Не царское это дело

Глава первая

Кто мог бы его здесь потерять?

Кошелек из кожи усталого дерматина, какие я помнила с детства. У моей матери был такой, у бабушки, у кого только не было кошелька, набитого стертой мелочью.

Откуда он взялся, подумала я, наклоняясь и подбирая кошелек, и, кроме меня, никто его не заметил. Я нажала на тугой замочек, заглянула внутрь, перевернула, потрясла. Ни монетки, ни записки, лишь магия времени перенесла меня лет на сорок назад.

Мигающая лампа на потолке, сквозняк из щелей в окнах, две смены, заснеженный город, громыхающий обледеневший трамвай, белые фонари, безликий район стылых брежневских новостроек.

Красные галстуки, линейки, ненавистная школьная форма, охрипшие от крика учителя, двоечники, которых постоянно сажали за парты к отличникам, и спрашивали потом, кстати, с них.

Гулкие универмаги, обвешанные золотом продавщицы, мороженое за семь копеек, горячий багет, мандариновый Новый год.

Ручьи во дворах, запоздалый нежно-зеленый май, демонстрации, снова линейки, поделки мамам своими руками, хиленькие мимозы, «Арлекино» и «Феличита», соседка, играющая целый день на пианино.

«Дождик», цветы из поролона, «классики» на асфальте, четыре канала и фильмы, которые нельзя было пропустить.

Я сквозь туман ностальгии взглянула на стойку, где бармен сбивался с ног, но решила, что для кого-то кошелек дорог как память, и лучше отдать его на ресепшн.

И все-таки, кто мог бы его здесь потерять?

Крошечные отели называются «лоджи», постояльцы богаты до неприличия, английский у персонала желает лучшего. До половины неба поднимается стена белых гор. Туда идут смельчаки — или безумцы, и остаются в плену навечно.

Я не хочу хлестать судьбу, ко мне благосклонную, по щекам. Улыбайтесь, господа! Жизнь того стоит, даже когда ливень ломает планы и размытые восьмитысячники за окном кажутся пластиковой подделкой. Мир полон гармонии, даже когда за грохотом сингла очередной королевы чартов не разобрать живых голосов. Жизнь удивительна, несмотря на ведро, которое поставили в ресторане, потому что протекла крыша. Главное, чтобы эта самая крыша текла не у вас, господа.

Я выбила пальцами дробь по столу, сверкнуло кольцо — память о браке, и носила я его не оттого, что любила своего бывшего мужа, а потому что оно сразу давало понять, кто я.

Кошелек напомнил мне больше, чем я бы хотела.

— Нелепость ты такая! Одиннадцать лет, и все безрукая! — как наяву услышала я притворно-строгий голос матери, и сразу она переключилась на мою младшую сестру: — А ты неряха! Кто вас замуж возьмет?

«Замуж» было словом сакральным, мы росли изумительными хозяйками и наслаждались тем, что нам сызмальства доверяли и уборку, и штопку, и даже плиту. Мы создавали вокруг себя настоящую взрослую жизнь, меняли реальность простыми действиями. «Хорошая хозяйка из ничего сделает целых три блюда!» — уверяла мать и оказывалась права, а когда у меня из пяти картофелин выходили драники, салат и суп, мне казалось, что я не меньше чем фея.

Я мечтала не о замужестве как о некой цели, а о собственном доме и огромной дружной семье, и чтобы не меньше пяти детей, а еще — о жаркой, загадочной кухне кафе или ресторана так, как другие девочки грезят о закулисье. Я священнодействовала у плиты, в восторге заранее от того, как будут рады родители и сестра, и воображала, что вот сейчас я приоткрою дверь и украдкой выгляну в зал, где надушенная знаменитость с нетерпением ждет заказ.

Стоит ли говорить, что рестораны я видела только в кино? Наша семья была гордой и дружной, но бедной. Мать — нянечка в детском саду, отец — водитель автобуса. Он, конечно, вовсе не водителем должен был быть.

Мать однажды не вернулась домой — говорили, пошла через реку от остановки, лед еще не устоялся. Перепуганный вдовством отец сбросил сироток на бабушку и сбежал к женщине поспокойней и помоложе, а я намотала себе на ус тщету социальных стереотипов.

Нашего отца, своего единственного сына, женившегося когда-то на «залетевшей лимитчице», бабушка не поминала ни добрым словом, ни плохим. Он существовал, платил алименты, а из «приблудышей» прямая, как палка, бабушка усердно лепила «интеллигентных людей». Делала она это самозабвенно, превращая нашу жизнь в накрахмаленный ад. Мне доставалось особо — это я своим появлением на свет вынудила будущего маэстро бросить консерваторию, как я могла.

Бабушкина квартира была уставлена священными вазочками, сервизами, статуэтками, под которыми красовались кружевные салфеточки. Мы задыхались от ковров, царапали щеки о негнущиеся наволочки. Супы, закрутки, пельмени, шитье и штопка сменились на подобающую девочкам из приличной семьи музыкалку. Завтрак, обед и ужин превратились чванливые ритуалы, три раза в год мы перемывали весь фаянс и фарфор, и я возненавидела праздники и каникулы. В комиссионных магазинах «выбрасывали» никому не нужную хрустальную муть, и затемно мы втроем вставали в конец длинной очереди. Ни криков, ни ругани, одни надменные лица, но в давке за тощенькими цыплятами в универмаге было больше жизни, чем в замерших дамах в тяжелых каракулевых шубах.

— Это все вам останется! — благоговейно шипела бабушка, выставляя, не дыша, очередную бесполезную статуэтку. В серванте давно не хватало места. — Это ваше приданое! Мать у вас деревенщина, что с нее взять! Вся кровь по отцу, из вас выйдет путное.

Путное не получилось. В одно такое стояние у меня заболел живот, вызвали скорую, определили аппендицит. Бабушка была на работе, Маришка осталась в очереди одна, и ее закономерно забрали в детскую комнату — растерянный девятилетний ребенок возле комиссионного магазина дружинникам не понравился.

Дело замяли, но я была в бешенстве. Едва выйдя из больницы, я забрала документы из школы и устроилась кем сумела — уборщицей в бывший НИИ. Бушевал тополиный июль девяносто второго, вместе со мной возили тряпками по этажам бывшие научные сотрудники, нас обходили по широкой дуге деловые товарищи с бычьими шеями и кожаными борсетками. «Уборщица — такая же нужная профессия, как и любая другая», — заметила я, глядя, как бабушка достает валерьянку и залпом пьет.

В пятнадцать лет я точно знала, что люди умеют притворяться.

Детские мечты растаяли, но бытовая магия оказалась волшебством. Нет, на мне не женился миллиардер в малиновом пиджаке, зато он заметил, что мой участок сияет чистотой. И раз в неделю меня забирала огромная черная машина и везла в пригородный поселок, где я под удивленным взглядом скучающей жены миллиардера наводила порядок в особняке. К жене приходили такие же тоскующие подруги, ахали и заманивали к себе, и вот я уже оставила свой техникум ради стабильного заработка в твердой валюте.

Часть денег, полученных за уборку домов богачей, я заботливо складывала, а часть меняла на быстро обесценивающиеся рубли и в свободные дни бегала по рынкам и магазинам. Чудесных средств для чистки и мытья на прилавках появлялось все больше, я экспериментировала, находила всему новое применение. Один из владельцев особняков проникся моими опытами настолько, что подсуетился и открыл бизнес по импорту бытовой химии, а мне дал в конверте тысячу долларов — за идею.

Совершеннолетие я отметила визитом к важному, как индюк, юристу: он занялся оформлением покупки «однушки» в спальном районе, вопросами опеки над сестрой и регистрацией моей собственной фирмы.

— Яблоко от яблони, — простонала бабушка, картинно ломая руки и закатывая глаза. Актерство у нее всегда было паршивым. — Видеть вас, голодранок, не хочу. И ничего не получите. Вон отсюда.

Спектакль был для сотрудницы опеки, и на нее он впечатления не произвел. Я напоследок хлопнула дверью, понадеявшись, что бесценная тарелка сорвется со стены.

Маришка схватила судьбу за хвост, вышла замуж за веселого одноклассника Лешку и родила одного за другим троих детей. Вихрастый Лешка с годами превратился в Алексея Ильича, владельца фирмы по аренде строительной техники, Маришка — в Марину Сергеевну, многодетную мать и грозу всех школ и секций в ближайшем квартале, а я — в Александру Сергеевну, владелицу федеральной сети клининговых компаний. Между рождениями племянников, конференциями, открытием новых офисов, перелетами по миру и собственными днями рождения я исхитрилась окончить-таки и техникум, и экономический факультет, но дипломы если и обнаруживала среди документов, то вертела в руках, усиленно вспоминая, что это и куда мне это девать.

Сестра отправилась на седьмые роды, бабушке поставили диагноз «Альцгеймер». В минуты просветления она решила взять реванш и напустила на нас с сестрой опеку, я, не вступая в переговоры, дала указание найти пансионат, к вящей радости сводной сестры по отцу, после развода ютившейся с двумя малышами на съемной квартире. Жалостливые и обвиняющие взгляды решения моего не изменили. Болезненные пинки по спине, стояние в очередях и презрительно оттопыренную на «деревенщину» губу я не забыла даже спустя двадцать лет.

Сводной сестре и племяшкам я оплатила два месяца в отеле в Геленджике, торжественно вынесла «приданое» на помойку и сделала в ковровой бабушкиной квартире современный ремонт. Таким образом мы все оказались в расчете.

Я стиснула кошелек в руках и положила его на стол. После короткой паузы вновь грянула музыка, молодежь повскакивала из-за столиков и отправилась танцевать. Дождь все так же стучал в окно, но за динамиками его не было слышно, и он бесился, словно ему не хватало того, что он поломал все наши планы и лишил всех такого привычного удовольствия, как вайфай.

Стоило выбрать другое время для поездки в Непал, но в сезон восхождений придется драться за каждый номер с миллиардерами, которым не терпится как можно скорее осчастливить наследством родню.

Я тоже миллиардер, только жить я хочу долго и счастливо.

Официантка поставила передо мной тарелку с теплыми баклажанами и пармезаном, я дружелюбно кивнула, сунула смартфон в карман спортивной жилетки, взялась за вилку и посмотрела на блюдо, которое вдруг пропало вместе со всем, что было на столе. Музыка оборвалась, и редкие пока еще крики заглушил грохот, будто планета спятила.

Я вскочила, зачем-то схватив кошелек. Землетрясение? Оно было в этих краях совсем недавно, почему я не вспомнила о нем, когда покупала билет! Свет мерцал, треск стоял оглушительный, все бежали к выходу, кусками валилась крыша и в прорехи плескалась вода.

Я увернулась от крупного обломка, свет погас. Я запнулась и поскользнулась, нога неуправляемо поехала в сторону. Я сейчас рухну на пол, и все, я расшибусь об обломки, на меня налетит кто-нибудь, что-нибудь упадет мне на голову, и конец. Я сжимала кошелек и думала — лучше быстро. Люди внезапно смертны, почему, черт возьми, внезапно смертна я?

До фанатизма я любила жизнь, я не хотела, чтобы все закончилось как-то так.

Бесконечно долго я цеплялась за острые, словно стеклянные, края ускользающего бытия. Смерть, уставшая ждать альпинистский сезон, влетела под крышу фешенебельного отеля и собирала жатву. Меня она оставила напоследок и молотила в жерновах, обстреливала осколками, и то ли я была мокрая от ливня, то ли в крови.

В итоге дура с косой милосердно швырнула меня на что-то мягкое и бережно спрятала от самой себя. Я лежала, поджав под себя ноги, и боялась вдохнуть полной грудью. Тело ощущалось чужим, что-то упрямо и приятно толкало меня изнутри в живот, и тишина стояла кладбищенская.

Я выпростала руку и попробовала нащупать смартфон. Жилетку сорвало, лонгслив был изодран в мелкие клочья, иначе я никак не могла объяснить, что мне подвернулось — тонкое, нежное, как кружева. В другой руке я так и стискивала кошелек, потому что мы за каким-то чертом стремимся сберечь самое бесполезное, когда бесполезно пытаться сохранить жизнь.

Но я жива. Искалечена, с кукушкой набекрень, но жива. Мир постепенно приобретал запахи — пахло, как в метро тридцатилетней давности, и к креозоту отчетливо примешивалась гарь. В глазах плясали красные пятна, и я не сразу сообразила, что это бархатная занавеска, я в нее странным образом замоталась, и если не выберусь, она меня и удушит. Тяжело дыша, списывая горелую вонь и толчки в живот на причуды помутненного разума, я начала выбираться.

Стены и потолок давили со всех сторон, звуки напоминали стон земли, я обожглась и что-то металлическое и отдернула руку, ноги подчинялись плохо, и, приказав себе не гадать, что с ними стало, я принялась выворачиваться из ловушки, и что-то цепко меня держало. Я молча дергалась, и получалось продвинуться вперед, пусть и не без усилий. Где-то недалеко так грохнуло, что показалось — я опять оглохла, а мой сплющенный гроб подпрыгнул.

Дезориентированная, я рванулась из капкана, пока он не захлопнулся, и мне на голову обрушились холодный ветер и ливень.

Да, ливень, так и должно быть. Ливень и рухнувший отель, все остальное — мое больное воображение, и это поправимо, современная психиатрия лечит и не такие состояния.

— Здесь огонь!

Голос показался мне детским. В лодже не было детей, нечего детям делать в месте, где взрослые люди надевают на себя высокогорную экипировку и начинают сознательно дергать смерть за усы. На крик я все-таки повернулась и увидела прямо перед собой красивое женское лицо с изумленно распахнутыми глазами.

— Аликс! Княжна Нина!

Нежный голос звучал в моей голове и отдавался болезненным эхом. Грохот снаружи повторился, но слабее. Я проползла мимо погибшей женщины, попробовала встать на колени и не смогла — места хватало и ноги были целы, но их путало что-то наподобие длинной юбки, а может, я опять замоталась в штору и стащить ее никак с себя не могу.

Если я не выберусь отсюда в ближайшие полминуты, угарный газ меня добьет. Вот эти крики, эти голоса, эти шторы — не то, что я слышу и вижу на самом деле, я умираю от удушья, счет на секунды. В ресторане было много людей, теперь все они жертвы, и я одна среди сотни тех, кому повезло выжить. Рассчитывать я могу исключительно на себя.

— Мама! Мамочка! Мама!

Кричал ребенок, маленький, лет пяти-шести, и кричал так отчаянно, будто прекрасно знал, что никто, кроме матери, ему не придет на помощь. И это были уже не галлюцинации.

— Мама!

Глава вторая

Мама тебя не спасет, малыш. Прости ее за это.

Голой ступней я задела что-то раскаленное и коротко взвизгнула. Прямо перед глазами болталась очередная тряпка, я вцепилась в нее и без особых усилий сорвала.

— Аликс!

Щель была недостаточно широкой, чтобы в нее смогла протиснуться я, но определенно ее хватало, чтобы пролез ребенок — девочка лет десяти в светлом перепачканном платьице. В ответ на ее немую просьбу я замотала головой, и картинка перед глазами поплыла. Я закусила губу, это не помогло, но ногой я снова задела что-то горячее и опомнилась.

— Нет, милая, нет. Туда нельзя, там огонь, — быстро заговорила я, молясь, чтобы малышка не спросила меня, где мама, потому что я не готова приносить ей такую страшную весть, пусть это будет кто-то другой, только не я. — Там все горит. Попробуй посмотреть вон туда. Выше. Еще выше. Прямо над твоей головой.

Я могла ошибаться, но мне казалось, там выход. По обломкам и обрывкам метались отблески, наверное, стробоскопов, оттуда текли потоки воды и леденил кожу воздух.

— Беги туда. Слышишь?

— У тебя кровь, Аликс, — жалобно захныкала девочка. — Иди сюда, я боюсь.

Я рада бы, милая, но, видишь ли, голова — все, что пролезет в эту чертову щель. Я все-таки дама довольно крупная.

— Беги! — приказала я, рассмотрев шевеление в углу изломанной бархатной клетки. — Беги туда, наверх, быстро!

Малышка обернулась, протянула кому-то руку, и я снова услышала жалобное, безнадежное, совсем детское «Мама!» — господи, это какой-то кошмар, грохот, потоп, огонь и дети. Дети, которых не должно в этом проклятом лодже быть.

— Мама! — повторила кроха, и девочка постарше строго заметила:

— Иоанна, мама умерла. Идем. Аликс сказала, чтобы мы выбирались.

Время утратило нормальный ход, текло вязко, как кленовый сироп, но вряд ли больше пары минут прошло с тех пор, как я начала видеть, слышать и осознавать опасность. То, что я видела сейчас, пугало сильнее, чем катастрофа — мертвая женщина и ее дочери.

— Ваше императорское высочество! Княжна! Ваше сиятельство! Ваше императорское высочество! Александра Павловна!

То, что я слышала, я старалась не принимать всерьез. Мои галлюцинации были не главным.

— Слышите? Бегите туда! — выдохнула я малышкам из последних сил. Над прорехой маячили тени, кричавшие странные вещи, и мне было плевать, что они там несут, важно, что они грохотали по металлу ногами и заглядывали внутрь горящей коробки.

Я как-нибудь выберусь сама. Но это неточно.

Малышки карабкались по обломкам, и у меня замирало сердце. В прореху, достаточно большую, свесился мужчина, протянул руки к маленькой Иоанне, которую вторая девочка пыталась тщетно подсадить наверх.

— Великая княжна Иоанна! — закричал мужчина, и, наверное, его радостный вопль никто не разобрал за лязгом и ливнем. — Великая княжна Елизавета!

Он схватил Иоанну, выпрямился и передал ее кому-то, подхватил Елизавету — она была явно тяжелее, но мужчина справился. Я понимала, что мой жалкий писк спаситель, конечно же, не расслышит, но не попытаться не могла.

— Я здесь! — закричала, и опять перед глазами заплясали круги. — Я здесь, эй, вы, там!

И не только я, тряпка в углу колеблется. Мне не померещилось, под завалами кто-то есть. А ногу мне жжет невыносимо.

— Здесь еще люди!

Человечно ли призывать спасать нас, когда крышка гроба вот-вот захлопнется?

— Александра Павловна! Ваше императорское высочество! Мария Павловна!

— Я зде-е-есь!

В дыру сунули горящий факел, и для меня огня оказалось многовато.

— Вытащите на-ас! — заверещала я, понимая, что я, бесспорно, обречена, и добавляла для мотивирования выражения, в приличном обществе неуместные. — Вот там, смотрите, там кто-то есть!

Велик и могуч язык, который работает, как заклинание, спаситель спрыгнул к нам, он был немолод, одет в разорванный мундир, и вместо того чтобы наорать на меня в ответ, беспрекословно начал пробираться, куда я указала. Ткань в углу шевелилась, мужчина сдернул ее, и я оглохла от женского визга, а ноги окатило из ведра с ледяной водой.

Мужчина на истеричный вопль не обратил никакого внимания. Стоя на коленях, он вытаскивал кого-то в белом из-под обломков. Ногу перестало жечь, но теперь я лежала в луже и не умирала от холода лишь потому, что страх был сильнее.

— Эй, — захрипела я, стуча зубами. Мужчина меня не услышал, он поднимал на руки еще одну девочку, старше, чем первые две, и до меня дошло, что они все не в платьях, а в нижнем белье, в рубашках.

— Живая! — крикнул мужчина, держа девочку на вытянутых руках, будто она была прокаженная. Висок у девочки был испачкан в крови. — Великая княжна Мария жива! Носов, сюда, ко мне!

Уши заложило, звуки слились в неразборчивый гул, зрение на пару секунд пропало, а ноги потеряли чувствительность. Я осталась равнодушна, какая разница, если не принесут ацетиленовую горелку и не разрежут сплющенный металл, в этом гробу меня и закопают. Вместе с уже мертвой красавицей, которая сейчас подползет ко мне, ухватит за щиколотку, утянет в небытие. А я прихвачу вот эту истеричку. Черт знает, что это за женщина в белом, пусть идет с нами, вместе нам будет веселей.

— Ваше императорское высочество! Александра Павловна! Благодарение высшим силам, живы! — услышала я мужской голос прямо над ухом и очнулась. Женщину в белом заталкивали наверх, она рыдала и взвизгивала, дергая молочными полными ногами. Дура, ты ведь могла попасть ко мне в лапы, я бы уже не выпустила тебя.

— Не все, — одеревеневшими губами попыталась произнести я, но вышло безудержное клацание зубами. — Она умерла. Там… — Я мотнула головой. — Она умерла.

Разобрал мой спаситель хоть слово или нет, но погибшая женщина его занимала меньше, чем я, обреченная, но еще живая.

Он с силой потянул меня в прореху, и тело прострелила адская боль, словно меня запихнули в мясорубку. Одна моя рука была подвернута, ключица прижата к острому обломку, в бок впился металлический штырь. Мужчина уже отпустил меня, а я все еще орала.

— Меня ты не вытащишь, — взяв себя в руки, выкрикнула я и мгновенно смирилась. Я отсрочила собственную смерть на десять минут, уже неплохо, мертвая подруга меня заждалась. — Уходи. Дети… детей спасли?

Вот и славно.

Впереди по ткани, которая прятала под собой девочку без сознания и полуодетую женщину, запрыгал резвый оранжевый огонек.

Я получила пинок в живот, потом еще один. Мой спаситель кричал кому-то что-то, а я, воспользовавшись моментом, посунулась немного назад.

Нет, я рано сдалась, очень рано. Я сейчас повернусь, как бы ни было нестерпимо и как бы ни пошла от такого простого движения кругом голова, и даже если штырь проткнет мне бок, извернусь, суну в щель руку, затем плечо, потом голову. Нет, так не выйдет, надо пробовать просунуть сразу обе руки, потом голову, так будет легче. Будет больно, но ноги уже ничего не чувствуют, ими можно пожертвовать, бок зашьют, не насажусь же я на этот штырь, как курица на гриль, в конце концов. Да, будет больно, но разве жизнь не стоит того?

От рывка мне вывернуло все суставы, и на мгновение я потеряла сознание. Но очнулась я почти сразу, мужчина толкал меня перед собой, я ползла, ударилась обо что-то коленом — господи, да это же столик, это поезд! Отверстие наверху — разбитое окно. А ноги все-таки целы.

— Что случилось? — простонала я, хватаясь за руки, которые тянулись ко мне сверху. Руки мужские и в перчатках. Почему светлые кожаные перчатки? — Почему поезд?

Действительно, почему?

— Ее императорское высочество ранена! — доложил молодецким гаком мой спаситель, и мне захотелось его лягнуть. Он был ни в чем не виноват, просто теперь я спаслась, а слуховые галлюцинации никуда не делись.

Если моя сумочка пропала, а она пропала, спору нет, пропали страховка и документы. Меня отправят в какую-нибудь больницу, где наловчились накладывать гипс и лечить обморожение, а мне нужны невролог и психиатр, и неотложно.

Меня выволокли под струи воды, не удержались, и все мы рухнули с не слишком большой высоты в омерзительно ледяную лужу. Удар показался несильным, но, может быть, после полученных травм я и асфальтовый каток могла не заметить. Ливень шпарил нешуточный, выдирал кости из мяса и накручивал их на вертел, я повернула голову и посмотрела, что чуть не стало моей могилой.

Огромный синий вагон, выжатый ручищами великана и отброшенный под откос. Он лежал на боку, уже не дыша, и алые занавески свисали из разбитых окон, как языки. Если кто внутри и оставался…

На шторах отплясывало пламя. Сантиметр за сантиметром оно разгоралось, и ливень ему не мешал, лезть в вагон — не щадить себя.

Если та женщина еще жива, а я нарекла ее мертвой?

Меня подняли, набросили на плечи что-то тяжелое, я проморгалась, утерла лицо ладонью, сделала босыми ногами пару неуверенных и очень болезненных шагов, как Русалочка, и увидела, что метрах в тридцати лежат другие искалеченные вагоны.

Они сошли с рельсов, опрокинулись, съехали по насыпи, поломали молодые деревца, третий вагон оперся боком на одинокую вековую сосну. Дорога делала поворот, уходила вправо за лес, а за насыпью до самого горизонта простиралось голое поле. Апокалипсис только начался — над полем сверкнула первая молния, прогрохотал гром, на доли секунды я увидела конец света.

Обожженная нога почти ничего не чувствовала, вторая нога каменела уже от холода. Изображение то появлялось, то пропадало, как будто щелкали пультом от телевизора, и точно так же менялся с глухого на резкий и пронзительный звук.

Мне хотелось задрать голову к небу, увидеть на низких плачущих облаках красные и синие блики машин скорой помощи. Хотелось согреться под тонким высокотехнологичным одеялом, довериться опытным и умелым врачам и принять, что реалистичный кошмар был кратковременный и закончился. Благополучно закончился и насовсем.

Но я понимала, что нет. Люди были одеты странно и не походили на спасателей. Что-то горело и дымило черным, наверное, паровоз. Я видела гербы на нашем вагоне и соседнем. Я сделала пару шагов, плащ с плеч свалился, следом и я шлепнулась на колени, потом просто уселась в грязь. Не видно спасенных малышек, зато на расстоянии вытянутой руки — но это если подняться, а я подниматься не стану, много чести, — стоит полураздетая женщина в белом.

— Эй, эй, — я дернула ее за рубашку — а эту женщину никто прикрыл от ливня! — она обернулась, я свободной рукой потащила по грязи упавший плащ. — Эй… укройтесь.

Да я издеваюсь?

Женщина смотрела на меня как на диковинку. Я беспомощно пожала плечами — помогаю чем могу. Ты обиделась, что я позволила тебя вытащить, что выбралась из передряги сама, а мы ведь уже договорились, что будем подругами на том свете?

Впереди что-то происходило, я в попытке сфокусировать зрение присмотрелась и увидела, что возле насыпи лежат несколько человек. Мужчины и женщины, ничем не накрытые, со спокойными лицами. Потом я услышала отчаянный детский крик.

— Папа — папа — папа — папа — папа! — не переставая вопила самая маленькая из спасенных девочек, делая характерное ударение на последний слог, и пронеслась мимо меня, топая босыми ножками и поднимая грязные брызги. Из окна ближнего к нам вагона, совсем как недавно я, вывалилась женщина, рухнула с порядочной высоты, и к ней побежали люди.

Что-то затрещало, земля затряслась, воздух схлопнулся. Взметнулось пламя, я сидела, раскинув нелепо босые израненные ноги, и пыталась дышать. Через странную, словно из оргстекла, пелену я видела, как из того же окна выпрыгнул статный мужчина, и все, кто еще оставался жив, почтительно сложились пополам.

— Идиоты, — пробормотала я и добавила еще одно слово, но практически про себя.

Надо встать, надо дойти, сказать, что среди тех, кого они посчитали мертвыми и сложили под дождем, могут быть раненые, что их надо отнести в укрытие, иначе у всех будет тяжелая пневмония. Надо сказать, что в нашем вагоне еще мог кто-то остаться жив. Надо напомнить этим непроходимым тупицам, что существует номер службы спасения. Бегать и кланяться они будут потом. Что за важная птица была в отеле?

Почему поезд? Почему не проклятый лодж?

Девочка повисла на шее у спрыгнувшего из вагона мужчины. К ним подбежали Елизавета и старшая девочка. Мария. На ее виске я видела кровь, значит, мне надо…

Мне надо…

Звуки сливались, только пронзительный счастливый визг резал слух.

Постараться…

Кое-как поднималась на ноги выпавшая из окна вагона женщина, мужчина, продолжая обнимать ребенка, сделал к ней несколько шагов.

Не умереть…

Нет-нет, я не хочу умирать, не хочу, пусть все останется — поезд, крушение, эти люди, эти девочки. Даже бунт в моем животе пусть останется. Что со мной творится такое?

Еще раз…

Глава третья

Надо мной склонялись незнакомые, странно выглядящие люди — мужчины с одним сверкающим глазом и женщины, которые двигались, как шарнирные куклы. Все они щупали мой живот, вытирали мне пот со лба, пытались поить, перетряхивали мою постель, постоянно открывали настежь окно, и я мерзла. Я порывалась им сообщить, что меня нужно оставить в покое и вызвать наконец-то нормального врача, но безуспешно. Меня или никто не понимал, или попросту никто не слушал.

В горячке я провалялась несколько дней, и все это время крушение поезда, девочки, отец этих девочек, взрыв и пожар, наше спасение и погибшая молодая женщина мне казались фантомами. Последствиями высокой температуры. Ливень был настоящий, его я помнила хорошо, как и обрушение крыши отеля, и именно ливень, по моему глубочайшему убеждению, был причиной моей болезни и бреда.

Измученный организм справлялся с травмами своеобразно — переключая мое внимание с обожженной ноги и раны на голове на странности. Я открывала глаза и видела над головой изумительно синее небо и жирных белоснежных голубей, нависшая надо мной пожилая суровая дама пыталась открутить мне голову и напоить, а я закономерно ждала, что голуби на меня нагадят. Не зря же они так зависли, какая эффектная точка в финале — в дерьме так в дерьме, но нет.

Потом то ли мне стало легче, то ли совсем паршиво, но я рассмотрела, что голуби по контуру обведены золотым. Я зажмурилась, застонала и отпихнула жилистую руку суровой дамы. Надоела.

Даже старшая девочка, которую я видела несколько раз урывками — как ее имя? Мария, да, точно, просто Мария! — меня раздражала. Она приходила, наклонялась ко мне и что-то не переставая говорила. Мне хотелось уснуть, а навязчивая реалистичная галлюцинация могла вывести из себя кого угодно, и я скрипела зубами и отворачивалась.

Но я была рада, что Мария из видений жива и здорова и не пострадала в почудившейся мне железнодорожной катастрофе.

Я уснула в конце концов, проспала неизвестно сколько и очнулась от тонкого солнечного луча, кравшегося по постели. Я открыла глаза в надежде увидеть приличный госпиталь — и закрыла их, потому что температурные галлюцинации продолжались.

Над моей головой в самом деле был усеянный толстыми голубями светло-синий потолок, если глянуть чуть вправо — занавешенное светло-голубой шторой окно, позолоченный столик с подсвечниками и подозрительными склянками. Я поклялась, что не позволю себя из них поить. Удушливо пахло тяжелыми старинными духами, было зябко, но не настолько, чтобы я немедленно потребовала позвать ответственный персонал.

Я повернула голову и увидела, что рядом с моей кроватью сидит с невозможно прямой спиной та самая пожилая женщина, которая ухаживала за мной. Она дремала, глаза ее были закрыты, и я негромко окликнула ее по-английски. Она моментально проснулась, и на лице ее были облегчение и отвращение одновременно.

Меня искалечило так, что на меня теперь нельзя смотреть без ужаса? Наплевать, пластических хирургов я могу себе позволить каких угодно, и мне не двадцать лет, чтобы плакать по волосам, едва не потерявши голову.

Женщина быстро поднялась и почтительно поклонилась.

— Ваше императорское высочество, — проговорила она с таким видом, словно я в этом была виновата. — Вы пришли в себя, я сейчас же доложу об этом ее сиятельству…

— Доктор далеко? — перебила я. Голос звучал хрипло и незнакомо, желудок сводило, казалось, что если я оторву голову от подушки, то упаду в голодный обморок. — И вообще-то я хочу есть.

— Да, ваше императорское высочество, я немедленно распоряжусь, — пятясь, известила женщина и пропала за белой с позолотой дверью.

Я глубоко вздохнула несколько раз. Несмотря на слабость, голова была ясная, слух подводил, что в общем не удивляло, нога лишь слегка саднила и щекотало в животе. Лечение оказалось результативным, хотя, судя по караулящей меня даме, это не госпиталь, а дурдом, причем пациентам дозволено иногда притворяться врачами.

Помпезная роскошь пристанища для скорбных духом лезла в глаза — крикливая, как на сцене дешевого варьете, хотя что-то подсказывало, что ни о какой дешевизне не идет речи. Как меня эта дама назвала — ваше императорское высочество? Где в таком случае мои слоны, где мои магараджи?

Я вытащила руку из-под одеяла и пощупала лоб, но физически я исцелилась, а вот психически, похоже, оказалась больна серьезней, чем предполагала. Дверь приоткрылась, и к кровати подлетела настырная девочка из бредового сна. А я считала, что он закончился.

— Аликс! — тихо воскликнула Мария, падая на колени, хватая мою руку и прижимая ее к губам. — Милая Аликс! Как ты себя чувствуешь? Папенька живы, благодарение небесам, и Лизонька, и Иоанна, и графиня, и… — она подняла голову, заглянула мне в глаза, взгляд ее стал жестким, совершенно не детским. — И ее сиятельство. И… мадемуазель Нина погибла.

Я восприняла эту новость не так, как она ожидала. Мария нахмурилась, стиснула мою руку. Удивляло, сколько в ней взрослого, причем не наносного, несмотря на ее настоящие тринадцать-четырнадцать лет.

— Папенька злятся на тебя. Аликс, что же ты натворила?

Не я же устроила это крушение? Поэтому я пожала плечами, а Мария отчаянно замотала головой.

— Пока ты лежала в горячке, папенька…

Она вздрогнула, прислушалась, и пока я пыталась понять, что ее насторожило, Мария легонько прикоснулась губами к моей щеке и убежала. Я распласталась под одеялом, раскинула руки и ноги, и у меня довольно отчетливо шумело в ушах.

Неразборчивый негромкий шум перешел в цокающие шаги, дверь опять открылась, впустив мою сиделку и невысокую даму лет тридцати, полную, в скромном, но недешевом платье, исполненную такого достоинства, что у меня скулы свело. Дама посмотрела на меня, скупым властным жестом велела приведшей ее женщине выместись вон, подождала, пока дверь закроется, и нависла над моей постелью.

У дамы было неприятное лицо, давящий, тяжелый взгляд из-под набрякших век, и голос оказался не менее противный, будто скрипели жернова.

— Я рада, что вы пришли в себя, Александра, — доложила она, поджав тонкие губы, и я вообще перестала их видеть — только прорезанную щель. — Я молилась о вашем здравии, хотя прежде мне стоило молиться о вашем благоразумии.

— Угу.

Дама сделала вид, что не заметила.

— Теперь же я начну молиться о вразумлении его императорского величества и о ниспослании ему умягчения сердца. Как женщина, я не могу вас не понимать и позволить удалить вас от двора, из вашего дома, в таком положении. Как ваша будущая мачеха, я не могу вам потакать и потворствовать, как это делала покойная княжна Нина. Мир праху ее! Как будущая императрица, я приложу все усилия, чтобы последствия вашей беспечности и вашего легкомыслия не повредили государственным интересам.

У меня от ее болтовни начала трещать голова, и я не стала сдерживаться и застонала. Мне хотелось рявкнуть, что я хочу даже не есть, а жрать, а не вникать в какие-то тайны мадридского двора на голодный желудок. Дама же упивалась своим величием и снисходительностью ко мне.

— Ваша болезнь в каком-то смысле для вас спасение. До самых родов вы останетесь здесь, Александра, — кивнула дама, и снова губы стянулись в щель, — и будем молиться, чтобы все прошло благополучно, а после, как мне удалось убедить его императорское величество, вы выйдете в свет, как оправитесь. Ваших детей, я нисколько не сомневаюсь, устроят в достойнейшие руки, памятуя, что в них хотя бы с вашей стороны течет великодержавная кровь.

— Ты что несешь? — прохрипела я, силясь подняться, и дама, выпучив глаза, подавилась своей торжественной тихой речью. — Какая кровь, какие роды?

Я не беременна, у меня нет детей и не может их быть, бестактная дура.

Глаз у дамы задергался, губы опять сошлись в нитку, но больше ничем она недовольства не показала.

— Доктор Нильссон подтвердил ваше… положение, Александра, отпираться бессмысленно, — предупредила дама, дернув теперь уголком губ. То ли она страдала синдромом Туретта, то ли разговор этот давался ей нелегко. — Свидетелей вашего грехопадения оказалось немного, и да, доктор Нильссон сказал, что у вас будет двойня. Для вас, возможно, это сюрприз.

Однажды в январе я поехала на край земли — на берег Тихого океана. На берегу, усыпанном черным песком, не было никого, даже вездесущих чаек, студеные воды ластились ко мне, но едва я зазевалась, ноги обдало сильной волной до колен. Шум в ушах накатывал так же, как обманчивая волна.

Сколько лет, сколько раз, сколько клиник, сколько лучших врачей в разных странах — тщетные попытки, виноватые лица, эко за эко, на мне не оставалось живого места после анализов. «Комбинированное бесплодие» — доктора разводили руками, наука была бессильна, я держалась, стараясь не впадать в отчаяние, и бесшабашная улыбка стала моей визитной карточкой.

Прекратила попытки я только тогда, когда мне исполнилось сорок шесть. Возможно, я переросла — перестарела — собственную беду.

— Доктор сказал, какой у меня срок? — почти теряя сознание, пролепетала я.

— Вам рожать примерно через четыре с половиной месяца, — брюзгливо ответила дама, и на бледных ее щеках заиграл подозрительно стыдливый румянец. — Вам, Александра, лучше знать.

Четыре с половиной месяца. Моим малышам уже четыре с половиной месяца. Я беременна, и моим детям уже четыре с половиной месяца.

И эти изверги держат меня впроголодь?

— Если я еще раз, — выдохнула я, все-таки садясь на кровати, одной рукой опираясь, другой закрывая живот, — услышу…

Что услышу? Угрозы в адрес детей в моей утробе? Да, и это тоже.

— Мои дети, — отчеканила я, плавая в бассейне с эндорфинами и ничего не видя перед собой, — останутся со мной. Я их мать, и никакая сила, никакая воля, никто, совершенно никто их у меня не отберет.

Дама слушала мой выразительный монолог, нервно заламывала пальцы, и я, не отрываясь, смотрела на ее холеные руки, надеясь, что она переусердствует. Отвечать мне она не торопилась, а мне было без разницы, что она скажет.

Я беременна. Этого просто не может быть.

Я зачала, и я вынашиваю двойню. Это какая-то магия. Просто фантастика. Это чудо, и я принимаю этот нежданный дар.

— Я пришлю доктора осмотреть вас, Александра, — наконец изрекла дама, но руки терзать не перестала. На ее пальцах сверкали кольца с огромными, плохо обработанными камнями, такая небрежность в ювелирном деле меня сперва смутила, насколько я помнила шедевры этого времени. Дама блеснула камнями в очередной раз, и до меня дошло, что кольца — антиквариат и безумная фамильная ценность. Им века полтора, может, больше.

Слабость после болезни накрывала неожиданно. На лбу выступила испарина, и я упала на слишком высокие подушки.

— Извольте титуловать меня, как должно, — желчно посоветовала я даме. Будущая императрица, моя будущая мачеха. Вот наденешь корону, тогда посмотрим.

Ты ее, впрочем, сначала надень.

Но дама оказалась не промах. Я расслышала издевательский смешок и до приторности учтивый голос:

— Как вам будет угодно, ваше императорское высочество.

Послышались удаляющиеся шаги, закрылась дверь.

— А жрать? — проворчала я себе под нос, и никто меня не услышал.

Я оказалась в препаршивейшем положении. Пленница в золотой вычурной клетке. Беременная пленница. Если верить словам дамы, а не верить ей, несмотря на мою к ней антипатию, оснований не находилось, — Александра своей беременностью здорово подгадила геополитике отца. Дама уверяла, что в данном случае на моей стороне, и даже если оно так и было — решение, которое мне предлагали, меня не устраивало.

Я буду матерью. Дети останутся со мной. К чертям свинячьим условности и все международные скандалы.

Мысль не укладывалась в голове. Я сунула руки под одеяло. Животик уже внушительный, срок небольшой, но из-за того, что я жду двойню, он заметен. В клетку меня заперли только сейчас — что там дама плела про свидетелей моего грехопадения и погибшую княжну Нину? Эта княжна, вероятно, была моей наперсницей и кое-что знала, я надеюсь, погибла она не потому, просто… несчастный случай. Железнодорожная катастрофа. Она не единственная погибшая.

Но она могла знать, кто отец моих малышей. Я хмыкнула, потому что — я не лежу под забором, и если мне не несут разносолы, то это из вредности и чтобы меня проучить, а вовсе не потому, что в царских подвалах мышь повесилась. Дочь императора не пойдет по улицам с протянутой умоляюще рукой. Даже если — нет, когда! — я рожу малышей, отец, почесав под короной лысину, отправит меня куда-нибудь с глаз долой, чтобы я не смущала своим вольнодумием умы подданных. Все равно у меня будут средства к существованию. Будет крыша над головой, а дворцы и раболепие явно не то, чего мне недоставало в жизни.

Я с радостью променяю постель под голубями на маленький домик. И, повернувшись, я злобно скинула на пол одну из подушек — ах вот что значат «беременные капризы», и это меня даже умилило.

Потом я моргнула, не веря своим глазам, и, помедлив, взяла кошелек.

Он оказался у меня под подушкой, тот самый потертый кошелек из моего детства, из лоджа в горной деревушке, и сейчас я видела, что он кожаный, не дерматиновый, но в полумраке ресторана чего было не ошибиться. Я уселась, поглаживая живот и окунаясь в гормональное безумие, и нажала на замочек.

Как прежде, кошелек был пуст, и я не понимала, как он здесь очутился. Я держала его, когда погибала под крышей лоджа, и держала, когда очнулась в потерпевшем крушение поезде. Я его сразу бросила прямо там, рядом с умершей женщиной, — на кой он мне сдался? — и вот он лежит под моей подушкой. И жжет мне пальцы.

Я, сглатывая голодную слюну, осматривала комнату. Она похожа на большую и бестолковую студию — обеденный стол, обитые расписной тканью стулья, ширма опять-таки с голубями. И ничего, похожего на мусорную корзину, нет, не царское это дело — выбрасывать мусор.

Меня угораздило. Господи, почему не купчиха, не мещанка, не помещица, да я обрадовалась бы даже крестьянке! В этом проклятом дворце мне еще несколько месяцев выносить сахарное притворство и злорадные взгляды всех, кому я попадусь на глаза. Здесь мою жизнь будут подчинять правилам, ритуалам, условностям, какие не снились никогда никому. В моем двадцать первом веке из королевских дворцов сбегали…

Бабушка издалека захихикала мерзко. Меня передернуло от ощущения, что она стоит возле моей постели, невидимая, и зубоскалит. Круг замкнулся, меня снова заковали в кандалы.

Я оказалась ни жива ни мертва, в эпохе, которая меня никогда не прельщала, и в статусе, который я с удовольствием променяла бы на любой другой. Чтобы мне не хотелось выть раненой волчицей — я беременна, и это, конечно же, главный приз…

В окошко что-то слабо стукнуло, я вздрогнула, переползла к краю кровати, спустила ноги. Стекло задребезжало снова, кто-то проявлял нетерпение, и я рискнула. Наверное, никто не собирается меня убивать и не ждет, пока я подойду неразумно к окну, чтобы всадить мне в лоб пулю.

Глава четвертая

Я сделала пару шагов и поняла, что быть беременной не так и просто. Животик уверенно выпирал, носить его было тяжеловато, но срок на свой непросвещенный взгляд я определила небольшой. Месяца четыре, быть может, пять. Худенькой и изящной новой мне беременность скрывать было практически невозможно, и пока я шла к окну, недоумевала, как никто не заметил, что Александра в положении, до того как я оказалась в ее теле.

Спасали фасоны? На платье моей несостоявшейся — и оттого озлобленной — мачехи талия немного завышена. А еще Александра могла утягиваться. Дура. Когда случилась авария, ей стало уже не до скрытности, а еще она больше собой не была.

Я подкралась к окну и осторожно выглянула на улицу. Сперва мне показалось — никого, потом я заметила шевеление в лысоватых осенних кустах, и мгновенно меня прошиб холодный пот, я шарахнулась и прилипла спиной к стене, а сердце застучало набатом.

— Аликс!

О господи, это кто-то из малышек!

Как открыть окно, я не имела ни малейшего представления. Да, из кустов выглядывала маленькая бандитка королевских кровей — Лиза, ее зовут Лиза. Удрала, наверное, от гувернантки, подумала я, безнадежно дергая раму, но что-то сделала, видимо, правильно. Окно подалось, я подняла его и перевесилась наружу, благо что подоконники были невысокими.

— Аликс! — крикнула Лиза, продираясь через ветки, не обращая никакого внимания на поцарапанные руки. — Аликс, мы не позволим тебе уехать! Мы будем скучать! Аликс, держи, это тебе передал князь Минич!

Она подбежала к окну, дотянулась и вручила мне записку. Я кивнула, зажала бумажку, вопросов у меня было море, но не задавать же их ребенку.

— Князь… — все-таки вырвалось у меня, прежде чем я успела прикусить язык.

— Это от него, — протараторила Лиза. Ребенок есть ребенок, хоть царский, хоть школьница с планшетом и в наушниках. Непосредственность, любопытство и желание во всем принять самое деятельное участие. — Я обязательно приду еще, — и, послав мне воздушный поцелуй, она пропала в кустах.

Я стояла и восхищалась водевильным умением императорских дочерей ускользать от бдительной прислуги и не менее театрально недоговаривать важное.

Я сунула записку в зубы и принялась опускать окно. Рама громыхнула и застряла на середине, я выругалась про себя, взгляд упал на кровать — вот и пригодится кошелек, вряд ли кто станет лазить по личным вещам принцессы. Что там написал какой-то Минич, пока неважно, я все равно не знаю, кто он такой, а совершать безумства, будучи беременной, не собираюсь. А вот еда — еда мне нужна, мне нужно лопать за троих, не надушенными бумажками же мне питаться, иронизировала я, засовывая записку в кошелек, а кошелек запихивая под подушку.

Я как-то читала, что практика морить голодом и подвергать всяческим унижениям всех непокорных в добрые старые времена была обычной. Смольный институт отличался суровыми методами, воспитанницы мерзли и недоедали, а если девочка застужалась по-женски и пачкала постель, то ее заворачивали в мокрую простыню и выставляли в коридор на посмешище. Не то чтобы книга про попаданку была достоверным источником, но стал бы автор выдумывать мерзости ради красного словца?

Никто не сказал, что во дворце так не поступают с моими сестренками.

Я подошла к двери и начала в нее колотить. Не может быть, чтобы никого там не было, какой-то соглядатай непременно торчит, чтобы я не сбежала или не натворила глупостей. Может, этот некто и слышал, как я открывала окно и разговаривала с сестрами, но не пошел бы он, по правде говоря?

Моя догадка подтвердилась хотя бы частично. Не сразу, но дверь открылась, зашла затянутая в белое женщина с лицом идола с острова Пасхи и притащила поднос под крышкой, и пахло подношение изумительно. Не успела она выйти, как вошла дама. Красивая, не первой молодости, несколько нервная на вид, явно не из простых, и отдаленно знакомая. Где я могла ее видеть — возле своей постели?

— Ваше императорское высочество, — сдержанно проговорила она, задержав взгляд на моем животе, я сразу гордо его выпятила. Стесняться своего положения в угоду немыслимым правилам я не намерена. — Вам стоит вернуться в постель и лечь.

— Почему? — быстро спросила я. Дама не ответила, сверлила меня взглядом, поджимала губы — а это фирменный знак аристократии, хмыкнула я, сейчас я кинулась, спотыкаясь, исполнять все твои пожелания, по воле твоей кривой морды. Может, Аликс так раньше и поступала, но теперь привыкай к другой Александре.

Наша безмолвная дуэль продолжалась достаточно долго — настолько, что дама сдалась первой, потупила взор, и я решила, что в положении императорской дочери есть свои плюсы. Усмехнувшись, я подошла к столу, подняла крышку с подноса и оценила, что я теперь буду есть. Паштеты, икра, свежий хлеб, масло, варенье. К даме я повернулась спиной, поэтому не смогла в полной мере оценить, как она восприняла то, что я спокойно уселась на стул и намазала бутерброд икрой.

Не то чтобы я никогда не ела икру, но это лучшее, что придумано для беременных.

— Вам стоит одеться, ваше императорское высочество.

Иди к черту.

Я сосредоточенно жевала, следя, чтобы икра не падала на стол. Дама перешла в поле моего зрения, и я сразу вспомнила, где же я с ней встречалась. В вагоне поезда, это ее вместе с Марией вытаскивал герой в разорванном мундире, это она стояла и смотрела на меня под дождем. Гувернантка моих сестер? Фрейлина?

Теперь уже я рассматривала ее без стеснения. Лет сорока, но выглядит моложе — хотя что я знаю о том, кто как выглядит в эту эпоху? — сильно намазана если и не тональным кремом, то явно каким-то его прообразом, на скуле, пониже правого глаза, заметен совсем свежий синяк.

Это меня почему-то поразило так сильно, что я забыла про бутерброд. Я хорошо разглядела ее на месте аварии, и пусть не запомнила ее лицо так, что могла бы составить фоторобот, но была уверена, что никакой ссадины на ее лице не было.

— Вам стоит одеться, ваше высочество, — напомнила дама, стараясь не пялиться на то, как я ем. — Сейчас придет доктор, он уже ожидает.

«Он все равно будет меня раздетой смотреть», — хотела взбрыкнуть я, но сказала другое.

— Что с вами случилось?

Дама изобразила непонимание. Я сунула в рот остатки бутерброда, запоздало догадавшись, что особа королевской крови вообще не должна была есть его так, как ела я, но макнула следующий кусок хлеба в паштет ничтоже сумняшеся.

— Я прекрасно помню, что на вашем лице не было никаких ссадин, — безапелляционно заявила я. — Перестаньте на меня смотреть, как на диковину, возьмите стул, составьте мне компанию. И расскажите, что с вами произошло.

Даже под слоем грима дама пошла пятнами. Но, в отличие от меня, она лицо держать умела — а я даже учиться не собиралась.

Вполне возможно, жизнь заставит.

— Прошу покорного прощения у вашего императорского высочества, я не смею, — забормотала женщина, и взгляд у нее был как у загнанной в угол мыши. Сидеть в моем присутствии ей было некомфортно. — Его императорское величество велели мне присутствовать при осмотре…

— Я спрашиваю, что с вами случилось? — с нажимом повторила я. — Откуда у вас ссадина на лице, которую вы так тщательно замаскировали, что вас теперь легко можно спутать с грошовой лицедейкой?

Откуда у знатной дамы могла появиться ссадина на лице?

— Вас кто-нибудь бьет?

Она была и так бела, как простынь в пятизвездочном отеле, и грим ее придавал ей еще большую бледность, болезненную, не иначе, — но от моих слов сравнялась оттенком с фарфоровой чашечкой, которую я держала в руках.

В эпоху альбомов и кринолинов любой делал вид, что ничего не заметил. Даже если бы дама в слезах и порванном платье выбежала из комнаты, а следом, ухмыляясь, вышел удовлетворенный кавалер, и тогда все лишь воспитанно отвернулись. Ничего не произошло. Ни к чему привлекать внимание, увеличивая чужой стыд. Обсудить можно, но — за спиной.

— Я последний раз спрашиваю, — рявкнула я. Терпение иссякло, зато раздражение перехлестывало через край. — Кто вас ударил?

— Со всем моим почтением, ваше императорское высочество, — всхлипнула дама, в ужасе озираясь, но подмога не приходила к ней ни с какой стороны. — Это… это наше семейное…

— Значит, избил муж, — перебила я и встала. Дама подняться не успела, и мой живот оказался на уровне ее глаз, словно подсказывая, что ей предоставился шанс унизить меня в ответ, но разве она посмеет. — Какова же причина, по которой он поднял на вас руку?

Подчиненный условностям и строжайшим неписаным правилам ад из шелка и хрусталя. Не знаю, чему на моем месте обрадовались бы другие женщины. Предстоящему браку, или балам, или цацкам, или вот этим кошмарным, в пол, негнущимся платьям, или духам, от которых по первоначальной задумке должны были дохнуть вши, или реверансам, или еще какой-нибудь ничего не значащей мути.

В моей утробе росла маленькая жизнь. Две маленькие жизни. Может, я все-таки умерла, может, это и есть чистилище — когда немного благодати, а остальное — преисподняя?

— Алексис ревнив, ваше императорское высочество, — пролепетала женщина в запредельном отчаянии, а ведь я даже не успела прижать ее к стенке. — Он…

А вот сейчас я ступлю на тонкий лед.

— Вы были с нами, когда произошло крушение, — начала я уверенно, хотя внутри все похолодело. Я легко могу допустить ошибку, кто знает, чего она мне будет стоить. — Вы оставались с нами до конца, я это помню лучше, чем кто бы то ни было. И какой-то му…

Язык стоит придерживать, очевидно.

— У него, быть может, был повод, ва… — она замотала головой, и я обратила внимание, что глаза она то широко распахивает, то щурит, и что ей не сорок лет, как показалось вначале. Намного меньше. И еще было бы замечательно, если бы она назвала мне наконец свое имя.

— Да мне на это нас… плевать! — вовремя осеклась я и не столько испрашивая разрешения, сколько ставя даму перед фактом, взяла ее за подбородок и повернула к свету. — Дайте я посмотрю. Дайте салфетку. Любую!

Осторожно, стараясь не причинить боль, я промакивала ее лицо, снимая слои косметики. Тональник светлый, а ссадина осталась от сильного, но бережного удара. Бил, тварь такая, не до крови, но болезненно. Так бить умеет тот, чей опыт уже солидный.

По щекам женщины текли слезы и размывали жирный, неприятный, неестественный тон. Что-то говорило мне, что слезы не от обиды, не от облегчения, а от стыда или от уязвимости передо мной.

Я отпустила женщину, бросила салфетку на пол, — подберут, — заходила по комнате. В дверь давно кто-то робко скребся, я будто не слышала. Обычная для моего двадцать первого века злоба на безнаказанность усиливалась гормонами, и внутри все кипело. Как с этим справляться, я пока понимала плохо.

— Был у вашего Алексиса повод, не было, — проговорила я, останавливаясь и смотря на женщину, — мне, как я уже сказала, плевать, я заставлю его ответить.

А дальнейшее стоило предположить.

— Не губите, ваше императорское высочество! — женщина рухнула на колени, поползла ко мне, униженно вымаливая пощаду. Она ползла, я пятилась. — Я не была ни вам, ни вашим сестрам близка, как покойная княжна Ливинова! Я резка и холодна с вами, признаю, но… — она остановилась, потому что я уперлась спиной в стенку, и закрыла лицо руками. — Разве я заслужила такую кару?

А может, и заслужила, рассеянно подумала я. Но, черт возьми, если я закрою глаза на то, что тебя лупит приревновавший подонок, завтра другая титулованная мразь ударит одну из моих подросших сестер, и ваше кичливое высшее общество прикинется не видящим и не слышащим.

— На меня будут показывать пальцем, — злорадно хмыкнула я после секунды раздумий. — И шептаться мне вслед. Но знаете что? Я не собираюсь затягиваться в корсет, не собираюсь скрывать свою беременность, тем более не намерена отсылать детей, куда мне прикажут. Меньше думайте о мнении света, сударыня, больше думайте о себе. Там не доктор пытается обратить на себя мое высочайшее внимание? Поднимитесь, утрите слезы, и пусть он пройдет и меня осмотрит. А после и вас.

Я ношу настолько пафосный титул, что мало кто решает ослушаться. Пока дама вставала, и делала она это весьма неуклюже, ибо нечасто ей приходилось вытирать коленями пол перед кем бы то ни было, я задала ей еще один вопрос.

— Княжна Нина…

— Она погибла мгновенно, ваше императорское высочество, — отозвалась дама потерянно. — Мне искренне жаль, она была вашей хорошей подругой.

А еще она многое знала наверняка, я с ней делилась сокровенным.

Пока дама оправляла платье и хлопала себя по щекам, чтобы вызвать румянец и скрыть следы рыданий, я нашла и накинула пеньюар. Потом села на кровать, выпятив живот, и стала ждать.

На тщательный осмотр я не рассчитывала. Ни скрининга, ни анализов, ни назначений, одна надежда, что мать окажется крепкой, а малыши развиваются как положено. И я заполучила почти что фобию, когда доктор, пощупав живот, пожамкав запястье и оттянув мне веко, нахмурился.

— Что-то не так? — похолодела я.

— Вы, как мне кажется, уже вполне здоровы, ваше императорское высочество, — возразил доктор с таким диким акцентом, что я с трудом его слова разобрала. Он говорил, словно насовал в рот камней, но от жадности не может их выплюнуть, и простая фраза звучала как «уы, а мэ каэца, уэ понэ довоуы». — Ада уас уыуи уови?

— Что? — хлопнула я глазами, ибо этот ребус оказался выше моего понимания. Какие брови, брови у меня вроде на месте? И чтобы убедиться, я провела пальцем по месту, где брови растут у всех людей.

Дама мило покраснела и быстро что-то спросила у доктора. Тот обрадовался, зачастил, и дама перевела:

— Он спрашивает, когда у вас были последние крови, ваше императорское высочество.

Нашел, конечно, что спросить, хотя вопрос-то закономерный.

— Я не помню.

Они опять заговорили на незнакомом мне языке, я ждала. Хотя бы узнать, какой у меня срок. Но доктор, скотина такая, раскланялся.

— Я вас не отпускала, доктор. Вернитесь и осмотрите ссадину на лице... мадам.

Женщина вспыхнула, я закусила губу. Похоже, назвать кого-то «мадам» просто так — обозначить хозяйкой борделя, но переживет. Доктор перекосился, но лицо у меня было с субтитрами, понятными без всякого перевода.

Травматолог из него оказался лучше, нежели акушер-гинеколог. Бегло взглянув на ссадину, он повернулся ко мне и с поклоном начал жевать камни. Я его почти не понимала и морщилась, а он считал, что обращаться за помощью к пострадавшей даме на этот раз не стоит. Наконец он обрадованно вскинул руки и покрутил кольцо на пальце, и меня осенило.

Обрабатывать рану дама доктору не дала, я настаивать не стала.

— Видите, — довольно хмыкнула я, когда доктор ушел, — он прекрасно разбирается в телесных повреждениях и чем их нанесли. На его родине, полагаю, никто не стесняется заявлять о побоях.

— В его стране женщины могут учиться в университетах, — неприязненно заявила женщина, — и лет десять назад у них запретили наказывать жен.

«Наказывать». Все хуже, чем мне казалось.

— Вы же сами рассказывали мне об этом, ваше императорское высочество, — покачала она головой. — И тогда вам не слишком нравились эти порядки. Простите, что вынуждена напомнить вам, — добавила она с плохо скрываемой радостью мелкой мести, — что вас не радовал будущий брак с наследным принцем наших соседей.

А вот это туше.

Глава пятая

Какие причины у Александры не радоваться предстоящему браку с наследником просвещенной страны? Самым очевидным еще несколько месяцев до появления на свет.

Я ходила по комнате, рассматривая интерьер. Звенящая роскошь. Ощущение, что случайно не так что-то сделаешь или скажешь, и хрустальный мир разобьется. Изранит мельчайшими осколками, вопьется под кожу.

— Алексис избил вас из ревности, — задумчиво произнесла я. Я не знала, как зовут мою собеседницу, зато заочно познакомилась с порядочной мразью — ее мужем. — Не потому ли, что вы показались на людях в неглиже?

— Не мне одной эта ночь принесла много боли, ваше императорское высочество, — немедленно отозвалась дама с учтивым кивком, но в голосе слышалось злорадство. — Если бы вас не увидели в таком виде, вы могли бы скрывать ваше положение еще много времени.

Я посмотрела на живот. Его на хороший аппетит не спишешь, но дети шевелятся в животе как бабочки. Удивительное чувство, хочется отрастить крылья и взмыть над грешной и осуждающей землей.

— Месяц? Два? — равнодушно хмыкнула я. — Узнали и узнали.

— Вы не понимаете, ваше высочество, последствия вашего безрассудства?

— Да бросьте, — я легкомысленно махнула рукой. — Все, что меня интересует, это рождение здоровых и крепких малышей.

Если узнали, что их двое, значит, уже бьются крошечные сердечки, и я с улыбкой, которую дама, вероятно, назвала про себя придурковатой, посмотрела ей в глаза. И решила, что в глазах добропорядочной женщины я выгляжу девицей очень легкого поведения. Без сомнений, в глазах семьи я выгляжу точно так же, и настроение мое упало.

Не потому, что меня заботило мнение кого-то, кого я пока не знала. Но власти у этого кого-то хватало, чтобы не только удалить меня черт знает куда, но и приказать забрать детей силой. Вполне может быть, что после родов я буду не в состоянии помешать.

— Помогите мне. Его величество хочет всеми силами замять скандал. Не знаю, как ему удастся решить вопрос с моим браком, но что-то придумает, он же политик. С детьми меня намерены разлучить. — И на немой вопрос я пояснила: — Моя будущая мачеха любезно выложила все планы моего отца. Я с ними не согласна.

— Графиня Потоцкая мудрая женщина, — неожиданно для меня заметила дама, покачав головой. — Я всей душой скорбела по вашей матушке, но брак его императорского величества с графиней, возможно, спасение для всей империи. И дело не в том, что династии нужен наследник.

И вашим, и нашим, поняла я. Дама этого не скрывает, и это не откровенное двуличие, а способ выживания. Или она выживет, или ее выживут.

— Иными словами, вы не пойдете против графини Потоцкой, — я запахнула пеньюар, прошла к столу и села. Есть мне уже не хотелось, зато разболелась пострадавшая при аварии нога. — Уже известно, что случилось с поездом?

Откуда бы я ни ждала беды, она может настичь меня внезапно. Если крушение было не чьей-то халатностью, а покушением, мне стоит принять предложение пересидеть у черта на куличках срок, оставшийся до родов, и настоять, чтобы со мной оставили сестер.

— Все, что я знаю, слухи, — заупрямилась дама, и мне захотелось запустить в нее вилкой. Она настолько близка к семье правящего императора, что слухи — приватные беседы за завтраком. — Его императорское величество себя казнит за торопливость.

Я все-таки взяла со стола нож, перевернула его рукояткой вниз и несколько раз требовательно постучала.

— Они считают, — нехотя выдавила дама, не уточняя, кто «они», я сделала вывод, что инженеры. В это время не было и быть не могло комиссий в полиции и министерствах. — Состав превысил скорость и потерял управление. Погибло много людей, к счастью, в вагоне прислуги.

Я скрипнула зубами, заставив себя сперва перевести ее бесчеловечные слова на нормальный язык. «К счастью» — потому что могла погибнуть императорская семья. Наследников нет, а значит, смута была бы неминуема.

Нож выпал у меня из рук, глухо звякнул о сияющий паркет. В нашем вагоне погибли два человека. Княжна Нина и Александра. Не два — четыре, но что-то щелкнуло у демиурга в его безбашенной голове, и он в последний момент выдернул старшую дочь императора из-под схлопнувшихся будто картон металлических стен, вложил в обессиленное тело первую попавшуюся осиротевшую душу — женщины в самом расцвете сил, с богатым жизненным опытом, чей искалеченный труп остался лежать в горной далекой деревушке под руинами гостиничного ресторана. Три сердца забились вновь, и жизнь продолжалась.

Мне предстоит прожить эту жизнь.

— Я не хочу от вас больше слышать подобных людоедских заявлений, — отрезала я и отпнула упавший нож под стол. — И прошу представить мне завтра же список погибших. Узнайте все про их семьи, про их материальное положение, и посчитайте, какую сумму мы должны платить им ежемесячно, чтобы и дети, и старики жили достойно. Что вы так смотрите, я что, от вас многого прошу?

Будет замечательно, если ты мне еще и представишься, но об этом, похоже, не стоит даже мечтать.

Я оказалась в ситуации, с которой непросто справиться. Значит, я буду делать то, что могу, чтобы окончательно не рехнуться.

Из двадцать первого века с его шестнадцатичасовыми перелетами, фотографиями с поверхности Марса, связью, доступной практически повсеместно, человеческими органами, печатаемыми на принтере, и бесконечным потоком информации, неважно уже, фальшивой или правдивой, меня откинуло на сто пятьдесят лет назад. Здесь все еще не говорят вслух о том, что кто-то когда-то счел постыдным, за этикетом прячут невообразимую грязь, считают, что отнять у матери детей — совершить благо и с облегчением вздыхают, узнав, что старуха с косой насытилась простолюдинами.

Мне нужно всему учиться заново. Я не хочу, но у меня нет другого выбора. В отместку я могу бить эту реальность наотмашь, совершая поступки, о которых здесь и сейчас помыслить никто не может.

Меня затянут в корсет и заставят улыбаться на потеху ликующим верноподданным, даже если сердце мое будет рваться от горя. Я воплощаю чужие амбиции, я материал, политический капитал — с подмоченной, правда, репутацией, но вряд ли обо мне забудут насовсем. Значит, своим положением я буду пользоваться не меньше, чем те, кто имеет рычаги давления на меня.

— Я попрошу принести мне одежду.

Пока ты будешь за ней ходить, я узнаю, что написал мне князь Минич. Может, пойму, кто он такой. Тоже, наверное, бесполезный, как и эта мадам. От доктора только толк и есть.

— И я хочу немедленно поговорить с его величеством.

— Ваше императорское высочество, это невозможно, — тихо, но твердо ответила дама, и я нахмурилась. — Его императорское величество и великие княжны уже отбыли в столицу. Вы останетесь здесь до самых родов. Простите, ваше императорское высочество.

Итак, я погрязла в злобном самоедстве на полчаса. Ругая себя за потерянное напрасно время, я позволила надеть на себя нечто, напоминающее комбинацию, панталоны, чулки, турнюр, подъюбник, нижнюю юбку и наконец платье. С каждым чертовым предметом гардероба я тяжелела на килограмм, платье стесняло движения, было мне, разумеется, мало и не сходилось на животе.

— Ваше императорское высочество, — негромко взмолилась одевавшая меня Глафира Порфирьевна, та самая женщина, которая безотлучно сидела возле моей постели. — Если бы вы надели корсет…

— Исключено. Посмотрите, что еще есть, — и я кивнула на сундук, который по моей просьбе принесли в комнату.

Глафира Порфирьевна, увидев, как изменилось мое лицо, виновато запричитала, что мои вещи удалось спасти не все, сундук — единственное, что не сгорело, но мне еще невероятно повезло, поскольку… на этих словах княгиня Самойлова, Анна Николаевна, вот я и узнала имя моей надзирательницы! — предупреждающе закашляла, Глафира осеклась, а княгиня вышла. Мне показалось — чтобы не быть причастной к тому, что Глафира проболтается.

Но Глафира оказалась кремень и делала вид, змея, что не слышит ни моих прямых вопросов, ни хитрых намеков. Или же я разучилась хитрить.

Обозленная, я высказала Глафире все, что у меня накипело. Отправлять людей в огонь для того, чтобы вытащить какой-то сраный сундук с барахлом, мне казалось преступным. Глафира, бедная, так и села с моим исподним в руках, и черт ее знает, что она навоображала себе, услышав от дочери самодержца слово «сраный».

— Есть такое платье, как на вас, Глафира Порфирьевна? — поинтересовалась я, и Глафира, умудрявшаяся копаться в покореженном, даже обгоревшем сундуке с совершенно прямой спиной, вздрогнула, не торопясь, выпрямилась, повернулась, помотала головой, и от меня не укрылся стыдливый румянец на ее щеках.

Что я такого спросила, черт возьми?

— Высшие силы с вами, ваше императорское высочество, — растерялась Глафира Порфирьевна. — Сии фасоны носили, когда вы еще девочкой были. Откуда такое.

— У вас есть еще? — я изо всех сил постаралась не закатывать глаза, напомнив себе, что Глафира не виновата ни в церемонностях, ни в том, что я, как выяснилось, одевалась по моде. — Если еще такое же платье, как на вас? Если есть, то несите. Оно мне будет как раз.

Как бы ее императорское высочество ни чудила, возражать ей себе дороже, и Глафира ушла, а я подумала, отвязала турнюр, бросила его на кровать и рассмотрела корсет. Значит, дура-Аликс даже не носила платья устаревшего фасона, а утягивала живот. Чем она думала, у нее вообще были мозги, или голова ей была дана, чтобы есть, целоваться и носить, когда нужно, на ней корону?

Я швырнула корсет к турнюру, обняла руками живот. Будь я одна, поступила бы, как один мой современник, самый что ни на есть настоящий принц. Но то, что мог позволить себе образованный парень двадцать первого века, вряд ли могла позволить себе я. Уровень жизни упадет несравнимо, а детям я не просто хочу дать самое лучшее, я в зубы настучу любому, кто попробует откусить кусок моего пирога. Сестры малы и вряд ли станут сражаться со мной за благосостояние, а мачеха витиевато намекала, что мне надо присмиреть и уступить ей место. Как бы не так, не то чтобы мне важен трон, сама сиди на этом чертовом троне, если сумеешь, но жилье, деньги, возможности — это все принадлежит моим детям.

Мальчики или девочки, или сын и дочь? Главное, чтобы они родились здоровенькими и в срок. Здесь никто не поможет, если вдруг что-то пойдет не так.

Я хлопнула себя по лбу. Со всеми тревогами я забыла про письмо князя Минича, будь он неладен, а момент прочитать его был подходящий.

Князь был дурак, хотя я понятия не имела, кем он вообще является. Записку мог прочитать любой, и Лиза наверняка это сделала, а узнать, заглядывал ли кто в письмо, возможности не было никакой. Как нацарапал, так и сложил, запечатал бы хоть сургучом для верности, но нет. Знакомцы у Аликс были такие же бестолочи, как и она сама.

«1615 dil ma perle».

Что же, зато для всех любопытных это такой же ребус, как и для меня. Я сунула записку в кошелек, мысленно пожелав князю вместе с ней куда-нибудь исчезнуть.

Вернулась Глафира, принесла мне нормальное, с моей точки зрения, платье. Да, оно было не новым, воняло горькой травой, зато прекрасно собиралось под грудью и не давило на живот. К нему прилагались подъюбники, еще похуже, чем тот, что напялили на меня, и я клацнула зубами так, что бедняжка Глафира была готова провалиться сквозь землю.

Я набросила на плечи плащ, отороченный мехом, подумала, взяла кошелек, сунула его за пазуху и вышла. Осмотрюсь, что станет моей тюрьмой, решу, стоит ли мне оставаться.

Воздух был морозный и терпкий, небо низкое, деревья посбрасывали листву, клумбы в саду осиротели. Не сказать, что княгиня абсолютно не смотрела за садом, но, скорее всего, наскоро нашуршали, когда приехала императорская семья. Дорожки почищены, но выложены небрежно и давно, часть камней повылетала с тропинок, и от греха подальше их убрали. Вазоны никто не белил уже несколько лет, грустные статуи посерели, в фонтане плавала дохлая мышь. Столь же заброшенным казался и особняк — одноэтажный, каменный, основательный, но облупившийся. Не то чтобы человек с неплохим состоянием непременно должен дрыхнуть на дизайнерской мебели и есть с тарелок не из масс-маркета, вовсе нет, не все помешаны на интерьере, удобно жить, и ладно. Но у богатого человека не будет протекать крыша и совершенно точно не будет разбито окно, потому что комфорт и безопасность это не про субъективный уют и красоту.

Хозяйственные постройки стояли в отдалении и выглядели еще более убого, чем господский дом. Пока я проходила по комнатам, состояние имения в глаза не бросалось — наоборот, все выглядело броско, а снаружи запустение и заброшенность скрыть не вышло. Дверь курятника была нараспашку, по двору бродили мокрые куры, и в супе эти тощенькие экземпляры смотрелись бы очень невесело. Крестьянка гремела ведром, но меня не видела, я улучила момент и заглянула в коровник. Меня приветствовали тоскливым «му-у».

— …то, Матрешка, коли барин на карты царские деньги не спустит, то и поправим, глядишь, дела, — услышала я и судорожно заметалась. Никто не погонит меня со двора, смелости ни у кого не хватит, но чужой разговор — информация, которой мне так не хватало, и пусть как можно дольше и откровеннее говорят.

Едва не поскользнувшись на коровьем дерьме и подумав, что, в общем-то, в большее дерьмо я вряд ли вляпаюсь, я заскочила за открытую дверь. Даже если застанут и посчитают оскорблением, проглотят. Мое положение незавидно, зато я могу им козырять.

— Долго великая княжна-то пробудет? — раздался второй голос, совсем девчоночий. — А что, она сильно болеет?

— Сильно, не сильно, — проворчала первая женщина. — Ты, Матрешка, языком-то не мели.

Она загромыхала ведрами, я застыла — не в коровник направляются? Нет, остались пока на дворе, надолго ли.

— Одним глазком бы взглянуть! — мечтательно протянула Матрешка. — Мыслимое дело, сама великая княжна!

— Да такая же баба, как мы с тобой, — незло рассмеялась женщина. — На-ка вот, подсоби, да не пролей смотри! Что тебе княжна, вон на барыню нашу глянь. Ты вот за Егорку все замуж хочешь, а что барин, что Егорка — одна беда. Лучше уж как Полкан мой покойный, да где тебе Полкана такого взять. Цы-ы-ыпа-цыпа-цыпа!..

Оголодавшие куры со всех ног понеслись к зерну, хлопая крыльями и громко матерясь. Их хриплое квохтанье напоминало попытку завести давно погибший движок моторной лодки.

— Скажешь, тетя Лукерья, — всхлипнула Матрешка. — Дядя Полкан, он же кривой, хромой был!

— А зато не бил! — рявкнула на нее Лукерья. — Барыню давеча видала? То-то. Как я девкой рыдала — не передать. Кривой, хромой, а зато как стерпелось — добрый да ласковый, работящий, ни минутки без дела не сидел! Да у меня лучшая изба была, а хозяйство какое! А детки? Из одиннадцати ни один не помер, все в люди вышли. А Егорку твоего лупить самого, пока дух не вышибешь, да куда тебе, ему бы Марью в жены, чтобы оглоблей, чуть что, поперек спины.

Интересные нравы, но выводы Лукерьи мне нравятся. Вот кто определенно понял жизнь. Но выходить я все-таки не рискнула. Корова опять замычала, и мне пришлось вжаться в стену — Лукерья зашла, начала возиться возле стойла, я стояла, стараясь не дышать.

— А барыню барин пошто бьет? — прозвучал голос Матрешки прямо за дверью.

— Да не твоего ума это дело, трещотка, — осекла ее Лукерья, а Матрешка вошла в коровник, встала ко мне спиной, и я видела только ее грубое серое платьице и толстенную золотистую косу. Не такая уж она и девочка, как показалось, лет пятнадцать-шестнадцать ей есть. — Пошто бьет… Может, при княжне-то и присмиреет. Царские мужики весь барский дом перерыли, все избы, а кольца так и не нашли. Пропало кольцо, а нам и слава небесам, что взятки гладки.

Она, заинтриговав меня сверх всякой меры, с грохотом поставила очередное ведро, вышла на двор, и я оглохла от куриного протеста. С руганью Лукерья ловила курицу, а когда наконец охота увенчалась успехом, кликнула Матрешку «башку рубить», я осталась в коровнике одна, и загадок у меня прибавилось.

Что за пропавшее кольцо и почему крестьянки рады, что его не нашли? Первая мысль — с них сняли подозрения в краже, вторая — если у моих гостеприимных хозяев так плохи дела, то не они ли присвоили то, что плохо лежало? Но красть у императора, а судя по тому, что обыск устроили «царские мужики», так и было, — это надо окончательно рассориться с головой и даже допускать, что ее вовсе лишишься.

Мой коронованный батюшка щедр, с досадой подумала я, раз отстегнул на мое содержание, но даже холопы догадываются, куда эти деньги пойдут. С этой мыслью я вышла на улицу и вытащила кошелек, чтобы еще раз прочитать записку. Чем черт не шутит, вдруг свежим взглядом я увижу в ней скрытый смысл.

Я зажмурилась, поморгала, сунула в кошелек тонкие нежные пальчики. Записки не было, словно я ее туда не клала, но я ведь еще из ума не выжила?

Я попыталась вспомнить, приближалась ли Глафира к моей постели. Нет, я бы заметила, значит, записка здесь, надо искать получше. В сердцах я защелкнула кошелек, а когда открыла снова, то сразу зацепила ногтем оторванную подкладку, и там, укромно, и лежала записка.

«1615 dil ma perle».

Глава шестая

Яснее ничего не стало. «Perle» — это жемчужина, но «1615 dil ma» оставляло массу вопросов. Я повертела записку, посмотрела ее на свет, подумала, что на бумажке достаточно места, чтобы написать важное лимонным соком или молоком.

Нагрею на свече, решила я и снова отправила записку в кошелек, а кошелек — за пазуху. Наступал вечер, начинало холодать, но в плаще даже в легком платье я не озябла, уходить в дом не хотелось, и я пошла, не спеша, с хозяйственного двора в парк. В то, что от него оставила осень.

Деревья тянули к низким облакам тонкие дрожащие ветки, словно молились о чем-то, и под ногами шуршала опавшая, неубранная листва. Скоро зима, наверное, здесь такие же времена года, как и в моем мире, и все будет мне назойливо напоминать о том, что я потеряла. Свое положение, свое влияние, свою свободу, своих близких. Взамен я получила статус — выше не бывает, но влияние придется завоевывать, а без влияния свободы не видать. Родившая без мужа дочь императора — да, позор. Как доказать, что никто не имеет права смотреть на меня из-за этого косо?

Тихий плач я услышала, когда обходила дом, и остановилась. Окно было чуть приоткрыто, но занавешено, и мне стало интересно взглянуть на комнаты княгини Самойловой. Настолько же они хороши, как мои? Или больше похожи на прочее, что я вижу — словно дом человека, которому недолго осталось. Прибрано заботливыми руками сиделки, но так, чтобы наниматель не попрекал бездельем: старушка спит, а деньги капают.

Остаться или уехать? Свой дом я найду без труда, любой ванька укажет мне императорский дворец, в эти времена селебритиз от народа не скрывались, да и невозможно скрыться, когда все твои экипажи и свита наперечет известны всем и каждому. Что я буду делать в этом имении — только ждать, что я буду делать во дворце — отстаивать свои интересы.

Во что бы то ни стало мне нужно всем показать свое «интересное» положение. Велик шанс, что подданным объявят о смерти моих детей во время родов, но равно есть вариант, что поостерегутся.

Здесь у меня вариантов нет. Здесь я заложница. Я пожевала губу, прислушиваясь к рыданиям. Занавеска чуть колыхнулась, и я убралась, прошлепала вдоль стены, поднялась на крыльцо, похлопала по шее мраморного льва, разинувшего пасть. И вроде выглядит зверь внушительно и эффектно, но с общим видом дома вяжется надрывное «дай пожрать».

Я вошла, и пожилой мужчина в поношенном фраке с чужого плеча поклонился мне в пояс. Раболепие покоробило, я с трудом заставила себя держать спину ровно и промолчать. Лакей принял у меня плащ, и без всякой связи с его угождением меня посетила блестящая, как мне показалось, идея.

— Князь у себя? — спросила я с граничащим с неприязнью безразличием.

— Никак-с нет-с, ваш-благородь императское высочество-с, — путая все титулования разом, заблеял перепуганный лакей. У него даже руки тряслись вместе с моим плащом, он явно не ожидал увидеть такую высокопоставленную особу перед собой, где же он прятался, пока по дому бродил мой отец и три его младшие дочери?

Спрашивать у лакея, где княгиня, и отправлять его этим в нокаут, я не стала. Прикинув, в какой стороне нужные комнаты, я отправилась туда, по дороге выискивая… во время беременности эта проблема у меня будет стоять остро. Да где в этом проклятом доме туалет?

Стучать к княгине я не стала. Положение обязывает, в который раз напомнила я себе, и даже не прикрыла за собой дверь.

— Где нужник, Анна Николаевна? — выпалила я. Княгиня была заплаканной, но в данный момент меня это волновало меньше всего.

Трясущейся рукой, хлопая широко раскрытыми от изумления глазами, княгиня указала мне на дверь смежной комнаты, и я кинулась туда, сметая все на своем пути.

— Ретирадная комната справа, ваше императорское высочество! — простонала Анна Николаевна мне вслед.

А я ее как назвала?

Спальня хозяйки моей уступала, но не слишком. Меня вполне могли поселить в эти покои — кровать, стол, стулья, скатерти, хрустальный декор, а голубей один художник рисовал, страсть какая-то у него к этим летающим крысам. Искомая дверь манила, я дернула ручку и застыла. Во-первых, запах. Во-вторых, вид. Как ни назови, сортир есть сортир, но я же не стану кочевряжиться?

Проклиная местную моду, я кое-как задрала юбки и пристроилась на деревянном уступе с отверстием. Под потолком жужжали мухи — что княжеская усадьба, что крестьянский сортир, разница в наличии мягкого стульчака. Было темно, и дверь ретирадника я закрывать не стала, чтобы из спальни хоть пара чахлых свечек давала мне свет. В спину сквозило холодным воздухом с улицы, на столике красного дерева в изысканной вазе торчали ободранные газеты.

Из нужника я вышла, озадаченно потирая лицо ладонью. Княгиня сидела в своей гостиной, будуаре, черт знает, как эту комнату назвать, и ждала, пока я вернусь.

— Что за история с кольцом? — прямо спросила я, злая после визита в комнату для медитаций, и мне все еще казалось, что я облеплена мухами. Княгиня поднялась и судорожно вздохнула, но не ответила. — Я знаю, что пропало кольцо, что здесь все обыскали и уехали, не найдя пропажи. Я знаю, что князь куда-то сли… уехал, а вы ревели, нашли по кому реветь.

Лукерья, рассказывая маленькой Матрешке эту дивную историю, странно перескочила с избитой княгини на кольцо, и я догадывалась, что неспроста, а не от небольшого бабьего ума. Была какая-то связь между пропажей и тем, что при мне князь должен присмиреть.

— Я… я не брала кольцо, ваше императорское высочество! — из глаз Анны Николаевны полились крупные тихие слезы. В чем бы ее ни обвиняли, выплакала она еще не все, и я не знала, страх ли это или обида. — Клянусь вам, я не брала!

Я нанесу ей сейчас оскорбление еще сильнее и еще больше испугаю, но выбора у меня нет.

— Но вас, княгиня, обвиняют в краже, — заметила я, рассматривая замершую растрепанной птичкой княгиню. — Из-за кольца вас избил муж. Выкладывайте все как есть. Возможно, — прибавила я, останавливаясь напротив княгини и вынуждая ее поднять голову и заглянуть мне в глаза, — я единственная, кто сомневается в вашей вине. Все остальные полагают вас виноватой.

— Это все Алексис, ваше императорское высочество.

Слова дались княгине с таким трудом, будто каждое резало ей горло стеклянными краями. Ее трясло как в лихорадке, а я не могла похвастаться эмпатией, не понимала потребности человека, обнять его или оставить в покое, пусть скажет сам, я без подсказок не соображу, — но сейчас рискнула, протянула руки, и несчастная женщина разревелась у меня на плече, словно я была ее задушевной подружкой, а не особой царских кровей, перед которой только подолом шуршать и кланяться.

Мне удалось сесть на бархатный диванчик и утянуть княгиню за собой, но спустя пару минут рыданий мне надоело. Княгиня шмыгала носом мне в плечо и вытирала сопли о платье, а я терпела, развлекаясь мыслью, что почти в пятьдесят лет узнала, что значит «рыдать в жилетку». Я погладила княгиню по голове, и от этого простого жеста она старания усилила, с удовольствием подвывая.

Я выпрямилась и закатила глаза, а потом, потому что сидеть было скучно, задрала голову к потолку. Там ради разнообразия вышагивали друг за другом анемичные голенастые петухи, каждый с тремя перьями в хвосте, и несли в клювах золотистые веточки.

— Анна, полно, — пробормотала я, и рука на этот раз предусмотрительно зависла, а потом я ее убрала и спрятала между бедер. — Прекратите плакать, пусть Глафира принесет вам воды, и расскажите, что сделал ваш муж. Да хватит ныть, пока я не угомонила вас оплеухой! — вызверилась я и отпихнула ее от себя. Вовремя, потому что княгиня набрала в грудь воздуха для новой порции слез. Грубость помогла лучше утешения, и княгиня, разом перестав плакать, вытаращилась на меня. — Вот и чудно, а теперь выкладывайте. Попробуете реветь, и я дам вам пощечину.

Она всхлипнула, поморгала, очнулась, до нее дошло, что она только что сморкалась в платье императорской дочери. Она покрылась пятнами, вскочила, подбежала к туалетному столику и принялась поспешно приводить себя в порядок. Я искоса наблюдала за ней, догадываясь, что от того, что она на зареванную физиономию нанесет слой белил и пудры, особого эффекта не будет.

— Алексис счел, что я украла кольцо, чтобы расстроить брак его императорского величества с графиней Потоцкой, — быстро и четко выпалила Анна Николаевна, звеня многочисленными скляночками на столике. — Я… мы… наш роман с его императорским высочеством остался в настолько далеком прошлом, он был не всерьез, я ведь была совсем дитя, воспитанница Благородного института, мы все, просто все были влюблены в молодого цесаревича… Считать, что спустя столько лет я… воспылала к его императорскому величеству страстью…

Вопреки всем правилам этикета, о которых я не имела ни малейшего представления, но догадывалась, что они есть, княгиня не поворачивалась ко мне, и я была уверена, что она врет как дышит.

— Кольцо пропало, когда произошло крушение, ваше императорское высочество. Я никак не могла его украсть, я ведь была с вами, в вашем вагоне, а кольцо с помолвки, как заведено, было у графини Потоцкой. Обвинение… просто нелепо, ваше императорское высочество.

Она обернулась, исполненная праведного гнева. Я ей не верила. Хотя бы уже потому, что нет смысла обыскивать дом, если кольцо у графини пропало во время крушения. Ее пальцы были унизаны драгоценностями, но вряд ли она не заметила исчезновения реликвии. Но — могла, если не придавала кольцу значения, а вот это уже сомнительно. Беречь это проклятое кольцо графиня должна была как зеницу ока.

— Позвольте, я почищу ваше платье, ваше императорское высочество, — опять краснея, забормотала княгиня, робко протягивая ко мне руку с зажатым платком. Я сморщилась — не стоит, спасибо, — и княгиня с тяжелым вздохом добавила: — Мы с вами изгои отныне оба, ваше императорское высочество. Вы и я. Но вы вернетесь ко двору, иначе и быть не может, а я… мне остается молить небеса, чтобы графиня Потоцкая не убедила его императорское величество, что это я расстроила брак. И чтобы его императорское величество не решил, что я шпионка.

Я на ощупь дошла до банкеточки и шлепнулась на нее. Догадалась закрыть рот, чтобы не выглядеть по-идиотски. Княгиня смотрела на меня с такой надеждой, что я сказала себе — век живи, век учись. Мне отмерены целых две жизни, и во второй должна же я наконец поумнеть. Эмпатия, сочувствие, сострадание, все это прекрасно, но выражение лица княгини места сомнениям не оставило: это теперь было не только ее проблемой.

Это теперь и моя проблема, поздравляю, твое императорское высочество. Расстроенный династический брак и шпионаж, вот это поворот, как по заказу.

В одном она права: я вернусь ко двору и сделаю это немедленно. У меня на это множество самых разных причин, и главная — если где-то и есть хорошая медицина, то в столице. Мой отец поступил как любой благородный человек: показал меня придворному лекарю, который будет держать язык за зубами, прихватил всю свою свиту и поминай как звали. Меня бросили в богом забытой местности донашивать малышей и рожать, а ближе к делу здесь появятся ушлые прихвостни, чтобы забрать у меня детей, застращать меня и привезти во дворец покорной, как марионетка.

Будто ничего не было. Это уже эпоха, когда у особы королевской крови достаточно уединения, и если ее высочеству Александре захотелось провести какое-то время в имении преданной императорской семье придворной дамы, то почему бы ее высочество сей мелочью не ублажить.

Я пришла к себе, убедилась, что в моей комнате больше не ночует никакая прислуга, никто за мной не приглядывает, надеются на мое благоразумие. Дурачье, они считают, что я воспитанная в лучших традициях старшая дочь императора.

Подперев дверь стулом, я не без труда, потому что живот мешал наклоняться, провела ревизию в своих вещах. Увы, мне не оставили ни драгоценностей, ни денег, и мелькнула идея покопаться в кабинете Алексиса, пока он проигрывает… но нет, он, скорее всего, уже проиграл все, что батюшка отказал на мое содержание.

Могли ли Анну обвинить в краже кольца, чтобы вынудить беспрекословно подчиняться? Могли, кивнула я и выпрямилась, кинув на кровать несколько отобранных тряпок. Пара платьев, шаль, меховая накидка, перчатки — легкое и много места не займет, а продать это без труда я смогу в любой лавке. В добрые старые времена одежда ценилась дорого.

А вот дорожных сумок ее императорскому высочеству не полагалось, и пришлось импровизировать. Я стащила с подушки наволочку, соорудила из нее мешок, напихала туда вещи, спрятала наволочку в сундук. Все равно, пока я не разрешу, никто не посмеет в нем рыться.

Пока я гуляла, в моей комнате прибрались — на мой взгляд паршивенько, я за такую уборку могла сотрудника и выгнать. Еду унесли, и я стала терпеливо ждать ужина. Заняться было нечем, я вытащила записку, погрела ее над свечой, не увидела никаких тайных знаков и даже не сильно расстроилась, наплевать, мысли были заняты планированием маршрута. Я где-то посередине между местом крушения поезда и местом нашего назначения — столицей, но сколько дней я потрачу на дорогу? Может статься, я легко найду попутную карету или даже телегу, но в дороге мне нужно что-то есть.

За ужином я выяснила, что фигуру ее императорского высочества блюли. Мне принесли пареное мясо, овощи, компот — перед глазами встала школьная столовая, — опять варенье, опять паштеты, но хлеба совсем немного. На ужин хватит с лихвой, но не в дорогу.

— Глафира Порфирьевна, не затруднит вас принести мне еще хлеба? — попросила я, давясь уже третьим бутербродом. — В моем положении… прихоти бывает разные.

Глафира смутилась. Вслух о беременности здесь не говорят, но мне же до лампочки ваши приличия. Паштет вызывал тошноту, хотя я знала, что токсикоз на моем сроке уже проходит, просто жирной гусиной печени на сегодня было много.

Я долго и многозначительно смотрела на Глафиру, и она ушла наконец. Воспользовавшись тем, что я осталась одна, я быстро собрала все, что могло пережить дорогу — два яблока и ломоть мяса, завернула в салфетку и бросила к вещам. Негусто, вся надежда на хлеб.

Мне принесли половину буханки, и я обрадовалась, как ребенок, которому предстоит провести ночь в домике на дереве в компании закадычных подружек.

У меня больше нет и не будет никаких закадычных друзей.

Глава седьмая

Я боялась проспать, ворочалась, закрывала глаза, и под веками начинали печь слезы. Я видела то, что навсегда потеряла, и мне казалось, что вот-вот кончится этот кошмар и я услышу голоса сестры, ее мужа, племянников… Ворвется звук, всегда меня раздражавший — треск утратившего глушитель автомобиля или рев мотоцикла, закрякает полицейская машина, пролетит спешащий куда-то патрульный вертолет.

Ничего этого больше не будет. Единственное, что у меня осталось — дети. Единственное, ради чего стоит жить, благодарить провидение или высшие силы и бороться. Как бы трудно мне ни было.

Я очнулась, едва рассвело, и чувствовала себя разбитой настолько, что первой мыслью было отложить побег. Передумала я быстрее, чем успела себя пожалеть, быстро встала, осторожно, чтобы никого не разбудить, наведалась в ретирадник, умылась и начала одеваться.

Платье пришлось надеть то же, что на мне было вчера, ничто другое на меня уже не налезет без утягивающего корсета. Дети устроили бунт, я шептала им милые нежности, поглаживала живот и клялась, что они будут самыми счастливыми в мире.

Неубедительна я была.

Я собиралась тише мыши, но дом спал, и даже слуг не было видно. Я шла по комнатам и коридорам, прикидывая, что дальше, после того как я выйду за дверь. Где-то должна быть деревня, там — кто-то, кто ездит куда-нибудь торговать. Даже если день не торговый, я заплачу. Чем? Тряпки мои крестьянам без надобности, да и в краже их обвинят, но я попрошу обождать, пока тряпку у меня купит старьевщик.

О том, что весь этот сказочный план может пойти не по плану, я старалась не думать. У меня не было никакой информации, я лезла в воду, не зная брод. Внезапно начала ныть раненая нога, но это меня не остановило.

На улице был первый морозец и лег первый иней. Холодный воздух щипал за щеки, заслезились глаза, я приказала себе не думать, что я замерзну и заболею. Я выдержу, не имею права не выдержать, или мне нужно вернуться, нареветься и ждать, пока у моей постели закружат вельможные коршуны.

День обещал быть пасмурным. Мне вслед каркали вороны, где-то мычала корова. Я двинулась по дорожке, спеша скорее покинуть дом, имение, деревню. После крушения прошло достаточно времени, нужно узнать, пустили ли поезда и сколько ехать до станции, главное — продать вещи. Куплю билет…

— Ваше императорское высочество! — нагнал меня развязный, не вполне трезвый голос. — Вы ранняя пташка. Отправились вить гнездышко?

Я обернулась, и, к моему удивлению, князь Алексис Самойлов оказался молод, слащав и полностью доволен жизнью. Что меня не удивило, так это его пренебрежительный тон. По меркам этого времени я заслужила. Может быть, от него и попытались скрыть мою беременность, но шила в мешке не утаишь.

Он выглядит победителем и хозяином жизни, и мне это на руку.

— А-а, князь, — с нехорошей ухмылкой протянула я, разглядывая его не менее бесцеремонно. — Ночь выдалась не из легких, но весьма успешная? Отдайте мне деньги, которые государь оставил вам на мое содержание, и я промолчу обо всех ваших грешках.

— Вы нас покидаете, ваше высочество? — притворно изумился князь. — Вы вправду решили уехать?

Последние слова прозвучали растерянно, и я небрежно дернула плечом.

— Деньги, князь. Удача изменчива, — и я хотела протянуть руку, но решила, что в прямом смысле стоять императорской дщери с протянутой рукой не подобает. Если уж и сказано про кого «ни у кого ничего не просите, сами придут и все вам дадут», то это о людях моего нынешнего положения.

Князь, может быть, и последний подонок, но не дурак, и ссориться со мной не рискнет. Но это мои предположения, а там как знать.

— Его императорское величество распорядился, чтобы вы находились здесь, ваше высочество, — Алексис стал серьезен, мне показалось, даже испуган. Да, верно, за мое непослушание взгреют тебя, дружок, и правильно у тебя дрожат поджилки.

В карман он, вопреки моему ожиданию, не полез, и я подумала, что ошибаюсь в своем прогнозе. Черт их знает, аристократов этой эпохи, возможно, он проиграл не только то, что выделил ему государь, но и собственное имение.

— Меня, князь, подводит память с тех пор, как случилось крушение, — с притворным прискорбием объявила я. — И я не помню, чтобы меня кто-то обязывал отчитываться перед вами. Потрудитесь сейчас же вернуть мне средства, переданные вам из императорской казны. И я забуду, что вы ставили эти деньги на кон, и не скажу об этом отцу, если вы доставите меня на станцию немедленно.

Князь вздохнул, покачал головой и, на мгновение скривившись, сунул руку в карман. Я старалась, чтобы на моем лице не дрогнул ни мускул. Я не знала, какую сумму оставили Самойловым, была ли она мала или велика, насколько щедр был государь-батюшка и как выглядит эта сумма, какие здесь денежные единицы. Но князь извлек из кармана пачку ассигнаций, с поклоном передал мне, и я взяла их, изо всех сил стараясь не заплясать от радости. Преждевременно, это как минимум, ликовать.

Пачку я внимательно осмотрела. Ассигнации по сто единиц — империалов, навскидку в этой пачке двадцать купюр.

— Вы полагаете, что я… — тупая дура? — …удовлетворюсь этой подачкой? Я не трактирщица, князь. Я жду. Чем дольше я жду, тем обстоятельней будет мой разговор с государем.

Алексис зашипел. По его ощущениям, я его обирала, но мне на его ощущение было глубоко наплевать.

— Вы полагаете, что его императорское величество оттает за эти дни, — мотнул он головой, но в карман полез, уже в другой. — Ваше императорское высочество, за ваш проступок ему еще предстоит… испытать немало неприятных минут наедине с посланником. Это меньшее, чтобы вы себе представляли.

Алексис отдал мне вторую пачку, потолще прежней, и я подумала, что в ней могут быть не только ассигнации по сто империалов. Насколько это крупная сумма?

— Возьмите деньги, ваше высочество, и послушайте добрый совет. Вас не простят, вас не примут, вас кинут на съедение, — добавил князь с явной досадой. — Мне вас жаль — то, что сошло бы с рук любой княжне, право слово, вы правы, пустяк, решительно пустяк, который забылся бы и остался быстро надоевшими слухами в светских салонах сбрендивших старух! Но вам придется… непросто. Хотите правду? Я предложил оставить вас здесь, ваше высочество, и не потому, что рассчитывал на плату вашего содержания.

— Тогда почему? — нахмурилась я. Стоять было зябко, я не знала, куда сунуть деньги, стоило бы за пазуху, в моем платье карманов нет, но не то чтобы я стеснялась при князе, я просто вынуждена была бы отвести от него взгляд. — Из сострадания, князь? Из других побуждений, чуть менее благородных?

— Гнев самодержца лучше пережидать вместе, как можно дальше от двора, — усмехнулся князь. — Безопаснее, есть вероятность, что про нас забудут. Знаете ли, случится новое происшествие…

— Вы про пропавшее кольцо?

— Ни я, ни Анна это кольцо не брали. Но подозрение на нас.

Вот как, а Анна уверяла, что князь припомнил ей роман с моим отцом. Но верить что ее словам, что песням князя — дело неблагодарное. Все врут. Красть вещь, которую могут опознать, безумие даже для отчаявшегося человека.

— Отправьте меня на станцию, князь. Чем скорее я окажусь в столице, тем скорее я заставлю государя сменить гнев на милость.

— Наивно, — пьяно расхохотался князь. — Наивно, ваше императорское высочество. Вы совершенно не знаете вашего отца… императора, как государя. Но воля ваша, хотите экипаж — извольте, будет.

Он, не переставая громко и развязно похохатывать, развернулся и пошел к дому, пошатываясь. Пьян он был хлеще, чем мне сперва показалось, потому что на ногах держался с трудом. Я поморщилась, списав его болтовню на алкоголь, и, оттянув воротник, запихала обе пачки за шиворот. Моя грудь, и без того пышная, плюс еще и налитая уже, и плащ сверху скроют, как я надеюсь, целый капитал.

Я повернулась и пошла по дорожке. Имение кончилось — барская усадьба оказалась небольшой, я вышла за условные ворота, поозиралась по сторонам, и было неясно, куда идти. Справа виднелась деревня, слева пустое поле, дальше — лес, и воронье носилось с криками.

В деревне я скорее найду подводу, решила я, не торопясь отправилась по подмерзшей грунтовке и спустя минут двадцать услышала цокот копыт. Князь не соврал, он в самом деле дал мне экипаж — понадеялся, что я смогу замолвить за него с женой словечко?

— Барыня, — окликнул меня сидевший на козлах мужик средних лет в добротной короткой курточке и бородатый. — Барыня, барин велел вас до станции доставить. Позвольте, подсоблю.

«Барыня», значит, кто я, скрывали или, по крайней мере, пытались скрыть. От части дворни удалось, а может, мужик умело притворялся. Ему что императорская дочка, что княгиня — разницы никакой.

Мужик подсадил меня в экипаж, который тащили две аккуратные лошадки, поднял капюшон, уселся на свое место, и мы поехали. Тряска была кошмарной, меня мотало из стороны в сторону и мутило, и ехать было холодней, чем идти. Чтобы отвлечься, я смотрела на окрестности. Осень, крестьяне сидят по домам, наслаждаются ничегонеделанием — условным, работы по хозяйству всегда хватает, но с тем, сколько ее в поле, не сравнить.

С тоскливыми криками пролетели какие-то птицы — стая направлялась на юг, а стонала, будто в эмиграцию, бросив дома, птенцов и барахло. Последний птах отстал, и мне казалось, что он махнет крылом и скажет «да ну вас к черту», вернется на болото и зазимует, переживет. Но птица колебалась недолго, заработала активнее крыльями, заняла свое место и принялась стонать вместе со всеми.

А я, есть ли у меня хоть кто-то, к кому я могу прибиться, на кого я могу надеяться? Князь Минич, который прислал записку, что он хотел ей сказать? 1615, может быть, сумма, которую я ему задолжала? Так я ему ее не отдам.

Доберусь до дворца, там будет видно. Не то чтобы я планировала ворваться и требовать кланяться мне в ноги, вовсе нет. Меня устроит и тихое бытие, общение с сестрами, ожидание рождения малышей. Отцу, будь он хоть триста раз государь, придется со мной считаться. В одном этот Алексис прав — порядочная самодержец скотина, если даже со слов своей любовницы согласен избавиться от родных внуков.

А ведь у детей есть отец. Неприятная мысль.

Мужик бросил поводья, обернулся ко мне, лошади остановились, я насторожилась.

— Барыня, — просительно промолвил мужик, — вот, не побрезгуйте. Время-то раннее, небось, не кушали, в доме-то все спят еще. Слуги у бар — тьфу, ленивые, пока ее сиятельство глаза не продерет, ни одна паскуда с лавки не встанет. А моя Федора гляньте, какие пирожки пекет, со вчерашнего дня, а как только с печи.

Он протянул мне завернутую тряпку, чуть не падая со своего насеста от священного ужаса. Я взяла, положила сверток на колени, развернула, выбрала пирожок. Забота простого мужика о незнакомой ему барыне искренне тронула, а выпечка оказалась божественной.

Я взяла еще пирожок, завернула тряпку обратно и отдала.

— Спасибо тебе и Федоре, — поблагодарила я от души. — Очень вкусно. Тебя как зовут?

— Осип, барыня.

— Поезжай, Осип. Долго нам еще?

— Долго-то… — Осип подумал. — Там еле шанс уходит пополудни. Так до пополудни доедем.

Он убрал сверток, умостился, чмокнул губами, и лошади потрусили дальше. Я сидела, жевала пирожок и думала. Я что, попала в Страну Чудес? Сначала Безумный Минич с загадками, теперь шанс. Но мне не упустить бы его, этот шанс. Особенно если он у меня последний.

Я устроилась поудобнее, закрыла глаза и положила руки на живот. Дети проснулись, я чувствовала, как они возмущаются долгой дорогой. Мы неприкосновенны, успокаивала я малышей, а может быть, и себя, вспоминая слова Алексиса. Он прав, я совершенно не знаю своего отца, потому что я вообще никого не знаю. С другой стороны, иногда проще с противником, если не знаешь его совсем. Он ведь тоже меня не знает, мой батюшка, и неясно, кому будет легче, ему или мне. Я не намерена расставаться с детьми, я не собираюсь скрывать свое положение, хотя здесь и можно будет начать торговаться.

От размеренной езды я задремала, и меня донимали неприятные сны. Я видела ту свою жизнь, настоящую, прежнюю, и проснулась в слезах. Глаза жгло, а Осип ничего не заметил, и мы въезжали уже в грязный, шумный городок.

Несмотря на то что тоска схватила меня за горло, любопытство оказалось сильнее. Я рассматривала степенных мужиков, стоявших возле телег, проворных рассыльных, крикливых газетчиков, женщин с лотками со всякой всячиной. Это была какая-то торговая площадь, решила я, но ошиблась.

Осип свернул, и мы очутились перед длинным одноэтажным зданием с огромными окнами. Здесь ржали кони, выстроились в ряд крытые большие кареты, и Осип подъехал к одной из них, невзирая на окрики, и помог мне выбраться.

— Вот, барыня, — он указал на ближайшую к нам карету, — как барин велел, вот туточки вам и садиться.

Я сволокла свой узел и уставилась на карету. Она ничем не отличалась от прочих, а Осип уже указывал в сторону здания и перетаптывался. Я, очевидно, поломала его планы, но и бросить меня вот так он не мог.

— Вон, барыня, там и касса, — таинственным голосом сообщил Осип. — А барину, буде спросит, скажите, что доставил как было велено.

— Скажу, — рассеянно пообещала я. — Сколько я тебе должна?

— Да разве же с вас плату брать потребно? — Осип, как мне показалось, перепугался. — Барин повелел, я довез. Ну, барыня, бывайте.

Я кивнула, тепло попрощалась, хотя по лицу Осипа понимала, что глаза бы его меня не видели. И, стараясь не слишком реагировать на пристальные взгляды людей на площади, направилась к кассе.

Народу было прилично, но никого даже близко благородного звания. Здесь нетрудно отличить по одежке, по общему внешнему виду, и только по тому, какие суммы до меня доносились, я догадалась, что в очереди толпится прислуга и денщики. А вот кассиром оказалась молодая, смешливая и все равно уже очень уставшая от всего на свете женщина.

— Куда изволите, барыня? — осведомилась она, и никакого подобострастия я не услышала. Напротив, она словно бы посмеялась надо мной.

— В столицу, — а что мне еще сказать, я без понятия, как она называется. И, самое главное, какую сумму мне сейчас эта фифа назовет.

— Сегодня местов уже нет, — быстро куда-то глянув, поведала кассирша. — Послезавтра в четверть пятого отправится. Тридцать империалов крытый, двадцать пять — нележанец. Давать?

Глава восьмая

Я под насмешливым взглядом полезла за пазуху.

— Меня не устроит послезавтра, — сквозь зубы проговорила я, не без труда вытаскивая первую попавшуюся купюру. — Мне нужно сегодня, крытый, — еще не хватало беременной ехать открытой всем ветрам, — вот пятьдесят империалов, сдачи не нужно, билет на сегодня.

За спиной пыхтел пахнущий конями мужик, я задерживала всю очередь. Барыня, которая сама отправляется на станцию, уважения не заслуживает, пара минут, и меня начнут поносить, кто во что горазд окажется.

— Нет билетов на сегодня, барыня, — повторила фифа-кассирша, но почти с отчаянием. Так я сделала верный вывод, что двадцать империалов — сумма для простого человека огромная, возможно, это жалованье этой женщины за целый месяц. — На послезавтра…

Рука ее дернулась к купюре, которую я не торопилась выпускать.

— Я дам билет, барыня, — приподнявшись и посунувшись ко мне в своем окошке, зашептала кассирша быстро, так, чтобы нас не услышали. — Но вы придите, едва дилижанс подадут, да сядьте. Вас выгнать-то не посмеют.

Она тянула купюру, но я не расплачивалась до тех пор, пока в другой руке у меня не оказался билет. Я сунула его в рукав.

— Когда дилижанс подадут?

— А гляньте, поспрашивайте, — посоветовала кассирша, сверкая глазами, и мне пришлось отойти. Очередь уже закипала, конфликты на ровном месте были мне ни к чему.

Я выглядела приметно. Хорошо одетая барыня с узелком. Считают, что меня муж выгнал из дому, и я чуть не расхохоталась. Будет весело, если я в дилижансе начну рассказывать, кто я такая. Не поверят, будут хихикать, примут за ненормальную, но… это отличная идея, заранее пустить нужный слух. Как говорят — прав не тот, кто прав, а тот, кто обо всем рассказал первым.

Пятая крытая карета, к которой я подошла, и оказалась моей. Возле вороных лошадей хлопотал упитанный кучер, и на мой билет он еле взглянул.

— Рано, барыня, — проворчал он. — Мы через два часа выедем.

— А сколько мы будем ехать?

— Да к полночи доберемся, — пообещал кучер и, увидя мое обрадованное сверх всякой меры лицо, скривился: — Завтрашней, барыня. Путь-то неблизкий. Почитай, восемь смен.

— Так я сяду, — известила его я и, прежде чем на меня посыпались возражения, приоткрыла полы плаща, показывая живот. — Не оставите же вы меня под открытым небом.

Дилижанс был, по крайней мере, комфортнее плацкартного вагона в девяностых. Два сиденья повернуты против движения, два — по движению, между ними перегородка, не то чтобы достаточно места для багажа, но моему узлу хватило пространства под сиденьем. Я уселась, закуталась в плащ и попыталась опять уснуть. В дороге мне не удастся, думала я, сомкнуть глаз, дилижанс будет трясти, а кто окажется соседом — неизвестно. Достанется болтливая баба или мужик, рядом с которым топор можно вешать, и — ну, я не хозяйка своему организму, в моем положении любой каверзы можно от него ожидать.

Я подумала, наклонилась, вытащила узел, достала еды. Денег на все у меня хватит, но выходить сейчас из дилижанса нежелательно. Зато мне удалось вовремя высунуться, когда мимо пробегал парнишка с газетами, и купить у него свежий экземпляр.

Занятно, думала я, рассматривая хрупкие, мажущиеся страницы. Международная обстановка — на зависть, никаких известий о конфликтах, похоже, здесь предпочитают взаимовыгодную торговлю и дипломатию. Я с интересом прочитала о завершившейся ярмарке и о новом станке, который успешно запустил у себя на фабрике промышленник, порадовалась, что купец построил больницу на юге, пробежалась по статейке о моде — один черт всю эту феечную красоту никогда не сравнить по удобству с кедами, джоггерами и худи, — озадачилась открытиями медицины и понадеялась, что меня сии достижения обойдут стороной. Долго изучала объявления, особенно брачные.

«Дворянин 50 лет, повидавший в странствиях, ищет достойную супругу с приданым». «Унтер-офицер ищет жену с приданым. Свадьба за счет невесты». «Юная особа тонкой души ищет порядочного господина, готова разделить все тяготы». По крайней мере, все это честно, вот я и нашла преимущество перед своим прогрессивным веком. Трудно мне будет здесь жить.

За чтением я слышала, что места сзади заняла супружеская пара. Бедному мужичку доставалось, жена не умолкала ни на секунду, он отбрехивался — да или нет, а дилижанс качался под внушительными телесами пассажирки. Меня начало немного мутить, и я подумала — боже мой, это только начало, мне нужно выдержать почти двое суток пути.

Потом открылась и моя дверь, и рядом устроился востренький господинчик лет двадцати. Он поздоровался со мной со всем уважением, а потом уставился перед собой невидящими глазами и пробормотал:

— Господин надзиратель оторвет мне голову или велит выкинуть барышню вон.

Ничего хорошего мне этот прогноз не обещал, и я притворилась, что его не расслышала. В газете я добралась до местных криминальных новостей и изучала мелкие кражи, последствия неумеренных возлияний и… карета закачалась, я нервно тряхнула головой. Короткая заметка — мастерство бесстрастия, напрочь утраченное в моем прогрессивном веке — об аресте крестьянки, обвинявшейся в отравлении мужа. Доведенная до отчаяния постоянными побоями, она угостила мужа выпечкой с местным ядом, название которого мне, разумеется, ничего не сказало. Адвокат старался как мог, но женщина отправилась на каторгу.

Я удивлялась ссадинам на лице аристократки, так? Чему я удивлялась, собственно говоря?

Дверь распахнулась, и я оказалась лицом к лицу с холеным господином лет тридцати. И выражение моей физиономии было далеко от приветливого, что господина озадачило.

— Парфен! — рявкнул он через мою голову. — Это что?

— Барышня, вашбродь, — испуганно отозвался Парфен за моей спиной.

— Вижу, что барышня. Почему она тут сидит?

— Билет купила, вашбродь?

— Дурак.

Только попробуй выкинуть меня вон, мрачно подумала я, рассматривая господина. Он был в мундире, что говорило — он официальное лицо и, очевидно, при исполнении. Я неторопливо сложила газету и выпятила живот вперед. Надзиратель покосился на меня, но беременность его не смутила.

— Полицейский надзиратель-сыщик Кипреев, — сухо известил меня он. — Предъявите ваш билет, сударыня.

Я пожала плечами.

— Свой билет я показывала вознице. У него не возникло вопросов, сударь.

— У меня возникли. Вам придется дождаться следующего дилижанса, ибо я не могу ждать.

— А я могу? — ухмыльнулась я. — Сударь, я, если вы не заметили, в положении. За перегородкой сидят какие-то скандалисты, идите и высаживайте их.

С запоздалой досадой я вдруг поняла, что лошадей из телеги выпрягли и увели — я больше не слышала их фырканья. А судя по тому, что до отправления оставалось полно времени, но скандал за места уже начался, я кассирше переплатила. Денег мне жалко не было, я и больше бы отсчитала, если бы мне дали гарантии, что я спокойно отсюда уеду.

— У меня дело, порученное самим государем, — понизив голос, сообщил мне Кипреев. Я скривила губы, пытаясь вспомнить, какой приблизительно классный чин имело «благородие», и классика подсказывала, что невысокий, не выше титулярного советника. Больших познаний я, увы, не имела.

Выходит, невелика птица, можно не церемониться.

— А я еду к самому государю, — издевательски парировала я. — Извольте решать свои проблемы за свой счет.

Газета была уже вся прочитана, но я развернула ее снова, досадуя, что здесь не успели изобрести наушники. Кипреев что-то пробормотал и закрыл дверь. Не так, чтобы захлопнул, что давало надежду — я все-таки уеду. И тотчас до меня донесся спор Кипреева с пассажирами сзади.

Я не прислушивалась. Расстегнула плащ, в котором уже становилось жарко, обернулась к денщику, или кем был этот Парфен, но решила, что пока потерплю без воды. Неизвестно, когда будет остановка, неизвестно, что там за ретирадная комната. Пальцы мои мяли пряжку плаща, Парфен смотрел на меня вопросительно, я окончательно передумала и махнула рукой.

— Когда мы отправимся? — спросила я в сторону.

— Четверть пятого, барыня, — мгновенно сориентировался Парфен в моем матримониальном статусе. Конечно, ошибся, но зачем лишний раз огорчать человека. — Почитай, скоро и тронемся, как лошадей сменят.

— Парфен! — раздался недовольный голос снаружи, и я посочувствовала бедняге. Пассажиры сзади тоже уперлись рогом, стало быть, он и есть то самое слабое звено.

Минуты тянулись медленно. Воспользовавшись тем, что я оказалась одна, я быстро разложила деньги так, чтобы они мне не мешали. Заодно вытащила кошелек, прочитала записку, снова ничего не поняла. Что бы князь ни планировал, он не подозревал, что новая Александра будет не в курсе дела.

Дверь с моей стороны опять открылась, кучер, от которого особо остро пахло лошадьми, нервно крутил головой, будто воротничок драл ему шею.

— Барыня, билет-с покажите-с, — заюлил он.

Я пожала плечами, вынула из рукава билет и показала, не выпуская из рук. Кучер внимательно его изучил, отступил на шаг, втянув шею в плечи, и я поняла, что все пошло вдруг к чертовой бабушке.

— Барыня, из дилижансы выйдите, — дрожащим голосом попросил он.

За его спиной мелькнул бледный как мел Парфен, как будто я убила кого-то. Нет, окажись я в теле любой дворянки, могла бы принять подобное положение дел, но я великая княжна, старшая дочь правящего государя! Любые подозрения исключены.

— Вы в своем уме? — спросила я настолько кротко, что бедолага кучер совсем сник.

— Барыня, тут его благородие…

— Много в нем благородства, если он выгоняет беременную женщину! — скрипнула я зубами. Но нет, не пройдет, это в мой век любая старуха могла устыдить хоть молодую мамочку, хоть парня на костылях, и согнать с насиженного места. Не здесь. Тут прав не тот, кто прав, а у кого больше прав, а я, пока эти права не озвучу, никто.

— Паспорт, барыня, покажите, — кучер отлетел в сторону, и я опять увидела Кипреева.

Паспорт. Черт, паспорт, наличие которого в это время было куда обязательнее, чем в мое! В памяти всплыла книга, где жена вымаливала у мужа паспорт, и я не помнила ни названия, ни сюжета. Классик ведь какой-то писал…

— Барыня, паспорт!

Вот и все, подумала я. Алексис, зараза, знал, чем все для меня кончится, поэтому и расщедрился. Деньги, экипаж. Как и отец, оставляя меня в этой дыре, знал прекрасно, что я никуда отсюда не денусь.

У меня был последний козырь.

— Извольте обращаться ко мне «ваше императорское высочество», — вскинув голову, объявила я. — Я великая княжна Александра.

Знает ли меня хоть кто-то в лицо? Я могла бы сказать, что близка к панике, и меня на самом деле потряхивало, но я искала решение. Из дилижанса я не выйду, и пусть рискнут оспорить мои слова.

— Позвольте, ваше императорское высочество, — не растерялся Кипреев, галантно протягивая мне руку, но я не пошевелилась.

Одно движение, и я вылетела из дилижанса, ударившись лодыжкой о приступочку, и не завопила от боли лишь потому, что Кипреев зажал мне ладонью рот.

Вокруг столпились люди, и все смотрели на нас во все глаза.

— А ну, Парфен, глянь ближе брошку, — скомандовал Кипреев и посоветовал мне на ухо: — А ты не дергайся, стой спокойно, твое высочество. Расскажешь все как есть и отделаешься розгами.

Он был намного сильнее меня, изнеженной и берегущейся. Я понимала, что даже если смогу извернуться и нанести ему удар под колено, то все равно не сбегу, а Парфен стаскивал с меня плащ, а люди качали головами и переговаривались.

— Воровайка никак?

— А слышал, у анпиратора кольцо пропало? Вона, полиция так и рыщет!

— Поймали, значит?

— А то не поймать!

— А ну тихо там! — рыкнул на них Парфен так, что я остолбенела. Этот парень далеко пойдет, если прежде ноги не выдернут. А это сделаю лично я, как только смогу доказать, кто я такая. Князь и княгиня Самойловы все еще здесь имеют вес. — Вашбродь, брошка-то царская! — доложил Парфен, тряся моим плащом перед начальником. — Вон и герб царский! А в платье она что прячет? Живот ейный, небось, фальшивый!

Ах ты пащенок! Кроме бессильного гнева, мне ничего не оставалось. Кипреев уставился на мою грудь, но, к счастью, ума и воспитания у него хватило не лезть пятерней мне в декольте прямо на улице.

— В участок, — мотнул головой Кипреев и дернул мою руку так, что я не сдержала слезы. — А ты, борода, стой и жди, не вздумай без нас дилижанс отправить.