Не верь тому что написано

Глава 1

Дождь начался в шесть утра и к восьми превратил город в размытую акварель. Соколов стоял под козырьком подъезда, смотрел, как капли разбиваются о лужи, и думал о том, что ненавидит осень. Не за холод и не за грязь. За то, что осенью умирают чаще. Статистика — вещь упрямая, а он за двадцать лет службы привык доверять цифрам больше, чем людям.

Дом на Пятницкой был старым, с лепниной на фасаде и дубовыми дверями. Такие квартиры покупают не для жизни, а для статуса. Соколов поднялся на третий этаж, где уже суетились эксперты в синих куртках. Запах — знакомый, ни с чем не спутаешь: кровь, пыль и чужой парфюм.

— Что у нас? — спросил он у дежурного, натягивая бахилы.

— Хозяин, Вельский Аркадий Борисович, пятьдесят восемь лет. Коллекционер, антиквар. Найден в кабинете. Жена вызвала полицию в семь сорок. Говорит, дверь была заперта изнутри, стучала — тишина.

Соколов вошёл в кабинет и остановился на пороге.

Комната была большой, но казалась тесной из-за книг. Они стояли на стеллажах от пола до потолка, лежали на столе, на креслах, на подоконнике. Тяжёлые, кожаные, с золотым тиснением. Пахло старой бумагой и — едва уловимо — миндалём.

Аркадий Вельский сидел в кресле у камина. Голова запрокинута, глаза открыты. На виске — тёмная вмятина. Рядом на полу лежала книга: толстый том в потёртом переплёте, с бурым пятном на корешке.

— Орудие? — кивнул Соколов.

— Похоже, — ответил криминалист. — «Мёртвые души», первое издание. Тяжёлая зараза. Удар нанесён сверху, скорее всего, стоял над ним. Смерть наступила примерно в двадцать три двадцать. Точнее скажем после вскрытия.

Соколов присел на корточки. Под ногтем указательного пальца жертвы что-то блеснуло. Он достал пинцет.

— Золотая фольга, — сказал криминалист, подойдя ближе. — От конфет. Или от шоколада.

— Или от чего-то ещё, — пробормотал Соколов.

Он выпрямился и обвёл взглядом комнату. Дверь — дубовая, с двумя замками. Её вскрыли спасатели, срезав петли: оба ключа торчали в скважинах изнутри, повёрнутые до упора. Окно — закрыто на щеколду, стекло целое. Камин — холодный, но в золе что-то белело. Соколов подошёл, присел.

Обгоревший листок. Края чёрные, хрупкие, но середина уцелела. Он надел перчатки и осторожно вытащил его.

Почерк был мелкий, торопливый. Соколов прищурился, разбирая буквы.

«…знаю, кто ты. Приходи в полночь. Я оставлю дверь открытой…»

Дальше — обрыв.

— Это ещё что, — сказал криминалист, кивая на стол.

Соколов обернулся. На столе, среди бумаг и старых каталогов, лежала толстая тетрадь в кожаном переплёте. Он открыл её.

Первая страница была датирована две недели назад. Почерк тот же, что на обгоревшем листке. Ровные строки, без помарок.

«Я решил вести этот дневник, потому что чувствую: мне осталось недолго. Не думайте, что я сошёл с ума. Я знаю, что меня убьют. И знаю, кто это сделает. Я не боюсь. Я хочу, чтобы вы знали правду…»

Соколов перевернул страницу. Потом ещё одну. Читал быстро, но внимательно.

«…Маргарита, моя жена. Она молода, красива и думает, что я не замечаю её любовника. Кирилл. Мальчишка. Она ждёт, когда я умру, чтобы получить деньги…»

«…Павел, мой сын. Я лишил его наследства три года назад. Он не простил. Я вижу это в его глазах, когда он приезжает…»

«…Тимур Асланов. Он называет меня врагом. Я разорил его, и он поклялся отомстить. Я не боюсь его. Он слаб…»

«…Вера, моя домработница. Она думает, что я не знаю про её сына. Я знаю всё. И она это понимает…»

Соколов листал дальше. Записи были ровные, почти ежедневные. Аркадий Вельский описывал свои дни, встречи, разговоры. Иногда — длинно, иногда — коротко, одной фразой.

Но одна страница заставила его остановиться.

«Завтра меня убьют. Убийца — тот, кому я доверял больше всех. Я знал это с самого начала. Но я не могу его остановить. Потому что я сам виноват. Я слишком долго молчал. Прости меня, если сможешь…»

Дальше — пусто. Следующая страница была вырвана.

Соколов закрыл тетрадь и посмотрел на мёртвого Аркадия Вельского.

— Ну что, — тихо сказал он. — Ты знал, что тебя убьют. И всё равно остался в этой комнате один. Почему?

За окном дождь усилился. Капли стучали по стеклу, как чьи-то пальцы.

— Товарищ капитан, — позвал дежурный. — Жена здесь. Говорит, хочет поговорить.

Соколов кивнул. Он положил дневник в пакет для улик, а обгоревший листок — отдельно. Потом ещё раз взглянул на жертву.

На губах Аркадия Вельского застыла странная полуулыбка. Будто он знал что-то, чего не знали они.

Соколов вышел из кабинета, прикрыв за собой дверь.

* * *

Маргарита Вельская ждала в гостиной. Она была бледна, но глаза сухие. На ней было чёрное платье и нитка жемчуга на шее. Соколов отметил: платье она успела надеть за пятнадцать минут. Или оно уже было на ней.

— Примите соболезнования, — сказал он, садясь напротив. — Мне нужно задать несколько вопросов.

— Конечно, — её голос был ровным, почти механическим. — Я всё понимаю.

— Когда вы в последний раз видели мужа?

— Вчера вечером. Около девяти. Он сказал, что будет работать в кабинете. Попросил не беспокоить. Я легла спать.

— Вы не слышали ничего? Ни шума, ни голосов?

— Нет. Я сплю крепко. И у меня отдельная спальня.

Соколов отметил это. Отдельная спальня. У молодой жены и пожилого мужа — это нормально. Или удобно.

— Утром вы обнаружили дверь запертой?

— Да. Я стучала. Он не отвечал. Потом я позвала Веру, домработницу. Она тоже стучала. Тогда я вызвала полицию.

— Вы знаете, кто мог желать смерти вашему мужу?

Маргарита на секунду отвела взгляд. Потом снова посмотрела прямо.

— У Аркадия было много врагов. Он был… сложным человеком. Но я не знаю, кто мог это сделать.

— А ваш любовник? — спросил Соколов мягко.

Она не вздрогнула. Только чуть сжала губы.

— Кирилл тут ни при чём. Он… он не такой.

— Я не говорил, что он такой, — Соколов пожал плечами. — Пока не говорил.

Он встал.

— Я оставлю вам номер. Если вспомните что-то важное — позвоните.

Уже у двери он обернулся.

— Ваш муж вёл дневник. Вы знали об этом?

Маргарита моргнула. Один раз. Медленно.

— Нет, — сказала она. — Не знала.

Соколов вышел на лестничную клетку и закурил, хотя курить в подъезде было нельзя. Он смотрел на дождь за окном и думал о том, что дневник — это не просто записи. Это послание. И тот, кому оно адресовано, уже прочитал его.

Или ещё прочитает.

Он достал телефон и набрал номер эксперта.

— Слушай, проверь почерк в дневнике. Сравни с другими документами Вельского. Мне нужно знать, все ли страницы писал он сам.

Он помолчал.

— И ещё. Найди мне всё про Кирилла. Фамилию не знаю. Молодой, лет двадцать пять — тридцать. Любовник жены. И про сына, Павла Вельского. Где он был вчера в двадцать три двадцать.

Он повесил трубку и ещё раз посмотрел на дверь квартиры.

Дневник. Вырванная страница. Обгоревший листок. Золотая фольга под ногтем.

Аркадий Вельский знал, что умрёт. И всё равно остался один в запертой комнате.

Почему?

Ответа у Соколова пока не было. Но он чувствовал: этот дневник ещё покажет ему своё истинное лицо.

==================== ГЛАВА 2 ====================

Эксперты работали в кабинете до полудня. Соколов вернулся туда, когда стихли голоса и остался только запах — тот самый, въевшийся: старая бумага, пыль и что-то ещё, неуловимое, что он не мог назвать.

Тело уже увезли. Кресло, в котором сидел Аркадий Вельский, стояло пустым. На полу — тёмное пятно, обведённое мелом. Соколов присел рядом, посмотрел на книгу, лежавшую неподалёку в прозрачном пакете. «Мёртвые души». Первое издание. Он знал, что такие книги стоят как квартира в центре. И этой книгой убили человека.

— Николай Степанович, — позвал он криминалиста, пожилого мужчину с усталыми глазами. — Что ещё нашли?

— Много чего, — тот подошёл, вытирая руки салфеткой. — Во-первых, отпечатки. На книге — только жертвы. На дверных ручках — жертвы и жены. На столе — ещё домработницы.

— Значит, убийца был в перчатках?

— Или вытер всё. Аккуратный попался. Но есть кое-что интересное. — Криминалист подвёл его к столу. — Смотрите сюда.

На столе, среди бумаг, лежал ежедневник. Кожаный, потрёпанный. Соколов открыл его на вчерашней дате. Записи были короткие, деловые.

«10:00 — Л. Б. по телефону. 12:00 — Д.: позвонить, пригласить. 14:00 — звонок Асланову. Отказ. 18:00 — ужин с Маргаритой. Разговор не получился. 20:00 — А. 21:00 — работа в кабинете. Не беспокоить».

— И всё? — спросил Соколов.

— Не совсем. — Криминалист перевернул страницу. На обороте, в самом низу, было написано карандашом, мелко и торопливо: «Он придёт за книгой. Я знаю. Пусть придёт».

Соколов нахмурился. Тот же почерк, что в дневнике. Но запись сделана позже — карандаш, а не ручка. Будто Аркадий написал это в последний момент, когда уже знал, что произойдёт.

— О какой книге речь? — спросил он.

— Понятия не имею. В кабинете сотни книг. Может, та самая, которой его убили. Может, другая.

Соколов обвёл взглядом стеллажи. Тысячи корешков. Кожаные, тканевые, с золотом и без. Где-то среди них — та самая книга. Или её уже нет.

— Проверьте все книги на полках, — сказал он. — Сверьте с каталогом. Если чего-то не хватает — сообщите мне.

— Каталог есть? — криминалист кивнул на стол. — Вот он. Толстый, в кожаном переплёте. Вельский вёл его аккуратно. Каждая книга — с описанием, годом, ценой.

Соколов взял каталог и открыл на первой странице. Почерк был тот же, что в дневнике. Ровный, уверенный. Аркадий Вельский любил порядок. Во всём, кроме собственной смерти.

Он полистал страницы. «Мёртвые души» — первое издание, 1842 год. Куплено в 1999-м на аукционе в Лондоне. Цена — баснословная. Соколов присвистнул.

Потом перевернул ещё несколько страниц. И остановился.

На одной из них, в самом низу, была приписка другим почерком. Женским, с лёгким наклоном.

«Отдай мне. Ты обещал».

Соколов нахмурился. Он пролистал дальше. Ещё одна приписка. Мужским, резким.

«Ты пожалеешь».

И ещё одна. Совсем корявая, будто писала рука, которая давно не держала ручку.

«Я не отдам. Прости».

Соколов закрыл каталог. В этой квартире каждый оставил свой след. Каждый что-то хотел от Аркадия Вельского. И каждый мог убить.

Он вернулся к дневнику. Тетрадь лежала в пакете, но он помнил каждую строчку. Аркадий писал о жене, сыне, конкуренте, домработнице. Но ни слова о том, кто оставил эти приписки. И ни слова о Дьяконове — человеке, которого считали другом.

Соколов достал телефон.

— Пробивай Дьяконова Олега Викторовича, шестьдесят лет. Реставратор. Работает с редкими книгами. Мне нужно знать всё: где живёт, чем дышит, с кем общается.

Он помолчал.

— И ещё. Узнай, кто такой Кирилл. Фамилию не знаю. Любовник жены Вельского. Молодой. Найди его.

* * *

Домработница Вера Крылова сидела на кухне, сжав в руках чашку с остывшим чаем. Ей было за пятьдесят, но выглядела она старше. Седые волосы, собранные в пучок, усталые глаза. Когда Соколов вошёл, она вздрогнула.

— Не бойтесь, — сказал он, садясь напротив. — Просто несколько вопросов.

— Я уже говорила с вашими, — тихо ответила она. — Всё рассказала.

— Расскажите ещё раз. Мне.

Вера вздохнула. Поставила чашку.

— Я работаю у Аркадия Борисовича шесть лет. Прихожу утром, ухожу вечером. Вчера он попросил приготовить ужин пораньше, сказал, что будет работать допоздна и чтобы его не беспокоили. Я ушла около десяти. Домой.

— Вы не заметили в последние дни ничего странного?

Вера опустила глаза. Её пальцы сжали край чашки.

— Он был другим. Весёлым. Давно я его таким не видела. Это пугало.

Соколов подался вперёд.

— Вера Николаевна. Я не враг вам. Но если вы что-то заметили — даже если это кажется неважным, — скажите.

— Больше нечего, — она покачала головой. Слишком быстро. — Я пришла утром, Маргарита Андреевна стояла у кабинета. Мы стучали. Потом она вызвала полицию.

Соколов кивнул. Он понимал: женщина боится. Не его — чего-то другого. В этой квартире каждый что-то скрывал.

— Вы знали, что Аркадий Борисович вёл дневник?

Вера покачала головой.

— Нет. Он не рассказывал мне о таких вещах.

— А кто такой Дьяконов? Олег Викторович?

Она на секунду замерла. Потом сказала:

— Друг. Они вместе работали. Аркадий Борисович часто говорил о нём. Говорил, что он лучший реставратор в городе. И что он ему доверяет.

— Доверяет, — повторил Соколов. — А вы? Вы ему доверяли?

Вера не ответила. Только снова взяла чашку и сделала глоток. Чай давно остыл.

Соколов встал.

— Спасибо, Вера Николаевна. Если вспомните что-то ещё — позвоните.

Он вышел из кухни и остановился в коридоре. В голове крутились слова из дневника: «Убийца — тот, кому я доверял больше всех».

Аркадий Вельский доверял Дьяконову. Но о Дьяконове в дневнике не было ни слова. Странно. Слишком странно.

* * *

К вечеру Соколов вернулся в участок. В кабинете пахло кофе и старыми бумагами. Он сел за стол, положил перед собой дневник и открыл на первой странице.

«Я решил вести этот дневник, потому что чувствую: мне осталось недолго…»

Он читал медленно, вдумываясь в каждое слово. Аркадий Вельский был жестоким человеком. Он разорил Асланова, лишил сына наследства, шантажировал домработницу. Но в дневнике он писал об этом почти с гордостью. Будто хотел, чтобы все знали, какой он.

И только одна запись выбивалась из этого ряда. Та самая, последняя.

«Завтра меня убьют. Убийца — тот, кому я доверял больше всех. Я знал это с самого начала. Но я не могу его остановить. Потому что я сам виноват. Я слишком долго молчал. Прости меня, если сможешь…»

Соколов перечитал её три раза. Потом закрыл дневник и посмотрел в окно. Дождь кончился, но небо было серым, тяжёлым.

«Тот, кому я доверял больше всех».

Кому доверял Аркадий Вельский? Дьяконову — другу и реставратору. Или кому-то ещё? Тому, кто был рядом каждый день. Тому, кого он не считал врагом.

Соколов взял телефон и набрал номер эксперта.

— Что с почерком?

— Работаем, — ответил голос на другом конце. — Но есть кое-что странное. Последние три страницы дневника написаны не Вельским. Почерк похож, но не его. Кто-то очень старался подделать.

Соколов замер.

— Три страницы? Какие именно?

— Последние. Те, где он пишет про убийцу. И про то, что знал.

Соколов медленно положил трубку.

Значит, кто-то дописал дневник после смерти Аркадия. Кто-то хотел, чтобы полиция думала, будто Вельский знал своего убийцу. Или — чтобы отвести подозрения от себя.

Он снова открыл дневник. Последняя запись. Вырванная страница. Обгоревший листок.

Аркадий Вельский знал, что умрёт. И всё равно остался один в запертой комнате.

Почему?

Ответ был где-то здесь. В этих страницах. В этом почерке. В этой полуулыбке, застывшей на губах мёртвого человека.

Соколов закрыл дневник и потянулся за сигаретой.

Завтра он найдёт Дьяконова. И задаст ему несколько вопросов.

==================== ГЛАВА 3 ====================

Мастерская Дьяконова находилась в подвале старого дома на Таганке. Соколов спускался по узкой лестнице, держась за перила, и думал о том, что реставраторы редких книг — это отдельная каста. Люди, которые живут прошлым, потому что настоящее их не устраивает.

Дверь была приоткрыта. Изнутри пахло клеем, кожей и чем-то ещё — сладковатым, травяным. Соколов толкнул дверь и вошёл.

Мастерская оказалась большой, но захламлённой. Вдоль стен — верстаки, заваленные инструментами. На полках — книги в разной степени разрушения: одни без корешков, другие с обгоревшими страницами. В центре комнаты стоял огромный стол, а на нём — раскрытый том в кожаном переплёте. Над ним склонился мужчина в очках с толстыми линзами.

— Олег Викторович Дьяконов? — спросил Соколов.

Мужчина выпрямился. Ему было около шестидесяти, но выглядел он моложе. Худой, жилистый, с седой бородкой и внимательными глазами. Он снял очки и протёр их платком.

— Я. А вы, должно быть, следователь. Мне звонили. — Он не выглядел испуганным. Скорее — усталым. — Я ждал вас.

— Ждали?

— Аркадий был моим другом. Я знал, что вы придёте.

Соколов осмотрелся. На стене висели фотографии: Дьяконов с Аркадием на каком-то аукционе, они смеются, держат в руках книгу. Ещё одна — молодые, лет двадцать назад. Тогда Аркадий был стройнее, а Дьяконов — без бороды.

— Когда вы в последний раз видели Вельского?

— Лицом к лицу — позавчера. Я был у него дома. Мы обсуждали реставрацию одной книги.

— Какой книги?

Дьяконов помолчал.

— «Мёртвых душ». Первого издания. Той самой, что стояла у него в кабинете. Аркадий много лет обещал отдать её мне на реставрацию: расходится переплёт, поплыл корешок. И каждый раз передумывал. В этот раз тоже. Сказал: «Не сейчас, Олег. Я сам привезу». — Дьяконов снова протёр очки. — Я не спрашивал почему. У Аркадия было сложное отношение к книгам. Он мог передумать десять раз за день.

Соколов отметил это. «Мёртвые души» — та самая книга, которой, по первому впечатлению, убили Вельского. И Дьяконов знал о ней.

— Вы были у него дома вчера вечером? — спросил он.

Дьяконов посмотрел прямо.

— Был. Аркадий позвонил мне днём и сказал, что передумал. Попросил приехать после одиннадцати. Сказал, что книга ждёт меня.

— Во сколько вы пришли?

— В половине двенадцатого. Дверь в квартиру была открыта — Аркадий сам просил. Я поднялся к кабинету. Дверь кабинета оказалась заперта изнутри. Я постучал, позвал его. Тишина.

— И что вы сделали?

— Постоял минут двадцать. Решил, что он передумал или напился — с Аркадием бывало. И ушёл около без десяти двенадцать.

— Почему вы не позвонили в полицию, когда узнали, что он мёртв?

— Потому что я идиот, — Дьяконов горько усмехнулся. — Я знал, что камеры у подъезда меня засняли. Мы с Аркадием часто ссорились. Он был вспыльчивым. Я думал, что если сообщу первым, то стану главным подозреваемым.

Соколов смотрел на него внимательно. Дьяконов говорил правдоподобно. Но правдоподобно — не значит правдиво.

— Вы знали, что Аркадий вёл дневник?

— Дневник? — Дьяконов нахмурился. — Нет. Он не говорил мне о дневнике.

— А о том, что его могут убить? Он не говорил вам об этом?

Дьяконов покачал головой. Потом вдруг замер.

— Подождите. Он говорил что-то странное. В тот вечер, когда я был у него. Он сказал: «Я знаю, кто меня ненавидит. Но это не важно. Важно, что я знаю, кто меня любит». Я не понял, о чём он. Решил, что он пьян. Аркадий иногда пил.

— «Кто меня любит», — повторил Соколов. — Кого он мог иметь в виду?

— Не знаю. Может, жену? Хотя вряд ли. Может, сына? Но они не общались. — Дьяконов пожал плечами. — Аркадий был странным человеком. Он говорил загадками. Иногда я думал, что он просто играет с людьми.

Соколов встал и подошёл к полкам. Провёл пальцем по корешкам. «Война и мир». «Анна Каренина». «Братья Карамазовы». Всё старые, потрёпанные, но ценные.

— Вы знаете Тимура Асланова?

— Асланова? — Дьяконов поморщился. — Знаю. Аркадий разорил его несколько лет назад. Отобрал коллекцию. Асланов поклялся отомстить. Но он слабак. Только кричит.

— А Кирилла? Молодого человека. Любовника жены Аркадия?

Дьяконов удивлённо поднял брови.

— У Маргариты есть любовник? Я не знал. Аркадий не говорил.

— А он знал?

— Думаю, да. Аркадий знал всё. Он был очень внимательным. — Дьяконов помолчал. — Но он не стал бы ничего делать. Он любил свою жену. Странно, но любил.

Соколов вернулся к столу. На нём лежала раскрытая книга — та самая, над которой работал Дьяконов. Он заглянул в неё. Страницы были старыми, пожелтевшими, но текст читался.

— Что это?

— «Ревизор». Прижизненное издание, заказ одного коллекционера. — Дьяконов погладил переплёт. — Аркадий хотел посмотреть на него в субботу. Но теперь… — он замолчал.

Соколов посмотрел на него.

— Вы знали, что в кабинете Вельского нашли золотую фольгу? Под ногтем жертвы.

Дьяконов нахмурился.

— Фольгу? От конфет?

— Возможно.

— Аркадий не ел конфеты. У него был диабет. — Дьяконов покачал головой. — Это странно.

Соколов отметил это. Диабет. Значит, фольга — не от конфет Вельского. Кто-то другой был в кабинете. И ел конфеты.

Он достал блокнот и записал: «Фольга — не от жертвы. Кто ел конфеты?»

— Вы сказали, что ушли без десяти двенадцать, — продолжил он. — Вы видели кого-нибудь по пути?

— Нет. Никого.

— Камера у подъезда запомнила высокого мужчину в тёмном пальто.

Дьяконов пожал плечами.

— Это я. Но я не убивал.

— Я не говорил, что вы убили. Пока.

Соколов закрыл блокнот.

— Вы можете показать мне вашу мастерскую? Полностью?

Дьяконов кивнул.

— Конечно. Смотрите.

Соколов прошёл вдоль стеллажей. Книги, инструменты, банки с клеем. Ничего необычного. Но на одной из полок, в самом углу, он заметил небольшую коробку. Открыл её.

Внутри лежали конфеты. Шоколадные, в золотой фольге.

Соколов обернулся. Дьяконов смотрел на него.

— Это мои, — сказал он спокойно. — Я люблю сладкое. И всегда привожу такие Маргарите — она их обожает. А что?

Соколов не ответил. Он достал одну конфету, завернул в пакет и положил в карман.

— Ничего. Просто проверю.

* * *

Вечером Соколов сидел в машине у дома Дьяконова и смотрел на окна его квартиры. Свет горел только в одной комнате — мастерской. Дьяконов работал. Или делал вид, что работает.

Соколов думал о том, что услышал. Дьяконов был у Вельского почти до полуночи. Он двадцать минут простоял под запертой дверью. Он ушёл. И у него дома есть конфеты в золотой фольге.

Слишком много совпадений. Но что-то не сходилось. Если Дьяконов убил, зачем ему было приезжать по звонку Аркадия и стоять под дверью, которую он не открыл? Зачем оставлять улики? Зачем говорить правду о том, что был там?

Он достал телефон и набрал номер эксперта.

— Что с фольгой?

— Мы сравнили. Фольга под ногтем Вельского и фольга с конфет Дьяконова — одинаковые. Один производитель, одна партия.

Соколов закрыл глаза.

— Значит, Дьяконов был рядом с жертвой. Или жертва была рядом с его конфетами.

— Но есть ещё кое-что, — сказал эксперт. — Мы нашли отпечатки на конфетной обёртке. Не Дьяконова.

— А чьи?

— Мы проверяем по базе. Пока ничего.

Соколов повесил трубку и посмотрел на окно мастерской. Дьяконов стоял у стола, склонившись над книгой. Он не выглядел как убийца. Но Соколов знал: убийцы редко выглядят как убийцы.

Он завёл машину и поехал домой. Завтра он найдёт Кирилла. И поговорит с сыном. И узнает, кто ел конфеты в кабинете мёртвого человека.

==================== ГЛАВА 4 ====================

Павел Вельский жил в съёмной квартире на юго-западе Москвы. Дом был новым, безликим, с пластиковыми окнами и запахом свежей краски в подъезде. Соколов поднялся на седьмой этаж и нажал звонок. Дверь открылась почти сразу.

Павел оказался худым, нервным мужчиной тридцати лет. У него были тёмные круги под глазами и привычка теребить край футболки. Он не выглядел убитым горем. Скорее — напуганным.

— Вы по поводу отца? — спросил он, не приглашая войти.

— Да. Можно войти?

Павел помедлил, потом отступил в сторону. Квартира была пустой, почти без мебели. Диван, стол, ноутбук. На стенах — ничего. Будто здесь жили временно.

— Присаживайтесь, — Павел кивнул на диван. Сам остался стоять.

Соколов сел. Осмотрелся.

— Вы давно здесь живёте?

— Год. Снимаю.

— А раньше?

— Раньше я жил в отцовской квартире. Пока он не выставил меня.

— За что?

Павел усмехнулся. Горько.

— За то, что я не оправдал его ожиданий. Он хотел, чтобы я стал антикваром, как он. Продолжил дело. А я хотел заниматься музыкой. Он сказал, что это не профессия. Мы поссорились. Он лишил меня наследства. Я ушёл.

Соколов отметил: Павел говорил об отце в прошедшем времени. Будто уже похоронил.

— Когда вы в последний раз видели отца?

— Три дня назад. Заезжал к нему. Хотел поговорить.

— О чём?

— О деньгах. У меня были проблемы. Он отказал. — Павел пожал плечами. — Как всегда.

— Вы знали, что он собирался вас простить? Что хотел помириться?

Павел замер. Потом медленно покачал головой.

— Нет. Он не говорил мне об этом.

— В его дневнике есть запись. Он писал, что жалеет о том, что лишил вас наследства. Что хотел всё исправить.

Павел молчал. Его лицо не изменилось, но пальцы сильнее вцепились в край футболки.

— Я не знал, — тихо сказал он. — Он никогда не говорил мне таких вещей.

Соколов достал блокнот.

— Где вы были вчера в двадцать три двадцать?

— Дома. Один.

— Кто-нибудь может это подтвердить?

— Нет. Я живу один.

Соколов посмотрел на него внимательно.

— Павел, я должен спросить. Вы знали, что у отца был дневник?

— Нет. Какой дневник?

— Он вёл записи последние две недели. Описывал своих врагов. Вас в том числе.

Павел побледнел. Медленно опустился на стул.

— Он писал обо мне?

— Да. Он писал, что вы не простили его. Что видите в его глазах ненависть.

Павел закрыл лицо руками. Соколов ждал.

— Я не ненавидел его, — наконец сказал Павел. Голос был глухим. — Я… я не знаю. Может, и ненавидел. Он был жестоким. Он унижал меня всю жизнь. Но я не убивал его.

— Вы знали про Кирилла?

Павел поднял голову.

— Кирилла? Это кто?

— Любовник вашей мачехи. Молодой человек. Около двадцати семи.

Павел усмехнулся.

— Маргарита? Любовник? Не удивлён. Она вышла за него из-за денег. Все это знали.

— А ваш отец знал?

— Думаю, да. Он был не дурак. Но он любил её. Странно, но любил.

Соколов встал.

— Спасибо, Павел. Если вспомните что-то ещё — позвоните.

Уже у двери он обернулся.

— Вы ели конфеты в кабинете отца?

Павел нахмурился.

— Конфеты? Нет. Я не люблю сладкое.

* * *

Кирилла Соколов нашёл через социальные сети. Вернее, через Маргариту. Он установил наблюдение у её дома и на второй день увидел молодого человека, который вышел из подъезда и сел в машину. Соколов проследил за ним до спортзала на Цветном бульваре.

Кирилл оказался высоким блондином с красивым лицом и пустым взглядом. Он не испугался, когда Соколов показал удостоверение. Скорее — заинтересовался.

— Вы по поводу Вельского? — спросил он, выходя из машины.

— Да. Поговорим?

— Давайте. Только недолго. У меня тренировка.

Они отошли в сторону. Кирилл прислонился к стене, скрестив руки.

— Я знаю, что вы думаете, — сказал он. — Что я убил его. Но я не убивал.

— Я ничего не думаю. Пока. Расскажите, где вы были вчера в двадцать три двадцать.

— Дома. С Маргаритой.

— Маргарита говорит, что была дома одна.

Кирилл усмехнулся.

— Она врёт. Она часто врёт. Это её способ выживать.

— Зачем ей врать?

— Потому что она боится. Она думает, что если вы узнаете про нас, то решите, что мы убили вместе.

Соколов посмотрел на него внимательно.

— А вы не убили?

— Нет. Я вообще не понимаю, зачем кому-то убивать старика. Он был богат. Он платил. Маргарита получала деньги. Всё было хорошо.

— А вы? Вы получали деньги?

Кирилл помолчал.

— Иногда. Маргарита помогала мне. Я не скрываю.

— Вы знали, что у Вельского был дневник?

— Дневник? — Кирилл нахмурился. — Нет. Какой дневник?

— Он вёл записи. Там есть ваше имя.

Кирилл выпрямился.

— Моё имя? Он писал обо мне?

— Да. Он знал о вас. И о Маргарите.

Кирилл помолчал. Потом сказал:

— Значит, он знал. И ничего не делал. Странно.

— Почему странно?

— Потому что он был жестоким человеком. Если бы он узнал про нас, он бы уничтожил нас. Но он молчал. Почему?

Соколов не ответил. Он думал о том же.

— Вы когда-нибудь были в его кабинете?

— Нет. Маргарита не пускала. Говорила, что старик не любит гостей.

— А конфеты? Вы ели конфеты в его кабинете?

Кирилл удивлённо поднял брови.

— Конфеты? Я не люблю сладкое.

Соколов достал фотографию фольги.

— Вы уверены?

Кирилл посмотрел на фото. Потом покачал головой.

— Я не ем такое. Это дорогие конфеты. Я предпочитаю шоколад.

Соколов убрал фотографию.

— Спасибо, Кирилл. Если вспомните что-то ещё — позвоните.

Кирилл кивнул и пошёл в спортзал. Соколов смотрел ему вслед и думал: ещё один человек, который не любит сладкое. Ещё один, кто говорит правдоподобно.

Он вернулся в машину и позвонил эксперту.

— Что с отпечатками на фольге?

— Мы проверили по базе. Отпечатки принадлежат женщине. Маргарите Вельской.

Соколов замер.

— Жене?

— Да. Её отпечатки есть на конфетной обёртке. И ещё кое-что. Мы нашли следы помады на чашке в кабинете. Той же, что у Маргариты.

Соколов медленно положил трубку.

Значит, Маргарита была в кабинете. Ела конфеты. Пила чай. Но говорила, что легла спать в девять.

Он завёл машину.

Пора навестить Маргариту ещё раз.

==================== ГЛАВА 5 ====================

Маргарита открыла дверь не сразу. Соколов слышал, как она подошла к двери, постояла, посмотрела в глазок. Потом щёлкнул замок.

На ней был домашний халат, волосы собраны в небрежный пучок. Без макияжа она выглядела моложе и — странное дело — испуганнее. Будто маска светской женщины осталась где-то в шкафу, а сейчас перед ним стояла просто женщина, которая боится.

— Вы? — сказала она. — Что-то ещё?

— Несколько вопросов. Можно?

Она помедлила. Потом отступила.

— Проходите.

В гостиной было натоплено. На столе стояла чашка с недопитым чаем, рядом — раскрытый ноутбук. Соколов отметил: экран был тёмным, но ноутбук не спал. Значит, она что-то смотрела. Или писала. И закрыла, когда он позвонил.

— Вы сказали, что легли спать в девять, — начал он, садясь.

— Да. А что?

— Ваши отпечатки пальцев нашли на конфетной обёртке в кабинете мужа. И следы помады на чашке. Той же, что сейчас стоит на столе.

Маргарита замерла. Её рука, потянувшаяся к чашке, остановилась в воздухе.

— Я… иногда заходила к нему. Вечером. Приносила чай.

— Вы сказали, что не беспокоили его. Что он просил не входить.

— Я и не входила. Я оставляла чай под дверью. — Она говорила быстро, чуть сбивчиво. — Он забирал. Иногда.

— А конфеты?

— Какие конфеты?

— Те, что лежали в кабинете. В золотой фольге. Вы их ели?

Маргарита опустила глаза.

— Да. Иногда. Я люблю сладкое. Аркадий не ел. У него был диабет. Он держал конфеты для гостей.

Соколов достал фотографию фольги.

— Эта?

Маргарита взглянула и кивнула.

— Похоже. У него были такие.

— Вы были в кабинете вчера вечером?

— Нет. Я…

— Маргарита. — Соколов подался вперёд. — Ваши отпечатки на фольге. Ваша чашка. Вы были там. Когда?

Она молчала долго. Потом плечи её опустились.

— Около половины десятого. Я занесла ему чай. И конфеты. Он был… странный. Возбуждённый. Сказал, что ждёт гостя. Попросил меня уйти и не выходить из спальни до утра.

— Гостя? Кого?

— Не сказал. Он был… — она подыскивала слово, — торжествующий. Будто готовился к чему-то важному. Я спросила, всё ли в порядке. Он сказал: «Всё будет так, как должно быть».

Соколов отметил это. «Всё будет так, как должно быть». Ещё одна загадка от Аркадия Вельского.

— Вы слышали что-нибудь ночью?

— Нет. Я спала. Или думала, что спала. — Маргарита посмотрела на него. — Я принимаю таблетки. Для сна. Они сильные. Я могу не слышать ничего.

— А утром? Когда вы нашли его?

— Я стучала. Он не отвечал. Дверь была заперта. Я подумала… я не знаю, что я подумала. Может, он просто не хочет меня видеть. Мы поссорились вечером.

— Из-за чего?

Маргарита отвернулась.

— Из-за Кирилла. Аркадий сказал, что знает. Что он всё знает. И что я пожалею.

— Он угрожал вам?

— Нет. Он никогда не угрожал. Он просто говорил. Но от его слов было холоднее, чем от угроз.

Соколов помолчал.

— Маргарита, вы знали, что у него был дневник?

Она покачала головой.

— Нет. Я не знала. Он никогда не говорил о дневнике.

— А о том, что его могут убить? Он не говорил вам?

— Говорил, — тихо сказала она. — За неделю до смерти. Он сказал: «Если со мной что-то случится, не верь тому, что написано». Я спросила, что он имеет в виду. Он засмеялся и сказал: «Ты всё поймёшь. Потом».

Соколов замер.

— «Не верь тому, что написано». Он так и сказал?

— Да. Я думала, он шутит. Или пьян. Но он не был пьян. Он был… серьёзен.

Соколов медленно кивнул. Значит, Аркадий знал, что в дневнике будет что-то, чему нельзя верить. Или — он сам планировал написать что-то, что должно было сбить с толку.

— Вы сказали, что он ждал гостя, — продолжил он. — Вы не знаете, кого именно?

— Нет. Но… — Маргарита замялась. — Я слышала, как он кому-то звонил. Днём. Он говорил: «Приходи. Я оставлю дверь открытой». А потом: «Ты знаешь, зачем».

Соколов нахмурился. «Приходи. Я оставлю дверь открытой». Те же слова, что на обгоревшем листке.

— Кому он звонил?

— Я не знаю. Он говорил тихо. Но я слышала, как он сказал: «Ты получишь то, что хочешь».

Соколов встал.

— Спасибо, Маргарита. Вы можете вспомнить что-то ещё?

Она покачала головой. Потом вдруг сказала:

— Подождите. Есть ещё кое-что. В то утро, в семь, ещё до того, как я нашла его… Мне пришло сообщение. С неизвестного номера. Там было написано: «Теперь ты свободна».

Соколов обернулся.

— Вы сохранили номер?

— Да. Вот. — Она протянула ему телефон.

Соколов посмотрел на экран. Номер был московский, но не из её контактов. Он записал его.

— Я пробью этот номер, — сказал он. — И ещё. Вы знаете Дьяконова?

— Олега? Конечно. Друг Аркадия. Он часто бывал у нас.

— Вы знали, что он был у вас в ту ночь, почти до полуночи?

Маргарита побледнела.

— Нет. Я не знала.

— Он говорит, что простоял под дверью кабинета и ушёл. Вы видели его?

— Нет. Я спала. Или… — она замолчала, потом добавила тихо: — Я слышала шаги. В коридоре. Около полуночи. Но я не вышла. Я подумала, что это Аркадий.

Соколов кивнул.

— Спасибо. Если вспомните что-то ещё — позвоните.

Он вышел на лестничную клетку и закурил. Мысли путались.

Маргарита была в кабинете вечером. Она ела конфеты. Она знала, что Аркадий ждёт гостя. Она слышала шаги в полночь. И она получила сообщение: «Теперь ты свободна».

Кто отправил это сообщение? Дьяконов? Павел? Кирилл? Или кто-то ещё?

Соколов достал телефон и набрал номер эксперта.

— Пробей номер. — Он продиктовал цифры. — Мне нужно знать, кому он принадлежит. И ещё. Проверь сообщение, которое пришло Маргарите Вельской утром в день убийства.

Он повесил трубку и посмотрел на дверь квартиры.

Аркадий Вельский сказал жене: «Не верь тому, что написано». Он знал, что в дневнике будет что-то ложное. Что-то, что должно сбить с толку.

Но что именно?

И кто дописал последние три страницы?

Соколов потушил сигарету и пошёл к машине. Ответы были где-то рядом. Он чувствовал это. Но пока они ускользали.

==================== ГЛАВА 6 ====================

Николай Степанович позвонил рано утром.

— Приезжайте. Нашли четыре интересные вещи.

В кабинете Вельского уже почти выветрился запах миндаля. Криминалист ждал у стола, держа на ладони кнопочный телефон в прозрачном пакете.

— Нижний ящик, под аукционными каталогами. Дешёвая трубка, сим-карта без регистрации — такие продают у метро за наличные. Пароля нет. Смотрите сами.

В памяти стояло единственное приложение — из тех, что отправляют сообщения по таймеру. Отправленное было одно. Получатель — номер Маргариты Вельской. Время — семь ноль-ноль утра. Текст: «Теперь ты свободна».

— Он запланировал это заранее, — сказал Соколов. — Выставил время и сел ждать.

— Или поставил будильник на собственную смерть, — пожал плечами Николай Степанович. — Теперь второе. Мы сверили полки с каталогом.

Он подвёл Соколова к стеллажу номер четыре. Третий ряд сверху, место двенадцать. Там стояла толстая книга в потёртой коже.

— По каталогу здесь должно стоять первое издание «Мёртвых душ». Оно, как вы знаете, лежало на полу рядом с телом. А это второе издание. Его место — на шестой полке. Всё остальное стоит как положено, корешок к корешку: Вельский был педант.

Соколов задумался. Человек, который не выносил дыр на полках, выдернул одну книгу и тут же заткнул пустоту другой.

— Кто-то поменял их местами, — сказал он. — Первое — к телу. Второе — на его место.

— Третье, — криминалист протянул ему перчатки. — Откройте второе. Я не стал.

Соколов открыл книгу на последней странице и замер.

Внизу, карандашом, мелко и торопливо: «Он знает. Приходи в полночь. Я оставлю дверь открытой».

Почерк Вельского. Тот же, что в ежедневнике.

Он перевернул страницу. Там была вторая запись. Другая рука — женская, ровная, с едва заметным наклоном. И не карандаш, а чернила, выцветшие, будто их оставили много лет назад.

«Я приду. Но не одна».

— Вот, — сказал Николай Степанович. — Двое переписываются в одной книге, и между ними, по-моему, не одна неделя.

Соколов закрыл книгу.

— Четвёртое?

— Пятно на корешке первого издания. Вы сочли его кровью жертвы. Я бы не спешил. Пятно странное. Отправил на анализ.

Соколов позвонил Корнеевой.

— Мне нужно сравнить почерк. Женский — с Маргаритой Вельской и Верой Крыловой. И все приписки на полях каталога.

Потом он сел в кресло, где нашли Вельского, и обвёл взглядом стеллажи. Тысячи корешков, каждый на своём месте. Расставлено с педантизмом человека, который знал: однажды в эту комнату придёт чужой и станет читать её, как книгу.

Карандашные записки. Спрятанные послания. Пустота на полке и книга на полу. Всё было слишком аккуратным для убийства. И слишком похожим на приглашение.

Ответ был где-то здесь. Он просто ещё не нашёл нужную страницу.

==================== ГЛАВА 7 ====================

Экспертиза почерка пришла на следующее утро. Соколов ещё не успел снять куртку, как в дверь кабинета постучали.

— Входи, — сказал он, садясь за стол.

Эксперт — женщина лет сорока, с усталыми глазами и привычкой говорить быстро — положила на стол папку.

— Значит, так. Женский почерк в книге. Мы сравнили с образцами Маргариты Вельской и Веры Крыловой.

— И?

— Это не Маргарита. И не Вера. Почерк ровный, аккуратный, старомодный: так учили писать давно. Чернила, правда, выглядят старше, чем должны.

— Насколько?

— Определим. Это дольше. — Эксперт открыла папку. — Теперь дневник. Последние три страницы написаны не Вельским. Это тоже женская рука, но другая — профессиональная имитация. Каллиграфический навык, лёгкий наклон, который она старательно гасила.

— То есть женщин две.

— Минимум две. Одна писала в книге, другая копировала почерк Вельского в дневнике. Обгоревший листок — сам Вельский. Приглашение в полночь он написал и сжёг: что-то его не устроило.

— И по каталогу, — добавила она. — «Отдай мне. Ты обещал» — рука Маргариты Вельской. «Ты пожалеешь» — Асланов; образец взяли из старой переписки. Кстати, в ночь убийства он был в Баку на аукционе, билеты и гостиница подтверждены. А «Я не отдам. Прости» — сам Вельский, но другой рукой: нетвёрдой, с нажимом. Так пишут люди, у которых дрожат пальцы.

— От чего у него дрожали пальцы?

— Это вопрос к судмедэксперту.

Соколов встал и подошёл к окну. За стеклом моросил дождь. Дворники сновали по улице, поднимая воротники.

— Кто эта женщина? — пробормотал он. — И почему Аркадий доверял ей настолько, что позволил писать в своей книге?

Он обернулся.

— Проверьте всех женщин, которые были близки к Вельскому. Не только жену и домработницу. Может, любовница? Коллега? Кто-то из прошлого?

— Мы проверяем. Пока ничего.

Соколов кивнул.

— Спасибо. Свободна.

Эксперт вышла. Соколов сел обратно и открыл дневник. Перечитал последние три страницы. Те, что были дописаны.

«Завтра меня убьют. Убийца — тот, кому я доверял больше всех. Я знал это с самого начала. Но я не могу его остановить. Потому что я сам виноват. Я слишком долго молчал. Прости меня, если сможешь…»

Почерк был почти идеальной копией почерка Аркадия. Но эксперт сказала: это женщина. Женщина, которая умела подделывать почерк. Или — которая знала Аркадия так хорошо, что могла писать как он.

Соколов закрыл дневник и посмотрел на телефон.

Пора навестить Веру Крылову ещё раз. Она что-то скрывала. Он чувствовал это.

* * *

Вера открыла дверь своей квартиры на первом этаже — маленькой, тесной, с запахом жареной картошки. Она не удивилась, увидев Соколова. Будто ждала.

— Вы опять? — спросила она, но не сердито. Скорее — обречённо.

— Опять. Можно?

Она отступила. Соколов прошёл в комнату. На столе — чашка чая, тарелка с печеньем. На стене — фотография молодого человека. Сын.

— Вера Николаевна, — начал он, садясь. — Вы сказали, что ничего странного не заметили. Но вы шесть лет в этом доме. Не заметить ничего невозможно.

Вера опустила глаза. Её пальцы сжали край фартука.

— Я не хочу проблем, — тихо сказала она.

— Я не собираюсь создавать вам проблемы. Я хочу понять, что произошло. И вы можете помочь.

Вера молчала. Потом подняла глаза.

— Вчера вечером у Аркадия Борисовича была гостья. Я принесла ужин около половины девятого, а она сидела в кабинете.

Соколов замер.

— Женщина? Какая?

— Не Маргарита. Другая. Он сказал, что она пришла по делу.

— Вы знаете, кто она?

Вера покачала головой.

— Нет. Раньше не видела. Но она была уверенная. Будто чувствовала себя как дома.

— Во что она была одета?

— В тёмное пальто. И шарф. Красный. Я запомнила шарф. Яркий.

Соколов записал.

— Больше никого в тот вечер?

— Никого. В десять я ушла.

Соколов помолчал.

— Вы знали, что Аркадий вёл дневник?

Она покачала головой.

— Нет.

— А о том, что с ним может что-то случиться? Он не говорил вам?

Вера вдруг замерла. Её лицо изменилось.

— Говорил, — тихо сказала она. — За два дня до смерти. Сказал: «Вера, что бы ни случилось, молчи, пока тебя прямо не спросят». Я не поняла, что он имел в виду.

— Почему вы не сказали мне этого раньше?

Вера опустила голову.

— Он просил молчать. Я привыкла ему не перечить.

Соколов медленно кивнул.

— Спасибо, Вера Николаевна. Вы очень помогли.

Он встал. У двери обернулся.

— Вы знаете, где живёт сын Вельского? Павел?

— Да. Он приезжал иногда. Квартира на юго-западе.

— А Дьяконов?

— Олег Викторович? У него мастерская на Таганке. И квартира рядом.

Соколов кивнул.

— Спасибо.

Он вышел на улицу и закурил. В голове крутилось: женщина в красном шарфе. Уверенная, красивая, будто чувствующая себя как дома. Аркадий просил Веру молчать — но не о ней, а вообще. Зачем человеку, которого вот-вот убьют, заботиться о том, что скажет домработница?

Соколов достал телефон.

— Мне нужно найти женщину. Которая была у Вельского в вечер убийства. В красном шарфе. Проверьте камеры наблюдения у дома. Может, она попала в кадр.

Он повесил трубку и посмотрел на окна квартиры Веры. Вера знала больше, чем говорила. Но она боялась. Боялась не убийцы. Боялась чего-то другого.

Соколов сел в машину и поехал в участок.

Ему нужно было найти женщину в красном шарфе.

==================== ГЛАВА 8 ====================

Камеры наблюдения оказались скупыми на чудеса. У дома Вельского было всего две камеры: одна над подъездом, другая — на углу, захватывающая парковку. Соколов запросил записи за вчерашний вечер и утро. Ему прислали файлы, и он просидел над ними полночи, проматывая часы и всматриваясь в размытые фигуры.

В девять вечера камера над подъездом зафиксировала женщину. Она вышла из подъезда быстро, уверенно, на ходу поправляя шарф. Красный. Яркий, как мак. Лицо было размыто, но Соколов разглядел тёмные волосы, высокий рост, прямую спину. Она села в машину — тёмный седан — и уехала.

Соколов перемотал запись. Без десяти двенадцать — мужчина. Высокий, в тёмном пальто. Лицо скрыто капюшоном. Он вышел из подъезда, оглянулся и быстро пошёл в сторону переулка. Дьяконов говорил, что ушёл без десяти двенадцать. Это был он.

Соколов остановил запись. Женщина в красном шарфе. Кто она?

Он увеличил кадр. Размытое лицо, но что-то знакомое. Может, он её где-то видел? Нет. Не видел. Но что-то в её фигуре, в манере держаться — уверенной, почти вызывающей — заставляло его думать, что она не случайная знакомая Вельского.

Он сделал скриншот и отправил эксперту.

— Прогони по базе. Может, она есть в картотеке. И проверь номер машины.

Ответ пришёл утром.

— Машина зарегистрирована на ООО «Артефакт». Это антикварная фирма. Владелец — Вельский Аркадий Борисович.

Соколов нахмурился.

— Машина принадлежит Вельскому? Но за рулём была женщина.

— Возможно, она его сотрудница. Или кто-то, кому он доверял.

— А лицо? Ты смог разглядеть?

— Нет. Качество плохое. Но есть кое-что. Мы сверили с кадровыми документами фирмы. Женщина похожа на бывшую сотрудницу. Её зовут Анна Соловьёва. Сорок девять лет. Работала у Вельского пять лет назад. Потом уволилась.

— Почему уволилась?

— Не знаю. Узнаем у неё самой.

Соколов записал имя. Анна Соловьёва.

— Найди её адрес. Мне нужно с ней поговорить.

* * *

Анна Соловьёва жила в старом доме на Чистых прудах. Квартира была на третьем этаже, с высокими потолками и окнами на бульвар. Соколов поднялся по лестнице и нажал звонок. Дверь открылась почти сразу.

Она была красивой. Тёмные волосы, собранные в низкий хвост, острые скулы, внимательные глаза. На ней был свитер и джинсы. Никакого красного шарфа. Но Соколов узнал её. Та же уверенная манера держаться. Та же прямая спина.

— Анна Соловьёва? — спросил он.

— Да. А вы?

— Следователь Соколов. Я по поводу Аркадия Вельского.

Она не вздрогнула. Не побледнела. Просто кивнула, будто ждала этого.

— Проходите.

Квартира была обставлена со вкусом. Книги на полках, картины на стенах, старый рояль в углу. Соколов отметил: рояль был открыт. Кто-то играл недавно.

— Вы были у Вельского в тот вечер, когда он умер, — начал он, садясь в кресло. — Около девяти. В красном шарфе. Почему вы не сказали об этом, когда мы опрашивали всех, кто был с ним знаком?

Анна села напротив. Положила ногу на ногу.

— Потому что меня не опрашивали. Я не была в списке его знакомых.

— Но вы были его сотрудницей. Пять лет назад.

— Была. Потом уволилась.

— Почему?

Она помолчала.

— Мы поссорились. Он был сложным человеком. Я не сошлась с ним характерами.

— И всё же вы пришли к нему в день его смерти. Зачем?

Анна посмотрела прямо.

— Он позвонил мне. Сказал, что хочет поговорить. Что у него есть для меня предложение.

— Какое предложение?

— Он хотел, чтобы я вернулась. В фирму. Сказал, что ему нужен человек, которому он доверяет.

Соколов нахмурился.

— Он сказал, кому доверяет?

— Да. Мне. Он сказал: «Ты единственная, кому я могу доверять. Все остальные — враги».

Соколов вспомнил слова из дневника: «Убийца — тот, кому я доверял больше всех».

— Он не сказал, кто его враги?

— Нет. Но он был напуган. Я видела это. Он говорил быстро, оглядывался. Будто ждал, что кто-то войдёт.

— Он сказал, чего боится?

Анна помолчала.

— Он сказал, что кто-то хочет его убить. Что он знает кто. Но не может ничего сделать.

— Почему не может?

— Потому что этот кто-то — близкий человек. Тот, кого он не может сдать полиции.

Соколов замер.

— Он сказал, кто именно?

— Нет. Он сказал: «Я сам виноват. Я слишком долго молчал. Теперь поздно».

Соколов вспомнил дневник. Те же слова. «Я слишком долго молчал. Прости меня, если сможешь…»

— Анна, — сказал он медленно. — Вы знали, что у Вельского был дневник?

Она покачала головой.

— Нет. Он не говорил мне о дневнике.

— А о книге? «Мёртвые души»? Первое издание?

Анна на секунду отвела взгляд.

— Он говорил о какой-то книге. Сказал, что она — ключ ко всему. Что если что-то случится, я должна найти её.

— Найти? Где?

— Он не сказал. Сказал только: «Ты поймёшь. Книга сама тебя найдёт».

Соколов посмотрел на неё внимательно.

— Вы нашли книгу?

Анна покачала головой.

— Нет. Я не искала. Я думала, он преувеличивает. Он всегда был драматичным.

— А теперь? Теперь вы думаете, что он преувеличивал?

Она молчала. Потом тихо сказала:

— Нет. Теперь я думаю, что он говорил правду.

Соколов встал.

— Спасибо, Анна. Вы можете вспомнить что-то ещё?

Она подняла на него глаза.

— Есть кое-что. Он сказал мне: «Если со мной что-то случится, найди женщину, которая пишет как я».

Соколов замер.

— Женщину, которая пишет как он?

— Да. Он сказал: «Она знает всё. Она дописала то, что я не успел».

Соколов медленно сел обратно.

— Он сказал, кто она?

— Нет. Но он сказал, что она — единственная, кто может восстановить правду.

Соколов смотрел на неё.

— Анна. Вы понимаете, что это значит?

— Понимаю. — Она посмотрела прямо. — Кто-то дописал его дневник. И этот кто-то — женщина, которая умеет писать как он.

Соколов кивнул.

— Вы знаете, кто она могла быть?

Анна помолчала.

— Я думаю, это Вера.

Соколов нахмурился.

— Домработница?

— Да. Когда-то давно она была его секретарём, ещё до меня. Он говорил, что Вера пишет его почерком лучше, чем он сам. Она единственная, кому он мог доверить такое.

Соколов встал.

— Спасибо, Анна. Вы очень помогли.

Он вышел из квартиры и закурил на лестничной клетке.

Вера Крылова. Домработница, которая была секретарём. Женщина, которая умеет писать как Аркадий. Женщина, которая боялась. Не убийцы. А того, что её раскроют.

Соколов достал телефон.

— Мне нужно проверить Веру Крылову. Её прошлое. Всё. Особенно — её связи с Вельским. И ещё — проверьте, умеет ли она подделывать почерк.

Он повесил трубку и посмотрел на окна Анны. Она стояла у окна, смотрела вниз. Их взгляды встретились.

Соколов кивнул ей и пошёл к машине.

Теперь у него была зацепка. Вера Крылова. Женщина, которая знала слишком много.

==================== ГЛАВА 9 ====================

Информация о Вере Крыловой пришла к обеду. Соколов читал распечатку и хмурился.

Вера Николаевна Крылова, пятьдесят шесть лет. Образование — филологический факультет МГУ, кафедра русской литературы. В девяностые работала секретарём-референтом у Аркадия Вельского: вела его документы, переписку, каталоги. Умела печатать на машинке и владела каллиграфией — в юности подрабатывала переписчиком. В девяносто девятом уволилась по собственному желанию. Шесть лет назад вернулась в тот же дом — уже домработницей.

Соколов отложил бумаги.

Значит, Вера умеет писать. И не просто писать — она каллиграф. Человек, который может подделать любой почерк. И она была рядом с Аркадием шесть лет. Она знала его манеру, его привычки, его стиль.

Он взял куртку и вышел.

* * *

Вера открыла дверь и, увидев его, отступила. Не испугалась. Просто отступила, будто ждала этого визита давно.

— Вы узнали, — сказала она тихо.

— Узнал. — Соколов прошёл в комнату. — Почему вы не сказали мне, что были его секретарём?

Вера села на стул. Её руки лежали на коленях, пальцы переплетены. Она смотрела в пол.

— Потому что это было давно. И потому что я не хотела, чтобы вы думали, будто я имею отношение к его смерти.

— А вы имеете?

Она подняла глаза. В них не было страха. Только усталость.

— Я его не убивала. Но кое-что от вас скрыла.

— Что именно?

— Последние три страницы дневника писала я.

Соколов откинулся на спинку стула.

— Продолжайте.

— Аркадий Борисович болел. Руки у него дрожали, а он не любил, когда это замечают. За два дня до смерти он пришёл ко мне на кухню, сел вот здесь, на этот стул, и положил тетрадь на стол. Сказал: «Допиши. Я продиктую. Чтобы почерк не менялся».

— Что он продиктовал?

— То, что вы прочли. «Завтра меня убьют. Убийца — тот, кому я доверял больше всех». Я спросила, что это значит. Он засмеялся и сказал: «Это то, что должна прочесть полиция. Пусть ищут среди тех, кого я любил».

Соколов помолчал.

— И вы согласились.

— Я тридцать лет не умею ему отказывать, — просто сказала Вера. — Он ещё сказал: «Молчи, пока тебя не спросят прямо. Потом расскажешь всё».

— Вы знали, что с ним что-то случится?

— Боялась. Он вёл себя так, будто собрался в дальнюю дорогу.

Соколов вспомнил: «Не верь тому, что написано». Эту фразу Маргарита слышала от мужа за неделю до смерти.

— Вера. В книге была запись. Женским почерком. «Я приду. Но не одна». Это вы написали?

Вера покачала головой.

— Нет. Я не писала в книге. Я писала только в дневнике.

Соколов нахмурился.

— Тогда кто?

— Я не знаю. Но Аркадий сказал мне, что в книге будет ответ. Что если я найду книгу, то пойму всё.

— Какую книгу?

— «Мёртвые души». Первое издание. Ту, что лежала рядом с ним.

Соколов замер.

— Вера. Вы нашли книгу?

Она покачала головой.

— Нет. Я не искала. Я боялась.

Соколов встал.

— Вера Николаевна. Вы понимаете, что вы только что сказали? Вы дописали дневник. Вы подделали страницы дневника по просьбе человека, которого потом нашли мёртвым. И вы молчали.

Она посмотрела на него. В её глазах были слёзы.

— Я боялась, что меня посадят. И он просил молчать.

Соколов медленно кивнул.

— Вы поедете со мной. Дадите показания. Официально.

Вера вздохнула. Потом встала.

— Хорошо. Я всё расскажу.

* * *

В участке Вера повторила свою историю. Соколов записал всё. Потом оставил её в комнате для допросов и вышел в коридор.

Он достал телефон и набрал номер эксперта.

— Мне нужно проверить Павла Вельского. Ещё раз. Особенно — его финансовое состояние. И ещё — проверьте, был ли он в доме отца в ночь убийства. Может, кто-то видел его машину.

Он повесил трубку и посмотрел на дверь комнаты для допросов.

Вера Крылова. Женщина, которая дописала дневник. Женщина, которая чего-то ждала. Женщина, которая боялась.

Но она не убийца. Она — свидетель. Свидетель, который слишком долго молчал.

Соколов вернулся в кабинет и сел за стол. Перед ним лежал дневник. Три последние страницы. Написанные Верой.

«Завтра меня убьют. Убийца — тот, кому я доверял больше всех…»

Аркадий Вельский знал, что умрёт. Он попросил Веру дописать дневник. Он оставил послания в книге. Он ждал кого-то.

Но кто-то ещё был в кабинете. Женщина, которая написала «Я приду. Но не одна».

Соколов взял телефон и набрал номер Анны Соловьёвой.

— Анна. Это Соколов. Вы сказали, что Аркадий говорил о книге. Что она — ключ ко всему. Вы не знаете, где она может быть?

Анна помолчала.

— Он говорил, что книга всегда с ним. Что он не расстаётся с ней.

— Но её нашли на полу. Рядом с телом.

— Значит, кто-то взял её. А потом положил обратно. Или — заменил.

Соколов замер.

— Заменил?

— Да. Он говорил, что у него есть два издания. Первое и второе. Он говорил, что второе — копия. Но не простая. Он говорил, что в ней спрятано что-то. Что-то важное.

Соколов медленно положил трубку.

Второе издание. Та самая книга, что стояла на полке вместо первого.

Он встал и взял куртку.

Нужно было возвращаться в кабинет Вельского. Искать то, что он пропустил.

==================== ГЛАВА 10 ====================

Кабинет Вельского встретил его тишиной и запахом пыли. Соколов включил свет и подошёл к полке номер четыре. Второе издание «Мёртвых душ» стояло на месте — там, куда его переставили. Он взял книгу и сел за стол.

Тяжёлый том в потёртом кожаном переплёте. Соколов открыл книгу и начал листать. Страницы были старыми, но крепкими. Никаких пометок, никаких закладок. Он дошёл до последней страницы, где были записи. «Он знает. Приходи в полночь. Я оставлю дверь открытой». И ниже — женский почерк: «Я приду. Но не одна».

Соколов перевернул страницу. Пусто. Он провёл пальцем по форзацу. Гладкий. Потом нажал. Что-то щёлкнуло.

Он замер. Нажал ещё раз. Форзац поддался. Под ним — тонкая деревянная пластина, вклеенная между страницей и переплётом. Соколов поддел её ножом. Пластина отошла. Под ней — углубление. В нём лежал сложенный листок.

Соколов развернул его. Почерк Аркадия Вельского. Мелкий, торопливый.

«Если ты это читаешь, значит, всё идёт так, как я задумал, а меня уже нет. Не спеши верить тому, что видишь: в этом доме каждый лжёт, и я приложил к этому руку. Я слишком долго молчал. Я скрывал правду, которая могла бы всё изменить. Теперь я открываю её — но не словами: словам ты не поверишь. Ты найдёшь начало в моём кабинете. За картиной, той, что висит над камином. Прости меня. Аркадий».

Соколов поднял глаза. Над камином висела картина — небольшой пейзаж в тяжёлой раме. Он подошёл, снял её со стены. За картиной — стена. Обои. Он провёл пальцами. Что-то было не так. Один участок казался чуть более гладким. Он нажал. Обои поддались. За ними — небольшой сейф. Встроенный, с кодовым замком.

Соколов выругался. Код. Он не знал кода.

Он достал телефон.

— Мне нужен код от сейфа. Срочно. Проверьте все записи Вельского. Может, где-то есть комбинация.

Он повесил трубку и посмотрел на сейф. Маленький, металлический, с четырьмя колёсиками. Тысячи комбинаций. Можно было взломать, но это заняло бы время.

Он снова посмотрел на записку. «Ты найдёшь её в моём кабинете. За картиной. Той, что висит над камином. Там всё».

«Там всё». Что — всё? Правда? Доказательства? Или что-то ещё?

Соколов вернулся к столу и открыл дневник. Может, код был где-то здесь — в датах, в именах, в словах. Он листал страницы и ничего не находил.

Он достал телефон.

— Анна. Это Соколов. Вы говорили, что Аркадий показывал вам свой сейф. Он называл код?

Анна помолчала.

— Не называл. Но однажды сказал: «Код — день, с которого всё начинается. Я записал его там, где начинается любая история».

Соколов посмотрел на дневник. Там, где начинается любая история. Он перевернул тетрадь на первую страницу.

«14 октября. Я решил вести этот дневник…»

День, с которого всё началось.

Он подошёл к сейфу. Набрал: 1-4-1-0.

Щелчок. Дверца открылась.

Соколов выдохнул.

Внутри лежала папка. Тонкая, картонная. Он достал её и открыл.

Внутри — фотографии. Старые, чёрно-белые. На них — молодая женщина. Красивая, с длинными волосами и улыбкой, которая показалась Соколову знакомой. На обратной стороне одной из фотографий была надпись: «Вера. 1995 год».

Соколов замер. Вера. Молодая Вера Крылова. Красивая, счастливая. Совсем не такая, как сейчас.

Он перевернул следующую фотографию. На ней — Вера и Аркадий. Молодые, смеются. Держатся за руки. На обратной стороне: «Мы. Лето 1996».

Соколов медленно опустился на стул.

Вера Крылова. Женщина, которая была его секретарём. Женщина, которая дописала дневник. Женщина, которая боялась. Она была не просто секретарём. Она была его любовью.

Он достал следующую фотографию. На ней — Вера с ребёнком. Мальчик, лет пяти. Светлые волосы, упрямый подбородок. На обратной стороне: «Павел. 2001 год».

Соколов замер.

Павел. Сын Аркадия. Но на фотографии — Вера с Павлом. И Павел был похож на Веру. Не на Аркадия. На Веру.

Соколов медленно положил фотографию.

Вера Крылова была матерью Павла. Не Маргарита. Не жена Аркадия. Вера.

Он достал последнюю фотографию. На ней — Аркадий и мальчик лет двенадцати. Неловко стоят рядом, не касаясь друг друга. На обратной стороне: «Павел. 2008. Первый день у меня».

Соколов закрыл папку.

Вера Крылова. Женщина, которая работала у Аркадия шесть лет. Женщина, которая дописала дневник. Женщина, которая рассказала о дневнике почти всё — и ни слова о том, что Павел её сын.

Он достал телефон.

— Мне нужно срочно. Вера Крылова. Проверьте её сына. Павла. Настоящее имя, дата рождения, всё.

Он повесил трубку и посмотрел на фотографии.

Вера Крылова. Женщина, которая знала слишком много. Женщина, которая боялась не убийцы. А того, что её тайна раскроется.

Соколов встал.

Пора навестить Веру ещё раз. И задать ей несколько вопросов. О Павле. О том, почему она скрывала, что он — её сын. И о том, что ещё она не рассказала.

* * *

==================== ГЛАВА 11 ====================

В комнате для допросов пахло хлоркой и остывшим кофе. Вера Крылова сидела, сцепив пальцы, и смотрела на папку, которую Соколов положил перед ней. Она всё поняла ещё по его лицу в дверях.

— Вы нашли, — сказала она тихо.

— Нашёл. Почему вы не сказали, что Павел — ваш сын?

— Потому что вы решили бы, что я его покрываю. — Она подняла глаза. — А я и покрываю. Только не от того, о чём вы думаете.

— От чего?

— От отца. Всю жизнь.

Она заговорила медленно, будто выкладывала на стол старые, давно сыгранные карты.

В девяносто пятом ей было двадцать пять, и она пришла секретарём в маленькую фирму, торговавшую старыми книгами. Хозяину, Аркадию Вельскому, было двадцать семь. Он умел слушать так, что хотелось рассказать ему всё. Через год родился Павел. Аркадий сына не признал — сказал, что время неподходящее, — и платил деньги, как платят за съёмную квартиру. Потом женился. А Вера осталась одна с ребёнком.

— Когда Павлу исполнилось двенадцать, Аркадий вдруг признал его и забрал к себе. «Мальчик должен расти в приличном доме». Я отдала. Это было как отдать руку. — Она помолчала. — Потом Павел вырос, и отец выставил его за дверь. Шесть лет назад Аркадий позвонил мне сам. Сказал: «Мне нужен человек, которому я могу доверять». Я пошла к нему домработницей. Думала, буду хотя бы рядом.

Соколов дал ей договорить. Потом спросил:

— Где был Павел в ночь убийства?

— У меня. — Ответ прозвучал слишком быстро, и она сама это услышала. — Пришёл в пять минут первого, весь в слезах. Сказал, что отец его выгнал. Я уложила его на диване. Он ушёл в шесть.

— А вы?

— Что — я?

— Вы были дома всю ночь?

— Конечно.

Соколов кивнул и не стал спорить. Он умел вовремя промолчать.

* * *

К вечеру камеры дали ответ. Корнеева положила на стол две распечатки.

— Над подъездом у Крыловой: Павел Вельский входит в ноль часов пять минут, выходит в шесть. Тут всё сходится. А вот запись с соседнего дома.

На втором снимке по двору шла женщина в тёмном пальто, с сумкой через плечо, капюшон надвинут. В углу кадра — 00:41.

— Вернулась в два десять, — Корнеева постучала ногтем по краю снимка. — Рост, походка, сумка — очень похожа на Крылову.

— Полтора часа, — сказал Соколов. — До Пятницкой пешком двадцать пять минут.

* * *

Вера открыла дверь сразу — будто стояла за ней. На ней был тот же серый кардиган, что и днём.

— Вы были на Пятницкой, — сказал Соколов с порога. — Не отрицайте. Я устал.

Она не стала. Села на табурет у стола, где на клеёнке лежала раскрытая записная книжка, и заговорила, глядя в окно.

— Павел рассказал, что отец выгнал его. И что перед этим сказал: «Сегодня здесь будет другой гость». Я знаю Аркадия тридцать лет. Когда он так говорил, значит, что-то задумал. Я не могла сидеть. Оставила Павла спящим и пошла.

— Как вы вошли?

— У меня ключ от входной двери. Она была не заперта. Свет горел только под дверью кабинета. Я постучала, позвала его. Он не ответил.

— И вы не вызвали полицию?

— Он просил. — Вера смотрела на свои руки. — За два дня до этого. Сказал: «Если ночью что-нибудь услышишь — не ходи. Не ломай дверь. Это не твоё дело». Я пошла, а потом послушалась. Села на банкетку в коридоре. Час, может, больше. Мне казалось: если он жив, он выйдет. Он не вышел. Я решила, что он спит. Что хочет побыть один…

Голос у неё пошёл вниз и оборвался.

— Утром, когда мы с Маргаритой стучали, я знала, что там, — прошептала она. — Я просто не могла в это поверить.

Соколов долго молчал.

— Он знал, что вы придёте.

— Да.

— Он знал это, когда просил вас не ходить.

Вера кивнула.

Он вышел на лестницу и закурил. К запертой двери кабинета в ту ночь подходили слишком многие: Дьяконов, простоявший двадцать минут; Вера, просидевшая час. И никто не решился её выломать. Будто Вельский знал каждого поимённо и заранее рассчитал, кто как поступит.

==================== ГЛАВА 12 ====================

Павел открыл дверь не сразу. Он был небрит, в той же мятой футболке, и вид у него был человека, который ждал этого визита всю ночь.

— Вы сказали, что в ту ночь были дома один, — Соколов сел на единственный стул. — А камеры возле дома вашей матери показывают, что вы пришли к ней пешком в пять минут первого. Откуда?

Павел опустился на диван и несколько секунд молчал, теребя край футболки.

— От отца.

— Продолжайте.

— Я приехал около десяти. Хотел… не знаю чего. Последний раз попросить денег. Или просто увидеть. Он открыл мне сам, в халате, с каким-то светлым лицом. Я не видел его таким лет пятнадцать. Сказал, что мне не нужно просить: он не лишал меня наследства. «Всё давно у нотариуса. Не веришь — спроси». Я не поверил. Кричал. А он улыбался.

— Улыбался?

— Как человек, который собрался в отпуск. — Павел поднял глаза. — Потом сказал: «Иди к матери. Сегодня здесь будет другой гость. Тот, кто хочет получить то, что считает своим». Закрыл за мной дверь. Я ушёл в половине одиннадцатого и просто шёл. Часа полтора. Сидел на набережной.

— Почему вы мне не сказали?

— Потому что я последний, кто с ним говорил. Вы бы меня закрыли.

— Не последний, — сказал Соколов.

* * *

Нотариус Лисицына принимала на Арбате, в квартире с лепным потолком и запахом лаванды. Она говорила сухо, как человек, привыкший к чужим тайнам.

— Завещание составлено неделю назад. Господин Вельский пришёл лично. Основных наследников двое. Сорок процентов — сыну, Павлу Аркадьевичу. Сорок — дочери.

— Какой дочери? — Соколов подумал, что ослышался.

— Софье Аркадьевне Вельской, двухтысячного года рождения. Место жительства указано как неизвестное. Если в течение полугода она не объявится, её доля переходит брату. Жене, Маргарите Андреевне, — право проживания в квартире и содержание. Исполнитель завещания — Лев Ильич Бронштейн.

— У Вельского была дочь?

— По документам — да. Я задала тот же вопрос. Он ответил: «Она считается умершей. Но живее всех живых». — Нотариус сняла очки. — Я сочла это фигурой речи.

Соколов записал два имени. Первое он слышал впервые. Второе — тоже, но у него было чувство, что инициалы «Л. Б.» в ежедневнике Вельского только что обрели хозяина.

* * *

Вечером Маргарита пришла в участок сама. Без жемчуга, без макияжа, в простом пальто. Рядом, нервно озираясь, шёл Кирилл Дементьев.

— Мы хотим дать показания, — сказала она. — Пока не вызвали с конвоем.

Она говорила быстро, глядя в стол. В ту ночь Кирилл был у неё: пришёл около десяти, пока Аркадий сидел в кабинете, и ушёл в половине седьмого через чёрный ход, до прихода Веры. Они оба слышали шаги в коридоре около полуночи и не вышли. Оба соврали, потому что боялись: решат, что они вместе.

— Это сообщение, — Маргарита подняла глаза. — «Теперь ты свободна». Я сначала думала, что от Кирилла. Потом поняла: это Аркадий. Он так говорил, когда мы ссорились: «Иди, ты свободна». Смеялся. Это его прощание. Он знал про Кирилла и ничего не сказал. — Её голос дрогнул. — Я этого не заслужила.

— А запись на полях каталога? «Отдай мне. Ты обещал».

— Моя. — Она слабо усмехнулась. — Он обещал подарить мне первое издание «Мёртвых душ» на свадьбу и передумал. Я написала со злости. Глупо, да?

Соколов смотрел на неё и думал, что за последнюю неделю услышал о Вельском больше версий, чем о любом человеке за двадцать лет службы. Жестокий. Нежный. Весёлый. Каждому он будто раздал по своей личности.

==================== ГЛАВА 13 ====================

Запись с камеры у чёрного хода управляющая компания прислала через два дня. Соколов смотрел её, не отрываясь. Двадцать три пятьдесят пять: женщина в тёмном пальто подходит к двери и входит. Ноль часов пять минут: выходит. Лицо в кадре — Анна Соловьёва.

Она открыла сразу, в тёмном свитере, и по тому, как посмотрела — устало, без удивления, — он понял, что она ждала этого разговора с самого начала.

— Двадцать три пятьдесят пять, чёрный ход, — сказал Соколов. — Вы говорили, что уехали в девять.

— Я и уехала. А потом вернулась.

Она села в кресло и сложила руки на коленях.

— Аркадий позвонил около десяти, когда я была уже дома. Сказал: «Приезжай после полуночи. Нам нужно поговорить о Лене. Я оставлю дверь открытой. Если я не отвечу на стук — значит, всё хорошо». Я не поняла последней фразы. Приехала. Под дверью кабинета горел свет. Я постучала, позвала. Позвонила ему — телефон зазвонил внутри, я слышала сквозь дверь. Никто не взял. Минут десять простояла. Потом испугалась и ушла.

— Почему вы мне не сказали?

— Потому что я пришла к двери человека, которого утром нашли мёртвым. Вы бы поверили?

— О какой Лене речь?

— О Елене. Его первой жене. Моей подруге. — Анна отвела глаза. — Он обещал рассказать, как она умерла. По-настоящему. Спросите у Льва Бронштейна. Он был тогда его партнёром. Лев в Москве, в гостинице на Тверской.

* * *

В гостинице Бронштейна уже не было. Администратор протянула Соколову конверт: «Следователю. Лично в руки». Внутри — одна строка: «Ленинградский вокзал, до 20:40. Л. Б.».

Он нашёл его у табло. Пожилой, худой, с острыми скулами, в дорогом пальто; в руке — билет до Петербурга.

— Лев Ильич. Вы исполнитель воли Вельского. В завещании есть дочь, место жительства которой неизвестно. Вы знаете, где она?

Бронштейн долго смотрел на табло.

— Знаю, — сказал он. — И не скажу. Пока. Аркадий взял с меня слово. Он говорил: «Если я выложу следователю ответ готовым, он решит, что это очередная ложь Вельского. Пусть дойдёт сам. Тогда поверит».

— Он рассчитывал, что я буду бегать за вами по вокзалам?

— Он рассчитывал, что вы окажетесь упорным. — Усталая улыбка. — Скажу то, что вправе. Мы вели дела десять лет, с девяносто второго по две тысячи второй. Хорошие дела. И плохие. В две тысячи втором его жена нашла в нашем каталоге то, чего там быть не должно. Поддельные раритеты. Не десять и не двадцать. Она собиралась в полицию. Через неделю она умерла. Несчастный случай. Я вышел из дела на следующий день и двадцать четыре года молчал, потому что боялся узнать, кто из нас троих.

— Из троих — это кто?

— Аркадий, я и человек, который делал нам эти книги. У него были золотые руки. — Бронштейн отвернулся. — Вы умный человек, капитан. Думайте.

Объявили посадку. Он ушёл, не оглядываясь, и Соколов остался стоять посреди зала. Золотые руки. Переплёты, титулы, форзацы. Человек, с которым он разговаривал на Таганке и который угощал его чаем.

==================== ГЛАВА 14 ====================

Судмедэксперт Рябов — грузный, в очках с толстой оправой, пропахший ментолом — принял Соколова в секционной, где было холодно и пахло чем угодно, только не жизнью.

— Сначала главное, — сказал он, не здороваясь. — Ваш покойник умер не от удара по голове.

Соколов остановился в дверях.

— Рана на виске есть: вмятина, гематома. Но удар слабый, кость цела. Максимум — лёгкое сотрясение. После такого встают и идут к телефону.

— Тогда от чего?

— Цианид. Скорее всего, цианистый калий. Концентрация в желудке смертельная с большим запасом. Отсюда миндаль, который вы почуяли. И поза: человек откинулся в кресле и умер за три-пять минут. Почти без судорог.

— Как он его принял?

— В конфете. В желудке остатки шоколада и желатина. Начинку кто-то вынул и заменил. Работа аккуратная, почти ювелирная.

— Фольга под ногтем, — медленно сказал Соколов.

— Вот-вот. Теперь самое занятное. — Рябов снял очки и протёр их. — У вашего покойника был диабет. И рак поджелудочной, четвёртая стадия, метастазы в печень. В крови следы морфина. Жить ему оставалось месяца два-три. Руки, судя по записям врача, дрожали.

Соколов вспомнил нетвёрдую приписку в каталоге: «Я не отдам. Прости».

— Дьяконов говорил, что Вельский не ел сладкого.

— Одну конфету за двадцать лет он съел. — Рябов пожал плечами. — Следов принуждения нет. Ни на запястьях, ни на лице. Ни борьбы, ни связывания.

— Время смерти?

— Первичную оценку на месте, двадцать три двадцать, я пересматриваю. У камина жарко, батарея. По совокупности — между без пятнадцати двенадцать и четвертью первого.

— А рана?

— Нанесена при жизни, за несколько минут до смерти. По форме — угол твёрдого предмета с металлической окантовкой. Например, тяжёлый переплёт с латунными уголками. Если бы я не знал, что человека убили, я бы подумал, что он ударил себя сам.

— Его убили. Он сам написал.

— Я судмедэксперт, а не следователь, — равнодушно сказал Рябов. — Я говорю, что вижу.

Соколов вышел в коридор. Мысль, мелькнувшая в голове, была слишком нелепой, чтобы додумывать её до конца.

Телефон зазвонил, когда он садился в машину. Николай Степанович.

— Пятно на корешке. Анализ готов. Это кровь. Но не Вельского. И не свежая: ей двадцать лет, а то и больше. Въелась в кожу переплёта. Книга убивала раньше.

Соколов закрыл глаза. Дождь барабанил по крыше. Первое издание «Мёртвых душ» лежало в камере хранения вещдоков, и впервые Соколов подумал, что оно не оружие. Оно — свидетель.

==================== ГЛАВА 15 ====================

Архивное дело пришло из Подмосковья в серой картонной папке, перевязанной бечёвкой. Корнеева положила рядом вторую — из сейфа в офисе «Артефакта».

— Начните со второй, — сказала она. — Там личное.

В папке было немного: фотографии, свидетельство о рождении, свидетельство о смерти. На первой фотографии светловолосая молодая женщина с ребёнком на руках стояла у воды, на фоне дачного сада. Рядом — Аркадий, лет тридцати пяти, худой и, кажется, счастливый. На обороте его рукой: «Лена, Соня и я. Лето 2001».

Свидетельство о рождении: Вельская София Аркадьевна, март 2000 года. Мать — Вельская Елена Сергеевна.

Свидетельство о смерти: Вельская Елена Сергеевна, двадцати пяти лет, ноябрь 2002 года. Причина — черепно-мозговая травма при падении в пустую чашу бассейна.

— В пустую? — переспросил Соколов.

— Дача, консервация на зиму. Воду слили. Дело закрыли как несчастный случай. — Корнеева раскрыла архивную папку. — Но на последнем листе пометка следователя: «Возможен криминал». Фамилия — Ковалёв.

— Найдите его.

— Ищем. И ещё один снимок.

Три женщины: Елена с ребёнком и, чуть в стороне, темноволосая, которая смотрела не в объектив, а на девочку. Соколов узнал её не сразу. Вера, лет тридцати. На обороте: «Крёстная».

* * *

Вера открыла дверь и без слов отступила.

— Вы не сказали мне про Елену, — Соколов положил снимок на клеёнку. — И про Софью.

— Потому что вы стали бы копать. А там копать нельзя.

— Почему?

Вера села. Руки лежали на коленях, и она смотрела на них, как на чужие.

— Лена была моей лучшей подругой. Я привела её в тот дом: она училась в университете, подрабатывала у нас с каталогом. Аркадий влюбился. Я осталась крёстной Сони. И я любила её, — сказала Вера просто. — Лену. Не так, как положено. Она знала и не гнала меня. Этого хватило.

Соколов молчал.

— Через два года Лены не стало. Аркадий сказал: несчастный случай. А через месяц — что и девочка умерла. Воспаление лёгких, Таллин, у родственников. Меня не пустили на похороны. Я не видела могилы. Двадцать четыре года не верила и не могла ничего доказать.

— А потом?

Она встала, достала с полки жестяную коробку из-под печенья. Конверт без обратного адреса, московский штемпель, год назад. Ровный женский почерк: «Крёстная. Я знаю, что ты рядом с ним. Я приеду. Мне нужно увидеть его один раз. Не говори ему. Софья».

— Вы ответили?

— Не смогла. Ждала, что она появится. — Вера прикрыла лицо ладонью. — Господи, она, наверное, была здесь, а я…

Соколов спрятал письмо в пакет.

— У Вельского сорок процентов наследства записано на неё. Он знал, что она жива.

Вера медленно опустила руку.

— Конечно, знал. Он всё знал. И делал всё так, чтобы никто не догадался.

==================== ГЛАВА 16 ====================

Поиск занял двое суток. На вторую ночь пришёл ответ: София Вельская, двадцать шесть лет, израильское гражданство и российский паспорт, прилетела три недели назад рейсом из Тель-Авива. Сняла квартиру на Арбате.

Дом был старый, с лепниной и широкой лестницей. Дверь открылась почти сразу. На пороге стояла светловолосая женщина с серыми внимательными глазами и упрямым подбородком, и Соколов узнал бы её на любой улице. Она была похожа на Аркадия.

— Вы долго шли, — сказала она по-русски, с едва заметным акцентом. — Проходите.

На столе стоял раскрытый ноутбук, на экране — фотография молодого Аркадия, смеющегося. София села напротив.

— Я не убивала его. Я даже не входила в дом. Три недели ходила вокруг и смотрела на окна.

— Зачем вы приехали?

— Мне написали, что он умирает. Лев Ильич. Он дальний родственник моих приёмных родителей. Они вырастили меня в Хайфе. Я называла его дядей Лёвой. Он приезжал каждый год, привозил книги и ничего не рассказывал.

Соколов поднял брови.

— Бронштейн.

— Вы с ним знакомы?

— Он исполнитель завещания вашего отца. Сказал мне, что знает, где вы, и не скажет.

София коротко и невесело рассмеялась.

— Это на него похоже.

— Что вам говорили о вашем отце?

— Что он отдал меня, потому что не мог растить. Что «думал о моём будущем». Я выросла с мыслью, что меня бросили. В двадцать лет выяснила, что мать умерла при странных обстоятельствах. Хотела приехать и спросить, но не решилась. А три недели назад дядя Лёва написал: «Если хочешь увидеть отца, приезжай. Времени мало».

— Вы виделись?

— Нет. Боялась, что он не узнает меня. Или узнает и прогонит. Один раз он вышел на балкон курить — ему нельзя — и посмотрел прямо на меня. Мне показалось, что он понял, кто я. Улыбнулся и вошёл.

Соколов подумал, что Вельский в те недели ждал каждого, кто мог появиться.

— В ночь его смерти вы были где?

— Здесь, одна. Камеры подтвердят. — Она поймала его взгляд. — Я хотела его убить. Давно, лет в девятнадцать. Потом поняла, что это не вернёт ни маму, ни детство.

— Он оставил вам сорок процентов наследства.

Она не изменилась в лице, только отвела взгляд на экран.

— Мне не нужны его деньги.

— Тогда вот что мне нужно: образец для сравнения. На одной вещи есть кровь.

— Чья?

— Пока не знаю.

— Берите, — сказала она. — Я хочу знать, что случилось с моей матерью.

Уже у двери Соколов обернулся:

— Он вас искал. Все эти годы. Вы это понимаете?

— Тогда почему не пришёл сам? — тихо спросила она.

Ответа у него не было.

==================== ГЛАВА 17 ====================

Геннадий Петрович Ковалёв жил в Подмосковье, в старом доме с яблонями, облетевшими до последнего листа. Бывший майор юстиции сам открыл калитку и сказал вместо приветствия:

— Я вас ждал. Рано или поздно кто-то должен был прийти.

В доме пахло деревом и табаком. На столе лежала раскрытая копия того самого дела.

— Ноябрь две тысячи второго, дача под Звенигородом. Бассейн на зиму слили. Женщина лежала на дне, на бетоне. Падение с борта, три метра. На первый взгляд — несчастный случай. Но на виске вмятина с острым краем. От падения таких не бывает. Это удар чем-то тяжёлым, с углом.

— Какой предмет?

— Не нашли. Решил, что унесли.

Соколов положил на стол фотографию корешка «Мёртвых душ» с латунным уголком. Ковалёв долго смотрел на неё.

— Вот оно что, — сказал он глухо. — Я видел эту книгу. На столе в беседке у бассейна. Не обратил внимания. Мало ли в доме книг.

— Кто был на даче, когда вы приехали?

— Двое. Вельский — серый, как стена, смотрел в одну точку. И его друг, реставратор. Высокий, молодой, без бороды. Он первым нашёл её. Сказал, что спускался, пытался вытащить. — Ковалёв потёр переносицу. — А у меня в протоколе: руки в крови, а на коленях ни пылинки. В бассейне пыль и песок. Если бы он спускался, колени были бы серые. Я это записал.

— И?

— Через два дня мне позвонили сверху. Сказали: несчастный случай, закрывайте, вам же лучше. Я вымарал. Но пометку «возможен криминал» оставил на полях, как занозу. — Он усмехнулся. — Через год ушёл из органов. Не мог.

— А девочка?

— На следующий день Вельский сказал, что увезёт её к родне. Через месяц — что она умерла. Документов нет. А тогда, на ступеньках, он сказал мне одну фразу. Я думал — про жену. «Не копайте, пожалуйста. Мне нужно, чтобы она осталась жива». Теперь понимаю: про дочь.

* * *

Анна открыла в тёмном свитере. Рояль в углу был закрыт.

— Расскажите про день, когда умерла Елена, — сказал Соколов. — Не то, что вам велели помнить. То, что вы видели.

Анна долго стояла у окна.

— Мы договорились встретиться в четыре. Я приехала на дачу в начале пятого. Там стояла скорая. Аркадий сидел на ступенях, закрыв лицо. А Олег…

— Дьяконов?

— Он был без бороды. Сидел на бортике бассейна и держал ладони перед собой, раскрытые, как держат что-то горячее. В крови. Я подумала — пытался помочь. Двадцать четыре года я так думала. — Она повернулась. — За неделю до этого Лена сказала мне: «Аня, я нашла в нашем каталоге подделку. И не одну. Боюсь говорить Аркадию. Сначала поговорю с Олегом, он должен всё объяснить».

Соколов молчал.

— Я не придала значения. А потом её не стало, и все сказали молчать. Вельский сказал: «Это несчастный случай, Аня. Не делай хуже». Я послушалась. Двадцать четыре года слушалась, — голос её сорвался. — И в тот вечер он позвонил и сказал: «Приезжай. Я наконец расскажу». А я стояла под дверью.

==================== ГЛАВА 18 ====================

Корнеева пришла к Соколову поздно вечером, когда в здании остались только дежурные. Она принесла три распечатки и выложила на стол одну за другой.

— Первое. Кровь на корешке «Мёртвых душ» — женская. Сравнение с образцом Софии Вельской: совпадение по материнской линии. Это её мать. Можно сказать твёрдо.

— Елена.

— Эксгумация подтвердит, но я бы поставила на это пенсию. — Корнеева положила вторую бумагу. — Второе. Женская запись во втором издании — «Я приду. Но не одна». Чернила начала двухтысячных. Сверили с рукописными документами Елены Вельской из архива: её рука.

— «Я приду. Но не одна», — повторил Соколов. — Она собиралась прийти к кому-то с полицией. Или с экспертом.

— И третье. Детализация звонков Дьяконова. Двадцать три сорок один — исходящий на мобильный Вельского. Семь минут двенадцать секунд.

Соколов поднял голову.

— Он сказал: «Тишина». Постучал — никто не ответил.

— Он семь минут разговаривал с человеком, который, по его словам, молчал.

Соколов встал, подошёл к доске. Фотографии, цветные стрелки. Он снял сначала все стрелки, потом все лица, кроме трёх: Аркадия, Елены и Дьяконова.

— Дверь заперта изнутри, — сказал он. — Её не нужно было открывать, потому что в комнате никого не было, кроме Вельского. Он остался один.

— То есть самоубийство, — тихо сказала Корнеева.

— Спектакль в одном акте. Ему оставалось два-три месяца. Он знал, что двадцать четыре года назад его жену убил человек, которого он называл другом. И что сам он прикрыл это — ради дочери, ради собственной шкуры, ради каталога, где каждая вторая книга сделана руками убийцы. А потом решил, что не уйдёт молча.

— Но доказать не мог.

— Не мог. Срок, закрытое дело, Дьяконов — уважаемый человек. А он — лжец и подделыватель, он сам это знал. Придёт в полицию — не поверят. Значит, нужен не рассказ, а убийство. Громкое, непонятное. Такое, чтобы следователь докопался до дна. Чтобы вытащил на свет всех — жену, любовника, сына, Веру, Анну, Асланова — и в конце концов упёрся в старое дело. Бронштейну он велел: пусть дойдёт сам. Если бы я получил ответ готовым, не поверил бы.

— Хлебные крошки, — сказала Корнеева.

— Дневник, где пять подозреваемых и ни слова о тех, кто важен: Дьяконове, Бронштейне, дочери. Подделанные страницы: у него тряслись руки, а он хотел цельный дневник. Каталог. Книга с запиской Елены. Сейф. «Не верь тому, что написано» — он нас предупредил. Мы не услышали. Конфета с цианидом. Диабетик, который не ест сладкого, съел одну за двадцать лет. Фольга под ногтем: сжал в кулаке. Ударил себя в висок углом переплёта, чтобы получить «убитого».

— А книга?

— Приманка. Двадцать четыре года Дьяконов просил её «на реставрацию»: хотел стереть корешок. Но уничтожить первое издание «Мёртвых душ» — для человека его круга это страшнее убийства. Не мог сжечь. Вельский знал. Он позвал его: «Книга ждёт тебя». И оставил её лежать рядом с собой — внутри, за дверью, до которой не дотянуться.

Соколов взял ключи.

— Он дал нам всё, кроме признания. Его можно получить только у Дьяконова.

==================== ГЛАВА 19 ====================

Мастерская на Таганке в одиннадцатом часу вечера пахла клеем и кожей. Дьяконов не спал: сидел над раскрытым «Ревизором» с лупой и тонкой кисточкой и даже не поднял головы, когда дверь открылась.

— Я ждал вас, — сказал он. — Присаживайтесь. Только осторожно: там клей.

Соколов не сел. Он положил на край верстака три листа.

— Детализация вашего телефона. Двадцать три сорок один: вы звоните на номер Вельского. Разговор — семь минут двенадцать секунд.

Дьяконов опустил лупу.

— Вы сказали мне: «Тишина». Но вы стояли под дверью и семь минут говорили с человеком внутри.

Тишина в мастерской стала плотной.

— Он не отзывался на стук, — наконец сказал Дьяконов. — Я позвонил. Он взял трубку сразу.

— Что он сказал?

Дьяконов снял очки. Без них лицо стало растерянным и очень старым.

— Спокойно. Даже весело. «Книга здесь, Олег. Лежит рядом со мной. На корешке всё ещё Лена. Ты двадцать четыре года просил её на реставрацию, чтобы стереть. А сжечь не мог. Первое издание. Рука не поднялась». — Он усмехнулся, и усмешка вышла кривой. — Он был прав. Я двадцать четыре года думал, как её выкрасть. Ещё он сказал, что следователь уже читает его дневник. Что я могу ломать дверь, но слышно будет на весь дом. «Постой у этой двери, Олег. Как ты стоишь двадцать четыре года. Только теперь хотя бы знаешь зачем». Потом сказал: «Прощай». Что-то зашуршало, как фольга. Связь оборвалась. Я стоял и слушал через дверь. Услышал, как он тихо смеётся. Потом скрипнуло кресло. И всё.

— Вы ушли.

— Я ушёл. — Голос стал глухим. — Я понял, что он сделал. Помощь не вызвал. Думал об одном: книга осталась внутри, и теперь её достанет полиция.

Соколов подошёл ближе.

— Олег Викторович, вы убили Елену Вельскую в ноябре две тысячи второго года.

Дьяконов не вздрогнул. Он смотрел на свои руки, и Соколову вдруг пришло в голову, что Анна описала их точно: ладони раскрыты, как держат что-то горячее.

— Она пришла ко мне в мастерскую за три дня до этого, — сказал реставратор очень тихо. — С каталогом. «Олег, это твоя рука. Это твой переплёт на подделке. Объясни». Я умолял не говорить Аркадию. Мы тогда продали тридцать «раритетов» за три года. Лев ничего не знал. Аркадий знал, но называл это «улучшением предложения».

— Она отказалась.

— Она сказала: «Я приду. Но не одна». В тот день на даче она читала первое издание у бассейна — Аркадий подарил его ей на годовщину. Я сказал, что нужно поговорить. Она отвернулась. — Голос оборвался. — Я хотел, чтобы она замолчала хоть на минуту. Книга оказалась в руке сама. Один раз. Она упала в пустой бассейн, а я стоял и смотрел.

Соколов не двигался.

— Аркадий приехал через час. Увидел её, меня, всё понял. Мог сдать. Вместо этого сел на ступеньки. Я сказал ему: «У тебя ведь есть дочь». Он поверил. Он сам придумал, как её спрятать.

— И двадцать четыре года вы жили за его страхом.

— Он тоже жил за моим, — сказал Дьяконов. — Каждая вторая книга в его коллекции — моя. Мы были связаны, капитан.

Соколов подал знак. Дверь открылась, вошли двое.

— Значит, он выиграл? — спросил Дьяконов.

Соколов помедлил.

— Он единственный раз за двадцать лет сказал вам правду, — ответил он. — А вы не умеете слушать.

==================== ГЛАВА 20 ====================

Лев Ильич Бронштейн приехал в Москву через два дня и на этот раз не прятался. Он вошёл в кабинет Соколова в том же дорогом пальто, поставил на стол потёртый портфель и сказал:

— Я исполнил волю Аркадия. Теперь могу сказать вам всё.

Вера уже сидела у стены. София вошла последней. Вера поднялась ей навстречу, и обе женщины остановились, как на разных берегах одной реки.

— Сонечка, — сказала Вера. Голос у неё дрожал.

— Тётя Вера, — выдохнула София. — Дядя Лёва говорил… Я не знала.

Бронштейн кашлянул, давая им минуту. Потом открыл портфель.

— Аркадий передал мне это накануне. Сказал: «Отдашь Соне, когда Дьяконов будет арестован. Не раньше». Я нарушил слово только в одном: дал вам время дойти самому. Он просил.

Он протянул Софии конверт. Внутри лежал вырванный из тетради лист, исписанный ровным, нетвёрдым почерком. Соколов узнал его: тот самый, что был в ежедневнике и на полях каталога. Страница, вырванная из дневника после последней записи.

— Прочтите вслух, — сказала София, не поднимая глаз. — Я не смогу.

Соколов взял лист.

«Соня.

Если ты это читаешь, значит, Олег арестован и мне больше нечего скрывать.

Двадцать четыре года назад я совершил две подлости. Первая — промолчал о смерти твоей матери. Вторая — отдал тебя чужим людям и назвал это спасением. Олег сказал: у тебя ведь есть дочь. Я поверил. Я всегда ему верил — вот что страшнее всего. Всё, что я делал потом, я делал, чтобы он не добрался до тебя: закрывал дело, лгал, прятал.

Лев увёз тебя в Хайфу. Он сдержал слово: ни разу не написал мне о тебе. Я следил издалека — по открыткам без подписи, которые он присылал раз в год. Они у меня в сейфе. Ты была лучшим, что я сделал.

Я хочу, чтобы Олег ответил. Но больше всего хочу, чтобы ты знала: я не бросал тебя. Я прятал. И перестал прятать только сейчас, когда мне нечего терять.

Прости меня, если сможешь.

Папа».

Соколов опустил лист. София плакала молча, не вытирая лица. Вера обняла её за плечи, и та не отстранилась.

В дверях стоял Павел. Он не решался войти.

— Паша, — сказала Вера. — Иди сюда. Это твоя сестра.

Соколов тихо вышел и прикрыл за собой дверь.

==================== ЭПИЛОГ ====================

Прошёл месяц. В первых числах декабря выпал снег — первый в этом году, крупный и тихий. Он садился на подоконник кабинета Соколова и тут же таял.

Дело о смерти Аркадия Вельского закрыли за отсутствием события преступления: самоубийство. Подписывая постановление, Соколов думал, что за двадцать лет службы не закрывал дел с такой странной формулировкой и с таким горьким чувством, что событие всё-таки было.

Дьяконову предъявили обвинение в убийстве Елены Вельской. Адвокат говорил о сроке давности; суд решит. Ковалёв и Анна Соловьёва выступят свидетелями. Корнеева сказала, что первое издание «Мёртвых душ» отправят после суда в музей: книга, которая убила дважды, заслужила хотя бы стекло и табличку.

* * *

На кладбище было тихо. Снег покрыл дорожки белым одеялом. Аркадия похоронили рядом с Еленой — так решила Маргарита: «Они были мужем и женой. Пусть будут вместе».

София стояла у материнской могилы с букетом белых хризантем. Рядом — Павел, неловкий, с покрасневшими ушами. Чуть позади — Вера. Они почти не разговаривали. Просто стояли втроём, как стоят люди, у которых наконец появилось общее прошлое.

Соколов остался у ограды. Он достал сигарету и не закурил.

Дневник Аркадия Вельского лежал у него дома на полке, вместе с вырванным листом, который София позволила приложить к делу. «Дневник жертвы», — подумал он. Так он назвал его про себя в первый день. Он ошибся только в числе. Жертв было две. Одна пролежала двадцать четыре года на дне пустого бассейна. Другая сидела в кресле у камина с застывшей на губах улыбкой человека, который успел.

Он ненавидел дождь. Но снег ему нравился: он закрывал всё белым и давал людям возможность начать сначала.

Соколов убрал сигарету в карман и пошёл к машине.