Не трогай моего человека! Кот Трикс: книга первая. И последняя, если узнает НИИ

Глава 1

На летней веранде летнего кафе с наслаждением сидел Лев и пил кофе —, пил так, как могут позволить себе лишь влиятельные сего мира, показывая, что он видит, как за ним смотрят. Пробор разделял роскошную гриву, рубашка буквально хрустела от чистоты, а в недавно начищенных ботинкам было возможно прочитать название вывески напротив: "У Марты".

Давненько этот город не видел столь прекрасного утра: ночная прохлада ещё не покидала асфальт, визг трамвая на повороте казался таким домашним, что улыбка сама лезла, и по всей этой улице развивался запах сдобы с корицей из ближайшей булочной. Антропоморфные жители города бежали по своим делам. Бурундук с громадным для себя портфелем, две выдры в строительных касках и желтых куртках, пожилой дикобраз, который видимо был из низшего общества, так как рыскал в каждой урне. Над верандой издавали приятный звук сетчатые от пыли тенты, а лёгкий ветер шевелил салфетки под блюдцами.

Кофе было допито. С самого утра всё шло прекрасно. Официантка-косуля уважительно назвала его сударь и стрельнула своими глазками, а в кармане находился конверт с приглашением на вечернее открытие галереи.

Стул напротив него отодвинулся без спроса и без извинений.

— Я присяду, — сказала лань.

Она села, положила локоть на стол и посмотрела на льва прямо, без обычного для незнакомых женщин взгляда исподлобья — оценивающего, что он, мол, из себя представляет. Она смотрела так, будто уже знала ответ.

— Премного благодарен, — сказал лев и сам понял, что прозвучало глупо: на веранде было пусто.

— А как же благодарна я. — Лань улыбнулась уголком рта. У неё была гладкая шерсть цвета старой бронзы и тонкие, аккуратные копытца, которые она поставила на перекладину стула, будто репетировала позу для чьего-то альбома. — Меня зовут Айрис.

— Рудольф.

— Рудольф, — повторила она, будто пробуя имя на вес. — Красивое. Тяжёлое.

Лев приосанился.

— Вы, я смотрю, пришли не кофе пить.

— Кофе тут отвратительный, — согласилась Айрис и наклонилась через стол. От неё пахло сухими травами, чуть-чуть — болотом, и это было неожиданно приятно. — Мне передали, что вы отвечаете за выставку. Там будет один экспонат из частной коллекции. Мрамор, работа неизвестного мастера, около шестидесяти лет в подвале. Мне нужно на него взглянуть первой. До всех. Понимаете?

Она произнесла это почти шёпотом, наклонившись ещё ниже, так что её дыхание прошло у самого уха льва, и его хвост — совершенно независимо от Рудольфа и от его репутации солидного человека — поднялся вверх и застыл вопросительным знаком.

Лев аккуратно поставил чашку в блюдце. Издалека это выглядело как раздумье, но чашка всё-таки звякнула.

— Взглянуть первой, — проговорил он. — Это... неофициально.

— Всё интересное в мире — неофициальное.

Рудольф подозвал официантку, расплатился и добавил сверху столько, что косуля чуть не поклонилась. Потом встал, подал лани лапу, и она вложила в его ладонь своё копытце — невесомо, будто не касаясь.

Они пошли по бульвару. Тени платанов лежали поперёк дорожки косой решёткой; где-то играл уличный музыкант — барсук с губной гармошкой — и играл, честно говоря, плохо, но Рудольф слышал в этом что-то цыганское. Айрис шла рядом, чуть касаясь его бока плечом. Отель был в двух кварталах, угловой, с бронзовой табличкой и швейцаром-медведем, который знал Рудольфа в лицо и потому не поднял глаз от газеты.

У дверей лань остановилась. Провела копытцем по основанию спины до края его хвоста — медленно, от верхушки к кончику, и у льва пересохло во рту.

Хлоп.

Звук был короткий, будто лопнул воздушный шарик, и ровно такой же, каким хлопает пробка шампанского, если её открывает человек, которому не терпится.

В маленькой однушке на окраине города, где на кухне стояла немытая чашка, а на полу валялся пакет от чипсов, располневший чёрный кот подскочил на кровати и вцепился когтями в шлем виртуальной реальности, пытаясь его с себя содрать.

— Да чтоб тебя! — Он дёрнул шлем, зацепился локтем за провод, рухнул обратно в подушку и наконец стянул пластик с головы. — Три квартала! Я почти довёл её до номера!

В комнате было темно, хотя на улице стоял день: шторы он задёрнул ещё вчера и с тех пор они так и висели, пропуская одну узкую полосу света. Полоса лежала поперёк ковра, по ней медленно ездили пылинки. Его звали Трикс — кот был крупный, с животом, который аккуратно ложился на колени, и с блестящей чёрной шерстью, отросшей до того состояния, когда её уже пора бы вычесать, — сел, сгорбившись, и уставился на экран.

На экране висел стоп-кадр: отель, дверь, бронзовая ручка. И уведомление в углу: «Разрыв соединения. Игра сохранена на последней контрольной точке».

— Какая контрольная точка, — пробормотал Трикс. — Я в жизни к женщине так близко не подходил.

Он потянулся за чашкой, стоявшей на полу у кровати, понюхал её и поставил обратно. Потом посмотрел на часы. Часы показывали половину двенадцатого. Трикс мысленно пересчитал: если он сейчас поест, а потом сядет дочитать методичку по алгебре для вступительных, то к вечеру успеет хотя бы открыть первую страницу. Эта мысль ему не понравилась. Он потянулся к клавиатуре, чтобы посмотреть, нельзя ли переподключиться, и в этот момент в середине комнаты, ровно там, где на ковре лежала полоса света, воздух сложился, дёрнулся и лопнул.

Второй хлопок.

Из ничего, из пустоты, из ниоткуда, посреди его ковра стоял абсолютно голый человек.

Он был высокий, жилистый, с мокрыми отчего-то волосами, с синяком на плече и с совершенно обезумевшим лицом. Постоял секунду, оглядывая комнату, и посмотрел на кота.

Трикс посмотрел на него.

Так они простояли, наверное, три секунды. Пылинки в полосе света продолжали ездить вверх и вниз.

Потом оба заорали.

Крик вышел дружным — два голоса, мужской и кошачий, слились в один длинный, дребезжащий звук, от которого с полки упала и покатилась отвертка.

Трикс отпрянул на кровать, вжался спиной в стену, между подушкой и спинкой, шерсть встала дыбом на всём теле от шеи до хвоста. Голый человек в свою очередь попятился, наступил на пакет от чипсов, поехал на нём, взмахнул руками и вцепился в первое, что попалось, — в настольную лампу. Выдернул её из розетки вместе со штепселем, поднял над головой, будто дубину, и прикрылся ею, как щитом.

Орали они ещё секунды четыре. Потом одновременно выдохлись, потому что воздух в лёгких кончается у всех одинаково.

Трикс смотрел на него через комнату и не мог придумать ни одного слова, кроме тех, которые уже проорал. Голый человек смотрел на кота, и по лицу его было видно, что в голове у него происходит примерно то же самое, только хуже: он, кажется, до сих пор не был уверен, что видит перед собой не чей-то розыгрыш.

— Ты. Ты. Ты кто такой?! — Трикс глотнул ртом воздух. — Ты как сюда попал?

Человек опустил лампу на полдюйма и сказал сипло:

— Я... — он оглянулся, будто искал дверь, которой не было видно, — я не знаю.

— Что значит не знаю?

— Не знаю, блин! Я не знаю!

Он наконец выпустил лампу из рук — та с грохотом упала на ковёр, — и от этого звука оба снова дёрнулись.

Так они и стояли: кот на кровати, спиной в стену, вцепившись в край одеяла, и голый человек у шкафа, прикрываясь ладонями, насколько это вообще возможно для взрослого мужчины, попавшего в чужую квартиру без штанов.

Первым заговорил человек. Он говорил быстро и сбивчиво, будто торопился выложить всё, пока ему не перестали верить.

— Мы с пацанами лазили на заброшку. Обычная заброшка, старая, там раньше было что-то типа завода или санатория, я не вникал, Дима предложил, залезли через дырку в заборе. Я отстал. Не отстал, отстал — ну, пошёл не туда. Там коридоры, коридоры, я ходил-ходил, кричал, никто не отвечал. И вышел в зал такой... круглый. Сверху свет через дыру в крыше. И там стоит статуя. — Он перевёл дыхание. — Кошка. Как ты. Ну, то есть не как ты. Большая, метра полтора, каменная, вся в потёках, но видно, что... женщина.

Трикс молчал.

— Я её потрогал. За лапу. И хлоп — и я тут. — Человек оглядел себя, посмотрел на свои босые ноги на грязном ковре. — И почему-то без всего. Я не раздевался, я в куртке был! Я вообще... — он запнулся, — я вообще не понимаю, где я.

Трикс медленно отпустил одеяло. Оно сползло, он его подобрал.

— Это похоже на те байки, — сказал он тихо, скорее себе, чем гостю. — Которые про прыжки между мирами. Я думал, это придумали, потому что в них удобно списывать дыры в сюжете.

— Чего?

— Ничего.

В голове у Трикса шло перечисление, строчками, как в окошке сохранения. Раз он пришёл из другого мира — значит, миры есть. Раз миры есть — значит, есть и те, кто за ними смотрит. Здесь положено докладывать: у нас в мире на государственном уровне всё потустороннее считается опасным, а то, что опасное, — забирают в НИИ, а что в НИИ, о том потом не пишут даже в местной газете. Об этом Трикс знал достаточно, чтобы понять одну простую вещь: этому парню нельзя выходить на улицу.

Он потёр лапами лицо и тут же снова увидел то, что стояло перед ним. Трикс отвернулся к шкафу, порылся, вытащил первое, что попалось: спортивные штаны, растянутый свитер и носки — всё своё, аккуратно, на крупного кота, то есть с широким животом и короткими лапами.

— Держи. — Он швырнул одежду через комнату. — И прикройся уже, я не могу на это смотреть. Обезьяна голая.

Человек поймал штаны, натянул их, и штанины остановились где-то на середине голени. Свитер сел на нём как влитой, потому что был на Трикса, — то есть едва застегнулся на одну пуговицу, обнажив живот, а живот у него был совершенно гладкий, без единой шерстинки.

— Я, кстати, Виталик, — сказал он, подумал и добавил: — Ну, то есть технически я высшая ступень эволюции обезьяны.

И встал в позу — ноги на ширине плеч, грудь вперёд, подбородок вверх, руки в бока, — отчего короткие штаны на нём задрались ещё на ладонь, а свитер треснул по шву под мышкой.

Трикс уставился на него.

— Эволюция обезьяны?!

В эту секунду в дверь постучали. Три удара, спокойных, ладонью.

— Эй, сосед! У тебя там всё нормально?

Трикс дёрнулся так, что коготь вошёл в наволочку. Виталик приложил палец к губам и застыл — получилось у него плохо, потому что он стоял очень неудачно и не дышал.

Трикс метнулся к двери, взялся за ручку, приоткрыл её ровно на палец и увидел в щели пожилого соседа-кабана: тот стоял в домашнем халате, в тапках и с газетой под мышкой, и смотрел на Трикса без всякого любопытства, а с той раздражённой обречённостью, с какой смотрят на людей, от которых весь день ждут шума.

— Всё нормально! — сказал Трикс, и голос у него сорвался на полпути к утреннему. — Всё отлично. Я... я просто вокал тренировал.

Кабан помолчал.

— Это худший вокал, который я слышал в своей жизни, — сказал он наконец. — Третий этаж, между прочим. Через стену, между прочим.

Он развернулся и пошёл по коридору, шаркая в своих тапках, а газета под его рукой шуршала на весь подъезд.

Трикс закрыл дверь, запер её на оба оборота, привалился к ней спиной и посмотрел на Виталика с этой самой обречённостью. В комнате опять ездили пылинки в полосе света, на полу лежал пакет от чипсов, а на экране, застыв, ждал своей контрольной точки отель, куда он так и не дошёл.

Глава 2

Виталик стоял у его рабочего стола и держал в руках шлем.

Не просто держал — он его вывернул наизнанку и заглядывал внутрь, в линзы, а рядом, на столе, уже лежал откинутый блок питания, вынутый из разъёма, и провод тянулся по ковру, как выпавшая из гнезда змея. Экран за его спиной всё ещё показывал отель и бронзовую ручку, а в углу висело уведомление про сохранение, и вот это уведомление Виталик тоже, судя по всему, прочитал, потому что ухмылялся он ровно так, как ухмыляются люди, которым очень хочется что-то сказать.

Трикс пересёк комнату за одну секунду. Он даже не понял, как это вышло, — просто оказался рядом, выхватил шлем из чужих рук и прижал его к груди, к животу, к обоим лапам сразу.

— Это личное! — сказал он, и голос его опять дал петуха. — Это вообще... ты чего трогаешь?

— Да я глянуть хотел, что там за картинка. — Виталик поднял ладони, показывая, что сдаётся. — Она не выключалась, я думал, у тебя игрушка сломалась. Норм графика, кстати.

— Не сломалась.

— Так я и понял. — Виталик кивнул на экран. — Там дама у отеля стоит. И у неё рога.

— Это лань.

— У вас тут ещё и лани.

— У нас тут все, — с достоинством сказал Трикс, — кроме развитых обезьян.

Виталик хмыкнул, посмотрел на шлем в его лапах и вдруг перестал хмыкать. Лицо у него сделалось другое — не растерянное, как раньше, а то, каким оно бывает у человека, который вспомнил что-то своё и на секунду перестал видеть то, что перед ним стоит.

— У меня тоже такое есть, — сказал он тихо. — У нас это называется по-другому, но смысл тот же. Наушники, очки, я сидел в танках. У нас танки — это военная техника, я потом объясню. — Он помолчал. — Реально потом.

— Ты дома играл?

— Дома. У себя. — Виталик пошевелил босыми пальцами по ковру. — У меня там комната была. Обои с полосками, которые я в пятом классе сам клеил, криво. Кот... то есть кот у нас жил, обычный, не такой. Он спал у меня на мониторе. Монитор тёплый, он и спал.

Он замолчал и смотрел куда-то мимо экрана, в штору, которая пропускала одну полосу утра.

Трикс стоял с прижатым к груди шлемом и чувствовал себя ужасно неловко. Он знал этот взгляд. У него самого был примерно такой же, когда мама в первый раз сказала, что после школы разговоров больше не будет — либо университет и съёмная квартира, либо работа на складе у дяди Густава, и это не обсуждается. Тогда он тоже смотрел в штору и вспоминал вещи, которых больше не будет.

Он выпрямился. Он был почти на голову выше Виталика: сам Трикс при своих ста девяноста смотрел на него сверху, и это было, честно говоря, приятное ощущение, которого в его жизни случалось мало. Кот шагнул вперёд, положил лапу Виталику на плечо — неловко, как кладут руку на плечо человеку, которого встретил полтора часа назад, — и хотел сказать что-нибудь нормальное.

Лапа легла. Под шерстью, под подушечками Виталик был горячий и жёсткий, как кирпич в батарее, и пах чужой кожей, чужой дорогой, чужим миром, в котором не было ничего знакомого.

Трикс отдёрнул лапу так, будто обжёгся, и уставился на неё. Потом посмотрел на вторую лапу. Потом перевёл взгляд на Виталика, который теперь смотрел на него с некоторым удивлением.

— Извини! — сказал Трикс и попятился к ванной. — Извини, это не из-за тебя, это... это процедура. Мне надо помыть. Мы обязаны проводить тесты, потому что ты можешь быть критически опасен для Зверомира, ты понимаешь? Ты пришёл из другого мира, у тебя могут быть бактерии, грибки, я не знаю, что у вас там на обуви... у тебя вообще нет обуви!

Он заскочил в ванную, загремел краном, зашумела вода.

— И вообще я не знаю, что с тобой может быть! — крикнул он оттуда. — Ещё повезло, что воздух тебе подошёл, или извини меня я бы сейчас заразился чем!

Из комнаты донеслось:

— Я не обиделся!

— Я не тебе!

— Ага.

— Я вообще-то по делу!

— А мне только развлекаться и остаётся.

Трикс намыливал лапы и слушал, как в комнате за стеной кто-то посторонний ходит по его ковру. Он мыл лапы долго. Когда вернулся, вытирая их о свитер, Виталик сидел на табурете у стола, аккуратно, как сидят у чужого стола, — колени вместе, штаны короткие, свитер натянут до пупка, — и разглядывал комнату.

— Ладно, — сказал Трикс. — Всё равно надо начать. Сколько ты не ел?

— Часов... — Виталик посмотрел на стену, потом на свои руки. — Часов много. Мы с утра пошли, потом автобус, потом заброшка. Это было вчера, я думаю.

Трикс открыл шкафчик над плитой. Там лежали рыбные палочки — четыре штуки в пачке, его собственный, личный, охраняемый запас, — и он, помучившись, достал всю пачку.

— Ешь. Только скажи сразу, если начнёшь задыхаться.

— Почему я начну задыхаться?

— Потому что я не знаю, что у вас там едят! — Трикс сунул палочки в микроволновку, нажал кнопку и отступил. — У нас, например, лягушек едят не все.

— Лягушек можно, хоть и не француз, но что с голодухи не съешь.

— Француз - это другая ветка эволюции обезьяны?

Виталик засмеялся — первый раз по-настоящему, коротко, — и Трикс, сам того не желая, тоже хмыкнул.

— Слушай, Трикс, а у вас обезьяны сильно продвинулись в эволюции?

— Не совсем, — сказал Трикс важно, потому что чувствовал, что хотя бы здесь он может быть на высоте. — У нас обезьяны — это... как бы помягче. Отсталый вид. Они живут в лесах, собирают плоды, у них нет письменности и вроде как нет огня. Их изучают в школе на одном уроке.

Виталик перестал смеяться.

— У нас наоборот.

— Что значит наоборот?

— У нас от них все развитое общество произошло. — Он ткнул себя пальцем в грудь. — Я — обезьяна. Ну, был. Раньше, миллион лет назад.

Микроволновка пискнула. Трикс вытащил тарелку, поставил её на стол, подвинул Виталику вилку и сел напротив, подпершись лапой, потому что решительно не знал, как на это реагировать. Если бы ему это рассказали в игре, он бы в это поверил. В игре кто угодно от кого угодно происходит.

— Ешь, — сказал он. — Поговорим потом.

Виталик взял палочку, подул на неё, откусил и прожевал с закрытыми глазами. Проглотил, откусил ещё.

— Нормально, — сказал он наконец. — Это же рыба, да? Я думал, рыба только по форме.

— Это рыба.

— Вкусно.

— Не увлекайся. — Трикс следил за ним внимательно, как следят за человеком, который ест у тебя еду из чужого мира. — Скажи сразу, если почувствуешь что-нибудь. Что угодно. Покалывание. Жар. Чешется.

— Не чешется.

— Подожди.

Он встал, принёс с полки зеркальце, поднёс к лицу Виталика.

— Дыши сюда.

Виталик подышал. Зеркальце запотело обыкновенно, ровным облачком, без всяких разводов и зеленоватых пятен.

— Так, — сказал Трикс, но не успокоился. — Теперь померь пульс.

— Что?

— Пульс померь. На себе. Я хочу сравнить.

— А пульс обезьян и котов отличается?

— Конечно, — сказал Трикс с некоторым превосходством. — У котов он редкий, конечно, но у тебя должно быть чаще. Если совсем не прощупывается — плохо. Если частит как сумасшедший — тоже плохо.

Виталик приложил пальцы к своей шее, посчитал, посмотрел на часы на экране.

— Семьдесят два.

— Нормально, — с облегчением сказал Трикс. — Жить будешь.

Он потом ещё часа два гонял Виталика по мелочам: заставил попить воды, посмотреть на лампу, пройтись по комнате и ещё раз пройтись, задержать дыхание, надавить на ноготь, подуть на лапу. Виталик всё это выполнял с полной серьёзностью, только иногда спрашивал, что именно проверяет Трикс, и Трикс честно отвечал, что сам не знает, но методичка первой помощи требует. Их ещё в школе заставляли её зубрить.

Обедали они уже вместе. Трикс нашёл ещё пачку, четвёртую по счёту из тех, что откладывал на потом, и разделил.

Дальше они разговаривали о физиологии — сначала осторожно, обходя названия, потом всё смелее. Трикс выяснил, что у Виталика нет хвоста, что у него на пальцах ногти вместо когтей, что он потеет, причём весь, и что во рту у него зубы, которыми почти невозможно разгрызть кость. Взамен он рассказал, что у него есть хвост, что он им не думает, но он всё равно двигается сам, и что два раза в год у него лезет шерсть и он от этого делается несчастным на неделю.

— Как это — лезет? — не понял Виталик.

— Ну. Лезет. Выпадает.

— У тебя что, волосы выпадают?

— Это не волосы, это шерсть, и она выпадает регулярно, и это нормально.

— А зачем?

— А кто её знает, — сказал Трикс и вытер тарелку хлебом.

Потом они перечисляли слова. Это было интересно: Виталик говорил «рука» — Трикс говорил «лапа»; Виталик говорил «голова» — Трикс говорил «голова», и оба на этом замирали. Трикс сказал «невод», Виталик кивнул. Трикс сказал «свора», и Виталик спросил, что это, и Трикс объяснил про собак, а Виталик вдруг начал объяснять про стаи, про пацанов, про то, кто у них главный во дворе, — и получилось, что «свора» и «стая» у них создают похожие образы, только правила другие.

— Так у тебя что, — спросил Трикс осторожно, — язык сам переводится?

— Вроде сам. Я даже не думаю.

— Удобно. У нас в школе на это уходило шесть лет.

— И мне удобно.

Но не всё переводилось. Трикс сказал «линька» — и Виталик на секунду завис, будто у него в голове кто-то поднёс слово к лицу и не опознал. Трикс повторил. Виталик ещё раз повис, а потом сказал:

— Я понимаю, что ты сказал. Но как будто про пустое место. У меня такого не бывает, поэтому не сходится.

Трикс подумал и решил, что в голове у гостя сидит переводчик, только у него в словаре нет половины словарного запаса: ведь того, чего нет, переводить нечем.

К вечеру они сидели на полу, потому что стул был один, и говорили уже тише и серьёзнее. Трикс рассказал всё, что знал сам, а знал он, честно говоря, немного: в этом мире давно следят за всякими странными историями, и если бы кто-то из соседей заглянул к нему в комнату сегодня, то через день-два здесь были бы специальные службы. Он сам слышал от знакомого, что у его родни в пригороде пропал дядя, а потом о нём в газете не написали ни строчки, а сказали «уехал», и все дома знали, что он не уехал. Что с ним стало — никто не знает. Но зовут это коротко: НИИ.

— Опыты? — спросил Виталик.

— Так говорят.

— А ты сам веришь?

Трикс посмотрел на свои лапы.

— Я верю, что об этом лучше не узнавать.

— Ладно, — сказал Виталик просто. — Не буду выходить. У нас тоже был двор, где лучше лишнего не спрашивать. Знаю, как бывает.

— А зачем тебе вообще в этот университет? — спросил Виталик, разглядывая методичку, которую Трикс оставил на столе поверх клавиатуры. — Ты вроде не похож на человека, которому хочется учиться.

— Я не человек.

— Ну, извини. На кота, которому хочется учиться.

Трикс отобрал у него методичку по алгебре и положил на подоконник, корешком к стене.

— Затем, что мне восемнадцать, и если я не поступлю, то пойду работать на склад к дяде Густаву. Он мне уже говорил. Он говорит: «Трикс, таких, как ты, там двенадцать, и все довольны». Понимаешь?

— Понимаю.

— Не понимаешь.

— Понимаю, — спокойно сказал Виталик. — У меня мать так же говорила. Только у нас вслух не «университет», у нас «куда-нибудь, лишь бы не сидел».

Трикс хотел ответить что-нибудь едкое, но ответа не нашлось, и он просто кивнул.

— Скоро экзамены. Три. Алгебра, язык и история, — сказал он. — У меня с историей плохо, я в ней всё время путаю даты. Но там, в университете, библиотека. Самая большая в городе. Туда пускают студентов, а не всех.

Виталик поднял брови.

— То есть ты собираешься искать про мой случай информацию в библиотеке.

— Про тебя, — согласился Трикс. — И про то, что случилось. В городе ничего путного не найдёшь: обычные книжки, детские сказки да газеты. А если что и есть всерьёз, то оно там. Ещё у них есть архив, и в архиве всякая всячина с прошлого века, а я читал, что про эти... про перемещения... писали в журналах. Давно. Писали авторы, которых потом перестали издавать.

— Значит, придётся поступать.

— Значит, придётся.

— Мне это нравится. — Виталик потянулся, хрустнув плечами. — Наконец у нас есть план. План — это уже половина.

Трикс посмотрел на него с сомнением. Плана, если честно, у него было ровно столько, сколько он сейчас сказал вслух, и половиной тут даже не пахло. Но акцентировать внимание он не стал.

— Слушай, — сказал Виталик, — а у вас тут что, все коты такие?

— Какие?

— Ну. — Он обвёл его ладонью, сверху вниз, стараясь деликатно насколько умел, но вышло из рук вон плохо. — В комплекции.

Трикс встал. Встал не резко, а как встают люди, которые очень хотят сделать вид, что им всё равно.

— Я нормальный.

— Я не сказал, что не нормальный.

— Ты сказал «в комплекции».

— Это же не про тебя, это про вид. Я интересуюсь наукой.

— Наука, — сказал Трикс с достоинством, — у нас в другом месте. А я пойду постираю.

Он ушёл в ванную и там минут двадцать возился с чем-то, что стирки не требовало. Вернулся, сел за стол и включил экран. Помотал курсором по рабочему столу, ничего не открыл, выключил экран. Взял методичку, открыл на первой странице, посмотрел на неё и закрыл. Виталик в это время изучал его комнату и делал это на удивление бесшумно.

Так прошёл час. Трикс с ним не разговаривал и очень старался, чтобы это выглядело не как обида, а как занятость: он вынес мусор, вымыл чашку, сложил в шкаф свитер, который ему не шёл, проверил пыль на полке и остался ею недоволен.

Виталик разобрался в ситуации быстро. Он подождал, пока Трикс сядет, и сказал:

— Ладно, извини. Я не со зла. Правда интересно было.

— Угу.

— Я хотел вот что предложить. — Он встал и потянул руки вверх, разминая спину; короткий свитер задрался ещё выше. — Мне здесь всё равно делать нечего. Сидеть, есть твои палочки и смотреть в стену. Я так неделю продержусь, а потом начну разговаривать с обоями. А я тебе могу быть полезен. Давай будем заниматься.

— Чем?

— Спортом. Я знаю, как это делается. — Виталик похлопал себя по животу, который при этом не шевельнулся. — У меня по боксу был хороший уровень, я ходил шесть лет, а последний год подменял тренера на младших группах. Пацаны по двенадцать-тринадцать лет, я с ними разминался, бегал, показывал стойку. Знаешь, что это значит?

— Нет.

— Значит, что я умею заставлять людей делать то, чего им не хочется. — Он улыбнулся, но без насмешки. — Аккуратно. Мы начнём с малого. Двадцать минут в день, тут, на ковре. Бег на месте, разминка, немного растяжки. Тебе это понадобится не для красоты.

— А для чего?

— Для того, — Виталик понизил голос, — что чувствую наши миры похожи, и будет много идиотов, которые захотят пощекотать тебе нервы и им плевать на твой балл по алгебре. Хотя бы убежать сможешь, а если напряжёмся, то и за себя постоять.

Трикс вспомнил лестницу в школу, и как еле-еле поднялся на второй этаж и потом стоял, упершись лапами в колени. Он вспомнил, что в игре у него был персонаж, который бегал по крышам, и это была одна из причин выбора этой самой игры. Обычная зависть.

— Может быть, — сказал он уклончиво. — Посмотрим.

— Посмотрим, — согласился Виталик и пожал плечами. — Ты подумай. Предложение до конца недели. Потом думаю я всё-таки найду чем самому заняться.

Дальше они вернулись к своим экспериментам, потому что Трикс всё не мог успокоиться и требовал проверок. К вечеру все воспоминания из методички кончились, и он придумывал новые проверки сам: замерял Виталику температуру тыльной стороной лапы, потом настоящим градусником, потом сравнивал с собой; заставил его попрыгать, посидеть в темноте, съесть ложку горчицы — Виталик согласился только со второго раза и потом долго дышал с открытым ртом; заставил повторить алфавит наоборот, на что Виталик ответил, что у них и вперёд мало кто из его знакомых повторит.

Так день и стал подходить к завершению: сумерки сгущались, показывая это оранжевой полосой света из-под шторы. Немытая посуда сиротливо простаивала в раковине.

Трикс видимо это почувствовал и отправился её мыть, а сидевший на полу Виталик повёл носом и поднял голову.

— Слушай, Трикс, — сказал он. — А все коты так пахнут?

Внутренне Трикс занервничал, замерев с тарелкой в руках.

— Как?

— Ну... — Виталик поискал слово и не нашёл. — Запах. Не сказать, что прям плохой. Ну такой, сильный. Будто... — он подышал, — как будто кошачья шерсть, знаешь, когда её нагреет. И в помойке чуть поваляют.

Тарелка в лапах Трикса тихонько звякнула о другую.

— В порядке вещей, — сказал он.

— Я не говорю, что нет.

— Это шерсть. Мы... все так пахнем.

— Да я и не спорю. Любопытство же не порок.

Трикс поставил тарелку на полку — обычно он расставлял по местам, а тут просто на полку, — вытер лапы о бок штанины, взглянул на часы, будто там было написано что-то важное, и сказал:

— Я в душ.

— Сейчас?

— У нас это вечером, я всегда хожу, — сообщил он и пошёл в ванную.

Он простоял там десять минут под горячей водой. Даже не мог вспомнить в какой день ходил до этого. Потом, уже из-за двери, надевая растянутую футболку, услышал, как Виталик говорил в пустоту, никому:

— Нормальные тут коты. Только нервишки, конечно, шалят.

Глава 3

Утром Трикс понял, что почти не спал.

Лежал на кровати поверх одеяла, в той же позе, в которой упал, и смотрел в потолок. Голова была пустая, как пачка от рыбных палочек, но зато в ней всё время крутились одни и те же мысли, и все они были неприятные.

Он думал о том, что в его квартире спит посторонний. Ещё и в одежде Трикса. Надо было в первый же час, пока этот голый ещё ничего не понял, выпихнуть его за дверь и сказать: иди куда хочешь, у меня экзамены на носу. Тогда всё было бы как раньше: он, шлем, чипсы, никого. Разве что сосед-кабан иногда заходит за оплатой квартиры.

Он перевернулся на другой бок. Потом на третий. Думал он и о том, что если бы он так сделал, то через день этому парню было бы очень плохо. А он, Трикс, потом всю жизнь помнил, как стоял у двери и слушал удаляющиеся шаги в подъезде.

Дальше пришла мысль, что вообще-то у него никогда не было гостей. Только раз в школе он позвал одноклассника — тощего кролика по имени Порфирий, — и они полтора часа просидели молча, а потом Порфирий сказал, что ему пора, ушёл, и больше не заходил. С тех пор Трикс считал, что гости — это не про него. И оказалась, что вселенная отплачивает за столь категоричное мнение незваными гостями.

Из кухни донеслось «ух».

Трикс поднял голову. «Ух» повторилось, потом ещё раз, с ритмом.

Он спустил лапы с кровати, натянул штаны, посмотрел на себя в тёмное окно и вышел.

На кухне, у самой плиты, Виталик делал бёрпи. Он падал в упор, выпрыгивал, подтягивал колени и на секунду замирал. Движения у него были такие выверенные, что Триксу стало не по себе. Странная обезьяна двигалась как послушный механизм: тик, тик, тик, без лишнего усилия, без хрипа, ровно вдох — ровно выдох, только редкие "ух". Свитер Трикса на нём уже не трещал, а был аккуратно подвёрнут под рукавами и обрезан по локтям — Виталик, судя по всему, поработал ночью ножницами.

Трикс стоял в дверях и ничего не говорил.

Виталик заметил его на седьмом или восьмом подходе, остановился, утёр лицо предплечьем.

— Доброе утро. Тут свободных полтора метра, но нормально. Решил тебя не будить.

— Это действо выглядит ужасно бессмысленно.

— Зато безумно полезно.

— Безумно - хорошо подходит.

Трикс хлопнул хвостом по дверному наличнику и пошёл в ванную, потому что разговаривать с этой обезьяной до чая было выше его сил.

Мыльно-рыльные дела заняли у него почти полчаса. Он мылся долго, потом чистил раковину, ещё раз, потому что после Виталика на ней остались белые следы пасты, а сам Виталик пасту выдавливал явно не в середину, а будто стараясь разбрызгать побольше, и от этого Трикс страдал физически. Как хорошо, что у Трикса хотя бы была запасная щётка. После душа сел в специальный контейнер, который обсушил всю шерсть потоками воздуха.

Завтрак вышел прежний: рыбные наггетсы, две порции, и чай, который Трикс заваривал в двух разных кружках.

Виталик ел быстро и аккуратно, потом откинулся на спинку табурета и сказал:

— Слушай. Я вчера кое-что вспомнил и не знал, как сказать.

— Говори.

— У нас коты ходят в туалет в лоток.

Трикс поперхнулся чаем.

— Куда?

— В лоток. Ящик такой, с песком. У нас коты — это не... ну, они не такие, как ты. Они животные, маленькие, четыре лапы. Они дома живут, в квартирах. И для туалета им ставят лоток.

Трикс поставил кружку. Посмотрел на свои лапы — обе, потом на наггетс, который он держал, потом снова на Виталика, у которого было абсолютно нормальное, даже приветливое лицо.

— Ты хочешь сказать, — проговорил он медленно, — что в твоём мире для существ, которые... — он поискал формулировку и не нашёл, — которые живут дома и не эволюционировали ставят ящики с песком для туалета?

— Да, а потом совком мы выкидываем всё в мусор.

— Это. Просто. Кошмар.

— Ну не знаю, — сказал Виталик. — У них выбора особо нет. Они у нас не разговаривают даже.

— У нас обезьяны тоже не разговаривают...

— Ага.

Трикс отставил наггетс. Аппетит кончился где-то на половине.

— Знаешь что, — ухмыльнулся Виталик, — а эти разговоры, между прочим, оказались отличной диетой. Для тебя.

— То есть для меня?

— Смотри как быстро откинул тарелку. Это потому что стесняешься своей, — Виталик обвёл его лапой, — комплекции.

Он расхохотался — громко, на всю кухню, запрокинув голову, — и от этого смеха Триксу стало сначала хуже, а потом почему-то легче.

— Ладно, — сказал он, вставая. — Мне надо уйти на несколько часов.

— Куда?

— По делам.

— Ну, постараюсь никуда не уходить, — согласился Виталик. — Я тут приберу.

— Серьёзно?

— Ладно, и не собирался.

Трикс оделся, натянул куртку — единственную, с глухим воротом, чтобы не сдуло шерсть, — проверил карманы, кошелёк, ключи. У двери он обернулся.

Виталик сидел на табурете, положив руки на колени, и смотрел на него спокойно, и в этом спокойствии было что-то такое, от чего Триксу сделалось неуютно: как будто тот уже всё про них обоих решил и ждал, пока Трикс догонит.

— Ни шагу, — сказал Трикс и вышел.

На улице Трикс впервые за неделю вдохнул полной грудью.

Было свежо, пахло мокрым камнем — ночью прошёл дождь, и лужи ещё стояли в выбоинах у трамвайных путей. Он шёл к остановке и чувствовал, как из него выходит то, что накопилось в квартире: чужой запах, чужой голос.

Автобус шёл сорок минут, и все сорок Трикс смотрел в окно и убеждал себя, что всё нормально. Он пытался придать этим мыслям уверенности, но знал, что не получится.

Барсучка Лея ожидала его в небольшой комнате, которая находилась на втором этаже дома культуры. Если рассматривать афиши на нём ,то напрашивается вывод, что он давно не радовал посетителей новинками. На входной двери почти обвис клочок про выступление хора ветеранов двухгодичной давности. Зато такое состояние позволяло репетиторам брать помещение в аренду по вполне сносной цене.

— О, Трикс, — произнесла Лея и улыбнулась. — Присаживайтесь. Сегодня у нас замечательная и крайне важная тема про волков.

Барсучка была хороша. На вид любой мог бы сказать, что они с Триксом ровесники. Густой чёрно-белый мех, который она стригла коротко, и эти аккуратные кисти на ушах. которые иногда подёргивались. Она всегда быстро разговаривала, но следила за тем, чтобы собеседник во всём разобрался.

— Значит, древняя история. Стоит начать с основания королевства, — сказала она и открыла тетрадь. — Только сразу: Все события привязаны именно к этой дате. Тысяча триста двенадцатый год, битва при Сухом Броде. Будет намного проще, если она крепко закрепиться у вас в голове.

Трикс кивнул и записал: 1312, Сухой Брод.

— Волки двигались с севера, — продолжала Ника. — Медвежьи кланы. не смотря ни на что держали речные переправы и существовали за счёт пошлин. Волкам требовался выход к южным дорогам. Формально они шли за солью, а фактически...

— За рекой, — сказал Трикс.

— Да. За рекой. — Ника подняла брови. — Вы это откуда знаете?

— Я это... — Трикс замялся. — В игре было. Там карта похожая. Там, чтобы пройти на юг, надо взять переправу, иначе обходишь три дня и теряешь всё.

Репетиторша посмотрела на него внимательно, потом засмеялась.

— Ладно. Пусть будет игра. Только на экзамене скажите иначе.

Дальше он слушал, и — на удивление — слушал хорошо. Волки под Сухим Бродом вышли к реке ночью, по мелководью, кланы медведей узнали об этом от перебежчика, сражение шло двое суток, и королевство всё-таки встало на обоих берегах, а со следующего года появились пошлины, законы и то, что в учебнике названо «государственной памятью». Трикс записывал, и ему было почти не страшно: история была как игра, только словно смотришь повторы чьих-то матчей.

Иногда, впрочем, он всё равно проваливался. Перед глазами вставал его ковёр, полоса света. Один раз он даже услышал в коридоре чужой смех и обернулся на дверь, а там никого не было. Ника сделала вид, что не заметила — она вообще, кажется, видела больше, чем говорила. Это и выдавало то, что она точно старше Стикса и не зря является репетитором по истории.

— Вы сегодня рассеянный, — сказала она, когда закончили. — Но соображаете быстро. Только со словами поаккуратнее. «Пошлина» и «побор» — не одно и то же.

Она мило улыбнулась, назвала сумму, взяла деньги и стала раскладывать книги по сумке. Трикс смотрел, как она застёгивает пряжку, и не мог придумать, что сказать. Мог бы например, что скоро он, наверное, поступит, и что вообще-то почти ничего не умеет, кроме игр, — но говорить это барсучке, которая берёт с него деньги за то, что он и так мог бы выучить, было бы странно.

— В следующий раз разберём войны с ежами? — спросила она.

— Давайте.

— Тогда в среду. И не забудьте даты. Даты — это половина баллов.

На улице Трикс дошёл до магазина у автовокзала, взял тележку и пошёл по рядам. Он решил не жалеть средств, потому что это требовалост для дела: пару пакетов круп, сыры, банку маринованной рыбы, хлеб, который по своему сроку годности будто состоял из мутаций. И ещё взял то, чего больше хотела душа, но прикрывал желание экспериментами: три новых вкуса наггетсов. Тележка легко катилась, с приятным стуком на стыках плитки, и Трикс вдруг поймал себя на мысли, что ищет продукты, которые понравятся этой обезьяне...

Домой поднимался по лестнице, потому что лифт опять не работал. До жути устал, запыхался и уже зайдя в квартиру услышал голос.

Виталик говорил. Внятно, ровно, с той же интонацией, с какой говорил на кухне, когда объяснял про бёрпи.

Трикс приоткрыл дверь примерно на расстояние ладони.

Виталик сидел за столом, в шлеме Трикса, и говорил в него, как в микрофон. Позади на мониторе шла живая картинка: человек в свитере и спортивных штанах, с натянутой на голову... чем-то. Футболка? Да — хлопковая футболка и серые очки. Лицо закрыто полностью.

— ...А сейчас особенное внимание, — произносил Виталик, — у козлов отжимания — это когда вес уходит вперёд, на предплечья, вот так. А у лебедей, наоборот, корпус надо держать над лапами. Разница в одной точке, но напрягается всё другое. Проверим.

Он отжался, на раз, на два, на три — показал и так и сяк, и слышно было, как в шлеме у него что-то тихо шелестит на каждый подход. Потом он сел и стал отвечать в пустоту: судя по паузам, кто-то из зрителей спрашивал.

— Нет, я не в зале. Дома. — Пауза. — Нет, не скажу, дома просто. — Пауза. — Слушай, друг, я просто поболтать зашёл, а не фитнес-тренером подработать на халяву...

Трикс тихо позвал:

— Виталик.

Тот обернулся, лицо под маской дёрнулось, и он тут же спокойно сказал в шлем:

— Всё, пацаны и девчата, на сегодня. Дальше не переутруждайтесь. — Помахал рукой, нажал что-то, и экран погас.

Он снял шлем и положил его на стол, очень аккуратно, будто извиняясь за то, что взял без спроса.

Трикс застыл посреди комнаты с пакетами в лапах.

— Ты что, совсем вышел из ума? — Сказал Трикс.

Пакеты он поставил на пол, но как-то неаккуратно, один завалился, и из него выкатилось яблоко.

— Ты понимаешь, что ты сейчас делал? Ты выходил в сеть. В общую сеть! Тебя видели!

— Меня видели в маске, — спокойно сказал Виталик, вставая. — И в твоём свитере. И там не было ни одной секунды, где я говорил, откуда я. Я про спорт говорил. Про спорт можно.

— Про спорт можно, — передразнил Трикс и поднял яблоко. — А если кто-то узнает голос? А если спросит, где ты живёшь, а ты ответишь? А если у них в системе видно, откуда идёт сигнал?

— Видно, — согласился Виталик. — Я поэтому не в квартире у тебя стримлю, а через... — он поискал слово, — ну, у нас это называется через прослойку. Я взял на пару дней, за деньги, будет видно другой адрес, чужой. Так что тут всё чисто.

— Ты уверен?

— Настолько, насколько можно быть уверенным, когда сидишь в чужом мире без документов. — Виталик пожал плечами. — Я, знаешь, в первый день тут вообще думал, что сплю. Но я не сплю, потому что есть хочется и ногу уже отсидел вот тут, на ковре.

Трикс поставил яблоко на стол и сел. Ноги у него вдруг стали тяжелее, чем должны были.

— Зачем?

— Зачем я это делаю? — Виталик кивнул на монитор. — Потому что я не хочу сидеть у тебя на шее. Я тут ничего не умею. Умею отжиматься и делать бёрпи. Выяснилось, что этого в вашем мире... — он задумался, — в вашем мире это тоже интересно. Тут есть платформы, я посмотрел. Там сидят козлы, лебеди, сурки, кто угодно, показывают, как они занимаются. Я вчера посмотрел одного сурка, у него две тысячи просмотров. Две тысячи. Он там просто поднимает гирю. И у него под каждым видео люди пишут «спасибо»!

— И что?

— И то, что я умею больше. — Виталик сказал это без хвастовства, как человек сообщает про свою работу. — Я шесть лет в зале. Я знаю разминку, знаю, как спину беречь, знаю, как пацану объяснить, чтобы он понял с первого раза, а не с десятого. Я сегодня об этом и говорил, про отжимания. Это многим надо. И за это платят.

Он достал из-под стола телефон Трикса — старый, с трещиной на стекле, который Трикс отдал ему вчера вечером, чтобы он мог смотреть время, — и показал экран.

Трикс взял телефон в обе лапы и уставился на цифру.

Денег было немного. Не на квартиру, не на жизнь, даже не на полный пакет продуктов в этом магазине. Но это были настоящие деньги, и появились они не из его кармана. На экране светилось «пополнение», и ниже — «вывод доступен».

— Это... — Трикс поискал слова. — Это сколько?

— Ну, полторы пачки наггетсов. — Виталик поморщился. — Мало, но это первый раз. Я только начал. Я постепенно.

— Полторы пачки, — повторил Трикс и почему-то посмотрел на свой шкафчик, где в темноте лежали последние две упаковки.

— Слушай. — Виталик сел напротив, на табурет, и голос у него стал другой, без улыбки. — Ты меня пустил, я это вижу. Ты меня кормишь, я это тоже вижу. Ты утром ушёл, а я тут весь день. Я не хочу, чтобы вышло так, что я тут жую, пока ты не знаешь, как быть. У меня мать такая была: пока ей не помочь, она не попросит, а потом сваливается. Я не хочу чтобы ты свалился физически и морально.

Трикс смотрел на него.

Он, если честно, весь день держал в голове одну картинку: легкомысленная обезьяна, которая ест его рыбу, ломает его мебель и рано или поздно за Виталиком придут. Он решил, что знает этого человека по первому часу — по крику, по схваченной лампе, по смехотворной позе, по «технически я высшая ступень эволюции обезьяны». И вот теперь эта самая обезьяна сидела перед ним, держала на коленях телефон с трещиной и объясняла, что заработала на его же наггетсы, потому что не хочет быть нахлебником.

У Трикса стало горячо в ушах. Он отвернулся и стал разбирать первый пакет, потому что разбирать пакет — это хорошо, там руки заняты и не надо говорить.

— А у тебя много родственников? — спросил Виталик. — Интересно кого вы считаете близкими.

— Достаточно, — сказал Виталик. — Смотри, я второй сын в четвёртом помёте, но все из него кроме меня и сестры не пережили. Такое бывает. Так что из самых близких у меня есть сестра и мама.

— Сочувствую, котяра. Мы тоже жили только с мамой и братишкой младшим.

Рыба, крупа, сыр, хлеб. Второй пакет поставили на стол, и Трикс разложил продукты в три линии, как раскладывал всегда: сначала то, что портится, потом долговечное, потом то, что можно есть сразу. Виталик не мешал, только взял один вкус наггетсов и стал его изучать, поворачивая пачку к свету.

— Это что, — сказал он. — «Со вкусом кальмара и чеснока».

— Для проверки.

— Для проверки чего?

— Твоей реакции, — важно сказал Трикс. — Мы не закончили. У тебя может быть непереносимость, я читал. Вот на них и проверим. Если тебя начнёт пучить, ты скажешь мне сразу.

— Моли своего кошачьего бога, чтобы я только сказал, — прошептал Виталик.

Дальше они делали то же, что и вчера, только теперь по-настоящему: Трикс достал тетрадь, где вёл записи, и разлиновал новую страницу на графы — продукт, порция, время, реакция. Каждый пункт нужно было проверить: сначала понюхать, потом подержать под языком, потом съесть и подождать двадцать минут. Виталик понюхал всё, съел сколько велено и терпеливо ждал, а Трикс смотрел на него и записывал, и рядом с графой «реакция» выходили строчки: «нет», «нет», «чешет нос», «не реакция, а привычка».

Час спустя Трикс заварил чай, отрезал хлеб, и они сидели над разложенной на столе страницей, читая её вместе, как читают черновик. Виталик подпечатывал на телефон ещё несколько роликов про упражнения нескольких видов животных — он объяснял Триксу разницу работы различных мышц, а тот слушал и не перебивал.

Перед сном Трикс вспомнил, что в шкафу есть ещё одно одеяло. Достал его и бросил Виталику. Тот благодарно кивнул и улёгся снова спать на полу.

Трикс лежал спиной к стене и слушал, как на полу ворочается человек, и как за стеной у соседей бормочет радио, и как в кухне тихо капает кран, который он собирался починить ещё в прошлом месяце.

Глава 4

Такого утра Трикс не помнил за всю свою жизнь.

Началось всё с воды. Холодной, прямо в морду, аж в уши — он подскочил, зашипел и увидел над собой Виталика с кружкой в руке и с самой доброжелательной физиономией, какую только можно было себе представить в шесть утра.

— Доброе утро, — сказал Виталик. — Я устал ждать, пока ты согласишься. Поэтому решил, что ты согласился.

— Ты. — Трикс протёр глаза лапой. — Ты что, удумал?!

— Первое занятие нашего клуба здоровья объявляется открытым!

— Не хочу я ни в какой клуб, дай поспать!

— Встаём. Двадцать минут занятий и завтрак.

Трикс попытался зарыться в одеяло и зашипеть основательно, по-настоящему, как шипят коты, у которых отнимают последнее. Виталик не отступил ни на шаг: он стянул с него одеяло за угол, отступил, когда Трикс махнул лапой, и терпеливо повторил:

— Двадцать минут. Потом чай. Хочешь — с палочками.

— С палочками...

— Вот это деловой настрой!

В конце концов Трикс поднялся. Он потом долго не мог понять, почему пошёл на поводу, — но встал, и они разминались на ковре, и это было унизительно. Наклоны. Прыжки на месте, от которых половицы под ковром отзывались глухим стуком. Приседания — Виталик считал вслух, и голос у него был ровный, как у тренера, и от этого ровного счёта Триксу хотелось не то лечь на пол, не то заорать. Он делал всё плохо: на четвёртом приседании у него хрустнуло в колене, на восьмом он сел на ковёр и сказал, что больше не встанет.

— Встанешь. Ещё два.

— Я встану и уйду.

— Ещё два, потом душ.

Он встал и сделал ещё четыре. Виталик не стал его хвалить за лишние подходы. И вот это Трикс запомнил: он бы на месте тренера обязательно сказал.

Потом Трикс ушёл умываться и там, стоя над раковиной, поймал себя на том, что в теле странные ощущения. Было тепло, в лапах — приятная тяжесть, а голова, обычно к утру набитая шерстью и мусором, была на удивление пустая и чистая. Он посмотрел на себя в зеркало, нахмурился и сделал вид, что ничего не заметил. Ни за что бы он в этом не признался.

Завтракали они как обычно, за одним столом, каждый со своей тарелкой. Виталик с утра был разговорчивый, и Трикс, ещё сердитый, отвечал ему коротко, с показной обидой.

— Слушай, — сказал Виталик, прожевав. — У тебя же есть сестра?

— Да.

— И где она?

— В девичьей школе, — сказал Трикс. — Мама отправила её туда года три назад. Я её с тех пор и не видел.

Виталик кивнул будто сам себе, откусил ещё и вдруг спросил, как спрашивают про погоду:

— Остальных из помёта утопили?

Ложка выскользнула у Трикса из лапы и стукнулась о тарелку, потом со звоном легла на стол.

— С чего ты такое вообще спрашиваешь?

— Понимаешь, — Виталик даже не смутился, — у нас иногда такое случается. Кошки рожают, а если хозяевам не надо, то в ведро с водой.

Трикс смотрел на него и ждал, что тот сейчас засмеётся и всё это шутка. Виталик сидел с каменным лицом.

— Никого не топили, — сказал Трикс, и голос у него сел. — Они покинули нас естественно. Так иногда бывает. Это... это в некоем роде в порядке вещей. Они не выжили, потому что слабые, и это законы природы. Их было четверо, кроме меня и Амели. Все ушли в первые две недели.

Он поднял ложку, вытер её салфеткой и вернулся к еде, потому что разговор надо было закрыть. Но спустя время всё-таки не выдержал:

— А у вас на Земле что, все топят котят?

Виталик отставил чашку и смотрел куда-то на стену, мимо шкафчика.

— Не все. Но есть такие. И знаешь, что самое поганое? Они это делают, потому что считают, что так правильнее — не мучать, не бросать на улицу. Помощь такая, понимаешь? Мнимая. — Он пожал плечами. — Я думаю, в любом мире есть те, кто сделает похожую дрянь и объяснит, что хотел как лучше, оправдываясь обстоятельствами. А может я просто чего-то сам не понимаю.

Трикс хотел ответить. Он уже открыл рот — и ничего не сказал, потому что где-то в этом была правда, которую он сам знал: про НИИ тоже все говорили, что там учёные, а учёные ведь не злодеи, они знание добывают.

Ответить он не успел. В дверь позвонили.

Оба замерли. Виталик с чашкой у рта, Трикс с ложкой. Звонок повторился — коротко, требовательно.

Дальше всё произошло разом. Оба вскочили, Трикс метнулся к двери, Виталик за ним, заметались и столкнулись лбами в коридоре — так, что у Трикса искры пошли из глаз.

— Шкаф! — прошипел Трикс, толкая его в бок. — В шкаф, живо!

— А если...

— В шкаф!

Виталик влез в шкаф, придержав дверцу, Трикс ударом лапы её закрыл, поправил на себе футболку, дохнул на ладонь, проверяя запах, и пошёл к двери. Сердце у него колотилось, а где-то в горле застрял ком. Он приложился к глазку — искажённо, как в дурном зеркале, там стояла фигура в куртке с капюшоном. Ничего не разобрать.

Трикс положил лапу на ручку и чуть-чуть приоткрыл дверь.

Дверь рванули из подъезда — с такой силой, что его отбросило на спину. Он упал на пол, вжался, зажмурился и успел подумать одно короткое и очень ясное: это за нами. Всё. Вот теперь всё.

— Братик! Наконец-то я вырвалась!

Ему на грудь обрушилось что-то тёплое, лёгкое и пахнущее дорогой — дымом, чужим мылом,. Кто-то обнял его за шею двумя лапами, прижался и куртка с капюшоном полетела на пол, и только теперь Трикс разглядел пепельную шерсть, аккуратно промытые, и маленькие уши с белыми кистями.

Он лежал на спине и выдохнул.

— Амели?

— А кто ещё, — сказала сестра и прижалась к нему сильнее.

Он отодвинул её за плечи, поднялся на локтях и осмотрел.

Несколько лет. Она уехала в девичью школу, когда он ещё не доставала до верхней полки, а теперь сидела на нём верхом, как на кресле, и её глаза были совершенно взрослые. Шёрстка у неё была не угольная, как у Трикса, а пепельная — вся мамина, ровная, блестящая, явно следящая за собой. Плечи под курткой сухие, мышцы под шерстью — как верёвочки. Форма у неё была отличная, и Трикс, который сегодня первый раз занимался это отметил с некоторой завистью.

— Ты откуда? — спросил он.

— Из поезда. — Амели встала, поправила на нём мятую футболку и посмотрела в коридор. — Там чемодан, между прочим.

Она имела в виду чемодан на колёсиках, стоявший в подъезде у двери, потому что обе её руки были заняты — сумка на плече и коробка в лапах. Трикс втащил всё это в квартиру, и коробка встала у стены.

Амели уже не смотрела на него. Она пробежала по коридору, обернулась, нашла дверь в комнату, вошла и упала на кровать — плашмя, раскинув лапы, как падают на кровать только те, кто ехал много часов.

— Ох как же хорошо, — сказала она в потолок.

— Амели, а ты что тут вообще делаешь?

Она приподняла голову.

— Ты что, не рад меня видеть?

— Конечно рад, сестрёнка, просто... — Трикс поискал слова и нашёл честные: — В последнее время у меня парад неожиданных гостей.

— Ого, — сказала Амели и села. — Ты стал коммуникабельным?

— Я же говорю: неожиданных!

Она прищурилась. Потом чуть повернула голову — так, как делала мама, когда проверяла, не прогулял ли он уроки: сначала взгляд на лапы, потом на пол, потом на лицо. Трикс не выдержал и посмотрел в потолок.

— Трикс. У тебя точно всё в порядке?

— Конечно, — сказал он чуть быстрее, чем следовало. — Разве похоже, что нет?

— Похоже, — сказала Амели. — Ты не удивился. Все обычно удивляются, когда к ним ломится сестра. А ты обрадовался секунды на две и потом сразу стал такой, будто у тебя есть за что нервничать.

— Нет, просто удивился тебя увидеть...

— У тебя под кроватью пустой пакет от чипсов, — сказала Амели и ткнула пальцем в пол.

— Это старый.

— Это чипсы, — сказала она с уверенностью человека, который чипсы узнаёт в любом мире. — Ты их не ел. Ты их домой не покупаешь, ты всегда говорил, что от них шерсть садится.

Трикс молчал.

— Я... — сказал Трикс.

— У тебя будто появились скелеты в шкафу.

В шкафу что-то произошло.

Сначала это был звук, который Трикс потом вспоминал годами: сухое щёлканье, будто в темноте переступила тяжёлая нога. Потом что-то шаркнуло. Потом дверца шкафа отъехала, качнулась — и наружу, вместе с вешалкой для курток, вместе с двумя плечиками и с одной из рабочих футболок Трикса, вывалился Виталик. Ноги он держал почти правильно, только споткнулся на выходе, упал на колени и остался так, на четвереньках, посреди комнаты, обмотанный Триксовыми вещами.

Амели не закричала. Это Трикс запомнил тоже — она не закричала, не отскочила, не полезла за сумкой. Она просто посмотрела на Виталика. Потом на Трикса. Потом опять на Виталика. По-маминому медленно, оценивающе, как смотрят на что-то, что придётся разбирать всей семьёй.

В комнате стало очень тихо. Было слышно, как в кухне капает кран.

Виталик поднялся, снял с плеча вешалку и сказал, глядя не на неё, а на Трикса:

— Я потерял равновесие.

— Заметил, — сказал Трикс.

— Извини, не ожидал от себя.

Амели села на кровати прямо, подобрала лапы под себя и спросила совершенно спокойным голосом:

— Трикс. Почему у тебя в шкафу говорящая обезьяна?! — Милая леди, если говорить более точно, технически я высшая ступень эволюции обезьяны! Попрошу!

Глава 5

— Почему у тебя в шкафу обезьяна?! — повторила Амели.

Виталик снял с шеи вторую вешалку и повесил её на спинку стула, будто это что-то решало.

— В принципе физически он уже и не в шкафу, — сказал Трикс. — Он вообще-то... тут временно.

Амели перевела взгляд на Виталика. Осмотрела его от босых ступней до макушки, задержалась на коротком свитере и на щиколотках, торчавших из чужих штанов, и в её лице появилось то брезгливое выражение, с каким смотрят на что-то, что принесли с улицы и не вытерли.

— Ты что, решил стать приручителем обезьян? — спросила она у брата. — Я, конечно, слышала, что над ними проводят опыты в столице, но не ожидала, что ты заинтересуешься. — Она снова посмотрела на Виталика, как на куст с табличкой. — И как ты научил его говорить?

Трикс посмотрел на Виталика. Виталик посмотрел на Трикса.

В ванной капал кран. Виталик чуть приподнял брови — вежливо, будто предлагая: ну, ты сам, ты лучше знаешь стоит ли подыграть.

— Амели, — начал Трикс и переступил с ноги на ногу, потом ещё раз. — Да. Это мой новый... питомец. И... — он поймал себя за хвост, — и проект. Для университета.

— Проект?

— Проект. У нас вступительные, и я слышал, если ты приходишь с исследованием, то это жирный плюс..

Амели села ровнее.

— Питомец.

— Да.

— Обезьяна.

— Да.

— Говорящая.

— Он не говорит, — сказал Трикс быстро. — Он... повторяет. У них это... как у детей. Они повторяют звуки, которые слышат.

Амели задумалась. Задумывалась она точно как мама: чуть склонив голову набок и поджав одну лапу под себя. Трикс даже на секунду забыл, что стоит посреди собственной комнаты и врёт родной сестре в лицо.

Виталик, который всё это время стоял тихо и разглядывал гостью с большим интересом, чем требовала ситуация, негромко фыркнул. Амели этого не заметила. Виталику понравилась сосредоточенность, которую она излучала. Он поднял руку, будто хотел что-то сказать, потом махнул ею — мол, разбирайтесь сами, — подмигнул Амели, повернулся и пошёл из комнаты.

В коридоре он почему-то пошёл не в сторону кухни, а в сторону ванной, потому что думал смыть с себя этот безразличный взгляд сестры Трикса.

Амели подорвалась следом.

— Стой. Стой, я сказала! — Она догнала его в два прыжка, обошла и встала перед ним, упёршись лапами ему в грудь. — Ты. Не двигайся.

— Я и не двигаюсь, — сказал Виталик и поднял руки.

Она удивилась его логичным ответам. В это время начала его ощупывать. Деловито, без всякого стеснения, как ощупывают на рынке арбуз: плечо, предплечье, лопатка замерла под лапой и вторая тоже замерла, а Амели в это время говорила сама себе под нос:

— Это ужасно странно. Такое странное развитие у обезьяны — это же нонсенс. У них кисть не сформирована под тонкую работу, у них нет... — она подцепила край свитера и потянула вверх, — ...у них нет вот этой линии волос. Не может быть, чтобы...

Виталик стоял с поднятыми руками и смотрел в потолок. Трикс — из комнаты, через приоткрытую дверь — смотрел на это и понимал, что впервые за неделю он не главный участник событий, а зритель, и что от её выводов может измениться абсолютно всё.

Затем лапа Амели, продолжавшая свой маршрут: пояс, штаны, — со всей деловитостью остановилась на резинке, потянула её и заглянула внутрь. Проверяла линию волос, надо думать. И тут же отпустила, так, что резинка щёлкнула, — и щёлкнула по животу.

Амели отпрянула на полшага, круто развернулась, посмотрела в стену и замерла. Уши у неё задрожали. Трикс видел это отчётливо: оба уха, коротко, как у заведённой игрушки.

— Это научное исследование, — сказала она в стену. — Я проверяла...

— Я понял, — сказал Виталик.

— Это нонсенс.

— Понял.

Из коридора она вышла быстро, вернулась в комнату и снова легла на кровать — ничком, лицом в одеяло, как лежала в начале.

Трикс стоял и не знал, что делать. С одной стороны, надо было срочно придумать что-то умное, потому что легенда про питомца сейчас рассыпалась с космической скоростью. С другой стороны, сестра лежала лицом в одеяло и, кажется, в эту секунду её совершенно не интересовало, как именно он приручил говорящую обезьяну: он был почти уверен, что она сейчас думает про то, что её тактильные исследования завели куда-то не туда.

Отлично, подумал Трикс. Пусть отвлекается.

— Он в ванной? — спросила Амели в одеяло.

— Уже уходит.

— Пусть сделает это побыстрее.

Виталик и вправду пошёл наконец в ванную — слышно было, как хлопнула дверь и зашумела вода. Трикс сел на табурет и стал смотреть на сестру. Она лежала ещё минуты три, потом перевернулась, уселась по-турецки и посмотрела на него уже совершенно спокойным, обычным взглядом.

— Это вообще всё очень странно, — сказала она. — Ну такого же не бывает. Как обезьяна может так интеллектуально себя вести? Я видела картинки в учебнике: у них не то строение гортани, у них... — она запнулась, — у них не такое... В общем, не важно. Главное, скажи мне, как ты это сделал?

Трикс собрал в голове всё, что знал о том, как врут: смотреть в переносицу, не трогать уши, отвечать коротко.

— Я тебе потом расскажу, — сказал он. — Пока не расспрашивай.

— Почему?

— Потому что у меня экзамены, и я не хочу это обсуждать. И вообще, у тебя вещи в коридоре, ты с дороги.

Амели посмотрела на него долго.

— Ты что-то скрываешь, — сказала она.

— Я всё тебе обязательно сообщу, обещаю.

В этот момент из ванной вышел Виталик — уже с мокрыми волосами, зачёсанными назад, в том же свитере, только теперь аккуратно подвёрнутом, и с полотенцем Трикса на плече. Полотенце он, судя по всему, выбрал самое чистое.

— С дороги обязательно надо поесть, — сказал он и прошёл на кухню.

Амели подняла голову и уставилась ему вслед.

— Он приготовит? — спросила она.

— Разогреет.

— Обезьяна умеет разогревать еду... Ну, хоть не готовить.

— Пока не проверял.

Через две минуты Виталик вернулся. В одной руке тарелка с наггетсами, в другой — кружка, и держал он всё это так уверенно, как держат только дома, что у Трикса внутри что-то дёрнулось: он не помнил, чтобы хоть кто-то, кроме него самого, ходил по этой квартире с едой так вальяжно.

— Вот. Тут рыба, тут чай без сахара, но горячий.

Амели села на кровати и смотрела на тарелку в его руках, а не на него самого.

— Да кто ты такой вообще? — сказала она вдруг. — Вы меня дурите?

— Нет же, зачем нам это, — вставил Трикс.

— Ну это же идиотизм? — Амели встала, шагнула к Виталику и взяла его за кисть, повернула к свету. — Это же...

Она ощупала его локоть, потом предплечье — уже иначе, чем в коридоре: медленно, внимательно, как щупают то, что собираются оперировать. Провела лапой по тыльной стороне его кисти, перевернула, нажала на ноготь.

— Это кожа, — сказала она тихо. — Это правда кожа.

— Это правда кожа, — согласился Виталик.

— Это же костюм, да? Это розыгрыш? Трикс, ты нанял актёра? На спор? Скажи мне, что ты знал о моём приезде и теперь дуришь меня.

Она всё говорила и говорила, и лапы у неё гуляли сами: плечо, шея, загривок, там, где у котов шерсть переходит в короткие волоски под воротом. Виталик уже убрал руку с кружкой на стол, потому что от неё чай ходил ходуном. Он попятился — на полшага, потом ещё на полшага — и не рассчитал: за спиной у него была подставка для обуви, которую Трикс держал в коридоре у порога.

Он споткнулся, подставка поехала, Виталик взмахнул руками, схватился за Амели, но не специально, а машинально. Они упали вместе: Виталик на пол, спиной, Амели сверху, на нём, коленями ему в живот, ближе, чем должна благородная кошка, и на секунду в квартире стало очень тихо, если не считать тарелки, которая почему-то не упала, а только звякнула.

Амели приподнялась.

Она сидела у него на животе, смотрела перед собой и, кажется, пыталась понять, что именно сейчас чувствует. Потом бросила взгляд вниз, на свои колени, затем на Виталика, который лежал и с очень большим интересом рассматривал потолок.

Уши у неё задрожали снова, ощутив что-то внизу. Она вскочила — толчком, разом, — перепрыгнула на кровать и села там, ровно и прямо, сложив лапы на коленях.

— Вдох-выдох, — сказала она вслух, никому. — Вдох-выдох.

Трикс стоял в дверях и очень старался не улыбаться.

Амели потребовала тарелку, взяла наггетс, откусила — и вот тут её наконец отпустило. Она ела жадно, как едят люди с поезда, и между кусками осматривала комнату уже по-другому: оценивающе, словно решила немного отпустить ситуацию, чтобы лучше подготовиться.

Виталик поднялся с пола, поправил подставку для обуви, поднял полотенце и сел на табурет рядом со столом. Виталик, как оказалось, умел вести себя тихо, когда ему это было выгодно.

Трикс подошёл к нему и, стараясь не шевелить губами, шепнул:

— Ты понял, да?

— Что?

— Что она теперь не про ситуацию думает. Она думает про ваши неловкие пируэты.

— Ага, — так же тихо сказал Виталик. — Я заметил. Она всё время пытается понять, из чего я сделан, и от этого у неё в голове становится пусто.

— Вот именно.

Амели как раз дожевала последний наггетс. Она сидела на кровати, поджав лапы, и смотрела на кружку, к которой ещё не притронулась.

— Между прочим, — сказала она, и голос у неё был уже совсем домашний, — это лучший чай, который я пила за последние три года. В школе нас поили таким, что им можно было полы мыть.

— Это Виталик заваривал, — сказал Трикс.

— Я не тебе.

Трикс посмотрел на Виталика. Виталик посмотрел на Трикса. И оба сделали вид, что ничего особенного в этой фразе не было.

Амели взяла кружку, отпила и поставила её обратно на колени.

— Ладно, — сказала она. — Доедаем. А потом, Трикс, ты мне всё расскажешь. Не сейчас. Вечером. Но всё.

Она сказала это спокойно и уверенно, как говорят то, что всё равно случится, и Трикс понял, что перед ним стоит важный выбор.

Глава 6

Вечером Трикс готовился к разговору, как на эшафот.

Он вымыл всю посуду. Потом протёр стол. Затем сел и попробовал придумать версию, которая выдержала бы хоть один вопрос.

«Питомец» не выдерживал ничего: питомцы не разговаривают, не заваривают чай и не подмигивают. «Студент по обмену» — а обмен с кем? «Родственник» — родственник кого, у них с сестрой родня была не такая большая, чтобы в ней завелась обезьяна. Трикс дошел до версии «он лысый, потому что я его стригу» и сам понял, что это бред.

Он встал, подошёл к двери в комнату, подышал, как перед прыжком в холодную воду, и вошёл.

Амели спала.

Спала она крепко, укрывшись одеялом до самого носа, и дышала ровно, глубоко, как дышат люди, которые тринадцать часов ехали, а потом три часа разбирались с чужой квартирой. Рядом на полу стоял открытый чемодан, из которого вылезли какие-то кофточки и одна туфелька на тонком каблуке.

Трикс постоял, держась за дверную ручку, и понял, что легко отделался и объяснение переносится.

Он вернулся на кухню. Виталик сидел на табурете и смотрел на телефон, вытирая его рукавом.

— Спит, — сказал Трикс.

— Оно и понятно. Амели уже клевала носом, когда она мимо меня шла, я видел.

— Клевала носом? Она же не птица.

— Устойчивое выражение такое у нас — серьёзно сказал Виталик. — Ты мне лучше расскажи о ней подробности, чтобы знал с кем столкнулись.

Трикс сел за стол напротив него и поставил локти, уперев в них подбородок.

— Из девичьей кошачьей школы, как я ранее говорил. Её мама туда отправила, чтобы она... — он поискал слова, — научилась быть нормальной. Там учат всему: держать спину, говорить медленно, никого не трогать руками, не есть на улице. Она три года была там.

— А зачем она приехала?

— Как-то со всем этим сумасшествием не успел расспросить.

Виталик положил телефон на стол.

— Трикс, а зачем она меня так внимательно трогала?

— Точно хочешь знать?

— Я просто спрашиваю. В моменте чувствовал себя пластилином, с чьим мнением не считается существо, которое лепит.

— У неё всегда так было. Повышенная тактильность. Если сюда ещё добавить научный или любой другой интерес, то пиши пропало. Так что не обижайся на неё. И кстати, ты спишь на кухне.

— Почему я на кухне?

— Потому что я в комнате где сестра.

— Ладно, разбредаемся.

Трикс ушёл в комнату, постелил на полу второе одеяло, рядом с кроватью, сел на него и посмотрел на спящую сестру. Она во сне потянула к себе одеяло, натянула до ушей и что-то сказала, короткое, неразборчивое. Потом задышала снова ровно.

Он лежал на полу и слушал квартиру: как похрапывает в комнате Амели, как на кухне ворочается Виталик и как на плите тихонько, в последний раз за вечер, звякает крышка чайника. За месяц эта квартира стала тесной и шумной, и от этого у него почему-то щемило под рёбрами.

Утром завтракали втроём.

Амели вышла в халате Трикса — потому что своего не распаковала, — с мокрыми висками и с намертво расчёсанной шёрсткой, села на кровать с тарелкой на коленях и сразу взяла с места в карьер.

— Итак. Я слушаю.

— Что слушаешь?

— Как ты приручил обезьяну.

Виталик, который стоял у плиты и снимал наггетсы на тарелку, слегка повернул голову, но ничего не сказал. У них сложилось общее понимание: когда Амели задаёт вопросы, отвечает Трикс.

— Я тебе вчера говорил. Это проект, — сказал Трикс. — Для университета. Я его нашёл. У реки. Он был маленький.

— И за это время успел так вымахать?

— Он был почти маленький, уже растущий.

— Потом вырос, — повторила Амели. — И научился говорить предложениями. И заваривать чай. И смотреть на кошек так, будто он тут главный.

— Никто на тебя так не смотрит.

— Смотрит, — сказала Амели спокойно. — Я из школы благородных девиц и знаю, как на меня смотрят.

Виталик поставил перед ней тарелку.

— Кушай, — сказал он. — С дороги надо есть плотно.

— Вот. — Амели ткнула в него вилкой. — Он опять.

— Что — опять?

— Он говорит как наш родственник.

— Это плохо?

— Это ненормально! — Она развернулась к брату всем корпусом. — Трикс. У нормальной обезьяны нет таких интонаций. У неё нет интонаций вообще, у неё есть визг. Я видела записи в школе, нам показывали! Они берут палку, если их долго учить. Палку. За три месяца. А этот помнит, где стоит моя тарелка!

— Это просто гостевая тарелка.

— Откуда он знает, что гостевая?

Трикс открыл рот и закрыл.

Он держал версию ещё минут пять. Он объяснял про реку, про то, что у обезьян есть способность к подражанию, про то, что в столице давно пишут, что их можно социализировать, и даже упомянул статью, которой никогда не читал. Амели слушала внимательно, качала головой и в конце сказала:

— Трикс, я тебя всю жизнь знаю. Ты сейчас врёшь примерно так же, как врал в семь лет, когда свалил горшок с цветком на мамину любимую занавеску и приклеил листья обратно скотчем.

Виталик за её спиной поставил чашку, аккуратно, без стука.

— Ладно, — сказал он.

Трикс обернулся к нему:

— Что — ладно?

— Всё, — сказал Виталик и сел напротив Амели, опершись локтями на стол. — Уважаемая сестра Трикса, я вам сейчас расскажу всё как есть, потому что дальше вы всё равно догадаетесь, а я устал от того, что вы меня изучаете и обсуждаете без моего участия.

Амели замерла с наггетсом в лапе.

— Я не обезьяна, — сказал Виталик. — Я человек. Это другой вид. Я из другого мира. Другого вообще. У нас нет Зверомира, у нас есть люди, и над людьми, знаете, тоже есть начальство, но оно не занимается тем, что забирает существ в НИИ. Или занимается? Не знаю.

Он говорил коротко, ровно, и на всю свою версию потратил минуты полторы: заброшка, статуя, хлопок, ковёр, голый, штаны Трикса. Про штаны — отдельно, потому что Амели на них смотрела.

Амели засмеялась.

Она засмеялась громко, откинув голову, и это был хороший смех, не злой, — такой, каким смеются над шуткой, которую рассказывают отлично.

— Трикс! — сказала она. — Ты специально его научил! Ты его научил с самого начала, вот честно, вы молодцы, я...

Она замолчала, потому что Трикс не смеялся. Трикс смотрел на неё в упор, и лицо у него было не шутливое, а то самое, каким он смотрел в детстве, когда врал про горшок маме и про скотч и ждал, что его всё-таки поймают, но знал, что сестра в курсе и прикроет его.

Амели перестала смеяться.

— Это правда, — сказал Трикс.

Амели посмотрела на него, потом на Виталика.

— Что — правда?

— Всё, что он сказал. Он пришёл из другого мира. Через стену, через воздух, я не знаю. Он сейчас живёт у меня.

— Трикс.

— И если кто-нибудь узнает, — сказал Трикс, — то приедут не соседи. Приедет НИИ. Ты знаешь, что это.

Амели сидела очень прямо, и тарелка на её коленях стояла ровно, ни капли не сдвинулась. Она смотрела то на брата, то на человека напротив, и в её лице что-то медленно перестраивалось: сначала там было недоверие, потом растерянность, а потом, секунды через десять, появилось понимание. Именно то, какое бывает у человека, который дочитал фразу до конца, но затем более глубоко вдумался в её смысл.

Она поставила тарелку рядом с собой и вытерла лапы о халат.

— Ты ненормальный, — сказала она тихо. — Ты вообще ненормальный. Ты в курсе, что у нас за такие вещи забирают обоих? И того, кто чужак, и того, кто его укрывал?

— В курсе.

— Ты в курсе, что на Луговой у семьи Мельников забрали дядю, и потом постоянно ходила история, что он разбогател и бросил семью, исчезнув? Я в школе с его внучкой училась, она говорила, что отец не мог так поступить, ведь души в них с мамой не чаял, но исчез в один миг.

Трикс молчал.

— И ты его не выгнал, — продолжала Амели, и голос её начал набирать обороты. — Ты его не выгнал, ты его оставил, ты его кормишь своими палочками, ты его в шкаф прячешь — я видела, как ты его в шкаф прячешь, он там стоял весь в твоих куртках! Сколько он тут живёт?

— Несколько дней.

— Ты дурак, Трикс?!

— И будет жить дальше, — честно сказал Трикс.

Амели встала и прошлась по кухне — три шага туда, три обратно, и от этой ходьбы у неё опять, кажется, начали дрожать уши, только теперь уже от злости.

— А я, — сказала она, остановившись, — я теперь что? Я вчера вошла с чемоданом, поела, пощупала его, посмеялась над ним, я — соучастница! Меня теперь тоже в эту корзину! Заехала называется на ночь! Я, между прочим, проездом заскочила! Сейчас в другой город отправлюсь!

Она остановилась и посмотрела на Виталика так, как смотрят на причину всех бед.

— Ты, — сказала она.

— Я, — согласился он.

— Откуда именно ты пришёл?

— Из Москвы.

— Это где?

— В другом мире.

— Очень понятно.

— Я и не обещал, что будет понятно.

Амели села обратно. Она подобрала лапы под себя и сказала уже спокойнее:

— Никому. Ни одной живой душе. Ни маме, ни знакомым, ни соседу, вообще никому. Если я хоть слово...

— Мы не скажем, — сказал Трикс. — Мы никому не говорим.

— Ага. Вы никому не говорите. Отлично у вас получается, я вчера за пять минут всё поняла.

В эту секунду в дверь постучали.

Стук был другой, не как у соседа кабана: короткий, уверенный, три раза, с одинаковыми промежутками, и потом ещё три. Так стучат не просить и не жаловаться. Так стучат сообщать, что пришли.

Трикс застыл. Виталик вскочил. Амели замерла с открытым ртом и очень медленно повернулась к двери.

Дальше всё решилось без слов. Виталик поднялся, шагнул к шкафу, открыл дверцу; Трикс махнул лапой в его сторону; Амели, к своему стыду, тоже махнула лапой в его сторону, — две лапы, два указания, одно направление. Виталик влез внутрь, прижал колени, Трикс прихлопнул дверцу.

Стук повторился.

— Сиди, — прошипел Трикс в сторону шкафа.

— Да сижу я.

— Сиди тихо!

— Да тихо!

И тут же из шкафа раздался какой-то громкий звук чего-то падающего. Трикс сразу зашипел на шкаф, а Амели — поверх, и они оба обернулись друг к другу, и у обоих в глазах на секунду мелькнула одна и та же мысль — что они, кажется, делают одно и то же, — и от этой мысли обоим стало тепло.

В шкафу стало тихо.

Трикс подошёл к двери и открыл.

На площадке стоял броненосец в полицейской форме. Куртка была ему слегка велика в плечах, панцирь под ней проступал двумя выпуклыми линиями, фуражка сидела низко. В лапах он держал блокнот и карандаш. Выражение лица у него было служебное и очень спокойное — как у людей, которые за день видят всякое и уже ничему не удивляются.

— Добрый день, — сказал он. — Сотрудник Грилз, участковый. В вашем районе на днях не проходили необычные события?

— Да как бы нет, — сказал Трикс. — Я вообще особо не выхожу из дома.

Грилз кивнул и посмотрел в блокнот, будто там был написан ответ.

— Видели ли вы что-нибудь неординарное? Свет, звук, посторонние лица, странный запах?

— Тоже нет. — Трикс почувствовал, как у него под футболкой по спине ползёт холодная полоса. — Ну, то есть совсем нет. У меня экзамены, я сижу занимаюсь.

— Похвально. — Броненосец перевернул страницу. — Хорошо. Возможно, на днях сотрудники НИИ будут совершать повторный обход. Недавно в этом районе произошёл выброс энергии, и мне как участковому доверили первичный опрос.

Трикс кивнул. Кивнул он слишком размашисто, и это он понял сразу, так что Грилз не заметил.

— Единственное, на что жаловались в этом доме, — сказал Грилз, не отрываясь от блокнота, — это на ужаснейший вокал одного из жильцов.

Трикс улыбнулся. Улыбнулся он хорошо, вежливо, как улыбаются соседу.

Внутри него в это время всё умирало от стыда.

— Да, я слышал, что это сосед Кабан, только вы ему это не говорите, а то обидется, — сказал он.

Глава 7

Дверь закрылась, и Трикс постоял ещё секунду, держась за ручку, слушая, как в подъезде стихают шаги броненосца — ровные, служебные, с лёгким постукиванием панциря о край ступени.

Он не успел дойти до комнаты.

Амели уже была на ногах. Она распахнула шкаф так, что дверца хлопнула о косяк, и Виталик вылетел оттуда вместе с вешалками — Трикс толком не успел разглядеть, как это вышло, — а сестра стояла над ним, руки в боки, и говорила так быстро и так зло, как умела только она одна в их семье.

— Я сейчас же тебя выкину отсюда! Ты — одна сплошная проблема! Здесь скоро будут сотрудники НИИ, а если они могут тебя отслеживать, если у них там приборы на выброс, на запах, на что там у них, — вы просто подумайте головой! Идиоты. Вы два идиота. Один пришёл из другого мира и стримит, как будто у себя в гараже, второй его кормит и прячет в шкаф, как будто это носки!

Виталик поднялся с пола, вытащил из-под себя вешалку и аккуратно положил её на тумбочку. Спорить он не стал. Трикс это заметил: не стал, хотя обычно начинал сразу.

Амели прошла мимо него, и хвост её, длинный, ровный, задел его по плечу — коротко, с оттяжкой. Так бьют, когда хотят оставить след, но не хотят разговаривать.

Она вернулась в комнату и остановилась посреди неё, глядя на свой открытый чемодан.

Трикс вошёл следом и выдохнул. Воздух вышел весь разом, и вместе с ним — то, что копилось с самого утра: напряжение у двери, блокнот с карандашом, служебное лицо броненосца.

— Мы справились, — сказал он никому.

— Вы дураки, — сказала Амели.

Дальше она стала собираться, и это было странно: она делала это не как человек, который приехал проездом, а как человек, который приехал и уже знает, что дальше будет плохо. Она застёгивала чемодан на колене, бросала вещи не глядя, а кофточку, только что уложенную аккуратно, вытащила и засунула в сумку, потому что ей так было быстрее.

— Ты куда? — спросил Трикс.

— Мне надо ехать. Я и так задержалась дольше, чем собиралась.

— Ты приехала вчера.

— У меня билеты оплачены, а в школе строгий распорядок. — Она щёлкнула пряжкой и повторила твёрдо, как учили, наверное, в её школе: — Мне надо ехать.

Трикс сел на кровать и стал смотреть, как она складывает.

Нервозность у неё была видна во всём: в том, что она дважды пересчитала кофточки, в том, что застёгивала чемодан с третьего раза, в том, что на вопрос «где твои документы» ответила не сразу. Трикс её такую помнил: лет двенадцать, экзамен по музыке, и она всю дорогу уверяла маму, что всё нормально, а потом в коридоре у зала у неё трясся голос.

— Амели, — сказал он.

— М?

— А с чего ты вообще приехала?

Она замерла над чемоданом.

— Что? — спросила она чуть позже, чем надо было.

— Ты ушла из школы. В середине семестра. Ты приехала ко мне в другой город одной, с чемоданом, тринадцать часов в поезде. И теперь собираешься и говоришь, что тебе надо ехать. — Трикс сел ровнее. — Что случилось?

Амели выпрямилась и посмотрела на него.

Она умела держать лицо. Школа, которая учила держать спину и говорить медленно, была хорошая школа, надо было отдать ей должное: Амели годами тренировала этот взгляд — тот, при котором непонятно, что человек думает. Но у неё, как и у мамы, выдавали уши.

— У меня всё нормально, — сказала она. — Я просто... — Она поискала слова и нашла самые безобидные: — Я просто заехала тебя проведать. Мы же сколько лет не виделись.

— Ты заехала меня проведать в общежитие девочек не пускают? Позвонить не могла?

— Трикс.

— Что?

Виталик, стоя у стены, переводил взгляд с одного на другого и молчал. Трикс потом оценил это: Виталик умел не влезать, когда надо было не влезать.

Амели уже открыла рот, чтобы что-то сказать, — и в дверь постучали.

Не как участковый. И не как сосед кабан. Это были удары кулаком: бум, бум, бум. Короткие, злые, на весь подъезд. Такой звук в этом доме мог издать только шкаф с антресолями на четыре ноги.

Виталик закатил глаза — очень выразительно, с чувством, — и молча пошёл к шкафу, в третий раз за сутки. Он не стал даже дожидаться указания. Трикс успел только прихлопнуть за ним дверцу.

Амели занервничала. Трикс увидел это отчётливо: она отступила на шаг от чемодана, посмотрела на дверь, потом на брата, потом на дверь снова.

— Ты ждёшь кого-то? — спросил он.

— Нет, — сказала она.

Трикс открыл дверь.

Его подняли за грудки раньше, чем он успел разглядеть, кто это. Он даже не понял сначала, что это кот: он увидел костюм — дорогой, тёмно-серый, с блеском на вороте, — потом увидел руку в короткой жёсткой шерсти, потом запястье с часами, потом всю руку до плеча, а плечи были такие, что футболка Трикса — не одежда для таких людей, не бывает таких футболок.

Его держали на весу. Перед мордой было лицо: голый, без единой шерстинки череп, длинный нос, скулы, и по этой морде — шрамы. Один через бровь, другой на губе, третий на скуле, все зажившие, все старые, аккуратно поблёскивающие на свету.

Египетский сфинкс.

— Кто ты такой? — сказал Трикс и тут же понял, что это глупость: тем, кого держат за грудки, вопросов не задают.

Его втолкнули в квартиру, пронесли через коридор — он лягался в воздухе, и это было унизительно, — и у самого шкафа развернули и швырнули. Он полетел обратно, уже головой вперёд, и его спасло только то, что он успел повернуться и врезался в дверь плечом.

Голова пошла кругом. Он сел на пол у порога комнаты, привалился к двери и увидел, как этот лысый кот перешёл в комнате, ступая мягко, будто босиком по паркету, и остановился перед Амели.

— Думала, что сбежишь от своей судьбы, дура, — сказал он негромко, — и будешь спокойно изменять с каким-то жирдяем?

Амели не дёрнулась.

Ей оставалось только стоять и смотреть ему в лицо, и голос у неё не задрожал, когда она решила расставить границы.

— Ахилл, если тебе кто-то что-то обещал, — сказала она, — это не значит, что я этого хотела и имею к этому отношение!

От стены до кровати было два шага. Ахилл сделал оба — и навис.

От него шло тепло, как от печки, которую только что закрыли: тяжёлое, плотное, чужое. Пахло табаком, кожей и одеколоном, и под этим — ещё чем-то тёплым, звериным, тем, что остаётся на простыне после сна. Он был выше её на голову и шире в плечах вдвое, и когда он поднял руку, воздух вокруг них сдвинулся.

Амели вжалась спиной в стену. Убежать ей было некуда: с одной стороны — он, с другой — стена, за спиной у которого висела старая афиша, оставшаяся от прежних жильцов.

Он взял её за подбородок.

Взял мягко, двумя пальцами, без усилий, и приподнял лицо, поворачивая к себе, — так берут вещь, чтобы осмотреть со всех сторон и проверить цельность. Когти у него были подстрижены коротко и ровно. Амели вдохнула через нос и замерла. Она не оттолкнула его, и это было хуже всего: Трикс, лежавший у двери, видел, как у сестры дрожат уши — коротко, часто, как от холода, — и как она стоит, не дыша, потому что понимает: если дёрнуться, будет хуже.

— Смотри на меня, — сказал Ахилл.

Она бросила уничижительный взгляд.

Большой палец пошёл вниз, от подбородка к горлу, лёг на её глотку — и остался там, чуть надавливая, чувствуя, как бьётся кровь. Он не сжимал. Он давал ей почувствовать, что может сжать. Второй лапой, свободной, он подцепил воротник её халата, точнее халат был Трикса, но сейчас находился на Амели. Потянул вниз, обнажая плечо: пепельную шерсть, ключицу, полоску белых волосков. Шерсть у Амели встала дыбом от негодования и злости.

— Убери свои лапы, — прошептала она твёрдо.

— Ты надеялась сбежать, — сказал он почти нежно. — Думала, я не найду?

Голос у него был спокойный, низкий, ровный — ни крика, ни злобы, и от этого спокойствия у Трикса внутри всё сжалось в комок, потому что так разговаривают не с человеком, а с вещью, которую всё равно унесут.

Амели подняла лапы и вцепилась ему в запястье. Он не двинулся. Смотрел ей в лицо, чуть наклонив голову, и дышал при этом ровно, будто стоял в очереди.

Она пыталась оттолкнуть его лапу от себя, но не смогла.

— Ахилл, — сказала она, и вот тут её выученный, ровный голос дал первую трещину. — Отпусти.

Он не отпустил.

Потянул за воротник ещё на палец. Ткань пошла по шву, послышался тихий треск. И это было то самое мгновение до непоправимого, то самое, которое потом вспоминают всю жизнь и всегда в замедлении: Трикс, вцепившийся лапами в пол, чтобы хоть как-то встать, Виталик в шкафу, и сфинкс, наклонившийся над сестрой так, чтобы чувствовать её дыхание на своей коже.

Шкаф за спиной Ахилла открылся без скрипа.

Виталик вышел оттуда ровно, ступая по половицам, которые знал наизусть, — и по пути он взял стул. Он ударил два раза: под колено, с коротким, глухим звуком, — и второй раз, коротко и точно, в затылок, в самое основание голого черепа.

Ахилл обвалился.

Он падал медленно, всем телом, как падает шкаф: сначала провалилось колено, потом пошла вбок спина, потом глухо стукнула голова. Его лапа, отпущенная, ещё секунду висела в воздухе, будто не знала, что теперь делать, и только потом упала.

Виталик успел поймать Амели за плечо, чтобы её не задело падающим телом.

Она метнулась к нему — разом, без раздумий, — встала за спину Виталика и вцепилась лапами в свитер. Вжалась щекой в лопатку и замерла так, дыша ему в спину часто и глубоко, чувствуя под шерстью и тканью, как он дышит сам: ровно, длинно, ни одного сбоя. Она стояла, обхватив его, и не отпускала, и Трикс хорошо рассмотрел потом, как её лапы сжимаются и разжимаются на чужом свитере, будто она проверяет, что её и правда спасла эта обезьяна или всё продолжится.

Из-под перевёрнутого сфинкса послышался стон. Трикс наконец оторвался от пола, сел, опираясь о дверь, и плечо дёрнуло так, что потемнело в глазах.

— Трикс! — Амели выскочила из-за спины Виталика. — Ты живой? Он тебя бросил об дверь!

И она прижалась ему лапами в морду, проверяя лоб, уши, шею, — вся её выученная холодность кончилась где-то на лестнице между дверью и комнатой. Трикс попробовал сказать, что всё в порядке: дыхания не хватило.

Виталик протянул руку.

— Давай. За плечо меня держи.

Они подняли Трикса вдвоём, довели до табурета и усадили. Ахилл в это время заворочался на полу и от этого движения Амели отскочила к стене, а Виталик, не говоря ни слова, пошёл к нему.

— Снимай с него галстук, — сказал он Триксу.

— Что?

— галстуком свяжем ноги. Мой ремень обмотает руки.

Ремень у Виталика был тот самый, из Триксовых штанов, отрезанный ножницами, чтобы не висел. Они связали Ахиллу руки за спиной, потом локти, потом перетянули ноги старым ремнём от сумки, которую Трикс пять лет собирался выбросить и ещё подкрепили галстуком. Работали молча и быстро; Виталик затягивал узлы легко и точно, не примеряясь, и Трикс краем сознания отметил, что об этом он его спросит. Но не сегодня.

Ахилл лежал на боку, на ковре, в дорогом костюме, из-под пиджака торчала белая рубашка с расстёгнутым воротом, и в этой рубашке, на гладкой коже между ключиц, вздулась тонкая линия — там, где Амели его оцарапала, когда пыталась оттолкнуть его лапу.

Он дышал. И молчал.

Трикс сидел на табурете, держался лапой за плечо и смотрел на сестру.

— Амели, — сказал он. — Что это вообще было?

Она стояла у стены, обхватив себя за локти. Халат на ней был порван на вороте, плечо из-под ткани выглядывало, и она, кажется, только теперь заметила это и подтянула халат.

Потом вернулась мысль на место. Она подошла к табурету, села, сложила лапы на коленях — ровно, как учили, — и заговорила тем самым голосом, который дома у них умели только они двое: мама и она.

— Это мой жених, — сказала Амели. — От которого я убежала.

Трикс моргнул.

— Какой жених? Ты же только выпустилась из школы.

— Мне восемнадцать в этом году, — сказала сестра. — Это подходящий возраст. Так решили без меня.

Она смотрела в пол, на ковёр, на полосу света из-под шторы, и говорила так, будто читала вслух чужую тетрадь.

— Меня пытались выдать замуж обманом. Мне сказали, что это письмо от мамы, что это её решение, и я почти до самого платья думала, что это шутка, потому что мама бы так не сделала, мама бы просто не могла. — Она подняла голову и посмотрела на брата прямо. — А потом я узнала, почему это всё-таки случилось. Потому что Ахилл меня купил.

Глава 8

— Я в ванную, — сказала Амели и встала.

Она шла по коридору, не глядя на связанного сфинкса. В этой квартире он занимал столько места, что она казалась раза в два меньше, чем раньше. За дверью щёлкнула задвижка, зашумела вода.

Виталик дождался этого звука и только потом заговорил.

— Трикс, слушай меня внимательно.

— Я больше никому не открою дверь!.

— Нет, ты сейчас думаешь, как избавиться от нависшей проблемой. — Виталик сел на корточки рядом с табуретом, опёршись на него. — Ты звонишь участковому. Тому броненосцу. Сейчас же.

— И что я ему скажу? Что у меня на полу лежит связанный кот?

— Именно. Не «лежит», а «вломился в квартиру, схватил мою сестру за горло и швырнул меня в дверь». Это попытка похищения. У нас за такое серьёзно наказывают.

— У нас думаю тоже, это перешло адекватные рамки... Но причём тут именно броненосец.?

— При том, что ты говоришь ему ещё одну вещь. — Виталик кивнул в сторону ковра. — Что этот тип может быть связан с тем, о чём у них в районе спрашивали. С выбросом. С чем-то странным, что здесь было. О чём броненосец сам упомянул и это будет звучать логично.

Трикс уставился на него.

— Ты хочешь сказать, что Ахилла...

— Я хочу сказать, что если про него начнут спрашивать другие люди, — Виталик уронил голос, — те, с приборами, — то ему станет не до Амели и нас. Смотря на то, что вы рассказывали его должны забрать на месяц, два, может и на год. Понимаешь?

Трикс стал понимать ход мыслей Виталика. Он понял это быстрее, чем успел бы себе признаться, и от этого понимания ему стало холодно где-то под рёбрами: он сдавал сородича. Не убивал, не предавал — просто переводил чужую беду туда, где она будет полезна им. Он посмотрел на Ахилла. Ахилл лежал с закрытыми глазами и дышал ровно, и невозможно было понять, слышит ли он их.

— Это подло, — сказал Трикс.

— Это война, — сказал Виталик без всякой торжественности. — Только в войне ты не на фронте, а у себя в квартире. И у тебя тут сестра. — Он помолчал. — Слушай, я сам не люблю такие штуки. Но выбор простой: или он, или мы. Я выбираю нас.

Трикс лапой потёр лицо. Плечо ныло в такт пульсу.

— Ладно.

— И ещё одно. — Виталик встал. — Мне надо уйти. На время, пока тут будет разбор событий. Если они увидят меня, то будет... — он поискал слово, — Фиаско.

— Тебя могут увидеть на улице.

— И что? Я в курсе, как лучше одеться. Я вчера полчаса стоял у подъезда, пока ты в магазине был. Никто даже не посмотрел.

— Ты стоял у подъезда?!

— Я дышал воздухом, — сказал Виталик. — Это законно.

Трикс хотел сказать многое, но из кухни уже вышла Амели — с мокрой мордочкой, с подтянутыми ушами, — и замерла, увидев, что они сидят друг против друга и точно решают что-то важное.

Ей рассказали всё, коротко. Она слушала молча, потом посмотрела на брата, потом на Виталика, и в её лице что-то оттаяло — так оттаивает лёд на лужах, когда утром светит солнце и уже понятно, что днём будет тепло.

— Ладно, — сказала она. — Я приодену Виталика.

— Чего это, я сам что ли не справлюсь? — обиделся Виталик.

Амели не ответила. Она прошла в комнату, вытащила из чемодана то, что было нужно ей самой в дороге, — тёплые вещи, которые брала на всякий случай, — и принялась за дело с какой-то нежностью.

Виталик получил кофту с капюшоном на голову, шарф, натянутый до самых глаз, очки Трикса, — на его носу они сидели криво, но закрывали лицо, — и лёгкие варежки, которые Амели выбрала из сумки со словами «на улице ветер». Куртка Трикса была ему широка, зато капюшон кофты глубокий, и в этом капюшоне он, если прищурить глаза, был похож на обычного кота, который просто очень тепло оделся.

— Воротник вверх, — командовала Амели, — не так, вот так. Очки не снимать. Если кто-то спросит — говори, что болеешь и не хочешь никого заразить. И не стой на месте.

— Я и не собирался.

— И это... — она подумала и добавила, глядя ему в глаза: — Спасибо.

Виталик посмотрел на неё сверху, из-под капюшона, и сказал коротко:

— Я и в следующий раз выручу, вы с Триксом насколько я заметил имеете свойство попадать в неприятности, так что пока я с вами, то буду помогать.

Она ничего не ответила. Пошла к окну и стала смотреть на улицу, будто проверяла, всё ли там спокойно.

Трикс в это время уже набирал номер участкового. Броненосец ответил на третьем гудке, сначала — тишиной, потом голосом, служебным и спокойным:

— Сотрудник Грилз.

— Это Трикс, из третьего подъезда, — сказал Трикс и сам услышал, как у него сел голос. — Из дома на Кленовой. Вы у нас были.

— Слушаю.

— У меня в квартире лежит связанный... кот. Вломился, без какой-либо причины отбросил меня в стену и стал хватать и приставать к моей сестре с намерением похищения. Это Ахилл, он сфинкс в костюме, сейчас связанный. Нужна помощь, пожалуйста.

Грилз помолчал ровно столько, сколько нужно, чтобы всё записать.

— Адрес помню, — сказал он наконец. — Не трогайте его. Двери никому не открывайте. Наряд уже едет.

Трикс отключился и посмотрел вниз. Лапы держали телефон и слегка дрожали — мелочь, конечно, но дрожь была так заметна, что он поспешил убрать их в карманы.

— Трикс, — сказал Виталик от двери. — Место помнишь?

— Помню.

— Не у магазина, а за трансформаторной будкой, там, где мусорка и кусты. Я буду оттуда видеть подъезд. Как только они уедут — я вернусь.

— Я спущусь и тебя заберу.

— Не надо.

— Я спущусь, — сказал Трикс.

— Как хочешь.

Они распрощались быстро, не придавая этому значения, как прощаются с человеком, который уходит на день. Виталик поправил капюшон, натянул его пониже... Ключей у него не было, и это Амели заметила первой: она молча сняла с гвоздя вторые и вложила их ему в варежку.

Дверь закрылась. Трикс сел обратно на табурет, опёрся затылком о стену, посмотрел вниз, на ковёр.

Ахилл лежал с открытым глазом и смотрел на закрывающуюся дверь.

Ахилл не сказал ни слова.

Он просто смотрел на дверь, за которой вышел человек, и в этом взгляде было ровно столько, чтобы Трикс понял: он видел. Видел капюшон, видел очки, видел, как в варежку вложили ключи. И молчал — а это было хуже всего, потому что зверь, который молчит, уже готовиться мстить.

— Не смотри на него, — сказала Амели от окна. — Он этим и живёт.

Через десять минут в подъезде загудело.

Сначала — лифт, который всё-таки поднялся, скрипя и останавливаясь на этажах. Потом — голоса, негромкие, служебные. Потом — стук: не три удара, как у Грилза, а два и сразу третий, ладонью.

Трикс открыл. На площадке стоял броненосец в той же великоватой куртке, а за ним — второй, помоложе, с рыжей кисточкой на ушах, в жилете поверх рубашки, с сумкой на ремне. У молодого было лицо человека, который из этой квартиры ожидал многого, судя по тому, как он вытянул шею.

— Проходите, — сказал Трикс.

Их было двое, и они вошли так, как те, кто уже всё знает: не разуваясь, с холодной головой. Сосед-кабан высунулся из своей двери на полморды, оценил фуражки и молча закрылся.

— Где он? — спросил Грилз.

Ахилл лежал на ковре. Он повернул голову на звук шагов и посмотрел на вошедших сверху вниз, насколько это возможно лежа, — и в этом повороте головы было столько хозяйского, что молодой с кисточкой невольно поправил жилет.

— Развяжите, — сказал Ахилл ровным голосом. — И запишите: я подам жалобу. Ко мне применили насилие.

— К вам применили насилие, — согласился Грилз и присел на корточки. — А вы до этого применили его к коту, который здесь проживает. Сейчас разберёмся.

Дальше говорили долго. Грилз опрашивал, молодой писал; Трикс рассказывал, как в дверь постучали кулаком, как его подняли за грудки, пронесли по квартире и швырнули в дверь, и как плечо до сих пор не поднимается. Он показал плечо. Плечо было лиловое, от лопатки к ключице, и молодой с кисточкой присвистнул и записал это отдельно.

Амели говорила ровно. Она сидела на табурете, сложив лапы на коленях, и рассказывала про венец, про письмо, про платье, которое ей уже сшили, и она говорила так спокойно, что Трикс с трудом её узнавал. Один раз у неё дрогнул голос — когда она сказала: «Меня выдали обманом». Она тут же выпрямилась и продолжила, и вот эта выпрямленная спина была страшнее любого крика.

— Значит, купля, — сказал Грилз и что-то пометил в блокноте. — Есть подтверждение?

— Надо проверять переводы всех участников, — сказала Амели. — Не уверена, что я единственная, с кем могли это провернуть.

— Ага. — Броненосец повернул страницу. И вот тут Трикс вставил своё.

— И ещё, — сказал он, стараясь, чтобы это звучало не подготовленно, и проваливался с этим старанием полностью. — Он... он появился у нас в тот самый день, когда вы говорили про выброс. Я не знаю, есть ли тут связь. Но я слышал, что у нас в районе смотрели всё странное, и он... он из приезжих. Я просто говорю, что вы спрашивали.

Грилз поднял глаза.

Он смотрел на Трикса ровно секунды три, и Триксу показалось, что эти три секунды его просвечивают насквозь, вместе с футболкой, вместе с ковром и вместе со шкафом.

— Угу, — сказал Грилз. — Запиши: связаться с группой, уточнить по обходу.

Молодой с кисточкой записал.

Ахилл, лежавший всё это время с видом человека, который слушает передачу о других людях, повернул голову.

— При чём здесь выброс? — спросил он.

— При том, — сказал Грилз, — что с этим будут разбираться не мы. — И добавил, уже спокойно, по-служебному: — Возможно, с вами тоже.

Что сделалось с лицом сфинкса, Трикс не разобрал: там были шрамы, и они мешали читать. Но он увидел другое: Ахилл больше не смотрел на дверь. Ахилл теперь смотрел на Трикса, и смотрел так, будто впервые в жизни его толком разглядел.

Дальше всё шло быстро и неинтересно, как идёт всякая настоящая бумага. Двоюродная тётка участкового из ЖЭКа принесла два листа и ручку с колпачком, они написали заявления — Трикс крупно и с наклоном, Амели мелко и ровно, — а потом Ахилла развязали, поставили на ноги и повели.

Шёл он сам. Никто его не держал: он поднялся, поправил пиджак, поправил манжету под рубашкой, взял у Грилза свои часы, которые тот вынул из кармана и протянул, и надел их. У двери он остановился — на шаг, не больше, — и обернулся.

Он смотрел не на Амели. Он смотрел на Трикса.

— Плечо заживёт, — сказал он. — Оно у нас, котов, живучее.

И вышел.

За ним вышел молодой с кисточкой, потом Грилз. Уже с лестницы, в гуле лифта, донеслось: «Двери закройте».

Амели стояла посреди комнаты. Смотрела на ковёр, на вмятины от связанного тела, на табурет, и вдруг села — не на табурет, просто на пол где валялась вешалка из шкафа.

Трикс подошёл и сел рядом.

— Это был тяжёлый день, — сказал он.

— Я винила вас, что подвергли меня опасности, хотя не прошло и дня, как мои проблемы чуть не испортили всё...

Они сидели на полу, и в квартире было наконец тихо: капал кран, у кабана бормотало радио, лифт уехал вниз.

И тогда с улицы раздался крик.

Трикс рванул в комнату, к окну, зацепился плечом за угол стола, зашипел и прильнул к стеклу: двор, будка, мусорка, машины, клочок улицы на повороте, место встречи с Виталиком — и никого. Ни Виталика, ни его капюшона, никого возле кустов.

Он прижался лбом к стеклу и смотрел, смотрел, пока в глазах не начали плыть тёмные точки.

Глава 9

Виталик вышел из подъезда и сразу повернул налево. Сначала шаг в сторону, потом уже куда надо.

Он дошёл до магазина и встал у стены, между витриной и мусорными баками, там, где начиналась тень и оставался виден в основном только его силуэт — широкая куртка чужого размера, капюшон по самые глаза, очки, варежки. Из-за угла он следил за подъездом: дверь, кнопка домофона, три ступеньки, кривая урна. Всё, что происходило там ему приходилось тщательно отслеживать.

Через несколько минут подъехала машина. Из неё вышли двое — броненосец и молодой кот с кисточками на ушах, — Виталик почувствовал, как у него в животе стянулся холодный узел. Дверь за ними закрылась, и во дворе стало тихо.

Ветер пробегал по улице вдоль домов, сырой, тянущий из-за угла, и забирался под капюшон так, что уши застывали. Мимо шли антропоморфные. Прошли две выдры в бирюзовых платьях, они спорили о чём-то своём, и одна из них махнула лапой у него перед носом, не поднимая глаз. Прошёл сурок с сумкой на ремне. Прошёл кто-то мелкий, в шарфе, накрытый так, что и разобрать нельзя было, что это за тварь.

На него совсем не обращали внимания. Он стоял в чужом мире, среди чужой жизни, и был невидим. Наверное, в этом и был смысл; но именно от этого — от того, что его никто не замечает, — становилось тошно.

Виталие смотрел на окно третьего этажа и в первый раз за неделю позволил себе подумать не о том, что делать, а о том, что было бы, если бы он не появился.

Трикс бы проспал до полудня. Потом доел бы свои палочки, погладил бы шлем, сел за методичку и выучил историю про волков до самого Сухого Брода. Через месяц он бы поступил, потому что материал он всё-таки берёт быстро, а пугливость — не то же самое, что глупость. Амели бы приехала, заварила бы чай, поворчала на его чипсы, разобрала бы чемодан и могло случиться страшное. Трикс с Амели не справились бы вдвоём.

Они хорошие. Оба — хорошие, а он, выходит, пришёл и принёс с собой беду. Не специально, как не специально падает кирпич с крыши, но боли от этого меньше не становится. Однако и сам он принёс в их жизнь немного безопасности.

Виталик тёр руки в варежках и смотрел, как в окне за дёрнутой шторой ничего не меняется.

А потом дверь подъезда открылась.

Первым вышел молодой кот с кисточками, неся перед собой четыре листа бумаги, как несут что-то, что не хотят помять. За ним — Грилз. Последним, не торопясь, — Ахилл.

Шёл он ровно, ни на кого не оглядываясь, и походка у него была такая, будто это не его только что выводили задержанным, а он сам решил с ними прогуляться. Костюм сидел на нём без единой складки, воротник был поправлен, и часы на запястье блеснули на солнце, которого не было.

Он повернул голову.

Виталик понял, что попался, ещё до того, как это случилось: он стоял на открытом месте, между витриной и баками, и ветер шёл от него к подъезду. Сфинкс повёл носом — коротко, сверху вниз, как втягивают воздух над стаканом, — и нашёл его в тени.

Их глаза встретились. Ахилл смотрел секунды две, не больше, и всё это время на его морде, изрезанной шрамами, ничего не двигалось. А потом он оскалился — спокойно, без злобы, будто приветствуя старого знакомого.

Виталик не отвёл взгляд. Он даже не убрал руки из карманов.

— Учуял меня, кошак, — сказал он себе под нос, тихо, одними губами. — Ну запоминай запах. В следующий раз тапком встречу.

Ахилл сел в машину, хлопнув дверцей. Машина выехала со двора, ушла на повороте и только когда красные огни растворились за углом, Виталик понял, что все эти секунды не дышал.

Он выдохнул. Отпустило.

Надо было идти к будке — Трикс сказал, что спустится, — и Виталик сделал шаг.

В это время рядом, за домом, коротко и громко грохнуло, как грохает только то, что падает целиком, — а следом поднялся вопль. Тонкий, срывающийся, детский.

Виталик был из тех, кто сначала бежит, а думает уже на месте, — и ноги понесли его раньше, чем он успел решить, разумно ли это в его ситуации.

Он обогнул дом и сразу увидел пяток фигур, которые стоят, но ничего не делают, и по этой неподвижности на бегу всегда понятно: случилось что-то куда обычный прохожий не полезет.

У первого подъезда лежал козырёк. Он был старый, этот козырёк, из тех бетонных плит, которые навешивали в прошлом веке и с тех пор ни разу не проверяли: плита, отколотая от стены по краю, рухнула и встала косо, упершись одним концом в асфальт, а другим — в стену. Под ней, в треугольнике между бетоном и ступеньками, лежала девчонка.

Бурундучка. Лет восьми, не больше, в курточке с капюшоном, из-под которого торчали две тонкие полоски — уши. Плита придавила её не всей тяжестью, а краем, но край этот приходился ей на заднюю лапу.

И она кричала. Не плакала — кричала, ровно, на одной ноте, как кричат дети, у которых крик уже сам по себе работа, потому что ужасно больно и потому что надо, чтобы кто-нибудь пришёл.

Мать была рядом.

Она стояла на коленях и вцепилась в плиту обеими лапами пыталась её приподнять — не отодвинуть, не подсунуть что-нибудь, а просто приподнять, — и это было видно по её лапам: шерсть на подушечках уже содрана, подушечки в крови, которая капала на бетон. Она толкала и толкала. Плита не двигалась совсем.

— Помогите, — говорила она. — Помогите кто-нибудь, ну что вы стоите!

Стояли четверо. Сурок с сумкой через плечо, обе выдры из тех самых, что он видел у магазина, и высокая женщина-ежиха в пальто, которая держала лапу у рта и не могла решиться подойти, но и не уйти в такой ситуации.

Виталик не помнил, как оказался внутри этого круга. Помнил только, что чья-то лапа попыталась его остановить — он отвёл её, не глядя, — и что под ногами был бетон, мокрый, скользкий от утренней сырости.

Присев, посмотрел на плиту и составил в голове план действий.

— Так, — сказал он. — Я подниму. Ты тянешь её, за плечи, не за лапу. Поняла? Не за лапу.

Мать подняла на него глаза. Она была в таком состоянии, когда тебе уже неважно кому довериться рядом.

— Ты не поднимешь, — сказала она. — Тут двое не поднимут.

— Тяни за плечи, — повторил Виталик.

Он встал на одно колено, подсунул ладони под край плиты, там, где она ближе всего к земле, и нашёл место, где бетон держится на изломе. Один край упирался в стену, и это было хорошо: значит, надо было поднять другой — не всю тяжесть, а половину, и не вверх, а на себя.

Он вдохнул, коротко, как учили в зале: вдох на четыре, выдох на усилие.

Первые секунды ничего не происходило. Мышцы взялись, плечи зашлись, что-то хрустнуло в спине, и в левой ладони сразу стало горячо и мокро — там, где кожа царапалась о бетон. Плита сказала «мхх» и не пошла.

— Господи, — сказала ежиха за его спиной.

Виталик сдвинул локти, переложил вес на ноги, нашёл положение, в котором работает вся спина, а не только руки, и поднял. Он приподнял её, считая секунды в голове: раз, два, три — и на четвёртом плита пошла. Пошла не вверх, а вбок, на палец, на два, и этого хватило.

— Тяни! — выкрикнул он.

Мать рванула дочку, а дочка крикнула так, что у Виталика на долю секунды закрылись глаза. Девочка обмякла, вылетев из-под бетона, и упала на асфальт вместе с матерью. Плита поехала обратно, вниз, на то место, где секунду назад была детская лапа, и упёрлась в землю с глухим, тяжёлым стуком.

Виталик отвалился к стене. Ладони горели так, будто он держался за раскалённый чайник. Он посмотрел на них: кожа на обеих шла лоскутами, один ноготь потемнел, из-под него сочилось.

— Скорую, — сказал он громко, в сторону тех четверых. — Живо! Скорую и что у вас тут ещё есть, я не знаю, у неё лапа сломана!

И тут на него налетели сзади.

Он не успел ни испугаться, ни повернуться: мать бурундучки обхватила его за шею двумя лапами, а потом отодвинулась и стала ощупывать его лицо — щеку, подбородок, висок, — точно так, какой-то тошнотной нежностью, лапами в чужой, ещё не остывшей крови, и её пальцы прошли по его коже и не нашли шерсти.

Она замерла.

Виталик смотрел в её глаза. В них происходило всё то, от чего у него неделю сводило живот: сначала непонимание, потом догадка, потом ужас, а потом — быстро, как сдвигаются кости, — решение.

Она не закричала. Она достала из кармана визитку — мятую, засаленную по краям — и вложила её ему в руку.

— Если что-то потребуется, — сказала она, — звони. Я Линда. Помогу по мере сил. Ты понял? Чем смогу.

До Виталика дошло не сразу. Потом он осознал: она не спрашивала и не удивлялась вслух — она уже спрятала то, что увидела глубоко за мысль о спасении дочери.

У подъездов уже хлопали двери. Кто-то бежал через двор, кто-то кричал про номер, кто-то звонил. Виталик встал, отвёл ладони назад, чтобы не светить ими на виду, и пошёл — не бегом, а тем ровным шагом, каким уходят от чужих ссор: не оглядываясь, в сторону, за угол.

Его никто не окликнул. Ни одна голова не повернулась ему вслед — все смотрели на девочку, на мать, на плиту.

Он прошёл двор, вышел за магазин, обогнул мусорные баки и остановился у трансформаторной будки. Здесь было пусто, ветер шёл вдоль стен, и в кустах что-то шевелил мусор. Он сел на перевёрнутый ящик, вытянул ноги и только теперь почувствовал, как его трясёт.

Из подъезда выбежал Трикс.

Он бежал неловко, тяжело, с придержанным плечом, и на середине двора повернулся на шум к злосчастному подъезду — туда, где уже собиралась толпа, — потом всё-таки нашёл глазами будку и пошёл, почти побежал к ней, запыхавшись ещё до того, как добежал.

Виталик поднял руку, показывая, что он тут.

А потом, уже на ходу, разжал вторую ладонь и посмотрел на визитку. Кровь на ней размазалась по краю, но текст читался.

Линда Бурунди. Детективное агентство «Жучок Боб».

Глава 10

Амели отпустила брата со словами «только не задерживайся», хотя понимала, что это глупость: он не мог не задерживаться, он вообще ничего не решал в последние дни. Трикс ушёл — тяжело, придерживая плечо, — и дверь за ним щёлкнула. Квартиру заполнила холодная тишина.

Она постояла в коридоре, слушая тишину.

Потом повернулась к комнате.

Помещение было будто разорено. Не сильно — не как после драки, а как после бегства: вешалка из шкафа так и валялись на ковре, дверца была открыта нараспашку, подставка для обуви лежала на боку, табурет стоял посреди прохода, а на кровати, поверх одеяла, мокрым пятном расплылся след от чьей-то тёплой спины.

Амели глубоко вдохнула и начала уборку.

Она делала это так, как её учили в школе: не суетясь, по одному предмету за раз, доводя каждое действие до конца. Подняла вешалку и повесила их в шкаф, плечо к плечу, все в одну сторону; поправила подставку для обуви; сдвинула табурет на место. Уронила на ладонь пучок шерсти с пледа, отнесла его на кухню. Вытерла пятно на подоконнике. Разложила на столе методички — корешок к корешку, ровно, как складывала бы их мама.

Руки работали, а голова была занята другим.

Перед ней всё это время стояла спина.

Не лицо, не слова, не руки — спина. Та, за которую она шагнула, не думая, потому что думать уже было бессмысленно: широкая, в чужом растянутом свитере, натянутом по лопаткам, и она стояла за ней и вцепилась в неё всеми пальцами, как в косяк. Амели много раз в жизни — и в школе, и дома — видела, как ведут себя те, кто может заслонить: старшие девочки в коридоре, надзирательница, мама, когда на неё налетал кто-то во дворе. Но одно дело стоять за уважаемым тобой зверем, который старше и сильнее тебя, потому что так положено, и совсем другое — за тем, о ком ты утром думала: обезьяна, выряженная в свитер брата, восемьдесят килограммов недоразумения.

А он не отступил. Даже не качнулся.

И сейчас, разглаживая одеяло ладонями, она вдруг поняла, что думает об этом не потому, что заставляет себя, а потому, что мысли сами не выходили из головы. От этого у неё внутри стало жарко, будто кто-то открыл духовку.

Амели резко встряхнула ушами.

— Я сейчас что, — сказала она вслух, в пустую комнату, — серьёзно задумалась, какой симпатичный Виталик обезьяна?

Она сказала это довольно громко. Потом дёрнула хвостом — раз, другой, как отгоняют муху, — и стала застилать одеяло с удвоенной силой.

Никакой не симпатичный. Обезьяна. коротковолосый, без шерсти, не пойми чем пахнет, не пойми что ест, спит на полу у брата в квартире и ходит в её... нет, в Триксовом свитере. Просто в организме было слишком много адреналина, а адреналин, как ей рассказывали на занятиях, мутит рассудок и делает глупым даже того, кто всю жизнь себя держал. Ей два месяца назад об этом же говорила надзирательница, когда у одной из девочек началась история с сыном булочника: «Вам кажется, что это чувство. Это гормоны и глупость».

Значит, гормоны. Значит, глупость. Значит, она просто доведена до крайности, и надо лечь и поспать.

Она как раз заканчивала со шкафом, когда загремел замок.

Дверь открылась так, будто её выбили плечом, и в квартиру ввалились оба. Первым — Трикс. Он вошёл боком, придерживая плечо, дошёл до стены и привалился к ней спиной, и лицо у него было серое.

— Трикс! — Амели успела подхватить его под локоть.

— Нормально, — сказал он. — Я просто... постою.

— Ложись.

— Мне надо...

— Ложись, я сказала.

Она довела его до кровати и уложила, подсунув под плечо подушку, и он лежал, глядя в потолок, и дышал так, как дышат люди, добежавшие до нужного места на последнем шаге. Амели сняла с него куртку, сняла очки — нет, очки были не на нём, — и только тогда обернулась к Виталику.

Виталик стоял у двери и не проходил дальше порога.

— Его надо в травматологию, — сказал он. — Не сейчас, я понимаю. Но сегодня.

Амели посмотрела на его руки.

Кожа на обеих ладонях шла клочьями, будто её срезали о край; ладони были бурые, в подсохшей крови и в крошке бетона, а один ноготь потемнел целиком, от корня к краю. Пальцы он держал растопыренными, как это делают, чтобы ничем не коснуться.

У Амели упало что-то внутри.

— Тебя вообще нельзя оставить одного?! — сказала она, и голос у неё сам собой пошёл вверх. — Как можно себя до такого довести? Ты в курсе, что у тебя... Это вообще что?

— Это бетон, — сказал Виталик.

— Я вижу, что это бетон!

— Я не виноват, что ваша физиология не позволяет нормально и быстро поднять козырёк, который упал на мелкую бурундучку. Пришлось вмешаться. Или всем просто было плевать. Я так не умею.

Амели застыла.

Она стояла с аптечкой в одной лапе и с бинтом в другой и смотрела на этого человека — на его растопыренные пальцы, на крошку бетона в запёкшейся крови, на то, как он, договаривая фразу, старался не шевелить ладонями, — и сердце у неё зачастило, коротко, часто, будто внутри кто-то считал. Она почти слышала этот счёт.

Обходить его пришлось боком: он стоял в дверях, а дверной проём был один.

— Такими темпами, — прошипела она, проходя мимо, тихо, себе под нос, —этот идиот до вечера себя в гроб сведёт.

— Что? — спросил Виталик.

— Ничего. Садись.

Она поставила аптечку на стол, разложила всё, что в ней было, и усадила его на табурет — не спросив, просто положив лапу ему на плечо и надавив вниз. Он сел. Трикс с кровати смотрел на них одним глазом из-под подушки и, кажется, жалел, что не может уйти.

Руки она взяла осторожно, за запястья, как берут что-то, что сейчас рассыплется.

Сначала — вода. Она вымыла ему ладони над раковиной, и вода в тазу становилась красной и грязной; потом пинцетом, который нашла на дне аптечки, вынула три крошки бетона, и на каждой он глубоко втягивал воздух через нос и ничего не говорил. Потом налила на марлю перекись и приложила.

— Шипит, — предупредила она.

— Люди не бояться шипения.

— Посмотрим когда я на тебя зашиплю как ты заговоришь.

Пена вскипела на марле и пошла по трещинам в коже, и Виталик сделал вдох, но не отвёл рук, ни одной. Он смотрел в стену, в окно, на шкаф, куда угодно, только не на то, что она делала с его ладонями, и держал лицо — очень старательно держал, как держат его пацаны во дворе, когда на них смотрят.

А потом по левой щеке у него скатилась слеза. Видимо и его стал отпускать адреналин.

Он, кажется, сам не сразу это заметил. Амели — успела первой. Она видела, как капля вышла из угла глаза, добралась до скулы... и она потянулась и стряхнула её тыльной стороной лапы, будто стирая пылинку, — коротко, без слов, потому что это была мелочь, и о мелочах в такой момент не говорят.

Виталик посмотрел на неё.

Не на лапу. Не на стол. На неё.

И она поймала этот взгляд — и впервые за весь их недолгий и нелепый день друг с другом он первый опустил взгляд. Посмотрел на марлю, на бинт, на крышку аптечки.

Потом раскрыл глаза — от удивления на себя, — и улыбнулся. Коротко, одним углом, и тут же спрятал улыбку.

— Так, — сказала она громко и в сторону, — Трикс! А ну-ка подъём. Пора к врачу.

Трикс застонал, но сел. Встал он тяжело, держась за стену, и с этого момента держался за стену всю дорогу до двери. Амели натянула на него куртку — он вяло ей помогал, не спорил и не замечал, что она застёгивает его, как ребёнка.

Они вышли вдвоём.

Двор был тот самый — с плитой, стоявшей уже на месте, косо, как она стояла и раньше, только теперь под ней никого не было. Возле подъезда работали службы: трое в жилетах ходили с рулеткой вдоль стены и делали отметки, двое других держали планшет и спорили, откуда всё это взялось и почему тут не стояло ни столбика, ни подпорки. Кто-то из соседей стоял рядом с ними и с удовольствием объяснял, что он всегда говорил, что этим кончится.

А у второй урны стоял человек с микрофоном.

Амели дёрнула Трикса за рукав, и они остановились.

— ...то есть вы утверждаете, что даже не запомнили лицо героя? — спрашивал тот, поднося микрофон к бурундучьей матери. Он был суслик, тощий, в кашне, и держал микрофон так, как держат что-то очень важное. — Хотя бы шерсть, прошу вас. Хотя бы цвет! Мы хотим сделать с ним отдельное интервью, чтобы город знал своего героя!

Линда Бурунди стояла в чужом, кто-то наскоро накинул ей на плечи куртку. Она смотрела не в микрофон, а чуть в сторону, и говорила спокойно, как говорят про погоду.

— Такой красивой шерсти я ещё не видела в своей жизни, — сказала она. — Просто такой... такой настоящей.

— Цвет? Цвет хотя бы!

— Такой, — сказала Линда. — Как солнце. Ну, то есть... светлый весь. Воздушный.

— В смысле — седой? Белый? Рыжий?

— Светлый, — сказала Линда твёрдо. — И, знаете, я видела по его взгляду, что он бы не хотел огласки. Так что отдельное интервью с ним не устраивайте. Мы ему спасибо сами постараемся высказать. Хотя бы в этом интервью.

— Что ж, — сказал суслик и посмотрел в камеру, — город запомнит героя без имени. Самым... светлым.

Амели посмотрела на Трикса. Трикс посмотрел на Амели.

— Светлый, — сказал он.

— Воздушный, — сказала она.

Они пошли дальше, и Трикс всё время оборачивался через плечо, пока микрофон не скрылся за углом.

— Его никто не разглядел, — сказал он наконец, уже шёпотом. — Не увидели, понимаешь? Никто. Повезло.

— Повезло, — согласилась Амели.

Она шла и думала о другом. Она думала, что эта женщина стоит сейчас перед камерой и врёт в прямом эфире про светлую шерсть, которой не было и быть не могло, и врёт не из страха, не из выгоды — врёт, потому что видимо решила, что так надо. И что вот эта ложь, сказанная в микрофон, про какого-то красивого зверя, которого никто никогда не найдёт, — это, пожалуй, самое странное и самое щедрое, что Амели видела за все три года своей школы и за все восемнадцать лет своей жизни.

— Трикс, — сказала она.

— Что?

— А чего она про шерсть-то придумала? Она же видела, что у него кожа.

Трикс шёл молча шагов десять.

— Затем, — сказал он, — что если они однажды встретятся, думаю что она хотела бы сказать, как прикрыла его, пытаясь хоть немного отблагодарить.

Амели ничего не ответила.

Глава 11

Травмпункт был в двух кварталах от дома, в старом здании с высокими потолками.

Внутри пахло спиртом, мокрой шерстью и тёплым металлом.

Очереди сидели на широких деревянных лежаках, приделанных к стене: у грызунов был свой угол, у птиц — свой, повыше, с насестами, и на тех насестах сидели две утки и о чём-то шептались. Над стойкой регистратуры висело табло, а под табло — объявление, что приём по номеркам и что без полиса принимают только экстренно и за живые деньги. Трикс посмотрел на него, потом на Амели, и она молча полезла в сумку и достала бумажник, и он не стал спорить.

За стойкой сидела барсучиха в очках. Она поставила печать на его талон, не поднимая глаз, и сказала ровным голосом:

— Третий кабинет. И берегите хвост.

— Что хвост? — не понял Трикс.

— У вас с хвостом проблема. — Барсучиха наконец посмотрела на него. — Вы как идёте? Хвост на весу держите. Значит, либо почки, либо хвост. В третьем кабинете разберутся.

Трикс отошёл от стойки и украдкой посмотрел назад, на свой хвост. Он был на месте. Трикс никогда в жизни о нём не думал, и уж конечно никогда не думал, что по нему можно что-то понять про почки.

Амели шла рядом и держала его под руку. В коридоре на них обернулись: на кота в чужой мятой футболке с придержанным плечом и на кошку, которая вела его, глядя строго вперёд. Трикс поймал этот взгляд со стороны и осознал, что ему так на них всех плевать.

Третий кабинет был в конце коридора, и дверь его была открыта.

Внутри стоял стол, на столе — лампа на гибкой ноге, лотки, бумажные пакетики, стеклянные банки с чем-то тёмным. Стул для доктора был пуст. А сам доктор был там, где Трикс меньше всего ожидал его увидеть: он лежал на широком подоконнике — длинный, серо-бурый, толщиной в Триксову руку, — и грелся об подоконник, свернувшись кольцом так, что голова его была в середине кольца.

— Здравствуйте, — сказал Трикс.

Голова поднялась.

Змей был старый. Морда у него как сухая корка, чешуя на затылке в серых тонах, а глаза, куда более тёмные, чем у любого зверя в этом городе, смотрели прямо и без всякого выражения. На узкой морде сидели очки на простой проволочной дужке, и дужка эта держалась на чешуе непонятно как.

— Аспид, — сказал он. — Доктор. Садитесь.

Голос был сухой, шипящий, тихий. Он не представлялся и не здоровался, потому что, кажется, считал это лишним.

Трикс сел на кушетку и сразу неловко: кушетка была кошачья — с бортиками по краям и выемкой для хвоста, — и он, никогда в жизни не видавший ни одной кошачьей кушетки, сел на неё как на скамейку, а потом, заметил выемку.

— Хвост в выемку, — сказал доктор Аспид, не отворачиваясь от своей лампы. — Вы что, не знакомы с кошачьими скамейками?

— В моём детстве не было таких агрегатов, даже не знал, что всё так развилось, — сказал Трикс.

— Хорошо. Значит, будете знать.

Змей не спешил. Он скатился с подоконника — и это было единственное движение во всей комнате, которое приковало всё внимание: тело шло, шло, шло, и всё не заканчивалось. Аспид спустился на пол, поднялся на хвосте так, что его голова оказалась на уровне Триксовой головы, и подъехал ближе, не сходя со своего хвоста и почти не переступая.

— Что случилось?

И тут вперёд шагнула Амели.

— Он поранился, — сказала Амели. — Мы шли от подъезда, у нас там козырёк обвалился, вы, наверное, слышали. Он был в числе помощников, которые тянули плиту. Дёрнул плечо, потом поскользнулся на ступеньках и ударился о дверь.

Она сказала это ровно, спокойно, с тем самым лицом, с каким в школе отвечают на вопрос надзирательницы о том, почему ночная лампа горит после отбоя. Ни паузы, ни лишнего слова, ни опущенных глаз.

Трикс смотрел в пол и не дышал.

Доктор Аспид поднял голову выше, и очки его блеснули.

— Плиту, — сказал он.

— Плиту.

— Ага. — Змей посмотрел на Трикса. — Тогда снимайте футболку.

Снять футболку с больным плечом оказалось отдельной наукой. Трикс попробовал снизу — не пошло; попробовал через голову — зашипел и замер; и тут Амели, не спрашивая, взяла край рукава и повела его через локоть, придерживая болтающуюся руку ладонями, и вот эта её помощь — точная, спокойная, без суеты — была почему-то хуже самой боли: он чувствовал себя беспомощным.

Плечо было лиловое. От ключицы к лопатке, во всю ширину, с жёлтым по краям.

— Мгм, — сказал Аспид и подъехал ближе.

Дальше он не делал того, что делают врачи: он не трогал. Поднёс к плечу морду так близко, что Трикс почувствовал у самой кожи его холод, и замер — втянул воздух раз, другой, провёл языком в воздухе, не коснувшись, и повторил это в трёх местах: у ключицы, посреди лилового и под лопаткой.

— Здесь горячее, — сказал он наконец. — Здесь — горячее. Здесь холодно, — и хвостом, ловко, как пальцем, обвёл место, где синяк был самый густой.

— Это вы так... — начал Трикс. — Вы температуру чувствуете?

— Я чувствую то, что греется, — сказал Аспид. — Живое всегда греется. Больное греется больше. — Он отъехал на полшага. — Глубоко не задета. Кость целая, надкостница ушиблена, связка потянута. Лапу поднимайте.

Трикс поднял. Он остановился на сорока градусах, но змей не смотрел на градусы: он смотрел на то, как Трикс остановился.

— Куда вы её так тянули, — сказал он ровно. — Ремонтники плиту поднимают краном, а не плечом. — И, помолчав: — И на себя не тянут.

Трикс не нашёлся, что сказать. Амели стояла у стены и смотрела на лампу.

Дальше пошла процедура, для него в кабинете была отдельная кушетка с выемкой, и доктор обращался с ним с той скупой привычностью, с какой обращаются с тысячами таких же котов.

— Фиксировать не будем, — сказал Аспид, вытаскивая из ящика не бинт, а длинную серую ленту. — Кошачьи фиксации не любят и от неё потом по три недели не спят. Держите лапу сами, как вам удобно. Вот так. — Он обмотал плечо крест-накрест, подвёл ленту под мышкой, обошёл хвостом вокруг табурета и затянул лапы на спине, потому что рук у него не было, а были только тело и хвост.

Ленту он подвязал так, что Трикс вдруг вдохнул полной грудью и понял, что все эти два часа боялся шевельнуться.

— Теперь рекомендации, — сказал змей и отъехал к столу. — Сегодня холодное. Тряпку в воду с уксусом, отжать до суха, через ткань, по двадцать минут. Не грелку! Грелку кошачьи потом лижут, а от электрической у них на языке ожоги. С завтра — песок. Нагреть в тазике, в мешок, мешок на плечо, лежать. Каждое утро и вечер.

— А мазать? — спросила Амели.

— Мазать. — Змей поднял со стола банку. — Не по шерсти. Разводите шерсть пробором, как портной разводит ткань, и по коже. Если мазать сверху — только шерсть измажете, а толку нет.

Он поставил банку рядом с Триксом и посмотрел на него.

— Полный вес какой?

— Что?

— Сколько вы весите?

Трикс почувствовал, как у него начинают греться уши. Он назвал цифру — тихо, глядя в стену, — и Амели у окна как-то очень особенно стала рассматривать штору.

Аспид ничем не показал, что удивился, и от этого стало только хуже.

— Для кошачьего вашего роста это многовато, — сказал он. — Ещё и лишняя нагрузка на плечо. Сезонная линька как?

— В норме, — сказал Трикс, потому что не понял вопроса.

— Просто «в норме», или вы не знаете?

— Просто «в норме», — сказал Трикс, и голос у него сел.

— Ну и хорошо. Пить больше воды. Рыбий жир — месяц. Через неделю на повтор, если не спадёт. — Змей приподнялся ещё на полпальца и посмотрел ему прямо в глаза. — Лизать место не давать никому.

— Я и не собирался.

— Это вы не собирались. А сестра у вас, я вижу, добрая. — Хвост его обозначил в воздухе короткую дугу в сторону Амели.

Амели не ответила и ушами не повела. И это, кажется, змею понравилось больше всего.

Он поднялся на хвосте во весь рост, дошёл до стола и вернулся с небольшой карточкой — плотной, тиснёной, дорогой, какие в этом городе дают не каждому. Подержал её секунду, будто раздумывал, и потом отдал — не в лапу, а подсунул её хвостом, концом, прямо в раскрытую ладонь Амели.

— Если что, — сказал он, — звоните. Я не только по костям.

Амели посмотрела на карточку. Потом на змея. Потом убрала карточку в сумку, не читая, одним движением, как убирают рекламный листок.

— Благодарю, — сказала она. — Домашние процедуры я усвоила.

Трикс поднялся, натягивая футболку целой рукой, и злился на весь кабинет разом — на змея, на карточку, на слово «полный вес», на собственные уши, которые грелись так, что он чувствовал, что скоро закипят.

В коридоре они молчали. Амели шла первой, держа сумку на сгибе локтя, и лицо у неё было совершенно спокойное.

У выхода Трикс наконец надел куртку — с её помощью, боком, — и обернулся к доске с объявлениями, которую все проходят мимо и никто не читает.

Одно из объявлений было на плотной серой бумаге, с гербом и круглой печатью, и висело оно поверх остальных, совсем свежее, с углами, которые ещё не успели закрутиться.

Зверомирский НИИ. Отдел наблюдения за аномалиями. О выбросах, следах и посторонних существах — сообщать по телефону. Анонимность гарантируется. Вознаграждение — за сведения.

Трикс стоял перед ним, пока за спиной Амели не произнесла:

— Пойдём.

Глава 12

Дверь они открыли тихо, потому что Триксу не хотелось беспокоить Виталика. Ключ довернул в два приёма, а потом придержал лапой, чтобы дверь не хлопнула. С порога было слышно, что в комнате ведут диалог.

Голос был Виталика — и он был не такой, как в последнее время. Виталик говорил ровно, с расстановкой, теми короткими фразами, какими объясняют что-то человеку, который пришёл за советом.

— ...а я говорю, не так. Ты не подтягиваешься, ты себя поднимаешь. Разница в чём? В том, что подтягивание — это когда ты хребтом работаешь, а не шеей.

Амели замерла в коридоре с сумкой в лапах и посмотрела на Трикса.

— Это что? — спросила она одними губами.

— Не мешай, — так же беззвучно ответил Трикс. — Он недавно начал. Консультирует в сети, по спорту. Говорят, у него хорошо выходит.

Амели прищурилась, и хвост у неё вильнул — коротко, одним концом, как у кошки, которой стало интересно.

Она поставила сумку на пол, прошла по коридору на носках и приникла к щели между дверью и косяком. Трикс хотел сказать, что это неприлично, но потом решил, что за сегодняшний день неприличного случилось столько, что одна щель уже ничего не изменит, и подошёл тоже.

Виталик сидел на табурете посреди комнаты — в своей обычной одежде, в футболке и штанах, — и в комнате не было камеры, света и вообще ничего для съёмки: только стол, чашка, да ноутбук Трикса, повёрнутый к нему экраном. Руки у него были перевязаны — обе, белыми лентами, намотанными мягко, но плотно, — и он держал их на коленях, явно ощущая дискомфорт.

— Да, да, ребята, — сказал он, — сегодня я без камеры, так что слушайте и записывайте. Приболел. Значит, работаем на словах.

Из ноутбука понеслись голоса. Трикс разобрал два: один низкий, деловитый, второй с одышкой.

— Виталик, а вот бобру как? У нас лапы короткие, нагрузка на поясницу идёт.

— Верно, что идёт, — сказал Виталик. — Только от того, что делаешь неверно. Ты живот вниз уронил? Уронил. Ты лежишь, а не держишь. Представь, что тебе под шкуру между лопаток кто-то ткнул пальцем и тянет в потолок. Тянешь. Дышишь при этом. Если дыхание сбилось — не держишь, а лежишь.

— А сколько держать?

— Сколько продышишь. Не по секундомеру. По секундомеру — в спортзале у зеркала перед девчонками.

Низкий голос засмеялся. Одышливый — нет.

— Виталик, а мне? — сказал он. — Я подтягиваться не могу вообще. Я ленивец.

— Ты поэтому и не можешь, что ты ленивец.

— Ну.

— А ленивцу что нужно? — Виталик откинулся на табурете, и Трикс с удивлением увидел, что он при этом улыбается — не криво, не ухмылкой, а нормально, как человек, который делает своё дело и искренне пытается помочь. — Тебе нужно не подтягиваться. Тебе нужно висеть. Висеть — и всё. У тебя хват какой? Хват у тебя хороший, ты же на ветках живёшь. Ты висишь три подхода по десять минут, потом сам не заметишь, как начнёшь подтягиваться. У меня один такой был. Он у меня через месяц на турник залез.

— Через месяц?

— Через месяц. Знаешь, сколько людей бросают на третьей неделе? Половина. А ты не бросай, и уже будешь в финалистах.

— А белок? — спросил кто-то третий, тонко.

— Какие белки, у тебя рыба, у вас... У нас тут рыба дешевле мяса. Ешь рыбу, ешь яйца, не жарь ничего на маргарине. И воды пей больше, чем хочется. — Виталик подумал. — И не худей через голод. Через голод ты худеешь на месяц, а потом набираешь в два раза больше.

— Виталик, а можно вопрос не по теме?

— Задавай.

— А почему ты не показываешься?

Пауза была короткая. Трикс почувствовал, как у него на затылке что-то стянулось.

— Потому что играл в футбол, — сказал Виталик. — Играл, неудачно упал. Всё, ребята, пора заканчивать. В следующий раз опять без камеры. Планки делаете, фотки присылаете. Я проверю и отпишу.

Из ноутбука поднялся хор — спасибо, спасибо, Виталик, — низкий, тонкий, с одышкой, — и стихший.

Виталик закрыл крышку и стал разворачиваться.

Тень в дверной щели метнулась — Амели отскочила, как от кипятка, и в два шага ушла на кухню, оттуда послышалось, как она включила воду, с показной серьёзностью.

Виталик вышел в коридор и посмотрел на Трикса.

— Ты давно? — спросил он.

— Только зашли.

— Ага, — сказал Виталик. — А кто на кухню так резко убежал?

Трикс не нашёлся сразу.

— Это Амели, — сказал он честно.

— Ну и правильно, — сказал Виталик. — Пусть смотрит.

— Что она там, по-твоему, увидела?

— Как я объясняю ленивцу, как висеть. — Виталик пожал плечами и поморщился, потому что от этого плечи отозвались и в ладонях. — Ничего интересного. Стыдного, во всяком случае, ничего.

Трикс посмотрел на кухню, откуда всё ещё шумела вода.

— Она смотрит, когда ей интересно, — сказал он. — Это у неё с детства.

— Значит, интересно, — сказал Виталик и пошёл в комнату.

Дальше была медицина.

Трикс сел на кровать и Амели, снова собранная и деловая, принесла ему таз с холодной водой, налила в неё уксус — развела на глаз, как её учили не в школе, а в детстве, — отжала тряпку и, разведя шерсть на его плече пробором, стала прикладывать холодное к коже.

От холода Трикс зашипел и тут же сделал вид, что это он так, для порядка.

— Двадцать минут, — сказала Амели. — И не потому, что мне так хочется, а потому, что змей сказал.

— Я помню, что он сказал.

— Как скажешь.

Она меняла тряпку неторопливо, сама, не давая ему делать ничего, и между делом Трикс говорил — потому что когда молчишь и тебе прикладывают холодное к ушибленному плечу, обычно говоришь лишнее.

Он и сказал лишнее.

— Ты лучше присядь, — сказал он сестре. — Нам надо решить. Тот котяра, он ведь выкрутится.

Амели не ответила сразу: отжала тряпку и положила.

— Выкрутится, — согласилась она. — У него связи. Ты видел часы? Это не часы с рынка.

— Он на меня смотрел, — сказал Трикс.

— И он смотрел на Виталика, — сказала Амели спокойно. — И оба раза так, что я бы на месте любого из вас не спала.

Из кухни вышел Виталик с чайником и, поставив его на стол, сел напротив.

— Что обсуждаем?

— Что нам надо отсюда уезжать, — сказал Трикс.

Он сказал и сам услышал, как это прозвучало: как «нам надо сдаться». Словно у него в квартире не человек живёт, а болезнь, и лечиться от неё надо в другом городе.

Виталик налил себе чаю, подул на кружку и не стал её поднимать — руки.

— Куда? — спросил он.

— Я не знаю. Снять что-нибудь. В другой район. Можно в Песчаном, там дешевле.

— На какие деньги?

Трикс молчал. Денег у него было столько, что хватало на палочки, на чай и на старую приставку, а вот на резкий переезд не хватало даже близко. Ведь надо выплатить сразу за два месяца.

— Мы можем к маме, — сказала Амели.

Трикс посмотрел на неё.

— К маме — это в Логово, — сказал он. — Три дня на поезде. И мамина деревня — это мамина деревня, там все друг друга знают. У нас там тётушка двадцать лет помнит, кто у кого взял грабли.

— А если в Логово и не к маме?

— Тогда к кому?

— Вот этого я не знаю, — честно сказала Амели. — Я говорю про то, что здесь оставаться опасно, а не про то, что я знаю выход.

Виталик поставил кружку.

— Вы вот это всё обсуждаете, — сказал он, — только толку от этого, ребята, мало. Пока я такой, как есть, меня вычислят в любом городе. Понимаете? У меня нет шерсти, которую можно перекрасить. Это не переездом решается. Это решается только тем, чтобы меня как-то...

Он не закончил.

— Как-то что?

— Никак, — сказал Виталик. — Это я просто думаю вслух.

Трикс лёг, упираясь взглядом в потолок. Тряпка на плече давно нагрелась, и Амели убрала её и стала разводить шерсть для мази — пробором, как учил змей, аккуратно, по коже, мягкими короткими движениями.

— Тебе надо полежать, — сказала она. — Полчаса.

— Я и лежу.

— Ты лежишь и разговариваешь. Это не одно и то же.

Она закончила с ним и вымыла лапы. Потом взяла с полки аптечку, села на табурет напротив Виталика и кивнула на его ладони.

— Давай.

Он вытянул обе. Амели размотала ленты — по одной, медленно, чтобы не дёрнуть наросшее, — и то, что под ними было, оказалось бурым и стянутым. Она смочила марлю, начала очищать: крошка бетона, одна, вторая, третья — и всё это она вынимала молча, а он сидел и смотрел вниз, на свои ладони, на её лапы, на столешницу, на что угодно, только не ей в лицо.

— Так больно? — спросила она.

— Нет.

— Перестань врать.

— Немного.

Она промокнула насухо, присыпала, завязала — уже чистыми лентами, мягко, но туго, чтобы завтра можно было работать. И когда она затянула второй узел, Виталик сказал:

— Спасибо.

Сказал он это тихо и, главное, не поднимая глаз. И вот от этого — от того, что местный герой, который поднимает бетонные плиты, благодарит куда-то в стол, как мальчик, — у Амели в груди что-то толкнулось, и она обнаружила, что тоже смотрит в стол, и что ей вообще нечем занять лапы, и что в комнате отчего-то очень мало воздуха.

— Ну, — сказала она. — Забинтую — и всё. Ты в курсе, что тебя нельзя больше выпускать одного?

— В курсе.

— Никуда.

— По обстоятельствам.

Она встала и вышла на кухню мыть лапы, и мыла их дольше, чем нужно было.

Спать они разошлись так, как в этой квартире уже вошло в порядок: Амели — на кровати, под одеялом по самую шею; Трикс — на полу, на матрасе, который она отказалась у него отбирать; Виталик — на кухне, на сложенном вдвое одеяле, оставленном себе в подвиг.

Глава 13

Ледяная вода ударила по морде так, что в глазах стало бело.

Трикс вскочил, хватая ртом воздух, — не вдохнул, а как будто пытался поймать его губами, — и только через секунду, через две, через целую вечность шока понял, что стоит в обнимку с одеялом, что одеяло мокрое, что с ушей течёт, а перед ним сидит Виталик на корточках с кружкой в руке и смотрит на него очень доброжелательно.

— Доброе утро, — сказал он.

Трикс посмотрел на него.

— Знаешь что, — сказал он, и голос был сиплый, — за такое у нас есть статья.

— Какая?

— Жестокое отношение к гражданину.

Виталик засмеялся — коротко, в кружку.

— Слушай, ну вот тут как раз всё красиво, — сказал он. — У нас в мире тоже есть статья, только про жестокое обращение с животными. Так что юридически мы с тобой оба виноваты, раз я тут по типу обезьянки домашней нахожусь.

— Ты сравнил меня с...

— Я ничего не сравнивал. Я говорю про юридические проб... про пробелы.

Трикс вытер морду, посмотрел на мокрое одеяло, посмотрел на окно, за которым было ещё серое утро — то, в которое он совершенно не собирался вставать, — и вздохнул так, как вздыхают люди, которые давно сдались.

— Ещё раз разбудишь меня так — я тебя выгоню.

— Ты мне это каждое утро говоришь.

— И каждое утро не выгоняю. Не искушай судьбу.

Он сполз с кровати на пол, встал, покряхтел, положил ладонь на плечо — плечо за ночь отлежалось и теперь ныло глуше, не так остро, — и опустился отжиматься. Потолок был близко, и от этого казалось, что он не опускается, а упирается в него спиной.

— Раз, — сказал он.

— Спину, — сказал Виталик.

— Я держу.

— Ты её провисаешь. Живот у тебя куда ушёл? Держи.

— Ты знал, что ты очень неприятный тренер?

— Знал. Ещё раз.

Он сделал ещё два и уронил грудь на пол, и, пока лежал, вспомнил, что от Амели не слышно ни звука, и это было странно: Сестра вставала раньше всех и всегда в это время уже чем-то гремела на кухне.

— А где...

— Ушла с самого утра, — сказал Виталик, не дожидаясь вопроса. — Куда — не сказала. Сказала: по делам.

— Какие у неё тут дела?

— Она у тебя взрослая девочка, — сказал Виталик. — Мне не докладывает. Тебе, по-моему, тоже.

Трикс хмыкнул и поднялся на лапы, и с этой минуты началось то, что Трикс потом весь день называл про себя одним словом — тренировка, хотя правильнее было бы сказать «выживание».

Виталик не злился и не орал. Виталик просто не щадил: он гонял его по кругу между кроватью и стеной, заставлял сидеть у стены с ногами на весу, держать «доску» на локтях — Трикс не выдержал и десяти секунд и упал, — подтягиваться на дверном косяке, вытягиваться в «берёзку», приседать, снова отжиматься. Плечо у Трикса ныло, но Виталик, глядя на него, ни разу не разрешил себе смягчиться: он только проверял ладонью, где Трикс уходит в провис, и говорил ровно: «Ещё раз» — и «Ещё раз» — и «Последний, я не не посчитал прошлые два».

К концу у Трикса тряслись лапы. Он дошёл до ванной и там стоял под водой очень долго, и вода уносила с шерсти соль, и он думал о том, что за эту неделю у него в квартире изменилось абсолютно всё, включая его собственный вес, и что это, пожалуй, единственное, чем он может быть доволен.

Завтрак получился коротким.

Они сели есть — он и Виталик, Трикс поминутно прикладывал лёд к плечу, как велела половинка их наспех собранной коллективной памяти, — и Трикс успел съесть всего три палочки.

Дверь распахнулась.

Амели вошла не так, как входит человек, который вернулся с прогулки: она вошла быстро и прямо, мимо коридора, мимо тапок, и остановилась на кухне в проёме, и Трикс сразу увидел, что с её лицом что-то не так, — а её лицо он знал лучше всякого другого на свете.

— Всё, — сказала она. — Собирайтесь.

Трикс положил палочку обратно в тарелку.

— Что случилось?

— Я шла от угла, — сказала Амели, и голос у неё был ровный, выученный, а дыхание — сдавало её нервы. — Я шла через двор и у третьего подъезда стоял он. Кабан. Стоял и говорил по телефону.

— И что?

— Он говорил про наш адрес, — сказала Амели. — Я слышала два слова: «третий этаж» и «НИИ». Он назвал наш адрес и просил, чтобы приехали сегодня.

Дальше всё пошло быстро и глупо, как идёт всякая настоящая паника.

Амели уже стояла у окна с чемоданом — у неё, в отличие от них, всё было собрано с самого начала, она вообще в этой квартире жила как человек с билетом. Трикс заметался по комнате и хватал не то: сначала методички, потом банку с мазью, потом, зачем-то, зарядку от приставки. Шлем он взял и поставил у двери, и потом ещё дважды на него наступал.

— Деньги, — сказала Амели, не отворачиваясь от окна. — Документы. Всё.

— Я беру.

— Ты берёшь методички.

— Я беру и методички!

Виталик собирался молча и быстро, и это было заметно неприятно: он не спрашивал, куда они едут, и не метался, и складывал в сумку ровно то, что складывается в сумку, когда ты уже так делал — штаны, тёплое, зарядка, ложка. Одной рукой, второй придерживая перевязанную.

— Идут, — сказала Амели.

Трикс подскочил к окну.

Во двор, не торопясь, вкатили две машины. Первая была обычная, серая, каких в этом городе сотни; вторая — низкая, тёмная, с закрытым кузовом, как у тех, кто приезжает не разговаривать. Из первой вышли четверо в одинаковых куртках, и Трикс понял, отчего у него сразу стянуло под рёбрами: это были ящеры. Длинные, узкие, с плоскими головами и глазами, которые не мигают, — они шли к подъезду, разговаривая между собой так, как разговаривают между собой люди, у которых всё по плану.

Из второй вышли двое, но если не приглядываться, то и не заметишь.

Трикс видел, как у машины дрогнуло что-то в воздухе — как будто там, где секунду назад был асфальт, асфальт прогнулся, — и всё. И только потом он догадался: хамелеоны. Их было двое, и они уже не существовали отдельно от стены, от забора, от урны.

— Двое в машине, — сказала Амели. — Один у подъезда. Один уже зашёл... Трикс, один уже зашёл, он в подъезде!

— Уходим, — сказал Трикс.

Он повёл их не к лифту, а в другую сторону: за кухню, где в самом конце коридора за фанерной дверцей была лестница — старая, строительная, с пыльными ступенями, которой дом пользовался, когда ломались лифты. Дверцу он открыл ударом лапы, потому что у неё разболтался язычок, и первым шагнул на площадку.

Сверху, со второго этажа, шли шаги.

Их не должно было быть, эти шаги: на лестнице не горел свет, и Трикс много лет знал, что тут никого не бывает. Но шаги шли — ровные, мягкие, и все же слышные, и в том месте, где ступени поворачивали, на перилах вдруг появилась рука. Обычная рука. Серо-зелёная, с длинными пальцами. Потом вторая. И больше ничего: ни локтя, ни плеча, ни лица — ничего, только две лапы на перилах и на фоне серой стены чуть заметное движение воздуха.

— Назад, — прошептала Амели.

Они отступили на площадку и захлопнули дверцу, и в этой тесной площадке у двух квартир они стояли втроём, с чемоданом и двумя сумками, и впереди был лифт, а сзади — лестница, а на лестнице — тот, кто догадался об их обходной выдумке.

— В квартиру, — сказал Трикс.

— В какую?

— В любую на правой стороне!

Виталик не стал выбирать: он поднял ногу и ударил в дверь рядом. Один раз, второй — с гулким, глухим стуком, так, что задребезжала фанерная дверца за их спинами. Дверь соседа была старая и, судя по звуку, никого внутри не ждала: замок вылетел вместе с куском косяка, и Виталик, придержав её плечом, пропустил Амели, потом Трикса с вещами, вошёл сам и закрыл за собой то, что осталось от двери.

В квартире было темно и пахло пылью и старым лаком.

И ещё там пахло орлом.

На стенах — на всех, от прихожей до кухни, — висели плакаты. Один и тот же портрет в разных видах: орёл в блестящем костюме, орёл с микрофоном, орёл в прыжке, орёл с воздетыми крыльями на фоне огней, а под каждым — крупная надпись золотом: «СВЕТ!», и ниже, мелко: «Гала-концерт в двух отделениях». На вешалке в коридоре висел тот самый костюм — синий, с блёстками, плечи с подкладными накладками, — и рядом стояла стойка для микрофона, причём микрофона на стойке не было, а стояла она с той же торжественной готовностью, что и на плакатах.

— Хорошо живёт, — тихо сказал Виталик.

В комнате стояло пианино.

— На балкон, — сказала Амели.

Балкон был застеклён, но одна рама стояла на щеколде; Виталик дёрнул её, и створка поехала с противным скрипом, который в этой тишине прозвучал как крик. Они вышли на балкон — низкий, и посмотрели вниз, где был асфальт двора, урны, а чуть левее — угол, за которым им требовалось спрятаться.

Трикс обернулся и увидел в углу балкона сложенную лестницу.

Она была не пожарная. Это была просто лестница-стремянка, купленная, наверное, для поездок на дачу, — но была она длинная и сложенная в четыре колена, и в тот момент Трикс любил её сильнее всего в этом мире.

— Скидываем, — сказал он.

Она грохнула, разворачиваясь, о перила и поехала вниз во всю длину, задевая балконы, — раз, два, три, — и встала криво, упершись концом в куст. Из-за окон напротив кто-то выглянул. Кто-то в доме закричал.

Виталик поставил ногу на перекладину первым.

— Амели, вниз. Трикс, ты за ней. Я вас страхую. Вещи — верёвкой скину.

— Ты с перевязанными руками полезешь?

— Я не полезу, я спущусь. Иди.

Дальше Трикс почти ничего не помнил по отдельности: были ржавые перекладины, которые плыли под лапами, были судороги в пальцах, был холод в ушибах, был крик Амели на другом балконе — «да не смотри ты вниз!», — и был глухой, тяжёлый грохот где-то наверху, в их подъезде, который сказал им без слов, что время вышло.

Через минуту они стояли на асфальте в кустах, все трое, с чемоданом и двумя сумками, и только тогда Трикс почувствовал, как у него горят ладони.

Они перебежали двор не по своему подъезду, а через арку, вошли в чужой, вышли с другой стороны, прошли два двора и только на соседней улице, у палатки с какими-то пирожками, остановились.

Амели села на сумку и стала дышать, как дышат после всего. Трикс стоял, согнувшись, и плечо горело так, будто ему снова отбили его об дверь.

Квартиры у них больше не было. Дома тоже.

Глава 14

Дождь начался ещё когда они шли через дворы, и к ночи он не кончился, просто они уже привыкли. Он шёл ровно, мелко, без ветра, и от него промокаешь не сразу, но со временем до нитки. Отличное кафе нашли на углу, между аптекой с погашенной вывеской и старым кинотеатром. Внутри было тепло, пахло жареным маслом, мокрой шерстью и горел только один ряд ламп над стойкой. Там сидела старуха-енот и смотрела маленький телевизор без звука.

Трикс сидел у окна и стекал.

Всё было мокрым: уши, куртка, шерсть на загривке. Он взял чай, но сразу не притронулся, потому что в тот момент руки у него дрожали настолько заметно, что буфетчица посмотрела на него поверх очков и молча налила кипятка в два раза больше.

На диване напротив, подсунув лапы под щёку, спала Амели.

Она сопела так крепко и так по-детски, что было непонятно, как она ещё час назад спускалась по чужой стремянке с чужого балкона с чемоданом. На столе перед ней лежал недоеденный хот-дог в бумажке, и Трикс аккуратно пододвинул бумажку к себе, чтобы не упала, и снова отодвинул, потому что от запаха ему стало плохо.

В коридоре за дверью «Туалет» скрипнула створка.

Виталик вышел оттуда — весь укутанный, капюшон на голове, очки, — и на ходу убирал в карман телефон. Телефон был Амели. В кафе было тихо пока не работал телевизор без звука, зато в туалете, как выяснилось, был очень удачный акустический угол и ни одних лишних ушей.

Он сел напротив, посмотрел на Трикса, потом на хот-дог, затем на спящую Амели, и сказал негромко:

— Я нашёл, где мы можем переночевать.

Трикс поднял на него глаза.

Он даже не сразу нашёлся что сказать. Смотрел на этого человека — мокрого, с перевязанными руками, в чужих штанах, — и в голове у него не укладывалось, как такое возможно: у Трикса в этом городе не было никого, к кому он мог бы постучать ночью, а этот — пришлый, без документов, без имени, без прошлого — за неделю успел обзавестись надёжными друзьями.

— Как это возможно? — спросил он. — Ты где успел таких хороших друзей завести?

— Я спас дочку бурундучихи, — сказал Виталик. — А мама дала мне визитку и сказала, что я могу обращаться по любому поводу.

Трикс смотрел на него ещё секунды две.

— Так вот как ты руки изрезал.

— Да, именно в тот раз, — согласился Виталик. — Так что сейчас мы отправляемся к ней в офис. Она сказала: приезжайте, у меня для вас есть угол.

— Ты ей позвонил?

— Позвонил. — Виталик кивнул на телефон. — С телефона Амели. Надеюсь, что между нами и Амели пока никто не провёл параллели.

Трикс посмотрел на Амели. Спала она всё так же безмятежно, и будить её было до того жалко, что он посидел ещё минуту — просто посидел, глядя на дождь за стеклом, на мокрый асфальт, на своё отражение в нём, — и потом всё-таки тронул её за плечо.

— Амели. Вставай, у нас есть ночлег.

Она открыла глаза сразу, без всякого «где я», и это Трикс тоже отметил про себя: сестра не спала, а держала глаза закрытыми.

Они оделись — трое в капюшонах с чемоданом и двумя сумками в ночном городе, — и вышли в дождь.

Шли тридцать минут, минуя широкие улицы и держась проходных дворов. Виталик вёл по карточке, которую держал в перевязанной лапе, и Трикс шёл следом за ним и всё время оглядывался: на остановку, на человека под зонтом и машину у обочины. Всё в этом городе теперь казалось ему следящим.

Здание нашли не сразу. Это был старый двухэтажный дом в переулке, с узкими окнами и лепниной под крышей, и никакой таблички на нём не имелось, только над дверью, на уровне второго этажа, висел выцветший жестяной жук, державший в лапках что-то круглое.

Дверь открыли, не дожидаясь, пока они постучат.

На пороге стояла женщина. Невысокая, плотная, с той бурой шерстью на загривке, какая бывает у тех, кто много работает на воздухе, в клетчатом пиджаке поверх платья и с очками на шнурке. Она оглядела их всех троих, кивнула, и кивок этот был как подпись под документом.

— Линда Бурунди, — сказала она. — Заходите, чего вы мокрые, как утопленники.

Офис «Жучок Боб» оказался большой комнатой с высоким потолком, заставленной так, что в ней было трудно повернуться: три стола, поставленных уступами, картотека во всю стену, клетка с сонным попугаем — попугай спал, накрытый платком, — и старая кушетка под окном, на которой лежали две подушки и сложенный плед.

Линда включила свет вполсилы — одну лампу над столом, — и от этого комнаты стало как будто меньше, а уюта больше.

— Так, ребята, — сказала она, не тратя времени на расспросы. — Не знаю, что у вас произошло. И, честно скажу, до утра знать не хочу.

Она обошла стол и остановилась напротив Виталика.

Он стоял с капюшоном на голове, руки в карманах, и в этой комнате, где всё было чужое и где каждый стол был завален бумагами, держался так, будто ему тут давно отвели место. Линда смотрела на него секунды три, и Трикс впервые увидел её лицо близко: спокойное, тёмное, с теми тонкими морщинами у глаз, которые появляются не от старости, а от привычки вглядываться.

— Вот этот парень, — сказала она, — спас мою дочь. Остальное пока неважно. Так что я на вашей стороне. Будьте как дома.

Она махнула лапой в сторону дальней двери.

— Там раздельный санузел. Туалет слева, душ справа. Полотенца в шкафу, Если не хватит, то есть ещё сверху. Горячей воды может не быть — у нас в переулке бывают проблемы с давлением, — но обычно есть.

— Спасибо, — сказал Трикс.

— Не за что. — Линда взяла со стола термос и налила себе в крышку. — Сегодня я у вас ничего не спрашиваю. Завтра советую отсюда не убегать, а поделиться со мной хотя бы частью информации. Думаю, у меня будет что вам предложить.

Она отпила, посмотрела на часы на стене и пошла к двери в другую комнату — своей походкой, чуть вразвалку, как ходят те, кто не боится, что их сзади толкнут.

В дверях она обернулась.

Обернулась она не к Триксу и не к Амели. Она обернулась к Виталику, ещё раз оглядела его сверху вниз, от капюшона до обуви, — и вильнула тазом, коротко и очень красноречиво, окатив его взглядом, от которого даже Триксу стало неловко.

— Спокойной ночи, котятки, — сказала она и закрыла за собой дверь.

Трикс подошёл и запер. Замок щёлкнул.

Они все трое выдохнули разом, и это получилось так слаженно, что Амели фыркнула.

Душ они приняли по очереди, и вода, надо отдать Линде должное, была горячая. Трикс стоял под ней очень долго, до тех пор, пока пальцы не перестали быть белыми, и слушал, как за стенкой Амели командует Виталику: «руки не мочи, я сказала!», и как Виталик отвечает ей: «они под пакетом».

Спальные места распределили без споров. Амели — на кушетку, потому что она у нас барышня, — сказал Виталик и получил хвостом по руке. Трикс — на полу, на пледе и своём матрасе из ничего, у картотеки. Виталик — в кресле, которое он разложил, не спросив разрешения, потому что оно раскладывалось, и это решило вопрос.

Свет над столом оставили гореть, чтобы в случае чего видеть обстановку.

Трикс лежал на спине и смотрел в потолок. Плечо ныло глухо, ровно, как ныла в последние дни вся его жизнь. Дождь стучал по жестяному карнизу, и в комнате пахло бумагой, пылью и остывшим чаем.

— Амели, — сказал он.

— М.

— А куда ты утром ходила?

Она помолчала. В темноте было слышно, как повернулась на кушетке.

— Я смотрела квартиры, — сказала она. — Три штуки успела, рядом с тобой, в радиусе двух остановок. Одну в полуподвале — там сыро, вторую с двумя хозяевами — они там не разъедутся никогда, третью у бабушки, но она просила залог за три месяца и ещё доплату «за спокойствие».

— За какое спокойствие?

— Она объяснила. Я не поняла.

Трикс засмеялся бы, если бы у него хватило дыхания.

— Ты хотела снять нам квартиру.

— Я хотела хоть немного извиниться за то, что произошло.

— Ты хочешь извиниться за то, что тебя чуть не забрал твой жених?

— За то, что я приехала к тебе, — сказала Амели. — Если бы я не приехала в тот день, у вас всё было бы проще.

Из кресла раздался голос Виталика.

Он лежал, закинув ногу на подлокотник, и смотрел в тот же потолок, что и все остальные.

— Хм, — сказал он.

— Что «хм»?

— Из-за вашей доброты, — сказал он, — и из-за того, что я тут появился, ваша с Триксом жизнь может пойти под откос. Вас обоих выселили. У вас скоро могут быть проблемы с неким НИИ, потому что вы меня прячете, и вы это знаете. — Он помолчал. — А вы всё равно меня терпите. Я всё думаю об этом. Иногда.

В комнате стало тихо. Слышно было, как дождь идёт по жести и как щёлкает что-то в картотеке от сквозняка.

— Знаешь что, — сказал наконец Трикс.

— Что?

— Если ты и дальше будешь будить меня холодной водой, я точно начну задумываться, как связаться с НИИ.

Амели засмеялась в подушку. Виталик хмыкнул.

И Трикс лежал, слушал их обоих и чувствовал — впервые за весь день — как в груди у него что-то отпускает.

Через час он проснулся от того, что хотел пить.

В комнате было темно. Трикс поднялся, осторожно, чтобы не хрустнуть половицей, и пошёл на кухню — их офисной кухней была ниша за картотекой, с чайником и краном.

Воды он попил и уже поворачивал назад, когда увидел, что в кабинете Линды дверь приоткрыта.

Внутри горела настольная лампа. Амели спала, Виталик спал, а Трикс стоял и очень тихо смотрел в щель.

В кабинете, на стене, была доска. Большая, облупленная по краю, с картой района, пришпиленной за углы. На карте — обведённый кругом квартал, их квартал, и от него к краю доски шли нити: тонкие, натянутые, в кнопках. К одной нити была приколота вырезка из газеты — та, с героем, — к другой объявление с гербом, почти такое же, какое висело в травмпункте, только с карандашной пометкой в углу, к третьей — фотография двора, снятая сверху, с обвалившимся козырьком, а так же фотография группы НИИ, которая заходила сегодня в подъезд.

А в самом низу висело фото, распечатанное на обычном листе: снято с улицы, вечером, сквозь витрину. На фото был виден прилавок, чайник, чья-то спина в мокрой куртке — и профиль кота, сидевшего у окна.

Трикс узнал этот профиль сразу. Он каждый день видел его в зеркале.

Глава 15

Трикс дёрнулся.

Всем телом сразу и застыл, прижавшись лапой к холодному краю картотеки, и в голове у него понеслись мысли — быстро, толкая друг друга, как бывает только ночью, когда тебя разбудило что-то и надо решить в секунду: бежать или нет.

Зачем Линда за ними следила?

С какого момента? С того, как Виталик поднял козырёк? С того, как они вошли в этот переулок? Или с того самого вечера, как в его жизни появился Виталик?

Зачем человек держит на стене карту чужого квартала, вырезку про героя, объявление с гербом и групповое фото ящеров у подъезда?

Ответов было три, и все они были плохие: либо она работает на тех, от кого они убегают; либо нанимается к тем, кто платит; либо копает сама — а это хуже всего, потому что тот, кто копает сам, не останавливается.

Трикс уже шагнул к комнате, уже открыл рот, чтобы гаркнуть «встаём, уходим», — и остановился.

Он вспомнил её лицо.

Как она смотрела на Виталика в офисе, вечером, перед тем как пожелать им спокойной ночи. Жадно. Не так смотрят на должника. Так смотрят на что-то большое, что тебе выпало и что ты теперь никому не отдашь и чему ты благодарна.

— Слишком много он для неё сделал, — сказал Трикс вслух, очень тихо, себе под нос. — Так не размениваются.

За окном за картотекой серое небо начало наливаться розовым. Рассвет шёл по переулку от мокрых крыш к стене, лениво, как идут зимой, когда день не наступает, а просто пытается светлеть.

Трикс постоял ещё, глядя в приоткрытую дверь, потом повернулся, дошёл до своего пледа у картотеки и лёг.

Спал он ещё часа два, а может, три, и спал крепко, без снов: в офисе не было шума, картотека поскрипывала от сквозняка, дождь кончился, и где-то на улице ровно, допотопно работал мотор — молочная машина, наверное.

Первой встала Амели без всякого шума: Трикс услышал только, как кушетка тихо звякнула пружиной, и потом, за перегородкой, как зашумела вода в душе. По звуку можно было сказать, что сестра держит себя в руках: ни плеска, ни грохота, ни уроненного мыла. Всё то же самое, что в детстве, когда их привозили в гости и нельзя было шуметь.

Потом мимо, стараясь не задеть стол, прошёл Виталик. Он повернул в нишу за картотекой, откуда тотчас понеслось то, что всегда слышится, когда человек копается в чужой кухне: шорох пакета, стук заслонки, звяканье крышки, негромкое сопение.

— Ты там что, — сипло спросил Трикс из-под пледа.

— Спи.

— Я тебя слышу.

— Ты спи, я это... на разведке.

Трикс застонал и сел.

Встал он последним, и в этом не было ничего нового: последним он вставал всю жизнь и давно усвоил, что утро — не время, а состояние.

В стихшем душе плеснуло ещё раз, дверь открылась, и Амели вышла — мокрая, замотанная в одно из тех полотенец, про которые Линда сказала: второе сверху, — и с ходу посмотрела на стол, где стояла кастрюля.

Рисовая каша.

Виталик стоял у плиты так, как стоит человек в своём собственном доме: одна нога на перекладине табурета, полотенце на плече, ложка в руке. Каша получилась у него не размазнёй, а белой и рассыпчатой; он разложил её по трём тарелкам и в каждую положил по куску масла.

— У них рис в банке, — сказал он, объясняя. — И соль. И молоко сухое было.

— Ты осматривал чужие шкафы, — сказала Амели.

— Я осматривал шкафы, — согласился он. — Тут все шкафы с надписями. Тот, который с надписью «Дела», я не открывал.

Трикс сел за стол. Каша была горячая, и в животе от неё стало так приятно, как не было уже неделю.

Они ели молча и впервые за все эти дни не спешили.

И в тот момент, когда Трикс потянулся за водой, снаружи, в замке входной двери, повернулся ключ.

Звук был короткий и очень ясный: два оборота, потом ход ригеля.

Амели медленно опустила ложку в тарелку и стиснула её в лапе; другая лапа незаметно легла на нож. Трикс сделал то же, не успев подумать: пальцы сами сжали ножку вилки так, что побелели подушечки.

Только Виталик ничего не изменил.

Он сидел, наклонившись над тарелкой, и ел — ровно, спокойно, как едят люди, привыкшие, что дверь может открыться в любой момент и что бояться заранее бессмысленно.

Дверь открылась.

На пороге стояла Линда Бурунди с сумкой на плече и с улыбкой, какой в этом переулке с утра пораньше не могло быть ни у кого, кроме неё.

— Доброе утро! — сказала она. — Ну что, признавайтесь, кто заглядывал в мой кабинет?

Трикс поднял руку и продолжил есть.

Амели перевела взгляд с брата на Линду, потом на нож, который держала, и медленно положила нож на стол.

Линда засмеялась — коротко, грудью, — сняла пальто, повесила его на гвоздь у двери и прошла к столу, поставив сумку на стул.

— Молодец, — сказала она Триксу. — Врать не стал. Значит, есть с кем разговаривать.

— Как вы поняли, что это был я? — спросил Трикс, прожевав.

— По стулу.

— По какому стулу?

— У меня кабинет размером с клетку для попугая, — сказала Линда, наливая себе кашу из кастрюли. — За столом три стула. Один у окна, он скрипит, я его знаю. Второй — тот, на который я вешаю сумку. А посреди ты оставил стул отодвинутым, вот так. — Она показала лапой угол. — У меня всё стоит по линиям, я к этому отношусь серьёзно. Ни Амели, ни Виталик до моего кабинета ночью бы не добрались: одна легла и уснула, потому что устала, а второй бы просто вошёл и включил свет. Так делает только тот, кто боится и потому не включает, чтобы не быть раскрытым.

Она села напротив них, с тарелкой, и взяла ложку.

— И раз вы ещё здесь, — сказала она, — значит, некое доверие я всё-таки заслужила. Отлично.

Амели отставила чашку.

— Мы здесь потому, что нам некуда идти, — сказала она ровно.

— Это тоже доверие, — сказала Линда. — Хуже, но тоже. Ладно. Берите тарелки, и бегом ко мне в кабинет. Расскажу вам историю. Пока дом не проснулся и пока меня не дёрнули по делам.

Кабинет при утреннем свете выглядел иначе, чем ночью.

Он был забит так же, но теперь было видно, что забит он не хаосом: на стеллажах стояли папки с проставленными на корешках номерами и цветными наклейками, на краю стола — лоток с бумагами, прикрытый стеклом, в углу — шкаф с ящичками, а на каждом ящичке — картонка с буквой. Пахло бумажной пылью и кофе. Под платком сонно шевельнулся попугай и снова затих.

Доска висела на своём месте — большая, с облупленным краем.

Амели подошла к ней первой и стала рассматривать. Виталик подошёл за ней, но Трикса интересовало не то, что висело, а то, как это висело: карта района, пришпиленная за углы; на ней — их квартал, обведённый кругом; от круга к другим бумажкам шли натянутые нити в кнопках. Трикс в жизни не видел такого, кроме как в кино, и сейчас, вживую, это выглядело странно и очень убедительно.

К одной нити была приколота газетная вырезка — та самая, про героя, с заголовком в четыре слова; к другой — объявление с гербом, почти как в травмпункте, только с карандашной пометкой в углу; к третьей — фотография двора, снятая откуда-то сверху, с обвалившимся козырьком и людьми у подъезда. Отдельно, ниже, висело фото, отпечатанное на обычном листе: серая машина, из которой выходят четверо в одинаковых куртках. Ящеры.

И в самом низу, — та самая фотография сквозь витрину: прилавок, чайник, мокрая спина и профиль кота у окна.

— Это вчера вечером, — сказала Линда, поставив тарелку на стол. — Ты сидел у окна и стекал. Я тебя узнала сразу, потому что твою морду я видела в подъезде той самой ночью.

— Вы нас снимали, — сказал Трикс.

— Я снимала не вас. Я шла за группой.

Она села, сдвинула на край стола лоток с бумагами и оглядела их троих.

— Садитесь, — сказала она. — В ногах правды нет, а у меня разговор длинный.

Амели села на стул у окна, Виталик — на тот, что посреди, Трикс снял со стула её сумку, аккуратно перевесил на спинку и сел сам.

Линда подумала секунду, как начинают люди, которые готовятся к длинному монологу.

— Не думала, что всё так переплетётся между собой, — сказала она. — Но, пожалуй, это даже к лучшему. — Она положила ложку. — Я давно слежу за НИИ. По определённым причинам. Не из интереса, не из идей, вообще не по работе. И в последнее время, Трикс, в твоём доме что-то случилось, что привлекло их внимание. После этого — история с моей дочкой и Виталиком. Мне не надо было ничего складывать: оно само сложилось в один узел на моей доске.

Она обвела нити лапой.

— Что именно там случилось, я пока не буду выпытывать. — Линда посмотрела на Трикса, потом на Виталика, и взгляд у неё стал очень спокойным и очень внимательным. — Но если вы решите кому-то рассказать, я хочу быть первой.

И она улыбнулась — жадно, широко, показав мелкие крепкие зубы.

— И затем всё начало переплетаться, — сказала Линда. — Я следила за домом, потому что они им заинтересовались. Я видела, как вчера днём к вам зашли эти четверо и как они ходили по двору с приборами. Я думала, что опоздала. Что вас уже забрали, а я стою тут со своим блокнотом, как дура.

Она засмеялась коротко, невесело.

— А через два часа мне на телефон позвонил Виталик и попросил угол на ночь. Спасибо, говорит, визитка всё-таки пригодилась и очень скоро. Вы бы видели моё лицо. Я пару лет выкапываю след, который сходится в одном доме, и потом этот след сам ко мне приходит.

Амели подобрала лапы под себя.

— И что вы намерены с нами сделать? — спросила она.

— Пока — накормить, — сказала Линда. — С этим я справилась.

— А потом?

Линда отставила тарелку.

— А потом придётся кое-что пояснить, — сказала она. — По-честному, чтобы вы не думали, что я вас жалею.

Она встала, подошла к картотеке, вытянула верхний ящик — тот, что с буквой «Б», — и вынула из него папку. Тонкую, завязанную.

— Я не из принципа копаю по НИИ, — сказала она, положив папку на стол и оставшись стоять. — Я не из газет на них злюсь, и не потому, что они однажды выписали мне штраф. Дело в том, что НИИ забрали моего мужа.

В комнате стало тихо. Даже попугай под платком не шевельнулся.

— Три года назад, — сказала Линда. — Даже три с половиной. Он был сыщик, как и я, только лучше. У нас тогда не было никакого агентства — у нас была контора на два окна, и он там ночевал чаще, чем дома. Он вёл дело по пропавшему рэкетиру, а в этом деле с самого начала что-то не сходилось: свидетели, у которых отшибало память, кусок земли у реки, куда до этого трижды выезжала странная группа людей в штатском. Он говорил мне как-то вечером: «Тут не бандиты, Линда. Тут что-то, чего я никак не могу поняли или принять». Я ему сказала: возьми меня с собой. Он сказал: в следующий раз.

Она выдержала паузу, будто сейчас, на этом месте, её надо было выдержать.

— В следующий раз был в четверг. Он поехал туда один, потому что не хотел меня туда везти, и с тех пор я его не видела больше трёх лет.

— Три года? — переспросил Трикс.

— Три-четыре, — сказала Линда. — Я всё время путаюсь, потому что из них год я ещё считала, что он просто не выдержал быть родителем.

Она налила себе воды из графина, выпила и поставила стакан.

— Мне тогда объяснили всё очень вежливо. Сказали, что он выехал из города и в город не вернулся, что материалы дела изъяты в связи с чем-то, чего я не имею права знать, и что мне лучше не задавать вопросов, потому что вопросы у меня, госпожа Бурунди, будут неправильные. Я тогда работала на полицию, и через месяц мне предложили уйти. Я ушла и открыла своё дело.

— «Жучок Боб», — сказал Трикс, глядя на жестяного жука над дверью.

— «Жучок Боб», — подтвердила Линда. — Его звали Боб. Его прозвали Жучок, потому что он был маленький, а лез везде. Смешно, да. Мне так иногда говорят.

Она вернулась к столу и села, и папка осталась лежать перед ней, завязанная.

— Три года я собираю то, что могу собрать снаружи. — Она кивнула на доску. — Двадцать восемь выбросов за это время. Из них семь — в нашем районе. И всякий раз, когда это происходит, НИИ присылает в тот район группу, а потом людей оттуда вывозят. Кого-то по одному, кого-то семьями. И всякий раз истории одинаковые, как по трафарету: уехал, развёлся, нашёл работу в другом городе, не вернулся. — Она постучала пальцем по папке. — Мне это в отчётах пишут, потому что я хожу и спрашиваю. Тридцать четыре человека за три года, Трикс. Все — из районов, где были выбросы.

Амели смотрела на папку, и уши у неё больше не дрожали, потому что стали прижаты.

— И вы думаете, они у нас в доме были не из-за кабана, который нажаловался, — сказала она.

— Я думаю, что кабан — это пуговица, — сказала Линда. — А рубашка совсем другая.

Трикс первый задал вопрос, потому что сидел ближе всех к папке и потому что у него в голове уже давно стучало одно и то же.

— Почему вы решили, что мы не имеем к этому отношения?

Линда посмотрела на него с одобрением.

— Потому что так никто себя не ведёт, — сказала она. — Люди, которых забирают по этой линии, ничего не знают. Они живут себе, у них дети, работа, ремонт. А потом приходит группа — и всё. Вы — другое. Вы за неделю дважды попали в одну и ту же точку: выброс в вашем доме и моя дочь под плитой, которую поднял...кое-кто, кого мне кажется не должно быть в этом городе. Такие совпадения не бывают. Значит, вы не жертвы. Значит, вы или причина, или ключ.

— Или просто дураки, — сказала Амели.

— Одно не отменяет другого, — согласилась Линда.

— А если мы встанем и уйдём? — спросил Трикс.

— Идите. — Линда пожала плечами. — Только идти вам некуда, денег у вас надолго не хватит, документы думаю уже пробиваются по всем базам. И ещё: у Амели школа, которую она сама оставила, а у вас, Трикс, вступительные, которые вы, судя по всему, собирались сдавать. Я могу закрыть всё это. Легально, не по-чёрному. У меня знакомые в трёх конторах и годовая лицензия.

Амели чуть подалась вперёд.

— Как — закрыть?

— Обыкновенно. Справки, выписки, договор найма, регистрация по адресу офиса. Ваша школа получит письмо, что вы переведены в городскую и живёте у брата. Трикс получит справку о том, что жильё утратил по причине аварийного состояния дома, и это, между прочим, чистая правда. — Линда чуть подняла бровь. — У вас в доме рухнул козырёк. Я вчера утром ходила по двору и смотрела: он там рухнул так, что комиссия будет разбираться полгода. Всё, что нужно, чтобы вы стали нормальными жильцами, у меня на столе завелось само. И после этого вы сразу пропадаете, а документы меняют фамилии и номера.

— А НИИ? — спросил Трикс. — Они же всё равно нас найдут.

— НИИ ищет по своим каналам. Пусть ищет. Дома у вас больше нет, а вы — есть, только в другом месте и с новыми бумагами. — Она наклонила голову. — Три дня я могу держать людей в неведении. Три недели — если они не получат ни одной зацепки. Дальше — как повезёт.

Тут заговорила Амели. Она сидела очень прямо, лапы на коленях, как в школе за столом.

— Чего вы от нас хотите?

— Работы, — сказала Линда. — Мне нужны глаза и ноги, которых никто не знает. Мне шестой год мешает то, что все в этом городе меня уже видели: полисмены, ящеры из группы, дворники, консьержи. Вы — свежие. И, что важнее, вы уже внутри темы, хотите вы того или нет.

— Какой работы?

— Смотреть, слушать, ходить, запоминать, носить бумаги. Стоять в очереди в паспортном и запоминать, кто там сидит. Провожать людей от дома до работы и отмечать, где они начнут оглядываться. — Линда откинулась на спинку. — Скука, ребята. Три недели скуки и одна минута страха.

— А я? — спросила Амели.

— Вы у меня пойдёте в разговорный жанр, — сказала Линда без улыбки. — Я видела, как вы вчера говорили. Вы умеете держать лицо.

Амели ничего не ответила, но уши у неё дрогнули.

Виталик всё это время сидел молча и крутил пустую чашку между перевязанных ладоней. Он дождался, пока она договорит, и задал свой вопрос — единственный, который для него по-настоящему что-то значил.

— Вы знаете, кто я, — сказал он.

Линда посмотрела на него долго.

— Я знаю, что ты не обезьяна, — сказала она. — Я это поняла в тот вечер, когда обняла тебя за шею и потрогала твою щёку. Ты не линяешь, у тебя нет хвоста, ты не пахнешь ни одним известным мне зверем, и ты при всех в этом городе умеешь то, чего не умеет ни один из нас. Остальное — подробности.

— И какие подробности вы хотите?

— Все, — сказала Линда. — Но не сейчас. Сейчас я хочу одного: если ты однажды решишь рассказать, откуда ты и как сюда попал, расскажи это мне первой. — Она чуть улыбнулась. — Это не шантаж. Это личное желание.

Виталик посмотрел на Трикса. Трикс посмотрел на Амели. Амели, подумав секунду, кивнула.

— И сколько вы будете платить? — спросил Трикс.

Линда засмеялась так, что попугай вздрогнул под платком.

— Вот это мне нравится, — сказала она. — Вчера вы от меня убегали, а сегодня торгуетесь. Держи. — Она вынула из ящика конверт и бросила его на стол. — Это аванс. Хватит на ботинки всем трём, на еду и на то, чтобы купить другие мелочи.

Трикс прикинул на глаз конверт и понял, что этого хватит не только на ботинки.

— И последнее, — сказала Линда, вставая. — Жить будете тут, пока не найдём вам дом. Места мало, но у меня кресло раскладывается — вы это уже выяснили, Виталик. Правила простые: не приводить никого, не открывать дверь, не спрашивать, почему у меня в шкафу мужская одежда.

— Почему у вас в шкафу мужская одежда? — спросил Виталик.

— Потому что она ждёт пока её хозяин вернётся, — сказала Линда.

Она оперлась лапами о стол и посмотрела на них по очереди, как смотрят на людей, которых уже записали в блокнот.

— Поэтому предлагаю всем вам работать у меня в агентстве первое время.

Амели подняла лапу первой.

Через минуту поднял Трикс, и сам удивился, как легко это вышло: он ждал, что будет страшно, а страха не было, было чувство человека, который давно стоял без зонта под зонтом и наконец зашёл в дом.

Виталик поднял перевязанную ладонь третьей.

— Ну и отлично, — сказала Линда. — Тогда с дальнего ящика. Там чай. — Она шагнула к двери и остановилась. — А, да, и раз уж мы теперь одна контора... смотрите сюда.

Она вернулась к картотеке, на этот раз к нижнему ящику, щёлкнула ключом, достала оттуда не папку, а один-единственный лист — старый снимок, залакированный, с потёртыми краями. Протянула его через стол, не объясняя.

На снимке была речная отмель и бетонная площадка на берегу, и старая, наполовину вросшая в землю постаментовая плита, а на плите, развернувшись к воде, сидела кошка.

Из камня. По пояс человеку — мраморная или гипсовая, снятая с близкого расстояния, так что видно было, как облупилось у неё плечо и как время стесало лицо.

Виталик перестал крутить чашку. Потому что эта кошка была безумно похожа на ту, из-за которой он попал в этот мир.