Не трогай меня, чертов гном remake

Моя жизнь — дерьмо

Сколько я себя помню, моя жизнь была дерьмом.

Начнём с того, что у меня умерли родители. Не просто умерли — перед этим они успели запечатать в меня огромного демонического зверя, из-за которого следующие шестнадцать лет меня презирали жители моей собственной деревни.

Перестали они только после того, как я спас их задницы от сумасшедшего парня, называвшего себя богом.

Хотя парень в итоге оказался нормальным. Ну, после того, как я засунул ему в зад большой шест и поговорил о жизни. О том, как нехорошо разрушать целую деревню. Мы бы отлично подружились.

В шесть лет я уже жил один и получал пособие от деда. Тогда мне казалось, что дед — единственный добрый человек на свете. Потом появились старик Теучи и сестрёнка Аяме, и жизнь приобрела хоть какой-то смысл. Смысл был мясной, с яйцом и нарутомаки.

Когда дед закинул меня в академию, я думал, что он сделал это по моей просьбе. Я помню, как бегал вокруг него, прыгал и делал щенячьи глазки. Сейчас я понимаю: даже если бы я не хотел, он отправил бы меня туда пинком. Хокаге есть хокаге. Оружие деревни должно быть хорошо обучено убивать.

Но выкуси, дед. Я сосал во всём, в чём только можно.

Учителя меня саботировали, да и я не рвался. Кому интересно, как рассчитать траекторию полёта куная, когда напротив сидит маленькая утиная задница, которая уже умеет пулять огнём.

На выпускном экзамене я снова провалился. У меня не получался этот чёртов клон, и Ирука-сенсей — один из тех немногих, кто принял меня как Наруто Узумаки, а не как супер-ниндзя, которым я стал потом, — сказал, что я не сдал.

Как выяснилось позже, у меня было слишком много чакры для этого бесполезного клона. Чтобы сделать нормального, стоящего меня, мне пришлось бы делать их сотнями.

И я бы смог! Но тогда я этого не знал, и маленькие детишки надо мной смеялись. Чёртова малышня. Я уже тогда был крутым.

Потом Мизуки-теме решил меня обмануть. Сейчас я понимаю, каким был идиотом, что повёлся на такую тупую разводку. Хотя больше меня до сих пор удивляет дед, который откинулся от извращённой техники. Как он вообще управлял деревней с такой слабостью?

Мизуки не ожидал встретить настолько подготовленного шиноби, как Наруто Узумаки, и получил хороший удар по заднице. Я спас Ируку-сенсея, а он за это пропустил меня и сделал ниндзя.

Жизнь была такой приятной в тот момент.

Ровно до того, как я узнал, что попал в одну команду с утиной задницей.

Великий и ужасный Саске Учиха.

Сколько я его знаю, я так и не смог его понять. Этот человек за свою жизнь противоречил себе столько раз, что можно было издавать сборник.

Я понимаю, ему было дерьмово. Но почему он считал, что его дерьмо дерьмовее, чем моё? Или чужое? Это было нечестно.

Когда нас посадили в одну команду и начали гонять на миссии ранга D, моя жизнь как-то свернула на новую дорогу. Я потихоньку начал чувствовать что-то вроде счастья — странное и чужое ощущение, потому что внешне я всегда ходил счастливым. Честно говоря, я до сих пор не знаю, было это наигранным, как обычно, или я правда что-то нашёл.

Я хочу верить во второй вариант.

Кстати, о ранге D. Спустя больше десяти лет я так и не понял, какой душевнобольной это придумал. Сначала из нас выращивают двенадцатилетних убийц, а потом посылают гоняться за кошкой, которая проворнее половины АНБУ Конохи. Мне до сих пор её жаль. Меня передёргивает от воспоминаний, как жена дайме душила маленькую Тору в объятиях. На её месте сбежал бы любой. Я бы сбежал так, что пятки бы сверкали.

Потом была страна Волн. Первый ранг C.

Она дала мне две вещи.

Первая: понимание, что внешний мир — кровавый, мерзкий и уродливый. Нет никаких пушистых зайчиков. Все хотят надрать тебе задницу.

Вторая: цель. Милая Хаку — я до сих пор не верю, что она мальчик — впихнула мне в голову одну простую мысль, за которой я потом шёл пять лет.

После Волны всё превратилось в суматоху. Миссии, новые знакомства, новые смерти.

Окончательно к чёрту всё пошло на экзамене на чунина. Тогда змея оставила Саске большой засос на шее и запихнула ему в задницу ещё полметра шеста.

Эта же змея убила деда.

Мне тогда было больно. Очень больно. Умер близкий человек, и моё маленькое кредо пошатнулось.

Сейчас мне тоже иногда грустно. Правда, потом я узнал, что дед был не таким добрым и приятным, каким казался, и это добавило в мою голову много сомнений.

Но одно скажу точно: я его уважаю. Он умер, защищая деревню. Не каждый так может.

Дальше стало только хуже. Выяснилось, что кучка чудиков в красных облаках хочет меня убить. Точнее, забрать Кураму, а моя смерть шла бонусом.

Саске в то время круглосуточно ныл, что ему нужно больше силы и что Какаши плохо его учит.

Мужик. Он плохо учил нас с Сакурой. Тебя он учил прекрасно.

Я до сих пор ему завидую из-за чидори.

Со временем шест зашёл так глубоко, что вытащить его было уже физически невозможно, и моего лучшего друга переклинило: он решил стать нукенином.

Я тогда дал Сакуре это чёртово обещание, что верну его.

Я не виню себя тогдашнего. Он любил её. И если разбирать это трезво, то, наверное, именно обещание толкало меня вперёд все следующие годы. Благодаря ему я стал сильнее.

В Долине Конца я проиграл.

Теме меня пожалел и не убил. Большое ему спасибо. Засранец засранцем, а чувства были.

Дальше всё завертелось. Поездка с эро-сеннином. Спасение Гаары. И череда чёртовых смертей.

Асума.

Джирайя.

Мне тогда было так плохо, что раскрытие моего секрета джинчуурики на глазах у всей деревни показалось лёгким кошмаром из фильма категории B.

Джирайя заменил мне отца. Хотя, честно, если бы я встретил его сейчас, я бы для начала хорошенько ему врезал. Во-первых, за то, что двенадцать лет где-то шлялся. Во-вторых, за то, что полез на Нагато один.

Наверное, это просто моё нытьё о несправедливости мира. В обоих случаях у него не было выбора.

Но почему-то меня это до сих пор бесит.

Джирайя дал мне новую цель, которая стала для меня такой же важной, как стать Хокаге и защитить друзей.

Мир во всём мире.

Смотря на это сейчас, я понимаю, каким был глупым. С другой стороны, у меня до сих пор остаются серьёзные сомнения в адекватности всех, кто эту простую истину не понимает или не принимает.

Круг ненависти. Даже ребёнку ясно, что одно тянет за собой другое. Но почему-то не всему миру шиноби, который уже сотню лет воет и режет сам себя.

Потом я узнал, что Саске убил Итачи. Он жаждал этого с семи лет, осуществил свои утиные амбиции — и, по закону жанра, Итачи оказался добрым и милым парнем, и всё покатилось к чёрту.

Теперь целью теме стало уничтожить Коноху. К старому шесту добавился новый, метра на два длиннее. И в диаметре.

Потом началась война.

Тогда я окончательно понял, что жизнь серая, и держался только за одно — защитить своих.

Я подружился с Курамой. Встретился с мамой. Встретился с папой — и мы вместе надрали задницы мелким присоскам десятихвостого.

Это было… вдохновляюще.

Даже теме пришёл и передумал насчёт Конохи.

Не жизнь, а сказка.

Я так думал.

Я ошибался.

Война кончилась. Мы победили Обито, Мадару, Кагую и её чёрного слизняка. Что вообще могло пойти не так?

Конечно, утиная задница решила поиграть в бога со своим «революционным планом».

И мы снова начали драться.

Это было не так, как в прошлый раз. Это было чудовищно, величественно и очень страшно. Мы буквально были полубогами и сносили горы одним взмахом.

Супердедушка сказал нам, что мы вроде как родственники его сыновей или что-то в этом роде. Поэтому да, мы были особенными.

Так почему тогда всё покатилось к чёрту?

Я ждал счастливый конец. Я стану Хокаге, у меня будет жена и двое детей, и я наконец заживу как нормальный человек.

Но нет.

Во время последней атаки меня затянуло в межпространственный разрыв, и я улетел назад. Лет на сто двадцать.

Все мои мечты разрушены. Мне некого защищать. Я оболочка себя прежнего.

Меня зовут Наруто Узумаки.

И да. Моя жизнь — то ещё дерьмо.

***

Сегодня утром дерьмо было конкретным и измеримым: рыба не клевала.

Я сидел на камне у реки уже четыре часа. Поплавок стоял неподвижно, как будто ему за это платили. Вода была холодной, светлой и совершенно равнодушной к моим страданиям, что довольно точно описывало мои отношения с миром в целом.

— Она издевается, — сказал я.

— Рыба не умеет издеваться, — отозвался Курама.

— Ты не знаешь эту рыбу.

— Я знаю, что ты сидишь тут с рассвета и разговариваешь с водой. Знаешь, кто ещё так делает? Никто. Никто так не делает.

Я поправил удочку. Хорошая удочка. Я сделал её сам из орешника, и она была прямой процентов на семьдесят, что для орешника отличный результат.

— Тебя вообще не спрашивали.

— Я живу у тебя в животе, сопляк. Меня не надо спрашивать, я иду в комплекте.

Справедливо.

Где-то далеко на востоке ухнуло. Потом ещё раз. Земля под задницей чуть дрогнула, по воде пошли мелкие кольца, и поплавок наконец шевельнулся — не потому, что клюнуло, а потому, что кто-то в трёх километрах отсюда проверял на прочность чужую грудную клетку.

Вот вам эра воюющих кланов. Живописно, атмосферно, каждое утро бесплатный салют.

— Вот из-за них она и не клюёт, — сказал я. — Рыба нервничает.

— Рыба не умеет нервничать.

— Ты сегодня очень мало веришь в рыбу, Курама. Мне это не нравится.

Лис издал звук, который у него означал «я старше твоей цивилизации и вынужден это слушать», и заткнулся.

Я смотал удочку.

Мой дом стоял на поляне в двадцати минутах ходьбы вглубь леса.

Слово «дом» здесь работает авансом. Это была конструкция из палок, глины, четырёх краденых досок и очень большого личного оптимизма. Крыша текла в одном месте, но только в дождь, а в дождь я обычно был на рыбалке, так что технически проблемы не существовало.

Я мог бы построить нормальный дом. Тот огромный светящийся супердед с рогами оставил мне в наследство кое-что интересное, и стихия дерева входила в комплект. Один хлопок ладонями — и у меня особняк с террасой.

Но, во-первых, своё лучше.

Во-вторых, Курама сказал, что если я хоть раз попробую вырастить дом из земли, он меня съест.

— Я до сих пор считаю, что это была несоразмерная угроза, — заметил я, толкая дверь плечом. Дверь открывалась только плечом.

— А я до сих пор считаю, что ты понятия не имеешь, что делаешь с этой стихией, и однажды прорастёшь насквозь. Я не хочу быть запечатан в кусте.

— Ты был бы красивым кустом.

— Наруто.

— Пушистым.

Внутри пахло рыбой, дымом и деревом. Я бросил улов — три окуня, всё-таки не ноль, госпожа удача, я запомню — на стол и по привычке посмотрел на полку.

На полке в рамке висела рука.

Левая. Отделённая чуть выше локтя, законсервированная так хорошо, как умеют только Узумаки, если у них есть восемь лет, скука и травма. Кожа сухая, серая, пальцы чуть согнуты, как будто она до сих пор что-то держит.

Из руки торчали иглы. Много. Сорок семь.

Я снял с гвоздя коробочку, достал сорок восьмую и аккуратно воткнул её между костяшками.

— Ты опять.

— Это терапия.

— Это рука.

— Это терапевтическая рука.

Курама замолчал. Он всегда молчал в этот момент, и я всегда делал вид, что не замечаю.

Правда в том, что я не помню, как её забрал. Помню вспышку. Помню, что мир стал белым и очень тихим. Помню, что держал что-то и не понимал что, а потом меня уже тащило — вбок, вниз, наизнанку, сквозь всё сразу.

Сто двадцать лет с чужой рукой в кулаке.

Красивая метафора. Ненавижу её.

Я щёлкнул по игле ногтем. Она тонко звякнула.

— Хаку говорила, что иглы — милосердное оружие, — сказал я. — Ты вырубаешь человека, не убивая. До сих пор считаю, что это самая добрая вещь, которую мне сказал человек, пытавшийся меня убить.

— Она была мальчиком.

— Курама, мы это обсуждали одиннадцать лет.

— И будем обсуждать ещё сто.

Я вышел на крыльцо, сел на стул, который сколотил сам и который поэтому кренился влево, но зато честно.

Солнце стояло над деревьями.

Значит, скоро.

Патруль Нара проходил мимо моей поляны раз в двенадцать дней. Я вычислил это на второй год и с тех пор относился к их графику серьёзнее, чем к собственной жизни.

Я сложил печать.

— Хенге.

Хлопок, дым — и вот я милейшая старушка лет восьмидесяти, ростом мне по грудь, в застиранном коричневом кимоно, с добрым сморщенным лицом и абсолютно пустой чакрой.

Пустой — потому что я семь лет учился прятать свою так, чтобы сенсоры принимали меня за пенёк. Первые два года они принимали меня за приближающийся конец света, и это здорово мешало ловить рыбу.

— Вместо того чтобы заниматься этой ерундой, лучше бы нашёл Узушио, — сказал Курама изнутри бабули.

— Не хочу.

Он не стал спорить. Он никогда не спорит с первого раза. Он ждёт, копит и бьёт в удобный момент, потому что он лис и потому что он подлый.

Из-за деревьев послышались шаги. Пятеро. Идут ровно, дышат ровно, младший чуть отстаёт.

Младшему было лет четырнадцать. Может, тринадцать. У него был свежий бинт на предплечье, и он держал руку так, как держат, когда болит, но признаваться нельзя.

Что-то кольнуло у меня под рёбрами. Коротко и знакомо.

Тринадцать лет. Их отправляют на фронт в тринадцать.

Впрочем, Третий делал то же самое. Просто у него это называлось «миссия ранга C», и мы шли туда сами, вприпрыжку, с гордостью.

Ладно. Не сейчас.

— Детишки! — проскрипел я. — Не поможете бабуле с вёдрами? Бабуля совсем устала.

Отряд встал как вкопанный.

Я обожаю этот момент. Каждый раз одно и то же лицо: человек, который двенадцать лет тренировался чувствовать врага за километр, обнаруживает, что в трёх метрах от него сидит бабка, которой в его восприятии нет.

— Я её не чувствовал, — прошептал сенсор командиру. — Совсем. Как будто у неё вообще нет чакры.

Командир — крепкий мужик лет тридцати, с типичным для Нара лицом человека, который уже посчитал вероятность своей смерти и слегка ей разочарован, — медленно кивнул.

— Конечно, бабуля. Мы поможем.

Славный мальчик. Взял два ведра, понёс к дому.

Он, разумеется, шёл не помогать. Он шёл смотреть, что у меня внутри, и решать, надо ли меня устранять. Я бы поступил так же. Я и поступал так же. Раз двести.

Через восемь секунд из шалаша донеслось короткое и ёмкое:

— Что за…

Он вышел на улицу. В руках у него была рамка.

— Бабуль, — сказал командир Нара очень аккуратным голосом, каким разговаривают с людьми, у которых на полке висит рука. — А на кой чёрт тебе это? Ты где её взяла?

Я медленно повернулся на звук.

Он держал мой клубок. Мою терапию. Сорок восемь игл, восемь лет работы, единственную вещь, которая осталась мне от лучшего друга, если не считать разрушенного мира.

— Курама. Полная готовность.

— Ты идиот, что ты, чёрт возьми, делаешь?

— Он забрал руку Саске.

— Он бабку жалеет! Он тебя жалеет! Ты сейчас на глазах у пяти Нара выйдешь из режима «милая старушка» в режим «конец эпохи»?

Я подумал.

Он был прав. Это было бы неудобно и потребовало бы объяснений.

Поэтому я мелко зашаркал к командиру, глядя на него снизу вверх слезящимися глазками, протянул дрожащую ручку — и когда он инстинктивно наклонился, чтобы отдать рамку старушке, вырвал её у него из пальцев и от всей души, насколько это позволяет тело восьмидесятилетней женщины, зарядил ему между ног.

Звук был чудесный.

Командир отряда клана Нара отскочил назад, схватился за промежность и присел, издавая очень высокий для его комплекции звук.

— Бабуля, — просипел он. — Ты чего?

— Не трогай чужие руки, внучок.

Из ниоткуда — то есть из-за спины, куда я её заранее сунул, — у меня в руке появилась палка. Хорошая палка. Тоже орешник.

— А ну брысь отсюда!

Три удара по темечку. Не сильно. Воспитательно.

Остальные четверо стояли и смотрели. Я видел, как в них борются два импульса: «наш командир подвергся нападению» и «наш командир подвергся нападению со стороны бабушки, и если мы вмешаемся, об этом узнает клан».

Победил второй. Они молча подобрали командира и ушли.

Младший обернулся на выходе с поляны. Посмотрел на меня.

Я помахал ему палкой.

Он улыбнулся. Совсем чуть-чуть.

Вот из-за таких моментов я это и делаю. Ну и ещё потому, что мне скучно.

— Один из них когда-нибудь тебя зарубит, — сказал Курама, когда я снял хенге и сел на кренящийся стул.

— Не зарубит.

— Однажды придёт кто-то, кто не оценит юмор.

— Курама, ты вообще понимаешь, зачем я это делаю?

— Ты проверяешь, убьют они бабку или нет, — сказал лис устало. — Каждые двенадцать дней. Восемь лет. И каждый раз, когда не убивают, ты потом ходишь довольный часа три.

Я открыл рот. Закрыл.

— Это была риторическая пауза, — сказал я.

— Это было попадание.

Мы поужинали окунем.

Точнее, я поужинал окунем, а Курама смотрел на это изнутри моей головы с выражением существа, которое когда-то ело деревни.

Окунь был так себе. Всё было так себе. Восемь лет назад я в последний раз ел нормальную еду, и это была лапша, и она была не просто едой.

Ичираку открывался в одиннадцать. Старик Теучи ставил котёл в половине десятого, и если прийти в десять, он ворчал, но наливал бульон в кружку — просто бульон, без ничего, — и говорил: «Не рассказывай Аяме». Аяме, разумеется, всё знала. Она всегда стояла у него за спиной и делала вид, что режет лук.

Я умею готовить лапшу. Я пробовал. Восемнадцать раз.

Получается лапша.

— Ты опять смотришь в стену, — сказал Курама.

— Я думаю.

— Ты не думаешь, ты залипаешь. Есть разница. Думать — это когда на выходе появляется действие.

— Ох, началось.

— Наруто. Восемь лет.

— Я в курсе. Я их прожил.

— Мадара Учиха сейчас где-то бегает. Мелкий, сопливый, с двумя работающими глазами и без единой идеи в голове. Ты знаешь, где примерно. Я чувствую своё второе «я», я чувствую его ненависть, я выведу нас к нему за неделю.

Я собрал кости окуня в кучку.

— И что дальше?

— Дальше мы отрубаем ему голову. Потом разрываем тело. Потом выкалываем эти чёртовы глаза и…

— Курама.

— …и запечатываем их отдельно, в разных концах континента, а лучше набиваем его металлом через зад и примагничиваем к скале…

— Курама!

— Что?

— Ты опять на этом заводишься. Тебе нужно хобби.

— У меня есть хобби. Оно называется «представлять, как я убиваю Учих». Очень насыщенное и творческое хобби, оно не повторяется уже второе столетие.

Я вздохнул и начал выкладывать кости в аккуратный рядок. Курама смотрел, как я это делаю, и я знал, о чём он думает, потому что он думал об этом каждый вечер восемь лет подряд.

— Он ещё ничего не сделал, — сказал я наконец.

— Он сделает.

— Может быть.

— Не «может быть». Он потеряет брата, найдёт скрижаль, поверит чёрной слизи и утащит за собой весь мир. Мы оба это знаем. Мы там были. Ты видел, во что превратились твои друзья.

Я видел.

Белые. Одинаковые. С лицами.

Я очень аккуратно поставил последнюю кость на место.

— Найди куро зецу, — сказал Курама тише. — Не Мадару. Слизь. Она причина. Убери её, и мальчишка вырастет обычным озлобленным Учихой, каких сотни, и умрёт от старости, ненавидя Сенджу. И всё.

— А потом?

— Что «потом»?

— Потом я убираю Зецу. Хорошо. Дальше кланы продолжают резать друг друга. Потом появляются деревни, и уже они начинают резать друг друга, но теперь организованно и с бюджетом. Три войны. Узушио сжигают. Киригакуре заставляет детей убивать друг друга на выпускном экзамене. Ханзо и Данзо ломают троих сирот, и целую деревню. Учихи вырезают Учих. И это всё без Мадары, без Кагуи, без единого большого сильного злодея. Это люди. Сами. Просто потому что так устроено.

Тишина внутри головы.

— Так что «потом», Курама? Я убираю слизь. И в чём разница?

Лис молчал долго.

— В том, — сказал он и замолчал. У Курамы не было ответа.

Я встал так резко, что стул опрокинулся.

— Пойду проверю снасти.

— Наруто.

— Снасти важные. Стемнеет — не разберу.

— Уже стемнело.

— Значит, придётся напрячься.

Я вышел.

***

Ночью мне снился белый лес.

Он всегда снится одинаково. Деревья стоят ровными рядами, слишком ровными, и между ними стоят люди. Только они не стоят. Они растут. Ноги ушли в землю, руки срослись с воздухом, лица гладкие и белые, глаза чёрные и круглые.

Я иду по ряду и узнаю их.

Ирука-сенсей. Конохамару. Аяме. Чоуджи — его я узнаю по плечам, потому что лица уже нет. Сакура. Сакура держит форму дольше всех, я иду к ней, я почти успеваю — и в двух шагах её лицо разглаживается, как мокрая бумага.

Дальше, в конце ряда, стоит человек с одной рукой и смотрит на меня.

Он всегда стоит там.

И он никогда не белый.

Я проснулся на полу, потому что скатился с лежанки, и минуту лежал, глядя на дырку в крыше, через которую было видно две звезды.

— Дыши, — сказал Курама.

— Я дышу.

— Ты не дышишь. Ты издаёшь звуки, которые тебе кажутся дыханием. Считай до четырёх.

Я посчитал до четырёх. Потом ещё раз.

— Спасибо.

— Заткнись.

— Я серьёзно.

— Я знаю. Заткнись.

Я лежал ещё долго и думал о вещи, о которой стараюсь не думать. О той, что живёт у меня в голове с третьего года и с каждым годом становится всё логичнее.

Она очень простая, эта мысль.

Она состоит из четырёх слов, и я не буду их произносить даже про себя. Потому что я знаю: как только произнесу — начну искать способ.

А способ у меня есть. У меня есть способ, время, сила и абсолютно нулевая привязанность к этому веку.

Поэтому — рыбалка.

Рыбалка отлично помогает. Рекомендую.

***

Утро было хорошее.

Небо чистое, вода светлая, где-то в кустах орала птица, у которой явно был отличный день. Я нашёл новое место — коряга у поворота, тень, глубина, — сел и понял, что впервые за неделю мне почти спокойно.

Так продолжалось примерно два часа.

Потом мне в лоб прилетел камень.

Небольшой. Но точный, гад, ровно между бровей, и он выдернул меня из транса так, что я чуть не улетел в реку вместе с корягой.

Я поднял голову.

На том берегу стояли два пацана.

Одному лет двенадцать-тринадцать. Тёмные волосы торчат во все стороны, как будто он спал в стогу, а стог сопротивлялся. Он смеялся. Он смеялся так, что не мог стоять, держался за живот, и всё это было настолько искренне, что даже красиво.

Второй, с длинными волосами и лицом человека, который уже устал от жизни в тринадцать лет, орал извинения через реку.

Ну.

Я, вообще-то, славный парень.

Я спас свою деревню. Я спас несколько чужих стран. Я почти спас весь мир и не спас его исключительно из-за одной утиной задницы, но это отдельная история и отдельная рука на полке. Я прошёл войну. Я мудрый и старый по разуму шиноби, который умеет выбирать реакции.

Поэтому, оценив ситуацию холодным аналитическим взглядом, я взял камень и запустил его пацану точно между глаз.

Он сел на задницу.

— Эй! — заорал он, зажимая нос. — Старик, ты какого чёрта делаешь?!

И вот тут у меня что-то в груди сделало «дзынь».

— Ты кого назвал стариком, засранец?

— Тебя!

— Мне двадцать четыре!

— Врёшь!

Двадцать четыре. Из них восемь я живу в шалаше, ем окуня и разговариваю с лисом. Я знаю, как выгляжу. Я не смотрел в воду специально уже года три.

Ладно.

Ладно-ладно-ладно.

Шуншин.

Я оказался у него за спиной раньше, чем он успел закрыть рот, и пнул под зад — аккуратно, процентов на ноль целых одну сотую от возможного, — и он ушёл в реку по красивой дуге, подняв двухметровый столб воды.

Второй, длинноволосый, оказался рядом со мной. Он открывал и закрывал рот, явно подбирая формулировку, которая уладит конфликт и не приведёт к смертям.

Не успел.

Из воды с боевым кличем вылетел первый.

— Ох, чёрт, — сказал длинноволосый с интонацией человека, который знает этот звук наизусть.

— Старик, я надеру тебе зад!

Он сократил дистанцию за полторы секунды. Быстро для его возраста. Очень быстро.

И бил он не как ребёнок — коротко, в горло, в печень, в колено. Его учили убивать примерно с тех пор, как он научился ходить.

Я уклонялся, не двигая ногами, и отступал спиной в лес.

— С такой стойкой ты сядешь на задницу раньше, чем тебе стукнет двенадцать, — сообщил я.

— Мне тринадцать!

— Значит, ты уже опоздал.

Это его добило. Он взвыл, крутанулся и вложил в удар ногой всё, что у него было, целясь мне в голову.

Я присел.

За моей спиной с треском рухнуло дерево.

Мы все замерли.

Я медленно поднялся и посмотрел на ствол. Хороший был ствол. Лет восемьдесят. Может, сто.

— Ты, — сказал я, поворачиваясь к пацану. — Я подам на вас в суд.

— …Что?

— За причинение вреда священному дереву.

— Я… прошу прощения?

— Расписку потребую позже.

Я отвернулся от него, подошёл к упавшему дереву, опустился на колено и сложил ладони.

— О великое бревно. Прости нас, смертных, за то, что мы нарушаем баланс природы. Ты росло, ты старалось, ты давало тень и жёлуди…

— Оно не давало жёлуди, — тихо сказал длинноволосый.

— Не перебивай. Оно слушает.

— Какой-то он странный, — сказал первый пацан.

— Есть такое, — согласился второй.

— Я согласен, он идиот, — сказал Курама.

У меня дёрнулся глаз.

— Ты в курсе, что тебя слышу только я?

— В курсе. Ты всё равно идиот.

— Кого ты назвал идиотом, пушистый комок? Я надрал тебе задницу отсюда и до луны!

— Ой, пожалуйста. Если бы не твоя мамаша со своими цепями, я бы отправил твой чомо-супер-расенган прямиком в преисподнюю вместе с тобой.

— Хочешь проверить?! — Я начал закатывать рукава. — Прямо сейчас?! Выходи, я тебе устрою!

— Простите, — очень вежливо сказал длинноволосый. — А почему у вас такое лицо, как будто вы не можете сходить в туалет?

Я вернулся в реальность.

Оба пацана стояли и смотрели на меня. Один — мокрый, с красным носом. Второй — с выражением осторожного научного интереса.

— Чего? — сказал я.

Они заржали. Оба. Одновременно.

И это было настолько внезапно, что я на секунду забыл, что собирался сказать. Потому что я восемь лет не слышал, как кто-то смеётся рядом со мной. По-настоящему. Не я сам и не лис — лис не смеётся, лис издаёт злорадство.

— Дети в наше время совершенно не уважают старших, — сказал я.

— Идиот, ты из будущего.

Я мудро проигнорировал лиса и пошёл к реке. По воде. Потому что мост в ста метрах, а мне было лень.

За спиной стало очень тихо.

Я обернулся уже посреди течения.

Оба стояли в боевых стойках. Мокрый — впереди, длинноволосый — чуть сзади и сбоку, прикрывая. Они сделали это не думая, автоматически, за долю секунды.

Хорошие рефлексы. Плохая жизнь.

— Господин, — сказал длинноволосый. — Вы шиноби?

Я остановился.

Шиноби ли я.

Знаете, есть моменты, когда человеку задают простой вопрос, а он слышит совсем другой. Ты кто такой. Что ты здесь делаешь. Зачем ты вообще.

Восемь лет. Ни одного ответа.

— О ками, — сказал Курама. — Нет. Нет-нет-нет. Я знаю это лицо. Наруто. Наруто, не надо…

Я развернулся, согнулся, вытянул левую руку вперёд, а правую ногу отвёл назад, удерживаясь на воде в идеальной позе лебедя.

— Моё имя слышали все нации, — начал я, медленно ведя рукой по кругу.

— Наруто.

— Враги бежали от меня в страхе, а женщины падали в экстазе от моей галантности.

— Я тебя ненавижу.

Я перевёл ногу, завершая оборот, и выпрямился.

— Я милый и добрый, кровавый и разрушающий. Наруто, уважаемый мудрец с великой горы розовых слоников.

Пауза.

Птица в кустах перестала орать.

Я расценил это как признание моего величия, кивнул сам себе, развернулся и пошёл к своему берегу.

— Позже, гаврики!

Я махнул рукой и скрылся в лесу.

— Почему из всех людей на свете, — сказал Курама с глубоким выстраданным чувством, — моим хозяином стал именно ты.

— Потому что тебе повезло.

— Я хочу обратно в печать.

— Ты в печати.

— Глубже.

За спиной, на том берегу, стояли два совершенно ошеломлённых пацана.

Мокрый почесал затылок.

— Ты хоть что-нибудь понял, Мадара?

— Ни капли.

Конец первой главы.

Примечание к части

На бусти главы выходят сильно раньше!

Если вам интересно читать раньше — ссылка в профиле

Мне хорошо одному

Примечание к части

На бусти главы выходят раньше!

Ссылка в профиле

Наруто прошёл через лес двести метров, прежде чем до него дошло.

Он остановился посреди тропы. Постоял. Потом очень аккуратно, как человек, который несёт полное ведро и не хочет расплескать, повернул голову в сторону реки.

— Мадара, — сказал он.

— Да, — сказал Курама.

— Мадара.

— Да.

— В смысле — Мадара?

— В смысле — Мадара Учиха, сопляк. Тот самый. Тринадцати лет, мокрый, с разбитым носом, потому что ты кинул в него камнем.

Наруто медленно опустил удочку.

Где-то в глубине его черепа, в том сыром месте, где восемь лет ничего не происходило, что-то начало разгоняться. Он чувствовал это физически: как будто внутри включили старый механизм, который долго стоял, и теперь шестерни, скрипя, брали друг друга за зубцы.

— Так, — сказал он. — Хорошо. Нормально.

— Ты понимаешь, что происходит.

— Абсолютно.

— Он в трёхстах метрах от тебя. Один. Без брони, без гунбая, без Риннегана, без ста лет опыта и без Черни, которая шепчет ему в ухо. Он мокрый пацан с соплями. — Голос лиса стал низким и очень ровным, и это было хуже крика. — Ты можешь сделать это за секунду. Даже не расенганом. Просто рукой.

Наруто смотрел на удочку.

Хорошая удочка. Прямая процентов на семьдесят.

— Знаешь, что самое смешное? — сказал он. — Он назвал меня стариком.

— Наруто.

— Мне двадцать четыре, Курама. Двадцать четыре.

— Наруто!

— Он реально решил, что я старик. Из-за бороды, наверное. — Наруто потрогал подбородок. — Хотя борода у меня жидкая. Позорная борода. Я её три года ращу.

Курама замолчал.

Это было очень плохое молчание. Наруто знал все восемнадцать видов лисьего молчания, и это было то самое, номер четыре: «я даю тебе время самому услышать, что ты несёшь».

— Ладно, — сказал Наруто. — Ладно. Я услышал.

— И?

— И я пойду домой.

Он дошёл до шалаша, толкнул дверь плечом, сел на пол и просидел так до темноты.

Курама не сказал ни слова. Он умел это делать — быть огромным, тяжёлым и абсолютно беззвучным, занимая при этом всю голову целиком. Присутствовать так, что не продохнуть.

Когда за дыркой в крыше проступили звёзды, Наруто встал.

— Я не буду его убивать, — сказал он.

— Я ничего не говорил.

— Ты говорил всё. Ты говорил это так громко, что у меня уши изнутри болят. — Он снял с крючка плащ. — Я просто схожу посмотрю.

— На что?

— На него.

— Зачем?

— Не знаю, — честно сказал Наруто. — Мне так надо.

Он вышел в ночь.

Лагерь Учих стоял в дне пути на юго-восток, но Наруто добрался за час с небольшим, потому что не бежал, а шёл сквозь.

Восемь лет он не пользовался этой техникой всерьёз. Метка стояла на дереве у границы — он поставил её на второй год, когда ещё был любопытным, — и переход выкинул его сразу в подлесок, в тридцати метрах от частокола.

Тошнота накатила и отпустила. Тело помнило.

Он присел на корточки и стал смотреть.

Это была не деревня. Деревень ещё не изобрели. Это был военный лагерь, который люди упорно пытались называть домом: частокол, вышки, дозорные через каждые сорок метров, тренировочная площадка в центре, а вокруг неё — жильё, мастерские, склад. Ни одного окна, выходящего наружу. Ни одного фонаря по периметру, чтобы не подсвечивать себя.

Люди, которые построили это, не собирались жить. Они собирались продержаться.

Наруто прошёл внутрь.

Он не прятался — прятаться было незачем, при его контроле чакры сенсор в двух шагах принял бы его за сквозняк, — просто шёл между домами, положив руки в карманы, и смотрел.

На стене мастерской висели детские сандалии. Маленькие. Аккуратно прибитые гвоздём, носками вниз, как трофей или как памятник.

У колодца стояли вёдра, и на каждом было выжжено имя. Не фамилия — имя. Потому что фамилия у всех одна, а вёдер не хватает.

На тренировочной площадке в песке остались следы: двадцать пар ног, из них одиннадцать — детских. Не «маленького размера». Детских. Наруто восемь лет читал следы, чтобы не разучиться, и он видел разницу между ногой взрослого коротышки и ногой ребёнка, который ещё не научился переносить вес.

Одиннадцать.

— Ты пришёл сюда себя накрутить, — сказал Курама.

— Заткнись.

— Ты пришёл сюда, чтобы найти повод его не убивать, и ты его нашёл, и теперь тебе полегчало. Я вижу тебя насквозь, идиот. Я в тебе живу.

Наруто остановился у длинного дома в глубине лагеря.

— Он здесь, — сказал он.

— Да.

— Ты чувствуешь.

— Я чувствую свою сестру в паре километров отсюда и я чувствую эту ненависть, да. Она у него уже есть, Наруто. Ему тринадцать, и она у него уже есть.

Наруто отодвинул дверь.

Внутри было темно, тепло и пахло дымом и мокрой тканью.

Он не стал зажигать свет. Ему не нужен был свет.

Мадара спал на боку, лицом к стене, накрывшись одним одеялом на двоих. Волосы у него торчали даже во сне, разложившись по циновке во все стороны сразу, и одна прядь лезла в лицо, и он периодически дёргал носом.

Рядом с ним, придвинувшись вплотную и подоткнув голову ему под руку, спал мальчик лет девяти.

Наруто стоял и смотрел.

Он мог сделать это за долю секунды. Не расенганом — расенган разбудил бы полдеревни. Ладонью, в основание черепа, и это было бы так быстро, что мальчик рядом не проснулся бы до утра.

А утром проснулся бы.

И увидел бы.

— Изуна, — сказал Наруто одними губами.

— Да.

— Он потом отдаст ему свои глаза.

— Да.

— И Мадара будет носить в себе глаза своего младшего брата сто лет и объяснять этим всё, что делает.

— Наруто…

— Курама. — Наруто говорил очень тихо и очень ровно. — Если я сейчас его убью, знаешь, что произойдёт?

Лис молчал.

— Вот этот, — сказал Наруто, глядя на девятилетнего, — проснётся. Найдёт брата с проломленным затылком. И у него будет ровно одна мысль на всю оставшуюся жизнь.

Он помолчал.

— Я знаю эту мысль, Курама. Я смотрел на неё двенадцать лет подряд. Она сидела за партой слева от меня и молчала.

Мадара во сне перевернулся, спихнув одеяло с брата, и мальчик, не просыпаясь, деловито утянул его обратно. Судя по отработанности движения, это происходило по восемь раз за ночь.

Наруто отвернулся.

— Он вырастет чудовищем, — сказал Курама.

— Возможно.

— Не «возможно».

— Ты хочешь, чтобы я убил ребёнка за то, чего он не сделал. — Наруто вышел за дверь и аккуратно задвинул её за собой. — Знаешь, кто уже пробовал этот подход? Данзо. У него была целая система. Он тоже устранял риски заранее и очень логично это объяснял.

— Не смей сравнивать меня с этим…

— Я не сравниваю. Я говорю, где заканчивается дорога.

Он шёл обратно между домами, мимо вёдер с именами, мимо детских сандалий на стене.

— Тогда предложи что-нибудь, — сказал лис. — Ты восемь лет отвечаешь «нет». Ответь один раз «да» на что угодно, я не привередливый.

— Я хожу на рыбалку.

— Наруто.

— Мне хорошо одному, Курама, — сказал Наруто. — Правда. Мне нормально.

Он поставил ладонь на метку и ушёл.

***

Утром рыба клевала.

Это было настолько неожиданно, что первые сорок минут Наруто вообще не думал ни о чём. Он вытащил трёх подряд, потом ещё одну, крупную, с ладонь, и когда она сорвалась у самого берега, он высказал ей вслед всё, что думал о ней, её родителях и её жизненном пути.

— Ты в порядке, — заметил Курама.

— Я в отличном порядке.

— Ты не спал.

— Я великолепно не спал.

Наруто насадил наживку, забросил и откинулся на корягу.

Небо было светлое. Вода была светлая. Никто не орал, не умирал и не требовал от него спасать мир. Это была очень хорошая жизнь, и любой, кто скажет иначе, просто не пробовал.

— Эй, старик!

Наруто закрыл глаза.

— Нет, — сказал он.

— Ага, — сказал Курама с огромным удовольствием.

— Скажи, что мне послышалось.

— Не скажу.

— Скажи, что это ветер.

— Их двое, и они уже на полпути через брод.

Наруто медленно повернул голову.

Мадара Учиха шёл через реку по колено в воде, задрав штаны, с выражением человека, который идёт разбираться. Нос у него слегка распух. За ним, аккуратно ступая по камням, двигался длинноволосый.

— Господин! — окликнул длинноволосый. — Доброе утро!

— Никакое оно не доброе, — сказал Наруто. — Уйдите.

— Мы вчера не договорили.

— Мы вчера договорили идеально. Я произнёс речь, вы обалдели, я ушёл. Это была законченная художественная композиция. Не порти.

Мадара выбрался на берег, отряхнул ноги и встал напротив, скрестив руки.

— Ты кинул в меня камень.

— Ты кинул первым.

— Я кинул случайно!

— А я — с намерением. — Наруто поднял палец. — Между нами огромная моральная разница, и она не в твою пользу.

Мадара открыл рот. Закрыл. Посмотрел на длинноволосого.

Длинноволосый пожал плечами. Судя по лицу, он уже понял, что здесь логика работает по каким-то другим законам, и решил не сопротивляться.

— Меня зовут Хаширама, — сказал он.

И вот тут Наруто почувствовал, как у него что-то делает внутри второй раз за сутки.

Это было не «дзынь», как вчера.

Это было такое ощущение, как будто из-под ног очень медленно и очень вежливо вытаскивают землю.

Он посмотрел на длинноволосого мальчишку с усталыми глазами и мысленно надел на него доспех, добавил двадцать лет, поставил за спиной деревянного будду высотой с гору и посадил его в кресло Хокаге, первое кресло, с которого всё началось.

Потом снял всё обратно.

Мальчик стоял и вежливо ждал.

— Наруто, — сказал Курама очень осторожно. — Наруто, у тебя сейчас очень странное лицо.

— Ага.

— Это тот, о ком я думаю.

— Ага.

— Они не знают, — сказал лис. — Ты понимаешь? Они друг о друге не знают.

Наруто понимал.

Он смотрел на них двоих — на Учиху и Сенджу, тринадцати лет, стоящих рядом на песке, локоть к локтю, — и понимал, что он единственный человек на континенте, который знает, кто они, чем это кончится и сколько людей поместится в получившуюся яму.

Это было почти смешно.

Нет, поправился он. Это было именно смешно. Просто нужно правильно настроиться.

— Наруто, — сказал он вслух. — Меня зовут Наруто.

— Мудрец с горы розовых слоников? — уточнил Хаширама.

— Уважаемый мудрец, — строго сказал Наруто. — Титул произносится полностью.

— Он больной, — сообщил Мадара.

— А ты низкий.

— Я РАСТУ!

— Все растут. Ты растёшь неубедительно.

Прогнать их не получилось.

Наруто испробовал шесть подходов.

Он игнорировал их сорок минут, глядя в поплавок с лицом человека, погружённого в вечность. Они сели рядом и стали ждать. Хаширама достал из сумки рисовый шарик и разломил пополам.

Он сказал им, что у него заразная болезнь. Мадара спросил какая. Наруто сказал, что от неё отваливаются пальцы на ногах. Мадара потребовал показать. Наруто отказался. Мадара объявил его лжецом, и по существу был прав.

Он сказал, что он опасный преступник и что за его голову дают тридцать миллионов рё. Хаширама вежливо спросил, кто именно даёт. Наруто сказал, что дайме страны Огня. Хаширама сказал, что дайме страны Огня не может давать тридцать миллионов, потому что весь годовой контракт их клана стоит меньше, и, кажется, тут же пожалел, что сказал это вслух.

Наруто сделал вид, что не заметил.

Он попробовал уйти по воде. Они пошли за ним по берегу.

Он попробовал уйти в лес. Они пошли за ним по лесу.

Он попробовал шуншин, ушёл на километр вверх по течению, сел на новом месте, забросил удочку и просидел в блаженной тишине сорок пять минут, после чего из кустов, тяжело дыша, вылезли двое тринадцатилетних и сели рядом.

— Как, — сказал Наруто.

— Ты оставил следы, — сказал Мадара.

— Я не оставлял следов.

— Ты оставил примятую траву у второй излучины, — сказал Хаширама. — И на камне мокрый отпечаток. Вы шли по воде и вышли на камень.

Наруто посмотрел на камень.

На камне действительно был мокрый отпечаток.

— Ну, — сказал Курама, — это было унизительно.

— Мне двадцать четыре, и меня выследили дети.

— Мне кажется, тут проблема не в возрасте.

Ближе к вечеру Мадара начал бросать блинчики.

Он делал это молча, зло и очень сосредоточенно — брал плоский камень, приседал, закручивал, и камень уходил по воде, отскакивая: раз, два, три, четыре, пять, шесть. Потом тонул.

Он поднимал следующий.

Наруто наблюдал за этим краем глаза минут двадцать и в какой-то момент понял, что мальчишка не развлекается. Он тренируется. Каждый бросок чуть другой, чуть точнее, чуть сильнее закрученный. Он выжимал из плоского камня всё, что можно выжать, и злился, что камень не бесконечный.

— Семь, — сказал Хаширама, кинув свой.

— Восемь, — сказал Мадара, не глядя.

— Ты соврал, было шесть.

— Было восемь.

— Я считал!

— Ты считал неправильно, потому что ты дурак.

Хаширама покидал ещё. Девять. Мадара сжал зубы и ушёл на десять, потом одиннадцать, потом камень зарылся в воду с первого касания, и он выругался так, что Наруто уважительно приподнял брови.

Он смотрел, как два тринадцатилетних пацана швыряют камни в реку, ругаются из-за счёта и делают вид, что это ничего не значит, и понимал, что видит первую страницу.

Прямо сейчас. Своими глазами. Первую страницу того, чем всё это станет.

Через сорок лет один из них построит деревню, а второй разнесёт её вместе с половиной леса. Через сто двадцать один будет мёртв и переиспользован как марионетка, а второй сядет на луну и попытается погрузить мир в сон, чтобы больше никто не швырял камни в реку.

Наруто выдернул из воды пустой крючок.

— Плохо клюёт, — сказал он вслух.

— Наруто.

— Не сейчас.

— Ты сейчас думаешь…

— Я знаю, что я думаю. Не озвучивай. Оно становится реальнее, когда его озвучивают.

Прощание вышло скомканным.

— Мы придём завтра, — сказал Мадара.

— Не приходите.

— Мы придём.

— Слушай сюда, гном. — Наруто ткнул в него удочкой. — У меня очень плотный график. С рассвета до полудня я ловлю рыбу. С полудня до вечера я думаю о рыбе. Вечером я ем рыбу и разговариваю с ней о её ошибках. В этом графике нет свободного места для двух коротышек.

— Я не коротышка!

— Ты мне по грудь.

— Ты высокий!

— Это, — сказал Наруто с достоинством, — не аргумент, а признание.

Хаширама тем временем разглядывал его удочку.

— Она кривая, — сказал он.

— Она прямая на семьдесят процентов.

— Я могу сделать ровнее.

Наруто посмотрел на него.

Мальчик смотрел в ответ спокойно и без всякой задней мысли — просто увидел кривую вещь и предложил починить, потому что у него в руках это вышло бы лучше.

«Не надо, — подумал Наруто. — Не начинай. Ты сейчас вырастишь мне удочку из земли, и я вспомню, кто ты, и что-нибудь придётся с этим делать».

— Не надо, — сказал он вслух. — Мне нравится кривая. У неё характер.

Ночью он собрал вещи.

Это заняло двенадцать минут. Восемь лет жизни помещались в один вещмешок, если не считать рамку, которую он нёс отдельно, под мышкой, как человек, переезжающий с картиной.

— Ты серьёзно, — сказал Курама.

— Абсолютно.

— Ты переносишь дом.

— Я переношу место жительства. Дом остаётся, дом никуда не денется, он вообще практически неподвижен.

— Из-за двух детей.

— Из-за нарушения графика. — Наруто закинул мешок на плечо. — Курама, у меня всё было отлажено. У меня был режим. У меня была речка, которая работала как надо.

— У тебя была яма, в которой ты лежал восемь лет, и ты боишься, что кто-то её засыплет.

Наруто остановился в дверях.

— Знаешь, — сказал он, — вот за это я тебя иногда почти ненавижу.

— Знаю.

Он ушёл на север, к другой реке, за две гряды. Место было хуже: течение быстрое, берег глинистый, рыба мелкая и наглая. Зато вокруг на двадцать километров не было ничего, кроме леса.

Он построил новый шалаш за полдня. Повесил рамку. Сел на порог.

Тишина стояла такая, что было слышно, как оседает глина.

— Отлично, — сказал Наруто.

— Ага.

— Вот теперь отлично.

— Ага.

— Мне хорошо одному, Курама.

— Ты это говоришь третий раз за два дня.

— Потому что это правда.

— Правду говорят один раз, — сказал лис. — Три раза говорят то, во что пытаются поверить.

Наруто не ответил.

Он сидел на пороге до темноты, и ему было хорошо одному, и он честно, всерьёз, добросовестно старался этому радоваться.

***

Они нашли его на третий день.

Наруто как раз вытаскивал очередную мелкую наглую рыбу и объяснял ей, что она позорит свой вид, когда за спиной хрустнула ветка.

Он не обернулся. Он просто закрыл глаза и постоял так секунды три.

— Ты издеваешься, — сказал он.

— Я тут ни при чём! — тут же отозвался Курама. — Я вообще спал.

Наруто обернулся.

Они выглядели плохо. Хаширама был бледный и явно давно не ел; у Мадары штанина была разодрана до колена, а на скуле темнел синяк, который он получил точно не в лесу.

Оба стояли и смотрели на него так, как будто дошли до конца очень длинной дороги и теперь не были уверены, что дорога того стоила.

— Ты переехал, — сказал Мадара.

— Я переехал.

— Мы искали три дня.

— Я на это и рассчитывал. Думал о месяце.

Мадара шагнул вперёд, и в этот момент Наруто увидел, что он не злится. Пацан пытался злиться — он старательно делал лицо, — но под этим было что-то другое, и оно было хуже.

— Ты не сказал, что уходишь, — сказал Мадара.

— А должен был?

— Нет, — сказал Хаширама. — Не должен.

Он сказал это спокойно и вежливо, и это почему-то было гораздо неприятнее, чем если бы он заорал.

Наруто перевёл взгляд с одного на другого.

Двое детей, которые три дня прочёсывали лес в эпоху, когда за одну неудачную встречу в лесу тебя укладывают в землю. Один — из клана, который через сорок лет построит первую деревню. Второй — из клана, который её сожжёт.

И обоим было тринадцать, и они устали, и они его нашли.

— Мне хорошо одному, — сказал Наруто.

Мадара посмотрел на него исподлобья.

— А нам нет.

Наступила тишина.

Река шумела. Где-то далеко, за грядой, привычно ухнуло — кто-то в очередной раз проверял чужую грудную клетку на прочность.

— О ками, — сказал Курама с интонацией существа, которое видит приближающийся поезд. — Наруто. Не смей.

Наруто медленно смотал удочку.

— Ладно, — сказал он. — Есть кто голодный?

Ужин прошёл в три этапа.

Первый этап: Мадара заявил, что не голоден.

Это продолжалось ровно до того момента, как рыба легла на угли. Дальше он молча придвинулся ближе к костру, потом ещё ближе, потом сообщил, что вообще-то, если еда всё равно пропадёт, он готов её съесть из уважения к рыбе.

— Из уважения к рыбе, — повторил Наруто.

— Она умерла. Глупо, если зря.

— Знаешь, гном, вот это была неплохая мысль. Первая за два дня.

— Я НЕ ГНОМ.

Второй этап: они съели всё.

Наруто наловил на троих. Потом сходил и наловил ещё. Потом сходил третий раз, потому что Хаширама, который в первые полчаса вежливо отказывался и брал самые маленькие куски, на четвёртой рыбе перестал притворяться и ел так, как едят люди, у которых дома делят паёк.

Наруто смотрел на это и думал о том, что клан Сенджу считается сильнейшим в стране Огня.

Третий этап: они начали разговаривать.

Началось безобидно. Хаширама спросил, откуда он. Наруто сказал, что издалека. Хаширама спросил, насколько издалека. Наруто сказал, что очень. Хаширама спросил, а всё-таки. Наруто сказал, что если он ответит, ему придётся их убить, и это испортит вечер, а вечер, между прочим, неплохой.

Мадара сказал, что он врёт. Наруто согласился, что врёт. Мадара сказал, что тогда пусть скажет правду. Наруто сказал, что правда — это его личное дело, а личные дела он обсуждает только с рыбой, потому что рыба умеет держать язык за зубами.

— У рыб нет зубов, — сказал Хаширама.

— Есть.

— У этих нет.

— У этих нет, — согласился Наруто. — Поэтому они и попались.

Мадара засмеялся. Коротко, через нос, и тут же сделал вид, что подавился.

А потом Хаширама, глядя в костёр, сказал:

— У меня было три брата.

Просто так. Спокойно, ровным голосом, как будто продолжал разговор о рыбе.

Наруто замер с недоеденным куском.

— Итама и Каварама, — сказал Хаширама. — Каварама в прошлом году. Ему было семь. Итама — весной, ему было девять. Остался Тобирама, он на два года младше меня. — Он повернул палку над углями. — Я поэтому и хожу на реку. Дома все считают. Отец считает, сколько нас осталось. Я не могу это слушать.

Тишина.

Мадара смотрел в огонь. Лицо у него стало совершенно неподвижным — не злым, не сочувствующим, а именно неподвижным, как у человека, который очень хорошо знает, о чём речь, и поэтому не подбирает слов.

— У меня четверо, — сказал он наконец. — Было. Сейчас один. Изуна.

— Сколько ему?

— Девять.

Хаширама кивнул. Не сказал ничего. Просто кивнул, и это было правильнее всего, что можно было сказать.

Наруто сидел напротив и очень аккуратно дышал.

Он знал эти цифры. Он читал их в свитках Конохи, в разделе «Основание. Предпосылки», между схемами клановых территорий и списком договоров. Там было написано, что смертность среди детей кланов в предеревенский период достигала шестидесяти процентов, и стояла сноска на источник.

Сноска. Шестьдесят процентов и сноска.

Сейчас эти проценты сидели напротив него у костра, и одному из них было тринадцать, и он держал палку с рыбой и говорил про брата, которому было семь.

— Наруто, — сказал Курама тихо.

— М?

— Ничего. Я просто смотрю, что у тебя внутри.

— И что там?

— Впервые за восемь лет — что-то есть.

Наруто взял с камня последнюю рыбу и, не глядя, протянул её Мадаре.

— Ешь, гном.

— Я не гном.

— Ешь, коротышка.

— Я тебе сейчас…

— Из уважения к рыбе, — сказал Наруто.

Мадара взял.

Они ушли, когда стемнело настолько, что искать дорогу стало глупо, но оба всё равно пошли, потому что оба должны были быть дома до утра, и оба знали, что бывает, если не быть.

Наруто проводил их до гряды.

— Завтра, — сказал Мадара утвердительно.

— Нет.

— Завтра.

— Я сказал «нет», это конкретное слово с ясным значением…

— Хорошо, — сказал Хаширама. — Тогда послезавтра.

И они ушли, пока он подбирал ответ.

Наруто постоял на гряде, глядя, как две маленькие тени растворяются между стволами.

— Скажи что-нибудь, — попросил он.

— Не скажу.

— Скажи.

— Ты сам знаешь всё, что я скажу, — отозвался Курама. — Мне лень.

Наруто пошёл обратно к костру, сел и стал смотреть на угли.

Он думал о шестидесяти процентах со сноской. Он думал о вёдрах с именами и о детских сандалиях, прибитых к стене мастерской. Он думал о том, что видел следы одиннадцати детей на тренировочной площадке и что через год их там будет меньше, а через два ещё меньше, и это не потому, что кто-то злой. Просто так устроено.

А потом он поймал себя на том, что четвёртый раз подряд мысленно возвращается к одной и той же вещи. Не к мальчишкам. К свиткам.

К тем самым свиткам, о которых он не думал вслух уже второй год.

Наруто очень медленно, очень аккуратно вытолкнул эту мысль из головы и накрыл сверху рыбой.

— Ты сейчас о чём-то подумал, — немедленно сказал Курама.

— О рыбе.

— Ты подумал не о рыбе.

— О рыбе, Курама. О большой красивой рыбе.

— Восемь лет, — сказал лис задумчиво, — ты не думаешь ни о чём. А тут дважды за вечер закрываешься. Что у тебя в голове, сопляк?

— Рыба.

— Наруто.

— Огромная, — сказал Наруто, укладываясь спать. — Ты бы её видел.

Конец второй главы.

Примечание к части

На бусти главы выходят раньше!

Ссылка в профиле

Хватит с меня этого дерьма

Примечание к части

На бусти главы выходят раньше!

Ссылка в профиле

На четвёртый день Наруто забаррикадировал дверь.

Это было не паникой, а взвешенным тактическим решением. Он подпёр её жердью, придвинул стол, сел на стол и стал ждать.

— Гениально, — сказал Курама.

— Спасибо.

— Ты подпёр дверь, которая открывается наружу.

Наруто посмотрел на дверь.

— Она открывается плечом.

— Она открывается наружу, идиот. Ты восемь лет её толкаешь, потому что она разбухла от сырости, а не потому, что она внутрь.

Снаружи вежливо постучали.

— Господин Наруто?

— Меня нет дома.

Пауза.

— А когда вы будете?

— Никогда. Я умер.

Вторая пауза, длиннее.

— Мадара говорит, что мёртвые не разговаривают.

— Мадара мал и не разбирается в загробной жизни. Передай ему, что мёртвые прекрасно разговаривают, просто их обычно никто не слушает, и это, между прочим, главная трагедия нашего мира.

За дверью посовещались.

— Он говорит, что ты придурок, — сообщил Хаширама.

— Я слышал, я в двух метрах.

— Он просил передать дословно.

Наруто слез со стола и приложил лоб к дверному косяку.

Это продолжалось уже четвёртые сутки. Не постоянно — у них были свои дела, тренировки, кланы, война, которую надо было вести, — но каждое утро, около девяти, на его поляне возникали два тринадцатилетних пацана и начинали существовать.

Они не ломились. Они не орали. Они просто были.

Сидели у крыльца, ждали, разговаривали друг с другом. Иногда тренировались тут же во дворе — Мадара отрабатывал удары по столбу, Хаширама сидел в позе для контроля чакры и отчаянно скучал. Иногда молчали. Один раз Хаширама починил ему изгородь.

Наруто её потом сломал обратно. Из принципа.

— Ты понимаешь, что происходит, — сказал Курама.

— Меня осаждают.

— Тебя приручают.

— Это одно и то же, просто с разных сторон окопа.

К шестому дню Наруто начал разговаривать через дверь по собственной инициативе, и это его сильно беспокоило.

— …и вот поэтому нельзя ставить палатку под лиственницей, — закончил он.

— Понял, — серьёзно сказал Хаширама снаружи.

— Ничего ты не понял. Ты кивнул. Я слышу, как ты киваешь.

— Я записал.

— Ты записал?!

— У меня есть тетрадь.

Наруто медленно сполз спиной по двери и сел на пол.

— У него есть тетрадь, — сказал он лису.

— Я слышал.

— Курама, у него есть тетрадь.

— Я. Слышал.

— Он записывает за мной. Я тут несу пургу про лиственницы, а он записывает.

— И как ощущения? — спросил лис с интонацией врача, который уже знает диагноз, но хочет, чтобы пациент назвал его сам.

Наруто не ответил.

Ощущения были отвратительные. Ощущения были такие, будто внутри у него, в том месте, которое восемь лет было заасфальтировано, кто-то отковырял кусок асфальта и обнаружил под ним живую траву. Траве это, кажется, нравилось. Наруто — нет.

Он встал, отодвинул стол, убрал жердь и открыл дверь.

Оба сидели на ступеньках. Мадара — сгорбившись, подперев щёку кулаком, с видом человека, отбывающего срок. Хаширама — с тетрадью на коленях.

Тетрадь была настоящая. Самодельная, из сшитых обрезков, но настоящая, и на первой странице аккуратным детским почерком было выведено: «Мудрец».

Наруто закрыл дверь.

— Господин?

— Мне надо подумать, — сказал Наруто через дверь.

Думал он до вечера и придумал вот что.

— Хорошо, — объявил он, выйдя на крыльцо. — Хотите, чтобы я вас учил?

Мадара вскочил так быстро, что споткнулся о собственную ногу.

— Да!

— Да, господин, — сказал Хаширама.

— Тогда экзамен.

— Какой?

Наруто наклонился, сорвал с земли листок — обычный, берёзовый, слегка подсохший, — и положил его на раскрытую ладонь.

Листок дрогнул, приподнялся на сантиметр и завис в воздухе, лениво поворачиваясь вокруг своей оси.

Оба пацана уставились на него так, как будто он вырастил вторую голову. Хаширама даже подался вперёд, приоткрыв рот.

— Вот, — сказал Наруто. — Простейшее упражнение. Даже не техника. У нас его дают семилеткам в первый месяц, между обедом и физкультурой.

Это было чудовищное враньё. Он сам освоил левитацию листа в семнадцать, после войны, когда у него в распоряжении оказалась чакра шести путей и очень много свободного времени. Обычному шиноби, без наследства старого рогатого деда, это было в принципе недоступно.

Наруто знал это совершенно точно.

В том и был замысел.

— Научитесь — приходите, — сказал он, ссыпав листок с ладони. — Не научитесь — не приходите. Я человек слова.

— И всё? — недоверчиво сказал Мадара.

— И всё.

— И ты будешь нас учить?

— Всему, что знаю.

— Клянёшься?

Наруто посмотрел на него сверху вниз.

Пацан стоял, задрав голову, сжав кулаки, и в глазах у него было ровно то выражение, которое Наруто видел в зеркале, когда ему было двенадцать и он собирался стать Хокаге.

Что-то мелко и неприятно кольнуло под рёбрами.

— Клянусь, — сказал Наруто.

— Ты сейчас соврал, — заметил Курама.

— Я сказал чистую правду. Просто с очень выгодным условием.

— Ты подонок.

— Я педагог.

Он ушёл из дома на следующее утро, до рассвета, оставив на двери записку: «УЕХАЛ ПО ДЕЛАМ. ТРЕНИРУЙТЕСЬ. НЕ ЛОМАЙТЕ ИЗГОРОДЬ».

Изгородь была уже сломана. Им же. Он просто хотел закрепить прецедент.

Дела были настоящие.

Метка стояла на перевале у границы страны Железа — Наруто поставил её на четвёртый год, когда впервые пошёл искать то, что искал, и не нашёл. С тех пор он возвращался туда одиннадцать раз.

Двенадцатый должен был закрыть вопрос.

— Ты опять туда, — сказал Курама, когда мир схлопнулся и развернулся в снег.

— Я люблю горы.

— Ты ненавидишь горы. Ты жаловался на них одиннадцать раз.

— Я люблю жаловаться на горы. Это другое.

Он пошёл вверх по гребню.

Снег здесь лежал круглый год, воздух был сухой и колючий, а самураи страны Железа имели скверную привычку появляться из ниоткуда с очень хорошими мечами. Наруто уважал самураев. Они были единственными людьми в этом веке, которые дрались честно, и он старался их не трогать.

Ну и, кроме того, они бы его не догнали.

— Что мы ищем? — спросил лис.

— Ничего.

— Наруто.

— Мы гуляем.

— Мы уже двенадцатый раз гуляем в одну и ту же гору. — Курама помолчал. — Знаешь, что странно? Ты всегда мне рассказываешь всё. Даже то, что не надо. Особенно то, что не надо. Ты рассказывал мне про сны, про Хинату, про то, что ты чувствовал, когда умер Джирайя. Ты рассказал мне, как обосрался на второй чунинской миссии.

— Это было пищевое отравление.

— Ты рассказал мне про это трижды, в подробностях. — Голос лиса стал очень ровным. — А про гору не рассказываешь. Двенадцатый раз.

Наруто перепрыгнул расщелину.

— Там красиво, — сказал он.

Храм стоял в седловине между двумя пиками и был похож на выбитый зуб.

Когда-то это была большая постройка — Наруто прикидывал, что этажа три, с внутренним двором и колокольней. Потом гора решила иначе. Половину снесло лавиной лет сто назад, а то, что осталось, вмёрзло в склон и держалось на честном слове и очень старом дереве.

Внутрь вёл пролом, который Наруто расширил ещё в первый визит и с тех пор аккуратно закладывал камнями за собой.

Он разобрал кладку, протиснулся и зажёг ладонь.

Внутри было холодно и абсолютно сухо. Сухость — вот что делало это место ценным. Здесь бумага не гнила. Здесь вообще ничего не гнило, и именно поэтому у дальней стены, привалившись к ней спиной, до сих пор сидел человек.

— Здравствуйте, Ёсида-сан, — сказал Наруто.

Человек не ответил. У него на это было веское основание: он умер примерно сто двадцать лет назад и с тех пор занимался в основном тем, что высыхал.

Это был самурай. Броня на нём сохранилась хорошо, кожа лица натянулась и потемнела, и он сидел прямо, положив руки на колени, а рядом с ним, аккуратно прислонённый к стене, стоял меч в лакированных ножнах.

Наруто назвал его Ёсидой на второй визит, потому что разговаривать с безымянным трупом было бы невежливо.

— Я к вам ненадолго, — сказал он, отряхивая снег с плеч. — Как ваши дела? Не двигались? Отлично. Стабильность — это ценно.

— Ты понимаешь, что это ненормально, — сказал Курама.

— Он хороший собеседник.

— Он мёртвый.

— Он не перебивает.

Наруто прошёл в глубину зала, к стеллажам.

Их было четыре, все из чёрного дерева, и на каждом лежали свитки. Не боевые — Наруто проверил в первый же визит и был очень разочарован. Это был архив. Хозяйственные записи, налоговые ведомости, реестры паломников, шестнадцать томов переписки настоятеля с каким-то дайме по поводу неоплаченной поставки риса.

И одна полка справа, у самого угла, к которой Наруто возвращался двенадцать раз.

Он присел перед ней на корточки.

— Ну, — сказал он. — Давай посмотрим, чего я не заметил.

Он просидел там четыре часа.

Свитки на этой полке были другими. Бумага плотнее, тушь темнее, и печати — не храмовые, а рабочие: сложные, многослойные, с той характерной спиралью в основании контура, от которой у Наруто до сих пор что-то ёкало в животе.

Узумаки.

Не сам клан, конечно. Клан сидел на своём острове и никого к себе не пускал. Но кто-то из них когда-то дошёл до этого храма, оставил здесь работу и не вернулся за ней — или вернулся, но не за всей.

Одиннадцать раз Наруто перебирал эту полку и находил куски. Обрывки формул. Половину схемы. Комментарий на полях, ссылающийся на свиток, которого здесь не было.

На двенадцатый раз он снял с полки крайний свиток — тот, который все одиннадцать раз считал пустым, потому что он и был пустым, — и посмотрел на него под другим углом.

И увидел вдавленный контур.

Кто-то писал на другом листе, положив его сверху. Тушь не прошла, а нажим — прошёл.

Наруто очень медленно поднёс ладонь к бумаге и пустил тонкий, почти неощутимый слой чакры.

Линии проступили.

Он смотрел на них минуты полторы, не дыша.

— Наруто?

— М?

— У тебя пульс.

— У всех пульс.

— У тебя пульс двести. — Лис говорил уже без иронии. — Что ты нашёл?

Наруто аккуратно свернул свиток.

— Ничего, — сказал он.

И — привычным, отработанным за два года движением — закрыл мысль. Целиком, как захлопывают ставню: и то, что видел, и то, что понял, и то, что собирался с этим делать.

Внутри головы стало очень тихо.

— Так, — сказал Курама. — Стоп.

— Что?

— Ты только что от меня закрылся.

— Я задумался.

— Наруто. Я живу в тебе двадцать четыре года. Я знаю разницу между «задумался» и «захлопнул дверь у меня перед носом». — Голос был низкий и очень внимательный. — Ты делаешь это уже месяц. Раз в несколько дней. И каждый раз я как будто тыкаюсь в стену.

Наруто сунул свиток за пазуху.

— Курама.

— Что?

— Помнишь, ты сказал, что я восемь лет ничего не делаю?

— Помню.

— Ну вот.

Он встал, отряхнул колени и пошёл к стеллажам с хозяйственными записями.

— Это не ответ! — сказал Курама.

— Это лучший ответ.

Дальше начиналась юридическая часть.

Наруто выбрал с полки одиннадцать свитков, похожих на нужные по размеру, цвету бумаги и общей потрёпанности. Это были налоговые ведомости за 46–57 годы, и он не испытывал по их поводу никаких чувств.

Он разложил их на полу, разложил рядом настоящие и стал менять местами.

— Это называется кража, — заметил Курама.

— Это называется замена.

— Ты забираешь чужое и кладёшь вместо него бесполезное.

— Именно. Количество свитков в храме не изменится. Полка останется полной. Визуально ничего не поменяется. — Наруто аккуратно уравнял края. — Если бы я крал, полка была бы пустая. Полка не пустая. Следовательно, я не крал. Это элементарная логика, Курама, я разочарован.

— Ты хоть сам себя слышишь?

— Я себя обожаю.

Он закончил, поднялся и повернулся к стене.

Ёсида-сан сидел на прежнем месте и смотрел в никуда с выражением человека, которому за сто двадцать лет всё стало примерно понятно.

Наруто подошёл и сел напротив него, скрестив ноги.

— Ёсида-сан, — сказал он. — Есть разговор.

— О ками.

— Мы с вами знакомы уже восемь лет, — продолжил Наруто, не обращая внимания. — Я к вам ходил, разговаривал, один раз почистил вам броню. Между нами сложились, я бы сказал, добрососедские отношения.

Молчание.

— Меня беспокоит юридическая сторона вопроса. Свитки, которые я беру, формально принадлежат храму. Храм формально не функционирует, поскольку его половину унесло лавиной, а весь персонал в вашем лице находится в состоянии, которое трудно назвать рабочим.

Молчание.

— Поэтому я предлагаю заключить гражданский договор.

— Я тебя убью, — сказал Курама. — Я найду способ и убью тебя.

Наруто достал из подсумка чистый лист, кисть и походную тушь, которую грел за пазухой всю дорогу именно ради этого момента.

— Сторона А, — писал он вслух, — Наруто Узумаки, дееспособный, двадцать четыре года, шиноби без гражданства. Сторона Б — Ёсида, самурай страны Железа, покойный.

Он поднял голову.

— Ёсида-сан, вас устраивает формулировка «покойный»? Могу написать «в отставке», если для вас это принципиально.

Труп молчал с достоинством.

— Хорошо. Оставляю «покойный». — Наруто продолжил писать. — Пункт первый. Сторона Б передаёт стороне А одиннадцать свитков архивного фонда в бессрочное пользование. Пункт второй. Сторона А обязуется поддерживать помещение в надлежащем состоянии, а именно: закладывать пролом, не мусорить и обметать сторону Б от пыли не реже одного раза в год.

— Ты обметаешь его от пыли?

— Он не жалуется.

— Он не может жаловаться!

— Вот именно. Это идеальный клиент. — Наруто дописал строчку. — Пункт третий. В случае воскрешения стороны Б настоящий договор подлежит пересмотру в течение четырнадцати дней.

Он расписался, поставил дату, подул на тушь и протянул кисть трупу.

Труп кисть не взял.

— Понимаю, — сказал Наруто. — Занят.

Он аккуратно взял высохшую руку самурая — та была лёгкая, как связка хвороста, — вложил в неё кисть, обмакнул и провёл по бумаге кривую линию.

— Подпись стороны Б получена, — объявил он и убрал договор за пазуху.

— Ты сейчас двигал мертвецом ради подделки документа.

— Я сейчас соблюдал процедуру.

— Кто вообще будет читать этот договор?!

— Никто, — сказал Наруто. — В том и красота.

Он поднялся и в этот момент увидел меч.

Меч стоял у стены на прежнем месте — там, где стоял все двенадцать визитов, потому что Наруто из уважения его не трогал.

Уважение — вещь важная. Но договор был подписан.

Наруто взял ножны и медленно вытянул клинок.

Свет от его ладони упал на сталь, и по ней пошла волна — та самая, живая, узорная линия, которую куют неделями и потом обсуждают десятилетиями. Рукоять была оплетена почерневшим шёлком. На гарде сидела маленькая бронзовая цапля.

— Ох, — сказал Наруто.

— Что?

— Курама.

— Что?

— Это супер классный меч.

— Ты не умеешь фехтовать.

— Курама, ты не понял. — Наруто повернул клинок к свету. — Это. Супер. Классный. Меч.

— Ты держал в руках меч Шести Путей. Ты дрался чёрными посохами, сделанными из чакры бога. Ты…

— Те были функциональные, — сказал Наруто. — А этот красивый.

Он взмахнул им пару раз. Получилось некрасиво. Он взмахнул ещё раз, медленнее, с лицом.

— Ёсида-сан, — сказал он. — Пункт четвёртый.

Обратно он шёл пешком двое суток вместо мгновенного перехода, потому что ему надо было подумать.

Свитки лежали за пазухой. Меч висел за спиной. Договор — во внутреннем кармане, вместе с распиской о причинении вреда священному дереву, которую он так и не заставил Мадару подписать.

— Ты собираешься мне рассказывать? — спросил Курама на второй день.

— Когда получится.

— Что получится?

— Всё.

— Наруто…

— Курама, — сказал Наруто, останавливаясь на гребне. — Я тебе кое-что должен. Довольно давно. И я восемь лет думал, что не смогу это реализовать.

Лис молчал долго.

— Ты о чём?

— Я нашёл конец нитки, — сказал Наруто. — Больше я тебе пока ничего не скажу, потому что если не выйдет, я не хочу, чтобы ты знал, что могло выйти.

— Это худшая формулировка, которую ты мог выбрать.

— Знаю. Я над ней двое суток работал.

Он спрыгнул с гребня.

Пока он шёл, на поляне у шалаша шёл третий день.

— Ты жульничаешь, — сказал Мадара.

— Как можно жульничать с листом?

— Ты дуешь.

— Я дышу!

— Ты дышишь ему в лицо.

— У листа нет лица!

Хаширама сдул со лба прилипшую прядь и снова уставился на ладонь. Лист лежал плоско, мёртво и совершенно неподвижно, всем своим видом сообщая, что подниматься не собирается ни сегодня, ни в обозримом будущем.

Они сидели друг напротив друга посреди вытоптанного круга. Второй день круг был меньше. Сегодня он расширился, потому что Мадара начал ходить, когда злился, а злился он примерно постоянно.

— Он нас развёл, — сказал Мадара.

— Может быть.

— Не «может быть». Он специально. Ты видел его лицо? Он сказал «даже не техника» и посмотрел вот так. — Мадара скорчил гримасу, которая должна была изображать снисходительность, но изображала запор. — Он знал.

— Тогда зачем мы здесь?

Мадара открыл рот.

Закрыл.

Сел обратно.

— Потому что он сделал это, — сказал он наконец, глядя в свою ладонь. — Он положил лист и лист поднялся. Я видел. Значит, это возможно.

Хаширама посмотрел на него.

Он знал этого пацана шесть недель. Он не знал ни его фамилии, ни где тот живёт, ни к какому клану принадлежит, — они договорились об этом молча, в первый же день, потому что оба были не дураки и оба понимали, что бывает, когда узнаёшь лишнее.

Но за шесть недель он выучил вот это выражение лица. Оно означало, что Мадара будет сидеть здесь, пока не сдохнет или пока лист не полетит.

— Ты вообще спал? — спросил Хаширама.

— Немного.

— Сколько?

— Достаточно.

— Мадара.

— Я не могу дома, — сказал тот резко. — Дома меня спрашивают, где я был. Мне надо было отработать легенду, я её отрабатывал, и это заняло полночи, и это не твоё дело.

Хаширама кивнул и не стал спрашивать дальше.

У него самого была своя полночи. Вчера отец разбудил его до рассвета и заставил повторять построения, а потом сказал, что Тобирама в двенадцать лет уже лучше держит стойку. Тобирама при этом стоял рядом и смотрел в пол.

— Ещё раз, — сказал Хаширама.

Он положил лист на ладонь.

Он думал о том, что говорил чудик. «Простейшее упражнение». Значит, дело не в силе — если бы дело было в силе, семилеткам бы его не давали. Значит, дело в чём-то другом.

Он попробовал, как в первый день: толкнуть чакрой снизу. Лист скрутился и почернел по краю.

Он попробовал, как во второй: обволочь целиком. Лист прилип к ладони так, что пришлось отдирать.

Он попробовал, как в третий: тонким слоем, ровно.

Лист лежал.

— Не выходит, — сказал он.

— У меня тоже.

— Нет, я не про то. — Хаширама медленно повернул ладонь и посмотрел на неё сбоку. — Я про то, что я всё время толкаю. А он не толкал.

— Чего?

— Он положил лист и ничего не сделал. Совсем ничего. Я смотрел, у него даже пальцы не дрогнули.

Мадара нахмурился.

— И что?

— И то, что мы пытаемся его поднять, — сказал Хаширама. — А надо, чтобы он поднялся сам.

— Это одно и то же!

— Нет.

— Это буквально одно и то же!

— Нет, — упрямо сказал Хаширама. — Когда ты кидаешь камень, ты его толкаешь. А когда ты идёшь по воде, ты воду не толкаешь. Ты просто делаешь так, чтобы она тебя держала.

Мадара уставился на него.

Потом медленно перевёл взгляд на реку. Потом на свою ладонь.

— Ты сейчас, кажется, сказал что-то умное, — сообщил он с глубоким подозрением.

— Со мной бывает.

— Не привыкай.

Они просидели ещё четыре часа.

К вечеру у Хаширамы горела вся кожа на руке до локтя, а у Мадары начали дрожать пальцы, и он прятал их в рукав, когда думал, что никто не смотрит.

А потом, на закате, когда солнце ушло за деревья и стало холодно, лист на ладони Мадары качнулся.

Не поднялся. Просто качнулся — как будто под ним прошёл сквозняк.

Оба замерли.

— Ты видел, — сказал Мадара шёпотом.

— Я видел.

— Ты видел?!

— Я ВИДЕЛ.

Мадара заорал. Просто заорал, без слов, вскочил, подпрыгнул, врезал кулаком в воздух и заорал ещё раз, и Хаширама смеялся так, что упал на спину и лежал в вытоптанной глине, глядя в темнеющее небо.

Лист, разумеется, к этому моменту уже лежал на земле.

Они его потом искали двадцать минут. Не нашли — он смешался с остальными, с сотнями других, обожжёнными, надорванными и порезанными, которые они складывали в кучу, потому что выбрасывать было почему-то нельзя.

— Завтра, — сказал Мадара, когда стало совсем темно.

— Завтра.

— Он вернётся, и мы ему покажем.

— А если не вернётся?

Мадара пожал плечами и пошёл к гряде.

— Тогда будем ждать, — сказал он, не оборачиваясь.

На поляне у шалаша было пусто.

Наруто отметил это с большим внутренним облегчением и небольшим, очень тщательно проигнорированным чем-то ещё.

Записка на двери исчезла. Изгородь была починена — заново, аккуратно, и на этот раз с подпорками, потому что кто-то, очевидно, понял, что она падает не случайно.

Он открыл дверь, бросил мешок и вышел на крыльцо.

И только тогда заметил.

Земля перед крыльцом была вытоптана в кольцо метров пяти в диаметре. Трава выбита до глины. Внутри кольца, у самого центра, лежала небольшая, очень аккуратная куча.

Куча состояла из листьев.

Наруто присел рядом.

Их были сотни. Берёзовые, дубовые, кленовые, ольховые — обтрёпанные, надорванные, некоторые сожжённые по краям, некоторые разрезанные пополам, как будто через них прошло что-то очень острое.

Он взял верхний.

Лист был целый, но по всей поверхности, от черешка до кончика, шли тонкие бурые полоски. Такие остаются, когда через живую ткань слишком долго и слишком грубо гонят чакру.

Пять дней. Они провели здесь пять дней.

— Наруто, — сказал Курама.

— Не сейчас.

— Ты дал им невыполнимое задание.

— Я в курсе, я его придумал.

— Ты дал им невыполнимое задание, чтобы они отвалили. И они не отвалили.

Наруто сидел на корточках посреди вытоптанного круга и держал в пальцах обожжённый берёзовый лист.

Он вспомнил тетрадь с надписью «Мудрец» на обложке. Вспомнил, как Мадара смотрел на него снизу вверх и спрашивал «клянёшься?». Вспомнил собственный голос, который очень легко и очень спокойно ответил «клянусь», потому что был абсолютно уверен, что ничего не будет.

— Хватит с меня этого дерьма, — сказал Наруто.

— Чего именно?

— Пока не решил.

Он поднялся, отряхнул колени и пошёл в дом.

Свитки лежали на столе, там, где он их бросил, — одиннадцать штук, и в них была работа на месяцы, и от них зависело единственное обещание, которое он всё ещё был должен.

Наруто посмотрел на них.

Потом посмотрел на кучу листьев за дверью.

— Ладно, — сказал он в пустоту. — Ладно, ладно, ладно.

Он взял верхний свиток и придвинул табурет.

За окном темнело. Где-то за грядой ухнуло, потом ещё раз, и это было так же привычно, как шум реки.

— Курама.

— М?

— Если они завтра придут, — сказал Наруто, разворачивая бумагу, — не давай мне ничего им обещать, пока я не выпью чаю. Я на голодный желудок принимаю ужасные решения.

— Ты и на сытый.

— Тогда просто не давай мне принимать решения.

— Слишком поздно, — сказал лис. — Ты уже принял. Ты просто ещё не понял.

Конец третьей главы.

Примечание к части

На бусти главы выходят раньше!

Ссылка в профиле

К чёрту тебя, Курама!

Примечание к части

На бусти главы выходят раньше!

Ссылка в профиле

Они пришли в девять утра, и у Мадары в руках была коробочка.

Наруто посмотрел на коробочку с нехорошим предчувствием. Коробочка была самодельная, из бересты, перевязанная травинкой, и несли её обеими руками, как несут яйцо или бомбу.

— Ты вернулся, — сказал Мадара.

— Я вернулся.

— Пять дней.

— Шесть.

— Пять с половиной, — сказал Хаширама. — Вы ушли до рассвета, значит, первый день считается как половина.

Наруто открыл рот, чтобы возразить, и обнаружил, что возразить нечего.

— Ладно, — сказал он. — Что в коробке?

Мадара развязал травинку, снял крышку и протянул коробку вперёд.

Внутри лежал берёзовый лист.

— Смотри, — сказал Мадара.

Он поставил коробку на землю, вынул лист, положил его на раскрытую ладонь и замер.

Наруто смотрел.

Тридцать секунд ничего не происходило. Мадара побледнел, потом покраснел, потом на виске у него выступила жила. Хаширама рядом стоял, не дыша, и, кажется, тоже держал что-то на весу, только внутри.

На сороковой секунде лист качнулся.

Он приподнялся на волосок — на такую высоту, что если бы Наруто моргнул, он бы это пропустил, — постоял и снова лёг.

Мадара опустил руку и посмотрел на Наруто снизу вверх.

— Вот, — сказал он.

Наступила пауза.

Наруто стоял на своём крыльце, держа кружку с недопитым чаем, и очень отчётливо ощущал, как в него въезжает последствие.

— Это не левитация, — сказал он.

— Он поднялся!

— Он качнулся.

— Он ПОДНЯЛСЯ!

— На волосок.

— В условии не было расстояния! — заорал Мадара с торжеством человека, который двое суток репетировал эту фразу. — Ты сказал — научитесь поднимать лист. Про высоту ты ничего не говорил. Я поднял. Я его поднял, и ты клялся!

Наруто медленно повернул голову к Хашираме.

Хаширама смотрел в сторону с идеально невинным лицом человека, который совершенно точно и есть автор этого аргумента.

— Ты, — сказал Наруто.

— Я просто помогал формулировать.

— Ты будущий юрист.

— Кто?

— Неважно. Это была не похвала.

Он допил чай, глядя в чашку.

Лазейка была. Он видел её сразу, она была большая и удобная: сказать, что «поднять» подразумевает удержание, потребовать десять секунд на весу, а лучше минуту, и на этом всё закончится ещё на полгода.

Он посмотрел на руку Мадары.

Пальцы у пацана были в мелких бурых крапинах — тех самых, что остаются, когда чакру слишком долго гонят через кожу. Такие же были у него самого в двенадцать лет, после месяца с расенганом.

— Курама, — сказал Наруто мысленно.

— Даже не начинай.

— Я мог бы…

— Ты дал слово ребёнку, — сказал лис. — Я, конечно, чудовище, пожирающее деревни, но даже у меня есть некоторые…

— Ты только что назвал меня подонком за договор с трупом.

— Труп не расстроится.

Наруто поставил кружку на перила.

— Хорошо, — сказал он вслух. — Завтра на рассвете. Здесь. Кто опоздает — не учится.

Мадара застыл.

— Что?

— Ты оглох?

— Ты серьёзно?

— Я никогда в жизни не был так несерьёзен, — честно сказал Наруто. — Но да.

***

Они пришли за час до рассвета и сидели в темноте на его крыльце, потому что «кто опоздает — не учится» оба поняли буквально и решили не рисковать.

Наруто вышел, споткнулся о них и высказался.

— Так, — сказал он, когда рассвело достаточно, чтобы различать лица. — Прежде чем мы начнём. Правило первое: я не сенсей.

— Ты обещал учить, — тут же сказал Мадара.

— Учить — да. Быть сенсеем — нет. Сенсей — это человек, который несёт за тебя ответственность, ходит на родительские собрания и переживает, если ты плохо кушаешь. Я не буду делать ничего из этого. Если ты умрёшь, я скажу «жаль» и пойду на рыбалку.

— Понял.

— Ни черта ты не понял, но ладно. Правило второе: если я говорю «стоп», вы останавливаетесь. Не дослушиваете, не доделываете, не заканчиваете красивый удар. Останавливаетесь. Это правило написано кровью, и в основном не моей.

Хаширама достал тетрадь.

— Убери.

— Но я…

— Убери, я сказал. Записывать будешь вечером, по памяти. Если не запомнил — значит, не понял. Если не понял — записывать бессмысленно.

Хаширама убрал тетрадь и посмотрел на него с таким выражением, что Наруто отвернулся.

— Правило третье, — сказал он в сторону. — Не задавать вопросов обо мне. Откуда я, где научился, сколько мне лет по-настоящему. Спросите — я совру. Спросите второй раз — я совру красивее. На третий обижусь.

— А что можно спрашивать?

— Всё остальное.

— Тогда — что мы будем делать? — спросил Мадара.

Наруто посмотрел на него.

Он думал об этом всю ночь и не придумал ничего.

Точнее, он придумал слишком много и не смог выбрать, потому что оказалось, что у него в голове лежит примерно шесть лет чужой педагогики: три года Ируки, который объяснял по десять раз и никогда не злился; полтора года Какаши, который не объяснял вообще и швырял в воду; два с половиной года Джирайи, который объяснял через женщин, выпивку и чудовищные метафоры; и полгода жабьих старейшин, которые объясняли исключительно про масло.

И ни одного дня собственного опыта.

— Идите за мной, — сказал Наруто.

Он привёл их к реке, встал у воды и указал на противоположный берег.

— Туда.

— Вплавь?

— По воде.

Мадара посмотрел на реку. Река была метров сорок в ширину и в середине шла быстро, с бурунами.

— Мы не умеем.

— Я в курсе. Начинайте.

— Как?!

— Понятия не имею, — сказал Наруто. — Я освоил это в двенадцать за неделю, лёжа лицом в грязи. Меня никто не учил. Мне сказали: вот вода, вот ты, разбирайся.

— И это твоя методика?!

— Это моя травма, — сказал Наруто. — Я передаю её дальше. Это называется преемственность поколений.

— Ты чудовищный учитель, — заметил Курама.

— Я знаю. Мне очень стыдно.

— Тебе ни капли не стыдно.

— Курама, дай мне хотя бы наврать самому себе, это единственное, что у меня стабильно получается.

Он сел на камень.

Мадара вошёл в воду и немедленно провалился по пояс. Хаширама постоял на берегу, что-то прикидывая, потом снял сандалии, аккуратно поставил их на сухое и пошёл следом.

— Не так, — сказал Наруто через десять минут.

— А как?!

— Не так.

Через полчаса он поймал себя на том, что сидит на камне и внимательно следит за подошвами Мадары, отмечая, что тот выпускает чакру рывками, синхронно с дыханием, а надо ровно, и что у Хаширамы ровно, но слишком много, и его буквально выталкивает.

Он открыл рот, чтобы это сказать, и закрыл.

Ирука бы сказал. Ирука бы сел рядом, нарисовал бы на земле палочкой схему и объяснил бы три раза разными словами.

Какаши бы промолчал и дал бы им угробить на это ещё две недели.

Наруто просидел молча четыре минуты и понял, что ненавидит их обоих.

— Эй, — сказал он.

— Что?

— Ты дышишь.

— Все дышат!

— Ты выпускаешь чакру на выдохе и перестаёшь на вдохе. Поэтому тебя вышибает наверх, потом роняет. Ты не идёшь по воде, ты по ней прыгаешь. Разведи дыхание и чакру. Дыши как хочешь, а чакру держи ровно, без тебя.

Мадара уставился на него.

— Ты это видишь?

— Я это слышу, — сказал Наруто. — Ты хлюпаешь в такт.

Мадара сделал ещё три шага и не провалился.

— А ты, хиппи?

— Да?

— У тебя её слишком много. Ты кладёшь под ногу столько, что тебя выталкивает, как поплавок. Убери половину.

— А если провалюсь?

— Провалишься. Потом уберёшь меньше половины. — Наруто пожал плечами. — Вода — единственный учитель в этом мире, который даёт мгновенную обратную связь и никогда не врёт.

Хаширама кивнул и убрал половину.

Он провалился.

— Отлично, — сказал Наруто. — Первая честная информация за сегодня.

К полудню Мадара доходил до середины реки, а Хаширама научился держаться на месте, не двигаясь.

К вечеру оба ушли домой мокрые, злые и абсолютно счастливые, а Наруто сидел на крыльце, смотрел на реку и очень старался не думать о том, что провёл целый день, не думая о себе.

— Ты хороший учитель, — сказал Курама.

— Иди к чёрту.

— Я серьёзно. Ты объяснил ему за минуту то, до чего он шёл бы полгода.

— Курама, я тебя умоляю.

— Ты слушал, как он хлюпает. Восемь лет ты не замечал, что у тебя дырка в крыше, а тут ты услышал, как ребёнок хлюпает не в такт.

Наруто встал и пошёл в дом.

— Мне надо работать, — сказал он.

***

Три недели спустя они ходили по воде оба.

Не хорошо. Мадара всё ещё заваливался на поворотах, а Хаширама намертво вставал, если приходилось одновременно идти и думать. Но они ходили, и это была уже не задача, а инструмент, и Наруто пришлось придумывать следующую.

Он придумывал плохо и на ходу.

— Сегодня, — объявил он однажды утром, — вы будете драться друг с другом.

— Мы и так деремся, — сказал Мадара.

— Вы деретесь, чтобы победить. Это скучно и бесполезно. — Наруто ткнул пальцем. — Сегодня Мадара дерётся только левой рукой. Хаширама — вообще без рук.

— Как без рук?!

— Ногами, головой, корпусом. Руки за спину. Ты слишком любишь хватать, я неделю на это смотрю. Ты всё решаешь захватом, а когда захвата нет, ты стоишь как пень.

Хаширама подумал.

— Это правда, — сказал он.

— Не соглашайся так быстро, это раздражает.

Они дрались сорок минут. Хаширама проиграл одиннадцать раз подряд, потом сообразил и начал работать корпусом, и на двенадцатый Мадара улетел в реку.

— Так, — сказал Наруто. — Меняемся. Утиный без ног.

— Как это — без ног?

— Стой на месте. Обе ноги в круг, из круга не выходишь.

— Он меня просто обойдёт!

— Да, — сказал Наруто. — А ты не дай.

Мадара продержался восемь секунд. Потом двенадцать. Потом минуту, потому что перестал пытаться уследить за противником глазами и начал слушать шаги.

Наруто отметил это про себя и никому не сказал.

К концу недели он завёл дурную привычку: он начал думать о них по вечерам.

Не о них лично — о задачах. Он сидел с удочкой и вместо того, чтобы смотреть в поплавок, ловил себя на мыслях вроде «у Учихи слабая левая сторона, надо нагрузить» и «Сенджу вообще не умеет проигрывать, он в этом никогда не тренировался, а зря».

— Ты составляешь программу, — заметил Курама.

— Я думаю о рыбе.

— Ты составляешь программу тренировок и врёшь про рыбу. Это уже второй месяц, Наруто. У тебя один и тот же алиби на все случаи жизни.

— Оно работает.

— Оно не работает ни разу.

***

Отдельная катастрофа случилась в среду.

Наруто сидел на камне, наблюдая за спаррингом, и в какой-то момент, не думая, сложил печать и создал двух теневых клонов, чтобы те подстраховали пацанов с боков, — потому что Мадара как раз начал заваливаться в опасную сторону.

Он понял, что натворил, примерно через полсекунды.

Тренировка остановилась.

— Что это, — сказал Мадара.

— Ничего.

— Их двое. Тебя. Двое тебя.

— Трое, — сказал Хаширама. — Считая настоящего.

— НАУЧИ.

— Нет.

— НАУЧИ!

— Нет, — сказал Наруто, развеивая клонов. — Это техника ранга "Очень круто". Она жрёт чакру, как ты рис. Если ты попробуешь её с твоим резервом, ты сдохнешь на первом же клоне, и мне потом объясняться с твоим отцом.

Он осёкся.

Мадара смотрел на него очень внимательно.

— Я не говорил тебе про отца, — сказал он.

— У всех есть отец, — ровно ответил Наруто. — Это довольно распространённая конструкция.

— Наруто, — сказал Курама. — Аккуратнее.

— Я знаю.

— Ты второй раз за неделю чуть не проговорился.

— Я знаю, Курама!

Он встал с камня.

— Всё, на сегодня хватит. Идите домой.

— Ещё рано!

— Идите домой, — повторил Наруто. — Мне надо работать.

Они ушли, оглядываясь.

Наруто дождался, пока они скроются за грядой, сел обратно на камень и минут пять смотрел на воду.

Проблема была не в том, что он проговорился.

Проблема была в том, что он поймал заваливающегося Мадару. Не подумав, на рефлексе, за долю секунды до того, как пацан мог сломать себе запястье.

Восемь лет он ничего не ловил.

— Ладно, — сказал он вслух. — Ладно.

Он пошёл домой работать.

***

Работал он по ночам.

Это началось два года назад и до сих пор выглядело одинаково: свеча, стол, лист, кисть, и на другом конце стола — раскрытый свиток, придавленный с двух сторон камнями.

Схема была огромная. Она не помещалась на один лист, поэтому Наруто разложил её на четыре и склеил рисовым клеем, и получилась простыня метра полтора длиной, которую он сворачивал утром и разворачивал вечером.

За месяц он попробовал восемь раз.

Первая попытка кончилась тем, что печать просто не отозвалась. Мёртвая бумага и ничего.

Вторая — тем, что отозвалась и погасла.

Третья прожгла стол.

На четвёртой он потерял сознание, очнулся под утро на полу и минут десять не мог вспомнить, как его зовут. Это было любопытно.

На пятой у него из носа пошла кровь и не останавливалась четыре часа.

Шестая и седьмая просто не сработали, и это было хуже всего, потому что он не понял почему.

Восьмую он делал на тридцать первый день, поздней ночью, когда пацаны уже ушли и в лесу было тихо.

Он положил ладонь на центр схемы и пустил чакру.

Линии загорелись — сначала внутренний контур, потом второй, потом третий, и на четвёртом, где спираль замыкалась сама на себя, что-то дёрнулось.

Больно дёрнулось.

Наруто отбросило от стола через всю комнату. Он ударился спиной о стену, съехал на пол и остался сидеть, глядя на собственную правую руку.

От запястья до локтя кожа была содрана. Не обожжена — именно содрана, полосами, как будто кто-то провёл по ней граблями изнутри.

— НАРУТО.

Он попробовал вдохнуть. Получилось на четверть.

— Наруто, что ты делаешь?! Что это было?!

— Ничего.

— У тебя рука!

— Заживёт.

— Я знаю, что заживёт, я знаю тебя двадцать четыре года, дело не в этом! — Голос лиса гремел так, что было больно затылку. — Ты только что чуть не сдох. Я почувствовал. У тебя на секунду остановилось сердце. Что. Ты. Делаешь.

Наруто сидел у стены и смотрел на схему.

Она догорала. Линии медленно гасли одна за другой, и в самом центре, там, где сходились все контуры, чернело маленькое пятно.

Он смотрел на это пятно и думал, что вот теперь он знает, почему не работало.

Не с чакрой проблема. Проблема в том, что схема двусторонняя. Её нельзя запустить снаружи.

Её надо запускать изнутри печати.

Что означало, что он должен впустить туда чужую волю.

— Ох, — сказал Наруто вслух.

— Что «ох»? Что значит «ох»?!

Наруто закрыл глаза.

Он держал это два года. Он держал это, потому что не верил, что получится, потому что каждая неудача была бы чужой неудачей, а не только его, и потому что он совершенно точно знал, что скажет лис.

— Курама, — сказал он. — Мне нужна твоя помощь.

— С чем?!

— С печатью.

— С какой печатью?

— С твоей.

Тишина.

Она длилась долго, и в ней было слышно, как оседает пепел на столе.

— Что, — сказал Курама очень тихо, — ты делаешь с моей печатью.

— Открываю.

***

Ссора длилась два часа.

Наруто был к этому готов. Он не был готов только к тому, с чего лис начнёт.

— Ты идиот.

— Возможно.

— Ты не «возможно» идиот, ты клинический, законченный, эталонный идиот, которого надо показывать студентам. — Курама уже не гремел; он говорил ровно и от этого было страшно. — Ты два года ковырял высшее фуиндзюцу Узумаки в одиночку, по обрывкам, без учителя, без страховки, у себя дома, ночью. Ты восемь раз чуть себя не убил. И ты мне ничего не сказал.

— Именно поэтому и не сказал.

— Почему?!

— Потому что если бы не вышло, ты бы всю жизнь думал, что могло выйти! — Наруто наконец повысил голос. — Ты сидел бы в этой клетке ещё сорок лет и знал бы, что был шанс, и что твой идиот-джинчуурики его просрал. Я не хотел тебе это дарить.

— Ты не имел права решать за меня!

— Я всегда решаю за тебя! — заорал Наруто. — В этом весь смысл, Курама! Ты живёшь у меня в животе! Ты просыпаешься там, где просыпаюсь я, ты ешь эту чёртову рыбу, ты восемь лет смотришь на мою дырку в крыше, потому что я решил, что мне и так нормально!

Тишина.

— Восемь лет, — сказал Наруто уже тише. — Ты не жаловался ни разу. Ни разу, Курама. Ты орал на меня из-за Мадары, из-за Узушио, из-за того, что я не встаю с задницы. Но ты ни разу не сказал «выпусти меня». Хотя ты хотел этого девять веков.

Лис молчал.

— Почему? — спросил Наруто.

— Потому что ты бы не смог, — сказал Курама. — И расстроился бы.

Наруто засмеялся.

Это вышло некрасиво — коротко, через нос, с чем-то надтреснутым внутри, — и он тут же перестал.

— Вот, — сказал он. — Вот из-за этого.

Он подошёл к столу и стал собирать обгоревшие листы.

— Я тебе должен, — сказал он. — Не за войну. За восемь лет. Ты единственный, кто остался, и тебя даже никто не спросил, хочешь ли ты оставаться.

— Наруто.

— Что?

— Почему сейчас?

Наруто остановился с листом в руке.

— В смысле?

— Ты нашёл этот храм на четвёртый год, — сказал Курама. — Ты работаешь над схемой два года. Восемь попыток. И все восемь — за последние семь недель.

Наруто стоял и смотрел на стол.

Семь недель.

Он попробовал вспомнить, что было семь недель назад, и вспомнил сразу, потому что это было легко: камень в лоб, два пацана на том берегу и его собственный голос, орущий, что ему двадцать четыре.

— Не знаю, — сказал он.

— Врёшь.

— Знаю. Но не буду говорить.

— Почему?

— Потому что тогда оно станет реальным, — сказал Наруто. — А я к этому не готов.

Они сделали это через три дня, на рассвете, в мокрой траве за домом.

Наруто выложил схему на земле — заново, начисто, четыре куска, склеенных рисовым клеем, — сел в центр и положил ладони на колени.

— Значит так, — сказал он. — Я держу внешний контур. Ты — внутренний. Когда я скажу, ты давишь на замок изнутри. Не рви. Дави ровно.

— А если я порву?

— Тогда печать сорвёт, из меня вылезет всё сразу, и мы оба узнаем, что бывает, когда в человеке одномоментно распечатывается девятихвостый. Полагаю, ничего хорошего.

— Успокоил.

— Я стараюсь.

— Наруто.

— М?

— Если ты сдохнешь, — сказал Курама, — я тебе этого не прощу.

— Договорились.

Он положил ладони на схему.

Линии пошли одна за другой — первый контур, второй, третий, и на четвёртом, там, где спираль замыкалась, Наруто впервые в жизни не стал её удерживать.

Он открыл.

Внутри что-то навалилось. Огромное, горячее, злое, знакомое до последней складки — оно рванулось вперёд, ударилось о контур, отступило, взяло ровнее и надавило.

— ДЕРЖИ! — заорал Наруто.

— Я ДЕРЖУ, ЗАТКНИСЬ!

Схема пошла трещинами. Бумага задымилась. У Наруто изо рта хлынуло что-то тёплое, и он даже не стал разбираться что.

— ЕЩЁ!

— Я НЕ МОГУ ПРОЙТИ, ТАМ УЗКО!

— ТОГДА ИДИ ТОНЬШЕ! ЗАБЕРИ СТОЛЬКО, СКОЛЬКО ПРОЛЕЗЕТ!

— ЭТО БУДЕТ КРОШЕЧНАЯ ЧАСТЬ!

— НАМ ХВАТИТ!

Что-то щёлкнуло.

Не громко. Тихо и сухо, как ломается тонкая кость.

А потом Наруто отбросило назад, в мокрую траву, и он лежал, глядя в белое утреннее небо, и не мог пошевелить ни одним пальцем, и был совершенно счастлив.

Слева от него что-то шевельнулось.

Наруто с усилием повернул голову.

В траве, в двух шагах, сидел лис.

Он был размером примерно с большую кошку. Рыжий, с белым брюхом и чёрными носочками на лапах. Хвостов было девять, и они были очень маленькие и очень пушистые, и все девять стояли дыбом.

Лис поднял морду и посмотрел на свои лапы.

Потом на хвосты.

Потом на Наруто.

— Что, — сказал Курама, — это, — сказал Курама, — такое.

Наруто попытался ответить и не смог, потому что у него не хватило воздуха.

Он смеялся минуты полторы, лёжа в мокрой траве, с кровью на подбородке и содранной рукой, и это был первый раз за восемь лет, когда он смеялся до слёз.

— НАРУТО.

— Прости. Прости. Сейчас.

— ПОЧЕМУ Я ТАКОГО РАЗМЕРА?!

— Ты сам сказал — сколько пролезет!

— Я ЗАНИМАЛ СОБОЙ ДОЛИНУ!

— И теперь ты помещаешься в ведро! — Наруто перевернулся на живот и всё ещё трясся. — Курама, у тебя носочки.

— У меня что.

— Носочки. Чёрные. На лапках.

Лис посмотрел на свои лапы.

Наступила пауза, полная девяти веков ужаса.

— Я тебя съем, — сказал Курама.

— Ты мне по колено.

— Я тебя съем ПО ЧАСТЯМ.

***

Мадара пришёл в полдень и застал следующую картину.

Наруто лежал на крыльце, замотанный тряпками, с рукой на перевязи и очень довольным лицом.

Рядом с ним, на перилах, сидел маленький девятихвостый лис и с выражением глубочайшего презрения смотрел на мир.

Мадара остановился.

— Это что?

— Это Курама.

— Это лиса.

— Это лис. Мужского пола. Он очень чувствителен к этому вопросу.

Мадара подошёл ближе и наклонился, разглядывая.

— У него девять хвостов.

— Ага.

— У лис не бывает девяти хвостов.

— У этого бывает.

— Он какой-то мелкий, — сказал Мадара.

Наруто открыл рот, чтобы предупредить.

Не успел.

Курама снялся с перил одним движением, преодолел два метра быстрее, чем глаз успел за ним пойти, и вцепился Мадаре Учихе в задницу.

Дальнейшее заняло около четырёх минут.

Мадара орал. Мадара бегал по поляне. Мадара пытался оторвать от себя рыжий комок и обнаружил, что комок весит как наковальня и держится как капкан. Мадара упал, покатился, встал и побежал дальше. Курама не разжимал челюсти и, судя по всему, испытывал первое настоящее удовольствие за девять веков.

Хаширама, подошедший к середине процесса, остановился на краю поляны, посмотрел, повернулся к Наруто и открыл рот.

— Не спрашивай, — сказал Наруто.

Хаширама закрыл рот и сел рядом на ступеньку.

Они молча смотрели, как тринадцатилетний Мадара Учиха наматывает круги по поляне с девятихвостым демоном на заднице.

— Хороший день, — сказал Наруто.

— Хороший, — согласился Хаширама.

Вечером, когда все разошлись, Наруто сидел на крыльце и смотрел на реку.

Курама лежал рядом, положив морду на лапы. Он теперь занимал место. Физическое, тёплое место в мире, которое можно было потрогать, и Наруто иногда трогал, просто чтобы проверить, и каждый раз получал по руке хвостом.

— Наруто.

— М?

— Я думал, ты не станешь.

— Знаю.

— Восемь лет ты ничего не хотел, — сказал лис. — Совсем ничего. Ты даже крышу не чинил.

Наруто посмотрел на дырку в крыше. Она была на месте.

— Я и сейчас ничего не хочу, — сказал он.

— Врёшь.

— Немножко, — согласился Наруто. — Совсем чуть-чуть.

Лис фыркнул, встал, покрутился и лёг заново, вплотную к его боку.

— Ты в курсе, что ты открыл дверь, — сказал он.

— В смысле — печать?

— В смысле — не печать.

Наруто не ответил.

Он сидел на крыльце своего кривого шалаша, с содранной рукой, с крошечным девятихвостым под боком, и думал о двух пацанах, которые завтра на рассвете снова придут к его двери.

И — впервые за восемь лет — ловил себя на том, что ждёт утра.

Это было очень, очень плохо.

— К чёрту тебя, Курама, — сказал он с чувством.

— Конечно, милый, — отозвался лис. — Спокойной ночи.

Конец четвёртой главы.

Примечание к части

На бусти главы выходят раньше!

Ссылка в профиле

Учиховская задница

Примечание к части

На бусти главы выходят раньше!

Ссылка в профиле

— Бумага, — сказал Мадара.

— Бумага, — подтвердил Наруто.

— Ты нас две недели гонял по реке, а теперь даёшь бумагу.

— Именно.

— Это бумага.

— Знаешь, что мне в тебе нравится, гном? Твоя настойчивость в очевидном. Ты как дятел. Долбишь и долбишь.

Мадара взял квадратик двумя пальцами и посмотрел на него так, как будто тот мог его укусить.

Бумагу Наруто делал сам и потратил на это полтора года. Не потому, что это было сложно — в Конохе её штамповали листами по тысяче, — а потому, что он никогда в жизни не интересовался, как именно её делают, и пришлось выводить заново, с нуля, по остаточным воспоминаниям об одном скучном уроке Ируки, на котором он спал.

Получилось на восемьдесят процентов. Она иногда врала. Он решил об этом не упоминать.

— Пусти в неё чакру, — сказал он. — Немного. И смотри, что будет.

Мадара сосредоточился.

Бумажка вспыхнула. Не тлела, не морщилась — именно вспыхнула, целиком, за долю секунды, и Мадара с воплем затряс рукой.

— Огонь, — сказал Наруто. — Кто бы мог подумать. Какая неожиданность. Я в шоке.

— Это хорошо?

— Это самая распространённая стихия в стране Огня. Она называется страна Огня, гном. У вас тут все горят.

Хаширама взял свой квадратик, помолчал и пустил чакру.

Бумажка размокла, потом рассыпалась в мелкую бурую труху, потом — уже на земле — из трухи полезли крошечные белые нити.

Все трое посмотрели на это.

— Так, — сказал Наруто.

— Что это? — спросил Хаширама.

— Ничего.

— Из неё что-то растёт.

— Не растёт.

— Оно шевелится.

— Хаширама.

— Да?

— Иди сюда, — сказал Наруто и увёл его за угол дома.

Мадара крикнул вслед что-то возмущённое. Наруто отмахнулся.

За углом он присел на корточки, чтобы быть с пацаном одного роста, и посмотрел ему в лицо.

— Вода и земля, — сказал он. — Обе. Сразу. Ты это уже знал?

Хаширама помотал головой.

— Кому-нибудь показывал?

— Нет.

— Отец знает?

Пауза.

— У нас в клане бумагу не делают, — сказал Хаширама. — Стихию определяют, когда берут на первое задание, по тому, что получится. У меня ещё не было первого задания.

Наруто медленно кивнул.

— Значит так, — сказал он. — Никому. Ни слова. Ни отцу, ни брату, ни другу твоему за углом. Никому.

— Почему?

— Потому что если у тебя то, что я думаю, а у меня очень мало сомнений, то через год ты станешь самым ценным человеком на этом континенте. — Наруто говорил ровно. — А ценные люди в эту эпоху живут плохо. Их не отпускают гулять к реке.

Хаширама смотрел на него.

Он был тринадцатилетний, у него была тетрадь с надписью «Мудрец» и мокрые сандалии, и он смотрел так, будто ему сказали что-то, что он давно подозревал, и теперь надо было решить, радоваться или нет.

— Ты знаешь, что это? — сказал он.

— Правило третье, — сказал Наруто. — Не задавать вопросов обо мне.

— Это вопрос обо мне.

— …Ладно, честно: ты меня подловил, и мне это не нравится. — Наруто встал. — Да, знаю. Нет, не скажу. Разберёшься сам, и это будет лучше для нас обоих.

Он пошёл обратно за угол.

— Наруто, — сказал Курама очень тихо.

— Не сейчас.

— Ты только что защитил Хашираму Сенджу от его собственного клана.

— Курама.

— Я просто фиксирую момент. Для истории.

***

Через два дня Наруто объявил миссию.

— Ранг D, — сказал он, сидя на перилах. — Первая настоящая. Проверка на скрытность, разведку и отход. Провалите — вернёмся к реке ещё на месяц.

Пацаны подобрались. Мадара даже перестал ковырять болячку на локте.

— В восьми километрах на юго-запад есть деревня, — продолжил Наруто. — Гражданская, семнадцать домов, шиноби нет. Ваша задача — проникнуть, добыть предмет и вернуться, не будучи замеченными.

— Какой предмет?

— Женское нижнее бельё.

Тишина.

Очень длинная, очень насыщенная тишина.

— Что? — сказал Мадара.

— Трусы, — любезно пояснил Наруто. — Бельевая верёвка, вторая улица, третий дом с краю. Там вешают по средам. Сегодня среда.

— Ты хочешь, чтобы мы украли…

— Не украли. Добыли. Это официальная терминология.

— ЭТО ТРУСЫ.

— Это цель, — строго сказал Наруто. — Цель — это то, что нужно противнику или что нужно тебе. Моральный вес цели не влияет на технику её изъятия. Ты когда пойдёшь за свитком в чужой лагерь, там тоже никто не будет ждать тебя с чаем.

— Он прав, — сказал Хаширама.

— НЕ СОГЛАШАЙСЯ С НИМ.

— Он методологически прав.

— Я тебя ненавижу.

Наруто откинулся на перила с чувством глубокого профессионального удовлетворения.

Строго говоря, задание он придумал не сам. Он его унаследовал.

Ему было тринадцать, и эро-сеннин на второй неделе поездки объявил, что настоящая скрытность проверяется только в одном месте, и потащил его в купальни, и Наруто три часа сидел на дереве и говорил, что это отвратительно, а потом Джирайя записывал в блокнот, а потом их обоих били.

Тогда Наруто орал, что это худшая тренировка в истории шиноби.

Сейчас он с некоторым ужасом понимал, что это была лучшая тренировка по маскировке, которую он когда-либо проходил, потому что ни в одном учебном бою на него не охотились с таким искренним личным энтузиазмом.

— Ты становишься им, — сказал Курама.

— Не начинай.

— Ты становишься эро-сеннином.

— Я не пишу книг.

— Пока.

***

Они провалились.

Точнее, провалился Мадара.

Хаширама прошёл чисто: обошёл деревню по дуге, лёг в бурьян, дождался, пока хозяйка уйдёт в дом, снял с верёвки предмет и ушёл тем же путём. Заняло сорок минут. Наруто, наблюдавший с холма, поставил бы четвёрку — тот слишком долго лежал в одной позе и в конце пошёл напрямик.

Мадара решил действовать быстро.

Мадара пошёл через двор.

Наруто, лежавший на холме, успел подумать «нет» и не успел ничего больше.

Дальше было вот что.

Из-за угла дома вышла бабка с тазом.

Бабка и Мадара увидели друг друга одновременно, с расстояния в четыре метра, и на лице тринадцатилетнего Учихи отразилась вся история его клана: сначала боевая готовность, потом расчёт, потом полное отсутствие в этом расчёте пункта «что делать с бабкой?».

Бабка посмотрела на его руку.

В руке были панталоны.

— ВОР! — заорала бабка так, что с крыши снялись голуби.

Мадара сделал единственное, что пришло ему в голову: он поклонился.

— Он поклонился, — сказал Наруто вслух. — Курама, он ей поклонился.

— Я вижу.

— Он вежливо поклонился женщине, у которой ворует бельё.

— Я ВИЖУ.

Из дома вышел мужик. Мужик оценил обстановку — бабка орёт, чужой пацан кланяется, в руке у пацана панталоны жены — и заорал тоже. Из соседнего дома вышли ещё двое. Кто-то ударил в било.

И тринадцатилетний Мадара Учиха, который умел ходить по воде, бегать по стволам и держать огонь на ладони, побежал.

По земле.

Вдоль забора.

— Вверх, — сказал Наруто с холма. — Вверх, идиот. Там сарай. Сарай, потом крыша, потом лес. Три секунды.

Мадара не пошёл вверх.

Мадара бежал вдоль забора сто двадцать метров, преследуемый семью гражданскими, из которых самому быстрому было лет пятьдесят, потом наткнулся на угол, развернулся, проскочил обратно мимо преследователей, снёс бельевую верёвку, запутался в чужой простыне, вылез из неё и наконец, уже за околицей, вспомнил, что умеет бегать по деревьям.

Он ушёл в лес красиво. Одним прыжком, с разворота, чисто.

С простынёй на плече.

— Он взял простыню, — сказал Курама.

— Ага.

— Ему не нужна была простыня.

— Ага.

— Зачем он взял простыню?!

— Не знаю, — сказал Наруто, вытирая глаза. — Курама, я счастлив. У меня восемь лет ничего не было, а теперь у меня есть вот это.

***

— И ты не ушёл?! — не поверил Наруто час спустя, уже на поляне, честно изображая, что ничего не видел.

— Я ушёл!

— Ты бегаешь по деревьям! Ты ходишь по воде! Ты за две недели научился держаться на быстрине!

— Я запаниковал!

— Ты ЗАПАНИКОВАЛ?

— ОНА ЗАКРИЧАЛА! — заорал Мадара, красный до ушей. — Она закричала, и я подумал — ну всё, и побежал, и я не мог сообразить, куда, и там был забор, и я побежал вдоль забора…

Наруто закрыл лицо ладонью.

Хаширама сидел на ступеньке и очень старательно смотрел в другую сторону. Плечи у него мелко тряслись.

— Ты хоть добыл? — спросил Наруто.

Мадара молча разжал кулак.

Там были панталоны. Огромные. Серые. Размера, который наводил на мысли о крупном скоте.

Хаширама сдался и засмеялся.

— ЭТО НЕ СМЕШНО.

— Смешно, — сказал Наруто.

— ЭТО НЕ…

— Гном. Послушай меня. — Наруто встал и положил ему руку на плечо. — Ты провалил задание. Тебя видели, за тобой гнались, ты бежал вдоль забора вместо того, чтобы уйти вверх. Всё, что можно было сделать неправильно, ты сделал неправильно.

Мадара смотрел в землю.

— Но ты вернулся с целью, — сказал Наруто. — Ты паниковал, тебя обложили, и ты всё равно не бросил то, за чем шёл. Это не техника. Технику я тебе поставлю за месяц. А вот это — не ставится.

Мадара поднял голову.

— Так это зачёт или нет?

— Это ужасно. И это зачёт.

Он забрал у него панталоны и повесил на изгородь.

— Что ты делаешь? — спросил Хаширама.

— Доска почёта.

— Ты не будешь это там держать!

— Это трофей первой миссии, — сказал Наруто. — Он будет висеть здесь, пока не сгниёт. И каждый раз, когда ты будешь мимо проходить, ты будешь вспоминать, как бежал вдоль забора.

— Я СНИМУ.

— Я повешу обратно.

— Я СОЖГУ.

— У меня их две.

Мадара издал звук, который не имел названия ни в одном языке континента.

***

Следующие четыре дня они жгли и мочили.

Мадаре Наруто поставил задачу простую и невыполнимую: держать огонь на ладони. Не выплёвывать, не швырять — держать. Полминуты, ровно, без колебаний.

— Зачем?! — орал Мадара на третий день, дуя на обожжённые пальцы. — Огнём надо БИТЬ!

— Ты и так им бьёшь. У тебя выходит, я видел, ты за две секунды делаешь шар с твою голову. — Наруто сидел на камне и грыз травинку. — Проблема в том, что ты его делаешь, только когда злишься. А злишься ты, только когда тебя достали. Значит, любой, кто знает про это, будет тебя не доставать. И ты останешься с голыми руками.

Мадара уставился на него.

— Огонь на ладони — это не техника, — сказал Наруто. — Это тумблер. Тебе надо научиться включать себя, когда никто тебя не бесит.

— …Ты сейчас сказал что-то умное.

— Со мной бывает, — сказал Наруто. — Не привыкай.

Хашираме он дал воду.

Точнее, он дал ему ведро и сказал вынуть из него воду и подержать в воздухе. Через день ведро стояло пустое, вода лежала рядом лужей, а Хаширама сидел над ней с несчастным лицом.

— У тебя её слишком много, — сказал Наруто, глядя на лужу. — Опять. Ты вообще всё делаешь на избытке. Тебе не надо толкать воду, тебе надо её попросить.

— Это то же самое, что с листом.

— Это всегда то же самое, — сказал Наруто. — Всё в этом мире — то же самое, что с листом. Просто никто не хочет в это верить, потому что тогда придётся признать, что учиться скучно.

Хаширама подумал.

— А почему ты не даёшь мне землю?

Наруто чуть не подавился травинкой.

— Потом, — сказал он.

— Но у меня же…

— Потом, Хаширама.

***

Отцы пришли не случайно.

В доме Учиха это началось с Изуны.

Изуне было девять, он обожал брата и был при этом абсолютно не приспособлен к вранью, потому что врать его пока не учили. Поэтому когда отец за ужином спросил, где Мадара пропадает целыми днями, Изуна честно сказал, что у ручья.

— У какого?

— У нашего.

— Он был там утром?

Изуна открыл рот и понял, что сказал не то.

Он попытался исправить. Он попытался исправить ещё раз. К третьей попытке Таджима Учиха уже не задавал вопросов — он просто смотрел на младшего сына и ждал, пока тот сам всё выложит, потому что это работало быстрее.

Мадара пришёл домой через полтора часа, застал брата зарёванным и всё понял.

— Я не хотел, — прошептал Изуна ночью.

— Я знаю.

— Он спросил, и я…

— Изуна. Заткнись и спи.

Мадара лежал в темноте, слушал, как брат дышит рядом, и думал, что завтра надо будет придумать другой маршрут, и что он всё равно пойдёт, и что если отец запретит — он всё равно пойдёт.

Это была новая мысль. Она ему не то чтобы нравилась.

В доме Сенджу всё было аккуратнее.

Тобираме было одиннадцать, он не плакал, не проговаривался и вообще уже тогда обладал складом ума, который потом обеспечит континенту сто лет административной стабильности и три несогласованных мировых войны.

Он просто пошёл за братом.

Три раза. Три разных дня, три разных дистанции, каждый раз чуть ближе. На третий он дошёл до гряды, лёг в папоротник и просмотрел два часа.

Он видел, как его старший брат ходит по воде.

Он видел, как какой-то оборванный тип в плаще сидит на камне и что-то говорит, а брат кивает и делает заново.

И он видел, что рядом с братом стоит ещё один мальчишка, и что у мальчишки чёрные волосы, торчащие во все стороны, и что дерётся он в стойке, которую в клане Сенджу разбирали на занятиях под заголовком «противник».

Тобирама пролежал в папоротнике ещё час.

Потом ушёл и всю дорогу до дома пытался решить задачу, которую ему в одиннадцать лет решать было рано: что хуже — предать брата или дать ему подойти к Учихе на расстояние вытянутой руки.

Он выбрал.

Вечером он подошёл к отцу и сказал ровно одну фразу:

— Хаширама тренируется с кем-то на реке за грядой.

Он не сказал «с Учихой». Он это специально не сказал.

Позже, много лет спустя, Тобирама Сенджу будет объяснять себе, что действовал в интересах клана. Он будет объяснять это довольно убедительно, и почти все ему поверят.

Он сам — не до конца.

***

Отцы пришли через четыре дня.

Наруто почувствовал их за километр — двое взрослых, сильных, идущих в тактическом порядке, и с ними ещё четверо позади, разошедшихся веером.

Он как раз объяснял Хашираме, почему нельзя делать печати с распрямлёнными пальцами.

— Так, — сказал он. — В дом. Оба.

— Что?

— В дом, я сказал.

Мадара уже смотрел в сторону гряды. Он тоже почувствовал — не так рано, но почувствовал.

И вот тут Наруто увидел, как у пацана меняется лицо.

Не испуг. Узнавание.

— Это мой отец, — сказал Мадара.

— И мой, — сказал Хаширама.

Оба посмотрели друг на друга.

И у Наруто внутри всё очень медленно, очень отчётливо провалилось вниз, потому что он понял, что произойдёт через восемь секунд.

Через восемь секунд на поляну выйдут Таджима Учиха и Буцума Сенджу. Они увидят друг друга. Один из них назовёт другого по фамилии — обязательно назовёт, они не смогут иначе, они двадцать лет убивают друг друга.

И два тринадцатилетних пацана, которые полтора месяца молча договаривались ни о чём не спрашивать, узнают.

Всё. Разом. Вот так.

Он знал, чем это закончилось.

— Курама, — сказал он мысленно.

— Я тут.

— Прикрой уши мальчишкам.

— Что?!

— Просто прикрой им уши, я разберусь!

Он исчез.

Таджима Учиха шёл первым и успел заметить, что трава на поляне перед ним примята странно — кольцом, как будто кто-то много дней топтался по кругу.

Это была последняя мысль, которую он успел додумать.

Что-то ударило его в солнечное сплетение с такой силой, что весь воздух вышел одним куском, и мир накренился.

Он ещё падал, когда почувствовал, как с него снимают наручи.

Буцума Сенджу продержался дольше — почти полторы секунды. Он успел развернуться, увидеть смазанное жёлтое пятно и начать складывать печать.

Печать он не сложил.

Четверо сопровождающих обнаружили, что оба главы клана лежат, а между ними стоит человек в потрёпанном плаще и с большим интересом изучает завязки чужой брони.

— Добрый день, — сказал человек. — Присаживайтесь.

Они не присели. Они атаковали.

Это заняло у Наруто около четырёх секунд, и он потом честно признавался, что немного увлёкся.

— Он их убил?! — прошептал Мадара, вжавшись в стену у окна.

— Не думаю, — сказал Хаширама. — Они шевелятся.

— Почему я ничего не слышу?

— Я тоже ничего не слышу.

Оба посмотрели вниз.

На полу, между ними, сидел маленький рыжий лис с девятью хвостами и с крайне сосредоточенным видом держал по хвосту у каждого уха обоих пацанов.

— Это ненормально, — сказал Мадара.

— Совершенно ненормально, — согласился Хаширама.

Курама смотрел прямо перед собой с выражением существа, которое когда-то стирало горные хребты, а теперь работает берушами, и молчал.

Наруто закончил и оглядел результат.

Результат был следующий.

Шесть человек. Все живые, все без сознания, все совершенно голые. Одежда и оружие аккуратной стопкой в стороне — Наруто был вором, но не варваром.

Он развесил их на нижних ветках дуба на краю поляны, вниз головой, на равном расстоянии друг от друга, как гирлянду.

Потом сходил в дом за кистью и бумагой.

— Ты не будешь этого делать, — сказал Курама, появившись на крыльце.

— Буду.

— Наруто.

— Курама, я восемь лет ждал повода.

Он написал на каждом листе крупно, разборчиво, с нажимом:

Я ТАРАКОСЕКСУАЛ

И прикрепил каждому на грудь.

Потом отошёл, посмотрел на композицию с расстояния и передвинул одного, потому что тот висел криво и портил общий ритм.

— Зачем, — сказал лис.

— Затем, что если они очнутся и вспомнят, кто на кого напал, они вернутся сюда с кланами. — Наруто отряхнул руки. — А теперь они очнутся, увидят это, увидят друг друга и будут думать ровно об одном: как убраться отсюда быстрее, чем кто-нибудь узнает.

Курама помолчал.

— Это… — сказал он.

— Что?

— Это довольно умно.

— Спасибо.

— Мне противно, что это умно.

— Мне тоже, — согласился Наруто. — В этом и прелесть.

Пацанов он выпустил, когда всё уже было развешано.

Мадара вышел на крыльцо, посмотрел на дуб и остановился.

Хаширама вышел следом, посмотрел на дуб и тоже остановился.

Они простояли так довольно долго.

— Это мой отец, — сказал Мадара.

— Да.

— Он голый.

— Да.

— И на нём написано…

— Да!

Мадара медленно повернулся к Наруто.

— Ты понимаешь, что он тебя убьёт?

— Он не будет знать, кого убивать, — сказал Наруто. — Я работал в маске.

— На тебе нет маски!

— Была. Я снял. — Наруто пожал плечами. — Идите домой другой дорогой, через южный распадок, и приходите завтра как ни в чём не бывало. Если спросят, где были — говорите, что тренировались у ручья. Не оправдывайтесь, не добавляйте деталей. Врать надо скучно.

Хаширама медленно кивнул.

Мадара всё ещё смотрел на дуб.

— Он никогда не проигрывает, — сказал он тихо.

— Что?

— Отец. Он не проигрывает. Никогда. Я его ни разу не видел… — Мадара запнулся. — Вот таким.

Наруто посмотрел на пацана сбоку.

Он ожидал злорадства. Он бы на его месте злорадствовал — Таджима Учиха был, судя по всему, человеком, который поднимал сына кулаком и считал это воспитанием.

Но у Мадары на лице не было злорадства.

У него на лице было то самое выражение, которое бывает у ребёнка, впервые увидевшего, что взрослый — просто человек, и что мир, оказывается, держится не на нём.

— Пойдём, — сказал Хаширама и потянул его за рукав.

Они ушли через южный распадок.

Наруто снял всех шестерых через час, свалил в кучу под дубом и сел на крыльцо ждать, пока очнутся.

Они очнулись минут через двадцать.

Дальнейшее Наруто наблюдал из-за угла дома, лёжа на животе, с абсолютно счастливым лицом.

Первым пришёл в себя Буцума Сенджу. Он сел, посмотрел на себя, посмотрел на бумагу у себя на груди, прочитал, и по его лицу прошла целая эпоха.

Потом он посмотрел вбок.

В полутора метрах от него сидел голый Таджима Учиха и читал ровно то же самое на своей груди.

Они очень медленно посмотрели друг на друга.

— Учиха, — сказал Буцума.

— Сенджу, — сказал Таджима.

Наступила пауза, в которую можно было поместить весь континент.

— Мы это не обсуждаем, — сказал Таджима.

— Абсолютно.

— Никогда.

— Ни при каких обстоятельствах.

Они молча оделись, молча подобрали своих и разошлись в противоположные стороны, ни разу не обернувшись.

Наруто лежал за углом и беззвучно бился лбом о землю.

***

Вечером он сидел на крыльце и чинил удочку.

Курама лежал рядом, положив морду на лапы, и молчал уже минут сорок, что было на него не похоже.

— Ну? — сказал Наруто.

— Что «ну»?

— Ты молчишь. Ты никогда не молчишь. Когда ты молчишь, у меня начинает болеть голова от предчувствия.

Лис поднял морду.

— На поляне был кто-то ещё, — сказал он.

Наруто перестал строгать.

— В смысле?

— Когда я сидел с ушами. — Курама встал и потянулся, но не так, как потягиваются от лени; он разминал плечи. — Я почувствовал запах. С северной стороны, за грядой, метрах в трёхстах. Он держался минут пять, потом ушёл.

— Один из сопровождающих?

— Нет.

— Кто-то из деревни?

— Наруто. — Лис смотрел на него не мигая. — Я говорю «запах», потому что у меня нет другого слова. Это не был человек.

Наруто отложил нож.

— Зверь?

— Не зверь.

— Тогда что?

Курама долго молчал.

— Ты знаешь, как пахнет земля, когда в ней что-то гниёт? — сказал он наконец. — Не мясо. Не листья. Корень. Толстый мокрый корень, который сгнил внутри, а снаружи ещё живой.

Наруто сидел неподвижно.

Где-то за грядой ухнуло, потом ещё раз. Река шумела. На изгороди висели серые панталоны, которые он отказывался снимать из принципа.

— Ты уверен? — спросил он.

— Нет, — сказал Курама. — Я восемь лет сидел в тебе и различал только рыбу. Я вылез неделю назад. Может, я просто отвык от мира.

— Но.

— Но я двести лет знаю, как пахнет эта дрянь, — сказал лис. — И мне не нравится, что она пахла в трёхстах метрах от двух мальчишек.

Наруто медленно поднялся и посмотрел на север, за гряду, где уже стемнело.

Восемь лет он не смотрел в ту сторону.

— Может, показалось, — сказал он.

— Может.

— Мы же не будем ничего делать.

— Не будем, — согласился Курама.

Они постояли рядом, глядя в темноту.

— Курама.

— М?

— Завтра поставлю метку на гряде, — сказал Наруто. — Просто так. На всякий случай.

Лис не ответил.

Он только сел рядом с ним на крыльце, плотно, тёплым боком, и они вместе смотрели на север, пока не стало совсем ничего не видно.

Конец пятой главы.

Примечание к части

На бусти главы выходят раньше!

Ссылка в профиле

Нападайте на меня с намерением убить!

Примечание к части

На бусти история завершена

Ссылка в профиле!

К началу осени они оба ходили по воде на бегу, держали стихию без злости и умели уходить от прямой атаки, не глядя на противника.

Наруто это не нравилось.

Не то чтобы он был против прогресса. Просто прогресс означал, что дальше начинается настоящее, а настоящее означало, что придётся принимать решения, а решения он не принимал восемь лет и успел от этого отвыкнуть.

Поэтому он придумал экзамен.

— Сегодня, — объявил он, — вы нападаете на меня.

Мадара тут же встал.

— Сядь, я не договорил.

— Я готов.

— Имей совесть, сядь. — Наруто дождался, пока тот сядет. — Вы нападаете на меня вдвоём. Одновременно. Без правил, без ограничений, без «стоп». Всё, что умеете. Всё, что придумаете по дороге.

— Насмерть? — деловито уточнил Хаширама.

Наруто посмотрел на него.

Иногда он забывал, кто перед ним. Пацан сидел в траве, вежливый, тихий, с тетрадкой, и спрашивал «насмерть?» тем же тоном, каким спросил бы, брать ли с собой обед.

— Нападайте на меня с намерением убить, — сказал Наруто.

— А если убьём?

— Тогда я умру, и вы останетесь без учителя, что будет очень грустно, но зато познавательно.

— Он издевается, — сказал Мадара.

— Абсолютно, — согласился Наруто. — Но условие настоящее. Слушайте внимательно, потому что второй раз я это объяснять не буду.

Он сел на камень.

— Есть разница между «я нападаю» и «я нападаю, чтобы убить». Она не в силе. Она в том, что во втором случае ты не оставляешь себе пути назад. Ты не думаешь «а вдруг я его пораню». Ты не придерживаешь удар на последнем сантиметре. — Он помолчал. — Девять человек из десяти в бою придерживают. Они этого не знают. Они уверены, что бьются в полную силу, а у них внутри сидит маленький вежливый человек, который отводит кулак на волосок.

— У меня такого нет, — сказал Мадара.

— У тебя такой есть, я его видел. — Наруто ткнул пальцем. — Позавчера. Ты вышел на Хашираму со спины и в последний момент ударил в плечо, а не в шею. Ты не решил так. Ты так сделал.

Мадара открыл рот.

Закрыл.

— И это, вообще-то, хорошо, — сказал Наруто. — Так и должно быть с друзьями. Плохо, если у тебя такой человек включается на враге. Тогда ты умираешь.

Он поднялся и отошёл на середину поляны.

— Так что сегодня — на мне. Тренируйтесь его выключать. Я потерплю.

***

Они продержались двадцать две минуты, и это было унизительно много.

Наруто заранее поставил себе рамки: никакого режима отшельника, никаких клонов, никакой чакры Курамы, никакого хирайшина. Обычное тело, обычная скорость — вернее, та скорость, которую он изображал обычной, потому что настоящая обычная у него была такая, что пацаны бы просто не увидели, как всё кончилось.

Он оставил себе примерно уровень крепкого джонина.

Первые четыре минуты они действовали как всегда: Мадара впереди, Хаширама сзади и сбоку. Наруто разобрал это построение за полторы минуты, потому что оно было предсказуемым, и сказал им об этом вслух, что их разозлило.

Дальше стало интереснее.

Мадара перестал атаковать. Он начал гнать — короткими выпадами, не доводя, заставляя Наруто смещаться, всегда в одну сторону. Хаширама тем временем работал землёй: не бил, а портил опору. Мелко, некрасиво, но каждый раз на полшага там, где Наруто собирался встать.

Через восемь минут Наруто понял, что его аккуратно заводят в излучину, к воде.

— Ох ты, — сказал он вслух.

— Что? — спросил Курама с камня.

— Меня пасут.

— Тебя что?

— Меня пасут, Курама. Как барана.

— Это прекрасно. Я болею за них.

Он позволил себя загнать, потому что было интересно.

В излучине Мадара наконец ударил всерьёз — огнём, широко, отсекая берег, и Наруто шагнул назад, на воду, ровно туда, куда его вели.

И вот тут Хаширама сделал то, чего Наруто не ожидал.

Он не стал бить по воде. Он вложил чакру в дно — по всей излучине сразу, — и дно поднялось.

Река, лишившись глубины, вспухла и пошла вперёд стеной.

Наруто это, разумеется, не задело. Он поднялся над водой на полметра, постоял, посмотрел вниз и очень медленно захлопал в ладоши.

— Вот, — сказал он. — Вот это уже разговор.

— ОН ЛЕТАЕТ, — заорал Мадара.

— Я не летаю, я стою.

— ТЫ СТОИШЬ В ВОЗДУХЕ!

— Гном, у нас экзамен, соберись.

Мадара издал звук раненого зверя и пошёл в лобовую, что было ошибкой, и Наруто уложил его в песок за две секунды, аккуратно, лицом вниз, придержав шею.

— Мёртв, — сказал он. — Вставай, смотри дальше.

И повернулся к Хашираме.

Хаширама стоял по щиколотку в воде и очень быстро дышал.

Он видел, как его друга уложили лицом в песок за две секунды. Он знал, что сам продержится меньше. Он честно перебрал в голове всё, что умел, и понял, что не умеет ничего подходящего.

А потом Наруто пошёл к нему.

Не быстро. Спокойным шагом, по воде, и это было хуже всего — в этой походке не было ни агрессии, ни угрозы, только полная уверенность, что дойдёт.

«Насмерть», — вспомнил Хаширама.

Он сказал это утром сам. Легко сказал. Он всю жизнь слышал это слово дома, за завтраком, между построениями, и оно ничего не весило.

Сейчас оно весило.

Он ударил землёй. Наруто прошёл сквозь.

Он ударил водой. Наруто прошёл сквозь.

Он попробовал обе разом, потому что больше пробовать было нечего, — вложил всё, что было, в дно под ногами противника, вода, земля, одновременно, до дна, до самого низа, ЧТОБЫ ОСТАНОВИЛСЯ...

Река встала.

Сначала Хашираме показалось, что он поднял дно. Потом он понял, что дно осталось на месте, а поднялось что-то другое.

Из воды пошли корни.

Толстые, светлые, живые, они выходили из ила десятками, свивались на ходу, тянулись вверх, и через полторы секунды на месте излучины стояла роща. Настоящая. Стволы в обхват, кора, ветки, листья.

Она выросла за то время, за которое человек успевает вдохнуть.

И одна из ветвей держала Наруто поперёк груди, прижав его к стволу в трёх метрах над водой.

Наступила абсолютная тишина.

Мадара сидел в песке, где его оставили, и смотрел вверх с открытым ртом.

Хаширама стоял в воде и смотрел на свои ладони.

Наруто висел, прижатый веткой, и думал о том, что ему двадцать четыре года, что он победил Кагую Ооцуцуки, и что его только что поймал тринадцатилетний ребёнок.

— Ну, — сказал Курама с берега. — Поздравляю.

— Заткнись.

— Ты сам сказал — с намерением убить.

— Курама.

— Тебя поймал деревом мальчик.

— Я ЗНАЮ.

Хаширама выпустил его через минуту, когда наконец сообразил, как это делается.

Роща никуда не делась. Она осталась стоять посреди реки — двадцать взрослых деревьев, выросших за секунду, с корнями в иле, — и вода уже начала обходить их с двух сторон, меняя русло.

Наруто спрыгнул на песок и отряхнулся.

— Что это было? — тихо спросил Хаширама.

— А ты как думаешь?

— Я не знаю. Я не знаю, я не думал, я просто…

— Ты не думал, — согласился Наруто. — Именно поэтому и вышло.

Мадара наконец встал.

Он подошёл к воде, посмотрел на рощу, потом на Хашираму, и на лице у него было такое выражение, что Наруто на секунду забеспокоился.

— Ты вырастил лес, — сказал Мадара.

— Я не хотел.

— ТЫ ВЫРАСТИЛ ЛЕС.

— Мадара, я правда не…

— ЭТО САМАЯ КРУТАЯ ВЕЩЬ, КОТОРУЮ Я ВИДЕЛ В ЖИЗНИ!

Мадара влетел в воду, схватил его за плечи и начал трясти, и орал что-то про деревья, и Хаширама сначала пытался объяснить, что это случайность, а потом перестал и тоже заорал, и они оба стояли по колено в реке и орали друг на друга от восторга.

Наруто сел на песок.

— Курама.

— М?

— Мокутон.

— Ага.

— Стихия дерева.

— Ага.

— Единственная в истории. — Наруто смотрел на рощу. — Ты понимаешь, что это значит?

— Что тебя поймал деревом мальчик.

— Курама, я тебя обратно запечатаю.

— Это значит, — сказал лис, посерьёзнев, — что через год про него будет знать весь континент.

Наруто кивнул.

Он смотрел на двоих пацанов, которые прыгали в реке и брызгались, и думал о том, что только что своими руками, своей методикой, своим дурацким экзаменом вытащил на свет ту самую способность, из-за которой Хашираму Сенджу через сорок лет назовут Богом Шиноби.

И из-за которой его тело потом будут резать на куски и вживлять в шестьдесят детей, из которых выживет один.

— Эй, — крикнул Мадара. — Я тоже хочу дерево!

— У тебя огонь.

— Огонь хуже!

— Огонь отличный, — сказал Хаширама. — Ты умеешь жечь.

— Дерево умеет РАСТИТЬ, ты вообще понимаешь разницу?!

Мадару Наруто отправил домой первым, соврав что-то про пораненную руку и мазь.

Хашираму он оставил.

Они сидели на берегу, глядя на рощу, которая стояла посреди реки и явно собиралась стоять там ещё лет двести.

— Ты знал, — сказал Хаширама.

— Догадывался.

— Ты поэтому не давал мне землю.

— Ага.

— Почему?

Наруто помолчал.

— Потому что я надеялся, что оно не проснётся, — сказал он честно. — И что ты доживёшь лет до двадцати обычным сильным Сенджу, женишься, будешь ловить рыбу и никогда не узнаешь, кто ты такой.

— Кто я такой?

— Не сейчас.

— Наруто.

— Хаширама, я говорю серьёзно. Не сейчас.

Пацан смотрел в воду.

— Ты не отсюда, — сказал он.

Наруто повернул голову.

— Правило третье, — напомнил он.

— Я не спрашиваю. Я говорю. — Хаширама говорил спокойно, глядя перед собой, тем самым тоном, каким полтора месяца назад сказал про трёх братьев. — Ты не знаешь, сколько стоит контракт клана. Ты не знаешь, что бумагу для стихий не делают, ты сам её выдумывал, я видел заготовки в сарае. Ты называешь вещи словами, которых нет. «Ранг D». «Джонин». Ты один раз сказал «академия».

Наруто молчал.

— И ты знаешь, кто мой отец, хотя я тебе не говорил. И знаешь, кто отец Мадары. — Хаширама наконец поднял голову. — Ты знаешь, кто мы. Оба. С самого начала.

Наруто смотрел на рощу.

Восемь лет он не говорил ни одному человеку ни единого слова правды. Не из осторожности — просто говорить было некому.

— Да, — сказал он.

Хаширама медленно выдохнул.

— И ты всё равно нас учишь.

— Да.

— Почему?

— Потому что я идиот, — сказал Наруто. — Это, кстати, не шутка. Это диагноз, подтверждённый девятихвостым демоном.

— Наруто.

— Ладно. — Он сел прямее. — Слушай. Я скажу тебе одну вещь, и это будет всё, что ты от меня сегодня получишь. Дальше не проси, я закроюсь и уйду ловить рыбу.

— Хорошо.

— Однажды тебе придётся выбирать между твоим кланом и твоим другом, — сказал Наруто. — Не «может быть». Придётся. Года через три, может, через пять. Вам обоим.

Хаширама не пошевелился.

— И вот что я тебе скажу. — Наруто смотрел на него в упор. — Я знаю, как это выглядит изнутри. Я знаю, что тебе будет казаться, что выбора нет. Что все ждут, что все смотрят, что если ты выберешь друга — умрут твои. Тебе будет казаться, что ты вынужден.

— А я не вынужден?

— Ты вынужден, — сказал Наруто. — В этом и мерзость. Ты будешь по-настоящему вынужден, и всё равно это будет твой выбор, и никто, никто на всём континенте не сможет сделать его за тебя.

Он замолчал.

Хаширама сидел, обхватив колени.

— Ты видел, как это кончается, — сказал он. — Да?

— Хаширама.

— Ладно, — сказал пацан. — Ладно, не спрашиваю.

Он посидел ещё немного, потом встал и отряхнул штаны.

— А если я выберу друга?

Наруто засмеялся.

— Тогда, — сказал он, — тебе будет очень, очень тяжело. И всё в итоге, наверное, будет нормально.

— «Наверное»?

— Я не пророк, я рыбак, — сказал Наруто. — Иди домой.

Мадара ждал его на гряде.

Наруто заметил его метров за сто и сделал вид, что не заметил, потому что пацан явно сидел там не для того, чтобы его нашли сразу.

— Тебе домой, — сказал он, поравнявшись.

— Ага.

— Рука болит?

— У меня не болит рука, — сказал Мадара. — Ты это выдумал, чтобы поговорить с ним без меня.

Наруто сел рядом на камень.

Внизу, за деревьями, была видна река и новая роща посреди неё. Отсюда она смотрелась совсем неуместно — двадцать взрослых деревьев прямо в русле, и вода уже начала обходить их слева, вымывая новый берег.

— Красиво, — сказал Наруто.

— Ага.

Мадара сидел, обхватив колени, и смотрел вниз.

— Я не завидую, — сказал он.

— Я ничего не спрашивал.

— Я знаю. Я просто говорю. — Он помолчал. — Я правда не завидую. Мне понравилось. Я, когда увидел, чуть не сдох от того, как это круто.

— Верю.

— Но потом я подумал одну вещь, и она мне не нравится.

Наруто ждал.

Мадара долго собирался.

— Он это не заслужил, — сказал он наконец.

— В смысле?

— Он ничего для этого не делал. — Мадара говорил быстро, глядя в землю, как будто боялся, что если остановится, то не сможет начать снова. — Он просто такой родился. Я его на месяц опережал по всему. Я раньше пошёл по воде, я раньше сделал огонь, я держал лист, когда он ещё жёг его в труху. Я РАБОТАЛ. А он один раз испугался — и всё.

Он замолчал.

— И теперь я никогда его не догоню, — сказал он. — Сколько бы я ни работал. Правильно?

Наруто смотрел вниз, на рощу.

Он мог соврать. Это было бы легко и, честно говоря, милосердно.

— Правильно, — сказал он.

Мадара дёрнулся, как от удара.

— Ты не должен был так отвечать!

— Что я должен был?

— Ты должен был сказать, что если я буду стараться…

— Гном. — Наруто повернулся к нему. — Ты не догонишь. Не по этому. У него в крови вещь, которой больше нет ни у кого на континенте, и он её не выбирал, и она не про труд. Если ты будешь мерить себя по ней — ты будешь проигрывать всю жизнь. Каждый день. До самой смерти.

Мадара сидел белый.

— Тогда зачем мне вообще…

— Я не договорил, — сказал Наруто. — Ты слышал, как я тебя сегодня уложил за две секунды?

— Да.

— А ты слышал, что до этого ты двадцать минут гнал меня по поляне туда, куда тебе было надо?

Пауза.

— Это не я, — сказал Мадара. — Это мы вдвоём.

— Это ты. Хаширама портил опору, но решал, куда меня вести, ты. Я это заметил на восьмой минуте и очень обрадовался, а потом ты полез в лоб и всё испортил.

Наруто наклонился вперёд.

— Слушай сюда. За всю мою жизнь я встретил ровно двух человек, которые умели вот так — видеть поле целиком и вести противника, куда надо. Оба потом стали главнокомандующими объединённой армии. — Он пожал плечами. — Это не про кровь. Этого нельзя унаследовать. Оно либо есть, либо нет, и у тебя оно есть в тринадцать.

Мадара смотрел на него исподлобья.

— Ты сейчас меня утешаешь.

— Я сейчас тебе говорю, что ты умнее своего друга, — сказал Наруто. — Он это, кстати, знает. Он за тебя поэтому и держится.

— Он держится за меня, потому что я единственный, кто с ним разговаривает.

— И это тоже. — Наруто поднялся. — Одно другому не мешает. Люди вообще редко держатся за кого-то по одной причине.

Он пошёл вниз по склону.

— Наруто.

— М?

Мадара всё ещё сидел на камне.

— А если я всё-таки буду мерить, — сказал он. — По нему. Что будет?

Наруто остановился.

Он стоял спиной, и это было хорошо, потому что лицо у него в этот момент было такое, какое лучше не показывать детям.

— Ничего хорошего, — сказал он. — Пойдём, я тебя провожу до распадка.

***

Слух он услышал через неделю, на рынке в Тацуми.

Тацуми был торговым городком в трёх днях пути — грязный, живой, набитый людьми, которым было плевать на кланы, и Наруто ходил туда раз в два месяца за солью, крючками и тушью.

В этот раз он взял с собой Кураму, потому что лис начал скучать и грыз мебель.

— Я не грыз мебель.

— Ты сгрыз угол стола.

— Он там мешал.

***

Слух протекал между двумя лотками.

Мужик продавал сушёную рыбу и жаловался соседу, что в Танзаку стало плохо с работой, потому что приезжие скупили всё.

— Какие приезжие? — вмешался Наруто.

Мужик посмотрел на него, оценил плащ, оценил меч и решил, что можно.

— Городские, — сказал он. — Из столицы вроде. Богатые. Дом взяли на выселках, большой, и людей нанимают. Только не пойми чего нанимают.

— В смысле?

— Ну вот брат жены пошёл. Здоровый мужик, лес валил. — Мужик понизил голос. — Взяли на месяц. Кормили хорошо, работы почти не давали. Вернулся через месяц — тощий, серый, и трясётся весь. Спрашиваю: били? Не били. Спрашиваю: что делали? Молчит. Говорит только — сидел я, говорит, в комнате, а на мне бумажка.

Наруто очень медленно поставил на место банку с тушью.

— Бумажка, — сказал он.

— Ну, печатка какая-то. На спину клеили. — Мужик махнул рукой. — Он с той поры и не работник. Год прошёл — не оправился. Врачи говорят, крови мало. А по мне, так из него что-то вынули.

— Много таких?

— Да человек тридцать за год из наших ушло, — сказал мужик и вдруг забеспокоился. — А ты чего спрашиваешь-то?

— Ищу работу, — сказал Наруто. — Спасибо.

Он купил соль и ушёл.

Курама молчал до самой окраины.

— Ты понял, — сказал он наконец.

— Понял.

— И что же?

— Печать на спину, месяц, потом человек пустой, — сказал Наруто. — Это не техника. Это откачка. Кто-то тянет из людей чакру и куда-то её складывает.

— Складывать чакру нельзя.

— Можно, — сказал Наруто. — В сосуд. Живой или неживой — нужна печать удержания четвёртого порядка. Их умели делать на континенте.

Наруто остановился на дороге.

— В Узушио, — сказал лис.

Они стояли на пыльной дороге, среди телег и криков.

— Тридцать человек за год, — сказал Наруто.

— Из одного городка.

— Курама.

— М?

— Я восемь лет ничего не делал.

— Я в курсе. Я лично при этом присутствовал.

Наруто посмотрел на юг, туда, где за холмами лежала дорога на Танзаку.

Он подумал о том, что вообще-то это его не касается. Что через сто двадцать лет всё это будет мертво и забыто, и что человек, который качает чакру из лесорубов, помрёт своей смертью раньше, чем родится его прапрадед.

Потом он подумал о запахе гнилого корня в трёхстах метрах от двух мальчишек.

— Это не совпадение, — сказал Курама.

— Не совпадение.

— Ты пойдёшь.

— Я схожу посмотрю, — сказал Наруто.

— Ты каждый раз так говоришь. Ты «сходил посмотреть» на Мадару и теперь его учишь.

— Курама, у меня всего одна отговорка. Не отбирай, у меня их больше нет.

***

Пацанов он собирался оставить.

Он даже придумал, что скажет: две недели самостоятельных тренировок, вот список, вот нормативы, вернусь — проверю.

Он произнёс это на поляне, глядя в сторону.

Мадара выслушал до конца.

— Нет, — сказал он.

— Это не обсуждается.

— Мы идём.

— Гном, я иду не гулять. Там люди, которые вынимают из других людей чакру. Это, во-первых, преступление. Во-вторых, это делают не крестьяне.

— Тем более идём, — сказал Хаширама.

Наруто уставился на него.

— От тебя я такого не ожидал.

— Ты сказал, что учишь нас всему, что знаешь, — спокойно ответил Хаширама. — Ты сейчас идёшь делать то, чего мы не умеем. Значит, ты собираешься нас не учить.

— Я собираюсь вас не убить!

— Это разные вещи.

— Это ОДНИ И ТЕ ЖЕ вещи, ты, ходячий свод правил!

— Он тебя сделал, — заметил Курама с крыльца.

— Он меня не сделал.

— Он тебя сделал твоими же словами. Дважды за месяц. У тебя растёт очень опасный ученик, и я лично считаю, что это заслуженно.

Наруто стоял посреди поляны, где висели на изгороди серые панталоны, а в реке за грядой стояла роща, выросшая за секунду.

Он подумал, что мог бы просто уйти ночью. Они бы не нашли.

Он подумал, что они бы нашли. Они уже один раз нашли, за три дня.

Он подумал о том, что запах гнилого корня стоял в трёхстах метрах от них, и что если он уйдёт на две недели, они останутся тут одни.

— Ладно, — сказал он.

Мадара подпрыгнул.

— Правила, — сказал Наруто. — Слушать с первого раза. Не геройствовать. Если я говорю «стоп» — вы стоите, даже если я говорю это, лёжа в луже собственной крови.

— А если ты умрёшь?

— Тогда бегите, — сказал Наруто. — Быстро и не оглядываясь. Это не фигура речи, это приказ.

— Мы не бросим…

— Мадара. — Наруто присел на корточки, чтобы быть с ним вровень. — Если я умру, значит, там что-то, что сильнее меня. А сильнее меня в этом веке нет ничего. Понимаешь, что это будет означать?

Мадара смотрел на него.

— Что тебе не показалось, — сказал он.

Наруто моргнул.

— Ты слышал.

— У тебя тонкие стены, — сказал Мадара. — И ты разговариваешь с лисой вслух.

— С лисом.

— Да плевать.

***

Они вышли через два дня, на рассвете.

Наруто шёл первым, с мечом за спиной и вещмешком, в котором лежали соль, крючки, тушь и одиннадцать свитков, которые он на всякий случай не оставлял дома.

Курама сидел у него на плече и делал вид, что это его личное решение, а не результат того, что он не поспевал.

Двое тринадцатилетних шли следом и всю дорогу спорили, кто из них быстрее дошёл бы до Танзаку в одиночку.

За грядой, на северном склоне, стояла метка. Наруто поставил её неделю назад и с тех пор проверял каждое утро.

Она была цела.

Конец шестой главы.

Примечание к части

На бусти история завершена

Ссылка в профиле!