня и с тех пор напевал её при каждом удобном случае. Вот и сейчас он исчез, мурлыкая себе под нос:

А я солгу, и пусть меня осудят,

Не дам ни крошки, ни цемента, ни песка,

Ступеней к прошлому у нас с тобой не будет.

Твой выбор сделан, мой — сожжёт тоска…

Я не позволю чувствам возродиться

Из той бездушной и сырой темницы…

Безумным счастьем к сердцу воротиться.

Нельзя ему опять в том ритме биться,

Нельзя…

Я и сам не заметил, как стал напевать вслед за ним, притопывая ногой о подвернувшуюся по случаю корягу. Сковавшее разум и тело напряжение отступило, сквозь мрачную действительность прорвались воспоминания о том, как я пел для Вики...

Но звон оружия вернул мне чувства страха и осторожности и сомкнул мои зубы вместе. По крайней мере до того момента, пока я наконец-то не смогу разглядеть собственного ребёнка за спинами вооруженных мужчин. Тут уж станет не до сомнительной щепетильности. И уж тем более не до тишины. Главное пережить.

Часть 4. Глава 9

Отряду всадников в безжизненном лесу не скрыться. Неосторожно звякнет металлом конская сбруя, хрустнет под копытом сухая ветка или недовольно всхрапнет рысак, пожелавший мчаться галопом, а не плестись среди гнетущих пейзажей со скоростью обреченной улитки. И вся маскировка насмарку. А в случае, когда отряд беспечен и не пытается избежать лишнего шума, то опытный охотник, вроде Палыча, способен на слух отслеживать продвижение легкомысленной жертвы, не попадаясь ей на глаза. И вовремя предупредить соратников о необходимости принять дополнительные меры к маскировке. Если вдруг таковые потребуются.

Мои спутники проворно скрылись с глаз, затаившись среди деревьев. Тишина поглотила последний шорох и натянулась настороженной струной. Казалось, мир вокруг застыл ледяной скульптурой. И одно неосторожное движение, резкий звук или чересчур громкий выдох - способны расколошматить её вдребезги. Лишь тонкое покрывало тумана продолжало ползти над поверхностью земли, скрывая неровности рельефа, а вместе с ними и нас. В покрывало испарений вплетались все новые и новые нити, туман густел на глазах и поднимался выше. Бледная пелена уже практически поглотила колени напряжённо вглядывающегося вперёд учителя.

Через некоторое время, над головой Стаса в ствол дерева вонзилась стрела. Затрепетало черное хвостовое оперение. Хилый тут же выполз из своего убежища и скользнул ужом к командиру. Стрела принесла вести от Палыча, наблюдающего за отрядом инквизитора. После того как Стас ознакомится с донесением разведки, Хилый сообщит остальным об изменениях в ситуации и новых инструкциях. Охотник сам выбрал юношу в качестве вестового, как наиболее перспективного и бесшумного.

Когда до меня дошла очередь узнавать новости, оказалось, что ситуация ничуть не изменилась. Туман задержал появление неприятеля еще на какое-то время. Дальше в лесу он оказался гораздо гуще. Инквизитору со спутниками пришлось спешиться и продвигаться вперёд своим ходом, ведя лошадей за собой. Бледное покрывало скрыло под собой поверхность земли вместе с ямами, корнями деревьев и прочей угрозой для лошадиных ног. Всякий наездник, проявляя заботу о животном и собственной безопасности, остережется продолжать в таких условиях движение верхом.

Ожидание затягивалось и выжимало из меня остатки терпения и спокойствия. Помимо переживаний о Вике и нашей авантюре в целом, меня тревожили тишина и чересчур густые для раннего вечера сумерки. Судя по безжизненности опустевшего леса, «прилив» на здешних просторах ожидался как минимум не в первый раз, а значит, его сила обещает затмить то, с чем мне приходилось сталкиваться ранее. И это наполняло моё сознание первобытным безудержным страхом. Признаюсь, мне и прошлого-то недолгого знакомства с «приливом» хватило с головой.

Мертвый лес будоражил воспалённое ужасом воображение. Пульсировали вздувшиеся от напряжения вены на висках, а в ушах шумел адреналиновый прибой. В таком состоянии я не расслышал бы и стадо слонов, подкрадывающихся ко мне сзади. Но, где-то там, в арьергарде, затаился Гаврила. И суровый старик вряд ли позволит захватить меня с тыла врасплох. По крайней мере, я очень хотел в это верить.

К тому же, я почти не сомневался, что все крупные представители местной флоры, давно перебрались к реке, а то и вовсе за неё, на противоположный берег. Животные ощущают угрозу «прилива» гораздо острее, чем люди. Не зря мне в первую ночь в этом мире лес казался чересчур насыщенным жизнью. Живность улепетывала от расползающихся по округе Пределов, точно так же, как бежали от них и я с Прохором. Даже, наверное, быстрее и не столь тщательно выбирая дорогу. Если, конечно, бульдозерную напористость Прохора можно назвать разборчивостью.

К сожалению, рациональность мышления не справлялась и не могла полностью рассеять окутавшие меня полубезумные страхи. Туман и наступающий со всех сторон мрак растормошили во мне скрытую прежде клаустрофобию. Желание покинуть это место, умчаться куда-нибудь без оглядки было столь сильным, что я с трудом усмирил готовое поддаться ему сознание. Близость Пределов по-прежнему наполняла мою душу ужасом.

Лошадей мы отвели к берегу. Привязали у самой воды поближе к порогам, где шум вспенивающих речную поверхность бурунов скрывал прочие звуки от посторонних ушей. Поскольку влияние «прилива» у воды не столь ощутимо, а необходимость вернуть ребенка до пересечения отрядом инквизитора границы Серых Пределов по моему личному мнению не подлежала обсуждению, то я не стал тревожить соратников рассуждениями об опасности «приливов». Тем более, что гораздо более опытный в подобных делах Штык тоже не проронил ни слова. А уж он-то чувствовать расширение Междумирья должен, как никто другой в отряде. Я решил, что ездовым животным ничего у реки не угрожает, а наездникам лишние знания в преддверии схватки с противником ни к чему. Не зря говорят, что многие мысли — это многие печали. Хватит нам и того, что я перепуганный трясусь, словно осиновый лист на ветру, едва справляясь с обезумевшей от ужаса фантазией.

Стас рассудил, что для организации качественной засады необходимо углубиться в лес, навстречу отряду Никифора. Поскольку, эффективность маскировки будет в разы выше на нетронутой прежде человеком местности. Мы осторожно выдвинулись вперёд. Готовить засаду в не потревоженных условиях действительно оказалось удобней, чем пытаться придать неприкосновенный вид облюбованной ранее для привала поляне. К тому же, избавившись от лошадей, ради все той же маскировки, мы основательно потеряли в маневренности присущей верховым на открытой местности и ограничивающие подвижность соперника заросли пришлись нам только на руку.

Казалось, Стас сожалеет о катастрофической нехватке времени. Было бы его чуть больше и вполне возможно, что учитель заставил бы нас рыть «волчьи ямы» по всей округе. Натянул бы между стволов деревьев спусковые нити самострелов, подвесных брёвен и, черт его знает ещё, каких ловушек. Сам он, то и дело, сокрушенно ворчал об этом, пока доводил до ведома остальных участников отряда свой план.

Как бы там ни было, но время пришло. Мы собирались покончить с шайкой инквизитора раз и навсегда. И, разумеется, спасти ребёнка. И ничто не способно было нам помешать. Даже самый могучий «прилив», о котором я, на всякий случай, решил умолчать.

Следующая стрела вонзилась во многострадальное дерево и Хилый опять скользнул к Стасу за инструкциями. Мне удалось заметить едва заметное колебание тумана лишь потому, что я заранее знал о том, где его ожидать. Густая мгла поднялась до пояса учителя, единственного из нас, кто по-прежнему оставался на ногах. И, судя по всему, останавливаться на этом не собиралась.

Я позабыл о дыхании, нетерпеливо дожидаясь пока подойдет моя очередь узнавать новости. Но вот лохматая шевелюра вынырнула из тумана совсем рядом со мной и свистящий шепот поведал о том, что ситуация изменилась. То ли Никифор заподозрил неладное, то ли инквизиторские нервы шалят не хуже моих. Но четверо из его людей разошлись попарно в стороны от вектора движения отряда похитителей, а ещё один выдвинулся вперёд. Ничего особо тревожного в этом известии не было. Без рекогносцировки в сложившихся обстоятельствах далеко не уедешь. А чувство опасности в условиях окружающих нас полу мистических декораций, было скорее нормой, чем последствиями чрезмерной подозрительности. Но червь моего беспокойства завозился активней.

Хилый передал нам приказ Стаса и скользнул в сторону противоположную той, в которой недавно исчез телохранитель. Вслед за своим подопечным отправился и Егорка, нелепо оттопыривая задницу над землёй. Благо туман почти скрывал его грациозность, иначе первую вражескую стрелу точно бы поймала пятая точка порученца.

Опасаясь за жизнь ребёнка, Стас запретил пользоваться луками и самострелами. Противник же постарается превратить нас в ежей задолго до того, как наши клинки нащупают уязвимые места в их доспехах. Именно поэтому так важны скрытность и неожиданность нашего нападения.

Паштет сместился ко мне ближе. По плану мы должны были сражаться вместе. Испуганный доходяга и круглый розовощекий крепыш, который с трудом маневрировал ниже полосы тумана в связи с внушительным отсутствием талии. Но мне приходилось видеть Паштета в деле. Несмотря, на его неуемную страсть к гусиному паштету, за которую и было получено прозвище, воином габаритный юноша был гораздо более искусным, чем я. Что вселяло некоторую уверенность в успешном выполнении поставленной перед нашим дуэтом задачи.

О том, какие цели обозначил Стас остальным, нам было неизвестно. Об этом кое-то знал лишь Хилый, которого командир посвящал в общие детали операции в качестве вестового. Но строить догадки, пока неприятель не торопясь пробирается к нашей засаде, мне никто не запрещал.

Полагаясь на опытность Штыка, правый фланг Стас никем усиливать, не стал. Слева же, Егор и Хилый должны были покончить с парочкой дозорных противника. О центральном разведчике, словно осторожный щуп, двигавшемся по направлению к нашей засаде, очевидно, собирался позаботиться сам командир или же растворившийся среди деревьев Палыч. Покончив со щупальцами разведки, парни, скорее всего, присоединятся к основной атаке, которую начнёт Гаврила. Справа поможем я с Паштетом, а с тыла и слева замкнут круг Палыч и Стас.

Но стоило событиям превратиться в стремительный водоворот, как мне тут же представилась возможность осознать череду ошибок в собственных рассуждениях. И началось все с центрального дозорного. По поводу, которого я определенно погорячился. Его никто трогать не стал.

Качнулись ветви, пропуская сквозь заросли всадника в полном боевом доспехе. Подол длинной кольчуги скрывал бёдра, на голове остроконечный шлем, за спиной круглый щит.

Высокий мужчина обернулся, понукая коня поторопиться. В правой руке он держал короткое копье — сулицу. В левой — поводья. Наконечником копья он, словно щупом, тыкал под покрывало тумана в поисках ловушек. Ткнул, убедился, что тот не прячет под собой неожиданные сюрпризы и осторожно шагал вперед, продолжая вести коня за собой.

Вот он практически наступил в то место, где ещё несколько секунд назад наблюдалась вынырнувшая из тумана макушка командира. Вот, там же прошёл, фыркая от недовольства, его конь. Я затаил дыхание, но совершенно ничего не произошло. Стас, словно стал частью клубящейся мглы, окутавшей ноги вражеского разведчика.

Мужчина прошёл в нескольких метрах левее меня. Ему не удалось бы меня разглядеть, даже будь он на пару тройку шагов ближе, но я все равно задержал дыхание и вжался в землю. И дело было совершенно не в страхе. Успех всей миссии зависел от эффекта неожиданности и я не собирался становиться тем, благодаря кому этот эффект окажется не достигнутым. Спустя несколько секунд я осторожно выглянул из пелены тумана.

Остановившись у очередных зарослей, он обернулся. Среди деревьев, где ранее прошёл разведчик, показался ещё один наездник. Несмотря на кольчугу, шлем и тонкую бармицу, скрывающую его переносицу, я все равно узнал инквизитора. Этот нахальный взгляд хозяина всего и всех глубоко отпечатался в моей памяти. Никифор не торопился.

Вороной жеребец, которого он вёл за собой даже для столь несведущего в лошадях, как я, был прекрасен. Длинные мускулистые ноги, гордая осанка, выразительный аристократический взгляд, сдобренный изрядной долей брезгливости. По-видимому, конь был не слишком доволен столь длительным путешествием. Несмотря на то, что служитель церкви следовал аккурат по стопам дозорного, он не торопился. Чуть сзади и по сторонам шли еще двое воинов из его охраны в полном доспехе с копьями-щупами в руках.

Передовой дозорный дождался одобрительного кивка головы инквизитора и шагнул в заросли. Едва уловимый щелчок и звук упавшего тела скрыл бы даже шорох листвы на ветру, будь лес обычным, а не выставочным экспонатом Музея мадам Тюссо. Несмотря на то, что часть звуков успешно увязла в тумане. Шума все равно оказалось достаточно для того, чтобы инквизитор насторожился и поднял над головой кулак, призывая спутников остановиться. Еще секунду он вслушивался в вернувшуюся тишину, затем сделал едва заметное круговое движение кистью и махнул рукой в направлении кустов поглотивших разведчика. Два слаженных выдоха слились с парным шлепком тетивы. Два копья и парочка арбалетных болтов прошили заросли насквозь. Уж если разведчику довелось пережить вероятное нападение ранее, то этот залп наверняка расставил последние точки над «i» и закончил за нападавшего работу. Но, по-видимому, инквизитор не очень-то верил в счастливую звезду своего человека. И не хотел оставлять нападавшим даже шанса на спасение.

Предварительно о каком-то особом сигнале к атаке никто не договаривался, но сомневаюсь, что кто-нибудь из нас смог бы пропустить ее начало. Когда начинается ад, даже самые нерасторопные праведники заканчиваются.

Часть 4. Глава 10

Все-таки особые обстоятельства способны разбудить в любом интеллигенте кровожадного дикаря.

Вопль, с которым Гаврила вынырнул из мглы, заставил лошадей попятиться. Инквизиторский красавчик поднялся на дыбы и принялся молотить по воздуху передними копытами. Туман хлопьями грязной пены разлетался по сторонам. Какой-то крупный свёрток сорвался с лошадиной спины и улетел в кусты. Никифор на секунду растерялся и выпустил поводья из рук, но тут же вернул себе самообладание и потянулся к рукояти меча. А староста завывая, словно раненый гиппопотам, продолжил размахивать обрубком массивной ветки и скакать разъяренным бабуином вокруг, подливая масло в разгорающийся огонь паники.

На самом деле, от той рогатины, которой Гаврила угрожал неприятельским лошадям, толку было мало. Трухлявая палка не смогла бы остановить даже пони. Но звуковое сопровождение, все тот же эффект неожиданности и наброшенная поверх кольчуги телогрейка из волчьей шкуры сделали своё дело. Испуганное ржание всколыхнуло восковую безжизненность леса. Похоже, что кони и всадники прониклись представлением и приняли старосту совсем не за человека. Кое-кто из спутников инквизитора даже размашисто перекрестился.

Стас, в отличие от Гаврилы, действовал не столь открыто и прямолинейно, но гораздо более кровожадно. Он совершенно бесшумно, не привлекая к себе лишнего внимания, подкрался к выбранной жертве. Один из вражеских воинов как раз, запрыгнув в седло, пытался добиться послушания от испуганного животного.

У ног, оказавшегося позади всех жеребца вдруг вынырнула из мглы лысая макушка. Блеснуло лезвие кинжала. Короткий чирк по сухожилию и в испуганное ржание добавились нотки боли. Ещё один взмах клинка и пелена тумана поглотила рухнувшего в него коня, а вместе с ним и не успевшего покинуть седло наездника. Очередное неуловимое движение и мучения раненого животного прекратились — острое лезвие вспороло лошадиное горло. Бледное марево приобрело багровые оттенки.

Всаднику удалось под покровом пелены откатиться в сторону и на какое-то время затаиться. Погладив с сожалением лошадиную морду, Стас тут же погрузился в туман с головой. Вот уж действительно человек, не испытывающий ни дискомфорта, ни сомнений и, словно хищник, преследующий добычу.

Рядом хлестнуло сталью о сталь. Первым, как и предполагалось, опомнился инквизитор. Он атаковал старосту. Гавриле пришлось расстаться с рогатиной и выхватить меч.

Старик отбил клинком выпад, сместился в сторону и свободной рукой достал из-за пояса кинжал. Подкорректировал основанием его лезвия направление рубящего удара противника, атаковал мечом в длинном выпаде в ответ и вновь ушёл в сторону. Кольчуга инквизитора выдержала попадание острия в грудь, но сила удара заставила служителя церкви пошатнуться и сделать шаг назад. Ответный удар с его стороны встретила пустота. Обманчивый образ кряжистого и неповоротливого старика пока что играл старосте на руку.

Ещё один представитель инквизиторского воинства запрыгнул в седло и попытался скрыться в лесу на обезумевшем от страха животном. По-видимому, не столь велика была вера у спутников Никифора, чтобы остаться и принять бой с жутким и загадочным противником. Окутавшая пограничье белесая мгла добавила нашей засаде некий сверхъестественный оттенок чего-то потустороннего.

Коварный туман скрыл от животного и его наездника ствол давно рухнувшего дерева. Конь споткнулся и упал, грудью разорвав бледную пелену. Воин вылетел из седла и кубарем покатился по земле, кромсая покрывало испарений в клочья. Всадник вовремя успел избавить свои ноги от стремян, в противном случае, так легко бы не отделался. Бледное полотно забурлило, но туман, в конце концов, победил и затянул прорехи, скрывая воина с глаз.

Спустя какое-то время голова и плечи мужчины показались над клубящейся поверхностью. Растрепанные волосы струились по металлу наплечников, на лбу и щеке набухали кровью рассечения. Шлем, судя по всему, стал добычей сгущающихся прямо на глазах испарений. Подняться на ноги окончательно воину не дал Штык. Телохранитель княжича в стремительном прыжке взвился в воздух и опустился жертве на плечи. Оба его кинжала вошли в основание шеи поверженного противника с разных сторон. Из перебитой артерии вырвался алый фонтан.

Я с трудом сдержал рвотные позывы и постарался сосредоточиться на собственной задаче. К счастью, мне удалось наконец-то доковылять до цели. Ещё один вражеский воин пытался усмирить собственного коня, чтобы покинуть наше гостеприимство верхом. Надо будет поинтересоваться, где служитель церкви разжился столь храбрым воинством, что бы никогда не повторить его ошибки.

Паштет на четвереньках, почти не показываясь из тумана, обогнул горе воителя с другой стороны. Я же наоборот, всячески привлекая его внимание, ругался, словно пьяный боцман, и сделал обманный выпад мечом. Обезумевшее от страха животное поднялось на дыбы, но опытный наездник сумел удержаться в седле и выхватил собственный клинок. Я с трудом увернулся от лошадиного копыта и вот-вот должен был схлопотать саблей всадника по шее, когда Паштет наконец-то соизволил принять участие в схватке.

Соратник, которого выделила мне командирская рука, оказался на удивление прыгучим. Будто и не было в нем всех этих действующих на стороне гравитации округлостей.

Паштет вынырнул из тумана в стремительном броске прямо из положения сидя, взмыл над поверхностью и вцепился в противника словно клещ. Конь вместе со всадником потеряли равновесие и упали, разбрызгивая хлопья тумана по сторонам. Я тут же бросился на помощь напарнику, но разглядеть толком, в этом сплетении человеческих конечностей ничего не смог. Ошметки тумана разлетелись крупными тягучими брызгами, словно Паштет и вражеский воин устроили потасовку в банановом киселе. Пользоваться оружием было опасно. Молясь про себя о том, что правильно запомнил сапоги Паштета, я, основательно размахнувшись, врезал между ног обутых в незнакомую обувь. Благо, кольчужный подол задрался. И нога попала в мягкое, а не в плетение металлических колец. Обладатель промежности взвыл, но спустя мгновенье вой сменило бульканье, а затем хрип и тишина.

- Ну чего смотришь? Стаскивай его, сил никаких нет, под этой грудой дышать.

Я ухватился за сапоги и потащил. Воин в доспехе действительно весил немало. Освобожденный от тяжести соперника, Паштет поднялся с земли и хлопнул меня по плечу.

- Нож мой из шеи достань, будь другом, а то не согнуться. Здорово ты его, чем приложил?

- Да, ногой бубенчики пощупал.

Юноша согнулся от смеха.

- А различил-то как? - поинтересовался он сквозь собственный хохот.

Я почесал затылок.

- По сапогам.

Паштет прекратил смеяться и поднял на меня обескураженный взгляд. Чересчур распахнутые глаза выдавали скорее удивление, чем радость. Он покрутил пальцем у виска и сплюнул. После чего наклонился над трупом, какое-то время покопался в тумане и стянул с ног воина сапоги. Облокотился спиной о дерево и поднял над пеленой одну из своих ног. Поднёс сапоги убитого к своему.

- Я когда подкрался, гляжу сапоги как у меня и размер вроде мой, вот думаю, подфартило. Мои-то со вчерашнего вечера драные уже…

Слово «подфартило» напарник произнёс, смакуя каждую букву, словно с нетерпением ждал возможности его использовать. Никак опять влияние Стаса сказывалось.

Я решил на этот раз отмолчаться, хватит, наговорил уже на превосходное впечатление о себе. Чистой воды везение, что Паштет оказался не тем, кому от меня по детородному органу прилетело. От воспоминаний о булькающих звуках, на которые сменился вопль убитого, мне вновь стало дурно.

- Где девчонка? Ты видел ее? - тяжелая рука телохранителя легла на моё плечо.

Я вздрогнул от неожиданности, но по инерции обнял вдруг пошатнувшегося Штыка.

- Где…

На правом боку кольчуга телохранителя топорщилась рваными кольцами, по которым стекала кровь. Штык прикрывал рану ладонью, но, по-видимому, этого было недостаточно.

- Где…- вновь начал он.

- Не знаю, я не видел…

Но прежде, чем я договорил, готовые сорваться с языка слова, в памяти всплыла, деталь, которую я успел заметить до того, как мы с Паштетом приступили к выполнению своей миссии. Свёрток. Чертов рулон, который сорвался со спины инквизиторского коня, прежде, чем тот растворился в темноте под тоскливый вой старосты. Это единственное объяснение. Если бы они оставили где-то ребёнка раньше, Палыч непременно дал бы нам знать. Кстати, где запропастился наш охотник?

Надо немедленно проверить кусты, в которые угодил свёрток, но нельзя оставлять рану телохранителя без внимания. Если задета печень, то даже представить не могу, чем мы сможем ему помочь. Но если жизненно важные органы по счастливой случайности не повреждены, то нельзя позволить Штыку истечь кровью. Ни в коем случае.

- Паштет перевязать сможешь? Я пока...

- Я крови боюсь, лучше скажи, где искать, - перебил меня напарник.

На удивление не было ни времени, ни сил. Я просто ткнул рукой в направлении необходимых зарослей.

- В те кусты свёрток с инквизиторского коня улетел.

Паштет направился в указанном направлении, а я приподнял кольчугу и разрезал одним из кинжалов Штыка подкольчужник. Им же отхватил кусок рукава с рубахи трупа, благо мы так и не потрудились отойти от поверженного воина. И плеснул из фляги Штыка на рану. Телохранитель уже почти не реагировал на мои манипуляции. Я соорудил из нескольких кусков материи тампон, а затем туго перетянул его порезанным на лоскуты рукавом. Надо бы конечно и мазями какими-то обработать, но, во-первых, они остались в сумке с лошадьми, а во-вторых, я больше не мог себе позволить игнорировать отсутствие ребенка.

- Брикет, - прохрипел Штык. - В кармашке.

Его глаза скосились на грудь. Я вскрыл нагрудный клапан на его рубахе, вытащил оттуда прессованный прямоугольник сухой травы.

- Половинку и воды, в рот…

Силы покидали телохранителя. Я разломил брикет и закинул половину ему в рот. После чего, влил воды из его же фляги. Запах размокшей травы напомнил Прохоровскую настойку.

- Спасибо, - выдохнул Штык мне в спину.

Но я не стал оборачиваться. Я очень торопился к кустам, из которых почему-то до сих пор не доносились радостные возгласы Паштета. Он, то ли не смог отыскать свёрток, то ли находка оказалась не тем, что мы на самом деле разыскиваем. А точнее не той.

Но, стоило приблизиться, и я понял, что все немного сложнее.

Паштет рвал из цепких ветвей рулон, пытаясь вытащить его из кустарника. Растение, словно живое, сопротивлялось и никак не хотело расставаться с добычей. Напарник рубил ветви направо и налево, но новые вновь вонзали свои иглы в плотную материю и не позволяли вырвать одеяло из зарослей окончательно. Задача требовала не малых усилий и Паштет грязно и витиевато ругался.

- Придурок, там же ребёнок…

Как-то странно у меня работает родительский инстинкт. Когда любой другой родитель бросился бы искать своё чадо, я вместо этого перевязывал рану телохранителя. А сейчас, когда Паштет бранится, пытаясь вытащить, моего же ребёнка из чересчур упорно сопротивляющихся кустов, я решил вмешаться и проследить за моральной составляющей процесса. Впрочем, главное, что он имеется в наличии этот самый инстинкт и продолжает работать.

Реакция на брань — это, скорее всего нервное, а спасение Штыка вне очереди и обсуждать нечего. Он один из тех немногословных выходцев из Междумирья или Серых Пределов, кому как будет угодно. Представитель народа, который не только обладает ценнейшей информацией о том, что происходит в Среде. Но и безусловно знаком с правилами выживания в сложившихся обстоятельствах. К тому же соплеменники Штыка не особо спешили делиться этой информацией даже с сюзереном, которому служили. Данила Романович до моего появления о многих моментах даже представления не имел. А я пробыл на территории Пределов сутки, в отличие от его телохранителей, проживших там годы. И, признаться, я очень надеялся, что моя помощь развяжет язык немногословных междумирцев, поможет наладить мосты, обяжет их, в конце-то концов, считаться со мной и делиться опытом и полезной информацией.

Воздух над кустами выгнулся дугой, словно кто-то умудрился перевернуть в заросли грузовик свежего горячего асфальта. Туман плюнул в марево протуберанцем испарений, подкрашивая его, словно шляпку белого мухомора, своей бледностью с красными вкраплениями крови. А затем мгла исчезла, будто всосалась вся без остатка в набухающий на глазах пузырь.

- Бегите, - едва слышно просипел за спиной Штык.

Но его предупреждение запоздало. Пузырь взорвался, выплевывая к нашим ногам что-то крупное и темное, словно фрагмент космоса. Волна от лопнувшего волдыря, прокатившись по кустам, вырвала из цепких ветвей и напарника, и его ношу. Я с трудом успел подхватить кувыркающийся в воздухе рулон. Прижал свёрток к груди и продолжил катиться по инерции уже вместе с ним. Звук который прозвучал, когда Паштет угодил в дерево, не оставлял сомнений, что помощи от него ждать в ближайшее время не приходится. Хорошо, если не только жив, но еще и относительно цел останется. Впрочем, помощь мне сейчас и не требовалась.

Стоило мне остановиться и лезвие кинжала без труда справилось с ремнями, опутавшими рулон. Свёрнутое одеяло наконец-то отпустило свою пленницу на свободу. Заплаканные глаза, соляные дорожки пересохших слез на поражённых пунцовой лихорадкой щечках. Вздернутый носик покраснел. Но в красных от слез глазах светилась радость и мелькала едва заметная искорка озорного удовлетворения. Будто все прошло по заранее утверждённому плану этой маленькой бестии.

Я освободил рот ребёнка от тряпки, выполнявшей роль импровизированного кляпа. И приготовился услышать, что-то веселое, исходящее бравадой и уверенностью.

- А круто я... - начала Вика свою победную речь.

И вдруг разрыдалась, обвивая мою шею ручонками. Я, молча, обнял ее в ответ. И сжимал все крепче и крепче с каждым подрагиванием.

- Все будет хорошо, - наконец-то выдавило безнадежно охрипшее от волнения горло.

В глаза, наверное, что-то попало. Слезы катились по пыльным щекам к подбородку. Но я не мог их вытереть. Не было в мире сейчас той силы, которая способна разжать мои объятия.

Часть 4. Глава 11

Спустя какое-то время звуки пробились сквозь ватную пробку, закупорившую уши. И я понял, что слишком рано позволил чувствам взять верх над разумом. Слишком рано расслабился, позволяя бессилию, пусть и радостному, проникнуть под кожу и парализовать мои мышцы. Битва ещё не закончилась, а мои соратники ранены и устали. Им определенно потребуется моя помощь.

Я аккуратно разжал обвившие шею руки. Взгляд в недоумевающие глаза растерянного ребёнка отозвался ноющей болью в груди.

- Прости милая, я должен помочь остальным. Будь тут, я скоро вернусь.

Поцеловав малышку в нос, я быстро шагнул от неё прочь. Надо было торопиться, пока решительность вновь не покинула меня. Признаюсь, мне было все равно куда идти. Лишь бы подальше от Вики. Только так я мог избавиться от наваждения и поскорее вернуть способность сражаться за своё счастье, за дочь и за ее будущее. Пока не стало слишком поздно.

Гаврила устал. Я видел несколько порезов на его руках и один на щеке. По шее старика стекал ручеек крови. Староста тяжело дышал и уже не так проворно уворачивался от стали противника. Все чаще ему приходилось встречать удары инквизитора своим клинком. Блокировать вместо того, чтобы избегать, отводить в сторону и бить в ответ, пока противник не готов к защите. Гаврила больше не атаковал.

Стас пока что держался. Топор в одной руке и меч во второй, словно два пропеллера вертелись в поисках уязвимых мест в защите врага. Плохо то, что наседали на учителя два последних воина из свиты инквизитора. И, судя по всему, эти двое с оружием обращаться умели. Выпады Стаса никак не могли нащупать бреши в их обороне. Противник не спешил, они брали его измором.

- Паштет, ты к Стасу давай, помоги ему. Я Гавриле помогу, - рявкнул я, даже не оборачиваясь к напарнику.

Не имело никакого значения, послушается он меня или нет. Если нет, то, скорее всего, мы все очень скоро умрем. Один за другим. Если же Паштет сделает, как я сказал и поможет Стасу, то они обязательно одолеют тех двоих. И после вместе смогут помочь остальным.

Я же практически в любом из вариантов отправлялся на неминуемую смерть. И по большому счёту мне было все равно, чей меч отведает моей крови первым. Волновала лишь польза, которую я успею принести перед смертью.

Я не боец, пока еще нет. И то, чему меня успел научить Стас, вряд ли позволит мне одолеть инквизитора. Но я, определенно, был способен поспособствовать со скорейшим определением его участи. Например, отвлечь служителя церкви. И тогда, возможно, старосте улыбнётся удача, и он покончит с похитителем моей девочки раз и навсегда.

Соваться же к двум соперникам, взявшим в осаду одного из лучших воинов нашего отряда, я посчитал излишне самоуверенной выходкой. С моим-то уровнем подготовки в фехтовании, я мог бы с тем же успехом прямо здесь на глазах дочери перерезать себе горло. Хотелось верить, что это все обязательно изменится позже. Обязано измениться. Уж я не пожалею больше сил на собственную подготовку. Если, конечно, мне все-таки удастся пережить этот чересчур длинный день.

Я не думал о том, каковы мои шансы. Не взвешивал всевозможные «за» и «против». И не рассматривал варианты, в которых мы с Викой бросаем остальных на произвол судьбы, покидая поле битвы до её окончания. Нельзя начинать новую жизнь с предательства друзей. И точка. Поэтому мои рассуждения сводились лишь к определению собственных возможностей. Я хотел понять, чем могу помочь старику. И желательно так, чтобы Вика не осиротела раньше времени. А ещё я очень беспокоился о собственном мужестве. Лишь бы оно не подвело и не покинуло меня в последний момент.

О соперниках я не думал вообще. Трудно судить о противнике, когда ты даже близко не способен определить, насколько он искусен. Я знал, что инквизитор хорош, знал потому что, слышал, как Егоркины оболтусы в пути трепались о том, что школа фехтования, которую в совершенстве освоил Стас не только превосходна, но к тому же является детищем его отца. Того самого старосты Гаврилы. Именно он разработал уникальные методики для тренировки сына ещё в том мире, в котором болезнь рано или поздно отобрала бы их друг у друга. По словам Хилого, староста и сам был знатным бойцом и дуэлянтом в обществе так называемых «ролевиков». А технику и опыт, как известно не пропьёшь. Возраст отбирает силу, точность, ловкость, скорость… возраст лишает практически всего, кроме опыта. И этот опыт не сумел сломить ход поединка в пользу старосты на начальных этапах, значит, инквизитор не менее хорош. Но к тому же молод и полон сил. И собирается лишить жизни старика, чтобы потом уже без особых усилий забрать мою и вновь похитить ребёнка. Мы не должны этого допустить.

К сожалению, туман испарился и приходилось подкрадываться в открытую. Я был осторожен и внимателен как никогда. Наступал на пятку, плавно переносил вес тела на носок. Тщательно выбирал, куда поставить ноги, чтобы ни хрустом, ни шелестом не выдать себя. Я дышал так тихо и равномерно, как только мог, но все равно понимал, что этого может оказаться недостаточно.

Опытный воин способен почувствовать угрозу, даже не видя ее. Инквизитор мог, что-то заподозрить в поведении старика, который, как мне казалось, начал чересчур усердствовать, отвлекая внимание соперника на себя. Как бы я ни старался, он мог что-то услышать. Например, стук моего обезумевшего от избытка адреналина сердца. Мог унюхать вонь моего пота, обильно стекающего по лицу.

Уверен, если бы я захотел, вдруг, перечислить все возможности врага, то этот список вырос бы еще, как минимум вдвое. Но я мечтал лишь об одном и мысленно просил Господа о том, что если уж мне не удастся избежать сегодня смерти, пусть она будет не напрасной для моей девочки.

В полутора метрах от спины священнослужителя я наступил на крохотный сучок. Враг даже не обернулся на едва различимый треск, но не потому, что не расслышал его. Он знал, что я иду. Знал где я иду и зачем. Моя неосторожность всего лишь подтвердила его знания. С таким же успехом я мог атаковать Никифора в лицо. Впрочем, нет. Тогда бы моя решительность уже иссякла.

Но, как бы там ни было, особого выбора мне никто не оставил. Я не мог позволить инквизитору покончить со стариком, потому что допусти я подобное развитие событий, то вскоре последую вслед за ним. А мне туда нельзя, мне рано, у меня дочь.

Я прыгнул, занося кинжал над головой. И усиленно накачивая легкие кислородом перед ударом. Прыгнул так, как никогда не прыгал. Потому что никогда…

Неправда, - скользнула в голове мысль. Ты уже прыгал однажды умирать. Прыгал ради той, жизнь без которой казалась тебе пустой и бессмысленной. И прыгал напрасно, ведь даже два человеческих тела не способны остановить грузовик. Ты не мог ее спасти, но ты прыгнул, потому что не хотел оставаться в той жизни и в том мире один, без нее. Если и не пытаясь спасти, то хотя бы ради того, чтобы покинуть этот мир вместе. Но зачем это сделала она? Как она оказалась на пути самосвала? И Антон, зачем он врал о том, что она приходила? Для чего ему это понадобилось? Как много вопросов и как мало времени, чтобы отыскать на них ответы.

Никифор обернулся. Сверкнуло серебром лезвие его меча. Камни на эфесе отразили лунное сияние. Я еще раньше обратил внимание, насколько крупная владычица ночи выкатилась из-за верхушек деревьев. Мертвенно-бледный свет заливал лес, превращая воск безжизненной растительности в стекло. Лес оставался, по-прежнему мертв, но уже как-то по-другому. Словно мы перенеслись из Музея мадам Тюссо в декорации к пьесе о призраках.

Света от ночного светила хватало, чтобы спокойно прочитать заметку в газете, если бы она у меня была. Но вместо газеты у меня были лишь несколько последних секунд жизни. Вряд ли инквизитору потребуется больше, чтобы встретить лезвием своего меча моё приближающееся тело. Сможет ли уберечь меня на этот раз кольчуга? Скоро узнаем - время, как известно, все расставляет по своим местам.

Гаврила бросился вперёд. Счет шел уже даже ни на секунды, а всего лишь на крохотные их доли. Инквизитор, конечно же, слышал его. Староста собрал остаток сил и приближался с яростью носорога, отбросив в сторону меч и размахивая над головой секирой. Никакой интриги, только безудержная яростная мощь.

Признаюсь, что в этот момент я понял насколько ненавижу импровизации. Трудно доверять случаю, когда на кону стоит моя собственная жизнь и благополучие дочери. Но обратного пути уже не оставалось.

Инквизитор встретил меня без особой спешки. Он сделал короткий укол клинком в грудь, сместился в сторону и забыл о моем существовании, по-видимому, навсегда. Острие его меча с ювелирной точностью обнаружило положение моего сердца и поставило, как он был уверен, последнюю точку в наших недолгих взаимоотношениях. Все верно. Старик был гораздо опасней, чем я. И каждый из нас об этом знал. Служитель церкви сделал ровно столько, сколько я на тот момент заслуживал и приготовился встретить разъяренного «носорога». И я, признаюсь, даже не успел обидеться. Нет, не потому что моя жизнь скоропостижно оборвалась на подлете к этой гниде, а потому что времени на всякую ерунду у меня уже просто не оставалось. Инквизитор учёл и рассчитал все, кроме одного единственного — царского подарка от княжича.

Кольчуга не позволила лезвию клинка проткнуть моё сердце. Да, признаюсь, было больно. И на какое-то время я даже утратил возможность дышать. Но ярость, которая бушевала во мне по отношению, к человеку посмевшему похитить моего ребёнка, не позволила потерять из виду цель. Удар инквизитора практически не изменил траекторию моего прыжка. Ставка на точность и скорость на этот раз себя не оправдала. Как только мои ноги коснулись поверхности земли, я перехватил рукоять кинжала обеими руками и нанес ответный удар.

Надо признать, что служитель церкви успел отразить очередную отвлекающую атаку старосты, развернуться и вновь нанести удар мечом на опережение. Больше на силе удара он не экономил. Кольчуга погасила часть вложенной в удар энергии, но полностью его остановить все-таки не смогла. Сталь скользнула по звеньям, разрывая кольца, и ушла выше, срезая с ребер кожу и мышцы. Его клинок таки отведал моей крови. Но это уже не имело никакого значения, лезвие моего кинжала утонуло в яремной ямке между ключиц инквизитора. Я провернул кинжал по часовой стрелке и осел на землю. Силы покинули меня окончательно.

Глаза старика блеснули удовлетворением. Он покачал головой и хмыкнул:

- Молодежь…

После чего странно посмотрел на меня, будто оценивал, хватит ли у него сил разрубить секирой эту немощь пополам.

Что ж, его презрение вполне обоснованно. Он проделал всю работу и остался на ногах. Я же нанес единственный удар кинжалом и не могу оторвать пятую точку от земли. Но плевать я хотел сейчас на его мнение. Именно мой удар покончил с инквизитором. И, как бы там ни было, на этот раз я победил.

Часть 4. Глава 12

На какой-то миг время вокруг меня остановилось. Я действительно исчерпал себя до самого дна. И теперь напрасно пытался насытить кислородом обессилившие легкие. Где-то рядом звучали человеческие голоса. Может быть, они даже звали меня, но сил, чтобы в этом разобраться, не осталось. Спустя несколько неудачных попыток, мне все же удалось сделать долгожданный глубокий вдох и справиться с дрожью.

Я стянул через голову поврежденную кольчугу. Последний удар инквизитора все-таки разорвал несколько колец, но, слава местным богам, не все. Благодаря чему острие вражеского клинка прошло по касательной, а не проткнуло меня насквозь. То, что на рёбрах слева лезвие инквизиторского меча почти не оставило ни кожи, ни мяса в данный момент меня тревожило мало. Эйфория ещё не позволила телу познать всю полноту боли от полученных во время схватки ран. Но перевязать рану, не помешает. Я отмахнул кинжалом полосу материи от собственного подкольчужника и затянул её на рёбрах.

Мелькнула мысль, что не мешало бы залатать кольчугу, пока выдалась передышка, и никто не пытается меня убить. Но я тут же вспомнил, что заплаты остались с прочими вещами у лошадей и просто опустил поврежденный доспех на землю. Несмотря на то, что подарок был произведением оружейного искусства и весил всего-то пару килограмм, освобождённое от него тело стремилось без лишних усилий воспарить над землёй. И я постарался насладиться моментом облегчения сполна.

Подбежала Вика, повисла у меня на шее и вновь расплакалась.

- Ну чего там, жить будем? - послышался усталый голос Станислава.

Я обернулся. Стас, прихрамывая, приближался к нам. Значит, с последними представителями инквизиторской охраны покончено. Паштет всячески пытался поддержать учителя и боевого командира, но тот лишь лениво и беззлобно отмахивался:

- Да отцепись ты от меня, достал, пиявка.

Усталая улыбка коснулась моих губ.

- Ой, а вон дяденька Егор, - встрепенулась Виктория.

Синхронный поворот наших голов в указанном направлении подтвердил, что бдительности, несмотря на усталость, мы не растеряли. Среди деревьев действительно показалась фигура Егора.

- А где же…- начал, было, Стас, но замолчал.

Хилого удалось рассмотреть не сразу, потому что Егор волок его на самодельных, собранных из каких-то веток носилках следом за собой.

- Так, Паштет, мчи туда, помоги, чем сможешь. Ты у нас тут последний боеспособный.

Надежда на то, что Хилый лишь ранен, словно топор палача, повисла в воздухе. После того как Стас отдал приказ Паштету, больше никто не проронил ни звука. Тишина вернулась в безжизненный лес. Молчала даже Виктория, чей рот ещё совсем недавно был способен избавить от непрерывного многословия лишь кляп.

Паштет захватил флягу с водой, какие-то тряпки и уковылял навстречу Егору. А Стас сел напротив отца и не отводил от его лица внимательного взгляда. Признаться, я очень надеялся, что пережив очередную смертельно опасную эпопею, они наконец-то отыщут необходимые точки соприкосновения для возобновления тёплых родственных отношений. Но во взгляде наставника читался лишь вызов, по-видимому, уступать он не собирался. Что-то серьёзное вбило клин раздора между отцом и сыном. Что-то такое, чего Стас никак не мог или не хотел прощать.

- Я очень надеюсь, что на этот раз мы обойдемся без твоих подковёрных интриг. Мне кажется, что твоей алчности пора бы угомониться. Слишком многих ты принес в жертву этой бездонной яме...

- Щенок! Все, что я делал, я делал для нашей семьи.

- Расскажи об этом Сашке!

- Как ты смеешь... - вскинулся староста.

Но Станислав перебил его без всякого почтения:

- Как смею я? Как смеешь ты продолжать жить после того, как довёл до самоубийства собственную дочь? Неужели так трудно было оставить её в покое, когда она полюбила и не пожелала тащить любимого на твой жертвенный алтарь? Чего ты добился своими угрозами?

- Ты прекрасно знаешь, что она жива!

- Жива? - протянул Станислав.- Что ты называешь жизнью, старик? Как у тебя...

Дослушать окончание этой реплики мне не удалось.

- Ой, - тоненько пропищала Вика. - Оно шевелится.

Сначала мне показалось, что ребенок указывает на остаточное марево в том месте, где лопнул пузырь, откачавший из леса туман. Но затем я увидел, как что-то на самом деле шевелится в высокой траве. Черт, там же какая-то темная дрянь вывалилась во время взрыва. И эта дрянь решила подняться из травы именно сейчас. Что ж самое время подниматься и мне. Используя меч инквизитора в качестве опоры, я с трудом, но все-таки поднялся на ноги.

- Ой, - вновь пропищал ребенок, и прижалась к моему бедру.

Мне тоже захотелось сказать «ой», а ещё очень захотелось добавить к нему, что-нибудь емкое и грязное. Но выругался вместо меня Стас, а я зашипел на него разъяренной коброй.

- А ну тихо оба, - прикрикнул на нас Гаврила.

Я аккуратно задвинул малышку за спину. Наставник вскочил на ноги и сделал несколько пробных выпадов, разминаясь. Одна из его ног, судя по всему, была сильно повреждена. После отдыха он стал прихрамывать еще сильнее.

- Осилим или пора бежать? - повернулся Стас ко мне.

Я неопределенно пожал плечами.

- Кажется мне, что бегуны из нас сейчас тоже не ахти. Давай не торопить события.

Станислав кивнул, встряхнулся и зарычал.

- Тише ты, зверюга, ребёнка напугаешь.

Я покосился на оставшуюся в траве кольчугу. Несколько минут отдыха не прошли даром, рана давала о себе знать. И теперь кольчугу мне врядли уже удастся натянуть. Хорошо хоть хватило сил самостоятельно встать на ноги. Я осмотрелся, прикидывая наши шансы на успех. Заметил, как Гаврила зачем-то наклонился над трупом поверженного инквизитора. Паштет и Егорка копошились вдалеке вокруг Хилого. Надежда на его выздоровление расправила плечи — трупы все же такого количества заботы не требуют. Парни ещё не поняли того, что наши проблемы со смертью инквизитора не закончились, но окрикивать их почему-то не хотелось.

- Если что беги к дяде Егору и уходите к лошадям, - шепнул я Вике.

- Пап…

- Не в этот раз. Я должен быть уверен, что с тобой все в порядке. Мы договорились?

Я постарался добавить твердости во взгляд и голос.

- Да, пап.

Ну, вот вроде бы и все. Жаль табак остался с вещами у лошадей. Какая никакая, а польза от него есть. Впрочем, может быть, к нам пожаловало истинное исчадие ада, а не перевертыш, принявший его форму. Пользы, в таком случае табачок не принесёт, но от последней трубки я все равно бы не отказался. Прав был Прохор - привыкаешь к этой дряни.

Существо встало на ноги. Повело плечами, совершенно человеческим движением размяло затёкшую шею.

- А чего ждём? - поинтересовался Стас. - Может пора бы уже вломить?

- Да погоди ты, вламыватель, успеется…

Я хотел добавить, что-то еще. Но за меня это сделало существо:

- Я не причиню Вам вреда. Судя по всему, Андрей, ты нашел то, что искал?

Я вздрогнул. Скрипучий, противный, словно писк, порожденный трением пенопласта по стеклу, голос напомнил о воплях перевертыша, принявшего однажды мой облик и отведавшего острие Прохоровой трубки. Стас вопросительно уставился на меня. Я же в ответ лишь развел руками, мол, сам ничего не понимаю.

- Кто ты?

Вряд ли кому-то доводилось слышать, как смеется кусок пенопласта, которым елозят по стеклу. Звук способен вывернуть наизнанку кого угодно.

- Сейчас узнаешь, - прохрипело существо в ответ.

Я видел, как напрягся Стас, перехватывая удобней оружие. Видел, как не стал хвататься за секиру староста. Чувствовал, как пытается стать одним целым с моей ногой испуганный ребенок. Но сам не предпринял почти ничего, лишь провел рукой по волосам Вики и шепнул:

- Не бойся, малыш, все будет хорошо.

И неважно во что в этот момент верил я. Главное, чтобы поверила она и перестала дрожать от страха.

Лицо существа покрылось рябью, словно окружающий его воздух нагрелся и пошел волнами, как над тем же горячим асфальтом. Новый пузырь? Еще один взрыв? Рябь участилась, а затем исчезла с легким хлопком. Лицо существа приобрело знакомые черты, по крайней мере, для меня.

- Здравствуйте Андрей, Стас и старый друг Гаврила.

- Прохор, - разом выдохнули мы в ответ.

Он совершенно по-человечески пожал плечами.

- Ну а кто же еще.

- А ты подрос, священник, - вмешался в диалог Штык.

Староста зачем-то зарядил небольшой арбалет. Я слышал как, щелкнул замок, фиксируя натянутую тетиву. Впрочем, толку от этой игрушки против нашего гостя никакого. Перевертышам эти стрелы особого вреда не нанесут. В связи, с чем я не стал вмешиваться и просить старика не стрелять, рассудив, что Гавриле просто так спокойней.

- Перевертыш необязательно принимает форму определенного существа. Он может комбинировать свой образ из всей совокупности тех сущностей, которые вступали с ним в контакт, - ответил Прохор. - Моим доминирующим сознанием, является сознание священника Прохора, но оно далеко не единственное. А сражаться с сородичами демона, которого вы имели честь лицезреть, все-таки проще в теле крупного мускулистого лесоруба, чем в теле служителя Господа нашего. Грешно отказываться от ресурсов ниспосланных Им, для борьбы с исчадиями ада.

- А что же удобно делать в образе демона? - поинтересовался староста, зачем-то подымая свой арбалет.

- Переходить между мирами во время «прилива», - ответил ему Прохор.

- Погоди Гаврила, - я загородил собой от выстрела слишком откровенного здоровяка. - Ты хочешь сказать, что…

- Да Андрейй. На территории Пределов рождаются только перевертыши. Живность, не покинувшая их во время вторжения мутирует, как и растительный мир. Ничто не остается в наших краях прежним. Да воин?

Последний вопрос Прохор адресовал Штыку.

- Я чувствую в тебе силу Пределов, ты давно уже не совсем человек, но ты и не один из нас.

На этот раз Прохор подмигнул почему-то мне и улыбнулся.

- Ты убил нашего Прохора, тварь! - Процедил сквозь зубы Стас, делая шаг, по направлению к продолжающему менять облик существу.

Его тело постепенно приобретало очертания того самого громилы, который встретил меня в Междумирье. Не дал там сгинуть и показал дорогу к Вике. Черты моего друга.

- Да постой ты, - я положил руку Стасу на плечо. - Не торопись.

За спиной Прохора воздух исказила рябь, как тогда, в день нашей первой встречи на поляне с волками. Он что-то почувствовал и обернулся.

- Вам надо уходить, я думал, мне удалось погасить «прилив», но здесь сегодня пролилось слишком много человеческой крови. Прокол в мироздании неизбежен, они придут и, если вы останетесь, то погибните.

- Кто придет? - прокричал Стас.

- Демоны.

Признаюсь, я не собирался спорить. Лишь плотнее обнял дочь и посмотрел на Штыка, тот утвердительно кивнул мне в ответ. Значит, решено — уходим. Я уже открыл было рот, собираясь обратиться к Стасу, но у Гаврилы обнаружились свои планы на этот счет.

Староста наконец-то прекратил целиться в Прохора. Арбалет качнулся в мою сторону, но остановился на телохранителе и старик надавил на спусковой крючок. Судя по крику пронзившему тишину, Гаврила не промахнулся. Я повернулся к старосте. От моего резкого движения Вика отпустила ногу и сделала шаг в сторону, теряя равновесие. Я почти успел подхватить её, когда нога Гаврилы врезалась в мою грудь. Проклятый старик, словно ниндзя в прыжке нанес прекрасный фронт-кик, отшвырнувший меня навстречу участившейся ряби. Но до земли я так и не долетел.

Воздух сгустился, мягко обволакивая тело. Замедлилось течение времени. Я видел, как Штык безуспешно пытается выдернуть из живота арбалетный болт, который вошел среди рваных звеньев его кольчуги. Видел, как падает на землю Вика, отброшенная в сторону рукой старосты. Видел, как с недоумением смотрит на своего отца Стас. Реакция на этот раз подвела воина, он совершенно не ожидал подобного развития событий и ничего не успел предпринять.

А еще я видел, как Гаврила один за другим запустил вслед за мной два метательных ножа, которые, судя по траектории, обязательно настигнут моё беспомощное тело, и пронзят его насквозь. Но это почему-то уже не беспокоило. Я видел, как с земли поднимается ребёнок. Видел, как она бросается вслед за мной и скрипел зубами от собственного бессилия. Скорее бы ножи догнали мою грудь, чтобы не довелось беспомощно наблюдать, чем закончится разыгравшаяся у портала трагедия.

На самом деле староста успел произвести не два, а три броска, но самый первый из них Гаврила адресовал не мне. Крест инквизитора, вот что старик забрал с тела поверженного мной служителя церкви. Скрытый в распятии клинок из кости праса уже почти настиг свою жертву. Этот сувенир староста подарил бывшему другу. Что ж каждому по его заслугам: мне достанутся ножи, а Прохору - распятие.

Воздух уплотнился и начал темнеть. Я больше не чувствовал своего тела, словно в очередной раз проходил перенос с внутреннего сервера в Среду.

Память, как всегда очень вовремя, напомнила о том, как Прохор предупреждал, ни при каких обстоятельствах не ходить на встречу «приливам». По его словам, во время расширения Серых Пределов, проход возможен только из Междумирья в другие миры. Попытка проникнуть на территорию Пределов в такой момент обречена на провал и стирание сущности. Что-то ещё скрывалось за его предупреждением, какая-то тщательно спрятанная от посторонних боль. Тайна взбудоражила мое любопытство, но я не позволил тогда себе перебивать здоровяка расспросами. Сейчас я бы не стал мелочиться, но сейчас было уже слишком поздно для доверительных бесед.

Тьма вновь окутала меня, растворяя детали окружающего мира в себе. И я растворялся вместе с ними. Оставалось надеяться лишь на то, что Стас, в конце концов, очнётся и не позволит обидеть ребёнка. Не даст этой дурочке последовать за мной и не разрешит своему отцу, или кому бы то ни было другому причинить ей вред.

Какая-то часть моих беспорядочных мыслей вилась вокруг очередного совпадения. Странно, что моя возлюбленная и дочь Гаврилы носили одно и то же имя — Александра. Странно, что обе покончили жизнь самоубийством. И как же жаль, что я узнал об этом слишком поздно. Потому что я больше не верил в совпадения.

Вязкая беспросветная субстанция, в которой не было совершенно ничего, за что удалось бы зацепиться взглядом, постепенно вытесняла из моего сознания посторонние мысли. Казалось, эта тьма не имеет ни конца, ни края и собирается заполнить меня собой без остатка. Поглотить все то, что ещё осталось от моей сущности. Но вот вдалеке зародилась крохотная точка света. Едва уловимая даже на фоне беспросветного мрака, она постепенно росла, расширяясь, словно что-то приближалось ко мне. Но я не испытывал больше страха по этому поводу. Страх затмили вновь вернувшиеся боль и переживания о дочери. Давай же одноглазый иди сюда, дай мне повод испытать злость вместо сжигающей моё сознание печали. Позволь ощутить ярость вместо бессилия и порвать тебя в клочья. Я почувствовал нетерпение перед грядущей схваткой. Но лицо, наконец-то вынырнувшее из темноты полностью, оказалось совершенно ни тем, которое я ждал.

- Здравствуй любимый. Как же ты мог...

Продолжение следует...