Не в этот раз

Глава 1

Проснувшись, я ещё какое-то время старательно жмурил глаза, натягивал на себя одеяло и пытался дышать носом — вдруг получится уснуть. Дело, конечно, безнадёжное — пора бы и привыкнуть. Вот уже лет тридцать, как у меня проблемы со сном, и если под утро проснулся — то уж нипочём не уснуть обратно, проверено. Сдавшись, я открыл глаза и уныло уставился на тёмную стену напротив окна. Совсем рано ещё, даже не начало рассветать, часа четыре, небось? В лучшем случае — пять. Весь день насмарку, варёный буду… Впрочем, это неважно — куда мне оно, зачем? Не нужна энергия больше, проехали. Хорошо, хоть не болит ничего — уже счастье, по нынешним-то временам.

Так, стоп: как это — “не болит”? Да не может такого быть! Я норму анекдота про “если после 40 ничего не болит, то ты, вероятнее всего, тупо умер” выполнил заранее, досрочно, что ту пятилетку! Уж не преставился ли я тут, часом? Так вот, по-тихому, одним днём, чтоб не беспокоить никого. Чтоб без больничек, реанимаций и прочих неудобств для себя и родных… а мысли все эти дух-душа думает, или чего там у истинно правоверного атеиста быть должно?

Я несмело ущипнул себя за ляжку дрожащими пальцами — хм. Больно. Щипнул ещё, поактивнее. А теперь проняло по-настоящему! Но вот всё остальное не болит. “Ну уж голова-то — должна?!” — подумал я с какой-то даже, не поверите, надеждой. Покрутил шеей так, эдак — ничего! Даже тяжести нет — выспался! Что-то тут не так. Но вставать всё равно не хочется — и не буду.

Однако, голос — который я меньше всего ожидал сейчас услышать! — подбросил на кровати вместе с одеялом на метр, не меньше:

— Гриша! А ну вставай немедленно! В школу опоздаешь!

В… школу? Я? Опять?! Впрочем, это, видимо, всё-таки сон. И знаете, что скажу? Это хороший сон! На такое я согласен. Я прикрыл глаза поплотнее и приготовился смотреть это кино дальше. А если мне тут ещё и поучаствовать удастся — как в игрушке, компьютерной… всё бы отдал, кажется!

Только вот кажется мне, что мне не кажется. Свесил руку вниз, с опаской коснулся пальцами пола. Холодный. Есть один маркер… пошарил рукой, гладко, гладко, есть! Ну точно: пол — дощатый. Крашеный. Тыщу лет уже такого нет нигде в квартирах, а раньше — сколько угодно. Коричневой такой краской крытый, “сурик” называлась, кажется… И щели между досками — ну, это понятно: зима, отопление. Хотя, это всё внешнее, а привидеться могут любые детали, тем более, что ну вот вспомнил же я про этот пол? Смотреть надо на себя!

Я поднялся на локте и вперил взгляд в стеклянные дверцы книжного шкафа — видно чего-нибудь? И с явственным холодком вдоль хребта увидел примерно то, чего так ждал. И боялся. Мелкий, тощий. Голый — до пояса, по крайней мере. Тёмные волосы. Пацан. Я.

— Гри-ша!

Кричала мама, с кухни. Или из прихожей, и моей комнаты направление совпадает. Прихожая даже вероятнее: сейчас мама должна уходить на работу — ей к восьми, на полчаса раньше, чем мне. Добираться ей чуть дальше, но зато она большую часть пути едет на автобусе, а я в него никогда не могу влезть — мал ещё, затопчут, потому приходится идти пешком. По дороге, как водится, полно всякого интересного, потому я часто опаздываю, вот мама и бдит.

“Не полно, а дополна”, — авторитетно высказался внутренний голос. Ну да, точно — в детстве мы только так и говорили. И ещё “чо”, и вообще всё на “о”. Как бы мне с моим тридцатилетним стажем московского аканья не влипнуть тут в историю… Да что там “чо”?! Я вообще не помню ведь ни черта! Никогда не отличался тягой к былому — и в городе детства не был ни разу лет за… очень много. С институтских каникул. Одноклассников не помню, учителей. А соседи?! Тогда, в моём детстве, попробуй не узнай кого — скандал же будет на весь белый свет! И родителям на вид поставить не постесняются. А у меня ещё и память на лица плохая — ой-ой-ой…

Впрочем, это я что-то раньше времени загрузился, совершенно не к месту: по коридору застучали каблуки — мама, обеспокоенная тем, что я не отвечаю, решила пришпорить события:

— Так, Григорий Владимирович! Это ещё что за фокусы?!

— Всё-всё-всё, мама, встаю! — заблажил я, вскакивая, снова вместе с одеялом.

А горло-то перехватило меж тем — Господи, какая молодая! Высокая, стройная, даже по темноте вижу искорки в глазах! Одета масштабно, по-зимнему, у нас тут не забалуешь, выше нуля становится только где-нибудь в мае. Но сапоги всё равно модные, кожаные, на каблуке! Где и взяла только — ясно, что в магазине таких сроду не бывало. Похоже, я наконец всё сделал правильно — мама погрозила пальцем, пряча улыбку, развернулась и поцокала на выход.

А я скинул одеяло на кровать и принялся ощупывать сам себя. Ну да, похоже, похоже… на курицу советскую похоже! Такой же тощий и мосластый. И синий, уверен, если свет включить — как-то тут свежо. Ну, понятно — вон, форточка внутренней рамы открыта, а окна-то — все в морозных узорах! Похоже, похолодало, но раз мама отправляет на уроки — значит минус 30 нет, иначе ей бы позвонили из школы. У нас в доме — пятиэтажная хрущёвка — всего три телефона, школьник в квартирах со связью всего один — я, и потому при отмене занятий сигналят всегда маме, а она уже предупреждает остальных родителей.

Так, это я уехал куда-то не туда. Школу сачкануть не получится — классная враз начнёт трезвонить маме на работу, заимела она с некоторых пор такую моду. Значит, собираться надо пошустрее, чтоб не портить всем настроение и дневник очередной записью. Или… я замер с синими школьными брюками в руках. А ведь теперь я, получается, всё знаю наперёд? Всё-всё-всё? И про себя, и про страну. Про то, что будет, как будет, что нужно, что важно, что критически необходимо, а что и выкинуть? И вот прикол — выкинуть-то придётся ведь почти всё! Всё, ради чего я всю жизнь упирался, по большому счёту!

Я растерянно сел на кровать, забыв выдохнуть.

-*-*-

Ссыпавшись по лестнице вниз, без заминки вылетел на улицу, ощущая смутный непорядок — в чём дело? Что не так? Покопавшись в себе и оглядевшись по сторонам, сообразил: выскочил по теперешней детской привычке, машинально, в полной уверенности, что перед дверью в подъезд тормозить не надо. Толцыте — и отверзется, никаких тебе задумчивых магнитных замков. Вздохнул — ох, чую я, частенько мне это придётся делать теперь. Считай, заново привыкать.

Вот и первая ласточка: проходящий мимо мужик в гигантской пушистой шапке-ушанке — совершенно незнакомый с лица! — приветливо мне кивает. Что поделать — кричу “здрассте!” в ответ. Компенсирую, так сказать, громкостью и юношеским задором косяк с моей стороны: теперь со взрослыми я должен здороваться первым. Опять. Снова. Блин, я только привык в той жизни, что мне можно расслабиться и не узнавать никого, пока не поздороваются, и вот опять за рыбу деньги! Но, с другой стороны, за целые руки-ноги — всё прощу.

Так, кстати. Надо поднапрячься: а когда там я первую свою настоящую травму-то получил? Это был очень неприятный вывих стопы, который потом стал “привычным” и преследовал меня всю жизнь. Сдаётся, вот как раз где-то сейчас! Или уже, или совсем скоро, надо бы озаботиться вопросом. И вообще, у меня масса дел по фиксации всего, что может пригодиться, но вот заниматься этим прекрасно можно на уроках, а сейчас пора брать ноги в руки, если не хочу опять оправдываться перед дежурными на входе в школу. Даже, пожалуй, и пробежаться не помешает — заодно проведу нагрузочное тестирование ноги. В прошлый раз я её вывихнул именно в этом, шестом классе, когда-то зимой. Так и сейчас у меня шестой класс — посмотрел на тетрадках, зима. Вряд ли нога успела бы зарасти, если уже вывихнул. Проверим!

До чего ж сейчас бегать удобно — машин совсем нет. Не нужно ждать перед переходом дороги, оглядываться, можно пересекать проезжую часть по диагонали, да хоть вообще по дороге иди! Красота. И на тротуарах пусто — дураков нет, все нормальные люди на автобусе едут. Именно поэтому мне туда путь заказан: давка по утрам страшнейшая, дети могут проникнуть внутрь только на конечной, а у нас даже взрослые попадают хотя бы на площадку только с хорошего разбега.

Примерно с полдороги я выскочил на тротуар, сегодня ещё не посыпанный шлаком, и перешёл с бега на что-то вроде конькового хода. Только без коньков. У нас, впрочем, и на коньках по тротуару можно — снег никто не убирает, это нереально, слишком много его. Просто люди ходят, утаптывают до каменной твёрдости и гладкости, а потом дворники посыпают сверху шлаком, чтоб не так скользко было. Поэтому все окрестные дети дворников недолюбливают, мягко говоря: пока не посыпано — можно прекрасно играть в хоккей прямо возле дома, а вот по шлаку уже не покатаешься, приходится тащиться на стадион.

Часов у меня, понятное дело, нет, потому на высоченное крыльцо школы я взбегаю через две ступеньки, гадая: успел или “опять двойка”? Завуч, возглавляющая сегодня бригаду дежурных, встречает меня молча, хоть и с поджатыми губами, значит, что? Порядок! Отметил про себя, что она тоже до безобразия, неприлично, дьявольски молода — да ей тридцатник от силы! И почему она мне в тот раз казалась чуть ли не пенсионеркой? Вихрем влетаю в раздевалку: в наших краях раздеться — дело небыстрое, а ведь меня наверху ждёт ещё один рубеж — классная! Лидия Антоновна. Не, так-то она тётка неплохая, но…

Но. Вот и первая задача на пересмотр. Эта вот “неплохая тётка” чморила меня все те несколько лет, что я учился в этом классе. Чморила по-хорошему, в её понимании: путём предъявления завышенных требований. Любимое её выражение в мой адрес: “кому много дано — с того много и спросится!”. И я, гадство, вёлся, тянулся, вечно старался соответствовать! Надо ли говорить, что все эти усилия — без малейших исключений — оказались слиты в унитаз немедленно, как только я с ней распрощался? Даже до того, как развалился Союз, до того, как я закончил школу: все эти её “поведения”, “достижения”, политинформации, безумные задания на уроках и после — всё это, всё оказалось совершенно никому не нужным! И в первую очередь — мне.

Нет, что-то можно оставить. Я тут уже вроде бы знаменосец дружины — это полезно, берём. Тыщу раз мне этот самопально выученный “кремлёвский шаг” потом пригодился! Олимпиады оставляем — скоро, по идее, будет моя первая областная математика — это точно нужно. А вот биологию — профильную для классной! — нахрен. Всякие стенгазеты, “дежурства” и прочую социальную муть — тоже заберите себе. И самое главное — да кому эти все оценки нужны? В средних-то классах? Понимаю теперь, зачем это было нужно учителям: больше отличников — шире премия. А вот мне с хренов ли бесконечно потакать их самодурству? Да плевать мне с башни на это всё! Не в этот раз.

Звонок застал меня сидящим на лавке с валенком в руке. Вскочив, я вихрем завертелся, скидывая одежду, но тут же остановился: ну ведь только что про это думал, да? Я, в конце концов, солидный взрослый человек, пусть и в теле сопляка-школьника. Седой уже! Начальство не опаздывает, оно задерживается, а я, по своему статусу из прошлой жизни, уж точно начальство для любого в этой школе. И даже если мою нынешнюю тощенькую тушку в рассмотрение принимать — причины не то, что опоздать, а и вовсе не прийти у меня точно имеются! не каждый день такое вот… происходит. Значит — что? Значит, главное — вести себя естественно!

А ещё здорово, что раз я прихожу последним, то все уже будут сидеть смирно, и мне не придётся искать своё место. А вопрос не праздный — я это самое место решительно не помню. Вроде впереди где-то…

-*-*-

Урок русского. Время загадок, чёрт побери, как зовут соседку по парте — решительно не помню, училку — тоже. Зато помню, что эта мымра до самого выпуска из средней школы изводила меня простым, но безотказным приёмом: любая помарка — равно ошибка. А я был… ой, прасците, есть! ребёнок нервный, неорганизованный, и оные помарки лепил во множестве. И хотя собственно ошибок у меня сроду не было, русичка предельно успешно держала меня на грани 4 и 5 в четверти. А я вёлся, пыжился, старался… Изложения писал в черновике и переписывал! И всё равно — помарки, помарки, помарки… И каждую четверть — или “никак не могу, Литвинов, четыре. Надо стараться лучше!”, или “ну, в этот раз с грехом пополам натяну — помни мою доброту!”.

Помню, как я с ней красиво разругался в восьмом: она возжелала снова отправить меня на олимпиаду то ли по русскому, то ли по литре, а я ей прямым текстом заявил, мол, отвяжитесь уже от меня! Берите, вон, девочек своих, у которых “уверенная пятёрка” каждую четверть! У вас их пучком по пять штук в каждом классе, чего вы ко мне пристали?!

Сколько крику было! Истерика! Слёзы! Стыдили меня всем коллективом! Скандал полез наружу — к родителям на работу, в гороно! Слава богу, отец был сам себе начальник и на всяких экзальтированных куриц плевать хотел, а из гороно мигом прибежала олимпиадная дама и за меня вступилась — как же, диплом на области по математике, никогда такого в городе не было, понимать надо! А вот с мамой пришлось пережить немало неприятных минут.

И вот сейчас эта чёртова дура опять на меня смотрит с неодобрением. Ну, понятно: мало того, что опоздал, так ещё и раскаяние явно не демонстрирую, а совсем наоборот — открыто рассматриваю класс. Пу-пу-пу… знакомых лиц-то почти и нет. Нет, не так: лиц помню половину, не меньше, а вот кто тут есть кто — загадка. По идее мой “друг” должен сидеть за мной, мне его не видно. И второй, такой же, ещё на ряд дальше. Почему “друзья” в кавычках? Потому что друзья условные. Потом уж, в институте и позже, когда друзья появились настоящие, я понял, в чём разница. Поэтому, теперь мне будет непросто.

А вот остальные… придётся знакомиться заново.

Училка, мстительно поглядывая на меня, объявила мини-диктант. Я не без удивления вспомнил, что тогда, в детстве, я бы точно сжался внутри, опасаясь накосячить — я, без вопросов лучший ученик этой грёбаной школы за всю её историю! Красиво же меня тогда развели! И чем чёрт не шутит — может, именно поэтому я и вырос таким бронекожим крокодилом? Ох-ох… тут есть над чем подумать. В принципе, я себя-мелкого вообще не ощущаю. То есть, всё, баста, уже он самый, бронекожий. И всё воспитание теперешнее — что песок в воду, никакого влияния на мою итоговую личность уже не окажет. И это, пожалуй, хорошо.

Диктант писал на автомате, совершенно не парясь ни почерком, ни помарками. Кому надо — тот пусть начальственный почерк и разбирает, а если не нравится — обеспечьте электронный документооборот, как-то так. И — о, чудо! — ни одной помарки! Всё чистенько, гладенько — как курица лапой, конечно, но то уж как водится, извините. Мы — одно из первых поколений, кто учился писать сразу шариковой ручкой, результат налицо, увы.

Сдал тетрадь с чистой совестью. Кстати, тетрадок-то надо бы и прикупить, мне, судя по всему, записывать много сейчас придётся. А ещё лучше — просто бумаги, А4. Вспомнить бы ещё только, где это делается нынче. Она вообще в магазинах-то есть? А то, помнится, дефицит был — всего! Впрочем, все эти заботы мне ещё только предстоят, пока бодаемся в школе. Задача “дожить до конца первого дня” пока ещё только в процессе выполнения.

Четвёртым уроком была математика. Первым придя в единственный прочно врезавшийся в память кабинет, я огляделся и — даже для себя неожиданно — прошёл до конца среднего ряда. Постоял недолго, бездумно покачиваясь с пятки на носок, и плюхнулся на стул — насколько помню, у нас в классе тут никто не сидит. Вообще-то, моё место — на первой парте, посредине — я ж зрением слаб, очки ношу со второго класса. Со всеми вытекающими, как заведено — “у кого четыре глаза, тот похож на водолаза!”, и прочее народное творчество. Ещё и советский синематограф мне удружил фильмом про Витю Глушакова, лучшего дружбана всех индейцев. Ясно же, что на советском безрыбье его посмотрели без исключения все, да? А в нём как раз было очень выпукло показано, что настоящий чёткий пацан со всякими очкастыми отличниками делать должен. Слава богу, прошёл уже год или два, кино более менее подзабылось, накал снизился.

Очки у меня постоянного ношения, в них я, по идее, доску и отсюда вполне вижу, значит, и причин сидеть на первой парте больше нет. Да их и вообще нет — ну что мне тут учить? Математику я и так должен помнить, уж в рамках средней школы — так сто процентов (146!), физика-химия — туда же, а остальное… да на кой мне это остальное? Гордость родителей потешить? Показатели учителям приподнять? Нет, я не стану, конечно, рубить сплеча, но первый опыт с русским показывает, что, может, оно и само не так уж плохо получится! Главное, чтоб учителя не возбудились — сколько помню, рассаживали нас в административно-командном порядке, и так вот своевольно выбирая место, я неслабо фрондирую: такие кунштюки — прерогатива школьных хулиганов, второгодников, мне “не пристало с ними равняться”, как (несомненно) скажет классная. Ну и пусть. Будем решать проблемы по мере их поступления.

Проблемы, однако, нашли меня раньше.

Первой обратила внимание на мой демарш соседка по парте. Имя я уже выяснил — Гуля, а фамилию так и не знаю. Подошла, руки в боки, ровно жена моя первая:

— Литвинов, ты что это выдумал? Марш на место!

“Марш”, конечно. И поза, и тон — ну не родилась же она с ними? Сто процентов, кого-то из старших копирует, мать, скорее всего. Все они одним миром мазаны, все. Ясен Павлик, взрослому легче, а вот что было бы со мной тогда, в детстве? Без поддержки прожитых лет? Наверное, встал бы и пошёл — максимум, поогрызался бы по дороге. А эта мелкая начинающая стервь ещё бы и в спину подтолкнуть не постеснялась, победно зыркая на “подружек”: как же, мужика в стойло поставила на счёт раз!

Но сейчас это не работает, извини. Не в этот раз. Сижу, молчу, улыбаюсь. Гуля начала закипать, но вскипеть не успела, ей на помощь пришла звезда и по совместительству староста класса — Леночка. Фамилию опять не помню, но что-то звериное — то ли Барсукова, то ли Енотова. Пыжикова. Кроликова. Все шубы сейчас переберу, но толку от этого чуть. Кстати! Можно ж в журнал подглядеть! Если есть заведомо правильный конечный список фамилий, то соотнести его с лицами — дело техники уже, на порядок проще. Надо бы набиться на “помощь учителю” — там в пакет услуг, кроме мела, мокрой тряпки и всяких карт-линеек ещё и журнал входит. В смысле, из учительской принести.

Красиво я отвлёкся — сижу себе с покерфейсом, строю коварные планы по неизвестному тут пока ещё OSINTу, а девочки-то, меж тем, разошлись не на шутку! Правда, ничего реально полезного, как, впрочем, и угрожающего, пока не говорят, так что, немного я пропустил. Зато потроллил их знатно! Это вот словечко забыть стоит, кстати, не дай бог, брякну где.

Тут и училка зашла — вот что ты будешь делать: опять не помню, как зовут! Но с этой у меня мир, дружба и взаимопонимание, не должна она меня сдать.

— Так, Зайцева, Алфирова, в чём дело? Что за шум, а драки нет?

Ага, Лена Зайцева, значит. А соседка моя — Алфирова. Татарка, что ли? Тогда-то я на это внимания не обращал, а вот сейчас как-то ухо немного режет.

— Литвинов пересел без разрешения, — тут же наябедничала соседка.

Все присутствующие, без исключения, уставились на меня, кто с интересом, кто с осуждением, а я претворяю в жизнь давно с болью и кровью заученное правило: не отвечай на незаданный вопрос. То есть — молчу. Математичке-то поровну, где я сижу: она давно уж меня на уроках не спрашивает, смысл? Один чёрт я если и не решил дома, так решу на ходу… лучше другими обалдуями позаниматься. Да и лояльность моя, как ни странно это звучит применительно к советской школе, звук для учителей не пустой: за олимпиады премия капает. А где Литвинов — там победа, говорю без ложной скромности. Пока побед немного, они все ещё впереди, но по школьному и районному этапам я прошёлся буквально бульдозером. Потому, размышляла она недолго:

— Пусть сидит где хочет. А мы давайте лучше займемся делом — у нас сегодня признаки равенства треугольников!

Глава 2

После уроков весь наш класс зачем-то потащился в кабинет биологии — к Лидии Антоновне. Отстать от толпы в одном из коридоров труда не составило — благо, я как выходил последним, так и шёл один, позади всех. Понятия не имею, что они там собираются делать, а мне это не интересно. Не в этот раз.

Мне нужна бумага. И я на последнем уроке вспомнил, где её можно купить! Точнее, где она должна быть — в магазине “Культтовары”, а вот будет ли — вопрос. Впрочем, сейчас и узнаем. Накрайняк, всегда можно попросить папу принести с работы — сколько помню, у него там залежи всяких ненужных документов и бланков, мы их даже несколько раз вывозили на санках в качестве макулатуры, когда в школе объявляли сбор. Вот эти сборы ещё… оно мне точно надо? Ладно, всему своё время.

Из школы я вышел без проблем, хотя дежурные из старшеклассников оглядели меня подозрительно — чего это я один иду, без толпы? Но я даже внимания на них не обратил, если честно, только зафиксировал факт подсознанием, сообразил уже потом. Чую, много таких штрихов мне предстоит заметить, ой, много.

На улице ощутимо потеплело — градусов 20, не ниже. В минус, конечно. Я даже вдохнул свежий сухой морозный воздух — ну, он таким должен быть, по идее. Должен же? Машин ведь нет? Но горло подвело, и я тут же закашлялся: пофиг машины, завод! Завод кроет все машины, как маленькие — да маленькие они и есть. Вон она, труба, с любой точки города видно. Красно-коричневый дым придавило вниз, он плывёт, стелется параллельно земле, хорошо, хоть не в мою сторону. Всё детство я перед выходом на рыбалку определял направление ветра по этому дыму, отлично заметному в любое время дня и ночи, в любой день года, с любого места. Вот уж 200 лет наш завод тут дымит, нагенерил за эти годы горы шлака, которые тоже видны отовсюду, а гигантские БелАЗы на них кажутся букашками, без бинокля и не разглядеть. Вообще-то, заводов в городе целых пять, и даже союзного значения есть ещё один — химический, но всё-таки, когда кто-то говорит “Завод” без уточнений — это он. Основа города, старейшина российской металлургии.

Помню, в конце восьмидесятых ходила у нас легенда городская, что японцы — уберменшен по тем временам, произносить с придыханием! — приехали на наш завод и смонтировали систему дымоулавливания и очистки. И денег за это не взяли, взамен сторговав себе всё, что их система будет “дымоулавливать”. И остались, конечно, в нереальных барышах, ибо каких только элементов не было в той таблице Менделеева — и банальное золото, конечно, самый бросовый из них. Мне-взрослому с трудом верится, конечно, особенно в барыши: девяностые завод не переживёт.

А вот вторая легенда выглядит правдоподобнее: когда японцы приехали в город, то первым делом взяли пробы воды и воздуха. А после обработки образцов категорически отказались жить в пределах городской черты, потребовав организовать размещение не ближе 20 км, желательно в тайге. Потому что “людям здесь жить нельзя”. Не знаю, как там насчёт “жить нельзя”, но вот размещение — это реальный факт: им быстро собрали из невиданных в наших краях модульных домиков городок в одной из деревень на отшибе. А на работу их возили задраенным наглухо автобусом, который оперативно прислали из Японии. Много всяких штук население тогда увидело впервые — и автобус, выглядевший инопланетным, и инструмент, и работу с поминутным планом… А ещё — СИЗы, которые японцы меняли каждый день, беспощадно выбрасывая использованные в мусор, а наши работяги их таскали оттуда и потом донашивали ещё много месяцев, если не лет.

Короче, сдаётся мне, сетования врачей в моём далёком будущем — мол, что ж вы, батенька, так себя в детстве запустили — имеют под собой некоторые основания. Жаль, ничего с этим поделать я не могу. Сейчас никто и помыслить не может о том, чтоб съехать… хотя бы в пригород, в частный дом, даже и думать нечего. Да и как добираться в школу/на работу? Ладно папа — у него служебная УАЗка под рукой, чтоб не называть менее благозвучной части тела, а мама? Я? А домой как? Не, не вариант. Но вот хотя бы на лето, хотя бы лично мне, вполне имеет смысл рассмотреть вариант сваливать на природу — у нас тут есть дача, правда, здесь их все называют “сад”. На участке имеется домик из… понятно чего. Россия же, не Литва какая, или Украина, прости, госсподи. Русским не положено. Вот завод с дикой “экологией” — это положено, или войну какую, налоги-облигации. А дома… какие дома? Что сам в лесу вырубил, то и твоё, если леснику не попался.

Но жить там можно — стены и крыша есть, а удобства… что я, вооружённый десятилетиями учёбы и опытом стройки четырёх собственных домов, не справлюсь? Ещё и заработать на этом получится, зуб даю! Вот уверен — никто тут не умеет из нихрена переливной многокамерный септик изваять, а ведь конструкция-то — простейшая! Вода… свет… я всё умею, сам, руками, и всю жизнь на этом получал если не деньги, так те или иные нематериальные бонусы. Тут это в самую жилу будет! Главное — материалы найти.

Витая в благостных мечтах, я совершенно перестал следить за дорогой. Надо признать, моторная память не подвела, и ноги сами несли меня вполне в нужном направлении, но внезапно подключившийся мозг решил внести оптимизацию: здесь можно срезать! Я на автомате собирался тащиться по Ленина, потом мне придётся повернуть под прямым углом и пройти ещё чуть ли не столько же, а ведь есть короткая дорога! Помнится, ей я ходил, когда учился в начальной школе — мы и жили тогда в другом районе, и сама школа была другой.

Ну, что ж, время — деньги, и я решительно углубился в давно позабытые кварталы. Вот библиотека — городская детская, которую я прочитал первой… ещё классе во втором, кажется. Помню, библиотекарша долго не верила, что я так быстро читаю, и мучила меня пересказами сдаваемых книг месяца два или три. Потом перестала, конечно — надоело, тем более, что я и отвечал как из пулемёта. А потом и книжки там кончились, осталось одно “счастливое пионерское детство”, которое я не жаловал из-за однообразия. Однако, кое-что прочитал и из этого жанра литературы, что немало помогало потом учиться — частенько эти тексты использовались для диктантов и изложений.

Вот тут, кажется, исполком… или не исполком, но потом, в девяностых, здесь будет сидеть городская администрация. Здание, конечно, подлатают, и внутри, и снаружи, и тогда на него станет можно смотреть без боли, а сейчас оно выглядит бедноватенько, прямо скажем. О — магазин! Продуктовый. Это я удачно зашёл — школьный обед растворился без следа, самое время перехватить чего-нибудь.

Ага. Перехватить. Сжевать. Перекусить. Как в том анекдоте — “медный провод вас устроит, товарищ Ленин?”. Еды в магазине не наблюдается примерно совсем. Условно годится только хлеб, консервы “Завтрак туриста” и салат “Дальневосточный” из водорослей. И соком берёзовым запить. Впрочем, нет: соки и на разлив имеются, в том числе — мой любимый, томатный. Ну-ка…

Сок не подвёл — в меру кислый, несладкий, без привкусов, и с солью я не ошибся. Важно, правда, не особенно задумываться, что тут по гигиене у этого окаменелого комка грязно-серой субстанции в мутном стакане, которуюй надо долбить общей алюминиевой чайной ложечкой. Но наковырял, разболтал, ложку отдал продавщице, и та, недовольно морщась, демонстративно её ополоснула в мойке для стаканов. Так себе, конечно, мытьё, но на безрыбье…

Никаких тебе булок, или, тем более, пирогов, конечно, не было. За неимением лучшего, купил полбуханки чёрного — это вот транжирство чистой воды: не так далеко здание стройтреста, где начальником трудится мой отец. Там есть пищеблок для сотрудников, где на столах совершенно бесплатно выставлены чёрный хлеб, соль и горчица, а сладкий чай стоит всего две копейки.

Это вот сейчас я задумался: а что, если поварихи банально знали единственного ребёнка Управляющего в лицо? И такое счастье было доступно не всем? Хороший вопрос, кстати. Но тогда я считал совершенно само собой разумеющимся, когда мы с пацанами, забегавшись по городу и пропустив обед, запросто могли заскочить в столовку, взять по чаю и налопаться хлеба с чем попало. Хочешь тебе горчица, хочешь тебе соль, а по ощущениям — уж никак не хуже любого мишленовского ресторана.

Но думать про это надо было раньше. Возвращаться всяко не с руки, так что, столовую при тресте оставим на потом. Не в этот раз. Сейчас мне некогда, потому будем есть на ходу. Хлеб… м-м-м. Да, действительно, хлеб вкусный. Пожалуй, такой в моё время купить будет трудно — а я ведь ценитель, абы что и абы где не беру, места знаю и за ценой не стою. Не стоял. Всё уже, Гриша, проехали. Или ещё есть шанс заснуть сегодня вечером, а проснуться опять в своём доме в Подмосковье?

Есть-то может он и есть, он не может не есть, как говорится. А вот хочу ли я этого? Так-то, уже порядком привык к хорошему — ничего не болит, всё впереди, молод, полон сил… Да уж, пожалуй, не стану я жалеть. В конце концов, что меня ждёт там? Беспросветное ничего? А тут — вторая попытка! Неужели не сумею распорядиться получше?!

Хлеб и укатанная дорога кончились одновременно, и я остановился, недоумённо взирая на покосившиеся избушки в “эстетике гнилого дерева”. Это же дореволюционное ещё всё! Память услужливо подкинула картины, как мы с одноклассником из той, первой моей начальной школы где-то тут собирали какие-то ягоды, и его бабушка, смешно приговаривая на решительно непонятном языке — пермяцкий, кажется — раскладывала их сушиться на самой настоящей печке. А если зайти совсем за дома — только надо найти проход, тут всё очень сложно, только местные знают немногочисленные тропки — там будут кусты, в которых я ловил певчих птиц. Правда, безуспешно — никого, кроме пары синиц, поймать не вышло, даже драный щегол — и тот не дался, улетел.

Вздрогнув и сбросив оцепенение, я чуть ли не бегом рванул вперёд — скоро стемнеет, а мне ещё домой чёрт-те куда добираться, оно мне надо? Вообще, это проблема — сдаётся мне, часто я буду так залипать. Тут ведь куда ни глянь — воспоминания! Хорошо, что сегодня пятница, значит, можно будет жалостно пошмыгать носом и засесть на два дня в своей комнате под одеяло. Я так уже делал неоднократно, чтоб не участвовать в активностях родителей на выходные — спортивных, по большей части. Тогда я преимущественно решал задачки по математике и физике, да, вот такой я маньяк. А сейчас надо будет постараться вспомнить как можно больше, хотя бы для того, чтоб пореже впадать в ступор.

Вот примерно такой, как сейчас. Нет, абсолютным мой уход в себя не был, я продолжал мерно переставлять ноги в правильном направлении, однако за обстановкой не следил совершенно. А зря.

— И кто это у нас тут такой красивый? — издевательски произнёс парнишка примерно моего возраста, но выше и шире в плечах.

Одет он был в ярко-синюю куртку, на голове имел сбитый на самую макушку “петушок” — они как раз начали входить у нас в моду, а шарфом пренебрёг вовсе. В наших краях — демонстративный признак хулигана и нон-конформиста. Остальные трое — ещё здоровее этого, тоже с виду явное хулиганьё. Это плохо, значит, это банда, а не просто компания куда-то идёт по своим делам.

Я предательски сглотнул и инстинктивно оглянулся — никого нет? Из взрослых, имею в виду — сразу вспомнилось, что в подобной ситуации можно было пристроиться к прохожим, даже совершенно посторонним, и ни одна шайка не посмела бы слово тебе сказать. Но нет, на улице мы были одни. Выруливать придётся самостоятельно. Хотя… какое там — “выруливать”? Огребу я сейчас, по-простому говоря, да и всё.

Понятно теперь, почему я поначалу двинулся по Ленина: центральная улица города, всегда много народу, безопасно. Даже когда зайдёшь в “чужой” район. А я именно в чужом сейчас и есть! И не дружественном даже. Когда-то раньше я жил тут не так далеко — как раз рядом с моим целевым магазином “Культтовары”, но несколько лет назад мы переехали. По детским меркам несколько лет — вечность, и теперь, конечно, я никого тут не знаю. И меня не знает никто. А тем более — я-старый: тогда, в детстве-то, я, может, и вспомнил бы пару имён “авторитетных на районе пацанов”, а сейчас… засада.

Пока я всё это меланхолично обдумывал, гопнички, разозлённые моей индифферентностью, решили перейти от слов к делу. Самый борзый схватил меня за воротник пальто обеими руками и начал хаотично дёргать влево-вправо, выводя из равновесия. “Красиво работает как! — невольно восхитился я. — Ну школа ведь, школа! не мог же он сам такому научиться? А вроде и не было в городе ни одной секции борьбы… приезжий?”. Первое время мне удавалось компенсировать рывки собственными ногами, но я довольно быстро устал и предсказуемо свалился, увлекая противника за собой. Ну что — теперь завершающая часть Марлезонского балета: сейчас требуется добыть ту самую “первую кровь” — у нас тут принцип “лежачего не бьют” не в чести, бьют, да ещё как. Но, слава богу, не ногами, и “третий лишний”. Хотя, тут один из “третьих” явно не прочь поучаствовать: упал рядом на колени, наклоняется, что-то орёт (разобрать не могу), противно брызгает слюной. Морда в веснушках, рыжий, потный — тьфу! Главный на арене, меж тем, оседлал меня, прижал мои руки коленками, варежки скинул, глядит торжествующе — герой! Размахнулся, сейчас будет бить в лицо, в нос, скорее всего… “Да чтоб ты себе так врезал!” — прозвучало отстранённо в голове.

И… он врезал. Себе. Правой, по челюсти. Получилось слабенько, конечно, но… Что ещё интереснее — заметили это, кажется, только я и он — “группа поддержки” продолжала яриться, выкрикивая что-то бессвязное. А ведь этот, второй, который навис надо мной и плюётся — куда как удобнее в качестве мишени… Ещё сам не веря в такую удачу, я отдал мысленный приказ, стараясь максимально точно скопировать ту отстранённую интонацию: Ударь рыжего. Сильно!

Ударил. Сильно. Мне на лицо упала раскалённая капля, одна, потом ещё, я на мгновение зажмурился, но тут же взял себя в руки — сейчас не время для чистоплюйства! Все враз заткнулись, здоровяк неверяще проскрипел:

— Дэн, падла, ты чо, попутал?

Я решил не оставаться в стороне и поучаствовать: Попутал-попутал! Накажи его!

Снова сработало: рыжий зарядил мелкому так, что тот птичкой улетел с меня куда-то в сторону, все гопники повскакивали, и начался неслабый замес “все против всех”. Я, понятно, в стороне не остался, старательно подливая своими мысленными приказами масла в огонь, хотя этого, кажется, уже и не требовалось. Постепенно драка стала отползать дальше от меня по дороге, хулиганы начали уставать и уже не месились в полную дурь, а больше толкались — тут я понял, что мне, пожалуй, пора. Первую сотню метров я бежал, что было сил, но потом сообразил: шпане сейчас не до меня. Какие там пробежки по пересечённой местности? Оглянувшись, я увидел, что совершенно прав: все четверо валялись в сугробах возле дороги. Двое — сцепившись и вяло трепыхаясь в попытках закончить начатое, а двое — так и вовсе просто так, отдыхая. Вот и славно, трам-пам-пам. Или эту песню тут тоже ещё петь нельзя? Жуть. И в интернет не посмотришь ведь.

-*-*-

В магазине было пыльно и тихо. Ассортимент — поражал. Своей неприкрытой бедностью и ненужностью. Какие-то позорные пластмассовые детские игрушки, резиновые женские сапоги по-китайски ничтожно малого размера, зато на каблуке… В отделе канцелярии меня тоже разочаровали: бумаги для машинок нет и не бывает, расслабься, мальчик. Что делать — пошёл купил десять тетрадок. Хорошо, хоть учебный год давно начался, все уже закупились, есть выбор — 12 листов по две копейки, или 18 — по три. Общих нет. Впрочем, может, оно так и лучше — с точки зрения конспирации — кто там в мои тетрадки полезет?

Теперь уж испытывать судьбу не стал, и в обратный путь тронулся по главной улице микрорайона с поэтичным названием “Семь камней”. Несколько странное имечко, конечно: хоть у нас тут, на Урале, с камнями — полный порядок, вот именно тут, в микрорайоне, не припомню ни одного. Ну ладно, ладно, один торчит, но маленький — даже в городе полно куда бОльших, а уж если в лес зайти… Может, они были, пока не начали строить? Впрочем, сейчас об этимологии никто не задумывается.

Выскочив на Ленина, я влился в жидкую толпу на остановке — тут конечная у единственного в городе маршрута автобуса. Автобус, впрочем, тоже единственный, и, судя по количеству народа, его тут давненько не было. Для меня это даже хорошо — значит, скоро придёт.

Народу на улице прибавилось — видать, рабочий день кончился. Основная масса заводских едет централизованно, автобусами, но и всяких разных контор в городе предостаточно, они часто работают рядом с домом и сейчас спешат в магазины — вдруг повезёт урвать что-то из еды? Мне бы тоже, по уму, заскочить в продуктовый — вон он, как раз через дорогу, но я уже порядочно замёрз, проголодался и вообще хочу домой, так что, не стану рисковать: следующий автобус — через час в лучшем случае, я тут околею, к чертям.

Тут на противоположной стороне дороги остановилась серая “буханка”, из неё, распахнув дверь, высунулся молодой парень в расстёгнутой телогрейке и без шапки и зычно прокричал:

— Народ! Не стойте тут — автобуса не будет! Сломался!

Ожидающие резко загомонили, послышался один истеричный выкрик, другой, потом вроде кто-то из мужиков что-то спросил, но я не расслышал, что именно. Зато услышал ответ:

— Ну а что мы сделаем? Запчастей нет. Дементьев обещал одолжить один из своих завтра-послезавтра, но только между сменами.

Так. Дементьев — это главный человек в городе, директор комбината. Да, я помню — шестая статья, всесилие партийных органов, все дела, но у нас — вот так, спорить с директором градообразующего предприятия не может никто. Впрочем, он и сам какой-то чин в обкоме — член бюро, что ли. Я в те годы этими деталями не интересовался, а вот теперь, похоже, придётся поднапрячься.

А что с нашими баранами? Если парень из ПАТП сказал, что автобуса не будет не то, что сегодня, но и завтра-послезавтра, то мне тут, получается, ловить нечего. Значит, надо поспешить! И я, не мешкая, рванул быстрым шагом “в поля”, пока народ не одумался.

Тут требуется пояснение. Город наш, Кедровый, строился вокруг завода. Металлургического комбината, коему уже почти 200 лет. Когда-то для него насыпали плотину на одноимённой реке, получился пруд шириной километр. В длину — пять. Город охватывает этот пруд подковой, я сейчас в наиболее удалённой точке северного рога — те самые “Семь камней”. А на противоположной стороне — уже мой теперешний район, “Порт”. Летом автобус едет длинным маршрутом, вокруг пруда, через плотину, и тогда это путешествие просто невыносимо долгое. Зимой получается гораздо короче, поскольку с октября по май можно прилично срезать по льду. Но ближе всего — пешком, поперёк. Всего километр. Автобус так не ходит, потому что ему обязательно нужно попасть в район плотины — там заводы, ДК, Исполком, школы, технарь, ПТУ и всякое такое прочее. А вот мне — вполне можно и так. Одна беда: дороги тут нет, потому что этот берег обрывистый, на машине ни за что не съехать. Есть тропинка, протаптывают её люди, самовольно, неорганизованно. Поэтому она извилистая, узкая и с обеих сторон у неё нешуточные сугробы. Снега у нас выпадает много, потому провалиться по колено — плюнуть раз, а можно и по пояс угодить.

А вот теперь представьте, что на эту тропку ринется пусть не вся толпа с остановки — кто-то наверняка решит перенести свои дела на другой раз, но хотя бы человек двадцать. И вот они, гуськом, оскальзываясь, будут там брести… Ещё учтите, что освещения на пруду нет — фонари не поставишь, а на улице уже стемнело. Манал я, короче, такую кооперацию!

Повезло: всю дорогу я проделал в одиночестве, ни встречных, ни попутных. Добежав до дома, я заранее вытянул шею: кто-нибудь из родителей уже пришёл? Но света ни в одном из наших окон не было, и я облегчённо выдохнул: не придётся объяснять, где я столько времени шлялся. А мне сегодня точно не до того — удивляюсь, как я вообще ещё держусь, с таким ворохом событий и впечатлений! Пожалуй, “заболеть” стоит прямо сегодня…

Глава 3

Особенно лицедействовать вчера не пришлось: не зная, когда вернётся мама, я в ураганном темпе создал себе алиби, слопав обед и ужин сразу, а потом заварил чай, открыл малиновое варенье и закопался в одеяла на кровати. И уснул, не отпив и половины. Видимо, впечатлений от первого дня оказалось несколько через край, поскольку спал я мёртвым сном чуть ли не до полудня.

Родители, оказывается, понадеялись вчера на мою самостоятельность и сбежали к кому-то в гости. Наверное, звонили, но я спал и не слышал. Домой вернулись поздно, меня будить не стали, но чай с вареньем на табуретке у кровати, спящий ребёнок и двойной комплект одеял сработали самым лучшим образом: сегодня с утра мне и говорить ничего не пришлось, мама прекрасно всё додумала за меня.

— Как ты себя чувствуешь, Грин? — это она меня так называет. С младенчества. Вот сколько себя помню — столько я и “Грин”, и больше так не говорит никто. Тону в нежности…

Но отвечать что-то всё-таки надо — сколько помню, сейчас я родителей особенной любовью не балую, нельзя же вот так сразу, резко… даже в лучшую сторону…

— Нормально… только нос… и горло…

Мама подошла к кровати, приложила прохладную руку к моему лбу.

— Ну да, что-то есть, — проговорила озабоченно. — Таблеток дать? Аспирин?

На это я, понятно, отмахнулся: с детства не люблю лечиться. Тем более — вот такое вот, “воспаление хитрости”. Хмыкнув, мама скомандовала:

— Тогда, значит, постельный режим, горячий чай, с малиной. Сырники сейчас принесу.

Отлично, то, что доктор прописал. Сырники вот только безальтернативные… помнится, в это время я их не люблю — наверное, потому, что мне их можно. Потом станет нельзя — полюблю. Парадокс. А может, это просто из-за того, что творог сейчас… так себе. Сорта “какой удалось урвать” — наверняка кислый, мокрый, разбавленный комковатым кефиром, как и сметана.

Сырники, однако, оказались вполне съедобными. Особенно, с учётом малинового варенья сверху. Вообще, как-то странно: по моим взрослым воспоминаниям, всё, чем меня тут-сейчас кормили — жуткая отрава. Но вот “попав” сюда, как-то я ничего такого уж прям страшного не ощущаю. Даже обед в школьной столовке каких-то отрицательных эмоций не оставил! Интересно, это потому, что еда на самом деле терпимая? Или потому, что я-местный ничего другого-то и не пробовал, а ведь сырники и “борщ” в столовой съел именно я, молодой, вкусовые рецепторы мои, опыт мой, ещё не испорченный доступностью любых продуктов, рецептов и поваров из лучших ресторанов. Да и мама моя — известный кулинар, заслуженно гордится своим мастерством, благосклонно собирая похвалы на любом празднестве за свои блюда.

Я и сам умею и люблю готовить, и хорошо знаю, что из чего должно получиться, так что, возможность проверить имеется. Реперная точка, так сказать. Главное, чтоб продукты были, потому как где сейчас искать такие элементарные для жителя России 21 века вещи, как рис басмати или свиную вырезку? Филе индейки бросовое? Мусорные, прости господи, окорочка куриные? Мда, как бы не вышло так, что кулинарные пробы придётся отложить. В нашей области, насколько я помню, сейчас уже вовсю работают талоны на сливочное масло и сахар, и если с сахаром ещё так-сяк, то масло отоварить практически невозможно — в лучшем случае будет солёное, из Госрезерва.

Впрочем, это не самое важное сейчас. А что самое? Всё по классике: кто виноват и что делать. Ну, виноват в этой жизни завсегда я, так уж повелось, значит, половина вопросов, считай, отпала. Тогда — что делать? А вот тут уже возможны варианты.

Самое простое — аккуратно вспомнить все свои беды и победы хотя бы до развала Союза. Досидеть тихонько до этого момента с минимумом потерь и максимумом приобретений, а там уж развернуться. Попаданец я, конечно, нетипичный — не помню ровно ни черта полезного. Ни шпионов, ни кладов, ни маньяков. Песен не слушал, фильмов не смотрел. Даже с функционерами партийными у меня сложности — чёрт его знает, кто из них кто, за что отвечает, насколько разумен и прочая. Из катастроф помню только взрыв на АЭС в Чернобыле — это вот вопрос серьёзный, кстати. Тут можно и подумать — вдруг удастся предотвратить как-то? Но время пока ещё есть, больше года. Да, не так и много, но по сравнению с одним днём, что я “уже тут” — это почти вечность. Надо хоть немного обжиться.

С этим треком, в принципе, понятно: сидим, лишнего не делаем, здоровье в никуда не тратим, нервы без нужды не треплем. А в девяностых — уже можно и развернуться, так? К материальным благам я почти равнодушен, заводы-газеты-пароходы мне ни к чему, а на кусок хлеба с маслом я точно заработаю. Заработал же как-то в “той” жизни? А тут ещё и послезнание — прям сразу вижу несколько крупных ошибок, дорого мне обошедшихся, устрани их — и всё будет на порядок проще. Да что там ошибки — достаточно примерно помнить курс доллара и тренды на бирже… Тогда остальное побоку, уже года с 98 можно будет заниматься чем-то для души, не думая о поддержке штанов.

Вариант два: попробовать всё-таки что-то сделать не только для себя. Пусть мне и не нравится то, что меня сейчас окружает, и несправедливости тут ничуть не меньше, чем в новой России — просто она другая, но есть тут и такие вещи, которые, как мне кажется, стоило бы сохранить. Это что-то нематериальное, в основном — взаимоотношения людей, настроение, уверенность в завтрашнем дне… материальное есть тоже: какой смысл вбухивать невообразимую прорву ресурсов, вытягивая из многострадальной России все жилы, в то, за что мы, в лучшем случае, потом будем терпеть поток оскорблений? А то и вовсе — воевать?

Конечно, сейчас я не могу ровно ничего — кому нужен шестиклассник? Да и к развалу Союза тоже никак не успеть набрать хоть какой-то вес… Я себя оцениваю реально, за пару лет стать Пионером всея Руси не рассчитываю, и советы мои генсекам вряд ли удастся передать. Да и не послушают они, сказки это всё — Горбачёв вон до самой смерти, похоже, так и не осознал всего, что накрутил и он сам, и люди вокруг него. Не поверил. Всей окружающей его действительности не поверил. А тут — письмо от шестиклассника? Совет? Предсказание? Не. Не в этот раз.

А вот… вчерашний мой… не знаю, как и сказать-то. Голос. Да? Ладно, пусть так будет — сейчас не важно. Не суть. Голос. Это вот вполне может быть фактором! И о-го-го, каким фактором! Очень интересно — откуда это взялось? Как действует? Надолго? Ну, то есть, если я скажу человеку, что чёрное — это белое, он сломается? Навсегда?

И так меня распёрло, что я не утерпел и позвал маму. Прибежала она моментом, выглядит тревожно. А я ей такой бац — мысленно: Скажи МЯУ.

— Мяу! — и смотрит на меня вопросительно. А я молчу. И она молчит.

Помолчали так с минуту, и я попросил как можно жалобнее, вслух на этот раз:

— Мама, а там сырников ещё не осталось?

Мама выдохнула облегчённо:

— Запросто! Сколько хочешь — два, три, тарелку? А может, сгущёнкой их тебе полить?!

Я еле затолкал обратно в глотку торжествующий вопль “конечно!!!” — это ведь сгущёнка! Но, взяв паузу на минимальное размышление, осознал, что смысла в этом нет: это здесь-сейчас сгущёнка — редкостный деликатес, на строжайшем учёте, в год получается добыть и съесть пару банок от силы — на всю семью. И то не каждую. А я-взрослый уже наелся этой сгущёнки так, что она из ушей льётся, и ничего волшебного в ней для меня больше нет — просто сладкая вредная фигня. Уж на этот раз точно переживу, во всяком случае.

— Не надо сгущёнку, давай так просто. Три штуки. Спасибо!

Мама, уже почти вышедшая за дверь с тарелкой в руках, обернулась и удивлённо на меня посмотрела. Мда. Это что, я тут — невежа, так получается? Нехорошо. Будем исправляться.

И результаты первого эксперимента тоже стоит обдумать.

-*-*-

Тетрадку я исписал влёт. Сам себе удивляюсь: это, наверное, “наследство” моего нынешнего тела — “я из будущего” от использования ручки решительно отвык, каждый раз необходимость что-то написать от руки в какой-нибудь анкете вызывала сначала панику а потом тоскливую обречённость: наверняка где-нибудь налажаю и придётся переписывать. И никакие мантры а-ля “а где сказано, что все должны уметь гладко писать? Может, у меня 3 класса и четыре коридора?” не помогали, приходилось переписывать, приходилось… А тут — красота: 18 листов совершенно убойных сведений, и это их ведь ещё вспомнить надо было! И никаких тебе особенных проблем, только глаза устали и пальцы немного болят. Правда, и времени прошло немало — солнце за окном уже село, и даже темнеет потихоньку.

Потянувшись, я бездумно вылез из кровати, начал делать что-то вроде гимнастики, пока не опомнился: так рано выздоравливать в мои планы не входило, ещё ж завтрашний день! Беспокойство оказалось напрасным, родителей дома не было — я так увлёкся своими сочинениями, что пропустил момент, когда они ушли. На лыжах катаются, что ли? У нас тут темнота не помеха — в лесу есть освещённая трасса, три кольца: километр, пять и десять. Заботится партия о народе! Ну, точнее, это не партия — линия электропередач заводская, и трассу ежегодно нарезает и поддерживает заводской спортклуб. Но она бесплатна и доступна для всех, не обязательно в клубе состоять. Вот и родители мои, к заводу отношения не имеющие, там катаются каждые выходные, а я сам — так и ещё чаще.

И это мне нравится! И это то, что стоило бы унаследовать будущей России, вместо толстомордых чинуш из всевозможных “-комов” на всех сколько-то вкусных позициях во власти. Помню, как-то я искал освещённую лыжную трассу в десятых годах в Подмосковье — на фоне немыслимого скачка цен на нефть и путинского “вставания с колен” — и не нашёл ни одной! Допускаю, что это я сам дурак, но тогда общался с лыжниками плотно, и никто мне не сдал варианта, все катались в лучшем случае с фонариком на лбу. Всё, что в итоге удалось найти — трассу в школе неподалёку, длиной меньше кэмэ. Свет там был “попутный” — по трём сторонам периметра школьной территории проходила дорога, а на ней светили фонари. Так себе светили, конечно, но всё не во мраке ночи лыжи ломать!

А тут — за городом, в лесу, в полном отрыве от каких-либо объектов, специально сделана инфраструктура! Вырублены просеки под трассы, их расчищают летом-осенью, площадки для отдыха с лавками из жердей и брёвен, разметка трасс краской на деревьях, и, наконец, свет! И всё это — бесплатно. В городке на 40 тысяч жителей, не Москва какая-нибудь. Сказка. И это я ещё не вспоминаю, что на стадионе имеется лыжная база, где всем желающим могут дать в аренду лыжи, ботинки и палки. В советскую аренду, читай — бесплатно. Только катайся. Там же, кстати, заливается каток — опять бесплатный! А в здании администрации стадиона оборудован прокат коньков. Ну, вы поняли — бесплатный. И только за горячий сладкий чай, выдаваемый в окошке на первом этаже, придётся заплатить — те самые две копейки. Коньки, правда, в прокате так себе, поэтому почти никто их не берёт, все имеют собственные. А вот лыжи — вполне себе ничего, если ты спортсмен с разрядом — даже пластиковые для конька найдутся.

Так, это я отвлёкся. Или… а почему, собственно? Ничего не отвлёкся! Это вообще, возможно, самая горячая на данный момент тема! Точнее, это то, что я однозначно могу и должен изменить. Самое главное — себя.

Штука в том, что я — ребёнок парадоксальный. С одной стороны — здорово болезненный, что будет преследовать меня всю жизнь. С другой — я не болею. Странно звучит, да? Но есть даже измеримый показатель: как-то, уж не помню, то ли в восьмом, то ли в девятом классе по указивке из районо считали показатели на всех учеников в конце года — и я пропустил “по болезни” меньше всех в параллели. Это, вероятно, потому, что я берегусь. Всегда ношу шапку и шарф, вообще одеваюсь вовремя и адекватно, помню, что, набегавшись, на сквозняке легко простыть и прочее рациональное, нормальным окружающим детям не присущее.

То же самое — с физкультурой. Вроде бы постоянно на спорте, зимой — почти каждый день, то коньки, то лыжи. Летом — ну тоже вроде на месте не сижу, легко срываюсь на рыбалку на озеро, до которого, на минуточку, 7 кэмэ. Добираться пешком, и не всегда по дороге. Почти всю школу — в каких-то сборных. Но вот с физкультурой — затык. Видимо, дело в том, что я очень тощий, и руки у меня слабые — я никогда не мог подтягиваться. А это для учителей физкультуры — буквально фетиш! Пока они меня прощают, натягивают пятёрку, видимо, ради плашки “круглый отличник”, но скоро это прекратится, и в старших классах “круглым” я быть перестану. Не то, чтобы мне эта оценка была хоть сколько-то важна — тут вступает в дело моё послезнание, на абсолютно все оценки из школы мне наплевать на 146 процентов, просто быть таким дохлым — нерационально. Гарантирует немало сложностей в будущем. А главное — это же так легко лечится!

Вот скажите, почему ни один из попадавшихся мне в школах многочисленных учителей физры никогда не пробовал детей этой самой физкультуре именно учить? Те же самые подтягивания — ведь несложный технический приём! Особенно, если есть кому показать. Да, конечно, силовые возможности пациента тоже важны, но первична всё-таки техника! Но никто и никогда не пытался хоть что-то объяснить — все только требовали.

Когда-то очень сильно потом я пойду в фитнес-клуб, предварительно посмотрев десяток видосов в трубе с советами, плюс на месте немного поможет зальный тренер — и через жалкий месяц я буду подтягиваться лучше, чем когда-либо в жизни. Несмотря на уже солидный тогда возраст, кучу травм, болячек и вес за центнер. Уверен, что сейчас всё получится гораздо проще!

Остальная гимнастика — туда же. Я знаю, что мне надо делать с верхним плечевым поясом, как добрать силы, как избежать травм. Хотя бы самых тупых. Думаю, мне это здорово поможет потом… Чем-то, конечно, придётся жертвовать: в первую очередь под нож пойдут мои любимые покатушки на беговых лыжах с горок. Сколько я времени на них потратил — страсть! Сколько лыж сломал! Ну и бился чуть не каждую неделю, куда деваться, хоть до серьёзных проблем каким-то чудом ни разу не дошло. Туда же — тупое мельтешение на коньках по катку и прыжки в воду. Заниматься надо системно, с пониманием цели! Вот прямо сейчас — лучше буду гнаться за показателем пройденных километров на лыжах за тренировку, чем с гор съезжать. Турник у папы попрошу. Спортзалов с штангами тут у нас сейчас нет, придётся что-то придумывать… Пока подручными средствами обойдусь. А летом посмотрим.

Вот почему бы мне не поотжиматься? Прямо сейчас!

-*-*-

Родители вломились в мою комнату прямо в лыжной форме, не раздеваясь. Пахнет морозом и снегом, у папы борода заиндевела. Тоже молодой! Настроение прекрасное, веселятся, глаза у обоих… Хоть я и старый больной пират, тут бы не зареветь — отвык я от такого зрелища уже. Много лет как.

Чтоб отвлечься (и отвлечь), сразу же озвучил свою идею:

— Папа, мне нужен турник.

Он тут же осёкся, в глазах мелькнуло недоумение, но тут же веселье вернулось:

— А! Ты решил бороться с простудами превентивно? Повышением общего уровня здоровья? Молодец, разумно, хвалю. Будет тебе турник, в понедельник подберём трубу, пришлю Юру, прикрутит.

Юра — это папин водитель. Он же выполняет массу всяких мелких поручений — в основном, по работе, но, бывает, возит меня или маму в больницу, доставляет из деревни мясо, когда папе удаётся его добыть, короче, эдакий ординарец. Но — исключительно в рабочее время, тут у папы принцип. Юра считает своё положение буквально сахарным, поскольку видит, как к своим водителям относятся другие начальники — многие запросто пашут буквально круглосуточно, при том, что обслуживаемое лицо из кабинета, считай, и не выходит. Тогда водитель вместе с машиной оказывается буквально приданным (чтоб не сказать “проданным”) семье хозяина, как крепостной. Это вот тоже штрих эпохи, о котором как-то не принято вспоминать в будущем. И папа ещё ангел во плоти, даже по сравнению с друзьями семьи — те стесняются использовать служебное положение куда меньше. Что уж говорить об известных всему городу хапугах… Но вот найти на работе трубу (бесплатно, конечно же) и прислать подчинённого в рабочее время её прикручивать — такое считается мелочью, не заслуживающей даже упоминания. Я, впрочем, тоже не стану возражать. Пока, по крайней мере. Пока турник нельзя купить в магазине.

А после ужина родители вытянули меня играть в карты. Игра называлась “в кинга” и представляла из себя выхолощенный до невозможности преферанс. Вроде я что-то такое помню, мы играли в эту игру и “в тот раз”, но правила я, конечно, совсем забыл. И вообще, забыл как играть, поскольку и в преферанс-то в последний раз играл лет в 30. Естественно, это сказалось не лучшим образом, и папа с мамой веселились вовсю, обыгрывая меня раз за разом.

— Что-то ты, Грин, и правда нездоров, — сказала мама обеспокоенно после моего особенно эпичного недосчёта. — Я уж и не помню, когда это я у тебя выигрывала!

— Никогда? — с серьёзной миной предположил папа, за что тут же был бит веером карт по носу.

— Так вот, о чём то бишь я… Ты себя чувствуешь как? Может, мы зря это затеяли? Пойдёшь в кровать?

— Не, — мотнул головой я. — Лучше чаю завари. С малиной!

— Айн момент! — мама умчалась.

— Чего это ты с турником придумал? — спросил папа, одновременно подмигивая мне и осторожно приподнимая стопку карт, опрометчиво оставленную мамой на покрывале.

— Ну — физкультурша лютует, грозится четвёрку поставить в четверти, если подтягиваться не научусь.

— А, каки твои годы — научишься, — легкомысленно отмахнулся папа, старательно запоминая мамины карты.

— Ах ты ж!.. — взвизгнула мама с порога комнаты, и на её лице совершенно явственно читалось желание метнуть кружку с чаем прямо папе в бороду. Папа, сознавая, что повис на волоске, съёжился и закрыл голову руками. Я встал и, от греха подальше, забрал чай:

— Спасибо мама! — отхлебнул, — очень вкусно!

На самом деле, не очень. Вот чай тут — реальное разочарование. Я не какой-нибудь там знаток-ценитель, боже упаси, все эти улуны и пуэры — это не про меня, но любой “Липтон” из пакетика даст этому вот недоразумению сто очков вперёд. Однако, другого всё равно не будет ещё лет пять, так что — пьём и улыбаемся!

Глава 4

Второй раз подряд вваливаться в класс после звонка я не рискнул. Но не более того — на месте уже был даже наш второгодник, Дима-Толстый. Я бы и рад скользнуть к своей последней парте тихонько, чтоб никто не видал, да кабинет выпал неудачный — проход был только перед партами и между рядами. Хочешь не хочешь, а пройти мимо бывшего “своего” места придётся.

Там меня немедленно атаковал нынешний “друг” Джон, то есть, Женя.

— Грег, ну где ты ходишь?! Домашку по алгебре давай скорее, географичка сейчас припрётся уже!

Хм, Грег. Забыл уже, тыщу лет меня так никто не называл. Да, есть нынче такая мода в городке — все имена переиначивать на английский манер. Даром, что английского не знает ровно никто, даже учителя…

Оп-па! А вот тут рисуется ещё одна неожиданная проблемка… Я тут пока ещё учу немецкий, из которого помню не более, чем “гутен морген”. Плакала моя пятёрка… тут бы пару в четверти не схватить! Потом я переведусь в другую школу, и там немецкого не будет, мне придётся переучиваться на английский посредине года… и в нынешней моей ипостаси это будет проблемой как бы не большей: каким образом прятать мой fluent, отшлифованный двумя десятилетиями работы с буржуйскими партнёрами? Впрочем, об этом можно подумать потом.

— Извини, Джон, я домашку не делал.

— Как это?! — парень явно ошарашен. Чего это он? Неужели такое в первый раз? Не помню, чёрт… — Ты что, заболел?

— Заболел, — с готовностью закивал я головой. — Все выходные провалялся с температурой. Ничего не делал, вообще.

— Ну, тебе-то чо, — с завистью и каким-то лёгким налётом скрытой злобы констатировал Джон. — А вот меня точно на кукан посадят!

Прозрачный намёк я старательно проигнорировал, пожал плечами и отправился на свою заднюю парту.

Угнездившись там, я выдохнул и выложил на стол учебник по географии и одну из своих тетрадок. Не ту, что с датами и событиями — эти я запрятал подальше, а ту, что с моими собственными планами. Чтоб ничего не забыть. География — урок льготный, не нужна она мне совершенно, что либо учить я тут не собираюсь, вот и подумаю. На досуге.

С домашкой, на самом деле, всё совсем не так просто, как я сказал. “Не делал”? Вот просто так взял, и не сделал, да? Как бы не так. Не тратить на это время я решил сознательно — в рамках моей борьбы за эффективность. Но оказалось, что решить гораздо проще, чем претворить в жизнь: этот вот псевдо-перфекционизм в меня, как выясняется, вбили надёжно и глубоко, до самых печёнок, до безусловного рефлекса! Ну вот казалось бы — что такого: не сделал домашку? Сто раз такое происходило со мной — забыл, не успел, не знал, что задали. И ни разу небеса не разверзлись, огненным дождём человечество с лица Земли не смыло. И даже я сам двоек пока что не получал ни разу в жизни.

Но стоило отказаться от дз сознательно — и всё. Поначалу-то было ещё ничего, просто где-то в глубине сознания теплился маленький такой огонёчек сомнения. Или вины. Но чем темнее становилось на улице, тем сильнее этот огонёк разгорался, словно взял подряд осветить все улицы нашего города лучше, чем коммунхоз! Ну, или хотя бы мою комнату. В итоге, просыпался я раз десять, и одни бессмертные боги знают, чего мне стоило не забить на собственное решение и не засесть за чёртову домашку прям середь ночи.

Но сдюжил. Посмотрим теперь, во что это всё выльется, но более я прыгать по первому же учительскому “алле-ап” не собираюсь. Мне это не нужно! Не в этот раз.

-*-*-

День прошёл серо и буднично. Все мои страхи оказались беспочвенными — меня даже не спросили ни разу. Вопрос с домашками решён не окончательно — тетради по математике и русскому я банально не стал даже сдавать, чем это мне откликнется — пока вопрос. Но что я успокоился — это совершенно точно. Кстати, за пятничный диктант у меня 5 баллов, сколько бы русичка рожу ни кривила. Ещё на истории неожиданно пятёрку заработал, пару раз под аккомпанемент всеобщего испуганного молчания пробурчав что-то общеизвестное с места. Молчание, понятно, тут же превратилось в осуждающее. Ну и пофиг, зато до конца четверти могу на истории не напрягаться больше. Как бы я эдак даже лучше учиться не стал!

Сведения о том, что я болел и домашку не делал вовсе, принесли несколько неожиданный эффект: за весь день ко мне никто ни разу не подошёл. Даже с рассказами про то, как продвигается сборка движка для веломота (в гробу я его видал) или про то, кто кому наподдал в воскресной хоккейной игре на нашей районной коробке. Или какую кассету Даньку из 8-В привёз из рейса брат-моряк. А то и с кем Танька из Б-класса вчера ходила в кино. Неужели раньше все эти темы со мной обсуждали исключительно для того, чтоб не просить сразу в лоб домашку? Какое интересное предположение. Нет, я, конечно, отчётливо помню, что полностью влиться в общество у меня ни в одной из школ так и не получится. Раз так, стоит ли тратить время? Может, оно и к лучшему? У меня ведь полно других проблем — мне к Ельцину подбираться надо! У меня Чернобыль гори… ну, не горит пока что, и на том спасибо.

Да, итог моих вчерашних размышлений именно таков: я постараюсь установить отношения с Ельциным. Борисом Николаевичем. Который через несколько лет станет Президентом России, а сейчас рулит нашим, Свердловским, обкомом партии. Я, на самом деле, с ним даже знаком уже: он несколько раз приезжал на папины стройки, только при мне — дважды. А я там частенько ошивался, когда меня было не с кем оставить дома во время каникул. Помню, как он мне преувеличенно серьёзно жал руку, поправлял каску (даже самый мелкий размер был мне беспощадно велик) и оба раза насыпал полные горсти невиданных шоколадных конфет.

Сейчас я помню только одно название: “Серебряное копытце”, это из сказок Бажова. Ни до, ни после я не видел таких конфет ни разу. Делали их в Свердловске, на местной кондитерской фабрике, но, конечно, в народе они не доставались никому и никогда. Ну, может, наш местный царь и бог Дементьев получал их в заказах, про то мне неведомо, но даже папе, вообще-то руководившему немаленьким стройтрестом и парой тысяч работников и приданных, такое чудо было недоступно.

В первый раз я эти конфеты даже не попробовал: сначала было не до того, а когда приехали домой, мама во время рассказа о событии стала многозначительно смотреть на меня. Я сразу понял: это намёк на то, что надо поступить правильно, сиречь, пожертвовать подарок в общий фонд. Так я и сделал, был ухопохвален, головопоглажен и рукопожат, а конфеты отправились в шкаф — “на праздник”. А в праздник к нам пришли гости, с ними нахлынули дети, с нашими правильными правилами не знакомые, и диковинные конфеты, опрометчиво выставленные в парадной вазе в качестве украшения стола, как-то незаметно рассосались ещё до того, как подали чай. Полностью.

На другой раз я такой ошибки уже не совершил, и первым делом ельцинские конфеты спрятал поглубже. Мне они не особенно понравились — я тогда вообще к сладкому относился индифферентно, зато появилась возможность в подходящий момент торжественно выдать маме особое угощение. Кажется, я растянул “подарок партии детям” чуть ли не на полгода! А когда заначка с этими конфетами стала показывать дно, я просто повытаскивал всё более-менее приличное из своих новогодних подарков, и в итоге традиция продолжалась до самого моего выпуска из школы и отъезда в институт.

-*-*-

После уроков меня ждал не самый приятный сюрприз: неделя оказалась “дежурной”. Это значило, что наша группа всю неделю должна мыть полы в кабинете биологии, холле второго этажа и лестнице на первый. Весь класс разбивали на пять частей, по пять-шесть человек, меня угораздило попасть в первую же пятёрку. Да какую! Деление провели один раз, в начале года. Я тогда обитал на первой парте, с Гулей, а за мной, хоть и по диагонали, на втором ряду сидела староста Леночка. Они дружили и за пределами школы, Гуля выступала, как я бы после сказал, “некрасивой подругой”, постоянно ходили вместе и частенько говорили синхронно, на два голоса. С ними в бригаде я и оказался. И вот сейчас они своей сыгранной командой подступили ко мне с претензией по поводу того, что мои “друзья” — Джон и Осина — успели с дежурства слинять!

А вот я исчезнуть не успел — задумался. Только этим можно объяснить мои последующие действия: я вскочил, обманным движением заставил девчонок метнуться влево, а сам перепрыгнул парту и дал стрекача сначала из класса, а потом по лестнице вниз. Точнее, до лестницы я не добежал, остановившись перед первой ступенькой, словно прямо по курсу вдруг выросла невидимая стена. Под аккомпанемент азартного визга сзади, я, как сомнамбула, сделал шаг влево и прижался животом к перилам. Сознание услужливо прокрутило короткий ролик, как я глотаю лестничный марш гигантскими прыжками, но перед межэтажной площадкой мне кажется, что этого недостаточно, и я срезаю, перепрыгивая через перила на следующий пролёт. И это оказывается неверным решением: нога приземляется под углом, скользит, я падаю, девчонки меня нагоняют и наваливаются сверху. Они довольно быстро поймут, что я не придуриваюсь, и с ногой действительно проблемы, но будет поздно. А ещё я, всё-таки отбоярившись от дежурства, героически пойду домой пешком. На адреналине — дойду. Но следующие четыре недели придётся провести, прыгая на одной ноге. А вторая, вывихнутая, здоровой больше никогда уже не будет.

Всё это пролетело перед глазами в один миг — что ж, в этот раз я такой ошибки не совершу. Гневное верещание девчонок приблизилось до упора — они почти влепились в меня, когда я развернулся. Но тут же утихли от неожиданности, потому что я не стал убегать, а, наоборот, сделал шаг навстречу, раскинул руки, сгрёб их обеих сразу и прижал к себе.

— Девочки, — перевожу глаза с одного юного личика на другое — я прилично выше, замечательно. — Не будем ссориться! Давайте сегодня я вам помогу, раз уж так получилось, но заранее предупреждаю — это в последний раз. Больше я дежурить не буду. Договорились?

Заторможенно кивнули обе. Чего это с ними? Неужели я неосознанно использовал Голос? Так, может, мне тогда решить проблему кардинально? Впрочем, не будем торопить события. Не сегодня.

— Тогда я за водой, а вы начинайте! — и, развернув обеих по направлению к кабинету, я с огромным трудом удержал руки, чтоб не придать девчонкам ускорение при помощи шлепка ниже спины. Что-то я заигрался в мудрого взрослого Каа.

-*-*-

На следующее утро на занятия меня подвез папа на своей УАЗке — обычно он уезжает раньше, а тут ему зачем-то понадобилось попасть в городской технарь, который от школы совсем недалеко. Пришлось появиться куда раньше, чем планировал. И, конечно, меня тут же выловила классная:

— О, Литвинов, отлично. На ловца и зверь, так сказать… Ну-ка, давай отойдём…

Отошли мы недалеко — в кабинет завуча на первом этаже. Та почему-то отсутствовала, но дверь, против обычного, не была заперта, интересненько. Нашу школу ожидают кадровые перемены? Вот чего не помню, того не помню.

— Поясни-ка мне, голубь ты мой сизокрылый, что ты там девочкам про дежурство вчера говорил? — вроде и ласково спрашивает, но чувствуется в глубине металл. Чтоб не сказать “наезд”.

А у меня как раз вечером было время внимательно ситуацию разобрать. Школа у нас базируется в здании бывшей церкви. Соответственно, площади довольно мало, а вот потолки — голова кружится. И лестницы, кстати, тоже очень-очень длинные. Вооружившись будущим опытом, уверенно делаю вывод — СНИПу решительно не соответствуют. Ступенек в марше очень много, они крутые и чуть покатые. Вообще, обе лестницы очень травмоопасны: они металлические, качаются, прогибаются, на ступенях никакого тебе рифления, просто гладкий стальной лист. Крашеный. От чумовой нагрузки краска каждый год к весне вытирается, и лестница становится дико скользкой, из-за этого я и навернулся с неё “в тот раз”.

Основная масса доступных помещений располагается на первом этаже, но есть две антресоли, обе на 3 кабинета, к каждой идёт по лестнице. Плюс, есть небольшая пристройка ещё на 4 класса и мастерские трудов. В школе есть техничка! И она замечательно справляется со своей работой. Почему она не моет наш холл и класс? Загадка.

Больше того: на нашей антресоли, вообще-то, 3 кабинета. К каждому из них приписано по классу. Почему тогда дежурим только мы? Почему на второй антресоли и вовсе никто головы себе не морочит? Вообще, суммировав все свои воспоминания из этой и прошлой жизней, я достаточно уверенно констатировал: дежурных классов в школе всего три. Один наш, и ещё два по очереди убираются в пристройке. Интересно, за что такая честь? И нельзя ли её кому-нибудь подарить?

Именно это я, в компактном виде, классной и озвучил, не без удовольствия наблюдая, как цвет её лица меняется с привычно смуглого на бордовый. Договорить мне не дали. Следующие минут десять меня изобличали во всех мыслимых грехах и пороках человеческих, только вот нонеча вам не давеча, меня-старшего таким не пронять. Больше того, меня внезапно посетила светлая мысль:

— И чем больше я вас слушаю, Лидия Антоновна, тем более выпуклым мне кажется вопрос: а не найдётся ли какой-нибудь строчки в штатном расписании на уборку наших помещений? На четверть ставочки? — и по внезапно вздрогнувшей и замолчавшей классной понял: попал! Ну-у-у, так даже не интересно…

Секунду понаблюдав за стремительно наливающейся кумачом и багрянцем женщиной, я понял, что так может дойти и до нехорошего, резко сорвался к подоконнику, налил воды из графина, подал. Фух, вроде пронесло. Но вопрос никуда не делся… надо решать, прямо сейчас!

Не хотел я вот так, с корабля на бал, конечно, но другого выхода у меня, похоже, и нет: Литвинов не дежурит по уважительной причине. Никакого разговора с ним не было.

Замерла. Сидит, смотрит в одну точку, стакан в руке на весу. Дрожит. Вот опять я лезу в воду, не зная броду! Но что делать, не мы такие, жизнь такая — я тихонько выскользнул из кабинета и под трель звонка помчался на труды. Благо, это тут рядом!

-*-*-

Наш трудовик — личность колоритная. Сухонький старичок, в синем халате и беретке, которые он, кажется, не снимает никогда. Очки в роговой оправе, чуть заметно трясущиеся руки с узловатыми пальцами, причём, последних — явный некомплект, на обеих кистях. Ему это, однако, нисколько не мешает виртуозно владеть очень приличным — для школьной мастерской — набором ручного инструмента.

Меня он всегда почему-то выделял, что странно: в те годы я не особенно по этим делам фанател. Нет, мне нравилось работать руками, но как-то больше теоретически. Я полюблю делать мебель, но сильно потом, через очень много лет, и это даже станет моим хобби, пока будет позволять здоровье. Но сейчас — ничего подобного, и не знаю даже, чего он во мне разглядел. Но разглядел, поэтому у меня была привилегия брать инструмент без явной на то санкции, чего в нашем классе не позволялось больше никому.

Я подошёл к стенду с разнокалиберными стамесками, не глядя, взял первую попавшуюся. Хм, гейсмусная. Ничего себе — даже у меня в “мастерской будущего” такой не было! Зачем она здесь, интересно? Положил на место, взял обычную, прямую. Я, конечно, больше к электроинструменту привык — там, в будущей России темп жизни не позволяет неспешно со стамесочками эстетствовать, только если совсем на пенсии уже. Но даже мои испорченные прогрессом руки так и тянутся пустить эту штуку в дело, настолько ладно она ложится в ладонь! И металл — настоящий советский металл! Такой стамеской работать — и молоток не нужен, отлично будет резать и так. Ну-ка… реально режет — углы шипа какой-то табуреточной заготовки скруглились в момент.

— Гриша, что ты там ковыряешь? — Палыч подкрался незаметно. — Брось. Это до вас шестой-а царги изображал, все на дрова — ни одной в размер.

— Да я просто стамеску попробовать хотел. Палыч, а что мы делать будем сегодня?

— Да те же царги — вдруг у вас лучше получится, — хохотнул трудовик. — Но ты, если хочешь, можешь делать что-то другое.

А у меня была идея, была! В “той” жизни я её тоже реализовал, но намного позднее.

— У нас в кабинете математики никаких чертёжных принадлежностей нет. Больших, для доски. Хочу линейку сделать и угольник, если получится. Найдётся у вас материал для этого?

Палыч оглядел меня оценивающе, хмыкнул, одобрительно хлопнул меня по плечу:

— Пошли.

Вот тут я ещё не бывал. Тёмный пыльный склад за неприметной низкой дверкой оказался забит разномастными деревяшками под потолок. Оценив размер досок в штабелях, я озадаченно почесал затылок, но Палыч, заметив это, дёрнул меня за рукав:

— Ты туда не смотри, сюда смотри!

В самом углу, в тупике узкого прохода, стояла небольшая стремянка. Подталкиваемый трудовиком, я на неё взгромоздился и сразу же заметил искомое: ровные тонкие дощечки, длиной около метра, шириной в ладонь. От прочих они отличались белизной, казалось, что в полутьме склада древесина даже немного светится.

— Увидел там ясень? Бери, сколько тебе надо, и пошли, пока твои друзья-товарищи мастерскую мне не снесли.

Несмотря на то, что труды у нас были уроком спаренным, я не успел сделать даже линейку, чего уж говорить про угольник. Очень чёткое мне напоминание про то, что мало знать что-то головой, ещё нужно как-то передать знание в руки. Да и голова успевает сработать не всегда — как я вчера от девчонок ломанулся? Рефлексы — штука такая, их не так-то просто перебороть.

Так и тут: с инструментом пришлось бороться. Всё-таки, я-нынешний совсем ещё телок неумелый, мало ли, что там я головой понимаю, а руки всё равно косорезят. Слава богам, хоть саму линейку удалось выпилить и обработать рубанком с первой попытки, если не обращать внимания на то, что одна сторона вышла чуть толще другой. Наверное, это можно было бы поправить, но терпение, выделенное мной на эту операцию, закончилось раньше. Впрочем, это знать надо, куда смотреть, иначе никто и не заметит. А вот ручка… ручку я переделывал трижды. Ну вот чего там, казалось бы? Простейшая деревяшка, чуть углы сбей да зашкури — и готово! Но сделать хотелось по-человечески, как будто “заводскую” — с продольным пазом желобком для пальцев, со сложным профилем, да и на линейку сажать, не сверля заготовки насквозь… намучился, короче. Но сделал! И даже разметку нанёс выжигателем. А вот на лак времени хватить уже никак не могло, но тут меня выручил Палыч.

— Ну что — неплохо, неплохо, — удовлетворённо покивал трудовик головой. — Цельное изделие, приятно будет пользоваться. И дарить!

— Тут только лак ещё, — заикнулся я.

— Да вижу. Не проблема — я сделаю. Ты иди сейчас, а через неделю приходи, будем промежуточную шлифовку лакированных поверхностей изучать.

Глава 5

Вот и ещё один день в школе пролетел, как не было. Странно, сколько помнится, в детстве дни были бесконечными и забитыми событиями, как огурец семечками, а у меня жизнь помчалась по-взрослому. Может, это потому, что взрослый я и есть? В голове. Обнаружил в себе некоторую досадную леность: в школе делать ничего не надо — я ж решил по ерунде не напрягаться? Вот я и сижу, витаю в облаках. А надо математику вспоминать! Или немецкий тот же: в “той жизни” его не знал — ну так вот есть отличный случай выучить в этой. И отмазка для учителей, если что, железная! У меня репутация отличника, никто не удивится, что я не занят предметом на уроке, но и совсем уж сачковать неприлично, надо учиться, пусть и чему-то другому. Неохота, конечно, таскать с собой дополнительный учебник в дни, когда у нас иностранного в расписании нет, ну да что уж тут, перетерплю. А можно по-другому к делу подойти, как я сам, когда учил английский: выписал в тетрадку тучу слов, и сиди себе повторяй! И веса никакого. Решено, так и поступим.

Когда уже почти дошёл домой, ко мне привязалась парочка старшеклассников — мелочь у младших трясут, сволочи. Это из другой школы, десятой, наши-то меня все знают. Конечно, можно было бы отбрехаться — всё-таки, я тут живу, в своём праве, но, конечно аргумент в виде удара по уху никто не отменял. Только вот я и не успел об этом подумать, а сразу же зарядил им Голосом: Бегом домой, не останавливаясь. Как они чесанули красиво! Повысим уровень физподготовки у населения. Надо было им сказать что-то покруче, типа, домой, но через дальнюю плотину! Чтоб они километров десять намотали, да всё бегом, и в зимнем! Это я недодумал. Хотя, я пока не знаю, сколько Голос действует — они, может, через сто метров остановятся уже? Не хотелось бы, конечно, могут вернуться, и тогда добра точно не жди! Я поёжился, визуализируя перспективы, и скользнул домой.

Только закрыл дверь, и почему-то с такой силой захотелось есть, что не стал даже раздеваться по-человечески — свалил всё кучей в прихожей. Хорошо, мамы дома нет. Ой… взрослый-я отвесил себе-нынешнему виртуальный подзатыльник — нельзя так про маму говорить! Успеешь ещё пожить в позиции “мамы нет”, поймёшь, что удовольствия в этом — ровно никакого… Словно наказывая сам себя, преувеличенно аккуратно разобрал одежду и обувь, отнёс в комнату сумку с учебниками и переоделся. В холодильнике на кастрюле с супом белела сложенная вдвое записка. Ну-ка… “почему-то как-то пустовато!” — маминым округлым разборчивым почерком. Ну да, понятен этот намёк: за продукты у нас в семье отвечаю я. Нет, конечно, никто не откажется купить в магазине буквально любую еду, если увидит, даже папа не чурается остановить машину, если заметил в окно очередь. Но у родителей объективно меньше возможностей что-то урвать, они идут с работы тогда же, когда и все прочие, конкуренция несопоставимо выше. А вот я вполне могу после уроков быстренько оббежать все продуктовые района — у нас их три, это часто приносит неплохие результаты.

Супом я не наелся, пришлось устраивать разведрейд по более глубоко эшелонированным залежам в холодильнике. Так, понятно, почему суп был так заботливо выдвинут на передний план: сзади, в мелкой кастрюле затаилась гречка. Сейчас я её не ем совершенно, категорически, до скандала, и начну только лет в 40, когда меня, во многом вынужденно, качнёт в ЗОЖ. Когда ни черта нельзя, даже гречка кажется даром богов! Тем более — теперь, когда мне ещё смело можно не подогревать её в фарисейской микроволновке, а по-человечьи поджарить на сковороде. А уж когда я в глубине гречки нашёл ещё и котлету… м–м-м! Вообще-то, жор должен напасть на меня только в старших классах школы, в шестом я вроде был капризен и переборчив, но вот сегодня, видать, какой-то особенный день.

Кстати! Турник-то мне уже повесили, я даже и не видал, когда. Конструкция, конечно, откровенно так себе: просто труба, тонковатая для меня даже сейчас, через фланцы прикручена к косяку двери в мою комнату. Дядя Юра старался поднять крепление повыше, чтоб я как можно дольше не цеплял ногами пол, но советские строительные стандарты особого пространства для манёвра не дают, потому ноги мне придётся подгибать уже очень скоро. Зато расстояние от верхней перекладины дверной коробки до трубы — сантиметров пять от силы, подтягиваться “по школьному” —с подбородком над перекладиной — я точно не смогу. Ну и чёрт с ним, мне вообще сейчас важнее тренировать хват. Над перекладиной взлетать можно летом, во дворе — у нас есть импровизированный спортивный городок, в девичестве — сушилка для белья. Сейчас ей по назначению уже никто не пользуется, вот детвора и лазает по металлическим конструкциям круглые сутки.

Пока гречка с котлетами разжаривалась, провёл первую тренировку в новом теле. Что сказать — печально, всё печально. Провисеть на турнике не смог и 30 секунд — кисти откровенно слабые. Попытался, отключив “опытные мозги”, подтянуться — так, как я-мелкий делаю это сейчас, результат ожидаемый, тяну бицепсом. Тут ничего нового, конечно, а чего я ожидал? Неудивительно, что ни черта не получается. Придётся начинать с малого — вис, обратные подтягивания, а то и вообще - горизонтальные, только бы ремни где раздобыть. А, вот что ещё: готовые ремни я всё равно вряд ли где найду, придётся доставать брезент и шить самому, а тогда можно и лямки ещё себе заодно выкроить! Поставив галочку “попросить у папы кусок брезента метра полтора-два”, я с чувством выполненного долга пошёл доедать. Не знаю, как там тренировки, турники и лямки, а покушать у меня уже готово!

-*-*-

В ближайшем магазине не оказалось ничего. Я не стал даже заходить, так, бросил взгляд через стеклянную витрину. Тишина, пыль и мерзость запустения… только две продавщицы о чём-то треплются, сидя за витриной, только головы торчат. Ни одного покупателя внутри нет. Магазин называется “Коопторг”, тогда я как-то и не задумывался, это вообще о чём? Теперь понимаю, что это какой-то кооператив. Потребительский. Теоретически, должен добывать какие-то товары мимо государственной сети распределения, но, видимо, наше районное отделение занято какими-то другими делами, поскольку я так навскидку и не вспомню, чтоб тут хоть что-то реально дефицитное было. Но всё равно по пути, так что, не страшно.

Дальше у меня в программе наш основной магазин, “Продукты”. Здесь уже картина поживее, и хотя никаких дефицитов в наличии нет, пустым я отсюда не уйду. Во-первых, я очень удачно попал на привоз молока, передо мной в очереди всего человек десять, правда, пока стоим без движения, не отпускают. Продавщица возилась за высокой витриной, погромыхивая металлом, грузчик в ватнике и ушанке таскал сорокалитровые алюминиевые фляги волоком по полу, цепляя их за ручку самопальным крючком из гладкой арматуры-шестёрки. По очереди пробежал шелест: сметана! Это здорово, нечасто выпадает такая удача. Сметану разливают в банки, но я к этому готов, литрушка в сетке. Ещё у меня с собой бидон, поскольку молоко в город привозят исключительно разливное, вторая сетка в кармане и даже резервно-аварийный прозрачный полиэтиленовый пакет “на всякий случай”. Это тут сейчас ценность, используется многократно, заботливо стирается и сушится, а случись порвать — скандал дома обеспечен.

Взял и молоко, и сметану. Спросил продавщицу про масло — талоны на него у меня, если что, с собой — но та в ответ только фыркнула. Ну понятно, было б масло — тут бы не десять человек стояло. Впрочем, и так не десять уже, набежало народу… Это я удачно проскочил. Прошёлся по остальным отделам, сахара (опять по талонам) предсказуемо не обнаружил. Вообще ничего больше не нашёл, хлеб да каша — пища наша. Кстати, мне хлеба сегодня надо тоже. Он у нас без особенных вариантов: бывает только двух видов, серый кирпич-буханка и белый, ровно таким же кирпичом. Иногда ещё балуют булками, называются “Витаминные”. Эти белые, сдобные, в булке иногда можно найти пару-тройку изюмин. Но сегодня мне не везёт, в хлебном отделе ассортимент предельно узок, целое одно наименование. И того скоро не будет, ещё только три часа, а осталось всего пара поддонов, остальные уже пустые. Зато этот хлеб, конечно, всегда очень свеж и запредельно вкусен — выходя из магазина, я с наслаждением отломил корочку и зажевал её всухомятку, попутно ругая себя за то, что ем немытыми руками. Тут это, впрочем, в порядке вещей: в десяти шагах от меня особо морозоустойчивый пацанёнок не просто дербанил буханку, откусывая прямо от неё, он ещё и запивал хлеб молоком, отхлёбывая из бидона через край! Я только осуждающе мотнул головой: вот видел бы кто из взрослых — было б ему на орехи!

Впрочем, карма настигла пацана раньше: один из шедших мимо него парней примерно моего возраста шагнул вправо и плавно, но неумолимо приподнял бидон за дно. Понятно, что молоко щедро хлынуло на лицо и одежду жертвы, залило глаза и попало на кроликовую шапку — мне даже издали было видно слипшийся мех. Двое гопарей заржали как кони и неспешно двинули по улице дальше, а вот на мальчонку было больно смотреть. Он стоял, обречённо свесив руки и опустив голову, а вокруг валенок расплывалась небольшая лужа молока. Секунда — и левая рука тоже разжалась, роняя хлеб на землю.

Этого я уже не стерпел — благо, даже бежать никуда не пришлось, двое хулиганов как раз подошли ко мне, продолжая весело смеяться.

Стоп. За мной!

Отлично, идут, как привязанные.

— Деньги есть? — несмотря на то, что это я сказал без Голоса, просто вслух, гопари послушно порылись по карманам, набрали с рубль мелочью, может, полтора.

Отдайте ему. Больше так не делать! Бегом домой через десятую школу!

Отдали, побежали. Мне это начинает нравиться! До десятки тут пешком минут 20, да обратно ещё… нет, всё-таки надо отправлять на плотину! Будет у нас воспитательный маршрут. Или… оглянулся. Один из них — оглянулся! И вот второй тоже! Неужели отпустило?! Но нет, вроде бегут.

— А ты не зевай в следующий раз, — это я наставительно сказал пацану, машинально, не поворачивая головы, уже, пожалуй, жалея, что вмешался.

На самом деле, ничего нового я не увидел, прикол совершенно типовой. Места у нас от кавая очень далеки, а магазин стоит точно на границе зон влияния двух разных “районных” банд, поэтому поляну надо пасти: пинок по бидону с молоком от проходящего мимо гопаря — такое и с взрослым случиться может запросто. Хлеб, который здесь продают и носят без всякой упаковки, тоже не стоит держать в руках — толкнут “случайно”, чтоб ты его уронил в лужу. Над салагой, в слезах обтирающим буханку, будут тупо ржать, пока не шуганёт кто из старших. В наезде на взрослых риску больше, потому, скорее всего, сразу сделают ноги. Короче, ушки надо держать на макушке. Я держу, насколько помню — ни разу не попадался.

Больше в продуктовом ловить было нечего, пошёл дальше. На полпути остановился, решая: то ли зайти домой и сбросить добычу, то ли завернуть налево и проверить последний магазин — овощной. Лень победила, и я был за это вознаграждён: издали увидел, как в Коопторг очень уж целеустремлённо заныривают люди. Ускорился, подняв руку с бидоном на уровень груди, чтоб не расплескать, заскочил в магазин буквально “на плечах” у какого-то мужика, не глядя, встал в очередь и не прогадал: яйца привезли! Это порядочная удача, жаль, дают только по десятку в руки. Вот и пакет мой пригодился. Что? Какой сорт? М-м-м… У нас яйца бывают только двух сортов: “яйца есть” и “яйца нет”. Второй в продаже постоянно, в любом магазине, отпускается неограниченно! А вот первый… За первым придётся побегать. И почти всегда — впустую.

Когда разгрузился дома, идти в овощной расхотелось, но я пересилил лень — надо выходить из зоны комфорта. Хотя… это я там, в будущем всё стремился зачем-то оную зону покинуть, хоть, так подумать если, никогда в ней и не бывал толком. А тут-то чего? Какой тут, к чертям собачьим, комфорт? До комфорта ещё лет десять, никак не меньше. А пока — одна сплошная борьба за плавучесть.

В овощной ходил зря. Сначала показалось, что толк будет — внутри циркулировал народ, хоть и довольно вяло, но, войдя, я скривился: картошка. Нам не нужна, у нас своя, с огорода, здесь их называют “сады”. Тем более, тут она сейчас такая… расфасована по бумажным пакетам, размер — от перепелиного яйца до куриного, но мелкого. И половина пакета — земля. Ну ладно, ладно, треть! Но всё равно обидно. Особенно обидно тем, кого осенью гоняли “помогать работникам села убирать урожай”: на полях-то картофан вполне нормальный. Как ни странно, у нас его растят вполне успешно, несмотря на не самый подходящий с виду климат, средний размер — с кулак, и не детский даже. Куда эта нормальная картошка девается по дороге с поля в магазин — загадка природы.

Сады есть не у всех, потому народ берёт, вяло переругиваясь с раскормленной продавщицей на тему качества товара. Дело это заведомо провальное, у неё опыта таких пикировок — на роту солдат хватит, меньшими силами и не подходи.

Я невольно хмыкнул. Вот интересно, а ведь мужик, которого сейчас так безапелляционно “поставили в стойло”, выглядит ощутимо приличнее среднего уровня. Шапка-формовка меховая — это нутрия, наверное? Или ондатра. Пальто такое солидное, шарф мохеровый. Морда холёная, уверенная, гладко бритый. Печатка золотая блестит на руке, брюки из-под пальто выглядывают явно не фабрики “Красный Пахарь”. При делах дядя. На рабочем месте такому попадись — сожрёт ведь без соли! А тут позорно спасовал — так, пробурчал чего-то под нос себе, ткнул тётке в руки чек, взял два пакета из решётчатой телеги и пошёл восвояси.

А продавщица? Вон какая крутая здесь — никто ей не указ! Зато дома она запросто будет тихой женой, покорно сносящей побои мужа-алкоголика, и уж точно засунет свою спесь поглубже, случись ей прийти в поликлинику. Они оба будут послушно сдавать деньги “на облигации госзайма” или помощь очередным голодающим Африки на работе, пойдут на демонстрацию 7 ноября по снегу, хоть они, вполне вероятно, в гробу её видали, и ни у кого из них не возникнет даже мысли, что в стране что-то не так.

Получается, синдром вахтёра в чистом виде? Только кому чуток власти отсыпали, как все окружающие — грязь под ногами? А стоит ролям перевернуться, и тот, кто ещё пять минут назад был грозным повелителем магазина, приёмной или класса, превратится в покорную овечку.

Что-то меня на философию потянуло… опасненько это! И так я тут человек откровенно чуждый. Я и тогда-то был пацаном заметным, собирая все возможные и невозможные шишки, а уж теперь… Аккуратнее надо. Язык за зубами держать. И с Голосом — что-то я раздухарился! Пожалуй, стоит пойти домой — осмыслить.

-*-*-

Дома по-прежнему не было никого. Сначала я позанимался немецким — благо, на него отказ от ДЗ не распространялся. Выписал себе несколько листов ”носимого комплекта” занятий, причём, сделал не так, как когда-то с английским: не гнал все слова из словарика в конце учебника подряд, а старался отбирать наиболее “важные”, распространённые, то есть. Чтоб сразу же привнести опыт будущего в нынешнюю допотопную методу изучения иностранных языков, сводящуюся, если по-простому, к тупой зубрёжке. Ещё и зубрить предполагается всякую маловажную хрень. Ещё бы партнёра найти какого… но пока с этим придётся подождать.

Или не ждать? Вот есть же девчонки, с которыми вполне можно… хотя бы дружить. У нас это пока ещё не очень поощряется, не по-пацански, могут дразнить. Но — уже с отчётливо различимой примесью зависти, так что, уж я-то точно перетерплю. Тем более, что теперь я не стану повторять прошлые ошибки и упираться лбом в стену самых популярных и “красивых” девочек школы, класса, курса и так далее. Почему в кавычках? Да потому, что моё видение женских человеков изрядно изменилось, и, глядя на старые фотографии, я не мог понять сам себя: ну как, как я мог так настойчиво (и совершенно безнадёжно) таскаться за вот той девчонкой, когда рядом была вот эта? Да она ж красивее в сто раз! И умнее! И ко мне лучше относилась! почему-то не была особенно популярна? Так мне-то что с того?! Короче, надо будет к кому-нибудь подкатить — найду я себе партнёра по немецкому, найду. Только вот послушаю на уроке — у кого из девчонок с языком получше?

Покончив с тактикой изучения немецкого, я снова подвис в нерешительности: чем бы заняться теперь? Были позывы “хотя бы посмотреть” на домашку, но я их отбил — и, признаться, уже без особенного труда. Чему полезному учиться неохота, гулять — холодно что-то, нос подозрительно заложен, да и не договаривался ни с кем. Взгляд упал на проигрыватель — и я усмехнулся невольно: как же, элитарная штука в будущем! Проигрыватель у нас… ого! Радиотехника-001-стерео! Класс-то — высший, не фигня какая-нибудь. Как-то никогда не думал, тогда мне было всё равно, лишь бы играло. И слушал-то я всякую ерунду, причём, позже, когда стали выпускать-продавать что-то хоть относительно попу-попу-популярное.

Так, что тут у родителей по пластинкам… опять ого — Гарри Гродберг! Органная музыка Баха. Вот же ведь, было ведь всё, но не ценили… Я, помнится, в это время робко начинал интересоваться итальянской эстрадой, но это было сложновато: магнитофона в нашем классе не было ни у кого, а пластинок с такими записями никто сроду не видал. Не знаю даже, печатали ли их вообще, или можно было только записать с телевизора? Но записи были, я слышал несколько раз у старших пацанов во дворе.

Запустил диск, протёр его бархоткой от невидимой пыли, преувеличенно аккуратно поставил тонарм. Сел на диван, откинулся, вздрогнул от неожиданности — Гарри сразу же “дал гари”. Качество воспроизведения — убойное, “прочтение” Гродберга — эталонное. Такое и в капиталистическом будущем — пойди поищи. Сделать погромче… уплываю.

Как всегда, я испытал сложную смесь чувств, когда музыка кончилась: тут и острое сожаление — “как? Неужели уже всё?!”, но вместе с тем и что-то вроде облегчения — ведь можно уже снова куда-то бежать и кого-то ловить. Разучился я музыку слушать с возрастом, вот что. Разбаловался.

Да и сейчас время не самое подходящее. Мама всё детство пыталась меня к классике приучить. Нет, ничего такого, меня не заставляли и даже на нервы не капали, но я и тогда видел, что она расстраивается отсутствию у ребёнка хоть какого-то интереса. Потом-то я сам разобрался, пройдя длинный извилистый путь через всякий звуковой мусор, собрал фонотеку, какую-никакую аппаратуру, стал слушать и что-то понимать.

Но сейчас — на меня это совсем не похоже. И мне стоит придержать свои предпочтения и познания при себе, чтоб это не бросались в глаза — уж мама-то мой нынешний уровень знает прекрасно. Потому, Гродберга — обратно в конверт, а на стол — математику. Хоть я и знаю, что там, в будущем, никому она окажется не нужна. А что нужно — и сам не знаю.

Глава 6

Первым уроком была геометрия. Я опять притащился раньше прочих и уныло сидел на своей задней парте, тщетно пытаясь уснуть. Или не уснуть. И был в этом не одинок — одноклассники уже расселись по местам, несмотря на то, что было ещё рано, но никто не бегал, не орал и не веселился. Так, пара очагов вялых разговоров, в основном между девчонками.

Математичка, зайдя в класс, напротив, выглядела отвратительно бодрой. И первое, что она сделала — нашла глазами меня и громогласно удивилась:

— Литвинов, а ты тут что делаешь?

— Что? Сижу. Починяю… — остаток фразы я, опомнившись, успел зажевать.

Никто меня не спалил, впрочем: сложно тут у нас с самиздатом, рабочая провинция.

— Я вижу, что не лежишь, — немудрёная шутка класс несколько взбодрила, раздались смешки. — В школу пришёл зачем, спрашиваю?

— Ну, как — буквы, там, писать… вычитать… умножать…

— Обижать! — гроулом рявкнул Димка с последней парты. Предпоследней, на последнем ряду только я сижу. И Димка — это не имя, а кличка, от фамилии Димков, а зовут его Толей, правда, собственное имя ему настолько не нравится, что любой озвучивший рискует незамедлительно огрести в глаз. Этот орёл — единственный в нашем классе второгодник, но не из-за тупости, а идейный — хулиган. Что в этой касте редкость — парень не злой, может, потому, что толстый? Правда, совсем уж травоядные хулиганы у нас не выживают, так что, выловить от него подножку или “толчок на борт” легче лёгкого — зевать не рекомендуется.

— НЕ обижать, — нейтрально уточнил я, не поворачивая, впрочем, головы. — А что такое, Светлана Ивановна?

— Ну так олимпиада же в эти выходные! У тебя дни самоподготовки! Тебе Лидия Антоновна не сказала разве?

А я и поверил как-то сразу. И бодрость откуда-то взялась! Я тут же вскочил и начал запихивать имущество со стола в сумку, обстреливаемый завистливыми взглядами одноклассников — им-то учиться целый день. Один из замков не застегнулся с первого раза — да и чёрт с ним! Двинул на выход, но был остановлен математичкой:

— Подожди, Гриша. Если тебе ничего не сказали, значит, точного решения по организации выезда ещё нет. Тогда давай на всякий случай договоримся, что ты придёшь в четверг, скажем, к двум часам, сюда. У меня будет окно, найди меня в учительской, я тебе скажу окончательно, с кем и когда ты поедешь в пятницу. Хорошо?

— А… не с вами разве?

— Нет, меня там точно не будет. Из нашей школы едешь только ты, поэтому сопровождать вас будет учитель из десятки. Скорее всего, оттуда вы и поедете, автобусом. Знаешь же, где десятая школа?

Я только фыркнул, дёрнув плечом.

К моменту, когда я оделся, звонок на первый урок уже дали, и толпы детей из коридоров уже успели рассосаться по кабинетам. На выходе, однако стояли дежурные по школе из старшеклассников, их снимали с занятий на весь день, так что, торопиться им было некуда. Зато опоздавшие огребали от них по полной, опаздывая в результате разборок ещё больше!

Завидев меня, оба дежурных — мальчик-девочка — замерли в явном предвкушении: салага пытается свалить домой прямо с первого урока! Они были так похожи на легавых в стойке на дичь, что я чуть не рассмеялся, но потом сообразил: смеяться-то мне рановато, у меня ж ничего нет! Ни записки от учителя, ни справки. Со стороны поглядеть — как есть лодырь, пытающийся слинять с уроков на шару. Устные объяснения насчёт олимпиады… то такое, вряд ли кто-то примет всерьёз. К математичке потащат, а то и к завучу…

Тут я сообразил, что меня явно тянет замедлить шаг, совершенно неосознанно, чтоб отсрочить момент встречи с дежурными и неминуемого скандала. И рассердился сам на себя! Да что мне эти сопляки, пусть они выглядят старше меня? Кто и с чего вдруг решил, что я что-то кому-то должен доказывать? Спросят — скажу как есть, и пусть только попробуют усомниться! И тут же, словно со стороны, бархатным ласкающим баритоном кто-то пропел: “А если что — у нас ведь ещё и Голос есть! Одно слово — и иди куда хочешь!”.

Вздрогнув, я поморщился: не хотелось бы. Не та ситуация, чтоб применять навык, так и не протестированный достаточно надёжно. Ну подумаешь — к завучу сходить, как максимум неприятностей? Ерунда. Но лучше до этого не доводить, конечно. Я ведь прав? Я ведь не просто так иду? Ну и всё, морду кирпичом — и вперёд!

Получилось. Я с идеальной уверенностью танком пропёр мимо немного обалдевших дежурных, даже не замедлив шага. Парень попытался пролаять что-то вроде “а куда это…”, но остаток фразы он говорил мне уже в спину, а в ответ я бросил железобетонно тяжёлое “самоподготовка!”, даже не поворачивая головы. Вопросов нет, могу быть довольным собой.

-*-*-

А приятно это — неспешно идти домой, когда все нормальные школьники учатся! На самом деле, если бы меня отправили “самоготовиться” не с первого урока, то дети на улице вполне бы попадались: вторые смены никто не отменял. Но 9 утра — это для них слишком рано. Я и сам спал минимум до одиннадцати, когда учился во вторую. Вообще, даже жаль, что классов в нашей параллели мало, и мы все теперь в первую. Вторая лучше: нельзя детей после уроков задерживать, поздно! А вот на каток после школы — вполне можно, если коньки с собой взять. И при этом — вся первая половина дня свободна! А первая смена, если день в целом считать, переносится тяжелее. Успеваешь-то, может быть, и столько же, но вот вставать приходится чёрт-те когда, это даже мне, жаворонку, непросто.

В подъезде я столкнулся с соседом с первого этажа, поздоровался отчётливо и радостно — мы дружим, насколько это возможно, учитывая разницу в возрасте. Причём, дружим именно мы, я и он, никакие другие люди тут не участвуют. У дяди Вити есть жена, которая неплохо ко мне относится, но не более. Может быть, на градус-другой теплее обычного здесь отношения нормальных взрослых к нормальным детям: накормить при случае. Протянуть из окна стакан с водой, если попросили попить, и в результате терпеливо поить обе команды с дворовой коробки. Устроить дома в тепле, если почему-то нет ключа, и ребёнок ждёт родителей в подъезде. Вступиться перед шпаной на улице. Добавить совершенно незнакомому ребёнку 10 копеек, если тому вдруг не хватает на кассе. Да много чего… сейчас это привычно и не вызывает удивления.

Мои родители тоже взаимодействуют с ними, как со всеми прочими соседями, “здрасте”, “до свидания”, “с наступающим”, всё на этом. А вот мы с дядей Витей общаемся на отвлечённые темы, играем в шашки, вместе ходим на рыбалку и обмениваемся снастями. Ну, как “обмениваемся” — чем там особо обмениваться пацану? Хоть я всегда и старался соответствовать, но больше чем-то из добычи: живец, мотыль, особо удачный кусок коры для поплавка. А вот у дяди Вити всегда водились какие-то до зарезу нужные мне остродефицитные вещи: мелкие крючки, тонкая леска, даже импортная иногда… В магазинах такого я сроду не видал, ни за какие деньги, а вот сосед периодически мне что-то подкидывал.

Вот и сейчас, дядя Витя радостно улыбнулся, подал руку и весело спросил:

— Ну что, как дела, прогульщик?

— А чего сразу “прогульщик”? — я наигранно свёл брови и прижал дядивитину руку посильнее. — Может, у меня уважительная причина есть? Вторая смена, например!

— Ага, понимаю. Вся вторая смена именно так и ходит с уроков — в 9 часов утра! — захохотал сосед, запрокинув голову.

Отсмеявшись, он вдруг спросил с беспокойством:

— Или ты заболел?

Пришлось колоться:

— Да не, всё в порядке. Просто у меня олимпиада в выходные, в Свердловске, в школе дали дни самоподготовки. А чего там самоподготавливаться? Умнее я уже не стану. Но и на уроках сидеть, бубнёж этот нудный слушать, тоже понта никакого!

— Никакого, – с готовностью подтвердил дядя Витя. И вдруг предложил: — Слушай, раз такое дело — поехали на рыбалку! Тут недалеко озерцо одно… Слегка, пристрелочно, после обеда дома будем. А в выходные, по разведанному — уже капитально! Едем?

Колебался я недолго.

Собрался тоже в момент. В те времена сборы особенно долгими быть и не могли: у меня попросту не было вариантов. Зимняя одежда — один комплект. В принципе один. Спортивная есть, для лыж-коньков, но сидеть часами на льду я в ней замёрзну. А пальто одно. Только штаны надел спортивные “с начёсом”, да ещё и на треники. Носки тоже шерстяные, толстые-колючие, поверх обычных. Ящик со снастями у меня всегда собран стоит, хоть в этом году я ещё ни разу не сподобился — позор на мою коротко стриженую голову!

А вот дяде Вите потребовалось больше времени. Когда я зашёл к ним, тётя Лена вполне ласково — чуть ли не как мама! — мне улыбнулась и шёпотом предложила:

— Он собираться и не начинал ещё, по телефону говорит. Может, пока чаю? Я пирожки с маком испекла, горячие!

Хм. А может, теплее и не на градус.

Пирожки были замечательные — впрочем, я всегда любил свежую выпечку буквально до одури. Именно пирожки! Не булки, где мак — так, для виду больше, а прям пироги: довольно тонкая оболочка из нежного сдобного теста вокруг щедро бухнутой начинки из перемолотого мака. И чай — уж теперь-то я различаю, точно лучше того, что у нас дома. Кое-как поддерживая беседу про мои школьные дела — с набитым ртом это довольно трудно — я прислушивался к разговору из соседней комнаты. Дядя Витя там ругался с кем-то, довольно безапелляционно требуя что-то перенести.

— Ничего страшного, приедет завтра! Сегодня пусть идёт в трест и договаривается с ними, чтоб на бюро с уже готовым проектом решения выходить. А мне это неинтересно, пусть как хочет, так и мотивирует! Ему было чётко сказано: закрыться надо декабрём, в новом году трест резерв снимет. Он решил, что самый умный? Ну и прекрасно, пусть сам выкручивается теперь. Короче, Сергей, ты со мной спорить решил? Совещание переносится на завтра, я сказал! — и грохнул трубку.

Ничего себе. Даже всплывает вопрос: сегодняшняя рыбалка точно запланирована заранее? И вообще: тогда, в детстве, я ничего не понимал, а вот сейчас задумался: с каких таких доходов и возможностей вот это всё? Квартира у дяди Вити такая же, как у нас — большая трёшка. Они, собственно, и живут под нами, мы на третьем, они на первом, планировка одинаковая. Но у меня папа — крупный строитель, которым всегда было легче с жильём, плюс у нас прописана бабушка, которая сейчас гостит у моей тётки, помогает ей с маленьким ребёнком. А у дяди Вити с тётей Леной детей нет, и никогда не было. С чего вдруг такая щедрость у советского государства? У нас в городе с жильём ситуация напряжённая, чтоб не сказать больше, и в бараках люди живут, с печным отоплением, и в коммуналках. Чего далеко ходить, оба моих “друга” — из именно таких семей. Простых, рабочих. Жильё у них, по меркам 21 века, просто ужасное, деревянные дореволюционные ”дома” на несколько семей, но сейчас это просто уровень ниже среднего — таких полно, и даже хуже бывает. У них хоть квартиры отдельные, и “удобства” внутри, пусть и в конце коридора, системы “дырка в полу”, а ведь и уличные скворечники не редкость. К примеру, в моей самой первой школе именно такой, уличный, холодный, мальчики налево, девочки направо. И да, учителям тоже туда.

Но вот есть, оказывается, и такие, как дядя Витя! У меня даже ворохнулось что-то внутри — неприятие какое-то, что ли. Захотелось вдруг отказаться от рыбалки, больше того — вернуть снасти! А он мне, насколько я помню, через год ещё и часы на день рождения подарит, наручные… “Ага — и пирожок выплюнь!” — ехидно посоветовал внутренний голос.

Я сразу остыл. Действительно — чего это я? Может, им от родителей квартира досталась, например? Надо сначала всё разузнать как следует. Так-то человек, безусловно, хороший! И ко мне относится отлично. Наоборот — надо пользоваться! Если, конечно, чего-то совсем уж неприличного не нарою. Но это вряд ли, судя по разговору, дядя Витя — просто какой-то неслабый начальник. “Договариваться в тресте” можно только с папой, трест у нас один. И он областного значения, а совещание явно местное, то есть, районного уровня. Уж не в райкоме ли дядя Витя трудится? Причём, чтоб вот так мимоходом отправлять кого-то разговаривать с трестом, ему надо быть кем-то из верхушки, простые начальники отделов у местных биг-боссов смирно в приёмной сидят. О-хо-хо.

Здорово быть ребёнком, сложные далеко ведущие мысли сами вылетели из головы с потрясающей лёгкостью, и из подъезда я выскочил вприпрыжку, предвкушая скорую рыбалку. Однако, увиденное оные мысли тут же вернуло обратно: нас ждала Волга. Чёрная. Новая, красивая и блестящая, хотя ручки старые — с кнопками. Или сейчас других нет ещё? Когда там 2410 в серию пошла? Убей, не помню. Но у меня потом, в девяностых, была уже рестайлинговая, с новыми ручками и движком, 88 года выпуска.

Но сейчас и такое — за гранью. Даже у моего отца служебной Волги нет, обходится разъездной буханкой. А папин приятель — муж зам. главы горисполкома — и вовсе возит её на работу на личном мотоцикле с коляской, даже зимой. У нас в городе служебных Волг штуки три-то хоть наберётся, интересно? Хотя — три-то точно есть: у директоров обоих крупнейших заводов и вот эта. Моя картина мира как-то очень резко обогатилась новыми красками. А ведь я каким-то странным образом ничего этого умудрялся не замечать много лет! Тут свою роль сыграло, конечно, и то, что я после школы уехал в Москву, учиться, и больше не интересовался жизнью малой Родины. А зря! Сейчас куда легче бы было.

Теперь, вооружённый пятидесятилетним опытом, я видел все те малозаметные штрихи, которые в детстве не значили ровно ничего, но сейчас говорили о многом. Водитель при виде нас чёртиком выпрыгнул из машины — да даже папин порученец Юра сроду так не делает. Дядя Витя подошёл к машине сзади, взял у меня ящик со снастями и поставил его на снег, освобождая руки, но сам тянуться к багажнику и не подумал, подождал, пока ему водитель откроет. И закроет! И откроет дверь! Заднюю, разумеется. Ничего себе. Ну, уж я сам-то дожидаться не стал, невелик боярин, залез тоже назад, но с другой стороны. Для ребёнка тут места — навалом, кажется — хоть в полный рост становись! Но вот ремней не предусмотрено в принципе, тут недоработочка. Хорошо, я не стал их искать по привычке!

— Только у меня наживки никакой нет, – спохватившись предупредил я. — Взял на всякий случай манки и хлеба но…

— Манка — это не наш метод, — согласно кивнул дядя Витя и коротко бросил в сторону шофёра: — У “Охотника” останови, — опять повернулся ко мне: — Выскочишь быстренько? Ты же там лучше всё знаешь. Чтоб нам время зря не терять?

Конечно, я кивнул. “Охотник” — это магазин на нашей улице, в следующем от Коопторга доме. Там не только разные охотничьи припасы, но и всё для рыбалки, и даже есть маленький тир с пневматическими винтовками. Понятно, что все пацаны роем вились вокруг в любое время года, даже действовало что-то вроде “водяного перемирия” — внутри можно было не опасаться выхватить от “чужих”. Одно останавливало: удовольствие было не из дешёвых. Вроде, не так и дорого — по 2 копейки за выстрел, но уходили эти копейки влёт, заметить не успеешь, как просадишь деньги, выданные мамой на неделю школьных обедов…

Когда мы подъехали к самой двери тира, для чего водитель — без малейшего смущения — лихо повернул через встречку, дядя Витя протянул мне рубль:

— Пусть на всё насыплют, ладно?

Я посмотрел не без некоторого скепсиса — ох, не факт, что там что-то ещё получится. Стандартная порция — 42 копейки, тут сдачу-то бы пацану не зажилили. Вот если бы он сам пошёл — тогда да, а так… Но вслух, ясно, озвучил ожидаемое:

— Конечно, дядь Вить!

Впрочем, продавец без всяких напоминаний черпанул мотыля с отменной щедростью — уж никак не меньше трёх стандартных порций. Может, просто увидел непростую машину в окно? Как-то раньше я за ним такого не помню: рулил “Охотником” здоровенный угрюмый мужик, заросший тёмным волосом чуть ли не по самые глаза, этакий натуральный медведь. При ходьбе он очень заметно хромал, говорил довольно невнятно, будто жевал кашу во рту. Детишки его побаивались, хоть он вроде никогда не давал повода именно бояться, но и рассчитывать на какое-то особое отношение у меня оснований тоже никогда не было.

-*-*-

Город мы пролетели мигом. Логично, в принципе — что там того города? Тем более, что дороги практически пустые. Потом водитель уверенно направился куда-то в леса, и ориентацию я потерял. Самое время потрепаться ни о чем? Тем более, и попутчик мой, оказалось, думал так же.

— Ну что, как тебе машина? — спросил дядя Витя, и тут же, не дожидаясь моего ответа, похвастался: — Новьё! Только что получили, прямо с завода! ГАЗ-2410, даже у Дементьева такой нет.

Я еле удержал пренебрежительное “пфе”. Но – удержал. Ещё чуть-чуть поднапрягся и удержал и последующее “да ладно, что я, 2410 не знаю?”. Огляделся уже внимательнее — похоже? Да пожалуй. Сразу я, конечно, не внимания не обратил, но теперь вижу, что форточек в передних окнах нет. Салон — велюр, “высокая” панель от 3102 — ну точно, она, 2410! Точнее, даже улучшенная комплектация. “Полковничья” серия, попроще, чем “генеральская” 3102, на базе которой она и производилась. Но всё равно — круто для нашего захолустья до чрезвычайности! Один вопрос: ручки-то почему с кнопками тогда? Это же был первый признак! Неужели на заводе вот так сэкономили?

Спохватившись, что подозрительно долго молчу, я начал горячо восторгаться, гладить велюр обшивки и пытаться открыть окно. Взрослые так же наигранно хмурились, не одобряя моё самоуправство, но по глазам было видно, что дяде Вите приятно. Подозреваю, водителю тоже — в те времена крутизна машины и статус пассажира напрямую влияли на позицию в гаражной табели о рангах. Этот молчаливый молодой парень явно был в ней на самом верху.

Я посмотрел на нашего водителя по-новому, взрослым оценивающим взглядом. А ведь он непрост! Высокий, очень крепкий, шустрый и скоординированный — это я помню ещё по моменту посадки в машину. Блондин, приятные черты лица. Возраст — лет 25 от силы. Только из армии? Еле заметный шрам над бровью — уж не Афган ли? Шофёр заметил, что я пялюсь на него в зеркало заднего вида и, очень располагающе улыбнувшись, мне подмигнул. О-о-о! В момент переключения передачи — водитель пошёл на обгон лесовоза — я узрел прилично набитые костяшки на правой руке! Да это прямо очень интересно становится! Надо будет познакомиться поближе.

За разговорами с соседом и разглядыванием водилы дорога пролетела незаметно. Впрочем, вряд ли мы ехали больше часа. Я понял, что мы уже на месте, когда дядя Витя сделал мне знак подождать — я увлечённо рассказывал про какой-то случай на летней рыбалке — и спросил водителя:

— Ну что, нам выходить?

— Да подождите, попробую ещё проехать, вон до той площадки — там вроде укатано, водилы воду набирают… — сосредоточенно вцепившись в руль, ответил парень.

Идея оказалась неудачной — мы намертво сели на брюхо уже метров через десять. Выскочив наружу вместе со взрослыми, я оценил масштаб бедствия и, по привычке, выработанной годами путешествий по всем буеракам области на отцовской буханке, деловито спросил:

— Топор далеко? — подразумевая, что я, как самый мелкий и слабый (читай — в выталкивании машины бесполезный) иду в лес за жердями.

Взрослые взглянули на меня одинаково дико.

— Топор? — задумчиво протянул дядя Витя. — Не, топором тут не поможешь. Тут трактор нужен!

— Да уж прямо трактор? — усомнился я. — Грузовика хватит. Мы как раз обгоняли лесовоз, он подойдёт, если не свернёт куда. Только вот троса у него не будет, в лучшем случае — цепь… Трос есть у вас?

Взрослые переглянулись и засмеялись — ну понятно, пацан будет большим дядям лекции читать! Я отступил на шаг, прячась за высокой крышей и кляня себя за дурость, но вроде пронесло:

— Давай, Лёша, так поступим: тут недалеко уже, пойдём отсюда. А ты, как мы засядем, дождись какой-нибудь грузовик. Выдернете на гладкое, там найдёшь место, где встать. Или вообще езжай пока в Елизарово, мы часа на три-четыре, не меньше.

Водитель сзади завозился, доставая, по-видимому, наши ящики из багажника, а я дёрнулся вперёд, посмотреть на морду машины. И узрел чудо чудное: старая хромированная решётка соседствовала с новыми блочными фарами. Или это какой-то странный невиданный монстр, собранный с миру по нитке, или я не знаю, что и думать. Но в моей реальности такой машины точно не было.

Глава 7

Поначалу я бодро дёрнул к озеру налегке. Но потом, оглянувшись, устыдился: дядя Витя с водителем нагрузили на себя оба ящика, лопату, ледобур, рюкзак и ещё пару каких-то тюков. “Жить они тут собрались, что ли?” — мелькнуло в голове, но, конечно, к тому моменту я уже пробежал половину пути назад. Попытался отобрать у дяди Вити хотя бы ящик, но тот не дал:

— Не надо, это мы сами донесём. Ты лучше лопатку у Лёши возьми и снег пока почисть — во-он, видишь где вешка торчит? Метра на три радиусом. Осилишь?

Оценивающе глянув на тяжело дышащих взрослых, по колено провалившихся в снег, я в кои-то веки порадовался тому, что я-то мелкий и лёгкий, могу бегать по насту. Без груза. А вот если на меня такой рюкзачину навесить… Поёжившись, я ещё раз кивнул, схватил лопату и побежал к наклонившейся палке, на макушке которой вяло покачивалась промёрзшая красная тряпка.

На льду я взял с места в карьер — хотелось закончить до того, как взрослые доползут. И так раздухарился, отбрасывая снег, что в какой-то момент взопрел и скинул пальто. О том, что старшие уже подошли, я узнал не глядя, на слух:

— Гриша! Ты что творишь?!

Побросав груз прямо в снег, дядя Витя ссыпался на расчищенный клочок льда и, причитая, принялся меня одевать, а водитель, пряча улыбку, стал потрошить один из тюков.

— Ну что, хватит места? — не без скрытой гордости спросил я, когда, закончив процесс одевания непутёвого ребёнка, дядя Витя взялся за ледобур.

— А? Что? — оторвался он. — А, места. Да, с запасом. Давай, помоги Лёше палатку собрать!

Палатку? Это что-то новое. Нет, в будущем я не раз ловил по зиме не только из палатки, а даже из балка на полозьях, со столом, креслами и отоплением внутри. Но в восьмидесятые — это какой-то новый уровень комфорта! Тем более, что озеро почти окружено лесом, только небольшой прогал смотрит на дорогу, так что, особого ветра нет — смысл так заморачиваться?

Идею я, правда, оценил буквально сразу же, как палатку поставили поверх нескольких пробуренных лунок и зафиксировали снаружи снегом. Внутри удивительно быстро стало тепло! Ну не плюс, но точно гораздо лучше, чем снаружи — даже можно варежки снимать! Ненадолго.

Что я и сделал, успев собрать удочку и “кинуть” в одну из лунок, пока дядя Витя неразборчиво инструктировал водителя снаружи. Когда массивная фигура показалась в проёме распахнутого полога — дунуло студёным ветром — я торопливо похвалил, чтобы переключить тему с моего стриптиза:

— А как здорово вы лунки просверлили! Никогда б не подумал, что так быстро можно!

— Что? А, лунки… да нет, там прорубь была, её ребята с неделю назад поновляли. Если будет надо, можем вообще её целиком вырубить. Ну, если ты щуку поймаешь килограмм на пять!

Ага, подначивает меня, значит. Это хорошо! Так если подумать, то лучше бы мне побыть пока маленьким мальчиком. На всякий случай.

Дядя Витя устроился на ящике с другой стороны проруби, завозился со своими снастями. Удочки он собрал довольно быстро, одну — с блесёнкой — сразу опустил в лунку: ага, собирается в проводку пробовать. А вот вторую будет наживлять — я предупредительно протянул ему кулёк с мотылём.

— Вот же жадюги, — ругнулся сосед, выдернув наживку красными от холода пальцами. — Да тут опилок больше, чем мотыля!

— У нас всегда так, — пожал плечами я.

— Вот именно, всё у нас всегда так, — с непонятным ожесточением ответил дядя Витя.

-*-*-

Похоже, толку не будет сегодня — хоть бы раз тронуло! Жаль, не сообразил перед выездом на дым посмотреть — может, ветер северный? Хоть зимой это не так важно, конечно, да и для меня эта старая-новая дружба, похоже, куда ценнее любого улова.

Я искоса посмотрел на соседа, прикидывая, как бы половчее поднять тему про “негодный день”, но он меня опередил:

— Да уж, не прёт нам сегодня: два часа сидим, и хоть бы килька какая мимо проплыла!

— Точно! — с готовностью кивнул я.

— Раз такое дело — может, перекусим пока? Я тут чаю прихватил с бутербродами.

Чай, налитый из красного китайского термоса, изрисованного причудливыми узорами, был крепким и сладким, и я с наслаждением обхватил алюминиевый стакан руками в тонких перчатках.

— Ты не обожгись там, — тревожно сказал дядя Витя, с треском раздирая пакет с бутербродами.

— Не, я в перчатках же.

— Ну не будешь же ты бутерброды в перчатках есть?

Я сдавленно хрюкнул, представив, как я пытаюсь откусить сэндвич, надёжно упакованный в кожаную перчатку, но говорить ничего не стал, просто помотав головой.

Некоторое время мы сосредоточенно ели, причём, я явно вырвался вперёд — как-то незаметно проголодался, хоть пирожки с маком вроде и были не так уж давно. Заметив, что я притормаживаю, дядя Витя махнул рукой:

— Да не стесняйся ты, я не хочу. Тем более — последний остался, не везти же его назад. Доедай!

Ну ладно, кочевряжиться не будем. Тем более — это ж рыбалка, мы тут друг друга во всяких видах видали. А бутеры-то — зачёт! Вот она, та самая пресловутая “копчёная колбаса”, даже думать неохота, где её взяли. Уж точно не в магазине — даже если забежать вперёд и повспоминать всю мою жизнь в Кедровом (да и в других местах в 80е), в продаже я копчёной не видел вообще ни разу. И не так уж она и плоха, хотя на притязательный вкус, испорченный изобилием постсоветской России, даже средней её не назвать — так, что-то дешёвенькое, не более того. Но моим вкусовым рецепторам до российских ещё очень далеко, так что, бутеры пролетели просто на ура.

— Хорошо, что выбрались, правда? — с какой-то затаённой грустью спросил напарник. — Жаль, что рыбы поймать не получилось только…

— Да чёрт с ней, рыбой, — решительно махнул рукой я. — Главное в рыбалке что? Общность душ! А рыбу — в следующий раз поймаем.

Дядя Витя усмехнулся: эта вот “общность душ” — это наш почти пароль. Мы с ним так когда-то познакомились на реке: я ему подарил здоровенного окуня чуть ли не в килограмм весом. Я просто умудрился выловить на живца аж трёх таких и был готов обнять весь мир, а он выглядел таким несчастным, не поймав совсем ничего… Было немного странно видеть, как взрослый солидный мужчина буквально по-детски потерялся, когда я без раздумий впихнул ему в руки один из своих трофеев, вот и вырвалось про “общность”, от неожиданности. Не знаю даже, откуда я это взял — может, прочитал где у Сабанеева или Аксакова?

Уже потом я узнал, что он в тот день тестировал новый спиннинг, и ему до зарезу требовался трофей для “отчёта” жене. Смешно, но то, что мы живём в одном подъезде, я осознал только через пару месяцев и несколько случайных встреч у воды. Но с тех пор хоть раз, да помянет кто-нибудь ту самую “общность душ” на каждой совместной рыбалке.

— Ещё чай будешь? — дядя Витя наклонился долить мне и между делом заметил: — А вот с рыбалкой теперь станет сложнее — я ведь уезжаю.

Внутри у меня что-то оборвалось.

— Далеко?

— Не так, чтобы очень… в Свердловск. Но вот так резко уже не сорваться, сам понимаешь.

— Что-то случилось? — осторожно спросил я.

— Случилось… — дядя Витя вдруг изменился в лице — повеселел глазами, но натянул маску напускной суровости: — Что за вопрос? Как советский пионер может не знать, что у нас в стране случилось?

Я наморщил лоб.

— Это вы про… — я потыкал пальцем в потолок палатки, на что дядя Витя утвердительно кивнул.

— Вот видишь — сам всё понимаешь.

— Ну, так а вы тут как…

— Ну — как… Первый же в Москву уходит. Ушёл уже, точнее, — тут он взглянул на меня остро и коротко предупредил: — Только не трепи, ладно?

Я еле удержался от изображения очевидно неуместного жеста “рот на замке”. Тут, конечно, молнии есть, но уж точно не настолько распространены, чтоб показывать такое всем подряд. Скорее уж зэков припомнят с зашитыми ртами, а это ассоциация в моём положении точно негодная.

— Ну вот. Борис Николаевич уже, считай, в ЦК, вместо него первым Петров, Юрий Владимирович.

— Как Андропова? — пошутил я, язвительно усмехаясь, на что дядя Витя только погрозил пальцем и продолжил: — А меня двигают в обком, секретарём.

— Вторым? — в восхищении выдохнул я.

— Ну ты прям махнул! — рассмеялся дядя Витя и легонько щёлкнул меня по лбу. — Не всё сразу. Квартиру тут я, правда, могу и не сдавать… — он отвёл взгляд и о чём-то задумался.

Я не стал его трогать — мне тоже стоит навести хоть какой-то порядок в голове. Как-то я совершенно забыл, что Ельцин уехал в Москву настолько задолго до развала Союза. Мне почему-то казалось, что это произошло уже в разгар перестройки, где-то в районе партконференции, той самой, где Лигачёв произнёс своё “Борис, ты не прав!”, ну, может, за год до неё, но он, оказывается, уже там. Интересно, это отличия от моего “старого мира”, или у меня просто память ни к чёрту? Впрочем, не суть важно: все мои планы “подобраться” к будущему президенту идут прахом — конечно, в Москве у него на глазах сколько-то часто мелькать не получится, тут хоть раз бы выбраться просто поглазеть — и то был бы в школе героем месяца.

Зато, похоже, есть шанс заиметь в друзьях секретаря обкома. Не так круто, как член ЦК, конечно, но на ближайшие пять лет — даже и перспективнее может оказаться влёгкую, учитывая “американские горки”, по которым карьера Ельцина каталась до девяностых. Тем более, что и знакомство с дядей Витей у меня отнюдь не шапочное, ничего придумывать для “мелькнуть на глазах” не придётся.

-*-*-

Снег вокруг палатки за эти несколько часов замёрз, и высвободить её оказалось непросто: стоило потянуть посильнее, и ткань начинала опасно потрескивать, не двигаясь при этом ни на миллиметр.

— Придётся откапывать, — сокрушённо констатировал дядя Витя, хватаясь за лопату. — А ты сбегай пока за Алексеем — мы с тобой всё равно это всё вдвоём не утащим.

К моменту, когда я прискакал назад, снег уже был откинут по всему периметру, но собирать палатку дядя Витя не стал, пакуя барахло внутри. Иногда порывы ветра приподнимали яркий синий кубик, и тогда из-под полога слышался забористый мат, непривычный в таком исполнении — при мне-то сосед всегда выражался предельно корректно. Пряча на всякий случай улыбку, я преувеличенно громко захрустел снегом на подходе, и дядя Витя услышал, выглянул, сначала нашёл глазами меня, а потом смешно вытянул шею, высматривая прилично отставшего водителя.

— Ну что там он, как — вытащил машину?

— Ой! Не спросил… — повинился я.

— Не страшно — сейчас всё из первых рук узнаем.

Узнали. Не вытащил. Из сбивчивых объяснений водителя я понял, что мимо за всё это время не проехало ни одного грузовика. Да уж — так себе перспективка. И ведь скоро начнёт темнеть! А холодает — так это прямо уже. Кинув косой взгляд на водителя, я убедился в том, что он выглядит порядочно замёрзшим — неужели заглушил? Или просто толокся всё это время снаружи, чтоб грузовик не пропустить? Вот это преданность делу, так сказать.

Пока взрослые укладывали вещи в багажник, я дёрнул к дороге — ну да, похоже, похоже. Укатанный снег кое-где был переметён пусть неглубокими, но всё же сугробами — здесь явно никто не ездил в ближайшие несколько часов. Вот это мы красиво забрались в глухомань! По нынешним временам это нормально, правда, удивляться нечему, трафик почти отсутствует. Дети запросто играют в футбол-хоккей прямо на дороге даже в городе, чего уж говорить про какой-то просёлок в тайге?

— Тут с утра никто не проезжал, — объявил я, вернувшись к машине. — Спасать утопающих придётся нам!

Почему-то никто не засмеялся.

Хорошо, что хотя бы машина завелась с полтычка, однако, на этом наши успехи кончились. Мы попробовали всё: и откапывали, и подсовывали под колёса ветки, и толкали, и “дорожку” накатать пытались — ноль эффекта. Ещё и водила оказался не шибко продвинутым — “выкачивать” он явно не умел, через раз попадая своими рывками в противофазу нашим с дядей Витей усилиям. Да он ещё и руку постоянно с рычага КПП на руль дёргает, как будто на занятии сидит в автошколе! В какой-то момент я не выдержал, психанул, обошёл соседа, глубоко проваливаясь в размолоченный нашими стараниями снег, открыл водительскую дверь и потребовал:

— Вылазь!

Обалдело уставились на меня оба, но голос подал только старший:

— Гринь, ты чего?!

— Да не умеет он ни хрена, дядя Витя! Кто ж так машину выдёргивает?! Я и то лучше справлюсь! — и, перекрывая обиженное бурчание шофёра и удивлённое — соседа, пояснил: — Я сто раз пробовал! Меня дядя Юра научил, на буханке!

Сосед отвесил мне оценивающий взгляд, а потом безапелляционно приказал:

— Алексей, иди сюда.

Сиденье, конечно, пришлось пододвинуть — маловат я пока ростом, маловат… А в остальном — всё знакомо, была уже у меня-старшего такая машина. Ну, почти такая… но разница невелика, что та — барахло, что эта. Но здесь-сейчас — круче обрыва, да, я помню.

— Готов! Враскачку! — прокричал я, высунувшись в окно.

Раз-два… Первые несколько качков я даже не трогал мотор, приноравливаясь к ритму взрослых. Потом дёрнул разок газом без сцепления, а перед следующим циклом крикнул “давай!” и уже реально вложил все имеющиеся 100 лошадей. Или тут пока ещё только 95?

Впрочем, вполне хватило. То ли я действительно оказался более подходящим водителем, то ли Алексей от обиды толкал, что твой трактор, но на дорогу я вылетел, как пробка из бутылки, оставив попадавших в снег взрослых на середине дистанции. Водитель, поднявшись, сначала дёрнулся было за мной, но потом оглянулся на шефа и побрёл помогать ему подняться. Я же, пока они там вставали-отряхивались, ещё и борзо, с шиком развернулся, “махнув хвостом” в последней фазе. Дальше дразнить гусей уж не стал, поставил на ручник и вылез им навстречу.

— Ну ты даёшь! — с нечитаемым выражением протянул дядя Витя на подходе. — Да тебя инструктором надо подрядить в ДОСААФ! Ну или наш гараж хотя бы.

Кинув быстрый взгляд на водителя — вот уж с кем ссориться не хотелось бы — я напоказ засмущался:

— Да ладно вам, дядь Витя, какой инструктор? Я только и умею, что по прямой пять метров проехать. Меня и за руль-то сажали, чтоб все взрослые мужики толкать могли. Видели же, вы как вдвоём толкнули, так машина и выскочила сразу!

Сосед только хмыкнул скептически, зато у водилы взгляд явно потеплел. Вот и ладушки.

-*-*-

В город успели до темноты — так, ещё только сереть начало. Зато пошёл снег, мелкий, холодный, и мир сразу же подёрнулся белой пеленой. Пока ещё довольно прозрачной, но, судя по всему, вечером будет метель. Хорошо, что мы уже приедем домой — чего тут осталось-то…

Сглазил. Сам не знаю, зачем я решил посмотреть на дорогу через лобовое стекло, замолкнув на полуслове, но круглые жёлтые фары, стремительно приближающиеся прямо к нам, я заметил первым, поскольку издал невнятный звук “Ы!” задолго до того, как наш водитель успел среагировать. Дядя Витя тоже повернул голову вперёд, что-то мявкнул сдавленно, а потом вдруг рыбкой прыгнул на меня сверху, прижимая к сиденью. Его габариты крыли мои как бы не вдвое, поэтому, меня тут же сложило пополам и, словно зубную пасту, стало вдавливать в узкую щель между спинкой переднего и подушкой заднего сиденья. Силясь вдохнуть, я дёрнулся, что-то пискнул, но сосед сверху только пихнул меня вниз ещё сильнее.

И только в этот момент я ощутил сначала пробирающий до самой печёнки удар, потом явное скольжение заноса, ещё удар — теперь послабже, ещё… Фух, остановились! Перед глазами плыли разноцветные круги, лёгкие жгло огнём, потому я был готов благодарственно молиться каким угодно богам, когда дядя Витя пушечным ядром вылетел из машины, даже не потрудившись закрыть дверь.

Алексей сидел на своём месте и с недоумением смотрел на окровавленные руки, которые он держал перед собой, будто читая невидимую книгу. Взгляд направо — пусто, назад — ага! Машина, выскочившая на встречку, ударилась в дерево и съехала задом под откос, но дядя Витя уже выдернул оттуда водителя и поднял его наверх, на дорогу. И сейчас буйствовал, словно берсерк — да он его ногами пинает! Как бы не забил ненароком…

Я полез наружу, но дверь почему-то не открывалась. Я дёрнул раз, другой, и водитель, услышав, замычал что-то неразборчиво, повернулся ко мне… Да уж, красавец, ничего не скажешь. Бросив попытки справиться с заклинившим замком, я перелез на левое сиденье и выбрался из машины через распахнутую дядей Витей дверь. Задержался возле водителя, спросил через высыпавшееся стекло:

— Алексей, вы как? Помощь требуется? — и когда тот мотнул головой отрицательно, пошёл к месту драки.

Ухх! Чуть не попал под возмущённо засигналившую машину — в последний момент успел дёрнуться назад. Сосед даже отвлёкся, бросил метелить виновника аварии, хотя вообще-то тот уже успел очухаться, встать на ноги, и тут имеется вопрос: кто там кого сейчас будет бить — мужик ростом явно превосходил даже нашего Лёшу.

Но вопроса не случилось: машина, под которую я сдуру сунулся, оказалась милицейским козликом. Кстати, таким же, как и лежащий в кювете, только другой расцветки. Менты дядю Витю опознали влёт, он даже слова вымолвить не успел, никакие объяснения не потребовались. Откровенно “синего” жлоба из второго уазика моментально скрутили и запихали в собачник, нас отряхнули, осмотрели и наскоро перевязали. Единственным целым из заварухи вышел я. Алексей здорово ударился об руль, разбил нос и прикусил язык, а ещё ему посекло лицо крошкой бокового стекла. Дядя Витя глубоко рассадил левую кисть — подозреваю, когда метелил этого пейзанина. Ну, или когда вытаскивал его из машины — в нашей так травмироваться было бы негде.

А вот Волга, как ни странно, оказалась на ходу. Правой фары у неё не было как класса, левая сторона немного побилась о дорожные столбики, с которыми мы, видимо, встретились дважды, но ничего критичного не произошло: мотор крутил, колёса вертелись, и даже оптика, уцелевшая с левой стороны, освещала дорогу вполне прилично. Милиционеры, коротко посовещавшись между собой, выделили нам водителя, а Алексей сел на переднее пассажирское сиденье. И двинули мы, как нетрудно догадаться, совсем не домой, а в ЦРБ.

Перед входом в больницу, дядя Витя остановил меня:

— Может, поедешь домой? Чего тебе в травмпункте сидеть, ждать? Я попрошу ребят, — тут он кивнул головой на милицейский УАЗ, — они тебя завезут.

— Не. Уехали вместе — и приехать вместе должны, — отказался я. — Да и сомневаюсь я, что вам там ждать придётся.

Сосед только усмехнулся и подтолкнул меня к крыльцу здоровой рукой.

Шухер мы в больничке навели изрядный. Сначала-то всё было сонно и вяло, как всегда, из провала двери выкрикнули противным голосом ”по одному заходим!”. Дядя Витя, снова непонятно усмехнувшись, скинул дублёнку мне на руки, зашёл, а мы с Алексеем остались сидеть на обтянутой дермантином лавке. Однако, не прошло и пары минут, как из кабинета воровато выскользнула молоденькая медсестра и дунула что есть мочи куда-то вдаль по этажу. Мы с Алексеем обменялись кривыми ухмылками — и было с чего: коридор почти моментально наполнился гомоном, с обеих сторон побежали какие-то люди в белом, потащили блестящие никелем кюветы с инструментами. Алексея забрали тоже, сгрузив его куртёшку поверх дублёнки шефа, но мне это показалось уже слишком тяжело, и я свалил всю кучу одежды на лавку рядом. Под конец суеты ко мне подошла монументальная баба в белом халате, который сходился на ней еле-еле, нависла надо мной, закрыв свет, и жалобным голосом спросила:

— Мальчик, тебе что-нибудь нужно? Хочешь чаю?

Я задумался ненадолго, потом внутренне махнул рукой — ну когда ещё такой случай выпадет? Надо же попробовать, каким чаем секретарей обкомов в больнице поят!

— Да, чай — это прямо то, что надо. Только давайте сразу три стакана. И сладкий!

Женщина-гора с готовностью кивнула и укатилась, а я приготовился ждать. Особенно заскучать не успел, впрочем: из кабинета задом выпятился Алексей, несвязно кого-то благодаря и прощаясь.

— Что-то вы быстро, — спросил я, оценивающе оглядывая лицо водителя.

— А! — махнул тот рукой. — Чего мне будет? Ну нос… ну язык… это ж не лечится. Само пройдёт. Да не так и сильно разбил — вон не течёт уже совсем. И на лице царапины только. А вот Виктор Владиславовича шьют, капитально он руку порвал.

Я поёжился, вспоминая: рана дяди Вити впрямь выглядела страшновато — длинная, глубокая, тёмная кровь сочится… Водила понял меня неправильно:

— Да, не жарко тут. Может, накинешь дублёнку шефа пока? Куртку свою не предлагаю — я и сам что-то озяб.

— Сейчас чай принесут, — похвастался я.

— Да? Чего это они так расщедрились, интересно…

Ответить я не успел: из-за невидимого угла вывернулась давешняя тётка с эмалированным медицинским судком, в котором парили три стакана чая. Даже с лимоном! Вот чёрт — выходит, чего-то я о родном городе не знаю. В моей картине мира никаких лимонов тут сроду не бывало! Ну, может, раз в год, по случаю… Впрочем — надо пользоваться моментом:

— Третий в кабинет занесите, пожалуйста, — попросил я, сняв два стакана с подноса.

-*-*-

То ли врачи столкнулись с непредвиденными трудностями, то ли решили зашить важного человека понадёжнее, но ожидание наше порядочно затянулось. Чай давно кончился, и я даже подумывал о том, чтобы набраться наглости и попросить ещё. А потом сообразил: зачем мне когда-то потом просить дядю Витю о содействии, если я всё могу сделать прямо сейчас, сам?

— Алексей, а вот эти мозоли на пальцах… это же то, что я думаю?

— Смотря что ты думаешь, — хмыкнул сосед по лавке, правда, вполне охотно — сидеть молча ему явно надоело тоже.

— Ну — кинтуса набиты…

— Даже интересно, откуда ты это слово знаешь, — Алексей повернулся в мою сторону, глядя вполне доброжелательно.

— С людьми разговаривал, — пожал я плечами неопределённо. — И вот шрам у вас ещё — это не из Афгана ли, случаем?

— Шрам… Шрам — не показатель, вот ещё парочку добавило теперь, без всякого Афгана. Но ты прав — было дело. Три календаря за речкой, не баран чихнул. А ты почему интересуешься?

— Я бы позанимался с вами, — понимаю, что обнаглел, но удержаться уже не могу. — Видите, какой я тощий? Надоело — сил нет!

Парень скептически хмыкнул и явно собрался выдать мне полный и бесповоротный отлуп, но, видимо, вдруг вспомнил обстоятельства — и нашей встречи, и, возможно, аварии — всё ж, есть что вспомнить, пусть и знакомы один день всего…

— Что, так достали? — сочувственно спросил водитель.

— Ну, не так, чтоб прямо уж очень… Но, согласитесь, уметь — это всегда лучше, чем не уметь!

— Это точно, — хохотнул Алексей. И, помедлив, пообещал: — Я подумаю.

Но от меня так просто не отвяжешься!

— Спасибо большое! — горячо поблагодарил я. — А где вы занимаетесь? — и, поймав его настороженный взгляд, заверил: — Я — могила! У дяди Вити спросите!

— В седьмой школе, — вздохнув, неохотно ответил шофёр.

Ух ты! Я ж там учился когда-то! И не знал даже…

Глава 8

Мороз с утра оказался неожиданно кусачим. И ладно бы идти, но мне пришлось долго — полчаса? — перетаптываться перед входом в десятую школу: автобус, явно предназначенный для поездки, был закрыт, а внутрь здания меня не пустили, потому как я имел неосторожность сказать, что не учусь здесь, а просто хочу погреться. Потом-то я сообразил, что надо качать права, звать старших и прочая, но дежурные на входе и неожиданно примкнувшая к ним техничка просто не стали меня слушать. Вот только на днях вспоминал про то, как тут все замечательно относятся к детям — и на тебе…

В итоге, когда обычные ученики разбежались по классам, а массивные двери школы выпустили жидкую группу олимпиадников, я был капитально на взводе. В частности, всерьёз рассматривал вариант дождаться хоть какое-то начальство, высказать всё — можно даже матом! — а потом гордо развернуться и уйти домой. Однако, ситуация внезапно повернулась совершенно неожиданной стороной. Сначала вышедший откуда-то со стороны водитель завёл автобус и подал его к самому крыльцу. Потом пятеро школьников наперегонки заскочили внутрь, видимо, с целью побороться за передние места. Но самое интересное случилось дальше: из дверей вальяжно выплыла тройка женщин в годах. Мимо меня они прошли как мимо пустого места, но привлекать к себе внимание я не стал, уж больно интересные вещи они говорили:

— И вовсе некуда вам спешить, Раиса Ивановна, — уверенно вещала крупная дама с высоченной причёской в фиолетовых тонах. — Эти молодые из первой школы вообще с ума сошли, засунули вам шестиклассника! Сейчас его ждать придётся, вот посмотрите. Хорошо ещё, если он не заблудился тут где-нибудь, а то поедете за ним домой!

— Зачем нам вообще шестиклассник? — презрительно оттопырив губу, спросила самая молодая из них. — Что он там нарешает? И уж если так, почему было не взять кого-нибудь из нашей школы? Какая разница? Понятно же, что сначала будет 20 человек из “девятки”, потом остальные свердловские, потом Тагил, Каменск, Первоуральск и только потом, может быть, мы…

— Да ладно вам, Раиса, — покровительственно возразила третья. — Мальчик ведь выиграл здесь. У старших выиграл. Я смотрела работу — очень чётко всё решено. Да вы же сами её проверяли, у вас же районка проводилась!

— Не помню я никаких вундеркиндов… — пробурчала молодая. Ну, как молодая — самая молодая из присутствующих. А так-то сороковник она отметила точно, и давненько.

Моя злость сменилась жгучим желанием “показать им всем”. Поэтому, качать права я не стал, а тихонько, бочком-бочком просквозил мимо увёкшихся беседой мымр и скользнул в автобус. Внутри шифроваться уже смысла не было, и я громогласно поприветствовал всех присутствующих: — Всем привет! Я Гриша, — и молчание было ему ответом, да.

Только пожилой водитель кивнул, усмехнувшись в седые усы, и повёл рукой в сторону салона: садись, мол, где нравится. Места было достаточно, несмотря на то, что заводчане модифицировали салон, демонтировав для каких-то своих нужд все сиденья из задней части автобуса. Ясно, была занята одиночная сидушка напротив водителя, на которой восседал старшеклассник, чрезвычайно гордый этим фактом. Ну и зря, по-моему — самое неудобное место. Ещё пара мальчиков сидела справа у двери, а за водителем — девочка и мальчик, каждый на своём ряду.

Я скинул с плеча свою сумку и тут же поймал пренебрежительный взгляд девочки. Чего это она? Но оббежал взглядом парней и догадался: ну конечно, не “дипломат”! В это время все почему-то умирали по этим дурацким чемоданчикам, и я-прошлый, если честно, не исключение. Эти неудобные пластиковые гробы были розовой мечтой любого школьника, особенно тех, кто постарше. Отцу где-то достали-подарили вообще люксовый, кожаный, мягкий и гладкий, чёрный и запредельно роскошный, но повседневно он им не пользовался — долго ли такое чудо протянет на советской стройке? Пару раз, помню, он брал “свою прелесть” в командировки в Москву, а всё остальное время кейс тихо пылился в шкафу. Папа предложит его мне, когда я поступлю в институт в Москве и поеду учиться, но к тому времени писк моды уже пройдёт, а я накоплю достаточно ума, чтобы равнодушно отказаться.

Я таскал в школу сумку с ремнём через плечо из паршивого коричневого дермантина. Она к этому времени пережила уже многое: и в воде тонула, и с ледяной горки на ней скатиться, когда фанерки под рукой нет — как “здрасссте”, и чернила из ручки внутри протекали, и боёв “все против всех” в послужном списке — несчитано… Была она уже прилично потёртой, мягко говоря. А вот все трое пацанов в салоне бережно держали на коленях именно дипломаты. У четвёртого, урвавшего себе отдельное сиденье, дипломат тоже был, но парень уложил его на панель справа от себя. Я скептически хмыкнул, прошёл в салон и демонстративно перекинул ремень сумки через поручень сиденья — и не упадёт, и держать не надо.

Когда компания милых дам, сократившаяся до двух голов, сунулась в салон, я мог с чистой совестью изображать, будто я тут уже давно. Аж корни корни пустил. Сначала меня опять не заметили, но стоило молодой помянуть “шестиклассника” — на сей раз уже с чётко различимыми истеричными нотками — как девочка встрепенулась, наклонилась к проёму двери и что-то прошептала. Училка осеклась на полуслове, взобралась по лесенке в салон, недоверчиво посмотрела на меня.

— Как там тебя… Литвинов? Из первой школы?

Я не стал открывать рот, чтоб случайно не вырвалось чего лишнего, и просто кивнул. Внимательно глядя ей в глаза. И она смутилась! Откашлялась, выдохнула, позвала вторую. Наскоро представились — вторая тётка оказалась работницей районо, согнали пацанов с козырного сиденья у дверей — им пришлось пересаживаться на следующий ряд. Ну и тронулись, наконец-то.

-*-*-

Я в дороге всегда сплю. Тем более, что ехать нам далеко и долго — никак не меньше трёх часов, плюс ещё по областному центру сколько-то. Идеальная ситуация, казалось бы, даже несмотря на то, что сопровождающие учителя решили устроить нам всем ликбез по правилам поведения, распорядку и прочему, но мне-то это без надобности, я это всё много раз проходил. Но в этот раз заснуть решительно не получалось. И чем ближе мы подъезжали к Свердловску, тем больше я беспокоился, и поделать с этим ничего не мог.

Было тому несколько причин. Во-первых, за день до выезда у меня дошли руки всё же глянуть — что там в выданных материалах для подготовки к олимпиаде? И к ужасу своему обнаружил, что не могу решить ничего. Ноль. Пустота. Оказывается, знания — это вовсе не гарантия успешного решения даже школьных задач! Больше того, я попытался воспроизвести что-то из будущей повседневности и после нескольких попыток выяснил, что могу в лучшем случае бездумно водить ручкой по бумаге, не понимая в написанном ни бельмеса. В итоге — еду на олимпиаду, будучи к ней совершенно неготовым. Прекрасно. Может, и правда было бы бы лучше “потеряться”? С другой стороны, от меня всё равно никаких подвигов и не ждут, в самом плохом варианте — останусь при своих.

Потом-то я засел за недлинный список задач плотно, и даже сумел что-то победить, но… через боль. Наверное, примерно так, как и решал их тогда, в шестом классе. И тут плавно выходит на сцену “во-вторых”: ничего похожего я не помню! Даже поездку такую не помню. Когда мне наша математичка сказала “едешь на область”, я как-то и не задумался даже — участвовал ведь больше десяти раз только в областных, по куче предметов, чего тут такого? А потом задумался и как-то стало мне казаться, что всё это было позже. Старшие классы — сто процентов, по три области каждый год. Ну и дальше, куда удалось пробиться. В восьмом — вообще четыре, ещё какая-то гуманитарная ересь затесалась случайно, по приколу решил скататься, но никаких лавров там не снискал. В седьмом тоже был наверняка, на скольких именно — хороший вопрос, уже не вспомнить, но ездил, гарантия. А вот шестой… Да с таким примечательным отъездом… неужели я правда мог такое забыть? Если моя теперешняя жизнь двигается не по тем же рельсам, что и прошлая, то это может значить, что цена моему послезнанию — грош ломаный. И, кажется, первый хороший камень на эти весы я скину уже скоро, по результатам этих выходных.

А ещё — я, похоже, непозволительно расслабился. Как-то нечаянно уверовал, что если я помню многое из своей уже взрослой жизни, то взрослый я и есть. А это не так! Мозги-то у меня — те ещё, шестиклассные. Им до моего привычного состояния — ещё расти и расти, и сами по себе они не разовьются, тренировать требуется! То есть, для того, чтоб понимать и использовать всё то, что я там, в будущем, знаю, мне надо пройти тот же путь, с годами и десятилетиями пахоты взахлёб. А бесплатно ничего не будет!

Другое дело, что всё-таки кое-что я теперь знаю лучше, чем в первый раз. И как бы это не отразилось на стратегии совершенно принципиальным образом. К примеру: для того, чтоб снова достичь прежнего уровня в точных науках, их придётся всерьёз учить. Но вот есть ли в этом смысл? Я ведь знаю, что никакой науки толком уже не будет, я банально не успею, ну либо рассчитывать на эмиграцию в девяностых, а уезжать я по-прежнему не хочу. Конечно, если бы СССР вдруг каким-то чудом сохранился, тогда вполне можно было бы двинуть к сияющим высотам советской науки, но…Я — вряд ли успею сделать хоть что-то, в лучшем случае — подправить траекторию чутка, но не развернуть, нет. А сам Союз железно обречён, не вижу иных вариантов.

Больше того, я же с самого начала нацелился использовать послезнание для заработков в девяностые? А потом уже можно делать то, что по душе. Так вот, тут вырисовывается вариант: а что, если направить стопы свои в IT? Я ведь и так туда пришёл, только по очень уж окольной дорожке, и ойти вышло с преобладанием научной составляющей. А можно ведь и не мудрствовать, а просто намыть денег в мутной воде девяностых — хоть на той же бирже, а после сделать соцсеть. Технически — элементарно, вопрос только маркетинга, но если деньги будут — то и проблем минимум. Верну стену вместо Дурова, хе-хе.

Но тогда упор на математику представляется сомнительным. А на физику с химией, которыми я занимался не меньше, и подавно. Зато надо давить на социальную составляющую — друзья, знакомые, контакты, чтобы быстро собрать команду, когда это потребуется. Ну и сами компы… хотя пока что у нас тут в этом смысле пустыня натуральная. И ещё долго так и будет. А вот тут уже, кажется, можно и подсуетиться! К примеру, воспользоваться знакомствами — неужели никто не сумеет подогнать компьютерный класс? Пусть не прямо сейчас, через год-два, но всё же? Разводить того же Ельцина не заключать Беловежские соглашения — очень сложная задача, сколько-то реальной не выглядит, если честно, а вот выпросить десяток терминалов — вполне подъёмно, как по мне. Про дядю Витю я уж и не говорю — лишь бы у него в принципе такая возможность была.

Итого: матику на пару лет оставляем, пусть и в несколько урезанном виде, всё-таки, олимпиадные успехи очень удобны в качестве своеобразной индульгенции в школе. Если ты — конкурентный хотя бы на уровне области, то можешь воротить почти что угодно, и всё сойдёт с рук. А через два или три года, когда в СССР начнут проводить олимпиады по информатике, есть смысл переключиться на них. До этого момента нужно наработать актуальный для нынешнего времени опыт в этой теме, чтоб не сливать позорно первую свою область по инфе, как это случилось в “прошлой попытке”. Между делом — пашем в жизни общественной: чтоб я всех знал и меня все знали. Идеально — если с лучшей стороны.

Найденный проблеск решения сказался положительно: я всё-таки заснул.

-*-*-

Проснулся я от толчка в плечо от пацана из соседнего ряда — приехали. Сопровождающие, перебивая друг друга, визгливыми голосами повторяли накачку из разряда “за всё хорошее и против всего плохого”, но я почти и не слушал: здание школы-интерната, во двор которой наш автобус заехал, было хорошо знакомо. Я бывал здесь много раз. Кстати, по легенде-то мне ничего тут знать не положено, надо бы поаккуратнее. Или никому в голову столь сложносочинённые вопросы прийти не могут? На всякий случай поберегусь, всё же.

— Мальчики будут ночевать все вместе, скорее всего, на третьем этаже, — вещала Раиса. — В два часа обед, в шесть ужин. Сегодня никаких мероприятий не запланировано, время самоподготовки. Из корпуса не выходить! Особенно это тебя, Литвинов, касается — тебе лучше даже по этажу одному не ходить, а то ещё заблудишься.

Удержаться от презрительной гримасы было куда сложнее, чем перетерпеть смешки со всех сторон. Даже водитель не утерпел и высунулся из-за своей загородки. Впрочем, когда мы встретились взглядами, подмигнул он мне вполне доброжелательно. Что ещё приятнее, я не услышал никакого подтекста в реплике самого старшего парня, который сидел на блатном месте впереди:

— Всё будет хорошо, Раиса Ивановна, мы справимся. Не в первый раз!

В этом интернате общая раздевалка размещалась на первом этаже, шкафов в казармах… ой, простите, спальнях! не предусматривалось. Впрочем, мы приехали, видимо, раньше всех, внутри гулкого холла было почти пусто, за исключением пары дежурных старшеклассников в парадной форме, сидевших за партой напротив входа. Раиса с районошной дамой пошли к ним, а нам велели пока что раздеваться. Я и в автобусе сидел дальше всех, и после прижиматься к коллективу особо не стремился. Соответственно, в раздевалку зашёл последним. Ещё и повернул сначала не туда, пришлось искать, хоть и непонятно — оно мне точно надо было? В результате, вышел последним, даже Раиса уже записалась на входе и подошла к нам. Поймал на себе взгляды сразу всех — ну что опять не так? Оглядел себя быстро, потом давнул косяка на “товарищей по команде” и сразу всё понял: я был единственным, кто надел школьную форму. И единственным пионером вдобавок — галстук я повязал автоматом, будто в школу собирался. Даже девочка — по-видимому, семиклассница — уже щеголяла комсомольским значком.

А — пофиг. Я демонстративно перекинул через голову ремень сумки (чёрт, очки чуть не слетели!) и как можно более жизнеутверждающе заявил:

— Готов! К борьбе за дело… — и пусть кто-нибудь попробует возразить.

Спальня показалась вполне знакомой. Конечно, подробности изрядно из головы подвыветрились, но антураж никак не забудешь: “взлётка”, ряды кроватей (спасибо, что не двухэтажных!), бельё уже заправлено. Из мебели — только тумбочки. У дальней стены есть пара столов, но на такую толпу это ничто, младшим можно и не пытаться, проверено. Запах… очень такой, характерный. Преобладает хлорка, но и прочего намешано немало, не подумайте только, что благородное чего — розы, или, там, лаванда. Я, правда, всё равно не знаю, как она пахнет… но готов спорить — здесь точно что-то другое, мда.

У окна напротив входа несколько кроватей были заняты, с одной из них нам навстречу поднялся невысокий, но очень крепкий парень.

— О, очередные участники забега подтягиваются, физкульт-привет! Чо-как, откуда будете?

Наш старший довольно решительно выступил вперёд, хоть габаритами крепышу явно уступал.

— Кедровый. А вы откуда?

— Таги-и-ил! — с готовностью выкрикнули сразу все, лежащие на кроватях.

Меня аж передёрнуло — нехорошие ассоциации у этого лозунга, слава богу, что только в далёком будущем. Сейчас-то тут всё ванильно должно быть до невозможности — контингент не тот, решительно. Мало того, что нафильтрованы ботаники — область же, два этапа позади, случайных людей уже нет, так ещё и наука самая теоретическая из возможных. Всякие персонажи мне встречались и в физическом “треке”, и на химии, но вот в математике — никогда и ничего. Даже удивительно, где это в Тагиле такого крепыша нашли. Я присмотрелся — может, это вообще сопровождающий? Да вроде нет, школьного возраста парень. Вон и значок комсомольский на отвороте, правда, по-хулигански прицеплен, с креном на 90 градусов почти.

Тут в комнату зашла ещё одна команда, и мы не без облегчения рассосались по свободным кроватям. Там наш старший, велевший называть себя Яном (Ваня, небось, просто модничает) провёл короткую летучку — всё по делу, не придерёшься. Мы перезнакомились заново между собой и с тагильчанами, правда, я сразу же все имена забыл. За что сам себя и обругал тут же: это косяк, чистой воды, пора уже вставать на правильные рельсы и всё-всё записывать, если запоминать не получается. Хотел контакты? Ну вот же они! Впрочем, время у меня ещё есть. И даже задачки порешать можно до обеда. И после. Не время сачковать!

Глава 9

Спалось опять плохо — мутно, нервно, даже пришлось встать и наощупь, чтоб окончательно не проснуться, вытащить одеяло из пододеяльника — жарко. Видимо, поэтому я открыл глаза и опустил ноги на пол буквально в ту же секунду, когда кто-то в нашей спальне прокричал истерически: “Пожар!”. Помещение тут же наполнилось гомоном и движением. “Да тут и до паники недалеко!” — отметил я, лихорадочно одеваясь. Впрочем, я такой был не один — старшие пацаны тоже не тратили времени зря, а кое-кто так и вовсе успел уже полностью экипироваться. Или они просто ещё не ложились?

Одевшись, я двинул к двери на разведку. По пути отметил, что крепыш из Нижнего Тагила и наш Ян что-то довольно активно обсуждают. Ян проводил меня взглядом, но ничего не сказал. Зато высказался нервно одевающийся пацан с кровати возле двери:

— Куда лезешь, сопляк? Хочешь дыму напустить побольше? — на этот истерический взвизг я только пожал плечами, не более.

Дверь, однако, распахивать передумал — стало понятно, что риск напустить дыма действительно есть: из щели верхнего притвора вилась белая остро пахнущая ленточка. Но вдруг до пола ещё не дошло? Не обращая внимания на вопли всё ещё неодетого парня, я присел на корточки и приоткрыл дверь чуть-чуть, на ладонь. Отлично, так я и думал: дым только под потолком, там — белая непроглядная муть, а вот снизу — просто темно. На корточках даже и не пахнет почти.

— Да, дверь реально лучше не трогать, — спокойно произнёс парень из Тагила из-за моего плеча.

Как он так неслышно подкрался-то? Я встал и повернулся.

— Я Игорь, — видимо, не очень рассчитывая на мою память, ещё раз представился крепыш. — Ты собрался уже? Молодец. Иди посиди на кровати пока, всё равно идти некуда.

— Почему некуда? — вырвалось у меня.

— Потому что горит там, где лестница.

Игорь, убедившись, что я держу себя в руках, тут же отошёл и начал успокаивать ещё какого-то пацана из младших. Оглядевшись, я понял, что все старшие, кто был уже одет, заняты тем же. Интересно, кстати, а почему с нами ни одного сопровождающего нет? Видимо, я сказал это вслух, потому что Игорь, вернувшийся к двери, мне ответил:

— Кто их знает? Наш должен был с нами ночевать, но он нам сразу сказал, что не придёт. Может, кто-то есть с той стороны лестницы.

— А у нас здесь тоже ведь ещё спален много, может, там взрослые есть? — спросил кто-то.

— Нигде нет, — отбрил Игорь. — И вообще, кроме нашей только одна спальня занята, напротив. И там пять человек всего, из Тавды и ещё откуда-то.

— А если в окно?

— Не вариант, — мотнул головой уже Ян. — Сам посмотри: этажи высоченные, у нас третий, внизу даже сугробов нет — почистили. Без ног останемся. Да и как окно открывать? Тут же броня, сам посмотри, с постройки, небось, ни разу не трогали.

— А так сгорим! — истерично выкрикнул кто-то из младших, и Ян немедленно утянулся в ту сторону.

И тут я вспомнил. Когда-то, уже в старших классах, я ночевал на области в этом же интернате. И кто-то из старых олимпиадных знакомых взял меня на слабо — сходить в гости к девочкам! Девочки размещались на первом этаже, вход в их крыло стерегли церберы из работниц интерната, задача изначально выглядела совершенно нерешаемой. Видимо, поэтому я довольно легко согласился. Олимпиада была по физике, руки у нас были заточены вполне прямо, потому отключить свет в холле труда не составило. В поднявшейся панике мы сумели просочиться через первый пост, но далеко уйти не сумели: свет включили как-то очень уж оперативно. Пришлось бежать куда глаза глядят, попадаться решительно не хотелось. На бегу мы решили, что попробуем заскочить в любую из спален, заблокировать чем-нибудь дверь, а пока ломают — выскочить в окно. На нашу беду, все спальни были заперты, подалась только предпоследняя дверь. И мы оказались на лестнице.

Лестницей явно не пользовались — там было пыльно и темно. Но свет всё же пробивался с улицы сквозь маленькие мутные окошки, и мы медленно, чтоб не шуметь и не переломать ноги, двинулись наверх, в расчёте добраться до нашего этажа, а там ищи ветра в поле! Однако, прилетела птичка обломинго: площадка третьего была заставлена старой мебелью. Это бы ничего, но дверь блокировал здоровенный шкаф. Места было мало, встать негде, взяться толком не за что… короче, отодвинуть его мы не успели и были пойманы на месте преступления. Тогда только чудо спасло нас от расправы… А вот сейчас цена вопроса несколько выше, да и нас много — неужели не справимся? А, может, там и мебели пока никакой нет — всё же, несколько лет впереди?

— Игорь, — я подёргал старшего за рукав, — отсюда есть выход.

Он помотал головой, повернувшись ко мне.

— Нет, мы проверяли с пацанами, ещё днём, до того, как вы приехали. Там только спальни. Такие же двери, как и у нас. И закрыто всё.

— Ну и что, — я настаивал. — Предпоследняя ведёт на лестницу!

— Прям предпоследняя? — недоверчиво наклонил голову Игорь. — Откуда знаешь?

Моё “неважно!” слилось с чьим-то “надо ждать пожарных!”. Игорь повернулся в ту сторону:

— Пожарных мы можем и не дождаться. Нас много, мы высоко — сколько ждать придётся? И мы ж не одни тут! А что будет, когда дым пойдёт сюда? Нас тут 14 человек на две форточки! Чем дышать будем? Я за то, чтобы попытаться выйти, — он опять повернулся ко мне, — если, конечно, ты уверен.

Я кивнул:

— Уверен, — хотя где-то внутри ворохнулось что-то тёмное, хатаскрайное.

Следующая фраза Игоря оказалась для меня предельно неожиданной:

— Тогда командуй!

С другой стороны — а что такого? Не отказываться же? Прокашлявшись, я отправил всех товарищей по несчастью искать воду и тряпки, из которых можно было бы сделать повязки на лицо. Тряпки худо-бедно нашли все, а вот с водой случился затык: в спальне её не было. Почти — на подоконнике стоял забытый графин, правда, на две трети пустой. Самым лёгким решение проблемы было бы для пионеров: перевернул галстук — вот тебе и маска. Вот только пионер здесь один — я, а мне-то как раз эта повязка нужнее всех, я проводник, тут полумерами не обойдёшься… Остальные тоже как-то извернулись при помощи рубашек и футболок. Капитально намочили тряпки только четверым: мне, как проводнику, двоим самым мощным старшеклассникам, которые должны были открывать дверь и освобождать проход, и Яну, который вызвался выдернуть пацанов из комнаты напротив.

Когда все с виду были готовы, я в голос подал команду:

— По порядку номеров… рассчитайсь!

Стоявший рядом со мной парень вздрогнул от неожиданности и даже чуть отшатнулся, но так среагировали не все — клянусь, я слышал смешок! Однако, рассчитались, последним выкрикнул свой номер я — четырнадцатый.

— Ещё раз план, — командовать мне начинает нравиться! — Бегаем по коридору только согнувшись! Если почувствовали, что дышать нечем — падайте на пол и ползите на четвереньках! Внизу воздух ещё есть. Всем понятно? — обвёл глазами присутствующих, особенно тех, кто помладше.

— Сначала стартую я, искать последнюю дверь. Смотрю — получится вообще что-то или нет... если сразу совсем никак — вернусь. Через минуту — Ян, к тавдинским. Дверь после выхода сразу закрывать! Через две минуты — Игорь с Мишей, команда расчистки эвакуационного пути. Встречаемся с вами у двери на лестницу, так? — старшеклассники кивнули. — Парни открывают дверь, я возвращаюсь сюда за остальными. Ну и Ян уже тоже будет готов к тому времени, наверное. Всем понятно? Все согласны? Вопросы, пожелания?

Вопросов не оказалось. Игорь взялся за ручку, я сдёрнул очки, сунул их в карман, согнулся в три погибели, замотав лицо чьей-то мокрой футболкой, а Ян выкинул в воздух три пальца. Два. Один. Пошёл!

Несмотря на все мои уверенные умствования насчёт “внизу воздух есть”, в коридоре я чуть не выпал в осадок. В горле немедленно запершило так, что только мой многолетний опыт страданий от аллергии позволил удержаться от панического желания немедленно запятиться обратно в дверь спальни. Ну и ещё чувство глупой гордости, наверное… Как бы то ни было, я рванул по коридору. И немедленно влетел в стену! Пытаться что-то рассмотреть нечего было и думать, я зашарил руками, но толку от этого тоже было примерно нисколько. Взяв себя в руки, сообразил, что побежал не вдоль коридора, а поперёк, и, видимо, упёрся в противоположную сторону. “Дурак! — обругал сам себя, — надо было вести по своей стене рукой!”. А мне ведь ещё и двери считать надо — как иначе возвращаться?

Но тут сзади-слева приоткрылся проём, выпуская Яна, и свет из спальни пробился через дым. Я сразу сориентировался: пробежал только одну дверь. Запоминаем — одна. Повернулся, согнулся, почти прыжком добрался до противоположной стены и ударил по ней кулаком. Помчали! Краем сознания уловил сначала сильный удар а потом хлопок двери — это Ян, всё по плану! У меня вот только пока… четыре… пять…

Все мы сильны задним умом, да. Вот что стоило руку ещё и вперёд выставить? Тогда не долбанулся бы с разгону башкой в стену! Одна радость — тут особо не разбежишься. Но шишак будет эпичный! А ведь парни-то уже бегут, топот слышен… Эта простая мысль меня подбросила, я рванул назад, отсчитывая двери — первая, вторая, стоп:

—- Тут! — кашлянуть. — Тут! — ещё не хватало, чтоб эти лоси в меня с разбегу зашли, как я в стену.

Парни не подвели, столкновения не случилось. Кто-то, бежавший первым, догадался выставить руку вперёд, да и притормозили они на мой голос. А вот упражнение “поменяйся местами с товарищем” мы выполнили из рук вон плохо — медленно и суетливо. Неудивительно, впрочем, не видно ж ни черта.

— Сколько? — незнакомым приглушённым из-за повязки голосом спросил кто-то, когда я уже был готов стартовать.

— Чего сколько? — не понял я.

— Дверей сколько? На всякий случай…

— А! Наша седьмая… пятая от этой! — сообразил я, чего хотел… наверное Игорь: подстраховаться на случай, если им тоже придётся идти назад.

А сам согнулся и… хотел бы сказать “рванул назад в дым”, но рвануть уже никак не получалось, так что — побрёл.

-*-*-

— Ну ты молоток! — хлопнул меня по плечу незнакомый старшак из тавдинских, пока Игорь с Мишей долбили дверь запасного выхода. Выйти через первый этаж не получилось — там дверь пришлось бы выбивать “против шерсти”, и была она почему-то куда более массивной, чем уличная.

— Ты лучше своих пересчитай — все здесь? — устало попросил я его.

— Кто — я? Почему я? — тот даже отступил с каким-то испугом на лице.

— Потому, что ты старше… нет? — ответ прозвучал борзовато, но мне было не до сантиментов.

Дверь тем временем сдалась, и пацаны с гомоном повалили наружу. Ко мне подошёл Игорь, протянул руку, помогая подняться. Мы вышли на улицу, мороз немедленно резанул лицо, я от неожиданности закашлялся. От центрального входа к нам бегом рванули с причитаниями какие-то женщины, видимо, успевшие эвакуироваться с первого этажа. Я дёрнул за руку Игоря:

— Слушай, там старший из Тавды чего-то крутит — проверь, все ли у них вышли? — а сам сел на снег. И было это даже, пожалуй, приятно.

Не прошло и пары минут, как звёздное небо над головой закрыли две тени — Ян и Игорь. На рожах — смятение. Чёрт, кажется, я знаю, что они скажут… и лучше бы эти двое закрыли что-нибудь у меня внутри! Как говорится, “меняю право на труд на второе право на отдых”...

— Нет шестиклассника из Ивдели… — потерянно выронил Ян. — Я первым шёл, вёл их…

Да понятно, не ты тут виноват, а, скорее всего, вот тот старший. И его, впрочем, довольно трудно винить — дым, не видно ничего…

— Надо идти. Выручать, — глухо произнёс я, поднимаясь.

И понял, подняв глаза, что поддержки не найду. Злясь больше сам на себя, сунул в чужую футболку пару горстей снега и рванул обратно в здание, не обращая внимания на грозные женские крики за спиной.

На лестнице будто словил удар молота в грудь — ровно так же, как и тогда, когда в первый раз вышел из спальни в коридор. Да уж, похоже, тут можно и не вывезти… На чистом упрямстве через ступеньку взбежал на третий, но дальше не пошёл — в глазах потемнело, воздух в лёгких кончился. Ругая сам себя — ну ясно же, что двигаться нужно медленно и аккуратно! — согнулся, уперевшись локтями в бёдра, а потом и вовсе залёг на ступеньки, повернув голову в сторону лестничной шахты. Там с воздухом было получше, отдышался. В голове мелькнуло: “Очки раздавлю же к чертям!”, но что-либо предпринимать решительно не было сил. Вставать было откровенно страшно, очень хотелось по-рачьи сползти вниз на один пролёт, затем другой, третий, на улицу, где такой манящий снег и свежий морозный воздух… Но всё же пересилил себя — в основном, упирая на тупой аргумент “не зря же я сюда пришёл?”.

Перевязав на лице майку с уже растаявшим снегом, я на карачках подобрался к двери, которую кто-то, слава богу, захлопнул, осторожно приоткрыл. В лицо сразу шибануло таким ядрёным дымом, что моей первой мыслью было “уже прямо тут горит!”. Чуть не улетел вниз по лестнице! Но удержался, да и дым, выплюнув первый, самый злобный язык, прилично поредел. Мне даже показалось, что воздух потянуло в обратном направлении, с лестницы в здание — это было бы замечательно! И, окрылённый этой мыслью, я рванул в коридор как был, на четвереньках. Эйфория моя развеялась буквально на первых же метрах, и я в который раз засомневался в исходе своей авантюры — дышать было нечем, от жара, казалось, трещали волосы. Искать пацана в этом коридоре нечего было и думать — тут он давно бы задохнулся. Оставалось одно — проверить комнату.

Как я досчитал до пяти — сам не знаю. Не помню. Одно врезалось в память: какой же сладкий воздух, с каким же наслаждением я его пил, когда буквально из последних сил перебросил непослушное тело через порог и привалился спиной к двери! Надеюсь, я не слишком с этим задержался… очень обидно было бы вот так рисковать напрасно! Особенно будет смешно, если пацана вытащат пожарные… Впрочем, никаких пожарных я что-то не наблюдаю. Кряхтя, я встал и подошёл к окну — ну да, так и есть, никаких тебе бравых парней на красной машинке с водяными шлангами. Только пара небольших групп людей колеблется на заснеженной площадке. Я не удержался, и сделал публике ручкой — заметили! Запрыгали, замахали! Но радоваться рано.

Позитивный вариант, на самом деле, остался только один: пацан или вернулся в свою комнату, или вообще не выходил из неё. Я хмыкнул, оценив своё “пацан”: он так-то не младше меня! Так, раз уж я тут снова оказался, надо найти чехол для очков — просто чудо, что они до сих пор целы у меня…

Я вздохнул, посмотрев оценивающе на дверь, в которую предстояло идти, поморщился — взгляд упал на слишком ярко светящую лампу на потолке перед входом. А ведь это мне повезло ещё, что свет есть! Ведь электричество первым рубят, когда начинают тушить. Ну, или проводка сама раньше сгорит. Короче, кота за хвост тянуть не стоит… погнали!

Самым сложным оказалось заставить ивдельского подняться с пола и идти. Сам он решительно отказывался как-то реагировать, только невнятно скулил и вяло от меня отмахивался, а тащить его волоком я точно не был способен. Дышать в их спальне было нечем: кто-то открыл окно, и в него с улицы! натянуло столько дыма, что было как бы не хуже, чем в коридоре. Рассвирепев, я вскочил и что было дури зарядил пацану с ноги куда-то в район задницы, однако, не сработало и это. Так, стоп! Я же могу…

— Встал! Вперёд бегом марш! — ну вот, это же совершенно другое дело!

Пацан с буксом рванул с низкого старта, словно и не он только что отбивался всеми лапами, когтями и зубами. И почему я сразу воспользоваться Голосом не сообразил? Тем более, в таком выгодном варианте, когда ещё и вслух команда дублируется, так оно, похоже, несколько эффективнее выходит. И не спалят, если что. Я просто сказал, он просто послушался, ничего такого. Надо бы запомнить, полезная фишка.

В нашей комнате дышать было всё ещё как-то можно даже не только на полу, и мы оба первые несколько минут, ежесекундно кашляя, со свистом прокачивали через себя воздух. Противно тёплый, с дымом, но всё же не дым с воздухом! Или даже вовсе без оного. Сколько-то отдышавшись, я поднялся, подошёл к окну. Люди внизу заволновались, я выцепил взглядом пару, больше всего похожую на Игоря с Яном. Как бы им сообщить? После увиденного в комнате тавдинских, окно открывать мне как-то перехотелось… Пришлось несколько раз показать им сначала на себя, вглубь комнаты, а потом два пальца в победном жесте. Будем надеяться, поняли… а вот и пожарные! Нет, красную цистерну с водой и пеной я не увидел, зато на площадку упали синие отсветы мигалки. Ну всё, сейчас нас вытащат… я опустился на пол.

А вот вытащили нас далеко не сразу. Сначала, моргнув, отключилось электричество, но совсем темно в комнате не стало — с неба, как на заказ, светила полная яркая луна, рисуя романтичные дорожки на полу. Они, правда, постоянно плыли и колебались, когда перед нашим окном пролетали клоки дыма — похоже, где-то огонь уже вырвался и на наш фасад. Смотреть за работой пожарных мне не хотелось, но я подумал, что надо показать, из какого окна нас забирать, нехотя встал, залез на широченный подоконник и уселся в позе грустной девушки.

— Эй, как тебя… Ивдель! Ты там живой вообще?

Собрат по несчастью только возмущённо фыркнул. Очухался, это хорошо. Вообще, интересно, сколько времени прошло? Часов-то у меня так и нет, беда-печаль… Вот смеху будет, если окажется, что пожарные примчались, побив все нормативы — сколько там, 20 минут? А я тут жизнь проживаю, геройствам нет числа…

Снаружи стукнуло раз, другой, выглянув, я обнаружил лестницу, утыкающуюся в стену под окном. Почти сразу за стеклом показалась усатое лицо пожарного в шлеме, он делал мне какие-то непонятные знаки руками и периодически морщился от дыма. Присмотревшись, я сообразил, что он просит свалить с окна… пять сек!

Труднее оказалось оттащить от стекла ивдельского — он уходить ни в какую не хотел. Пришлось играть в эдаких сумоистов, оттесняя упирающегося пацана подальше, поэтому момент, когда и как пожарный вынес стекло и распахнул раму, я пропустил. Просто в какой-то момент осколки стекла перестали звенеть, пацан перестал вырываться, а сзади стукнула створка окна, и пахнуло морозным воздухом.

— Ну что, натерпелись, щеглы? — добродушно спросил усач. — Кто первый?

Пацан явно запереминался с ноги на ногу в нетерпении, и я посторонился, давая ему дорогу. Но когда они вдвоём неуклюже полезли вниз, не утерпел и высунулся — подышать.

Внизу ко мне сразу же с квохтанием подбежала какая-то тучная мадам, накинула на плечи одеяло, заодно обнимая, а у меня некстати совершенно закончились силы, так что я не смог не только высвободиться, но даже и протестовать. Пришлось стоять и терпеть, благо, долго это не продлилось — со мной жаждали пообщаться пожарные. Впрочем, их интересовал только один вопрос: не осталось ли там ещё кого на третьем, и, получив отрицательный ответ, они от меня отстали.

Зато пристала Раиса. Она развернула меня таким богатырским рывком за плечо, что я чуть не упал. Но не упал.

— Ну, Литвинов, — в бешенстве выдохнула она, — это твоя первая и последняя олимпиада!

А мне почему-то стало смешно. Секунду помедлив, я подумал: а какого хрена, собственно? И, не сдерживая себя, в голос рассмеялся.

Глава 10

Знаете, в чём преимущество битой жизнью копеечной сумки перед модными дипломатами? Уже догадываетесь, уверен. Её не жалко. Конечно, где-то в глубине души я испытывал чувство вины из-за своего злорадства, но рожи товарищей по команде, когда им сказали, что третий этаж выгорел полностью, надо было видеть. Видимо, открытая дверь на лестницу сыграла свою роковую роль… Или выбитое окно, которое, конечно, уже не было решительно никакой возможности закрыть.

Круче всех устроился мальчик Серёжа — мой одногодок, кстати — с которым мы вдвоём бедовали на третьем, пока нас не эвакуировали пожарные. Оказывается! он каким-то образом ухитрился всё это время таскать на себе свою сумку, почти такую же с виду, как и моя. И даже в окно вылезал с ней, как мне удалось этого не заметить — ума не приложу. Вот тут я, кстати, себя обругал за несообразительность: уж свою-то точно мог бы прихватить, пока ивдельский медленно и боязливо сползал по шаткой лестнице вниз. И даже вещи остальных парней мог бы повыкидать в то же окно быстренько, ситуация вполне позволяла. Но мне тогда больше всего хотелось подышать чем-нибудь, кроме дыма, и о бренном я не вспомнил. Ну и всё — пока огнеборцы героически бодались с основным пожаром в середине корпуса, наша дверь то ли открылась, то ли прогорела, и всем вещам пришёл бесповоротный каюк.

Хотя нет, насчёт Серёжиного чемпионства — ошибочка, лучше всех себя чувствовали девочки: они успели даже одеться в раздевалке на первом этаже. И тоже не сообразили: надо было им вынести (или хотя бы выбросить) всю остальную одежду на улицу… Впрочем, чего с них взять — их там и было-то пятеро всего. Взрослых — и то больше! В смысле, сопровождающих и сотрудниц интерната. Куда они смотрели, спрашивается? Чем думали? Сами-то — вон, все одетые!

В итоге, когда нас загнали греться в одноэтажную пристройку лыжной базы, все пацаны щеголяли в одинаковых накидках из клетчатых интернатовских одеял, которые притащили с какого-то склада, судя по затхлому запаху. В этом бункере было даже сесть негде, кроме как на холодный бетонный пол, потому пришлось слоняться между рядами, разглядывая стоящие вертикально лыжи. Интернатовские, к слову сказать, жили в этом вопросе вполне себе неплохо — я б с лёгкостью подобрал себе пару-тройку “комплектов мечты”! Даже чистый пластик вполне был представлен, не говоря уж о полупластиковых — обычные для нас “дрова” встречались совсем редко. Правда, ближе к выходу были сосредоточены комплекты довольно неприглядные, порядком поюзанные, часто — составленные из разных лыж, значит, вполне может оказаться и так, что всё это пластиковое счастье у интернатских проходит мимо рта.

К счастью, долго там куковать не пришлось, подали шикарный “Икарус”, мы все в него с воодушевлением загрузились, но тут пожарные снова решили поговорить. На этот раз, их интересовали обстоятельства возгорания и описание процесса нашего спасения, под протокол. Отдуваться пришлось нам с Игорем и какой-то тётке из местных. Точнее, сначала-то отчитывался только Игорь, но он довольно быстро перевёл стрелки на меня — пришлось вылезать из тёплого автобуса на мороз, да ещё и выдержать по дороге словесную баталию с Раисой Ивановной, которая никак не хотела осознать, что я собрался не за очередными неприятностями персонально для неё. И не по своей воле даже. Интересно, где вторая сопровождающая? Она вроде поадекватней…

Надолго нас не задержали, слава богу, поскольку всё-таки одеяло — неважная замена верхней одежде. Вопросы задавал один из пожарных, второй записывал, а за их спинами стоял незнакомый мужчина в понтовой дублёнке. За всё время он не произнёс ни слова, зато слушал так внимательно, что я даже забеспокоился и начал тщательно обдумывать свои слова — как бы чего не вышло! Вряд ли он из пожарных — те все в униформе, даже явное начальство, которому в огонь лезть уже по возрасту никак не положено. Значит, кто? Ну контора же, ясен пень… Но “третий лишний”, вопреки моим опасениям, никак себя не проявил. Когда мы окончательно погрузились в автобус, вслед за нами заскочил и этот непонятный гражданский, но вглубь автобуса не пошёл, а наклонился к водителю и что-то зашептал ему на ухо. А дальше я просто заснул.

-*-*-

Тот самый мужик в дублёнке меня и разбудил, тут же приложив палец к губам — тише. Zitti, zitti. Я обнаружил, что почти все пацаны уже встали и тихонько пробираются к выходу, а вот девочки и сопровождающие-женщины спят. Мы с Игорем и Яном были последними, кого дублёночный разбудил, потому что сидели на заднем ряду — Ян занял нам место, пока мы с Игорем удовлетворяли любопытство пожарных. Впрочем, беспокоился он зря, мест в Икарусе было с лихвой.

Проходя мимо Раисы, я поразился тому, как она некрасиво спит — злое, всё какое-то перекошенное лицо, рот открыт, позволяя увидеть две стальные коронки на коренных зубах, выбившаяся из-под шапки прядь прилипла ко лбу… хорошо, хоть не храпит. Прямо захотелось рявкнуть ей в ухо — moviamo a vendetta! Или вовсе Голосом, чтоб только она слышала! Но это всё глупости, конечно, ничего такого я делать не буду.

Привезли нас, оказывается, в ЦУМ. На улице уже почти рассвело — около восьми утра, значит, плюс-минус. Магазин-то, однако, по-любому ещё закрыт — зачем мы здесь, спрашивается? Неизвестность продержалась недолго: одна из дверей с тонким скрипом открылась, и нашу организованную толпу впустили внутрь. Там дублёночный толкнул короткую речь, по смыслу — “не курить, не сорить и по пастбищу не разбредаться!”, и мы потянулись куда-то в глубину торгового зала, где на нас накинулись сразу несколько не по-утреннему активных женщин. Слава богу, девочек с нами не случилось, поэтому буквально минут через десять мы все стали несколько пришибленными обладателями сразу двух фетишей текущего времени: финских “дутых” курток и “дипломатов”, внутри которых что-то болталось. Лично я, сразу сообразив, как нам попёрло, договорился с обслуживающей меня продавщицей и куртку урвал с расчётом на то, что летом вырасту сантиметров на десять, потому для меня она была дутая в квадрате. Хулиганы так и носят, кстати — уж не потому ли, что в такой человек выглядит больше? Шире, во всяком случае. Поговорку про громче падающий большой шкаф тут ещё никто не знает пока, пацаны вполне ранжируются по росту и прочим измерениям: чем больше — тем авторитетней!

Как-то так вышло, что всем нормальным людям дутыши выкатили тёмных цветов — чёрные и синие, и только мне досталась ярко-оранжевая. Сначала я вроде порывался спросить — что со мной не так? Нельзя ли мне как всем, обычную? Но сначала спросить было не у кого — все продавщицы разом куда-то делись, а потом я уже и передумал. Никогда не любил камуфляж, если вы понимаете, о чём я.

Когда шум выбора стих, с разных сторон подошли строгие молодые люди в одинаковых коротких пальто цвета “мокрый асфальт”. Наше стадо выгнали на свободный пятачок в центре торгового зала и кое-как сбили в подобие компактного строя о трёх шеренгах. Я по традиции попытался затеряться в заднем ряду — не люблю мозолить глаза начальству, но организаторы бдили, мой манёвр был замечен и моментально пресечён: нашу тройку (меня, Игоря и Яна) поставили в центр первой шеренги. Я между старшеклассниками смотрелся, не сомневаюсь, комично до последней невозможности! Да ещё и в дутике, даже расстёгнутом, быстро стало жарко, от чего я начал потеть, чесаться и вертеться, время от времени ощущая на себе недовольные взгляды охраны.

Хорошо, ожидание не затянулось, и откуда-то из глубины магазина быстрым шагом к нам подошёл смутно знакомый человек в массивных профессорских очках. Остановившись перед нами, он легко и гладенько толкнул речь — без бумажки! Особенно мне понравилось, как он непринуждённо сопоставил наши олимпиадные достижения с нашим же героизмом на пожаре. Типа, в здоровом теле здоровый дух, ага. Ну, или наоборот. Когда слова у него кончились, он косо взглянул на стоящего рядом свитского, и тот, не медля, извлёк из-за спины папку и небольшую чёрную коробочку. Слабо прямоугольную, почти квадратную — да-да, у меня профдеформация. Математическая, в начальной стадии. Кстати, судя по скорости реакции, чин нас посетил немалый!

Поначалу всё пошло вполне прогнозируемо: Игоря и Яна наградили почётными грамотами — за отвагу на пожаре. Лучше бы дали медаль! С такой же формулировкой. Можно даже позже! Хоть и не мне, а всё равно было бы приятнее. Хотя, признаюсь честно, что-то такое внутри слегка укололо — а я как же? Совсем ни при чём, что ли? И выход — “мой”, и в дым я первым полез, и за пацаном вернулся, вытащил его из спальни с битым окном — а точно он бы пожарных там дождался? А нашли бы они его там?

Но я тут же задавил в себе это нехорошее чувство, логически объясняя поражение в правах тем, что меня самого пришлось спасать по лестнице. Вполне вероятно, что я в реляции пожарных прохожу наравне с Серёжей — а что, всё стройно: двое младших запаниковали, не сумели удержаться в группе, застряли в спальне, пришлось проводить операцию по эвакуации. А что на самом деле я… ладно. Чёрт с ним. Не в этот раз.

— Но одного из вас хотелось бы отметить особо. По поручению Свердловского областного комитета КПСС, выражаю благодарность ученику, — тут чиновник прервался и посмотрел в папку, — 6 класса Кедровской средней школы Литвинову Грише…

Ой. Что? Это что — я? Всё-таки, я тоже?

— … за мужество, отвагу и самоотверженность, проявленные при эвакуации школьников из горящего здания. Также Григорий награждается наручными часами, — в этот момент чиновник на мгновение прервался, и к нему тут же прильнул стоящий рядом охранник, шепнул на ухо, тихо, я расслышал только “Юрий Владимирович, вон…”. Меня мгновенно осенило: Юрий Владимирович — да это нас новоназначенный Первый посетил! А может, даже и не назначенный ещё!

Петров улыбнулся, посмотрел мне в глаза и движением кисти подозвал к себе. А когда я на подошел, протянул руку для пожатия, сильно сдавил мою, тряхнул, и вот тут я отчебучил кое-что, неожиданное даже для себя самого. А именно — в ответ на его “Поздравляю!” вполне себе нагло выдал:

— Спасибо, Юрий Владимирович! И я вас тоже!

И, видимо, я это как-то так убедительно сказал, что Петрову и в голову не пришло считать это просто оговоркой оробевшего мальца, поскольку меня моментально увели вместе со всеми присутствующими свитскими куда-то вглубь торгового зала, подальше от остальных школьников.

— Ты меня тоже? — испытующе глядя поверх очков, спросил Петров, предварительно присевший на квадратный пуфик, какие ставят в обувном для удобства примерки.

— Ну да, — со вздохом ответил я. — Простите, не подумал, что официально не объявлено ещё.

Взгляд Первого ощутимо потяжелел, и я заторопился:

— Я просто с предшественником вашим тоже знаком, а тут такой случай, — помедлив, я решил посыпать голову пеплом: — загордился… не каждому ведь такое выпадает в жизни — с двумя Первыми за руку… Но я ж только вам! И без подробностей! Там никто не понял ничего!

— Предшественником… — задумался Петров. — Погоди, а как фамилия твоя? — я ответить не успел, ему тут же подсказали на ухо. — Литвинов? Из Кедрового? Отец — строитель? — я кивал в ответ на каждый из вопросов, и Юрий Владимирович отошёл, опять начал улыбаться. — Понятно тогда. Знакомы с отцом твоим, приходилось пересекаться. Но ты, раз такой информированный, должен уже понимать, что о некоторых вещах знать лучше молча!

Я снова принял наигранно виноватый вид, и Петров рассмеялся.

— Ладно, молодец, что на пожаре не растерялся, — показал пальцем на коробочку с часами, которую я так и держал в руках, — носи на здоровье!

— Спасибо! — ответил я, на этот раз в голос, искренне и совершенно без какого-либо подтекста.

-*-*-

Саму олимпиаду я запомнил плохо.

Из ярких пятен — фурор в компании девочек и сопровождающих, который мы произвели своим видом в модных куртках. Первая же, случайно проснувшаяся, когда мы тихонько, гуськом тянулись по проходу автобуса, подняла такой визг, что лично у меня заболели уши. Уверен, некоторые… да что там “некоторые” — все! Все девочки пожалели, что на злосчастный третий этаж поселили не их!

На самой отборке я словил окно просветления и накидал всё, на что был способен, часа за полтора. И это здорово, поскольку дальше стала болеть голова. Поняв, что более я на конструктивные действия не способен, я облегчённо вздохнул и принялся механически перебеливать решённое.

Хорошо помню, что где-то класса с восьмого я завёл традицию: перед олимпиадой не завтракать, зато уже на самом туре, после первой “взятой” задачи, съесть маленькую шоколадку. Верилось мне тогда, что это подстёгивает работу мозга. Шоколадки эти я заготавливал заранее — в основном, из новогодних подарков, на олимпиаду привозил уже развёрнутыми, чтоб не шуршать фольгой. Тут вспомнил про это за пару дней до выезда, решил основать традицию на пару лет пораньше и распотрошил свои запасы — шоколадки, правда, не нашлось, но была “Пальма” — это такой советский суррогат под стыдливым наименованием “сладкая плитка”. Исходил из того, что сахара в них одинаково, а что ещё от неё требуется? Но съесть всё равно не смог: стоило только почувствовать вкус, как чуть не вывернуло, пришлось спешно выплёвывать в кулак. Обедать и подавно не стал, выпросил у столовских тёток только стакан крепкого сладкого чая отдельно.

Сдался я первым из своей аудитории, и, как выяснилось, напрасно: пока ждал сбора команды, успел наслушаться всякого от Раисы Ивановны. Она, оказывается, пребывала в полной уверенности, что я полез наверх исключительно из хулиганских соображений и — цитата — “дурацкой бравады”. Больше того, даже в первый раз нам нечего было и думать пробираться через дым, “воспитанные дети” должны дисциплинированно сидеть и ждать, пока взрослые их вытащат. Поначалу я попытался приводить какие-то рациональные аргументы, но быстро сдался и тупо ждал хоть какого-то изменения обстановки, не обращая на бесконечное “бу-бу-бу” никакого внимания.

Потом было единодушное “Не-е-е-ет!”, с которым мы всей нашей “погорельческой” бандой дружно отказались от экскурсии — всем очень хотелось спать, а меня так и вовсе после “обеда”, даже такого редуцированного, как мой, начало мутить. Несильно, но, блин, неуклонно, так что, кататься сколько-то там часов по городу в тряском автобусе… увольте.

На ночёвку всех погорельцев привезли в гостиницу Урал, поскольку интернат для проживания стал решительно непригоден, а что-то новое, судя по всему, подобрать не успели. Всю нашу группу поселили более-менее компактно, только меня одного затолкали на другой этаж даже, в номер к двум посторонним мужикам. Но мне и тут свезло — один оказался из Кедрового, другой — из соседнего района, и оба были шапочно знакомы с моим отцом, так что, меня тут же попытались накормить, от чего я решительно отказался, и уложили спать, пообещав отзвониться к нам домой с кратким пересказом моих приключений.

На следующее утро я еле встал. Хорошо, заранее договорился с командировочными, чтоб они меня подняли, поскольку никто из сопровождающих моей побудкой не озаботился. Финал вообще провёл будто в тумане, помню только, как старательно перекатывал условия, чтобы порешать их потом, дома, и всё боялся записи где-то забыть или сдать вместе с работой. Точнее, вместо работы: состояние было настолько мутным, что ни малейших иллюзий я не строил и изначально даже не собирался что-то решать и сдавать. Однако, когда всё “запланированное” было сделано, времени, по ощущениям, осталось ещё навалом. Не идти же опять к Раисе? Поразглядывав недолго окружающую обстановку, я как-то случайно зацепился взглядом за свои каракули, заинтересовался сначала одной задачей, потом другой… в итоге, что-то там понаписал и сдавал вполне пристойную стопку листов, мимолётно посетовав про себя на чёртов пожар — без него явно отстрелялся бы получше. Понятно, что сколько-то серьёзного результата показать я бы и в нормальном состоянии не смог, так это и не обязательно: олимпиада у меня первая, рассчитывать на победу было бы наглостью. Не в этот раз.

На разбор наши сопровождающие дамы (районовская тоже “нашлась”) оставаться не захотели, пришлось сразу после сдачи работ тащиться на автовокзал, поскольку на обратную дорогу “спонсор” автобусом нас не осчастливил. Нытьё Раисы началось в трамвае, продолжилось на вокзале и в автобусе, и я сам не поверил, что сумел не сорваться, когда сопровождающие вышли, даже не дотянув остаток команды — меня и ту самую девчонку из десятки — до конечной. Мы вообще остались вдвоём в автобусе после Химзавода, даже удивительно — там вообще-то народу немного живёт, самый населённый микрорайон у нас Семь Камней, потом Порт. А тут надо же — два человека всего.

Кто и как встречал в Кедровом — я толком и не понял. Первой, ясно, увидел маму, дёрнулся к ней, обнял, уткнулся лицом в холодное пальто. Вспомнил, отстранился чуть-чуть:

— Мама, там ещё девочка одна из команды, Марина. Ей, наверное, тоже в Порт — она в десятке учится. Вы на машине?

Мама погладила меня по голове:

— Мы на машине. И её тоже вон встречают уже, не беспокойся. Поехали домой.

Потом — провал. Только когда меня разбудили возле дома, обратил внимание, что машина не папина — Волга, старая двадцатьчетвёрка, но не такси, чёрная. Мелькнула ленивая мысль: “Неужели папе на работе наконец-то выделили легковую?” — но этот проблеск сознания был последним в этот день.

Глава 11

Проснувшись, я некоторое время лежал с закрытыми глазами, мысленно ощупывая себя с головы до ног. Результатом остался вполне удовлетворён — все нормально, ничего не болит, здоров. Только жрать хотелось, как из пушки — совершенно неудивительно, двое суток, считай, ничего не ел!

По-прежнему настороженно прислушиваясь к себе, спустил ноги на пол, но ничего примечательного не произошло. Как был, в трусах (кстати, убей, не помню, как раздевался) вышел из комнаты в коридор, намереваясь устроить инспекцию кухни насчёт пожрать, и не без удивления обнаружил маму перед зеркалом. В моей новой куртке. Вот на ней-то дутыш сидел идеально! В принципе, мы с мамой как раз в это время почти сравнялись по габаритам, и, к примеру, её лыжный экип и ботинки я подрезал без малейшего зазрения совести, так что, удивляться тому, что куртка ей подошла, не приходилось. Странно было то, что она вообще её надела — зачем, спрашивается? Ведь куртка моя!

И тут я-старый понял: это всё мысли меня-мелкого. Ребёнка, для которого эта куртка была… ну, если не счастьем жизни, то предметом очень, очень вожделенным. Так ведь не только для меня — а мама чем хуже? У неё-то детство — в послевоенной уральской деревне — было ещё в тыщу раз беднее моего, какие там импортные куртки? Уверен, им тогда и моё сгоревшее пальто показалось бы тяжёлым люксом. Пока ещё не сгорело. Тем более — женщина, и молодая же ещё совсем! Понятно, хочется покрасоваться. И цвет ей идёт, и по размеру — тютелька в тютельку!

Так и сказал. А через короткую паузу, пока она искала слова для ответа, добил железным: “Забирай!”. Спохватившись, добавил: “Это будет от нас с папой на 8 Марта!”. И по-настоящему насладился тем, как виноватое выражение на мамином лице плавно перетекает в натурально обалдевшее: уверен, ей такой вариант и в голову не приходил. Поверить она не могла ещё минут 20, никак не меньше, а я за это время всё окончательно обдумал и понял, что не испытываю ни малейших сожалений. Понятно, что мне было легче, я всё-таки большую часть сознательной жизни прожил в условиях товарного изобилия, ну что мне какая-то там куртка? И вообще — все понтовые шмотки вместе взятые? Да плевать на них. Через каких-то 10 лет никто на нынешние ультрамодные фетиши и не взглянет даже, в огород носить будем. Или выкинем на мусорку, как дипломаты, хрусталь или ультрадефицитные нонеча книги. А там на это добро даже бомжи не позарятся. И смысл париться тогда? Не в этот раз.

До последней капли приняв и прочувствовав привалившее ей счастье, мама наконец опомнилась и вернулась в бренный мир, не снимая, однако, куртки. Я это понял по тому, как мечтательно-отсутствующее выражение её глаз постепенно истаяло, уступив место обычному внимательному взгляду. Люблю эти карие глаза с зеленоватыми искрами! Даже когда по ушам стегает строгое:

— Так, а чего ты тут голый стоишь? Совсем с ума сошёл?! Заболеть хочешь? Марш одеваться!

— Да всё нормально со мной, не заболе… — вякнул было я, но слушать меня не пожелали.

Одевшись, я сидел за столом и вяло ковырял вилкой сырники из кислого творога. Так-то я их люблю — особенно, моя более “поздняя” версия, но конкретно в этот раз что-то не задалось, вероятнее всего, сырьё подкачало. Мама чем-то яростно шуршала в коридоре, периодически издавая неясные восклицания, потом всё стихло, и через секунду я уже рассматривал свою будущую одежду на зиму. И чем больше я на неё смотрел, тем больше она мне нравилась. Да я б и не глядя в те мамины глаза поменялся без размышлений!

Куртка была тёмно-зелёной, стиль — чисто милитари. К ней вполне можно было применить понятие “бушлат”, ну, как я его понимаю — сорян, не специалист. Явно тёплая, тяжёлой или неудобной она совершенно не выглядела. Не утерпев, я вскочил и моментально влез в обнову — да она мне как раз! Ну, почти. Великовата всё-таки чуть-чуть, но это ерунда! Присел пару раз, наклонился, повертелся — прекрасно, прекрасно. Крупного плетения мощная пластмассовая молния — я и не знал, что такие тут делают уже. Карманов… да я новый дипломат и носить-то не буду — всё в карманы влезет! По книжке в каждый из наружных — легко, а я как раз решил с учёбой не усердствовать, учебники носить особо и не собираюсь. А какая ткань снаружи — это ж брезент натуральный. Ничем её не возьмёшь — именно то, что мне на данном этапе развития требуется. И в снег, и в дождь, и в грязь, и с горки кататься! И не украдут точно — кому такая нужна? Здесь-сейчас все по другой совсем моде сохнут, дураки.

— Вот, папа добыл тебе на следующую зиму. У геологов выменял на что-то, — смущённо сказала мама. — Пойдёт на замену?

— Да вообще замечательно! И не думай даже! — И вот ещё, — мама смущённо вытащила из-за спины сумку с ремнём через плечо. Новую. Такого же цвета, как и куртка, белым написано “Смена”. На молнии, ещё и с попыткой защиты от воды, — Не знаю, правда, наверное, теперь и не нужна…

Вместо ответа я только обнял её, прижал крепко — как тогда. В смысле, потом.

-*-*-

После моего обстоятельного доклада о всех околоолимпиадных событиях, мама вздохнула облегчённо: я выглядел целым, разумным и здоровым. Поэтому, она пошла дозваниваться в поликлинику — оказывается, с утра родители успели записаться на приём к педиатру, опасаясь, что я то ли отравился дымом, то ли простыл, то ли всё вместе. Коротко переговорив с регистратурой, мама как-то очень шустро ускользнула на работу — “хоть с обеда выйду, всё не целый отгул тратить”. Новую куртку, однако, нацепила, не утерпела — я увидел её в окно. Судя по направлению, до завода она вознамерилась добираться пешком, на остановку в другую сторону. Боится обнову помять? Я коротко посмеялся над собственной шуткой, но почти сразу забыл — вспомнились обстоятельства добычи той самой куртки, а там было дополна куда более важных вещей.

В частности — часы. Они — если я их не потерял, конечно — должны лежать в дипломате. Точно? Охваченный вполне объяснимым беспокойством, я со всех ног ломанулся в комнату. Удача меня не покинула — чёрная коробка была на месте. А я ведь её даже не открывал! Ну-ка…

“Восток Амфибия”, Чистопольский часовой завод «Восток». Сделано в СССР. Прямо в пластмассовую крышку коробки грубо затолкана инструкция на плохой тонкой бумаге — очень по-советски, в будущем в такую только если гвозди заворачивать. Ржавые… А ведь изделие-то, по нынешним временам, натуральное лухари! Уж могли бы расстараться, подсыпать внешних эффектов. А то часы-то — вечные, не хуже швейцарских за бешеные тыщи, и ни разу не рублей, но вот упаковка… что стоило хотя бы паспорт сложить так, чтоб он в коробочку ровно помещался? Или это “последний рубеж обороны”, амортизирующая прокладка, чтоб дополнительно подстраховать хрупкий девайс? Ладно, чего это я к форме прикопался? Главное у нас что? Верно, содержание!

Массивный корпус из нержавейки, такой же браслет. Чёрный циферблат, деления и стрелки с фосфорными метками, антимагнитные, 18 камней. Хм. Интересно, 18 — это много или не очень? На обратной стороне корпуса — “Знак качества”, собственно, “Амфибия”, “противоударные” и “водонепроницаемые 200м”. Ого. Это не “защита от брызг”, как в позднейшие времена, это реально можно в воде не снимать! Даже и не знал, что в СССР такие часы делали. Мне, похоже, достался значительно более ценный мех, вот что я скажу!

Нацепил, отодвинул руку подальше, полюбовался. Не поспоришь — лепо! Только вот болтаются они на руке беспощадно, всё же браслет мне категорически велик. И не поймёшь даже, получится ли его уменьшить без необратимых изменений в конструкции — рука-то точно расти ещё будет, потом ведь назад возвращать. Мне бы мастера какого по часам, но, насколько помню, у нас такого вроде и нет в городе. В Свердловск пилить? Головка подзавода только на первый взгляд крупновата, но, наверное, не дураки делали, особо мешать не должно.

Сбегал в комнату родителей, выставил время по настенной “Славе”, послушал, как мои тикают — тихо-тихо. Но уверенно. Потянулся снять — и рука не поднялась! Вот отказываются пальцы сжиматься на замке браслета, и всё тут. Хоть тряпку какую на руку мотай, чтоб не так болтались. Хотя, дома-то можно, не страшно. Поношу пока.

-*-*-

Сел разбираться с олимпиадными записями и неожиданно увлёкся. Хоть и мало что помнил из собственных решений на туре, но всё же вынужден был констатировать, что кое-где, скорее всего, налажал. Обидно. Впрочем, в том моём состоянии, удивительно, что вообще решил и сдал хоть что-то, так что, расстраиваться не буду. А математичке… посмотрим, как себя поведёт. Может, и вовсе ничего не скажу. Что-то решил, что-то не решил, записей не осталось. И про пожар рассказывать не хочется — это ж похвальба на весь белый свет получится. Главное, чтоб Раиса свою желчь оставила при себе, а то ещё хватит ума до нашей школы волну пустить. Та же районовская тётка поначалу-то относилась ко мне вполне благожелательно, ну или нейтрально хотя бы, а вот под конец нашего путешествия шипели они в мой адрес уже вполне слаженным дуэтом. Хорошо, что я, пребывая в сумеречном состоянии, их почти не слушал. Ну и вообще — совсем уже не школьник-шестиклассник, и понимаю, что на мнение таких персонажей плевать надо минимум с Эйфелевой башни.

Только вот оказалось, что все мои планы нырнуть в “туман войны” давно пошли прахом.

Звонок в дверь подбросил на стуле — всё-таки, порядком я в эту чёртову теорию чисел успел погрузиться. Кто бы это мог быть? Никого вроде не жду… За дверью меня встретил сюрприз. Точнее, почти и не сюрприз. Не сюрпризка даже — Ирка Лыкова. Высокая (и здорово из-за этого комплексующая) угловатая блондинка. Лицо худое — сейчас такие не в моде, но вот чуть погодя… а ведь модель! Натуральная модель, чёрт меня дери! Ну — будущая. Пока это просто девчонка. Раньше сидела за мной на четвёртой парте, с Джоном, а теперь, получается, через одну впереди. Время… я украдкой, чтоб не форсить лишнего, бросил взгляд на так и не снятую “Амфибию” — почти три. То есть, Ирка пришла сразу после уроков, скорее всего. И ей вообще-то даже и близко не по пути. И чего пришла, спрашивается?

— … — я как открыл рот, так и закрыл.

Хорошо, успел вовремя: чуть от неожиданности не брякнул кличку гостьи, но удержался, вспомнил, что она её не жаловала. Неудивительно, ничего комплиментарного: Телеграмма. Сокращённо Грамма или Телега. Ещё иногда называли Открыткой, это вроде получше, но я-то чуть не выдал изначальный вариант… было бы печально!

История такая: Ирка вытянулась самой первой в классе, и её тут же стали дразнить столбом. Телеграфным. Но столб мужского рода, нерелевантно, потому переделали в Телеграмму. Вот убей, не помню — а как я её раньше-то звал? После моего “попадалова” мы общаемся один на один впервые. Ладно, буду звать просто по имени — делов-то. Ещё бы понять — чего ей надо?

— Ты, говорят, заболел, — нарушила неловкую тишину гостья. — Вот, проведать тебя пришла.

Я — признаться, несколько обалдело — посторонился, впуская Лыкову в квартиру. На автомате помог снять чёрное приталенное пальто (а дорогая шмотка, наверное), за что удостоился внимательного взгляда серо-голубых глаз. И пока Ирка разувалась, а я пялился на её форменное коричневое платье, изрядно не достающее до колен, вдруг вспомнил всё. Точнее, помнить-то я и так помнил, просто просканировал ряд известных событий новым взглядом. Зафиксировал то, на что раньше не обращал внимания: а ведь когда я болел — что тогда, в прошлой жизни, что уже в этой — “проведывать” меня всегда приходила именно она!

Вообще, это сейчас нормально: одноклассник болеет? Надо прийти, поддержать, развеселить, принести домашку и новые сплетни из школы. Я и сам так ходил неоднократно. Обычно это организовывала староста, иногда классная тоже принимала участие, пытаясь назначить своеобразных “дежурных”, но от такого все начинали отбрыкиваться всеми руками и ногами. А вот спонтанно завалиться по дороге из школы такой шумной бандой к болящему, особенно, если он незаразный — это прямо в порядке вещей.

Но конкретно ко мне чтоб даже “друзья” зашли вот так, в первый же день, проведать — что-то не припомню такого. Так, уже перед выздоровлением дежурно заскочит кто-нибудь из пацанов, минут на пять, не больше. А вот Ирка приходила обязательно. Хотя ей, ещё раз, не по пути — она почти рядом со школой живёт. И тут передо мной-пожившим не может не встать вопрос: а спроста ли это “ж-ж-ж”?! Ох…

Наливая нам обоим чаю, я попытался выяснить: а с чего вдруг в школе вообще решили, что я болею? Оказывается, завела шарманку мама. Она ещё вчера дозвонилась до дежурного в школе и в красках расписала то, что мужики из гостиницы наговорили ей о моих свердловских приключениях. Кратно применённый испорченный телефон нуара, понятное дело, добавил, не жалеючи, и уже утром весь класс твёрдо знал, что я лежу при смерти с ожогами первой степени, пневмонией и скарлатиной. И без ноги.

Чутка картину высветлила Раиса, которая, к сожалению, держать расстройство в себе не стала и высказала по телефону нашей математичке всё, что у неё наболело за эти три дня. Не преминув, конечно же, заклеймить меня симулянтом, дезертиром и самострелом. А, ещё тупым, как полено, ясное дело. Геометрия у нас, правда, была только пятым уроком, и особенно растекаться по древу за счёт учебного времени математичка не захотела, так что, какое-то конкретное мнение о моём состоянии народ составить не успел. Поэтому Ирка, кажется, была вовсе не уверена, что застанет меня дома, а не в больнице. И вот что ещё не могло не настораживать: ну явно ведь была у неё в глазах тень облегчения, когда я открыл двери сам, на своих ногах!

Как только сели, я поймал ещё один сюрприз: Ирка принесла блины. Свежие, ещё тёплые, свёрнутые аккуратными треугольниками. И уже с вареньем! Клубничным. За время своих штудий я, оказывается, неслабо оголодал, потому кинулся их поглощать даже с несколько неприличной скоростью. Лыкова же, напротив, не спешила освоить причитающуюся долю, в результате как-то так вышло, что я съел уже несколько — три или четыре, а перед девушкой на блюдечке так и лежал сиротливо первый же, только слегка надкушенный.

— Вкушно, — одобрил я, дожёвывая очередной блин.

— Бабушка пекла, — покивала Ирка. — Но я тоже умею! Сейчас не успела бы просто.

Я посмотрел на неё внимательно. Это что, она на перемене сбегала домой, попросила бабушку напечь блинов — а ингредиенты все сейчас, напомню, в порядочном дефиците — чтобы после уроков их забрать и двинуть ко мне? Не, точно неспроста.

Словно почувствовав что-то, Ирка улыбнулась и предложила:

— Ты ешь, я не хочу.

Пожав плечами, я без лишних мудрствований подхватил с тарелки последний блин. За ним потянулась прозрачная нить варенья, удлинилась, провисла, и я, чтоб не упустить ни капли, резко дёрнулся вперёд, ловя её ртом. Ирка засмеялась, легонько шлёпнула меня по руке. А ничего так смеётся, как колокольчик звенит. Серебряный.

— Варенье очень вкусное — не пропадать же добру? Стол вытирать не придётся, опять же, — объяснил я свою эскападу.

— Это луговая клубника, мы возле Кусакино собираем летом, у меня там бабушка живёт. Жалко, что её там мало, и вообще не каждый год. Но варенье получается очень ароматное, гораздо вкуснее, чем из садовой, — пояснила одноклассница.

В итоге, почти все блины слопал я, гостья ускорилась только в то время, когда у меня уже кончался последний. Но тоже вполне со своим справилась, без вздохов и лишнего жеманства. А после чая и моих заверений в том, что со мной всё нормально, и в школу я завтра точно приду, мы как-то неожиданно переместились в мою комнату — Ирка выразила желание посмотреть на задачи. Ещё один грошик в копилку “ж-ж-ж — неспроста”: ну что ей-то за интерес? Сроду она в математике не блистала, списывала у меня неоднократно, как и все, и даже оценка у неё сто процентов не пятёрка, хоть и не трояк вроде бы. Однако, перед возможностью распушить хвост я не устоял, и вывалил сразу всё: и задачи, и решения и даже часами похвалился.

Конечно, с олимпиадными заданиями у неё не сложилось: недолго посмотрев на них беспомощным взглядом, девушка поёжилась и перевела разговор на уровень ниже, к земле поближе. А именно — домашку, где она не поняла одну задачу. Ну, или “не поняла” — тут уж я теперь ни в чём уверенным быть не могу. Но и выводы какие-то делать — рано, придётся последить-поотмечать, поскладывать заметки в базу. Однако, сдаётся мне, всё к тому, что я тут — в той жизни — сыграл в классическую мужскую игру “в упор не вижу”.

Продолжая вещать про космические корабли, бороздящие чего-то там, я присмотрелся к Ирке повнимательнее. Надо же — как слушает-то зачарованно! И ведь не поймёшь так сразу, действительно ей интересно, или цели у неё совсем другие. Впрочем, какая мне сейчас разница? Для меня она по-любому мелочь мелкая, да и она сама сто раз мнение поменяет, но вот в рамках моей новой стратегии выбора друзей — кандидат идеальный! Уж кого-кого, а её точно никак не упрекнёшь в “дружбе ради выгоды”, тем более, что у нас и дружбы-то никакой тогда не было. А зря — девчонка умненькая, весёлая и симпатичная. Ну — для меня-старшего симпатичная, здесь-то её даже в лицо дразнят. И долго будут дразнить ещё, самой высокой в классе — включая и мальчиков! — она перестанет быть только в девятом, если не путаю.

Пока трепались, незаметно для меня перескочив с математики на разговоры ни о чём, за окном стало неумолимо темнеть. Вечер. Даже интересно — где мама ходит? Видимо, Ирке в голову пришло что-то этого же плана, поскольку она, приняв смущённый вид, довольно резко свернула беседу и засобиралась домой. Легко отбив её попытки уйти одной под предлогами “я сама дойду” и “вдруг заболеешь”, я, само собой разумеется, двинулся с ней. И только уже на улице сообразил, что “заболеешь” — это не самая вероятная моя проблема. Самая вероятная — чужой район.

Дело в том, что школа наша находится в районе под названием “Завод”. Иногда ещё говорят “Центр”, но это не совсем корректно, поскольку настоящий центр города чуть подальше, жилых домов там почти нет, потому какой-то конкретной группировкой он не контролируется. В школу я хожу безнаказанно, поскольку на уроки надо всем, и гопота в этом не исключение. Да и взрослых на улице полно — им тоже на работу, потому утренние часы относительно безопасны. А вот если учиться во вторую смену — тут уже могут быть варианты, кстати. Ну а вечером — и вовсе рулетка. “Русская”. Причём, туда-то я могу идти смело, поскольку с девочкой — в такой ситуации бить пацана не принято. А вот обратно…

А — ладно, прорвёмся как-нибудь.

-*-*-

Прорваться не удалось. Ещё по дороге к Ирке домой я краем глаза заметил тёмную фигуру, метнувшуюся с нашего пути в проулок. В тот момент я особого внимания этой мимолётной почти-и-не-встрече не уделил, но потом понял, что, скорее всего, тогда-то меня и срисовали. И даже то, что я чутка сжулил, перелез пару невысоких заборов и пошёл обратно по параллельной улице, мне не помогло — хотя, как знать? Может и помогло: в конце концов, тротуар перегородили всего двое. А могла бы быть неслабая толпа.

Заметили. Пошли навстречу —Железные, блин, Дровосеки…

Ха! Одного из них я знаю — Миха. Это тоже кличка, так-то его зовут Сашка Потапов. Дальше понятно же? Потапов — Михайло Потапыч — Миха. Случалось от него выхватить, случалось… Старше меня на два года, но учится в седьмом — второгодник. У нас таких вообще немало, в каждом классе есть, наверное — сейчас в школах с отстающими не церемонятся. Получил итоговые двойки по нескольким предметам? На тебе “повторное обучение”! А будешь много выделываться, и вовсе из школы выгонят с справкой и лютой характеристикой. И попробуй потом с ней устройся хоть куда-нибудь. Поэтому хулиганы в школе ведут себя довольно прилично, и учителям хамят с опаской, в меру. Драки тоже стараются особо не затевать. На улице зато отрываются по полной…

Как зовут второго — хрен знает, но точно помню, что он сейчас в восьмом. Здоровенный детина, над губой усики пробиваются. Вот уж кому гораздо больше бы медвежья кличка подошла! Тоже второгодник, небось… Вот чего он тут ходит, к детям пристаёт? По нему же армия плачет горькими слезами!

Тут я очень кстати вспомнил про свою убер-способность и, не мешкая, придавил: “А ну замерли оба!”. И ничего, блин... Не, здоровый вроде притормозил, а вот Миха и не подумал даже. Может, я что-то сделал не так? Или... убедительности надо побольше? А командочку покороче, точно! “Стоять!!”.

А хрена там. Мелкий (хотя это он из них двоих мелкий, меня-то всяко крупнее) гад только запнулся и недоумённо даванул косяка на теперь уж совсем остановившегося товарища. Но сам всё-таки сделал два последних шага, останавливаясь в метре передо мной. Здоровый тоже отмер, зараза, но держится чуть позади, и ему явно не по себе. Ну, хоть так…

— И чего это мы тут ходим? — издевательским тоном начинает читать свою роль Миха. — Неужели невестушку в нашем районе присмотрел?

Да, пока ещё это у нас вполне повод подразнить. В старших классах все пацаны наоборот начнут какими-никакими отношениями с девушкой бравировать, но пока вот так, и я по инерции вспыхнул. Куда деваться — мозги-то ещё мелкие, шестиклассные. Но вот сознание в них живёт старое и, чего греха таить, довольно злобное. Агрессивное, даже я бы сказал… И живых мест на нём очень немного, счёт к разного рода быдлу накоплен длинный, так что, вся эта гопота должна мне по жизни, как земля колхозу. Потому я сразу же преисполнился натурально лютой злобой, кстати-некстати вспомнил, что для форсу — с девочкой же иду! — надел не валенки, а ботинки, а этот урод ещё и встал так удобно… ну и получай!

Совершенно не ожидавшего такой борзости Потапова моим лоу-киком просто снесло. Больше того, падая, он схватился руками за своего подельника, повалив и его тоже, и я, слава богу, тормозить не стал, пробив лежачему с ноги. Правда, всё же несколько сдрейфил и пинать по голове не рискнул, но и так получилось неплохо — толстую зимнюю куртку верзиле явно “пробило”, поскольку он скрючился на снегу, не делая ни малейшей попытки встать. Миха с каким-то приглушённым подвыванием катался туда-сюда на спине, держась за пострадавшую ногу. Выглядели они оба совершенно небоеспособными, потому добавлять я не стал, а просто дёрнул что было сил дальше по улице — к ним запросто могла подойти подмога.

Но не подошла. Из района на более-менее “общую” улицу я вышел беспрепятственно, дальше уже можно было не особенно опасаться. Конечно, завтра после школы вполне вероятны сложности… но я почему-то преисполнился уверенности в своих силах. “А это вот зря!” — сказал сам себе назидательно. Даже прямо сегодняшняя стычка запросто могла бы закончиться по-другому — всё же, я их так легко уложил исключительно за счёт неожиданности. В другой раз так просто не будет. Да и народу они влёгкую выставят куда больше… Но думать о плохом не хотелось, хотелось праздновать! А проблемы с “заводскими” будем решать по мере поступления.

Я совершенно машинально дёрнул рукой, чтобы посмотреть время, и в который раз остановил сам себя на полдороге: это жест из той, взрослой жизни, а здесь он пока смысла не имеет — часов-то нет. Не было. Но теперь-то это не так! В спешке собираясь провожать Ирку, снять свою Амфибию я, конечно, забыл. И теперь, остановившись посредине пустой улицы, с удовольствием смотрел на циферблат, отвечающий фосфорными огоньками на неровный свет фонарей.

Глава 12

Подумав, ничего из новых приобретений в школу я брать не стал. Часы отдал папе — он сказал, что у них в тресте где-то на мехучастке есть самодеятельный часовщик, и уж с браслетом он точно справится. Руку замерили суровой ниткой, теперь будем ждать.

Дипломат я тоже задвинул в шкаф. Решил же почти ничего в школу не носить теперь, так, пару тетрадок от силы. Ну учебник иногда — один. И смысл тогда таскать в руках такую тяжесть? Чемодан тяжелее содержимого, блин. Тем более, что есть отличная новая сумка, с ремнём, прекрасно повесил через голову — и наслаждайся свободой.

С математичкой я всё же поговорил, дня через два, когда окончательно понял, что сама она меня расспрашивать не собирается. Правда, никакие мои ухищрения по наведению тени на плетень не понадобились — училка реагировала как-то пугливо и больше интересовалась привходящими обстоятельствами, читай — пожаром, чем собственно олимпиадой. Я заикнулся было, что готов что-то рассказать для интересующихся темой, возможно, даже разобрать пару задач — ведь есть же в школе любители? Они не могут не есть! Однако, энтузиазма не встретил. Ну и ладно — у меня других проблем полно, да и светиться лишний раз не хочется.

Несколько дней я ждал продолжения истории с “заводскими”, но на этом фронте всё было тихо. Даже непривычно как-то, словно вакуум — давно мне так спокойно не жилось, так и расслабиться недолго! Непростительно. В школе с некоторыми видными фигурами из этой банды… ой, звиняйте, “неформальной подростковой компании”, я встречался, конечно, но они вели себя, будто меня тут нет. И ровно ничего не произошло. Я уж даже подумал в какой-то момент, что Миха с тем, вторым, постеснялись признаться своим дружбанам, что их так ботан-шестиклассник уделал, а значит — мести со стороны всего района могу не опасаться. Главное — с этими двумя на узкой дорожке не пересекаться, а это мне вполне удавалось — с постоянным вниманием к деталям окружающей обстановки и принципам благородного отступления.

Что за принципы? В первую очередь — знать, что происходит вокруг и не лезть на рожон. Описанием происшедшего в тот вечер я поделился с некоторыми одноклассниками из числа тех, у кого с “заводскими” были свои счёты, и они мне помогали, проверяя вероятные маршруты отхода на наличие засад, Благо, до границ “заводского” района от школы было недалеко, почти всё в пределах прямой видимости. Тут ничего нового, собственно — как я уже говорил, конфликты с Потаповым у меня случались и раньше, так что, я априори не имел ни малейшего желания лицезреть его рожу за пределами школы. Однако, сколько ни бегай, а столкнуться с “заводскими” лицом к лицу всё же пришлось.

В тот день мои ближние друзья — Джон и Осина — позвали меня на каток. С одной стороны, хотелось почему-то не особо, но с другой — ребёнку надо двигаться, верно? А то как-то засел я дома, пусть и по делу — олимпиада сама себя не решит, хоть и осталось всего две задачи, ещё не разобранные до самых потрохов. Математичка мне помогать отказалась под каким-то благовидным предлогом, но было ясно, как божий день, что она тупо боялась не вывезти сама. А я за неделю уже порядком подвыгорел, идеи иссякли, дальше сидеть, тупо глядя в тетрадь, большого смысла уже не было. Короче, согласился влиться в компанию, тем более, что у нас заболела русичка, и два последних урока оказалось некому вести — класс распустили по домам.

Дожидаться, пока суп нормально разогреется, было невмоготу — пришлось хлебать еле тёплый. Фу, блин, столовку школьную напомнило… Впрочем, суп от неё ушёл недалеко, если честно — жидковат-с. Жаловаться некому и не на что: я его сам варил, как-никак. Банка “Сардины атлантической в масле” за 78 копеек, пяток среднего размера картошин, луковица, морковка, соль, лавровый лист и горькие слёзы по вкусу — налетай! Впрочем, родители ели и хвалили — может, потому, что горячий был? Жаль, по дороге из школы в магазин мне было решительно не по пути, с свежим хлебом явно лучше бы зашло.

Чуть помедлив в прихожей, я решительно отодвинул валенки в сторону — пойду так. В смысле, сразу из дома в коньках. Я-взрослый, конечно, взвыл дурниной, но не отказываться же от всех нынешних привычек? У нас на стадионе, где каждую зиму заливают сразу несколько площадок, есть административное здание, там можно переобуваться, совершенно бесплатно, но это ж сколько времени терять?! И вообще, не брутально. По-девчачьи. Поэтому, большинство пацанов, кто живёт не очень далеко, бегают на каток прямо в коньках. На тротуарах у нас всё равно снег, утоптанный до состояния арктических льдов, так что, тут большой проблемы не ожидается. Лезвия страдают, наверное, но про это никто сейчас не думает — у большинства коньки не точены лет по 10, ещё с предыдущих поколений пользователей, а то и вовсе с новья. Лично у меня на пути ещё и забор стадиона, метра три высотой, глухой и бетонный. Обходить далеко, калиток не предусмотрено, на пути к главному (он же — единственный) входу придётся пересекать ещё две дороги, поэтому все мои соседи лазают так. Ума не приложу, как несчастное дерево, растущее рядом, ещё живо: каждую зиму кору и на стволе, и на ветках изрядно калечат лезвиями коньков. Но клён — ещё та живучая зараза, его какими-то там царапинами не взять!

Подъездную лестницу преодолевал осторожно — тут ведь бетон, это даже не по уличному снегу фигурять, варварство чистой воды, убийство заточки. Но ничего, справился. По тротуарам бежалось и вовсе легко — давно не посыпали, почти каток под ногами. Дорогу пересекал на носках, как на пуантах, втыкая лезвия в такой же укатанный снег, потому как дороги всё-таки обрабатывают шлаком гораздо активнее, не покатаешься. Вернее, скользить-то можно, но есть очень неслабый шанс наехать на крупный кусок шлака и растянуться посредине проезжей части, что довольно небезопасно — этот участок плохо просматривается после крутого поворота, и машины всегда выскакивают неожиданно.

Ну, а дальше уже всё просто: конёк на развилку, руками за ветку, подтянуться, прыгнуть животом на верх забора, перекинуть ноги, спрыгнуть в сугроб, два шага — и готово, едем по кольцевой дорожке, залитой вокруг натуральной горной системы в миниатюре. Горы навалены из снега, который трактором почти ежедневно сгребают со всех катков. Весной, когда потеплеет и можно станет лепить снежки, здесь развернётся натуральная война “все против всех” — очередь будет длиннее, чем на хоккейную коробку! Все сугробы окажутся изрыты окопами, укрытиями и пещерами, особо высокие кучи превратятся в крепости, а фельдшер из тёплого буфета переедет на мороз, чтобы быть ближе к фронту. Работ.

Ну, а ближе к лету всё это растает, и тогда площадка станет футбольным полем. По детской легенде, где-то там, в снегу, закопаны футбольные ворота. В принципе, можно было бы и поверить, высота многих куч вполне позволяет спрятать ещё и не такое, но я точно знаю, что осенью ворота снимают и уносят к забору за прокатом — сам участвовал как-то раз.

По кольцу катаются исключительно благонравные взрослые, всё больше парами, за или под ручку. Днём, когда граждане трудоспособного возраста поголовно на работе, на дорожке засилье пенсионеров, правда, пары чаще однополые, бабульки преобладают. Вот на такую пару бабушек я и нарвался, вылезая из сугроба, и они не преминули высказать мне своё особо ценное мнение о нравах нынешней молодёжи, которая вместо ударной учёбы и уважения к старшим через заборы в коньках "лазиет". Ничего отвечать я не стал, просто улыбнулся лучезарно и умчался к основному катку под аккомпанемент двух дребезжащих голосов: “Ещё и носятся, как самашеччие!!!”.

На площадку я прибыл, как оказалось, последним, что странно: мне, по идее, ближе всех. Или это потому, что на коньках быстрее, чем пешком? Домой-то я на своих двоих добирался. Как бы то ни было, мы собрались в кучу и принялись дурить — как и положено детям нашего возраста, ничем не отличаясь от десятка других таких же компаний. Основной каток днём — царство школьников, редкие взрослые, пробираясь на свою дорожку, обходили бешеных детишек с опаской, потому как кто бы смотрел, что там впереди, убегая от водящего! Довольно скоро к нашей троице присоединились ещё несколько знакомых и одноклассников. Примитивные, казалось бы, пятнашки меня настолько захватили, что я-взрослый отключился полностью!

Пока не натолкнулся на Потапова. В самом прямом смысле, с разгона.

В этот раз, правда, сбить его с ног не получилось — в самый последний момент я сумел притормозить, и толчок вышел символическим. А ещё подсобил давешний верзила, удачно вставший позади противника и принявший часть энергии на себя.

— Ну надо же, какие люди! — улыбаясь, произнёс Миха, и несколько пацанов вокруг него сразу же заржали.

Я… не то, чтобы попятился, но желание такое ощутил — как-то мне улыбка эта не понравилась. Конечно, прямо сейчас бить меня вряд ли станут — больно много взрослых вокруг, но отсюда ведь надо ещё как-то уйти! Выход со стадиона один — назад через забор никак не получится, внутри деревьев нет, а с земли не достать. Да и кататься, когда за тобой старшаки охоту ведут, занятие довольно скучное — вполне ведь можно “бортануть” или въехать с разгону сзади, обставляя это возможным взрослым свидетелям как детские забавы. Район вокруг для “заводских” чужой, но это им не помешает, если обстряпать всё быстро, а это, если учесть тотальное численное превосходство, не проблема.

Я всё-таки не удержался и быстро просканировал заднюю полусферу: где там мои компаньоны? Они ведь гнались за мной, по идее, должны были чуть ли не впилиться мне в спину, когда я затормозил! Но сзади образовалась арктическая льдина. Совершенно пустая. И только к “заводским” со стороны хоккейной коробки по одному подъезжали ещё пацаны — да сколько их тут? Десяток, не меньше!

— Ну ты это, пожалел бы меня, что ли, — с подковыркой попросил Миха. — А то как ни встретимся — всё меня завалить норовишь! Да ты не бойся, мы не предъявляем! — и тут он зачем-то вполне дружески хлопнул меня по плечу, вгоняя этим невероятным в данной ситуации жестом в глубокую оторопь. — Наоборот — покажешь, как ты нас тогда уложил! Это из карате что-то, да?

Я-молодой забился куда-то вглубь, зато “старый”, перехватив руль, вполне хладнокровно ответил: — Скорее, самбо. Тут показывать? Коньки-то у меня хоккейные, с вкладками, я ж тебе ногу сломаю ведь…

Теперь все заржали в голос.

— Не, это мы на неделе в спортзале забьёмся, после уроков. Без коньков! — просмеявшись ответил Миха. — Чтоб ноги не ломать. Но забились? Отвечаешь?

— Да не проблема, — пожал плечами я.

А вот следующее предложение от моих привычных недругов заставило отвесить челюсть. Могло бы заставить, но я всё же ухитрился удержать лицо.

— Давай в хоккей? Сейчас “камни” заканчивают, и наша очередь, а у нас одного не хватает. Ты кого играешь?

— В защите справа, — машинально ответил я. — Но я ж не один…

— Да? — влез громила. — И где?

Я снова оглянулся, теперь без спешки, поискал глазами и был вынужден признать правоту парня: моих друзей-товарищей нигде в пределах видимости не было. А ведь каток просматривается весь! Домой они смотались, что ли? Оригинально… Только вот всё равно, соглашаться как-то…

— Так у меня же клюшки нет!

— Не боись, у нас есть пара запасных, — Миха обернулся, переспросил: “Есть же?” — махнул рукой, и кто-то, подкатившись с лихим виражом, тут же сунул мне в руки обычную деревяшку, “Юность”.

Бросив на неё быстрый взгляд, я отрицательно мотнул головой и протянул обратно:

— Не, не пойдёт — мне под правую нужна.

Надо сказать, что у нас тогда почти все играли левым хватом, и выбор у “нетипичных” был откровенно небогатый: искать детский вариант вообще без загиба, гнуть самим, чего делать никто не умел, либо ждать, пока бог пошлёт откуда-нибудь лютый дефицит. Город у нас был маленький, дефицитов сроду не водилось, да и я по хоккею упарывался не особо, хоть и играл, конечно, с раннего детства, как и все пацаны вокруг. Очень долго мне было просто некомфортно, но кто тогда обращал внимание на комфорт? А потом случайно обнаружилось, что в тире я гораздо чаще попадаю с левого плеча! При том, что я был самым обычным правшой, писать и есть на другую руку никто меня никогда не переучивал. Выяснилось это странное обстоятельство летом, а зимой я попробовал перевернуть клюшку — и хоккей сразу заиграл для меня новыми красками, а сам я прочно осел на правом краю защиты.

Но всё это, конечно, так, не всерьёз — даже в нашем городке была секция, где пацаны играли… как боги. И экипированы были не хуже — настоящие хоккейные коньки, жёсткие, красивые, с наточенными лезвиями! Щитки! Шлемы! Стеклопластиковые клюшки — по легендам, у кого-то даже была самая настоящая JOFA! Но этот космос был от нас бесконечно далеко, весь город рубился чем попало, по большей части вообще даже не на льду, а во дворах, прямо на тротуаре, мячиком или детской пластмассовой шайбой — она была намного легче обычной и гораздо лучше скользила по неровной поверхности.

Нетипичные клюшки для меня где-то доставал папа. Я их, конечно же, усердно ломал — извёл, кажется, чуть ли не с десяток, немногим меньше, чем лыж. Добыть новую было, очевидно, непросто и небыстро, и вот сейчас как раз шёл период “безвременья” — играть мне было нечем. А “левой” я уже успел разучиться… да и чёрт бы с ним — сама мысль о том, что я буду гонять в хоккей с “заводскими” вызывала помутнение в мозгах и холодок по спине. Так ведь и от своих, “портовых”, предъяву получить недолго! Брякнет кто-нибудь из авторитетов осуждающе, мол, Литвинова с “заводскими” видели, и бегай потом от всех подряд!

Так что, отказывался я с лёгким сердцем. Но отвязаться от Потапова оказалось не так-то легко!

— Ща всё будет, — подмигнул он и толкнулся в сторону проката.

Я остался на месте, и он прямо на ходу развернулся — а красиво катает, зараза! Тоже в защите играет, что ли? Махнул мне рукой, подзывая:

— Давай, погнали, у меня дядька в прокате работает, сейчас найдём тебе что-нибудь!

Дальше кобениться было бы уже просто неприлично, и я обречённо поехал следом за ним.

-*-*-

Дома я появился последним — очень редкий случай, обычно позже всех приходит папа, мы с мамой иногда уже даже спим. Родители смотрели телевизор, поэтому, когда я с грохотом вломился в квартиру (напомню, на ногах — коньки!), они оба вышли в коридор посмотреть, что за шум, и почему драки ещё нет. Мама, конечно, принялась сердито выговаривать за расстёгнутую куртку — без шарфа! А вот папа залип на принесённую мной невиданную чуду-юду.

Штука в том, что и в прокате клюшки под правый хват не нашлось. Зато чем-то замотивированный Потаповым дядька вынес редкость — полностью стеклопластиковую дуру под названием “Сысерть”! Загиба на ней не было вообще, но выглядела она для того времени авантажно: белая труба в рельефную “клеточку”, что должно было доказывать инновационность материала, и коричневый гладкий крюк из бакелита. Уж не знаю, почему её никто не забрал, соблазнившись редкостью, но вопрос “чем играть” был решён — осталось только обмотать изолентой, чем я и занялся немедленно. Редкость была единственным преимуществом этой дурынды, поскольку, забегая вперёд, она мне была длинновата, да и её качество, как спортивного снаряда, меня совершенно не впечатлило.

Однако, когда после игры на моё “надо ж вернуть” Потапов беспечно махнул рукой и легко бросил “не горит!”, спорить я не стал и забрал клюшку домой, чтобы спокойно подумать на досуге. Прокат мы никак не оформляли, Михин дядька выдал мне инвентарь просто под слова, да и очередной наш матч закончился, когда все служащие, кроме ночного сторожа, уже разошлись по домам. Я на обратной дороге разглядывал добычу, прикидывая так и эдак — попытаться оставить, или ну его? Но когда увидел, как папа держит её в руках, решение принял сразу же.

Увидел, кстати, не только я. Мама прищурилась и протянула осуждающе:

— Ну, и чего ты её схватил? У ребёнка игрушку отбираешь? Да и куда она тебе, ты когда в последний раз играл?

Папа только отмахнулся:

— Не играл потому, что клюшки не было. А сыну я ещё лучше принесу, с правильным загибом, — повернулся ко мне: — Меняемся?

И я не я — с отчётливым огнём надежды в глазах!

Чёрт возьми, а ведь я тут самый взрослый, если прошлую жизнь считать! Да и без этого думал брать или нет, вполне был готов отказаться, чего уж теперь?

— Конечно, бери. Я вообще редко теперь играю всё равно — некогда… Только я её в прокате никак не оформлял, ты там реши вопрос! А то меня на стадион не пустят…

— Пусть попробуют только, — папа показушно нахмурил брови и погрозил в пустоту пальцем. — Я им быстро напомню, чей трактор лёд заливает!

Мама понарошку ткнула его в бок:

— Вот ни разу не напоминал, а тут вдруг решил напомнить! А кто мне лыжи обещал добыть пластиковые, а? Уже и зима прошла! Лыжи где?

— Ну есть же у тебя лыжи! — возопил папа. — И вполне приличные, мукачевские, не то, что у некоторых!

Ага — это уже в мой огород камень: у меня спортинвентарь буквально “горит” в руках, вот и сейчас я катаю на самых примитивных и дешевейших деревяшках. И ладно бы только это — они из разных комплектов. У них даже длина здорово отличалась, но это уж я поправил — варварски, при помощи ножовки. Только крепление пришлось двигать вперёд, на нештатное место оно прикрутилось плоховато, в итоге, имеем не лыжи, а мучение. Но поскольку это уже третья пара за половину сезона (уж очень я люблю кататься с горок!), морального права протестовать у меня нет. А вот оптимизировать уже достигнутые договорённости… это другое дело!

— Да, к слову про “некоторых”: а нельзя мне лыжи вместо клюшки? Хотя бы одинаковые! А то на этих неудобно очень. Эдак я по физре трояк получу за четверть…

— Вот, видишь?

Папа обвиняюще указал на меня пальцем, но маму это ничуть не смутило:

— Ну вот и тащи мне пластик, а ребёнку отдадим мои. Они как раз одинаковые! И по росту ему подходят, — ну и дальше извечное женское: — У нас весь отдел уже на пластике, одна я, как дура, на дровах! Последней на спартакиаде пришла!

Этого папа уже не выдержал и полез в недетские детали, хотя мы все понимаем, что это он не всерьёз:

— Да? Последней? Лыжи виноваты? А кто между кругами трепался с Трефиловой и ещё там кем-то? Думаешь, если за судейскую палатку зашли, так никто и не видел? И пили вы ещё там что-то из термоса! Только не надо мне рассказывать, что это был просто чай!

В этот момент мама решила, что разговор уплыл в края, для детского внимания уж вовсе не предназначенные, и утащила папу на кухню, где они продолжили в шутку переругиваться. А я, наконец, остался один и смог спокойно скинуть коньки почти одним целым с тяжёлыми заледеневшими штанами. И вдруг ощутить. По-настоящему ощутить, что жизнь пошла в другую сторону. И даже не хоккей с “заводскими” тому причиной, хоть теперь и стало кристально ясно, кто из моих “друзей” чего стоит — в конце концов, я-то, вооружённый послезнанием, и так был в курсе, что вся эта моя “дружба” — до первого удобного случая… и ждать по-любому было бы недолго. Нет дело не в этом, хоть и ужасно интересно, что “друзья” расскажут мне в классе завтра.

Дело в разговоре, который состоялся уже после игры.

-*-*-

Пока мы с младшими пацанами трепались на улице, вспоминая яркие моменты нашей зарубы, Миха и его здоровый телохранитель пошли в раздевалку — они уже большие, несолидно в коньках, да и далеко им домой. Сам не знаю, почему я не ушёл — мне-то ни с кем из “заводских” не по пути, но вот почему-то не тянуло разбегаться. Момент, когда старшие вышли из здания, я ощутил буквально кожей, повернулся, встретился глазами с Потаповым и по какому-то наитию понял: вот сейчас будет главное. То, ради чего они это всё вообще затеяли.

Мелкие почти сразу усвистели вперёд, как будто и не дожидались старших, а мы остались втроём.

— Слушай, Гриша, — проникновенно начал Миха, — есть дело. Ты же в математике волокёшь?

Ну… глупо было бы отрицать, да? Я и кивнул.

— Вот… а у нас задница нарисовалась. Уль-ти-ма-тум нам с Дюхой выкатили.

Ага — значит, здорового Андреем зовут.

— Погоди, — я наморщил лоб, — вы ж в разных классах?

— В разных, да, — кивнул Миха, — но училка одна — Любочка в очках, слыхал, наверное?

Я снова поморщился — “Любочка в очках” была хорошо известна всей школе. И не с лучшей стороны. Мне-то, допустим, опасаться было бы нечего, у меня с предметом порядок, но ведь так повезло не всем! Пожилая и сварливая, давно уж живущая одиноко, излишним педагогизмом она не страдала совершенно, зато очень уважала перфекционизм, потому большая часть её учеников выходили из школы с отлитым в граните чувством собственной неполноценности. Ну и с бессильной ненавистью к математике, само собой. “Любочкой в очках” её звали даже учителя — за глаза. “В очках” — это потому, что Любочка у нас в школе имелась ещё и без очков, правда, та была лет на сорок моложе и преподавала английский.

— И что за ультиматум?

— Дроби. Мы должны выучить и сдать простые дроби. Сказала, контрольную даст и устный опрос… Иначе меня — на второй год, а Дюху совсем выкинут со справкой.

— Постой, — у меня планида сегодня такая — морщиться постоянно… — Простые? Может, обыкновенные? Ты ничего не перепутал? И потом, это ж пятый класс вроде, а вы…

— Ничего я не перепутал, — Миха зло мотнул головой. — Мы уж чего только не пробовали… у меня и учебник есть!

— Да на кой там учебник, — машинально проговорил я, пытаясь собрать мысли в кучу.

Вообще, проблема нерешаемой не выглядит. Случалось мне и в школе потрудиться, и в институте, репетитором калымить приходилось тоже — и дубья всякого я, в принципе, навидался. Эти даже ещё поживее выглядят, чем некоторые попадавшиеся на моём пути экспонаты, особенно, самого просителя взять если, Дюша — пока лошадка тёмная... И учебники мне никакие действительно не нужны — уж такого-то плана задачи я способен генерировать из головы бесконечно, да и объяснять тоже могу по-разному. Пока не дойдёт.

— А срок вам обозначили какой-то?

Оба обречённо кивнули, но ответил только Миха:

— Конец этой четверти.

Я присвистнул:

— Так это что, две недели осталось, получается?

Видимо, выражение моего лица ему не понравилось, поскольку он зачастил:

— Это не всё сразу надо, нам только “малую контрольную” обещали дать в этой четверти, всё остальное — до конца года терпит! У нас пример контроши есть, там определение и сравнение только. Остальное потом!

Я, признаться, выдохнул — и они со мной вместе тоже. А Дюша спросил гулким басом:

— А что, за две недели никак всё не выучить?

Я пожал плечами.

— Как тебе сказать… кому-то и двух часов хватит. В смысле, выучить-то можно. Но уж если вам такие ультиматумы ставят… да и вы же, говорите, уже занимались? Сами или с кем-то?

— Ага, — кивнул Миха, — с Иркой. Это отличница из нашего класса, комсомолка, едрён батон. Ещё хуже объясняет, чем Любочка.

— Значит, за два часа никак не получится, — безжалостно констатировал я. — Но вот до конца мая — дело другое, должны справиться.

Лица… да что там, уж давайте по правде: довольно-таки бандитские рожи моих визави разгладились. Улыбаются! ну ничего, сейчас я вам…

— Только у меня будут условия! — ну, так и есть: улыбаться-то сразу перестали! — Я буду давать домашние задания. И проверять! Учить там почти нечего, а вот тренироваться придётся усердно. Идёт?

— Забились! — и Дюша, в порыве чувств, так хлопнул меня по плечу, что, наверное, если б не коньки — слетел бы я в сугроб! Но я в коньках, так что, не в этот раз.

Глава 13

Утро, сказать прямо, не задалось. Как-то так вышло, что с вчерашними компаньонами по конькам я пересёкся в холле на втором этаже — уже это выглядело странновато, обычно мы встречаемся в классе. Но на этот раз Джон с Осиной и пара примкнувших к ним пацанов из параллельных дожидались меня в коридоре. Именно дожидались, и именно меня. Общаться не хотелось совершенно, кинул короткое “привет” и собирался пройти мимо них в класс, но не тут-то было:

— Поделиться не желаешь? — Джон не посчитал нужным поздороваться даже.

Тон его был довольно резким, выражение на лице… непонятное, но с пожеланием доброго дня никак не спутаешь. Осина смотрит напряжённо, а остальные и вовсе потупились — видно, что им вся эта ситуация не по нутру. Мне — тоже, но вопрос задан.

— Смотря чем поделиться. Впрочем… неважно. Ничем делиться не хочу. Да и надо ли? Не всё ли вам равно?

— Нет! — даже раньше, чем я договорил, выплюнул Джон. — Ты нас вчера чуть под “заводских” не подставил! Нам твои проблемы не нужны!

Хм. Это вообще-то странно: именно Джону-то, собственно, бояться нечего. Он живёт тут недалеко, в бараке, который стоит ровно через узенькую немощёную дорожку от “центра”. Формально к “заводским” он не принадлежит, но все жители этих “пограничных” домов в Центре считаются почти своими. Во всяком случае, они могут спокойно ходить куда вздумается, в любое время.

Осина и оба “статиста” — дело другое: эти живут в хаотичной деревенской застройке, раскинувшейся между Портом и Центром. Это самая старая часть города, ей больше 200 лет, и некоторые дома, говорят, старше самого завода. Там даже улиц, считай, нет (асфальта — так уж точно), деревянные халупы натыканы в полном беспорядке, а местность здорово изрезана двумя оврагами, неожиданно вылезающими из-под земли гранитными валунами размером с дом и речкой под странным названием Малка. Скал выше человеческого роста там, кстати, точно больше десятка, и если знать этот факт, то наименование заречной микрухи “Семь камней” звучит и вовсе смешно, поскольку видимый невооружённым взглядом камень в “камнях” имеется ровно один. И тот по местным меркам и не камень вовсе, а так, камушек. Запнуться хватит, конечно, и расшибиться даже можно, если на велосипеде въехать, к примеру, но вот лезть на него — никакого понта, плёвая задача даже для детсадовца. Остальные, скорее всего, снесли-закопали во время застройки — это если они вообще были.

Район старого города населён преимущественно пенсионерами или около того, детей там очень мало, потому никакой группировки они не образуют, а прибиться к кому-то значимому не позволяет безжалостная наука география. Кстати, кличка моего “друга” Осины именно с географией и связана: он живёт на улице Синей. В единственном доме на шесть семей, который на ней имеется. Когда-то раньше их было три — совершенно одинаковых, но ещё в войну два сгорели, жителям удалось отстоять только самый дальний. Восстанавливать тогда не было возможности, а со временем пожарища заросли, и сейчас там настоящий городской лес, даже грибы есть и брусника по осени. Впрочем, в Старом Городе таких лесов сколько хочешь, через каждые двести метров.

Однако, это всё не относящаяся к делу лирика: мне почему-то кажется, что если кто и мог бы предъявлять претензии, так это я. Правда, мне совершенно не хочется.

— Не нужны, значит не нужны. Я на тебя свои проблемы не взваливаю, помощи не просил раньше, и сейчас не прошу тоже. Тем более, что проблем никаких и нет.

— Как это нет? — недоверчиво переспросил Осина. — Ты ж бегал неделю, пацанов заряжал проверяться?

— Ну вот неделю бегал, а вчера разобрались. Больше не буду, — и хоть и понимаю, что зря, но не удержался: — Да и вам-то какая печаль? Не вас же заряжал. Или полагаешь, кому-то не понравится, что со мной на каток ходили?

Это я наглею немного, конечно. Скользкий намёк… это вот “полагаешь” (трудно отличимое от “боишься”) — здорово тонкий лёд, но надоело мне политесы разводить. Или это у меня головокружение от успехов с “заводскими”? На самом деле, Джон в нашей (мелковатой пока) параллели — и сам вполне себе “альфа”, свита у него имеется, телосложение подходящее, и быть полноценным “авторитетом” ему не позволяет только неудачное место жительства. Жил бы он в каком-нибудь “районе” — и был бы гопарь похлеще многих. Он и так, собственно… К примеру, только “дружба” со мной позволила ему не остаться на второй год в пятом классе. Это, чтоб вы понимали, для местной шпаны — как экзамен на профпригодность. Знак качества. А по деяниям если судить — так вполне себе готовая банда: деньги с младших трясут — только в путь. Дерутся… не каждый день, но регулярно, и толпа на толпу тоже ходили, не раз. В магазинах по мелочи что-то пытаются таскать… Я-то в их сомнительных делах не участвую и даже не говорил про это с ними никогда, но можно ли такое в тайне удержать? В нашей-то деревне? Так что, в курсе я, в курсе, есть такой грех… Был. Больше не будет, баста. Не в этот раз.

— Ты эт чо, Литвинов, гонишь на нас? Стёкла жмут? — с холодной угрозой процедил Джон, придвигаясь вплотную.

— Да кому ты нужен, убогий, — меня почему-то разобрал смех.

Это окончательно нагло, и тут мне, конечно, стоило бы помнить, что перед тем, как мы “подружились” — когда я только пришёл в эту школу через год после началки — вообще-то мне прилично доставалось именно от Джона, а “заводские” тогда были угрозой скорее гипотетической. Но остановиться я уже не могу — меня терзает странный сплав смеха и холодной злобы, примерно такой, с которой я уработал Потапова с Дюшей.

Кстати, это ведь как раз очень удобный случай добавить пару точек над i в вопросе Голоса…”Все назад два шага. Марш!”

Супер. Действует — все четверо, запинаясь и путаясь в ногах, торопливо отползли подальше. Больше того, высунувшийся зачем-то из противоположного кабинета салага попал под “случайный обстрел”, и это его настолько впечатлило, что он — вместо тихого отступления — просто упал на спину. Почему ж тогда с Михой у меня не сработало? Впрочем, неважно.

— Надеюсь, вечер вопросов и ответов закончен? — и, пользуясь тем, что отодвинувшиеся назад “друзья” освободили проход, я спокойным шагом проследовал в класс.

Джон вроде что-то выкрикнул мне в спину, но я почему-то настолько был уверен в себе, что даже не попытался слушать.

-*-*-

После уроков Ирка почти потребовала её проводить. Сначала я разозлился было: ничего ведь нет ещё, мы даже не “дружим”, не говоря уж о “ходим”, а уже пошли команды и претензии! Но потом взял себя в руки, унял гормоны и легко сообразил: это ж она обо мне печётся! Пришлось сначала включать уверенного альфу, а после — и раскрыть причину, по которой я домой не иду: как раз сегодня договорился провести первое занятие с “заводскими”. У этих орлов авторитету куда как поболее, чем у моих одноклассников, так что, Ирка вроде успокоилась. Правда, боюсь, домой всё равно не пойдёт, будет ждать, пока освобожусь. С одной стороны — и зачем мне эта головная боль? С другой — даже интересно: что придумает в качестве причины?

А вышло вот что: это я забил на выкрик Джона, зато в классе все желающие разобрали суть вопроса в деталях. Какой-либо явной реакции я не заметил, да и пофиг мне было, но торжествующий взгляд бывшей соседки по парте — Алфировой — уловил. Даже успел подумать мельком: чего это она?

Джон с Осиной вошли одновременно с математичкой, но я на них даже не посмотрел, разыскивая на дне сумки ручку. Хорошо, тетрадку мне искать не надо — она у меня теперь единственная, общая на 48 листов, на все предметы сразу. Училка громко поздоровалась, мы все встали, “гав-гав-гав-гав”, сели, но…

— Лыкова, чего тебе?

И даже в этот момент я не поднял глаз, да, вот такой я бесчувственный чурбан.

— Светлана Ивановна, разрешите пересесть?

По классу пролетел лёгкий шепоток, и тут я всё-таки оторвался от своей ненаглядной тетради.

— Хм. А раньше этого нельзя было сделать? Или позже? Почему на уроке? Лыкова упрямо молчала, но стоя, и математичка сдалась:

— Ой, да сиди где хочешь. Только быстро! — и зачем-то подмигнула мне.

Я вытаращил на неё глаза непонимающе и смотрел всю ту минуту, что понадобилась Ирке, чтоб сгрести тетрадки со стола и дойти до последней парты. Мо… нашей. Моим мнением она интересоваться нужным не посчитала. Зато, когда Лыкова уже усаживалась, по-хозяйски сдвинув моё барахло на парте, я поймал острый взгляд коротко обернувшегося Джона — Ирка раньше сидела именно с ним.

Ну и целый день после она изо всех сил крутилась рядом, явочным порядком реализуя признак “он с девочкой”, что не позволяло никому с недобрыми намерениями даже подойти. А после уроков — вот: “Проводи!”. Но я действительно договорился с “учениками” ещё вчера.

-*-*-

Сюрприз, но свободный кабинет нам пришлось поискать — в школу набилась вторая смена. Сначала мы проверяли всё дальнее крыло, где учились старшие — Миха с Дюшей там ориентировались лучше, но ничего подходящего не нашли. Спустились в главный коридор, и я, проходя мимо спортзала, заикнулся, мол, вот хотели же ещё и на удар мой всепобеждающий посмотреть? Но Миха только отмахнулся:

— Да занято там, я отсюда слышу. И это ваще… не горит, до лета времени дополна. А за дроби нас натянут уже прям вот!

Вот кто бы возражал, только не я.

Проходя мимо раздевалок я — краем глаза, не поворачивая головы — углядел тонкую фигуру, примостившуюся на подоконнике. Всё-таки, не пошла домой. Упорная, блин.

— Слушай, — неожиданно дёрнул меня за рукав Дюша, — а давай в мастерские зайдём? Там у Палыча свой же класс есть, где он теорию объясняет, сядем там, если сейчас не занято. Тебе он не откажет!

Я ошеломлённо тряхнул головой.

— С чего это ты взял?! Ну, что не откажет.

— Ой, да ладно, всё время он талдычит одно и то же — “Гриша то, Гриша сё”... и даже табуретка, на какой сам сидит, твоей работы! Линейку для доски на той неделе показывал.

— Показывал, точно, — подтвердил Миха.

Да уж, новости.

— И давно?

Дюша пожал плечами:

— Да в том году ещё началось. Когда рамки делали для портретов в коридор.

Я только сглотнул нервно. А я-то думаю — чего мне тут каждый второй хулиган в репу сунуть норовит? Кому я нахрен сдался? Откуда они меня вообще знают-то? Что математичка параллельным в пример ставила после взятого в одну калитку района — в курсе, но что трудовик, да ещё старшим… Заговор. Это чёртов заговор. Хоть каверзу какую-нибудь устраивай, возмутительно-оскорбительную, чтоб уравновесить. Где тут в хулиганы принимают?

Палыч встретил меня улыбкой, но, увидев моих спутников, улыбаться перестал:

— У тебя всё в порядке? — и тон сразу такой обеспокоенный.

— В полном, — уверил его я. — Палыч, нам бы присесть где-то на часок, позаниматься. Мы потыкались по школе, да там занято всё, вторая смена. Или закрыто. У вас в классе не пусто, случаем?

— Чем заниматься будете? — это трудовик спросил, уже направляясь в дальний угол мастерской, к двери каморки с партами.

— Ммм, чем я могу заниматься? Математикой, ясное дело, — хохотнул я. — Надо же помочь людям? По-товарищески.

— По-товарищески, — задумчиво повторил Палыч, пропуская нас нас в комнату.

Посадив “заводских” на первую парту, я выдернул стул из-за соседней — табуретка, которые Палыч предпочитал всему прочему, меня не прельстила. И плевать, что я, оказывается, сам её сделал.

— Ну что? Хоть что-то вы должны были выучить? Кто мне скажет, из чего состоит обыкновенная дробь?

Понеслась.

-*-*-

Судя по звонкам (часы я решил в школу пока не носить), мы продержались больше двух уроков — полноценная пара. Результаты… смешанные. Как я предполагал, Миха оказался поживее, и я даже удивился тому, насколько живее: не сказать, что он прямо “шарил”, но и материал помнил вполне прилично, и примеры щёлкал запросто, стоило только объяснить, что именно от него требуется. Вот только объяснять это постепенно становилось всё сложнее, будто сам ученик боялся сделать ещё один шаг вперёд… Но, в целом, всё было очень прилично, для записного двоечника и второгодника — так уж точно.

А вот Дюша полностью соответствовал своему имиджу. Медленный, тягучий, склонный просто замирать в ступоре, не показывая ни малейших признаков жизнедеятельности… Определений он не помнил никаких. В таблице умножения через раз ошибался. Пришлось заставить его написать в тетради, что такое “числитель” и “знаменатель”, поскольку двух одинаковых повторений мне не удалось добиться даже без промежутка, подряд. И если Потапову можно было дать пример, чтобы он его решал, пока я занимаюсь другим, то Дюша, стоило от него отойти, просто замирал, ни разу даже не попытавшись что-то сделать самостоятельно. Спросишь “чо за дела” — молча глядит беспомощными глазами.

Неудивительно, что в какой-то момент я не выдержал и надавил Голосом:

— Числитель — это то, что сверху!

Краем глаза уловил, как дёрнулся Миха. Ага, не нравится? Сейчас и тебе прилетит! И — о, чудо: Дюша вдруг встрепенулся!

— Числитель — сверху, — пробормотал он про себя и вдруг принялся лихорадочно писать.

Боясь спугнуть удачу, я тихонько отошёл к Потапову.

Дальше так и пошло: Дюшу давим Голосом, а с Сашкой — и так сойдёт. Вздрагивать при каждом моём “глубоком внушении” он перестал, а давить его самого я, памятуя о давешнем фиаско, так и не решился, тем более, что всё возрастающее количество его косяков и торможений вполне можно было объяснить усталостью. Дюша к концу тоже явно выдохся, и даже Голос помогать почти перестал. Меньше всего хотелось бы, чтоб у кого-то таким образом вырабатывался иммунитет к моей имбе… но тут уж не до жиру, выбора у меня, считай, нет — по-другому с этим дубом мне точно не справиться.

А вот второгодникам понравилось. Благодарили меня горячо, по очереди трясли руку, заверяли, что “никто и никогда раньше…”. Пытались забиться на следующее занятие прямо завтра, но тут уж я отговорился своей занятостью, а в качестве профилактики от дурных мыслей выдал масштабное домашнее задание из где-то добытых Михой дидактических материалов. Пусть помаринуются сами пока, порешают, уложат мысли в головах. Заодно проверим, кто лучше запоминает: условный тупой с Голосом, или относительно разумный — без. Вот ещё бы научиться объект воздействия выбирать поточнее… чтоб только одному вещать! Прям в башку забивать, как гвозди! В этом смысле, уроки, пожалуй, полезны не только моим ученикам — отличная тренировка для меня самого.

Уже перед раздевалкой — нам в разные её “концы”, и в нашей школе это прям далеко — Миха, прощаясь, задержал мою руку в своей:

— Слышал, там у одноклассников вопросы какие-то к тебе? Помощь не требуется?

Криво усмехнувшись, я мотнул головой: почему-то не верилось, что конфликт, если он вообще есть, может дорасти до чего-то по-настоящему неприятного. В конце концов, мой сносящий с ног лоу никуда не делся! Или это я напрасно расхрабрился? Соберут толпу, да запинают, делов-то… В любом случае, расположение “заводских” на такую мелочь тратить не хотелось. Или хотя бы не сразу.

— Ну гляди, — Сашка понял меня правильно. — Если что — ток скажи, мы прям ух!

— Точно, — подтвердил Дюша.

— Ну и на районе у нас ходи спокойно. Я всем растолкую, но если вдруг что — говори, что меня знаешь, никто не дёрнется, отвечаю.

Благодарить не стал, и, к своему удивлению, отметил, что парни восприняли это как должное. Глядишь, и правда что-то разумное получится. Хотя… верится с трудом. Опять я лезу в несимметричную “дружбу” ботаника с гопотой! Или это другое?

Подходя к нашему отсеку раздевалки, узрел спешащую мне навстречу математичку. Улизнуть ей не позволил, хотя она и хотела:

— Светлана Ивановна! Дело есть на пару минут, разрешите? — и, дождавшись нетерпеливого кивка, изложил: — А как бы нам кружок организовать? Математический?

Уж не знаю, почему, но ни в одной из моих школ такого кружка не было никогда. И все эти классические олимпиадные задачи я для тренировки мозгов решал уже потом, в эпоху Интернета, когда всё стало доступно всем. Сейчас, подозреваю, найти материалы — задачка та ещё, было бы здорово заручиться поддержкой государственной образовательной машины…

Но ничего не вышло — математичка отказалась наотрез. Основной аргумент — “я сама в олимпиадах никогда не участвовала, я не смогу”. И сколько я ни объяснял ей, что мне больше нужна “вывеска”, убедить её не удалось. Ну и ладно. Не в этот раз.

Лыкова меня всё-таки дождалась. От моих недоумённых вопросов отбоярилась тем, что за это время сделала всю домашку, “только по геометрии там один номер я не поняла, объяснишь?”. Объяснить удалось легко, прямо на улице, на ходу, что только утвердило меня в подозрении, что это “непонимание” — штука, скажем так, в известной степени управляемая. Впрочем, “провожание” закончилось классически, в детском варианте — возле Иркиного дома, никаких дополнительных предложений не последовало. Из района я тоже вышел без происшествий, и даже барак, в котором жил Джон, остался за спиной вполне благополучно. А вот около дома…

На дорожке у подъезда я узрел знакомый силуэт — чёрная “Волга”. Та самая, на какой мы попали в аварию, только уже снова целая, гладкая и блестящая. И всё такая же неправильная! Где-то там, в будущем, владельца обязательно заклеймили бы уродом — как же, прямо напротив подъездной двери встал! Честному народу нету проходу! Но тут пока никто на это внимания не обращает — наоборот, редкие прохожие сворачивают шеи, разглядывая невиданную модель.

Подходил я со стороны водителя, и тот, заметив меня издали, опустил стекло, будто стремясь доказать, что все механизмы функционируют, как прежде.

— Привет подрастающему поколению! — поприветствовал меня Алексей, не выходя из машины.

— Здравствуйте, Алексей, — ответил я, разглядывая его лицо. Оно было вполне чистым, без новых шрамов, только тот, старый, на лбу. — Вы уже всё? Что-то рано сегодня.

— Да какой, — поморщился тот. — В Свердловск сейчас поедем, шеф домой переодеться заскочил.

— Ничего себе, — удивился я. — Это ж вы там к вечеру будете только? Или по плану ночёвка в гостинице, чтоб по делам двинуть с самого ранья?

— Если бы, — не без горечи скривился водитель, — но это навряд ли. Скорее всего, поедем обратно в ночи. Это не первый раз такое, понимаешь ли. Они там до полуночи запросто работают — всяко успеем, — он с силой выдохнул, помолчал, а потом продолжил — видимо, захотелось поговорить, надоело куковать одному в ожидании: — Да и у нас-то тоже запросто такое бывает, ладно, хоть ехать ближе потом. А Виктор Владиславович, если задерживаемся, разрешает не гнать машину в гараж, а возле дома поставить, всё равно с утра — снова-здорово…

Тут он снова замолчал, обдумывая что-то своё, и я воспользовался моментом:

— Алексей, а помните, говорили про зал? И занятия?

Водила очнулся, посмотрел на меня внимательно и с каким-то неясным подтекстом ответил:

— Ну а как ты себе это в принципе представляешь? Мы же все взрослые мужики, отслужившие, обученные… новичков у нас нет. Как мы с тобой работать будем? У нас даже тренера нет, мы просто друг друга по матам валяем, да и всё.

— Ну… я хоть посмотрю. Кое-что я знаю, на самом деле, в теории. Мне бы отработать. Я тут недавно старшеклассника вполне ваших габаритов завалил, на улице — он и пикнуть не успел!

— Старшеклассника, — скептически протянул Алексей.

— Восьмой. Но он дважды второгодник. И такой… крупный. Совсем как вы.

— Так. Значит, во-первых, — он поставил ударение на последний слог, “во-первы́х”, и мне стоило некоторых усилий, чтоб не поморщиться, — прекрати выкать уже, блин! У меня мурашки по коже от этого твоего “вы”! Как будто я опять в армии, и меня замполит за что-то дрючит… Говори как все: Лёха и “ты”, — чуть помявшись, добавил: — Белым ещё кличут. Только не при начальстве!

— Принято, — вставил я.

— Во-вторых, я на самом деле разговаривал там кое с кем насчёт тебя, идеи есть, попробовать можно. Но я ничего не обещаю! Не потянешь — значит, не вышло. Чтоб не ныл потом. И не трепись!

Тут я только кивнул со всей возможной экспрессией.

— Знач, так: занимаемся мы по вторникам и пятницам, в восемь часов. То есть, завтра будет сборище — подгребай. Главное, чтоб я успел вернуться… ну да тут ничего не сделаешь уже, не угадать.

— А телефона у ва… тебя дома нет? — деловито спросил я.

— Шутишь? — поднял на меня глаза мой потенциальный спарринг-партнёр. — У меня дома-то… в общаге кантуюсь. В принципе, на вахте есть телефон, позвонить можно, но потащится ли вахтёр на третий этаж, когда в трубке детский голос… он так-то ругается каждый раз, как с работы звонят. Представляешь, гад: знает ведь, где работаю, им там не рискует нервы мотать, только “да, конечно, да, сию секунду, сейчас сбегаю!”. А мне потом всю душу изгадит, тварь! — он сердито фыркнул и добавил: — И номер я не помню.

— Да и чёрт с ним тогда: я просто приду к школе и буду ждать у входа. Если ты освободишься и успеешь на тренировку, то всяко же пройдёшь мимо, так? А не успеешь — просто домой вернусь, делов-то.

— Вот так лучше всего, — одобрил Алексей с улыбкой, но следующая моя фраза заставила его поперхнуться и отчаянно замотать головой:

— А если что — ты ж можешь мне через дядю Витю весточку передать!

Тут помянутый дядя Витя выскочил из подъезда с выражением крайней спешки во всей его фигуре — пальто расстёгнуто, шарф свисает с шеи и опасно путается в ногах, галстук выпростался из-под пиджака и мотается влево-вправо синей молнией. Красивый галстук, кстати, нетипично для нынешних времён.

— Алексей! Бегом, аллюр три креста в бог… — заметил меня, замолчал.

Обогнул машину, подскочил, наклонил голову, разглядывая. Мы с ним как-то так и не пересеклись ни разу после той рыбалки…

— Ты как — в порядке? — и сразу очертил интерес: — Про олимпиаду и всё около того знаю.

Я пожал плечами:

— Да что мне будет? Вот вы как?

— Тоже ничего, — поднял левую, щедро обмотанную белым бинтом, — завтра швы снимать поеду, если обстоятельства позволят. Извини, сейчас даже поговорить времени нет — опаздываю. Заскочи днями, как свободен будешь, лады?

В ответ на мой кивок дядя Витя коротко меня приобнял здоровой рукой и быстрым шагом двинул вокруг машины, почему-то, видимо, решив на этот раз сесть спереди. Алексей протянул мне в окно руку:

— До завтра. Бывай здоров!

Глава 14

Когда одноэтажное жёлтое (впрочем, в хилом свете фонарей оно казалось белым) здание начальной школы осталось позади, Алексей привычно вытянул шею, пытаясь заглянуть за угол забора — уже не раз и не два он был вынужден тормозить перед стайкой ребятни, игравшей прямо на проезжей части. Неудивительно — проулок был тупиковым, машина по нему проезжала ровно один раз в день, когда на кухню доставляли еду из заводского комбината питания. Ну и вот райкомовскую Волгу было удобно тут прятать от нескромных взглядов — вообще-то, ездить на хозяйской машине по своим надобностям было строжайше запрещено. Днём — ещё ладно, поди проверь, это шеф с поручением послал, или ты левые дела крутишь, пока он занят. А вот таким поздним вечером, да возле уже точно неработающей школы — залёт, однозначно. Увидит кто — визгу не оберёшься, лучше уж сразу спрятаться подальше от чужих глаз.

Загнав машину в кое-как почищенный от снега микро-дворик позади здания, к чёрному ходу, Алексей притёрся к покосившемуся деревянному забору и торопливо выскочил. Здание построили ещё до Революции. Когда-то в нём жил заводской приказчик, большой человек по тем временам. И небедный, потому парадный забор он себе устроил выпендрёжный, ажурный, с гранитными балясинами. Когда-то ограда просвечивалась насквозь, а теперь территория за ней наглухо заросла сиренью. Но то на фасаде. А вот с обратной стороны сэкономили, набили простых досок. Впрочем, возможно, в те-то времена сзади забора и вовсе не было — тут же река рядом, вид, как раз господский балкон на ту сторону выходит… Это уж потом пришлось замыкать ограду вкруг, чтоб по школьной территории не шлялся кто попало. Впрочем, все, кому вдруг надо, могут спокойно пройти через всегда распахнутые ворота. Но вот машину ниоткуда не видать, всё хлеб!

К ночи мороз посвежел, и не рассчитывавший на такое Алексей зло фыркнул, обнаружив на парадном крыльце пустоту и безлюдье. Взгляд на часы — мда, сам виноват: до восьми ещё целых 20 минут. Зайти внутрь? Можно, да, но почему-то не хотелось. Он облокотился на широкую приказчикову перилину из отшлифованного многими поколениями школьников гранита и задумался.

-*-*-

Всю дорогу до Свердловска шеф молчал. Это и к лучшему, наверное: спать и без разговоров ещё не хотелось, а отвлекаться от дороги — последнее дело. Вот на обратном пути без трёпа уже будет не обойтись, иначе слететь с дороги в результате секундного провала в сон — плёвое дело! Да и скорость роли уже играть не будет, получасом раньше, получасом позже… Но туда — лучше доехать побыстрее, потому, водитель, чуть ли не ежеминутно обгоняющий попутные грузовики — по неосвещённой трассе! — был пассажиру за тишину в салоне даже признателен.

Однако, Алексей, откатавшийся с шефом уже больше года, ясно видел, что тот собирается о чём-то поговорить. И когда вдоль трассы выстроились дома, а кое-где начали уже попадаться даже и фонари, разговор действительно завязался. Издали.

— Вот что, Лёша, думаю, уже в следующем месяце я переберусь окончательно. Всё никак не соберусь поинтересоваться: какие у тебя планы?

— А какие у меня могут быть планы, — пожал плечами парень, не отрывая взгляда от дороги. — С собой же вы меня не возьмёте?

— Нет, точно нет, — вздохнув ответил Виктор Владиславович. — Не в том статусе я переезжаю, чтоб ещё и команду тащить. Мутно всё пока…

Убедившись, что больше ничего шеф говорить не собирается, Алексей резюмировал:

— Ну вот и получается тогда, что я просто остаюсь. С работы же меня не выгонят? — и на этот раз повернулся и взглянул на начальника с беспокойством.

— Нет, что ты, не выгонят, конечно, — тот мотнул головой, — но вот с машиной этой тебе придётся расстаться: на ней новый первый будет ездить.

— А кто? — осторожно спросил водитель.

— Точно не известно ещё, — делиться горячей информацией бывший первый секретарь райкома отказался, но пояснил: — Но любой из возможных кандидатов на текущей позиции сидит давно, и водители у них у всех свои.

Новости, хоть и вполне ожидаемые, Алексея, конечно, не обрадовали: из водителя номер один в иерархии гаража ему предстояло переместиться куда-то ниже. Он даже принялся перебирать в уме всех, от кого что-то в райкомовской хозслужбе зависело, припоминая всех, с кем тлели обоюдные обиды, неприязнь или, наоборот, потенциальных сторонников. По всему выходило, что первых — куда больше, чем вторых: всё же позиция личного водителя “первого” — штука завидная, тем более — для вчерашнего дембеля, и завидовали многие. Да и он сам… Алексей с досадой припомнил пару совершенно необязательных конфликтов — вот чего было переть таким гордым ледоколом? Там ремонта потребовал вне очереди, не стесняясь в выражениях, там мойщику выговорил за недостаточно тщательно убранный салон, там то, там это… а теперь — вот.

А что было делать? Долбаная Волга требует шприцевания подвески еженедельно, а толковый слесарь в гараже всего один! Когда не в запое. И мойка… шеф ни разу не делал замечаний, но если не успеть отмыть после поездки по деревням — будет кривить лицо. Как тут не давить положением?

“А, может…” — Алексей осторожно покосился на пассажира, будто подозревал того в способности читать мысли. Виктор Владиславович задумался о чём-то своём, глядя вперёд. “Кстати, сквозь только что помытое чистое стекло. И тоже без скандала не обошлось!” — со злостью подумал Алексей, и вернулся к своей идее: “Или к куратору обратиться?”. Но, тут же вздрогнул, хоть и произнёс это запретное слово исключительно про себя, а аббревиатуру из трёх букв не стал поминать даже мысленно. Вспомнилось пронизывающее до печёнок завершение последнего инструктажа: “Нас нет. И никогда не было. И разговора этого никогда не было. Будет надо — свяжемся сами. Понял?!” — и тряхнул головой, отгоняя выход, который на самом деле вовсе не являлся выходом.

Но ведь шеф не просто так затеял этот разговор? Может, и другие варианты есть? И Виктор Владиславович очень вовремя очнулся, повернул голову и заговорил таким обыденным тоном, что Алексей понял: “грузить” его будут на что-то гиблое.

— Есть один вариант, впрочем. Даже не знаю, правда, понравится ли тебе…

— А вы расскажите, — внезапно охрипшим голосом попросил водитель.

— Рассказываю. Сначала о том, что ты получишь. Я могу поговорить с Дворниковым, это председатель райисполкома, если вдруг ты запамятовал. У него водитель на пенсию собирается с лета… Машина там — тоже Волга, но не такая, конечно, обычная двадцатьчетвёрка. Зато, думаю, состояние будет неплохим — он мало ездит, и, в основном, по городу. Уж точно получше, чем то, что тебе у нас всунут. Своего ремонта у них нет, по мелочи придётся обслуживать самому, но зато и денег будет выходить побольше.

Виктор Владиславович шумно выдохнул носом, уселся поудобнее, полуобернувшись налево.

— И ещё. Как там Марьяна, всё хорошо? Сколько ей осталось — месяц?

Оторопевший Алексей машинально кивнул.

— Ну вот. Значит, летом будет молодая семья с ребёнком. Ветеран, с ранением, орденоносец. В очереди стоишь, я знаю. А у исполкома как раз в резерве квартирка образовалась, однушка. В соседнем доме с моим. Получите для начала как служебку, а потом уж как пойдёт… Что думаешь?

— А что думать? Что сделать надо? Где кровью подписывать? — прокашлявшись, ответил Алексей.

— Не, кровью нам не требуется, — шеф опять сел ровно. — Но задачка одна имеется, тут ты прав. За парнем одним присмотреть бы надо. Понял, за кем?

— Гриша? — для проформы спросил водитель.

— Он самый. Есть данные, что у него там ссора с кем-то. Давят на парня… Ну, ты сам у нас не из тимуровцев, должен знать, как это бывает. Пока возраст у него мелкий — ладно, но ведь дальше только хуже будет! Мало того, что отличник, так теперь олимпиады эти добавились… Ты с Копейским сколько лет в соседних комнатах обитал, десять, пятнадцать? Говорят, плотно общался с ним до армии… А что сейчас? Как отношения?

— Здороваемся, — неопределённо дёрнул плечом Алексей.

— Нет уж, ты, брат, давай поконкретнее тему обрисуй. Времена у нас, понимаешь, новые — требуется энтузиазм и активность! От всех слоёв населения…

Сообразив, что скрытностью тут ничего не выиграешь, а вот лишиться перспектив можно запросто, Алексей сглотнул и заторопился:

— Ну а чего тут скажешь? Где нынче он, и где я? Мы и не встречаемся почти… Странно бы выглядело…

Виктор Владиславович откинулся на спинку и засмеялся.

— Вот же человек! Ну чего ты юлишь? — и тут же посерьёзнел. — Ты это брось! Никто тебя в нежной дружбе с первым уркой города не обвиняет, но вопрос задан, и ответ я получу. Сможешь парня прикрыть? От “центровых” в первую очередь.

— “Заводскими” сейчас чаще кличут, — машинально поправил его Алексей.

— Вот видишь! А ты — “здороваемся”, — снова засмеялся шеф. — Так как?

— За такой подгон — что угодно, — решительно выдохнул парень.

— Вот это наш разговор. Только я тебя прошу — всё надо сделать так, чтоб в глаза не бросалось. Мелочь если какая-то, одноклассники там, один на один, синяк-фингал — это ладно, детство пацанячье. Но если шобла какая, толпой… — Виктор Владиславович выдохнул, сжал кулаки, глухо ругнулся, видимо потревожив травмированную левую, и продолжил уже нормальным голосом: — Я буду сильно разочарован. Понял меня?

Опасно повернув голову, выпуская дорогу из виду, Алексей медленно кивнул.

-*-*-

Как-то так неловко получилось, что я припоздал. Ну ладно, не совсем уж опоздал, но про вежливое “прийти за 10 минут” уже никак не могло быть и речи. Увлёкся очередной задачей, и совсем забыл про назначенную встречу, потому до седьмой школы пришлось буквально бежать. Оно, может, и недалече, но и в обычной зимней одежде тяжко, а я ещё и дополнительно утеплился в расчёте на то, что потом придётся возвращаться распаренному физкультурой, а на улице неизбежно станет ещё холоднее.

Поэтому, увидев тёмную фигуру на крыльце ещё из ворот, обругал себя последними словами и приготовился извиняться.

— Я поздно, да? Извини, Лёха!

Алексей выпростал руку из рукава, посмотрел на часы и вполне нормальным голосом ответил:

— Да не, почти нормально, без пяти. Но в следующий раз лучше всё ж пораньше приходи: ещё ведь переодеться надо. А если всё срастётся, то ещё и зал на тебе будет, как самом молодом — подмести там, снаряды убрать, если мешают… Слыхал, небось, про такую традицию? Но то тебе уже старший доведёт.

Поскольку он это всё говорил на ходу, отвечать в спину я не стал. Да и отвечать было нечего, по сути — что тут возразишь? “Дедовщина”, как она есть. Интересно, кто там сейчас “подметает”?

Ответ на этот вопрос я получил сразу же, как только мы, наскоро переодевшись, вошли в зал: работали все. Всего я насчитал почти полтора десятка парней от 20 до 30 лет, навскидку. Все уже в спортивном, треники, майки, кроссовки, только двое в одинаковых синих кимоно. Но тоже в кроссовках, блин. Самая большая группа сворачивала волейбольную сетку, остальные разбрелись по разным углам, занимаясь каждый своим делом. Только один парень стоял в центре зала, уверенно расставив ноги, и ничем видимым занят не был. К нему мы и подошли.

— Даров, — Алексей звучно хлопнул рукой об руку “старшего”. — Вот пацан, про которого я говорил. Зовут Гриша. С условиями ознакомлен, согласен.

Отпустив Лёхину руку, парень оглядел меня с интересом, как, впрочем, и я его. Был он невысок, но довольно плотен, хоть уже и явно начал толстеть — точно не рабочий класс, сидячая работа. Инженер? Или по общественной линии? Выглядел он постарше Алексея, как бы даже на четвёртый десяток не пошёл. Стрижка аккуратная, бритый, внимательные умные глаза… а не контора ли, часом? Как говорится, “не можешь предотвратить — возглавь!”.

— Костя, — старший протянул мне руку, сжал крепко кисть. — Правила у нас тут простые, как в бане: все равны, всё делаем вместе. Тренера нет, но в каждом конкретном деле есть тот, у кого получается лучше — он и командует. Я договорился на этот зал и отвечаю перед директором школы, потому по общим вопросам моё слово последнее. По традиции, самые молодые занимаются уборкой до тренировки, а если понадобится — то и после, но мы вроде свинячить не приучены особо. Друг друга бережём, если явно видишь, что нанесёшь травму, в контакт не бей, обозначь. На улице козырять приёмами… не стоит. И вообще, лучше не распространяйся особо. Что ещё… ничего не придумывается пока, — он улыбнулся и тряхнул мою руку, — значит, остальное — по ходу. Согласен?

— Согласен, – хрипло ответил я.

— Вот и ладно, — мою руку наконец выпустили из захвата, и я едва сдержался, чтоб не начать её растирать. Вот же чёрт! Любитель крепких мужских пожатий, блин, выискался. А что, так непонятно было, что пацана передавишь? А ведь тут ещё народу полно…

Никто более, впрочем, ко мне не подошёл, поскольку сетку, наконец, свернули, и ещё какой-то незнакомый парень зычно подал команду:

— Стройся!

Мы тут же разошлись в разные стороны: Лёха, как самый главный лось, двинул направо, “старший вообще” Костя сделал буквально пару шагов к середине, где для него оставили место, я же предсказуемо оказался в недлинном строю последним. Порядки у парней были заведены вполне армейские: “Равняйсь! Смирно! По порядку номеров рассчитайсь!” (и мне пришлось мявкнуть положенное: “Четырнадцатый! Расчёт окончен!”), а потом ещё и даже “Вольно!”. Хорошо, хоть доклада не случилось! И строевым ходить не заставили. Правда, тут я запросто мог бы оказаться тем самым “ситуативным старшим” — марширую я, скорее всего, лучше всех. Как-никак, второй год уже знаменосец дружины, не баран чихнул! Во всяком случае, именно так дела обстояли в любом околовоенном коллективе, где я когда-либо оказывался.

Но тут маршировать не пришлось, потому что началась самая обыкновенная разминка, ничем не отличающаяся от, наверное, сотен таких же, проведённых мной в разных секциях в “той” жизни. Бегом по кругу, приставными, интервальные ускорения, крутим руками, ногами, головой, кувырки на матах… вообще ничего нового. Самое главное — вроде от прочих не отстаю. Надеюсь, так оно пойдёт и дальше…

-*-*-

На следующий день я впервые за долгое время приковылял на остановку автобуса: сил тащиться до школы пешком решительно не было. Болело всё! И дело не в том, что парни практиковали натуральное боевое самбо, нет. До этого момента банально не получилось дотянуть! Я и представить себе не мог, что я прямо вот настолько слаб… Вроде ничего особенного и не делали, совершенно обычная тренировка, но руки-ноги начали отказывать чуть ли не с самого начала. К своему стыду, до конца занятия я не дожил, сдох где-то через час и ещё вечность беззвучно бесился, расплывшись у стенки совершенно недееспособной медузой, в то время как парни отрабатывали такие нужные мне удары и приёмы, работали на самодельных брезентовых лапах и устраивали самые настоящие спарринги. Мне же было совершенно очевидно, что по окончании занятия Костя подойдёт и сочувственно скажет что-то вроде “ну, ты ж сам всё понимаешь, да?”.

Всё получилось совсем не так. Очередной “старший” в какой-то момент решительно подошёл ко мне, обозначил пинок и пробасил:

— Чего разлёгся, салага? Хорош шланговать, на заминку бегом марш!

Уже на заминке мне было нехорошо, голова кружилась, к горлу поминутно подкатывал комок. А если добавить ещё и моральные страдания… я кое-как полз по кругу (тут уже про то, чтоб держаться в общей змейке и махать руками, не было и речи), механически переставляя ноги, и всё ждал Костю с вердиктом.

Костя, однако, не подошёл вовсе, как-то незаметно слиняв раньше всех. Подошёл Алексей.

— Ну что, сдох? — жизнерадостно спросил он и хлопнул меня по плечу, заставив присесть и поморщиться. — Ничего, привыкнешь ещё. До дому подвезти тебя? Я на машине.

Единственным, что с трудом сумел выдавить я, было:

— А маты?

— Нормально всё, — махнул рукой Алексей, — Сегодня парни войдут в твоё бедственное положение, соберут сами. Но ты давай, вливайся быстрее! И это, уборка перед следующей тренировкой точняк на тебе — пораньше приходи. Видишь вон ту дверь? Швабры-метёлки там. Давай, не сиди, поехали быстрее! Мне ещё в гараж возвращаться потом…

-*-*-

Из дум нелёгких меня выбросила какая-то особо нетерпеливая бабка — посредством нешуточного тычка локтем в бок. Полагаю, я опрометчиво расположился на её пути к автобусу, который подкрался совершенно незаметно для меня. А таких людей ничто не может сбить с пути истинного! Ну, или того, что они полагают таковым. “И откуда столько сил в таком возрасте”, — бурчал я про себя, поднимаясь по ступенькам, скользким от налипшего и утрамбованного в лёд снега. Внутри было неожиданно свободно, даже получилось пробраться на заднюю площадку. А вот попрыгать — любимое детское развлечение! — уже не вышло бы никак, всё-таки, будний день, утро, никто мне столько свободного пространства не даст. Да и самые козырные места были уже заняты компанией пацанов на пару лет постарше меня — наверняка с Химмаша в путягу едут.

Надеюсь, возле ПТУ выйдет больше, чем зайдёт — ехать лишнюю остановку до Завода и чапать оттуда до школы пешком у меня точно сил не хватит. Не говоря уж о том, что опоздаю.

Глава 15

Остаток четверти пролетел незаметно. В школе меня, на удивление, не трогали, даже то, что я перестал сдавать тетради с домашкой, никакого видимого впечатления на учителей не произвело. С внезапно почуявшими математические способности второгодниками мы чаще в хоккей играли, чем занимались дробями: четыре или пять раз против двух. Я пытался их убедить, что знают они ещё маловато, но парни преисполнились уверенности, что теперь им море по колено — а кто я такой, чтоб настаивать?

Папа провернул хитрейший финт с клюшкой: показал её кому-то на работе, вроде как случайно, нагнал значительности — “да не обращай внимания, просто сыну добыл, редкость всё же”, ну и развёл фаната, который поменял диковину на пластик попроще, с деревянным крюком, под левый хват, и плюс обычную “Юность” под мой правый. А мне что? Я на мастерство не претендую, мне почти всё равно, чем играть. Ну и лыжи мамины мне в итоге достались тоже. Смешно, но я их ещё и не обновил даже, столько хотел, ждал, а как получил — стоят себе тихо на балконе, шлаковой пылью из заводской трубы покрываются.

С тренировками всё ещё получалось не особо. Конечно, так, как в самый первый раз, я больше не помирал, но выжатым лимоном себя ощущаю регулярно. Даже в кои-то веки перестал ходить в выходные с родителями на лыжах! Потому как приходилось отлёживаться после пятничного занятия. Зато я хотя бы добился того, чтобы проводить всю тренировку на ногах, наравне со всеми! Ну ладно, не наравне, это я загнул, конечно… Но хотя бы на ногах! Толку от меня там было пока что довольно мало, в партнёры никому я, конечно, не годился — зашибут. Особых умельцев нет, контроль слабенький, при всём своём старании, рано или поздно кто-нибудь вломит от всей пролетарской души. В итоге, работали со мной только наш самый главный самбист Игорь и Алексей, который почему-то проникся ко мне… какой-то почти братской любовью. Вот уж не возражаю! В нашей местности иметь старшего брата — это почти нирвана, рай на земле. А тем более — брата, отслужившего в ВДВ! Это уже, считай, индульгенция, по сторонам можно не смотреть! Утрирую снова, совсем не смотреть у нас, кажется, и чемпион СССР по боксу позволить себе не может. Труба по затылку — это, знаете ли, аргумент надёжный, ультимативный, никакая шапка не поможет. А уж медали спортивные — тем паче.

Ещё случился один загадочный разговор с моим контактом среди “заводских”. Миха отловил меня на перемене, прямо в классе. Зашёл уверенно — ну понятно, кто ему возразит? Нашёл меня глазами, улыбнулся страшновато, позвал в коридор. Стоило мне выйти, как вокруг нас сразу же образовался вакуум — нашей мелочёвке этот обманчиво прилично выглядящий парень был отлично известен, рисковать никому не хотелось.

— Слушай, у тебя что — проблемы с кем-то? В классе, может? Или на улице? — спросил он как-то даже… обеспокоенно, что ли.

— Да нет, вроде, — пожал плечами я. — Всё ровно. А с чего вдруг суета?

— Да понимаешь… — помялся он немного, но всё же раскололся: — от старших весть кинули — мол, такого-то не трогать. А то вилы.

— Старших?! — непонимающе потряс головой я.

— Самых! — с значением обозначил кивок Миха. — Копею знаешь?

Я поёжился.

— Кто ж его не знает…

— Ну вот. Так что? Точно никаких зацепов нет? А то ты ж понимаешь — тут и с меня запросто спросить могут! Ты не жмись, это не в укор тебе, я ж помочь хочу.

— Да нечего помогать! Ни с кем у меня проблем нет сейчас.

— Смотри…

Помолчали. А потом мне пришёл в голову один интересный вопрос:

— Слушай! А вот Копея — он часто такие, ну, указания раздаёт?

— Бывает, — важно покивал Миха. — Тех не трогай, там не ходи, туда не смотри… Это их дела, старших. Мы лишних вопросов не задаём.

Понятно. Что ничего не понятно…

Распрощались, договорившись на следующий день устроить генеральный прогон перед сдачей “балбесного минимума” Любочке в очках.

Прогон-то мы устроили, но он не понадобился: математичка поверила моим приятелям на слово (ну или была чем-то занята) и спрашивать их не стала. Даже — авансом! — выставила обоим трояки в четверти. Задача-максимум, однако, с повестки дня не ушла: первые-то две четвертных у фигурантов — “пары”, то есть, момент истины просто переполз на два месяца вперёд, в конец года. Обалдуи, тем не менее, были счастливы, а вот я не очень: стоило, ой, стоило бы устроить им холодный душ! В качестве превентивной меры, чтоб не расслаблялись. Никакого понятия о педагогике у некоторых учителей.

У меня самого дела шли… да примерно так же: мы сидим, а денежки идут! Оценки, то есть. Пожалуй, самая моя ненапряжная четверть, из всех, сколько их там было! Первый раз мне никто даже не попробовал нервы мотать. Даже русичка! Молча поставила пять, несмотря на отсутствие домашки. Этак я и в школе учиться полюблю! Домашний турник я забросил совершенно, однако, к своему несказанному удивлению, на последней физре в четверти довольно легко подтянулся 12 раз — ура! Не пришлось волноваться даже за самый мой нелюбимый школьный предмет.

Попытался узнать у нашей математички что-нибудь про олимпиаду, но она и сама не знала ничего. Напрямую не сказала, правда, отговаривалась невнятными теориями — мол, по местам расставляют только тех, кто набрал больше определённой суммы, если сложные задачи не решил, то дальше даже не смотрят… Ересь, конечно. Всё там проверяют. И результаты, скорее всего, были известны через неделю максимум. Просто… не верит в меня никто, ясное дело, ни в школе, ни в районо, вот и не потрудились хотя бы позвонить-узнать. А интересно было бы посмотреть на разбор работы!

-*-*-

Ради выставления четвертных оценок расщедрился — притащил в школу дневник. Еле нашёл его дома! В школу-то давно не беру, вот и утонул он в куче всяких книг и бумаг. Староста, озадаченная классной на раздачу, поленилась идти до моей последней парты ногами, кинула дневник от той, где сидел Джон. Я подрываться и ловить не стал, так и остался сидеть на своём месте, только голову склонил, с интересом наблюдая. Справедливости для, трюк у Зайцевой вышел замечательный: дневник спланировал по пологой дуге, звучно шлёпнул об парту, крутнулся около своей оси и замер в идеально правильно выровненном положении. Я и сам бы не сумел его так аккуратно положить, по правде говоря.

Хмыкнув, я поднял голову и с интересом уставился на старосту: а что она будет делать с Иркиным дневником? Тоже его метнёт вот так, издали? Если реально сумеет столь же красиво положить и второй — буду хлопать, честное слово!

Но нет, представление окончено: Зайцева сделала два шага вперёд, и с этой дистанции бросок уже никакой сложности не представлял. А её последующие слова и вовсе заставили разочарованно скривиться: — Телеграмма! Вам посылка!

Дурацкая шутка. Плоская.

Я испытующе стрельнул глазами на Ирку — как она отреагирует? Истерики не ожидается? Но ей, похоже, было плевать. Больше того, никто в классе старосту не поддержал, развития её подначка не получила никакого. Вот и ладушки.

Потеряв интерес, я раскрыл дневник в конце, где оценки. Вот знаю ведь, что там должны понавыставлять, а всё равно — есть некий мандраж! Пробежав глазами по ровному ряду пятёрок (почерк показался каким-то неуверенным — классная девчонок в помощь привлекла, что ли?), в конце страницы я зацепился взглядом за несколько строк, выбивающихся из привычно-униформного ряда. “Поведение” из ранее неизменного “пр” (сиречь, примерного) превратилось в “удовл”, выпирающее из отведённой клетки, как тесто из кастрюли. И, вероятно, впервые за всю мою школьную жизнь числа в графах “Пропущено уроков” и “Из них по болезни” не совпали! Это я… неделю где-то про… терял, получается! Интересно, и когда успел? Не помню такого, вот честно. Или мне самоподготовку в прогулы зачли?

Это, вообще-то, довольно крутой косяк. Кому другому бы уже в директорской нервы мотали, особенно, хулиганам-двоечникам-второгодникам. Вот я не я, если это не предостережение — родителям, главным образом. Интересно, от кого? Первым делом на ум, ясно, приходит классная руководительница, Лидия Антоновна. Никак не может с моими дежурствами смириться. Вот как бы выяснить: моё тогдашнее внушение ещё действует? По идее — должно, иначе бы уже возмущалась пропусками, наверное, она женщина такая, привычки держать обиду в себе не имеет. Значит, не слетело. А вот ослабнуть — могло! Надо бы выбрать момент, подновить.

Второй вариант — кто-то из учителей. Русичка, например. Открыто скандалить опасается, а вот накапать на мозг классной — это запросто. Иностранный… точно нет, здесь у меня исключение: считай, единственный предмет, кроме точных, где я учился без дураков. STEM, понятно, сразу мимо, там мной все довольны. История? Основы советского государства и права? Тут у нас тоже вроде ничего: я, во-первых, всё всегда помню — уж точно не хуже кого бы то ни было из класса. Во-вторых, мне это всё всегда было интересно. Даже на олимпиады “в той жизни” ходил, и по истории, и по Основам. Не сказать, чтоб добился каких-то ультра-результатов, но, опять же, всяко лучше всех прочих из нашей школы.

Плюнув на эту угадайку, я захлопнул дневник и поднял глаза, возвращаясь в бурление жизни вокруг. И сразу же встретился взглядом с Джоном, который выглядел мрачнее тучи. Долго наш зрительный контакт не продлился, мой “друг” отвернулся, но Ирка заметила это и, наклонившись, шепнула мне на ухо:

— Ему двойки выставили по математике и русскому.

Я не нашёл в себе желания ни на что, кроме как пожать плечами и криво усмехнуться. Что либо предпринимать я точно не собираюсь. Не в этот раз.

-*-*-

Вечером после тренировки никто домой не спешил — пятница. Нет, обычно народ всё же расходится: кому на смену, невзирая на выходные, у кого дела, но вот именно в тот день все почему-то сидели на матах и трепались ни о чём. Ну и я за компанию. В какой-то момент на это обратил внимание Костя, и, повысив голос, строго спросил, не пора ли детям уже и в люлю — время всё же позднее. Расплывшийся по соседнему мату Алексей тут же вскочил и засобирался, но мне уходить не хотелось:

— Да куда спешить, Костя? Тут до дома-то — десять минут! Да и иду я не один — нам с Лёхой по пути.

— А вставать завтра? — для порядку возразил “старший”. — Вы разве не учитесь по субботам?

— Во-первых нет, в этом году пятидневка. А с понедельника у меня вообще каникулы! — с готовностью доложил я. — Мне неделю теперь никуда вставать не надо, хоть до обеда спи!

— А, каникулы… — Костя о чём-то задумался, а я, радостный от того, что вопрос, кажется исчерпан, тут же повернулся к парню, негромко вещавшему очередную байку “про Баграм”.

Вопрос, однако, никуда не делся. Когда мы все уже оделись и всей толпой посыпались с крыльца, Костя дёрнул меня за рукав.

— Задержись ненадолго, разговор есть, — и тут же крикнул в толпу: — Белый! Ты не беги там особо, мы тебя нагоним через пару минут!

Алексей угукнул и помахал со своего “второго этажа” в знак согласия, банда вытекла из ворот на улицу. От неё сразу же отделились трое, жившие на Химмаше, а остальные гурьбой повернули налево, в город. Костя толкнул меня бедром и показал подбородком вперёд.

— Короче, есть дело, — как-то нерешительно начал он. — Ты про Афган же более-менее в курсе уже?

Я кивнул. Трудно не быть в курсе, общаясь с ними два раза в неделю. Не знаю, как там с более поздней модой на ПТСР, тут парни вроде этим особо не заморачиваются, но что говорят об этом часто — сто процентов.

— Так вот. Думаем мы с пацанами как-то организоваться немного. Неофициально пока. Не, ты не думай, если будет надо — мы базу под это дело подведём, я всё же секретарь комитета комсомола, заводского, не хухры-мухры! Но вот звонить про эту…

— Движуху, — вставил я, видя, что Костя не может найти подходящее слово.

— Движуху, — послушно повторил он, — раньше времени не хочется. Понимаешь?

Ещё бы я не понимал. Нигде не сказано, что за такую самодеятельность не попрут его с секретарства аж бегом! Если мне не изменяет память, “органы партии и правительства” ни фига такое самообъединение не поощряли, и СВА развернулся во всю ширь уже только в девяностые. И, кстати, так и не стал сколько-то значимой силой в масштабах государства, несмотря на все ожидания и авансы, ограничившись, в основном, вульгарным набиванием карманов — конечно же, только для очень ограниченного круга лиц. А ведь, казалось бы, были у них все возможности чтоб… не знаю, чуть ли не главной действующей силой страны стать! Как фронтовики Великой Отечественной когда-то. Во всяком случае, для молодого поколения “афганцы” были настоящими героями. На них смотрели с открытыми ртами, даже внешние проявления — камуфляж, десантный тельник, берцы, панама — были моднее и желаннее любых джинсов. Слово афганца было для пацанов законом! А выродилось всё в мелкие банды да беспошлинную торговлю бухлом и сигаретами.

Но это потом. Сейчас им объединяться (а тем более — заявлять об этом) точно нельзя. По крайней мере — вот так, самовольно…

— Слушай, а может, того, проконсультироваться? Со старшими товарищами, — осторожно предложил я. — Есть у меня контакт в обкоме, если что… неформальный. Последствий не будет, гарантирую.

Костя ответил не сразу. Шмыгнул как-то обречённо носом, пожевал губу и пояснил:

— Да у меня тоже, как ты понимаешь, контактов хватает. И я уже заранее знаю, что относятся они к этой… как ты сказал — “движухе”? — без восторга. Это мягко если. Но у меня пока вопрос другой: а это возможно вообще? Нигде ведь не сказано, что народ так сразу побежит. Та же секция — видишь, как нас мало? А ведь всех приглашали! Ну, почти всех.

— А всех — это сколько? — осторожно осведомился я.

— Так-то у меня в списке больше 200 человек. Это только те, кто в городе живёт или ближней округе.В районе, понятно, больше.

— Намного? — спросил я, чтоб заполнить молчание.

— Да откуда намного? У нас же — знаешь, наверное — в деревнях по полторы бабки живёт, всех, кого можно, на заводы выгребают, и всё равно работать некому. Ну и не всех же в Афган берут, дополна народу из других частей и мест службы. Вот среди вахтовиков, в общагах — там да, полно. Но они же то тут, то там, с ними каши не сваришь.

Я потряс головой, вытряхивая всякие ненужные мысли и воспоминания.

— Так. И что конкретно ты от меня хочешь?

Костя отзеркалил мой жест, явно сосредотачиваясь.

— У нас есть некий актив, который, в общих чертах, плюс-минус совпадает с секцией. Мы хотим собрать народ — пусть нефомально пока — в какое-то подобие организации. Сам понимаешь: пока мы только вернулись — ура-ура, герои-интернационалисты, священный долг, вот это всё. А уже через год-два-три — всё, забыли, такие же работяги, как и все. Мы ведь ничего сверх не хотим! Но хотя бы по закону положенное? Ну вот ладно я, успел пристроиться в своё время. Но и то — в однушке живу, с двумя детьми, жена весь мозг съела. А другие? Пацаны с инвалидностью в холодных комнатухах бедуют! И ничего сделать нельзя. Мы, кто при руках-ногах и работе, пытаемся как-то помочь, конечно, но хотелось бы… Ты вроде пацан неглупый, сам должен понимать.

Я кивнул — и, судя по реакции, это явно требовалось.

— Но если я начну активно в эту сторону шуршать, могут вопросики возникнуть. Ненужные. Тем более, если кого из своих озадачу, комсомольцев. Точно знаю — есть там у меня товарищи, которые совсем не товарищи… А у тебя каникулы. Ты пацан. С нами — сверху если глядеть — никак явно не связанный. Мне надо-то немного — просто оббежать ногами парней, поставить в курс. Телефонов ведь нет ни у кого, работают многие сменами, да и занят я днём. Имена и адреса есть у меня, дам, там даже отметки есть кое-где, в какое время ловить лучше. Возьмёшься?

— А я успею? — несколько обалдело спросил я, пытаясь осмыслить свалившуюся на меня тему.

— Да это неважно… — отмахнулся “старший”, — сколько бы не — всё больше, чем у нас получается. Уже два раза срок собрания переносили! У Димки был отпуск, он три дня походил — больше народу собрал, чем мы все вместе за три месяца. Думаю, ты за неделю чуть не всех окучишь, если повезёт.

Ну не отказываться же мне было? Да и в вопросе “расширения социального графа”, думается, проект небесполезный. Я, правда, и без этого очень существенно обгоняю прошлую версию себя, но тут ведь вряд ли может быть “слишком много”, верно?

Костя собрался было что-то сказать, но я, ловя ускользающую мысль, предостерегающе покачал пальцем у него перед носом. Удивительно — но он среагировал как надо, терпеливо дожидаясь, когда я, наконец, рожу… идею. И я родил.

— Слушай, а вы где это всё организовывать хотите?

— Ну здесь, где ещё? — пожал он плечами. — Не в ДК же идти?

— Не пойдёт, — цыкнул зубом я. — Уж очень приметно. Ты прикинь — две сотни молодых здоровенных парней в выходной в начальную школу припёрлись! Да бабки из окрестных домов в ментуре телефон оборвут!

— Ну давай, предлагай, — поторопил меня старший. — Вижу же, имеешь решение.

— Да как обычно в армии: надо всех собрать — устраивай праздник. Спортивный. Сумеешь же эстафетку какую-никакую спроворить? Под эгидой комитета своего? На пруду места всем хватит, и никто не удивится. И бежать всей толпе не обязательно, кто не хочет — может “болеть” за товарища.

Костя подумал недолго, а потом “стрельнул” в меня указательным пальцем и медленно кивнул.

В итоге, договорились встретиться в субботу — чтоб не ждать до следующей тренировки и не терять два дня каникул.

Глава 16

Как же я порадовался, что не стал откладывать встречу с Костей на воскресенье! Штука в том, что списки были накарябаны как бы не десятком разных почерков. И разборчивого среди них — ни одного. Представив, каково будет пытаться хоть что-то разобрать на ветру и морозе, я с руганью сел перекатывать каракули своей рукой. Пусть у меня почерк ненамного лучше, но хотя бы свой, да везде одинаковый! Заодно сообразил накидать хоть подобие плана войны — и тут же натолкнулся на проблему: я город вроде и неплохо знаю, но половина названий улиц из списка всё равно — лес тёмный. Нужна карта. До появления Яндекса ещё… долго. Не, я-то доживу, конечно, но вот каникулы сто пудов кончатся раньше!

Хорошо, вспомнил, что видел журналы со схемами города у папы в тресте. Это были изрядного размера книги с листами на “синьках”, формата А3. Удачно сложилось: он как раз был на работе — очередной аврал, “чёрная” суббота, позвонил ему и попросил, ничего даже не объясняя. Что интересно — он не удивился даже! По крайней мере, виду не подал. А вечером — принёс и свалил мне на стол три тяжёлых альбома. Никак не подписанных. Внутри — “слепыши” натуральные, “сорок пятая копия”, не меньше, без лампы (а то и лупы ещё) и не подходи… Но в моём аховом положении — манна небесная! На мои сбивчивые благодарности и уверения, что “я осторожно, и отдам как скажешь, хоть завтра вечером!”, папа барственно махнул красной с улицы рукой и сказал, что это комплект ”четвёртый запасной”, и я могу держать его у себя сколько угодно.

— Хоть спи на них! Только писать ничего на планах не надо, даже карандашом. Ну и вообще, надеюсь, не для ерунды какой, а на дело. И не свети без нужды, сам понимаешь…

С картой дело пошло поживее, но всё равно провозился я весь следующий день, не охватив и трети списка. Сильно мешала, конечно, “неприкосновенность” альбома. А как было бы здорово склеить большую карту на стену и кружочками на ней адреса обводить! А потом — группы адресов, кружочками побольше… Но такой возможности не было — не рисовать же от руки, на самом деле! Пришлось изобретать кодировку и привязывать адреса к листам карты. Особенно доставляли дореволюционные районы: старый город, Село и Центр. В каждом — кружева кривых улиц на один-два дома. Полно ситуаций, когда на одной линии (только не надо думать, что линия обязательно прямая) стоят здания, приписанные аж к трём разным улицам! Жуткая по своей нудности работа. А мне ведь ещё приходилось и схемки в список перерисовывать, хоть фрагментами — альбомы-то с собой не потащишь!

Поэтому завтрашняя беготня по морозу — вечером в воскресенье — уже казалась мне не меньше, чем долгожданным избавленьем.

-*-*-

Воскресный штурм дался мне непросто. Встать вместе с родителями, как планировал, я не сумел, а они, зная про мои каникулы, будить ребёнка не стали. Потому вскочил я только ближе к десяти, кое-как оделся суетливо и рванул на кухню, скручивая в руках тетрадку с данными на первый выход. По дороге старательно отворачивался от зеркала — наверняка глаза красные, как у вампира, вот буду народ пугать… За завтраком несколько отошёл, однако. И, начищая зубы (гадость этот ваш Поморин), на собственную помятую рожу смотрел уже почти без отвращения.

Как-то так вышло, что самый плотный список у меня собрался на улицы в радиусе минут 20 пешком вокруг школы. То есть, Завод. Ну, или район “заводских”, он же “центральный”, если терминологию молодёжных банд применить… Хорошо, что мне — вроде бы — это поровну теперь: как же, целый Копея там всем местным маляву кинул! Главное — представиться успеть, ага.

Вал желающих добраться на работу уже схлынул, и я с лёгкостью забрался в автобус. Там было даже тепло — надышали утренние работяги, так что очки мои сразу же запотели в молоко. Пришлось снимать, чтоб не тыкаться слепым кутёнком. Кинул пятачок в кассу, оторвал билетик, ну-ка… не, не счастливый. И далеко до счастливого, в ближайшие дни можно и не проверять. А вот попрыгать на задней площадке не вышло — козырные места были плотно оккупированы компанией бабок с какими-то мешками, неряшливо сваленными на полу. Поёжившись от неожиданно колючих взглядов старшего поколения, я развернулся и двинул в переднюю часть, всё равно мне туда идти потом с остановки. Поймал себя на том, что эта привычка — синхронизировать позицию в транспорте с предполагаемым направлением последующего движения — здесь ещё никому не близка. В принципе — понятно, чего в ЛИАЗе выиграешь? Размером он не вышел. Но у меня — принцип! Отучусь только лет через двадцать.

У путяги вышел в гордом одиночестве. Однако, долго это не продлилось: народу на улицах было… не как в будний учебный день, конечно, но много. Неожиданно много! Кажется, представляться мне придётся раньше, чем хотелось бы…

— Какие люди! — И без охраны!

Ругнув себя наскоро (я ведь даже не посмотрел в эту подворотню!), я повернулся, расплываясь в почти искренней улыбке:

— Даров, пацаны!

Миха и Дюша. Хорошо, что они, а не кто другой! И чего им не спится в каникулы, спрашивается?

— Здорово-здорово. Чего прибежал со сранья? Или у тебя в школе дела-делишки? — протягивая руку, спросил Миха.

Дюша просто сжал ладонь, молча. Рука холодная как лёд — он без перчаток гуляет, что ли?

— Да не, у меня просто комсомольское задание образовалось тут, в этом районе. Надо в несколько адресов забежать, с людьми переговорить быстренько.

— Задание? Несколько адресов? — переспросил Миха с сомнением в голосе, а потом они с Андреем переглянулись. — А что за адреса?

Я вытащил из-под бушлата тетрадку, свёрнутую трубочкой. Она там у меня ещё и помялась, так что, перелистываться даже и не думала, пришлось снимать варежку. А холодно, блин, опять минус двадцать, как пить дать. Тоже мне весна, блин! И вот надо парням в такой мороз по улице таскаться? Нет бы почитали чего. Или задачки порешали. На дроби, ага…

— Вот первый рядом тут должен быть, на Ткацкой. Тридцать второй дом. Артамонов нужен.

Потапов вопросительно посмотрел на Дюшу, тот отрицательно мотнул головой. Повернувшись ко мне, Миха повторил жест приятеля:

— Улицу знаю, дом знаю — двухэтажка старая. Артамонова не знаю. Что за человек хоть?

Я пожал плечами, глядя в тетрадку.

— Возраст — за двадцать, на Заводе работает, в третьем горячем. Афганец.

— А, это Димон, что ли? — Дюша придвинулся, заглядывая в мой список через край.

Чудак-человек: я сам-то через раз понимаю, что тут понаписано, а он чего — хочет вверх ногами что-то разобрать? Но угадал он верно, что я и озвучил. И получил совершенно неожиданный результат.

— Слы, Миха, а давай мы тоже пойдём?

К моему несказанному удивлению, Потапов немедленно согласился.

— Ну а чего? — пояснил он, в ответ на мой невысказанный вопрос. — Делать всё равно нехрен, дома… задрало всё, на улице дубак. На катке от салажья не протолкнуться — каникулы ж. Да и полюбас всем нам спокойнее будет, если ты не один по району толкаться будешь — мало ли что… У тя ж не один адрес?

— И не десять даже, — подтверждающе кивнул я.

— Вот это ты махнул, — Миха озабоченно почесал подбородок. — Ну да ладно, посмотрим… Пагуляем, па-дышим, па-ба-зарим — да?!

И мы пошли.

-*-*-

Дверь в покосившийся деревянный барак оказалась запертой. Я, признаться, удивился: сейчас такое не принято. Ладно, если б дом был на одного хозяина, но тут… Я сделал пару шагов, окинул халупу оценивающим взглядом — да не может быть, точно тут несколько семей живёт.

Пока я раздумывал, Миха уже пинал в дверь ногой, без лишних сантиментов. Тут же распахнулось окно, и в него высунулся древний дед, явно приготовившийся “шугать фулюганов”. Не дав ему и рта раскрыть, я с лучезарной улыбкой поздоровался: — Здравствуйте, дедушка! Мне бы к Диме Артамонову пройти!

Осёкшийся на полуслове цербер сглотнул, пожевал губами недовольно, а после уточнил:

— И зачем это? Какие-такие у тебя до него могут быть дела?

Ответ на это у меня был заготовлен заранее, знаем мы таких типов:

— Поручение у меня от комитета комсомола! Пригласить его хотим на собрание, — и я потянул тетрадку из-за пазухи.

Этакий официоз разом поломал деду весь план войны, и он, пару раз озадаченно моргнув, сдался:

— Ладно, ладно! Комитет… Счас открою. Только ноги обметите там как следует! — а когда я, как зачинщик безобразия, с готовностью взял жидкий берёзовый веник, притулившийся возле двери, вратный страж резко сменил тональность и добавил почти просительно: — И это, паря, захватите там по паре полешек, чтоб не впусте ходить! Вон поленница, там, слева…

Когда мы ввалились в тёплый коридор, сторож нас встретил уже совсем по-другому. Возможно, это потому, что мы сачковать не стали, и прихватили не по “паре полешек”, а по солидной такой охапке каждый — даже места у закопчённой печки показалось маловато. Но ничего, дед справился, тут же закидав треть принесённого в топку. Больше того, когда я, уточнив место обитания Димона, двинулся по скрипучей деревянной лестнице на второй этаж, сторож предложил моим напарникам чаю в тёплой дворницкой! Парни согласились с такой видимой радостью, что я как бы и не взревновал даже: а ну как останутся тут с дедом байки травить? Тепло, спокойно… Я ж не дурак — понял, что дома у пацанов не всё ладно.

Однако, впереди меня ждала своя задача: первый “клиент”, и я принудительно выкинул посторонние мысли из головы. Здесь-сейчас вот так вот ходить по домам и заговаривать с незнакомыми людьми для меня очень непросто, как и всему моему поколению, впрочем. Потом, через много лет я узнаю, что чуть ли не все американские дети получают первый опыт “холодных продаж” ещё в школе: там есть традиция собирать деньги в фонд альма-матер, торгуя какими-то самоделками. Конфеты, печенье, открытки и прочая никому, понятно, не нужная дребедень — попробуй продай, казалось бы! Но тот факт, что продают — дети, да ещё и не себе в карман, а в фонд местной школы, конечно, вносит поправку, заодно неявно смягчая психологический прессинг на юного продавца.

Этот опыт — серьёзная фора, потому-то американцы в девяностые с такой лёгкостью добивались от любого “русского валенка” чего угодно. Лично мне понадобилось не меньше пары лет, чтоб перенять этот вот акулозубастый стиль общения. Хотя, ходить по головам, цветисто обещать всё на свете и расшвыривать препятствия локтями я так до конца и не привык.

А у нас тут всё не так: почему-то принято считать, что торговать — стыдно. Торгаш — человек нужный, иметь его в знакомых — очень выгодно, но чаще всего обычный советский человек испытывает во время такого общения тщательно скрываемую брезгливость. Выйти продавать что-то незнакомым людям можно только от большой нужды, от голода, и цену следует называть не иначе, как потупив глаза в пол. И цена эта должна быть, конечно, до неприличия низкой, иначе клеймо “барыги” обеспечено! И это касается почти всего, кроме, может быть, марок Всероссийского общества охраны памятников — тут неприязни нет, на активистов смотрят, скорее, с жалостью, словно на юродивых. Всё остальное, включая “продажу идей”, вполне способно вызвать общественное порицание. Поэтому мы, “бумеры”, толком не умеем ни просить помощи, ни предлагать идеи, ни “продавать” себя. Не умели. Но не в этот раз!

Ведь я уже знаю о существовании этой проблемы? Больше того: уже и план имеется, где одним из мероприятий значится “расширение социального графа”! Это вот как раз оно самое и есть — расширение. Понеслась!

Звонка у двери не оказалось, пришлось стучать. Открыли, правда, сразу же: Женщина средних лет только глянула на меня мельком, и тут же скрылась в квартире, приглушённо крикнув куда-то: “Митька! К тебе!”. Вот интересно, а почему сразу “Митька”? А если бы я, по американским канонам, печенье продавать пришёл? Первый узел моего графа комом, короче.

Вышедший “Митька” выглядел сурово. Даже неприветливо, пожалуй. И слова его такими и были — неприветливыми.

— Кто такой? Чё надо? — бросил он, не утруждаясь приветствиями.

— По поручению комитета комсомола Завода, приглашаю вас на спортивный праздник для ветеранов ОКСВА!

— Не интересует, — отрезал Артамонов и потянул было дверь на себя, но на полпути замер, помедлил пару секунд и приоткрыл её снова, ручку, правда, не отпуская. — Чего? Каких, ты сказал, ветеранов?

— Тех самых, Дима, тех самых. Ты слышал. И это не просто так. Планируется не только спортивная часть.

— Грамоты будут выдавать? — хмыкнул Димон.

— Это уже не ко мне вопрос. Будет организация — напишут и грамоты…

— Организация, значит, — медленно повторил парень, внимательно глядя мне в глаза. — И кто там будет?

— Организует заводской комитет комсомола, Костя Николаев. Знаешь ведь такого? А вообще — всех стараемся собрать, больше 200 человек в списке.

— Двухсо-о-от? Ну-ка, покежь-ка…

Во, глазастый какой — углядел тетрадку, которую я так и держал в руке. Пришлось засветить. Но дальнейшее меня обескуражило:

— Так. Карандаш есть? Вот смотри: к этому, этому и этому не ходи — я сам с ними поговорю. И ещё одного тут не хватает — Минеева, тоже в нашей смене. И ваще, тут у тебя десятка два всего — откуда двести ты баял-то взялись?

— Я ж не один. У меня всего 67 человек, к остальным другие люди пойдут. Я и своих не всех ещё обработал, — объяснил я. — С улицами-то непонятки, кто там разберёт, где их искать… да и точные адреса есть не у всех. Кого нашёл — тех выписал, это план на сегодня, с остальными позже.

— А. Ну, тогда отметь там себе, что Минеева я тоже предупрежу, — и тут же, без перехода: — А праздник реально спортивный или “спортивный”? Лыжи нести или водку?

— Реально спортивный! — радостно ответил я. — С лыжами приходите! Всё остальное будет потом, но водка точно лишняя.

— Понимаю, конспирация, — криво усмехнулся Димон.

-*-*-

Вопреки моим опасениям, парни вышли из дворницкой без промедления. Или сторожевой дед их своим нудежом замучил? Как бы то ни было, прощались мы вполне по-доброму, чуть ли не раскланиваясь. Дед даже пробормотал что-то навроде “внучкИ, заходите ещё!”, и по тому, как кивнул ему Миха, предполагаю, что приглашением они непременно воспользуются.

Дальше мы ломанулись по оставшимся адресам. Несмотря на то, что Димон мне изрядно подсобил, список ещё по-прежнему был очень даже немалым. И тут я оценил своих помощников: свой район они реально знали на отлично! Все мои схемки, кое-как перерисованные из папиного альбома, были очень к месту и здорово помогали. Парням. Я же чувствовал себя рыбой, выдернутой могучей подсечкой из воды в воздух: всё вокруг яркое, незнакомое, вертится и на бешеной скорости летит мимо! В какой-то момент моя тетрадка и вовсе перекочевала к Дюхе, поскольку я в пространстве окончательно потерялся и покорно бездумно шёл, куда скажут, вступая в игру только на самом последнем этапе: переговоры.

Переговоры же шли неожиданно гладко. Да, встречали меня так себе — думаю, тут определяющим был мой возраст, не очень-то подходящий для выбранной роли. Но и тут мы довольно быстро нашли подходящий сетап: парни стали маячить за моей спиной. Уж Андрея-то, с его ростом и комплекцией, всяко за школьника не примешь. Да и грубить с порога тоже как-то почти перестали.

В процессе обхода возник вопрос: неплохо бы и пожрать уже че-нить. Парни-то хоть у деда перехватили сладких сухарей с чаем, а я… Больше того, дед им и в дорогу сухпай выдал! Со мной одним сухарём поделились, так я, попробовав, чуть не застонал от наслаждения. Увижу такие в магазине — мешок куплю сразу!

— Ну чо, куда? Мож, к Заводу вернёмся? Там столовка рабочая, могут бесплатно супа налить, если настроение у тёток хорошее. Только забор перелезть… — как ни странно, главный “нехват” — Миха. Хотя, казалось бы, Дюша большой, должен жечь энергию быстрее.

— Деньги есть, — на всякий случай отозвался я.

— О, деньги! — явно обрадовался Дюша, но после Михиного тычка локтем в бок — от всей души! — сконфуженно замолк.

— Да ладно, всё нормально. В конце концов, вы мне реально помогаете.

— Ток не за деньги! — назидательно покачал пальцем в перчатке Миха. Что характерно — перед носом у Дюши, который аж глаза опустил.

— Да ладно тебе, проехали. Но мне следующего кровь из носу надо отработать прямо вот сейчас, у меня тут написано — “до 14.00”. Интересно, сколько сейчас? Надеюсь, ещё не два…

Дюша разочарованно цыкнул зубом:

— Облом. Тут продмаг в конце улицы, минут пять идти, но у них обед с двух до трёх. А больше ничего близко не помню.

— Да и ладно, — Миха ободрил то ли нас, то ли сам себя. — Не помрём же мы за час?

Поглядев на оголодавших соратников, я принял волевое решение:

— Давайте так: вы вдвоём выдвигаетесь на добычу пропитания, а я пока быстренько проверю товарища… — я наскоро сверился со списком, — Александрова, и вас нагоню. Годится план?

— Годится, — Миха кивнул, но внёс корректировку: — только давай я один в магаз пойду, а Дюха пусть с тобой останется. А то мало ли что…

Прикинув, я мотнул головой отрицательно:

— А смысл? Ничего со мной не случится, дом-то — вот он уже! Да и не такой уж я беспомощный — ну, ты знаешь. А вот тебе дополнительные руки пригодятся — авоську же ты не брал с собой? Нам бы булок каких хоть по паре-тройке, может, печенье будет. Да попить… лимонада три бутылки, если вдруг повезёт, а если нет — банку сока… Как ты один это всё унесёшь?

— “Лимонада”! — фыркнул Андрей. — Ещё “пиво” скажи!

Миха пару секунд явно боролся с собой, но потом нехотя кивнул. Что не помешало ему, однако, заглянуть за покосившуюся деревянную дверь.

— Темно, как… у бабки в подвале! — пожаловался он, и освободившаяся дверь несильно хлопнула. — Но вроде никого. Лестница справа, тебе на второй. Мы двинем вон туда, по прямой, тут улица загибается, не видно, но магаз рядом, не пропустишь — белый такой, кирпичный, сам по себе стоит. Если быстро управишься — двигай нам навстречу, если нет — мы сюда подтянемся. Только с улицы никуда не уходи, лады? А то тут место такое…

— Нехорошее? — пришёл ему на помощь я, протягивая трёшку.

Спорить он не стал.

Парни, переговариваясь о чём-то, чуть ли не бегом рванули за едой, шуточно толкаясь и оскальзываясь — здесь то ли дворники были ленивей, чем в “чистой” части города, то ли было их просто мало. Оно и неудивительно: чего на тутошних пролетариев бюджет тратить? Весной-то тут наверняка грязь не по колено даже — по уши! Местное население привычное, впрочем, они другого-то и не видали, им по-любому зашибись.

Так, усмехаясь своим почти крамольным мыслям, я уверенно вошёл в подъезд. И тут же притормозил, почти столкнувшись с расплывчатой в полумраке фигурой. Расплывчатой, да, но замах правой я уловил совершенно чётко! Уйти назад в уже захлопнувшуюся за спиной дверь я никак не успевал, а вот применить Голос времени хватило: “Стой!”. Жаль, только ровно никакого эффекта это не возымело, и предельно резкий удар в левую скулу швырнул меня на пол.