Обложка Не Врач. Книга 1 Угрожаемый период

Не Врач. Книга 1 Угрожаемый период

Анатолий М

0% прочитано
Стандартный
Анатолий М

Не Врач. Книга 1 Угрожаемый период

Глава 8 Тишина

Глава 8. Тишина

Москва, приёмное сосудистого центра. Ночь на 22 сентября 202- года.

Я вёл УАЗ по опустевшей Дмитровке. Рация №1 лежала на пассажирском сиденье: раз в пять минут я брал её — «Первый в канале, приём». Эфир молчал. Дисциплина работает и тогда, когда не отвечает никто.

Катя осталась с Вовой. В сущности, у неё и выбора не было.

Скорая была у мамы в восемь. В двадцать один бригада госпитализировала её. Я выехал сразу после звонка с бригады — Дадонов, — до приёмного ушёл почти час: дорога через полгорода, парковка, окошко. Приёмное — лампы, хлорка, остывший кофе. Каталки вдоль стены, на одной спит женщина в мокром свитере. У окошка — очередь из двоих; коридор выдохся: последний привоз был полчаса назад.

«Ирина Васильевна, шестьдесят лет. Бригада подняла её в восемь, гипертонический криз, подозрение на нарушение мозгового кровообращения. Я — сын».

«Принята, — женщина за окошком не подняла головы. — Кровь взяли, кардиограмму сняли, томографию отсмотрели. Сядьте. Врач вас спрашивал».

Врач вышел из глубины коридора. Лет пятидесяти, халат поверх вязаного свитера, под глазами — бессонная ночь. В руке — планшет с маминой картой.

«Родственники Ирины Васильевны?»

«Я. Сын».

«Мартьянов. Дежурный невролог». Он не спешил садиться — стоял, как стоят люди, у которых за дверью ждут ещё двое. «Дадонов с бригады предупредил: соседка успела ему сказать, что вы врач, — стояла под дверью, пока маму несли к машине. Это так?»

«Реабилитолог. Восемь лет с постинсультными пациентами. Врачом себя не считаю: они лечат, я возвращаю функцию. Разные работы».

Он кивнул — как кивают тому, с кем не надо объяснять язык. Сел на пустую каталку рядом. Значит, разговор будет не на бегу.

«Тогда коротко. Транзиторная ишемическая атака*. Кровоизлияния нет, очага нет. В карете — смазанная речь, слабость в левой руке и лёгкое оглушение. К приезду всё прошло: и речь, и рука, и оглушение».

«NIHSS** не считали?»

Он поднял глаза так, как поднимают, когда человек заговорил не на том языке, на котором его ждали.

«Откуда вы это слово знаете?»

«Восемь лет работаю с постинсультными. Не врач — NIHSS я не выставляю. Но читаю его в выписках каждый день и знаю, что он значит сегодня».

«Значит так. Считал я, при осмотре: ноль. Полный регресс к моменту поступления». Он перелистнул планшет. «Время последнего благополучия — около шести вечера. Соседка зафиксировала; бригада подтвердила: в восемь речь ещё была, но уже смазана. Откат — за три часа с небольшим. Для атаки это норма. Но медленный откат я учитываю серьёзнее быстрого».

«Окно тромболизиса?»

«Формально оставалось: до закрытия окна — час с небольшим. Но очага нет, дефицита нет — показаний к тромболизису нет. Аспирин дали сразу — триста, разжевала ещё в приёмном. Дальше двойная антиагрегантная схема: аспирин утром, клопидогрел вечером. Двадцать один день, потом один из двух остаётся. В выписке будет всё, включая статины».

«Семь по ABCD²***».

«Семь. Возраст, давление, слабость, длительность — и диабет. Она у вас на чём — на тирзепатиде?» — «На нём. Поэтому инжекторы в термосумке».

Он не удивился моему счёту. Это было лучше любого одобрения.

«Дальше — как положено. Сутки наблюдения — на мне, с утра назначат лечащую, с ней и разговаривайте о выписке. Утром повешу Холтер**** и СМАД*****, дуплекс — днём. Результаты — не у аппарата. Расшифровка — к вечеру. Пока её нет, „чисто“ вам не скажет никто. И я в том числе».

«Если она напишет отказ — что будет?»

«Приму отказ, выдам выписку с рекомендациями. Юридически чисто. Медицински — плохо. Заставить лежать не могу: она в сознании, дееспособна. Но один факт держу на ладони: то, что повторится, уже не откатится. Тогда счёт пойдёт не на часы. На минуты».

«А вы бы её отпустили?»

Он ответил не сразу.

«Я не могу решать за неё. Могу решить за себя: если её привезут с повтором, я буду рад, что рядом был кто-то, кто умеет мерить давление и не суетится. Заберёте — не оставляйте её одну хотя бы первый месяц».

«И посещения?»

«Подниматься к ней — только по распоряжению дежурного. Сейчас дежурный — я, и я распоряжусь так: ночью — никого. Утром — пятнадцать минут, потом уйдёте. Это не жалость и не каприз — это порядок, который в такое время держит отделение на ногах».

Мы расходились. У выхода он остановился:

«Реабилитолог? А где трудитесь?»

«В центре на Дмитровке».

«Значит, от вас в отделение мне перевели пациентку… Марина Сергеевна, постинсультная. Она про вас говорила. Передайте Елене Витальевне, если увидите: Марина Сергеевна у меня. Не затерялась».

«Передам. Если увижу».

Артём появился в приёмном, когда Мартьянов уже ушёл. Приехал на метро: понял, куда я поехал, — больше некуда. Я велел ему сидеть дома. За семнадцать лет он ни разу не послушался там, где чувствовал, что надо.

Артём спал на стуле; рация №1 — в моём кармане. Баулы остались в УАЗе, там им и место: снаряжение не оставляют, но и не носят по приёмным. Я сел рядом и записал в таблицу отдельной строкой: больница — не убежище. Очередь умирает первой.

К трём ночи маму перевели в неврологию, и дежурный через сестру передал: идите домой, утром — пятнадцать минут. Домой вернулись к половине четвёртого, на УАЗе — метро в такой час давно спит. Катя не спала — она вообще не умеет спать, пока кто-то из нас за стеной. Артём лёг и уснул за минуту — так спят семнадцатилетние: телу плевать на эпоху.

Москва, Дегунино, Керамический проезд. 22 сентября 202- года. Утро.

Связь не вернулась. Телефон: «Нет сети». Роутер горел зелёным — интернета не было. Пропала снова вчера вечером, сразу после звонка Дадонова, — по последнему живому проводу. Радио работало: FM не глушат, глушат то, что не контролируют. И к девяти радио сменило слово. Больше не «консультации». НАТО вышло из переговорного процесса — и, по сообщениям диктора, не само: под давлением Великобритании и Франции. Диктор прочёл это ровно, как счёт при оплате. Вчера я писал в таблице: пауза между ударами — это вдох. Сегодня вдох кончился.

В девять тридцать во дворе заговорили громкоговорители. Те самые, что первого числа проверяли к восьми. Заговорили без расписания: «Внимание! Сохраняйте спокойствие. Места в защитных сооружениях закреплены. Следите за объявлениями». И всё. Оповещение без содержания — это пульс. Пульс есть — тело ещё живо.

У банка — очередь к банкомату, человек двадцать. Стоят молча, смотрят в мёртвые телефоны: привычка старше новостей. Я встал в очередь и снял наличные — тридцать тысяч. Карта это ещё позволила: внутри банкомата ещё дышала связь с ядром банка. Эквайринг живёт ровно столько, сколько живёт сеть.

В «Пятёрочке» кассирша строчила чеки от руки — терминал не отвечал с вечера. Соль и мука — по два пакета в руки. Паники нет. Спокойствия тоже нет. Город стоит в той позе, из которой начинается и бег, и терпение — смотря что скажут завтра.

Москва, Дегунино, квартира. 22 сентября 202- года. День.

Семь лет я писал протоколы для людей, которые их не выполняли. Теперь писал для тех, кто выполнит всё с первого слова. Разница — в том, кто держит ответственность.

За кухонным столом — «заседание»: Катя, Артём, Коваль. Как на МДРК: каждый по своей части, я свожу. Только председатель теперь я, а команда называется «колонна».

«Вчерашний график умер вчера вечером вместе со звонком. Он держался на одном: мама за рулём Шкоды, она одна со своими котами, соседи — в Ларгусе. Сегодня у мамы нет рук на руле. Распределяю. Катя — Вова, документы, аптечка, еда. Артём — связь и подстраховка: утром на сцепке, в дороге — за Шкодой. Коваль — Ларгус: Лариса, четыре собаки. Я — мама из больницы, Нагорный, маршрут».

«Позывные объявлены вчера — повторять не буду. Одно меняю: „мама“ теперь — маме. Она едет с нами. Шкода пойдёт на сцепке».

«А Ирины соседи?» — спросил Коваль. «Я им место отмерил. Николай слева, Галина сзади».

«Отмеренное отменяю. Николая Семёновича и Галину Фёдоровну не берём».

Стало тихо. Катя посмотрела на меня поверх стола.

«Мама договорилась. Они уже ждут».

«Вчера договорилась. Вчера план держался на маме за рулём — сегодня его нет. В УАЗе — мы вчетвером и коты, мама — пятая, если скажет „да“. В Ларгусе — Коваль, Лариса и четыре собаки. Шкода — без людей, на сцепке. Мест нет. Это не жестокость, это перегрузка, а перегрузка в дороге — это остановка, на которой мы все уязвимы».

«Ты понимаешь, что тебе это скажут в лицо?» — спросила Катя.

«Скажут в лицо — значит, услышат. Слушай дальше. Николай Семёнович — восемь месяцев после удара. У Галины Фёдоровны — инсулин и режим: холод и график. Термочехол держит температуру часами, не днями. В дороге нет ни того, ни другого: триста двадцать километров, задержки, полевые условия. Поедут — потеряют и то и другое. Останутся — потеряют только мамины пирожки».

«Ирина относится к ним как к родне, — сказал Коваль негромко».

«Поэтому говорю сам и первым — без испорченного телефона. Решение о том, кого везти, принимает тот, кто отвечает за колонну. Отвечаю я. Это не красота и не гордость — это работа, которая не делегируется. Если возьму их — обязан довезти. Не довезу — встанет не только их строка: встанет вся колонна, встанут мои. Я выбираю своих. Тяжёлая арифметика — но другая арифметика врёт».

«А если у них совсем всё?» — спросил Артём.

«Тогда у них есть план: рация и вокзал. Поезда с Казанского на Рязань пока ходят — а от Рязани дальше доберутся как получится. Моё дело — довести своих. Если получится кому-то помочь — хорошо. Но без ущерба нам».

«Выезд?»

«Послезавтра, пять тридцать. Мама выписывается завтра вечером — при условии, что расшифровка чистая. Ночуем дома. Пять дней, которые я себе отвёл, кончаются двадцать четвёртым — выхожу в последний отмеренный день. На месте к половине второго: до полуночи — десяток часов. Это и есть резерв на одну поломку. Второй поломки не будет».

Москва, сосудистый центр, неврология. 22 сентября 202- года. День.

Разрешение на дневное посещение я взял у дежурного — сменного, не Мартьянова: пятнадцать минут, потом уйдёте. Распоряжение — только его. Позже Осипова продлила его на день: с этого часа при маме я был не родственник, а её ЛФК.

Мама сидела на кушетке прямо. Под халатом — ленты Холтера****, на левой руке — манжета СМАД*****. Не как больная — как хозяйка, которую временно поселили не в её доме.

«Ключи, — сказала она вместо приветствия и протянула связку. — Чёрный брелок — машина. Ключ от двери — вот. Она у подъезда, набита до крыши, заправлена под полный. Котов: Ерофей под кроватью, Компот придёт сам. Переноски в кладовке. Список по квартире — синяя папка, вот она. И сумку забери: в палате ей не к чему — соберу дома».

«Сделаю по списку. Шкоду сегодня же перегоню к нам и утром поставлю на сцепку за Ларгусом».

Мама молчала. Потом подняла на меня глаза — медленно, как поднимают тяжёлую крышку.

«Сцепка. Значит, ты уже решил и про Николая с Галиной».

«Решил. Не берём».

«Толя. Я им обещала. Тридцать лет она мне пироги носит».

«Обещала не ты. Обещал я — вчера, пока все считали, что за рулём будешь ты. Сегодня считаю я, и в таблице другая строка: в машинах нет места и рук для человека после удара. Возьмём — встанем все. Встанем все — не спасём никого».

«Ты что же — стариков бросишь?»

«Не бросаю. Пойду к ним сегодня сам, глаза в глаза. Оставлю рацию, распишу инсулин по витальному, воду — если свет погаснет, водопровод встанет в течение суток. Но с собой не беру. Я обязан довезти тех, кто едет. Тех, кто не поедет, я обязан обеспечить так, чтобы их шансы здесь были выше, чем в моей машине. Это и есть моё обещание — новое».

Мама молчала долго. Пальцы на коленях подобрались.

«Не нравится мне это, Толя. Всё правильно — и не нравится». Она отвела взгляд к окну. «Но ты прав. Иди к ним сам. Не запиской».

«Глаза в глаза».

В коридоре меня перехватила лечащая — Осипова, назначенная с утра. Лет тридцати пяти, быстрая, карта под мышкой.

«Вы — сын? Мартьянов сказал: реабилитолог».

«Восемь лет с постинсультными».

«Тогда вы мне нужнее, чем я думала». Она заглянула в планшет. «Дуплекс прошёл: сонные артерии проходимы, без окклюзий и гемодинамически значимых стенозов. Результаты Холтера и СМАД — после расшифровки функциональной диагностики: снимем завтра утром, расшифровка — к вечеру. Если чисто — приму отказ и выпишу. А вот с активизацией у нас затык: инструктора ЛФК нет, его забрали на прошлой неделе. А ей после такого криза положено вставать дозированно, под контролем давления: встанет резко — давление упадёт».

«Ранняя активизация ей не показана — дефицита нет, активизировать раньше нечего. Криз — другое: давление лабильное, значит, не лежать, но и не бросаться. Ходьба дозированная: до смотровой и обратно, под счёт. Дыхание — по счёту. Дневник передам вам — распишите в карте, что делаю и сколько».

Осипова улыбнулась впервые за разговор.

«Тогда вы — мой ЛФК. Пишите аккуратно, я читаю почерк лучше, чем вы думаете. И у хорошего реабилитолога тонометр в руках чаще, чем у любого врача, — я вижу, вы из таких».

«Тонометрия?»

«До занятия и сразу после. Без неё занятие — не занятие».

Я вернулся к маме и первым делом — тонометрия до занятия. Свой тонометр всегда со мной — и пульсоксиметр. Манжета на правую: сто сорок пять на девяносто. Пульс восемьдесят четыре; пульсоксиметр — девяносто восемь процентов. Цифры рабочие, на таких нагрузку давать можно. Занёс в дневник. Потом поставил её на ноги — вдоль кровати, с опорой. Встала она по-своему: сидя, вслух, до десяти. «Раз, два… десять». Ходьба до смотровой и обратно, под счёт; дыхание — шесть циклов, как я всегда считаю вслух. После занятия — тонометрия снова, сразу. И вот тут рука дёрнулась к СМАД раньше, чем к своему тонометру: кнопка принудительного измерения СМАД*****, манжета сожмётся сама. Сто восемьдесят четыре на девяносто восемь. Выше, чем я готов был увидеть. Свой тонометр оказался в руках раньше, чем я решил его достать: манжета легла на её правую сама. Сто восемьдесят на девяносто четыре. Я мерил второй раз — сразу, не выждав и пяти минут. Так не делают. Так делают те, кому страшно. Разошлись на четыре — норма, этому я рад: аппараты врут поодиночке, а вместе — редко. Была бы двадцать — поводов для радости поубавилось бы.

«Зачем второй раз?» — спросила мама.

«Проверить, что приборы согласны. Они согласны».

«Сметы я считала всю жизнь, — сказала она, глядя на цифры. — Теперь буду считать своё давление. Толя, послезавтра я буду готова раньше, чем вы».

«В этом и план. Готовьте себя к любому ответу: завтра вечером всё решит расшифровка, которую сделает не я».

Протокол осмотра специалиста по физической реабилитации, 22.09.202-. Пациентка И. В., 60 лет. Анамнез выписал из истории болезни: транзиторная ишемическая атака с полным регрессом, NIHSS 0; гипертонический криз от 21.09. Функциональный статус: сознание ясное, контактен. АД: до занятия — 145/90; по СМАД, принудительное измерение сразу после занятия, — 184/98; контрольный замер тонометром — 180/94. ЧСС 84, ЧДД 16, сатурация 98%. Мобильность по шкале Ривермид — 13 баллов: передвигается самостоятельно, включая улицу; ходьба осторожная из-за жалоб на потемнение в глазах при быстром подъёме. Самостоятельность по индексу Бартел — 100 баллов. Девиации: сила в верхних и нижних конечностях — 5 баллов по MRC, симметрично; объём движений в суставах полный, контрактур нет; боль по ВАШ — 1; спастичность по модифицированной шкале Эшворта — 0; риск падения по шкале Берга — 42 из 56, низкий; фактор риска — быстрый переход в вертикальное положение, жалоба на потемнение в глазах. Реабилитационный диагноз по МКФ: b4150 — лабильность АД при смене положения тела, умеренное нарушение; d4103 — вставание без ограничений, фактор риска при быстром подъёме; d5702 — нуждается в обучении самоконтролю АД; e310 — поддержка ближайших родственников достаточная (сын — специалист по физической реабилитации). Реабилитационный потенциал: высокий, категория восстановления функционирования. Реабилитационный прогноз: ожидается полный регресс ортостатической лабильности; срок прогноза — семь суток, контрольное заключение — 29.09.202-. Цель на срок прогноза (SMART): к 29.09.202- пациентка способна переносить бытовую физическую нагрузку без жалоб на головокружение и быструю утомляемость. Задачи: обучение правилам ортостаза; тонометрия до и после каждого занятия; дыхание по счёту — шесть циклов на занятие; дозированная ходьба до сорока минут в сутки в два-три подхода; постепенное повышение толерантности к физическим нагрузкам; обучение близких измерению АД и действиям при жалобах (головокружение, слабость в руке или ноге, асимметрия лица — немедленно к врачу); возврат к бытовой активности по нарастающей; тяжести — не более пяти килограммов. Протокол ранней активизации не показан — дефицита нет; основной риск — ортостатическая лабильность. Лекарственная терапия настоящим осмотром не определяется.

Протокол я отнёс лечащей в ординаторскую. Она прочла не отрываясь — ни разу не спросила, что такое МКФ. В конце подняла глаза: «Сто восемьдесят четыре на девяносто восемь после нагрузки — это я вижу. Толерантность к нагрузке — ваша задача, фармакотерапия — моя. Не перепутайте, чьё что». — «Не перепутаю. Толерантность растёт от повторяющейся дозированной нагрузки — это моя часть. Потолок переносимости поднимается вместе: пока ваша схема держит давление, нагрузка имеет право расти». — «Тогда растите. При АД не выше ста шестидесяти на девяноста пяти и без жалоб; упрётесь в потолок — вернётесь, пересмотрим схему». — «Вы не сотрудник учреждения. Вклеивать в историю — моё решение». — «Если вклеите — дальше будут добавления по дням». — «Вклею. Тогда вы несёте ответственность за свои назначения». — «Несу. Так и задумано».

Заехал домой на двадцать минут — оставить мамину сумку из больницы и перекинуться словами.

Артём сидел на кухне над вскрытой рацией и блокнотом: вёл учёт зарядки, как я учил, — по времени отключения. Услышал дверь, не повернулся:

«К соседям?»

«К соседям».

«А если попросят взять?»

«Откажу. Глаза в глаза».

Он кивнул. Потом всё-таки поднял голову:

«Вчера я на метро приехал. Вагон был пустой. Сегодня утром — уже заметно полнее: люди уезжают. Ты этого в таблице не считал».

Я не считал. Отметил.

«Сцепку утром ставите с Ковалем. Ночью — раз в три часа выходи в эфир, позывной „второй“. Мама — завтра вечером. Остальное — как в таблице».

«Принял».

Москва, Нагорный. 22 сентября 202- года. Вечер.

Соседи — за маминой стеной, на том же этаже. Постучал три раза, по-соседски, как всегда.

Открыл Николай Семёнович. Восемь месяцев назад он держал подъезд на своих плечах: вешал соседям полки, таскал мешки, чинил всем и бесплатно. Теперь он открывал дверь в четыре движения: сначала повернулся всем корпусом — правая рука отстала от решения, — потом переступил, потом взялся за скобку левой, потом потянул. Трость он на ходу передал Галине Фёдоровне — той рукой, что работала. Правую держал у груди, согнутой в локте: рука слушалась сгиба и больше ничего. Лицо — то же, что всегда: собранное, с глубокими носогубными складками, только один уголок рта стоял чуть ниже второго и не поднимался. Речь — с паузами на середине слов, но каждая пауза была выстроена, как ряд на полке: он не подбирал слова, он их выгружал по одному.

За его спиной стояла Галина Фёдоровна. Маленькая, подвижная, в переднике с карманом, куда все девочки их поколения прятали всё нужное. В доме за ней чувствовался порядок: полы вымыты, на плите — чайник, на столе — тарелка с пирогами под полотенцем.

«Что с Ириной?» — спросила она раньше приветствия.

«Стабилизирована. Инсульта нет — транзиторная ишемическая атака, всё прошло. Выписка завтра вечером».

«Слава богу». Она опустилась на табурет — и впервые за пять минут стала медленной. «Значит, послезавтра — по плану. Мы собраны, вещи у двери».

«Нет». Я не стал садиться. Так стоят, когда разговор короткий. «План меняется. Вы остаётесь».

Галина Фёдоровна посмотрела на Николая Семёновича. Николай — на меня. Потом сказал:

«Скажи ещё раз, Толя. Медленно. Я хочу убедиться, что понял не свою мечту».

«Вы не поедете. Я отзываю вчерашнее „едем все“. „Едем все“ — это не „доедем все“. Вчера всё держалось на маме за рулём. Сегодня держаться больше не на чем. Места посчитаны до конца: в УАЗе — моя семья, в Ларгусе — Коваль с Ларисой и четыре собаки. Сажать вас некуда, а главное — в дороге за вами присматривать некому. Николай Семёнович, вы это знаете лучше меня: правая сторона не слушается. В городе вас держат стены, лифт, знакомая аптека. В дороге — ничего. Триста двадцать километров с человеком, у которого не работают рука и нога справа, — это не поездка, это лотерея. И у Галины Фёдоровны — инсулин, которому в машине не достанется ни холода, ни графика».

«Ирина обещала, — сказала Галина Фёдоровна. Она села, плечи сжались, руки обхватили передник. — Ирина обещала. Тридцать лет я ношу пироги. Каждую неделю. Мы никому не нужны, Толя, вот что. Вот что вы не понимаете».

Я присел рядом — на корточки, чтобы глаза были вровень. Голосом, которым говорят с пациентами в первые дни, когда страх громче боли:

«Галина Фёдоровна. Слушайте меня. Вас не бросают — вас оставляют с планом. Вот он». Я разложил на столе лист, исписанный моим почерком. «Инсулин: когда запас подойдёт к концу — в аптеку, два слова: „витальное показание“. Это отдельный проход для тех, кто на инсулине постоянно, вас не отправят. Термочехол держит температуру часами, не днями, — дозу держите дома, в холоде; в дорогу — только на один укол. Вода: свет погаснет — водопровод встанет; как услышите громкоговорители или замрёт лифт — набирайте заранее, всю тару, какая есть».

Я достал рацию №6 — морозовскую, забрал её днём у Морозовых: они остаются, эфир им без надобности. Показал, как переключаться между каналами: первый — аварийный, второй — общий; полоску с цифрами приклеил на корпус, чтобы в темноте не путать. «Слушайте эфир каждый день — утром и вечером, канал второй. И адрес: Рязанская область, Сараевский район, село Таптыково. Дом, где трактор и Газель, его все знают. Если совсем всё — Казанский вокзал: поезда на Рязань пока ходят. Доезжайте как сможете — от Рязани дальше доберётесь».

Галина Фёдоровна смотрела на лист. Потом слёзы пошли — громкие, в голос, с кулаками на коленях: «Ирина обещала! Ирина обещала!» — и я понял, что это не спор со мной. Это спор со страхом, у которого отняли последнюю подпись.

Николай Семёнович обнял её левой рукой — той, что работала, — и сказал в макушу:

«Галь. Тише. Толя прав. Нехорошо — но правильно. В этом месяце нехорошее и правильное — это одна вещь, и её надо различать глазами, не сердцем». Потом поднял на меня — уже как на человека: «Я посчитал ещё вчера, Толя. Когда ты говорил „едем все“. Ехать — не доехать. Я просто молчал: боялся, что вслух это станет правдой быстрее, чем случится».

«Тогда вы сильнее меня. Я вслух говорю то, что вы молчали».

«Только вслух и берут», — сказал он и усмехнулся: дрогнул здоровый уголок рта.

Галина Фёдоровна вытерла лицо ладонью — как вытирают не слёзы, а работу.

«А варенье Ирино — забрали?»

«Забрали. Всё, до банки».

«И правильно. Это запас, а не гостинцы. Скажи Ирине: с тебя спрашиваю, не с неё».

«Скажу».

У выхода Николай Семёнович сказал в спину — тихо, чтобы я обернулся:

«Если с Ириной что — стучите в стену. Мы всё слышим через стену. Всегда слышали».

Мы с Артёмом перешли в мамину квартиру. Из кладовки — обе мамины переноски. Из холодильника — термосумка: запечатанная мамой, с инжекторами и хладоэлементами внутри. Элементы поставлены ещё вчера — в холодильнике холод держится и так, до выписки хватит: это и был её расчёт. На дорогу заморозил свои, из домашней морозилки, — до отцовского холодильника хватит. Аптека так и не отдала Тирзетту — значит, запас тот, что в сумке, и счёт теперь веду я.

Коты вышли по маминому расписанию: Ерофей сдался под кроватью на пятнадцатой минуте — вылез сам, когда я перестал его доставать и просто сел на пол; Компот сел в переноску первым — правильный кот, каким его и назвала мама, — Ерофей забрался вторым. Переноски — в Шкоду, поверх коробов: до Дегунино едут в ней, утром — пересадка в УАЗ, к маме.

Шкоду перегнал на своих колёсах — в последний раз. В кооперативе выменял жёсткую сцепку у человека, который не открывал гараж с весны: держатель разжался после двух пачек и одной банки тушёнки. Клемму с аккумулятора снял — пусть электроника до утра не ловит лишнего: смотреть, как её экранировать, было негде — интернета нет; закрыл вопрос, как сумел. Пересчитал дорогу: триста двадцать километров на пятидесяти — шесть с лишним чистой, с остановками — восемь с хвостом; раньше считал пять по хорошей дороге. Выезд в пять тридцать — на месте к половине второго, даже по грязи.

Сцепку поставлю утром и проверю проушины — так Громов учил: дважды и не в одиночку.

Москва, Дегунино, дом. 22 сентября 202- года. Вечер.

В прихожей — пусто. Машины были загружены ещё вчера: баулы, канистры — по списку. Переноски с котами — в прихожей: ночь они проведут дома, утром — пересадка. Мамина рация — там же: вернётся к ней у выписки, вместе с позывным «мама». Термосумка — рядом, к завтрашнему вечеру поедет со мной: встречать маму с препаратом и схемой. Сегодняшний день — контроль, а не погрузка: прошёл по машинам с листом, сверил каждую позицию. Недостающего нет.

У Гущина внизу горел свет. Я зашёл отметиться. Очередь из семи человек. Папка больше не закрывалась: листы выпирали, держались на резинке. Он записал меня бегло: «Своим ходом. Транспорт есть. Отметил». Потом поднял глаза:

«Анатолий Васильевич. Послезавтра?»

«Послезавтра. На рассвете».

«Правильно. Пока объявлений нет — дороги живые. Как объявят — Дмитровку закроют, и закроют не для проверки документов. Закроют, чтобы управлять».

Он сказал это так, будто объявление уже лежало у него в папке. Может, для него оно уже есть. Участковый, у которого папка не закрывается, знает о городе больше, чем город о себе.

Дома я сел за стол и вывел строку: «Выезд — 24-е, 05:30».

Потом посчитал. Не дни. Колонну.

Семь человек: я, Катя, Артём, Вова, мама, Коваль, Лариса. Четыре собаки. Три кота. Три машины: УАЗ, Ларгус — и Шкода на жёсткой сцепке, мамина, полная её вещами. Триста двадцать километров: шесть с лишним чистой на пятидесяти, восемь с хвостом — со всем остальным.

Через стену хорошо слышно. Пусть слушают. Надеюсь, не услышат.

* Транзиторная ишемическая атака — кратковременное нарушение мозгового кровообращения с полным регрессом симптомов в пределах суток. Мозговую ткань не разрушает, но резко повышает риск полноценного инсульта в ближайшие дни.

** NIHSS (National Institutes of Health Stroke Scale) — балльная шкала тяжести инсульта: оценивают речь, силу рук и ног, зрение, чувствительность, сознание. Ноль — дефицита нет; чем больше баллов, тем тяжелее поражение.

*** ABCD² — шкала риска раннего инсульта после ТИА: возраст шестьдесят и старше, давление выше 140/90, односторонняя слабость, длительность симптомов больше часа, диабет. Максимум — семь баллов; при семи в первые двое суток инсульт случается примерно у каждого двадцатого.

**** Холтер — носимый кардиограф: сутки непрерывной записи ЭКГ. Разовая кардиограмма пароксизмы не ловит — аритмия может вылезти на двадцать минут в сутки и уйти.

***** СМАД — суточное мониторирование артериального давления: манжета меряет давление по расписанию весь день и ночь. Есть кнопка принудительного измерения — можно сжать манжету вне расписания, в любой момент. Показывает не отдельный эпизод, а суточный ход давления.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге