Не уходи

Глава 1

Мне всегда кажется, что тебя в этой квартире не существует. Ты будто привиделся мне в самом ужасном кошмаре, после которого ночь растянулась в разы. Я скидываю полупустую сумку на пол, которую ношу в университет ради приличия, и прислушиваюсь к звукам из твоей комнаты. Снова полная тишина, наполненная нашими немыми криками о помощи. За окном уже стемнело. Большими снежными хлопьями покрылась земля. Недавно зеленая трава начала желтеть. Мне так жаль, что я не могу остановить этот процесс. Ты плетешься на кухню, я наблюдаю за тобой тайком. Боюсь, что не успею повернуться, и ты застанешь меня в такой глупой и нелепой позе ожидания. Ты спрашиваешь:

—Чем будешь ужинать?

—А что у нас есть?

Ты вопросительно поднимаешь уголок брови и тяжело выдыхаешь.

—Ничего.

И уходишь.

Я остаюсь стоять в коридоре, смотреть на пролезающую в щель между полом и дверью твою тень и сжимать кулаки сильнее. Однажды я подумала, что наш конец намного ближе, чем бы ты мог представить. Я снимаю куртку, стряхиваю остатки снега с шапки и снимаю грязные ботинки. В своей комнате я изучила каждый миллиметр линолеума, что скрипит по ночам, создавая ощущение твоего присутствия; каждую наклеенную звезду на натяжном потолке; перелистала и разглядела все старые и пыльные книги. Но ты даже не заметил, что я вообще-то страдала в те моменты.

Мне так плохо здесь. Я вздрагиваю от неожиданной вибрации телефона, что лежит на самом краю коридорной тумбочки. Беру его в руки, ввожу пинкод и смотрю на сообщение от Ксюши: «Я забыла отдать тебе кофту после пар. Сможем завтра встретиться? Я возьму ее на работу». Я улыбаюсь. Странно, правой стороной, не скаля зубы. Знаю, что ей тоже тяжело. Она даже предлагала переехать к ней в коммуналку, лишь бы прервать ту связь, что тянется у нас. Я подумала, что она тупая и ничего не понимает в настоящей любви. Но на самом деле, ты даже моей ненависти не заслужил.

Я помню, как сидела в темном углу твоей комнаты, видела самые отрешенные желания, трогала всю боль несказанных слов, запутанную в ворсе старого пыльного ковра. Тебе тогда было около пятнадцати, мне— десяти. Мама грохотала кастрюлями на кухне, отец бил пустые бутылки из-под алкоголя, а ты играл в компьютер и не замечал мое нахождение рядом с собой. Я сжалась в кокон, потерялась в собственных убеждениях, не смогла выйти наружу. Мне казалось, именно в этот момент я чувствовала нашу близость до невозможности хорошо и эмоционально.

Ты впервые, заметив меня в углу своей комнаты, куда не пускал годами, не выгнал и даже не махнул рукой, указывая на дверь. Сейчас я понимаю, что ты просто услышал крики родителей и испугался, что выпустив меня в коридор, который казался самым настоящим злом, я потеряюсь окончательно. И я просто продолжила сидеть за диваном, смотреть на экран старого монитора и трогать тоненькие волосики на своих коленках. Это отвлекало от приступа самосознания.

Крики на кухне стихли, мама продолжила готовить ужин, а отец ушел в гостиную. Ты снова повернулся на меня, прищурил глаза от понимания, какую хитрость я сотворила, и произнес:

—Тебе пора.

Я вцепилась в диван двумя руками, казавшимися в тот момент лапами с огромными и острыми когтями, и закричала. Мне стало так страшно и показалось, что твоя комната является священным местом, куда наши родители никогда не заходили. Ты встал со скрипучей табуретки, снял большие наушники с головы и подошел ближе.

И такое тоже происходит постоянно. Ты даешь возможность пригреться у твоего плеча, почувствовать вкус и мимолетный запах спокойствия, а потом выгоняешь прочь, словно я прокаженная.

Ты пытаешься поднять меня за плечи, хватаясь за локти и оставляя на них небольшие царапины. Я вжимаюсь в угол еще сильнее, держась за диван. Почему-то ощущаю, что больше не могу тебе доверять.

Ты выкидываешь меня за дверь, словно без породистого щенка с хромой лапой. Последнее, что говорю:

—Я тебя ненавижу.

Ты громко смеешься и, конечно же, понимаешь, что ненавидеть тебя я не могу. Не научили, не привили, не объяснили. Сказали: «Люби», я и люблю. Искренне, с подкашивающимися ногами и трясущимися пальцами, совсем без слов и разговоров. Я просто есть. И есть просто ты. У меня к тебе-чувство семьи, у тебя ко мне- ничего.

Оказавшись в коридоре, я замечаю, как пьяный отец замахивается своей огромной рукой над моей головой.

А потом наши родители умерли. Это произошло 28 февраля 2016 года.

Ты держал мою руку в своей и говорил еле слышное:

—Ненавижу.

Я охотно кивала в ответ, смотря на бесцветную фотографию. Ты сжимал ладонь сильнее. Я просила тебя прекратить.

Но ты не плакал. Я тоже. Мы с тобой этой болью наполнились настолько глубоко, настолько полностью, что уход матери и отца повлиял меньше всего на наше моральное состояние. Я была уверена: как только они умрут, ты неожиданно поменяешься. Станешь моим другом, верным наставником и хорошим братом. Но ничего не изменилось. Ты перестал пускать меня в свою комнату, даже когда я рыдала и истерила возле твоей двери. Когда тебя это бесило, ты выходил, ударял меня по щеке, снова закапывал мнимую надежду на нормальное отношение. Ты видимо считал меня псиной, но я, правда, виляла хвостом, когда пару раз в год ты неожиданно становился ласковым и нежным.

Я всегда кивала головой в необъяснимом приступе страха. Даже, когда ты был слишком груб.

Твое «ничего» ударяло меня в солнечное сплетение с каждый разом все сильнее. Я почти теряла сознание. Почти теряла! Почему ты снова не смотрел?

Ты решил делать вид, что я мнимая статуя, что я совсем ничего не значу для тебя. Я верила.

Твое ужасное чувство удушающей тоски—сублимация. Так проще и надежнее. Моя искренность и соленые слезы— твоя радость взамен на чужое спокойствие.

Я боялась сделать лишний вздох. Боялась, что когда-то ты покинешь меня навсегда. Я бы не выдержала.

Время неутолимо двигалось назад. Тик-так. Ты кричал. Я тихо плакала. Так мы проводили время вместе.

Мы выбрали истинный путь исцеления, забросили якорь в море тоски и печали. Ты меня ненавидел. Я помню все: каждый твой тяжелый вздох, когда ты смотрел на рыдающую меня, называл слабой, закрывал дверь в комнату; пустой взгляд на любое мое проявление дома, будь это радостный вскрик или неожиданное чувство вины. Несмотря на все плохое, что ты делаешь до сих пор, я верю в тебя настоящего.

Помню, однажды ты выпил настолько много, что позвал меня с собой на балкон, смотреть, как по-киношному красиво втягиваешь никотин в легкие. Я подумала, что этот вечер изменит нас навсегда, но на утро ты снова замолчал и тяжело выдохнул на мое: «Как ты?».

Но несмотря на это, я все еще считаю, что в ту ночь ты был счастлив. По крайней мере, надеюсь на это. И даже когда я спросила:

—Что сломало тебя?

А ты ответил:

—Все.

Я посмеялась, но подумала, что ты шутишь.

Эмоции, которые ты дарил мне лишь по праздникам, перестали приносить радость. Я подумала, что смогу заменить тебя любым мальчиком, самым обычным парнишкой. Ты так и не узнаешь, что в десятом классе я встречалась со своим одноклассником, который периодически кончал в меня. Не от сильной любви, не от желания заполнить мое тело теплом, а просто—от ненависти.

В своем дневнике, что ты нарочно оставил в нашей квартире, я увидела строчки:

«Когда я иду в туалет без телефона, то могу услышать, как у соседей тикают часы. Настолько тихо в нашем доме. Я сам виноват.»

Но ты не был виноват в своей боли, как и я—в своей.

Ты был старше меня на пять лет, но вел себя так, словно я твоя сверстница. Несмотря на это, ненавистью пропахла вся наша небольшая квартирка с высокими потолками. Я думала, что именно здесь могли провести распятие Христа. На тот период времени, естественно. Мне было пятнадцать, тебе— двадцать.

Помню, как в порыве невыносимой злости и ненависти к родителям, ты ударил отца по щеке. Звук резкого соприкосновения оглушил всех в квартире. Ты сделал это, потому что он снова пришел пьяный и закричал на меня. Я сжалась в кокон, спряталась в ванной за полупрозрачной шторкой и закрыла лицо руками. От страха. От обиды. От кричащей изнутри боли. Ты резко открыл дверь, потянул меня за локоть, несмотря на то, что я запнулась об борт ванны, и разрешил остаться в комнате. Потом надел наушники, включил свой плейлист и прошептал:

—Надеюсь, ты не запомнишь этого.

К сожалению, я помню все, что связано с тем, как ты отчаянно пытался спасти меня от собственных мыслей.

Я бы хотела оказаться на песчаном пляжу, оглянуться на нежно-розовый закат уходящего дня, задержать тебя на расстоянии выстрела и не засомневаться в искренности всего происходящего. Я бы опустила ступни в холодные, пробивающиеся сквозь пальцы, соленые волны. Холодный ветер растрепал бы мои волосы, солнце заставило бы часто поморгать и пощуриться от ярких лучей. И ты бы взял меня за руку и произнес:

—Я рад, что ты существуешь.

И замолчал бы, не продолжив: «Я рад, что ты человек».

Это было бы круто, незабываемо, весело, со слезами на глазах, душераздирающе, волнительно, почти проникающее в душе, искренне, без фальши, любяще, но почти, совсем-совсем немного, через чур. Это было бы почти про меня, про мои ценности и сущность.

Мне хочется раствориться в этой минуте, заснуть на секунде того, как я фантомно опускаю пятки в соленые волны, как я придумываю нашу поездку на море. И когда мы по истине станем счастливым, пускай кто-то запишет это на диктофон, камеру, фотоаппарат.

Иногда я все же ненавидела тебя взаправду. Но очень редко, скорее, в виде исключения. Ты меня не наградил даже ненавистью, я была пустышкой, которую ты благополучно потерял еще на заправке.

Каждый день по приходе домой после учебы я всегда боюсь, что ты уже покинул нашу неуютную квартирку, где все пропахло одиночеством и тоской. Я слышу звуки за закрытой дверью, выдыхаю, понимаю, что ты пока что со мной. Я не знаю даже приблизительную дату твоего уезда, и будет ли она вообще. Но надеюсь, это случится нескоро.

Между нами стало слишком много «Никогда» и «Навечно». Ты никогда бы не смог полюбить меня той братской любовью, о кой я задувала свечки на каждом праздничном торте, о кой я мечтала, разворачивая очередной подарок под елкой, о кой я никому не рассказывала. Я молилась в стенах Христа о твоей любви. И ты навечно останешься в моих воспоминаниях: тихим, молчаливым, непонятым обществом и мною, защищающий нас от родителей и от своих мыслей, не знающий, как будет правильно, и живущим эту жизнь впервые. А я никогда не смогу простить тебя за прошлое и за долгие годы страданий этим молчанием, что кололо под ребрами и засыхало кровавой корочкой на нижней губе. И навечно останусь в твоей памяти, как глупая, несуразная, странная и очень потешная сестра, которую ты сумел воспитать под себя, сделать из меня мнимую статую, показать, что такое любовь в самом ужасном ее проявлении. Между нами, по итогу, не останется ничего. И ты знаешь это лучше меня.

Я могла бы спросить глупый вопрос:

—Ты останешься со мной, если я лишусь рассудка?

Но не настолько глупый, конечно. И ответ очевиден.

Арсений, не уходи. Останься хотя бы тенью в узком коридоре, когда я возвращаюсь домой под ночь. Останься в отпечатках на пыльном подоконнике, которые я стираю в приступе активности. Останься в шепоте за закрытой дверью своей комнаты, что открываешь только по праздникам или когда я болею.

Я боюсь, что ничего из этого не останется. Ты заберешь с собой меня, оставишь гнить телесную оболочку. И я приму твое решение, не побегу следом.

Арсений, не уходи.

Надеюсь, ты сделаешь правильный выбор и начнешь по-настоящему любить меня. Мы бы написали самый настоящий роман о том, как преодолеть огромную преграду в семейных отношениях и не остаться на ней тенью Хиросимы. По ночам слушали бы онлайн лекции повышения квалификации, на кухне играли бы на гитаре старые знакомые мотивы, много шутили бы и смеялись, плакали и кричали, редактировали рукописи, сидя на старых шатающихся табуретках, держали бы друг друга за руки, смотрели на море, слушали биение его сердца( в этом нам помогли бы волны), ратовали за смысл, боялись проспать первую пару( и все равно просыпали), репетировали громкие слова на выступления в местные ДК, ездили бы в соседние небольшие города, пили вино по вечерам, гадали на звездах, много фотографировались, вспоминали прошлое, учились жить заново, разбирали бы свое одиночество по кускам и обменивались недостающими частями пазла. Мы бы за все это время сблизились, поговорили, нашлись, обменялись, научились, стали семьей.

А потом я бы отпустила это всё. Смотрела бы в будущее с радостью в глазах, но со страхом оглядывалась в прошлое, где было бы спрятано что-то важное, что-то такое, что я не успела сфотографировать. Это бы осталось только на кончике языка, только на ворсе старого ковра, что валяется в прихожей. Делая шаг вперед, я бы не заметила, как ты всегда держал меня за руку. Я боялась бы за твое самочувствие, за твою искренность, за то, что уже не вернуть. Это осталось бы в пределах маленькой квартирки, почти в центре города.

А в возрасте распятия Христа я бы набрала знакомый номер в надежде услышать твой родной, но такой забытый голос. Но ты бы не ответил. И я бы написала самый тяжелый, самый правдивый и невероятно эмоциональный роман. Он стал бы бестселлером на книжных полках России. Меня бы звали на интервью, просили рассказать о тебе в самых мельчайших деталях. Я бы всю жизнь посвятила нашим воспоминаниям.

Но я ничего из этого не смогу сделать, потому что ты сидишь в соседней комнате, делаешь вид, что меня не существует. Мы незнакомцы, которые находятся в одном пространстве.

Но пока ты дышишь за соседней стенкой, пока ты насыщаешься моей глупостью и наивностью, и раз в год становишься нежным, мы связаны. Тонкой- тонкой красной нитью, что вот-вот разорвется. Но ты не берешь ножницы, не режешь, не рвешь. Значит, все в порядке.

Значит, ты все еще любишь меня.

Я читала статью, где говорилось, что такое глубокое погружение в размышления создает фоновую жизнь. Будто я существую только в своей голове. Но это не так. По крайней мере, я знаю, что ты тоже меня видишь. Я сажусь на подоконник, свесив ноги к теплой батареи, и наблюдаю, как снег большими хлопьями оседает на землю. Я снова беру телефон в руки и отправляю Ксюше видеосообщение. Она отвечает: «Снег— это хорошо. Ты не представляешь, что сейчас произошло. Позвоню». Я не успеваю дочитать, как телефон снова вибрирует.

—Але, — меня так смешит, что Ксеня игнорирует существование произношения буквы «ё».

—И тебе привет.

На душе тепло. За окном холодно. Пускай так останется навсегда. Даже, когда ты снова делаешь вид, что меня не существует. Я ведь действительно верила тебе, смотрела в зеркало и отрицала свое тело.

—Короче… Э… Помнишь Алину? —спрашивает подруга и громко дышит в трубку. По шуму на заднем фоне- она на улице. Наверное, идет с работы. Ты же работаешь из дому, редко выходя на улицу. И это бесит больше всего. Ты в моей жизни всегда присутствуешь где-то рядом.

—Какую?

—Ну подругу нашу, которая еще ушла без объяснений,- конечно же, я сразу поняла, о ком речь. Пытаюсь вслушиваться в то, что говорит мне Ксюша, но мысли о тебе, словно заученный наизусть в детском саду стих. Я сижу на коленках у деда мороза, смотрю в твои глаза и забываю первую строчку.

—Оль, ты тут? — я киваю головой, но вспоминаю, что это телефонный разговор.

—Да, прости.

—Я ее на улице встретила. Она какой-то странной стала, даже не поздоровалась.

Алина была для меня особенной. Даже ты с ней был знаком. Она ушла быстро, не заостряя на этом внимания, неожиданно, молчаливо, не проронив ни слова в мой адрес. Я обиделась, выдохнула, отпустила, подумала, что она переехала. Но почему ты продолжаешь жить со мной, если даже Алина сбежала?

—Понятно. А куда она шла?

—Оль, откуда я знаю? Я же не разговаривала с ней.

Ты заходишь на кухню, демонстративно облокачиваешься об угол стола и ждешь, пока я положу телефон.

—Я перезвоню.

Все мальчики, что имели меня в разных позах, не смогли заменить тебя. Ты был строг, молчалив, излишне серьезен. Они же больше сходили на бездомных прошенных псов, что боролось за возможность ночевать под крышей. Они были глупы, наивны и бездарны.

Мне так хотелось, чтобы ты научил меня жить эту жизнь. Но научил только- ломать себя, чтобы этого не сделали другие.

—Чего смотришь? — я спрашиваю и поражаюсь своей смелости. Ты поднимаешь уголки губ вверх и проходишься по мне своим странным взглядом.

—Что я снова сделала не так? — резко делаешь шаг назад. Я понимаю, что ты сам испугался моего состояния. А еще осознал, что именно ты стал причиной моей нервозности и навязчивости.

—Арсений, хватит, — я говорю это из последних сил. Ты подходишь ближе, наклоняешься к уху и спрашиваешь:

—Что ты хочешь на Новый год?

—Здоровую психику.

Ты смеешься. Хватаешься за живот в порыве необъяснимого чувства. Тебе тоже хорошо? Или ты снова издеваешься?

—А ты что хочешь? — я улыбаюсь. Совсем как ребенок, который все-таки вспомнил первую строчку из стихотворения.

—Чтобы ты исчезла.

Я тоже смеюсь. Вот умора, не правда ли?

Я сбегаю из дома, взяв с собой лишь трусы, наушники и зубную щетку. На улице продолжает падать снег. Я знаю, что ты не пойдешь за мной, не остановишь и не скажешь: «Вернись». Ты даже вряд-ли заметишь мое отсутствие. Единственное, в чем ты уверен- я приду обратно. Через час, день, неделю, но я снова окажусь у твоей закрытой двери с просьбой послушать мои переживания. И ты снова мне не откроешь.

Я вспоминаю, что Алина отличалась особой эмпатичией по отношению ко мне. Она слушала, кивала головой, брала меня за руку, переплетала наши пальцы в одно целое, проводила ладонью по моим волосам, смахивала с щек соленые слезы, говорила: «Ты справишься» и что-то по типу: «Он идиот». Ты и вправду идиот. Но она так нежно клала свою голову мне на колени, жалостно смотря в мои глаза, что я терялась. Боялась почувствовать себя странно, неловко. Мы практически всегда молчали, пока она держала мою ладонь в своей. На вопрос:

—Почему ты не разговариваешь со мной?

Она отвечала:

—Нам вроде и так хорошо.

Я всегда положительно кивала головой, не особо вникая в суть разговора. А потом Алина ушла. Я не успела рассказать ей о втором мальчике, что заставлял глотать его мерзкую горькую жидкость. Я не успела поделиться своей усталостью, что длится уже вечность и пару дней. Не успела сделать новогодний подарок, в который обещала положить свитер с оленями. Все так банально, но ей нравилось. Я думаю, что отчасти Алина тоже была моим триггером. Но тихим, едва заметным без очков. А ты, Арсений, даже не скрываешь своего желания сломать меня. Снова ты. Речь про Алину. Она всегда говорила мне на ухо, пока ее родители уходили из дома:

—Я хочу убить своего отца.

Первые раза три я пугалась. Отпускала ее руку и пыталась сбежать, но она хватала меня за плечи и сажала обратно. На следующие разы я закатывала глаза от усталости и понимала, что она никогда не сможешь избавиться от человека, который ее породил. Но потом Алина поняла, что я не пугаюсь, не встаю, не убегаю, начинаю привязываться. И она заучила новую странную фразу:

—Хочу уехать из этого города.

—А как же я? —мне было так страшно, что она тоже однажды не вернется.

—А тебя я в чемодан с собой положу, —Алина смеялась. Я плакала, ведь не осознавала, насколько ее слова могут оказаться правдой.

Услышав сегодня, что Ксюша увидела знакомый силуэт по дороге домой, я выдохнула с облегчением. Но только сейчас страх начал ползти вверх и напоминать, что она могла вернуться за мной. Я почувствовала странное и липкое чувство внутри тела.

По приходе домой замечаю, что свет в твоей комнате не горит. Мне становится страшно. Я открываю дверь, оглядываюсь, боюсь, что снова расстроила тебя. Но ты включаешь телефон, светишь экраном и осматриваешь меня.

—Ты совсем…?— спрашиваешь. Я с облегчением выдыхаю.

Считай меня странной, неловкой, дурной, раздражающей, но не уходи. Я не смогу пережить это.

Я закрываю дверь, захожу в свою комнату и ложусь на кровать. В прошлый раз я насчитала, что на моем потолке около ста девяносто двухзвезд. Интересно, сколько сейчас я успею насчитать до момента самосознания?

И пока я сплю, мысленно готовлюсь к контрольной на первой паре, я не узнаю, что ты уже смотришь авиабилеты и составляешь список того, что обязательно надо взять в чемодан. Я не узнаю, сколько осталось совместных немых дней в запасе. И не узнаю, что каждую ночь ты тихо всхлипываешь в своей кровати, пишешь своему психотерапевту, перечитываешь мои старые сообщения, потому что тоже устал, не выдержал, отпустил, попробовал заново, отпустил. И я знаю, что тебе тоже тяжело, тебя тоже сломали.