Виктория Радионова

Не в себе

Главы 1

Юля.

«За деньги не купишь…»

С утра посетителей в библиотеке не было, и Юля, наслаждаясь тишиной, с головой погрузилась в сборник мифологических текстов под редакцией М. Коханского. Книга, большая и тяжелая, на удивление удобно расположилась на коленях, словно домашний кот, осчастлививший хозяина своим расположением: ни двинуться, ни пошевелиться, только гладить и мысленно, хотя, лучше вслух, благодарить за позволение прикасаться и возможность не шевелиться. Поглаживание в данном случае заменилось перелистыванием, а вот ощущение счастья было безграничным. Именно ради таких моментов Юля и выбрала себе профессию: проводить время за книгой среди книг. Особые ощущения дарила шероховатость обложки, а запах страниц Юля не променяла бы ни на один из дорогих парфюмов.

И как только это сокровище попало в библиотеку семейного чтения на отшибе маленького городка? Наверное, кто-то решил избавиться от содержимого книжного шкафа, доставшегося в наследство от престарелых родственников, и этот кто-то — полный профан, потому что никто из знатоков по доброй воле не расстался бы с таким раритетом.

Глава, на которой Юля остановилась подробнее, по сюжету была ей знакома еще по открытым для всех желающих лекциям культурологии. На эти лекции она ходила ради собственного развития, как ей казалось, в сложный период своей жизни, когда после развода ощутила себя опустошенной, малоразвитой неврастеничкой. В тексте дотошно описывалась картина мира, в котором птица Гагана устала летать по синему небу и стала нырять на дно моря-окияна, чтобы вынимать камни со дна. Так и появился остров Буян, а птица Гагана стала всем птицам матерь.

Текст не развлекал, не отвлекал от грустных мыслей, но и не отпускал. Повторяющиеся строчки затягивали, как песня, от которой невозможно отделаться, вот Юля и не могла перестать их тихонько произносить вслух.

«Почему птица Гагана всем птицам матерь?

Потому птица Гагана всем птицам матерь.

Нырнула птица Гагана в последний раз и достала со дна моря-окияна камень заветный.

Положила птица Гагана тот камень среди острова Буяна, и стал тот камень всем камням отец.

А как стал тот камень всем камням отец, так пошли от него все камни по миру.

И начертал на том камне бог Сварог свои письмена сверху донизу, и ударил в него своим копьем вострым, и спрятал в него свою силу, всю до капли, и побелел камень, как молоко, и покраснел багрянцем. И дали ему имя Алатырь-камень.

Почему Алатырь-камень всем камням отец?

Потому…»

Дальше речь шла о мудрой змее Гарафене, охранявшей камень, о Заре-зарянице Красной Девице, сидевшей на нем из века в век и спускавшейся с него на землю грешную только для того, чтобы зашить раны поверженному в лихой сече витязю золотой иглой.

Юля попыталась представить тот древний народ, чья буйная фантазия додумалась до таких невероятных образов и нелепых объяснений законов бытия. У нее не получилось даже вообразить себе людей, которым могли в голову прийти столь причудливые персонажи и странные сюжетные линии.

Продолжение и окончание предания Юля не прочла, потому что дверь открылась и в библиотеку вошли две милые пятиклассницы - постоянные посетительницы этого малопопулярного среди населения района заведения.

— Здравствуйте, Юлия Борисовна! — буквально хором приветствовали они библиотекаря.

— Приветик! — Юля обрадовалась появившейся работе. — Чего изволите?

— Изволите… — захихикали девчонки, снимая пуховики и шапочки. — Юлия Борисовна, а «Гарри Поттер» есть?

— Есть, Анечка, куда ж ему деться?

— А с картинками?

— М… да, — Юля подошла к стеллажу старины Гарри, взяла толстенный том. — Погодите, а вам который?

— «Кубок огня».

— У! И не страшно?

— А что, он страшный?

— Смотря как читать. Если все представлять, то, пожалуй, страшный.

— Неа, не страшный, я кино смотрела, — бодро ответила Света.

— А картинки какие-то… не очень, — грустно отозвалась Анечка, наскоро листая книгу.

— А ты свои нарисуй, — предложила Юля.

— Я плохо мальчиков рисую, — призналась Анечка.

— Ой, хорошо ты их рисуешь, не прибедняйся! — оборвала подругу Света.

— Вот вам книга с красивыми картинками, — спеша к девчонкам с нарядной книгой в руках, рекламировала Юля.

— Русские сказки? — без энтузиазма в голосе уточнила Аня.

— Да, а что не так?

— Они же для маленьких.

— Ну, скажешь тоже, - немного обиделась за любимую Марью Моревну Юля.

— Значит, так…

— Знаем-знаем, — деловито откликнулась Света. – «Гарри Поттера» только вместе с это книжкой.

— Правильно!

Девчонкам понравились картинки, они пообещали Юле прочесть хоть по одной сказке и нарисовать свои рисунки. А Юля в красках расписала, какую чудесную выставку она устроит всем на заглядение.

Тут уже пришло время обеда, и Юля, закрыв библиотеку, вышла в соседний магазин, прихватив с собой, по просьбе знакомой продавщицы, «Маркизу ангелов» и формуляр: если читатель не идет в библиотеку, то библиотека идет к читателю.

Юля почувствовала себя нехорошо после обеда. Сильно заболела голова. Легкий озноб, появившийся еще с утра, сменился сильной лихорадкой. Хорошо, что посетителей не было. Юля через силу поднялась со стула, медленно, держась за стеллажи, добрела до дальнего угла читального зала. Голова кружилась, перед глазами плыли фиолетовые круги, знобило так сильно, что стучали зубы. Юля добралась до старого обогревателя, заставленного коробками с подшивками газет. Сначала она пыталась вытащить его через верх, ничего не отодвигая, но он тут же зацепился за что-то, а коробки угрожающе зашатались.

«Не хватало только развалить тут все!» — пронеслось в голове, и Юля сменила тактику.

Раздвинула коробки с горем пополам: суставы выворачивало, пальцы отказывались сгибаться, сердце стучало, как после пробежки. Хотя, какой там пробежки? Когда она была, эта пробежка? Сто лет назад, на физкультуре в институте. Юля даже за автобусами не бегала, считала, что это очень глупо выглядит со стороны. Особенно боялась, что если она побежит, чтобы успеть на посадку, то водитель это обязательно увидит и специально уедет прямо перед носом, а пассажиры-счастливчики будут гаденько хихикать, показывая на нее пальцами. При таких мыслях у Юли обычно краснели щеки. Она вообще остро реагировала на собственные фантазии.

Но, как бы там ни было, с сердцем явно творилась какая-то ерунда, и Юля на время присела немного отдохнуть на краешек стула. Сидеть, как выяснилось, она тоже не могла — остро заломило поясницу. Но больше всего Юлю мучил озноб, и она снова принялась вытаскивать обогреватель.

То, как она тащила прибор через весь читальный зал к своему рабочему месту, как включала в сеть, что делала дальше, Юля вспомнить не могла. Она очнулась, сидя на полу, прижавшись боком к обогревателю, который едва теплился. Голова раскалывалась от боли. Юлю колотило.

— Надеюсь, никто не приходил, — медленно поплыла мысль в голове. — Интересно, где я могла подхватить грипп?

Вслед за этим Юля поняла, что если сейчас же не уйдет домой, то придется тут уже заночевать.

— Как мне плохо! — простонала вслух и заплакала.

Встать никак не получалось. Она цеплялась за стул, в попытках подтянуться, удерживаясь за опору, но тело не слушалось. Головная боль не позволяла даже малейшее усилие, не то, чтобы поднять себя с пола. От долгого сидения в неудобной позе ноги затекли. Стул, за который она хваталась, предательски шатался.

Наконец ей удалось кое-как вскарабкаться на стул, она уронила голову на стойку, понемногу приходя в себя.

— Надо позвонить Наталье Петровне и отпроситься, —Юля часто говорила сама с собой — привычка человека, большую часть времени проводившего в одиночестве. А теперь это просто необходимо, хотя бы для того, чтобы не потерять здравую мысль, с великим трудом сформировавшуюся в болезненном сознании.

Хорошо, что мобильный оказался на видном месте. Она нажала кнопку последнего вызова: утром она звонила Наталье Петровне, по поводу заказа литературы.

Четыре гудка. Жующая что-то Наталья Петровна спросила:

— Юля? Что хотела?

— Наталья Петровна, можно я пораньше с работы уйду? — просипела Юля в трубку.

— Завтра?

— Нет, сегодня.

— В смысле?

— Ну, мне что-то нехорошо.

— Ты заболела, что ли?

— Вроде того.

— Ну… Лечись… Так на больничный иди.

— Так пойду, если лучше не будет, а уйти можно?

— Куда?

Юля растерянно помолчала. Она плохо понимала ситуацию: либо она, с помутненным сознанием, неверно воспринимает сказанное, либо сумбурно выражает свои мысли, и ее неправильно понимает начальница. Возможно и третье: Наталья Петровна тоже слегка не в себе.

— Я же говорю, домой можно мне, сейчас прямо?

— А ты где?

— Здесь, в библиотеке, — еле выговорила Юля.

— А что ты там делаешь? Время пол-одиннадцатого.

Юля не сразу поняла, что имела в виду Наталья Петровна. Она молчала, просто не могла сообразить, что надо говорить.

— Юля. Юль! — позвала ее трубка.

Юле не хотелось отвечать. Она вдруг обиделась на Наталью Петровну до слез за ее черствость, непонимание и тупые шутки.

— Юля! — закричала Наталья Петровна. — Слышишь?

Юля вспомнила, что держит трубку около уха.

— Да, — ответила она.

— Ты там как? Ты сама до дому доберешься?

— Да, — прошелестела Юля одними губами.

Голоса не было.

— Юль, ты это… Ты погоди, я тебе такси вызову, перезвоню, и ты выйдешь. Одевайся пока, быстро приедут. Слышишь?

Юля слышала, даже понимала немного лучше.

— Хорошо, Наталья Петровна, спасибо.

— Юль, только библиотеку закрой. Сможешь?

— Угу.

— О, господи! Ладно, жди звонка.

Наталья Петровна отключилась.

— Главное, выключить обогреватель, — сказала себе Юля и потянулась к розетке.

Затем она долго пыталась застегнуть сапоги, но левый так и не сошелся на голени, видимо, ноги сильно отекли.

— Плевать! — сказала сапогу Юля и побрела выключать обогреватель.

Уже около розетки она вспомнила, что выключила его еще прежде, и торопливо пошла обратно к двери, где оставила сумочку. В ней звонил мобильник. Пока Юля искала телефон, звонки прекратились.

— Нужно выходить, такси, наверное, приехало.

Юля закрыла библиотеку. Стала спускаться по лестнице к выходу из подъезда. В сумочке звонил телефон. Она даже не пыталась его найти.

Такси, действительно, ожидало, дым из выхлопной трубы клубился на морозе. Пошатываясь, она подошла к машине, хмурый водитель, сердитым выражением лица прибавивши себе морщин, распахнул дверь навстречу.

— Долго вас ждать, барышня? — заворчал он. — Думал, уж не выйдете!

— Извините, — прохрипела Юля, — я плохо себя чувствую.

Таксист сочувственно кивнул:

— Многие болеют. Грипп.

Машина тронулась с места. Юля вспомнила про обогреватель, попросила остановиться.

— Господи, ты боже мой! — ахнул водитель.

Он нашел Юлю сидящей на полу у обогревателя и прижимающей шнур к щеке.

— Да тут не такси, а скорую вызывать надо было!

Он помог девушке подняться и повел в машину.

— Совсем расхворались, барышня! Адрес-то помните?

— Новаторов,143.

— Ясно. Доставим.

Усадив больную, он захлопнул за ней заднюю дверь, сел на свое водительское место, оглянулся назад. Девушка, несмотря на пышные формы, была привлекательна, даже красива: высокий лоб, нос с небольшой горбинкой, четко очерченные чувственные губы, темно-каштановые волосы. Серые глаза воспаленно блестели от температуры.

— Что ж так задержались на работе, если болеете? — таксист по-своему выражал обеспокоенность здоровьем красивой пассажирки.

Юля не ответила, только неопределенно пожала плечами.

— У вас телефон звонит.

— Спасибо, — прошептала Юля и занялась поисками мобильного.

Как только мобильник был извлечен из недр сумки, звонки прекратились. Спустя некоторое время Юля все-таки смогла набрать номер Натальи Петровны.

— Юлька! — взвизгнула трубка. — Ты смерти моей хочешь?

— Нет, — испуганно заверила Юля, она правда не хотела, чтобы Наталья Петровна умирала.

— Ты почему не отвечаешь? Ты где? — частила начальница без единой паузы.

— Еду, — промямлила Юля.

— Ты библиотеку закрыла?

Юля молчала и напряженно думала.

— Скажите, пожалуйста, — обратилась она к водителю, — а я библиотеку закрыла?

— Да, матушка, закрыли, потом еще два раза у меня спрашивали.

— Да, — ответила Юля в трубку, — наверное.

— Что значит…? Юль, тебе плохо, да?

— Я закрыла. Ничего. Спасибо за такси, Наталья Петровна.

— Юль, ты это… Ты не расклеивайся. Работать-то некому, Ольга в отпуске.

— Я знаю.

— Ты давай, лечись. Молока там попей, чаю какого-нибудь.

— Хорошо, попью, — вяло соглашалась Юля.

— Ну давай, не хворай! Утром позвони, скажешь, как у тебя дела.

— Хорошо, до свидания, — Юля отключила телефон и откинулась на сиденье.

— Барышня, может, все-таки больницу вас?

— Нет, — тихо, но решительно ответила Юля, — мне нельзя в больницу. Они меня оставят у себя, а у меня дома кот.

— Кот, — передразнил водитель, усмехаясь. — Что теперь, помирать из-за кота?

— А что, ему помирать? — с вызовом, насколько позволяло ее состояние, бросила Юля. — Кто его кормить будет?

— А что, одни живете?

— Нет, — возразила Юля, — с котом. Не надо в больницу, мне уже лучше, спасибо.

Водитель повернул на Новаторов.

Выйдя из такси, Юля решила постоять немного на улице. Ей было очень жарко в машине, теперь хотелось подышать. Снег валил крупными хлопьями.

— Как в сказке! — шепнула Юля и улыбнулась.

Она остановилась прямо перед подъездом, в круге света уличного фонаря, и стала наблюдать за полетом снежинок. Это было довольно забавно — зацепить взглядом одну из них и неотрывно следить за прихотливой траекторией полета. Наверное, от зимнего холода голова немного просветлела. Проводив взглядом несколько снежинок до самого снежного покрова, Юля загадала, что, если выбранная ею снежинка упадет на ладонь, желание сбудется.

Юля поймала взглядом одну, глядела на нее несколько секунд, пока та кружилась среди своих многотысячных подруг вокруг фонаря, а затем, раскачиваясь в полете, стала опускаться к земле. Юля с замиранием сердца неотрывно смотрела на нее. Воздушный поток нес избранницу прямо в ее сторону. Юля доверчиво протянула ладонь, но в последний момент снежинка увернулась. Юля кинулась за ней, не удержавшись на ногах, упала на колени в снег, но успела протянуть руку и поймать беглянку в нескольких сантиметров от снежной глади сугроба. Головная боль тут же наградила за прыть и ловкость, за все предпринятые усилия в поимке снежных хлопьев. На глазах навернулись слезы.

— Пусть все изменится! — попросила Юля в отчаянии умирающий на ее перчатке снежный комочек.

Капли блеснули в фонарном свете и впитались в ткань. Юля поняла, что сидит в снегу во дворе и разговаривает со снежинками. Стало неловко. Даже немного стыдно. Вспомнилась птица Гагана - всем птицам мать. Вот и она, как эта птица, большая и неуклюжая, сама как остров посреди снежного океана, одна одинешенька. Внутри защемило, словно у души были пальцы и они попали между дверью и косяком, она проворно, как ей показалось, поднялась с земли. Как могла, отряхнулась от налипшего снега.

— Надо идти домой, — прозвучала здравая мысль в ее голове.

— Постою еще чуточку и пойду, — ответила ей Юля.

Она закрыла глаза и запрокинула голову, подставив горящее лицо падающему снегу. Лицо тут же намокло от растаявших снежинок. Головная боль утекла в затылок. Стало легче.

Глава 2

Антон.

«С первого взгляда…»

Антон закрыл ноутбук, потер ладонями лицо. Крепко зажмурился. Потом широко раскрыл глаза и поднял брови. Зрение сфокусировалось. Он поднялся, поворотами головы размял шею, зацепил руки в замок за спиной и, наклонившись вперед, максимально потянул их вверх. Приятная боль пронзила мышцы рук и спины.

— Мне больно — я существую! — мысленно усмехнулся Антон и зашлепал тапочками в сторону кухни, потянулся к выключателю, но передумал.

Уличный фонарь заливал кухню своим холодным светом, преображая привычные детали, скрывая крошки на столешнице, немытую тарелку с остатками спагетти и разбросанные конфетные фантики.

— Вот и славно, — сам себе улыбнулся Антон и посмотрел в окно.

Крупные косматые снежинки хаотично метались в фонарном свете. Их движение завораживало. Антон замер у окна, в душе разливалась детская радость.

Он нажал рычажок включения на чайнике. Воды было как раз на одну чашку. Антон бросил в кружку пакетик кенийского чая, залил кипятком и уселся на подоконник. Потек пряный аромат. Антон втянул его в себя, стало приятно. Какое-то время он рассматривал блестящую упаковку чайного пакетика, выполненную в желто-черных тонах, затем снова перевел взгляд в окно.

Вспомнилась детская забава — выудить из марева глазами снежинку и смотреть на нее, только на нее одну, не отрываясь. Снежинка словно почувствовала на себе восхищенный мужской взгляд, взмыла вверх, пронеслась петлей вокруг фонаря, но, не в силах держать высоту, стала нехотя падать, кружась, делая слабые попытки остаться в воздухе, в фонарном сиянии. Еще мгновение, и она превратилась в очередную крупную каплю на щеке запрокинувшей голову девушки.

Увидев соседку ночью во дворе, Антон буквально оторопел.

Юля нравилась Антону давно. Уже почти два года. Понравилась сразу, как только случайно встретил ее в первый раз в своем подъезде.

В тот день он очередной раз проспал работу и несся вниз по лестнице как угорелый, перепрыгивая через две ступеньки, на ходу наматывая рыхлый старый шарф на свое вечно простуженное горло. Юля же, напротив, не спеша поднималась навстречу ему в своем молочного оттенка кашемировом пальто, прижимала к себе крупного дымчатого кота.

Апрельское солнце заливало лестничную клетку, не обращая ни малейшего внимания на мутное стекло подъездного окна: пыльные стекла — не преграда весеннему солнцу.

Но Антон, казалось, вообще никогда ранее не замечал этого солнца и словно бы увидел его впервые, как великолепно сияет оно в роскошных темных Юлиных волосах, заставляя их блестеть и переливаться, открывая в каштановом цвете сотни новых оттенков и нюансов, от глубины черного китайского нефрита до красновато-огненных янтарных всполохов. Как хорошо смотрится молочно-белый кашемир в солнечном сиянии! Как удачно и к месту здесь шелковый шейный платок с чередующимися серыми и бледно-розовыми полосками! И даже дымчатый кот невероятно подходил к этому цветовому сочетанию! Или платок был коту к лицу? К морде? Что там у них, Антон не смог сообразить в тот момент восхищения. Он просто деликатно вжался в стену, пропуская мимо себя, такого банального в своей куртке и джинсах, эту чудесную девушку, и кота, и пальто, и платок, и солнечный свет.

А затем стоял, не в силах пошевелиться, провожал ее глазами, не в состоянии оторваться от чудесного видения. Он совершенно забыл, куда идет и что он вообще шел куда-то, пока не встретился взглядом с огромными, сияющими хризолитовым мерцанием глазами кота. Под этим взглядом царя природы, полным священного покоя и вселенского презрения, молодому человеку стало как-то немножко стыдно. Длилось это буквально секунды три. Но время - хитрая штука! Оно обманывает нас, используя любой момент проявленной слабости. Вот и Антону показалось, что он тут уже целую вечность. Следующая мысль была: «А вдруг она заметила, что я гляжу на нее? Чертовски неловко!» И он кинулся дальше, вниз по лестнице, унося с собой в памяти образ апрельского солнца в девичьих волосах и тень презрения в кошачьем взгляде.

С тех пор, проходя мимо ее квартиры, он ощущал учащенное сердцебиение и бросал взгляд на дверь, абсолютно стандартную, ничем не примечательную, но скрывающую за собой красивую хозяйку солидного кота.

А каждая встреча с ней заставляла его то вновь вжиматься в стену, то ускорять шаг, уронив взгляд под внезапно подкашивающиеся ноги.

Позже он откуда-то узнал, что ее зовут Юля, что квартира эта принадлежала какой-то ее родственнице, то ли бабушке, то ли тетке, что досталось ей по наследству и она живет в ней одна, с котом, которого он видел один раз, тогда, при первой встрече, и орхидеями, которые наблюдал по несколько раз в день, невольно поднимая глаза к ее окнам.

Саму Юлю он видел редко — за все время не больше десяти раз: он работал, она работала. Остальные встречи, когда он мог лицезреть ее в призрачном пространстве полусна, он не мог, да и не хотел считать за полноценные. Размышлять на эту тему он тоже не желал, думать про это ему было мучительно неловко, будто в те моменты сонных свиданий происходило нечто плохое и неправильное, но отказаться от этого он тоже не мог. Никак не мог. Поэтому предпочитал не думать, не вспоминать, не анализировать.

Теперь же он просто был не в состоянии оторвать от заснеженной Юли взгляда.

Крупные капли — вторая жизнь снежинок — блестели на бледном лице, переливаясь в лучах электрического света, по степени великолепия ничуть не уступая инкрустации бриллиантами. Капюшон сполз с запрокинутой головы, и волосы уже украсила снежная корона. Длинные загнутые реснички закрытых глаз на самых кончиках собрали мельчайшие сияющие бисеринки влаги.

Антон любовался до тех пор, пока Юля вдруг не открыла глаза. Ему показалась, что она смотрит прямо на него и постепенно понимает, что ее тайком разглядывают уже несколько минут. От неловкости ситуации Антон в испуге спрыгнул с подоконника, расплескав на его счастье уже остывший чай, чертыхнулся и побрел менять намокшую футболку.

Глава 3

Юля и Ричард.

«Его нельзя считать за домашний скот…»

Юля не осознавала, сколько времени стоит вот так, зажмурившись под снегопадом. Впервые за несколько мучительных, болезненных часов ей было немного лучше, и она боялась шевелиться, больше всего опасаясь возврата гриппозного состояния.

Юля не заметила, что ее разглядывают из окна. Как только открыла глаза, в правый попала крупная снежинка, обжигая холодной влагой. Ослепленная на какое-то время, Юля часто заморгала, сразу же почувствовала ломящий холод на темени, встряхнула головой и очень пожалела об этом: боль ударила молотом. Юля застонала, схватилась за голову и пошатываясь направилась к подъезду.

— Кто придумал эти огромные лестничные пролеты! — ворчала она мысленно, карабкаясь вверх по ступенькам, цепляясь за старые перила.

— Живу на первом этаже, а тащиться надо целых два пролета. Хорошо еще, что на первом. Это я сейчас еле домой заползаю, а в старости что будет?

Эти мысли даже внушили Юле некоторый оптимизм, ей показалось, что она идет на поправку, если думает о старческих годах, значит, есть силы планировать долгую жизнь и уже не хочется свернуться калачиком у старого обогревателя и по-тихому умереть на работе. Погруженная в размышления, она машинально справилась с замком двери и вошла в квартиру.

— Мя-а-а-а-у! — раздалось под ногами.

— Здравствуй, мой родной, — просипела Юля.

Родной не ожидал услышать искаженный голос хозяйки, недоуменно попятился на несколько кошачьих шагов, замер, слегка присев на задние лапы, и тут же прыгнул вверх метра на два на полку для головных уборов.

Уже оттуда, сверху, вытянув шею, он стал принюхиваться к Юлиной макушке, пока хозяйка высвобождалась из пуховика и неуклюже пристраивала его на вешалке. От черных шелковистых волос пахло хозяйкой, ее «Пантином». Кот тут же забыл, что заставило его усомниться, зато вспомнил, что обижен, потому что ее долго не было, а он ужасно голоден. Поэтому он шлепнул ее лапой по этой самой глупой голове.

Юля почувствовала мягкое прикосновение, тихо засмеялась, но тут же схватилась за голову от острой боли и согнулась пополам.

— Ричард, мне плохо, — простонала Юля.

Кот спрыгнул на пол и стал беспокойно тереться о ноги.

Боль понемногу отступала и Юля вспомнила, что ее ноги все еще обуты в сапоги. Присев на коридорный пуфик, вступила в сражение с молниями. Кое-как справившись с сапогами, Юля высвободила ноги и, растирая икры, стала ждать, когда появятся силы подняться и пойти в комнату. Кое-как встав на ноги, держась за стенку, она сделала первый неуверенный шаг. Споткнулась о сброшенные сапоги, еле удержалась от падения. Осмотрела беспорядок в прихожей, махнула на это рукой, и, не позаботившись выключить свет, стала пробираться в кухню, тихонько подталкивая вперед кота, путающегося в и без того плохо слушавшихся ногах.

На кухне Юля вскрыла пакетик корма. Ричард утробно взвыл, объявляя начало охоты на рагу из кролика.

— Хорошо, что вчера купила целую коробку, — через силу улыбнулась Юля. — Хватит на несколько дней, можно спокойно идти на больничный и отлеживаться.

Ричард тут же попытался сообщить, что на несколько дней не хватит, потому что одним пакетиком за раз он не удовлетворится, но обучение женщины кошачьему языку не приносило никаких успехов, и он, вновь не понятый хозяйкой, сокрушенно вздохнув, прыгнул на подоконник.

Ричард обожал наблюдать за возней своей подопечной, это успокаивало расшатанные кошачьи нервы. Она была забавной: еще молодая, красивая, холеная, откормленная. Он всегда мечтал именно о такой, и мечты сбываются, надо было только хорошенько поискать. Забавная — она смешно лопотала по утрам, дурачилась под настроение. Сообразительная от природы — очень быстро научилась правильному поглаживанию. Ричарда это очень радовало. Усидчивая и терпеливая — по вечерам было особенно удобно улечься у нее на коленях, а она могла часами не шевелиться, чтобы не нарушить его священный покой, даря тепло и мягкость, нежно перебирая ловкими, ласковыми пальцами его драгоценную шерсть. Она была непритязательна в уходе, ему практически не докучала. Но сегодня, кажется, с ней было что-то не так.

Пышные волосы, в которые так забавно было зарываться мордочкой, сидя на спинке дивана, то ли намокли, то ли слиплись. Ричард никогда еще такого не видел.

Голос изменился так сильно, что Ричарда в первый момент это вовсе сбило с толку. Она издавала какие-то резкие, хриплые, нечленораздельные звуки, прикрывая при этом рот рукой. Казалось, они вырываются против ее воли, а она при этом странно сгибалась и хваталась руками то за грудь, то за голову.

Вот, наконец, она прекратила рыться в какой-то коробке, что-то там отыскала. Зашуршала бумажная упаковка, в стакан посыпался какой-то резко пахнущий порошок, полился кипяток. Теперь в ее кружке было что-то горячее, приторно пахнущее чем-то совершенно несъедобным. Она сделала глоток, сморщилась, отставила стакан, положила подбородок на руки и уставилась на Ричарда.

Сейчас кот мог спокойно осмотреть ее.

— Глаза красные, мокрые, болезненные. Лоб? — Ричард потянулся к ее лицу проверить температуру.

— Ого! Да она заболела, — Ричард в волнении переступил передними лапками.

Болезнь подопечной — это всегда проблема. Он не очень хорошо разбирался в болезнях людей, и теперь это его взволновало. Здесь что-то явно посерьезнее головных метео-болей, и простым прикладыванием себя к голове спящей эту проблему будет не решить. Он, конечно, знал, что подопечные обычно излечивались самостоятельно, но это занимало кучу времени и всегда очень сильно сказывалось на уровне кошачьей жизни.

— Ну, это все ерунда, потерпим как-нибудь, главное, чтобы это не привело к ее исчезновению, — Ричард вздрогнул от этой мысли и фыркнул три раза.

Он в волнении заходил по подоконнику, Юля никак не отреагировала.

— Может, просто гуляла долго сегодня, устала? — он еще раз втянул воздух, фыркнул. — Вирусное.

Снова нервно заметался по подоконнику.

Она у него одна. Было бы несколько, они бы быстро вылечили ее. Они как-то кооперируются, сильно заботятся друг о друге и не вызывают никакого беспокойства. Он знал, что рискованно держать их вот так, по одному. С несколькими, конечно, хлопот очень много! А тут — полное спокойствие: одна, всегда под присмотром, не утомительно за одной-то ухаживать, но вот, пожалуйста, риск болезней. А ведь его предупреждали… Ох, что теперь об этом говорить, надо как-то справляться.

Он замер, взглянул на Юлю, строго приказал:

— В постель!

Юля, привлеченная утробным мяуканьем, медленно повернула голову в сторону кота. Ричард установил зрительный контакт, сузил зрачки. Включив монотонную мантру, направленную на раскрытие чакры отдыха, смешно называемое людьми «мурлыканьем», он стал внушать состояние покоя и навевать сон.

Спать захотелось ужасно. Казалось, еще минута, и она сползет с табурета на пол, свернется калачиком под столом. Пока этого не произошло, Юля собрала последние силы, чтобы добраться до постели.

— Пора ложиться, завтра буду как новенькая, — сказала она себе, потянулась взять Ричарда на руки.

Тот попятился:

— Куда ты тянешься? Сама едва стоишь, хочешь, чтобы мы вместе рухнули?!

Он торопливо спрыгнул на пол и поспешил в спальню.

— Ну, как хочешь, — немного обиделась Юля.

— Ты идешь? — спросил Ричард, обернувшись.

Но подопечная остановилась у окна.

Ричард и включил мантру погромче, вместе с этим стал «заплетать» Юлины ноги, наполняя их «ватностью».

Подопечная послушно шагнула за ним, но резкие звуки опять не позволили ей настроиться на волны покоя, да и Ричарда совершенно сбили толку.

Кашель душил, не давая вздохнуть. Юля согнулась в приступе, Ричард отпрыгнул.

— Дело-то серьезное! — совсем расстроился он.

— Сейчас, Ричард, — прохрипела Юля, когда кашель отступил, — только молока погрею, и пойдем спать.

— Вроде, адекватная, — успокоился немного кот и, запрыгнув на лавочку, устроился в ожидании.

— Надо экономить силы, — решил он. — Ночь тяжелая будет.

Глава 4

Антон.

«Что было, то было…»

В такие моменты Антон себя ненавидел. Он себя презирал, винил, ругал за слабость, безволие, дурное пристрастие, порочное влечение… Он наказывал себя всевозможными лишениями: бросил курить, неделями постился, лишал себя сна, пробовал даже бить, но в этом стал видеть признаки другой дурной наклонности, поэтому вовремя остановился. К тому же, все равно ничего не помогало. Это было сильнее его воли, разума и самообладания, вернее, их полного отсутствия.

Он любил эту женщину и не мог обходиться без нее. Мысль о том, что нужно найти возможность встречи с ней, познакомиться, начать отношения, была бы вполне естественной для любого мужчины. Если бы такие же сильные чувства Антон испытывал к любой другой женщине, тоже наверняка так бы и поступил: встретился бы, познакомился и дальше, как у всех нормальных людей — жили бы долго и счастливо.

Но виной всему было солнце. Это оно в тот день, при первой встрече, настолько преобразило Юлю, что ее сияющий образ просто испепелил все адекватное внутри Антона. С тех пор каждый раз, когда Антон видел любимую, его воображение заливали всполохи света, он щурился, отводил взгляд, не в силах смотреть даже на край ее одежды.

О том, чтобы заводить знакомство в таком состоянии, нельзя было даже подумать. Антон реально оценивал и себя, и свою внешность, шансы на успех оценивал вполне адекватно. Каждая случайная встреча только уменьшала эти самые шансы, отодвигая их от отметки «ноль» далеко в сторону минуса. Антон представлял себе картину в красках: «Хорошенькое дело, сутулый дрыщ, после того как полтора года суетливо протискивался мимо, невротически пряча взгляд, ни с того ни с сего решил завести знакомство, только обязательно зажмурившись, еле ворочая присохшим к небу языком, и наверняка к построению фразы мозг в тот момент не будет иметь ни малейшего отношения — успех стопроцентный!» Вот такими «оптимистичными» мыслями сопровождались все идеи по поводу устройства личного счастья

Но любовь жестока, непреклонна и неумолима. То, что смотреть на Юлю Антон не имел никакой физической возможности, выяснилось довольно скоро, а жить, не видя ее, не было психической способности. Антону было необходимо видеть Юлю. Обходиться без этого он просто не мог, это стало для него такой же жизненно важной потребностью, как есть, пить, дышать… и видеть Юлю.

Вероятно, инстинкт самосохранения, подарил решение проблемы. Раз в реальном мире быть с Юлей ему не позволяет слепящее солнце, значит, надо искать возможность быть с ней без солнечного света, за гранью реального мира.Каким бы безумным это не казалось, Антон прекрасно знал даже путь решения этого вопроса.

У Антона были проблемы со спиной - сколиоз, с глазами - минус три с половиной, но не с психикой, и он старался об этом не забывать. Хотя способ устройства личного счастья, избранный им, говорил скорее об обратном.

Способности покидать свое физическое тело были у него всегда, сколько он себя помнил. Наверное, что-то врожденное. Свои первые детские ощущения, связанные с выходом из тела, он вспоминал с содроганием. Происходило это чаще всего, когда он просыпался по утрам. Тело не слушалось, невозможно было пошевелить ни ногой, ни рукой, даже моргнуть в эти моменты он был не в состоянии. Ужас охватывал его, выдавливал слезы, и они потоками текли по щекам, противно щекотали нос, мочили шею, но утереть их не представлялось никакой возможности.

Позже, став чуть взрослее, Антон узнал о парализованных людях. Его потрясло, что они все понимают и чувствуют, но не владеют своим телом. Страх перед этими своим состояниями у него только усилился.

В такие минуты Антон звал взрослых на помощь, он пытался кричать во все горло, но голоса не было. Связки напрягались изо всех сил, но он сам слышал только слабый стон, больше походивший на скулеж щенка. Самым странным и необъяснимым во всем этом было то, что Антон мог видеть себя со стороны, откуда-то сверху и немного поодаль. Он словно парил около своего тела, лежащего в кровати, такого беспомощного, и ему становилось себя очень жалко.

Вскоре Антон выяснил, что достаточно лишь чуточку пошевелить пальцем или хотя бы моргнуть, чтобы оттуда, сверху, резко влететь обратно в себя самого и все напряженные мышцы придут в движение, и тогда можно соскочить с кровати, крича во весь голос, горько плача, кинуться искать родителей и бабушку, обвинять их, что они бросили его одного, а он не мог встать, не мог позвать на помощь и лишь висел где-то под потолком. А они будут обнимать его, вытирать слезы, целовать и шептать, что ему все это приснилось. А он будет обижаться на них за это, дуться половину дня и чувствовать себя таким одиноким и непонятым, что детское сердечко будет изнывать от тоски.

А на десятый-двадцатый раз они вобьют себе в голову, что у него серьезные проблемы, начнут таскать его по врачам - невропатологам, психиатрам, а потом, не найдя проблем со здоровьем, понесутся с ним по бабкам. Будут снимать сглазы, поить травами, привязывать шерстяные нитки на запястья, прикалывать булавки на одежду и устраивать прочие пляски с бубном. Но все сойдутся на мнении, что это возрастное, что подрастет пацан, и пройдут истерики.

И прошло. Для них, для взрослых.

Антон, действительно, вырос и понял, что, кроме озабоченных морщинок на лице матери, хмурого взгляда отца и заплаканных глаз бабушки, его жалобы ничего не дают. К тому же, он научился спокойнее относиться к состояниям паралича.

Да и попадать обратно в свое физическое тело получалось у него теперь гораздо быстрее. Для этого надо всего лишь сосредоточиться на большом пальце правой руки и просто слегка согнуть его. Получалось это, правда, не сразу, но работало без сбоев. Два его тела сразу совмещались в одно, опять послушное и податливое, из неприятного оставалось только вялость и слабость в конечностях. Тревожить родных он перестал, на вопрос: «Как спалось?» - отвечал: «Нормально». И ничуть не лукавил, потому что это и стало для него нормой. Мама повеселела, бабушка успокоилась, отец занялся с сыном пробежками по утрам. Жизнь шла своим чередом.

Вскоре обладание вторым, невесомым, телом Антон начал находить забавным, открывая в нем новую природу способность — он мог летать! Разумеется, не так, как птица или насекомое, скорее, это напоминало движения в воде. Первые перемещения он делал смешно, по-лягушачьи отталкиваясь от воздушного пространства ногами и перебирая руками. Чем интенсивнее были движения, тем выше он поднимался. На скорость это почему-то мало влияло. Обычно он плавал-летал невысоко над полом в полуметре от земли. Но это было очень приятно и радостно. Особо забавляло и поднимало самооценку осознание своей уникальности. Он — мальчик, умеющий летать. Но ему уже хватало ума не хвалиться этим перед друзьями.

Был в этом открытии и еще один позитивный момент: перемещение в пространстве отвлекало от неприятных ощущений, испытываемых спящим на кровати телом. Эти ощущения уменьшались прямо пропорционально его отдалению.

И вот Антон стал экспериментировать. Сначала пытался улетать подальше от спящего тела в дальние углы, потом за дверь, в другие комнаты, навещал спящих родителей. Ему было весело смотреть на них. Они спали, мама — тихо, папа храпел, а он висел над ними сверху и просто думал, как сильно их любит. Он прилетал в комнату бабушки, она тоже сильно храпела. Антон парил над ней и радовался этим рокочущим звукам. Маленький, он очень боялся, что бабушка умрет ночью, когда все спят и не смогут быть рядом. Убеждаясь, что с ней все в порядке, успокоенный, обычно возвращался обратно в свое тело.

Бабушка действительно умерла во сне, но Антон не стал тому свидетелем. Он тогда служил в армии. Там было не до полетов.

Постепенно Антон стал замечать, что его еще одно тело обладало не только способностью летать. У этого «тонкого», как он его для себя определял, тела были какие-то иные органы чувств. Кроме обычных, слуха и зрения, обоняния и осязания, были новые, расширенные возможности. Глядя под углом, Антон видел совсем не то, что воспринимал прямой взгляд. Боковое зрения открывало новые слои окружающего его пространства. Как оказалось, только из одной его комнаты открывалось семнадцать проходов, ведущих в какие-то тоннели, освещенные изнутри светом разных оттенков. Из каждого по-особому пахло, чем именно, Антон понять не мог. В его физическом мире не было аналогов краскам и запахам, исходящим из этих тоннелей. Адекватно воспринимать он мог лишь температуры, одни были комфортнее - теплее, другие отпугивали холодом или нестерпимым жаром.

Попадая в тоннели, астральное тело ощущало не только смену температуры в новом пространстве, но и что-то вроде прикосновение этого самого пространства.

Внятных объяснений ощущениям Антон дать не мог даже себе самому: это напоминало погружение в воду или зарывание в песок… Одни из них были нежные, словно пух, другие слегка покалывали; были вязкие пространства и шершавые; скользкие и липкие; освещенные и темные —то и другое тоже воспринималось на тактильном уровне — свет гладил, темнота сжимала.

Антон входил только в приятные на ощупь коридоры но далеко по ним никогда не продвигался. Его мало интересовало, что там, за гранью видимого. Он пока находился на этапе постижения новых ощущений. И то, какое воздействие оказывает пространство коридора на органы чувств нового тела, привлекало его больше, чем исследование наполнения тоннеля. Почувствовав комфортные условия, он оставался внутри коридора на какое-то время, расслаблялся и получал новые ощущения, недоступные в реальном мире.

Скоро Антон стал замечать, что в этих пространствах он едва чувствует связь с физическим телом, забывает о нем. Это его настораживало. Время тоже странно вело себя внутри этих тоннелей. Определить, сколько он был в том или ином коридоре, никак не получалось. Однажды Антон встал на самый краешек теплого шелковистого, как первая молодая трава, коридора, и тут же был вытолкнут обратно какой-то невидимой силой. Когда же он обрел равновесие, был поражен, что в комнате уже почти светло, а часы показывают без четверти семь. В его мире прошло около восьми часов. К этому входу он больше не подходил.

Некоторые тоннели были совершенно непроходимы. Невидимые преграды не пускали Антона внутрь. В других, напротив, было внутреннее движение, наподобие течения воды, и такие коридоры затягивали внутрь.

Но у Антона, кроме врожденной способности выходить из тела, была еще и природная осторожность. Он контролировал собственное любопытство и не вел себя безрассудно. Если коридор не пускал с первого раза, он не рвался туда, шел в другой. Если ощущения становились неприятными, тут же покидал пространство. Антон не отличался терпением и выносливостью, изучение коридоров было для него забавой и приятным отдыхом — он не собирался терпеть дискомфорт.

Однажды из тоннеля, который вообще не впускал Антона в себя, словно на входе была натянута плотная прозрачная пленка, вышел Леша. Леша был одноклассником Антона. Примерно за месяц до этой встречи его сбила машина. Он умер на месте от черепно-мозговой травмы.

Лешка сказал, что увидел Антона с той стороны и пришел, потому что ему скучно здесь одному. Они болтали про школу. Антон сначала боялся, но потом все-таки спросил, страшно ли умирать. Лешка ответил, что не знает. Он ничего не успел понять. Только он очень скучает по маме.

С Лешкой они встречались теперь каждую ночь. Антону он ничего не рассказывал, а сам все спрашивал, как там дела в классе, что проходят, кто что натворил. Антон рассказывал с охотой, его редко кто так внимательно слушал. Они много смеялись.

Однажды Лешка сказал, что пришел в последний раз, чтобы попрощаться, потому что за ним пришла мама, и им пора куда-то уходить. Он был очень радостный, и Антон поначалу тоже радовался вместе с ним. Но потом расплакался: детский эгоизм неподвластен сознанию.

А вот Лешку это напугало. Он взволнованно утешал Антона, говорил, что по нему нельзя так горько плакать, это держит его и не дает ему уйти. А идти пора. На прощанье, чтобы хоть как-то успокоить маленького друга, Лешка сказал, что завтра Антону подарят велосипед.

Затем по очереди подошел к трем тоннелям и поводил руками перед их входами. Тогда на них появилась такая же пленка, как и на Лешкином. Он коротко сказал, что ему велели так сделать, чтобы Антон туда никогда не ходил. А почему и кто велел, он не знает. На третьем тоннеле все же осталась маленькая щель, Лешка торопился и не успевал закрыть его как следует, но он успел взять с Антона честное слово, что тот близко не будет подходить к тому коридору.

Они тепло попрощались. Антон опять хотел заплакать, но Лешка вдруг стал светиться, наверное, от счастья. Это было потрясающе красиво, наблюдать за этим было радостно, оторваться невозможно. Светящийся Лешка вошел в тот плохо закрытый тоннель, полетел по нему вверх, освещая пространство коридора вокруг себя. Антон долго следил за ним. Сияющий Лешка удалялся и уменьшался, скоро стал похож на звездочку. Он летел к цели. Там, вдали, его ждала другая сияющая звезда. Они встретились, замерцали и исчезли.

— Наверное, это его мама, — подумал Антон.

Ему тоже тогда очень захотелось к маме. Он быстро вернулся в тело, пришел к матери в комнату, разбудил ее. Рассказывать о Лешке Антон, конечно, не стал, взволнованной маме сказал, что проснулся, потому что захотел есть.

Мама, ворча что-то на тему недоеденной за ужином гречки, побрела на кухню, Антон, улыбаясь, плелся следом. Ему дали теплого молока с печеньем. Этот вкус запомнился на годы.

А утром папа вернулся из командировки и привез Антону велик. Антон хоть и знал про сюрприз, но все равно дико радовался. А потом случайно услышал, как мама рассказывала отцу на кухне, что Ирина Андреевна, мать Антошиного одноклассника, потерявшая сына под колесами машины, на сороковой день отравилась таблетками и врачи ее не спасли.

После этого Антон как-то потерял всякий интерес к тоннелям. А выходы из тела становились реже. Нагрузка в средних классах выросла. Антон был прилежным учеником, хорошо учиться не составляло для него особого труда. От учебы его ничто не отрывало. Со сверстниками он общался мало, его тихий, спокойный характер не привлекал одноклассников и мальчишек во дворе. Он ходил в музыкальную школу на гитару, так хотела мама, занимался дзю-до для отца. Сам же всегда любил рисовать.

В первых рисунках Антон изображал то, что видел зрением своего невесомого тела. Чаще всего это был он сам, лежащий на кровати, и он — второй — паривший сверху. Увидев такое, вместо ожидаемых от тогда еще пятилетнего мальчишки кривобоких танков и машинок, как у всех нормальных детей, родители совершили с ним очередной показательный поход по психологам. Не услышав ничего утешительного после анализа рисунков специалистами, на это дело было наложено табу. Нельзя рисовать, и все!

Позже, закончив музыкальную школу и потеряв интерес, в том числе и папин, к тренировкам, Антон вернулся к рисованию. Педагоги в художественной студии, в отличие от психологов, напротив, видели в фантастических сценах тринадцатилетнего Антона новый подход к композиции и пророчили пареньку большое будущее. За два года Антон перерисовал все накопленные им в путешествиях сюжеты: себя, парящего во всех ракурсах, систему причудливых коридоров, наполненных волшебным свечением, сияющего Лешку, летящего навстречу матери. А после — как отрезало.

— Ремиссия таланта, — философски вздыхал Натан Львович, печально пожимая плечами, видя, как юный художник пребывает в творческом тупике.

Парафиновые фрукты и гипсовые головы Антону рисовать было неинтересно. Он пытался несколько раз выйти ночью из тела за новыми впечатлениями, но ничего не получалось.

Антон бросил изостудию. Все обрадовались.

Потом были армия и институт. Было не выходов из себя, дай бог выспаться.

А когда пошла работа, выходы в астрал, так, пролистав статейки по эзотерике, он определил для себя эту свою способность, стали необходимостью. Антон за время учебы в институте засветился в нескольких проектах, выиграл престижный конкурс. Окончив с отличием факультет Дизайна и визуальных искусств, получил приглашение сразу от нескольких компаний, занимающихся разработкой игр и рекламной продукции. Свой выбор он остановил на той, где генеральный директор ставил правильное ударение в слове договор. В скором времени он стал во главе группы, от него напрямую стала зависеть спокойная жизнь и достойная зарплата еще трех сотрудников.

Поэтому теперь за новыми впечатлениями нужно было регулярно выходить за пределы реального мира. Природа явления перестала «осчастливливать» его спонтанными припадками где-то еще в десятилетнем возрасте, поэтому нужно было что-то предпринимать. Антон решил осваивать технику так называемых осознанных сновидений. Это, как ему показалось, было самым близким к тому, что требовалось. Но то ли авторы техники мало что сами в ней смыслили, то ли Антон был, как ни странно, плохо обучаем в этом направлении, вскоре стало понятно, что он выбросил приличные деньги за тренинги и семинары на ветер. По этим методикам можно было только осознанно повредиться психикой.

Тогда Антон выработал свою собственную, индивидуальную технику выхода в астрал. Нет, он не стал миллионером, как авторы приобретенных им ранее методик, потому что эта техника работала безоговорочно только у него одного и, наверное, еще у Самуила Яковлевича Маршака (да только последнему она была без надобности). Всех других она бы просто усыпляла, потому что сводилась всего лишь к произнесению про себя английского детского стишка в переводе того самого детского поэта:

Крошка Вилли-Винки ходит и глядит,

Кто не снял ботинки, кто еще не спит.

Стукнет вдруг в окошко, или дунет в щель…

Поле этого необходимо было просто подуть и с потоком воздуха вылететь из тела.

Для возвращения больше не нужно было корчиться, чтобы пошевелить заветным пальцем, достаточно было подумать:

Раз-два - ворота,

Три-четыре - руки шире.

Пять-шесть - выход есть… -

и все, ты на месте.

Почему стишки произносились не полностью, а приводили к результату уже на третьей строчке, Антон тоже однажды задумался, но потом прибежал генеральный и наорал на всех, кто попался ему на пути, из-за какой-то ерунды, сказав, что на работе надо работать, а не сидеть со стеклянными глазами. Антон напрочь забыл про это думать и стал на работе работать, и не только потому, что ему на это открыли глаза, но и от переполнения собственного сознания накопленными впечатлениями, теснящимися в его голове. Впечатления эти заполняли все восприятие без остатка, не оставляя места даже для повседневных ощущений. Полученное в запределье блокировало способность чувствовать что-либо, возможность различать вкусы, ароматы, притупляла способность ощущать. Удерживать это в себе было неимоверно тягостно. Единственным способом избавиться от этого, стало переведение этих впечатлений в эскизы для визуала компьютерных игр или арты. Таким способом от них можно было освободить сознание.

Одного похода хватало на полгода пахоты группы подчиненных в разработке набросков, принесенных Антоном, поэтому он не спешил совершать новые вылазки, пока не был выработан материал. Выходы опять были довольно редкими.

Потребность в постоянных путешествиях без тела, так же как собственно и смысл всей жизни, принесла встреча с Юлей. Теперь все это было нужно, чтобы находиться рядом с любимой. По ночам, покидая свое физическое тело, он отправлялся к ней, без труда проникая сквозь стены, которые никогда не были преградой для его бестелесной оболочки. Он любовался на спящую, смотрел, сколько хотел, не рискуя опалить глаза и потерять способность видеть. Ведь в этом полуночном мире не было опасного солнца. И он чувствовал себя уютно и комфортно, а главное, спокойно и порой даже уверенно. Сидя рядом со спящей, он представлял себе, что они давно вместе, прошел трудный день, она устала после работы и прилегла отдохнуть, а он бережет ее покой.

В квартире у Юли было хорошо, уютно, спокойно. Удобная ротанговая мебель с мягкими подушками, крупные растения: монстеры, драцены, юкки, многочисленные фикусы - превращали квартиру в зимний сад. Орхидеи цвели роскошно и бурно, внося элемент роскоши; фиалки, напротив, создавали милый уют. Благородно смотрелся и манил к себе старый шкаф, наполненный книгами, большая часть которых была издана задолго до Юлиного появления на свет, да, пожалуй, и ее родителей.

Маленькая кухонька всегда пребывала в идеальной чистоте. В вазочке не переводились фрукты. Юля была не только аккуратисткой, но и готовила очень мало, в основном - кофе, овсяную кашу, бутерброды и яичницу. Кулинария была явно не ее коньком. Супы выходили довольно гадкими, пироги клеклыми, котлеты высушенными, мясо жестким, что, кстати, было одной из причин ухода ее мужа к более успешной в этом плане женщине. Сама Юля была убеждена, что ее променяли на борщи.

В квартире Юли Антон довольно скоро освоился и чувствовал себя как дома. Он не боялся напугать Юлю своим внезапным появлением среди ночи, видеть его она не могла.

Бывало, что он приходил довольно рано, и Юля к этому времени еще не ложилась спать. Она смотрела какие-то фильмы или читала книги. В такие затянувшиеся вечера в квартире пахло кофе и свежевыжатым апельсиновым соком. Юле очень нравилось сочетание этих вкусов. Она изредка баловала себя, приготовив два напитка, и чередовала их по глотку, смакуя, оттеняя тем самым вкус каждого. Тогда Антон садился рядом на диван, вдыхал ароматы, смотрел вместе с ней фильм или читал книгу. Эти вечера были самыми счастливыми.

Между тем в эту идиллию вносил дискомфорт второй жилец квартиры - Ричард. В отличие от хозяйки, кот несомненно видел Антона и был неприветлив с незваным гостем. Он всячески демонстрировал презрение, хоть и не опускался до уровня скандала: не урчал, не кидался с шипением, а мог бы, но флюиды брезгливости каждый раз разлетались на почтительное расстояние и с огромной скоростью. Когда Антон приближался к Юле, Ричард намеренно уходил подальше и начинал тщательно вылизывать себя, фыркая и сплевывая в его сторону, будто некая вековая скверна была принесена пришельцем в его стерильный мир. Антону было обидно. Он любил кошек с самого детства, хоть ему и не разрешали их заводить, наверное, поэтому и любил. Ему хотелось, чтобы Ричард принял его, но кот категорически не одобрял присутствие чужака в своей квартире.

Юля, наблюдая странное поведение кота, беспокоилась, подзывала Ричарда. Тот, естественно, не откликался на зов, ведь Антон был рядом. Юля нервничала, начинала выяснять отношения с питомцем, напоминала о заботе, вкусной еде и обилии внимания, предлагала найти другую хозяйку, помоложе и поинтереснее.

Антону не нравились эти «семейные» драмы. Он чувствовал себя не только непрошеным гостем, но и виновникам «семейных» ссор. Появляясь в квартире Юли, он желал совсем другого, уюта и покоя, поэтому при Ричарде робел и заискивал.

Кот пользовался слабостью эфирного создания. Верхом животного хамства было в ответ на дружескую улыбку Антона пройти сквозь него, брезгливо потряхивая лапами, будто к ним прилипла какая-то гадость. А настоящим террором со стороны кота, когда он пребывал изначально не в лучшем расположении духа, стали прямые нападения на астральное тело. Кот объявлял охоту на Антона, припадал к земле, утробно рыча, и прыжками доисторического хищника настигал гостя в любой точке, молотя передними лапами по воздуху вокруг него. Антона он, понятное дело, не задевал, не потому что не хотел или не мог, у него были другие цели, а в точности — издеваться и доминировать. Энергия погони и удары лап посылали такие волны в пространство, что Антона швыряло по углам, как в фильмах про невесомость. Он долго не мог обрести осмысленную траекторию полета, чувствовал себя униженным и оскорбленным. Кот усмехался в усы, Юля хохотала над котом.

— Кого ты там гоняешь, Ричард? Домового?

— Ага, — печально думал Антон. — Хоть горшком обзови…

При всем расположении к коту, Ричарда приходилось опасаться

Именно с опаской Антон отнесся к появлению Ричарда у себя в квартире в ту самую снежную ночь. После случайного наблюдения за Юлей в окно, Антон, помечтав немного, наполненный счастьем, довольно крепко заснул. Разбудила его тяжесть, внезапно навалившаяся на грудь. Антон открыл глаза, или ему только показалось, что он их открыл, или он открыл глаза невесомого тела (в первые секунды всегда было сложно определиться), но так или иначе он увидел Ричарда сидящим у себя на груди и, не сильно обрадовался. Первая мысль была, что кот пришел свести с ним счеты каким-нибудь способом, не лишенным животной жестокости. В мыслях всплыли все сюжеты леденящих душу историй от рассказов По до фильмов ужасов. Антон занервничал и скрывать это уже даже не пытался.

— Да ты успокойся! — вдруг сказал кот слегка раздраженный смятением Антона.

Антон не успел определиться, что именно происходит: он еще спит и это все ему снится или уже проснулся и сошел с ума, потому что кот продолжил:

— Я не собираюсь тебя душить, и твоя сонная артерия меня не интересует. Не настолько ты мне надоел. Давай-ка, делай, как ты там обычно из себя выходишь, и быстро за мной.

— А куда? — спросил Антон, демонстрируя человеческое тугодумие.

Силой воли он подавил изумление от общения с говорящим котом не до конца уронил себя в глазах животного. Поэтому разговор продолжился.

— Юльке моей плохо, совсем расхворалась, — на удивление с особым чувством вздохнул кот. — Ну, давай, как там у тебя? Ра-два - острова…

—Нет, это для входа, — принялся объяснять Антон.

Но кот теперь обозначал свое присутствие в квартире только кончиком хвоста, основная же его часть уже проскользнула в форточку. Каким образом Ричард попадет к себе этажом ниже, Антону задумываться было некогда. На третьей строчке «Вилли-Винки» он плавно выплыл в астрал, послушно следуя за котом.

— Ты здесь? — спросил кот, карабкаясь в форточку Юлиной квартиры.

— Да, — немного смутившись, ответил Антон, попавший в дом чуть раньше хозяина.

Направляясь в комнату Юли, кот встревоженно спросил:

— Смотри, что с ней?

Юля лежала в кровати. Наверное, она спала —-во всяком случае, так хотелось думать — прерывисто дышала, сипя на выдохе. На первый взгляд астрального тела: аура была воспаленного цвета, излучала жар.

— Температура высокая, — сообщил Антон то, что понял наверняка.

Кот презрительно фыркнул.

Антон присмотрелся. Кольцо боли проходило вокруг головы и горла, как-то нехорошо выглядели легкие. Антон сообщил это коту, получив в ответ, что он это и без гостя ясно видит.

— Я ж не врач! — с досадой ответил Антон недовольному животному.

В ответ получил непонимающий взгляд. Тут Антон вспомнил, что говорит не с человеком. Наверняка, коту неизвестно, что человек не обладает всеми знаниями, необходимыми для существования рода, как это скорее всего происходит у животных и полизать больное место не всегда достаточная помощь ближнему.

— Понимаешь, нужно позвать специальных людей, которые умеют помогать больным, лечить их.

— Да что вы говорите! — вспылил кот. — Предлагаешь мне по улице побегать, поспрашивать, кто тут доктор?

— Зачем по улице? — смутился Антон. — Можно в скорую позвонить.

В ответ кот популярно объяснил, что разговаривать он может только с таким вот ненормальным, как Антон, а эволюционировать до звонков в скорую помощь его вид так и не успел, именно для этого он Антона и позвал, иначе не тратил бы время на столь непонятливое создание. Антону действительно стало стыдно за свою тупость.

— Я сейчас, — пробормотал он и взмыл вверх.

Перед тем, как покинуть Юлину квартиру, оглянулся и заверил:

— Только в тело вернусь и тут же позвоню.

Глава 5

Тело.

«… На самом деле - одно из двух»

Впервые Антон столкнулся с явным минусом своей бестелесности: взаимодействовать с реальным физическим миром было не возможно. Спустя мгновение Антон уже был в своей квартире около дивана, где оставил себя спящего четверть часа назад. Он так спешил вернуться в тело, что не сразу понял, что именно произошло за время его отсутствия. Поэтому ситуация буквально повергла его в ступор.

Диван был пуст. Антон поначалу даже огляделся по сторонам, ему показалось, что он ошибся этажом и попал не в свою квартиру. Но квартира была его, вот только его самого там не было. Не было того самого тела, в которое надо срочно вернуться, чтобы соскочить, схватить телефон и вызвать помощь больной Юле.

С таким Антон никогда не сталкивался и теперь был настолько растерян, что просто не знал, что и подумать. В панике он метался по комнате в поисках того самого тела. И совершенно ничего не понимал: не иголка же он, в конце концов…

Откуда-то потянуло сквозняком. Дверь на балкон была открыта. Антон приблизился. Именно там и стояло покинутое им тело. Оно курило, в правой руке согревая бокал коньяка. Удивлению не было предела. Насколько Антон помнил, курил он один раз в третьем классе и не пристрастился, что касается коньяка, что за повод?

— Раз - два - ворота, — выкрикнул он, не тратя время, и кинулся к телу.

Войти в тело не получилось. Антон просто не поместился. Внутри будто бы не было больше места для него. В тот же миг его резко отбросило толчком в грудь точно так, как если б его бесцеремонно отпихнули.

Само же тело отреагировало на появление невидимого хозяина весьма своеобразно. Оно медленно повернуло голову в его сторону, смерило взглядом и послало в буквальном смысле куда подальше.

Невесомый Антон оторопел, но быстро собрался с мыслями и решил действовать давно проверенным способом: собрав все усилия, попытался заставить тело пошевелить пальцем. Тут же получил удар в живот от себя самого.

— Даже не думай! — визгливо и одновременно как-то сипло пригрозило тело. — Давай-ка, сваливай отсюда! Не видишь, мест нет! Все. Занято.

— То есть, как это, занято? — прерывисто дыша от боли и негодования, пробормотал Антон.

— А вот так!

Антон переждал, пока пройдет приступ боли от астрального удара. Ему на миг показалось, что он спит и снится ему какой-то бред. Но проблема как раз и была в том, что его тело бодрствовало. Это было невероятно, так же как, к примеру, кроссовки, оставленные у порога, взяли бы и ушли на пробежку.

А тем временем тело на удивление привычным жестом опрокинуло в рот остатки коньяка, щелчком послало сигарету вниз с балкона и совершенно чужой походкой, поигрывая плечами при каждом шаге, направилось с балкона в комнату. Плюхнувшись с размаху во вращающееся кресло на колесиках у письменного стола, тело стало крутиться в нем, быстро перебирая по полу ногами, как делают дети. Вдоволь наигравшись, оттолкнулось от стола и проехалось, скрипя колесиками кресла по ламинату. Таким же образом, оттолкнувшись от дивана, умчалось в противоположный угол.

Антон ничего не предпринимал, потому что совершенно не мог найти объяснения тому, что именно произошло, пока он был у больной Юли. Он завис в воздухе и медленно поворачивался вокруг, следя за этой идиотской ездой на стуле. Тело, в свою очередь, старалось его игнорировать, хотя время от времени злобно поглядывало в его сторону.

Паузу прервал Антон.

— Кто ты? — спросил он, пытаясь прозвучать как можно более мужественно, но не тут-то было. Волнение сказывалось на нем даже в астральном виде.

— Хто ти? — гнусавым голосом передразнило тело.

— Прекрати кривляться! — потребовал Антон.

— Пьекхати кливлятися, — продолжало оно дурным голосом.

Безумный диалог продолжался какое-то время, пока Антон не замолчал первым.

Стоять и слушать, как тебя передразнивает собственная оболочка, последнее, на что стоило тратить сейчас время. И он снова кинулся внутрь себя. Ему удалось просунуть голову внутрь и приблизиться к собственному лицу и увидеть того, кто сидит внутри. Эту скуластую физиономию с низким лбом, он запомнил сразу и навсегда. Особенно врезались в память глубоко посаженные стального цвета глазки. Тонкие губы скривились в злобной ухмылке, и опять пронзила острая боль, теперь в области солнечного сплетения. Антон не смог удержаться внутри себя, его тут же выкинуло наружу.

Дальше последовала серия ударов, наносимых телом физическим телу астральному. Удары сыпались градом куда придется. Голова, лицо, шея, ребра, живот. Но Антон непрерывно, уже срываясь на хрип, спрашивал:

— Кто ты? Кто ты?

С каждым вопросом он получал новый удар.

— Ты еще не понял? — взвизгивало разъяренное тело, пиная ногами уже лежащего на полу Антона. — Убирайся, тебе сказано! Ты здесь больше не живешь!

Снося удары, Антон пытался подняться, но безуспешно. Во время очередного пинка он подумал о Юле, что ей сейчас тоже плохо и больно, как и ему, и тут же вспомнил, что собирался вызвать врача.

— В скорую… — простонал он невнятно, — позвони в скорую.

Тело опешило, занеся ногу для очередного удара.

— Что? — пискнуло оно коротко и пронзительно. — Скорую тебе?

На лице появилась умильная улыбка.

— Вызови скорую, — Антон попытался сесть, — человеку очень плохою.

— Человеку, говоришь, плохо, — проникновенно спросило тело, опускаясь на одно колено рядом с лежащим.

— Вот и хорошо, — хохотнуло оно в лицо Антону.

Странно быть бестелесным и избитым, странно, но больно. Антон, казалось, ничего больше не мог чувствовать, кромеэтой пронзительной боли, но все же ощутил манящую близость своей физической оболочки. Привычное, наблюдаемое каждый день в зеркало, его собственное лицо искажала кривенькая улыбочка, придающая ему отвратительное выражение. И Антону захотелось ударить по этому лицу — со всей силы, кулаком, прямо в зубы. И он не стал себя сдерживать, впервые он сам себя откровенно ненавидел.

От удара тело повалилось навзничь, и Антон швырнул себя внутрь его, распростертого на полу, как будто прыгнул в пропасть, не думая о приземлении, и наконец-таки попал.

То, что наверху в квартире придурочного соседа творится неладное, Ричард заподозрил практически сразу. Никогда еще от него не было столько шума.

— Он там что, на стуле катается?! — спросил у себя кот.

Ему очень не хотелось оставлять Юльку. Ей снилось, что она маленькая, в садике на нее орет нянька и заставляет доедать манную кашу, а каша очень горячая, она обжигает Юлькино горло. Юлька плачет и мотает головой. Ричард видел Юльки сон, ему хотелось вцепиться орущей няньке когтями в искаженное злобой лицо.

Между тем наверху кричали, наверное, матом, слов было не разобрать.

— Да что там происходит?! — негодовал Ричард. — Его просто попросили позвонить врачам. Он что, орет на них по телефону? А вдруг они обидятся и не приедут?

А наверху упало что-то тяжелое.

Ричард заметался по комнате. Его нервировали эти звуки, но он обрел самообладание и принял решение:

— Надо пойти посмотреть, что он там творит.

Ричард прыгнул в форточку и рекордно быстро проделал этот сложный и небезопасный путь от собственного окна через соседский балкон, ветку дерева в палисаднике к окну квартиры этого ненормального.

Уже с карниза через стекло в комнате было заметно активное движение. Нет, парень не говорил по телефону. То, что он делал, больше всего походило на какой-то нелепый танец. Он кружился по комнате, хаотично размахивал руками, дрыгал ногами и мотал головой. Ноги его при этом плохо слушались, заплетались друг о друга. Временами его сотрясала судорожная дрожь, и он сгибался пополам, не переставая при этом кружиться.

Кот запрыгнул в форточку.

Зрелище пугало и завораживало. Вот ненормальный, обхватив руками голову, раскачивается, сильными рывками кидая тело из стороны в сторону. Вот ноги выдают причудливые коленца, мелко дробя сложнейший ритм, которому позавидовал бы любой чечеточник. Руки в этом танце жили самостоятельной жизнью и от тела, и друг от друга. Вообще, это был настоящий бенефис рук. Идеей танца была их непримиримая борьба между собой. Они сцеплялись, отталкивались друг от друга, переплетали пальцы в яростной схватке, трусливо прятались за спину. Всему телу от них тоже весьма доставалось. Особо это проявлялось на лице, украшенным подбитым глазом и разбитой губой.

Вот тело выгнулось назад, повалилось на пол и, суматошно перебирая ногами, стало вращаться вокруг своей оси, напоминая конвульсии умирающего таракана.

Ричарду сразу было понятно, что дело тут нечисто. Но он растерялся и только спустя время догадался зажмурить оба глаза, чтобы открыть третий. Реальность помутнела, очертания предметов размылись. Зато сейчас он ясно видел, что на полу валялся не один человек, а боролись двое: ненормального соседа душил сухонький всклокоченный мужичонка. Вокруг незнакомца ослепительно сияла огненно-красная аура ярости, зато ореол вокруг Антона заметно бледнел. Ричарду не нужно было объяснять, что это значит, и он, не раздумывая, кинулся на душителя.

Цепкие когти, не замечая, как вонзаются в человеческую плоть, крепко зацепили эфирное тело. Хватка на горле Антона тут же пропала, душившие его руки противника пытались теперь оторвать от спины разъяренного кота. Антон сразу же воспользовался ситуацией и вышвырнул захватчика из тела наружу наружу.

Стало так хорошо, что он просто вытянулся на полу и закрыл глаза. Затем пришла боль. Болели не только ушибы и ссадины, казалось, нет ни одной клеточки ни внутри, ни снаружи, которая в этот момент не жаловалось бы мозгу на то, как ей катастрофически плохо.

К боли, обретенной в результате боя с самим собой, вдруг резко добавилась боль новая, пронзительная: пробежавшийся по лежащему Антону Ричард каждый свой прыжок сопроводил вонзанием когтей. Антон вскрикнул и рывком сел на полу. Перед глазами все поплыло, но и при этом отсутствии резкости нельзя было не обратить внимания на странное поведение животного.

Ричард носился по комнате так быстро, будто за ним гнались даже не бешеные псы, а, по меньшей мере, саблезубые тигры. Кот запрыгнул на шторы, панически взобрался на гардину, ни на секунду не останавливаясь, сделал огромный прыжок, целясь попасть на книжный шкаф. Беда настигла его уже в полете. Он завис в воздухе, издавая оглушительный вой боли и ужаса. Шкура на загривке будто сама собой оттопырилась, парализовав кошачье тело. Его несколько раз тряхнуло, каждый раз с риском удара о пол.

А дальше Антон не стал наблюдать за этим истязанием своего спасителя. Он просто вышел из тела.

Астральным зрением тут же увидел не только повисшего в воздухе страдающего кота, но и взбешенное существо, вымещающее на нем свою ярость. Если бы не утрированные черты лица — слишком глубоко посаженные маленькие глазки, очень заостренные скулы, сильно курносый нос и чрезвычайно большой рот, усеянный огромным количеством мелких, острых зубов, — его вполне можно было бы назвать человеком. А так, перед Антоном был сущий демон.

— Оставь его, — тихо, но очень убедительно потребовал Антон. — Бери тело, мы уходим.

— Ага, — хрипло хохотнул тот. — Обязательно воспользуюсь вашим предложением. Вот только эту тварь о пол грохну.

Ричард из последних сил дернулся в цепком захвате, пытаясь подтянуть парализованные лапы, но, кроме боли, пронзившей его позвоночник до кончика хвоста, это ничего не дало. Ричард зажмурил глаза и застонал:

— Ю-у-улька-а!

И тогда Антон шагнул назад к своему лежащему на полу телу, спокойно просунул руку внутрь грудной клетки, нащупал сердце и сдавил, нарушая ровный ритм.

— Идиот! — взвыли одновременно и вероломный захватчик, и тут же освобожденный кот.

Первый кинулся к телу, второй — к форточке.

Обессиленный, измученный, невесомый Антон практически не сопротивлялся, пока разгневанное существо волокло его куда-то за собой прямо за капюшон астральной толстовки. Ворот пребольно давил на кадык, но Антон не двигал даже пальцем. Его в тот момент накрыла волна безысходности и покорности, как часто бывало, когда в детстве на него орал тренер, если он вяло вел бой, или уничижительно глядела поверх очков преподаватель хора, когда он не держал партию.

Все закончилось в одном из тех самых запретных коридоров. В два закрытых Лешей тоннеля Антона засунуть так и не получилось. Они были надежно заперты. Демон долго пытался раздвинуть эластичные створки третьего входа, корчил злобные гримасы и грязно ругался. Сначала Антон, обессиленный до изнеможения, просто лежал в воздухе над поверхностью пола сантиметрах в десяти, потом ему пришла в голову мысль ускользнуть, но, как оказалось, даже очень увлеченный вскрытием входа в коридор демон не теряет над ним контроля. При первой же попытке пошевелиться на Антона посыпался град ударов, убедительно доказывающих, что он слабак, что он все потерял, даже собственное тело, что он будет делать то, что скажут, а если еще раз дернется, то никто для него не будет открывать ни выхода, ни входа, что его постигнет участь, которую удалось избежать той паршивой скотине — с размаху и об пол, да и та тварь далеко не уйдет, и с ней разберутся!

Антону было страшно за кота и горько за Юлю. А тем временем его сгребли в охапку и стали запихивать в третий чуть приоткрытый вход в тоннель.

— Кто ты? — зачем-то вяло поинтересовался Антон напоследок.

Демон хохотнул:

— Вот это ты никогда не узнаешь, я тебе гарантирую.

— Румпельштицхен? — робко спросил Антон. Когда-то он специально запоминал имя злодея из старой сказки, так, на всякий случай, детям свойственна нелепая предусмотрительность.

Последнее, что он увидел через смыкающийся за ним проход, было его собственное смеющееся лицо. На нем сменяли друг друга эмоции радости победы, торжества силы и полной уверенности в собственном успехе. Таким Антон видел себя впервые, и ему стало противно. Он хотел было плюнуть в него, но в данных обстоятельствах это было совершенно невозможно. Когда стенки прохода сомкнулись, он только с облегчением вздохнул.

Глава 6

Новый Васюков.

«Кто есть кто»

Новый Васюков долго и пристально вглядывался в зеркало. Он внимательно изучал себя, привыкая к своему новому виду, запоминая черты лица, оценивая телосложение. Это было не совсем то, о чем он мечтал на протяжении ста двадцати трех лет. Предыдущее тело портового грузчика из Ливерпуля внешне нравилось ему больше — гора мышц, брутальная внешность, красивые татуировки. Хотя последнее вовсе не проблема. Правда, это тело было гораздо здоровее предыдущего, в котором печень, пораженная циррозом, не протянуло и пары лет бурной жизни. Придется первое время довольствоваться тем, что дано, а дальше посмотрим-поглядим. Он прищурил глаза.

— Крошка Вилли, ты еще будешь чертовски хорош! — пообещал он себе и подмигнул.

А когда улыбнулся всеми зубами, тут же охнул, разбитые самим собой губы отозвались острой болью.

Мда, а он конкретно подзабыл об обратной стороне телесной чувствительности. Ничего. Это все пройдет. Главное, она есть — плоть!

Потом какое-то время рылся в шкафу, вышвыривая на пол поношенные футболки, растянутые свитера, потертые джинсы.

— Что за тряпье? Он нищий? Вроде бы нет. Где хоть один камзол? А шляпы? Перчатки? Галстуки? Рубашки, в конце концов? О! Вот одна! Это что вообще такое? Может, она не его? Может, это бесформенное клетчатое убожество досталось ему от его брата, здоровяка фермера? Она же явно велика? Вообще, во что он одевается? Это в принципе носить можно? Штаны, за какие ни возьмись, все в дырах. А ткань-то! Тьфу! Как у каторжанина.

Васюков подошел к окну, выглянул на улицу, чтобы поглядеть, во что одеты остальные жители этого времени, но было, видимо, еще слишком рано, улица была пуста.

И тогда он решил воспользоваться другими блаженствами, доступными телесному воплощению, — отправился исследовать жилище на предмет наличия еды.

Еда была вполне пристойная. Он нашел ароматнейшую колбасу, вкуснейший белый соус в плотном, не понять из какой-такой бумаги сделанном, но очень красивом пакетике. «Майонез» — гласила надпись. Это, разумеется, был никакой не майонез, но вкусно!

Яйца он выпил сырыми, все, какие нашел. Сырые яйца всегда были его любимым блюдом. А вот молоко ему не понравилось.

— Надо будет дать молочнице в глаз, чтобы не смела так разбодяживать продукт в следующий раз.

Вкусным оказалось «Сгущенное молоко», но оно тут же закончилось.

Что стало с кофе за сто двадцать три года, демон вообще не понял. Порошок выглядел нелепо и пах странно, вообще, о том, что это кофе, новый хозяин догадался, лишь прочитав надпись. А в воде порошок вообще растворился, превратившись в мутную бурду. Винки выплеснул ее в окно, в ярости швырнул об стенку турку, налил коньяку, обшарил все ящики в поиске сигар или табака для трубки, но в доме этим даже не пахло.

Зато были другие ароматы, и уж их-то он оценил и использовал с лихвой. В ванной комнате обнаружился ряд бутыльков с парфюмерной водой отменного качества. Ароматы были терпкими, изысканными, долгими. Наличие такого количества парфюма и средств по уходу за кожей, телом и волосами опять сбили с толку: судя по одежде, он был явно в теле нищего бродяги, но еда и средства для ухода выдавали богача.

Интересно, как у него с деньгами обстоят дела на самом деле? Есть ли какая-нибудь работа? Стабильный доход, которым волей-неволей придется-таки заниматься? Хотя для Винки деньги никогда не являлись проблемой. Игры существовали во все времена, и суть их мало менялась от века к веку. Сколько он помнит своих воплощений, в мире всегда были кости и карты. А уж разобраться в правилах при ловкости рук — это совсем не сложно! И он обязательно разберется уже буквально следующим вечером. Руки чешутся, но еще даже утро не настало!

Чтобы не изнурять себя ожиданием прихода дня, Винки решил как следует выспаться, а потом уж пойти наслаждаться телесной жизнью в мире, где, как выяснится немного позже, таверны и кабаки зовутся кафе и ресторанами, игорный дом, почему-то на итальянский манер, стал казино, номера теперь - ночные клубы, но это не меняет сути. Все необходимые его новому телу удовольствия, к огромному облегчению демона, оставались в тех же местах, сохранив свою прелесть и обаяние.

Глава 7

Ричард.

«После боя…»

Задыхаясь, сильно хромая на переднюю левую лапу, Ричард вполз в свою квартиру. Надо было проверить Юльку, но он свалился без сил на подоконник и, морщась от боли, зажмурил глаза. Если этот гад не отнял у него жизнь, то ополовинил наверняка. Теперь из девяти — явно восемь с половиной. Лапа, скорее всего, сломана, четырех когтей недостает, но это ерунда, вырастут, а вот чистить себя придется очень долго, потому что вся его аура покрыта невидимой гадостью, напоминающей слизь. Он чувствует, как она отвратительно пахнет, хуже псины, и буквально разъедает его энергетический барьер.

— И все-таки как там Юлька?

Он со стоном поднялся, еле спустился с подоконника и направился в спальню, где оставил больную.

Юлька была без изменений, аура пылала жаром, болезненный цвет сполз с горла еще ниже, куда-то в район легких, нехорошо светились почки, да и печень Ричарду уже не нравилась. Юлька продолжала издавать странные хриплые звуки, теперь практически непрерывно.

Ричард забрался на подушку, потыкал холодным носиком лоб, похлопал здоровой лапой прямо по носу — Юля не реагировала.

— Спит, — подумал Ричард. — Надо что-то делать!

Ощущение грязи, облепившей все его тело, было таким сильным, что кот в первую очередь пробрался к старой юкке и стал тереться о нее, снимая липкий слой о шероховатый ствол. Слизь, к счастью, отлипала довольно легко, впитываясь в растение. Листья моментально пожелтели и обвисли, ствол согнулся - растение погибло в считаные секунды.

— Прости меня, — вздохнул Ричард.

Он отгрыз еще уцелевшую от скверны зеленую верхушку, раня десны и язык острыми краями листьев, притащил ее к себе в поилку.

— Пока так. Юлька выздоровеет и посадит, — мысленно говорил он то ли с собой, то ли с погибшим растением, он слишком вымотался, чтобы до конца с этим определиться.

Когда растение окончательно погибло, стало намного легче. Ричард вылизал себя, отфыркиваясь в цветочный горшок, проверил лапу — она слушалась и гнулась, позволяла немного наступать, но опухла в суставе.

— Ничего, перелома нет, это уже радует.

Ричард похромал обратно к Юлиной постели, устроился в ногах, поджав передние лапы к груди, закрыл глаза, приводя мысли в порядок.

Итак, Юля больна, он избит, единственный, через кого была связь с внешним миром, подвергся астральному нападению, дальнейшая судьба его неизвестна.Ричард не был ни оптимистом, ни пессимистом, он просто, в отличие от многих, все-таки имел ум, поэтому решил им воспользоваться и перебрать все возможные варианты развития событий.

Можно, конечно, оставить все, как есть, и подождать. Когда-нибудь Юльке станет лучше, и она сама сможет о себе позаботиться. Но, после того как опять взглянул на ауру больной, он пришел к выводу, что это маловероятно и опасно. В голову на эту тему пока больше ничего не приходило, и, чтобы не терять времени, он решил подумать о другом.

— Мда, а парню не повезло, — вздохнул он, вспоминая, через что пришлось пройти жертве астрального произвола. — Сам-то, вроде бы, безобидный… Был. Хотя, почему сразу был? Может, и сейчас есть, вот только где? Ведь чем черт не шутит! Тьфу ты, про это можно было бы и не думать после встречи с … Так и лезет на язык, будь он неладен.

Ричард отфыркнулся три раза через плечо и несколько раз поспешно умыл морду здоровой передней лапой.

— Надо бы посмотреть, что с нашим сумасшедшим.

Для осмотра астрального пространства пришлось бы покинуть Юлину кровать, а уходить с нагретого места совершенно не хотелось. Сразу появилось несколько причин, чтобы остаться лежать в ногах у Юльки: во-первых, болела лапа, саднили подушечки, потерявшие когти; во-вторых, не хотелось оставлять Юльку, да и сам этот потерпевший ему абсолютно никто. Сам во всем виноват. Чего ради было шастать без тела, являться в чужой дом нежданно-непрошено, да еще и осознанно кликать всяких бесов? И вообще, все, что мог, Ричард для него на тот момент уже сделал, нажив себе, к тому же, злейшего врага.

Ричард раздраженно фыркнул и устроился поудобнее. Сонливость подкралась мягкой поступью, провела легким касанием по макушке между ушами, перетекла на холку и разлилась по телу сладкой теплотой. Дрема застала Ричарда, когда он размышлял о том, почему, пока ты в пылу борьбы наносишь удары врагу или лапы несут тебя на пределе жизненных сил, чтобы спастись от смертельной опасности, когда ты на волоске от смерти, тебя совершенно не тревожит ушибленная лапа. Зато, как только все позади и ничего не угрожает, ты перевел дух, восстановил силы, и именно теперь чувствуешь себя так, будто тебя только что пустили на чебуреки, хотя мозгом ты понимаешь, что у тебя всего лишь ушибы и ссадины. На миг Ричард представил, каково это — вызвать у самого себя сердечный приступ:

— Мда, очень странный парень! Он поймал себя на мысли, что невольно проникается симпатией к этому бедовому чудаку.

— Не каждый подопечный пойдет на такое ради своего собственного животного. А этот, абсолютно неприрученный, и вдруг — на тебе!

Уже во сне ему стало стыдно, что он так еще ничего и не сделал для того, чтобы хотя бы узнать, что случилось с парнем дальше, после его, кошачьего спасительного бегства. Кот стряхнул остатки сна.

Просматривать астрал в Юлиной квартире было удобнее всего с подоконника. Туда кот и отправился, еле передвигая лапами. Настроив астральное виденье, стал осматривать пространство.

— Где же ты, ненормальный? Куда он тебя закинул?

Ричард попытался было наскоро проглядеть всю сеть коридоров, чтобы по-быстрому решить проблему, но, когда от обилия обрушившегося информационного мусора затошнило не только его самого, но и окружающие его орхидеи, он пришел к выводу, что так, кроме помутнения рассудка, ничего не добьешься и, хочешь ты этого или нет, нужно возвращаться к месту событий.

Сделать это оказалось не так уж просто. Коты сами по себе существа весьма осторожные и обойти свой инстинкт самосохранения им порой вовсе не под силу. И дело совсем не в отсутствии храбрости, просто девять жизней — это не так уж и много. К тому же он чуть не потерял их все разом. Мерзавец не стал бы церемониться. От смертельной опасности спасло только чудо.

Все эти оправдания рухнули под натиском нахлынувших воспоминаний, и Ричард вновь пристыжено осознал, что своим спасением обязан вовсе не чему-то сверхъестественному, а невиданному безрассудству этого ненормального паренька, который теперь неизвестно где. А наглая кошачья морда жалуется на ушибы и ищет оправдание своему страху за собственную шкуру. Получив от себя ментальный пинок под зад собственной совести, кот тотчас направил свой мысленный взор на место недавнего сражения, в квартиру к Андтону.

Постепенно из мутного пятна проявился круг четкого обзора.

После произошедших недавно событий здесь, надо сказать, мало что изменилось. Новый обладатель тела не позаботился навести даже минимальный порядок. Если бы Ричард не видел собственными глазами все произошедшее здесь, то вполне можно было бы предположить, что в квартире был пьяный дебош. Оборванные шторы, перевернутся мебель, опрокинутый торшер, осколки бутылки или стакана, запущенного в стену - все свидетельствовало об этом.

Нового Антона нигде не было видно. Ричард повысил сенсорный уровень восприятия и понял, что самозванец в состоянии глубокого сна. Вздох облегчения невольно вырвался из кошачьей груди, по спине пробежала волна нервной дрожи. Кот повел ушами, отключил сенсоры восприятия реальности и усилил астральное зрение.

Перед ним развернулась разноцветное полотно сети астральных коридоров. Ричард прищурил глаз, сузил диапазон обзора, повысил уровень четкости, сосредоточился.

Сразу обрадовался, что коридоры Внезапной смерти и Астрального небытия плотно затворены и даже не пропускают наружу собственное призрачное свечение. Потом испугался.

— А вдруг ненормального закинули именно в один из них и после уже заперли?

Ричард взял себя в лапы и приблизил взгляд к входу в каждый из них по очереди и тут же успокоился: коридоры были закрыты более десяти лет.

— Кто же это у нас тут, такой умница, поработал? — улыбнулся кот и, не тратя времени попусту, пошел сканировать коридор Сладких грез.

Следы на входе были, но такие неявные, им тоже было почти с десяток лет. И коридор Эйфории не дал свежих отметин. Оставалось просмотреть еще чуть больше десятка, но тут случилось то, что Ричард, конечно, должен был предвидеть, но после перенесенных потрясений совершенно упустил из виду. Его энергетические ресурсы были на исходе. Мало того, что тело было порядком истрепано и шел активный процесс восстановления, а в точности наращивание новых когтей, репродуктирование нервных клеток, на что уходили практически все силы организма, и помешать этому Ричард был не в состоянии, так он еще был элементарно голоден. Вечером он намекал кормившей его Юльке, что пакетика не вполне достаточно, но, видя ее состояние, не стал настаивать и даже внутренне порадовался легкому ужину, сохраняющему стройность фигуры. Кто же мог знать, что ночь обернется кошмаром?

— Долго я так не протяну, — пришел он к выводу, реально оценивая ситуацию. Надо было оптимизировать поиски.

— Вот песий хвост! — ахнул он, досадуя на собственную глупость. — Чего ж я в позитивах-то ищу?! Ясно, он ему вечное блаженство не предусматривал и если и отправлял в запределье, то на муки вечные. Где тут негатив остался?

Но круг обзора уже начал сужаться по краям и мутнеть с середины.

— Нет-нет-нет! — зашипел Ричард и напрягся изо всех сил. В ушах зашумело, но кот лихорадочно вращал обзор в поисках коридоров негатива. Концентрация на этом была настолько высока, что он не сразу осознал момент, когда совершенно невероятным образом кошачье тело вытянулось без сил на подоконнике, его можно было наблюдать теперь со стороны.

Новое состояние не поддавалось описанию даже таким богатейшим в области метафор и сравнений языком, как кошачий. Невозможно подобрать слов, передающих ту невероятную легкость, наиприятнейшую бестелесность. А главное, ничего, абсолютно ничего больше не болело, не ныло, не саднило. Ощущение абсолютного комфорта, казалось, разлито внутри него и заполняет весь объем, до краев, без остатка. Ричарду подумалось, что нечто слабо напоминающее это состояние он испытал лишь однажды, попробовав запретных валериановых капель. Юлька тяжело переживала развод и пропитала запахом всю квартиру. Однажды Ричард, измотанный депрессивным состоянием подопечной, пустился во все тяжкие и буквально нализался каплями из как будто случайно опрокинутого бутылька. Но нет, теперешнее состояние даже близко не поддавалось сравнению с тем порочно-тягостным угаром.

Оставалось решить, что же теперь делать с опустевшим телом. Вернуться внутрь — значит подвергнуть сознание голодному обмороку, стать пленником бессильной физической оболочки. Оставлять себя без присмотра теперь было даже немного страшно: неизвестно, когда еще Юлька придет в себя и сможет привести его самого в чувство. А вдруг за это время он попросту испустит дух?

Ричард любил свое крепкое, мускулистое тело. Оно было красивым и удобным. Черты породы нравились ему не только с внешней стороны. Он был очень сильным, к тому же имел прекрасное зрение, отличный слух, тончайше настроенные сенсоры восприятия эфира и, что немаловажно, практически все девять жизней целехонькие. Глупо терять такую оболочку, когда еще достанется подобное богатство.

Размышления прервал звук открывающейся входной двери.

— Юль! У тебя все хорошо? — раздался обеспокоенный женский голос из коридора. — Что это у тебя ключи в замке оставлены?

В квартиру опасливо входила соседка Раиса Сергеевна.

В ту же секунду зависшего над собственным телом Ричарда непреодолимо потянуло обратно, словно растянутая до упора пружина упрямо принимала свою прежнюю форму и волокла его за собой. Последнее, что он услышал перед тем, как попал в скованное обмороком кошачье тело, был металлический звон связки ключей.

Глава 8

Антон.

«Ни в пир, ни в мир…»

Антон лежал. Просто лежал, не шевелясь, не думая, даже не дыша, ему в его нынешнем состоянии это было не нужно. Он оставался неподвижным там, где сам себя оставил, грубо запихнул в это место, оскорбительно глумясь. Хотя теперь это было уже не обидно, не горько, а скорее убийственно. Уж если собственное тело исторгло тебя, вышвырнуло за пределы мироздания, значит, ты совершенно ни на что не годен.

Значит, так тому и быть. Пусть живет своей жизнью. Пусть жизнь будет насыщенной. Может, наконец, станет взрослым, полноценным, реализованным и сделает счастливой, ну, допустим, не богиню Солнца — Юлию, но хоть какую-нибудь милую девушку.

А он? А что, собственно, он? Кто он? Его нет. Он не существует.

А интересно, сколько он будет так вот не существовать?

Эта мысль вызвала у него живой интерес впервые за весь временной период, пока он тут находился. И он неожиданно перестал рефлексировать и переключился. Антон понятия не имел, сколько времени прошло с того момента, как его засунули в этот коридор. Он не удосужился даже оглядеться вокруг. Видимо, потрясение было настолько сильным, что все это время он просто никак не воспринимал, что его окружает. Как бы странно это ни звучало, но он словно весь погрузился в себя, хотя находился явно не в себе.

— Парадокс, — усмехнулся Антон и огляделся.

Коридор напоминал пещеру или подземный ход. Свод был каменный, словно выдолбленный в скале, присутствовали и ощущение сырости и запах холодного, сырого камня.

Антон допускал мысль, что ощущения в коридоре появляются не из-за естественных причин, а, вероятно, из-за его собственного воображения. Скорее всего, он их сам себе вызывает путем ассоциаций. Во всяком случае, пока он не задумывался о том, где находится, ему не было ни сыро, ни холодно, ни мрачно. Все это пришло в момент, когда он огляделся по сторонам и, по всей вероятности восприняв коридор как пещеру, связал с этим все свои впечатления, полученные им из жизненного опыта. В процессе анализа этого явления Антон подумал:

А бывают ли сухие и теплые пещеры?Неприятные ощущения тут же пропали сами собой, и в пещере стало сухо и даже комфортно, а на стенах возникли прикрепленные на железных держателях зажженные факелы.

— Надо же! — удивился Антон, и ему захотелось пойти в глубину, покинув место выхода или входа.

Он попробовал сесть. Под ним что-то зашуршало и задвигалось. Антону показалось, что вокруг расползаются сотни насекомых в жестких панцирях. Тысячи отвратительных членистых ножек, снабженных цепляющимися крючками-отростками, беспрестанно двигались, цепляя его одежду, ища ходы, чтобы пробраться под нее к неприкрытому участку тела, и, цепляясь уже за незащищенную кожу, ползти, бессмысленно и хаотично меняя направления, то вверх, то вниз по руке, ноге, спине, животу, кружась на месте, словно ища наиболее нежный участок, чтобы вонзить свои челюсти и впустить яд, разъедающий плоть, и быть раздавленными хлесткими ударами, и стекать отвратительной, зловонной жижей мерзкого цвета, оставляя в липком месиве свои дергающиеся хитиновые частицы.

Вся это пугающая мерзость предупредила о себе сознание ярчайшей картинкой при первом шуршащим звуке. Антон тут же вскочил и стал панически стряхивать с себя отвратительных насекомых.

Но одежда была чиста, а вот ноги уже по щиколотку стали проваливаться в зыбкий шуршащий грунт, и Антон, не удержав равновесия, начал неуклюже падать на пугающую поверхность. Приземлившись на четыре точки — колени и ладони, он зажмурился от омерзения. Но под ним, вопреки ожиданию, не образовалась жижа из раздавленных жуков. Это единственное, что могло радовать, потому что ладони и колени при приземлении пронзила боль. Он наткнулся на что-то попрочнее хитина, и острые грани больно кололи. Пол шевелился беспрестанно, издавая резкие жужжащие звуки, вокруг явно что-то ползало, и это было гораздо крупнее иллюзорных жуков. Заставить себя открыть глаза и посмотреть Антон был не в силах. Он закричал, пытаясь снова подняться, но обрести равновесие на зыбкой, шевелящейся поверхности было невозможно. Размахивая руками, он смог приподняться на коленях, но опираться на них было невыносимо больно, и Антон машинально начал расчищать пространство вокруг себя, разгребая двигающуюся кучу до дна, рыдая, как ребенок, от панического ужаса, пока не повалился на пугающую поверхность ничком.

— Что я делаю? — вдруг отчетливо зазвучало в его голове.

— Тону, погибаю, сердце сейчас разорвется! — кричал он сам себе, рыдая.

— Какое сердце, Антон? У тебя нет сердца, ты оставил его в теле.

Голос внутри был приятным, тихим и насмешливо удивленным. А снаружи жужжащие звуки вонзались в мозг, которого, кстати, тоже не было. Антону стало немного смешно, когда он это осознал, и глаза сами открылись.

Он лежал в куче заводных игрушек. Они завалили его буквально по уши. Мешая друг другу, игрушки потешно шевелили своими механическими частями — лапками, ножками, ручками, колесиками, крыльями, в зависимости от того, чем они являлись. Около самого уха на боку валялся желтый заяц с раскосыми глазами и неистово молотил в барабанчик одной левой лапкой, правая зацепилась за кувыркавшуюся мартышку. Та же, в свою очередь, повисла у него на лапе, словно боролась с ним, да так неистово, будто, ударь он правой лапой по барабану, ее игрушечная жизнь разобьется вдребезги. Антон усмехнулся:

— И тут борьба за выживание. Сколько их? Сотни? Тысячи? Миллион?

Он выловил из шевелящейся груды наугад одну. Это оказался пластмассовый кот, размером с детскую ладошку, с милой мордой, качающий головой, перебирающий лапами и крутящий хвостом. Антон поставил его себе на грудь, и тот проворно затопал по нему, пока не уперся в подбородок. Стало противно, щекотно и смешно. Антон зажал кота в кулаке. Тот пытался провернуть механические конечности, несмотря на препятствие. Антон сжал посильнее. Внутри механической игрушки что-то щелкнуло, и жужжание прервалось.

Антон вздрогнул. Он по-настоящему испугался, что сломал игрушку, и разжал сковывающий ее движения кулак. Освободившийся кот замотал головой. Жужжание тут же вернулось вместе с движением, но в звуке появились жалобные нотки, передняя левая лапа безвольно повисла и не двигалась. Антон потрогал ее пальцем, она болталась безо всякого сопротивления, в отличие от остальных трех, бодро вращающихся согласно ритму механизма.

— Ну, молодец, Антоха! — подумал про себя. — Красавец! Ломать — не строить. Что тебе сделал этот милаха?

Антону стало неприятно смотреть на конвульсии кота, и он швырнул его в общую кучу. Кот упал на перевернутый вверх колесиками грузовик, отскочил от него и отлетел к пупсу с черными кудряшками, перехваченными алой ленточкой. Пупс был девочкой, хлопающей круглыми удивленными глазками и, словно ежесекундно поражаясь происходящему, взмахивающей ручками. Кот упал на бок и отчаянно замотал головой, словно крича: «Нет-нет-нет!»

Антон бросился к нему, не разбирая, кто еще сломается под его неуклюжими движениями. Выловив калеку из шевелящейся массы, сунул в карман толстовки. Игрушечный кот зашевелился там, устраиваясь поудобнее. Антон усмехнулся и, стараясь не отрывать ноги от пола, чтобы ненароком не наступить на какого-нибудь очередного зайца с барабаном, побрел вперед по коридору.

Движение напоминало переход реки в брод, только Антон не переходил свою реку, а брел по ней. В голове всплыли кадры какого-то остросюжетного фильма, где герой бежал таким образом вдоль по ручью, чтобы преследователи с собаками не нашли его следы.

— Кому ты нужен, с собаками тебя искать? — горько усмехнулся он сам себе и остановился.

Что-то было справа, на стене, на участке, мимо которого он только что прошел. Антон развернулся всем корпусом, чтобы рассмотреть, что заставило его остановиться. Его слабое боковое зрение в этот раз не подвело и не обмануло. В стене была дверь. Даже не дверь в обычном понимании, а дверца в половину роста человека. Как он вообще ее заметил, не прошел мимо? Хотя, что там, практически прошел. Вяло разгребая перед собой игрушечное море, Антон подобрался к двери. Она была как настоящая, но вдвое меньше. Щуря подслеповатые глаза, часто моргая при плохом освещении, Антон разглядывал дверь.

Холодок пробежал по спине: он сразу бы ее узнал, его просто сбили с толку нелепые размеры. Это была дверь в его собственную квартиру, где он прожил всю жизнь, с самого детства, с папой, мамой и бабушкой, пока родители не переехали на дачу, превратив ее в загородный дом, более-менее пригодный для жилья. Это была дверь в квартиру, откуда его вышвырнули в этот коридор, вернее, он сам себя сюда отправил, хотя это был уже не он, или это сейчас не он — бестолковые мысли метались, натыкались друг на друга, путались.

Антон встряхнул головой и потянулся к ручке. Дверь была заперта. Антона это не удивило, он почему-то так и предполагал, а может, просто надеялся на такой поворот. Он не успел до конца осмыслить, боится ли он войти в эту дверь или ему просто очень нравится идти в никуда по колено в игрушках. Но дверь, к счастью, была заперта, и это решило проблему выбора.

В кармане толстовки к привычному звучанию добавился металлический лязг. Антон машинально сунул руку проверить, что там могло измениться. Пальцы наткнулись на металлическое кольцо. Ничего не понимая, он вытащил связку ключей.

Глава 9

Раиса Сергеевна.

«Ах, какая женщина…»

Раиса Сергеевна была из тех пенсионеров, которым вечно некогда. Ей было некогда с вами разговаривать: у нее дома собака не кормлена. Слушать всякий бред вместо нормального ответа на конкретно поставленный вопрос: «Куда это ты собрал(ся)-(ась) в таком виде?» - ей тоже было некогда, поэтому она спешила ответить на него себе сама в форме твоей характеристики в трех экземплярах и путевки в жизнь. Раиса Сергеевеа была обладательницей священных знаний: разницы цены на гречку в «Пятерочке» и «Монетке», подробного содержания ста пятидесяти семи серий «У любви глаза зеленые» — и лучше других представляла, как управлять шестой частью суши земного шара. Кроме того, прекрасно знала еще две вещи: как учить и чем лечить.

У Раисы Сергеевны была подтянутая фигура, модельная стрижка, командный голос и стальные нервы, что само по себе уже определяло ее старшей по подъезду. Жильцы ее боялись и почитали, как первобытные — бога огня. Она ко всем обращалась на «ты» и по имени, ее ребром поставленные вопросы загоняли всех в тупик и вызывали самые сильные эмоции: от чувства стыда до приступов панической атаки. Под ее взглядом все без исключения испытывали вину за незакрытую дверь подъезда, брошенный на лестничной клетке конфетный фантик и шум после девяти. Женщины, завидя ее издали, проверяли пуговицы блузки на предмет застегнутости до самого горла и одергивали до середины голени свои мини-юбки, мужчины лихорадочно вспоминали, куда дели зарплату за последние пять лет, а дети обычно проваливались сквозь землю или медленно растворялись в воздухе. Исключение составляла Юля.

Юля была любимицей Раисы Сергеевны и ее головной болью. За Юлю радовалась душа и болело сердце. Юленька все делала правильно: одевалась как надо, не гонялась за диетами и мужиками, вовремя поняла, что карьера артистки — это глупость, и нашла себе нормальную работу, а главное — «все точки над и» расставила при первой встрече, когда еще только переезжала в подъезд Раисы Сергеевны.

Когда грузчики под тяжестью старинного прабабушкиного дивана затруднялись ответить на конкретный вопрос: «Что за рухлядь вы прете с утра по раньше?», на помощь им пришла Юля, которая, несмотря на хлопоты переезда, тут же, на лестничной клетке, красноречиво поведала выскочившей поскандалить пенсионерке с полотенцем на голове всю многострадальную историю этого предмета быта от его появления в жизни прабабушки в виде приданого на бракосочетание по большой любви до того огромного значения, которое черный кожаный диван с деревянной рамой имел в становлении художественно-образного мышления самой Юли, когда она в детстве представляла его то замком злодея Синей Бороды, подлежащим разрушению, то Эверестом, требующим покорения своей вершины, то космическим кораблем «Союз», который шестилетняя девочка покидала для выхода в открытый космос бабушкиной гостиной. В конце рассказа прослезившуюся пенсионерку удостоили чести проследить за перенесенными в квартиру вещами, пока Юля будет закрывать за снующими туда-сюда грузчиками подъездную дверь.

«Юля, это я мигом!» — с тех пор эта культовая фраза навсегда определила характер их отношений. Любая Юлина просьба, словно пароль, получала этот неизменный отзыв.

Жаль было только одного: Юля редко о чем-либо просила. Второе «жаль» заключалось в том, что у Юленьки не было деток и неоткуда было им взяться по известной всем и каждому причине: «Все мужики — козлы и сволочи!»

— Юля, послушай меня! Надо! Понимаешь? Надо родить. Слышишь? Для себя.

Юля слушала, понимала, послушно кивала головой и очаровательно улыбалась. Раиса Сергеевна, в очередной раз осознавая всю безвыходность ситуации, когда единственной особью противоположного пола в жизни женщины является кот, досадливо махала рукой и вытирала платочком выступающие всякий раз при таком разговоре слезы.

Так и жили.

Тем утром, выводя на прогулку Жулю, ключи в замке Юлиной двери Раиса Сергеевна поначалу не заметила, потому что на том пути ей было некогда. Жуля ждать не будет. А вот когда возвращалась, нашлось время сильно встревожиться. Запихнув наскоро Жулю в собственную квартиру, Раиса Сергеевна подошла к Юлиной двери, в замочной скважине которой торчала связка ключей, прислушалась: внутри было тихо. Раиса Сергеевна машинально потянула за ручку, дверь поддалась: оказалось не заперто. Охваченная волнением, Раиса Сергеевна спросила открывшийся проем:

— Юль! У тебя все хорошо?

Ответа не последовало.

Раиса Сергеевна, перешагивая через раскиданные сапоги, озадачилась:

— Что это у тебя ключи в замке оставлены?

Следующей фразой после проведенного осмотра помещения и тела в постели было то самое:

— Юль! Это я мигом!

Но находящаяся без сознания Юля слышать этого не могла, зато Раисе Сергеевне это придало необходимую скорость, которая передалась прямо по телефону вызванной карете неотложки. Прошло минут десять до появления врачей. Однако именно этих десяти минут было достаточно для пугающего и вдохновляющего события, произошедшего с Раисой Сергеевной в Юлиной квартире.

Глава 10

Антон.

«Волею судеб…»

Ключи тревожно холодили руку, но стильный металлический брелок наполнил ладонь приятной тяжестью. Антон, играя, подбросил ключи несколько раз и поймал. Еще раз придирчиво осмотрел их.

— Еще не подойдут, наверное, — засомневался.

Он неторопливо перебрал связку, выбрал подходящий на взгляд к верхнему замку ключ и на удивление легко вставил его в прорезь. Ключ вошел без сопротивления. Вот на этом этапе развития событий Антон твердо решил остановиться: ключ не поворачивать, дверь не открывать, а брести дальше по коридору. Ключи он оставил в замочной скважине, на прощание щелкнув по ним пальцами. Они печально отозвались протяжным звоном. Антон стал отходить от двери, неловко попятился назад, решительно отвернулся и побрел прочь. Но успел сделать только несколько шагов по коридору, как слух его снова привлек металлический звук, исходящий от двери. Антон невольно обернулся.

Внутри похолодело: ключ, вставленный в дверь, сам, абсолютно без чьей-либо помощи, два раза легко провернулся в замке, после чего дверь тут же отворилась. Небольшая щель не позволяла просмотреть, что там внутри, да Антон и не горел желанием это делать.

Ему совершенно не хотелось возвращаться в свою квартиру, он готов был продолжать путь куда угодно, в неизвестном направлении, лишь бы подальше от места, где теперь хозяйничает оттолкнувшее его тело. Даже мысль об этом была отвратительна. Казалось, что место, где он вырос, навсегда испорчено: разрушено, загрязнено, заражено – не важно. Оно больше не его укрытие, оно вообще теперь небезопасно. Сейчас он хотел только одного: как можно скорее продолжить свой путь.

Неожиданно игрушечное море под ним зашевелилось. Движение игрушек обрело направление, и поток устремился к приоткрытой двери. Все шагающие слоны и собачки, качающиеся бычки, кувыркающиеся мартышки, марширующие поросята, крутящие колесиками машинки, паровозики, самолетики и прочие неисчислимые представители заводной фауны сломя голову кинулись в приоткрывшийся проем, подсекая Антона под колени, сваливая его с ног и увлекая за собой в распахивающуюся дверь.

Поначалу Антон еще оказывал какое-то сопротивление непреодолимому движению, пытаясь двигаться в противоположном направлении. Он упрямо полз на четвереньках, по плечи погруженный в поток. Но тут перед самым его лицом из копошащейся игрушечной массы на поверхность выдавило косматую обезьяну с музыкальными тарелками в лапах. Она истово молотила ими друг о друга, издавая пронзительный звон, и бешено вращала головой. На отталкивающего вида головенку был натянут полосатый колпачок с маленькой шелковой кисточкой. Обезьяна непрерывно мотала головой, кисточка продолжала это круговое движение по своей траектории. Ее взлеты и падения завораживали, не позволяли оторваться. Антон покорно прекратил сопротивление, замер, не в силах отвести взгляда.

Буквально на секунду скалящаяся в злобной улыбке морда с малюсенькими хищными глазками показалась очень знакомой. Но Антон так и не успел вспомнить, кого она так напоминала, потому что уже в следующий миг между тарелок, в которые обезьяна била со всей своей заводной дурью, угодил его хрупкий нос, и звонкие тарелочки буквально выбили искры из глаз Антона, отправив его в нокаут.

Глава 11

Десять минут.

«…Это много или мало?»

Раиса Сергеевна наконец-таки поймала вора или убийцу, разбираться в этом ей было некогда. На глупый вопрос вызванного после неотложки участкового: «И где он?» — Раиса Сергеевна развернуто ответила, что он сбежал, потому что ей некогда было его задерживать, ей нужно было врачей встречать. Но зато она отлично знает, кто он и где живет.

— Что тут брать-то? — спросил непонятно у кого участковый, обводя критическим взглядом скромное жилье.

— Ричарда украсть хотел, да я не дала!

— Кого? — искренне не понимал участковый.

— Ричарда, говорю, кота.

— Кота?

— Ну да.

— Украсть?

— Ну да!

— В семь утра?

— Товарищ сержант, я же вам все объяснила уже! Вы вообще меня слушали?

— Слушал, — с покорной усталостью соглашался на все участковый.

Он, несмотря на небольшой опыт своей работы, уже твердо знал, что так будет дольше, но лучше.

— Ну, слушайте опять, только внимательнее. Я же вам говорю, прохожу мимо двери, вижу: ключи торчат. Смотрю: дверь открыта. Я думаю, случилось что. Захожу, кричу: «Юль, мол, все в порядке? Чего ключи в дверях?»

— Да я понял, понял, что она больна и без сознания, и вы в скорую звонить побежали. Дальше-то что?

— Да как что?! Позвонила, вызвала, бегу обратно в квартиру, а он тут в коридоре мне навстречу, уже выходить собрался.

— Так. Ну, а с чего вы взяли, что он злоумышленник?

— Здрасьте-приехали! И с чего это я взяла? Действительно! Да с того, что он в чужой квартире находился.

— Да, но ведь и вы находились в чужой квартире.

Под взглядом пенсионерки сержант Сидоров вспомнил, что его служба и опасна, и трудна.

— Сержант! Ты вообще соображаешь, что ты мне говоришь сейчас? Во-первых, Юля мне не чужая, во-вторых, я помочь пришла.

— Так может, и он ей не чужой и помочь пришел? — не унимался рискующий собой участковый, пока Раиса Сергеевна шумно выдыхала свое раздражение и мученически закатывала глаза.

— Может, он тут всю ночь был, а вы и не заметили, — выпалил он свою версию.

— Я? Не заметила? — вела допрос Раиса Сергеевна, срываясь на крик. — Что ему тут ночью делать?

— Известно, что! — дерзил молодой сержант.

— Ты, Сидоров, порнушки пересмотрел, по ходу дела, — вынесла приговор Раиса Сергеевна. — Юля моя не такая!

Где-то родился еще один милиционер, после чего Раиса Сергеевна предложила выпить чаю, и сержант Сидоров не отказался. Его, конечно, посетила мысль, что надо бы домой идти на обед, чай-то пить. Но идея была весьма ненавязчива, а совесть кристально чиста и становилась чище с каждым часом от понимания своей жизненной ситуации: двум его пацанам-погодкам, двух и четырех лет, было очень весело и без него, а как объяснить жене Лене, почему у участковых «такая вот» зарплата, он не знал. Поэтому что-то надо было менять. Сидоров решил поменять меню обеда с традиционной жареной картошки на «что бог подаст» у бдительной Раисы Сергеевны. За второй чашкой с третьим беляшом сержант решил вернуться к запутанному делу.

— Раиса Сергеевна, — картавил он с набитым ртом, — давайте еще раз с того момента, когда вы вернулись в квартиру заболевшей, уже после, слышите, после того, как позвонили в скорую.

— Слышу, причем хорошо, в отличие от некоторых.

Сержант намека не понял или сделал вид, вместо ответа впился зубами в беляш. Раиса Сергеевна продолжала.

— Как только я вошла…

— Второй раз? — перебивая, уточнил непонятливый Сидоров.

Вместо ответа ему был послан гневный взор.

— Как только я вошла во второй раз, — Раиса Сергеевна скандировала каждое слово, — он из комнаты выскочил с Ричардом в руках.

— Кто?

— Ну, как кто?! Компьютерщик этот придурочный из сорок третьей — Васюков. Антоном, кажется, звать.

Раиса Сергеевна на мгновение задумалась и пропустила странную реакцию Сидорова на фамилию, которая проявилась в удивленно вздернутых бровях.

— Ну, да, Антоном.

— А почему придурочный, если компьютерщик? — осторожно поинтересовался участковый, думая параллельно о чем-то своем.

— Так вот поэтому и придурочный. Что в них нормального? Вечно сутулые, глаза красные, как у наркоманов, ничего вокруг не замечают, прошмыгнут мимо, буркнут: «Здрасьте-до свидания», — и то, если повезет. А этот с детства ненормальный какой-то был. Все его мать по врачам таскала. Говорили, спит плохо или вообще не спит.

— И что врачи? Вылечили?

— Вылечат они, жди. Поди только хуже наделали. Что, врачей не знаешь, что ли?

— Ну как? Лечат же. Вот и вы Скорую вызвали.

— А что я должна была делать? Юля без сознания. И я ж тебе не какую попало Скорую вызвала, а самому Валентину Эдуардовичу позвонила.

Не увидев должной реакции, Раиса Сергеевна подробнее разъяснила, кто есть этот Валентин Эдуардович.

— Ты от сути вопроса-то не отвлекайся! — настойчиво призвала она к вниманию, по ее мнению, ушедшего от темы участкового.

— Васюков этот обычно тихий, даже пришибленный какой-то. А тут то ли припадок с ним случился? Я его даже и не узнала сперва.

— Почему не узнали? — участковый продолжал задавать свои дурацкие вопросы, сбивая Раису Сергеевну с последовательного повествования.

Она даже задумалась на секундочку. Подробности странной встречи всплыли в красках, и она тут же донесла до понимания Сидорова, что сосед был помят, растрепан, видимо, пил всю ночь беспробудно, и лицо у него было разбито: под глазом фингал, губа рассечена. Главное, что ничего подобного раньше за ним не наблюдалось. Хоть и ненормальный, но не пьяница и не дебошир какой-нибудь. Во дворе даже кошек подкармливал. Она сама это видела пару раз. Да и тихо у него обычно, живет один, никого не водит.

— А, кстати, ночью что-то происходило у него, — всплеснула руками рассказчица. — Точно. Мне ж Маргарита Филипповна жаловалась, что всю ночь шумел: то ли мебель двигал, то ли ронял что-то — за стенкой было слышно. Она уж хотела идти успокаивать, да передумала. Я ей говорю, мол, что ж меня не разбудила, я б быстро утихомирила. Но она такая вся деликатная, не посмела беспокоить. А я на нервах вся про этот случай и забыла совершенно.

— Да это, может, и к делу-то не относится?

— Ты давай слушай и запоминай, а еще лучше все записывай, а потом уж разберешься, что относится, а что нет. Вон, детективы в кино каждую деталь замечают.

— Так то в кино, — попытался отговориться Сидоров.

Раиса раздраженно махнула на него рукой и продолжила:

— Так на чем там я остановилась?

— Что вы его не узнали.

— Да как так: не узнала? Чего его узнавать-то? Он три года «зимой и летом одним цветом» — в одном и том же ходит! Что ж мне его не узнать?

Сидоров опустил голову, скрывая мимику, которую удержать уже не мог, но свидетельнице преступления не было до того никакого дела, она вернулась к подробностям задержания.

— Выскочил, говорю, из комнаты, как угорелый. Глаза бешеные, лицо, знаешь, злобное такое, и Ричарда за шкварник волочет. Я аж обомлела. Никак от него такого не ожидала!

— Какого?

Раиса Сергеевна гневно сверкнула глазами на плохо понимающего Сидорова, тот в ответ страдальчески закатил свои собственные.

— Да вот такой неслыханной жестокости к невинным созданиям! — приседая на каждом слове, пылко выпалила она обличительную фразу. — Ты бы видел Ричарда в тот момент. Ведь зверушка бессловесная сказать ничего не может. А если бы мог, такого бы порассказал!

Глава 12

Ричард.

«Перед смертью…»

— Нет! О, нет! Боже, боже! Боженька мой! Не может быть! Этого просто не может быть, чтобы вот так быстро он нашел меня! Это сон. Страшный сон. Кошмар! Бред голодающего мозга. Он идет за мной. Пахнет гнилой картошкой.

Нет! Нет! Куда мне деться? Я не могу встать и бежать, я тут как бы в обмороке валяюсь. А он уже нашел мою квартиру. Но там дверь. Там ведь запертая дверь. Он не войдет. Не бойся, Ричард, не бойся, старина, не из таких передряг выпутывались! Экономь силы. Может, отлежишься да и сам очнешься, а там — в форточку, и ищи тебя дальше хоть всю жизнь.

Почему? Почему дверь открывается? Показалось? Нет! Я же слышу! Я отлично слышу и чувствую: он в квартире!

Пусть это будет сон. Пожалуйста-пожалуйста! Пусть это все мне только приснилось. Все. Понимаете, все.

Баста! Конец мне. Он ходит по квартире, я слышу, я слышу эти шаги. Что делать? Я ж даже пошевелиться не могу.

Он здесь, он рядом, я слышу, как он подходит! Мне душно! Господи, как же душно! Я не хочу умирать! Я не хочу умирать вот так, в его ручонках, свисая в собственной шкуре, как в мешке. Я кот, а не морская свинка! Как же так вышло-то?!

Нет. Ой, больно! Больно и гадко. Ой, все! Сейчас шею свернет. А-а!

Я живой. Я почему-то все еще жив, а он поволок меня куда-то. Я не хочу. Слышишь, ты, гад? Убивай меня здесь, живодер! Убивай быстрее и радуйся, что я не могу прийти в себя, не то я бы выцарапал тебе глаз и гонял бы его по полу. Тебе стоит убить меня прямо сейчас, как можно скорее, пока я не убил тебя, когда ты на секунду выпустишь меня из поля зрения. Нет, я убью тебя не сразу, сначала я вырвусь и вцеплюсь в твое лицо, а когда от него останутся только кровавые лоскуты, ты будешь визжать, как беспомощный зверек. А я спрячусь, так хорошо спрячусь, что ты не отыщешь меня, хоть всю жизнь ползай на коленях по полу и шарь руками под шкафами и диванами, потому что видеть ты уже точно не сможешь. А потом, позже, гораздо позже, когда ты и думать обо мне забудешь, я прокрадусь в твой дом и вопьюсь зубами тебе в горло. Куда ты тащишь меня? Юля! Юленька, прощай!

Я ничего не понимаю! Кто тут? Я ж не вижу ничего! У меня глаза не открываются. Чей это голос? Юля? Да нет! Юля так орать не может. Раиса?! Баб Рая, это ты? Баб Рай, да мне тебя просто бог послал! Ты ж моя хорошая! Ух, как ты его круто! Взашей прямо! Правильно, не зря ты у них тут главная!

Ну что, выкусил? Сцапал старину Ричарда, застал-таки врасплох, да не тут-то было! Давай-давай, проваливай! Гони его, Раиса! Правильно, говоришь, вор он, вор и есть! Тело у Антохи украл!

Баб Рай, как хорошо! Как на руках-то хорошо! А ведь я тебя, Раиса Сергеевна, золотая ты моя, терпеть не мог. И все из-за твоей болонки блохастой. Я, баб Рай, это запомню. Мы такое не забываем. Я вот только в себя приду, на лапы встану, я тебе весь твой радикулит вылечу и на Жулю твою не посмотрю.

Ты к себе меня пока отнеси да двери запри, только как следует! А сама — к Юле. Сразу к Юле иди! Слышишь?

Глава 13

Антон.

«…Клоуны остались».

Сколько он пробыл без сознания, Антон, разумеется, не знал. Видимо, во время своего беспамятства он, сам того не желая, а только повинуясь воле игрушечного потока, и попал за дверь. Придя в себя, он удивился сразу нескольким вещам, и первой из них было понимание того, что, даже не имея физической оболочки, ты, оказывается, можешь потерять сознание или, как говорят, лишиться чувств, одним словом, обморок с тобой может случиться и в этом состоянии.

Второе: за его дверью оказалась не его квартира, а совершенно иное помещение, не имеющее ничего общего с тем местом, куда он так не хотел возвращаться. Правда, Антон не смог полноценно обрадоваться этому обстоятельству, потому что новая обстановка приятной не казалась.

Это место напоминало большой чулан, пыльный и темный настолько, что едва обозначались контуры странных предметов, заполняющих пространство вокруг. Без освещения, только по очертаниям узнать, чем они являются на самом деле, было невозможно. Они напоминали объемные геометрические фигуры, большие, в половину роста человека, шары, кубы, цилиндры; вокруг обозначились ворохи пышных тканей, скомканные или сброшенные прямо на пол то ли шторы, то ли занавеси; громоздились какие-то ящики или коробки разных размеров; а сверху свисали причудливые наряды, годные, разве что, на маскарад или в качестве костюмов для спектаклей - плащи, перья, боа, блестки. Когда глаза понемногу привыкли к потемкам, Антон захотел получше осмотреться и попытался обернуться, но тут обнаружилась и третья поразительная вещь: полноценно двигаться он не мог.

Как оказалось, в помещение он попал не целиком, и это повергло его в полное недоумение. Нет, его не разорвало надвое, как дождевого червя, хотя, как он уже успел убедиться, здесь и такое было бы вполне возможно. Он просто лежал на пороге, по пояс внутри, а ноги его продолжали оставаться в освещенном мерцающим светом факелов коридоре. И эти ноги стали главной причиной беспокойства. Они, вопреки логике, стали непомерно огромными, словно нижняя его половина принадлежала не ему, а какому-то великану. Антон долго разглядывал себя, мысленно сопоставляя неодинаковые размеры частей своего тела. При всех необъяснимых странностях дня теперь его волновали только два вопроса: у какой его части истинный размер и придет ли он в норму, если целиком перейдет через порог или, наоборот, выползет в коридор.

Ответ сам собой не приходил, и было решено проверить это опытным путем. Антон попробовал согнуть в колене правую ногу - ничего не вышло. Он даже испугался, что в момент дрейфа в игрушечном море получил травму и теперь парализован. Но опасения развеялись при столкновении с самой элементарной логикой. Во-первых, у него нет тела, уязвимого и способного пораниться. Оно, конечно же, есть, но где-то там, как говорится, «не с собой». Во-вторых, ноги он чувствовал, просто у него не хватало физических сил привести их в движение. Казалось, что на них навалилась невероятная тяжесть, будто они накрепко привязаны к бревнам. Он отдавал себе мысленный приказ шевелить ногами, представлял, закрыв глаза, как это делается, напрягался до боли в прессе, извивался всем доступным ему телом, чтобы хоть как-то поменять положение, пытался ползти на руках, желая перетащить свою нижнюю часть через порог, но ни на йоту не продвинулся в собственных усилиях, только измучился вконец.

— Кошмар какой-то! — Антон подвел итог своему положению.

Дела были хуже некуда. Он предполагал, что, минуя порог и попав целиком либо в комнату, либо в коридор, скорее всего, придет в норму. Но втянуть ноги в квартиру не получалось и выползти тоже не выходило по той же самой причине.

В кармане толстовки зажужжал заводной кот. Антон непроизвольно вытащил его. Кот беспокойно мотал головой.

Вдруг поток света залил пространство вокруг, словно раздернули препятствующие ему глухие шторы. Осмотреть обстановку подробно Антон не успел, поскольку вместе со светом в помещение ворвался голос, который в его прошлом реальном мире вызывал у него спазмы в животе.

— Mama mia! Antonio! - возмущенно вопила, почему-то по-итальянски, старшая по подъезду — Раиса Сергеевна Мотылец.

Она нависла над лежащим, ошеломляя несоответствием своего нового образа старым Антоновым воспоминаниям. Раиса Сергеевна была одета в костюм мажоретки, который, как ни странно, был ей весьма к лицу, со всеми вытекающими из этого образа атрибутами: алым кивером, мундирчиком с галунами и доломанами, кипейно-белой плиссированной юбочкой и, в тон ей, сапожками, оснащенными сияющими шпорами. Козырек кивера слепил отблеском, шпоры звенели, а султан, в виде роскошного страусиного пера, гневно трепетал при каждом звуке голоса.

Раиса вопила страстно и вдохновенно, порывисто откидывая голову, окаймленную неизвестно откуда взявшимися тугими белокурыми локонами. И, хотя Антон ни слова не знал по-итальянски, ему становилось предельно ясно, что, вздымая руки к небу, она требует возмездия за свои муки и чтоб господь послал кару на его, скорее всего, безмозглую голову.

— Mi capisci?

Антон на всякий случай отрицательно замотал головой.

— Mama mia! — взвыла Раиса и продолжила по-русски. — Какого черта ты тут разлегся, бездельник! Три раза был твой выход! Ты слышишь, кара божья? Три раза объявляли твой номер, тупица! Публика купила билеты, чтобы посмотреть на тебя, экзотическое животное. Эти идиоты заплатили деньги, а мы в третий раз выводим лошадей. Ты хочешь, чтобы они спалили цирк?

Антон активно замотал головой, показывая, как он этого не хочет.

— Тогда волоки себя на арену, чудовище!

Антон разинул было рот, чтобы сообщить Раисе, что он рад бы бегом побежать, но у него что-то там с ногами, но его так, с разинутым ртом, и поволокли за шиворот уже не первый раз за день. Волочился он податливо, умело, даже как-то комфортно чувствуя себя в крепкой Раисиной хватке, неудержимо направляясь теперь навстречу слепящему свету, крикам, свисту, топоту, визгу труб и барабанной дроби.

В первые секунды этого движения ему было даже интересно, как его несуразные ноги пройдут через дверной проем. Но, как оказалось, в Раисиных руках все прошло, как по маслу. Ноги просто превратились в двухметровые ходули. И, пока Раиса в роли шпрехшталмейстера поставленным контральто сообщала предвкушающей зрелища публике, что гвоздь программы — человек-Гулливер — через секунду предстанет перед их почтеннейшими взорами, двое мускулистых близнецов-тяжелоатлетов в полосатых гимнастических трико поднимали его с пола и устанавливали перед выходом на манеж. Раисин голос потонул в барабанной дроби смертельного номера, сама она в одну секунду оказалась рядом и страстно зашептала последние напутствия:

— Давай, мой мальчик! Иди к ним! Они ждут тебя, они хотят мяса, так накорми их!

Антон, плохо соображая, что от него хотят, не успев ничего понять и даже почувствовать, шагнул на манеж.

Первый шаг оказался огромным, высота была нешуточная, свет прожекторов ударил в глаза, публика взревела. У Антона тут же закружилась голова. Он сильно зашатался, невольно побежал семенящими шагами, ловя равновесие. Лучше не стало, и он, сам того не понимая, оказался на одной ходуле, а вторая взмахом спотыкающейся ноги взлетела в воздух. Антон непроизвольно взмахнул руками. Из просторных рукавов его клоунского балахона вылетела курица. Публика, и до того момента напоминающая Ниагарский водопад, захлебнулась в децибелах аплодисментов.

Перепуганная курица, как ни молотила воздух крыльями, не смогла побороть стереотип, воспетый в поговорке, и тяжело пошла на посадку. Зато, приземлившись, она понеслась по манежу, ничуть не уступая в скорости скаковой лошади. А Антон, пытаясь удержать равновесие, теперь уже не семенящими, а гигантскими шагами мерил пространство арены. В какой-то момент их траектории пересеклись, и, чтобы не раздавить божью тварь, Антону пришлось опять выкинуть ногами лихие коленца.

Остроумный оркестр заиграл ирландскую джигу. Ходули как-то сами отреагировали на ритм степа. На смену незнамо куда девшейся курице пришли невесть откуда появившиеся девушки-жонглеры. Двое из шести, с блестящими булавами, взяли лихо пляшущего Антона «в клетку». Теперь зажигательная пляска драматизировалась пролетающими перед его носом увесистыми булавами. В руках Антона появились четыре горящих факела, и он, не переставая выбивать зажигательную дробь, стал, к собственному недоумению, ловко жонглировать ими, невольно корча испуганную рожу. Рев и свист публики заглушил оркестр.

Видимо, грим тоже оказался на нем сам собой, потому что в поле его зрения попадал огромный красный нос, а глаза слезились от потекшей краски.

Между тем, на арене появились две лошади белой масти. На спине одной гарцевала болонка Жуля, собачка Раисы Сергеевны, той самой из подъезда. Была она в картонном колпачке клоунессы и розовой юбочке. Другой лошадью управляла обезьяна с цимбалами в передних лапах, ударяющая в такт музыке, которая к тому времени сменилась на бешеный галоп. А ходули Антона каким-то невероятным образом стали в два раза длиннее. Сначала он галопом скакал вместе с конями, потом стоял, широко расставив длиннющие ноги, а лошади проезжали между ними, как через арку. К ногам-ходулям летели букеты, которым позавидовала бы оперная дива. Кони очередной раз проскакали под Антоном и исчезли за кулисами.

— Что теперь? — риторически полюбопытствовал Антон.

Зазвучал вальс-бостон, и сверху, от самого купола, в ритме танца стала опускаться трапеция. На ней, активно набирая амплитуду, в свете прожекторов сверкающая стразами, раскачивалась Юля. Она была умопомрачительна. Ее роскошные темные волосы, уложенные крупными волнами вокруг головы, как у кино-богинь эпохи Великого Немого, великолепно очерчивали безупречный овал лица. Высокий открытый лоб изящно перехватывала сияющая диадема. Юлино платье было шедевром искусства: белоснежную ткань сплошным слоем покрывали длинные нити бисера и стекляруса, разлетающиеся в полете, словно жемчужные брызги.

Ходули снова взмыли вверх, приближая Антона к парящему божеству. В руках его появился огромный букет нежно-розовых роз.

И тут Антон как-то внезапно устыдился и поник. Он готов был провалиться сквозь землю, хотя сам не сразу понял, в чем причина столь резкого перепада настроения - от бравурно-придурочного до стыдливо-уничижительного. Наверное, до него дошла вся суть амплуа клоуна со всеми вытекающими из этого образа внешними факторами. Он трезво оценил себя со стороны. Все цвета психоделической живописи, собранные в его костюме, кричали о себе и конфликтовали друг с другом. Да и помимо цветового безумия было на что поглядеть! Он весь с ног до головы был просто порождение мира карикатуры: огромные ходули скрывали бесконечные полосатые штаны, способные вызвать оптическую иллюзию; ботинок, слава богу, не было видно с его высоты, хотя бы они не травмировали психику; зато совершенно выводил из себя алый бант на шее, ранее явно принадлежащий какому-нибудь издохшему цирковому пуделю; на абсолютно лысой, измазанной толстым слоем белил голове озорно пристроилась маленькая, отвратительного горчичного цвета, тирольская шляпка, напоминающая средних размеров лягушку; рот, обведенный до ушей гримом, при любых обстоятельствах растянут в идиотической улыбке; кстати, нос был абсолютно стандартный, правда, клоунский.

Время стало вязким киселем, и Юля плыла в воздушном пространстве медленно, с нарастающим сиянием.

В следующий миг он подробно увидел летящее к нему перевернутое вниз Юлино лицо. На нем сияло все: бриллиантовая диадема, блистательная улыбка и полные триумфального успеха глаза.

Антон зажмурился не столько от слепящих страз, сколько от нарастающего ужаса. Он не желал смотреть, как любимая пролетает над его головой, цепляясь за опору только ступней ноги. Рука сама протянула куда-то вверх розовый букет.

В тот же миг Антон почувствовал, как цветы пропали из его рук, видимо, Юля ловко приняла подарок, отчего полторы сотни человек на трибунах ахнули в один голос, но вместе с тем кто-то дико завизжал от ужаса. Оркестр резко стих, а в следующую секунду тишину разорвал дикий вой:

Джулия!Антон открыл глаза. Пустая трапеция со свистом разрезала воздух над его головой, а у подножия ходулей, усыпанная розами, разбрызгав бусины по песку арены, лежала разбитая фарфоровая кукла непомерно большого размера. Она была почти как Юля, только не сияла.

Антон просто стоял и со своей высоты смотрел, как Раиса падает на колени перед этой нелепой куклой, пытается сгрести разбитые осколки, но тут же в испуге отдергивает руки и вскидывает их к небесам, поднимая туда же искаженное гневом и страданием лицо с раскрытым то ли для рыдания, то ли для проклятия ртом. Но звука нет. А Антон, глядя на это, совершенно ни к месту понимает, откуда в Древней Греции появились театральные маски трагедии. Затем два санитара в белых халатах, как-то по старинке завязанных на спине множеством завязок, деловито складывают осколки куклы на носилки и торопливо уносят со сцены. Раиса, содрогаясь от рыданий, бежит за ними. У ног Антона - куча смятых роз, втоптанных в песок, и опилки арены, да толстая болонка Жуля. Она запрокидывает мордочку, жмурит глазки-пуговки и начинает протяжно выть.

Глава 14

Юля.

«А в это время…»

- Вы кто? Куда вы меня несете? Я не хочу, слышите, не хочу! Какая еще госпитализация? Я согласия не давала. Нет, меня нельзя в больницу! Я дома должна быть, у меня кот. Я кота не покормила. Он умрет, понимаете вы? Вообще меня слышите? Я вам говорю! Есть закон о медицинском невмешательстве. Я в больницу не поеду! Опустите свои носилки сейчас же! Вы почему вообще со мной не разговариваете? Пропишите мне таблетки какие-нибудь, я отлежусь - и все. Я не полезу в вашу машину!

Так! Все! Мне это надоело! Вообще меня игнорируют, будто я пустое место. Поезжайте сами в вашу больницу, я вас даже не вызывала. Лечите больных, а я не настолько больна, чтобы ложиться в стационар. Дайте, подпишу отказ от госпитализации! Все! С дороги! Я домой пошла! До свидания! Устроили тут черти что, пандемию какую-то!

Юля решительным шагом вошла в подъезд, сердито топая по лестнице, возвращалась в свою квартиру. В это же время карета скорой помощи уже выезжала из двора, включив сирену, увозя ее впавшее в кому тело в инфекционную больницу.

Жуля.

«Тоска собачья»

В квартире Раисы Сергеевны раскормленная болонка Жуля тревожно дернула ушами, заморгала влажными, подслеповатыми от возраста глазками. Встав на короткие кривенькие ножки, встряхнулась всем телом, сгоняя остатки сна. Заворчала, закрутилась вокруг себя, поджав хвост. Долго примерялась перед прыжком с кресла, где спала, на пол. Наконец, выбравшись из логова, решила было пойти поесть, но опять задергала ушами и, выйдя прямо на середину комнаты, запрокинула свою игрушечную морду вверх. Блестящие пуговичные глазки ее подернула пелена тумана.

Раиса, возившаяся на кухне, выронила из рук недоделанный беляш, когда до ее слуха донесся протяжный бабий вопль. Кто-то в ее квартире, бессловесно всхлипывая, голосил на верхней ноте, захлебываясь в плаче.

- Это что еще? - перепуганная Раиса схватилась за сердце, оставляя на байковом халате мучной след, и кинулась в комнату.

Там не было никаких скорбящих женщин, но посреди ковра сидела Жуля и, вдохновенно запрокинув головенку, выла на люстру.

- Жуля! - рявкнула Раиса.

Та никак не отреагировала.

- Жуля, фу! - Раиса топнула ногой. - Сдурела? Ты чего воешь, паразитка? Уселась посреди комнаты и вопит, как потерпевшая!

Жуля вздрогнула, зашарила помутневшими глазами, не видя кричащую хозяйку, не смогла выйти из транса и вернулась к истерике.

- Захлопни пасть, говорю тебе! Что ты беду кличешь, дурнина!

Реакции не последовало.

- Вот я тебе сейчас! - Раиса кинулась в кухню, вернулась с веником. Шлепнув легонько болонку по толстому заду, выведя ее тем самым из творческого экстаза, Раиса популярно объяснила животному, что ей некогда разбираться с ее собачьей придурью, у нее Ричард подыхает - и то молчит. Его надо к ветеринару везти, а она, тварь неблагодарная, еще ей нервы делает.

Эта лекция-беседа, усиленная веником, имела какое-то воздействие, но пару раз Жуля возвращалась к своему творчеству. Раиса то грозила ей, то махала на малахольную рукой и не прекращала попытки запихнуть крупное обмякшее тело Ричарда в явно тесную сумку-перевозку.

- Такси? Жуля, заткнись! Такси, это я не вам. Мне машинку, пожалуйста, на Серафимовича 143, второй подъезд. Поедем куда? В ветеринарную на Фрунзе, и побыстрее только, девушка, у меня кот умирает. Ага. Спасибочки, выхожу.

Ричард.

Ричард пришел в себя уже под капельницей, но на всякий случай решил пока признаки жизни не показывать. Запах места сообщал о смерти и лишении возможности продолжения рода. Ричард внутренне сконцентрировался, проверяя запас сил и готовность тела к последнему бою. Силы прибавлялись по капле извне, и это радовало. Лапа была перетянута чем-то тугим, но с этим можно было разобраться позже. Успокаивающий мужской голос прерывали тревожные вопросы Раисы.

— БабРая здесь. Хорошо.

Ричард немного расслабился.

— Раиса Сергеевна, — разливался густой баритон, пахнущий милосердием и стальными нервами, — не волнуйтесь вы так, к вечеру уже все будет в порядке. Кот молодой, здоровый. Ну, поголодал чуть-чуть. С кем не бывает? Включилась защитная функция организма. Хотя…

— Что, доктор?

— Да странно как-то… Физического истощения практически нет, а состояние, как при длительном голодании. Не могли же его месяц не кормить.

— Да что вы, доктор, нет, конечно. Юля, хозяйка его, на днях вот только заболела.

— А может…

— Нет, исключено. Юля за ним, как за дитем глядит.

— Да? Уверенны?

— Сто процентов! А почему вы спрашиваете?

— Характер травм, Раиса Сергевна, говорит, что животное били.

Раиса тяжело вздохнула и рассказала, как героически отвоевала Ричарда у соседа-живодера.

Возмущенный доктор только укрепил решение Раисы обратиться в полицию.

Глава 15

Десять минут (продолжение).

— Ну, Ричард, — Раиса бережно взяла кота на колени, —расскажи этому Фоме неверующему, через что пришлось пройти.

Ричард внутренне содрогнулся от такой откровенной демонстрации человеческой наивности, но БабРая нынче была на особом счету, и ей много прощалось.

— Рассказал бы, если б мог, конечно, вот только показания такого свидетеля вряд ли примут к рассмотрению, — сержант Сидоров понял, что порет чушь, и решил побыстрее переключить тему. — А Юлия Борисовна как себя чувствует?

Раиса горестно махнула рукой, отхлебнула чаю.

— Да никак. В себя не приходила еще, под капельницей лежит. Я звонила в больницу час назад, сказали: обход в семь будет, там уже надо узнавать у лечащего врача.

— Медицина у нас знает, что делать, — пространно заключил Сидоров и опять поспешно сменил тему. — А Феликс что ж?

— Кто? — Раиса Сергеевна искренне удивилась новому герою драмы.

— Ну, как там его? Кота Юлиного как зовут?

— О, Господи! Сидоров, вот ты как в школе был с головой навылет — «в одно ухо влетело — в другое вылетело», так с годами, погляжу, еще хуже стал. Ричард кота зовут! И хватит чаи гонять. Иди давай, арестовывай этого Васюкова.

— За что ж мне его арестовывать?

— За жестокое обращение с животными.

— Так не доказано же!

— Как не доказано, я ж видела, как он его за шкирку тащил!

— Так котов за шкирку и носят.

— Это живодеры их так носят, Сидоров! К тому же, кот без сознания был.

— А у котов оно есть? — участковый в ту же секунду, пожалел о том, что вылетело из него, минуя контроль его сознания.

— Ты, Сидоров, биологию как не знал, так и не знаешь! Не надо было Ольге Петровне тебе «три» из жалости ставить. Поставила бы двойку, может, и профессию бы попроще выбрал, ближе к земле! Вот пожалела твою мать на свою голову, а мы - население — теперь пожинаем!

—Раиса Сергеевна, — доверительно начал двигать новую гипотезу пристыженный Сидоров. — А вдруг не он кота в обморок отправил? Вдруг он сам хотел его к ветеринару увезти, возможно такое?

— Невозможно.

— А почему?

— А вот ты сходи в сорок третью, и на все свои «почемучки» ответ получишь. Все, давай - за дело, а мне некогда! Мне еще Ричарда подкормить надо. В ветеринарке сказали, мол, истощение организма — нужно усиленное питание и покой.

— Так оно — такое дело, всем не помешает, — завистливо поглядывая в сторону свернувшегося клубком кота, заключил Сидоров.

— Ну, подпитать я тебя всегда согласна, — смеясь и похлопывая сержанта по костлявой спине, отозвалась Раиса Сергеевна. — А покой нам только снится!

Сидоров и Васюков.

«Что мне снег, что мне зной…»

Участковый Сидоров в раздумье стоял на лестничной площадке перед сорок третьей квартирой. С одной стороны, поступил сигнал, и он обязан отреагировать. С другой - он не то чтобы сомневался в истинности произошедшего, известного ему со слов Раисы Сергеевны, он не совсем доверял ее адекватной оценке.

Человек она пожилой, старой закалки, могла что-то не так понять. Ну, не вязался у Сидорова образ Антохи Васюкова, тихого парня из параллельного класса, безобидного и беззащитного с самого детства, с тем кровожадным мясником, каким его выставляла Раиса Сергеевна. Сидоров очень много знал о личной неприязни между соседями по подъезду, чтобы безоговорочно доверять мнению одной стороны. Необходимо было выслушать другую, и он решительно вдавил кнопку звонка.

Не открывали. Притом, что в квартире явно были слышны звуки человеческого присутствия: кто-то крадучись подошел посмотреть в глазок, нервно переступая у входа. Дверь оставалось запертой. Сидоров расстроился:

— Раз сразу не открывает, значит, уже что-то не так. Эх, права была Баба Рая, — мысленно вздохнул участковый, — облажался ты, Васюков!

Позвонил опять. Ответа не было.

— Гражданин Васюков, откройте, пожалуйста, это ваш участковый. Я знаю, что вы стоите у двери.

За дверью завозились.

— И что с того, что стою?

Сидоров вздрогнул от неожиданности. Он не был готов к такому визгливо-скрипучему голосу, принадлежащему скорее старухе-пропойце, а не мужику тридцати с небольшим лет.

— Что ж с тобой, Антоха, стало? — грустно задумался Сидоров.

— Участковый? — раздалось между тем из-за двери.

— Да, — отозвался Сидоров.

— А ты зачем пришел?

— Поговорить с вами надо.

— Так говори!

— Так неудобно разговаривать.

— Нормально, потерпишь.

— Ну, началось, - застонал про себя Сидоров, все больше убеждаясь в справедливости Раисиных суждений. Он решил предпринять последнюю попытку, к которой прибегал крайне редко, только в особых случаях. Но это и был тот самый особый случай.

— Слушай, Антоха, ну чего ты, в самом деле, как не свой? Мы ж с тобой с детства друг друга знаем. Открой, я пару вопросов задам, и пойдем каждый по своим делам. У меня, правда, времени нет, я с утра не присел ни на минутку.

— Я тебя знать не знаю! — отрывисто прозвучало из-за двери в ответ на полицейские откровения.

— Здрасьте вам, приехали, гости дорогие! — внутренне досадовал Сидоров.

— Слушай, ты! Не знает он меня! Сейчас узнаешь! — вход пошла тяжелая полицейская логика.

За дверью подумали и открыли.

На пороге стоял Антоха Васюков, копия словесного портрета Раисы Сергеевны. Глаз, нос, общий мятый вид - все кричало о том, что Антоха пустился во все тяжкие.

— Антоха, ты что? Запил, что ли?

— Первый вопрос вы уже задали, гражданин начальник, - опрашиваемый начал себя показывать во всей красе. — Мой ответ вам — нет! Что? Человек не может позволить себе немного коньяка?

— Да здесь, я погляжу, коньяком не ограничилось.

— Вы необыкновенно проницательны для простого участкового! — продолжал ехидно поскрипывать Васюков.

— Слушай, Антон, я ведь с тобой по-товарищески, — уже искренне досадуя, начал было Сидоров. — Что же ты передо мной-то выделываешься.

— Это был второй вопрос, и он риторический, поэтому и ответа не имеет. Но тебе, как другу, я отвечу. Ты можешь мне тут весь порог истоптать, меня это, мягко скажем, не колышет, потому что ничего ты мне не сделаешь, начальник, нет у тебя на то никакого права. А вот старуха, тебя сюда пригнавшая, об этом еще не раз пожалеет, это я тебе, как товарищу, обещаю.

Веселясь от собственной наглости, Васюков попытался было закрыть дверь перед разъяренным стражем порядка, но тут внезапно дружба между однокашниками закончилась, не успев начаться. Сержант Сидоров, не скованный больше узами товарищества, просто произвел задержание гражданина Васюкова на основании жалоб соседей по дому, подозрения в незаконном проникновении в жилище, жестоком обращении с животными и того, что он из нормального парня превратился в такого вот ханыгу, а там еще посмотрим.

Глава 16

Юля.

«Моей душе покоя нет…»

Это же надо! Хватают человека без всякого на то позволения, волокут куда-то, совершенно не слушают. Тоже мне, медицинская помощь! Я себя вполне сносно чувствую. Слабость есть, конечно, но ничего, сегодня отлежусь, завтра все пройдет.

Как они в квартиру-то попали? Кто им вообще дверь открыл? А вызвал их кто? Это, наверное, Наталья Петровна опять подсуетилась. Любит она такие вот вещи делать. Спасибо ей, конечно, за заботу, но это, знаете ли, уже слишком.

Куда это годится, человека без его согласия увозить? Я же не буйная, чтобы меня вот так, принудительно, лечили. Взрослая женщина, вполне могу о себе позаботиться.

Ой, ну все, дома-то как хорошо! Десять утра, а я дома! Красота! Так, не будем тратить хороший день на всякое ворчание. Кофе. Эх, молока нет. Надо сходить. Сейчас тогда Ричарда накормлю и пойду прогуляюсь.

Ричард. Ричард! Идем кушать! Ричард! Ты спишь еще, что ли? Ничего не понимаю! Ричард! Врачей, что ли, испугался? Да ну. Никого он не боится. Куда делся? Ричард, кис-кис-кис… Да что это творится? Убежал, что ли? Не может быть! Ричард!!!

Спустя время, обшарив все углы и возможные убежища, Юля с ужасом убедилась, что Ричарда дома нет. Она знала, что нужно бежать и искать, но куда, где? Голова плохо соображала, еще бы, последствия температуры. Да и нахлынувшие переживания не позволяли ясно мыслить. Юля кинулась одеваться, второпях выкидывая вещи из шкафа. Она понимала, что может провести в поисках не один час, и одеваться надо тепло, но именно с этим была проблема. В последние годы Юля не нуждалась в утепленной одежде. На улице бывала мало, в основном перебежками до остановки на работу или в магазин. К тому же, слегка поправилась и гардероб в этом направлении как-то не обновляла.

— Что ж ты возишься? Надевай уж, что есть, пока его машина не сбила или собаки не загрызли!

Но злость на себя не прибавила скорости сборам. Юля совершенно не могла одеться. Она не понимала, что происходит, почему свитер, который она пытается натянуть на себя, наверное, уже десятый раз, становится вязким лабиринтом из рукавов и горловины. Она аккуратно выворачивала его, старательно расправляла вход в рукав, но, когда погружала руку в отверстие проймы, выход из рукава не находился. Рука тонула в этом вязаном рукаве. Она собирала складки вязаного полотна в поисках выхода, и это действие казалось бесконечным. Еще хуже дела обстояли с горловиной: надевая свитер через голову, Юля рисковала просто задохнуться прежде, чем голова выйдет наружу из удушающего воротника. В ярости она откинула вязаное чудовище. То же происходило и с брюками, нога тонула в бесконечной штанине, Юля просто падала, окончательно запутавшись в безразмерных брюках. Так она хватала одну вещь за другой, но ни с одной не могла совладать. Как годовалый ребенок, она потеряла способность самостоятельно одеваться.

В детстве Юле часто снилось, что она опаздывает в школу, а собраться никак не получается, хоть она и торопится изо всех сил. Все время куда-то пропадает дневник и сменная обувь. Маленькая Юля сотню раз отыскивала их за свой муторный сон, но они тут же опять куда-то исчезали. Юля плакала, суетилась, но на нее свинцовой тяжестью наваливалась сонливость, и она покорно ложилась спать прямо во сне, неукоснительно следуя народной мудрости: «Утро вечера мудренее!»

Вот и теперь рыдающей от злости и бессилия Юле вдруг ужасно захотелось спать.

— Я болею, — пришла она к выводу. — Я болею, и мне это снится.

Она сидела перед распахнутым шкафом на куче выброшенных вещей, вытирая заплаканное лицо случайно оказавшейся в руках футболкой.

— И врачей никаких не было — приснились. Откуда им взяться здесь, еще и через закрытую дверь? И Ричард, наверное, спит где-нибудь в ногах, и я сплю, а мне снится, что я его ищу, плачу. Это я болею.

Она вдруг вспомнила, что не надо тереть заплаканные глаза, иначе будешь походить на вареную жабу. Запрокинула голову вверх и стала помахивать перед ними руками, высушивая слезы, сглотнула спазм в горле — больно не было, через силу улыбнулась.

— Я сейчас пойду спать, а когда я засну во сне, то наяву, скорее всего, проснусь и буду уже здорова. И пойду на работу, потому что нечего вот так расслабляться. А то это не сны, а кошмар какой-то.

Юля встала с колен, пнула ногой свитер, который довел ее до слез. Вязаный комок взлетел на полметра от пола, плюхнулся посреди комнаты и проехался по паркету.

Отомстившая за себя Юля побрела в спальню, размазывая вновь нахлынувшие слезы по щекам, легла в кровать, натянула на голову одеяло, тут же скинула, села на кровати, еще несколько раз позвала кота по имени, заплакала с новой силой, ругая себя за расшатанные нервы до такой степени, что даже во сне не может держать себя в руках и закатывает сама себе истерики. На миг ей показалось, что у соседей тоже кто-то плачет, протяжно, тоскливо воет.

- Бред!

С размаху кинулась на подушку.

- Спать, спать, спать, спа-ать…

В квартире Раисы Сергеевны сытый до тошноты Ричард морщился на стенания болонки и стонал в изнеможении:

Да замолкни ты, тупое животное! Мутит уже! Хватит выть, слышишь, собачья морда? Хва-тит выть! Хва-тит выть! Хва-тит выть!3

В шестой инфекционной больнице Юлии Борисовне Устиновой поставили диагноз — двусторонняя пневмония — и уже начали лечение. Но больная была тяжелая, в коме, и скорых результатов никто особо не ждал. Хотя и сильного волнения по данному случаю у лечащего врача тоже не было. В течение дня родственники так и не появились. Никто, слава богу, не мешал, не истерил, не лез под руку, грозя прокуратурой. Пару раз звонила какая-то бабка, обеспокоенная, но в меру, и, вроде бы, адекватная. Реанимационные действия проводились грамотно и вовремя - ИВЛ, антибиотики должны были сделать свое дело. Надежды также возлагались на молодой, крепкий организм, современные врачебные методики и время, которое тоже, знаете ли, лечит.

Глава 17

Антон и товарищи.

«Зеленое море тайги…»

Антон стоял. Все. Именно так. Это единственное, что он сейчас понимал до конца. Он стоит – значит, под ним есть пол и у него есть ноги. После того, как погас прожектор, воцарилась полнейшая темнота. Насчет времени у него и в реальной жизни были проблемы с восприятием, а здесь на это надо было уже просто махнуть рукой, поскольку ориентироваться в нем совершенно не представлялось возможным.

Говорят, что современный человек практически не бывает в темноте. Всегда есть какой-то хоть слабый, но источник света, и глаз человеческий постепенно приспосабливается и к такому освещению, понемногу привыкает, начинает что-то различать.

Подростком Антон с классом был на экскурсии в Кунгурских пещерах. Их возили посмотреть на сталактиты. Молодой, веселый экскурсовод креативил прямо на ходу, разбавляя свой и без того увлекательный рассказ о подземных недрах разными динамическими моментами. Таким развлечением было предложение показать темноту «хоть глаз коли». В одном из подземных павильонов он погасил искусственный свет, оставив для начала лишь свой фонарик, и объяснил экскурсии, что, когда он и его выключит, они окажутся в абсолютной темноте и не смогут различить даже свою руку, поднесенную к самому лицу. Погасив фонарик, он погрузил всех в полную пещерную темноту. Длилось это удовольствие несколько секунд, сопровождалось веселыми, нервными выкриками и смешками, испуганными, игривыми визгами. Но Антон все-таки смог уловить то потрясающее ощущение темноты как стихии, обволакивающей, плотной, проникающей, казалось, внутрь тебя. Конечно, если бы такая темнота сопровождалась еще и всепоглощающей тишиной, эффект, наверное, оказался бы умопомрачительным. Но публика пришла веселиться, а не безумствовать, поэтому отсутствие света успешно компенсировалось обилием звуков, которые тут же разогнали мрак в душе. Экскурсовод включил свет и под бурные аплодисменты и улюлюканье продолжил свой рассказ о чудесах природы.

Здесь и сейчас Антон стоял в кромешной темноте и тишине. Даже биения своего сердца в своих ушах он не слышал по определенным причинам.

Стадия паники уже прошла, и, видимо, давно, но эмоциональная тупость еще не наступила. Сказать, что Антон ничего не видел, можно было бы лишь отчасти. Кромешная тьма вовсе не скрывала стоявшую перед его глазами ярчайшую картину, словно написанную широкими хаотичными мазками художника-импрессиониста: фоном стала залитая светом прожекторов раскаленно-золотая арена, центр которой рассекали тонкие темно-зеленые ломанные линии стеблей цветов, повсюду были розовые брызги рассыпанных лепестков, в нескольких ослепительно-белых крупных пятнах угадывалась сломанная фигура Юли, алое пятно, перекрывающее ее, символизировало убитую горем хозяйку цирка.

Антон не мог оторвать мысленного взора от этого полотна, созданного своей памятью. Слезы текли потоками, размывая без того неопределенные очертания, смешивая контрастные краски. Но Антон в полной темноте отчетливо видел эту картину трагедии, ощущал свою причастность и даже уже вызвал чувство глубокой вины за случившееся, и осознание беспомощности удушливой волной захлестнуло его целиком.

Из омута отчаяния его выдернул резкий звук - пронзительный дверной звонок. Антон вздрогнул, всхлипнул, часто заморгал заплаканными глазами.

Темноты, как ни странно, больше не было. Он, как оказалось, стоял в коридоре перед своей дверью, в которую уже второй раз настойчиво позвонили. Антон машинально посмотрел в глазок.

Там был мужчина, сразивший хозяина квартиры собственной внешностью наповал.

— Чекист, — всплыло в памяти Антона слово из другой эпохи.

Кожаная фуражка, куртка, кобура маузера на плечевом ремне, густые командирские усы, прищуренные добрые глаза. Дальнейшее разглядывание прервал стук в дверь кулаком.

— Товарищ Васюков! Откройте!

Антон тут же поспешно открыл. В лицо ударил порыв ледяного ветра, наполненный колючим снегом. За дверью бушевала метель.

— Ну, наконец-то! — полным радости голосом закричал чекист, перекрикивая свист бурана. Лицо его было знакомым еще по детству, но напрочь забытым в последующие годы. Антон силился вспомнить имя этого позитивного представителя власти, но его внешний вид совершенно обескураживал, особенно сбивали с толку лихие усы. Усатых знакомых у Антона не было вовсе. Между тем, чекист дружески хлопал его по плечу:

— Я вижу, вы уже готовы. И славно. А то товарищи уже заждались. Пойдемте, пойдемте…

— А куда?

Вопрос Антона потонул в шуме ветра, и комиссар на него не ответил, а бодро зашагал вперед, придерживая кепку рукой. Порывы были настолько сильные, что пришлось сгибаться и щурить глаза от обжигающих снежинок.

Антон был настолько обескуражен резкой сменой обстановки, что не сразу осознал, когда и каким образом, а главное, откуда на нем взялась огромная косматая шапка. Трудно было вообразить зверя, которому бы принадлежал этот мех. А вот шуба, появление которой тоже объяснению не поддавалось, была из меха чуть короче, но невообразимой густоты. Огромные сапожищи на ногах внизу были кожаными, вдоль голени - меховыми, звались унтами и чудом позволяли передвигаться. Плечи что-то оттягивало. Антон нащупал лямки.

— Рюкзак, — понял он.

Шли друг за другом. Антон поражался прямой осанке идущего навстречу ветру чекиста. Он шел уверенным шагом, расправив плечи, подняв голову, смело подставив открытое горло ледяным порывам.

— И снег, и ветер, и звезд ночной полет… - зазвучала в голове Антона старая песня из какого-то хорошего кино.

— Товарищ Васюков, — повернулся к нему чекист. — А вы мамонтов видели?

Антон, сбитый с толку неожиданным вопросом, неопределенно замычал в ответ.

— А... Понятно, — доверительно закивал интересующийся. — Военная тайна!

Антон сглотнул. Он было подумал, почему чекисту не холодно в такой одежде, но тут же бросил это дурацкое занятие - искать здесь и сейчас объяснения чему-либо. Привыкнув к ветру, он стал озираться по сторонам. В нескольких метрах стояла группа людей - три человека, одетых, как Антон. Рядом были нарты с собачьей упряжкой. Псы нетерпеливо переступали лапами, крутили крепко посаженными головами во все стороны, лаяли, нюхали снег и друг друга. Антон заинтересованно разглядывал их, пока не налетел на уже остановившегося у группы чекиста. Тот засмеялся, помог поймать равновесие, дружески хлопая по плечам.

— Здравствуйте, товарищи! — представитель власти каждому пожал руку. — Вот ваш проводник.

Антон с неподдельным интересом стал искать глазами проводника, чекист продолжал:

— Проводник опытный, надежный, проверенный, можете не сомневаться, доверяю, как себе самому. Разрешите представить — Васюков Антон Геннадьевич!

Антон вытянул шею, глаза буквально полезли на лоб:

— Я… — начал было он недоумевать вслух, но его руку уже тряс в приветственном рукопожатии невысокий, но крепкий мужичок лет пятидесяти с небольшим, заросший бородой и бровями до степени похожести на какое-то симпатичное животное. Среди бурной растительности на лице его сияли мудростью и, пожалуй, невероятным магнетизмом, лучистые светлые глаза.

— Очень приятно, Антон Геннадьевич, я - профессор этнологии Ричард Маркович Британцев, а это, позвольте представить, мои аспиранты — товарищ Вадим Синельников, — высокий молодой человек активно кивнул головой, — и товарищ Александр Рощин.

Антон прекрасно знал «товарищей», на протяжении нескольких лет они работали под его началом, с ними выпиты цистерны кофе, съедены вагоны бутербродов, ими создана маленькая виртуальная вселенная, населенная милыми созданиями. Что они делают в этом снежном аду? С какого перепугу они этнографы? И почему они-то его впервые видят?

— А где она? — заволновался вдруг пожилой профессор. Товарищи стали беспокойно оглядываться.

— Да вон же! — засмеялся Вадим, указывая в сторону упряжки. — С собаками играет.

— А это, позвольте представить… — начал было профессор, но у Антона зашумело в ушах, перед глазами поплыло. В нескольких шагах у собачьей упряжки, гладя белоснежного самоеда, спиной к компании на корточках сидела девушка, видимо не слыша, что ее уже начали знакомить с опытным проводником. Ричард Маркович в два шага подбежал к ней, приобнял за плечи, увлекая за собой.

— Этого не может быть, — шептал Антон.

Перед глазами опять всплыла картина только что пережитой трагедии. Виски сжимало, сердце билось в груди, как бестолковый мотылек об оконное стекло. Антон уже знал, что готовит ему эта снежная история: Юля опять будет сиять рядом какое-то время, а потом… потом с ней обязательно что-то случится. Она замерзнет, или заболеет, или пропадет в снежной мгле, а еще тут наверняка волки и белые медведи, и Антона заставят на это смотреть, потому что это и есть его ад!

В душе все восстало. Он больше не собирался в этом участвовать и опять знакомиться с жертвой. Он протестующе замотал головой и уже сделал несколько шагов, пятясь назад, когда она широкими шагами подбежала к компании, на ходу протягивая руку для знакомства.

Антон захлопал глазами. Увиденное совершенно не соответствовало ожидаемому, и он никак не мог в это поверить. Перед ним, привычным жестом сдувая со лба выбившуюся белую прядь, стояла вовсе не Юля. Хотя и эту женщину он знал прекрасно и виделся с ней практически каждый день. Это была Танюшка Синельникова, жена Вадима, веб-дизайнер его фирмы.

Антон уставился на ее вытянутую изящную кисть, глупо заулыбался чему-то своему, неуверенным, но потешным жестом сорвал меховые рукавицы, принял ладонь и активно затряс. Танечка приветливо засмеялась, наклонила голову на бок, прищурилась:

— А я вас другим представляла!

— Каким? — почему-то испугался Антон, и вопрос от этого прозвучал довольно резко.

— Ну, даже не знаю, — смутилась Таня. — Старым.

Все рассмеялись.

— Ну, товарищи, погляжу — все готовы, — прервал чекист церемонию знакомства. - Разрешите пожелать вам, так сказать, ни пуха ни пера!

— К черту! — лихо отозвались ученые, смеясь и уже устраиваясь в нартах.

Антон плохо соображал, что надо делать, но чутье подсказало ему, что нужно встать сзади и держаться за спинку. И это было абсолютно правильное решение, поскольку после того, как села Танюшка, места в нартах не осталось. Ричард Маркович оглянулся на Антона, весело подмигнул и свистнул по-разбойничьи. Собаки понеслись. Дорога засветилась из-под снега бледным, но хорошо различимым зеленоватым сиянием. Как выяснилось позже, этот зеленый свет видит только проводник Антон.

Глава 18

Васюков.

«Я - начальник, вы - …»

На своем рабочем месте Сидоров вкратце разъяснил задержанному его права, но большую часть времени посвятил рассказу об ответственности за нарушение общественного порядка, незаконное проникновение в жилище, угрозу жизни и здоровью людей и нанесение тяжких телесных повреждений людям и животным. Представив картину в красках, участковый добился желаемого результата: гражданин Васюков присмирел, наглости в нем заметно поубавилось, охота мстить старушкам и зверушкам, на первый взгляд, пропала. Сидоров на прощание закодировал задержанного фразой: «Ну, смотри у меня! Еще раз…» На том и расстались.

Утром следующего дня, после бурной ночи, сформировавшей начальный капитал Васюкова в виде выигранного в карты энного количества тысяч, треть из которого к утру была потрачена уже и не вспомнить на что, Васюков отправился на работу своего нового тела.

— Зачем? — спросил он сам себя спросонья.

— А как же? Кто-то должен портить жизнь подчиненным! - ответил он себе сам.

— И то верно, — согласился он с собой.

Вопрос был исчерпан. Впереди ждало новое удовольствие от скандала и унижения.

В офисе царила рабочая обстановка. Пахло кофе и бутербродами с сыром.

— Привет, Антон. Ты где вчера был? — с порога поинтересовался добродушный толстяк Саша.

Вошедший злобно фыркнул в его сторону, не ответив, направился в кабинет.

— О! Что это с тобой случилось? — ахнула Танечка, взглянув из-за монитора на начальника и поразившись его разукрашенной синяками физиономии.

— Много будешь знать, — проскрипел начальник.

Таня, оторопев, посмотрела на него поверх очков.

— Антоха, ты чего? — недоуменно спросил длиннющий Вадик. — Мы же волновались.

— А не надо волноваться, надо работать, — развязно растягивая слова, ответил начальник и заперся в кабинете.

— Наверное, что-то случилось, — по-своему объяснил происходящее Вадик.

— Однозначно, — угрюмо согласился Саша и уткнулся в монитор.

— Да ладно, ребята, у всех бывают критические дни! —примирительно заключила Танюшка и продолжила работу над фоном.

Спустя два часа странно ведущий себя начальник вышел из кабинета в народ и добил всех новым курсом проекта. Он вкратце сообщил, что проанализировал рынок заказов и пришел к выводу, что они едва держатся на плаву, а скоро перейдут в минус. Поэтому он растрогает договор с невыгодным, хоть и постоянным заказчиком и собирается находить «нормальных» клиентов с деньгами. Как и где, объяснять он не стал. Распорядился немедленно закончить работу над этим «ванильно-пузырчатым» дерьмом, а то, что уже сделано, скинуть заказчику в том виде, в котором оно есть, и «наплевать на все» или стереть, ему все равно, он меняет стиль.

Еще через час он скинул всем на компьютеры эскизы персонажей новой компьютерной игры, которую собрался вводить в разработку, чтобы было чем заняться, пока создается новая клиентская база.

От одного вида карандашных набросков у Танюшки задергался глаз. Ей досталось анимировать, по всей видимости, норвежского тролля. Чудовищная рожа располагалась в районе раздутого брюха, провисающего почти до земли, а на плечах вместо головы располагался уродливый, складчато-бородавчатый горб. Все пять конечностей (у монстра было две левых руки) были одинаково похожи и заканчивались четырехпалыми когтистыми ладонями.

— Я не буду это делать, — написала в чате Танюшка, приложив эскиз.

— Ха, я тебе своего даже показывать не стану, — пришел ответ от Сани.

— Будешь! — ответил Вадим. — Ты же видишь, ему мозг пересадили.

— Или высадили, — предположил Саша, прикрепив смайлик.

— Не буду! Проспится, и доделаем старое, — Танюша была оптимисткой.

— А если нет? — засомневался Вадим.

— Тогда уволимся, да и все, — решил за всех Саня.

— У тебя кредит, а у нас вообще — ипотека. Хана нам, ребятки! — подытожил Вадим.

Изменения в характере Васюкова в офисе обсуждали бурно. Были выдвинуты версии: пошутил, заболел, головой ударился. Склонялись к третьей, что подтверждали следы побоев на лице. Пробовали идти на переговоры, но они закончились провалом. Антон наговорил каждому каких-то гадостей и всем указал их место. Друзья сделали выводы и вернулись к работе, Васюков исчез на неделю.

На удивление работа над игрой шла быстро. Ребята поплевались, погундели, потом махнули на все рукой, решив параллельно подыскивать другое место. Таня фыркала дольше всего, каждый рабочий день в течение недели, открывала файл с монстром, морщилась и закрывала. Весь день трудилась над проектом кинутого заказчика, доделывая все за троих. Завидя Начальство, так теперь звали Антона друзья, ей кидали фразу-пароль: «Танюш, как у тебя дела?» — и она тут же сворачивала рабочее окно и открывала монстра.

— Работаю, — вздыхала она в ответ и ежилась, когда над ней нависал Начальство.

Танин монстр частично анимировался Вадимом параллельно с его собственными уродами и скидывался Тане на комп каждое утро. Так морочили голову в течение двух недель, пока после очередного сования носа в компьютер Тани Начальство не вызвало ее в кабинет.

— Синельникова!

Таня расправила плечи и выставила подбородок вперед.

— Уволена.

Она развернулась на каблуках, красиво вышла. Села за стол. Отправила только что законченный проект последнему клиенту, открыла ненавистный файл и сделала монстру васильковые стариковские глаза, что придало ему слегка философский вид.

Уходя, поцеловала поникшего Вадима в щеку, дала пять Сане, сказала, что сегодня всех ждет дома на праздничный ужин.

Минут через пятнадцать из кабинета Начальства понеслись ругательства. Был вызван Вадим. От него требовалось исправить комп. Васюков дал на это час и покинул офис.

— Ты чего там наделала? — по телефону поинтересовался Саня у Танечки. — Твой сейчас парится, ругает тебя психопаткой.

В ответ хохочущая Таня посоветовала самому посмотреть, потому что ей некогда объяснять, у нее мороженное тает.

Саня поднялся с кресла, размял спину и походкой иноходца, как двигаются многие толстяки, направился в кабинет Начальства.

— Ну, что встал? — гостеприимно буркнул Вадим из-за стола Васюкова. — Смотри, если так интересно.

Саня посмотрел, по лицу поплыла умильная улыбка.

На мониторе в верхнем углу непрерывно бил задними копытцами ми-ми-мишный глазастый единорожек. При каждом ударе из-под его радужного хвостика вылетал розовый лепесток и, кружась в полете, приземлялся в низ экрана, заваленного уже на четверть. Лепестки не выделялись, не удалялись, Вадим висел на телефоне. Таня трубку не брала.

На место Тани уже на следующий день были взяты трое, как на подбор, прыщавых юнцов, совершенно разных: толстяк и два дистрофика, высокий брюнет и рыжий недомерок, но почему-то с одинаковыми сальными, немытыми волосами. У них, вероятно, даже были имена, но они не удосужились их назвать, а Васюков не потрудился представить старых и новых коллег друг другу. В первый день их появления в офисе он просто встал посередине, окинул всех троих новичков взглядом и, тыкая пальцем в каждого, объявил:

— Ты — Рыжий, ты — Жирный, ты — Дрыщ. Усекли?

Все трое энергично кивнули.

— Главный — Жирный.

На это заявление троица никак вообще не отреагировала, казалось, на этот факт им было абсолютно наплевать. На этом официальная часть знакомства закончилась, а неофициальная - не состоялась. Новенькие громко ржали, болтали на геймерском сленге, курили прямо в офисе, на замечания не реагировали никак, вообще общались только между собой, даже не здороваясь с коллегами. Однако, надо отдать должное, трудились от звонка и после. Видимо, за быструю реализацию проекта им было обещано что-то очень хорошее.

Глава 19

Антон и товарищи.

«Зеленое море тайги»

(Продолжение)

Собаки бежали бодро, наверное, даже весело, нарты шли легко. Дорога подсвечивалась необъяснимым зеленым непрерывно, править псами было удобно. Товарищи дремали, убаюканные однообразным пейзажем и ровным ходом саней. Антон уже свыкся с ролью проводника, принял это, как данность, и чувствовал, что это меняет его изнутри.

В своей той реальной жизни он всегда боялся незнакомых мест и открытых пространств. Он совершенно не ориентировался нигде: ни в родном городе, ни в чужом лесу. Он плутал в двух кварталах и блудил в трех соснах, он ничего не соображал в картах и с трудом понимал машинный навигатор, потому что, к своему стыду, путал, где право, где лево. Нет, он, конечно, это знал, просто называл наоборот. Поэтому, когда его представили проводником и поручили вести незнамо куда целую группу, то есть отвечать за жизнь и здоровье других людей, он чуть не умер от переживаний, но противиться сложившимся обстоятельствам тоже не вышло.

Но вот теперь, когда он видел светящуюся полосу дороги, когда собаки беспрекословно слушались и вовсе не палку, а ход мыслей, когда пьянящий ветер холодил лицо, а нарты не катились, а словно летели по снежной глади, его будто подменили. Внутри теперь тоже был ветер, целый вихрь жил в нем, выметая из головы всякий сор, сдувая обиды и сомнения из души, в груди было много свежего морозного воздуха и необъяснимой свободы. С каждым метром снежной пустоши, с каждым вдохом морозного воздуха Антон становился частью этой территории. Словно ехать вот так на нартах, сопровождать экспедицию было обычным делом. Делом жизни. Одной из возможных. И, пожалуй, самой интересной. Обдумать эту идею пока не получалось. Все так и осталось на моменте неясных догадок и предположений, да, честно говоря, и не хотелось ни о чем думать, ничего решать. Впервые, пожалуй, Антон полностью наслаждался происходящим, чувствовал себя уверенно и свободно. Он бы даже сказал комфортно, но это было какое-то чужое словно, неспешное, несовременное, несвоевременное.

Это астральное прошлое, куда он так неожиданно попал, определенно хорошо знакомо ему, словно все это действительно когда-то уже было. И он тоже, безусловно, был здесь, он все вокруг знает, с ним это все, наверное, даже происходило, просто он это забыл ненадолго, но теперь вспоминает.

А тем временем горизонт потемнел, казалось, у белого простора появился предел. Дальше шла буро-зеленая полоса. Справа вдали засинела граница леса. Собаки, словно почуяв конец пути, пошли быстрее. Зеленая путевая линия рванула вперед, на конце ее замаячил маленький треугольничек — чум. Белый самоед визгливо затявкал.

— Это что? — проснулась Танюшка.

— Это конец, — почему-то ответил ей Антон.

От треугольника чума отделилась маленькая точка и стала двигаться навстречу упряжке. Вскоре точка превратилась в фигуру человека, машущего руками. Все самоеды зашлись визгливым лаем и рванули так, что чуть было не опрокинули нарты. Антон наработанным движением прихлопнул особо резвого по толстому заду, ход стал ровнее.

Внезапно бегущая фигура остановилась, широко расставив ноги, и замахала руками, выводя невидимый овал вокруг себя. Собаки тут же сбросили темп бега и постепенно остановились, перебирая на месте лапами и пронзительно скуля. К нартам направлялась пожилая, но довольно крепкая женщина в традиционной одежде. Антон понял, что должен пойти ей на встречу. Он обошел нарты, жестом показал седокам оставаться на месте, потрепал на ходу холку вожака и пошел вперед. В приближающейся старухе Антон без труда узнал Раису Сергеевну, и на этот раз встреча уже не стала для него неожиданностью: ко всему человек привыкает. Олений балахон с капюшоном невероятно ей шел, в толстые смоляные косы с ниточками седины были вплетены узкие красные и синие ленты. Раиса от души улыбалась.

— Много дней тебе, проводник! — закричала она издали.

— И тебе — здравствуйте, Раиса Сергеевна, — радостно выкрикнул Антон. Они обнялись, два раза легко соприкоснулись лбами. Оба направились к саням, из которых выбирались седоки.

— Кого с тобой привез твой Снежный пес?

— Это товарищи этнографы, — как ни в чем не бывало разъяснил Антон.

— Этнографы? — насторожилась Раиса. — Чего они хотят от Старой Раи?

— Сейчас узнаем, я еще не спрашивал. Зови их в чум.

Женщина внезапно остановилась.

— Товарищам этнографам, которых привез на вечерней заре Снежный пес Бестелесного Проводника, нельзя в чум Старой Раи.

— Раиса Сергеевна, ты чего? — опешил Антон. — То есть как это нельзя? Люди ехали столько времени, замерзли. Не просто так, с подарками к тебе.

Раиса Сергеевна резко опустила голову, выставив растопыренную пятерней ладонь перед лбом. Жест прямо говорил: «Не обсуждается!»

— Да погоди ж ты бодаться! — не унимался Антон. — Говорю тебе, люди верные, отвечаю за каждого, как за себя.

— Бестелесному Проводнику нельзя в чум Старой Раи!

— Вот привет! А я-то чего тебе сделал?

— У Старой Раи в чуме Солнцеликая дочь больна.

— Откуда у тебя дочь? — не понял Антон.

— Из тех ворот, что весь народ! — рявкнула Раиса Сергеевна. — Юлька моя помирает. Духи говорят, все, мол, конец виден.

Антон вздрогнул, ноги стали ватными, в этом снежном санном полете он забыл про Юлю, не вспоминал, не переживал, не стыдился. Был свободен.

— Что уж, решил, что Старая Рая гостей встречать не хочет? — ворчала Раиса. — Старая Рая боится за товарищей этнографов, за тебя, дурья башка, боится. Старая Рая сама в чум не идет, третью ночь под луной на нартах спит! Ну, чего встал? Назови имя Старой Раи своим товарищам этнографам.

Антон суетливо закивал, подбежал к нартам, из которых неуклюже, разминая затекшие суставы, выбирались путешественники.

Раиса Сергеевна обнимала гостей, смеялась и плакала.

Антон сказал о болезни Юли. Путешественники предложили помощь, но Раиса испуганно замахала руками, объяснив, что нельзя путаться у духов под ногами и у всех свои зеленые дороги. Этнографы решили, что стоит подождать, потом вернуться к вопросу.

Вокруг чума и дальше, насколько хватало глаз, снега не было вовсе, словно закончилась зима и весна не пускала его в свои владения. Насколько хватало взгляда, повсюду росла густая, темная, узколистая трава, попадались мелкие темно-синие и белые цветочки.

Этнографы долго удивлялись, бурно обсуждали это природное явление. Пристально разглядывали четкий снежный предел, после которого начиналось травяное море, вставали, смеясь, одной ногой в снег, другой на траву, желая побыть на границе времен года.

Метрах в ста от чума тлел костер. Развели большой огонь, подтащили к нему нарты, поставили рядом. Расселись, закутались в оленьи шкуры от ночного холода. Белоснежные самоеды, как привилегированная каста, запрыгнули в нарты, улеглись между людьми, согревая своим теплом. Остальные собаки сбились в клубок в снегу и засопели. Раиса разливала по кружкам пахнущий можжевельником кипяток из огромного закопченного чайника. В глиняных пиалах дымилась похлебка из оленины. Даже от аромата блюда наступала пьянящая сытость.

Разговор завела хозяйка:

— Старая Рая просит сказать ей, зачем она нужна товарищам этнографам, что они поехали к ней на стае Снежного пса.

— Раиса Сергеевна, — улыбаясь, начал Ричард Маркович. — Нам известно, что вы живете здесь давно.

Раиса кивала на каждое слово.

— А недалеко от вас, — он указал на чернеющий вдали лес, — двадцать лет назад в этих местах упал метеорит.

Раиса Сергеевна никак особо не отреагировала на слова этнографа, продолжала кивать головой, только закрыла глаза. Ричард Маркович вопросительно посмотрел на Антона, тот жестом посоветовал продолжать.

— Говорят, что после этого стали происходить здесь странные вещи.

— То, что товарищ этнограф зовет странным, для Старой Раи может быть не видно. А то, что у товарища этнографа дома каждый день и надоело даже, может удивить Старую Раю или напугать.

Танюшка спросила что-то у Вадима, тот объяснил ей, что женщина пыталась сказать, что чудеса — понятие относительное. Саша записывал все ответы Раисы в пухлую тетрадь.

— Это очень мудрое замечание, Раиса Сергеевна, — по-доброму улыбнулся Ричард Маркович. — Но мы ищем такие необычные вещи, к которым и вы не можете привыкнуть.

— Хм, чудо не трогает тебя, пока ты не трогаешь его, - нараспев выдала Раиса. — Вы говорите: «Не буди лихо, пока оно тихо!»

— Это так, Раиса Сергеевна, да вдруг там не лихо вовсе? Вдруг то, что сейчас лежит себе в лесу без дела и еще сотню веков пролежит, может изменить жизнь человека: откроет новые горизонты, остановит старость, излечит все болезни, а может, и остановит смерть? Одним словом, принесет счастье в каждый дом.

— Ты, товарищ этнограф, и правда думаешь, что, если не будет смерти, старости, это принесет счастье в каждый дом?— А разве нет? — искренне удивился Ричард Маркович.

Раиса закрыла глаза и отхлебнула чай.

— Ну, смотрите, а вдруг мы найдем то, что излечит вашу дочку?

Раиса вспыхнула взглядом.

— Солнцеликая дочь в руках богов, им решать, жить ей с матерью или поехать на небесных нартах к своему отцу! Товарищ этнограф не будет это решать!

— Ну, подождите, — вмешалась в разговор Таня. — Вот вы говорите: «Богам решать», но ведь сотни людей, заболев, принимают лекарства, излечиваются, встают на ноги, продолжают жить и приносить пользу обществу. Никто их не карает за это.

— Все решают боги, — упрямо бормотала старуха.

— Неужели страх перед богами у вас сильнее, чем любовь к дочери? — не унималась запальчивая Таня.

Старуха резко вскинула руку, прижав к макушке.

Антон поднялся, похлопал Таню по плечу, велев попридержать ход беседы. Таня сама поняла, что наговорила глупостей.

— Раиса Сергеевна, — он присел перед помрачневшей старухой, заглядывая снизу в опущенное лицо. — А ты откуда узнала, что я приеду сегодня и гостей привезу?

— Боги сказали! — с вызовом вздернув голову, ответила Раиса.

— Ну, само собой, — отозвался Антон. — А как сказали, расскажи.

Раиса подобрела.

— Утром, на первом солнечном боку, Старая Рая еще спала здесь, в нартах. Слышу, бубен зовет. Старая Рая не встает, чтобы бубен не перебить, глаз не открывает, слушает. Сначала я плакать стала, думала, бубен говорит, что Солнцеликая ушла ночью к отцу, не попрощавшись. Потом слышу: глупая Рая, бубен шаг снежного пса дает. Открыла глаза, у костра Бог вестей сидит, в бубен бьет. Он и рассказал.

— Как?

— Как-как? Словами. Вставай, говорит, чего лежишь, мне уже идти пора, она лежит. Придут к тебе, говорит, гости: профессор этнологии Ричард Маркович Британцев и его Дети Знаний, и Бестелесный Проводник придет. Ты их встреть, накорми на вечерней заре, как в последний раз.

— Это что значит: в последний раз? — забеспокоился Ричард Маркович.

— Ты что, не знаешь, что такое в последний раз? — удивилась Раиса. — Это значит, что больше есть вы уже не будете.

— Но почему? — удивился молчавший до сих пор Вадим.

Раиса посмотрела на него, будто впервые только что увидела.

— Потому что слушать вы меня не хотите! На рассвете вас понесет искать ваш метеорит, будь он неладен, а когда найдете, есть вам уже точно не захочется.

— Ну, это мы еще посмотрим, — угрюмо сказал Вадим и закутался поплотнее в шкуры.

— Раиса Сергеевна! — вкрадчиво начал было Ричард Маркович. — Вот смотрите, раз боги вам про нас сказали, так, может, боги и хотели, чтобы мы сюда пришли, может, это они нас прислали?

— Хитрец ты, товарищ этнограф, только хитрый лис сам себя перехитрил. Легче легкого все на богов-то валить!

Этнограф засмеялся. Разговор опять перешел в дружеское русло.

— Раиса Сергеевна, и все-таки расскажите нам, что дивного есть в вашем месте, что для нас может чудом оказаться и что тогда случилось?

Раиса кивнула, подтянула колени к груди, обхватила их руками и завела нараспев.

— Жило племя Пятнолобого оленя хорошо.

Этнографы ловили каждое слово. Танюшка перестала дуться и благоговейно уставилась на рассказчицу. Вадим не шевелился, Саня строчил в тетрадку каллиграфическим почерком каждое услышанное слово. Антон подумал, что его миссия выполнена. Тихо встал, за ним спрыгнул с нарт белый самоед. Они отошли в полосу темноты. Антон стал гладить собаку, мысли ушли к Юле.

— Три дня, как пришли странные облака, как волны реки на небе, и светились серым, как рыбья чешуя, и днем, и ночью. Утром пошел жаркий ветер. Олени испугались и убежали совсем. Мужчины кинулись их ловить, да только напрасно, пошли искать на весь день. Собаки плакали, просились тоже убежать, с собой звали, но мы их привязали, и они обиделись. Дети все ушли в чум и легли спать. Старики тогда посмотрели на небо и всем велели идти в чумы. Пошел свист. Мне сестра сказала, слышишь, гоголи летят. Мы ведь в чуме были и не видели. А потом стало жарко так, что все стали рвать одежду, потому что думали, что она горит. Кто выбежал на улицу, потом ничего не видел несколько дней, а когда стал обратно видеть, уже не охотился, глаза стали очень слабы. А потом задергалась земля. Меня бросило о шест. Чумы попадали, многих подавило шестами. А в лесу молнии сверкали, деревьев повалило много.

Все напряженно слушали, пока из нарт не выбрался нахмуренный Ричард Маркович. Он тихо подошел к Антону, шепнул что-то. Антон взял из его рук свернутую вчетверо газету, пробежал взглядом и размашистым шагом пошел к рассказчице.

— Ах ты, старая хрычовка! — прервал он лившуюся речь. Танюшка зашикала на него, замахала руками, Антон не обратил на заступницу ни малейшего внимания. Он обхватил старуху руками довольно крепко и строго посмотрел в глаза. Та непонимающе хлопала ресницами.

— Ты что это ученым людям голову морочишь? Это же ты в газете вычитала: «Рассказ двух братьев» статья называется.

— Чего ты орешь? Чего? - возмущалась бабка.

— А то, что я сюда товарищей припер не для того, чтобы ты их чужими враками кормила.

— И ничего не чужими, — возмутилась старуха. — По-твоему, кто им сказал, что для газеты говорить надо, или ты думаешь, что эти двое сами так складно все выдали? Два дня с ними заучивала!

Таня вспыхнула. Вадим пытал Саню, что же тут происходит. Саня аккуратно выдрал исписанный тетрадный лист, скомкал и бросил в костер. Один Ричард Маркович не выказывал досады, добродушно хихикал в бороду.

— Ну, артистка разговорного жанра! А я-то, дурень с ученой степенью, уши развесил. А потом чувствую, знакомое что-то, как по писаному идет! Хе-хе! Ладно, Антон! Дай-ка, я еще разок попробую!

Он сел на нарты бок о бок с нахохлившейся, как сова, сердитой старухой. Молчали.

— Что ж ты так упорно скрываешь, Раиса Сергеевна? Что такое в твоем лесу?

Ответа не последовало.

— Ведь про богов твоих, которые не велят тебе правды людям рассказать, тоже все выдумки.

— Ха! — Раиса досадливо махнула рукой, — Мели, Емеля, твоя неделя!

— Да ты не серчай, ну в самом деле! Мы столицу бросили, дела оставили, пригнали к тебе на край света, а ты нас за нос водишь. Что тебе стоит? Ну, убудет с тебя, что ли, если ты нам расскажешь?

— Да с меня-то не убудет, только вы ведь на этом не успокоитесь. Вы ведь тоже меня байками кормите! Этнографы они! Теперь это так называется? Я этнографов знаю, они сказки записывают! Давай, Ричард Маркович, так: правду на правду менять, ты - мне правду, я - тебе. Ты мне - тутпаш на ухо, я тебе тоже не пожалею.

— А, давай! — азартно отозвался профессор. — Что мне от тебя таиться? Только вот мы, действительно, этнографы. Просто перед нами теперь задача более важная стоит, чем сказки да байки записывать. Партия оказала нам высокое доверие, понимаешь, отыскать в куче выдумок да фантазий народных зерна правды и найти им подтверждение, а уж там видно будет, как их во благо народа использовать.

— Ишь ты, какой прыткий! — запальчиво перебила его Раиса. — Во благо, говоришь? Ну, сейчас я тебе это благо покажу!

Раиса спрыгнула с нарт, повернулась спиной к костру, махнула рукой:

— Тише!

Все послушно замерли. Раздался высокий протяжный свист, вслед последовало два коротких. Белый самоед повел ухом, тоже тихонько засвистел. Раиса шикнула на него и повторила сигнал. Где-то вдали послышался рокочущий низкий звук - храп или рев, только глухой, утробный.

Дальнейшее не поддавалось пониманию здравым рассудком. От темнеющей в сумерках сопки отделился в буквальном смысле огромный кусок, буквально ее половина. Пришедшая в движение глыба зашевелилась, встряхнулась, раскидывая по сторонам огромные песчаные пласты, вместе с ними сбрасывая с себя чахлые кустики, затем будто бы распрямилась и огромными шагами направилась к костру.

Таня истошно закричала. Вадим первый выскочил из нарт и стал вытаскивать вопящую жену, поскольку сама пошевелиться она была не в состоянии. Саня кинулся к ружью, но Антон почему-то перехватил его и выкрутил из рук товарища. Ричард Маркович двумя руками ерошил волосы на голове. На них раскачивающейся походкой, широко размахивая тремя руками, шла гора.

— Да тихо вы, товарищи этнографы! Всех собак мне на уши поставили.

Собаки действительно захлебывались в лае, Раиса махала на них полотенцем, кидала трудно выговариваемые гортанные команды.

Земля вздрагивала при каждом шаге человека-горы. Он остановился на границе света костра. Теперь были хорошо различимы его ступни, это были огромные четырехпалые ладони.

— Проходи, проходи, не стой, иди к кострецу, погрейся! - ласково приглашала Раиса гиганта. — Замерз, небось, в сопках сидеть.

— Благодарствую, — неожиданно для всех приятным, добродушным, а главное, человеческим голосом отозвался человек-гора.

— Спал я, вроде бы, холода не чувствовал. Но спасибо за приглашение, к костру, с вашего позволения, не пойду, жарко! А вот от чая не откажусь.

— Это мы мигом! — заверила Раиса, сунула в руки бледного Сани десятилитровое ведро и показала колодец, откуда нужно принести воды.

Чудовище согнуло в локтях нижние руки, напоминающие узловатые стволы деревьев, и медленно присело на землю. Там, где разумное восприятие искало голову, располагался земляной бугор, покрытый растительностью. А то, что должно было символизировать лицо его, располагалось где-то в районе груди и представляло собой нагромождение кусков почвы. Самым пугающим было, что среди этих земляных напластований, лишь больной фантазии напоминающих черты лица: наморщенный лоб, нависшие надбровные дуги, огромный, с каменную глыбу, нос, рот-расщелина - располагались полные мысли, абсолютно человеческие, голубые глаза.

Человек-гора окинул собравшихся цепким, внимательным взглядом, моргнул. Таня упала в обморок.

— Вот, товарищи этнографы, прекратите орать и пугаться, а разрешите вам представить: статский советник, профессор Харьковского университета Коханский Михаил Георгиевич.

Человек-гора тут же поднялся на руках, вызвав волнение земной коры, и поклонился, демонстрируя в исполинских движениях военную выправку.

После церемонии знакомства вернулся в исходное положение и принес извинение за ненадлежащее поведение, сославшись на то, что одичал здесь за годы жизни окончательно. Приняв ведро вскипяченной воды, он с наслаждением поднес его ко рту-пещере. Ведро в его руке приняло масштабы изящной кофейной чашечки.

— Вот, Михаил Георгиевич, товарищи этнографы очень хотели чего-нибудь необычного увидеть. Ну, я тебя и позвала. До тебя ж рукой подать.

Профессор уже осушил ведро и обратился к присутствующим.

— Друзья мои, я вижу вопросы в ваших глазах, но мне трудно пользоваться вербальным языком. Если позволите, я мог бы открыть вам свою историю, но иным, несловесным способом. Конечно, если вы согласитесь на это.

Все бурно стали выражать согласие с удивлением, почему бы и нет.

— Вероятно, вы не до конца меня поняли, для этого вы должны позволить мне поместить информацию непосредственно в ваше сознание, то есть, вы либо предоставите мне открытый доступ напрямую к вашему, так сказать, мозгу, что-то типа сеанса гипноза, если вам так будет понятнее, либо, к сожалению, вы останетесь без рассказа.

— Ого! — присвистнул Саша. — Это как-то неожиданно. Все немного поразмыслили над предложением покопаться в их голове, но спустя время безоговорочно согласились.

Глава 20

Профессор Коханский.

«Очевидное-невероятное»

Действующий статский советник, еще довольно молодой профессор этнографии Харьковского университета Михаил Георгиевич Коханский, прибыл в начале июня 1908 года на разъезд Филимонова близ Канска. Цель его была не просто собрать и упорядочить отрывочные сведения о тунгусских саманах, обладающих, по слухам, сверхъестественными способностями (среди которых оборотничество, общение с миром духов, исцеляющие силы, а главное - долголетие, граничащее с бессмертием), но и найти этому подтверждение, неоспоримые доказательства, представить факты. Цель эта при должной реализации могла существенным образом изменить жизнь молодого и амбициозного профессора, проложить ему дорогу к посту руководителя этнографического общества даже, пожалуй, в самой столице. На сей момент этнография страны пребывала в упадке, нынешний руководитель ввиду преклонных лет напоминал более свадебного генерала, чем деятельного предводителя научного мира. А тридцатилетний Михаил Георгиевич, напротив, перерос профессиональные рамки, чувствовал себя стесненно в своем Харьковском университете, был готов к новым свершениям и полон идей. Необходимо было лишь должным образом заявить о себе.

Минуя провинциальное общество Канска, не заезжая даже к губернатору, Михаил Георгиевич прямиком отправился в село Варанава, где тут же нашел проводника, согласившегося увести барина прямо в стойбище, а там уж тунгусам решать, пустят они русского господина к саманам или пошлют восвояси.

Вечером того же дня Михаил Георгиевич был представлен молодой, но очень серьезной учительнице сельских детей Раисе Сергеевне Мотылецкой, дочери губернатора Тобольска, сосланной сюда на поселение по политической статье. Раиса Сергеевна знакомству была крайне рада и, не раздумывая, вызвалась идти вместе с господином Коханским к тунгусам, так как давно об этом мечтала, но одну женщину они ни за что бы не приняли, а теперь такой чудесный случай упускать было нельзя.

Дорога была непростая, но все были к этому готовы морально и физически, так что на неудобства не обратили никакого внимания.

Тунгусы встретили русского барина и барышню гостеприимно, радушно, с большим почтением. Специально для них вымели стойбище, надели лучшие одежды. Раиса Сергеевна с восторгом рассматривала причудливые узоры из кожи и меха, яркие вышивки сакральных орнаментов на передниках, поясах, горловинах рубах и краях шабур. Небесно-синие, желтые и белые нити причудливо переплетались витиеватыми дорогами, волнами, струями, как древние надписи, хранящие неразгаданные тайны. Тунгускам нравилось внимание русской барыни, они застенчиво улыбались, шептались.

К вечеру накрыли стол прямо на улице. Особо настаивали на том, чтоб барин попробовал хоть по кусочку, но каждого блюда, приготовленного для него. Разных кушаний было больше десятка, и все они были из мяса разных сортов. Еда была удивительно вкусная, хоть и необычная. Когда осталось еще три нетронутых гостями тарелки, а русский барин, хоть и искренне благодарил хозяев, но клялся, что не сможет съесть ни кусочка, три тунгуски упали на колени, заливаясь слезами и причитая что-то на своем языке. Встревоженный поведением женщин барин поинтересовался у проводника, понимает ли тот, что здесь происходит. Мужик ответил, что по обычаю, если почетный гость отказывается от еды хозяйки, ей рубят большой палец на правой руке и выгоняют в тайгу, этим и объясняется поведение тунгусских баб. Михаил Георгиевич кинулся к нетронутым тарелкам, стремясь отведать из них как можно быстрее. Конфликт был исчерпан.

После трапезы по толпе местных пошел гул, проводник сказал, что саман сам узнал о приезде почетного гостя и поспешил прийти поприветствовать барина и барышню. Сам же проводник тут же попросился уйти домой, поскольку уговор, мол, был пойти до самана, а раз тот сам сюда идет, так и вроде бы в проводнике уже и надобности нет, он тут и не нужен. Михаил Георгиевич отпускать мужика не хотел, было ему волнительно, как так он без толмача останется. Но мужик противно гундел, что надо бы ему идти, а саман по-русски понимает и говорит, как на своем. Он вообще по-любому понимает, на каком ни спроси. Михаила Георгиевича мужик своим нытьем быстро утомил, и тот разрешил уйти с уговором вернуться через день. Мужик кланялся в пояс, целовал руку и бежал прочь, будто за ним гнались.

Странный какой, - подумал тогда еще Михаил Георгиевич, но мысли перебились ожиданием прихода самана. Между тем тунгусы радостно гудели, но никто новый не появлялся.

Вдруг прямо на стол, в его середину, сел громадный ворон. Вокруг сразу воцарилась гробовая тишина. Михаил Георгиевич оглянулся. Все тунгусы стояли, припав на одно колено, склонив голову вперед, выставив ладони перед лицом, словно скрываясь за их преградой.

- Это, наверное, их тотем, - предположил ученый, кивая на ворона, и вкратце стал объяснять своей спутнице значение этого слова.

Ворон важно прошагал среди тарелок, гости с интересом наблюдали за необычным поведением птицы. Склонив голову на бок, с одной из них ворон схватил кусок мяса, подкинул в воздухе и проглотил. Толпа тунгусов зашлась в радостных криках. Молодую женщину, которой, видимо, принадлежала попробованная птицей пища, подхватили на руки два рослых тунгуса, взгромоздили на плечи и торжественно понесли вокруг стойбища. Толпа бежала за ней, радостно крича какую-то закличку и хлопая себя ладонями по бокам.

Увлеченные наблюдением за ритуалом русские гости не заметили, как за их столом появился еще один человек в пестрой многослойной меховой одежде и шапке, на которую был надет кованый железный обод с перемычками, напоминающий колпак юродивого. По окружности обода свисали длинные кусочки меха, среди которых были и чьи-то тонюсенькие лапки и пушистые хвостики. Все эти меховые висюльки довольно плотно закрывали лицо человека и не позволяли разглядеть его черты. Раиса Сергеевна болезненно поморщилась, но поспешила скрыть настроение.

Профессору стало как-то не по себе, что он не услышал шагов подошедшего.

- Надо бы повнимательнее быть, - подумал он. - Все-таки не в Санкт-Петербурге обедаем. Народ больно дикий.

Михаил Георгиевич встал, приветственно поклонился, представил себя и свою спутницу. Человек, сидевший за столом, все это время выглядывал сквозь меховую завесу, потом на чисто русском языке сказал, что такое знакомство - большая честь для него, и назвался саманом этих мест. На вопрос об его имени ответил, что просит звать его Кощей.

Михаил Георгиевич округлил глаза и начал было объяснять, что значит в понимании русских это слово и что столь приятного и уважаемого человека никак нельзя называть подобным образом, но саман сказал, что прекрасно знает, что значит это имя, но звать его придется именно так, потому что это имя ему ближе всего.

Затем саман указал тунгусам на чум посреди стойбища, и хозяева, жившие в нем, в кратчайшее время его покинули. Кощей пригласил внутрь профессора Коханского и очень искренне извинился перед русской барышней, объяснив, что в ночное время ей никак нельзя находиться вблизи самана. На каждое ее возражение Кощей горестно вздыхал и повторял: «Никак нельзя, однако. Никак нельзя!» Раиса Сергеевна вскинула голову и пожелала господам доброй ночи. Две молодые тунгуски, кланяясь в пояс, просили ее милости провести ночь в их чуме. Выбора не было.

В мужском чуме горел огонь, пол вокруг был устлан шкурами, по кругу шел настил, также покрытый шкурами и лоскутными одеялами, явно предназначавшийся для сна.

Кощей сел на пол, поджав ноги, положил перед собой огромный бубен. Профессор улыбнулся добродушно и искренне, последовал его примеру.

— Спрашивай, Михаил Георгиевич. Время пришло для тебя, а то ты мне своими вопросами давно покоя не даешь, а у меня впереди долгая дорога в небесное стойбище к богам за советом, мне светлая голова нужна.

Коханский попытался было узнать, каким образом он мог беспокоить его, если их знакомство продолжается не более часа, но Кощей закачал головой, приводя в движение меховую завесь, после ответил, что это не тот вопрос, который профессор мечтал задать при встрече, и не стоит на него сейчас тратить время. Профессор согласился. Беседа зашла о главном, что правда, а что вымысел в рассказах о саманах.

— О вас говорят многое, — начал Коханский издалека.

— Обо всем много говорят, что ты хочешь знать?

— Я слышал, что саманы могут обращаться в любое животное, так ли это?

— Обращаться? Как это?

Профессор попытался подобрать слова, но не знал, как еще выразить свою мысль.

— Ты хочешь знать, могу ли я быть зверем, птицей или рыбой? — сам догадался саман.

— М… да.

— Могу.

— Тогда покажите это!

— Я не буду делать это для твоей забавы.

Коханский понимающе заулыбался чему-то своему. Саман по-своему понял его улыбку.

— Ты уже не веришь мне, хотя я ни разу не обманул тебя, — удивился Кощей.

— Я — ученый, доверяю опыту, — пытался оправдаться профессор общими фразами, но собеседник, казалось, его не слушал.

— Ты будешь убивать или калечить зверя, если не хочешь есть его мясо и он не хочет есть твоего, а так, веселья ради?

— Конечно, нет, — возмутился профессор, - как вы могли такое подумать?!

— Так зачем заставляешь меня делать это?

Профессор развел руками, не понимая, к чему клонит саман.

— Если мне надо стать птицей или зверем, — стал объяснять тот, — я из своего тела ухожу и зверя из его тела уйти прошу. Зверь доверчивый, зверь уходит, а я вхожу.

Профессор сосредоточенно морщил лоб, пытаясь понять смысл сказанного. Саман терпеливо объяснял дальше:

— Потом делаю то, что может сделать только зверь, а человек не смог бы. А как мне тело зверя не нужно больше, я хожу долго, ищу того зверя повсюду, найду и верну ему его тело с благодарностью. Если не смогу найти, тело умирает, зверушка так и останется без тела. Свои ее не примут, блуждать будет, страдать сильно станет, тосковать. Будет жалко, придется просить духов взять этого зверя к себе в небесные леса, а духи не любят глупые просьбы.

Профессор покивал согласно для вежливости, но мало что понял. Слишком странными были слова самана. Казалось, что сидит перед ученым мужем ребенок лет пяти и старательно объясняет, в какую игру он любит играть.

Саман всю ночь отвечал на вопросы профессора, вот только после разговора загадок лишь прибавилось.

От Кощея Коханский узнал, что бубен — не игрушка и не музыкальный инструмент, это и дверь в другой мир, и ключ от других дверей в другие миры, это и лодка, на которой саман плывет туда, куда зовут его боги, и толмач, говорящий языком ушедших предков.

Кощеем самана зовут недавно, всего несколько веков. А живет он так долго, потому что оставляет тело без себя внутри на отдых. Пока тело спит, ему не надо ни есть, ни пить, ни тратить силы, поэтому тело не изнашивается, не стареет. «Оставить без себя» — значит выйти из тела, при этом попасть можно на время в зверя или птицу, можно и в другого человека, только за это боги сильно наказывают самана, как за воровство. А можно и просто без тела ходить по разным дорогам, но это опасно: много странного там, и чудовища встречаются часто.

Как выходить из тела, саман объяснял несколько раз, но Коханский так до конца и не понял и совсем расстроился. Саман успокаивал огорченного собеседника, говорил, что, живя в каменном городе, в каменном доме, ходя по каменным дорогам, это трудно все принять.

— Тунгус теперь тоже не всегда самана принимает. Тунгус ведь теперь как думает? Тунгус думает, что зима сама не хочет больше лютой быть, что олень сам много плодится, что тунгус сам такой молодец: у леса, у реки все берет, а что саман об этом каждый раз богов молит и благодарит, это тунгус знать уже не хочет. Тунгус это забыть хочет, думает, наверное, что и боги сами ему все это рады дать, или вовсе не думает. Саман теперь тунгусу нужен, только чтобы хворь изгнать, а как полегчает, так и все, считай, не нужен.

— А как же вы людей исцеляете без лекарств? — заинтересовался новой темой профессор.

— Да, по-разному бывает, травы есть целебные, грибы.

— А говорят, песнями и танцами.

Саман смеялся:

— Ну, коли говорят, значит, так и есть.

На просьбу профессора рассказать подробнее, как идет процесс исцеления путем ритуала, саман вдруг сам поинтересовался:

— У вас в городе лекари есть?

— Конечно, есть.

— Вот придешь ты к лекарю и скажешь: «Расскажи мне, как ты лечишь?» Он начнет долго говорить, ты долго слушать. Скажи, ты потом сможешь так же лечить, как он?

— Ну, думаю, нет. Наши лекари обучаются медицине много лет.

— А ты хочешь, чтобы я рассказал тебе, чему учился много веков?

Саман вздохнул, отпил горячий вар.

— Болеет не только наружное тело, чаще болеет внутреннее. Исправишь его, внешнее само поправится.

— Опять снова-здорово! «Внутреннее тело»… — подумал про себя профессор, сетуя, что битый час ходят вокруг да около, толку нет.

— А как вы саманом стали? Родились им?

— Родился я мертвым. Но отец мой сильно горевал и просил богов помочь. Они отца пожалели и показали ему на Алатырь-камень. Камень у отца силу забрал и мне отдал и своей каменной силы дал. Я стал расти саманом.

— А отец?

— А отца в тот день медведь заломал.

Михаил Георгиевич попытался выразить соболезнования, но саман, казалось, не совсем понял, что он имеет в виду.

— А что это за камень такой? — поинтересовался как бы невзначай профессор.

— Алатырь — отец всех камней на земле! Отцом его зовут, потому что все камни его слышат и от него свое начало берут, как грибы от грибницы, и все могут от него все получить.

— И где же такой чудесный камень?

— Верст восемь в тайгу будет.

— И вы знаете, где он?

— Все знают.

Профессор ахнул:

— А почему тогда не идут к нему?

Саман непонимающе вскинул голову, меховые шторки раздвинулись, открывая удивленный взгляд:

— А чего к нему идти, когда от него бежать надо!

— Подождите, но вы же сказали, что камень счастье дарит?

— Когда сказал?

— Ну как? Здоровье дает, бессмертие вот вам дал, желания исполняет.

— Я про дары ничего не говорил, а бессмертие — оно что ж, счастье?

Михаил Георгиевич совсем запутался в словах самана, решил, что проблема тут все-таки в языке: либо он неправильно понимает слова Кощея, либо тунгус неверно передает суть вещей на чужом ему языке.

— Никто ничего просто так не дает. За все платить надо. А камень большую плату берет, такую, какую человек порой и потянуть не в силах, еще и близкие в долгу остаются! Какое уж тут счастье?

— Но камень может все?

— Да, очень великий, очень.

Вдруг саман осекся: бубен загудел. Коханский собственными глазами видел, что никто к бубну не прикасался, но тот издавал негромкие, но ритмично повторяющиеся звуки. Подобный фокус был неприятным, пугающим. Профессор вопросительно взглянул на самана, тот внезапно помрачнел:

— Зачем ты так много пытаешь меня, хитрый барин? Ты все это про камень знаешь! У тебя целая книга про него написана.

Михаил Георгиевич густо покраснел. Саман молчал, пил вар.

— Понимаете, уважаемый, — Михаил Георгиевич пытался объясниться, тщательно подбирая слова.

Он теперь хорошенько обдумывал сказанное, потому что прекрасно понимал: это последние слова в их разговоре. Ему не хотелось остаться в памяти этого искреннего человека лицемером. Он действительно чувствовал вину и хотел быть максимально откровенным в первую очередь перед самим собой.

— Дело в том, что я не верю! — выдал он неожиданно для себя самого. — Я не верю во все это. Я не верю, что можно уйти из тела и стать волком или вороном, что можно говорить с камнями и богами, я думаю, что вам это все только кажется.

Профессор замолчал. Только что он сам перечеркнул половину своей жизни. Он озвучил то, что гнал от себя даже в мыслях, стыдился, боялся признаться самому себе, что к главному вопросу своей карьеры внутренне относится, как к химере, что десятилетие интенсивного умственного труда ушло на лженауку, изучаемого им вопроса просто не существует, и надо было уехать на край света, чтобы это понять.

— Зачем ты тогда берешь мое время? - вырвал из переживаний стальной голос самана.

— Я хочу поверить! — горячо вскинулся профессор, цепляясь за последний шанс. — Я так надеялся на встречу с вами! Я думал, что вы мне покажете чудо, и я поверю!

— Чудо?! — крикнул Саман.

Из его голоса тут же исчезли наивные шепелявые нотки. Все звуки вдруг обрели внятность, четкость, скандированность. Раскатистый грудной резонатор превратил голос в звенящую медь.

— Показать тебе чудо? — взревел он.

И тут профессору стало по-настоящему страшно. Это было совершенно необъяснимо, но на секунду, буквально на одну лишь секунду, на месте самана возник огромный бурый медведь. Его косматая шкура слиплась сосульками, скаталась на боках клоками, на огромной башке горели свирепостью малюсенькие глазки, в них не было даже намека на разумное сознание, огромные ноздри шагреневого носа с шумом втянули воздух. Зверь разинул пасть, дохнул отвратительным смрадом и пропал. На его месте снова стоял саман. Он как-то нелепо потоптался вокруг себя, повел плечами, тут же сгорбился и повернулся к гостю спиной. Потом резко, по-птичьи, выглянул назад из-за плеча.

— Слепому не покажешь! — свистящим шепотом сказал он и покинул чум.

Внутри у профессора будто оборвалась натянутая струна. Ему вдруг захотелось бежать, бежать без оглядки, прочь от этого человека, от всех этих нелепых тунгусов, от этой реки, леса, нестись на станцию, в поезд, в город! Сосущая пустота в душе, словно яма, наполнялась досадой. Профессор дрожал, по-детски всхлипывал, шептал что-то, понятное лишь ему самому, притом, что ему, наоборот, хотелось кричать в голос и ругаться, может быть, даже ударить кого-то. Он огляделся, вскочил, заметался вокруг догорающего очага.

— Годы… годы работы псу под хвост! — злобно цедил он сквозь зубы. — Тысячи километров! Считай, все сбережения ушли. Не мылся почти неделю, одежду не менял, борода клоками! И что?! Сижу в чуме, всю ночь говорю с безумцем! «Наружное тело», «внутреннее тело», боги, камни… А я уши развесил!

Он ударил себя кулаком по бедру, взъерошил волосы:

— Кощей! Он, видите ли, Кощей! С ума сойти! Идиот первобытный! Еще и бранить меня удумал!

Он запрокинул голову, шумно дыша, закрыл глаза. Ярость стучала в висках.

—ьИдиот здесь только я, — пронеслось в голове у профессора.

Ноги стали ватные, он опять опустился на пол, покрытый остро пахнущими звериными шкурами. Затошнило.

— Все впустую! С чем я вернусь? Что я расскажу на конференции? Что даже тунгусы в самана уже не верят?! Это невозможно!

Михаил Георгиевич резко поднялся, схватил походный мешок, накинул шинель и выскочил из удушливого чума на воздух. В лицо ударил предутренний холод.

Михаил Георгиевич на миг замер, огляделся. Самана нигде не было. В стойбище стояла полная тишина, все спали. Белый пес, лежащий под лавкой у стола, поднял было голову, сонно понюхал воздух, буркнул, не раскрывая пасти, так, больше для порядку, повернулся на бок и, сладко зевая, потянул вперед все четыре лапы.

— Я не позволю себя морочить! — сказал кому-то профессор. - Я дойду до конца! Пусть этот чертов камень только попробует оказаться простым булыжником!

Белый пес вскинул голову, смерил сонным взглядом смешного чужака, со свистом зевнул и вернулся в исходное положение. Какое-то время он еще наблюдал, как тот чуть ли не бегом покидает стойбище, но сон быстро сморил пса.

А человек сломя голову кинулся на поиски заветного камня.

Каким образом он выбрал направление, куда именно несется, не разбирая дороги, осмыслить профессор почему-то даже не пытался. Казалось, место само влекло его к себе, тянуло, словно магнитом. Взбудораженный этнограф пребывал в какой-то истерической горячке. Голова пылала, ноги сами несли его напрямую через лес. Как он будет возвращаться? Запоминать дорогу он даже не пытался. Это и не пришло ему в голову. Да вообще связных мыслей не было, но в душе по-прежнему все пылало. Глаза перестали различать детали, бесконечные кусты, бесчисленные стволы деревьев слились в серо-зеленое лесное марево.

Он не отдавал себе отчет, сколько миль уже прошел, сколько времени провел в таежных дебрях, он не замечал докучающего комарья и гнуса, не чувствовал сырости и холода, голода и жажды. Поначалу двигался он довольно быстро, почти бегом, ловко преодолевая естественные препятствия, но определить расстояние, которое прошел, и уж тем более, сколько еще осталось пройти до заветной цели, не представлялось возможным.

Время шло, между тем уже надвигался вечер, густой лес перешел в бурелом. И вот уже со стороны можно было заметить, что темп его нервического шага снизился, ноги заплетаются, руки безвольно повисли вдоль тела, взгляд затуманен, блуждает. В конце концов он зацепился ногой за упавший ствол кривой сосенки, не успев сгруппироваться, рухнул ничком на землю. Организм, измотанный горячечным метанием по лесу, сразу дал знать об истощении всех его ресурсов. Сил не было не то что подняться с земли, а даже повернуть голову. Сознание покинуло профессора.

Он не смог определить времени суток, когда очнулся. Это мог быть серый день или молочная белая ночь. Было холодно и сыро. Его колотила дрожь, голова буквально раскалывалась. Сначала он не мог даже пошевелиться. Тело затекло в неудобной позе, отказывалось слушаться. Со стоном преодолев острую боль в спине, Михаил Георгиевич заставил себя подняться. Боль ударила в шею. Он осторожно покачал головой, чуть не разрыдался. Голова совершенно не поворачивалась, чтобы элементарно оглядеться, приходилось делать разворот всем телом. Топчась на месте, Михаил Георгиевич озирался по сторонам, охая и вскрикивая от пронзающей боли в шее, пояснице и натертых ногах, пока не заметил вдали слабое свечение - тут же, как мотылек на свет, рванулся к нему, забыв про свое разбитое состояние.

Через несколько минут он очутился на большой поляне, которую почти полностью занимал огромный, не менее пяти саженей в высоту, янтарь. Гигант был красновато-огненного цвета, абсолютно гладкий, округлой формы и буквально светился изнутри. Михаил Георгиевич стоял в оцепенении, зачарованный мягким сиянием, не в силах оторвать от этого чуда взгляда. Казалось, он не просто видит этот пленительный свет, а ощущает его всем своим телом - мягкий, теплый, манящий.

Прошли боль, усталость, в душе разлился невероятный покой. Так хорошо Михаилу Георгиевичу не было, пожалуй, четверть века. Вот только в далеком детстве матушка Авдотья Алексеевна возила его в Крым, где ему было позволительно принимать солнечные ванны на морском берегу. Тогда, сняв удушливый матросский костюмчик, мальчишка барахтался в прогретом песке, как воробушек, а потом растягивался, раскинув ручки, подставляя себя целиком ласкающему августовскому солнцу. Профессор заулыбался и медленно пошел вокруг, пристально вглядываясь в детали.

Стенки камня были гладко отполированы. Цвет был неравномерный, от смоляно-черного до солнечно-золотого через бесчисленные оттенки красноты. Внутри камень был наполнен. Профессор завороженно изучал причудливый природный узор из бесчисленных песчинок, травинок, хвоинок и более крупных листьев. С нарастающим удивлением профессор увидел, что в глубине, как это бывает с попавшими в смоляную ловушку насекомыми, в камне просматривались мыши, бурундучки, белки. В разных сторонах замерли два зайца, рядом, перевернутый вверх брюхом, щерился матерый волк, в самой середине застыл, раскинув лапы, неестественно вывернув могучую шею, двухметровый бурый медведь. Человек неожиданно для себя закричал и рухнул на землю. Камень отозвался протяжным низким гулом.

Остальное, ему казалось, он теперь видит сбоку и немного сверху. Профессор Михаил Георгиевич Коханский словно раздвоился и теперь наблюдает за всем происходящим с самим собой со стороны. Видит, как он сам, действующий титулярный советник, ползает вокруг янтарной глыбы на четвереньках, кланяется, как юродивый, хохочет, хлопает себя по коленям, кружится, словно собака, пытающаяся поймать собственный хвост, запрокидывает голову, подставляя небу залитое слезами радости лицо, искаженное безумной улыбкой полнейшей эйфории. Он то и дело гладит глыбу, обнимает, прижимается к ней щекой, рыдает и целует, бьет поклоны, касаясь лбом земли у подножия, после заламывает руки в молящих жестах, хватается за голову, ерошит волосы, трет глаза и снова ощупывает янтарную стену.

— Пожалуйста, пожалуйста! Умоляю! Руководителем. Хоть на год, на один год, пожалуйста, столько работы, планов, умоляю! Руководителем, хоть на год! - слышится через прерывистое дыхание бессвязный лепет. — Умоляю, руководителем. Я. Это я должен стать руководителем.

— Что я делаю? — спросил наблюдающий Михаил Георгиевич у унижающегося.

— Вста-ать! — рявкнул он на это ничтожное, ползающее на коленях существо, которое когда-то являлось ведущим ученым и здравомыслящим человеком.

Тот услышал окрик, отпрянул назад и сразу замер, втянул шею в плечи, съежился, словно перед ударом. Затем совершенно непредсказуемо кинулся обратно к глыбе, судорожно прижался к ней спиной, растопырив руки, словно защищая от кого-то, лихорадочно бормоча:

— Мое! Мое! Уйди! Не тронь! Не отдам! Мое!

И в этот момент с камнем стали происходить изменения. Верхний слой его словно размягчился, стал оплывать вязкими густыми струями, стекающими с вершины вниз. Размякшая поверхность принялась втягивать в себя обнимающего ее человека, обильно поливая его сверху смоляными потоками.

— Стой! Куда? - закричал сам себе оставшийся снаружи Коханский.

Но процесс шел непрерывно. Двойник погружался в жидкий янтарь, как в желе, и хохотал, словно безумец. Коханскому-наблюдателю было страшно и отвратительно смотреть в лицо самому себе, но оторваться он не мог. Когда на нем застыло, словно маска, выражение предельного восторга, наблюдатель закричал что-то нечленораздельное и отчаянно вцепился в самого себя, поглощаемого глыбой. Он что есть мочи тянул за отворот шинели, упирался ногами, рычал от злости и натуги, плакал. Из янтарной глыбы на него смотрело его собственное лицо, теперь уже искаженное маской боли, рот был полураскрыт в беззвучном крике, глаза молили о помощи.

Вырвать себя из янтаря он не смог. Камень был сильнее. Пальцы, вцепившиеся в двойника, обожгло горячей смолой. Коханский закричал от боли и отдернул руки. Он видел, как слой янтаря смыкается, закрывая в себе его двойника, и твердеет буквально на глазах. А тот все шевелился в янтаре, движения были медленные, затрудненные, бессмысленные и бесполезные.

Коханский попятился, не отводя обезумевшего взгляда от пленника, присел на одно колено, шаря по земле руками, нащупал сброшенное ружье, направил на двойника в глыбе.

- Господи, прости!

Прогремел выстрел.

«Взрывная волна была зафиксирована обсерваториями по всему миру, в том числе в Западном полушарии. В результате взрыва были повалены деревья на территории более 2000 км². В течение нескольких дней на территории от Атлантики до центральной Сибири наблюдалось интенсивное свечение неба и светящиеся облака. Мощность взрыва оценивается в 40—50 мегатонн. Предположительно, причиной воздушного взрыва, произошедшего в районе реки Подкаменной Тунгуски (примерно 60 км к северу и 20 км к западу от села Ванавара). 17 (30) июня 1908 года в 7 часов 14,5 ± 0,8 минут по местному времени, послужило гипотетическое тело, вероятно, кометного происхождения, вещество гипотетического … метеорита не было найдено в сколь-нибудь значительном количестве».

Глава 21

Антон и товарищи.

«Мой костер в тумане светит…»

Все они пережили потрясение и не могли опомниться. Кем они были сейчас? Слушателями, зрителями, свидетелями ли? Эта трагическая история, в один миг ставшая частью их самих, не только изгнала из восприятия ужас и отвращение к обезображенному ее герою, но и сделала его близким человеком, товарищем, на чью долю выпали тяжелейшие испытания. Вот он, практически родной, пораженный уродством, сидит здесь рядом, шумно дышит, тихо обводит взглядом собравшихся чужаков, перед которыми только что без утайки раскрыл все подробности своей биографии, от заветного - до постыдного. Чем отплатить ему за искренность и откровенность?

Таня встала, пошатываясь, медленно пошла к пятирукому гиганту. Подойдя вплотную, она, насколько хватило ее хрупкого телосложения, заключила его в объятия.

Человеческие глаза на земляном лице наполнились слезами. Раздался всхлип, больше похожий на каменный скрежет.

«Но остался влажный след в морщине старого утеса…» - пронеслись в голове Антона строчки, кажется, поэта Лермонтова. Здешний Антон в свое время успел закончить только начальные классы гимназии, пока Революция не расставила свои приоритеты перед молодым поколением, и то его больше интересовали география и биология, а не литература. Но именно сейчас эти давние строчки были очень созвучны ситуации, и он снова повторил их про себя.

— Татьяна! — выкрикнул Вадим и закашлялся, сквозь спазмы кашля прохрипел жене. — Иди сюда.

Таня медленно оглянулась, посмотрела на мужа виноватыми глазами, потом повернулась обратно к земляному чудовищу и, поднявшись на носочки, поцеловала его прямо над синими глазами, наверное, в лоб, ориентироваться в земляных рытвинах, заменяющих монстру лицо, было сложно даже человеку с фантазией.

Оцепенение спало. Раиса обняла девушку за плечи, отрывая от гиганта, все зашевелились, загомонили, стали садиться поудобнее, наливать чаю, и разговор продолжился.

— Михаил Георгиевич, — начал вкрадчиво и очень проникновенно Ричард Маркович.

— А что было после взрыва, вы помните?

Гора помолчала, видимо вспоминая события.

— Ну, больно не было. Я думаю, меня расщепило на атомы и смешало со скальными породами вокруг. Но я — ученый в другой области и не могу научно описать это явление. Наверное, это камень исполнил мое желание. Я ведь все-таки стал руководителем.

И он, по всей видимости, засмеялся, потому что глаза весело сощурились, а из расщелины рта раздались булькающие, ухающие звуки. Он шевелил всеми пятью руками и повторял:

— Руко-водителем! Иначе и не скажешь!

Раиса тоже залилась смехом, похлопывая глыбу по плечу:

— Ох, и шутник вы, Михаил Георгиевич! Ведь умеете словами играть! — восхищалась она сквозь хохот.

Глядя на заразительно смеющуюся пару, все развеселились. Смех развеял остатки ужаса, нагнанного ситуацией. В пятируком чудовище все теперь видели только коллегу - профессора этнографии Харьковского университета Коханского Михаила Георгиевича.

Глава 22

Юля. Наши дни

«Незваный гость…»

Юля всегда спала очень чутко, во сне все абсолютно слышала. Засыпала она обычно долго, пребывая в путанице собственных мыслей, потом могла проснуться от любого шороха. Вот и сейчас ее разбудил звук шагов в комнате. Шаги были тихие, осторожные, словно подкрадывающиеся. Юля не сразу открыла глаза, она поначалу силилась понять, кто это ходит в ее квартире. Может, это Ричард вернулся? Но шаги были явно человеческие. Нет, Юля не испугалась. Она была не из пугливых, воров не боялась, о маньяках не задумывалась, в сверхъестественное не верила принципиально. Когда сквозь прикрытые веки ощутила на себе пристальный взгляд постороннего, Юля решительно открыла глаза и резко села.

Около постели стоял к большому ее удивлению, невзрачный сосед с верхнего этажа, тот самый закомплексованный компьютерщик, шмыгающий мимо нее, как нашаливший подросток, едва выжимая из себя приветствие и всегда пряча взгляд. Юля при таких случайных встречах обычно испытывала раздражение, она не понимала причин подобного поведения у зрелого мужчины. Теперь же он смотрел на нее в упор, и на его лице, кстати, со следами старых побоев (он еще и дебошир), расплывалась отвратительная глумливая улыбка.

— Пошел вон! — прикрикнула Юля на незваного гостя.

— Где кот? — ничуть не смутившись, скрипучим тенором спросил посетитель.

— Что? — от неожиданности голос Юли сорвался.

— Где кот, я тебя спрашиваю? Куда кота дела, мымра? — мужик наклонился над опешившей Юлей, обдавая коньячным перегаром, и тут же получил звонкий шлепок по щеке.

Юля не собиралась терпеть хамства, тем более от этого хмыря, еще и в своей собственной квартире.

Удар полупрозрачной ипостаси оказался таким весомым, что Васюков отлетел в сторону. Он абсолютно не был готов к тому, что у астрального тела этой пухленькой дамочки может оказаться такая энергия. Затем ему пришлось испытать все неудобства пребывания в этой первой попавшейся, захваченной им физической оболочке. Она была уязвима, малоподвижна, совершенно не гибка, и — даже для человека — мало тренирована. А в него, совершенно не давая разогнуться и причиняя пусть незначительные, но, как оказалось, весьма ощутимые повреждения, полетели вещи: подушки, домашние тапочки один за другим, стакан с прикроватной тумбочки, увесистый том мифов, который угодил острым углом в плечо этого неуклюжего тела.

Васюков решил ретироваться. Напоследок обернувшись, он увидел, что хозяйки в комнате уже нет. Это его, как существо разумное и с опытом астральных потасовок, изрядно обеспокоило. Он хорошо представлял безграничные возможности, доступные тонкому телу, а дамочка к тому же была явно бешеная, этого он как-то не учел. Надо было убираться как можно скорее. Он кинулся бежать, но уже на самом пороге квартиры, забыв о своем нынешнем твердом теле, не способном проходить сквозь такие же твердые преграды, налетел лбом на закрытую дверь и осел на корточки.

— Я сейчас полицию вызову! — настиг его голос хозяйки, вооруженной скалкой. — Какого черта? Хам! Нахал! Что вы вообще делаете в моем доме?

Тут Васюков, загнанный в угол, неожиданно для себя самого выпустил свое внутреннее я. Злобные малюсенькие глазки и ощерившийся мелкими острыми зубками рот наконец-то напугали взбешенную Юлю, ей на миг показалось, что из-за пазухи сидящего на корточках полупьяного мужика выскочила огромная, с собаку, крыса и кинулась в ее направлении. Юля пронзительно завизжала, отпрыгнула, взмахнув скалкой, и в этот миг мужик успел отворить дверь и на корячках выполз в коридор.

Юля, убедившись, что крыса исчезла вместе с непрошеным гостем, кинулась запираться, навалившись всем корпусом, затем бросилась было искать ключи, чтобы закрыться еще и на нижний замок, но как раз тут и обнаружилось, что связки нигде нет: ни в ключнице на стене, ни в сумочке, ни в карманах. И вот это уже привело ее в сильное волнение. Наверное, она их потеряла вчера во время приступа болезни, а этот гад нашел, и вот тебе результат - проник в квартиру. До конца логическая цепочка не выстраивалась, если Юля потеряла ключи, то кто отпер ей ее собственную дверь, но женщина была слишком взвинчена, чтобы мыслить последовательно.

Она нервно металась по квартире, совершенно без какой-либо стратегии заглядывая под мебель, по многу раз открывая и закрывая одни и те же створки шкафа, тумбочки, выдвигая и тут же с шумом задвигая обратно ящики комода и буфета. Она что-то искала, но в нервном припадке забывала, что именно. Поначалу это были ключи, но потом до нее дошло, обдавая холодным потоком ужаса, что еще накануне куда-то делся Ричард. Юлю трясло то ли от поднявшейся температуры, то ли от пережитого стресса, внутри все было натянуто и завязано в тугой узел, а руки и ноги, наоборот, были ватными, плохо слушались. Все падало кругом от ее неловких метаний. Юля налетала на вещи и мебель, которые почему-то оказывались совершенно не на своих местах. Она ушибалась об углы столов, ударяла ноги о стулья и табуреты, запиналась за загнутый ковер. Последней каплей стал удар головой об абажур люстры в комнате. Как это могло случиться, Юля так и не поняла, но острый рожок потолочной лампы так больно впечатался в голову, что Юля вскрикнула и разрыдалась.

Она доплелась до дивана, зажимая руками ушибленное место, потянула с полу брошенный плед, укуталась и в позе куколки замерла на диване. Слезы заливали лицо, звонко шлепались на кожу дивана, Юля не пыталась утираться, она опять, сама того не желая, медленно и неотвратимо погружалась в сон.

Ей снился раздражающий горло дым костра и острый, малоприятный запах шкуры какого-то животного. Она через силу приоткрыла глаза и снова увидела соседа, которого только что с боем изгнала из своей квартиры. Он сидел на краю постели, тихий, спокойный, на удивление родной, а главное, сильный, очень сильный человек. И у нее почему-то не возникло желания вновь гнать его, истерически крича и размахивая кухонной утварью, а наоборот, захотелось прижаться к его крепкой, хоть и слегка сутулой спине и положить свою ударенную, горящую от температуры и жизненных неурядиц голову на его надежное плечо. Юля даже не могла вспомнить, каково это, но именно теперь испытывала острую потребность в этом ощущении. Она из последних сил приподнялась на локте, потянувшись к нему, и в этот момент он резко поднялся и, не оборачиваясь на нее, вышел, унося с собой из Юлиного сна весь покой и надежду на то, что все теперь будет хорошо. Никакой уверенности в этом больше не осталось.

Глава 23

Антон и товарищи.

«Чему бы грабли ни учили…»

Какой бы пугающей не представлялась история Коханского, как бы не отговаривала Старая Рая гостей от идеи похода к камню, люди совершенно не способны учиться на чужих ошибках. Вадим и Саня наперебой утверждали, что именно теперь, имея неопровержимые доказательства влияния энергии камня на окружающую среду, они просто обязаны взять его образцы на изучение. Иначе советская наука им этого не простит, а самое главное, они не простят этого себе сами.

— Ричард Маркович, батюшка! Ну хоть ты-то скажи этим идиотам! — кинулась Раиса Сергеевна к начальнику группы.

Но тот упорно смотрел в землю и как-то ритмично, будто мурлыча, дул в густую бороду.

— Ах, ты… — Раиса запнулась, видимо подбирая ругательство, но никак не могла остановиться на подходящем. - Ты что же, старый черт, с ними заодно?

— Раиса Сергеевна… — попытался вступить в диалог начальник группы, но договорить ему не дали.

Слова Ричарда Марковича потонули в потоке тирад Старой Раи. Да он и не пытался возражать, он и сам прекрасно знал, что он олух старый, детей волочет, сам не зная куда, что ему себя, дурака, не жалко, так он и детей не щадит, и что ему хоть кол на голове теши, а он, баран упертый, все свое, да ладно бы на мирные цели, а он полмира погубить решил, и если его чужой пример не убеждает, то своего у него и не будет вовсе, потому как из умного человека вон какое чудовище вышло, а уж от него, остолопа, и следа не останется.

Ричард Маркович был полностью согласен и подписался бы под каждым словом, но решение было принято задолго до событий сегодняшнего дня, и не им самим, а более серьезными людьми, ничто уже не могло этого решения изменить: ни Раисины сетования, ни профессорские мутации, ни метеоритный дождь или конец света. На следующий день экспедиция должна была отправляться в тайгу. Подумав об этом снова, расставив все точки над и, Ричард Маркович внутренне совершенно успокоился, сощурил свои янтарные глаза и продолжил наблюдать причудливое движение угасающего пламени костра, уходящее в жар углей.

За костром наблюдал и Антон. Он, думая о своем, тихонько ворошил угли тонким прутиком. При каждом прикосновении седые угли словно вспоминали, что здесь именно они - источник тепла, вспыхивали, наливаясь красным жаром, а то и выпускали подвижные пламенные язычки. Вскоре Антону стало казаться, что внутри костра по обгоревшим поленьям и веткам двигаются в причудливом танце, то сгибая тонкий стан, то вскидывая его вверх в грациозном повороте, маленькие танцовщицы с длинными распущенными волосами, в алых и ярко-желтых одеяниях. Они сбегались в круг, одновременно вскидывались в прыжке и по цепочке неслись друг за другом, кружась, повторяя единообразный рисунок движения. Подхватив на руки одну, они подняли ее над головами и в быстром танце устремились все выше и выше, а она, прогнув гибкий стан, запрокинув назад изящную головку на длинной шее, выполняла руками быстрые, манящие, завораживающие движения.

По руке Антона пошла серия торопливых ударов и хлопков, а за ними пришла обжигающая боль. Антон зашипел, стиснув зубы.

— Рехнулся, товарищ проводник! — ругалась Раиса Сергеевна и сбивала пламя с рукава Антоновой меховой куртки. - Ты чего ж глаза-то на них выпучил? Раньше времени помереть захотелось?

— Там саламандры, — по-детски оправдывался Антон.

— Какие тебе саламандры? — ворчала старуха, отведя Антона в сторону и поливая обожженную руку ледяной колодезной водой. - Той-мураки это танцевали для тебя. Ты их прутиком дразнить принялся, они решили, что их угощают, и кинулись плясать. Столько лет к нам гостей водишь, а духов понимать не научился, и-эх! — выдохнула она с досады. — Теперь кормить этих подей нужно, иначе вообще без огня останемся.

Она отставила ведро, кряхтя, разогнула спину.

— Терпи, щас жиру оленьего принесу, помажу, к утру отпустит.

Проходя мимо костра, старуха достала из котла с варевом приличный кусок мяса и бросила в огонь. Антон готов был поклясться, что видел собственными глазами, как маленькие танцовщицы в костре обернулись собачьей стаей и кинулись на добычу, окружив ее плотным кольцом.

— Ну-с, господа, мне пора, — глухим басом начал прощаться с компанией Коханский. — Люди вы взрослые, сами вольны решения принимать, а вот Татьяну Николаевну я с вами к Алатырю отпустить никак не могу. Не женское это место! Опасно ей там будет. Придется вам ее оставить на заботы Раисы Сергеевны, а я, в свою очередь, заверю вас, что буду ее всячески оберегать и могу поручиться за ее полную безопасность.

Таня соскочила с места, горячо убеждая всех, что об этом и речи идти не может, что она такой же научный сотрудник и просто обязана идти. Но все молчали и согласно кивали головами отнюдь не в Танину поддержку. Она метнулась было к мужу с горячей фразой: «Ну, хоть ты скажи!». Но и он, родной и надежный, настоящий товарищ, к ее удивлению и разочарованию, встал на сторону человека-горы и твердо сказал, что Татьяна останется в лагере, поскольку кто-то должен сохранить всю достоверную информацию о деятельности группы, если что-то вдруг пойдет не так. На этих словах Таня просто взбеленилась, назвала Вадима тираном, деспотом, женоненавистником, но тут уже в разговор вмешалась Раиса Сергеевна. Не отрываясь от лечения Антоновой руки, она тихим, но не терпящим возражений тоном объяснила, что раз муж сказал, так тому и быть, и Таня сникла, села, сгорбив спину, опустила голову на руки, пытаясь заплакать, но слез не было. Вадим оказался рядом, обнял ее, она склонила голову ему на плечо и поняла, что сидят они так вот, рядом, в последний раз.

Антон, будучи свидетелем этой сцены, испытал в глубине души зависть, наверное, белую, но тут же пресек это отвратительное чувство, порочащее совесть советского гражданина.

Пока Таня бурно выясняла отношения с товарищами, Михаил Георгиевич на удивление бесшумно в этот раз удалился. Дойдя до цепи холмов, раскачиваясь и вздыхая, он воссоединился с сопкой на восточной стороне стойбища, облюбованной им многие годы назад, и слился с ландшафтом.

Антон стоял у входа в чум Старой Раи, который как раз был ориентирован на восток, и пытался в бледном предутреннем свете разглядеть очертания человека-горы. В какой-то момент от холма отделились две правые руки и помахали ему на прощание. Антон не был до конца уверен, что это не являлось плодом его воображения, но на всякий случай, чтобы не оказаться невежей, тоже поднял руку и помахал профессору Коханскому в ответ. После, давя в себе щемящее чувство тоски, как по навсегда ушедшему другу, проводник решительно вошел в чум.

Там горел огонь, на лежанке, крытой оленьими шкурами, в белоснежной тончайшего батиста рубахе спала Солнцеликая дочь Раисы Сергеевны Юлия.

Глава 24

«В трех соснах…»

Товарищи недоумевали, как профессору Коханскому удалось добраться до камня за один день. Они остановились уже на третий ночной привал, рюкзаки с припасами совершенно опустели. В группе царило молчание, все серьезно задумывались о том, чем будут питаться на обратном пути. Наука наукой, а организм настойчиво напоминал о том, что еда ему по-прежнему необходима, да и от полноценного отдыха никто не отказался бы.

Темнота льнула к щекам сырой прохладой. Костер потрескивал, облизывая закопченный бок котелка, наполовину наполненного водой, о пополнении запасов которой тоже стоило серьезно беспокоиться. Сквозь ветви сосен проглядывалось черное августовское небо.

— А еще знаете, как бывает? — продолжил Саня прерванный на розжиг костра разговор. — Не способен человек адекватно время оценивать, такая, знаете ли, штука. Тем более, Коханский тут в июне был. А белые ночи - это, знаете ли, такая штука, еще Федор Михайлович писал…

— Да, погодите вы, Саня, с Достоевским, - остановил Ричард Маркович товарища. — Он, конечно, прав: сумерки, слияние дня и ночи… Но не мог же профессор три, пусть и белых, ночи за один день принять! Предел все равно имеется.

— Ну, это да, это такая штука, тут не поспоришь, — закивал Саня.

Саня покопался в рюкзаке, раздал сухари. Захрустели.

— Ричард Маркович, а вы правда верите рассказу Коханского? — озвучил свои сомнения Саня.

— А какие есть причины ему не верить? — возразил Ричард.

— Ну, слишком невероятная история.

— Но ведь вы верите своим глазам, а он тоже совершенно невероятен.

— Да, но все же говорят, что это метеорит, а он утверждает, что камень лежит здесь от начала мира.

— Ну, многое что говорят, без определенных доказательств все версии равноправно невероятны. А доказательство пока одно - сам Коханский.

Все согласно покивали.

— Меня другое сейчас тревожит. Коханский дошел за день, а мы?

Вадим понуро молчал, полностью уйдя в свои невеселые мысли. Казалось, он даже не слышит разговор, да и слушать смысла особого не было, это обсуждалось уже в бесчисленный раз.

— Не хочу никого обидеть, - Ричард Маркович исподлобья взглянул на Антона, тянувшего к огню здоровую левую руку, — но причина здесь одна. Мы заблудились.

— Нет, — совершенно спокойным голосом отозвался Антон, то ли не принимая придирку руководителя группы на себя как проводника, то ли не собираясь обижаться вовсе.

— Ну как нет, Антон?! Давайте объективно смотреть на вещи.

— Давайте.

— И как вы собираетесь объяснять подобное?

— Я не собираюсь, я не физик. Хотя могу предположить, что взрыв каким-то образом сильно исказил пространство вокруг себя, увеличив путь втрое.

— Втрое, вы считаете? А никак не всемеро, не в сто раз? Откуда у вас уверенность?

— Потому что мы с вами практически пришли, — обыденным тоном сообщил Антон весть, которую все с нетерпением ждали уже не первые сутки.

Товарищи накинулись на него с вопросами, но он просто указал направление, куда они устремили взоры. В нескольких километрах явно просматривалось бледное свечение, идущее из-под земли. В светлое время оно было совершенно незаметно, но в черноте ночи прямо в небо вырастал светящийся молочный столб.

— Что же мы… — Саня вскочил, теряя слова.

— Саня, я вас прошу, — укоризненно осадил его Ричард Маркович. — Спешка нужна при ловле блох, а мы за научным открытием сюда пришли. Антон абсолютно верно распределил наше время, давайте будем ему за это благодарны и используем отдых со всей ответственностью.

На ночлег устраивались в хорошем настроении, шутили, громко, от души смеялись. Даже Вадим вышел из своей депрессивной понурости, не покидающей его после расставания с Татьяной; рассказал в своей неповторимой юмористической манере, как они с Танюшкой познакомились и в тот же день успели пожениться, а к вечеру рассорились и хотели подать на развод, но, пока ехали, надутые, в ЗАГС для расторжения брака, в трамвае у них украли паспорта. Решив, что это судьба, они счастливы уже три года и собираются продолжать в том же духе.

— И три, и тридцать три, и сто тридцать три! — улыбался в бороду Ричард Маркович, уютно сворачиваясь в спальнике возле костра, - вот найдем лекарство от всех болезней, а там товарищи медики и эликсир жизни разработают. Вот заживем!

— Ребят, кто сегодня дежурит? — притворно зевая, спросил Саня.

Вадим посмеялся его смекалке и предложил себя на первую половину ночи. Саня засмущался, хотел было поспорить, но Вадим сказал, что все равно собирался писать для Тани путевой дневник и за день не устал. Никого уговаривать не пришлось.

Антон лежал у костра и смотрел в черное августовское небо.

— Интересно тут: как-то все по правде, по-настоящему, хоть и август сразу после февраля, и баба Рая — общественница — такая смешная в шкурах у чума, чудище это, опять же… Но, черт возьми, все такие… ну просто, как в кино. Смелые, честные, правильные! Другие они тут.

Нет, эти ребята и в нашем мире - что надо! Специалисты они крутые, работяги, ответственные очень! Но там мы все вроде как ерундой занимаемся какой-то.

А ведь тоже — работаем, пашем так, что лошади оборачиваются, вздохнуть некогда. Ночи напролет, бывает, сидим над заказом, чтоб вовремя успеть. Вроде сделали хорошо, качественно, в сроки, заказчик доволен - все клево так, а к завтрашнему дню уже, как провал внутри. Сидишь утром и думаешь, на что жизнь пошла? На виртуальную реальность? Мать звонит, спрашивает, как погода, а ты и не в курсе, ты на улице не был, ты третьи сутки в офисе ночуешь.

И так достало это! Все наперед знаешь с понедельника по пятницу, и пошло-поехало по плану: у тебя - модель, Санек - фон, Вадим - композиция, Танюха - детализация. Пытались меняться. Вроде интереснее всем стало, но опять дело пошло медленнее, надо время где-то брать, чтобы с новым материалом освоиться. А у ребят то кредит, то ипотека. Надо больше заказов и в кратчайший срок.

Да и заказчик ждать не будет. Дело-то ему есть разве до нашего сплина? Ему результат нужен. Живенько - и ладно. Штампы? Да, штампы. Заказчику новое и не нужно, ему нужно, «как у Михалыча» или «типа того, что Оганесяну сварганили». Заказчик нового боится, как огня. А вдруг не пойдет с новым бизнес-то? Он, как бабка суеверная: «Корешу моему делали, он доволен, у него пошло. Вот мне - так же, только буквы побольше. А этого вашего не надо, это мне лишнее, я вам не за творчество плачу, а за дело». Вот и тухнут там ребята мои.

Да и места мало, тесно, аренда эта… Друг другу надоедаем даже оттого, что просто близко столы стоят. Собственного пространства нет. Вроде столько лет уже свои в доску, а вот из-за этого претензии и бывают. Не были бы друзьями, так, сотрудники - куда ни шло. Чего на посторонних обижаться? А так - свои все! Я ж начальник там так, формально, на бумаге только. А порой и решать по кадрам приходится. Ненавижу это. Особо, когда денег касается. Вадим с Танюхой вместе. Вот даже премию выпишешь всем, у них вдвое больше на семью получается, Саньку вроде как и обидно бывает. Он не говорит, конечно, но от него недовольство идет.

Или Вадим с Танюхой на своей почве нагоняют чего, придут надутые друг на друга. Тут, как назло, надо в паре им работать, а они, видите ли, не разговаривают. А начнешь намекать, мол, работа как бы, не кухня на дому, только хуже. У них жизнь рушится, а ты — скотина бездушная! Потом еще между собой помирятся, а с тобой — контры. Полез не вовремя. А все работа сидячая. Вернусь, надо будет всех подбить на природу - шашлык, пейнтбол. Вернусь… Куда? Вот пропал, поди и не хватятся ни разу. Ну, даже если фирму закроют, и что? Никто не помрет, даже не простудится. Ребята в сто мест за день устроятся, клиенты другого веб-дизайнера отыщут, может, и подешевле, и посердитее. И все. Был Васюков Антоха и вышел весь. Фигово!

Ой, вот только не надо здесь об этом думать, здесь вроде как все в порядке. Тело есть, молодое, сильное, вон даже квадратики на прессе, даже ожог на руке. Больно, а радостно, что хоть что-то у тебя есть, чтоб болеть. Мазохизм какой-то! Хотя тут об этом поганстве и не слыхивали. Тут другие измы в ходу и почете. И слава Богу! Хотя и его тут, вроде как… Ну ничего, ему не привыкать.

А главное, все не о себе думают, не о своем кармане, не об эго (которое у каждого такой величины, что в дверь не пролазит), не о богатейшем внутреннем мире (ну-ну), а о деле. Готовы все на дело положить, все силы, здоровье, идеи. Про деньги вообще никто речи не ведет. Одеты, накормлены, и ладно. И вот живешь так и понимаешь, что не зря, что здесь ты нужен, необходим просто, что без тебя — никак, что надо, чтобы ты все бросил и пошел, и весь ты нужен, целиком, без остатка!

Здесь — хорошо! Не хочу я никуда отсюда. Вот бы остаться! Я ж тут все знаю! И тайгу эту, как свои пять пальцев! Вот справа - километров восемь - и болото, такое, что не выйдешь, а прямо - там медведи живут. Много. Каждый по отдельности, конечно, они стаями не водятся, не волки. Кстати, волки! Волки тут повсюду. Их даже днем слышно. Но от волков никуда не денешься, на то и ружье тебе, и костер. Вон и сейчас матерый передает по цепочке, что нас видит. Но у нас огонь, да и стойбищем мы, наверное, все еще пахнем, не любят они этого. Проще на оленя напасть. Ишь, как заливается! А ответ с притявком, значит, поняли, согласны. Вряд ли полезут. Только вот с Юлей и тут беда! Как с ней быть? Все тут знаю, а этого понять не могу, а так - все, как свои пять пальцев…

И он, положив под голову свою шестипалую руку, погрузился в сон.

Глава 25

«Волков бояться…»

Среди ночи матерый заорал внезапно и опасно близко. Завизжал, страдая, пронзительно до отвращения, будто попал в капкан. Стая тут же подхватила, принялась вопить и плакать. Волков было больше десятка, и все у костра спросонья переполошились.

— Что это? — подскочил Саня.

— Волки это, волки, — почти шепотом, тягая его за рукав вниз к земле, отвечал только что проснувшийся Антон. — Ричард Маркович, в костер сучья подбросьте, пусть поярче примется. Саня, ружье где у тебя.

— Вот! А что они так?

— Кто ж знает. Вроде с Матерым что-то приключилось. Вон орет, будто режут.

Воющую стаю вновь перекрыл голос Матерого, он теперь рычал утробно, угрожая разорвать в клочья. А стая, судя по звукам, кинулась бежать.

— Может, они его едят? — испуганно спросил Саня.

— Нет, скорее он кого-то, а они от него бегут со всех ног, голоса удаляются, == комментировал Антон происходящее, как мог, и вдруг похолодел внутренне:

— А Вадим? Вадим-то ваш где?

— Как? — Саня попытался было снова вскочить, но Антон практически сбил его с ног, повалил на землю и прижал.

— Куда? Ляг сейчас же!

— Ричард Маркович! — возбужденно зашептал Саня, — Вадим…

— Да вижу, вижу… то есть, не вижу! Куда ж он делся?

— Может, позвать его?

— Нет. Костер далеко виден, заблудиться невозможно, а голос только волков привлечет.

— Да что ж он так заходится?!

Тут Матерый издал еще один пронзительный вопль и захлебнулся им, как-то отвратительно булькая, потом сипя, и затих.

Очень далеко разом завыла стая по своему вожаку. Скорбящая волчица выводила прощальную песнь, оплакивая своего мужа, голоса братьев оплетали ее волнистую линию скорбными подголосками. Каждый славил Матерого волка, каждый благодарил за жертву во имя своего спасения.

Далеко за пределами леса, около сопки, саман скорчился у костра, зажимая бок, слезы заполнили каждую морщину на лице, как разлившаяся река заливает все углубления и борозды на почве. Боль отпускала быстро. Так же быстро, как наступала смерть волка в глубине леса. Саман неуклюже сел, притянул колени к груди, обхватил их руками и стал медленно раскачиваться вперед и назад под ритм земного бубна. Он снова и снова молил богов простить его и принять Матерого в небесную стаю.

Уже на рассвете в ритме земного бубна прошли три акцента подряд. Саман поднял голову. По небу неслись рваные облака. Верхние края имели четкий контур множества волчьих голов, позади них плыло одинокое облако-волк и стремительно их догоняло. Саман повалился на бок и закрыл глаза.

— Скорее! — Саня вырвался и бросился в темноту.

— Куда? — пытался остановить его Ричард Маркович. Антон молча бросился следом. Начальник группы поотстал, вытаскивая из рюкзака фонарь.

Они наткнулись на останки Матерого метрах в двухстах от своего ночлега. Видеть смерть — испытание для психики. Сейчас было невероятно жутко и омерзительно. Жизнь отчаянно боролась за себя, наотрез отказывалась уходить в небытие, отчаянно сопротивлялась, не сдавалась врагу, стояла до последней капли, но проиграла бой и покинула могучее тело. Последствия кровавой схватки разглядывать не стали, и так было ясно: вожак дорого отдал свою жизнь. Из пасти его, ощеренной в предсмертном хвате, торчала оторванная часть какого-то существа.

— Это что у него? — болезненно морщась, спросил Саня.

Никто не ответил. Однако Ричард Маркович длинной палкой, подобранной на бегу на случай защиты и опоры, теперь с хладнокровием патологоанатома ковырял в мертвой пасти зверя, пытаясь вытащить из сжатых челюстей кусок плоти.

Тусклого света фонаря все же хватило, чтобы от увиденного спазмами схватило живот. Это была передняя лапа, принадлежавшая, скорее всего, какому-то примату. Даже, наверное, это была рука, просто все боялись себе в этом признаться. Она, конечно, мало походила на человеческую, но еще меньше на обезьянью.

— Может, это росомаха? Росомаха, знаете ли, такая штука… — предположил Саня.

— Александр, — сочувственно вздохнул Ричард Маркович. — Вы их когда-нибудь видели?

— Нет, но слышал, что они, знаете ли, такая штука! Одним словом, очень страшные.

— Ну, это пострашнее будет, — подытожил Антон, разглядывая оторванную конечность.

Рука была темного цвета. В свете фонаря трудно было со всей точностью определить его — от бурого до серого. Жилистая, с невероятно длинными пальцами. Они были уродливо искривлены, с узловатыми суставами, верхние фаланги завершались загнутыми когтями, непомерно большими даже по животным меркам. Это соседство человеческих и животных признаков было омерзительно отталкивающим.

— А Вадим где? — вывел всех из оцепенения Саня.

Все спохватились, что тратят время не понять на что.

— Так, а с чего мы вообще взяли, что он здесь?

— Да ни с чего. Просто волк затих, мы и побежали.

— Ну, мы и идиоты! — заключил Ричард Маркович и быстрыми шагами пошел обратно к костру.

— Идем, идем скорее! — звал он товарищей, не оборачиваясь. — Надо осмотреть место вокруг костра.

Пока бежали сюда, не успели ощутить страха, нагнетаемого темнотой. Теперь же, на обратном пути, в кромешной ночи было ужасно. Перед глазами стоял растерзанный зверь, и, как Антон не гнал этот ужас из своего сознания, избавиться от него не получалось. Антону не было стыдно, он допускал мысль, что каждый чувствует то же самое, но не показывает виду. И только это помогало держаться.

Наконец, вдалеке показался костер, все, не сговариваясь, перешли на бег. Саня оступился, чуть не упал в темноте, крикнул, чтобы товарищи остановились. Антону, обогнавшему всех, пришлось возвращаться несколько метров, в то время как Ричард Маркович, оказавшийся рядом, уже светил ползающему на четвереньках коллеге.

— Чего вы тут? — спросил подошедший Антон.

— Да вот, запнулся обо что-то, — часто дыша после прерванного бега, сообщил Саня. — Оно отлетело, не могу в темноте найти.

— А надо? Может, ветка?

— Нет. Не ветка. Предмет какой-то… Вон!

Ричард направил свет в указанном направлении. Под моховой кочкой лежал раскрытый Вадимов дневник.

Ричард тут же забрал его из рук нашедшего, перелистал.

«Танюш, тут кругом такие звуки! Ты бы слышала! Как у Пушкина просто:

Мчатся бесы рой за роем

В беспредельной вышине,

Визгом жалобным и воем

На…»

На этом запись обрывалась. Ричард машинально пролистал вперед до корки.

—- Чего «на»? - непонимающе спросил Саня.

— Надрывая сердце мне… — пробормотал Ричард Маркович по памяти, захлопнул дневник и закричал во все горло:

— Вади-им!

— Им-им-им… - позвало эхо пропавшего товарища.

На рассвете, охрипшие, на ватных ногах вернулись к костру, повалились вокруг, не сговариваясь, ловя остатки тепла тлеющих углей. Саня кинулся раздувать костер, пряча красные от слез глаза в дымовой завесе.

За все ночные поиски, помимо дневника, нашли только след на смятой траве, будто по ней волокли что-то тяжелое, может быть, тело, но не Вадима. Для Вадима полутораметровая ширина образованной в лесном дерне колеи была явно не подходящей ни по размеру, ни по весу. След огибал место ночлега петлей и уводил в болота. По нему прошли до самой топи. Кричали до утра. Но даже комаров не было слышно. Стояла мертвая тишина.

У костра лежали, замерев, не двигаясь. Молчали, а внутри кипело, хотелось орать, срывая голос до хрипоты, трясти друг друга за грудки, вопя в лицо вопросом: «Как? Как это могло случиться?!» — и каждый боялся, что именно это сейчас и произойдет, поэтому даже не шевелились, чтобы не порвать натянутую струну тишины. Сорвался Саня.

— Ну как мы не слышали, что его утащили в болото?!

— С чего ты взял, что его утащили? — намеренно бесцветно произнес Антон. После ночных зовов на вопросительную интонацию голос не поднимался.

«Вот чего он? Будто это что-то даст!» — злился про себя Антон.

— Ну, знаете ли, не испарился же он!

— Я бы не стал однозначно утверждать, — Антон съязвил и тут же осекся под пламенным взглядом Ричарда.

— Простите меня, товарищи, — от всего сердца извинился он за неуместный тон, — это у меня реакция на стресс такая, защитная.

— На что? — переспросил Саня, но тут же сам махнул рукой, давая понять, что объясняться не нужно, нужно помолчать.

— Давайте обсудим, что есть, — предложил Ричард Маркович усталым голосом.

Никто из них не хотел ничего обсуждать, но сделать это было нужно. И Ричард, как руководитель, взял все на себя:

— Место непредсказуемое, и нас об этом предупреждали. Но мы, ввиду своей беспечности, не были к этому достаточно готовы, в первую очередь психологически. Отсюда — пропал наш товарищ. Не будем торопиться и прощаться с ним. Но теперь, когда наши силы на исходе, мы должны принять какое-то решение. \

— А что тут принимать? — насторожился Саня. — Надо восстановить силы и продолжить поиски, пока не обнаружим, так сказать, какие-либо определенные подтверждения его гибели или, напротив, спасения.

Антон согласно закивал, Ричард опустил голову, потер лоб и продолжил:

— То, что мы не слышали ничего в момент его исчезновения, не будем ставить себе в вину. Этому могут быть объективные причины. Может, сказалась усталость, и все крепко уснули, может, трагедия произошла вовсе не здесь, и даже не рядом, он ведь сам мог отойти в сторону от костра. Может, есть и другая причина.

Ричард многозначительно посмотрел на друзей, словно глазами намекая на творящуюся вокруг чертовщину, не желая произносить это вслух.

— Но впредь надо быть осторожней. Случай с погибшим зверем дает нам понять: мы здесь не одни. И, если мы чего-то не видим, не слышим, еще не значит, что этого нет и природа миролюбива. Мы потеряли бдительность, подверглись приступу легкомысленной эйфории и поплатились потерей товарища.

Ричард замолчал, понурил голову, растирая ладонью нахмуренный лоб.

— А как же объяснить эту лапу?

— Вы имеете в виду руку, Саня?

— Да хоть ногу, — вспылил Саня. — Такого в природе нет и быть не может!

— Профессора Коханского тоже в природе быть не может, а он чай пьет и телепатирует о себе красочно и подробно; вот и здесь, вероятно, подобное - мутации, вызванные излучением, идущим от камня. И вообще, мы с вами ученые, давайте не будем поддаваться всякой ереси. Всему есть научное объяснение, его надо лишь найти и доказать.

Глава 26

Таня.

«Почтальон звонит дважды»

В дверь позвонили дважды.

Татьяна Николаевна тяжело встала из-за стола, морщась от боли в отечных ногах, тихо ойкая при каждом шаге, побрела к двери.

— Вот сейчас опять не дождутся, уйдут, а ты, старая развалина, напрасно мучилась, — ворчала она по-стариковски, заранее ненавидя непрошеных гостей, приносящих в ее устоявшийся мир утомительную суету.

После окончательного выхода на пенсию практически в восьмидесятилетнем возрасте она отгородилась от мира за дверьми своей старой московской квартиры. Вся жизнь ее, отданная преподавательской деятельности, расписанная по минутам, в последние годы превратилась в не поддающееся расписанию бытие. И это, как ни странно, оказалось тоже жизнь, полноценная, насыщенная впечатлениями и открытиями. То, на что раньше совершенно недоставало времени, терпеливо, как верный пес, дождалось ее внимания: горы книг, подаренный друзьями сто лет назад гончарный круг, маленькая оранжерея на балконе. А квартира, пребывание в которой раньше сводилось практически к двум моментам - поспешной чашке кофе, заменяющей завтрак, и уже затемно, после возвращения из университета, неторопливому чаепитию с обязательным чтением — стала настоящим убежищем, оберегающим от всех воздействий беспокойного внешнего мира. Теперь Татьяне Николаевне делалось смешно от мысли, что когда-то она просто боялась здесь находиться, оставаясь наедине с собой и своим прошлым, из которого незаживающей раной саднила трагическая утрата, причина ее женского одиночества.

Ее муж Вадим Синельников, аспирант кафедры этнографии МГУ, пропал без вести в таежных дебрях вместе с другими членами экспедиции.

В чуме Старой Раи, где друзья оставили ее на несколько дней, Татьяна прожила три года. Она заменила Старой Рае дочь Юлю, которая тоже пропала совершенно необъяснимым образом. Через несколько дней после ухода экспедиции Солнцеликая Юля исчезла из чума. Еще вечером Старая Рая заходила к ней поправить постель. Дочь по-прежнему спала на своей лежанке. А утром лежанка оказалась пуста.

Старуха всплакнула тихо и вернулась жить в чум, окурив его травами. Таня поражалась, как так — не убиваться по собственной дочери, не искать, не поднимать на ноги все стойбище, не прочесывать тайгу? Как можно смириться с потерей?! Но старуха лишь гневно сверкала глазами и прижимала растопыренную пятерню ко лбу.

Таня сама принялась искать пропавшую. Но поиски ее были совершенно бестолковыми, сводились к беготне по стойбищу и окрестностям, крикам в пустоту, на которые отзывались только собаки радостным лаем. А вскоре вышло оговоренное на ожидание экспедиции время, и Танино сердце налилось скорбью. Теперь ей было вовсе не до Юли.

Она, не обращая внимания ни на какие уговоры, кинулась в тайгу, бродила лесными тропами, ища своего любимого человека и его товарищей. Потом просто жила, несмотря на доводы разума, ожидая их возвращения.

Тайга не вернула ничего, не ответила ни на один вопрос. В своих лесных вылазках Таня очень скоро нашла места всех трех стоянок, подробно, как опытный следопыт, описала окружающую местность до малейших деталей в дневнике. С содроганием разглядывала уже обглоданный зверями труп растерзанного волка, пытаясь найти связь между этой жуткой гибелью и пропажей людей. Ее не погубили ни голодные вылазки в таежные дебри, ни ночной холод надвигающейся осени, ни встреча, буквально нос к носу, с волчьей стаей. Волчица поглядела ей в глаза и, словно поняв что-то для себя, увела волков в сторону, а Таня упала на колени и зарыдала, в истерике срывая траву вокруг себя и бросая в обидевших ее волков. Ей было нестерпимо горько, что даже волкам в пищу она теперь непригодна. После этого Таня не стала больше ходить в тайгу.

Летом тридцать первого года в стойбище приехала еще одна группа этнографов - собирателей преданий о духе сопки. Старая Рая быстро смекнула, откуда дует ветер, встала у входа в чум и отпустила по ветру свою красную косынку. Правый край сопки тут же замер и перестал шевелиться. А гостей Старая Рая сытно накормила олениной, навешала тутпаша на уши, наговорила баек на три диссертации - и все остались ужасно довольными друг другом.

Таню она назвала гостям своей внучкой, учительницей из Москвы. О пропавших товарищах Раиса строго-настрого велела Татьяне молчать. Та поначалу пробовала бунтовать, но Старая Рая сказала ей что-то про деятельность врагов народа, на которую очень походит Танин образ жизни, не приносящий молодой стране никакой пользы. И Таня вняла уговорам, подтвердила, что приехала к бабушке погостить. Экспедиторы обрадовались национальному кадру и с радостью увезли Таню обратно в Москву.

Так началась вторая часть Таниной жизни, в которой стала она Татьяной Николаевной, сначала учительницей истории, потом аспиранткой университета, позже преподавателем кафедры антропологии, доктором наук. Всю свою вторую жизнь она посвятила изучению мифологии, специализируясь на эпосе о героях, ищущих заветные предметы.

— Кто? — спросила она толстую дверь

— Почта — ответили ей.

Татьяне Николаевне стало как-то неловко за вызывающий тон, и она поспешила впустить почтальона в квартиру.

Он был высоким, худым, совершенно седым, включая кустистые, деловито нахмуренные брови и ровно постриженные усы, в круглых очках в тонкой металлической оправе.

— Татьяна Николаевна? — начал он ритуальные вопросы, не отрывая глаз от потемневшего конверта, который держал наготове.

— Да.

— Синельникова?

— Да-да.

— Вам письмо, гражданка Синельникова, — сказал он деловым тоном, но письма почему-то не отдавал.

Татьяна Николаевна согласно кивнула, переступила на уставших ногах и протянула руку.

— Знаете, гражданка Синельникова Татьяна Николаевна, - начал вдруг почтальон неуверенным тоном, — вы только ничему, пожалуйста, не удивляйтесь. Это время такое было. Вот теперь обнаруживается, и все приводим, так сказать, в соответствие.

— Подождите! — Татьяна Николаевна заподозрила неладное. — Подождите, я не понимаю.

— Вы не волнуйтесь, — как-то очень по-доброму сказал почтальон.

Татьяна Николаевна, до этого внешне спокойная, теперь задрожала. Почтальон почувствовал, что пожилой женщине нужно сесть, и помог вернуться в комнату. Устроив хозяйку на диване, служащий, быстро сориентировавшись в помещении, принес стакан воды, без приглашения, как старый друг, сел на стул и начал свой рассказ.

— В общем, Татьяна Николаевна, была у нас в отделении ревизия, значит, все перебрали, отодвинули стол, огромный такой, чудище просто, хе-хе, так-то, а за ним вот, значит, лежит это самое письмо. Вам. А дата на нем по штемпелю - август 1928 года.

— От кого? От кого письмо? — чуть не кричала Татьяна Николаевна и, уже зная наперед ответ, плакала.

— От Синельникова, — начал почтальон, и они вместе закончили:

— Вадима Александровича.

— Дайте, — беззвучно рыдая, прошептала Татьяна Николаевна.

Почтальон медленно и осторожно передал письмо плачущей женщине, будто в его руках был не конверт, а кинжал для совершения ритуального самоубийства.

Татьяна Николаевна дрожащими руками приняла конверт и громко заплакала, как потерянный ребенок, прижимая его к груди.

— Татьяна Николаевна, матушка моя, — шептал почтальон и тихо гладил ее по руке. — Ну, не убивайтесь так, я все-все понимаю, но и вы поймите, время, время такое. Вы уж простите нас.

Татьяна Николаевна часто моргала, пыталась что-то ответить, но у нее совершенно не получалось произнести что-либо через плач.

Наконец, выпив воды, утерев лицо платком, ей удалось справиться и с трясущимися руками, и с расшатанными нервами. Письмо вскрыли, еще какое-то время ушло, чтобы восстановить зрение после обильных слез.

Почтальон предложил похозяйничать на кухне, поставить чай. Он не спешил уходить, предполагая, что после прочтения еще будет необходимость в его присутствии рядом. Получив радушное приглашение быть, как дома, деликатно удалился на кухню, оставив хозяйку наедине с прошлым.

Глава 27

«…И я вернусь…»

«Дорогая моя Танечка, девочка моя, свет моей жизни, печаль моего сердца!»

Татьяна Николаевна громко всхлипнула на первой фразе и опять уткнулась в платок. Почтальон выглянул из кухни, сочувственно покивал и скрылся обратно.

«… печаль моего сердца! Благодарю высшие силы, что имею возможность писать тебе это, потому что нет ничего страшнее неведения, а ты такой кары ничем не заслужила, милый, дорогой мой человек! Я прощаюсь с тобой! В этот миг на пороге ухода в иной мир мои мысли все только о тебе, только это меня печалит, потому что в остальном ухожу без сожаления.

Мы с тобой, друг мой, комсомольцы. Для нас иного мира нет и быть не может. Только смешно все это, как в детской игре, когда договорился с друзьями, что если скрестишь руки перед собой и выкрикнешь: «Раз-два, ворота!», то и догонять тебя, и башить уже никак невозможно, ты укрыл себя в воображаемое убежище, и все, кто играл с тобой, подчиняются неписаному закону этой иррациональной игры, досадливо охают и отстают. Вот и мы сами загнали себя в рамки этого пространства игры, отгородившись сложенными детскими ручками от всех таинств бытия, пугающих своей непознанностью, и вместо изучения, понимания твердили заученные фразы и свято верили в то, что говорим, и, главное, в то, что нам говорят.

А мне вот сейчас и предстоит этот переход в иной мир, в иное состояние, и могу попрощаться с тобой, любовь моя, только так, доверив все свои чувства бумаге. Но и это выход, потому что все равно словами передать я не могу, как сильно люблю тебя, милая моя Таня».

Татьяна Николаевна пронзительно выдохнула и отложила письмо. Она ничего не понимала, кроме того, что муж ее умер, но не разлюбил. Она прочла эти строки еще три или четыре раза, один из них - даже почти вслух, шевеля губами. Она запомнила их тут же, с первого взгляда, и теперь они звучали в ее сознании, говорили мягким голосом Вадима.

Почтальон, время от времени контролируя состояние хозяйки дома, верно оценил момент и предложил выпить чаю.

Хозяйка обрадовалась, закивала и присоединилась к хлопотам церемонии.

Граненые стаканы в металлических подстаканниках с гордостью приняли в свои закаленные стены кипяток. Чаинки весело завертелись в бешеном танце и улеглись на дно. Татьяна Николаевна достала из буфета пачку «Юбилейного». Тут же появились блюдца с вареньем, карамель плодово-ягодная, сахар кусковой. Почтальон сказал что-то ободряющее, Татьяна Николаевна улыбнулась, он тут же пошутил весело и остроумно, Татьяна Николаевна засмеялась. Они сели пить чай оба счастливые, с невероятной легкостью в сердце, будто сбросили тяжелую ношу.

— Ну, что? Прочли? — почтальон перешел к основному.

— Нет, — выдохнула Татьяна Николаевна. — Не смогла, тяжело.

— Понимаю, — протянул почтальон и шумно отпил горячий чай. — Письмо от мужа, поди?

— Да, от него.

Татьяна Николаевна понимала, что обязана этому человеку за его сердечное участие допуском в это пространство тайны, которую он принес, несмотря на всю тяжесть ноши, очень достойно. И она рассказала, что это, по всей видимости, последнее, прощальное письмо от мужа, ушедшего в научную экспедицию более полувека назад и пропавшего там без вести.

— Мда-а, — потянул почтальон. — Это какое ж время было! А люди друг о друге не забывали.

Хорошо посидели, Татьяна Николаевна пообещала, что спокойно дочитает письмо до конца и больше не будет плакать и волноваться, а почтальона она отпустила по его делам. Он обещался заходить и обещания не нарушил, они еще не раз пили чай в маленькой кухне и вспоминали былое время.

Татьяна Николаевна тоже была человек слова. Она дочитала письмо спокойно, без слез и сердечных приступов, и исполнила второе обещание, данное мужу.

«… милая моя Таня.

Пообещай мне, дружочек, дай мне слово, чтобы успокоить меня перед столь важным шагом, что ты сожжешь это письмо сразу после прочтения. Боюсь, что правда, которую несет оно, может навредить тебе и бросить свет на моих товарищей, судьба которых неизвестна даже мне, находящемуся уже не с ними.

Очень трудно говорить о произошедшем, поэтому начну с самого тяжелого, как ты всегда учила меня: «Сначала сделать самое трудное и неприятное, и оно не будет лежать на сердце твоем камнем». Вот и я сброшу сейчас этот камень, который, может, совершенно эфемерный и надуманный, но не бывает дыма без огня, и я решительно говорю тебе: бойся этого человека, беги от него со всех ног, он не тот, за кого себя выдает, он непредсказуем, от него неизвестно что ждать, он может стать причиной бед и несчастий и для тебя, как, вероятно, стал и для нас.

Речи его странны, лишены всякого смысла, а порой, наоборот, тлетворны и разрушительны. Идеи, которые они несут, просто кишат буржуазными толками. Он способен оправдать все слабости, все пороки и изъяны человеческого характера: дурные поступки он называет на западный манер - «альтер-эго», элементарную лень и нежелание делать над собой усилия оправдывает какими-то биологическими ритмами и прочей ненаучной чушью, эмоциональную распущенность, избалованный невротизм списывает на стрессы! Стрессы!!! Подумать только! Господи… Прости меня, Таня, но я уже не знаю, к кому взывать в моменты своего раздражения. Какие могут быть стрессы в наше время, когда все достижения Великой Революции так уязвимы со всех сторон!

Сначала я считал его полоумным, знаешь, таким тихим, невинным помешанным, но его необыкновенное знание тайги, прекрасная ориентация в этих местах навели меня на другую мысль. Он — шпион, Таня, это определенно, скорее всего, это Английская разведка, слишком часто он проговаривается о невероятной технике, скорее всего, это что-то из области оружия, некие думающие машины. И именно знание тайги позволяли ему морочить нас, водить за нос. Представь только себе, дневной путь Коханского растянулся для нас на трое суток! Но что я? Господи, Таня, что я несу? Прости меня, прости, мой ангел! Ведь я трачу последние драгоценные минуты разговора с тобой.

Какая разница, кто он, что он задумал? Все будет именно так, как предначертано заранее, и ты ничего не можешь с этим поделать. Ты ужаснешься, Тенечка, но я стал фаталистом. Ты можешь не верить в судьбу, она не обращает на это никакого внимания, поверь мне, Танечка. Как я хочу вернуть то время, когда нам с тобой все было ясно, когда мы знали единственный верный путь к счастью - победа Коммунизма во всем мире - и приближали светлое будущее своими руками! Тогда не было тайн, шокирующих загадок и вопросов - вот тогда это и было настоящее счастье, когда тебе все понятно.

А теперь, Таня, слушай меня внимательно, я расскажу тебе, как я умер.

На третий день пути по нашему с Ричардом Марковичем плану удалось надавить на этого лицемера и вынудить его указать нам дорогу к камню. Мы не уподоблялись его хитрым проискам, а повели разговор прямо, и Ричард лоб в лоб столкнул его с нашими подозрениями. Правда, озвучил их, как сомнение в его компетентности. Надо сказать, у него стальные нервы. Он ничуть не смутился, а сразу указал нам место. Представляешь, друг мой, три дня изнурительных блужданий, а, оказывается, цель видна - рукой подать! А он вынудил нас устроить ночлег и даже словом не обмолвился, сказал, что хотел, чтобы мы как следует отдохнули, чтобы не сбивали сон предвкушением. Слово-то какое декаданское - тьфу!

Я, конечно же, не поверил ни единому слову, а товарищи были настолько рады, что, как мне показалось, даже Ричард Маркович потерял бдительность и одобрил решение устроить ночной привал, когда мы практически уже пришли к цели. Я совершенно не мог спать, вызвался дежурить первую половину ночи. Во-первых, я не мог лечь и уснуть, поскольку за день не имелось возможности написать тебе отчет в путевой дневник, и намеревался сделать это, во-вторых, дурные предчувствия не давали мне сомкнуть глаз, и я решил, в случае чего, встретить опасность лицом к лицу. Вот только пришла она совсем не с той стороны, откуда я ждал!

Все так намучились дорогой, что рекордно быстро уснули. Уснул и наш проводник каким-то сном ребенка.

Тут-то все и произошло. Не буду пугать тебя и расстраивать, скажу только правду. Мне не было ни больно, ни страшно. Я ушел из жизни абсолютно спокойно, «комфортно», как сказал бы наш шпион. А теперь, сердечный друг мой, подойди к своей книжной полке, возьми «Мифы и предания о паломниках и скитальцах» под редакцией М. Коханского. На стр. 482 ты прочтешь то, что произошло в последние минуты той моей жизни. Читай спокойно, без горечи и сожаления, и помни о моем наказе. Письмо сожги!

Прощай, мой друг, мы еще встретимся непременно, как встречались раньше, всегда. Твой муж Вадим Синельников. 1928 г. 21 февраля-августа 4 ч. 12 мин.

стр. 482

дой памяти и полном здравии гнал я сон от себя. Когда же спутники мои уснули, еще час сидел я, охраняя покой их. В час Волка донесся до слуха моего шум, и поверг он меня в изумление. Слышал я, что за спиной моей осыпается гора песка, и нет тому песку конца, как в пустыне нет ему конца, нет ему края. И поразился я так, что не мог поворотить головы своей и обратить взоры свои назад, дабы глазам дать пищу и развеять сомнения. А когда прошла оторопь и оборотил я очи назад, поражен был ужасом и восторгом в сорок раз сильнее прежнего и уже не мог отвести очи свои от увиденного. Явился предо мной в великолепном сиянии гад ползучий, коему нет равных среди других гадов.

Был велик он, как сорок полозов вместе связанных. Был он о трех головах, и было тело его прозрачное и крепкое, потому как весь он из горного хрусталя. И сиял он, и свет тот слепил глаза мне, и слезы лились потоками, и плакало сердце мое от ужаса и восторга, потому что не видел свет твари более прекрасной и более пугающей. Не таил великий змей ничего, был виден насквозь, и чудилось мне, что и он меня насквозь видит.

Глазами сапфировыми смотрела первая голова прошлое мое и то время, когда не был я самим собой, а был многими другими мужчинами и женщинами, стариками и детьми, подлецами и героями, грешниками и праведниками, от начала времен.

Вторая голова глазами изумрудными видела, кем я буду, когда перестану быть самим собой - мужчинами и женщинами, стариками и детьми, подлецами и героями, грешниками и праведниками до конца времен.

Третья голова превосходила первые две великолепием своим, и глаза ее рубиновые не знали пощады. И смотрела она внутрь меня, и видела, кем я был, когда не был другими мужчинами и женщинами, стариками и детьми, подлецами и героями, грешниками и праведниками, и постигла меня таким, каким и я себя не знал.

И кричал я от восторга и ужаса, но не было слышно крика моего. И говорил со мной змей голосом человечьим, и слаще того голоса не слышал я в жизни своей.

Кто ты? - был его первый вопрос.И назвал я ему имя свое, и имя отца моего, и имя пращура, который дал имя роду моему.

И качал змей головой печально, и текли слезы из рубиновых глаз.

Говорил змей со мной второй раз:

Откуда ты?И назвал я страну свою, и страну отцов своих и пращуров, и стольный град. И вновь качал змей головой своей, и лились слезы из сапфировых глаз.

В третий раз пытал меня змей:

Куда идешь ты? И назвал я без утайки цель пути моего, и имена товарищей моих, и имена господ, в путь меня благословивших. В третий раз качал змей головой своей, и лились слезы из изумрудных глаз.

И спросил я первую голову:

- О чем плачешь ты?

И сказала мне первая голова:

Ты песчинка в бездне и бездна для песчинок.И стоял я, пораженный ответом, и не мог постичь смысла его. И, роняя слезы, поглотила меня первая голова, и не было ни боли, ни ужаса, а постиг я в миг один всю малость свою пред величием бытия и величие свое пред миром внутри меня.

И плакала вторая голова, и спрашивал я ее, о чем плачет она. И сказала вторая голова:

Ты покинул дом, чтобы найти дом; ты потерял покой, ища покой; желая дорогого, ты растратил бесценное.И вновь не понял я смысла слов ее.

И, роняя слезы, поглотила меня вторая голова.

И вся жизнь развернулась предо мной суетой сует. И горько плакал я о том, что в поисках места, откуда пришло племя мое, покинул я дом свой, и отца и мать, и братьев и сестер, и жену и детей; думал я, что найду края лучше и будет жизнь моя там полна счастья, и буду пожинать плоды усилий своих, и тревожила меня мысль, где и когда обрету я блаженство сие, и потратил я все свое драгоценное время не на счастье жизни моей, а на погоню за ним.

И сказала третья голова:

Ты смотришь и не видишь.И пал я на колени пред змеем тем о трех головах и хрустальном теле, и молил его о прощении, и клялся начать жизнь заново, и просил указать мне путь к себе и к истине. И смеялся змей в лицо мне:

Не будет тот самим собой, кто не знает себя самого. Не будет тот иметь счастье, покой и свободу, кто не знает, что такое счастье, покой и свобода. Чтобы начать жизнь заново, нужно заново родиться.И просил я третью голову поглотить меня, и знал я, что это конец мой. Но конец мой - начало мое».

«…И я вернусь…»

Окончание

Татьяна Николаевна прилежно дочитала текст до конца, хотя знала его практически наизусть. И ей, разумеется, не надо было идти в его начало, чтобы узнать, что это за фрагмент, она и без того прекрасно помнила, что это предание второй половины одиннадцатого века, повествующее о скитаниях славного рыцаря Вальтера в поисках земли благоденствия, обретшего покой в чреве змея Гарафена. Но это был последний наказ мужа, и, как подобает верной, послушной жене, она исполнила его с точностью, словно некий ритуал. Сколько б ни читала она эту легенду ранее, никогда сердце не подсказывало ей хоть на мгновение представить своего угловатого, длиннорукого, вечно сутулящегося Вадима на месте сиятельного рыцаря Вальтера. Слишком догматичным и назидательным было для нее это предание, оно не вязалось с ее любимым человеком – пылким, пламенным, преданным делу.

Но раз он решил таким образом попрощаться с ней, что ж, пусть это будет так. К письму, как к чуду, она тоже не отнеслась. Она восприняла его как данность, как плату, которую задолжала ей бессердечная судьба. Огонь принялся за старую бумагу весьма охотно, а Татьяна Николаевна могла поклясться, что видела собственными глазами маленькую Той Мураки, накинувшуюся на письмо с жадностью голодного волка.

Дым попал в глаза, Татьяна Николаевна прослезилась снова, уже и не помнила, в который раз за день, зато отлично представляла себе, что этот, полный слез, день приключился с ней впервые, пожалуй, за несколько десятилетий. Строчки пропадали в огненной пасти Той Мураки и бесследно исчезали из памяти Татьяны Николаевны. От всего письма осталась лишь твердая уверенность, что она всегда была любима этим человеком и он не позабыл ей в этом признаться.

Она медленно поднялась, взяла блюдо с пеплом и направилась к своей оранжерее. Пепел высыпала старой драцене под корни. Тут и обнаружился этот крохотный, обкусанный Той Мураки со всех сторон несгоревший кусочек: «… встретимся, непремен…», - прошептала Татьяна Николаевна уцелевшую фразу, улыбнулась и кивнула. Больше ей ничего и не нужно было знать.

Глава 28

Антон и товарищи.

«Тамбовский волк тебе…»

О сне не могло быть и речи, но подняться и продолжить путь совершенно не было сил. Сомнения и метания забирали последние их остатки. Теперь, несмотря на отчаянье и нервозность, необходимо было принять какое-то решение относительно дальнейших действий. Мнения разделились.

Ричард Маркович настаивал на том, чтобы идти вперед, к камню, до которого оставалось около мили пути. Саня твердил, что без Вадима не двинется с места. Антон не знал, кого поддержать.

Оставаться на более долгий срок в столь опасном, как оказалось, месте без пищи и воды становилось опасным само по себе, не говоря уже о чудовищных находках. С одной стороны, никаких определенных доказательств гибели Вадима найдено не было. Напротив, была вероятность, что Вадим жив и где-то рядом, не исключено, что он нуждается в помощи. Но с другой — брошенный дневник и невообразимая колея ничего утешительного не предвещали, и вывод напрашивался сам собой.

Спор между членами группы тем временем перерастал в ссору. Саня горячился, перешел на личности, наговорил лишнего с три короба, но Ричард Маркович будто и не слышал обвинений в свой адрес, упорно стоял на своем: они обязаны идти. Партия направила их в эту экспедицию, доверила им дело, они не могут из-за чувства личной привязанности обмануть ее надежды.

— Да что вы заладили: «Партия, партия…»! Человек пропал, вы это понимаете? Че-ло-век! Он друг мой! У него жена там, ждет его! Как? Скажите, как вы ей будете глядеть в глаза?

— Прямо, Саня, прямо! Если только мне придется. И я уверен, что она, как истинная комсомолка, поймет мое решение! А вот если я, так и не найдя ее мужа, голодный и изможденный, приползу с пустыми руками, вот тогда я не смогу смотреть ей в глаза!

— Да что ж вы его хороните раньше времени! — вскрикнул Саня, хватая Ричарда за грудки.

— А ну! - Антон кинулся разнимать сцепившихся ученых. — Спокойно! Спокойно, разойдись!

Саня вынужден был отступить. Он попятился, порывисто утер лицо рукавом и неожиданно кинулся в лес.

— Вот черт! — выругался Ричард, одернул растрепанную после потасовки одежду и быстрым шагом пошел за беглецом.

Антон двинулся следом.

— Саня!

— Саня, да пождите ж вы! — Ричард не поспевал за бегущим, и расстояние увеличивалось. В глазах рябило. В предрассветной мгле трудно было одновременно следить за поспешно удаляющейся фигурой и выбирать дорогу. Ричард ощутимо сбавил ход.

— Антон, вы беги… - он прервался, сбившись в дыхании, согнулся пополам, хватаясь за грудь.

Антон хотел было поддержать его, но Ричард раздраженно отмахнулся.

— Бегите… верните мальчика к костру. Мне кажется, там безопасно. Скорее!

Антон кинулся вслед за Рощиным.

Ричард и геймеры. Тайга. 1928 г. - Офис. Наши дни

«Что наша жизнь…»

Ричард, хрипя, опустился на землю. Никогда до этого момента он не испытывал подобного. Были приступы тахикардии и в более молодые годы, и кровь стучала в висках, и шумело в ушах. От этого никуда не денешься. Такова жизнь: потрясения, переживания, огорчения неизбежны. И реакция организма на это всегда воспринималась естественным образом. Но, чтобы так, чтобы разом, словно выдернули пробку, и жизненные силы струей вытекали из него! Ричард готов был поклясться, что на секунду увидел как бы шкалу собственного запаса энергии, и ее столбик медленно, но неотвратимо полз вниз.

—19 % , - вспыхнуло в его сознании.

— Какого черта? - процедил он сквозь зубы.

— Смотри, смотри, чувак-то сдал, — хохотнул Рыжий, откинулся от монитора, потянулся.

— Ага, вон скукожился, — отозвался Жирный, отъехав вверх видом. Сверху картинка была еще смешнее. … был похож на полудохлую животину, хромоногую, которой еще и дали башке. Он стоял на четвереньках, при этом прижав одну руку к груди, мотал седой головой и как-то нелепо крутился вокруг себя. Он, видно, хотел куда-то двигаться, но ничего не соображал.

— Ха! Да у него вон шестнадцать процентов! О, тринадцать уже, прикинь!

— Вижу. Прокачай его!

— Да ну, на фиг? Пусть окочурится. Он меня бесит — старпер.

— А Дрыщ-то куда свалил? - между делом поинтересовался Толстяк о третьем работнике офиса.

— Фиг знает, сказал, за пиццей.

— Ему б все жрать!

— Ага, он жрет, а толстеешь ты! — Рыжий поржал над собственной шуткой в одиночку.

— Сейчас уже шеф придет и вломит ему.

— Ну, это уже его проблемы.

— Оба уткнулись в мониторы, защелкали клавиатурами.

Ричард сипел, воздух с трудом выходил из переполненных легких. Подступало удушье. Перед глазами плыли синие круги.

— Вот черт! Что это? - бормотал он, пытаясь понять причину своего резко ухудшающегося состояния.

— Давай, обследуй, куда у него жизнь уходит. Шеф сказал нормально за них играть.

— Ну, пусть сам и играет за этого старикана. Себе-то Сталкера подгреб!

— Ну, ты поговори, поговори.

— Ладно, а то уже семь, а хелс только один - фигово.

— Наоборот ништяк! Как в реале.

Рыжий не ответил. Он поднял обзор, осматривая локацию в поисках лутов. Все было покрыто плотными кустами и деревьями, он снизил обзор. Ничего. Обычная лесная почва - дерн, хвоя, мох, пеньки, кочки.

— Прикинь, ни фига тут нет. А он у меня загнется сейчас.

— Грибы пробовал?

— Нет, че-то ступил.

Ричард, собрав последние силы, пополз вперед, совершенно не осознавая, что делает. Под старой сосной рос огромный гриб на длинной рябой ножке. Шляпка была диаметром с приличную суповую тарелку. К маслянистой шкурке прилипли хвоинки и листья. Ричард повалился на бок около него, трясущейся рукой потянулся к грибу. Пальцы погрузились в скользкую мякоть. От куска пахло вполне съедобно. Не отдавая себе отчета в происходящем, Ричард сунул добычу в рот. Гриб был отвратительно горьким и щипал язык.

— Не… грибы - это фуфло. Ни фига не увеличилось.

— Грибы - это дебаффы. Он ослеп у тебя, - хохотнул Жирный.

— Твою ж ма-ать! - заорал Рыжий. - Ну, точно! А на фига ты мне их советовал?

— А чтоб ты зашевелился, — ухмыльнулся Жирный.

— На фига он теперь? Слепой старпер с тремя процентами? Оставлю под сосной, сам вырубится.

— Не вырубится, у его выносливости пятнадцать баллов.

— Ого! Так он у меня и на одном проценте потянет.

Ричард катастрофически быстро терял зрение.

— Гриб, это все он. Зачем я ел его? Как я мог быть таким идиотом?

В активном зрительном поле осталась узкая полоска, сверху и снизу ограничения полной темнотой. В эту щель, как через мутное стекло, еще можно было разглядеть попадающиеся на пути препятствия, но обзор неуклонно сужался. Ричард не переставал ползти, в нем поселилась твердая уверенность, что если он остановится, ляжет, перестанет шевелиться - наступит мгновенная смерть. И он полз без цели и ориентации, только ради движения.

— У меня обзор че-т не пашет.

— Ты тупой, да? - хохотал Жирный. — Он слепой у тебя, ты обзором не можешь пользоваться. Теперь — только от первого лица.

— Во, лажа! — злобно цедил сквозь зубы Рыжий.

— Да ну, прикольно.

— Это только для задротов прикольно.

— А ты-то кто?

Рыжий запустил в Жирного шкуркой банана. Тот, не переставая хохотать, увернулся.

Рука, выброшенная вперед для очередного рывка, натолкнулась на что-то твердое. Зрение предельно ухудшилось, разглядеть находку не представлялось возможности.

Ричард ощупывал предмет. Он был гладкий, по всей видимости, деревянный. Водя руками по его плоскости, Ричард понял, что перед ним какой-то ящичек или шкатулка средних размеров. На крышке по периметру шла витиеватая резьба. На одной стороне обнаружилась защелка-крючок. Пришлось повозиться, но вскоре коробка открылась. Внутри оказалось что-то непонятное, но при подробном тактильном контакте чувство удивления и радости охватило его впервые за долгое время.

— О! Ништяк! — радостно вскрикнул Рыжий. - Не зря я тогда ему везуху накрутил. А ты все: «Сила! Сила!» Везуха прокаченная - это круть! Кто ж знал, что в луте очки будут!

Жирного раздражала тупость.

— Сначала дебаффнул, а потом бафф нашел и рад-радешенек. Дальше-то че ты делать будешь на одном проце? Зато в очках!

Жирный ржал, Рыжий сопел озадаченно.

Он достал предмет из коробки, раскрыл дужки и надел на нос очки. Зрение моментально вернулось в норму. Ричард прекрасно понимал, что такого быть совершенно не может. Но факт оставался фактом. Снимая очки, он тут же проваливался в слепую мглу, надевая, отлично видел. Объяснить это явление Ричард не мог, и это выводило его из себя, выбивало почву из-под ног.

Ричард впал в ярость и чуть было в гневе не раздавил очки, но вовремя взял себя в руки и позже порадовался своему самообладанию. Надо было просто найти для себя хоть какое-то объяснение происходящему кошмару, и Ричард предпочел думать, что гриб содержал какое-то токсичное вещество, поразившее не сами его глаза и не область мозга, отвечающую за зрение, а вызвавшее своего рода галлюцинации в виде слепоты. Надевая очки, он обманывает воспаленное сознание и начинает видеть. Ричард, конечно, понимал, что любой специалист в этой области разбил бы его теорию в пух и прах, но он был один, в тайге, специалисты здесь не водились, а он нуждался в каком-то логическом объяснении творящейся бесовщины, и оно его пока вполне устраивало, потому что давало надежду, что, когда токсины уйдут из организма, зрение восстановится.

Тем временем Ричард оглядывался вокруг. Кругом лес, совершенно незнакомое место. Не видно ни дыма костра, ни далекого свечения камня. Самочувствие не улучшилось. Он, напуганный потерей зрения, видимо, на время мобилизовался, теперь же чудовищная слабость вновь навалилась на него уже с удвоенной силой. Ричард с трудом перевернулся на спину и тут же замер от изумления.

В этом положении сквозь стекла очков он ясно увидел, как из его груди в районе солнечного сплетения струится голубоватый дымящийся поток, проходит словно через длинную невидимую трубку и утекает куда-то вверх. Охваченный ужасом, он проследил взглядом до конца этой трубки, напоминающей гибкий шланг.

На толстой ветке осины сидело пугающего вида создание, имеющее в своем омерзительном облике и человеческие черты. Ростом оно было с ребенка лет трех. Все его сморщенное личико концентрировалось вокруг хобота, заменяющего ему нос. Хобот был непомерно длинным, и чем дальше уходил от морды существа, тем прозрачнее становились его стенки. Малюсенькие глаза располагались по бокам головы нелепым образом, были лишены век, ресниц, белков и радужки, словно два залитых чернилами углубления. Из лысого черепа во все стороны торчали редкие бледные волоски, не имеющие ничего общего ни с человеческим волосом, ни с животной шерстью. Они же покрывали голое синюшное тело и личико уродца. Ушей не было вовсе, зато были четыре тонюсеньких ручки, которыми он, вместе с остроколенными ногами, обхватывал ветку, это самым отвратительным образом связывало его облик с насекомым. Прямо на глазах ужасающе надувался непомерно огромный живот. Существо высасывало что-то из тела Ричарда.

Задыхаясь от омерзения, Ричард пытался ухватиться за хобот, но рука просто проходила сквозь струящийся поток, будто ничего и не было. Он пробовал зажать ладонями эту дыру в себе, но дымок просачивался сквозь пальцы. Существо невозмутимо продолжало тянуть жизненные соки из своей жертвы призрачным хоботом. Ричард сипло закричал и попытался уползти прочь, но хобот просто стал длиннее и потянулся за ним.

В определенный момент удаления жертвы человечек сердито задрожал. От его голой спины вдруг отделились прозрачные комариные крылья, если воображение позволяло представлять это насекомое в таких размерах. Издавая пронзительный скрежещущий звук, он снова вздрогнул, оторвался от ветки, проседая в воздухе, тяжело перелетел на другое дерево, поближе к Ричарду. Тут же мутант уцепился за ветку, покачался для устойчивости и замер сосредоточенно, продолжая высасывать жизненные силы.

Ричард, шокированный способностью чудовища к полетам, на время потерял возможность двигаться, мыслить и сопротивляться хоть каким-то образом. Он завороженно смотрел, как утекает из него нечто жизненно необходимое, о чем он никогда и не предполагал. Ему, наверное, было бы легче, если бы это была кровь - это было бы понятнее. Но что это за голубоватый дымок, исходящий из груди, и почему так тоскливо ноет сердце?

Вопросы отодвинула волна отвращения. От одного вида гадкой твари бросало в истерическую дрожь. Ричард был в бешенстве, он не мог позволить себе умереть вот так, от какого-то гнусного выродка, чье существование одним видом рушит все законы природы. Он не страшился смерти и даже смирился бы с уходом из жизни, но не таким гнусным образом. Жертвовать собой ради насыщения паразита он не собирался.

Скрипя зубами, из последних сил он шарил руками вокруг себя, машинально ища хоть что-то для защиты.

— Нож! — в мозгу зеленым свечением вспыхнуло это слово. Рука рывком выхватила увесистый охотничий нож на поясе. Не раздумывая, Ричард резанул им хоботок у самой своей груди. Существо на ветке дернулось, затряслось и стало втягивать раненный хобот в себя. С кончика, ставшего вполне материальным, сочилась какая-то желтоватая жижа.

— О! Молодца, дедок. Красавец! - радовался Рыжий.

— Я не врублюсь никак, ты че так угораешь? Это ж просто моб, а твой старпер его даже не убил.

— Ну, за нами не заржавеет, — заверил Рыжий и защелкал кнопками.

Уродец визжал, страдая, мотал головенкой и тряс обрубленным хоботком, зажимал его ручонками, уже по локоть измазанными собственной желтоватой слизью.

Ричарду стало нестерпимо мерзко глядеть на его мучения. Он не чувствовал жалости к раненому существу. Оно настолько не вписывалось в картину мира, рушило гармонию природы, что именно теперь, когда оно пребывало в столь плачевном состоянии, Ричард испытал непреодолимое желание покончить с ним, стереть эту дрянь с лица земли.

Его била дрожь, он еле дышал, все тело покрылось липким потом, но, собрав остатки сил, он метнул нож в верещащее чудовище. Никогда Ричард не обладал даже малейшими навыками обращения с холодным оружием. Но нож на удивление точно поразил цель, воткнувшись в раздутое брюшко. В следующий миг в уши словно воткнули раскаленные железные спицы. Ричард обхватил голову руками, сжался в комок, но пронзительный визг, казалось, сверлил дыру в темени, прорываясь в самый мозг. И Ричард тоже закричал что было мочи. Он вопил от боли и омерзения, рыдал и катался по земле, не отрывая рук от пораженных ушей. Потом он провалился в темноту и тишину.

— Вот дерьмо!

== Че? Вырубился?

— Да не понять, че. Старпер и есть старпер.

Рыжий раздраженно защелкал клавишами, проверяя билд персонажа.

— Ниче не пойму. Жизы шесть процентов, здоровья двадцать один! Должен еще пахать, а он не откликается, засранец! Везуха потратилась изрядно - только три.

— Силу гляди.

— Семь.

— Фигово. Выносливость?

— А… ну точняк. Ноль вообще.

— Ну вот, а че ты хотел-то? Доканал старикана моб. Длительное воздействие, а ты его еще в режим агрессии поставил.

— И че теперь?

— Ниче! Вон же, гляди, из моба лут выпал. Там явно манна или жиза.

— Я чем тебе возьму? Собственными руками? - психовал Рыжий. — Дед в отключке полной! «Бери»!

— Да ты погоди психопатить. Прямо невротик какой-то! Посмотри, может, прямо сейчас можно ему билд поменять на менее энергозатратный.

— Так бы и сказал, — буркнул Рыжий и стал перебирать скины.

— Поговори еще, — Толстяк, кряхтя, нагнулся за шкуркой и швырнул ее в Рыжего. Она не пролетела мимо цели. Последовал отборный мат с одной стороны и довольное хихиканье с другой.

Рыжий минут десять возился в поисковике билдов. Несмотря на внутреннее неприятие образа старика, он почему-то именно теперь, когда была реальная возможность сменить его, никак не мог подобрать новый скин для персонажа. Ничто не укладывалось в уже сложившуюся харизму.

На то, что ему хотелось, типа мускулистого скандинава, не хватало энергии. Такой скин с нулевыми запасом он бы не потянул. Рыжий не сдавался, листая предложенные скины, тщательно просматривал характеристики. Вдруг из вереницы бритоголовых африканцев, покрытых ритуальными татуировками викингов, грудастых блондинок с ангельскими глазками с экрана на него уставилась крупная морда британского кота. Желтые, с зеленым отливом, глаза напоминали драгоценные камни. Кот был великолепно прорисован: сбитое сильное тело, мощные когти, белоснежные клыки с выемками, как у охотничьих ножей. Это был явно бойцовый кот, с хорошим потенциалом, бонусом шли аж восемь жизней, и астральное зрение (с этим надо было бы разобраться, возможно, какая-то красиво обозванная фигня), но Рыжий понятия не имел, как котом играть в шутер.

— Прикинь, тут кот! - хихикнул он.

— Ну, это как раз по тебе, — подначивал Толстяк. — Загнал деда, на животное переключайся, живодер.

—- А не пойти б тебе?

— А тебе?

— Больше все равно никто не подходит.

— Ну, играй котом, полудурок. Всяко миссию профукал.

— Ниче я не профукал, я еще выиграю у вас.

— А? Че ты там мурлычешь? — Толстый заклокотал от смеха.

Шкурка банана полетела в обратном направлении, но не достигла цели.

— Ах ты, песье отродье! — прорычал Ричард и готов был уже вцепиться в горло жирной Жуле, нагло пожирающей молоко из определенной Бабой Раей ему и только ему миски, но быстро понял, что душить некого. Кроме неожиданной пропажи наглой тупицы, везучей настолько, что она даже и не подозревала, скорее всего, что избежала неминуемой гибели и сейчас наверняка продолжает чавкать чужим обедом, обнаружилось отсутствие сразу всей, ставшей привычной, среды обитания: нет под ним продавленного Раисиного кресла, где так удобно было страдать и приходить в себя; нет напольного ковра, узоры которого просто созданы для созерцания во время медитации; он лежал посреди леса, и, кроме лесного шума, до слуха больше ничего не доносилось. Крупная сосновая шишка больно колола ему бок. С молоденькой осинки, которую колотила дрожь, сорвался очередной покрасневший за ночь листик и, вальсируя в полете, кокетливо приземлился коту прямо на голову. Ричард, не шевелившийся до этого, повел ухом, потревоженный листик упал.

— Как это? — спросил кот самого себя и оставил вопрос без ответа. Сначала он решил, что это все еще сказываются последствия очередного посещения ветлечебницы.

— Может, доктор вколол мне какую-то гадость для моей же пользы, вот и чудится невесть что? — размышлял он.

Но на это была слабая надежда, и она рухнула при первом взгляде на новую реальность третьим глазом.

Закинуло его довольно далеко даже по астральным меркам, а может, и переместило во времени. Он давно подозревал у себя способности к астральным путешествиям, но никогда их не использовал и даже не предполагал, что это может происходить бесконтрольно. Ричард не был паникером, он был животным дела. Надо было что-то предпринимать, и, ничуть не мешкая, он решил хорошенько сориентироваться в новом мире.

Кот поднял уже немного окрепшее, но еще не до конца восстановленное после побоев и ушибов тело на все четыре лапы. Короткими резкими вдохами, активно раздувая маленькие ноздри, начал втягивать воздух, дополнительно сканируя пространство усами. Нос больно защипал едкий запах дохлой дряни. Ричард сощурил зрачки. Метрах в шести под осиной валялся мертвый Уврусынг. Ричард брезгливо фыркнул:

— Еще и эти дряни здесь!

Прихрамывая, он с разумной осторожностью подошел к мертвой тушке. Уврусынг нисколько не интересовал его сам по себе, разглядывать дохлятину он тоже не собирался. Просто справа на земле валялся замшевый мешочек с шелковыми кистями. И Ричарда потянуло к находке непреодолимое природное любопытство, часто заканчивающееся для представителей его кошачьего рода летальным исходом, но это был тот самый момент полной потери контроля над собой, когда тело само переходит в режим подкрадывающихся движений, глаза сужают обзор до концентрации на цели, а кончик хвоста дергает словно разрядами тока. Совершенно не думая о последствиях, он легонько шлепнул по мешку лапой.

Мешочек исчез, пропал бесследно, будто его и не было вовсе. Ричард даже не успел удивиться, потому что по телу внезапно прокатилась волна бодрости. Она унесла с собой боль от сломанного ребра и перебитой лапы, саднящий дискомфорт от потерянных когтей, не осталось и следа слабости или недомогания, наоборот, тело стало крепче и послушнее. Силы буквально переполняли его. Зрение, и без того не подводящее, обострилось, обоняние улучшилось вдвое, слух в четырнадцать раз, а астральное виденье сильно сократило расход энергии. Особо радовали тут же отросшие новехонькие когти. Ричард несколько раз выпустил их и втянул в подушечки просто так, ради удовольствия.

Кот пружинисто подпрыгнул, проверяя новые возможности восстановленного тела. В порыве бешеной радости, наслаждаясь невероятной крепостью когтей, кинулся вверх по стволу близлежащего дерева. Прекрасно балансируя, пробежался по тонкой ветке, выполнил парящий прыжок, перелетел на соседнее дерево и, сам не зная зачем, вонзил клыки в несчастного зазевавшегося бурундука. Есть мгновенно убитый трофей он, конечно, не стал. Приступ дикости сходил на нет. Спрыгнув вниз с приличной высоты безо всякого вреда для здоровья, Ричард пару раз, играя, подкинул мертвого зверька и тут же потерял к нему всякий интерес.

— Сгреб лут? - поинтересовался Толстяк.

— А то! - отозвался довольный Рыжий

— Ну, меняй билд теперь.

— Не… мне котярой шпилить прикольней, — Рыжий расплылся в улыбке.

— Ну ты и…

— Толстяк даже определения подобрать не мог.

Хлопнула дверь, в офис стремительно вошел шеф.

— Где третий? — проскрипел он.

— Он это… того… — залепетал Рыжий. — За пиццей пошел.

— За пиццей, значит? — уточнил Васюков, вцепившись взглядом в ответчика. — Хороший вкус, одобряю.

Рыжий втянул голову в плечи.

— Ну, как нажрется, милости прошу ко мне в кабинет. Вот только боюсь, что пицца ему примерно так в недельный заработок обойдется.

Оглушительно громко прожужжала муха.

— И тебе, — он ткнул пальцем в сторону Жирного.

Тот, бледнея, сглотнул.

— Не боись, — подмигнул Васюков, — тебе, как старшему, в дневной!

Он скрылся за дверь кабинета.

— Урою гада! — злобно буркнул Жирный и со злости пнул стул отсутствующего Дрыща.

Глава 29

Раиса Сергеевна.

«Незваный гость хуже…»

— Это что еще такое?! — Раиса Сергеевна застыла на пороге собственной комнаты.

Она в ожидании очередного визита участкового Сидорова лепила пельмени к обеду, пока внимание ее не привлекли звуки, доносящиеся из комнаты. Там была какая-то неясная возня.

— Это что еще такое?! — опять повторила потрясенная хозяйка, внутренне радуясь скалке в руках. Больше ничего в данной ситуации она сказать не могла, потому что в кресле, где ранее обосновался выздоравливающий Ричард, полулежа развалился какой-то бородатый, престарелый геолог. Почему она решила, что мужчина именно геолог, Раиса Сергеевна объяснить не сумела ни себе, ни (уже позже) участковому. Наверное, борода и специфическая одежда напомнили ей образ, почерпнутый из советского кино. Увидев в собственном кресле первый раз за тридцать лет мужчину, и в первые за всю жизнь незнакомца, Раиса Сергеевна абсолютно лишилась способности изъясняться развернуто и в третий раз спросила:

— Это что еще такое?!

Мужчина, по всей видимости, только что проснулся и, перестав растерянно озираться по сторонам, уставился на хозяйку помещения кошачьими глазами. В это невозможно было поверить, но такой цвет глаз принадлежать бородачу просто не мог. И к тому же Раиса отлично знала этот специфический взгляд, так смотрел только Ричард.

Раиса Сергеевна не верила в сверхъестественное принципиально. Если, беспорядочно щелкая телеканалы, она случайным образом попадала на «Битву экстрасенсов», тут же отплевываясь, она переключалась на Новости. Если среди эрудированных пенсионерок на лавочке заходил разговор на тему чудес и непознанного, Раиса Сергеевна, не стеснялась в выражениях и обычно презрительно покидала дружескую компанию, три еще дня потом здоровалась с «темными» подругами сквозь зубы.

Именно поэтому она, внимательно выслушав долгий рассказ Ричарда Марковича о его чудесных приключениях в тайге и волшебном перемещении в квартиру пенсионерки, теперь трясла его за грудки и шипела в лицо:

— Правду говори, доходяга! Говори правду!

Ричард Маркович молил о пощаде и втором шансе объяснить свое присутствие в новом времени и пространстве.

Повторный рассказ ситуации не прояснил.

Из всего невероятного Раису больше всего волновал вопрос местонахождения кота Ричарда. Ответ, сводившийся к тому, что он теперь, скорее всего, в тайге, в районе реки Тунгуски, в 1928 году, ее мало устраивал.

— Тебя ко мне этот гад Васюков подослал, чтоб ты мне голову морочил? — напрямую спросила Раиса названого гостя.

— Вы имеете в виду Антона?

— Антона, кого еще? Будь он неладен!

—Постойте, а вы тоже считаете его нехорошим человеком?

— Что ж в нем хорошего, в живодере и дебошире?

— Да? Даже так? Нам, знаете ли, тоже кое-что показалось… Закрались, понимаете ли, сомнения.

— Ты мне зубы не заговаривай! Отвечай, куда кота дел?

— Снова вы за свое, гражданочка, — жалобно затянул Ричард Маркович. — Ну, как вам объяснить, что я, по всей видимости, и есть ваш или не ваш, а временно ваш кот! Ну, во всяком случае, мне так чувствуется.

— Кот. Угу. Значит, ты и есть кот?

— По всей видимости, да!

— Ты думаешь, в психушке лучше, чем в тюрьме?

— При чем тут это?

— Да вот думаю, кому вперед звонить, санитарам или полицейским.

— Ох, да что ж вы, гражданочка, невозможная просто!

Раиса Сергеевна захохотала от умиления.

Ричард Маркович опять начал рассказ, снабжая его вновь припомненными подробностями.

Глава 30

Этнографы и геймеры.

«Мне не дорог твой подарок…»

— Са-ня!

Ответа не было.

— Товарищ Ро-щин!

Антон потратил время на разговор с Ричардом Марковичем и еще тогда упустил бегущего из виду. Хотя ему все время казалось, что он двигается гораздо быстрее полноватого Рощина и у него явное преимущество, поскольку он лучше ориентируется на местности, но, вопреки здравому смыслу, догнать истерика он не мог. Сначала он примечал следы бегущего через лес: сломанные ветки, примятую траву- и шел по ним. Но вот уже с полчаса ничего не попадалось. Антона беспокоила близость топи. Он горло сорвал до хрипоты, но никто не отзывался.

— Черт! — рявкнул Жирный и с досады хлопнул ладонями по клавиатуре.

— Да не психуй ты! — миролюбиво подговаривался Рыжий. — Чувак придет, мы ему ситуацию обрисуем и предъявим, что он тебе дневные бабки должен. Отдаст, никуда не денется.

— Да не про это базар! Юнит в игрухе делся куда-то!

— Который?

— Мой.

— Как это?

— Чтоб я знал?

— Все локации проверил?

— По три раза. Нет нигде.

— А где был последний раз?

— К топям бежал, — толстяк тер уставшие глаза.

— Может, того?

— Чего того? Вон все параметры — одной только жизы девяносто шесть процев!

— Параметры есть, а его нет?

— Ну, я ж говорю!

— Игруха, поди, лагает? — неуверенно предположил Рыжий.

— Ой, капец! Ну, что за лажа такая?! Как вот теперь это отслеживать? Все ты со своим котом!

— Я-то что? - Рыжий обиделся, но с явной долей агрессии.

— То! — продолжал нападки расстроенный парень. — Целый час на тебя с твоим калекой убил, теперь вот как это место отыскивать?

— От последнего сохранения иди.

— Я отключил.

— Что отключил?

— Сохраны, что еще!

— А на фига?

— Чтоб как в реале все было.

— Ты — шиза просто!

— Да пошел ты!

— Гады! Сволочи! Ненавижу! — каждый свой неровный шаг Александр сопровождал проклятиями и ругательствами. —- Предатели! Гады!

Он остановился, повернулся назад и что есть мочи закричал:

— Гады! Слышите? Гады вы! Чтоб вас…

Он размазал слезы по грязному лицу и опять бросился вперед. Хотя бежать от подлого проводника и лицемерного учителя уже не было нужды. Они давно отстали, наверное. Да что там! Сразу и передумали догонять беглеца, скорее всего, даже обрадовались, что он вот так вот отпал сам собой. Теперь вся слава достанется только им, да и то, если они по дороге не перегрызутся друг с другом! Ну и что! Ну и пусть! Конечно, он не ожидал такого. Он даже не слушал Вадима, который сразу раскусил этого лжепроводника.

— А Вадим-то прав был. Да только… Ох, нет! Не может быть! Хотя все сходится! Как только Вадим стал догадываться, что здесь нечисто… Неужели это Антон убил его? Да нет! Это уж он абсолютно зря допускает такие фантазии. Ведь тот все время был рядом и первый обнаружил… Нет! Не может быть! Да как же это? Ведь мы ели вместе, спали!

Спали! Мы спали! Спали мы! Идиоты! Мы только и делали, что спали. Разум наш спал! С чего мы взяли, что ему вообще можно доверять? ЧК сказало. Да ведь он и ЧК мог обмануть! Может, он и не Антон вовсе. Пропал где-нибудь настоящий Антон и не вернется уже никогда. Вот и Вадим теперь пропал. Эх, друг!

Саня брел наугад куда глаза глядят, хотя как раз перед его глазами чаще был вовсе не окружающий его ландшафт, а лица друзей и врагов, к которым он мысленно обращался в своей бурной беседе. Он был решительно настроен во что бы то ни стало найти следы товарища, но поискам очень мешало внезапное ухудшение самочувствия.

Несколько раз Саня испытывал сильнейшее головокружение. Бессонная ночь, голод, нервное потрясение давали о себе знать. Перед глазами все сдвигалось, раздваивалось, в видимом пространстве растекалась зеленая пелена. Обзор возвращался какими-то цветными квадратиками, наслаивающимися друг на друга. В эти моменты невольно приходилось останавливаться, искать опору, справляться с приступами тошноты. И, хотя резкость зрения затем постепенно возвращалась, это самым непосредственным образом мешало ориентации на местности.

— Прикинь, чего! — ахнул Жирный после получасового молчания и сосредоточенного копания в компьютере.

Рыжий с интересом отвлекся от монитора.

— Тут скрытая локация.

— Как это?

— Фиг знает! Не въехал пока. Может, бонусом идет?

— Мы ж не планировали такое создавать, - недоумевал Рыжий.

— Я и говорю, не въезжаю, как так вышло.

— И что? Там твой юнит?

— Ага! Вон он, целехонький, только лагает он тут.

— В чем?

— Управления не слушается, кругом ходит, с обзором фигня какая-то…

— Исправляй.

— Не учи, да не ученым будешь!

Саня нещадно ругал себя за проявления подобной слабости. Сколько раз он обещал себе похудеть и держаться в хорошей форме! Вот и результат, день не поел, ночь не поспал, понервничал - и все! Натуральный тюфяк! Какие-то галлюцинации…

— Вот черт!

Нога провалилась в вязкое месиво. Саня рефлекторно подался назад, упал на спину. Судорожно замолотил вокруг руками, ища опору. Когда, наконец, вернув самообладание, оценил ситуацию, то пришел к выводу, что пока он вне опасности. С трудом снял сапог, повозился, высвобождая его из болотного плена, перепачкался и вымок.

— Ха! Гляди, влип! Прикольно! — Жирный умилялся, наблюдая, как юнит неуклюже выбирается из болота.

— Чего прикольного?

— Да как чего?! В игрухе все практически, как в реале. Это же круть просто. Ты не можешь все контролировать. Она идет сама, не предугадаешь, что юнита ждет!

— Ну и не выиграешь никогда! - недоумевал Рыжий.

— Ну и ладно. Зато это уже будто и не игра.

Дальше, по всей видимости, была топь. Рощин не совсем понял, как сюда попал. По его представлению, за прошедшее с его побега время он никак не мог здесь очутиться, но яркий, сочный мох и густая, раскидистая осока покрывали бугорки и холмики, манящие мягкостью и притворной опорой. Небольшие лужицы, окружающие их, подрагивали черной водяной пленкой. Чахлые деревца, появившиеся на свет не в том месте, медленно гибли.

У Сани была мысль проскакать по кочкам через топкое место на другой берег, но что-то его остановило. Он подумал, что не стоит так опрометчиво поступать, а, когда попытался проверить одну из таких опорных точек найденной тут же, поблизости, палкой, поблагодарил себя за то, что вовремя прислушался к доводам разума. Мшистый холмик без сопротивления погрузился в глубину от первого нажатия на него. Саня уже было повернул обратно, но тут до его слуха донесся хриплый крик. Звали на помощь.

Саня вздрогнул:

— Вадим!

Он суматошно закрутился на месте, пытаясь понять, где кричит его товарищ.

— Я иду! Держись! — пробежав несколько шагов вдоль топи, Саня остановился. Кусты закрывали обзор.

— Ва-дим! - крикнул он.

— Помоги-те! — раздалось в ответ.

Саня с досадой чертыхнулся, понял, что двигался не в том направлении, но теперь уже определенно побежал на голос.

Он продирался через очередные заросли, когда услышал резкое: «Стой!», по инерции сделал еще один шаг, чуть было не угодив в развернувшуюся перед ним топь. Саня замахал руками в попытке удержать равновесие, вцепился в ветки обширного ивняка, исколов ладони, и устоял.

Сделав два шага назад, он остановился, перевел дух, огляделся по сторонам. Справа от него в нескольких метрах, ухватившись за чахлую березку, почти по пояс увяз в болотной жиже какой-то тунгус. Часть его лица закрывал причудливый головной убор. С нелепого колпака свисали кусочки меха разной длины, окраски и вида.

— Это еще кто? — Жирный оторопел.

— Чего там?

— Да чукча какой-то взялся не понять откуда.

— Не понял, — раздраженно буркнул Рыжий. — Что ты их так называешь?

— Кого?

— Ну мобов, какими-то чукчами зовешь?

— Да при чем тут мобы?! — психанул Жирный. — Я тебе говорю, чукча это.

Рыжий на стуле подъехал к монитору товарища, чтобы досконально разобраться в возникшем вопросе.

— А на фига тут чукча?

— Я о том же, — озадаченно отозвался Жирный.

— Убирай его, не стильно это, не прикольно ни фига.

Жирный, натуженно сопя, щелкал в настройках.

— У него нет описалки.

— Как нет?

— Ну так, нет, и все.

— Да ты косо смотришь.

— Сам ты…

— Чего сам? Тогда с локацией тоже проморгал. Как смотреть и целую локацию не видеть?!

— Ты если сейчас не заткнешься, света белого не увидишь, - не переставая перебирать коды, процедил Жирный.

— А где Вадим? - вопрос вылетел сам.

Тунгус поднял брови, наморщив лоб, и неопределенно пожал плечами. Саня тут же спохватился, закрутил головой в поисках подходящих для спасения средств.

Тунгус пристально вглядывался в Санино лицо, щурил без того узкие глаза, хмурил брови, досадливо качал головой и цокал языком.

— Эй, начальник, — на удивление спокойно для тонущего человека обратился он к Рощину. — Тебя ведь Антоном зовут?

Рощин замер.

— Н-нет… Александром.

— А-и! - вдруг неожиданно громко завопил тунгус. — Абааса обманул! Саман албдын давал! Большой албдын! Аббаса албдын брал! Обещание давал! Саман верил! Саман в топь пошел. Саман сидел, Антона ждал!

Рощин не понимал половины сказанного. Он решил не вникать в причитания стоящего по пояс в воде человека, но тут в него прилетел комок грязи.

— Уйди! — неожиданно злобно крикнул тунгус.

Саня растерялся.

— Уходи, говорю!

— Подождите, товарищ, я сейчас найду… — но закончить утешение Рощин не успел. Грязь хлестко шлепнула его прямо по щеке, полился поток брани. Тунгус гнал его, злобно рыдая, проклиная какого-то коварного Абаасу и жалея самого себя, глупого Самана.

Рощин не стал искать особую причину такого поведения.

— Еще не так запоешь, когда в болоте тонуть станешь.

Конечно, не обращать внимания на истерику утопающего было невозможно, но Рощин уже приметил молодую осинку и проверял надежность почвы под ней.

Согнуть дерево оказалось делом нелегким, хотя осинка была совсем юной и тонкой, но Саня яростно добивался своего, и вот крона достигла пленника.

Так сильно Саня, пожалуй, никогда не уставал. В глаза били фиолетовые всполохи, все мышцы дрожали от перенесенного напряжения, тошнота комом давила на горло, но спасенный человек лежал теперь рядом с ним на твердой почве и со свистом дышал. Саня зачем-то с особым вниманием вслушивался в этот сиплый звук дыхания изможденного борьбой за выживание тунгуса. В измотанном теле растеклось приятное тепло. Он даже не мог вспомнить все подробности спасения: как лез, держась за осину, в болото, как боролся с обезумевшим тунгусом. Тело зато очень хорошо помнило напряжение схватки с болотом.

Вокруг копошились муравьи. Метрах в десяти был огромный муравейник. К нему стекались сотни насекомых. Саня разглядывал, как один сосредоточенно волочет на себе кусочек коры. Муравей крутился на месте, толкал свою ношу перед собой, когда она упиралась в препятствие, менял тактику, разворачивался, пятился и волочил груз за собой. Несколько раз насекомое приноравливалось взвалить ношу на спину, но кусок был велик, и муравьиных лапок не хватало обхватить его как следует. От этой суетливой возни Сане стало не по себе.

— Нашел? — примирительно спросил Рыжий.

— Нет, — миролюбиво отзывался друг.

— Ну, погляди, чего этот чукча умеет в локации. Он вообще юнит или моб?

— Его вообще больше нет.

— Как это?

— В том-то и прикол.

— Вот лажа!

Тунгус исчез куда-то. Саня сел, огляделся, но от спасенного не было и следа. Сил удивляться происходящему не было вовсе. Рощин только досадливо вздохнул и махнул рукой, он уже смирился с неожиданными исчезновениями людей в этих местах. Нужно было подниматься и идти вдоль топи. Вдруг где-то так же вот за какую-нибудь из берез из последних сил держится Вадим.

Лесную тишину прервал резкий звук. Саня даже вздрогнул от неожиданности. Звук повторился, и с ближайшего дерева, шумно взмахивая крыльями, на землю опустился огромный ворон. Он потоптался на месте, внимательно разглядывая сидящего на траве Александра, каркнул призывно и забавной походкой, словно приплясывая, направился к старой сосне. Саня с интересом следил за движениями птицы. Ворон остановился, оглянулся на человека и быстро зашагал в его направлении. Он шел целеустремленно, совершенно не опасаясь людского присутствия. Человека это почему-то испугало. Он вскочил и попятился, размахивая руками, пытаясь отогнать наступавшую на него птицу.

— Кыш! Кыш! — повторял он, прерывисто дыша.

Ворон остановился, осуждающе закачал головой и скандированно произнес:

— Нехорошо, начальник!

Саня замер.

— Взрослый человек, а ведешь себя, как ребенок.

Саня отчаянно крутил головой, ища тунгуса, разговаривающего с ним. Но, кроме ворона, рядом не было ни души.

— Пойдем, начальник. У меня времени мало, а я тебе все рассказать должен.

Ворон опять приплясывая направился к дереву. Саня потер глаза, взъерошил волосы. Птица снова остановилась и обернулась:

— Быстро пошли, говорю, — прикрикнул он.

И вот тогда Рощин понял, что сошел с ума, но все же послушался и последовал за разумной птицей.

Под сосной, к которой так стремился Санин собеседник, лежала деревянная шкатулка светлого дерева с причудливой резьбой на крышке и боках.

— Вот, — голос ворона был полон печали. — Это тебе!

Он стукнул клювом по резной крышке. Шкатулка отозвалась звонким ксилофонным звуком.

— Теперь слушай меня внимательно, начальник. Шкатулка — подарок тебе за то, что своей жизни не жалел, чужую жизнь спасая. Открыть ее можно только один раз, когда будешь на грани смертельной опасности, испробуешь все, сам уже не справишься, и помощи ждать не от кого.

— А что там? — плохо контролируя речь, спросил Саня.

— Там — помощники, — ответил ворон и взлетел на ветку сосны.

— Прощай, начальник, и помни: только один раз, в случае острой необходимости! Не прогадай!

Последние слова упали с неба. Саня стоял, задрав голову, глядя вслед улетающему ворону и прижимал подарок к груди.

— Лут какой-то неизвестный нашел, — озадаченно поделился Жирный.

— Что дает?

— Ничего.

— Это как?

— Так. Вообще не открывается.

— Но так не бывает!

— Опять лажа какая-то! Хоть весь эпизод переписывай! Дрыщ придет — ему дам, пусть парится.

— Справедливо!

— Время сколько?

— Час пятнадцать.

— О! Так обед уже!

— Ага! Пошли, — Рыжий проворно выскочил из-за стола, в тот же момент дверь кабинета Васюкова приоткрылась.

— Куда намылились? — проскрипел начальник безликим тоном.

— Так, это… Обед, — промямлил Рыжий.

— Всем сидеть! Ваш Дрыщ уже за всех вас покушал.

Рыжий грохнулся на стул, Жирный гневно засопел.

— Возражения? — на всякий случай спросил Васюков.

— Никаких! — сердито, но быстро ответил Жирный.

— Молодца, Жирный! Тебе вообще есть не надо, знаешь почему?

— Ну и почему? — уже готовый к стычке, ввязался в диалог Жирный.

— Злее будешь, — миролюбиво ответил начальник, избежав больной темы. — Хватит зубами щелкать! Предлагаю тестировать бои! Давай, Жирный, выводи своего юнита против моего Сталкера.

— Так ведь нельзя так, — поразился предложению Начальства Рыжий. — Мы же против мобов играем.

— Можно.

— Но миссия-то нарушится! Сталкер с юнитами на одной стороне против мобов, — не унимался геймер.

— Был на одной. В новой локации — каждый за себя.

— Так это вы локацию сделали?

— А то!

— Тьфу, ты! — Жирный откинулся на спинку. — А я всю голову сломал, как она появилась. Думал, игруха лагает.

— Ничего тут не лагает, кроме тебя.

— Так хоть бы сказали! — обиженно потянул Жирный.

— Тебе скажешь, ты вообще думать не будешь. А так - зарядка для ума, которого нет! — Васюков визгливо захохотал. — Ну, хватит языками чесать! Рыжий, ты за меня или за Жирного?

Рыжий принял сторону начальника.

Глава 31

«Если друг оказался вдруг…»

— Саня, вот ты где! - полный радости голос Антона вывел потрясенного Рощина из оцепенения.

Тот вздрогнул, дико посмотрел на запыхавшегося товарища, попятился.

— Ну ты и горазд бегать, - усмехаясь, Антон выбрался из ивняка.

— Стой! — промямлил Саня.

— Что такое? — Антон обеспокоенно огляделся, ища опасность, о которой, как ему показалось, предупреждал товарищ.

— Не подходи! — Саня испуганно отступал назад, одной рукой прижимая шкатулку к себе, другую вытягивая вперед для защиты.

— Саня! — рассмеялся Антон. — Да ты что?

И тут же спохватился, забеспокоился:

— Сань, случилось что? С Вадимом? Ты видел?

— Не смей называть его имя! — сорвался на крик Рощин.

— Не смей! Слышишь? Не смей!

Он рыдал, топал ногами, посылал проклятья, как-то наскакивал на Антона по-петушиному. Потом, осмелев, стал толкать его в грудь, выкрикивая оскорбления.

Антон никак не мог понять причину этого нервного срыва. Он поначалу пытался во всем соглашаться с товарищем, как с больным или пьяным, но, когда вник в то, что он несет, тоже вышел из себя:

— Да ты что? — гневно заорал Антон. — Что ты мелешь?

— То-о!

— Да как я мог его убить?

— Откуда мне знать?

— Ты идиот, да? — голос срывался. — Вы ж товарищи мои! Я же вас к камню привел!

— А как привел, так и стали твои товарищи пропадать!

— Так, а я тут при чем? Я же вместе с вами был.

— А куда тогда Вадим делся?

— А я почем знаю? Я его первый искать начал!

— Вот именно.

Антон схватился за голову и стал кружить по поляне. При каждом его приближении Саня отскакивал, как ошпаренный. Антон был поражен до глубины души, он не предполагал такого поворота, как выяснилось, его подозревают в каких-то нелепостях уже не первый день и винят в смертных грехах. А в случае с Рощиным что-то объяснять оказалось совершенно бесполезным.

— Ну не выйдет ничего! — Жирный откинул джойстик. — Не будут они друг с другом драться, я ж говорил. Так и будут вокруг друг друга бегать.

— Будут! — скрипнул Васюков. — Жди. Сейчас с настройками поколдую, и будут.

Спустя пятнадцать минут Васюков выглянул в дверной проем.

— Ну, че тупим? Давай! Хватай джойстик, и понеслось!

Антон сильно переживал. Пожалуй, еще ни разу не оказывался он в подобной ситуации. Он остановился, пристально глядя товарищу в глаза:

— Да послушай же ты меня! Не виноват я ни в чем. Понимаешь? Я — друг твой. Мы с тобой заодно.

Он решительно направился к Рощину, раскинув руки, чтобы обнять его. Тот боязливо отступал, пока не уперся спиной в дерево, затем со звериным рычанием кинулся на Антона, сбил с ног и стал наносить неумелые беспорядочные удары. Опешивший Антон поначалу даже не сопротивлялся.

— Ну? — веселился Васюков. — Что я говорил?

— Вы драться собираетесь? — входил во вкус повеселевший Жирный. У вас жиза так-то активненько тратится.

— Да не плачь! — усмехался начальник. — Должен же я тебе фору дать.

Неловкий, скользящий удар пухлого кулака Вадима все же разбил Антону нос. Вкус собственной крови во рту, боль в разбитом лице вызвали в нем приступ ярости. Он легко сбросил с себя противника, нанес ответный удар.

Саня теперь лежал на спине и плакал. Он давно уже не произносил ничего связного, рыдания разрывали грудь. Антону стало жалко беднягу, но пересилить себя он еще не мог, поднялся, отошел в сторону, вытер разбитое лицо, поглядел на Рощина. Тот бился в истерике, лежа навзничь, молотил руками траву вокруг, рыдал взахлеб, как ребенок. Антону стало гадко.

— Ну все, хватит!

Он решительно направился к Сане с твердым намерением прекратить это безумие, поднять человека, успокоить, а после уж разобраться во всем раз и навсегда. Но Рощин усмотрел в этом порывистом движении противника нечто другое, понятное только ему одному. Он дико вскрикнул, резко сел и как-то по-тараканьи, вдруг быстро перебирая руками и согнутыми ногами, пополз прочь от Антона. Тот растерянно остановился.

А тем временем у Рощина появилась какая-то коробка. Он дрожащими руками пытался открыть ее. Антона заинтересовала эта неожиданная находка. Он даже обрадовался такому повороту — это явно отвлечет друга от припадка. Саня нервно тряс шкатулку, силился поднять крышку, бросая исподлобья на Антона злобные взгляды, бормоча что-то себе под нос. Антон доверчиво наклонился:

— Это что у тебя?

Откуда-то взявшийся ворон, хрипло крича во все горло, суматошно закружил над головами так низко, что Антон от неожиданности присел, прикрыв голову, и упустил момент, когда шкатулка в руках Рощина издала звонкий щелчок и открылась.

Из-под крышки выпорхнула маленькая птичка. Она могла быть воробьем, если бы не угольно-черное оперение. Птичка бестолково металась над людьми, не садилась, не улетала, а все кружилась и кружилась без конца.

Саня растерянно водил за ней взглядом. И тут шкатулка рванула вверх с такой силой, что у него захрустели суставы вздернутых кверху рук. Он закричал от боли, но выпустить шкатулку не мог, руки намертво приросли к ней. Непрерывным густым потоком устремилась вверх черная туча - сотни птиц, таких же, как первая, рвались в небо, ударяясь друг о друга, роняя перья, калечась, падая. Но количество удачливых в сотни раз превышало число потерпевших. Руки Рощина, держащие шкатулку, дрожали, из-под ногтей сочилась кровь, крик потонул в оглушительном шуме крыльев.

Под ноги шлепнулась окровавленная тушка ворона с оторванным крылом и вывернутой шеей, но ни Саня, ни Антон его не увидели. Рощин зажмурился от невыносимой боли во всем теле и не видел ничего, кроме багровой пелены перед глазами. А Антон не мог оторваться от этого пленительного зрелища, пугающего и притягивающего птичьего исхода, пока шкатулка, наконец, с треском не захлопнулась, раздавив одну из запоздавших пернатых созданий, и не выпала из обессиленных рук Рощина. Последний тут же ничком повалился на траву.

Тысячи птиц, вырвавшихся на свободу, вовсе не разлетелись кто куда, а, напротив, объединились в стаю. В их движениях наблюдался разумный порядок. Из черного роя они растянулись в неохватное полотно, колеблющееся в небе, затем стали формироваться в новый образ. Мелкие птахи сплотились в единое птичье тело колоссальных размеров. Птица распростерла гигантские крылья и в буквальном смысле закрыла собой солнце.

Шея затекла, но Антон не отводил взгляда от небес. В облике птицы уже не прослеживались мельчайшие птахи. она обрела вполне плотные очертания гигантского орла с человеческой женской головой. Идеальной красоты лицо выражало тревогу, огромные серые глаза что-то высматривая среди деревьев, брови гневно хмурились.

От каждого взмаха гигантских крыльев деревья сгибались, как при урагане. Антона сбило с ног, закидало сломанными ветками, засыпало листвой. Он попытался встать, еле выбравшись из-под лесных обломков, и снова уставился в небо.

Миг спустя его восторженный взгляд встретился с ее негодующим. Женщина-птица откинулась назад, произведя очередной сумасшедший порыв ветра, вновь опрокинувший Антона наземь. Птица встряхнула крыльями. Из них посыпались перья — те самые мелкие птахи.

Птицы камнем падали с небес, каждая была нацелена в Антона. От первых он успел увернуться, нескольких сбил, отмахиваясь руками, но птицы валились градом. Антон в панике пробежал несколько шагов, но потом просто упал, засыпанный преследователями, которые вонзались острыми коготками и впивались клювами. Раны были мелкими, но столь обильными, что очень скоро на теле не осталось живого места.

Одежда на Антоне была изорвана, все тело истерзано. Раз ударившись о человека, птицы тут же погибали. Скоро вся земля вокруг Антона была покрыта мертвыми телами, в некоторых еще трепетала жизнь, они подрагивали в агонии, постепенно замирали.

Тем временем существо в небе сильно уменьшилось, намеренно исторгнув из себя огромное количество малых птиц. Теперь его размеры были сопоставимы со средним быком. Чудовище кружилось над лесом. Наконец, опустилось неподалеку от места, где лежал окровавленный Антон.

Сев, птица встряхнула крылья, перед тем как сложить их, по-куриному несколько раз сгребла лапой землю, оставляя пугающие колеи в лесном дерне, закрутила косматой головой в поисках жертвы. Антон со стоном зашевелился. В какой-то момент он уже перестал чувствовать боль от нанесенных травм и просто лежал под грудой птичьих тел в луже собственной крови. Теперь он пытался приподняться и вывернуть голову, чтобы пусть и в последний раз, но встретиться с этим сияющим серебряным взглядом прекрасных глаз, прежде чем закрыть собственные уже навсегда.

Заметив это движение, чудовище тут же гигантскими скачками бросилась к Антону. Он уже представил, как стальные когти, словно вилы, втыкаются ему в спину, разрывая его на части.

На третьем шаге птица резко затормозила, вонзая когти в лесной дерн, шумно захлопала крыльями, затрясла головой. Прекрасное лицо исказила маска боли. Сияющие глаза зажмурились, нежный рот раскрылся невероятно широко, лес пронзил крик страдания.

В птичью шею вцепился огромный, не меньше тигра, серый кот. Он остервенело рвал когтями грудь птицы и впивался ей в горло снова и снова. Птица металась, неистово крича, размахивая крыльями, натыкаясь на деревья, сминая кусты, страдальчески мотала головой. Животное продолжало терзать ее плоть, пока кровь фонтаном не ударила из перекушенной артерии. Визг перешел в булькающий хрип, раскинув крылья, чудовище повалилось на спину, огромные лапы дернулись и прижались к телу. Кот, спрыгнув с мертвой туши, фыркнул, брызгая каплями крови с мокрых усов, брезгливо задергал лапами. Мягко и осторожно пошел к Антону.

Глава 32

«Я — начальник, ты…»

— Ну, ты красавчег! — Жирный бросил джойстик. — Не ожидал!

— Я ж говорил, — хохотнул Рыжий. — Котяра рулит!

— Чем ты его так накрутил?

— Фиг знает. В мешочке что-то было, рос при каждом шаге. Такой мощный лут попался! — рассуждал Рыжий, растирая виски. — А твой вообще по-тупому умер.

— Ага. С лутом этим паршиво вышло. Кто бы знал, что он и не лут вовсе, а дебафф и боса выпускает.

— Что? Совсем жизы не осталось?

— Неа. По нолям все параметры.

— Эх, и что теперь?

— Ничего. Вы с шефом продолжайте тестить, я на обед пойду.

— А у шефа Сталкер жив?

Из кабинета начальника не доносилось ни звука.

Рыжий и Жирный многозначительно переглянулись. Жирный пожал плечами. Приподнялся на кресле, выглядывая из-за монитора, пытаясь заглянуть в щель в дверном проеме.

— Шеф, ваш юнит жив? - спросил Рыжий погромче.

Вместо ответа на пороге кабинета показался сам Васюков. Замер, переводя ненавидящий взгляд с одного геймера на другого. Дышал он часто, шумно раздувая ноздри. Кулаки сжимались.

— Кто из вас разработал эту тварь? — задал он вопрос.

— Как? — опешил Жирный. — Эти же… старики, которых вы потом уволили. Они всех мобов делали. По вашим эскизам.

— Да, — подтвердил Рыжий. — Мы за локации отвечали и юнитов, а они за…

Закончить он не успел. Стремительными широкими шагами подскочил к нему Васюков и за грудки поволок из-за стола. Рухнул монитор, полетели на пол мышка, клавиатура, джойстик и еще куча всякой всячины, которой был завален стол. Рыжий трепыхался в мертвой хватке вроде бы субтильного начальника. Тот тряс его, брызгая слюной, хрипел в лицо что-то нечленораздельное. Жирный опомнился лишь спустя время и пришел на помощь товарищу, пытаясь оторвать от него взбешенного начальника.

— Да чего вы взбеленились-то? — кричал он, пряча за себя потрепанного друга. — Подумаешь, в игрушку проиграли.

— Пшли вон! — заорал в ответ Васюков.

— Да и так уйдем, больно надо! Ну, просто объясните, что не так?

Васюков кинулся к столу Рыжего, сметая с него одним рывком остатки канцелярской ерунды, вцепился в столешницу, рывком приподнял стол и швырнул обратно. Стол глухо рухнул, размозжив боковиной-ножкой клавиатуру. Васюков выпрямился, размял плечи. Видимо, ему стало легче. Он оперся о крышку двумя руками, переводя дух. Геймеры тихонько пятились к выходу.

— Стоять, дебилы! — прошипел Васюков, как-то неестественно повернул голову в направлении отступающих, жмурясь, часто заморгал красными, воспаленными глазами.

— Это вы мне сейчас популярно и доходчиво объясните, - каждое слово теперь совпадало с шагом в направлении не на шутку перепуганных сотрудников. — Как эта паскудная тварь попала в игруху?

— Какая? — пискнул Рыжий.

— Какая? — с точностью передразнил его начальник. —Которой ты, урод, задавил Гагану.

Рыжий испуганно, жалобно и совершенно непонимающе оглянулся на товарища, ища то ли объяснения, то ли поддержки.

— Шеф! Ну, в самом деле! — загудел Жирный. — Вы весь мозг уже вынесли своими намеками. Что мы сделали не так? Бос в игрухе сильный попался. У меня юнита зашиб, вашего потрепал, но Рыжий-то его одолел! Чего вы орете на него?

Васюков, каким-то нечеловеческим образом выгнув голову, разглядывал говорящего, будто пытался высмотреть, что у него внутри.

Вопрос остался без ответа.

— Пошли отсюда! — Жирный стал выпихивать остолбеневшего Рыжего в дверной проем.

— Стоять! — рявкнул Васюков.

Парни одновременно закатили глаза и замерли на пороге.

— Я жду ответа! Как? Подробно мне сказали, как в мою игруху попала эта тварь?

— Да какая из всех?! — сорвался на крик Жирный.

— Кот! Кот, тупой ты дебил! — превзошел его в громкости Васюков. — Кто приволок в игруху этого кота?

— Не знаю! — чуть не плача кричал теперь Рыжий. Он отпихнул Жирного с дороги, буквально вбежал обратно в офис, схватил стул, с грохотом поставил его прямо посередине помещения, рухнул на него, обхватил косматую голову руками и стал раскачиваться вперед и назад, лепеча под нос:

— Не знаю, хоть убейте!

Жирный, не торопясь, тоже вошел следом за ним и, почему-то пряча глаза, начал долго и нудно пересказывать ход событий игры от момента гибели старика до появления и накрутки скина кота.

Васюков внимательно слушал, даже замер и практически не моргал. Когда рассказ окончился, он достал из кармана кожаный портмоне, отсчитал несколько красных купюр, протянул Жирному. Тот недоуменно посмотрел на шефа, молча принял гонорар.

— На двоих, — буркнул шеф. — Третий — в пролете.

Жирный согласно закивал.

— Теперь валите, чтобы ни одного не видел! О работе — ни слова. Не то…

Парни с пониманием закивали, заканчивать угрозу не пришлось.

— Фу-у! — с облегчением выдохнул Рыжий уже на лестничной клетке, бегом опускаясь вниз.

— И не говори! — довольно улыбался Жирный.

— Хорошо еще, что заплатил.

— Хорошо, что не покалечил или вообще…

— Ага! Психо прямо.

Вернулись к разговору уже на улице, когда двигались по направлению к «Макдональдс».

— Слушай, а чего он взбеленился-то, ты понял? — пытался разобраться в поведении начальника Рыжий.

— Ну, не понравилось, видимо, что ты боса убил, а не он.

— А мне показалось, он хотел своего юнита грохнуть.

— Да какая теперь разница. Шиза он! Поди пойми.

И они растворились за стеклянной дверью шумного кафе.

Оставшись один, Васюков, запнувшись по пути о провода, кинулся к своему компьютеру. Нужно было во что бы то ни стало закончить игру.

В локации топи, как он и предполагал, больше уже никого не было.

— Кошачья морда явно позаботился о том, чтоб замести следы. Сволочь! Ненавижу! Зачем я только отпустил этих придурков? Надо было разбить его конопатую тупую харю этим самым джойстиком, которым он притащил в игру эту вонючую тварь. А ведь оставалось две секунды, только две секунды, и Гагана навсегда избавила бы его от этого дохляка. Упустить такой шанс! Ну, ничего, он найдет его, догонит, он раздавит его голову собственным ботинком. Тогда тело навсегда будет его! А коту просто свернет шею. Его трясет от одного вида этой пакости. Куда они пошли? Неужели к камню? Надо торопиться!

Глава 33

«Сколько веревочке ни виться…»

Ричард разжал онемевшую челюсть, выпустил ветку, фыркая, избавился от кусков коры, застрявших между резцами, плюхнулся рядом с телом полумертвого Антона.

— Только не смей тут загнуться! Слышишь? — буркнул он наверняка не слышащему его человеку. — Я не для того перья глотал и сейчас корой давлюсь, волоку тебя через тайгу, чтобы ты в трехстах метрах от камня дух испустил. Я терплю, и ты терпи. Понял?

Он ткнулся своим непривычно огромным носом в обезображенное лицо Антона. Из разорванной щеки сочилась кровь.

— Глаз, наверное, тоже потеряет, — вздохнул про себя Ричард, поднялся, вцепился в большущую ветку, на которой раненный лежал в беспамятстве, и потянул ее за собой.

Чум.

В чуме старой Раи вспыхнули едва тлеющие угли. Солнцеликая Улиа внезапно пробудилась ото сна. Она села на лежанке, сбросив удушливые шкуры. Дышать она теперь могла легко и без затруднений, но воздуха в чуме не хватало. Улиа почувствовала себя совсем здоровой. В теле было много сил. Она собрала рассыпанные по плечам волосы в тугой узел, спустила босые ноги с лежанки, быстро подошла к костру, пошевелила угли, подбросила дрова, опустилась на колени перед оживающим огнем. Три маленькие Той Мураки гонялись друг за другом по свежим поленьям.

— Приветствуем тебя, Дева-Заря!

— Улиа улыбнулась им.

— Укушенный умирает в лесу у Отца камней, — сообщила одна из огненных созданий, замерев на кончике ветки.

— Повтори, — насторожилась Улиа.

— Пока ты спала, здесь был робкий странник. А она укусила его, — хитро отозвалась вторая, пристроившись рядом.

— Первая Той Мураки набросилась на вторую, и они слились в огненной схватке, рассыпая вокруг себя искры.

— Стойте! — приказала Улиа, нахмурившись.

— Духи огня замерли.

— Говорите!

— Она не хотела его кусать, — объясняла третья. — Он глупый совсем, мы думали, он кормит нас. Так получилось.

— Говорите, что с ним.

— Его убивала Птица-Гагана, только он не умер, но скоро его время придет.

Улиа вздохнула, распустила волосы, перекинула через плечо на грудь густую прядь волос, взяла нож, отсекла локон, бросила в костер. Той Мураки кинулись к награде. Улиа тихо покинула чум перед рассветом, торопливо побежав в тайгу.

Тайга.

Ричард не помнил, как тащил Антона на последних метрах к камню. Кот окончательно вымотался, ничего не соображал. Ветка в кровь изранила язык и десна, но в последнее время боль стала неотъемлемой частью его существования, и Ричарда это волновало меньше, чем хрипы, доносившиеся вместе с дыханием Антона.

Девица-Заря сидела на Алатырь-Камне - отце всех камней - и золотым гребнем расчесывала свои волосы, в которые было поймано восходящее солнце. Ричард сел, переступив лапами, сощурил глаза, с обожанием поглядел на хозяйку. Она улыбнулась, соскользнула с камня, уверенно встала на ноги.

Ричард, забыв про усталость, засеменил к ней навстречу, замер, наслаждаясь прикосновениями нежных пальцев.

Юлина квартира.

— Ричард, — улыбнулась Юля спросонья. — Нашелся!

Она запустила свои бестелесные пальцы в нежную шерсть.

— Где ты был, бродяга? Я чуть с ума не сошла!

Ричард утробно замурлыкал и счастливо закрыл глаза.

Тайга.

Вместе с пробуждением ворвалась боль - с него будто живьем сняли кожу. Если бы он мог кричать… Если бы мог!

Антону казалось, что он расстается со своим телом, хотя он уже плохо понимал, с которым. То, физическое, было отнято у него нагло и вероломно уж и не вспомнить когда, в прошлом или в так и не наступившем будущем - ориентироваться во времени стало больше невозможно. Новое тело, к которому он так долго привыкал, перенасыщенное невероятными способностями, все время причудливо менялось, меняя и его самого, привнося в характер новые, неведомые доселе черты, о наличии которых он сам не догадывался, даже не мог этого предположить. Кто он теперь? Кем он стал? Каков на самом деле? На что способен? К чему еще нужно готовить себя в этом мире абсурда? Он так и не нашел ответа ни на один из этих вопросов.

А теперь и это очередное тело словно сдирали с него. Боль нахлынула новой волной, Антон задрожал, забился в судорогах.

— Тихо, тихо! — услышал он полный сострадания шепот.

По жгучим ранам пробежал холодок, вызвав ощущение глубокого детства — так же боль холодила, когда бабушка дула на разбитую в кровь коленку. Вот и теперь боль на секунду вспыхнула и замерла, появилась возможность дышать. Антон перевел дух. Левую щеку пронзило острое жжение. Ему показалось, что в плоть вонзается раскаленная игла, а через края раны протягивается тугая нить и стягивает ее.

Он открыл глаза, силясь поднять голову. Мягкие, но непреклонные руки удержали его в первоначальном лежачем положении.

— Тихо, тихо, — зазвучал теперь уже повелительно тот же шепот.

Антону пришлось подчиниться. А тем временем боль понемногу утихала, и спустя время Антону все-таки удалось немного оглядеться. Первое, что он увидел, даже не сразу поместилось в его сознании. Насколько хватало взгляда, вверх перед ним возвышалась непостижимых размеров янтарная глыба. Сам он лежал на земле, голова покоилась на девичьих коленях, покрытых алой, ниспадающей струями тканью. Нежные руки колдовали над его обезображенным лицом. Антон с содроганием разглядывал свое отражение в идеально отполированной янтарной поверхности, пока в щеку опять не воткнулась иголка, заставив вздрогнуть от боли.

— Тихо, тихо! — поток прохладного дыхания опять снизил пронзительность боли. — Терпи, витязь! — услышал он, тут же стало легче.

— Кто ты? — еле выговорил Антон.

От собственного голоса ему стало не по себе - вышло до смешного невнятно и одновременно сипло.

— Молчи лучше, — засмеялась в ответ целительница. —Молчи, не то память зашью!

— Нет, скажи, кто ты? — Антону казалось, что от ответа теперь зависит его жизнь.

— Ты знаешь все мои имена.

— Ты — Солнцеликая Улиа, дочь небесного царя и Старой Раи, — произнес он одними губами, как заклинание.

— Я — Дева-Заря.

— Это ты больная в чуме лежишь?

— Да, наверное! — усмехалась она в ответ, делая новый стежок.

— Ты везде болеешь: и там, у меня дома, где я не могу смотреть на тебя.

Дева-Заря улыбнулась в ответ и осторожно потянула нить.

— Тогда я попрошу для тебя у камня здоровья! — тихо произнес Антон и прикоснулся к камню.

Камень был теплый, гладкий, не хотелось отнимать руку от этой приятной на ощупь поверхности. Вдруг по поверхности прошла мелкая дрожь, от неожиданности Антон отдернул руку. В ответ снова услышал девичий смех:

— А для себя попросить не хочешь?

— А я и так для себя прошу. Для меня надо, чтобы ты была здорова и счастлива.

— Молчи лучше, — уговаривала Улиа, — а то и правда память зашью.

Антону очень хотелось посмотреть ей в лицо, хотя он и так прекрасно помнил его до мельчайших подробностей: изгиб собольих бровей, блеск огромных серых глаз, шелк густых ресниц, лепестки губ и невыносимое сияние солнца в волосах. Он повернулся было в попытке еще раз взглянуть в лицо любимой, но тут же в страхе зажмурил глаза, в голове пронеслась пугающая мысль:

— А вдруг я опять не смогу глядеть на нее из-за этого света?

Волна стыда прокатилась внутри. В горле стоял противный ком, было трудно дышать, в висках стучало. Это было невыносимо, гадко, унизительно.

И тогда Антон решил, что теперь для него лучше ослепнуть, пусть даже ему выжжет глаза, но в эту минуту он должен посмотреть на нее - в самый последний раз. И он открыл глаза.

Это была Юля. Она улыбалась. Волосы ее, заплетенные в толстые косы, были причудливо уложены вокруг головы в круглую корону. В пряди вплелись лучи нежного, новорожденного утреннего солнца, и оно больше не слепило, не испепеляло, не уничтожало. Напротив, он грелся в лучах, ничего не опасаясь, подставлял собственное лицо и всего себя этому потоку солнечного света, в котором не было больше ничего грозного, гневного и палящего. Дева-заря засмеялась, смущенно пряча лицо в ладонях, а света только прибавилось. Антону хотелось улыбнуться в ответ, но мышцы лица не слушались, и он сделал это где-то внутри, в сердце. Последнее, что он почувствовал перед тем, как погрузиться в сон, было нежное прикосновение губ к его лбу.

Ему снилась тишина. Долгая, светлая, теплая тишина, полная покоя, безмятежности и счастья. А потом тишину нарушил шум приближающихся шагов: кто-то стремительно продирался сквозь лесную чащу, не разбирая дороги. Улиа вздрогнула, испуганно оглянулась. Ломая густо покрытые кроваво-красными ягодами кусты бузины, на янтарную поляну выскочил разъяренный Васюков. Он остановился, пошатываясь, озираясь по сторонам, пока ненавидящим взглядом не встретился с глазами Улии. Антон уже было собрал все силы, чтобы подняться навстречу противнику, но Дева-Заря вскрикнула и поспешно, с нечеловеческой силой вдавила его прямо в янтарь.

При первом же прикосновении тела новой жертвы к своей поверхности Камень, словно почуяв добычу, вздрогнул и тут же стал непреодолимо затягивать человека внутрь себя, пока тот полностью не увяз в густой теплой влаге. Пленник отчаянно старался вырваться, но только тщетно тратил остатки сил. После неимоверных усилий он наконец-таки принял вертикальное положение и, с силой преодолевая вязкое сопротивление, как можно быстрее попытался подобраться к краю камня, но тот успел сомкнуть перед ним тут же отвердевшую стенку внешней поверхности. Теперь Антон только и мог, что наблюдать за происходящим снаружи, словно через цветное стекло.

Лесная поляна причудливо окрасилась золотом и багрянцем, словно осень в один миг заступила в свои права. Дева-Заря была теперь меднокожая и златовласая, и на нее набросился отвратительно рыжий Васюков. Он рывком откинул ее прочь от камня, в котором она пыталась укрыться.

Увидев это, Антон что было сил заколотил ладонями по прочной преграде. Он бился внутри, орал во все горло. Ему нужно было вырваться и тут же задушить того себя, что снаружи, переломать ему руки, размозжить голову, превратить ненавистное лицо в кровавое, бесформенное месиво. Но янтарь был прочен, как броня. С внешней стороны взбешенный Васюков яростно колотил янтарные стенки, пытаясь раздробить их кулаками и добраться до Антона.

Они столкнулись лицом к лицу, встретились ненавидящими взглядами, и, казалось, уже целую вечность они всматриваются друг в друга. Это был взгляд в самого себя, взгляд-кинжал, калечащий, убивающий.

Первым понял, что все потеряно, Васюков, находившийся снаружи. Он отступил назад несколькими неуверенными шагами, замер, потом внезапно в приступе дикой злобы вцепился в собственное лицо, словно пытаясь содрать его с черепа. А Антон внутри все рвался за пределы янтаря, не собираясь сдаваться. Васюков зашатался, чуть не упал, но удержался на плохо слушавшихся ногах, а потом решительно направился к Улии. Она так и лежала на земле у подножия камня, куда он отшвырнул ее при нападении.

Васюков приблизился к ней, занеся кулак для удара. Антон, потеряв рассудок, забился внутри янтаря, прорываясь на помощь. Белая вспышка больно резанула по глазам даже через поглощающий свет янтарный слой. От первого грубого прикосновения к Деве-Заре Васюков вспыхнул, как бенгальский огонь, только горение длилось лишь краткий миг, не оставив после себя даже малой горстки пепла. Васюков пропал, будто его никогда и не было.

- Раз, два, острова… - прошелестел одними губами ослепленный Антон.

Глава 34

Квартира Раисы Сергеевны.

«Незваный гость…»

Продолжение

— Ну, Раиса Сергеевна, мне пора. Засиделся я у вас, — гость пригладил усы.

— Как же? — Раиса в волнении бесконечное количество раз поправляла прическу. — Как же вы пойдете? Куда?

— Да я толком и сам теперь не знаю, да только чувствую: пора мне.

— Нет. Погодите. Так нельзя! Что ж это…

— Ничего не поделать, дорогая Раиса Сергеевна, это от нашего желания не зависит, мы тут с вами бессильны. Спасибо вам за все! И помните: Антона все-таки надо найти. Я верю, он хороший человек, просто попал в такие вот неясные, так сказать, обстоятельства. Обещайте, что сделаете все возможное!

— Обещаю, — тихо и твердо сказала Раиса Сергеевна. —Честное комсомольское! — почему-то вырвалось у нее само собой.

На глазах изумленной Раисы Сергеевны Ричард Маркович стал терять человеческие очертания, постепенно превращаясь в кота. Неизменными остались лишь оптимистично прищуренные, полные блеска янтарные глаза.

Больница.

«Лучше всяких докторов…»

— Пустите! Да пустите ж вы меня к ней! — Раиса Сергеевна рвалась через кордон медсестер в реанимационную палату.

— Женщина, мы сейчас охранника позовем!

— А я про вас в газету напишу и в Минздрав пожалуюсь! — не унималась пожилая дебоширка.

— Да хоть в «Спортлото»! Нельзя к больной с животными! Вы не понимаете, да?

— Это ты, милочка, не понимаешь! Это, — она затрясла сумку-переноску, в которой утробно рычал крупный серый кот, — не животное, это лекарство! Терапия такая, понимаешь?

— Нет! Не понимаю и с котами в палату не пропущу! У больной лекарств и без вас достаточно!

— Ага! Я вижу, как достаточно, то-то она из комы не выходит.

— А вы ее доконать решили?

— Это вы ее мне здесь залечите! Пустите, говорю!

— Оля! Наталья Петровна! Почему пост пустой? — раздался голос врача из коридора.

Пользуясь, минутным замешательством сестер, Раиса Сергеевна прорвала оборону и ворвалась в палату. Сестры кинулись за ней, но она уже на бегу расстегнула сумку, и Ричард устремился к кровати больной. Одним прыжком он сел ей на грудь, потянул подрагивающую усами морду к кислородной маске, брезгливо отдернулся, нежно похлопал лапкой по осунувшейся щеке. Раиса Сергеевна удерживала медсестер, прорывающихся к животному на кровати. От первого же прикосновения лапы к щеке Юля открыла глаза.

Глава 35

Квартира Сидорова

«И след простыл».

Участковый Сидоров был вызван звонком жены срочно на обед домой и с неохотой выполнил обещание. Поев полезный суп из брокколи, разделив молчаливое недовольство с двумя сыновьями, он отпустил жену на час в магазин «просто посмотреть», а сам остался с детьми, которым тут же разрешил то, чего они так ждали целый день: младшему - мультики на планшете, старшему - игруху на компьютере, а сам прилег на диванчик на пятнадцать минут, чтобы переварить полезный супчик.

Ему приснилось, что он ворон, сначала тонущий в болоте, потом дарящий подарки какому-то толстому истерику, а после низвергнутый с небес стаей мелких гадких птичек.

Сидорова разбудил звонок по мобильнику, и слава богу, подумалось ему. Телефон он брать не стал, но проснуться был рад. У него болела шея и плечо, видимо, спал не только плохо, но и неудобно. Он побрел на кухню, включил плиту, достал турку, чтобы сварить кофе. Звонок повторился. Экран высветил имя абонента: Баба Рая.

Сидоров вспомнил, что обещал быть у нее и пообедать пельменями. Ему стало не только стыдно, но и обидно за полезный суп.

Да, Раиса Сергеевна, слушаю. После минутной паузы.

Я не понял, кого искать? Васюкова? А чего его искать, он по адресу проживает. В какой тайге? Раиса Сергеевна, тут связь плохая, я сейчас на балкон пойду. Еще раз, не понял. Да почему в тайге-то он? Я его на днях по вашему заявлению задерживал, как положено, и отпустил. Как не тот? Раиса Сергеевна, я что-то не понимаю или вы путаете. Конечно… Конечно, я! Я не понимаю, виноват. В общем, я зайду. Как смогу, так и зайду. Ну, вечером. Хорошо, через час! Хорошо, понял, что срочно. Все, у меня от начальника входящий. Все! Договорились! Отключаюсь.Кофе успел убежать, обильно загадив плиту. Участковый решил, что уборка на кухне — лучшее время для размышлений о смысле жизни, бренности бытия и непостоянства пенсионерок, сначала требующих для нелюбимого соседа меча правосудия, а потом с тем же остервенением добивающихся заявить его в международный розыск как без вести пропавшего.

А между тем, гражданин Васюков Антон Дмитриевич действительно дома больше не появлялся. Сидоров, наведший справки по настоянию Раисы Сергеевны, сам был поражен, что буквально в тот же день, когда баба Рая вынесла ему весь мозг пропажей беспокойного соседа, в его рабочем офисе случился пожар. Выгорело все дотла, но, по информации пожарных, человеческие останки не были найдены, а значит, жертв, слава богу, не было. Причина пожара еще устанавливалась, но уже подозревался взрыв. Что могло взорваться в офисе разработчиков компьютерных игр, пожарные ломали голову.

Васюков не объявился ни через день, ни через неделю. И, хотя теперь счастливая Раиса Сергеевна была занята заботой о выздоравливающей Юленьке, она все-таки нашла время и заявила о пропаже человека, но покоя участковому так и не давала. Да он и сам не оставил бы это дело, считая его первостепенно важным. Каким бы ни был этот Васюков, какие бы фантастические истории о переселении душ ни рассказывала о нем неутомимая фантазерка преклонных лет, человек пропал без вести, и его нужно искать.

Участковый Сидоров проводил собственное расследование. Проверив все морги города и области, он утвердился в мысли искать Васюкова среди живых.

Опросив завсегдатаев злачных мест, где последнее время засветился Васюков, Сидоров составил примерную картину его поведения. Васюков играл успешно, выигрывал пусть не сумасшедшие, но приличные суммы. В игре вел себя прилично и профессионально, долги платил сразу, врагов не наживал. Деньгами не сорил. В заведениях появился недавно и так же внезапно пропал, что составило о нем представление, как о заезжем гастролере. Стриптизерша Анжелика нехотя рассказала, что было в нем что-то отталкивающее и пугающее:

— С виду нормальный, симпатичный даже, но потом будто на крысу похож становился, не лицом, а движениями, что ли. Да не знаю я. Гадкий мужик. Пропал, и слава богу!

Показания сводились к тому, что в последний день он ушел под утро целым и невредимым, конфликтов не имея. А днем его уже видели в офисе.

Сидоров нашел и опросил всех сотрудников погорелого офиса: и старожилов, и вновь принятых. Все они пришли к общему мнению, что Антон Дмитриевич в одночасье сошел с ума, и даже не предполагали, куда он мог деться. В последний раз перед исчезновением его видели в офисе двое неприятных типлв, говорили, что он подхватил геймерский синдром, вел себя неадекватно, агрессивно, и они еле ноги унесли. А вечером узнали про пожар, подумали, что он сгорел, испугались, ушли на дно. В подвале компьютерного клуба, и нашел их сержант Сидоров. Но толку от этого не было.

Гораздо больше смысла внесли старые сотрудники, проявившие горячее участие в поисках. Друзья прошарили весь интернет на предмет пропавших без вести, организовали волонтерское движение, направленное на поиски Антона Дмитриевича Васюкова. Но ощутимых результатов и оно не принесло. Хотя за время работы волонтерами были найдены аж два Васюкова, уклонявшихся от разных гражданских долгов: один — от службы в армии, а тот, что постарше — от уплаты алиментов. Вот только нужный Антон Дмитриевич как в воду канул. Друзья не теряли надежды и продолжали поиски.

Выздоровевшая Юлия вела себя странно. Она активнее всех искала своего соседа, но ей почему-то казалось, что поиски должны идти в очень своеобразном направлении. Все свободное время она проводила в общении с нищими и бомжами, расспрашивая, не пополнились ли их ряды новым странным молодым человеком. Основной приметой она называла его потерю памяти, возможно, зрения. На вопрос, с чего она взяла такие приметы, она пространно отвечала, что ей так сердце подсказывает.

У Сидорова сердце молчало, просто качало кровь.

Однажды в период активных поисков участковому приснился странный сон.

Поначалу ничего странного в нем не было. Во сне Сидоров, как наяву, сидел за своим столом, разбираясь с бумагами. Среди кучи заявлений соседей друг на друга, мелких распоряжений крупного начальства в руки ему попалась какая-то необычная по качеству бумага — плотнее и толще обычных листов для принтера, темного цвета, опаленная с левого угла. От руки, каллиграфическим почерком, по всей видимости, пером и чернилами на ней было начертано:

4 февраля сего года участковый Сидоров вызывается в астральный суд для свидетельства по делу демона Вилли-Винки. Для этого ему надлежит явиться 4 февраля в 3 часа пятнадцать минут по его текущему времени для дачи показаний в 6-ой астральный коридор, 2-ой поворот, 3-я дверь.

Секретарь Лаврентий.

Сидоров хотел второй раз перечитать бумагу, так как с первого раза он, как правило, вообще не понимал ни одного документа. Но буквы зашевелились и стройно друг за другом побежали с листа прочь. Буква «К» из слова «секретарь» при этом все время оборачивалась назад и махала Сидорову, как рукой, верхним элементом, увлекая за собой. Послушный Сидоров пошел за буквами.

Перед ним по кругу раскинулась галерея входов в коридоры. Над каждым зелеными диодами горел номер. Буквы выстроились с двух сторон от входа в нужный шестой коридор. Сидоров прошел внутрь. Инициативная «К» бежала перед ним, чудом не попадая под ноги, повернула во второй поворот и очутилась у третьей двери. Из нее вышел молодой человек с непроницаемым лицом, огромными голубыми глазами, греческим профилем и кудрявой копной волос, перехваченной какой-то свитой вручную веревкой. Одет он был в домотканое платье, ну, может быть, балахон, Сидоров плохо разбирался в одежде, не имеющей отношения к мундиру, а одежда молодого человека к мундиру отношения не имела.

— Гражданин Сидоров? — спросил молодой человек у таращащегося на него участкового.

— Да… — промямлил тот. Потом опомнился и отрапортовал: — Так точно!

— Проходите! — распорядился молодой человек и пошел вперед в открытую дверь, демонстрируя пораженному Сидорову спину, со сложенными птичьими крыльями невероятных размеров.

Участковый оказался в зале суда. Скамьи были заполнены людьми, простыми и крылатыми, рассмотреть их он не успел. За столом в центре сидел, по всей вероятности, судья в такой же, как у молодого человека, одежде, только черного цвета, из под нелепого старинного парика выбивались седые кудри.

— Сторона обвинения приглашает свидетеля гражданина Сидорова.

Сидоров пытался сориентироваться в обстановке, пока ему объясняли обязанности говорить правду, только правду и ничего, кроме правды. Времени хватило, чтобы увидеть обвиняемого.

Это был низкорослый худенький человечек, не просто с отталкивающими, а с пугающими чертами хищного лица. Глазки-бусинки сверкали злобой из-под нависших мохнатых бровей и буквально вгрызались в тебя при встречном взгляде. Узкий скошенный лоб переходил в короткую неровную стрижку на торчащих клоками мышиных волосах. Заостренные уши были прижаты к черепу, и Сидоров с удивлением заметил, что ушки шевелились. Узкие губы очерчивали непомерно длинный рот. Время от времени человечек пугающе приоткрывал его, словно скалясь, демонстрируя многочисленные мелкие желтые зубки, принадлежащие скорее грызуну, но явно не человеку. Он как-то отталкивающе поводил длинным носом, шевеля ноздрями. Увидев Сидорова, человечек сверкнул злобными глазками и забился в угол.

Обращение судьи прервало процесс разглядывания обвиняемого.

— Гражданин Сидоров, что вы можете сообщить по делу подсудимого Вилли-Винки?

— Ничего, ваша честь! — откровенно ответил Сидоров. — Я не знаю этого гражданина и обстоятельств дела.

— Демон Вилли-Винки обвиняется по статье 2323, пункт альфа, Параллельного уголовного кодекса в астральном нападении на гражданина Васюкова Антона Дмитриевича, по статье 2327, пункта гамма, в захвате и присвоении физического тела этого же гражданина, по статье 1121, пункт альфа, в попытке причинения физического вреда лицам статуса особой неприкосновенности за нападение на Деву-Зарю Солнцеликую Улиу, по статье 245, пункт 1, уголовного кодекса в преследовании, нанесении морального и физического вреда, причинившего существенный ущерб здоровью кота Ричарда.

У Сидорова в голове возникла путаница из знакомых и незнакомых имен и пунктов кодексов, но он взял себя в руки и включил мозг.

— Что вы можете сказать по данному поводу?

Сидоров подробно рассказал все, что знает про кота Ричарда и гражданина Сидорова, напомнив еще раз, что демона Вилли-Винки видит впервые.

Крылатый секретарь, пригласивший его в зал, подрагивая перьями, строчил одним из них, ничуть не отставая, а порой и опережая свидетельские показания.

Судья слушал внимательно, иногда делал пометки.

— Спасибо, свидетель. Вопросы обвинения будут?

— Нет, ваша честь, — гулкий бас крылатого здоровяка прокатился по залу.

— Сторона защиты?

— Позвольте мне, ваша честь! — с правой стороны подскочил, как-то извиваясь и пританцовывая, холеный молодой человек модельной внешности, в элегантном костюме и белоснежной рубашке.

— Прошу вас! — брезгливо отозвался судья.

— Гражданин Сидоров, вы сказали, что лично не видели, как обвиняемый жестоко обращается с животными.

— Да, именно так.

— То есть, задержание обвиняемого, находившегося в теле Васюкова, вы произвели на основании домыслов гражданки Мотылец?

— Прошу прощения, Ваша честь, — грянул обвинитель, — некорректная формулировка.

— Согласен, — отозвался судья.

— Мне поступил сигнал, я обязан был отреагировать, — спокойно ответил вертлявому адвокату Сидоров.

— Прошу прощения, Ваша честь, — прошипел адвокат. — Вы произвели задержание на основании сигнала человека, давшего вам взятку.

— Протестую, ваша честь!

— Протест принят!

— Ваша честь, за участковым Сидоровым по просьбе моего клиента было установлено наблюдение, которое выявило факт подкупа должностного лица пищевыми продуктами в виде пяти хлебобулочных изделий с мясной начинкой домашнего изготовления, именуемых по рецепту «беляши», — адвокат победно взглянул на Сидорова.

Тот как-то поник, хотя не понимал, в чем именно его вина и каков смысл его показаний.

— Сведения к делу не относятся, — отрезал судья тоном, не терпящим возражений, адвокат покраснел и в буквальном смысле задымился, а Сидорову все равно стало стыдно за съеденные беляши.

— Еще вопросы?

Обе стороны ответили отрицательно.

— Свидетель может быть свободен.

Сидоров направился к выходу, и тут его подкинуло.

— Ваша честь, позвольте вопрос?

От неожиданности судья не успел отреагировать, а Сидоров уже начал его задавать.

— Мы никак не можем найти Васюкова Антона Дмитриевича, вы здесь не знаете, где он?

— Вопрос к делу отношения не имеет. Прошу покинуть зал.

— Но как же?! Человек пропал, помогите!

— Приставы, прошу навести порядок в зале, — грозно рявкнул судья, и за его спиной с шумом вскинулись сразу шесть крыльев.

Два абсолютно одинаковых крылатых молодца лихо подхватили Сидорова под руки и вынесли из зала суда.

— Ну ты и болван, сержант! — наскоро буркнул один из них. — Будто порядка не знаешь.

— Знаю, а что делать?

— Что-что? Запрос послать.

— А куда?

— Аапам, конечно.

— Кому? — не понял Сидоров.

— Агентам астральных поисков.

В разговор вмешалась буковка «К»:

— Отстань, им работать надо. Пошли, покажу.

И она бросилась вдоль по коридору. Сидорову ничего не осталось делать, как идти за ней.

Весь дальнейший сон Сидоров стоял в длинных очередях, проходя от одного кабинета к другому, заполнял многочисленные формы заявлений на то, чтобы ему выдали другие формы заявлений, снова стоял в очередях, чтобы поставить на них печать, а потом отдать эти формы заявлений; в конце концов последняя форма на подачу заявления о поиске пропавшего Васюкова была заполнена, опечатана, подписана и даже отдана.

— Ждите ответа в течение недели, — отчеканила миленькая синеглазая представительница ангельской бюрократии и выписала Сидорову пропуск на выход. Он взял его и сразу проснулся совершенно разбитым и уставшим у себя дома.

А в конце недели во сне к нему в кабинет зашел крылатый курьер и передал конверт. Сидоров расписался в получении, курьер тут же ушел, а Сидоров без промедления распечатал письмо и прочел текст.

Агенство астральных поисков на запрос участкового сержанта Сидорова.

Ответ.

По Вашему запросу были проведены поисковые мероприятия, в результате которых получена следующая информация.

Местонахождение гражданина Васюкова Антона Дмитриевича, пропавшего без вести 16 декабря сего года, на данный момент - в пгт. Первомайский, Иркутской области, улица Красных Ткачей, 43, Психиатрический диспансер.

13 февраля сего года. Агент Селиван.

Как только Сидоров закончил читать, бумага смялась прямо на глазах сама собой и вспыхнула с краю. Участковый хотел было сбить огонь, но при первом взмахе руки проснулся, оттого что его трясли за плечи.

— Сидоров, проснись, наконец! — шипела на него жена. — Совсем с ума сошел! Ручищами машешь, чуть не прибил меня!

К большому удивлению жены, тот поблагодарил ее, что вовремя разбудила.

— Вовремя… — буркнула жена, устраиваясь поудобнее. — В четыре-то утра как раз пора — труба зовет!

Адрес психбольницы после пробуждения Сидоров, к счастью, еще помнил и, не одеваясь, тут же проверил его в поисковиках. Действительно, по этому адресу находился психдиспансер.

Без четверти пять он был уже у своей напарницы Бабы Раи.

Глава 36

пгт. Первомайский, Иркутской области, улица Красных Ткачей, 43

неизвестный пациент

«Как на духу…»

Я же вам уже сто раз рассказывал!

Ну, хорошо, пусть не сто, четыре!

Да, неприятно.

Как где? В душе. Сердце сжимается.

Да, есть беспокойство, сожаление. Будто потерял что. Понятно что, память я потерял, вообще-то!

Да ничего не вспоминается!

Записывал.

Рисовал. Я не хочу рисовать больше.

Хорошо, давайте. Я шел вдоль дороги, по обочине. Мимо ехали машины.

Какие-какие. Разные. Много. Я не обращал внимания.

Я и не голосовал. Я так знал, что меня не возьмут в салон.

С обеих сторон был лес. Я долго шел. Мне есть хотелось, и болело все сильно. А лес не кончался. Я и вышел к дороге из леса.

Ничего не делал, шел.

Куда? К дороге.

Ну, не знаю, как узнал, сначала просто шел, потом уже шум машин стало слышно, пошел на шум.

Нет. Жить в лесу я не мог. Я не умею жить в лесу. Я, наверное, в городе жил.

Нет, я не помню, в каком.

Нет, я не мог жить в деревне, я бы умел все то, что умеют в деревне.

Не знаю, что именно. Может, дрова колоть. Печь топить. Трактор.

Нет, не умею, я машину умею водить. Не знаю, может, и есть какая-нибудь.

Я в компьютерах разбираюсь, в видео-редакторах, графические программы знаю.

Рисую хорошо, да. Все рисую, портреты, пейзажи, что скажете, то и нарисую.

Нет. Я не помню, где я работал. Может, и художник.

Шрамы тоже не помню откуда. Наверное, еще и по голове получил, вот и забыл.

Нет черепно-мозговой травмы? Тогда не знаю.

Нет. Я не алкоголик, мне не хочется выпивать. И курить не хочется.

Я не наркоман.

Я…

Неважно.

Не помню. Я точно что-то могу, что не могут другие. Мало кто может. Нет, рисовать все могут, просто учиться надо.

Не помню.

Думаю, конечно, я думаю об этом. Представьте, что ваша память - это много входов в разные коридоры. Так вот, у меня почти все входы просто закрыты. Я пытаюсь вспомнить, но только шум в ушах.

Нет, фотографии детей мне ничего не напоминают. Может, у меня не было детей?

Собаки нравятся, да. Кошки? Кошки тоже нравятся, но…

Ничего. Нет. Ничего не почувствовал, хотя… Беспокойство. Нет, не могу вспомнить кошку.

Очень просто попал. Я устал, сел на обочине. Просто сидел. Смотрел, как машины едут. Патрульная проезжала. ГИБДД. Они остановились, решили, наверное, что меня сбила машина, а я и не помнил. Может, сбила, правда. Меня сразу в больницу отвезли, потом вот сюда попал.

Боюсь.

Боюсь вспомнить.

Вдруг я сделал что-то ужасное.

Правда, не помню, не знаю. Мне не хочется делать ничего плохого.

Я думаю, что я хороший человек.

Боюсь еще, что меня кто-то ищет, что кто-то переживает за меня, а я не помню.

Еще боюсь, что если меня найдут, то я их не вспомню, не узнаю.

Боюсь, что я любил кого-то и не могу вспомнить. Боюсь, что меня кто-то любит.

Глава 37

Юля.

«Кто ищет…»

Юля купила билет до Иркутска в тот же день, как участковый фантастическим образом узнал адрес пребывания Антона. Баба Рая сначала рвалась ехать с ней, но Юля так на нее посмотрела, что та сразу вспомнила, что ей некогда с Юлькой разъезжать, у нее Жуля — дура совсем. Да и Ричард еще очень нуждается в уходе.

Муторная дорога — сначала до Иркутска, потом на перекладных до поселка — слилась в однообразное длительное состояние сна и построения планов на будущее. Юля все время прокручивала в голове предполагаемый момент встречи, как она подойдет к нему, а он посмотрит ей в глаза и тут же все вспомнит. Он вспомнит, кто он и откуда, вспомнит Юлю, что она нравилась ему столько лет. А как узнает, что весь этот путь она проделала ради него, может быть, даже полюбит ее с первого взгляда. Ведь она полюбила его просто потому, что виделась с ним во сне. Да, именно так, жила рядом, не принимала в расчет, внимания не обращала даже, а потом проснулась, и все - полюбила на всю жизнь. Жизни без него не представляет. Именно так это и выглядело со стороны, а каково оно на самом деле, не дай Бог знать никому.

Как это, наверное, страшно, забыть, кто ты. Забыть имя свое и не помнить близких. Жить и не знать, кем ты был столько лет, что умел делать, что нравилось, что любил, что ненавидел. Например, ты ненавидел печень, а теперь не помнишь об этом, тебе положили в тарелку, и ты ешь, спокойно жуешь, глотаешь. Это, конечно, не страшно. Страшно всех забыть. Маму, папу, друзей. Это же как ему одиноко там сейчас! Он, наверное, думает, что никому не нужен. А если он и меня не помнит?

Юля почему-то была уверена, что такого не произойдет. Она гнала эту мысль от себя, снова и снова представляла, как подходит к нему со спины, зовет его по имени, он оборачивается, смотрит на нее и говорит:

— Юля!

Главный врач Первомайского психо-неврологического диспансера Надежда Сергеевна Волчок, смуглая, яркая брюнетка преклонных лет, встретила знакомую пациента с амнезией радостно, но внимательная Юля заметила в ее больших ярко накрашенных глазах за толстыми линзами очков тревогу и беспокойство. По фотографии из медицинской карты Юля сразу узнала своего соседа. Побледнев, она долго рассматривала его лицо, изрытое кривыми шрамами. Она не плакала, нет, просто слезы сами катились из глаз.

Надежда Сергеевна пригласила в свой кабинет лечащего врача. Олег Юрьевич, высокий, худой, втягивающий шею в напряженные плечи, тепло приветствовал посетительницу. Он не стал тянуть время и сообщил, раскачиваясь всем корпусом, перекатываясь с пятки на носок, что пациент, находившийся под его наблюдением, неделю назад самовольно покинул лечебницу.

— Как? — Юля перестала дышать.

— Вот так, — качнулся в ответ погрустневший доктор.

— Почему? Почему вы его не задержали? — всхлипывая, спрашивала Юля.

— Понимаете, в чем дело, — медленно начал доктор, одновременно что-то теребя в глубоких карманах больничного халата, где прятались его руки, — мы и не могли его удерживать. Он не представляет опасности, у него нет диагноза нашего направления. Он находился здесь какое-то время совершенно добровольно, только потому, что ему некуда было идти, надо было где-то жить.

Юля плакала, закрывшись руками. Казалось, она не слушает докторов.

— Понимаете, — вмешалась в разговор Надежда Сергеевна, — мы вообще не имели права его здесь оставлять, но он работал. Помогал во всем. Очень помогал с компьютерами. Сейчас ведь, сами знаете, все должно быть на компьютере, а у нас персонал не очень в этом разбирается. Приходилось все время специалиста из города вызывать. А он в этом плане сильно помогал, хотя, конечно, нельзя так, но он сам хотел быть полезным, что ли. Очень добрый молодой человек.

— Когда он ушел? — Юля взяла себя в руки.

— Так вот ровно неделю назад. Тринадцатого марта.

— Я села в поезд тринадцатого.

Надежда Сергеевна горестно промолчала.

— Куда он мог пойти? Ведь холод такой!

— Мы тоже, тоже ему говорили, чтоб хоть до тепла подождал. А в нем словно щелкнуло внутри. Сказал, что должен идти, должен вспомнить.

Юля почувствовала, что в ней тоже что-то щелкнуло, что ей нужно идти прямо сейчас, даже не идти, а бежать отсюда прочь, без оглядки, что дорога каждая секунда. Она спешно попрощалась, оставила свои координаты, непонятно зачем, так, на всякий случай.

Сначала обошла весь поселок. Времени это много не заняло. Затем пришла на автобусную станцию - единственное место, из которого можно было официально покинуть Первомайский.

В кассах был перерыв, и Юля, постучав в дверь, услышав строгое: «Обед, чего стучимся?» - доверчиво заглянула внутрь. В следующую минуту она уже свободно разговаривала с кассирами, показывала фотографию, переснятую в больнице. Кассирши оказались добрыми тетками, скучающими и по-хорошему любопытными, отнеслись с пониманием, но огорченно сообщили, что была не их смена.

— Уж такого б мы запомнили, — гарантировали они.

Тут же пришло в голову позвонить кому-нибудь с другой смены.

— Люд, привет, тут такое дело. Женщина из Москвы приехала. Что? Погоди, Люд, я не тебе. Не из Москвы? А, да неважно, не из Москвы, короче, но неважно. В общем, она мужа ищет. Ну, не мужа, соседа, да ладно тебе ржать-то, у меня деньги на телефоне идут. Слушай, вы тринадцатого работали? Ну, чего не помнишь, мы зато помним, посмотрели уже по графику. Так вот, билет он брал. Он сильно приметный, молодой, чуть за тридцать, а лицо все в свежих шрамах, и глаз один не видит. Что? Помнишь? Ну, я ж говорила! Что? Не у тебя покупал, у Ленки? Сейчас ей позвоню! Потом, потом расскажу все, пока, давай, спасибо, отключаюсь.

Алло, Лен, привет, тут такое дело…Выяснилось, что приметный мужчина действительно купил тринадцатого числа билет до Иркутска, запомнился шрамами и особой вежливостью.

Юлю угостили пирожком, продали ей на 16-00 билет до Иркутска, куда, как оказалось, и отправился ее «хахаль», и взяли обещание, что она обязательно позвонит им и расскажет, как нашла своего «потеряшку».

— Везет же бабе! — вздыхала вслед уходящему автобусу грустная Ольга. — Такого мужика встретила, что на край света за ним пригнала. Дай бог ей!

— Угу, — соглашалась Тамара Петровна. — Говорите! Здрасьте, Семеныч, чем слушал-то? Ушел на Иркутск уже.

Не собираясь слушать претензии знакомого мужика, она пошла в оборону:

— Да как не объявляли? Поматерись мне тут еще! Оль, слышь? Говорит, не объявляли.

— Ну, конечно, не объявляли. Вам, глухим, хоть заобъявляйся.

— Вон уж и табло повесили. Да чего ты орешь-то на меня? В шестнадцать и ушел.

— Господи, а сейчас сколько? Да ты часы свои выброси! Пить меньше надо!

— Угу! То и говорю!

— Ну, все! Что делать, что делать? Домой топать! Завтра поедешь! Горе ты луковое! Давай сюда билет свой, возврат делать буду!

Юля ехала, как в тумане. Она так хорошо все спланировала до момента встречи с Антоном, что теперь совершенно не представляла, что же делать дальше. У нее был четкий план, как она забирает его, счастливого и еще немного потерянного, так нуждающегося в ней, как они вместе едут в Иркутск, садятся в поезд, и домой, домой, как она много рассказывает ему, а он кивает головой, слушает внимательно, удивляется всему, а потом ему надо еще лечиться, может, даже в больнице, а может, просто в каком-нибудь санатории, потом…

А теперь? Что теперь? Где она будет искать его в этом огромном Иркутске? Она ничего там не знает. Она и видела только два места там: вокзал да автовокзал. У нее там никого нет. Где она станет жить, пока будет его искать? На вокзале? Ну, день-два, а если дольше? У нее ведь и денег - только на билеты уже.

Все вопросы оставались без ответа. Она просто начинала их задавать себе по новой.

Юля по приезде какое-то время побыла на автовокзале, попыталась показать фотографию Антона в кассах, но ей сразу ответили, чтобы она не задерживала очередь и обратилась в полицию. Она обратилась.

Устав от формальностей, ощущая болезненную слабость, Юля решила пожалеть себя и одну ночь провести в гостинице.

Приняв душ, смыв все хлопоты и тяготы дня, которые будто запутались в волосах и теперь утекли вместе с водой, оставив голову чистой для новых переживаний, Юля завернула мокрые волосы в полотенце, и огляделась в номере. Стандартная гостиничная обстановка ничем не привлекла ее внимания. Она подошла к окну, раздернула шторы, чтобы полюбоваться ночным незнакомым городом. Но окно бюджетной гостиницы не демонстрировало городские пейзажи, а буквально упиралось в стену рядом стоящей пятиэтажки. Однако то, что увидела Юля, как только шторы открылись, заставило ее попятиться и осесть прямо на пол, потому что ноги совершенно отказывались держать ее.

Со стены пятиэтажки мудрым, понимающим взором на нее глядел огромный, размером в два этажа, Ричард. Стрит-арт был выполнен в стиле гиперреализма. Ричард был абсолютно как живой, только невозможно огромный. Юля вскрикнула, вскочила и, как была - в полотенце на голове, выскочила на улицу, накинув на плечи пуховик.

Во дворе дома с поражающим рисунком крутились подростки. Двое из них на скейтбордах пытались делать трюки, остальные гордились знакомством с ними.

— Ребята, ребята! — закричала Юля на бегу.

— Валим! — крикнул кто-то, и все, не раздумывая, бросились бежать, причем в разные стороны.

— Ребята, ну постойте! — чуть не плача кричала Юля, безнадежно отстав.

— Эх, чтоб вас! - крикнула она вслед последнему со злостью.

Слово настигло мальчишку, толкнуло его в спину, сделало подсечку, и паренек распластался на асфальте, доска вылетела из рук, со стуком грохнулась, перевернулась, бешено вращая колесиками. Испуганная Юлька со всех ног кинулась к пострадавшему.

— Ты как? — она хотела помочь пареньку подняться, но он испуганно отползал от нее, лепеча:

— Это не я… не мы… это Колька, наверное… он говорил, что случайно тачку поцарапал, это правда не я!

Разорванная штанина мокла на колене кровавым пятном.

Юлька не поняла, о чем идет речь, но, видя перепуганного парня, поспешила заверить, что никаких претензий не имеет, просто хотела спросить.

Мальчишка всхлипнул. Юльке стало стыдно, что напугала паренька и стала причиной его падения, а теперь даже помочь ребенку не может, кто ж его пустит к ней на ночь глядя в гостиницу. Она стала про это объяснять, но паренек сразу отрезал, что никуда с ней не пойдет, вообще у него дом рядом, а коленка заживет.

— До свадьбы, —ьдобавила Юля и улыбнулась.

Мальчишка сердито взглянул на нее, но не устоял и тоже заулыбался сквозь слезы.

— Вы, когда улыбаетесь, будто светитесь вся, — признался он.

Юля покраснела.

— ьСпрашивайте уж, чего хотели, — предложил паренек миролюбиво.

Юля спросила про картину на доме.

Паренек действительно оказался в курсе, сказал, что рисунок появился недавно, нарисовал его какой-то бомж.

— Нарисовал очень быстро, за одну ночь. А потом ушел куда-то. Говорят, что он все деньги, которые ему подают, на краски тратит. Поэтому подростки его не трогают, не гоняют. Он город украшает, а то все серое кругом. А еще он не пьет, и глаз у него один. Говорят, он придурочный какой-то, из психушки сбежал. Врут, наверное.

— Врут, — подтвердила Юля. — Он не сбежал, его они сами отпустили.

— А вы откуда знаете?

— Я ищу его. Приехала, а его нет, ушел из больницы.

— Чего ж он ушел, если вы к нему приехали?

— Не знаю, может, видеть меня не захотел, — грустно ответила Юля.

— Нет, — уверенно возразил мальчишка. — Не может такого быть. Вы, женщины, сами себе выдумываете, чего нет на самом деле.

— Правда? — тихо смеясь, но с надеждой в голосе спросила Юля.

— Да, всегда так, — ответил юный знаток.

После сообщил, что ему пора. Они простились, разошлись оба очень счастливыми.

В номере Юля легла, не зашторивая окно. Всю ночь Ричард смотрел на нее со стены своими янтарными глазами. подсвеченными уличным фонарем.

Наутро Юля твердо знала, где будет искать Антона.

Она шла по району, останавливала молодых людей, почему-то именно с ними ей было проще всего заводить разговоры, спрашивала, где можно увидеть подобные картины, показывая нарисованного Ричарда с экрана телефона.

Довольно быстро ей назвали еще одно место. Получив подробные разъяснения, Юля без каких-либо затруднений добралась до другого района и нашла еще одну расписанную пятиэтажку. С нее гневным и прекрасным взглядом прямо в душу глядела грозная женщина-птица.

Прохожие не знали, где найти автора уличной картины. А местные бабушки говорили, что чудище это появилось буквально на днях, возникло за одну ночь само собой. Вечером еще не было, а утром появилось. Значит, скоро конец света.

Юля вздохнула, вышла из двора, чтобы продолжить опрос.

— Извините, уважаемая, — послышался неприятный голос за спиной.

Юля обернулась.

За ней стоял, слегка пошатываясь и дыша перегаром, еще довольно неплохо одетый бомж.

Он предложил за умеренную плату подробно рассказать про Маляра — так прозвали в бродяжьей среде новенького. Из рассказа Юля узнала, что появился он дней десять назад, странность имел — какую-то особую страсть к рисованию. Общаться не хотел, на контакт не шел, отговаривался, что не помнит ничего.

Юля заплакала. На вопрос, где он сейчас, бомж ответил пространно, и она поняла, что нужно добавить. Бомж оживился после очередной купюры, зашаркал в переулок, маня щедрую дарительницу за собой.

Юля испугалась поначалу, но пошла за ним в узкий проход между домами. В переулке, прямо на асфальте, лежал огромный, метра полтора в ширину, двуглавый змей. Третья голова почему-то лишь намечалась. Рисунок создавал потрясающую иллюзию трехмерности, Юля даже отшатнулась. Свернувшись кольцами, змей, о чем-то размышляя, опер центральную голову о кончик хвоста, левая мечтательно смотрела в проулок, правая отсутствовала.

— А почему рисунок такой? — одними губами прошелестела Юля.

— Какой? — не понял бомж.

— Ну, незаконченный.

— Так не успел закончить. Клепа пришел с него мзду брать, а ему и дать нечего было, он ведь все на краски тратил, даже водку не покупал.

— И что?

— Что?

— Ну, что этот, как его, Клепа?

— А… Известно что. Отметелили они его не на шутку, помирать бросили. Если оклемается, двойной тариф на нем, а ему не потянуть, он плохо просит вообще.

— Ничего, вот дамочка сейчас и заплатит, — услышала Юля прокуренный голос за спиной. — Магарыч, ну-ка, двигай отсюда!

— Понял-понял, — залепетал бомж и кинулся бежать обратно по переулку.

Он остановился было, с жалостью посмотрел на перепуганную женщину, потом махнул рукой со злостью и досадой и поволочил заплетающиеся ноги прочь, больше не оглядываясь.

— Ну, давай, чего зенки выпучила? Плати! — гнусный голос нашел в облике владельца свои законченные черты. Бритый урка в наколках до самых ушей теснил Юлю ко входу в подвал.

Страх схватил в липкие объятия. Юля пятилась, озираясь по сторонам, но пути к спасению не было. Сердце сжалось в комок. Юле казалось, что, если эта мразь прикоснется к ней хоть пальцем, она тут же умрет от отвращения.

— Помогите, — прошелестели губы, но это лишь спровоцировало нападение с намерением закрыть ей рот и уволочь вниз по лестнице.

Уже настигнув пытающуюся бежать жертву, ухватив ее за капюшон, Клепа вдруг резко откинулся обратно, волоча Юлю за собой. Она не удержалась на ногах, упала, но тут же почувствовала, что ее больше не удерживают. Высвободившись из цепкой хватки, она вскочила на ноги и, не чувствуя боли в разбитых коленях, бросилась бежать. Тут ее нагнал крик, полный страдания. Юля остановилась, обернулась.

Тело нападавшего поперек живота перехватил мощный змеиный хвост. Змей, оторвавшись от асфальта, набрасывал все новые и новые кольца на Юлиного обидчика, сдавливая его. Раздался хрип, Юля вскрикнула и закрыла лицо руками. Воцарилась полная тишина. Юля заставила себя посмотреть. Урки нигде не было. Змей был нарисован на прежнем месте, в той же позе, только во взгляде появилась довольная сытость.

— Он напугал вас? — голос вывел Юлю из оцепенения. Из проулка навстречу к ней, сильно хромая, шел Антон.

Они стояли, обнявшись, смотрели друг на друга, и, если б у Антона были оба глаза, можно было бы сказать, как в сказке - глаза в глаза. Но так было даже лучше, чтобы разглядеть любимую, ему так или иначе приходилось чуть прищуривать левый глаз, и солнце больше не мешало.

Пошел снег. Юля вытянула руку и поймала на кончик пальца снежинку. Та оказалась на удивление знакомой, сверкнула на прощанье бриллиантовым блеском:

- Чем могла, тем помогла!

- Спасибо! - шепнули они, не сговариваясь, и засмеялись.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге