"Не торопись, а то успеешь..."

Часть первая. Игрок Глава 1-7

ПРОЛОГ

Солнце величаво явило свой огненный лик из-за далёкой горной гряды. Мириадами огненных брызг расплескалось по водной ряби, заиграло на ленивых утренних волнах, монотонно бившихся о крутой борт нашего судна. Точнее — судёнышка… Бывший водолазный бот, а ныне вполне себе заслуженный туристический катер степенно покачивался ввиду скалистого восточного берега острова Ольхон. Вокруг, куда не брось взгляд, расстилалась бескрайняя гладь Байкала — озера моей мечты, которая, наконец-то сбылась, что с ними, мечтами, случается нечасто. По крайней мере, с моими.

Я стоял, облокотившись о леер, на баке и пытался разглядеть нечто в озёрной глубине, тёмной и манящей. Наверное, в этот момент я сам не смог бы объяснить, что понесло меня за тридевять земель, с пересадками и переездами в далёкую сибирскую тайгу, на берега легендарного озера. Ведь уже, почитай, полтора десятилетия я не то, чтобы избегаю отдыха на открытой воде — близко к ней, родимой, не подхожу. Мои друзья или те, кого я таковыми считал долгое время, из кожи вон лезут, стремясь освоить сёрфинг на Мальдивах, попробовать дайвинг в Египте или погрузиться в мир такого экзотического достижения современной спортивной мысли, как кайтинг[1], где-нибудь на песчаных берегах Кипра.

«Берег турецкий» и прочие экзотические прелести меня никогда не манили, кроме того, с открытой водой у меня имелись собственные счёты. Но побывать на Байкале я мечтал всегда, точнее — с первого курса института, когда познакомился с Тихоном, скромным будущим архитектором из Улан-Удэ, который мог об этой жемчужине Дальнего Востока рассказывать днями и ночами, без перерыва на сон и перекус. Он показывал плохенькие любительские фото, на которых расплескалось от края и до края это голубое великолепие, омывали корни вековых кедров неимоверной чистоты воды, видевшие, наверное, ещё последних динозавров, сурово устремлялись в бездонные небеса скалистые, изъеденные бесшабашными ветрами м похожие на былинных великанов громады береговых утёсов.

Тихон исходил туристом все берега озера, не раз пересекал его под парусом, регулярно рыбачил там с отцом и братьями, работавшими в Баргузинском заповеднике егерями. По его словам, даже Великие Озёра Америки не более чем цепочка луж на Арбате по сравнению с Байкалом, и я почему-то, слушая его, не считал это таким уж преувеличением. В общем, заболел я тогда этим уголком земли, мечтая когда-нибудь хоть одним глазком заглянуть в его фантастически прозрачную глубину.

Но жизнь сложилась так, что на неопределённое время Байкал отодвинулся не только в географическом плане, но и во всех прочих проектах. Жизнь, она штука вёрткая. Пока ты что-то рисуешь себе палочкой на песке, неизбежный ветер перемен стирает твои намерения и бросает в совершенно непредвиденные обстоятельства. Наверное, царь Соломон был самым счастливым в мире человеком, если сумел начертать на своём перстне знаменитое изречение «Да текут дни по велению моему!» Мне же, как и большинству окружающих, приходится плясать от обратного, подстраиваясь под сумбурное течение жизни. А течение тем и отличается, что бывают в нём и водовороты, и омуты, не считая всяких там порогов и водопадов.

Всё же на исходе четвёртого десятка лет я, наконец, оказался на берегах озера своей мечты. Накануне вечером мы с Юлькой разыскали в посёлке с романтически-залихватским названием Бугульдейка некоего Петровича, владельца этого самого бывшего водолазного бота, с которым по рекомендации московских коллег списались ещё в апреле, погрузились на борт и в компании самого «шкипера» и молодцеватого моториста Алёшки, рыжего вихрастого парня, постоянно косившего отчаянным глазом на мою красавицу-супругу, вышли на просторы Байкала.

…Петрович, густыми седыми усами и грустными, как у спаниеля, глазами цвета выцветшего летнего неба, чем-то смахивающий на незабвенного Леонида Якубовича, вначале к нашей эскападе отнёсся настороженно. Несмотря на кучу рекомендаций от вполне авторитетных товарищей, которых знал лично не один год.

Сидя на причальном кнехте и посасывая пустую трубку то ли для блезира, то ли потому, что бросал курить, он, слегка прищурившись, вопросил:

— Не пойму я, Сергей Батькович…

— Николаевич, — вежливо напомнил я. Он кивнул.

— Ага. Так вот, не пойму я, какого рожна вы погружаться собираетесь в стылую воду? Начало июня на дворе, через месяц только сезон купальный откроется… Али не терпится аж до чесотки, хвостом тя по голове?..

Юлька прыснула. Петрович сунул трубку в карман брезентовой робы, бросил на неё укоризненный взгляд.

— Оно, конечно, моё дело предупредить… Кто девочку кушает, тот её и танцует, как говорят в Одессе. Гидрокостюмы-то у вас хоть есть?

Я кивнул. «Шкипер» опять душераздирающе вздохнул и махнул широкой мозолистой ладонью:

— Хрен с вами, грузитесь на борт, — встал и кивнул в сторону пришвартованного к потемневшему от времени причалу выкрашенного на военный манер серой «шаровой» краской небольшого судёнышка. — Каюту-люкс не обещаю, но пара коек найдётся. Не молодожёны, чай?

— Нет, капитан, — успокоил его я. — Но мы и к походным условиям привычные.

— Ну-ну, — неопределённо хмыкнул он. Ещё раз окинул нас придирчивым взглядом. — Всё одно: на первое погружение без страховки не пущу. Так и знайте.

Мы, не сговариваясь, кивнули, переглянулись и засмеялись. «Первый после Бога» только махнул на нас рукой:

— Как дети малые, право, — и направился к своему судну.

Байкал принял нас в свои широкие ладони ласково, где-то даже снисходительно. Послеобеденное солнце золотило пену кильватерной струи, заигрывало с медью иллюминаторов, сверкало отражением на жалюзи семафора. Покряхтывая дизелем, «Акимка» — так почему-то назывался наш бот — отвалил от причала и, деловито раздвигая грудью водяные пласты, направился на озёрный простор. Знаменитый Баргузин[2] в этот день не «…пошевеливал вал», да и кораблик наш ничем не напоминал легендарную омулёвую бочку. Добротное судно «с историей», исходившее не одну тысячу миль по байкальской глади, уверенно бежало вдоль поросших лесами или скалистых берегов к отмеченной на карте точке предстоящего погружения.

Идея совершить первое моё погружение именно в водах Байкала родилось у Юльки. Она, прекрасно осведомлённая о моей аквафобии, однажды, после моего очередного отказа прокатиться на какой-нибудь хоть черноморский курорт, заявила, что «…клин клином вышибают», и мне надо не просто искупаться на открытых водных просторах, а именно погрузиться с аквалангом. Не знаю уж, кто-то ей это посоветовал или сама додумалась, но идея эта стала идефикс моей супруги, а если уж она что-то для себя решила, то можете не сомневаться: вам непременно придётся это воплощать в жизнь.

Она с чисто женской непоследовательностью отмела все средиземноморские и египетские варианты, забраковала берега Крыма и Кавказа и заявила, что первое погружение должно стать воплощением моей юношеской мечты: свиданием с Байкалом. Дескать, так снимется определённое напряжение и будет получено максимум положительных эмоций.

Я вздохнул и… согласился. Дальше завертелась карусель. Мы спихнули заботу о бизнесе на замов, раскидали срочные и не очень встречи и переговоры, списались и созвонились с кем надо, обзавелись необходимым снаряжением, благо Юлька — прекрасный дайвер со стажем и всеми необходимыми для этого документами. В общем, какой-то полусумасшедший месяц — и вот мы на борту вожделенного водолазного бота бороздим просторы самого большого в мире пресноводного водоёма.

Уже в сумерках мы подошли к изрезанным бухточками берегам упомянутого выше самого большого острова на Байкале — Ольхона и встали на якорь в одному Петровичу известной точке. За ужином в кают-компании, который, как и обед, приготовила Юлька, капитан, сурово покусывая свой великолепный ус, пробурчал:

— Светает рано. На погружение пойдёте после девяти, когда прозрачность воды станет максимальной. Оборудование проверю сам, никакой самодеятельности. Баллоны заправлены?

— Да, капитан, — совершенно серьёзно отрапортовала Юлька. Петрович вздохнул.

— Много погружались до этого?

— Я — более двухсот раз. Он — впервые.

Капитан кивнул.

— Понятное дело. Алёшка вас подстрахует, если что, — заметив, что Юлька собирается что-то возразить, хмуро поднял узловатую ладонь. — Не обсуждается. Спасибо за ужин, хорошо готовишь, девонька… А теперь всем — отдыхать. Встанем рано.

— Держи, — я обернулся. Юлька протягивала мне акваланг. Перехватив ремни, я закинул жёлтые баллоны «Spiro» за спину, привычным движением затянул пояс с грузами, повёл плечами. Вроде бы ничего нигде не тянет… Вздохнув, натянул на голову капюшон гидрокостюма, заправил под резину выбившуюся прядь волос.

— Готов? — голос супруги предательски дрогнул. Одно дело рассекать дорожки бассейна, совсем другое — предположить, как поведут себя мои нервишки при соприкосновении с озёрной гладью. Под килем как-никак метров сорок, если верить эхолоту. Хотя это как раз и успокаивает. Подошел неизменный Алешка, непривычно серьёзный, протянул маску:

— Сергей Николаевич, вы там эта… не лихачте… Погрузились метров на пять-десять, зависли, пару минут огляделись — и обратно. Для первого раза хватит. А там посмотрим, как себя чувствовать будете. Если что, я всегда наготове, вытащу вас, не беспокойтесь.

— Спасибо, — чтобы ничем не выказать своего волнения, я постарался сосредоточиться на проверке снаряжения. Часы-глубиномер на запястье, манометр показывает полную зарядку баллонов, нож на голени, теперь надеваем перчатки…

— Серёжа, всё будет хорошо, — тихо прошептала на ухо Юлька. Слегка коснулась губами неприкрытой гидрокостюмной тканью щеки. Как тогда, год назад, на согретой скупым мартовским солнцем обочине глухого степного просёлка. Когда началась моя очередная жизнь. Одна из многих.

Жизнь первая. ИГРОК

Твой успех в этом мире определяется не тем,

когда ты начинаешь, а тем, когда ты выходишь из игры.

Р. Бах. Ничто не случайно

Глава 1. Двойная сплошная

Чтобы найти верную дорогу, сначала надо заблудиться.

Бернард Вербер. Книга Путешествия

Жизнерадостный дятел в лихо заломленной ярко-красной «беретке», лукаво поглядывая на меня смоляно поблескивающим чёрным глазом, лихо выбивал на сосне дробь одному ему известного музыкального творения. Время от времени, оторвавшись от поисков вожделенных жучков, он озирался, перемещался на пару шажочков вверх-вниз и вновь принимался за дело с неутомимостью, явно достойной лучшего применения. Мартовское солнце пригревало уже вполне по-летнему, вот-вот должны были проклюнуться первые почки, просохнуть земля в парках, приняв в себя последние снежные островки, готовились окончательно иссякнуть ещё недавно бурные мутные потоки талой воды. Над всем этим великолепием раскинулось во всю ширь пока ещё холодное, но исполненное такой бездонной синевы небо Весны. Я поднял глаза к перьям высоких облаков, стремящихся куда-то на Запад, к неким землям обетованным, облаков, не знающих в своем неуклонном беге ничего, кроме вечных ласк нескончаемого стратосферного ветра. Меня переполняло чувство единения с ними, вечными скитальцами небес, я готов был, как в том далёком детском сне, невесомо воспарить над крутыми крышами Старого Арбата и устремиться навстречу Солнцу, я уже сделал первый шаг по нагретому весенним теплом асфальту парковой аллее, чтобы потом разразиться безудержным бегом навстречу солнцу, когда мозг разорвал осатанелый тепловозный гудок…

…Полосатый жезл с упорством реального дятла барабанил в стекло водительской дверцы моего «порша».

— Гражданин, с вами всё в порядке? — на лице заглядывающего в салон «гаишника» явственно проглядывался неподдельный интерес. За его спиной, в пелене обильного февральского снегопада, проглядывался медленно ползущий автомобильный поток на фоне культовых Рабочего и Колхозницы. Значит, проклятая пробка всё-таки двинулась, а я банально задремал… Какой уж тут порядок! Но в ответ стражу порядка я, естественно, кивнул. Сзади опять взрыкнул паровоз… Я глянул в зеркальце: громадный «рено-магнум» навис над моим «кайеном» подобно Эвересту и неистово мигал всей своей многочисленной иллюминацией. Фура явно очень спешила по одной ей ведомым делам, и я очень некстати оказался на траектории её бесконечного бега.

Полосатый жезл махнул в сторону обочины:

— Прижмитесь, пожалуйста, и предъявите документы…

Я вздохнул, включил правый поворот, вывернул руль и осторожно, стараясь не слишком хамить, стал выползать из второго ряда, в котором торчал уже, наверное, часа полтора, в сторону тротуара. Пропустив расписанный «под хохлому» троллейбус, я неожиданно быстро умудрился припарковаться в длиннющем «кармане» за остановкой, позади запорошенного снегом патрульного «форда-фокус», из которого выглядывала луноликая физиономия напарника моего полисмена. А сам неугомонный инспектор был уже тут как тут. Стараясь по вполне понятным причинам не выдыхать в сторону патрульного, я достал из барсетки права и документы на машину, приопустив стекло дверцы, передал их закатанному в тулуп по самый нос стражу правопорядка.

Просто удивительно, насколько зима всегда преображает простых и в миру даже достаточно элегантных инспекторов ДПС! В своих казённых тулупах на обочинах российских дорог они становятся похожи, как метко подметил один мой знакомый, на беременных баб, косолапо мнущих валенками вечно переметённые снегом обочины, не знающие лопаты снегоуборщика. Этот образ за десятилетия прочно впечатался в генную память всех российских водителей и, наверное, придумай какой-нибудь Юдашкин в купе с Карденом для ГИБДД что-то безумно нетрадиционное и самое распрекрасное в плане униформы, весь вековой уклад на трассах в одночасье рухнет, поскольку нетленный «беременный» инспектор олицетворяет для поколений шоферской братии Закон и Порядок…

В моём случае общение с «гаишником» грозило перейти от умосозерцательного в плоскость чисто правового, поскольку, рассмотрев мои документы, младший лейтенант сунул их в рукавицу, махнул мне рукой:

— Гражданин, пройдёмте для выяснения…

Вот уж этого мне хотелось меньше всего! Правил я, в принципе, не нарушал, что задремал посреди проспекта Мира — так то с каждым может случиться, постой вон столько часов в московских пробках… Так что оправдываться перед законниками мне было не в чем. Но к общению в тесном пространстве служебного автомобиля я был категорически не готов. Реклама про то, что «…свежее дыхание облегчает понимание», сегодня была не обо мне. После вчерашнего…

Поэтому, натянув перчатки и заглушив двигатель, я стал выбираться из салона не столь поспешно, как того бы хотелось инспектору, всем своим видом показывая, что полностью готов к общению, но только здесь, в пределах ауры, так сказать, моего элегантного «кроссовера». Лейтенант притормозил, также, по-видимому, проникнув в суть моего языка жестов, снисходительно окинул меня взглядом от ботинок до встрепанной шевелюры… Нехороший это был такой взгляд, тянул «баксов» на сто, если не больше… Но я морально к этому был готов. Как говорится, любишь кататься — люби и саночки возить! В моём случае это значило примерно следующее: любишь, мать твою, шляться ночами по всяким там богемным и прочим злачным местам, то полюби поутру и инспектора ГИБДД, который будет стоить тебе вряд ли меньше, чем вчерашний вечер в кругу столь же продажных особ.

Я сумрачно полез в карман и, достав объёмистый бумажник, по возможности на вдохе поинтересовался деловито:

— Сколько?

— Двести, — стремительно прилетел ответ. Я кивнул и выдернул из пачки две купюры.

— Евро, — в голосе инспектора даже не просквозило намёка на издёвку, словно он оглашал всем известную истину, недоступную доселе лишь мне, убогому. — Мы же с вами, гражданин, не в Америке, — неожиданно снизошёл он до разъяснений такого внезапного повышения тарифов.

— Ага, — пробормотал я, ковыряясь в бумажнике производя, так сказать, конвертацию валют. — В Ницце мы, а я-то, дурак, за пробкой и не разглядел… Вон же и ВДНХ, кстати…

Лейтенант прищурился:

— Издеваемся, уважаемый?

— Ни в коей мере, — я протянул ему вожделенные дензнаки, разумно прибавив к сумме дополнительные двадцать евро, логично предполагая, что «…язык мой — враг мой», и на прежней цифре общение наше может и не завершиться. В этот самый момент в салоне разразился воплями мой мобильник.

Мы оба — инспектор и я — посмотрели в сторону машины. Деньги стремительно растворились во всё тех же волшебных рукавицах лейтенанта, я поспешно спрятал в карман свои документы. «Гаишник» снисходительно козырнул мне и, повернувшись неимоверно широкой спиной, зашагал вдоль обочины, небрежно постукивая полосатой палочной-кормилицей себя по тулупистому бедру.

Мобильник надрывался… Я неторопливо сел в машину, аккуратно прикрыл дверцу, запустил двигатель и только потом взял трубку:

— Котов на проводе…

— Котов, ты скотина, — бесцветным голосом констатировала на другом конце Планеты верная жена, моя «неистовая Пенелопа». — Мало того, что не явился домой ночевать, ты ещё умудрился опоздать на работу! Ты где мотаешься, сволочь?

Я пожал плечами, словно она могла оценить этот преисполненный изящества жест.

— Стою в пробке напротив выставки достижений хозяйства моего любимого народа… Только что осчастливил на две сотни европейских рублей парочку инспекторов ДПС. Собираюсь в офис. А ты где, душа моя?

— Я-то как раз давным-давно в офисе, мы все ждём твоего явления, как соловей лета…

— Что так?

— А ты забыл, милый, что на завтра намечены слушания в мэрии по поводу тендера? В котором ты, кстати, вознамерился участвовать. А у тебя, родной, ещё и конь не валялся, проект в зачаточной стадии, служба Заказчика мышей не ловит, специалист по электронным торгам в глубоким запое… Мне Борис только что плакался, что не может вторые сутки до тебя дозвониться, ты вечно недоступен… Как это всё прикажешь понимать?

Я влился-таки в автомобильный поток и устремился в сторону Ярославки. До Мытищ мне тащиться еще почти час в таком темпе, успею попить кофе, благо с термосом никогда не расстаюсь. Но отвечать на вполне обоснованные обвинения жены я в движении, да ещё и по телефону я был категорически не готов, поэтому ограничился коротким:

— Через полтора часа подъеду — обо всём поговорим на месте.

И положил трубку, дабы не плодить сущностей сверх меры…

Чтобы не начать заводиться, я переключился на свежие воспоминания об общении с патрульными. Невольно пришла на память история моего одноклассника, Федьки Скворцова, о том, как его дядя, заслуженный работник МИДа, в начале девяностых столкнулся с новой формацией дорожных инспекторов. Михаил Григорьевич всю жизнь привык ездить с «МОСовскими» номерами, обладателей которых не только не тормозили даже высшие чины ГАИ, но ещё и честь норовили вслед отдать. И вот, едет он как-то по ночной Москве на своём хрен знает какой марки «мерседесе», как вдруг с обочины ему машет такой же вот «полосаткой» унылый гаишник. Федькиного дядю да такой степени поразил сам факт, что некий чин пытается его остановить, что он даже притормозил перед болезным и, приопустив стекло, сочувственно так вопросил:

— Тебе чего?

На что тот, ничтоже сумня́шеся, ответствовал:

— Дай что-нибудь…

Двойного шока Михаил Григорьевич перенести уже не мог и, протянув бедолаге двадцать долларов, скептически поинтересовался:

— Хватит?

На что бравый инспектор козырнув, бросил «Спасибо!» и скрылся в сумраке московских улиц. Эту историю Федькин дядька пересказывал всем встречным и поперечным, но белее всего его в ней напрягала не потеря инвалютных сбережений, а то, что постовой даже не потребовал хотя бы для блезира включить фары там, или дворники, протереть номер, к примеру… Вот просто так взял бабки и ушёл… Знал бы он, непорочное и наивное порождение пресловутого «периода застоя», что лет через десять вводить в изумление будет уже патрульный, взяток не берущий!

Хотя, права всё-таки моя Светлана: с разгулом плоти пора заканчивать. Мало того, что по утрам приходится прибегать к таким непопулярным мерам, как подкормка московского ГИБДД из личных накоплений, так ещё и дело действительно страдает. Не для того я столько лет пестовал свою архитектурную студию, расталкивая локтями толпы рвущихся к государеву кормилу, чтобы собственными руками задавить тему, что называется, на взлёте.

Когда мы со Светкой только замышляли наш «Гелиополис»[3], то и мечтать не могли о том размахе, с которым я теперь веду дела. Конечно, до грандов московской архитектурной мысли мне, как до Пекина… ползком, но свой гешефт от столичного строительного пирога я имею вполне себе регулярно и достаточно. А пирог этот весьма обильный, кто понимает, конечно. Особенно сегодня, с появлением проекта Новой Москвы.

Студию свою мы разместили в Мытищах не случайно. Как говорится, подальше от начальства, поближе к камбузу. Другое муниципальное образование, другие налоги, другая арендная плата. Конечно, из Чертанова сюда добираться нужно полгода, но и эта проблема решилась покупкой местной квартиры, которой мы, в основном, пользуемся в течение рабочей недели. Два шага до работы в прямом смысле этого слова — мечта любого москвича. А всеми прелестями столичной жизни мы наслаждаемся в выходные, посещая Светкиных родителей или предаваясь семейным отношениям в её старом московском жилище. В нашем первом семейном гнёздышке.

Первые заказы нам подтягивал Светкин отец, работавший в то время помощником префекта одного из московских округов. Мало-помалу у нас образовалась собственная клиентская база, я расширил штат сотрудников, особенно проектный отдел, нам удалось сколотить совершенно уникальную команду, скооперировав вокруг себя не только мозговитых «головастиков» в области компьютерного проектирования, но и весьма креативных (если говорить по-современному), а точнее по-настоящему творческих молодых архитекторов, способных, в силу полного отсутствия профессиональных шор, воплощать в жизнь проекты любой степени сложности и дерзости. А если добавить к этому ещё и прекрасно организованный сметно-экономический отдел, то студия «Гелиополис» за какие-то два-три года стала достаточно известной в определённых, узкоспециализированных кругах, что в нашем нелёгком деле значит гораздо больше, нежели эмпирическая «всенародная любовь».

К этому времени Светлана в силу личных, сугубо семейных обстоятельств отошла от дел, занимаясь в основном домом, в компанию приходила скорее по привычке, нежели в виду производственной необходимости. Я тащил на себе все организационные и проектные вопросы, а коммерцию благополучно спихнул на своего старого друга, с которым мы неразлучны ещё с армии, Бориса Михалёва. Тот после дембеля прозябал где-то у себя в Тамбовской губернии, работая директором по развитию всего, что ещё можно развить, у какого-то бизнесмена-агрария средней руки. Зная его организаторские и коммерческие способности, я перетащил его в Первопрестольную, наделил съёмной квартирой и передал ему все бразды правления в области финансов.

Борис меня не подвёл, и за два года под его чутким коммерческим руководством мы сумели почти втрое увеличить прибыль компании. Хотя к этому не особо-то и стремились, справедливо полагая, что в некоторых ситуациях лучше не высовываться. Но, как бы то ни было, мы сумели в отрасли, прогнувшейся под мировой ипотечный кризис, уловить новые веяния, переключились на малоэтажное строительство в пригородах, малые архитектурные формы типа придорожных кафе и мотелей, а тут и подоспело волевое решение Правительства в виде концепции Новой Москвы, в которую мы уже вцепились не по-детски крепкими профессиональными зубами.

В чём была права Светлана, откостерив меня по телефону, так это в том, что на завтра в мэрии Москвы действительно назначены предварительные слушания по тендеру на проектирование и застройку пары новых микрорайонов столицы, а я вчера (благо было воскресенье), поцапавшись с ней по совершенно мелочному поводу, сорвался в Центр, где и завис благополучно до утра в «Дикой Утке», нахлеставшись бренди в компании каких-то залётных ди-джеев и их порочных подруг, и закончил свою эскападу в салоне собственной машины на платной парковке заведения. По ощущениям — в одиночестве, так что в этом отношении опасения моей жены ничем не оправданы. Зато с дикого похмелья, что, несомненно, учуял тот страж правопорядка, снисходительно принявший от меня маленький знак внимания в обмен на свободу перемещения.

С этим, конечно, пора завязывать, так недолго действительно вылететь в трубу, поскольку все серьёзные падения в бизнесе начинаются именно вот так, с неприметной поначалу череды гулянок, недосыпов и перепоев. Потом дело уходит на второй план, уступая место семейным сценам, разбегам и разъездам, и прочим атрибутам преддверия развода. А затем — полный разбег, раздел имуществ и бизнесов, статьи в жёлтой и профессиональной прессе и, как апофеоз, — тихая старость за покосившимся кульманом… Или ламповым монитором, чтобы широким массам было понятно, о чём я…

Меня такая перспектива отнюдь не грела, хотя, положа руку на сердце и выражаясь Эзоповым языком, «…наша семейная лодка давно уже дала трещину». Разбиться о камни быта она, по определению, не могла, поскольку как раз в бытовом отношении наша со Светланой семейная жизнь сложилась исключительно. Нас не мучили квартирные и финансовые вопросы, друзей-завистников, как и подруг-советчиц, мы старались держать на расстоянии пушечного выстрела, стремясь проводить время в компаниях пусть и достаточно посторонних нам, но вполне успешных людей. На миру жили достаточно скромно, единственной моей (да и её) слабостью были дорогие машины, но здесь уж, что называется, noblesse oblige[4]… Я катался на «Порш Кайен», Светлана приобрела «Ауди Q7». В принципе, по нашим временам не самое дорогое удовольствие для тех, кто проектирует коттеджи стоимостью в миллионы долларов. Это я не в порядке оправдания собственного сибаритства, просто именно непонимание ситуации часто приводит к тому, что окружающие оказываются в плену неких иллюзий по поводу истинного положения дел того или иного человека и первопричин некоторых его поступков. Я не мог позволить себе роскоши плодить нелепые слухи, которые могли бы стать достоянием моих потенциальных заказчиков, и потому мы оба старались вести себя сообразно ситуации и тому окружению, в котором вращались как в бытовом, так и в профессиональном плане. Как говорится, ничего лишнего, ничего личного.

Что же касается дома… Мне сложно так вот сразу описать причину, которая послужила началом нашего разлада. Я не гулял в той мере, которая смогла бы переполнить Светкино терпение. В среднем раз в два месяца я зависал в каком-нибудь околобогемном заведении на ночь-другую, неизменно возвращаясь домой. Слегка помятый, но вполне верный. Правда, доказать последнее мне никогда достоверно не удавалось, да и кому из мужиков такой подвиг, право, под силу? Если жена решила, что ты ходил по девкам, а не ездил, к примеру, на рыбалку, то хоть багажник забей осетрами — всё одно найдёт на твоих семейных трусах блондинистый волос. Поэтому излишними доказательствами своей супружеской верности я себя не утруждал, да и Светлана была далека от идеи нанимать для слежки за мной, родимым, частный сыск. Что не мешало нам время от времени сцепляться в партерной схватке, без особых, впрочем, последствий. Пара разбитых хрустальных ваз в расчёт при таком раскладе не принимается. Но вот где-то внутри зрело ощущение, что в наших отношениях появилась и растёт этакая стенка-плёнка, крепчает, расползается мутно-зелёным маревом, заволакивая постепенно всё то хорошее, что было в нашей некогда общей жизни.

Раз за разом я давал себе обещание усадить Светлану напротив и всё вот так, глаза в глаза, выяснить раз и навсегда. И каждый раз откладывал это мероприятие под разными благовидными и не очень предлогами, где-то глубоко внутри себя, опасаясь, что разговор тот может стать переломным, а то и последним в наших отношениях. Слишком уж зыбко всё стало в последние месяцы, а то и годы…

Действительно, всё то, что происходило с нами, а точнее — со мной, в последнее время, напоминало некую дорожную ситуацию. Это как с «двойной сплошной» разметкой на трассе: если уж очень хочется, а вокруг никого нет, то можно и пересечь… Зато если попался, то прощайся, брат с правами! Вот и я жил эти годы с постоянной оглядкой на невидимых надзирателей, совершая между тем достаточно опрометчивые поступки, которые при другом раскладе, могли бы стоить мне не только карьеры, но и семейной жизни. Существование на грани, если хотите. Таковы реалии современного бизнеса, когда уже не ты диктуешь свои условия, а сама жизнь начинает над тобой куражиться, и ты просто обязан соответствовать.

И в этих условиях сугубо «коммерческие» отношения с властными, околовластными и многочисленными надзорными структурами — не самый большой порок предпринимателя. Это я сейчас так изысканно описал процесс мздоимства, о котором прекрасно рассказал великий Карамзин. Когда Николай Михайлович, будущий автор монументального труда «История Государства Российского», посетил Париж, один из представителей местной русской диаспоры вопросил историка: «А как там, батенька, в России?» На что Карамзин со спартанским лаконизмом ответил одним ёмким словом: «Воруют».

С тех пор века пролетели, а «…на том стояла, стоит и стоять будет Великая Русь». Меняются формы взаимоотношения, а суть чиновничьей братии остаётся. И вот жизнь такая, постоянно на грани, приводит к тому, что всё общение с остальными окружающими тоже становятся каким-то товарно-денежным, что ли… Когда продаётся и покупается всё: чины, звания, контракты… Любовь… Теряется за всем этим что-то главное, а может его и не было никогда, всё это только иллюзия, одна из многих? В общем, начал я рефлексировать, а вместе с этим и терять профессиональную хватку. Иначе как назвать вчерашний инцидент? Просто глупостью и безответственностью? По сути — да, по содержанию всё гораздо глубже и непригляднее. Но, что самое пренеприятнейшее во всей это истории, так это то, что я стараюсь найти себе оправдание там, где его нет и, по определению, быть не может. Значит, надо сесть и самому попробовать разобраться с тем, что происходит вокруг и, самое главное, внутри меня. А для начала в ускоренном темпе завершить подготовку к тендеру и к завтрашнему совещанию в мэрии Москвы. Благо, за всеми этими душевными метаниями я успел всё-таки добраться до офиса. Впереди меня ждал не слишком приятный разговор с супругой, но теперь я был к нему готов целиком и полностью.

Я припарковал машину на своём законном месте, обозначенном табличкой с госномером родного «Порша», прихватил барсетку, захлопнул дверцу и бодро рванул под косыми потоками мокрого снега к спасительному входу в вестибюль офисного центра.

Глава 2. Итак, она звалась Светлана…

У нравственного человека семейные отношения сложны,

у безнравственного — все гладко. Л.Н. Толстой

— Что вы, что вы, Сергей Николаевич! — моя симпатяжка-секретарша Оленька стартовала из своего укромного уголка за стеной мониторов, словно подброшенная могучей катапультой. — Не ходите туда!

«Туда!» в данном контексте обозначало не более и не менее, чем мой собственный кабинет… Я затормозил посреди приёмной и удивлённо приподнял бровь, выражая начальственное недоумение. Оленька упрямо тряхнула блондинистой чёлкой и заговорщически приложила палец к губам. Я устало вздохнул и заговорщическим шёпотов вопросил:

— А что там, собственно, в моё отсутствие могло такого экстраординарного произойти, что мне пребывать там смертельно опасно?

— Там — ваша супруга, — преданно отчиталась моя секретарша. Я понимающе кивнул:

— Тогда я это переживу как-нибудь. Мы с ней регулярно видимся дома, и, как видишь, я вполне жив-здоров. Или я чего-то ещё не знаю?

Оленька аккуратно одёрнула элегантную, но вполне пуританскую блузку и тем же конспиративным голосом пояснила:

— Она вызвала к себе проектантов и экономистов и вот уже второй час песочит их почём зря… Валентина из планового выскочила оттуда вся в слезах, я её валерьянкой отпаивала… Рому из отдела сопровождения контрактов она, по-моему, уже успела уволить, а Яков Израилевич вообще заявил, что уйдёт «по собственному», собрал блокноты и направился работать «на удалёнке» до вашего явления, как он выразился.

Не слабо я погулял: опоздал всего-то на пару часиков, а уже столько новостей! Но я не спешил восстанавливать status quo, это как раз всегда успеется, а тихо спросил:

— Борис Львович у себя?

Оленька на секунду (почти незаметную для того, кто с ней не работал вот уже три года кряду, как, например, я) запнулась и молча кивнула на левую дверь, приопустив при этом глазки, как нашкодившая школьница. Я кивнул и решительно распахнул дверь кабинета моего зама и самого преданного друга Бориса Полянского. Сзади что-то пискнуло, но я уже не обращал на это внимания.

Картина, открывшаяся мне, была достаточно пикантной и, в тоже время абсолютно нелепой! Борька, зараза, расположился на гостевом венецианском диване в обнимку с ослепительно-красивой брюнеткой… Видимо, общение было в самом разгаре, но ещё не перешло к процессу ощупывания интимных частей тела, поскольку стриптиз на сей момент ограничивался исключительно отброшенным в сторону дорогущим французским галстуком и распахнутым воротом платья красавицы. Взаимное сопение не в счёт, это, как говорится, издержки сексуального производства. В этом и заключалась пикантность ситуации: когда жена главы компании в одном кабинете совершенно самовольно вершит судьбы её работников, в соседнем друг этого же самого главы занимается, мягко говоря, непристойностями прямо на рабочем месте.

А нелепость проистекала из того, что тискал Борька, мерзавец, не кого-нибудь, а, ни много и не мало, а саму Луизу Набокову, владелицу архитектурного бюро «Эклектика», особу столь же эксцентричную, сколь и талантливую. Нашего прямого конкурента, надо заметить… Я прислонился к косяку и с определённым интересом наблюдал, как Борис, сойдя с лица, барахтается в недрах этого чудовища итальянской мебельной мысли — извечная проблема пойманного с поличным «нижнего» любовника, зато Луиза сориентировалась мгновенно, вскочила, успев оправить столь же элегантное, сколь и безумно дорогое короткое черное платье из какого-то похожего на непередаваемо мягкий и тонкий бархат материала, поправила сбившуюся цвета воронова крыла чёлку и как ни в чём не бывало протянула мне тонкую холёную ладошку:

— Добрый день, Сергей Николаевич! Я рада, что наконец-то дождалась вас.

— А уж как я рад, — пробормотал я, приникая губами к её руке, отчего-то вспоминая название соответствующего крема, делающего ручки именно «бархатными». Одновременно за спиной я показал успевшему передислоцироваться в рабочее кресло Борису-свет-Львовичу грозный кулак. Борис бросил узел галстука и развёл руками, мол, «…а я-то причём! Сама пришла!» Как в том знаменитом фильме… Ну, дети, право, истинно — дети… — Прошу, присаживайтесь… Какими судьбами?

Луиза вернулась на диван, приняв там вполне приличную, я бы даже сказал, в меру деловую позу:

— Я пришла возобновить переговоры о сотрудничестве. Помните, мы в сентябре прошлого года начинали вести работу по слиянию наших компаний?

Я кивнул. Это была инициатива, кстати, именно Бориса, у нас были временные трудности, а у них — переизбыток заказов. Теперь же мы вновь стояли на ногах достаточно прочно, я и не видел необходимости возвращаться к этой теме. О чём я и не преминул сообщить госпоже Набоковой. Внимательно выслушав мою отповедь, она бросила на меня быстрый взгляд своих ослепительно-зелёных глаз и прошелестела:

— А кто сказал, что я решила вернуться к вопросам слияния компаний? Стоит ли в одну реку ступать дважды… У меня есть другое, более приемлемое для вас на сегодня предложение…

Борис за спиной судорожно глотнул. Я напрягся.

— Слушаю вас. Если оно действительно интересное, я готов его обсудить. Если это перепевы сентябрьских серенад, то извольте, мне пора. У нас тут, если вам это неизвестно, Борис Львович, маленькая гражданская война намечается, поэтому не станем тратить наше время впустую.

Луиза тонко улыбнулась, забросила одну точёную ножку в обтягивающем, словно лайковая перчатка, икры ботфорте на другую. Хороша, чертовка, невольно скользнула крамольная мысль…

— Я пришла сдаваться на милость победителя, — весело сказала она. После недавно мною увиденного это прозвучало несколько двусмысленно, она, как видно, тоже это почувствовала, и рассмеялась.

— Не столь откровенно все, не бойтесь, милейший Сергей Николаевич… Надо было чем-то занять себя в ожидании вашего явления. Не сотую же чашку кофе поглощать в приёмной. А вот Борис Львович сумел меня развлечь, скрасить, так сказать, минуты ожидания!

Борис аж поперхнулся минералкой, которую стремительно поглощал на нервной почте прямо из бутылки. Я выдержал паузу:

— Хорошо, если отбросить интимные подробности, в чём состоит суть вашего предложения?

— В поглощении. Я готова передать вам свою компанию в полное и безраздельное пользование. На определённых условиях, конечно. Которые я готова, в случае вашего принципиального согласия, немедленно изложить.

А вот это было уже действительно неожиданно. Сильнейший конкурент не просто уходит в сторону, а безропотно сдаёт тебе весь свой арсенал! Я был в шоке, но старался никак этого не показать. Борис тоже растерянно переводил взгляд с красавицы Луизы на меня и обратно. Набокова терпеливо ждала ответа, гипнотически покачивая носком сапога.

— Скоро сказка сказывается, — наконец пробормотал я, оторвавшись от пикантного созерцания её коленок. — Суть мне понятна. Предлагаю переговоры перенести на более позднее время, хотя бы и сегодня. Мне тут предстоит Авгиевы конюшни малость поразгребать, а заодно, на досуге, обдумать и ваше, прямо скажем, неординарное предложение. За сим откланяюсь, оставьте у секретаря сообщение, где и во сколько мы с вами сегодня пересечёмся для конкретного обсуждения… пока только обсуждения!.. предполагаемой сделки. Борис, я буду у себя, заскочи через полчасика. Всем — пока!

К моему появлению в собственном кабинете, там уже воцарились в полной мере тишина и моя супруга. Светлана стояла у окна и смотрела на круговерть снежинок, почти скрывавших серым пологом противоположную сторону улицы. То и дело в этой кисее темными сгустками проползали туши машин, призрачными силуэтами скользили пешеходы. Я старался ступать незамеченным, но моё явление не осталось без внимания.

Светлана обернулась, скептически окинув мою покаянную фигуру быстрым взглядом.

— Явление второе: те же и Котов, — резюмировала она, опускаясь на стул за журнальным столиком, в стороне от моего грандиозного письменного стола IX века. Словно и не вершила несколько минут назад именно в этой обители современной архитектурной мысли судьбы моих сотрудников. Я бросил барсетку на полку горки, уставленной всевозможными кубками и памятными досками — своеобразным отчётом для возможных клиентов о деятельности вверенного мне подразделения. Бросил на стул мокрый шарф, пальто следом, прошёл к своему потёртому креслу и рухнул в него, вытянув уставшие от длительной неподвижности ноги. Всё-таки столько времени провести в машине — это не шутки. Скептически бросил:

— А что, вот так, без суда и следствия разгонять моих работников была действительно производственная необходимость? Причём — не самых худших?

Светлана пожала плечами, которые не портил даже норвежский свитер крупной вязки, в голубых глазах её плясали озорные бесенята:

— Уже успели отчитаться?

Я пожал плечами.

— Плох тот генерал, который не знает, что творится во вверенных ему частях. Так что случилось конкретно? Что вызвало барский гнев? Насколько мне помнится, кого-то принимать на работу, а уж тем более — увольнять здесь имею право исключительно я.

Светлана встала, подошла ко мне, приобняла сзади, положив руки мне на плечи.

— А когда генерал вместо того, чтобы пыхтеть на передовой, отсиживается ночами по барам в глубоком тылу, что прикажешь делать его армии? Вот она и начала морально разлагаться, боевой дух упал, а я его подняла в меру своих способностей.

Я прижался щекой к её тёплой ладони, хотелось замурчать, как коту, пригревшемуся на коленях хозяйки… Гроза миновала, пар выпущен, свою невиновность доказывать не придётся, хотя никакой вины за собой я не чувствовал… В общем, жизнь частично удалась.

— Ладно, что сделано, то сделано. Многих разогнала?

Светлана засмеялась:

— Да никого, собственно.

— Ну да, примерно так мне и доложили. А Ромик, Яков и Валентиной просто так под раздачу попали?

— Ну, ты же знаешь, при желании у всех скелеты в шкафу можно отыскать. Ромик твой банально отписывается от клиентов, когда ему задают конкретные и вполне компетентные вопросы. Валентина до сих пор не сподобилась закрыть сделку в Наро-Фоминске, а Яков Израилевич её старательно покрывает, поскольку испытывает к нашему Главному экономисту известные чувства…

— Да?… — неумно пробормотал я.

— Да, дорогой. Тебе бы, как властителю их душ и сердец, стоило бы знать это раньше и лучше меня, которая появляется в офисе раз год, да и то по большому обещанию. К тому же, никого я не увольняла, поскольку, как ты знаешь, это не в моей компетенции, а если они себе что-то такое придумали, значит, есть повод. Что там про «дым без огня»?

Я окончательно оттаял, встал, обнял её, шепнул на ухо:

— А не пойти ли нам перекусить? А то время обеденное, а я, честно говоря, ещё и не ужинал…

— Вот заодно расскажешь мне, где и с кем ты столь вдохновенно проводил ночь, что категорически не выспался…

— Да? — я непрофессионально попытался разыграть изумление. Светка щёлкнула меня по носу:

— У тебя до сих пор глаза в разные стороны смотрят! Как ты за руль-то сел, горе моё!

— Пойдём, расскажу!

Со Светкой мы познакомились ещё в институте. Точнее, когда оба учились, поскольку мы хоть и выбрали смежные специальности, посещали разные ВУЗы. Она училась во вновь созданной Архитектурной Академии, а я грыз гранит науки в старом добром МИСИ, к тому времени уже переименованном в Университет.

Пересеклись, как водится у студентов, на какой-то дискотеке, случайно познакомились в процессе совместного поглощения коктейлей, натанцевались до упаду, а заодно и наговорились, потом я отправился её провожать. Когда мы подошли к громадине дома на Кутузовском, она предложила:

— Чай, кофе?

— С вечера — исключительно виски, утром — кофе.

— Замётано, — лукаво рассмеялась она, и я «завис» до утреннего кофе… Её высоко посаженного предка дома не было, он всё основное время проводил в загородном доме, поэтому мы беззаботно поселились в громадной квартире почти что семьёй. Изредка отец навещал дочь в её «уединении», но домохозяйка Глафира Петровна, на чьё попечение он и оставил дочь, не спешила «расстраивать барина», поэтому все интимные подробности её московской жизни длительное время оставались для него тайной за семью печатями. Уже на втором курсе всё вскрылось самым неприглядным образом, когда он заявился однажды среди недели под вечер, не предупредив своевременно дочь.

Сигать нагишом в окно седьмого этажа сталинского дома я посчитал, по меньшей мере, противопоказанным для моего здоровья, поэтому, натягивая трусы трясущимися руками и стараясь не оглядываться на натянувшую по нос одеяло Светку, попросил у него руки дочери… Пока он разыскивал на бесконечных антресолях двустволку, я успел стремительно одеться, поцеловать зазнобу в щечку и вылететь за дверь… Как показали дальнейшие события, не только за дверь.

Сразу после зачётной недели перед зимней сессией меня вызвали в деканат, и сам декан, нежно держа меня за пуговицу на пиджаке, виновато прогудел:

— Эх, Котов, Котов… А ведь, шельмец, подавал такие надежды…

Я попытался высвободиться и, ещё не догадываясь о неизбежном, робко поправил:

— Так ведь, всё ещё подаю, Роман Всеславович…

Декан вздохнул:

— Уже нет. В учебной части готов приказ ректора. Отчислен ты за многочисленные пропуски занятий без уважительной причины.

— Так все же пропускают! И я не больше других! — возопил я, но декан был непреклонен.

— Пропускают все, но не все при этом совращают дочерей ответственных работников. Так-то, Серёжа. Думать надо головой, а не… ну, в общем, сам знаешь. Возьми академический, через год восстановишься, глядишь, всё и уляжется.

— Да я же люблю её, а она меня! — заорал я. Роман Всеславович смотрел на меня жалеючи, как врач-психиатр на пациента-Наполеона.

— Ничем не могу помочь, юноша. Жду через год.

Но не один он ждал меня, как выяснилось впоследствии… Первой в очередь заняла армия.

Надо отдать Светлане должное, она всё перетерпела стоически, чего я никак не ожидал от отпрыска высокого чиновника. Она действительно меня любила, поэтому дождалась из армии, хотя, как я узнал впоследствии, папаша сватал её за какого-то то ли дипломата, то ли внешторговца. В общем, планировалась вполне рациональная случка, которую она пресекла на корню, уйдя из дома в общагу и порвав на определенное время с отцом всякие отношения. И потом, когда я демобилизовался, мы в первый же месяц сыграли свадьбу.

Она не оставила меня и тогда, когда меня поразил тяжелый недуг, и родители были вынуждены, продав квартиру, забрать меня и уехать из Москвы, поскольку лечение моё стоило дорого, а заработки в то время не просто падали, люди не получали зарплату месяцами, а то и годами.

Позже, когда я встал на ноги и закончил (частично заочно, дистанционно) свои институт, мы вместе вернулись в Москву, где её папаша принял меня вполне себе ровно, смирившись с неизбежным, поскольку время берёт своё, и желание понянчить внуков пересилило многолетнюю неприязнь к зятю-выскочке. Но вот здесь-то и случилось несчастье.

Моя благоверная обожала всяческого вида экстрим, от стритрейсинга до горных лыж, и при первой возможности предавалась своим увлечением с не меньшим азартом, чем в своё время постельным экспериментам со мной. Ну не знал я, отпуская её в эту чёртову Красную Поляну, что она уже беременна!

Уже после, когда в сочинской больнице врачи, принявшие её со «скорой» после падения на горнолыжной трассе, сделали операцию, выяснилось, что ребёнка мы потеряли… Полгода после этого Светлана не выходила из своей спальни. Её отец почернел от горя, его спасала только работа, в которую он ушёл с головой. Работа и Светка, о которой теперь мы сообща заботились денно и нощно, боясь оставить одну хоть на мгновение.

Но всё в природе конечно, в одночасье закончился и этот пласт нашей жизни, когда в один из солнечных июньских дней Светлана вышла из своей комнаты, одетая в спортивный костюм, и просто сказала:

— Ну что, Кот, слабо пробежаться пяток километров? Небось, зажирел тут без моего надзора?

Я заорал от восторга, как болельщик «Ливерпуля» в финале чемпионата Англии, подхватил её на руки и закружил по комнате… Жизнь продолжалась!

Лишь в последние полгода она отчего-то отошла от наших общих дел, замкнулась, стала порой совершенно нетерпимой, придираясь по делу и без дела, отвязываясь не только на мне, но и на своих бывших подчинённых. В целом, мы все к этому почти привыкли, входя в её положение, но нервных клеток нам это стоило немалых, а они, родимые, как известно, не восстанавливаются. Пока же я старался спускать ситуацию на тормозах, но по всему было видно, что она выходит из-под моего контроля. Да, к тому же, эти постоянные напоминания, что своими успехами я обязан исключительно протекции её отца, меня стали отчаянно раздражать, пару раз я отпускал ехидные замечания в том смысле, что ему же я обязан и двумя годами, потерянными служением Отечеству в «несокрушимой и легендарной» армии. Ну, да это тема отдельная… В общем, семейная жизнь наша напоминала балансирование на слабо натянутой проволоке, но столько лет, прожитых вместе просто так вот не вычеркнешь, по крайней мере, никто из нас не рисковал сделать первый шаг к окончательному разрыву отношений. А этого иногда так хотелось… Ей, как я замечал, тоже. Отчаянно. До судороги в челюстях.

Уже за десертом, потягивая кофе по-турецки, Светик спросила этак небрежно:

— Кстати, а что там у вас с Борисом?

Вопрос был столь невнятен по содержанию, что я потребовал разъяснений. Она не стала жеманиться, просто сказала:

— Сдаётся мне, Борька что-то в последнее время много себе позволяет. Или ты ему слишком доверяешь. В общем, каждый сверчок должен знать свой шесток. Он — коммерческий директор, неплохой, я согласна. Вот пусть коммерцией и занимается. В рамках отпущенных полномочий, так сказать. Вопросы организации или реорганизации компании — не его компетенция, а если уж позволишь быть грубой, то просто не его ума дело.

Я молчал, переваривая услышанное… О возможном поглощении «Эклектики» я и сам узнал только что, какими такими путями слухи дошли до моей супруги, я и представить себе не мог! Но факт оставался фактом, секрет Полишинеля, мать вашу! Ну, Борис, я сейчас тебя на куски буду резать, по жилам информацию вытягивать, не зря добрые тёти в офисе нас со Светкой прозвали «войсками СС» по первым буквам наших имён. Пора оправдывать прозвище.

А вслух сказал только:

— Что-то новое в нашем серпентарии… Ладно, разберусь — доложу…

— Ты уж доложи, пожалуйста, — съехидничала моя вторая половина. — Кстати, вечером тебя во сколько ждать? Ночевать-то придёшь, кот мартовский?

— Приду, куда ж мне от своей кошки деваться, она ж окружающим глаза выцарапает, пожалею их… — буркнул я. Светлана скептически улыбнулась:

— Больно надо возиться! Было б из-за кого. Кот, у тебя завышенная самооценка. Скромнее быть надо, дорогой мой, быть проще, и за тобой потянутся массы.

— Учту, — склонил я покаянную голову. Она со смехом потрепала меня по загривку:

— Как был котярой, так котярой и остался! Не меняют тебя, господин Котов лета́…

Я виновато развёл руками.

— За то и ценю, — веско завершила она скользкую тему, поднялась и направилась к выходу.

Уже у гардероба, принимая у меня шубу, она неожиданно спросила:

— Серёжа, а ты меня действительно всё ещё любишь?

От такого неожиданного выпада я забуксовал на середине движения, вдохнул-выдохнул, по возможности ровно изрёк:

— Это действительно столь неотложный вопрос, что его выяснением стоит заняться прямо здесь, посреди ресторанного вестибюля?

— Нет, конечно, — она беспечно сунула гардеробщику «сотку», которая стремительно исчезла в его просторном кармане, сопровождаемая старорежимным «благодарствую-с», и направилась к выходу. Я поплёлся следом, недоумевая, что ещё могло прийти в голову этого божественно прекрасного создания, наделённого, к тому же, поистине мужской логикой и не менее острым разумом? Или я действительно что-то серьёзное упустил в последнее время? Значит, господин Котов, отбрасываем в сторону всяческие сантименты и приступаем к глубокому анализу, иначе ждут нас времена суровые и отнюдь не светлые, как то будущее, что рисовали нам некогда коммунисты.

И разборки начнём, пожалуй, с незабвенного Бориса Львовича, поскольку идея о некой сделке впервые была озвучена именно в его кабинете, и он, как мне тогда показалось, не слишком-то был и удивлён. В отличие от меня, грешного.

Посадив Светлану в машину, я некоторое время стоял под потоками липко-холодного снега, остывая. То, что я собирался предпринять, требовало исключительного порядка в мыслях и предельно холодного разума. Возникло потаённое ощущение готовящейся «подляны», только вот с чьей подачи, с какой стороны, я пока не определился. Состояние привычного азарта постепенно закипало во мне, оставалось положиться на мою извечную удачливость и вступить в схватку. А это мне было не привыкать.

Глава 3. Борис, ты не прав!

И с другом и с врагом ты должен быть хорош!

Кто по натуре добр, в том злобы не найдёшь.

Обидишь друга — наживешь врага ты,

Врага обнимешь — друга обретёшь!

Омар Хайям

Борис аккуратно отложил в сторону свой «Паркер» с золотым пером — неизбывную гордость обладателя, которую он приобрёл, согласно официальной версии, когда заработал первый миллион. То есть, при моём чутком руководстве несколько лет назад. Поначалу он категорически всех заверял, что подписывает им исключительно банковские чеки, потом плавно перетёк к подписанию контрактов, а теперь, смотрю я, вовсю использует английское чудо канцелярской мысли в своём рутинном «повседневье»… Его, Бориса, кстати, неологизм, долженствующий в полной мере отразить все тяготы существования современного коммерческого директора с окладом в несколько тысяч «бакинских рублей».

— Ну, друг мой, — начал я, распахивая пальто и усаживаясь на всё тот же диван, ещё не растерявший тепло двух вдохновенных переговорщиков и оттого максимально привлекательный для моих чресл. — Докладывай, свет коммерческой мысли, с какого перепуга вы с Луизкой решили за меня вопрос соития в экстазе наших двух компаний?

Борис глянул на меня по привычке строго, затем не выдержал, расхохотался:

— Да тьфу на тебя, партайгеноссе! О каком соитии может идти речь, если враг бросает к твоим ногам штандарты и сдаётся на милость победителя? Госпожа Набокова пришла предложить нам на продажу своё предприятие. По её словам, «Эклектика» в своём теперешнем виде себя изжила, а на реорганизацию или полную ликвидацию у неё рука не поднимается. Готова сохранить контору в составе нашей студии…

—Так-таки «сама»? — не преминул подколоть я. Борис нисколько не смутился.

— Именно сама. Позвонила мне в минувшую пятницу, набилась на встрече, сославшись на неотложность…

— С разбегу запрыгнула тебе на колени и принялась насиловать! И тут я, спаситель на белом коне… Боря, ты за кого меня держишь? Такие вопросы, во-первых, не решаются с кондачка, во-вторых, не обсуждаются на мягких диванах, и, в-третьих, не входят в компетенцию коммерческого директора. Впрочем, можешь поменять последовательность моих аргументов с точностью до наоборот. А теперь скажи мне, в чём подвох?

Борис с непередаваемой невозмутимостью пожал плечами.

— Ты не поверишь, но всё было именно в таком порядке, как я тебе изложил. А что до дивана, то, каюсь — бес попутал! Серёжа, какая женщина!.. Я почти не давал повода, как-то само собой всё получилось…

— Почему-то я так и подумал, — пробормотал я, поднимаясь. Борис вопросительно смотрел на меня.

— Что? — я остановился посреди кабинета. Полянский откинулся в кресле и неожиданно выдал:

— Серёга, по глазам вижу: она тебе понравилась!

— Кто? — не сразу въехал я в тему.

— Луиза Набокова. Глазки-то как разгорелись!

Я вернулся на диван, закинул ногу на ногу и устремил на Бориса максимально суровый взгляд:

— Даже если так, то какое это имеет отношение к вопросам реорганизации нашего производства? Я, как ты знаешь, не путаю постельные дела со служебными, к тому же женат, если ты ещё в курсе, а заодно и в курсе наших со Светкой договорённостей.

Полянский вздохнул, я не разобрал — притворно или искренне:

— Да помню я ваш меморандум: или живём или разбегаемся… Твой сексуальный аскетизм у окружения уже притча во языцех. Но я сейчас не об этом. Человек нам предлагает сделку. Вопрос: пойдём мы на неё или нет?

— Странно ты размышляешь, — изумился я. — Если бы я знал тебя столько лет, то подумал бы, что у тебя в этом вопросе какой-то личный интерес! Как я могу сейчас решать что-то, не услышав предложений другой стороны? Пока всё вокруг да около… Вот встречусь с автором идеи, узнаю что да как, посидим с тобой, подумаем, взвесим все возможные последствия, и только потом будем что-то решать.

Мне на миг показалось, что Борис вздохнул с облегчением. Я воспринял это, как одобрение моей осторожности. Встал, потянулся.

— Ладно, я буду у себя. Жизнь продолжается, брат! Прорвёмся…

Последнее, правда, относилось уже к моим собственным мыслям.

Оленька протянула мне визитку, пришпиленную степлером в розовому листку для заметок:

— Госпожа Набокова просила вам передать.

— Спасибо, Оленька, и приготовь, пожалуйста, мне чашечку кофе. На пятнадцать ноль-ноль пригласи ко мне службу Заказчика, хорошо?

— Хорошо, Сергей Николаевич.

Я с комфортом занял своё законное место в родном кабинете, вытянул по-прежнему гудящие ноги, откинулся на спинку кресла и развернул записку. Убористым, не по-женски чётким почерком было начертано:

«Любезный Сергей Николаевич, если Вам действительно интересно моё предложение, свяжитесь со мной по мобильному до четырёх пополудни. Мне кажется, есть смысл не откладывать переговоры в долгий ящик, а обсудить все аспекты сделки сегодня вечером. Время и место согласуем. Жду. Луиза».

Вот так-то, господа хорошие… И, что самое интересное, компания её мне действительно волне бы пригодилась. С одной стороны, минус реально сильный конкурент, с другой, там трудились прекрасные специалисты, настоящие профики, а от такого подарка грех отказываться. Только вот сыр бесплатным бывает сами знаете где… И что запросит милейшая Луиза за столь щедрое подношение, тоже ещё тот вопрос. Что ж, пообщаемся — узнаем. Мне-то что, по большому счёту, терять? Как говорят, за погляд денег не берут. Но где-то в глубине копошилась беспокойная, как мышь за плинтусом, мысль: откуда всё-таки столько энтузиазма у моего Борьки? Его бы энергию, да в мирных целях! Невольно вспомнилось наше совместное «боевое» прошлое…

Вылетев пробкой из института с лёгкой руки будущего тестя, я попал как раз под весенний призыв. Если кто помнит, в девяностые наша доблестная армия была, мягко говоря, неким аморфным образованием, про которое метко сказал неизвестный дембель: «Кто в армии служил, тот в цирке не смеётся!»

Поэтому я, поняв неизбежность сего мероприятия, решил ближайшие два года провести хоть с какой-то пользой для себя и на первой же комиссии в военкомате напросился в «войска дяди Вани» — ВДВ — воздушный десант. Тому было несколько причин. Для начала, это был, пожалуй, в тот момент единственный (не считая ракетных войск стратегического назначения и определённой части морфлота) дееспособный род войск, в котором сохранились дисциплина, порядок и боевые традиции. Это и неудивительно на фоне тех бесчисленных локальных конфликтов, в которых десантники непременно принимали самое активное участие.

Кроме того, со спортом я дружил с детства, усиленно занимался карате под руководством незабвенного Тадика Касьянова, в широких кругах известного, как исполнитель роди «боцмана» в нашумевшем в своё время отечественном боевике «Пираты ХХ века», гонял в футбол во дворе, много бегал и прыгал уже за честь факультета на всевозможных студенческих играх. С такими навыками было или действительно в армию, или в околокриминальные структуры, там бы я точно был востребованным. Я выбрал армию.

С Борисом мы познакомились в учебке, сошлись на почве увлечения рукопашкой. Слово за слово, подружились, стали больше времени проводить в сопртзале, всё одно: в казарме делать не хрена, а так хоть время пролетает незаметно. Одно расстраивало, что взяли нас в автобат, а не как мы, естественно, хотели, в разведку. Проще от этого не стало, те же прыжки, общевойсковая, стрельбы, только добавилось автодело и прочие гаражные прелести. Мне-то проще, отцовскую «волгу» я ещё в детстве вместе с ним разбирал и собирал, а вот Борис, выросший на промышленной окраине Тамбова и завончивший кооперативный техникум, с машинами знаком был только вприглядку. Но, так или иначе, но армия всех выучит и выровняет… Учебка закончилась, и нас отправили в войска.

Вполне естественно, что оказались мы на Кавказе, куда по крупицам командование собирало все более-менее дееспособные войска. На в чём-то повезло: бригада наша напрямую в боях не участвовала, но на своих машинах мы перебрасывали туда личный состав других частей, подвозили нашим боеприпасы, вывозили раненых, когда вертушки не летали. И однажды произошла история, положившая начало нашей долгой дружбе.

Привезли мы в один из поселков, на окраине которого, на территории совхозного гаража, базировался сводный батальон, замену. Назавтра утром должны были возвращаться обратно. Я только успел поставить машину под разгрузку, как подбежал Борис.

– Серёга, летим! Нас с тобой «зампотех» вызывает.

«Вот блин, – думаю,– чего ему еще надо?»

Ну, да делать нечего, пошли. Стучим в кабинет, заходим, «зампотех» за столом чаи́ гоняет.

– Значится так, орлы, чаёв вам не предлагаю: времени нет, давайте, чтобы успеть до темноты, берите «газон» и пулей — на блокпост, вы его проезжали, когда сюда ехали. Туда БТР подтащили подбитый, бойцы колеса уже сняли, они же и загрузят, привезете резину сюда. Я сейчас позвоню командиру автовзвода, он покажет машину, оружие можете оставить: боевиков здесь нет. Со старейшинами у нас договор… В общем, задача ясна? Тогда — вперед.

Вышли мы из кабинета, сдали оружие в оружейку. Помолчали…

– Вот сука, – не выдержал Борька.– И чего ему эти колеса дались? Ведь только приехали, не отдохнули даже…

– Хорошо быть майором: думать не надо. Приказал – и не волнует: исполняйте, – буркнул я. А чего распинаться, коль всё равно придётся выполнять?

На площадке, где стояли машины, нас встретил улыбающийся летёха:

– Парни, вы за колесами едете?

– Да, – хмуро бросил я. – Машину показывай. Наша разгружается.

– Да вот она, перед вами, — он кивнул на видавший виды бортовой «урал».

– Лады, – говорю,– поехали.

Пока Борис, задрав капот, проверял масло и тосол, я сел за руль.

– Серёга, давай я поведу, – предложил он.

– Не накатался еще? Обратно погонишь. Так мне спокойнее.

Завели, выехали за КПП, дорога проходила по окраине деревни, справа, метрах в пятидесяти – дома, а слева, сразу от обочины, начиналась «зелёнка». Я держал стрелку спидометра на пятидесяти.

– Серый, придави, а то до ночи не вернёмся, – взмолился Полянский.

– Сейчас из деревни выедем – прибавлю, – ответил я.

– Что? ГАИ боишься? – усмехнулся Борис.

– Нет, просто выскочит, не дай Бог, кто из леса – и затормозить не успею.

Сказал — как накаркал: права от машины что–то грохнуло, «урал» крепко тряхнуло, двигатель тут же заглох, но машина некоторое время катилась по инерции. Вдруг словно кто-то кинул на кабину жменю гороха, застучало по крыльям, радиатору, брызнули разбитые боковые стекла… Поняв, что это стреляют, я, пригнувшись, повернул ключ, попытался завести двигатель, да без толку. Повернулся к Борьке, увидел его побледневшее лицо и круглые от удивления и страха глаза.

– Братан, сваливаем! – рявкнул я, одновременно открывая свою дверь и выпрыгивая из машины. Не успел откатиться в сторону, как на мое место плюхнулся Полянский.

– Серёжа, что за херня? — прокричал он, стараясь переорать осатаневший автомат в кустах

– … его знает! Засада, похоже.

«Урал» окончательно остановился. Мы скорчились за передним левым колесом, а со стороны одиноко стоящей хибары снова послышалась пальба.

– Давай-ка, боря, валить отсюда,– я обернулся, ища глазами, куда бы юркнуть. – Духи нам тут быстро ласты склеят.

– Куда, брат?

– В лес, – говорю.– Не туда же?

Я мотнул головой в сторону плюющихся свинцом развалин.

– Давай на «раз, два, три» – рванули.

Мы подскочили и сквозь кустарник ломанулись в лесок, вслед снова ударили автоматы. Бежали напролом сквозь кусты, ветки деревьев больно хлестали по лицу, но страх гнал вперед, чуть сзади слышал, как бухали ботинки Бориса. Или это сердце так билось в груди? Мысли прервал вскрик боли. Я оглянулся. Борька проскакал по инерции на одной ноге несколько метров и рухнул на траву. Я подскочил к нему:

– Что стряслось? Быстро вставай!

– Нога, Серёга… в ногу попали…

На штанине выше левого колена расплывалось пятно крови.

«Эк тебя угораздило», – подумалось, но вслух я ничего не сказал, постоял с минуту, прислушиваясь — погони вроде бы не было…

— Давай, посмотрю, — я присел на корточки рядом. Борис тихо стонал, обхватив ногу обеими руками.

– Руки убери, – я достал нож.

– Не режь: камуфляж еще новый, – простонал он.

– Я ж тебе не рентген,– говорю, – сквозь штаны не увижу.

Разрезал, однако, аккуратно по шву, отвернул штанину, боялся увидеть что-то страшное, но, слава Богу, обошлось: пуля попала сзади в ляжку и вышла спереди выше колена. Крови было немного, значит, артерию не задело, а вот кость — хрен его знает…

– Встать можешь?

Полянский медленно поднялся.

– Да! Болит, сука, но несильно,– он сделал шаг, второй. — Идти больно, но терпимо.

– Давай, – говорю, – чуть пройдем подальше, найдем какие-нибудь заросли, там перевяжем. Давай, я подсоблю.

Он обхватил меня за шею, и мы потихоньку пошли искать подходящее место. Проковыляли метров сто, когда Борис попросил остановиться. Я скинул бушлат, бросил рядом под дерево, уложил на него Бориса.

— Жаль, бинта нет.

Делать нечего, снял камуфляж, стянул тельник. Нестерильно, ясное дело, хотя утром чистый надел… Порезал его на полосы, с грехом пополам перевязал.

– Брат, еще немного посидим и двинем на базу.

– Той же дорожкой?

Чувствую: иронизирует, значит не всё так плохо.

— Пойдем лесом параллельно дороге, чтобы на бородатых чертей не нарваться, тут в принципе рядом. Сколько мы проехали? Ну, максимум, километров пять-семь, до ночи дойдем, сейчас только полпятого.

— А может, к машине вернёмся? Должны же наши подъехать, взрыв и выстрелы они в части наверняка слышали.

— Вернуться-то можно, конечно, а вдруг наши ещё не подоспели, а духи как раз тут как тут и нас ищут. И будем мы с тобой, Царь Борис, не араку завтра в казарме ашать, а в лучшем случае где-нибудь в горах баранов чужих пасти, – невесело сострил я.– Давай-ка, поднимайся, поползли…

То, что к ночи мы должны были добраться до места, это я, пожалуй, погорячился: это если по дороге, да если каждый на своих двоих, максимум — час ходу, здесь же пёрли даже не по тропинке, обходили все кусты, кланялись каждому дереву… Сначала-то вроде даже ничего, двигались бойко, а потом все чаще стали останавливаться, все-таки Борькеидти было тяжелои больно, хоть он ничего и не вякал. Да и я подустал. Пусть и не тащил его целиком на себе, но всё же…

– Серёга, ты, наверное, иди дальше один, возьмешь людей, машину, и вернётесь за мной.

– Совсем рехнулся? Пока дойду, пока соберёмся – будет темень. И как мы тебя разыщем? «Ау!» прикажешь кричать? А не дай Бог что-то с тобой случится, так я себе никогда этого не прощу. Нет уж, влипли вместе, вместе и выбираться будем.

Начинало темнеть, яглянул на часы:полшестого. «Блин, час всего шли, мне показалось намного дольше».

– Всё, брат, стой! – я снял бушлат, бросил на землю.– Давай, ложись, отдыхай, я пока поищу место для ночлега. Совсем стемнеет – идти не сможем, да и заплутаем, не дай Бог.

Борис сел, а я пошел искать безопасное лежбище. На пригорке приглядел здоровое дерево, корни его подмыло водой, видимо, спускавшейся во время дождя с этого пригорка. И под ними образовалась небольшая пещерка. Вдвоем лёжа вполне можно было разместиться. Натаскал туда прошлогодней листвы, всё-таки хорошо, что сейчас начало октября, а не конец марта, к примеру. Не околеем. И вернулся к Борису.

– Пойдём, нашёл я нам отель. А полторы звёздочки…

Мы доковыляли до нашего импровизированного убежища.

– Ползи туда, а я с краю пристроюсь.

Борис, кряхтя, залез, я присыпал его листьями, положил большую охапку перед входом и втиснулся сам, а потом нагрёб листья на себя. Лежали молча, я долго не мог заснуть: все произошедшее не выходило из головы. «Спасибо, Господи, что уберёг», – и прочитал «Отче наш» (других молитв я тогда и не знал). Борис вскоре засопел, в животе заурчало, и только сейчас я почувствовал острый голод. Не мудрено: съел за весь день пару бутербродов ещё в обед, когда сюда ехали. Достал сигарету, закурил, пряча огонек в ладони; голод немного отпустил. Докурил, тщательно затушив бычок о землю, немного ещё полежал и незаметно вырубился. Проснулся от холода, все-таки не лето, потихоньку выполз, стараясь не зацепить Борьку. Снаружи немного попрыгал, помахал руками, согрелся. «Эх, сейчас бы чаю горячего», – не успел подумать – в животе снова заурчало.

«Сколько времени, интересно?» – постарался я переключиться на другое, глянул на светящийся циферблат: пять. «Так, скоро будет светать, надо потихоньку валить отсюда». Разбудил Бориса, помог вылезти.

– Как ты, как нога?

– Нормально, вроде поменьше болит.

– Давай, опирайся на меня, пойдём поближе к дороге, но выходить на неё не будем, двинем параллельно.

…К дороге вышли только через час, за дорогой виднелисьдома, следовательно, деревнюмы ещё непрошли.

«Хреново», – я думал, что мы намного ближе к базе, чем оказалось. Остановились отдохнуть, а когда уже почти рассвело, услышали шаги. Мы спрятались за кустами. На дороге появилась корова, которую хворостиной погонял пацанёнок, за ним семенила небольшая облезлая дворняга. «Не учуяла бы только»,– не успел подумать я, как эта тварь повернула голову в нашу сторону и тявкнула, сначала неуверенно, потом ещё раз, ещё и залилась весёлым лаем. Пацан остановился, посмотрел в нашу сторону, потом что-то гортанно крикнул, развернул корову за веревку в обратную сторону и побежал в сторону деревни.

– Боря, он нас заметил, ходу!

Мы выскочили из леса на дорогу и, стараясь идти быстрым шагом, направились в сторону базы. Скрываться уже не имело смысла. Минут десять так прошли–пробежали, как сзади, но пока ещё где-то далеко послышались крики.

– Давай, Боря, поднажмём или нам тут ухи отрежут.

Мы поднажали, однако крики слышались все отчётливей. Оглянувшись, я увидел вдалеке небольшую группу людей в гражданском. Они быстро, чуть не бегом, шли к нам, что-то кричали и махали нам руками.

— Серёга, беги, ты уйдёшь, – простонал Борис.

— Молчи, сука, – во мне вдруг проснулась неожиданная злость на Полянского, на себя и на ту ситуацию, в которой мы оказались.

Впереди дорога делала небольшой поворот. Не добегая до него, мы остановились.

– Все, брат, я больше не могу, – просипел или прохрипел Борис.

Ну, то, что просто так не дамся, я определил для себя сразу. Повернулись лицом к шедшим к нам людям, закурили, я снял бушлат, сунул Полянскому.

– Присядь, Борис Львович, отдохни пока…

Снял часы, откинул на обочину (авось, не заметят, а выживу — пригодятся) и вытащил нож. Толпа все ближе, автоматов, вроде бы, не видно, только охотничьи ружья, палки, вилы… Не доходя до нас метров семьдесят, абреки вдруг остановились, а потом одни побежали в лес, другие дунули по дороге, но уже в обратную сторону.

– Серёга, а чего это они?

Я оглянулся: из-за поворота выходил наш патруль, бойцы уже вскинули автоматы. Я хотел что-то крикнуть, но слова застряли в горле, и вырвалось только какое-то бульканье. За меня это сделал Борис.

– Пацаны, свои мы, наши! – заорал он, сидя на дороге и размазывая слёзы по перепачканным пылью щекам…

Представляю, как это выглядело со стороны. Парни опустили оружие, скоро подошли, начали обниматься с нами, как с хорошими друзьями после долгой разлуки, хотя никого из нас до этого лично не знали. Как оказалось, это был не патруль, а сапёрная разведка, осматривали дорогу. Подбежал их капитан:

– Парни, вы не те, кого вчера всей ротой искали, водилы из сожженного «урала»?

Значит, машину, подлюки косматые, всё-таки сожгли…

– Мы самые, – буркнул я и посмотрел на Борьку. Тот сидел на моём бушлате посреди дороги и счастливо улыбался, а по лицу текли слезы. У меня у самого комок стоял в горле, мне протянули сигарету, я кое-как закурил, руки предательски дрожали…

«Господи! Спасибо тебе, второй раз за сутки спасаешь».

С той поры мы с Борисом, что называется, не разлей вода. В конторе моей он действительно «на своём месте», профессионал, каких мало. До сегодняшнего дня я доверял ему, как себе самому. Но эта сцена с Набоковой, странные недомолвки Светланы заставили меня если не насторожиться, то крепко задуматься, когда и что именно я упустил в наших отношениях. Но, что бы это ни было, пришло время исполнять свои гендиректорские обязанности. Народ собирался на плановое производственное совещание…

Луизе я позвонил уже около пяти. Опоздал, конечно, каюсь, но, по-моему, она ждала моего звонка. Оно и не удивительно: не заглотить такую наживку мог только полный идиот. Я к таким не относился, это уж точно.

Заслышав в трубке ровное «алло!», я, по возможности, равнодушно выдал:

— Уважаемая Луиза Олеговна, готов выслушать ваши предложения. Назначайте время и место…

— Если вам удобно, сегодня, в восемь вечера. Ресторан «Серебряный бор». Согласны?

Я несколько удивился её выбору, поскольку, на мой взгляд, это заштатное заведение никак не отражало её истинных вкусов, но слово дамы — закон для джентльмена, и я ответствовал коротким «да!».

Глава 4. Искушение искушённого

Нет и не было в мире искушения сильнее,

чем стечение обстоятельств.

Альфред де Мюссе

— Сергей Николаевич, вас стоит дожидаться или стоит подъехать попозже? — высунулся из служебного пятисотого «мерина» мой личный водитель роман. Я приостановился, прикинул возможное развитие ситуации, бросил:

— Знаешь, Рома, погоди пока, не думаю, что надолго задержусь. Встреча чисто деловая, вряд ли перетечёт с разбегу во что-либо долее затяжное. Если будут изменения, я тебя наберу…

— Хорошо, босс…

Я шагнул в стекляшку вестибюля… Давненько я не был здесь, ещё с приснопамятных студенческих времён! И действительно здесь многое переменилось: услужливый швейцар, метнувшийся ко мне с низкого старта, администратор, с вожделением, подогреваемым близкими чаевыми, взиравший на мою особу от входа в залу, интимное освещение, в меру яркое и вместе с тем — достаточно ненавязчивое. Из места сходок окрестного криминалитета «Серебряный бор», именуемый в просторечье «Шишкой», перешёл в категорию заведений если не престижных, то уж точно не однозначных.

— Меня ждут, — бросив пальто швейцару, кивнул я администратору. Тот услужливо, с нимало не изменившимся лицом, распахнул передо мной широкие двери и, подобно полярному ледоколу, двинулся впереди, разрезая потоки света с подиума в клубах табачного дыма и указывая мне путь своей немалой фигурой. Мы преодолели относительно небольшой зал и остановились перед отдельным кабинетом-выгородкой.

— Прошу, — мэтр откинул полог занавеса, и передо мной явился накрытый для обильного ужина стол и восседающая во главе его Луиза Набокова собственной персоной. На сей раз она была одета в опять же тёмное вечернее платье с белоснежной песцовой накидкой на обнажённых плечах. Короткие чёрные волосы обнажали точёную длинную шею, украшенную ожерельем, просто истекающим блеском бесчисленных каратов.

Я, как и положено, «приложился к ручке» и сел напротив, бросив рядом телефонную трубку.

— Приятно сознавать, что в этом мире ещё остались истинные джентльмены, способные держать слово и прибыть по первому зову дамы. Особенно, если это непосредственно затрагивает их интересы, — бархатным голосом проговорила она, тайком бросая на меня лукавый взгляд, почти неразличимый в полумраке кабинета. Я покорно склонил голову.

— Мы как — сначала отобедаем, а потом уже перейдём к нашим делам? — поинтересовалась прекрасная собеседница. — Вы, насколько мне известно, прямо из офиса, следовательно — проголодались за день… Дела — они никуда не денутся, могут и подождать.

— Я хорошо пообедал, — честно признался я, — поэтому предлагаю перейти к делам, а там уж как всё сложится…

— Прекрасно, — она протянула мне бокал шампанского. — Но за встречу-то вы со мной выпьете? Надеюсь, что вы не за рулём?

Я усмехнулся про себя. Быка за рога, вот это хватка! Практически не даёт времени настроиться и постараться перехватить инициативу в разговоре. Ну, да и ладно, не очень-то и хотелось… Можно и по «шампусику» для начала пригубить.

Я не стал жеманиться, принял бокал. Чокнулись с великолепным хрустальным перезвоном… Отставили фужеры.

— Я весь — внимания, — я откинулся на высокую спинку стула и обратился вслух. Или, по крайней мере, достаточно наглядно изобразил это. Луиза откинулась в мягком глубоком кресле, тонко улыбнулась:

— Я, пожалуй, начну с конца: я предлагаю вам выкупить мой бизнес. Чтобы не было лишних вопросов, и мы достаточно быстро покончили с деловой частью нашего вечера («А что, намечается ещё другая?» — хотелось было подколоть мне её, но я благоразумно сдержался), сразу оговорюсь: архитектурный бизнес не для меня. Не надо делать изумлённых глаз! Создавать Бюро была не моя идея, это детище моего покойного мужа, действительно неплохого специалиста в строительном бизнесе. Он посчитал тогда, что к четырём его строительным компаниям для кучи неплохо было бы иметь до кучи, так сказать, и собственную проектную контору. Так и появилась «Эклектика». В ней моё — только название. И менеджмент. Все эти долгие годы мы держались на плаву исключительно благодаря финансовой поддержке супруга и моим титаническим усилиям по выживанию в конкурентной среде. У меня не было «административного ресурса», как у вашей Светланы, специального образования, как у вас, только тонкое чутьё рынка и конъюнктуры. И, надеюсь, умение грамотно подбирать подходящих специалистов-исполнителей…

«…Это — да! Коллектив в Бюро госпожи Набоковой действительно подобран идеальный, насколько это вообще возможно в кадровом менеджмента. Все — классные специалисты, таланты, преданные своим хозяевам, как раньше говорили, по гроб жизни. И что же толкнуло бедную вдовушку на распродажу такого богатого наследия?» — так мне подумалось, а вслух я только произнёс:

— И теперь вы делаете мне столь роскошное предложение, что я просто теряюсь…

Она нетерпеливо дёрнула плечом, выдавая то состояние нервного напряжения, которое тщательно пыталась доселе скрывать:

— Вот именно.

— И какова же причина этого, как я посмотрю, нелёгкого для вас шага? Финансовые затруднения? Кризис жанра? Просто женский каприз? Простите, я спрашиваю не из праздного любопытства, ведь покупать мне вы предлагаете бизнес «с историей», верно?

Луиза, спрятав глаза за опахалами громадных ресниц, одним резким движением свинтила пробку с бутылки «Джек Дениелс», плеснула в толстобокий стакан на два пальца тягучего янтарного напитка и выпила виски залпом, почти не поморщившись. Отправив в тонко очерченный карминовыми губками ротик чернявое ядрышко маслины, она неожиданно перешла на «ты»

— Серёжа, а чего ты ещё ожидал бы от предельно одинокой в этой вашей затасканной Москве женщины? Пока был жив Стас, Бюро оставалось для меня какой-то отдушиной, если хочешь — возможностью самовыражения, оно стало способом доказать этому вечно бухому идиоту, возомнившему себя по меньшей мере Уорреном Баффеттом[5], что я тоже чего-то стою не только в постели иди в сауне… Я уходила в работу, как в омут с головой, если что-то не получалось, не стеснялась учиться у всех, и у конкурентов, в том числе. Даже у тебя перехватила пару-тройку идей. Я уже почти вышла на полную независимость от субсидий этого идиотского холдинга, когда Стаса… В общем, после его ухода у меня просто опустились руки. Оказалась, что кроме его финансовой поддержки я остро нуждалась в нём самом, как катализаторе моего производственного процесса! В его постоянных язвительных подначках, домашних издевательствах, унижениях при старых друзьях, случайных знакомых и уличных девках, которыми кишмя кишела наша «фамильная» сауна… В общем, когда я осталась одна, то вдруг оказалась, что мне до чёртиков надоело постоянно сражаться за своё пространство, право что-то решать самостоятельно, право быть собой.

— А большой бизнес, его-то как содержать? Насколько мне помнится, там хренова уйма объектов, обязательства перед дольщиками, какие-то проекты то ли в Эмиратах, то ли в Турции… Я прав?

Луиза неожиданно весело рассмеялась, ещё плеснула себе виски, вопросительно глянула на меня. Я пожал плечами:

— Отчего бы и нет? Но вопрос в силе…

Женщина протянула мне искрящийся золотом бокал, слегка коснулась его краем своего фужера:

— За нас, дорогой Сергей, сначала — выпьем…

Мы выпили, она на этот раз не прикоснулась даже к оливам, словно задалась целью надраться сегодня до не́льзя. Но ответила на поставленный вопрос честно:

— Большого бизнеса, Серёжа, больше нет Великий Девелопер Станислав Набоков, как выяснилось после его безвременной кончины, при своём бренном существовании был весьма плодовит. Три прежние жены прижили от него каждая по ребёнку, итого — два сына и дочь. Все уже вполне совершеннолетние, надо же дитяткам на что-то существовать. Вот в качестве алиментов он и отписал весь свой строительный бизнес им. В равных долях. Мне осталась только «Эклектика» и загородный дом со всем содержимым. Машина, естественно, и та часть средств, что оставалась на моих личных счетах. Остальные многонулевые суммы растворились без остатка в карманах сотоварищей по бизнесу, кредиторов, друзей и подруг… Да мало ли найдётся желающих, на халяву-то! В общем, всё оказалось не так уж и скверно, как мне сначала привиделось. В Москве меня давно уже ничто не держит, вся эта стройка в купе с архитектурными изысками осточертела до последней степени, вот я и решила поступить вполне в соответствии с ситуацией: продать в хорошие руки свой, лично мной выпестованный бизнес, избавиться от недвижимости и уехать в Выборг, к маме. Деньги на первое время будут, голову никто не отнимет, чем заняться найдётся. Гуд бай, как говорится, столица, здравствуй, провинция!

Я только руками развёл, настолько это не вписывалось в мои представления об этой «роковой женщине»! Но мысленно я ей аплодировал…

Дальнейшие переговоры заняли минимум времени. Сумму предлагаемой сделки она мне набрала на экране моего мобильника, и цифры эти меня вполне устроили. Я пообещал завтра же подключить своих юристов и подготовить все необходимые документы. На этом деловая часть вечера завершилась, уступив место более приятной, внеслужебной…

В общем, начав с виски и шампанского, мы довольно быстро дошли до вполне определённой кондиции, так, что когда пришла пора собираться по домам, мы почему-то выбрали в качестве цели поездки её московскую квартиру, намереваясь там закрепить наше только что достигнутое соглашение окончательно. Романа в этому времени я уже отпустил восвояси, пришлось заказывать такси, потом мы неслись по ночной Москве, перечёркнутой косыми вихрями позёмки, а я запоздало думал в коротких перерывах между страстными объятиями, что я опять до дома не доберусь… И, похоже, это меня совсем не расстраивало…

Разбудил меня настойчивый писк будильника. Я глянул на свои часы, они показывали половину пятого утра. Осторожно попытался сориентироваться в вязком полумраке. Не настолько ж много я вчера выпил, чтобы быть в полной непонятке. На моём левом плече ровно дышала Луиза, совсем по-детски обняв меня за шею. Разорванные в хлам простыни были разбросаны по широченной кровати, где-то в ногах покоились холодные шелка подушек… Я дотянулся до того, что некогда было элитным постельным бельём, и постарался нас стыдливо прикрыть, хотя, от кого, собственно? И где-то глубоко внутри меня зрело чувство глубокой вины… Что ни говори, при всех моих загулах вот так, реально я изменил Светке впервые. Как это не покажется странным. Поводов была масса, возможностей — ещё больше, но, как уже упоминал Борис, о моей странной аскезе ходили легенды в кругах бизнес-бомонда. И вот вдруг…

Если внимательно задуматься, то, конечно, вовсе и не вдруг. К этому всё шло уже давно: наши семейные отношения, больше похожие на производственные, жизнь зачастую порознь, частые скандалы в последнее время. Какие-то недоговорки и косые взгляды окружающих… В общем, явная трещина становилась всё глубже, но ни у неё, ни у меня не доставало то ли времени, то ли смелости выяснить всё напрямую… А недосказанность порой гораздо хуже прямой ссоры. Так и жили последние годы, вроде, как и вместе, а практически порознь. Я забывался в работе, иногда — хождением по друзьям или ночным клубам, как снимала напряжение Светлана — одному богу известно, притом, что из дома она практически без меня старалась не выходить. Вылазки на работу не в счёт. И вот получилось, что первый шаг сделал всё же я.

Эта девчонка, Луиза, просто снесла мне голову, да и я, как выяснилось, «…был обманываться рад»! Когда всё это происходит без планируемых длительных отношений, то превращается в искромётное шоу, в котором, при удачном стечении обстоятельств, удовольствие получают обе стороны. Мы оба знали, что отношения наши не будут иметь продолжения или, по крайней мере, не выйдут за те временные рамки, что нам самими выставлены на подписание всех соответствующих документов. Потом она уедет, а я продолжу своё столичное существование, как пелось в одном романсе, «…в пределах строгих известного размера бытия».

Но никогда не стоит никого винить в собственных поступках. Ещё отец меня учил когда-то, что настоящий мужчина тем и отличается от прочих, себе подобных, что отвечает за содеянное сам. Я старался по жизни следовать этому правилу неукоснительно, не скажу, что всегда это упрощало мне существование, но, по крайней мере до сегодняшнего дня, я ни разу не пожалел о следовании этому принципу. С собой разбираться, сами понимаете, гораздо проще. И обмануть сложнее, с другой сторону.

Луиза открыла глаза, в их бездонной глубине промелькнуло на миг изумление, мгновенно сменившееся тихой радостью.

— Доброе утро, Кот… или уже день?

— Да нет, ещё пока утро, — я легонько чмокнул её в мочку уха. Губы коснулись льдинки серёжки. В запарке серьги вчера она так и не сняла… — Дрыхни… Я разбужу попозже.

Она приподнялась на локте, провела пальцами по моей груди, скользнула за спину, ладонь наткнулась на рубец шрама, дёрнулась…

— Это то самое?

Я кивнул в темноте, нащупывая её бёдра, прижимая к себе.

— Не стоит сейчас… Впереди вся жизнь… Побудь со мной, пока никто не вмешался.

Она тихо рассмеялась.

— А могут?

— Легко, — насколько можно, беззаботно заявил я. — У меня по жизни так: в самый ответственный момент кого-нибудь приносит. Потому я вчера и отключил телефон.

— Скотина ты, Сергей Николаевич! Как, впрочем, все мужики. Своего добились — и рады! А то, что жена дома все телефоны оборвала, вам до глубокой фени.

— Вчера надо было с совестью моей беседы вести, — буркнул я, изображая оскорблённую невинность. Потом не выдержал, крепко сжал в объятиях её такое желанное и податливое тело. Она, впрочем, не особенно и возражала. А дальше уже было не до соблюдений морали и приличий, а, скорее, наоборот…

Не смотря на столь бурно начавшееся утро, в офис я примчался уже в полвосьмого утра. Проделав путь от такси до дверей лёгкой трусцой по причине морозца, неожиданно за пару часов сменившем снежную оттепель, я влетел в кабинет — и замер. В моём кресле, теперь уже можно сказать — традиционно, восседала Светлана, лицо белее мела — верный признак готовящейся грозы, пальцы нервно теребят длинную толстую русую косу. В стороне сидел Борис, пальто распахнуто, шарф болтается несоразмерным хомутом, волосы всклокочены, глаза мелькают, как у затравленного зверька…

— Те же и Котов, — тоном провинциального режиссёра резюмировала моя супруга, завидев меня на пороге. — Как самочувствие?

Резонный вопрос, если вспомнить моё предыдущее, то есть — вчерашнее состояние. Но то было после ночи на парковке, сегодня же я был на изумление бодр и даже где-то весел, поскольку категорически не собирался раскаиваться в происшедшем. Другое дело, что и портить свою семейную жизнь в моли планы тоже как-то не входило, поэтому я примирительно ответствовал:

— Прекрасное. Готов к ратному труду и героической обороне.

Светлана притушила готовые уже было сорваться эти самые громы и молнии, по возможности ровно поинтересовалась:

— В четырнадцать ноль-ноль — совещание в Администрации. Что с документами на тендер?

— Готовы, — с наивозможнейшим равнодушием пожал я плечами. Борис приглушённо вздохнул с видимым облегчением. Светлана кивнула, по видимому, каким-то своим мыслям, вряд ли её всерьёз интересовало что-либо, кроме предстоящей сделки. Но у меня был ещё один туз в рукаве, и я собирался довести этот разговор до нужного мне конца, причём — не откладывая в долгий ящик.

— Господа, — я удобно развалился в гостевом кресле, окинул всю компанию весёлым взглядом. — У меня есть предложение, от которого вы, мои дорогие, не сможете отказаться… Это я в хорошем смысле слова, не надо параллелей с соответствующим фильмом…

— Слов много, это напрягает, — жёстко парировала Светка. — В двух словах: что ещё задумал? У нас и без твоих экспериментов и так запарка.

Я пожал плечами, поудобнее устроился в кресле и изрёк:

— Нам поступило предложение о приобретении в полное и нераздельное владение архитектурное бюро «Эклектика». Я принял это щедрое подношение на блюдечке с голубой каёмочкой и считаю это прекрасным приобретением. Будущей жемчужиной в вашей, королева (поклон Светлане), короне. Аминь!

Борис аж весь подался вперёд:

— Когда ты успел!

— Вчера… А откуда такой пафос? Не ты ли сам начал переговоры ещё загодя, на своём диване? Я просто завершаю начатое тобой…

— Брейк, клоуны, — резко осадила нас Светка. Борис, тем не менее, насупился. — Теперь поясните мне, о какой сделке идёт речь, и почему это я узнаю всё последней? Как-никак, в компании крутятся пока ещё и мои деньги.

Я сделал картинный жест в сторону Бориса.

— Наш коммерческий директор вчера провёл весьма успешные переговоры с госпожой Набоковой, — я постарался по возможности свести иронию к минимуму, — по поводу приобретения в собственность её формы. Чуть позже госпожа Набокова связалась со мной, мы встретились и обговорили условия сделки. Сумма вполне приемлемая, ценность её компании, как я понимаю, ни у кого сомнений не вызывает. Вопросы?..

— Один, — пробормотал мой друг, ошалевший, по-видимому, от моих темпов. — А из каких шишей платить будем? Свободных средств пока нет, ждём поступлений только через месяц… А дело у Набоковой, как я понимаю, не терпит отлагательств… Или она тебя об этом не известила?

— В самых общих чертах, — смутно ответствовал я, памятуя, как мне описала Луиза вчерашнюю пикантную ситуацию в Борькином кабинете: «Твой пострел хотел везде поспеть — и в постель ко мне прыгнуть, и, сбив цену, под сурдинку прикупить моё детище под себя… Я до поры не стала мешать ему, пусть мальчик порезвится. Ты очень во время зашёл, мне не пришлось его разочаровывать… Не так прост твой дружок, каким хочет казаться окружающим». Я не придал особого значения женским намёкам, помня великого Филатова:

Так ведь бабьи-то суды

Про мужчин всегда худы!

Но заметочку про себя черкнул.

— Я планирую, в конце концов, вложить в это предприятие личные средства, — довёл я до всех свою изящную мысль. Мне показалось, что Борис вздохнул с облегчением. Или только показалось. Светлана скептически повела плечами.

— Твои деньги, тебе и решать, что стоит делать, а чего следует поостеречься. Тема закрыта, если покупке обговорена — подключай юристов, подписывай договор. Но сегодня у нас главное — подача документов на тендер, и здесь уже ничего не должно сорваться. Выигрываем мы его или нет, от нас, по большому счёту уже почти не зависит. Но участвовать мы должны. Вопросы есть? Вопросов нет. Все свободны. А вас, Штирлиц-Котов, я попрошу остаться, — пресекла она мою попытку выскользнуть из собственного кабинета. Я покорно вернулся на место.

Светлана достала из сумочки пудреницу, парой лёгких движений припудрила носик и щёчки. Убрала этот культовый образчик дамских аксессуаров на место, и устало воззрилась на меня, откинувшись в кресле. Когда дверь за Борисом тихо щелкнула, как-то по-домашнему спросила:

— Серёжка, что у нас с тобой происходит? Почему всё сыплется уже который год подряд? Мы уже почти и не живём вместе в супружеском смысле этого слова, да и просто домой ты перестал появляться… Не спеши перебивать, дай докончить. Я прекрасно знаю, что у тебя никого нет, и это бесит меня больше всего! Я скорее бы приняла череду измен, естественных для мужчины увлечений, влюбчивость, в конце концов, но создаётся ощущения, что я тебе опротивела до последней степени, стала неприятна настолько, что ты готов ночевать в машине, только бы не ехать после работы домой… Что происходит, Кот, что с нами обоими происходит?

Я старался даже не дышать, тем более, что ответа на этот вопрос у меня не было. Я и сам его постоянно искал в последнее время. Пробежала между нами какая-то кошка, что ли…С каждым днём мы всё больше отдаляемся друг от друга, действительно становимся чужими… Недавно в разговоре Борис обмолвился, что, мол, воспринимает не нас как семейную пару, а исключительно как боксёров на ринге, дескать, мы со Светкой всё стараемся друг другу что-то доказать, бьёмся за неведомый приз между собой до потери пульса, до полного изнеможения. Я тогда не стал возражать, поскольку, в общем-то, он был прав. Но и выхода из сложившейся ситуации я пока не видел. А вслух сказал:

— Светик, милая, давай ещё немного подождём, потерпим друг друга… Возможно, это просто очередной кризис… какого там ещё по счёту возраста? Что-то должно произойти, что всё поставит на место, поверь! Мы столько лет вместе, этого не зачеркнуть вот так, разом, без остатка… Память, она та ещё скотинка, постоянно подкидывает не только всякие пакости, но вспоминается и то хорошее, что до сих пор нас связывает! На нашей стороне только время, которое всё лечит. Вылечит и нас!

— И которого нам катастрофически не хватает, — произнесла Светлана загадочную фразу, встала, прошла к гардеробу, неспешно набросила полушубок. Я не двинулся с места. — Проводишь?

Я тяжело поднялся, двинулся следом. Уже в дверях кабинета она вдруг остановилась, бросила на меня взгляд через плечо, полный задумчивого сочувствия:

— Впрочем, не надо. Оставайся. У тебя много работы.

И вышла, негромко прикрыв за собой дверь. Я в сердцах бросил барсетку на диван, стянул шарф, следом полетело пальто. Рухнув на рабочее место, достал телефон и набрал номер Луизы. Когда на другом конце свето прошелестело по-утреннему волнующее «да?», коротко бросил:

— Готовь бумаги, сделка состоится сегодня, после обеда. Договор я подпишу.

И дал отбой.

Глава 5. Камо грядеши?[6]

Жизнь всё время отвлекает наше внимание;

и мы даже не успеваем заметить, от чего именно.

Франц Кафка

Я брёл по узким провалам Старого Арбата в сторону садового Кольца и старался ни о чём не думать. Настроение было ниже низкого, и это несмотря на то, что в тендер мы-таки влезли, документы на куплю компании Набоковой курьер ей благополучно отвёз, осталось лишь получить её высочайшую подпись и, собственно, рассчитаться. Но и с этим проблем не предвиделось, поскольку собственных средств на проведение этой сделки мне бы вполне хватило. Конечно, я практически опустошал свой личный резерв, но где наша не пропадала, чего не сделаешь на благо общего, практически семейного дела. Но отчего-то на душе кошки скребли… Что-то зрело, что именно — я пока понять не мог, но ощущал всеми фибрами своей весьма чувствительной в отношении всяческих пакостей души назревающие где-то в пределах линии горизонта проблемы.

Москву вьюжило уже который день. Ни техника, ни дворники не справлялись с капризами отлетающей зимы в полной мере, на обочинах громоздились сугробы, которые не успевали вывозить похожие на динозавров своей громоздкостью и неуклюжестью четырёхосные самосвалы, от этого и без того неширокие центральные улочки становились вообще похожими на горные теснины, в которых разъехаться автомобилям не представлялось возможным в принципе.

Поэтому свой «Порш» я из гаража даже и не выгонял, а верного Романа оставил на стоянке возле Метрополя, откуда и совершал свой бессмысленный и бесцельный пеший демарш. Про себя я решил, что вот добреду до Смоленской площади, там или вызову Ромку или возьму такси и, если к этому моменту мне всё-таки позвонит Луиза — махну к ней. Не позвонит — направлюсь в «Метелицу», благо — рядом, или спущусь на Краснопресненскую набережную, найду какую-нибудь забегаловку в Бизнес Центре Москва-Сити.

Но я не дошёл и до Калошина переулка, как мобльник призывно пискнул, я поспешно отозвался:

— Котов на проводе…

— Привет, Серёжа, — голос Луизы прорвался ко мне сквозь февральскую метель, обдав меня совсем не зимним теплом! — Я всё подписала. Твой экземпляр документов курьер забрал. Спасибо.

— И только?! — невольно вырвалось у меня. На другом конце Планеты улыбнулись, я это почувствовал вот так, безо всякой телепатии.

— Приезжай, если хочешь… Я жду.

Отбой. Я быстро набрал номер Романа, и уже через полчаса летел стрелой в знакомый дом на Каширке.

Вручив хозяйке цветы и целомудренно поцеловав в щечку, вошёл, нет —ввалился в квартиру, в клубах морозного воздуха и снежных хлопьях. Луиза приняла у меня пальто, бросила тапочки, а сама прошла на кухню, откуда доносился аромат свежезаваренного арабика… Я пригладил перед заркалом в прихожей мокрые лохны (ох, уж эта неискоренимая привычка мотаться зимой без шапки!) и прошёл следом.

Хозяйка, облачённая в пушистый домашний халатик символической длины, который сидел на ней, однако, не хуже коллекционного платья от Кардена, сноровисто накрыла на стол, придвинула мне стул, уселась напротив, и положив подбородок на сцепленные пальцы рук, наблюдала за тем, как я, обжигаясь, потягиваю душистый кофе. Утолив первую кофейную жажду, я изрёк:

— Теперь жить можно! — и откинулся на высокую спинку. — Спасительница! Искусительница, при том… Знаешь путь к сердцу испорченного офисным питанием мужика.

— И не только к сердцу, — игриво уточнила она. Я кивнул:

— Это уж — само собой! Ну, что, перейдём ко второй части Марлезонского балета? — я заговорщически кивнул в сторону спальни. Луиза грустно улыбнулась и отрицательно покачала головой.

— Сегодня — нет, Кот.

— Ты хорошо осознаешь последствия своего необдуманного решения? — грозно нахмурился я. — Я, понимаешь, загнал по дороге всех лошадей, сколько их там есть в моторе, кучер практически замёрз на облучке под суровыми порывали февральского ветра, а боярыня мною брезгует!

— Милый, — Луиза встала, подошла ко мне и, обняв мою упрямую голову, прижала к своему мягкому животику. — Да разве я могу тобою побрезговать? Ты единственный, кто у меня остался. Ты, да мама… Просто сегодня не надо плодить сущностей сверх меры, достаточно посидеть рядом, помолчать… Мне было хорошо с тобой, пусть то, вчерашнее чувство и останется с нами… Завтра я уезжаю, потом, через какое-то время, вернусь, мы снова встретимся, и тогда станет ясно: было ли то, что произошло между нами, секундным мороком, наваждением, или мы с тобой, действительно, два осколка, две части чего-то большего, которые, наконец, отыскали друг друга.

И мы сидели рядком на диване, который ещё наверняка помнил все безумства прошлой ночи, говорили о нас, о жизни, делились планами на будущее, точнее, делилась она, а я вслушивался в мелодию её голоса и растворялся в ней без остатка. И на выходе, вырвавшись, наконец, из не отпускающих колдовских объятий, запахивая пальто, я поставил жирную точку на этом этапе наших отношений:

— Спасибо за всё, Лу… Мне будет очень тебя не хватать (я ни на йоту не кривил душой), но я переживу, если ты обещаешь вернуться… Понимаю, что это глупо. Но, поверь, обещания мне будет достаточно. Вернёшься?

— Вернусь, — прошептала она. — Ты только жди… Но звонить не надо, мне будет больно. Я разберусь с делами и, когда приеду, сама тебя наберу. Только не меняй симку.

Я молча кивнул и опрометью бросился вниз по лестнице, забыв о лифте, словно стремился бежать поскорее из сладкого плена.

Уже в машине, по дороге домой, перевёл на её счёт сумму, причитающуюся по нашему договору. Архитектурное Бюро «Эклектика» перешло в собственность нашей компании.

Бледная Луна прорвалась, наконец, через уже опостылевший за последние дни покров туч и посеребрила складки тюля. Шторы в её холодном свете приобретали воздушность, ложились по бокам оконной рамы, больше напоминающей нечто из полотен Куинджи, мягкими складками. Там, где-то в лунном волшебстве, за холодным стеклом окна, дышал своей жизнью зимний мегаполис, дремали под шапками снега брошенные хозяевами во дворах машины, угрюмо ползли по ночным улицам мастодонты-снегоуборщики, деловито загребая лапами тонны выпавшего за последнюю неделю снега. Горбатые самосвалы везли его куда-то по одним им ведомым маршрутам, порыкивая усталыми дизелями на скользких подъёмах.

Рядом заворочалась Светка, потянула на себя одеяло, его холодный шёлк скользнул по моим ногам, вернул к действительности прошедшего вечера…

Мы почти не разговаривали, не осуждалась, как раньше, моя последняя сделка, Светка не делилась свежими сплетнями «от Кутюр» в лице её дражайшей подруги Леры, всегда бывшей в курсе последних событий в среде архитектурного бомонда. Даже телевизор не объединял нас, как прежде, очередным сопливо-мелодраматическим сериалом, над которым она будет потом чисто по-женски вздыхать, а я — смеяться, впрочем, вполне беззлобно, даже с пониманием.

Поужинали в ровном молчании, потом разбрелись по своим комнатам. Я наконец-то занялся слегка запущенными делами, просмотрел домашние счета и рабочие письма, которые предусмотрительно прихватил на работе с Оленькиного стола. Чем занималась Светлана в спальне — Бог весть, только когда я окончательно умотал себя разборками с документацией и смертельно захотел спать, она уже ждала меня в постели, достаточно умело притворяясь, что задремала.

Я сбросил шлёпанцы и нырнул ей под бок, потянув на себя одеяло…

— Ты был у неё? — неожиданно спросила Светлана. От неожиданности, я выдохнул:

— Да.

— Ну, и как, познал в кои-то веки радость супружеской измены?

Я потушил ночник (надо же было как-то протянуть время, собраться с мыслями? В темноте это получается не в пример лучше), пожал плечами, словно она могла увидеть и — главное! — оценить этот независимый жест.

— И что теперь? — в голосе жены не было и тени злости или тихой ненависти, только какая-то глубокая усталость. Я хрипло выговорил:

— Ничего. Будем жить, как жили. Её фирму я тебе дарю. Владей на здоровье.

Светлана неожиданно придвинулась ко мне, и я с давно забытым волнением вдруг обнаружил, что она совершенно раздета… Как в те, кажущиеся уже растворившимися в прошлом, года нашей бурной юности, я ожидаемо грубо прижал её к себе, впился губами в её ждущее тело, навалился в порыве неизбывной страсти…

Мы любили друг друга как будто впервые, тогда, тайком, в её квартире на Кутузовском, раз за разом доставляя друг другу то сладость финала, то боль огненного насилия, а когда, обессиленные, разметались на скомканных простынях, она тихо спросила:

— Почему у нас всё прошло? Ведь то, что сейчас было, только тень прошлого счастья… Мы не были вместе почти два года, только живём рядом, существуем в одном пространстве. А семья отчего-то кончилась. Осталась там, в сочинской больнице. Вместе с нашим не родившимся малышом.

— Неправда, — деревянно возразил я. Ложь получилась откровенной, не слушался ни голос, ни лицо, благо, последнего в сумраке спальной видно не было.

— Правда, милый, — она тихо засмеялась. — Мне всегда было хорошо с тобой, но разве любящая женщина не почувствует, что её герой охладел к ней? И не возражай, я не про измены. Я знаю, что эта девка у тебя первая за все наши совместные годы и, поверь, уважаю твой выбор. У нас уже ничего не слепится, сколько не лепи… Своей непомерной гордыней, своим снобизмом я сама же всё и разрушила. Надо нам было тогда вместе ехать на море, хоть ты и брыкался отчаянно. Даже несмотря на то, что греть пляжный песок мне бы пришлось в одиночестве. Но сделала, как сделала, и вот получила ожидаемое. Серёжа, я хочу, чтобы ты знал: ты совершенно свободен в своих действиях. Нам, видимо, действительно пора пожить отдельно…

Я вскочил с постели, подошёл к окну, прижался лбом к холодному стеклу. Вот и всё… Как там у писателя: «…Так и заканчиваются звёздные войны». Как всё просто, однако… Если бы поехали на море, а не в горы, на ту горнолыжную трассу. Только вот на море я тогда категорически ехать отказался. Потому, что ненавидел Большую Воду больше всего на свете!

С водой у меня были вполне специфические отношения. Несмотря на то, что вырос я практически на Борисовских Прудах и из воды летом не вылезал, что твоя лягушка. Но вода оказалась коварной и, в порыве страсти нежной, не раз пыталась забрать меня к себе насовсем…

— У-у-у-х! — кричал я и плюхался в воду маленькой восторженной рыбкой с рук тётиной подруги, Нели. Окружающие смеялись этому уханью неуклюжей рыбки.

Мне, пятилетнему мальчугану, безумно нравился этот солнечный день и озеро, на которое моя тётя взяла меня купаться.

— У-у-у-у-у-х, — плюхнулся я в воду очередной раз.

— Все, Серёжа, поплыли к берегу, — и Неля неожиданно повернулась ко мне спиной и спокойно пошла по пояс в воде к близкому берегу.

—А-а-а, ап, …оп, — я пытался подпрыгнуть в воде, а плыть совсем не получалось. Вода вперемешку со слезами хватала меня за горло и не давала выскочить выше, чтобы закричать. Кто-то сильный и злой «хватал» меня за ноги, тянул вниз, под поверхность, он не хотел, чтобы я выплыл. Он желал, чтобы я остался с ним навсегда. Потом тётя Неля обернулась и подхватила меня на руки. Я уже изрядно нахлебался воды и ревел, вытирая слезы и сопли ладошками. Мне тогда было очень страшно. Страшно даже у неё на руках.

Второй раз это произошло, я после первого курса гостил у родственников в деревне. Вечером я, проводив свою девушку после танцев в местном клубе, шёл по дороге к дому дядьки, когда около меня со скрипом тормозов остановился потрёпанный УАЗ. За рулём сидел друг детства Женька, он на этом уазике возил главу администрации поселка. В машине кроме него уже сидели трое: Вовка, тоже мой хороший друг, и два малознакомых молодых парня — Эдик и Андрей, лет каждому эдак по семнадцать.

– Серёга, здорово!!! Поехали по деревне прошвырнёмся! Смотри, что унас есть, –из-за сиденья его рука выпростала трёхлитровую банку вина. Да, и ребята, видно, были уже малость навеселе. Обычный деревенский вечер, с обычными развлечениями маленького южного поселка, с по-летнему густыми и темными ночами.

С вином в деревне проблем никогда не было. Даже в суровые времена «сухого закона». В каждом втором дворе росли виноградники, из которого и давили вино: и для себя, и на продажу. Недолго раздумывая, я залез в машину. Вечер получался на поверку совсем не скучным. Немного покатавшись и не встретив больше никого из знакомых, мы выбрали укромное место для принятия на грудь божественного напитка. Напиток, кстати, оказался наикислейшего качества, и больше стакана в меня не влезло.

— Отличное вино ребята, сорт «Здравствуй, изжога!», — отшутился я на предложение пропустить ещё дозу.

— Да ладно тебе, гурман хренов, – беззлобно осклабился Жека, и парни допили вино сами. Слово за слово, разговоры затянулись за полночь, вино всё-таки в крови поигрывало, и расходиться совсем не хотелось.

— Поехали в соседнюю деревню сгоняем, у меня там подруга. Надо один вопрос порешать, – неожиданно предложил Андрей.

Всесогласились прокатиться истали определяться с дорогой. Добраться до той деревни можно было двумя путями. Один по грунтовке над горой, а второй по трассе. В первом случае дорога была никуда не годная, по ней редко кто ездил — ухаб на ухабе, и в темноте запросто можно было влететь в какую-нибудь ямину. Во втором — надо было проезжать через райцентр, а там легко нарваться на гаишников.

— Да ладно вам, время уже позднее, все гаишники по бабам разъехались. Чего им ночью на местных дорогах-то ловить! Все равно никто не ездит уже. Едем через райцентр, — на правах рулевого решил Серёга.

Спорить с ним никто не стал, и мы двинулись по трассе. Предвидение Серёги оказалось верным, и представители правопорядка нам по дороге не встретились.

В райцентре заехали еще за одним парнем, Лёхой, и двинулись дальше. Орала музыка, компания уже порядком навеселе, перекрикивая друг друга, все разом что-то рассказывали. Вот-вот должен случиться поворот и сразу за ним — неширокий мост через канал…

— Женька, тормози! Тормози, су-к-а!!! — истошно заорал кто-то, машина тем временем неслась прямо, споро миновала поворот и с полутораметровой высоты со всего маху сиганула в канал, перевернувшись на левый бок…

Салон стал стремительно заполняться водой через открытые окна, мы барахтались в ней, как недельные кутята, от страха и неожиданности не зная, что делать и как отсюда выбираться. Но я успел набрать воздуха, и теперь шарил везде в поисках дверной ручки и не мог её найти.

Движениядрузей затихли, я успел подумать,что это конец и решил вдохнуть побольше воды, чтобы не мучиться. Я где-то читал, что если вода попадет в легкие, то все — мгновенная смерть. Приняв такое важное в том момент решение, я вдруг подумал, что вот сейчас обязательно пронесётся перед глазами моя жизнь, но она, сволочь, всё не проносилась. Да и вдохнуть воду никак не получалось… Напился я ее до одури и решил, что пора бороться. Паника ушла, и я нащупал переднюю дверь, но ручку по прежнему отыскать не мог. И тут вспомнилось, что двери в УАЗе из двух частей: верхняя на небольших болтиках крепится к нижней… Упершись ногами в сиденье, руками изо всех сил, уже задыхаясь, надавил на верхнюю часть дверки, и она начала сгибаться.

Сначала вылез по пояс и отдышался… Увидел сквозь стекло задней двери какое-то движение, быстро открыл её и вытащил Эдика, который кашлял и потоками исторгал из себя воду… Мы нырнули за остальными… Поздно.

Через два дня мы хоронили своих друзей.

…Был и третий раз, тот самый, из-за которого я окончательно «раздружился» с природными водоёмами, но вспоминать о нём я не люблю… Как бы то ни было, но именно моя «недружба» с реками, озёрами, морями и прочими океанами стала причиной того, что роковой отпуск мы решили провести в горах. Что, в конечном итоге, сегодня рухнуло между нами непреодолимой пропастью.

Остыли мысли, высохли слёзы… Мертвенно-белая Луна пялилась через холод окна на спящую Светлану, на разбросанные простыни, на меня, в одночасье оставшегося в одиночестве. Поскольку только вчера я потерял Луизу, так и не успев её по-настоящему обрести, а сегодня практически порвал с семейной жизнью, которая, как вдруг выяснилось, занимала больше места в моей душе, чем мне обыкновенно казалось.

Голый человек на голой земле… Кот это сказал? И ощущение полного отсутствия выхода. Попеременно мной овладевали желания сначала — немедленно лететь в Питер и оттуда — в неведомый Выборг, затем выскочить на улица, сесть в машину и раствориться в бледном свете ночного светила навсегда, устремившись прочь из столицы по любой из дорог федерального значение, а то и совсем без оного…

Но я тихо спустил ноги с постели, нащупал тапочки и, накинув халат, на цыпочках вышел из спальной.

По дороге в столовую я прихватил в кабинете мобильник и, присев на канапе у окна, ни секунды не усомнившись в том, насколько прилично я поступаю, набрал номер Бориса. Часы показывали полчетвёртого утра. Самое время войне начаться, если верить стратегам… И она грянула:

— Какого обезьяньего хрена ты трезвонишь! — после примерно десятого гудка разорвалась трубка нервным фальцетом Бориса. Нельзя сказать, чтобы я его в этот момент не понимал, но, честно говоря, именно в ту самую секунду мне было глубоко наплевать на его сантименты. Ему случалось обращаться ко мне гораздо чаще в столь же непотребное время. Он, видимо, и сам просёк, что просто так я бы не бодрствовать в часы самого сладкого сна, поэтому, сменив тон, Борька переспросил:

— Что-то случилось, Кот?

— План «Бэ», — коротко бросил я и нажал «отбой».

Наутро мы со Светланой встали, как ни в чём не бывало, позавтракали, выпили по чашечке крепкого кофе. О прошедшей бурной ночи по молчаливому согласию ни она, ни я не упоминали. Словно всё как прежде, только нам обоим было ясно, что жизнь семейная с этого дня окончательно покатилась под откос.

Уже на выходе, традиционно целуя меня в щёку, Светка проронила:

— Постарайся сегодня не уходить в загул. Может то, что произошло этой ночью, не случайный морок, и всё ещё можно будет как-то исправить…

Но прозвучало, впочем, это без особой надежды.

А я надеялся. На тот самый План «Бэ», о котором ночью напомнил Борису. Несколько слов предыстории, пока я еду по солнечным улицам в сторону своего офиса.

Насмотревшись как-то по случаю с Борькиными племянниками мультика «Вокруг света за восемьдесят дней», где у хитроумного персонажа Фога была на всякий случай припасена «тысяча планов», мы с моим другом для себя разработали собственный конспиративный язык, на котором План «Бэ» предусматривал обращение к некоему господину, приятелю Бориса. Господин этот, по уверениям моего друга, обладал уникальной способностью «разруливать» любые ситуации, как деловые, так и житейские. Во всяком случае, когда мой дружок умудрился наступить на хвост какому-то олигарху, замутившись с его женой, и ему пришлось прятаться с подругой по городам и весям, этот самый неведомый кудесник вмешался, и ситуация моментально оказалась под контролем.

В итоге красавица вернулась к своему «чудовищу», где была обласкана и прощена, а Борис остался при всех своих членах, совершенно не усекновенных, и в относительно спокойном состоянии духа. Чего ему это стоило в денежном эквиваленте, он не распространялся. В моём случае я тоже был готов, как в той военной песне «…за ценой не постоять».

Пересечься с Борисом мне удалось только в обед, поскольку всю первую половину дня мой коммерческий директор метался по своим исключительно коммерческим делам. Да и у меня ввиду приближающегося тендера тоже вопросы к сослуживцам накопились. Таким образом, наше рандеву состоялось в два пополудни в ресторане «Охотник», что на Головинском шоссе. Несколько на отшибе, зато вполне подходяще для того приватного разговора, что нам предстоял.

Борис приехал заранее и, в ожидании моего явления, времени зря не терял, оформив заказ. Поэтому, не успел я с мороза ввалиться в залу и присесть напротив, как он с великолепным изяществом, достойным самого Игоря Кио, хлопнул в ладони:

— Алле, ап! — и на столе перед нами появилась первая перемена блюд…

Вначале разговор не клеился, поскольку я безумно проголодался, да и тема деликатная не терпела обсуждения вот так, «с налёту, с повороту»… Зато несколько ублажив свой желудок, я коротко изложил Борису свою семейную ситуацию. Коротко, поскольку он и так на правах друга семьи в неё был посвящён достаточно. Внимательно выслушав мои бредни на тему личной трагедии, он спокойно сказал:

— Действительно, только план «Бэ»… Тем более, что Светка, как я понимаю, ещё не окончательно потеряла надежду на твоё «выздоровление»? Поэтому придётся прибегнуть к помощи Савелия. Не скажу, что это панацея от всех бед, но, судя по тому, что я испытал на себе, и тому, что мне приходилось слышать от других, в твоём случае — это единственный шанс. Ты же сам говорил, что, возможно, достаточно какого-нибудь знакового события, своеобразной «шоковой терапии» — и всё у вас вернётся на круги своя… Поэтому предлагаю не терять времени на всяких там психотерапевтов, «кашпировских» и «чумаков», а доверимся профессионалам с большой буквы «Пэ». Я созвонюсь с Савелием, изложу твою ситуацию и поинтересуюсь, насколько он сможет быть нам полезен. Ну, а если нет, то тогда уж будем уповать на Его Величество Случай, или что там ещё остаётся в запасе… Согласен?

Я молча кивнул. Как будто у меня был выбор?

Глава 6. Игра

Великое искусство жизни —

играть много, но рисковать немногим. Сэмюэл Джонсон

Приходил в себя я долго и муторно… Мозг облепила тягучая лиловая плёнка, сквозь которую потусторонние звуки доносились гулко и абсолютно неразборчивость, сливаясь то в единый рокочущий гул, то в монотонное бормотание, словно кто-то напряжно и нудно читал молитву… Или раз за разом повторял одну и ту же детскую считалку. Тембра голоса было не различить, поэтому, в очередной раз, выплывая из своего полу мертвецкого состояния, я даже не утруждал себя идентификацией, старался вспомнить, что же со мной произошло, и как я оказался в таком, прямо скажем, достаточно мерзком положении.

Что касается собственно положения, то память возвращалась ко мне какими-то рывками, услужливо подкидывая то воспоминания детства, то какие-то армейские приколы, а то и сбивалась на смутно-эротические сцены из моей почти почившей в бозе семейной жизни…

В одно из таких полу-пробуждений я вдруг с изумившей меня самого отчётливостью вспомнил некий эпизод, произошедший явно со мной…

Небольшое кафе, напротив меня сидит мужчина средних лет совершенно неприметной наружности, из тех, про которых говорят «…наступишь — и не заметишь». Он, тонко улыбаясь, протягивает мне какой-то лист бумаги с убористым машинописным текстом. Я разглядываю бумагу, отпускаю язвительно: «Милейший, я глаза так сломаю, разбираясь в этой бюрократической галиматье… Вы бы ещё и «особые условия» третьим кеглем набрали, как любят это делать господа-банкиры, что б уж совсем с лупой читать пришлось». Но эту мою тираду человек-мышонок только бесцветно улыбается и произносит старорежимное: «Не извольте беспокоиться, милейший Сергей Николаевич, всё будет максимально аккуратно и эффективно!» «Ну-ну», — бормочу я и подписываю манускрипт там, где предусмотрительно оставлено место для моего факсимиле. А на память отчего-то приходить папанинское из соответствующего фильма: «Не беспокойся, Козлодоев, буду бить аккуратно, но сильно!» В общем, та ещё ассоциация. А дальше — всё та же лиловая муть…

В следующий раз я выскользнул из беспамятства, очутившись за рулём своего «порша». Вдоль трассы тянулись заснеженные поля, и это была именно трасса, в три ряда, с отбойником по середине, по-моему — Горьковская или, как теперь она именуется, «М-7». Какого… меня понесло в этом направлении, могу только догадываться, все мои личные, да и служебные интересы обычно располагались совершенно в других географических плоскостях. Но, как бы то ни было, в том, что это что-то где-то в районе Ногинска, я в своём бреду нисколько не сомневался. Время было вечернее, но ещё не опустилась эта поганая мгла, когда не действует ни ближний, ни дальний свет фар, а серость асфальта плавно перетекает в такую же безобразную серость небес, и машина словно бы зависает в безвременье и внедорожье… Поток машин был практически никакой, следовательно — это ещё далеко не час пик, когда из Москвы происходит исход основной трудящейся биомассы. Встречных тоже почти не было, изредка по лобовому стеклу проскакивал блик фар.

Скорость моя была вполне себе штатная, я никогда не отличался, в противоположность Светлане, стремлением свернуть себе шею, выжимая запредельные мощности из мотора. Для меня автомобиль, в первую очередь, средство передвижения, о чём предупреждали ещё Ильф и Петров. И уже где-то на месте тридцатом — возможность пощекотать нервы себе и окружающим. Поэтому я езжу споро, но аккуратно (опять это слово!).

По-видимому, в том момент меня спасло именно это, поскольку, когда откуда-то слева и сзади выскочил раздолбанный четыреста седьмой «Пежо» и с маниакальным восторгом взял резко вправо, я успел отработать рулём и избежать прямого столкновения, но оказался на соседней полосе, где меня благополучно нагнал здоровенный «Вольво» с цистерной, приложив как раз в пассажирскую переднюю дверь… Машину завертело по полосе, откинуло сначала на отбойник, отчего мне в лицо метнулись белые облака подушек безопасности, а затем уже сквозь накатывающую слепоту я ощутил, как обратным ходом, пересекая все возможные попутные траектории, получая тычки и удары, моя многострадальная «тачка» вылетает в кювет, успев по дороге совершить кульбит по продольной оси… Момента приземления я уже не помнил, за ним и начиналась эта самая лиловая муть…

Через какое-то время, пару веков, эпох, а может — быть всего-навсего крошечных мгновений вся эта лиловая вакханалия внезапно рассеялась, и я ощутил себя вполне себе целым и достаточно невредимым в помещении, которое моментально идентифицировал, как больничную палату на четыре «полёжечных места». Такие обители, уж поверьте моему богатому опыту, я узнаю́ сразу. Достаточно времени пришлось по собственной глупости в них провести. Но здесь я пребывал в гордом одиночестве, остальные три постели были аккуратно застелены казёнными байковыми тёмно-синими одеялами, от простыней и наволочек отчётливо несло хлоркой и прочими атрибутами дезинфекции. Моя койка стояла у окна, я с достаточным усилием приподнялся и, вывернув шею в неимоверном усердии, сумел разглядеть за мутным от грязи стеклом ветку чего-то там с первыми, едва пробившимися сквозь панцири почек ярко-зелёными листочками. Это окончательно подкосило мои и без того слабые умственные способности, я опять провалился в уже привычное состояние безвременья.

…Жизнь поворачивалась ко мне новой, как ни глянь — совершенно неожиданной стороной. Я словно перенёсся на несколько десятилетий назад, в эпоху моих родителей, о которой я, естественно, знал только понаслышке. Когда нянечки и медсёстры носили застиранные до казённой стерильности халатики и косыночки-шапочки, одноразовые шприцы ещё не были изобретены, а стеклянно-металлических монстров, их предшественников, стерилизовали в специальных автоклавах.

Когда пилюли разносили на подносике в футлярчиках из «киндер-сюрприза», чай поставлялся в тонких стаканчиках и ниточной полоской у края, поставленных в подстаканники, украшенные Иван-Царевичем, беседующим с Царевной-Лебедью… Эти я ещё застал в поездах дальнего следования, когда с родителями ездил летом на юг, коротать их счастливые отпускные дни.

Все мне улыбались добродушно и искренне, старались при случае угостить всякой вкуснятиной, преимущественно домашнего приготовления, молодые сестрички строили глазки украдкой от начальства, а в присутствии оного шпиговали меня самыми невероятными комбинациями пилюль и уколов. Само же начальство, в лице лечащего врача, а по совместительству ещё и главного врача этой сельской больницы, добрейшего Павла Степановича, сурового викинга с окладистой бородой, громадными плечами и ладонями, которые, при случае, вполне могли сделать из подковы изумительный глазу крендель… Больничный халат сидел на нём чуть лучше, чем на корове седло, почему-то мне он сразу привиделся скорее в кольчуге и шеломе, нежели во всех этих белоснежных атрибутах клинического быта.

Навестил он меня в первые же минуты моего пробуждения, присел на краешек постели, деловито пощупал пульс, померил давление… Помолчал. Затем, сняв очки, внимательно посмотрел на меня:

— Как себя чувствуете, Сергей Николаевич?

Сергей Николаевич… знает, как меня зовут, значит, ещё не всё потеряно.

— Благодарю, особо похвастать ничем не могу, но, в основном, ничего не болит.

Врач кивнул, улыбнувшись чему-то своему…

— Вот и славно. Меня Павлом Степановичем кличут, привыкайте, нам с вами, дорогой мой, ещё долго придётся общаться.

Не скажу, что он вселил в меня оптимизм, но я виду не подал, а кивнул. Моя скромная покорность его, видимо, удовлетворила, поскольку он опять кивнул и окончательно рассеял мои сомнения:

— Вы, уважаемый, попали в такую дикую аварию, что вообще удивительно, что вы сейчас общаетесь со мной, а не с Создателем.

— Так всё скверно? — в глотке у меня сразу пересохло, почему-то представились многочисленные, столь любимые Светкой слезливые сериалы с соответствующей душещипательной тематикой. И слова рождались какие-то сериальные, типа, «…доктор, сколько мне осталось?!»

— Да нет, — доктор пожал плечами, не отрываясь от заполнения моей истории болезни. — Вы, батенька, как легендарный Ильич, «…живее всех живых»! Просто долго были без сознания, вот ножки-то и ослабли без работы. Полежите, окрепнете, и выпишем вас на все четыре стороны. Больно вы нам здесь нужны-то…

— И сколько я уже тут валяюсь? — по возможности равнодушно поинтересовался я. Главврач картинно изогнул густую бровь, чуть усмехнулся только уголками губ, небрежно бросил:

— Полтора месяца доходит. Апрель на улице, если вы понимаете, о чём я…

Кажется, я начинал понимать… Точнее, в одночасье вспомнил! Игра началась!

— Ты, главное, не о чём не беспокойся, — увещевал меня Борис по дороге на работу после того достопамятного разговора в «Охотнике». — Эти ребята всё сделают сами. Знаешь, как они это называют?

Я отрицательно помотал головой, натужно размышляя над тем, что только что изложил мне друг.

— Игра! — торжествующе изрёк Борис. — «Игра», так это звучит на их жаргоне. И они просят относиться к этому именно как к игре.

Мне почему-то вспомнился одноимённый фильм с Майклом Дугласом в главной роли, и не скажу, чтобы ассоциации меня особенно успокоили. Фильмец тот, помнится, я посмотрел с определённым тремором в конечностях. Но, как говорится, назвался груздём — ползи в жульен. Обратной дороги не было, тем более, что перспективы Борька сулил самые что ни на есть радужные.

Если в двух словах, то его идея была гениальна в своей простоте. Клин, как это тонко подметили ещё наши предки, вышибают именно клином. Наша со Светланой семейная жизнь вступила, выражаясь языком экономистов, в стадию рецессии. Для того, чтобы она получила дальнейшее развитие, требуется определённый толчок извне, достаточно мощный, учитывая наши со Светкой непростые характеры и просто таки ослиное упрямство (определение Бориса, но я с ним спорить не стал). Эти ребята из некоего неформального творческого объединения были готовы устроить за определённую плату нам маленькое шоу, после которого мы сами бросимся друг другу в объятия, проживём долгую и счастливую жизнь и скончаемся в один день. В общем, Великая Американская Мечта в российских реалиях. Какими именно методами они собирались достичь столь же потрясающего, сколь и невероятного эффекта, Борис не пояснил. На данном этапе от меня требовалось только принципиальное согласие.

Согласился-то я в душе почти сразу, меня смущала игра «в тёмную», когда я ничего, кроме сомнительного договора, в котором соглашаюсь с возможными рисками добровольно, не подписываю, а просто действую строго по предложенному мне шаблону, укладываясь во временные и пространственные рамки с точностью до одной-двух минут в течение одного календарного дня. Для солидности я предложил встретиться, чтобы поподробнее ознакомиться с этим самым графиком, а заодно на них посмотреть, да и себя, любимого, показать. Результатом этой моей идеи и стало рандеву с «человеком-мышонком», с последующим подписанием контракта.

Сам контракт был банален и сводился к тому, что в дух словах можно было бы охарактеризовать, как «предсмертная записка», знаете, в детективах: «В том, что со мной произошло, прошу никого не винить…» и так далее. На трёх страницах я пространно признавался, что при всех возможных исходах предстоящего мероприятия ответственность за возможно причинённые мне увечья, неудобства и прочие милые неприятности несу самолично я, и никто кроме меня. График тоже поражал суровой простотой. Во столько то пришёл туда, во столько-то сел в машину и направился туда-то, маршрут такой-то и так далее. Хорошо ещё, что только один день был предусмотрен в таком формате, а то я бы отказался от этой затеи раз и навсегда.

Борис неизменно присутствовал рядом, а в те свободные часы, что оставались нам от тягот подготовки нашего «Гелиополиса» к тендеру, мы посвящали праздному обсуждению за бутылкой виски, что же подкинут нам эти ребятки такого, что перевернёт начисто всю мою жизнь. И не только мою, что более важно.

Со Светланой мы практически не общались, словно та ночь прочертила между нами чёткую границу. Я съехал на свою мытищенскую квартиру, она не показывалась в офисе. Так, пара звонков ни о чём…

Наконец, настал день Игры.

Мне предстоял рутинный рабочий маршрут от дома до офиса, потом пара часов в кабинете, совещание и — вот здесь-то как раз и чувствовалась чужая воля! — я должен был направиться в сторону Ногинска по трассе М-7 со скоростью, не превышающую дозволенную на данном отрезке пути, то есть, не больше девяноста.

Я сел в машину, по дороге бросив Роману, что, возможно, сегодня не вернусь, но потребовал быть на связи, выехал с парковки и направился к выезду на Ярославку. Я мог, конечно, сквозануть через Королёв, Чкаловский и Монино, но правила Игры предписывали следовать исключительно по МКАДу, а затем уже сворачивать на «семёрку». Любопытство во мне было слишком сильно, кроме того, я предполагал, что во всём этом действительно заложен некий глубокий смысл, поэтому решил следовать указаниям с максимальным педантизмом.

Так всё и продолжалось вплоть до той аварии и полной потери сознания…

Понятное дело, всего этого своему эскулапу я не выложил, а ограничился тем, что досконально вспомнил те подробности аварии, которые действительно с кинематографической чёткостью отложились в моей памяти. Степаныч запротоколировал всё это на отдельном листке, вложил в папку, которую принёс с собой, и констатировал:

— Да, парень, зашибся ты не по-детски…Переломов, правда, нет, но тяжёлое сотрясение мозга, множественные ушибы… В общем, здорово, что выбрался, начинаем твою реабилитацию. Давай, побольше бодрости, если будешь хорошо себя вести, через неделю на ноги встанешь.

И вышел, оставив меня наедине со своими мыслями, которых становилось всё больше, и был они одна другой сумрачней.

«Понимаешь, это просто игра, в которой, если следовать правилам, каждый получает желаемое», — увещевал меня Борька. «они создают определённые обстоятельства… Это брат, голимая психология и всякие там методы воздействия, не знаю, NLP или что ещё. В общем, Светка твоя после всего пережитого не сможет от тебя и шагу без твоего позволения ступить. А ты, брат, уж постарайся не наступать дважды на одни и те же грабли. Сам догадываешься, что такие штучки — вещь уникальная, сугубо для одноразового использования».

Я понимал. Тогда. А теперь не мог взять в толк, почему я оказался в какой-то Тьмутаракани, где сочувствующие взгляды, где Светка, собственно, объект всей этой интриги, передачи мои больничные где?! Я тут потихоньку успел расспросить сестрёнку Танечку, так она просветила меня на сей счёт, в том плане, что никто ко мне за все эти полтора месяца не наведывался. Зато сидела возле меня до вчерашнего дня персональная сиделка, даже две, круглые сутки, посменно. Говорят, их моя супруга прислала, отследить момент, когда я приду в себя, и ей сообщить сей же минут.

Ещё Танечка известила меня, что это даже не райбольница, а скажем так — расширенный фельдшерский пункт, един на несколько поселений в округе. В распутицу дорог, по древней русской традиции, нет, вот и пользуют здесь по всем вопросам любого страждущего… Я, честно говоря, сначала не поверил этой ереси: как в сердце России, в Московской области, понимаешь, и царит почти что девятнадцатый век, на что Танечка, обиженно надув пухлые губки и теребя роскошную русую косу, заявила, что причём здесь Москва, когда мы пребывать изволим аж в Тамбовской губернии, а здесь всё это в порядке вещей. И Павел Степанович — лучший специалист-хирург на все сто вёрст окрест, а ещё у них есть свой педиатр-акушер и даже стоматолог!

От такой статусности заведения я просто ошалел и даже не сразу воспринял что-то там про Тамбов… А когда осознал, что постарался вскочить с постели, что девонька мне категорически не дала, пригрозив вколоть какую-то гадость с не менее поганым медицинским ругательством вместо названия. Я притих, решив отложить решение вопроса с географией до завтра, когда смогу обо всём допросить с пристрастием великого Степаныча.

И вот теперь я лежу под казённым одеялом и в который раз пересчитываю громадные апрельские звёзды за окном, которое сегодня открывали, дабы проветрить палату, а заодно и отмыли. Видимо, в честь моего возвращения из «мира теней»… И Танечка, и вторая медсестра, которая, к тому же, оказалась и дежурным фельдшером, Наталья Андреевна, старались уделять мне максимум внимания, что я счёл результатом отсутствия здесь пациентов и их желанием потренировать на мне свои профессиональные навыки. Каково же было моё изумление, когда Танечка под большим секретом сообщила мне, те, кто меня сюда определил, «…отвалили всем такие деньжищи, и обещали ещё столько же, если пациент благополучно встанет на ноги».

Однако я вспомнил ещё одно, почти что ультимативное требование Бориса: «Что бы ни случилось — не удивляйся и не бойся. Ситуация под контролем в каждый отдельный момент. Ты под непрестанным наблюдением, и твоей жизни ничего не грозит». И не стал выказывать своих истинных чувств, а только согласно кивнул, словно бы обо всём знал или, хотя бы, всё предполагал заранее.

Но одно меня зацепило по-настоящему. На другой день, когда во время утреннего обхода я стал пытать главного врача идиотскими и не очень расспросами, меня просто сразила одна нестыковка в цепи произошедших со мной событий. Пусть меня и приложило башкой основательно, и я провалялся то ли в коме, то ли в простом беспамятстве столько времени, но день, когда со мной приключилась эта чертовщина, я помнил абсолютно точно. Но, если верить словам Павла Степановича, а не верить ему у меня пока оснований не было, то между аварией на трассе под Ногинском и моим появлением здесь прошло четыре дня! То есть, всё это время я провёл где-то в бессознательном состоянии, мало того, преодолел в таком состоянии хренову тучу километров только для того, чтобы местная «скорая» подобрала меня на каком-то железнодорожном переезде, всего в крови и с разбитым фейсом, и привезла сюда. Где меня и отыскали ещё через пару дней неведомые благодетели. При том, что документы, кредитки и деньги оказались на месте; Степаныч передал мне мой «лопатник», я провёл его ревизию и успокоился на этот счёт. Исчез мобильник, ну, да и фиг с ним, после разберёмся.

Через пару деньков я уже поднимался и свободно (ну, почти!) шастал по палате. Ещё через неделю выполз на крыльцо, полюбоваться на больничный дворик, больше похожий на фруктовый сад. А может он им ибыл раньше, до того, как в этой ещё относительно крепкой усадьбе, поселился фельдшерский пункт?

Само собой, я в первый же день насел на Павла Степановича с требованием созвониться с известными мне людьми. Но, к великому моему изумлению, телефоны Бориса, Светки, ещё пары друзей не отвечали. Точнее, все эти абоненты разом оказались вне зоны доступа. Ещё денёк побившись с аналогичным результатом, я это дело бросил, решив со всем и всеми разобраться на месте, в столице нашей Родины, куда собирался отправиться, как только отбита напрочь голова перестанет кружиться. Сначала ещё свербели идеи про всякие там тендеры, работу, перспективные контракты, но через какое-то время эта патриархальная обстановка вокруг взяла верх, и я представил себя во внеплановом отпуске, и предался отдыху со всем тщанием, на какое был способен: слушался врачей, не читал на ночь газет, а по телевизору, что стоял в кабинете Степаныча, смотрел только спорт и мелодрамы.

Больше всего удивляло меня, что мои сиделки, которым медперсонал также не смог дозвониться, зато послал «смску», будто бы напрочь обо мне забыли. Никто не звонил, не приезжал, никак не давал о себе знать, что начинало напрягать медиков, надеявшихся, и абсолютно заслуженно, на второй финансовый транш. Увидев, что атмосфера накаляется, я собрал всех и громогласно заявил, что обещанные людям тридцать тысяч — на всех! — я самолично передам перед выходом из клиники. То, что я назвал его заведение «клиникой», а также сам факт, что такая сумма наличествует у меня конкретно в бумажнике (о чём Павел Степанович, естественно, был прекрасно осведомлён), успокоила главврача, и он, в свою очередь, категорически наказал подчинённым поставить меня на ноги в кратчайшие сроки. Что и моим чаяниям отвечало в полной мере.

В итоге, к концу апреля я был готов выйти за ворота гостеприимного заведения вполне здоровым, поскольку сотрясение и не болезнь как бы, с копыт не валишься — и здоров. Оставалось только решить, куда направлять свои стопы в первую очередь. Но здесь я решил положиться исключительно на интуицию и воспользоваться соломоновым решением великого Наполеона Бонапарта, который считал, что «…главное — ввязаться в бой, а там — посмотрим».

В предпоследний день апреля, расцеловавшись с расчувствовавшимися Натальей Андреевной и Танечкой, я уселся рядом с Павлом Степановичем в его видавший виды «Ниссан-Патруль», и, басовито рыкнув двигателем, машина понесла нас в сторону Тамбова. Оттуда до города, который «слезам не верит», сами знаете, рукой подать…

Глава 7. Девять жизней

Я долго изучал философов и долго изучал кошек.

Кошки бесконечно мудрее. Ипполит Тэн

— Я всё понимаю, но ничего поделать не могу, — на просто таки лоснящемся довольством лике стража ворот, в просторечии — охранника, расплывалась широкая, как пропасть между нами, улыбка.

Он запер наглухо широченным своим тазом проход в родное офисное здание, куда я, по своей наивности, неимоверно разросшейся на клинических хлебах, попытался проникнуть без пропуска, который пропал в той злополучной аварии вместе с телефоном и ещё парой неказистых мелочей.

В Мытищи я отправился сразу же, как только вернулся в Москву. Нет, если быть совсем уж точным, я сначала заехал на Кутузовский, но дома никого не оказалось, потом я всячески старался прозвониться этой «сладкой парочке», Светлане и Борьке, но, к моему великому изумлению, оба они были «временно недоступны», как и всё предыдущее время. Потом я ещё успел поцеловать замок в своей собственной квартире в Мытищах, поскольку мой ключ в замок влезать категорически не желал. И к гадалке не ходи: кто-то поменял замок, пока я валялся в окрестностях Тамбова. Если мои, то молодцы, мало ли кто слепок с ключа сделать мог за это время! Брать то в моей холостяцкой берлоге практически нечего, но тот, кто полезет, об этом осведомлён, конечно, не будет. В общем, оставался последний объект в череде запланированных, мой собственный офис, в котором я и собирался отыскать разгадки всех ребусов, одолевших меня в последнее время.

И сюда-то как раз меня и не пускали! И кто? Охрана, которой моя компания ежемесячно отстёгивает кругленькую сумму, как выяснилось, за защиту от себя же, любимых!

Я отошёл в сторонку и присел на скамейку в соседнем сквере. Что-то мне подсказывало, что действовать надо предельно аккуратно, а не как в тех американских фильмах ужасов, когда насмерть перепуганная героиня тащится ночью, с трепещущей свечой в руках, сквозь грозу и ветер, в одном исподнем, чтобы выяснить, что же, собственно, её так напугало? Эта, затеянная Борисом, авантюра с Игрой не могла каким-либо образом не отразиться на отношении ко мне окружающих. Ведь пропал же я куда-то на неопределённое время, а я, всё-таки, не курьер в фирме, не менеджер среднего звена и даже не главбух — я генеральный директор, без которого всё это коловращение бизнеса просто совершаться не может. Или может? Голова потихоньку начинала заболевать, то ли от недавнего сотрясения, то ли от обилия московских впечатлений.

Взять и вот просто так позвонить на ресепшн Оленьке, поинтересоваться, как дела, а заодно и прозондировать обстановку: кто, где и с кем? Как ни крути, получалось, что это беспроигрышный вариант, поскольку на память я знал только один-другой десяток номеров, и тех, кого реально помнил, я уже или обзвонил, или, честно говоря, видеть не желал ни под каким соусом.

Набрав номер своего секретаря, я после паты-тройки гудков услышал совершенно незнакомый мне голос:

— Компания «Гелиополис», Анна, к вашим услугам…

Приятного тембра голос, такой грудной, вызывающий доверие… Но отчего-то не Ольга, что окончательно насторожило меня. Оленьку свою я вне контекста фирмы просто не представлял. Как и компанию без неё. Она и наша компания были как Партия и Ленин, близнецы и братья… Зита и Гита… Рам и Шиам… На этом я исчерпал свои познания в индийском кино, а, заодно, и в марксистско-ленинской философии. Поэтому стал искать в памяти телефон ещё кого-нибудь, кто смог бы мне объяснить, что происходит в этом невеликом подмосковном городке?

Почему-то совершенно неожиданно в моей голове возник номер нашего многострадального главного экономиста, вечно увольняемого, но всенепременно воскрешающегося, аки Феникс из пепла, Якова Израилевича Каца. Кац,положа руку на моё большое и доброе сердце, мне всегда немного не нравился. Был он излишне прямолинеен, что ли, всегда пёр напролом, что у меня как-то не сочеталось с образом классического еврея-карьериста: школа плюс музыкалка, техникум механизации учёта, финансово-экономический институт, извечные нарукавники на локтях и потемневшие от времени счёты под мышкой. Естественно — никакой армии ввиду семейного пацифизма, полного пакета наследственных заболеваний и белого билета, как апофеоза армейской стези.

Отнюдь нет! Наш Яков Израилевич, что вполне естественно, коли уж он достиг своего теперешнего положения, счастливое детство вкупе с музыкально-скрипичным образованием получил сполна, не уклонился он и от финансового техникума, а вот потом выкинул такой фортель, что всё его немалое семейство неделю отпаивалось корвалолом в городских аптеках: «их Яша» отправился служить в армию, и не куда-нибудь, а морпехом на Дальний Восток. Героически отдав Родине три года, он вернулся в лоно семейных традиций, поступив таки на экономический факультет МГУ, который и закончил с отличием. К моменту пересечения с моей фирмой он имел уже пару магистерских дипломов и звание кандидата экономических наук.

И, тем не менее, именно эта вот его прямолинейность, привычка резать правду-матку в глаза всем подряд меня вначале напрягала, но постепенно я разглядел в нём не просто великолепного работника, а, практически, единомышленника, способного иногда в единственном числе правильно оценить те или иные мои черновые наработки и разглядеть в них будущий бриллиант. Единственное, в чём он не шёл ни на какие компромиссы, было экономическое решение тех или иных проектов. Его выкладки были угнетающе безупречны, и если встречались среди наших заказчиков, да и чего греха таить — собственных работников люди, готовые ради того или иного подряда «прилизать» циферки, причесать бюджетик, то все они становились исключительно кровными врагами Якова Израилевича. Он бился с ними беспощадно за каждую цифру, каждую запятую, напоминая, что из-за таких вот «мелочей» в мире периодически рушатся даже вековые циклопические сооружения, не говоря уже о банальных девятиэтажках, «склёпанных из отечественных панелей».

И вот сегодня мне отчего-то показалось, что именно Яков Кац с его неизменной убийственной любовью к деталям станет моим спасательным кругом или, на крайний случай, самым достоверным источником информации.

Сосредоточившись, я набрал его номер, вспомнить который мне стоило определённых усилий. На том конце долго не отвечали, но я проявил не свойственное мне в таких делах упорство (обычно ограничиваюсь тремя-четырьмя гудками), и был вознаграждён брюзжащим:

— Кому там неймётся? Таки уже не берут трубку — значит, не хотят вам говорить…

Мерзавец Кац мог изъясниться на великорусском языке практически как профессор славянской филологии, но когда его раздражали, он переходил на непередаваемый одесский «суржик», убивая этим своих оппонентов наповал. Но не меня, особенно в моей теперешней ситуации.

— Яков Израилевич, это такой Котов на проводе, если ещё не запамятовали мой голос. Вам удобно говорить?

— Серёжа? — в голосе Каца бандитской фиксой ослепительно сверкнула неподдельная радость, что меня, напротив, напугало. — Не верю своим ушам! Вы живы и… здоровы, надеюсь?

Я окончательно разволновался, а это мне уже категорически противопоказано, как завещал незабвенный тамбовский Степаныч. Я вдохнул-выдохнул и ответил вполне в духе Молдаванки:

— Не дождётесь…

— Ну, слава Яхве, что вы объявились! Вы, кстати, непременно в Москве?

Я выдержал паузу, и Кац понимающе продолжил самостоятельно:

— Вам нужна помощь, Серёжа, или мне уже пора пойти в эротический круиз на три буквы?

— Всё-таки первое, — хмыкнул я.

— Когда и где? В смысле, пересекутся наши до поры непредсказуемые маршруты…

Я посмотрел на часы: время обеденного перерыва не за горами.

— Яков Израилевич, как у вас со временем?

— Для вас — да Боже ж мой! Я вся твоя, как говорила одна знакомая, выуживая из моего кармана последнюю заначку!

— Тогда жду вас через пятнадцать минут напротив офиса, у входа в кафе. Вы при машине?

— Мой дорогой Сергей Николаевич, если я уже таки на работе, значит я и при машине, поскольку добираться до этих клятых Мытищ общественным транспортом может только конченный мазохист.

Или я, вдруг подумалось… Давно ли сам так же рассуждал? Но бросил только короткое «жду» и отключился.

— Яков, что творится вокруг? — я блаженно откинулся на спинку сиденья и вытянул усталые с непривычки ноги. Кац непринуждённо вёл машину в сторону центра Москвы, ловко лавируя в потоке. На мой вопрос он философски пожал плечами и раздумчиво ответил:

— Как я вас понимаю, мы говорим не о политике Израиля в отношении палестинской автономии… Что же касается нашей компании, то после всего, от вас же услышанного, могу только резюмировать на основании собственного житейского опыта: вас красиво и очень дорого развели! Я им мысленно аплодирую!

Мне аплодировать не хотелось вовсе, рассказывая свою историю Якову, я словно бы пересмотрел всё со стороны, с самых разных ракурсов. Но, если следовать логике моего экономиста, то получалось, что в этой Игре были замешаны все: и Борис, и Светка, и ещё пара-тройка моих ближайших соратников, так скажем… В общем, целый заговор зрел у меня под носом, а я, погрязнув в собственных сопливых рефлексиях, дал себя поиметь самым тривиальным образом, зато по полной программе!

Из слов Якова выходило, что компанию мою благополучно продали какому-то залётному олигарху вместе со всем содержимым, то есть — коллективом. Сделка, по скромным оценкам Каца, тянула на пару десятков миллионов американских «рублей», учитывая всё-таки выигранный около месяца назад нами тот самый тендер! Плюс я ещё расстарался, и собственными руками укрепил профессиональную базу крутыми спецами из «Эклектики» за свои же, заметьте, денежки…

В активе мы имеем нового собственника, который меня и знать не знает, и обо мне ведать не ведает, поскольку, как выяснилось, компанию продавала Светлана вовсе не по доверенности, выданной от моего имени, а в одном лице, как полноправный собственник. Следовательно, я каким-то неведомым образом умудрился переделать фирму на неё, будучи в полном беспамятстве. Каким образом это обтяпали, ума не приложу, но у меня из головы не выходили эти четыре дня, проведённые невесть где и как. Павел Степанович Богом клялся, когда мы разбирали с ним эту тему, что осматривал меня в приёмном покое, да и потом очень тщательно и никаких следов инъекций на моих руках-ногах, а также остальных членах тела не обнаружил. Но сейчас, как правильно заметил Кац, существует множество безиньекционных вариантов.

Но это не снимает вопроса, почему Светка ввязалась в эту афёру? И если действительно впряглась, то когда? И был ли действительно Борис инициатором всего этого кидалова? По всему выходило, что от проведённой махинации именно ему прямая выгода в первую очередь, поскольку Светлана и так собственник, в особенно деньгах не нуждалась, мы были на плаву и даже вполне прибыльны. А вот Полянский, зараза такая, всегда как бы на вторых ролях, вечно ему денег не хватало, кидался в рисковые предприятия. Он вполне мог выступить с подобной инициативой, на которую моя обиженная жёнушка и попалась.

Всё это я изложил Кацу единым махом, он слушал, не перебивая, но по всему было видно, что его просто таки распирает ещё какая-то новость. Судя по предыдущим, не менее скверная. Когда я окончательно сдулся и примолк, насладившись собственным монологом, Яков, не отрывая глаз от дороги, вроде бы специально ко мне не обращаясь, бросил:

— Серёжа (простите, что я так к вам обращаюсь, всё-таки вы гораздо моложе), не хотелось бы вас расстраивать, но Светлана Александровна, скорее всего, и есть главный организатор этого предприятия. Поскольку сразу после продажи фирмы она распродала свои собственные активы: вашу, милейший, мытищинскую квартирку, машины и вышла замуж за вашего незабвенного Бориса. Отправились голубки отдыхать в проклятую буржуйскую Ниццу… Или в Канны, кто ж их, богатых, разберёт? Ещё несколько опричников, вам прекрасно известных, также покинули наш сплочённый коллектив. Видимо, поэтому и не отвечают на ваши настойчивые звонки. Вы остались в одиночестве, Серёжа. Пора с этим смириться и думать, что делать дальше. Как у вас с деньгами?

Вопрос в определённое время был бы риторическим, но не сегодня. Конечно, только в современных сериалах коварная изменница-жена (муж) блокирует счета бывшего супруга, крадёт его карточки и так далее. Чушь, поскольку ни один более-менее грамотный бизнесмен не станет «держать все яйца в одной корзине». Вот и у меня было несколько счетов в разных банках, распоряжаться которыми мог исключительно я. Была и наличность в ячейках, но вся проблема состояла в том, что, покупая «Эклектику» у Луизы я малость «погусарил» и почти обескровил все свои заначки. Нет, голод в ближайшие лет сто мне не грозил, но подниматься с карачек в бизнесе с такой суммой — задача неразрешимая, поэтому начинать придётся, как разведчику, с легализации.

— Рома, — неожиданно произнёс Яков Израилевич, заруливая на парковку около небольшого кафе в глубине сквера. Чуть в стороне сквозь кроны тополей рвался в небо обелиск «Покорителям космоса», за ним проглядывали силуэты павильонов ВДНХ.

— Что — Рома? — не понял я, выбираясь из машины. Кац закрыл дверцы и направился в сторону летней веранды, которая уже открылась в преддверие майских праздников. По дороге он начал объяснять мне с таким видом, словно разговаривал с умственно отсталым ребёнком:

— Рома Скворцов, ваш персональный водитель. Живёт он один в собственной квартире, двухкомнатной, кстати. Девочками не интересуется, поскольку уже давно и безнадёжно влюблён в вашу милую Оленьку. Мне почему-то кажется, что он не окажет вам в приюте, ну, хотя бы на несколько дней, а то и недель. Подумайте, Серёжа, это вариант. И вообще, давайте сначала покушаем, а потом я отвезу вас в контору, где наш Ромчик наверняка появится после обеда.

Я был вынужден согласиться, хотя уже в который раз мне предлагалось жить по чужой указке. Пока ни к чему хорошему это не привело. Что дальше будет — покажет время.

— Вы пока устраивайтесь здесь, — Роман кивнул в сторону видавшего виды старинного дивана с высокой спинкой, украшенной полочкой, на которой явно некоторое время назад, достаточно значительное, гостевали фарфоровые слоники. Не менее заслуженные кожаные же валики пошли сеткой мелких трещин от времени, но ещё вполне сохраняли формы и выглядели настоящим символом теперь уже легендарной сталинской эпохи.

— Это бабушкино наследство, — смущённо пояснил мой бывший персональный воитель. — Мы с родителями жили а Бирюлёво, а здесь я гостил на каникулах и по выходным. Чай будете?

— Буду, — сказал я подошёл к окну. За плачущим традиционным московским дождиком стеклом тихо шумел высоченными ясенями старый московский дворик. Рома жил в чудом сохранившейся «хрущёвке» на улице Куусинена, в двух шагах от метро «Беговая». Квартира на первом этаже ещё хранила дух той, давно ушедшей эпохи, когда пили водку за три рубля и закусывали килькой по семь копеек килограмм, квас был желанней виски, а джинсы носили исключительно отдельные «политически безграмотные» личности.

Приютить меня Роман сразу же согласился, я дождался конца его рабочего дня, мы заскочили в один из «шаговодоступных» универсамов, прикупили продуктов, причём я постарался не вводить моего благодетеля в излишние расходы, и всё финансовое бремя взял на себя. На ужин мы сварганили грандиозную яичницу с колбасой, и, уплетая её за обе щёки, я вдруг подумал, как соскучился по ней за всеми этими эстрагонами и ростбифами.

После обильного чая и скорого мытья посуды Роман пристроился у окошка покурить, а я принял горизонтальное положение на выделенном мне антиквариате и уставился в потолок.

— Вы с ними разберётесь? — неожиданно спросил Роман. От неожиданности самого вопроса я глупо ответил вопросом на вопрос:

— С кем «ними»?

Отрок смутился, но взгляда не отвёл:

— С теми, кто подставил вас и всех нас, в конечном счёте? Вы думаете, мы ничего не видели? Как Светлана Александровна на всех своё нестроение показывала, как Борис Львович выживал толковых ребят, а на их место своих бездарей пристраивал, Так могут себя вести только те, кому наплевать на дело, на работников, и кто готовится слить всех и вся!

Вот тебе и «офисный планктон»! Знали они, видишь ли! А молчали чего?

Что-то примерно в этом роде я и высказал своему бывшему водителю, а теперь — ухмылка судьбы! — моему арендодателю. Роман всё внимательно выслушал, только махнул рукой…

— Ладно, проехали, Сергей Николаевич. Понятно, что со стороны виднее, только иногда вблизи лампы всего темнее, так моя бабушка когда-то говорила. Позиция ваша понятна. Дальше что предпринимать собираетесь?

Философ, блин! Хотел бы я сам знать, с чего начинать. Когда тащился из Тамбова в столицу, всё вроде бы было предельно ясно: войду я к милой в терем и брошусь в ноги к ней! А вышло, что ни милой тебе, ни терема, ни повозки самобеглой. А вслух, дабы не грузить молодого человека своими проблемами, спросил:

— А Ольгу-то куда подевали? Вроде бы самое безобидное создание во всём «Гелиополисе»…

— А её первой Светлана уволила, — он так и сказал «Светлана», без орденов и регалий. — Она её терпеть не могла, всё к вам ревновала, она вообще всех к вам ревновала, не одну талантливую девчонку взашей из фирмы вытолкала. Вам-то некогда самому за кадровой политикой следить. Когда слухи об аварии до нас докатились, сразу же головы полетели. Даже вслух было сказано, что всё, «эпоха Кота» закатилась, простите за каламбур, пора очистить ряды, так сказать, тем более, что из «Эклектики» влилась «свежая кровь».

«Эпоха Кота», так это, оказывается, называлось. Значит, заранее предполагалось, что будет смена «эпох», полностью в традиции исторического материализма, столь любимого незабвенным моим тестем. Ах, вы, гниды казематные, смотались в волшебное Забугорье, испугались моей мести или чего там ещё… Да нужны вы мне, продажные шкуры… Я и не такое переживал, выкарабкаюсь опять. Я повернулся к Роману:

— Что делать, говоришь? А ничего особенного: для начала просто жить. Да, «эпоха Кота», скорее всего, закончилась. В этом, отдельно взятом предприятии. Но Кот тем и отличается от других земных существ, что ему судьбой отпущено девять жизней. Видимо, с одной своей жизнью мне придётся распрощаться. Пора отбросить ненужные хвосты, как змея сбрасывает шкуру. Жизнь закончилась — да здравствует новая Жизнь! Учтём ошибки, разберёмся с друзьями, подобьём бабки, так сказать. Всё только начинается! А для начала не станем искать лёгких путей. Завтра я тебя покину, Рома, и не возражай. Дело не в том, что я боюсь тебя стеснить, просто для того, чтобы с чем-то по-настоящему разобраться, надо отойти в сторонку и окинуть все внимательным взглядом. Твой совет, дружище, кстати сказать. Вот ему и последуем.

Я вышел из дома рано, первый майский денёк ещё только разгорался, мокрые после ночного дождя машины понуро толпились вдоль газонов, зачастую вползая на них в поисках вожделенного ночлега. Город ещё только просыпался, истома выходного дня прямо таки разливалась вокруг вязкой патокой.

Я вышел из двора и направился в сторону метро. Подле спуска в подземку дремали у обочины несколько жёлтых такси. Из одной из машин негромко донеслись слова неведомой песни, неожиданно резонансом отдавшиеся в моей груди:

Но однажды судьба начинает шутить, насмехаться,

И друзья обойдут, и никто не поможет подняться.

Я даже остановился, настолько это было созвучно моему теперешнему положению. В какое-то мгновение захотелось вернуться обратно, в уютную Ромкину квартиру, но я подавил в себе мимолётный порыв, запахнул куртку и легко сбежал вниз, прямо в объятия метрополитена…

Я отнюдь не бравировал перед мальчишкой: действительно, во мне что-то сломалось, отвалилась какая-то часть меня, моей такой привычной и размеренной жизни. Ушли куда-то за горизонт те проблемы и желания, что волновали ещё пару месяцев назад, почти стёрлись разом из памяти лица тех, кто называл себя моими друзьями, а на поверку оказался мелочным прихлебателем без чести и принципов. Мне было больно и легко одновременно, как у человека, который долго мучился тяжёлым выбором, и вдруг нашёл для себя третий, совершенно отличный от предлагаемых ранее вариантов, и потому наиболее притягательный. Возможно, не идеальный, но на сегодня единственно верный.

Что ж, Кот, ты потратил первую из своих жизней. Впереди, если верить легенде, у тебя их ещё восемь… И прожить их надо так, если верить классику, «…чтобы не было мучительно стыдно за бесцельно прожитые жизни». Я не обещаю, что именно так всё и получится, но, уж поверьте мне, я буду очень стараться.

ФИНАЛ ПЕРВОЙ ЖИЗНИ

[1]Кайтбординг (от англ. kite — воздушный змей и board — доска, boarding — катание на доске) или кайтинг — вид спорта, основой которого является движение под действием силы тяги, развиваемой удерживаемым и управляемым спортсменом воздушным змеем (кайтом).

[2] Баргузи́н — мощный восточный ветер, дующий в средней части Байкала.

[3]Гелиополис (греч. Ἡλίουπόλις; библ. Он) — легендарный «Город Солнца», один из древнейших и важнейших городов в Древнем Египте, расположенный к северо-востоку от современного Каира.

[4]Noblesse oblige [нобле́с обли́ж] — французский фразеологизм, буквально означающий «благородное (дворянское) происхождение обязывает». Переносный смысл — «честь обязывает» или «положение обязывает» — власть и престиж накладывают известную ответственность.

[5]Уоррен Эдвард Баффетт (англ. Warren Edward Buffett) — американский предприниматель, крупнейший в мире и один из наиболее известных инвесторов, состояние которого на 1 марта 2015 года оценивается в 72,7 млрд. долл. США.

[6]Ка́мо гряде́ши, Господи? (рус. Куда Ты идёшь, Господи?, лат. Quo vadis, Domine?) — фраза, сказанная, по преданию, апостолом Петром Иисусу Христу, когда апостол во время гонений императора Нерона на христианпокидал Рим. В переносном смысле фраза Камо грядеши? является предложением (в форме вопроса), задуматься, правильно ли человек живёт, туда ли идёт в своей жизни, верны ли его жизненные цели, ценности и т. п. Используется также в прямом смысле, как шутливо-торжественная форма вопроса о конечной цели чьего-либо движения.

Часть вторая. Изгой. Главы 1-7

Жизнь вторая. ИЗГОЙ

Чтобы стать изгоем, достаточно нарушить общественное мнение.

Анна Дуварова

Глава 1. Выхожу тебя искать!

Где лучше — здесь или там — зависит от того, где задан вопрос.

Симон Моисеев

Я довольно быстро понял, что одно дело гордо объявить голодовку, совсем другое — следовать диете. Уйдя от Романа, я был свято уверен, что поступаю абсолютно правильно. Негоже падать в глазах бывшего своего подчинённого. Не солидно как-то, к тому же юноша достаточно прозрачно намекнул, что думают и говорят обо мне бывшие мои работники, и это знание, уверяю вас, не переполняло меня восторгом. Я действительно стал жертвой безумно дорогого, но от этого не менее банального разводилова. И с чьей стороны: собственной жены и лучшего, только вслушайтесь в смысл сказанного — АРМЕЙСКОГО друга! Задницу которого я периодически вытаскивал из таких передряг, что те армейское приключение по сравнению с ними — воскресная прогулка в сквере.

А значил, Котов, ни хрена не разбираешься в людях, так тебе и надо… Однако, есть ещё порох в пороховницах, в смысле — денежная подушка, значит, можно продолжать разбирать завалы прошлой жизни и пытаться начать всё заново. Только вот что именно начинать, однозначного понимания пока не приходило. Вернуться в старый бизнес на сегодня не реально.

Во-первых, поляна уже поделена между страждущими. Я столько лет отбивал себе место под архитектурным солнцем, не без помощи разлюбезной жёнушки, естественно, что повторить подобный подвиг в одиночку на данный момент мне не представлялось возможным.

Во-вторых, кто-то метко сказал, что выстраивать репутацию можно десятилетиями, а погубить — в один момент. Моя профессиональная репутация пока ещё не слишком пострадала, зато собственная величина как руководителя стремится к нулю. Так про… в общем, прошляпить собственную фирму уметь надо.

В-третьих, слишком много знакомых, которые, при случае, не преминут облить собственным дерьмом с головы до ног. И какой здесь бизнес, в таком случает. Нет, если что и затевать, то кардинально новое, открещиваться от прежних привязанностей, а то и покинуть Первопрестольную, в конце концов.

Но душило эгоистическое желание всё-таки расставить всё по местам, до конца определиться, кто есть друг, а кто враг. И если по поводу первых у меня уже иллюзий не осталось, то вот врагов я во все времена желал знать в лицо. Оттого, усевшись в небольшом местечковом кафе, заказал себе капучино и набрал первый пришедший на ум номер.

Солнышко уже поднялось достаточно высоко и припекало через витринные стёкла окон, несмотря на весьма не ранний час, трубку долго не брали, наконец из динамика послышалось хриплое: «Алле…»

— Это Котов, — как можно небрежнее бросил я. В трубке что-то громыхнуло, покатилось, кто-то приглушённо чертыхнулся, и, в конце концов, Вовка Злобин, мой подельник по первым проектам и частый собутыльник, внятно буркнул:

— Не спится тебе, Кот… Чего надо? Денег? Так я в забухе…

Конкретненько… Но я и не ожидал изъявлений в дружбе и верности. Я специально избрал в жертву первому звонку именно Вована. В силу предсказуемости его реакции. Бухнуть за чужой счёт Володя у нас был горазд, о чём в профессиональном бомонде бродили цветастые слухи. А ещё любил он присосаться к чужой наработке, чтобы ухватить малую толику своего гешефта. Вроде и не еврей, но эдакая «жидинка» в самом скверном смысле этого слова в нём зачастую проскальзывала.

— Деньги есть, — весело бросил я. — Компании нет. Одному скучно текилу потреблять. Не составишь партию?

Можно было б и не спрашивать. Не знаю, что уж там Вован думал про мои пертурбации, если он ещё не разучился думать, конечно, но волшебное слово «халява» было для него путеводной звездой.

— Братан! — взревел он так, что я невольно отстранился от трубки, — Говори: где и когда?

— Через полтора часа, в Сокольническом парке. На нашем месте. Жду.

Я отключился, прервав одним движением пальца бурные изъявления восторга.

Мы сидели на веранде уже распахнувшего свои двери «летника» и потребляли шашлыки, пузырящиеся каплями горячего жира. По такому случаю Вова прибыл на такси. Несмотря на все свои недостатки, за руль потрёпанной «бэхи» он никогда не садился не только пьяным, но даже и с похмелья. За что я его по-своему уважал.

Вообще, Злобин был уникален своей просто таки хамелеоновой приспособляемостью. В зависимости от ситуации и окружения, он мог быть для собеседника вполне успешным бизнесменом Володей, полублатным разводилой-Вованом или свойским Вовчиком — пацанёнком на побегушках. Со мной он не брезговал менять личины каждые пять минут в угоду своему персональному комфорту и меру необходимости. Я к этому привык и не обращал внимания. Он, впрочем, тоже.

—…И ты понимаешь: как-то всё у них сразу слепилось, — скороговоркой вещал «Володя», утирая сальные губы тыльной стороной ладони. О салфетках, похоже, мама ему в детстве не рассказывала. — Стоило тебе исчезнуть, как Рома начал бить во все колокола. С одной стороны, понятно: человек пропал, наверное, случилось что-то. А с другой, ты тоже не рядовой клерк, любой твой шаг влияет на репутацию компании. Тем более, вы шли на тендер. Сам знаешь, сколько у тебя сразу случилось доброжелателей. В общем, не стоило Ромке гнать волну, могли быть самые непредсказуемые последствия.

Вован на секунду оторвался от шашлыка, но только для того, чтобы сдобрить содержимое желудка приличной порцией водочки. Я от «беленькой» воздержался по причине всё-таки раннего часа. Едва доходило одиннадцать… Чтобы приободрить рассказчика, я подлил масла в огонь:

— А если ещё вспомнить эту историю с «Эклектикой» накануне…

Злобин оторвался от трапезы, неожиданно шало зыркнул на меня «Вованом»:

— Эт-то точно! А про Луизу и тебя… В общем, что там у вас замутилось? А то разное говорят…

— И кто говорит?

— Да Ромка тот же! Мол, бабу ты у него, как цыган коня из стойла, увёл! Да и свинтила она из столицы, как с тобой всё это произошло…

Я насторожился. Действительно, а что со мной произошло? Так и спросил своего говорливого собутыльника.

— Я не в курсе. О чём ты?

Володя-«Вован» отодвинул, наконец, от себя блюдо с остатками шашлыка и зелени, откинулся на спинку плетёного стула, шумно рыгнул, скептически воззрился на меня.

— Да ладно девочкой прикидываться! Как тогда на трассе ты винтанулся, все будто с ума спрыгнули. Ромка обзвонился мне, выяснял, не звонил ли ты в последнее время, не оставлял ли каких-нибудь бумаг, распоряжений… И про эту Луизку рассказал, что мол тёлка эта козырная развела тебя на бабло, и ты с горя превысил скоростной режим, мозг у тебя отшибло напрочь…

— А ты?

— А чё я? Нет, говорю, барчук ваш со мной через губу последние годы разговаривает, забыл, мол, старого товарища.

«Вовчик» в нём загоготал, оценив собственную шутку. Я улыбнулся для поддержания общего настроения. Зоглотнув ещё стопарь, Злобин доверительно дыхнул застарелым перегаром:

— И, самое главное, — он даже наклонился поближе, чтобы придать максимум конспирации нашему общению, — что эти урки, твоя жёнушка и этот дешёвый фраерок, которого ты из дерьма вытащил с Москву, обратились ко мне с просьбой найти нотариуса понепритязательней… Знаешь, из тех, кому всё равно что и где заверять…

На такую удачу я даже и не претендовал! А «Вован» продолжал без удержу:

— Есть у маня такая «клава», что ещё в года́ оные с «люберецкими» не по-детски зажигала, да и сейчас время от времени за хорошие комиссионные ничем не брезгует. В общем, я твоим её подогнал, а потом расспросил красулю с пристрастием, что да как. Всего она, конечно, не рассказала, а мне и не надо. Я так понял с её слов, что отписа́л ты свою контору этим крокодилам в полной несознанке. И отвалили ей те ещё деньжищи. Нет, и меня Ромашка баблом не обидел, врать не стану. Приехал ко мне накануне отъезда за бугор, весь такой фильдеперсовый, спасибо, говорит, Володя, благое дело сделал, такую фирму спас! Я аж прослезился. И, если совсем уж честно, не ожидал тебя встретить живым и тем более здоровым. Слишком они все были спокойны и даже жизнерадостны. Вот такая история с географией, как моя бабка говаривала…

Я покивал, размышляя над следующим вопросом. Злобин не терял времени зря, успел неоднократно приложился к стопарику и основательно «поплыл». Возможности проводить «допрос третьей степени» практически не оставалось. И я задал один-единственный вопрос:

— Что они тебе рассказывали про Игру?

Впрочем, на ответ не очень и рассчитывал. Но ханурик-«Вовчик», супротив ожидания, разлепил искривлённые пьяной усмешкой губы и выдавил:

— Это убийцы, Серёга, звери, каких мало… Беги, братан, беги куда подальше, пока бегалки целы. И налей мне напоследок ещё чарочку…

Я сидел на скамейке, среди дубов Гоголевского бульвара и размышлял о бренности бытия. На такие сумрачные мысли меня навела встреча со Злобиным, который в силу каких-то ему одному ведомых причин поделился со мной некоторыми откровениями об Игре. Может его, конечно, одолело запоздалое раскаяние в содеянном, в чём я, естественно, очень сомневаюсь. А возможно это часть плана моих «заклятых друзей»: напугать меня до жидкого стула с тем, чтобы не лез с самопальным расследованием по горячим следам. Хотя, какие уж там «горячие»… Два месяца минуло. Но нечто положительное я всё-таки вынес из нашего общения: номерок телефона той самой неразборчивой в профессиональных связях «клавы», сообщённый мне сугубо конспиративным шёпотом с посулами всяческих кар Господних, если я проболтаюсь об источнике столь конфиденциальной информации. При этом в кармане моего приятеля нашла пристанище купюра в пять тысяч полновесных отечественных дензнаков. На завтрашнюю «опохмелку», именно такой была заявлена цель данного платежа.

Против ожидания, дама на рандеву согласилась легко, не позаботившись даже поинтересоваться источником моей информации. Из этого я сделал далеко идущий вывод, что все эти «источники» у неё на полном контроле. Место выбирала она, и во я уже почти четверть часа сверх условленного срока маюсь на этой парковой скамейке.

— Сергей Котов, если не ошибаюсь? — прошелестело на ухом милое контральто, и я обернулся, с удивлением обнаружив непосредственной близости от себя миловидное существо лет этак сорока пяти, в элегантном бежевом деловом костюме, с сумочкой от «Армани» на длинном ремешке, белокурое и, практически при этом, безликое, поскольку половину правильного овала закрывали зеркальные очки. Я поднялся, галантно указал на место рядом. Она тонко улыбнулась:

— Если позволите, на ходу… У меня мало времени. Пройдёмся.

Я взял её под локоть, и мы направились в сторону метро Кропоткинская. У меня в голове вертелось множество вопросов, но первый задала она:

— Вас интересует, какие именно документы за вашей подписью я заверяла в клинике?

Я ошарашенно кивнул, хотя ответ напрашивался сам собой: на всё то имущество, что у меня отжали! Дама вздохнула:

— Не торопитесь осуждать меня. Дело в том, что я бы никогда не пошла на этот подлог (про себя я ей поаплодировал за выдержку!), но ваша супруга была столь убедительна, да и вы в момент подписания были действительно в здравом уме и полной памяти…

А вот с этого момента, как говаривают в фильмах, поподробнее…

— Прошу прощения, но как я мог быть в рассудке, когда валялся после аварии в каком-то подтамбовье…

Теперь пришло ей время удивляться:

— При чём здесь Тамбов! Меня пригласили в Центр онкологии, на Каширке… Ваша супруга заявила, что болезнь ваша на последней стадии, да и лечащий врач это подтвердил. Вы ещё поторопили меня, поскольку опаздывали на процедуры. Голова у вас и в самом деле была перевязана, но господин… не помню фамилии, вы его называли Борисом, пояснил, что накануне вы потеряли сознание и упали, разбив лоб. Это звучало вполне естественно, да и вы подтвердили сказанное.

— Тогда при чём здесь подлог? Вы выполняли свои обязанности…

Она усмехнулась:

— Злоба не обращается ко мне, если нет «перчинки»

— «Злоба»?..

— Владимир или Вольдемар, как он себя величает, когда предупреждает, что собирается согреть сегодня мою перину. Злобин, господи… он действительно очень злобная и мерзкая скотинка… Да и деньги, что мне предложили, наводят на размышления. Или всё было так, как выглядело?

Я рассмеялся облегчённо. Она удивлённо покосилась на меня, но ни о чём не спросила.

— Всё встаёт на свои места, — пояснил я. — Я нашёл те четыре дня, что выпали из моей реальности. Центр онкологии… Круто… И даже лечащий врач! Каких же деньжищ это стоило?

— Не знаю, — пожала она плечами, — но…

Фраза пресеклась на самом интересном месте, я ждал продолжения, но дама вдруг повисла на моей левой руке, парализовав возможность двигаться дальше. Я недоумённо повернулся к ней, но успел увидеть только неимоверно глубокие ярко-васильковые глаза, из которых утренним туманом ускользала жизнь. Тёмные очки ещё падали на асфальт, а я уже успел отметить точно между распахнутых в пол лица холодных глаз алый зев пулевого отверстия.

В следующее мгновение всё ускорилось до нормального течения времени, из-под копны роскошных белокурых волос на затылке выплеснулся багряный фонтан, тело опустилось в серые объятия асфальта.

Некоторое время я стоял истуканом. Вокруг не было прохожих, которые могли бы заорать, поднять истерию, слева и справа катился нескончаемый поток равнодушных машин… Только я и она на всём свете… Потом до меня стало доходить, что я в данный момент изображаю из себя идеальную мишень, я пригнулся и резко прянул за ближайшую скамейку…

Вжик! Острая щепка, отколовшись от её спинки, пролетела в сантиметре от моей головы! Я перекатился в сторону и, сначала на четвереньках, потом — просто пригибаясь, бросился прочь!

Может, они и стреляли мне вслед, я не знаю! Перемахнув через литую ограду, я оказался посреди автомобильного потока, среди визга тормозов, густого мата водителей, вынужденных уворачиваться от столкновения со мной, рёва моторов и запаха горящей на торможении резины. Перескочив полосу движения, я нырнул на Гагаринский, свернул на Нащокинский переулок и проходными дворами, известными ещё со времен моей бурной студенческой молодости, рванул в сторону Старого Арбата, рассчитывая затеряться в толпах праздно шатающихся граждан. Хотя бы на первое время…

«Это убийцы, Серёга, звери, каких мало…» Фраза Злобина всплыла в моём воспалённом мозгу только чрез пару часов, когда я переводил дух где-то в районе автоцентра в Кунцево. За это время я успел сменить несколько направлений в метро, троллейбусе, воспользоваться такси и принял прочие меры, столь разрекламированные многочисленными боевиками. Я переводил дух в тени какого-то кооперативного гаража и пытался выстроить логическую цепочку из событий сегодняшнего дня.

Предположить, что мой телефон стоял на прослушке, было бы глупо… Аппарат я только что купил, номер знал только Злобин и двое моих бывших коллег. Те не счёт, калибром мелковаты, да и по другим ощущениям они выходили не при деле. А вот душка-алкоголик Вовчик-Вован вполне мог вложить подельницу, вопрос только — кому? Кто столь рьяно старается по мою душу, что не останавливается даже перед убийством? И ведь знает Злоба их, знает, сукин кот… Не зря же так завибрировал, когда я спросил напрямую, кто заправляет такими Играми! Ещё раз наведаться к нему? Решение вполне логичное в свете последних событий, но крайне опрометчивое: именно там меня могут пасти. С другой стороны, перспектива оставаться в неведении и ждать шальную пулю в спину тоже как-то не очень мотивировала.

Безумно хотелось пить. Я огляделся и, завидев в сторонке местный продуктовый магазин, бодро зашагал к нему. Опрокинув в разгорячённое бегом нутро почти литр минералки, я углубился внутрь спального района, скопище бетонных коробок, детских площадок, гаражей и парковок в призрачной надежде, что меня всё-таки потеряли окончательно.

По все раскладам выходило, что слил меня друг Вовчик. И без обстоятельного объяснения с ним, похоже, предпринимать следующие шаги, по крайней мере, неблагоразумно. Попетляв по улочкам и дворикам Кунцева, я выбрался на какой-то проспект и поймал жёлтое такси. Сунув в лапу драйверу тысячную купюру, буркнул:

— На Алтуфьевку, там покажу…

На домофоне я раз за разом набирал номер квартиры, скептически слушая монотонное пищанье зуммера. Наверняка набрался до поросячьего визга, скотина, и допрос придётся отложить до пробуждения подследственного! Но попыток добудиться не прекращал. На моё счастье на Бог весть какой попытке дверь распахнулась, и из подъезда выпорхнуло юное безмятежное создание в по-летнему открытом сарафане, размахивающее какой-то хипповой сумочкой… Я не преминул воспользоваться ситуацией и проскользнул в подъезд.

Лифтом не стал пользоваться, пока ещё вполне могу на третий этаж своим ходом без одышки подняться. Что и сделал, остановившись перед обитой дешёвым облезлым коричневым дерматином дверью. Её вид меня вечно умилял: в век стальных сейфовых врат в квартирах этот реликт эпохи «развитого социализма» смотрелся винтажно. По мнению хозяина, естественно… По мне, так дерьмо дерьмом, как и вся никчемная Вовкина жизнь. Жлоб он, вот и весь сказ…

Я уже собирался позвонить, когда заметил, что «врата в мир светлого будущего человечества» не заперты. Через узкую щёлку между косяком и дверью пробивался свет прихожей.

Что-то меня тормознуло от скоропалительных действий, я для начала чутко прислушался, не доносится ли из квартиры каких-нибудь подозрительных звуков. О том, что там может ждать засада неведомых стрелков, я старался не думать, хотя и держал такой вариант в уме.

Затем, обернув правую ладонь носовым платком, я осторожно приоткрыл дверь. Тишина… Где-то в глубине квартиры мерно тикали башенные часы — гордость Злобина, привезённая им когда-то из Германии, здоровый, в человеческий рост мастодонт, оглашающий раз в четверть часа жилище громовым боем. Как при таких изысках хозяин умудрялся спать, непонятно.

На цыпочках я прошёл на кухню. Там никого не было, извечный бардак царил на столе, гора немытой посуды в раковине и — распахнутый настежь холодильник, светящий вовне пустым нутром. Относительно пустым, конечно, пара бутылок «балтики» не в счёт…

Спальня тоже пустовала, поражая непосвящённого после кухонного бардака исключительным порядком и нетронутостью постели. Я-то посвящённым был и знал, что хозяин предпочитает дрыхнуть в зале, на диване, а сюда заглядывает исключительно в пору длительной трезвости, сопровождаемой, разумеется, глобальным безденежьем.

Вован обнаружился в зале, на ковре с узбекским орнаментом, вытканном также узбекскими мастерами, привезённом хозяином то ли их Бухары, то ли из Ургенча. И был наш Володя не то, чтобы мертвецки пьяным… Был он просто мёртвым. Он лежал, раскинув руки, на спине, словно собирался обнять нависающую над ним громадную люстру чешского стекла. Глаза его стеклянно таращились в многочисленные подмигивающие всеми цветами спектра висюльки, из-под слипшихся косм вытекла толика какой-то серо-алой жидкости… Меня моментом замутило, но я постарался справиться с желудочными спазмами, сглотнул и ещё раз внимательно осмотрел тело недавнего собутыльника, почившего, как показал осмотр, в результате удара тупым и весьма твёрдым предметом в область затылка. Дверь, на первый взгляд, была вполне цела, следовательно, её либо квалифицированно открыли, либо хозяин сам впустил в квартиру визитёров, и те ему было вполне знакомы. Зная характер Вовки, во всех и вся подозревающего врагов, можно было не сомневаться, что посторонний в квартиру не проникнет, будь то домоуправ, участковый или даже столь пугавший столичных жителей в далёкие шестидесятые «Мосгаз»[1].

Как пишут романисты, «…в этот момент перед его глазами промелькнула вся его жизнь». Перед моими глазами промелькнуло фотографическое видение стоянки перед подъездом, унылых бабулек на соседней скамейке, пары бомжей возле мусорных баков. Ничего подозрительного мои обострённые приключением в сквере чувства не обнаружили. И, вместе с тем, во мне крепло стойкое убеждение, что пора отсюда валить, хоть тушкой, хоть чучелом, как в том бородатом анекдоте про еврейского попугая.

Ещё раз бросив взгляд на безвременно покинувшего меня свидетеля, а то и инициатора сегодняшнего происшествия на Гоголевском, я тихонечко вышел из квартиры, прикрыв за собой дверь. И прихватив по дороге незамеченный неведомыми визитёрами Вовкин телефон с полки под зеркалом в прихожей.

С минуту постояв перед дверью, я глубоко вдохнул, полностью выдохнул и, восстановив, таким образом, душевное равновесие шагнул к лифту. На мгновение мне показалось, что за правым плечом скользнула какая-то тень, я рефлекторно уклонился влево, но в следующее мгновение Вселенная взорвалась перед моим гаснущим взором взрывами мириадов сверхновых… Последнее, что я почувствовал, как меня подхватывают, не давая упасть на грязный пол лестничной площадки, чьи-то не слишком ласковые руки… И благоразумно потерял сознание.

Глава 2. «Муха»

Своё дело легче ваты, а чужое — тяжелее камня

Узбекская пословица

— Ты кушай, плов, туда-сюда, получился — пальчики оближешь! — и без того сморщенное, как печёное яблоко, добродушное лицо Мухи лицо пошло дополнительными морщинками лукавой улыбки. Старый (или не очень, хрен их разберёт, так сразу и не поймёшь) узбек поставил передо мной одноразовую миску, наполненную курящимся неимоверно вкусными ароматами блюдом. Сам запахнул полы толстого халата, в котором постоянно ходил дома, если можно так назвать скромную каморку-дворницкую при тепловом коллекторе, присел на топчан. Сколько я его помню, Муха категорически не признавал таких благ цивилизации, как кровати и диваны, отдавая предпочтение жёстким скамейкам, а то и вовсе брошенному на пол всё тому же халату. «Спину пото́м ломит», — пояснял он, качая головой. «Нельзя, туда-сюда, на мягком спать. Неправильно».

Я придвинул поближе тарелку, поудобнее ухватил свою деревянную ложку и набросился на еду, как стая саранчи на колхозные посевы. Есть, уминая рассыпчатый рис пальцами и отправляя в ром ароматный комочек рукой, я отказывался категорически, поэтому хозяин, давно «забив» на мои «байские» замашки, раскопал где-то в анналах своего видавшего виды старого тёмно-зелёного армейского рюкзака эту расписанную под Хохлому ложку, презентовал её мне.

Сам Муха неторопливо уселся напротив, достал из кармана халата пачку папирос, аккуратно выпотрошил одну из них на газету, а освободившуюся гильзу принялся основательно набивать какой-то сладко пахнущей дрянью, которой его вдоволь снабжали земляки-гастарбайтеры, время от времени наведывавшиеся в этот «маленький Ташкент» на окраине Москвы.

В дворницкой я обитал уже третью неделю. Идея навестить Муху пришла как-то сама собой, когда после череды жестоких кровопусканий, невольным или вольным свидетелем которых я стал, и окончательного возвращения в «разум возмущённый», я всё-таки озаботился вопросом проживания и легализации. Ситуация складывалась аховая, по вполне понятным причинам вариантов содействия со стороны товарищей-друзей не просматривалось даже в смутной перспективе, а сам я вполне мог уже состоять если не в федеральном, то уж в городском розыске как минимум. Но сам факт, что неведомые преступники меня почему-то оставили ещё пожить, первое время не вызывал у меня подозрений, а только стойкое желание таким шансом воспользоваться напропалую. А для этого предстояло ещё найти временное прибежище. Не жить же, подобно местному Маугли, на просторах Лосиноостровского парка, где я очутился вскоре после покушения на мою многострадальную черепушку возле квартиры Вована!

…В себя тогда я приходил долго, словно выныривал из глубокого чёрного омута, вязкого и бесконечного, словно боль, разрывавшая мою многострадальную голову на биллионы осколков… Выныривать не очень хотелось, где-то в глубине ускользающей памяти я осознавал, что там, в далёком «верху», нет и быть не может ничего хорошего, там смерть и кровь, и лучше смириться с болью, сжиться с ней на веки вечные.

Но всему когда-нибудь приходит конец, закончилось и моё беспамятство, я словно всплыл из глубины прямо в сердце холодной майской ночи, осознавая себя лежащим на волглой после очередного московского дождя траве где-то в лесопарковой зоне… Голова продолжала гудеть, и, как я теперь осознавал вполне адекватно, от весьма профессионального удара. Черепушку не раскроили, как бедолаге Злобину, но за правым ухом наливалась густой болью здоровенная гуля.

Немного полюбовавшись на майские звёзды сквозь листву скорбно склонившихся надо мной вязов, я осторожно ощупал себя. Видимых повреждений, не считая шишака на башке, я не обнаружил, не обнаружились, в том числе: бумажник с кредитками, сотовый телефон и паспорт. Исчезновение последнего меня напрягало больше всего, поскольку восстановить утраченные кредитки без него невозможно, а отсутствие карточек превращает мое основательно съёжившееся состояние в величину вообще эфемерную, стремящуюся к нулю.

Самое интересное, что несколько тысяч, просто лежавших в кармане, мои странные грабители не взяли, остался нетронутым почему-то и Вовкин телефон. В общем, у меня создалось такое впечатление, словно неведомые налётчики отчего-то старались прежде всего поставить меня в затруднительное положение, а уже потом обогатились за мой счёт. Что также выглядело сомнительным, поскольку львиную сумму снятых накануне денег я держал именно в карманах, а не в портмоне. Ирония судьбы: моя Светка вечно сетовала, что я как последний босяк достаю деньги из многочисленных хранилищ в моих брюках, куртках, комбинезонах, а не щеголяю этими кожаными монстрами, которых мои так называемые друзья с ней во главе в изобилии дарили мне на всевозможные праздники, от Дня рождения до Рождества, причём как католического, так и православного. А я, по старой, укоренившейся ещё в детстве привычке, обожал одежду с множеством карманов, кармашков и карманищ, где и хранил свои сбережения, использую кошельки исключительно, как парковку для кредитных карт. Сегодня это мне позволило не остаться на мели окончательно. Хотя, что именно помешало неведомым грабителям прошмонать меня более тщательно, я могу теперь только гадать. Слава Богу, что вообще живым оставили, особенно если вспомнить судьбы всех, с кем меня сегодня сводила злая судьба.

Я поднёс к глазам руку с часами: полвторого ночи… Зашибись… Я провалялся на газончике (или на полянке, ещё не разобрался) почти десять часов! И никто меня не обнаружил, не вызвал полицию. Это может говорить только об одном: меня вывезли куда подальше от любопытных людских глаз. Куда именно, мне предстояло ещё выяснить. А заодно и решить, как и — главное! — где жить дальше. Вариант со съёмной квартирой отпадал ввиду резко исчезнувших средств, обратно к Роману я вернусь только в самом крайнем случае. Следовательно, начинаем экстренный поиск вариантов среди отдалённых знакомых. Подойдут дачи, временно нежилые квартиры, даже сараи где-нибудь в деревне. Главное — убраться подальше, поскольку все поблизости от меня почему-то в последнее время умирают. И, организовав оперативную базу, уже разбираться, почему они так поступают. Кто за всем этим стоит. И кому я настолько поперёк горла.

Я поднялся с земли, меня мотало, как с глубокого похмелья. Я как мог, стряхнул с себя волглые листья и прошлогоднюю траву, огляделся и, заметив вдалеке свет одинокого фонаря, устремился на него, как мотылёк, вяло переставляя заплетающиеся ноги…

Муха пустил в низкий прокопчённый многолетними потреблениями табака потолок сиреневую струю дыма, пожевал губами, сказал:

— Кушай-кушай, завтра, туда-сюда, рынок опять пойдём, Хамза с другом привезут лук бухарский, свежий, однако, разгрузим — нам тоже дадут мешок. Хорошо кушать станем. А то яблоки надоедали совсем. А ты?

— И мне надоедали, — в том откликнулся я, дочищая остатки плова. Это мы сегодня разговелись, сердобольная Анастасия Яковлевна, хозяйка продовольственного, возле которого была Мухина территория, презентовала старому дворнику пару килограммов уже подходящей под списание говядины. Вот мы и решили шикануть, разбавив свою многодневную чисто рисовую диету настоящим узбекским пловом, который готовить Муха был мастак, я это помнил ещё со времён своего беззаботного детства.

Идея навестить дворик своего детства возникла в моей почти отшибленной голове, когда я, выбравшись из леса, сидел на платформе электрички под табличкой «Лосиный остров» и ждал первого поезда в сторону города. Каким ветром меня сюда занесло, в сторону, почти противоположную Вовкиному дому, я не знал и даже не понимал, почему неведомые злодеи оставили меня в живых. Это было с их стороны, по крайней мере, не логично, об осторожности я уж умалчиваю. Не скажу, правда, что я на них за это в обиде.

Мысль посетить Муху была первой из тех, что озарили меня, едва только я озадачился вопросом временного жилища. Муха был настоящей легендой моего детства, этаким Стариком Хоттабычем, добрым дедушкой, или таковым, по крайней мере, казался. Он неспешно мёл каждое утро дорожки возле нашего дома летом, посыпал их речным песком с солью по зиме, угощал нас, пацанов и девчонок, сладкой пластинчатой пастилой и забавлял своим, неизменно не к месту, присловьем «туда-сюда». Став постарше, мы иногда тайком от родителей покуривали в его дворницкой, нет не травку, о ней тогда мы и слыхом не слыхали, дешёвые сигареты, и делились с ним своими маленькими детскими и юношескими тайнами. Он был прекрасным слушателем, сидел на неизменном топчане с цигаркой, задумчиво кивал в такт безудержной детской болтовне, загадочно улыбался каким-то своим мыслям.

Муха помогал всем, кому мог: пенсионеркам вынести из квартиры тяжёлый хлам, окрестным автомобилистам расчистить парковки, ребятишкам мог сладить воздушного змея из газеты, изогнутых щепочек, лущёных со стенок старого ящика от почтовой посылки, летательного аппарата невиданной ромбовидной формы, с тремя вьющимися по ветру хвостами. Нам и в детстве казалось, что узбек древен, как сами сказки «Тысячи и одной ночи» про Аладдина, Синдбада-морехода, джиннов и магрибских колдунов.

Настоящего имени его никто не знал, кроме работодателей, да и те, по ходу, его давно позабыли, сменяясь один за другим как картинки в калейдоскопе. Мухаммед, Мухтар, Махмуд?... На «Муху» узбек откликался охотно, был действительно проворен и ловок, в общем, прозвищу своему отвечал в полной мере. Даже впоследствии, когда я вернулся в Москву, отучился, стал вполне респектабельным бизнесменом, и меня время от времени тянуло к «родимым пепелищам», я навещал «вечного» узбека. Пытался ссудить его деньгами, от которых он неизменно отказывался, хотя, по его словам, продолжал на своём горбу тянуть далёкую многочисленную родню во главе с совсем уже древними родителями, младших братьев и сестёр… Национальный менталитет, так сказать.

Моему появлению во дворе поутру он не удивился, как не удивлялся вообще ничему. Наверное, больше я подивился его присутствию на прежнем месте в прежнем качестве. Он монотонно мёл тротуарчик возле подъездов моего прежнего дома на улице генерала Белова, напевая тихим голосом какую-то одному ему ведомую песенку. В потёртой, но чистенькой спецовке, с бейсболкой на голове, сменившей неизменную тюбетейку, он оставался частью местного пейзажа, неотъемлемой, как закаты и рассветы на Борисовских прудах. Завидев меня, бредущего по влажному после предутреннего дождичка асфальту, он замер на мгновение, потом аккуратно прислонил метлу к фонарному столбу, сунул рукавицы в карманы спецовки и шагнул ко мне, распахнув невеликие свои объятия:

— Салям, Серёжа… С возвращением домой!

Потом мы пили густо заваренный, больше похожий на чифирь, неистово ароматный чай, закусывали хрумкими сушками, и я рассказывал, рассказывал… Меня словно прорвало, благо, Муха не перебивал, только иногда поднимался, чтобы долить из крутобокого чайника божественного напитка или снять с плиты новую порцию кипятку. Мы просидели весь день, и уже далеко за полночь узбек сказал:

— Живи у меня, туда-сюда, нечего мотаться по улицам. Место есть, однако, сам вдруг утром мести пойду, отсыпайся. Раскладушку за ширмой возьми.

Так я обрёл новый дом. Дом в прямом смысле этого слова, поскольку случайным гостем Муха почувствовать мне себя категорически не дал. Позволив мне денёк отваляться и прийти в себя, на следующее утро он вручил мне в руки метлу, определил фронт работ и был таков. Уже потом я узнал, что старик подрабатывает на рынке грузчиком в свободное время, которого, с моим появлением, стало гораздо больше.

Так началась моя новая трудовая жизнь. В первый же вечер Муха объясним мне простое житейское правило: не торопись, а то успеешь! После всего того, что случилось за последние месяцы, мне просто необходима была передышка, чтобы не спеша, вдумчиво составить полную картину событий, определить связь причин и следствий, решить, что делать дальше. А работа дворником отставляла достаточно времени для размышлений, особенно между взмахами метёлки, превращая нелёгкий, как оказалось, труд в подобие некой медитации.

Работал я поначалу с раннего утра, встречая солнышко с орудием труда в руке, до обеда, по весенней прохладце. Через пару-тройку дней Муха пригласил меня с собой на рынок, поскольку продукты надо было на что-то покупать, а дворницкую зарплату платили, естественно, исключительно ему, превращая мои труды в подобие тимуровской помощи. Свои накопления, невеликие к тому ж, я решил пока попридержать, следовательно, пора было вносить и свою лепту в копилку нашего благоденствия иным способом. Рыночный благодетель Хамза, толстопузый и луноликий узбек из Чирчика, принял меня благосклонно, отметив мои крепкие руки, и сразу же включил в производственный процесс, указав на фуру, груженную картошкой… За работу он платил частично деньгами, частично — грузом, по желанию, но, в общем, не обижал, хватало мне на соки и Мухе на курево, с питанием проблем не было вообще, если фуры приходили регулярно. Иногда, правда, пошиковав вечерок, когда в гости заявлялись Мухины соотечественники, мы несколько дней потом постились рисом и чайком. Но, в общем, не слишком печалились по этому поводу.

Иногда такие мероприятия заканчивались достаточно громко, присутствующие начинали непонятно вопить, выкатывать друг на друга глаза, из-за голенищ доставались национальные ножи в разукрашенных чехлах из дешёвого дерматина или кожи, заявления «…я тэбя рэзать начинаю!» уже не казались пустой бравадой, если не вмешивался хозяин. Он умудрялся, не повышая голоса, «туда-сюда» развести спорщиков, посулив что-то каждой из сторон, и уже через несколько минут недавние «кровники» лакали водку пиалами и непринуждённо о чём-то беседовали.

Я не вмешивался по требованию Мухи не в какие конфликты, только однажды, когда особо ретивый нацмен в порыве безудержной ярости всадить моему приятели нож под лопатку, я не выдержал и расколол об его черепушку наш единственный табурет. Конфликт был тут же исчерпан, но на следующий день трое неизвестных в полутёмной арке двора набросились на меня, попытавшись нанести тяжкие телесные повреждения. Я, наученный богатым опытом уличных драк ещё в детстве, принялся за дело с энтузиазмом, тем более, что Муха как-то обмолвился, якобы его соплеменники пуще всего в драке боятся вида собственной крови, поэтому бить их поначалу надо исключительно по сопатке. Я проверил это на первом, и когда он после моего могучего хука с правой сполз по стене и, увидев собственные красные сопли, потерял сознание, я решил, что людям всё-таки надо верить. Дальнейшее показалось вообще простым делом. Второго я отправил отдыхать добротным пинком в живот, который японские мастера ниндзюцу определили бы, как ушире-гери. А вот третий, подлюка, мелкий вёрткий узбечёнок, вывернувшись откуда-то из-за спины, ткнул мне в лицо «розочку» — горлышко разбитой бутылки с острыми краями. Левый глаз мгновенно залило кровью, но я успел ещё по горячим следам врезать ему промеж ног так, что он с тихим писком согнулся в три погибели, и броситься в дворницкую.

Муха сам промыл мне рану и, убедившись, что одним йодом дело здесь не уже обойдётся, заявил, что надо звать «дохтура». На мои сомнения относительно «скорой помощи», высказанные в самом резком тоне, он невозмутимо ответил, что он, вообще-то, имел в виду именно врача, а не этих полоумных, с мигалками, костоправов, и куда-то ушёл. Я остался в смутных терзаниях относительно своего ближайшего будущего, особенно если приглашённый врач вдруг решит известить о моём случае служителей закона.

Но Муха и тут не подвёл: пришедший с ним персонаж несомненно к внутренним органам не мог иметь ни малейшего отношения, но зато привёл меня в ужас именно своей сомнительного рода известностью. Дядя Лёша, завсегдатай «доминошного» клуба анонимных алкоголиков нашего двора, помятый то ли после «вчерашнего», то ли в предчувствии «сегодняшнего» с фельдшерской, украшенной красным крестом, сумкой в руках явился пред мои очи. Заметив, как в испуге расширился мой единственно здоровый глаз, он хмыкнул, поставил сумку на покрытый газетой стол, потёр трёхдневную щетину на щеке и вопросил хозяина каморки через плечо, не отрывая от меня мутного взора:

— Аксакал, водка есть?

Муха поспешно достал из заветного закутка непочатую поллитровку «столичной», откупорил, налил стакан всклянь, протянул эскулапу. Тот мотнул головой в мою сторону:

— Не мне — герою… Наркоза для.

И полез в свой саквояж. Глядя в его согбенную спину, обтянутую застиранной «ковбойкой», я на выдохе махнул стакан, отёр моментально выступившие на глазах слёзы, буркнул:

— Муха, смерти моей хочешь?

— Ты, Серёжа, туда-сюда, молчи сама-сама знай… Алексей Германович хороший врач, моя лечил, когда мне ножичком пускать кишка хотели. Видишь, живой я, как твоя Ленин, живее всех живых…

Сравнение с вождём мирового пролетариата меня не слишком вдохновило, поэтому я молча протянул пустой стакан и выразительно покосился на пузырь. Муха тронул за плечо «дохтура», который продолжал вытаскивать из своего баула какие-то предметы, больше смахивающие на орудия инквизиторов.

— Лёша, можно ему ещё налить?

— Налей, дорогой, всё можно… только мне стопарь тоже оставь, чтобы руки не дрожали.

После такого заявления я хлестанул второй стакан так, словно в нём была водопроводная вода. Дядя Лёша хмыкнул, опрокинул остатки спиртного в разверстое своё нутро прямо из горлышка, утёрся рукавом рубашки и произнёс приводящее в трепет:

— Ну-с, молодой человек, начнём, пожалуй, как говаривал классик…

За то время, что дядя Лёша занимался моей физиономией, я узнал много интересного. Во-первых, он в своё время был военным хирургом, прошёл все мыслимые горячие и более-менее тёплые точки, начиная с Афгана. В девяностые, когда Несокрушимая и Легендарная развалилась окончательно, а институт военных врачей вообще превратился в сборище потребителей казённого спирта, он благополучно демобилизовался, успев накануне выхода на гражданку потерять супругу, которая предпочла несостоятельного отставника-полковника состоятельному бизнесмену в малиновом пиджаке.

С горя дядя Лёша запил окончательно и в таком полуэйфорическом состоянии пребывает вот уже который год. Благо, выручают военная пенсия и квартира, оставшаяся от родителей.

Во-вторых, он был, как оказалась, невероятным балагуром, ходячей кладезью анекдотов и всевозможных историй, что меня выручило в ходе этой операции почище водочного наркоза.

Короче, когда он наложил последний шов и заклеил новоявленный шрам каким-то специальным пластырем, пояснив, что через недельку швы снимет, я уже чувствовал себя прекрасно. Ну, в той мере, в какой может себя прекрасно чувствовать человек, которому только что склеили располосованную, довольно до этого симпатичную рожу.

Но дворовой эскулап поспешил меня успокоить, опрокидывая в бездонное нутро очередную порцию эликсира жизни, что через месяц-другой шрама почти не останется, поскольку порез был относительно неглубокий и не слишком рваный. А если ещё я буду принимать почаще солнечные ванны, то моё окончательное излечение в косметологическом смысле наступит гораздо раньше. Что, при моём теперешнем образе жизни было притворить в действие совсем несложно. На этом он откланялся, а я остался в одиночестве размышлять на всем тем, что свалилось на мою голову в последние недели.

Как-то так само собой получилось, что история с убитым нотариусом и покойным Вовой-Вованом отошла куда-то на второй план. Если поначалу я пытался отзвониться по номерам из телефона Злобина, искал какие-то связующие нити между тем, что знаю сам, и тем, что сообщили мне все мои старые знакомые, то позже, на практике убедившись в беспочвенности всех этих потуг, я решил просто затаиться и ждать, как всё сложится. Тем более, что по телевизору ни слова не сообщалось о моей скромной персоне в связи с двумя громкими убийствами. Следствие строило версии исключительно опираясь на версию профессиональной деятельности того и другого, их возможную связь и прочие благоглупости, и я постепенно и сам уверился в то, что совершенно случайно оказался в центре этого кровавого спектакля. В самом-то деле, отчего я возомнил, что все события в этом мире вертятся сугубо вокруг меня? Мало ли кто кому и что должен, кто кого обидел, оскорбил или обсчитал? Дело житейское…

Сам же я, едва снял пластырь (не обманул военврач, осталась только тонкая, чуть розовая полоска чуть ниже левого глаза), приступил к своим прямым обязанностям, разделяя свой световой день между двором, рынком и вновь открытой автостоянкой, которую мы тоже подрядились убирать. К середине июня я уже начал забывать события первомайских праздников, втянулся в работу. Мышцы перестали болеть, в теле появилась былая, почти юношеская упругость, я снова по утрам стал вспоминать тренировки, бегал на берег прудов и делал знакомые ката вперемежку с растяжкой. Тело вспоминало движения с удовольствием, и к концу первого летнего месяца я уже был вполне в форме. На соревнования, конечно, ещё рановато, но завалить в свободном кумите пару-другую партнёров я мог вполне. Жизнь не то, чтобы налаживалась, просто я к ней стал постепенно адаптироваться. Настолько, что несколько утратил чувство реальности происходящего. И Судьба тут же сыграла со мной очередную жестокую шутку.

Это случилось в первый выходной июля, когда вечером, как всегда, у нас собрались братки-гастарбайтеры на традиционный сходняк. Было всё как обычно, весело дымили анашой, жевали маковую соломку, горлопанили о чём-то своём… Муха потчивал всю эту ораву любимым чаем, когда в общем гаме вдруг возник истерический вопль. Поскольку орали по-узбекски, я, естественно, ничего не понял, зато остальные рванули наружу через игольное ушко двери, спотыкаясь, сталкиваясь локтями, неистово гомоня… Шумно падала посуда, меня оттолкнули в сторону, да я и не особенно стремился в эту кучу-малу, я был дома, чего мне ломиться со всеми? В этот момент чья-то шалая рука запустила в единственную лампочку пустой стакан, он звякнул о жестяной отражатель, свет померк, видно было только абстрактное многоруконогое существо на фоне мутного проёма двери. Потом белесый прямоугольник очистился и некоторое время оставался девственно пустым, пока в нём не возникла гротескная фигура в фуражке, с АКМом наперевес. По глазам полоснул ослепительно белый луч света, фонарик пошарил по сторонам и упёрся во что-то на полу. Я аж приподнялся и остолбенел от ужаса ситуации: передо мной, нелепо заломив левую руку, лицом вниз лежал неподвижный Муха, и было в его неподвижности нечто такое, что наводило на мысль о вполне летальном исходе его сегодняшнего вечера. Из-под аккуратно выглаженной поутру рубашки расползалось черное в свете фонарика пятно. А немного в стороне на полу валялся его любимый «сувенирный» ножик, широкое изогнутое лезвие которого было выпачкано той же тёмной жидкостью, весьма смахивающей на кровь…

Фонарик сплясал джигу в руке патрульного, его свет наконец-то сфокусировался на мне, и резкий окрик мгновенно привёл меня в чувства:

— Эй, вы там, у меня, похоже, жмурик и рядом — какой-то фраер, возможно, убийца в чистом виде! Давайте, пакуйте… И медиков вызывайте на всякий случай.

Я обречённо протянул руки, на которых худенький сержант поспешил защёлкнуть «браслеты».

Глава 3. Солнце всходит и заходит…

Я был честным человеком. Мне достаточно было

сесть в тюрьму, чтоб я стал преступником.

х/ф «Побег из Шоушенка» (The Shawshank Redemption)

Ляпа хмуро глянул на Дерзкого, потом снова повернулся ко мне:

— Вот что, Прораб, сдаётся, решил следак тебя конкретно запечатать лет эдак на семь-восемь. И к гадалке не ходи.

Я пожал плечами. Очередной допрос закончился как обычно: следователь увещевал, советовал, пугал, а я всё отрицал, как и посоветовали «старшие товарищи» по камере. За те почти двое суток, что я «чалился» в изоляторе временного содержания, меня уже пять раз вызывали на допрос к дежурному следователю, поскольку реальные дознаватели в выходные всё-таки отдыхаю. И все эти пять раз мне инкриминировали одно и то же: мои отпечатки пальцев на ноже, которым и отправили к праотцам муху. Но, как уже успели мне разъяснить сведущие люди, да и сам я об этом догадывался, всё это лишь «косари» или косвенные улики по-научному, поскольку нож этот был насквозь местный, Мухин, то есть, и им пользовались все, кому не лень, и я в том числе. Вина моя в данном конкретном случае состояла лишь в том, что я оказался не в то время не в том месте, конкретно — над бездыханным телом. И хотя на моих руках крови не обнаружилось, доблестные ППСники, прибывшие на место по вызову бдительных граждан, взяли меня тёпленького. И если не обзаведусь хорошим адвокатом, то светит мне по статье 105 нашего любезного Уголовного кодекса «от и до»… В общем, дело за судом.

…Дерзкий пожал плечами, не моё, мол, дело, ты «смотрящий» за хатой, твоё слово последнее. Дело в том, что он не далее как пару часов назад, как раз перед вызовом моим на очередной допрос, он предлагал мне «закосить» под дурачка, всё признать и отделаться минимумом срока. Но упорство, с которым следователь гнул свою линию, поколебало даже его уверенность в благополучном исходе моего дела. Ляпа же, местный авторитет, сразу предлагал продолжать играть в «несознанку», поскольку, если я действительно не при делах, то на кой мне брать на себя эту мокруху? Операм надо — пусть и доказывают, это их работа. Презумпцию невиновности у нас ещё никто не отменял, да и преступником человека может объявить только суд. Я забрался на свой «второй плацкарт» и крепко задумался.

Не в мою пользу было полное отсутствие у меня документов, но с моих слов прописку адресное бюро подтвердило, как и паспортисты по истечении выходных должны были подтвердить мою личность. На мою беду замели меня в ночь на субботу, и выходные пришлось общаться исключительно с дежурным следователем. У меня, конечно, теплилась надежда, что в понедельник, после допроса у того, кому действительно поручат мной заниматься, всё станет на свои места, но после того, что я услышал в камере, моё будущее мне уже не рисовалось в столь радужном виде.

В камеру я попал сразу же после первого допроса. По своей неопытности думал, что сразу отправят в СИЗО, но именно то, что я оказался по понятиям полиции бомжем, определило место предварительного содержания. Здесь, в отличии от следственного изолятора, болтались всякие сомнительные личности, а не неприкрытые уголовники, чего я опасался, представляя себе тюрьму по «Джентльменам удачи» с Доцентами и Николами Питерскими.

На самом деле из реальных «персонажей» в камере на шесть человек значились только Ляпа, серьёзный товарищ лет под шестьдесят, синий от тюремной «каллиграфии», которого задержали до кучи на рынке при какой-то городской облаве, и Дерзкий. Тот вообще только что отсидел не слабый срок, добирался до дому в Ростов, но в поезде, в виду длительного воздержания, запал на деваху, которая оказалась клофелиньщицей. И оказался матёрый волчара в раз без справки об освобождении, остатков денег и перспектив добраться в родные края. Вариантов не было, и он сам сдался в линейный отдел, а теперь ожидал понедельника, когда всё разъяснится с приходом депеши из родной, только что покинутой колонии, его личность подтвердится, и с новой подорожной он отправится дальше.

Остальные трое были и вовсе непримечательны: первый, Санёк, оказался в классической ситуации, вернувшись со смены на час-другой пораньше. Обнаруженного в супружеской постели постороннего он, не мудрствовав лукаво, сбросил с балкона второго этажа. Тот сломал палец на ноге и заявил в полиции. Бравый наряд сцапал Санька, благо, он был к тому же «под шафе́».

Второй, дед Степан, отходил по рёбрам охальника-внука, когда тот в компании таких же обмылков попытался стырить дедовы ордена. Заявление нарисовала невестка, не потерпевшая такого позора мальчика. Деда пару раз дежурные пытались отправить домой, но он, видимо возомнив себя узником совести, заявил, что будет сидеть здесь, пока не придёт «правильный» следователь, то есть, до понедельника. С ним обращались, как подобает герою войны, охрана угощала чайком, пирожками и слушала с удовольствием периодически его ругань в адрес близких родственников.

И, наконец, Жора, он же Гога, он же Георгий-Победоносец. Самая настоящая жертва бдительности народных масс. Его историю можно было бы рассказывать как анекдот, если бы не ультрафиолетовый цвет синяков по всему его тщедушному телу и громадные чёрные круги вокруг глаз. Он почти не вставал с кровати, говорил тихо и беззлобно отбывал семь суток, отпущенные ему судье за распитие спиртных напитков в общественном месте.

Георгий со товарищи решил продегустировать подаренный свояком литр деревенской самогонки. Для чего с друзьями по кооперативному гаражу, ещё тремя такими же жертвами режима, они забрались в ближайший сквер, разложили на самой отдалённой от мест прогулок честных людей скамейке немудрёную закуску и приступили к таинству обряда. На втором тосте из кустов выскочили «маски-шоу» и с криками «бросай оружие!» и «все мордой в землю!» взяли собутыльников в работу. Результаты спецоперации были следующими: Жорик с отбитыми рёбрами оказался на нарах, второй дружбан загремел в реанимацию с опущенными почками, двое других умудрились раствориться без осадка. После выяснения обстоятельств оказалось, что виной всему некая бабуля, которая позвонила в полицию и сообщила, что четверо неизвестных, но, несомненно, очень подозрительных личностей что-то замышляют, поскольку у них есть предмет, похожий на взрывное устройство. Откуда бабуля знает, как именно выглядит взрывное устройство, никто в отделе полиции заморачиваться не стал.

Полиция, к тому времени заведённая не прекращающимися уже вторую неделю анонимными звонками по поводу минирования всего и всех в микрорайоне, и неоднократно эвакуировавшая покупателей магазинов, студентов техникума, жильцов многоквартирного дома и обитателей офисного центра, закусила удила в надежде, что сегодня звонок не окажется пустышкой. И нарвалась на Георгия с компанией. Последствия известны. Совсем расписаться в полном бессилии полицейские чины не могли, потому и обеспечили фактически пострадавшему символический срок. Ляпа порекомендовал терпельцу сразу после отсидки снять побои в травмпункте и подать заявление в прокуратуру по надзору. Сидеть тому оставалось ещё два дня.

Меня сразу прозвали Прорабом, поскольку понятие «архитектор» было за рамками традиционного понимания контингента. Историю мою выслушали в том виде, в каком я её преподнёс: исключительно про убийство человека, у которого я квартировал. Об остальном я пока помалкивал, не зная, кто вокруг чем дышит. Но они и не слишком расспрашивали, больше интересовались ходом самого расследования. В мою невиновность верили априори, так как, по их твёрдому убеждению, здесь все сидят либо по тупости следаков, ищущих козлов отпущения, дабы не плодить «висяки»[2], либо из-за природной подлости «терпил», то есть — потерпевших, стремящихся оклеветать невинного человека.

В моём случае сходились в одном: меньше болтай, требуй адвоката и жди, когда подтвердят личность. Если не виновен — отпустят под подписку о невыезде, а там всё зависит от адвоката.

В местный быт я вписался легко и с удивлением обнаружил, что последние месяцы вообще пребываю в каком-то пограничном состоянии между реальностью и фантазиями воспалённого мозга. Стены, покрытые грубой «шубой», стальные листы и решётки на окне, даже днём не пропускающие солнечный свет, лампочка, не гаснущая ночью, всё это словно пришло из параллельного пространства, но сразу и прочно укоренилось в моём сознании. Видимо, подсознательно я всё последнее время был готов к чему-то такому и нисколько не удивился повороту событий.

— Вот ты говорил, что тебе по фиг, что с тобой будет, посадят-не посадят… А жена, дом, детишки? — неожиданно подал голос из своего угла Ляпа. Я откинулся на подушку, уставился в близкий потолок. На втором ярусе коек было душно, вентиляции никакой, а тёплый воздух в полном соответствии с законами физики поднимался именно вверх и здесь застаивался. Вздохнул, пытаясь протолкнуть в лёгкие толику живительного кислорода:

— Детей не успел завести. А жена… Ушла.

— Давно?

— Пару месяцев назад.

— Из дома выгнала? Коли в шинке оказался…

Я усмехнулся.

— Сам ушёл.

Ляпа помолчал. Потом буркнул:

— Все бабы — падлы. Только бы своё получить, а там хоть трава не расти… Шлюхи…

Я промолчал, вспоминая нашу со Светкой жизнь. Нет, не мог я так вот сразу обвинить её во всех грехах, столько мы вместе пережили, столько она со мной вытерпела. А Ляпа добавил масла в огонь:

— Или твоя, Прораб, другая? Честная? Поделись, всё равно не спишь, а до утра ещё времени полно. Возьми вон чайфиря, пригуби… Где ещё и изливать душу, как не здесь? Завтра разметает нас по пересылкам, волям и хозяевам, и забудется всё. А так хоть ночку скрасим.

И неожиданно для себя я начал рассказывать…

Мы поженились, едва я пришёл из армии. Ещё перед дембелем я послал документы на восстановление в институт, а сразу по возвращении получил извещение, что могу вернуться на третий курс, если пересдам «хвосты», оставшиеся в наследство от «прошлой» жизни. Я набросился на учебники, как голодная собака на кость. В армии я от скуки занялся английским, тупо зубря по десять слов в день, и к концу службы у меня был уже приличный словарный запас, грамматику я знал и так неплохо, так что теперь мог читать и специальную строительную литературу почти без словаря. И, конечно же, мне помогала готовиться Светлана. Её папашка после очередной пертурбации в Правительстве страны немного подрастерял в политическом весе и теперь не шибко противился нашему «мезальянсу»[3]. Поэтому уже в июле мы сыграли достаточно скромную свадьбу и углубились в медовый месяц, который продолжался всего лишь пару недель и закончился настоящей трагедией.

Тот день не был особенным, и мы с новоиспечённой женой пошли на пруды, полюбоваться убаюкивающую водную гладь, ощутить немного прохлады в знойный день. А заодно — выпить прохладного пива, отвлечься от душного городского марева и повседневных забот, немного помечтать о будущем.

Чего мне вдруг взбрело в голову окунуться — ума не приложу, вроде уходить уже собрались. Как будто кто-то подтолкнул броситься в прохладную воду, смыть пыль дня или вновь почувствовать себя мальчишкой, нырнуть в воду ловкой рыбкой, и отдаться окутывающей неге водной стихии. Я нырял с этого мыска миллион раз. Миллион первый оказался лишним…

Я бросился в воду с разбега, оттолкнулся ногами от поросшего травой берега, но в последнее мгновение ступни скользнули, меня прокрутило через голову, и вместо того, чтобы ловкой рыбкой скользнуть вдоль поверхности, я колом вошёл в воду…

Удар темечком о что-то бетонное был страшен. На миг в глазах потемнело, я уже не чувствовал тугих прохладный потоков, только чёрная боль разливалась по телу, электрический ток пронзил спину, и я перестал чувствовать всё, что ниже пояса. Руки ещё вяло слушались, но и они готовы были вот-вот отказать… Каким-то шестым чувством я осознал, что повредил позвоночник, но не испугался, думал только: «лишь бы успели вытащить, пока не утонул». До сих пор не понимаю, как я всё это так четко осознал, как будто информация эта уже была в моём мозгу, и удар только нажал кнопку, которая прокрутила эту запись как в магнитофоне. И ведь страшно тоже не было, словно я был к этому уже готов.

Вода тихонько влекла меня по течению, лицом вниз. Все попытки как-то перевернуться не увенчались заметным успехом, тело не реагировало на мои желания — оно уже стало не моим. Как будто это сон, в котором все понимаешь и знаешь, что надо делать, но события развиваются вне зависимости от тебя, и ты уже не можешь никак повлиять на них.

Вы когда-нибудь видели подводный пейзаж? Скрытую жизнь обычной маленькой речушки, без разноцветных тропических рыбок и кораллов. Это неописуемо красиво, особенно когда ты движешься в ритме реки, ничем не нарушая эту жизнь. Ты как безмолвный наблюдатель, как часть этой жизни, и ее обитатели тебя совсем не боятся, как будто они знают, что ты ничем не нарушишь её плавное течение. Тяжёлые волны, невидимые с берега, передвигают песчинки в своем не понятном стремлении, рисуя под водой причудливые картины рельефа. Здесь есть свои горы и овраги, пещеры и холмы. И на них растут подводные деревья, травы и цветы, наверное, такими они кажутся жителям речного дна, многих из которых даже не рассмотреть невооруженным глазом. Эти травы никогда не будут колыхаться под солнечным ветром, а цветы не сорвет малыш, чтобы подарить их своей маме. Но они прекрасны в своем тяжелом подводном безмолвии. Вода была прозрачной, через неё можно было бесконечно рассматривать все таинство, которое обычно скрыто от нас, но всё-таки очень хотелось дышать! А я не мог… Последнее, что успел увидеть — стайку рыбок, прошмыгнувших подо мной, и потерял сознание...

Очнулся я в Склифе[4] от боли в шее, когда меня перекладывали на каталку, врачи бегали как во сне, меня куда-то везли. Свет резанул по открытым глазам.

— Интересно, почему жена его не выключила? — это была первая, промелькнувшая в моей голове, мысль. — Ладно, встану, покурю, раз проснулся, и выключу заодно.

Попытка встать не увенчалась успехом, и память, колыхнув черным покрывалом, накрыла меня с головой, напомнив все события дня. Больница. Реанимация. Заснуть снова я уже не мог. Болела шея, к перевязанной бинтами голове подвесили грузы, чтобы ослабить давление сломанных позвонков на мозг. Сознание отказывалось воспринимать происходящее. Это была не реальность, а какое-то фантастическое действо, которое не могло происходить со мной. Я не хотел верить, что это надолго.

Утреннее солнце осветило палату, я ждал... ждал врачей, которые придут, сделаютоперацию, я вылечусьи вернусь к своей привычной жизни. Страха не было ни капли, наоборот, была уверенность, что это все временно и не серьезно. Как же я тогда ошибался...

Палата была небольшая, на две койки, на одну положили меня. Приехали мама и Светлана, начали обустраиваться, тогда мы были уверены, что это ненадолго. Медицина в нашем мире шагнула далеко, а таких ныряльщиков, как я, каждое лето в больницу попадает не один десяток. Мама со Светкой, по очереди меняясь, дежурили подле меня, иногда Светка оставалась на два–три дня. Вся тяжесть последствий моего ныряния легла на плечи её и родителей. Лекарства, шприцы, даже обычный пластырь для перевязки приходилось покупать самим. Кушать готовила тоже мама. Бедные родные, как же нелегко вам пришлось.

Вскоре привык есть, пить, курить лежа. Сначала, конечно, было непривычно и неудобно, пища с ложки сыпалась на грудь, суп лился мимо рта, пепел падал на лицо, но потом ничего, наловчился. Не зря говорится, что человек привыкает ко всему.

Через две недели ко мне в палату из реанимации перевели ещё одного страдальца, Романа. Он оказался моим ровесником и таким же «нырком», как и я. Только он нырял в Яузу и на месяц раньше. Ромина мама сразу запретила мне курить в палате. Это была пытка ещё та. Я начал теребить жену, чтобы попросила перевести меня в другую палату, курильщики меня поймут. Свободных мест не было, и меня перевезли в ту, где лежали восемь человек вместе со мной. Но там один парень на ночь уходил домой, и кровать была свободна: на ней ночью спали мамаили Светлана. Здесьребята были непротив того, чтобы я курил — понимали. Ну, а я не наглел. Пробыл я в той палате, правда, недолго и меня перевели в другую. Там лежал Димка — ещё один «ныряльщик», весёлый парень. Ему, в отличие от меня, повезло. Он сначала тоже был полностью парализован, но два месяца пролежал на вытяжке, и чувствительность с функциями движения к нему вернулись. Это внушало надежду, как и всё общение с оптимистом Димкой.

Я тоже лежал на вытяжке до конца августа, а потом меня начали готовить к операции. За несколько дней до неё, ко мне зашел мой лечащий врач.

— Ну, что, парень. Готовь двадцать тысяч, такова цена операции. Это не я придумал, просто надо дать анестезиологу, бригаде врачей и всякое такое. Операция действительно сложная. Но если после неё твое состояние не улучшится, я верну тебе твои деньги.

Я выслушал этот монолог молча.

Это была большая сумма для моей семьи, и дома таких денег не было. Я решил не говорить ничего родителям, но Светлана всё им рассказала сама. Папа с мамой нашли требуемую сумму, помог и тесть, чему я несказанно удивился, и меня стали готовить к операции.

…Операция не помогла, а деньги хирург, конечно же, не вернул, да я и не спрашивал. Намечалось долгое лечение, настолько же длительное, сколь и дорогостоящее. Лекарства в то время были на вес золота, и родители, посовещавшись, решили продать московскую квартиру и перебраться вместе со мной в городок их молодости на Урале, откуда они в своё время и поехали в столицу искать лимитного счастья. Светлана взяла академический отпуск, и мы начали «великое переселение народов».

— Да уж, — буркнул Ляпа. — Прям что твоя декабристка… Так чего ж ушла?

— Сам не знаю, — слукавил я. Ляпа поворочался в углу, переваривая услышанное, потом попросил:

— Если не хочешь спать, доскажи историю. На паралитика ты, вроде, не похож… Как выкрутился, а, паря?

Если б я знал, как!

Не помню, сколько ещё потом было этих клиник, в разных городах, в разных районах страны. Сколько диагнозов ставили, от самых оптимистических до запредельных. В одном эскулапы сходились: руки движутся — ноги пойдут. Но когда пойдут и что для этого требуется сделать, никто не мог сказать точно. Я перепробовал все известные в мире методики, от сугубо научных до откровенно шарлатанских, мануальную терапию, иглоукалывание, бурятских шаманов и местных целителей. И все они исправно получали плату за свой нелёгкий, но в отношении меня совершенно бесполезный труд.

На новом месте отец купил дом в частном секторе за сходную цену, во дворе сделали небольшой тренажер. Батя прикрепил блок на балку, через него перекинул крепкую бечеву, на один конец которой привязал сетку-авоську, с такими когда-то бабульки ходили за покупками, и положил туда кирпичи для тяжести. А на другом конце за середину закрепил трубудлиной сантиметров семьдесят. К этой трубе эластичными бинтами Светлана приматывала кисти моих рук, и я несколько раз в день занимался, серьёзно полагая, что это поможет мне восстановиться.

Каждое утро батя на руках выносил меня из нашей хижины, сажал в коляску и вывозил на улицу. Хорошо, что жили в пригороде, дома частные знакомых практически нет, а соседи довольно быстро привыкли и перестали обращать на меня внимание. Летом здо́рово: сидишь под деревом, в тени, в течение дня то один знакомый мимо пройдет, остановится – поболтаем, то другой, смотришь уже дело к вечеру, вот и день прошел. Забавно было наблюдать за алкашами, которых много бродило мимо меня. Время было такое, когда закрывались предприятия, и здоровые мужики, оставшись без привычной работы и средств к существованию, скатывались на самое дно. В начале нашей улицы была колонка, из которой брали воду для поливки огородов, и небольшая рощица. В этой рощице поклонники Зелёного Змия и тусовались: сидели, лежали на берегу сточной канавы, выпивали, если кто-нибудь подносил за выполненную немудрящую работу, или скидывались сами. Вот и наблюдаешь, как с утра идут они туда небольшими группками по два-три человека., словно на биржу труда, лица помятые, унылые. А ближе к обеду начинается движение в обратную сторону, но уже по одному. Пьяные, подчиняясь броуновскому движению, бредут очень нетвердым шагом, тщательно «путая следы», а некоторые и вовсе еле передвигая ноги, и держась за окрестные палисадники. В месте, где забор заканчивается, тело останавливается, и начинается движение мыслей: как бы это тело без потерь до следующего забора телепортировать. Долго собираются с силами, потом храбро отрываются от забора и, подчиняясь какой-то неведомой силе, стремительно переносятся к следующему палисаднику, потом подолгу стоят, качаясь, отдыхают, осмысливают межпространственный переход, и всё повторяется снова.

Светку созерцание этих «картинок с выставки» довольно быстро утомило, и она устроилась работать в строительную компанию. Деньги там платили от случая к случаю, но зато заказчики, в качестве которых в основном выступали окрестные колхозы и совхозы, часто рассчитывались продукцией, так что курами и овощами мы более-менее были обеспечены.

— Всё, паря, — подал голос Ляпа, когда в щёлку между металлической пластиной и окном проскользнул первый лучик солнца. — Давай-ка поспи, сегодня у тебя новый следователь. Надо отдохнуть. Ещё успеешь досказать.

Перспектива застрять здесь и рассказывать блатным сказки меня не слишком привлекала, но Ляпа был насквозь прав насчёт следователя, и я, вытянувшись на тощем матрасе, постарался заснуть. Насколько утро вечера мудренее, мне предстояло узнать в ближайшее время.

Глава 4. Покой нам только снится

Это больше, чем преступление, это — ошибка[5].

Шарль Мори́с де Талейра́н-Периго́р

Миловидная дама, с пучком русых волос на затылке, в строгом сером, исключительно деловом костюме и элегантных очках — непременном атрибуте следователя (в моём понимании), оторвалась от протокола и бросила на меня взгляд, в котором я уловил некоторую чертовинку, что ли:

— Сергей Николаевич, а что, собственно, вы делаете в изоляторе?

Вопрос был столь неожидан, что я почувствовал себя на деревянном казённом стуле как на электрическом его аналоге… Что я делаю здесь? Расслабляюсь, право… Но вслух только произнёс:

— Простите, не понял вопроса? В каком смысле: что делаю? Сижу, поскольку задержали на месте п… происшествия. Пока, правда, непонятно, в качестве кого: подозреваемого или всё-таки свидетеля.

Школа даже короткого заключения под стражу уже научила меня называть вещи своими именами, не поминая ненужности всуе: место не «преступления» и «происшествия», не «преступника», а «подозреваемого». И вообще, меру вины человека определяет исключительно на суд, самый гуманный и так далее… В блатной среде, я имею в виду не всяких там отморозков, которым не писаны никакие законы, есть чёткое умение выражаться. Почему, например, авторитеты никогда не ругаются матом? Послать на… или ещё куда может вызвать вполне конкретную реакцию, сопровождающуюся оскорблением соответствующим пожеланию действием, а оскорбительное слово в адрес матери вообще недопустимо, поскольку у этих людей, при всём их образе жизнь, мать — понятие святое. Вот и думай, что сказать, прежде чем раскрыть рот. «Фильтруй базар», в общем…

Елена Константиновна Казарина, майор юстиции, отложила в сторону протокол и коротко усмехнулась:

— Ведь вы не можете понимать, Котов, что все улики, собранные нашими доблестными операми против вас по большей части для суда — сплошная фикция, суть — косвенные доказательства. Отпечатки на ноже? Да вы им ежедневно хлеб резали, разве не так? Оказались над телом в момент прибытия полиции? Вообще не аргумент, вы, как законопослушный гражданин, просто обязаны были дождаться представителей закона и дать исчерпывающие показания. Наркотиков, оружия и прочих запрещённых предметов и веществ при вас найдено не было. Ну, провели выходные в не слишком приятной компании, и будет. Но вы даже не написали телегу на следователя за превышение меры пресечения. Почему?

Действительно, почему? Я пожал плечами.

— Знаете, гражданин следователь…

— Просто Елена Константиновна, я пока ещё не определилась, как квалифицировать вас. Подозреваемым на безрыбье, как говорится, что-то не хочется, а в другом качестве, например, свидетеля, вы пока и сами себя не видите. Мол, нет у нас закона, всё равно закроют. Продолжайте…

— Елена Константиновна, вы уже сами ответили на все вопросы. Меня впервые задержали, это во-первых, соответственно, я и не представляю, как себя вести в этой ситуации. Многолетний опыт просмотра детективов меня научил лишь тому, что опера стремятся «по горячим следам» закрыть дело, тем более, такое тухлое, как убийство никому не нужного нищего гастарбайтера. Зачем статистику портить отделению, когда можно повесить дело на оказавшегося в не то время не в том месте человека? И, честно скажу, двухдневное общение с с дежурным следователем и сокамерниками моё мнение об органах не слишком поколебало.

— И всё же, — взгляд следователя стал жестким, в серо-стальных глазах словно льдинки сверкнули, но выражение лица при этом ни на йоту не изменилось. — Вы в недалёком прошлом были гендиректором успешной компании, преуспевали в делах, в браке… Что вас толкнуло на общение, как это говорится, с «…социально чуждым элементом»?

Я оценил чувство юмора, чуть приподняв уголки губ.

— Коли уж вам всё хорошо известно, должны были уже накопать, что фирму у меня отжали…

— Перекупили, если быть более точным…

— Отжали и перекупили, если уж вам так нужна конкретика. Квартира и прописка тоже в прошлом. Работаем с чём можем, как говорится… Вернулся вот в места былой молодости, да с жильём накладочка вышла. Спасибо, дворник по старой памяти приютил… А что до случившегося с ним, то дрались хачики и раньше, но до реальной поножовщины дело дошло первый раз.

— Да Бог с ним, вашим Мулло Маджидом Тулягановым, или «Мухой», как его все называли… Жалко человека, соседи о нём поголовно отзываются исключительно хорошо, да и о вас худого слова не сказали. Сами вы от кого скрывались в его хибарке? И не пытайтесь мне лагман ваш узбекский на уши вешать, что собирались пойти в народ от всего пережитого… На толстовца вы меньше всего похожи. Так как, говорить будем?

Я покосился на лист протокола, сиротливо лежавший в стороне и на всякий случай поинтересовался:

— Это в порядке допроса интересуетесь?

Казарина рассмеялась немного усталым, но вполне себе добродушным смехом.

— Нет, допросы ваши закончились, по крайней мере — до поры. И подписку брать не буду о невыезде, всё равно вы без прописки. Более того скажу: взяли злодеев-убивцев, во время рейда на ближайшем рынке и повязали, они сами сдали преступника. Не настолько ваш Муха и бедным был, копил, оказывается, с бору по сосенке, и накопил вполне приличную сумму, несколько тысяч долларов. Собирался в ближайшее время ехать домой, гостинцы очередные везти. А соотечественники прознали, позарились… Конец известен, в общем. Точка на этом. А что с вами делать будем?

Я в полном недоумении пожал плечами:

— Выпустите?

— Несомненно. Через пару часов, как документы все оформлю. Аккурат после обеда. Только ответьте мне на один вопрос.

— Легко! — на выдохе согласился я. На лице следователя я отметил лёгкое удивление. Но не придал этому значения.

— Откуда у вас этот телефон?

Она выложила на стол Вовкин «самсунг». Надеюсь, что внешне я ничем не выдал подкатившего ледяной волной страха. Представьте себе ситуацию, когда вы, не успев отбояриться от одного обвинения в убийстве, тут же попадаете под очередное расследование, в ситуацию, из которой выпутаться будет куда как сложнее…

Вариант «нашел в мусорном баке» я отмёл сразу же, поскольку заячьи уши брехни проглядывают в нём перекрыто. Поэтому я нашёл беспроигрышный, как мне показалось, выход, пойдя напропалую.

— Его мне подарил друг, Владимир Зверев. Я после больницы своим не успел обзавестись, позаимствовал у него позвонить, а он и предложил оставить себе. Что здесь криминального?

Елене Константиновна выслушала мои бредни, не моргнув глазом. Только коротко кивнула, однако, записывать ничего не стала, что я про себя отметил. Значит, не столь гнилы мои дела, если, конечно, не нашлось свидетелей, запеленговавших меня возле Вовкиной квартиры.

— Обладатель этого телефона, господин Зверев, числится в пропавших без вести примерно два месяца. В розыск подала домработница, которая не застала его дома в урочное время, а потом в течение почти двух недель не смогла до него дозвониться. По её словам, Зверев не отличался страстью к перемене мест, был в основном домоседом. К тому же, нетронутыми остались его дорожные чемоданы и сумки, личные вещи, словно он ушёл из дома, в чём был и не вернулся.

У меня голова шла кругом… Я оставил Володьку в квартире мертвее мёртвого, я убедился в этом. Следы крови на паласе, перевёрнутые стулья стояли у меня перед глазами… Или я действительно повредился умом в той аварии. И всё мне лишь видится в каком-то бреду?

— А когда он пропал? — на всякий случай поинтересовался я. Она назвала дату наших посиделок в кафешке.

— Утром он сказал, что собирается на деловую встречу, больше его никто не видел: ни соседи, ни друзья, ни сослуживцы. Ни домработница, о чём я вам уже говорила.

Я про себя облегчённо вздохнул. Значит, и меня некому было срисовать возле квартиры! Это меняло дело в корне, и я добавил остроты ситуации:

— В тот день мы с ним действительно встречались в кафе. Мне нужны были услуги его юриста…

Сказал и прикусил язык, но Казарина уже ухватила нить:

— Наталья Васильевна Хлопова, нотариус, убита в тот же день на Гоголевском бульваре из пистолета иностранного производства, модель «Глок 18», автоматического, калибром 9 миллиметров. С глушителем, естественно, поскольку никто ничего не видел и не слышал, редкая пенсионерка издалека вдруг увидела, что женщина лежит на аллее, а кто-то убегает. Думала, ограбили, подоспела, а она уже…

— Я-то здесь при чём? — искренне удивился я, поняв всю бездоказательность своего присутствия в данном месте в данное время. Елена Константиновна повела плечами:

— Не при чём, Котов. Просто все, кто с вами знаком в последнее время или просто попадает в круг ваших интересов, как та же Хлопова, почему-то умирают. Эпидемия, что ли, их косит?

Липкая струйка покатилась у меня между лопаток, на лбу появилась противная испарина. Больше всего на свете в этот момент мне хотелось, чтобы это всё закончилось поскорее, и я оказался — нет, даже не на воле! — в камере, где смог бы перевести дыхание и попытаться разобраться в происходящем, систематизировать факты, которые мне только что так красиво и логично изложили. А вслух произнёс:

— Елена Константиновна, мне больше по данным фактам нечего добавить. Разрешите идти?

Она устало вздохнула:

— Идите, Котов, ваши документы на освобождение я сейчас подпишу. Конвой, в камеру его…

…Я не люблю вспоминать тот период своей жизнь, тоску, чувство обречённости и безнадёжности, собствнной никчемности и бесполезности. Время шло, пролетели три года постылой неподвижности, прогулок в коляске и осточертевшего телевизора. Жизнь проистекала, как в знаменитом фильме «День сурка», пока в доме не появился компьютер. Об Интернете я впервые услышал еще до травмы, от друзей-сокурсников, потом об этом много говорили по телевизору — единственно доступном мне средством массовой информации, не считая книжек и газет, естественно.

Но настоящий промоушн Всемирной Паутине в моём сознании произвёл паренёк в санатории. Я, помню, сидел на улице — курил, он подкатил на коляске, тоже закурил, и мы разговорились. Он стал рассказывать о глобальной паутине, рассказчик он был хороший, и я не по-детски «заболел» интернетом, еще даже толком не осознавая, что это такое и какую роль сыграет в моей дальнейшей жизни.

Однако компьютера у меня не было, как и телефона в доме, а стоило это всё по тем временам баснословно дорого. На удивление, спасла опостылевшая к тому времени всем и вся политика. По осени в нашем городе проходили местные выборы, многочисленные партии рубились за власть, что на твоём Поле Куликовом, и я вдруг подумал, что единственный на сегодня шанс для меня обзавестись компом — это попросить спонсорской помощи у какой-нибудь из них. Набравшись храбрости или наглости, уж и не знаю, я добрался до соседа, у которого телефон таки стоял, и позвонил в так называемую «партию власти». Которая, кстати, позиционировала себя, как «партия реальных дел». На пальцах объяснил, кто я и что со мной, что, мол, так и так: очень нужен компьютер.

Партийные товарищи очень вежливо меня послали куда подальше. Поскольку мне терять было особенно нечего, да и заняться нечем, я закусил удила и решился позвонить их конкурентам, партии, которая недавно образовалась.

Эти посылать никуда не стали, напротив, выслушали очень внимательно, несколько раз переспросили адрес и пояснили: «Такие дела на раз по телефону не решаются. На днях к вам подъедет человек, и вы ему подробно изложите свою проблему». И положили трубку.

К моему несказанному удивлению уже вечером у нас дома нарисовался невзрачный такой мужичок, небольшого роста, с абсолютно невыразительным взглядом. Он присел у моей кровати, мы с ним мило пообщались с пол часа, он записал все просьбы и чаяния электората в потёртый синий блокнотик-ежедневник и ушел. А я похихикал в компании со Светкой над сложившейся ситуацией, поскольку гостями, как и новостями, был не избалован, и на том мы успокоились.

Против ожидания, уже на следующий деньпозвонили из представительства той самой партии, очень радостно сообщили, что мой вопрос решен и 28 сентября, до одиннадцати утра, мне домой привезут компьютер. Дата врезалась в память, поскольку 27-го мой День рождения. Такой вот подарок!

Время тянулось неимоверно долго, и вот наконец этот день настал! Утром батя вынес меня на улицу, посадил в коляску и выкатил за ворота. Часа через два подкатила чёрная иномарка и остановилась чуть поодаль, из неё вышел облачённый с элегантный тёмно-синий костюм человек и подошел ко мне.

«Сергей Котов?» – спрашивает, «Да», – отвечаю. Он махнул рукой, из машины вышли двое и принялись вытаскивать коробки. Вышли батя с мамой, отец хотел было помочь донести, но они вежливо отказались, тогда мама пошла показать им, куда всё это добро занести и поставить. Один из визитёров снимал всё на камеру, из дома вернулись те, кто заносил технику, поздравили меня с прошедшим Днём рождения, пожелали всех благ и уехали.

После этого на улице я высидеть уже не мог, радость переполняла такая, что хотелось вскочить и носиться вокруг коляски с радостными воплями! Что ни говори, но это было для меня настоящее чудо, сотворённое обычными людьми. И пусть они совершили его не столько ради моей особы, сколько в качестве рекламы своей партии, но зато они не зажали лишнюю партийную копейку и реально помогли хотя бы одному конкретно взятому человек, обойдясь в моём случае без напыщенных речей и пустых обещаний.

Родители позвонили брату, он мигом примчался вместе с племяшом и подключил компьютер. На нём уже стояли кое-какие игры, они пару часов поигрались и уехали, а батя усадил за компьютер меня. До вечера посидел, поиграл, собрался уже ложиться, а как выключать агрегат, мне никто не объяснил. Помогла Светка, которая на работе с этим чудом техники якшалась каждый божий день. Полгода я только и занимался тем, что осваивал разные игры, а сам тем временем копил деньги на подключение к интернету.

В конце концов, нам установили телефон, хотя до последнего утверждали, что «технической возможности нет», а с ним в дом проник и Интернет. Не буду описывать свои чувства, скажу одно: для меня заново открылся целый мир! Большую скорость тогда от соединения ожидать не приходилось, да и накладно это было, но для чтения, учёбы и общения хватало и минимальной. Читал запоем — соскучился по этому делу. Как-то раз совершенно случайно зашёл на православный сайт, начал читать молитвы, постепенно многие выучил наизусть.На форумах и в соцсетяхпознакомился с замечательными людьми, нашёл друзей и единомышленников, время за этим занятием пролетало незаметно и, что самое главное, я был чем-то занят и мог всё делать сам, батя только сажал меня за стол и включал компьютер. Родители стали оставлять меня одного, а сами ненадолго, на пару часов уезжали по своим делам.

С лёгкой руки Светланы поступил на заочное отделение в родной ВУЗ, благодаря всем этим интернет-чудесам обучение стало возможным дистанционно, да и учебных материалов в сети хватало с лихвой. И если бы не неподвижные ноги, я был бы относительно счастлив. Относительно потому, что абсолютное счастье в принципе невозможно. А тут ещё и Светлана начала неприкрыто тосковать по Москве. Отец её приболел, годы, сами понимаете, и беспокойство за него выматывало мою «декабристку», как я её называл, больше, чем возня со мной, убогим

…Я пригубил густого чифиря, переводя дух. Ляпа только покачал головой, Дерзкий недоверчиво хмыкнул:

— Как в кине, честное слово… Кто бы из пацанов на пересылке рассказал — не поверил бы… А тебе, вроде как, на волю выходить, брехать-то смысла нет.

— Собаки брешут, — беззлобно огрызнулся я. — Сами просили за жизнь рассказать, вот и слушайте. А что думать потом будете, не моё дело.

— Не кипешись, Прораб, и не слушай Дерзкого, — буркнул Ляпа. — Пока есть время, расскажи лучше, как с каталки-то слез? Не Интернетом единым, небось…

Я покачал головой. А хрен его знает, как… Событие это моему пониманию совершенно непостижимо до сих пор. Просто однажды мать привела в дом священника, отца Валерия…

Я к тому времени не то, чтобы стал набожным, хотя, говорят, что жизнь своими выкрутасами и не так людей выворачивает. Но от оголтелого атеизма я уже категорически отошёл. Как уже говорил, заходил на православные сайты, почитывал Библию и жития святых, и хотя мало что своим скудным умишком в этом понимал, но действительно находил успокоение какое-то в чтении молитв. Лукавить не буду, мама моя перепробовала на мне все возможные, как принято теперь говорить, «нетрадиционные» средства, о чём я уже писал выше, но с действующим священнослужителем судьба свела меня впервые.

Был он воистину колоритен: высок, статен, борода уже серебрилась прядями благородной седины, пронзительно-голубые глаза под густыми бровями лучились какой-то нездешней добротой и глубоким знанием. Настоящий волхв, какими они виделись в моём понимании. Это потом уже я узнал, что он старше меня всего-то годков на пять-шесть, а тогда он показался мне настоящим афонским старцем.

Он присел у мой постели на торопливо подставленную матерью грубо сколоченную табуретку, поставил на пол огромный портфель, который несколько диссонировал с обликом таинственного старца, и осторожно взял в руки мою левую ладонь. Внимательно взглянул мне в глаза, и я словно опять оказался в той роковой купели, среди безразличных рыб, водорослей и всеобъемлющей боли…

— И долго так валяться собираешься, раб Божий Сергий? — неожиданно-грозно вдруг вопросил священник. Я вздрогнул, дёрнулся всем телом, опал обратно на подушки. Он нежно погладил мою руку, прикоснулся пальцами ко лбу там, где индусы малюют свои разноцветные точки, устало улыбнулся хорошей, доброй улыбкой.

— Всё, терпелец, отдохнул, пора и за дело приниматься. Тебя ждут большие дела. Бог даст, ещё свидимся. Здрав будь…

Он тяжело поднялся, подхватил с пола свой баул и, кивнув маме, вышел из комнаты. Я проводил его в полном смятении… Что-то изменилось во мне, что именно — я так тогда и не понял. А понял лишь на утро, когда проснулся от боли в отлёжанной правой ноге… Полностью я встал с постели уже к Новому году.

Ляпа покачал головой, потом, не говоря ни слова, скрутил самокрутку из газеты, набил махрой. Затянулся, пустил дым в потолок.

— Повезло тебе, парень. И так с той поры на речку не ходил купаться?

Я кивнул.

— Боишься?

— Нет. Просто не могу себя заставить зайти в водоём. В бассейне-то плавал регулярно…

— И с женой вы вот только что разбежались? После всего того, что она с тобой пережила, не бросила тогда?

Это настолько отвечало моим собственным мыслям, что я проигнорировал вопрос. Только мотнул головой в знак согласия. Дерзкий толкнул Ляпу в бок:

— Скажи ему…

Ляпа отмахнулся, мол, сам знаю, потом, в очередной раз затянувшись, буркнул:

— Не хотели мы тебе говорить, коль уж и так на волю выходишь, но теперь думаю, надо что б ты знал. Тут кореша надысь «коня» пригнали, малява с воли пришла на тебя.

Ни для кого сегодня не удивительно, что заключение в тюрьме отнюдь не является изоляцией в полном смысле этого слова. Тюремная почта имеет множество вариантов пересылки, в зависимости от «дорог», сиречь — способов доставки. Дороги могут быть «по мокрому», «по ногам», через ка́буру (отверстие в стене), а могут даже через пол тюрьмы «по воздуху» пригнать «коня». В общем, изощряются люди в меру своих способностей, благо времени у этих изобретателей-рационализаторов немеряно. В моём случае депеша пришла через систему нитяных путепроводов снаружи тюрьмы, на улице. Как уж там это организовано, мне доподлинно узнать так и не удалось, но работала эта система исправно. В переводе на простой русский тирада Ляпы означала, что с воли обо мне кто-то написал местным старожилам. Оставалось выяснить, с какой стати я в их мире стал столь популярен. О чём я и спросил напрямую. Ляпа почесал в затылке, и огорошил:

— Большие люди сказали, что тебя должны грохнуть, когда ты перейдёшь в СИЗО. Я за тебя подписался изначально, вот они и предупредили. Хорошо, что следачка тебя отпускает. Иди с богом, Прораб, и больше не попадай сюда. Плохое это место. Не для тебя.

Тяжелая стальная дверь захлопнулась за мной с тяжёлым лязгом. Громыхнули засовы с той стороны, я стался в одиночестве под мелкой кисеёй июльского дождичка. Настроение ыбло двоякое. С одной стороны, я на воле, очередное приключение позади. Обвинения сняты, а заодно я убедился в том, что меня никто не связывает с убийствами Вовки-морковки и таинственного нотариуса. С другой, судя по заявам моих новоиспечённых «синих» товарищей, кому-то очень я поперёк горла, если даже в тюрьме меня собирались достать!

От неожиданности я даже на секунду остановился. Значит, и то, что меня отпустили, им прекрасно известно! И подстрелить меня сейчас что два пальца об асфальт! С осознанием этого прискорбного для меня факта я не успел сделать и шага, как рядом затормозила машина, небольшой тёмно-синий «хёндай-гетц».

— Садитесь, Котов, — бросила мне в приоткрытое окно товарищ майор юстиции Казарина. Я нисколько не удивился, поскольку к этому времени способность удивляться чему-либо у меня атрофировалась окончательно, распахнул дверцу и залез в салон.

— Вам в какую сторону? — поинтересовалась она, споро беря с места. Я пожал плечами:

— В любую, только подальше отсюда…

— Разумно, — кивнула Елена Константиновна. Бросила на меня изучающий взгляд. — Тогда поедем, что-нибудь перекусим, и вы, любезный, расскажете мне за переменой блюд, кому это вы так умудрились наступить на горло, что он стремится вас уничтожить всеми доступными средствами.

Я тупо кивнул.

Глава 5. Беги, негр, беги!

Бегство никогда не бывает окончательным выходом.

Куда бы ты ни бежал — ты всегда бежишь от себя.

Сергей Лукьяненко. «Фальшивые зеркала»

Я потянулся до хруста в суставах. Тело приятно холодили накрахмаленные до стальной синевы простыни, было непривычно тихо и уютно. Я специально не раскрывал глаз, чтобы подольше продлилось это давно забытое состояние спокойной свободы и ставшего таким непривычным за последние месяцы комфорта. Где-то размеренно тикали ходики, за окном шумел город, судя по всему, было где-то около девяти. Так, по крайней мере, мне казалось. Вставать категорически не хотелось. Как в армии, когда настоящий солдат вплоть до дембеля, а некоторые и после стараются уловить каждую минутку для того, чтобы заснуть. Или в школе, когда утром усердно делаешь вид, что спишь, а сам отчего-то думаешь: а вдруг пронесёт, и родители не станут будить на занятия? А когда мама стягивает-таки с тебя уютное одеяло, понимаешь — не пронесло!

Вместо маминого у моего изголовья раздался весёлый голос Елены Прекрасной, хозяйки этого роскошного дворца — «хрущёвки» в Чертаново, в миру — сотрудника Следственного Комитета по городу Москве майора Казариной:

— Серёжа, поднимайся! Кофе стынет, завтрак проспишь, засоня!

Я всё-таки раскрыл глаза. Женщина присела на постель рядом со мной, сегодня в своём практически не скрывающим несомненных достоинств хозяйки халатике она совершенно ничем не напоминала вчерашнего майора юстиции, неприступного и сурового. Впрочем, уже в машине она предложила перейти на «ты», так как, по её словам, «…дела нам предстояли великие, недосказанности не терпящие». Конечно, того, что произойдёт впоследствии в этой постели ни она, ни я не предполагали, по крайней мере, за себя я это говорю точно. Что до неё, то рано овдовевшая и в одиночку воспитывающая уже достаточно взрослого сына женщина, по её словам, просто стосковалась по мужскому плечу. Все эти мимолётные сослуживцы, «мужи-на-час» опостылели, и если не подвернулось под руку вдруг нечто обстоятельное, то на безрыбье и бывший «зэк» пойдёт…

Примерно так я и сострил вчера, когда она вдруг пригласила меня к себе. Мы сидели в ресторане и чинно беседовали о том, о сём, и вдруг на тебе: «…сына я отправила к бабушке в Анапу на лето, нам никто не помешает». На мою реплику она не оскорбилась, просто посмотрела на меня как-то очень внимательно, от чего у меня мурашки закопошились между лопатками, и просто сказала:

— Я такие предложения делаю редко, но твой случай вообще слишком запущен… За тобой охотятся всерьёз и плотно, если ты ещё этого не понял. Идти тебе пока некуда, хата твоего Мухи наверняка под колпаком. Документов у тебя нет. Денег тоже. Выход?

Я скептически пожал плечами.

— Переспать с тобой?

— Идиот, — беззлобно откликнулась она, плеснула себе в рюмку коньяк, вопросительно посмотрела в мою сторону. Я пододвинул свою тару и на всякий случай поинтересовался:

— А как за руль?

— Разберёмся, — беззаботно отмахнулась она, залпом опрокинула коньяк, элегантно подцепила ломтик лимона с блюдца. — Кстати, ты в курсе, что закусывать коньяк лимоном придумал император Николай II? Поди ж ты, никчемный оказался царь, а пользу обществу принёс…

— Так почему я идиот? — я постарался придать своему голосу предельно иронический оттенок, хотя прекрасно понимал, что она права на все сто. Но сдаваться вот так просто не собирался.

— А потому, — пояснила она, — что я на сегодня — твой единственный шанс выжить. Кроме того, нам действительно есть о чём поговорить, но не в такой обстановке и не в этом состоянии.

— Что до состояния, то ты сама предложила надраться, — парировал я, — и нечего валить с больной головы на здоровую…

— Утром посмотрим, у кого голова болеть будет, — решительно заявила она и махнула официанту. Когда он нарисовался, потребовала:

— Рассчитайте, юноша… Кстати, услуга «трезвый водитель» входит в счёт?

— Конечно, господа…

— Давайте сюда вашего водителя, пусть добросит до Черёмушек.

Я не буду описывать, как мы словно слетели с катушек ещё в машине, на заднем сидении, чем, правда, не слишком смутили пожилого интеллигентного мужчину, вызвавшегося нас отвезти. Дома мы тоже не сбросили темп, и вот раннее утро, никакой недосказанности между нами уже нет, только чувство полного и глубокого удовлетворения друг другом во всех смыслах.

Понимая, что если я ещё с минуту так пролежу, любуясь на её прелести, то сегодня точно уже буду неспособен к адекватным действиям, я энергично поднялся, прихватил с пола выделенный мне с вечера халат и метнулся в душ. В след мне нёсся весёлый смех Елены.

Стоя под струями ледяного душа, я приводил мысли в порядок, сопоставляя свои активы и пассивы. Что касается последних, то они были мне прекрасно известны, а вот с активами дело обстояло ох как неясно! Правда товарищ майор накануне очень недвусмысленно намекала, что поможет мне решить если не все, то многие мои проблемы, но, на мой непросвещённый взгляд, их было слишком много даже при её возможностях.

Растеревшись махровым полотенцем и накинув халат, я прошествовал на кухню, где хозяйка уже накрыла стол к завтраку.Устроившись перед тарелкой с яичницей, беконом и сыром, я пригубил из грандиозной чашки с Эйфелевой башней крепкий кофе и вопросил:

— И всё-таки, чем ещё кроме исключительно плотских утех тебя могла заинтересовать моя персона?

Женщина посмотрела на меня лукаво, чуть склонив голову… Она была изумительно красива сегодня, как я не разглядел этот её неуловимый шарм ещё там, в кабинете дознавателей? При этом сумрачном воспоминании мои восторги малость приутихли, но она положила мне ладонь на руку, и меня снова словно током прошибло!

— Ничем, поначалу. С процессуальной точки зрения, тебя надо было отпускать, что я и собиралась сделать, как только посмотрела твоё дело. Но тут в описи изъятого мне попался телефон, который уже успели идентифицировать и привязать к исчезновению Зверева. Я попросила передать его дело мне, поскольку необходимость объединить эти два убийства в одно производство пусть и неявно, но просматривалась.

— Три убийства, считая нотариуса, — перебил я. Она кивнула.

— Да, три. А тут ещё ребята из оперчасти изолятора сообщили, что в твою камеру малява пришла, мол, готовится твоё убийство. В общем, решила тебя прикрыть, тем более, что выбора у тебя особого не было. Остальное уже насквозь импровизация. Не скажу, чтобы мне что-то не понравилось. А тебе?

Она так посмотрела на меня, что я понял, что в очередной раз теряю голову. Я уткнулся в тарелку, Лена вздохнула.

— Да не тушуйся ты. Всё было прекрасно. Отложим страсти до вечера, а пока давай ближе к делу…

Я про себя облегчённо вздохнул.

— Как ты считаешь, кто организовал весь этот балаган с автокатастрофой, захватом фирмы, убийствами? Если не принимать Бориса в расчёт в качестве идейного вдохновителя.

Я пожал плечами, хлебнул апельсинового сока из высокого стакана:

— До сегодняшнего дня считал, что это дело рук моей жёнушки… После меня активами могла распоряжаться только она, да и все документы Борис переделал на Светлану. А что, есть сомнения?

Елена пожала плечами, плеснула в свою чашку ещё кофе из турки.

— Вроде бы и нет, но что-то во всём этом не вяжется… Посуди сам, — она стала загибать пальцы. — Фирму они получили. Так? Так. Благополучно продали. Так? Так. Деньги успешно попилили, если верить твоему еврею-бухгалтеру и водителю-охраннику. Так? Тоже верно. Тогда какого рожна за тобой идёт настоящая охота? Ты говорил про Игру, но, по логике вещей, она должна была закончиться с твоим уходом из дела. Иначе в чём глубокий смысл всей этой дальнейшей возни с кучей убийств?

Я согласно кивнул. Смысла не просматривалось. Если только за всем этим не крылось ещё какое-то преступление. О чём я и высказал вслух предположение. Елена аж засияла от удовольствия:

— Именно! Наверняка во всём этом есть второе дно. А то и третье. Заметь, поначалу они тебя убивать не собирались. Достаточно щадящая авария, чтобы ты смог подписать все необходимые бумаги самостоятельно…

— Я млею от их доброты, мать их…

— Идём дальше. Стадия вторая, — в Елене проснулся профессионал, азарт в её глазах стал совершенно иной природы: передо мной сидела хищная кошка из тех, что помельче, рысь там или пума. Но от этого не менее опасная. — Они решили предостеречь тебя от излишнего любопытства. На твоих глазах застрелили нотариуса, на всякий случай грохнули и Злобина. Они предположили, что ты кинешься к нему за ответами на острые вопросы, подстерегли у квартиры и отправили в нокаут. Заметь: убивать не стали, хотя могли вполне. Следовательно, в тот момент ты для них никакой угрозы не представлял. А вот дальше — полная несуразица… Дорогой, поставь ещё кофе, я такая безумная кофеманка, ты даже не представляешь!

Я занялся приготовлением кофе, одновременно пытаясь вникнуть в суть её рассуждений. И суть эта с каждой минутой нравилась мне всё меньше и меньше.

— По логике вещей и дальше ты им на фиг не сдался: отошёл в сторону, поселился в дворницкой, паспорт восстанавливать не спешишь, живёшь себе своей жизнью, никому не переходишь дорогу. Но что-то происходит, и всё раскручивается по новой. Убив Муху, они сажают тебя в кутузку. Не подрассчитали малость, случилось всё в ночь с пятницы на субботу, на выходные тебя разместили не в СИЗО, а в изоляторе временного содержания. До выяснения. А я, как только получила твоё дело, посмотрела распечатку звонков твоего телефона, сделала соответствующие выводы. А товарищи очень надеялись, что ты попадешь в следственный изолятор, и подготовили тебе соответствующую встречу. Но что изменилось за эти полтора месяца, что ты вдруг стал им категорически поперёк горла?

Вопрос был явно риторически, я его проигнорировал, тем более, что и кофе закипел…

— Ладно, — она подошла ко мне сзади, обняла, положив щёку на плечо. — Эта идиллия может продолжаться до бесконечности. А у меня только два отгула. Поэтому в темпе допиваем кофе и отправляемся переводить тебя на полулегальное положение.

Сначала она потащила меня в парикмахерскую, где досужие мастера расправились с моими непокорными патлами, отросшими за месяцы моей робинзонады, считая приключение под Ногинском. Затем мы прикупили более менее цивильную одежду, в которую меня моментально переодели и сфотографировали на паспорт. Это обнадёжило, но только поначалу, поскольку, покружив по промзоне в Балашихе, мы остановились у насквозь подозрительного строения, в которое лично я без пары стволов заходить бы не стал. Против ожидания, Елена пошла туда сама, я уже извёлся в тоскливом предчувствии, но щелястая покосившаяся дверь со скрипом распахнулась, и мой ангел-хранитель выпорхнул из глубин мрачного полуподвала, сияя от неподдельной радости. Плюхнувшись на водительское место, она достала из сумочки и протянула мне пахнущий типографской краской паспорт:

— Владей!

Не веря себе, я осторожно раскрыл красную книжечку, с третьей странички на меня воззрилась моя же противная рожа, рядом с которой русским по красному было написано «Елистратов Сергей Павлович»… Видимо, улыбка сползла с моего лица, поскольку Елена помрачнела, отобрала документ и спрятала в сумочку.

— Так и знала, что не понравится, — буркнула она, запуская двигатель. Я аж подпрыгнул!

— Что значит «не понравится»?! Я что, кобылу покупаю? Ты мне вручаешь документ хрен знает на чьё имя…

Машина тронулась, и Казарина совершенно другим, ледяным, не терпящим возражения тоном проговорила:

— От ныне и на определённое время ты именно Елистратов, и никто другой. Котова теперь будут искать все, кому не лень… Думаешь, одна я сопоставила твою персону и двойное убийство на майские праздники? Просто я веду это дело, и огласка лишь вопрос времени. Не считая двоих доброжелателей, у которых при таком размахе предприятия наверняка в органах имеются свои глаза и уши. И пробить тебя по данным паспорта проще простого. А нам надо выиграть время…

— Кому это «нам»? — понимая её правоту, но, всё ещё продолжая кипятиться, буркнул я.

— Тебе и мне, — терпеливо пояснила она, не отрываясь от петляющей между серых полуразрушенных корпусов дороги. — Ты не думай, я не собираюсь тебя к себе привязывать насильно. И не строй иллюзий: все, что происходит между нами сейчас, ну, или происходило вчера вечером, ночью, всего лишь мгновение… Пролетело — забудь. Тем более, что завтра ты уедешь из Москвы.

И, заметив, что я пытаюсь возражать, протестующе подняла ладонь:

— Не спорь, это не обсуждается. Утром я вывезу тебя из города в том направлении, которое ты укажешь, доставлю на границу области, а там уж сам как-нибудь. Денег много дать не могу, извини. Как только доберешься до места, устроишься и будешь уверен, что за тобой больше никто не следит, а я со своей стороны в этом тоже постараюсь убедиться — вышлю тебе новый паспорт. На твоё имя. Фото у меня есть, остальное дело техники.

— А этот?

— Этот вполне настоящий, если с ним, конечно, не лезть на выборы в Госдуму… Восстановим твой — этот уничтожишь. И постарайся им всё-таки поменьше светить. И вообще, все дела завтра, сегодня ты только мой!

Я этому и не собирался особо противиться.

Ближе к утру, когда мы обессиленные утихомирились наконец в объятиях друг друга, я решился спросить:

— Твой муж… Столько лет прошло, а ты, такая умница и красавица, до сих пор не замужем?

Она тихо рассмеялась в темноте, пощекотала мне мочку уха своими душистыми от какого то травяного шампуня волосами.

— Оттого и не замужем, что умница… Как у Грибоедова: «Горе от ума». Стас был прекрасным человеком… Мы работали вместе, а познакомились ещё на юридическом. Тихон, наш сын, похож на него как две капли воды. И внешне, и когда говорит, то я просто слышу голос Стаса, его манера изъясняться, те же интонации… Была командировка в Дагестан, их автомобиль подорвался на фугасе. Вот и всё. Раз —— и нету человека. Поначалу я просто сохла по нему, шло время, боль стихла, но как-то вдруг оказалось, что мне никто не нужен… Оно, конечно, не совсем так было, и организм своего требовал, я пыталась даже семью создать, но всё время казалось, что Тихон не уживётся с кем-нибудь ещё… Кроме Стаса. И я поклонникам в последний момент давала от ворот поворот. А с тобой? Легко с тобой… Ты сейчас действительно ничей. От одного берега отплыл, к другому ещё не прибился. Чистый какой-то, хотя даже сам этого не понимаешь. А бабы такие вещи прекрасно чувствуют. Вот я и влипла. Но ничего, уедешь куда подальше, потоскую недельку-другую, да и успокоюсь… Не бери в голову…

И разрыдалась мне в плечо.

— Долгие проводы — лишние деньги, — Елена критически осмотрела меня, поправила воротник рубашки, пригладила непокорные после бурной ночи вихры. — Вперёд, турист. И запомни накрепко: звони только тогда, когда устроишься окончательно и будешь уверен, что за тобой никто не следить. Твой Ляпа не преувеличивал: большие люди занимаются твоей персоной. Да и Злобин тебя предупреждал об этом же, сам правда, отчего-то не уберёгся. Вот и твой транспорт, давай прощаться.

Она порывисто обняла меня, секунду не отпускала., потом отстранилась резко и, не оборачиваясь, направилась к своей машине. Я некоторое время стоял неподвижно, стараясь задавить в груди нежданную боль, потом распахнул дверь остановившейся около меня фуры, разлаписто полез в кабину «Скании». Грузинистый водитель улыбнулся прямо-таки буденовскими усами, хлебосольно указал на место пассажира:

— Сидай, ко́нтра! Далеко едем?

— Прямо, — я вздохнул, наблюдая, как в зеркале заднего вида стремительно уменьшается в размерах знакомый «хёндай»…

Елена всё подготовила на высшем уровне. Выяснив у меня, что я собираюсь отчалить в направлении Нижнего, она созвонилась со знакомыми диспетчерами, ну, теми, что работают с дальнобойщиками и договорилась, что за Сергиевым Посадом меня подберёт определённая машина. Я пытался объяснить, куда именно собираюсь направить свои стопы, но она резко оборвала меня:

— Стоп, Серёжа. Мне этого знать категорически не надо. Сообщишь, как и договаривались, по месту.

И мне стало по настоящему страшно, во что я ввязался. И за неё по большому счёту страшно, и за её сына, который гостит на югах, но когда-то всё равно вернётся и станет невольным заложником моих тёмных делишек. Значит, со всем этим надо разобраться как можно быстрее.

По дороге из города мы, по моей просьбе, заскочили в Орехово-Борисово, я своим ключом открыл каморку Мухи, сорвав при этом многочисленные полоски бумаги с печатями местного райотдела. Отодрав кусок плинтуса за холодильником, я извлёк из тайника, о котором не знал даже Муха, свёрнутые в тугой валик деньги, мою заначку, мой неприкосновенный запас. Огляделся, понимая, что больше сюда уж точно не вернусь. И прихватил с холодильника любимый Мухой магнитик в форме глиняной тарелки, на которой был изображён его родной Ташкент.

Потом мы молча выехали из города на приснопамятную мне «Семёрку» и направились в сторону выезда из области. И распрощались в заранее условленном месте. С этого момента я отправлялся в автономное плавание.

Моё путешествие было не столь уж и длительным. Я ещё в камере, в минуты бессонницы таращась в потолок, размышлял, куда бы я отправился., если бы меня вдруг так вот просто освободили. И заранее продумал самые различные варианты ухода из города, который становился для меня просто-таки смертельно опасным. И твёрдо решил, что отправлюсь на свою малую родину, как это принято сейчас говорить. В тот городок, где родились мама с папой, откуда они отправились покорять столицу, и куда пришлось возвращаться из-за моей болезни.

Была у меня в этом городке хренова туча родни, всякие там дядьки, тётки, пара-тройка братьёв с сёстрами, в общем, та ещё компашка. И ждала меня там мама. Отец, Царствие ему небесное, ушёл два года назад, переживания последних лет не прошли для него даром.

Нет уж того домика на окраине, в котором я боролся с ненавистным недугом, год назад я купил матери приличный дом в пригороде, со всеми удобствами, с ней поселилась одна из сестёр, отдавшая свои хоромы сыну с невесткой. Мама радовалась, что на старости лет не придётся «одной углы обивать», время от времени звонила мне, и в ручейке её неторопливых бесед нет-нет, да и проскакивал вопрос «когда приедешь, сынок?», на который я, самовлюблённая скотина, не мог дать вразумительного ответа. И вот, наконец, я еду, не по своей воле, бегу из своего собственного дома и хорошо, что хоть чем-то успел помочь родителям. Помню, как отец не раз говорил мне:

— Неча старинные уклады менять. Не своего полёта птицу поймал, сынок… Помяни моё слово, улетит — не удержишь!

— Да ладно, — пытался возражать я. — Вон со мной, больным, сколько претерпела, а не оставила, выходила.

Отец только качал головой и, кряхтя, уходил в сторону. У него было своё мнение, и никто его не мог в нём поколебать. А поди ж ты, оказался прав на все сто! Только не узнает теперь об этом никогда.

Так на фуре я добрался до Казани. Город я знал прекрасно, не раз бывал здесь в командировках, на моих глазах она из полупровинциального захолустья превращалась в настоящую жемчужину Поволжья, тем более, что к этому чуду приложили руку многие мои знакомые архитекторы и строители. Я всю ночь напролёт бродил по набережным Казанки, мерил шагами аллеи скверов, любовался красотами Кремля, изумительной красотой мечети Кул-Шариф.

На другой день, поутру, взяв билет на автобус, устроился в мягком кресле и приготовился полтора десятка часов покемарить до прибытия на место. Билет я покупал, как и рекомендовала Елена: не в кассе, а непосредственно у водителя, что избавило от необходимости светить свой свежий паспорт, к которому я ещё не окончательно преисполнился доверием, а заодно и сэкономить приличную сумму. Хотя в деньгах я пока не был стеснён. Но прибытка пока не ожидалась, а любые фиксированные суммы имеют такую тенденцию иссякать. Поэтому режим строжайшей экономии на ближайшее время я сам себе прописал.

Автобус катил на юг, один фильм на экране сменял другой, на редких остановках люди выходили поразмять ноги, подышать воздухом, покурить.

От этой пагубной привычки, кстати, я избавился в тот же вечер, когда отец Валерий вылечил мне ноги. В то памятное утро, когда я смог пошевелиться, после всех восторгов, охов и ахов, а вдруг вспомнил, что давно не курил. Достал из прикроватной тумбочки смятую пачку, и вдруг с интересом обнаружил, что курить мне отчего-то совсем не хочется. Это было тем более странно, что раньше я скорее мог бы прожить без еды и питья, чем без сигарет! Те, кто курит, меня поймут… А тут вдруг не хочется — и всё.

«Ладно, — думаю, — пройдёт и это! Подождём…»

Ан не прошло! Так и провалялась та пачка несколько месяцев в тумбочке невостребованной. Ай, да батюшка! Как тут в чудеса не уверовать?

Когда уже поздней ночью я вышел из автобуса на междугородном автовокзале, на меня вдруг накатил неведомый страх. Ноги стали ватными, отказывались идти. Я вдруг понял, что, по прошествии стольких лет, боюсь встретиться с родными! Там, в Москве, в круговерти того маразма, что называется столичной жизнью, я забыл о своих близких, отдалился от них! Да, я регулярно посылал маме с отцом деньги, по Интернету выбрал и купил дом, поздравлял по телефону с праздниками и именинами. И только… За столько лет ни разу не выбрался из Москвы, не приехал даже на похороны отца, поскольку был в это время на какой-то нелепой выставке в Чехии…

Мама меня, конечно, оправдала в глазах родни, работа, мол, у него такая, в наше время самое страшное без неё, окаянной, остаться. А так вот и памятник заказал, вообще все расходы на себя взял! И никто не догадывался, что я банально трусил, я боялся снова оказаться там, где все видели меня немощным, всем обязанным, опустившимся духом слюнтяем. Конечно, никто бы мне никогда этого открыто, в лицо не сказал, но, как в той пословице, «осадок остался». И только сейчас я понял, что нечего бояться. Как в том фильме было сказано: дракон сидит в каждом из нас. И надо убить дракона в себе… Первый шаг я сделал, вернувшись.

Такси остановилось на тихой улочке, в тени тополей. Ровные ряды коттеджей терялись в густоте вишнёвых и сиреневых кустов. Жёлтые фонари лили тёплый свет, похожий на отблеск далёких костров цыганского табора. Я вышел из машины и направился к знакомой исключительно по фотографиям калитке. Нашёл кнопку звонка, несколько мгновений боролся со жгучим желанием рвануть отсюда вслед за алыми бусинками габариток отъезжающего такси. Но в последний момент со всей дури вжал кнопку до предела.

Сначала ничего не было слышно, потом щёлкнул дверной замок, по плиткам дорожки знакомо зашаркали шлёпанцы и знакомый голос произнёс:

— Кого там, на ночь глядючи, принесло? Ты, что ль, кума?

Спазм сжал мне горло, я кашлянул и не знакомым самому себе голосом просипел:

— Это я, мама… Здравствуй. Пустишь?

Глава 6. Любовь к родимым пепелищам

В нашей передней свой, особенный запах, нигде так не пахнет. Сам не знаю чем — не то едой, не то духами, — не разобрать, но сразу чувствуешь, что ты дома.

Джером Дэвид Сэлинджер. «Над пропастью во ржи»

Июльское солнце раскочегарилось не на шутку. В этом городе по статистике более трёхсот солнечных дней в году, не хуже, чем в Сочи, да и при резко континентальном климате летняя жара в почти сорок градусов почти не ощущается, как, впрочем, и аналогичный январский мороз. Минимальная влажность, други мои, понимать надо…

Мы с Петром, моим двоюродным братом, развалились во дворе под яблоней на старом диване с продавившимся местами лежалищем, и он делился последними новостями, которые оказались куда как интересными.

— В общем, не далее, как позавчера утром нарисовались у мамки твоей два кренделя. Мутные такие ребятишки, по прикиду вроде как солидные, интеллигентные, а болтают разве что не по фене. Тобой, голуба моя, интересовались очень.

Я почему-то не слишком и удивился, а если что и вызывало некоторое даже, скажем так, уважение, то это скорость их реакции и соображалка. Действительно, куда ещё я мог податься из Москвы (а в том, что я сольюсь, едва покину порог гостеприимного изолятора, никто и не сомневался), как не к родителям? Беспроигрышный вариант, если не принимать во внимание Елену как нечаянного спасителя и покровителя? Как я понял, такая идея даже им не могла прийти в голову, что несколько обнадёживало. А документы на другое имя и тот способ, каковым я покинул столицу, и вообще сбивали преследователей с пути истинного. По моему скромному разумению, след мой должен был затеряться, по крайней мере, на некоторое время.

А вслух я сказал неопределённое:

— Разберёмся…

Пётр достал из пачки очередную папиросу, неспешно прикурил, бросив спичку в притулившуюся в стороне специально приспособленную для удовлетворения таких вот мелких человеческих слабостей банку. Во всём, что касается чистоты и порядка, мама моя была настоящим педантом и окурков в пределах её видимости категорически не потерпела бы. Но что мой отец, что братья были не чужды определённых недостатков, и им приходилось находить компромисс с мамиными требованиями по этой части. Курения же в доме она вообще не допускала.

Затянувшись, брательник поинтересовался, словно бы невзначай:

— Такими темпами они тебя рано или поздно вычислят. По билетам там, по кредиткам…

Я глубокомысленно ухмыльнулся, он изобразил предельное внимание. Я не стал его долго мурыжить, а достал из «задника» джинсов свой паспорт и сунул ему под нос. Секунду он вглядывался в мою рожу рядом с незнакомой фамилией, потом ошарашенно уставился на меня:

— Липа?

Я помотал головой, хлебнул «боржома» прямо из горлышка. Пояснил:

— Самый настоящий. Есть такая программа защиты свидетелей, в курсе?

Он кивнул понимающе.

— Вот так-то. В органах посчитали мою автокатастрофу только звеном в цепи каких-то сложных махинаций, вот и решили, что мне стоит на некоторое время скрыться под чужим именем. Просекаешь?

Я врал вдохновенно, хотя, если задуматься, по большому счёту всё примерно так и было, если не считать аферу с паспортом и то, что проводилась вся эта «защита» исключительно по частной инициативе одной изумительной женщины… К тому же другого объяснения своему нелегальному положению ни матери, ни моим родственникам из тех, кто оказался посвящён в тайну моего возвращения, я придумать не мог, как не старался за всё время моего путешествия до родного дома.

Пётр начал очередную папиросу и поинтересовался, ткнул украшение в виде ещё розового шрама под левым глазом:

— Это из той же оперы?

— Ага. Издержки общения с представителями трудовой миграции.

— То-то и видно… Наши уж давно такими глупостями не балуются, сразу стреляют. Чем, кстати, собираешься заниматься? Как я понимаю, с такими документами всё равно на работу устраиваться не стоит… Засветишься, да и в городе тебя многие знают. Может, сплавить тебя в район, к родственникам моей благоверной, например? На время, пока всё не уляжется? А то как не глянь, а матушку подставлять не стоит. Кто этих архаровцев знает, с такой прытью могут ведь и слежку за домом учинить. А рожа — не паспорт, по фотке и дурак опознает, даже с таким украшением…

Я кивнул, но устремляться в село вот так, с бухты-барахты мне тоже не улыбалось. Однако Петька был со всех сторон прав: подставлять родственников и подставляться самому мне резона не было. Надо было что-то придумать, но выход нашёлся неожиданно, причём предложила его, сама того не ведая, мама.

Выглянув во двор, она позвала:

— Архаровцы, а ну обедать! Борщ стынет. Серёжа, пообедаете — сгоняйте к Фёдору, на кордон. Он звонил, просил тебя и Петра с банькой ему подсобить.

Петька заговорщически подмигнул мне и пророкотал восторженно:

— Борщец — это здорово! Вот сейчас отобедаем и рванём к дяде Фёдору в его «Простоквашино».

А мне шепнул уже на ходу:

— А о Фёдоре я и позабыл! Это действительно выход. Ну, по крайней мере, на время.

Дядя Фёдор, действительно, мало чем отличался от своего знаменитого тёзки — обитателя мультяшного Простоквашино, имелся у него на кордоне лесничества и пёс, кудлатый сенбернар Акбар, и пара котов, и даже корова. С той поры, как овдовел, а произошло это почти десять лет назад, жил дядя Фёдор бобылём, хозяйствовал самостоятельно, как-то умудрялся справляться со всем самостоятельно. До сих пор в нашей семье оставалась табу тема о том, почему закончивший в своё время знаменитую Бауманку[6] преуспевающий и, несомненно, талантливый инженер, проработавший почти двадцать лет на сверхсекретном местном машиностроительном заводе, что производил, по слухам, какие-то по самые не хочу опасные космические вооружения, вдруг уволился и отбыл в полное распоряжение местного лесничества, которое от такого пополнения просто впало в восторженный ступор. Талантливый человек талантлив во всём, что на своём примере Фёдор доказал в очередной раз. Из выделенной ему хибарки он соорудил настоящие хоромы, подлинное Берендеево царство, полюбоваться которым городские экскурсоводы приводили толпы высокопоставленных гостей.

В лесной глубинке дядькины таланты раскрылись в полной мере: он оказался прекрасным резчиком по дереву, столяром и плотником. От похвал он нехотя отмахивался, поговаривая, что инженером тоже стал не от кульмана, а проработав на том же заводе пару лет на станках, пройдя путь от ученика слесаря до мастера цеха и инструментальщика шестого разряда.

Тётя Аксинья была с ним всегда рядом, поддерживала любые начинания, служила опорой на нелёгком жизненном пути. Школьная учительница, тихая и скромная, она прожила с ним в мире и согласии всю жизнь, и, когда она ушла так же тихо, как и жила, Фёдор умудрился не спиться, не впасть в прострацию, как многие бы на его месте, а только стал более молчаливым и нелюдимым. Гостей он терпел, был вполне хлебосолен, но по каким-то неуловимым признакам те и сами понимали настроение хозяина и не засиживались подолгу. Исключение составляли лишь мои родители и Петька. Меня он тоже привечал, помогал делать разные приспособы для скорой реабилитации, когда я поднялся с каталки, возился со мной, как с собственным сыном. Тем самым, который погиб в последний афганский год, прямо накануне вывода за Речку. Фотография Сашки висела у него в кабинете и была единственным напоминанием о самом любимом им человеке. Не считая супруги, конечно.

На этот раз Фёдор решил спроворить баньку. Выписанный из Башкирии сруб уже белел в углу двора, на нашу долу выпало удовольствие заливать ленточный фундамент. Этим мы и занимались с самого утра, монотонно бросая лопатами песчано-гравийную и цемент смесь в электрическую бетономешалку, а затем заливая раствором размеченный свежей опалубкой котлован. Трудиться начали пораньше, с первым солнышком, по утренней прохладе. Накануне вечером успели только сколотить опалубку, после чего сразу рванули на Урал, смывать липкий пот и щекочущую шелуху опилок.

На сегодня у дядьки планов было громадьё, и так легко отделаться мы уже и не мечтали, делая замес за замесом, что твои стахановцы. Но всему когда-нибудь приходит конец, завершилась и наша бетонная эпопея. Ополоснувшись под летним душем прямо на огороде, мы присели в компании с дядькой за стол, накануне им сколоченный из свежеструганных досок специально для предбанника и пока стоящем под раскидистой яблоней. Фёдор, как водится, выставил литр самогона собственного производства, ядрёного, настоянного на коре дуба и цветом смахивающего на реальный коньяк, как, впрочем, и вкусом. Петька сноровисто нашинковал немудрящую закуску, мы степенно расселись по лавкам, нагретым за день степным солнцем, и приняли на грудь по первой…

Раскалённая волна привычно катнулась по гортани и опалила пищевод, в голове что-то щелкнуло, и мир стал значительно привлекательней. Отступили на первый план заботы и треволнения, остался только этот лес, глухо шумевший вокруг, закатное небо над чёрной его кромкой, и два степенных и таких родных мужика напротив. Федор, отчего-то усмехнувшись в усы, заговорщически предложил:

— По второй?

— А закусить? — недоумённо развёл руками Петька. На что дядька глубокомысленно произнёс:

— Выпивка без закуски бывает, а закуски без выписки в природе не существует. Это просто еда. Суть: выписка первична, закусь — вторична. Итак?..

— Наливай, — махнул рукой брат, а я вдруг отчего-то подумал, что вот так, по-домашнему, по-семейному и не сидел уже, наверное, лет десять, а то и более… Махнули по второй, дядька придвинул нам тонко нарезанный окорок домашнего копчения, солёные грибочки, свежеиспечённый хлеб. Мы, урча, как голодные тигры, набросили на яства, словно, как говаривала моя бабка — тот ещё философ! — приехали из голодной губернии. Фёдор тем временем опрокинул ещё рюмку, затянулся трубкой, поглаживая шкиперскую бородку в промежутках между затяжками.

— Надолго к матери? — неожиданно спросил он. Это было несколько невпопад моим умиротворённым размышления, поэтому я помедлил с ответом, тщательно подбирая слова. Петька наминал окорок, как ни в чём не бывало, словно не был осведомлён о моей пикантной ситуации.

— Можешь не отвечать, — пожал дядька плечами, видя, что я мнусь. — Дело твоё. Только видел я накануне твой документ, как понимаю — подлинный. Не хочешь поделиться, что ты с этим собираешься дальше делать? Вечно бегать?

Я, по его примеру, не дожидаясь Петра, налил себе полную рюмку и выпил. Закусил грибочком, вздохнул:

— Это уж, дядя Федя, как масть ляжет. Мне пока остаётся только ждать.

— Ждать и догонять — две самые поганые в жизни вещи, — согласился он, а брат только кивнул, не отрываясь от поглощения пищи. — Но, смотрю я, не в этом твоя проблема… Нет, не в твоём шраме дело, и невооружённым взглядом видно, что мечешься ты, от одного берега отплыл, а другой ещё, похоже, не выбрал. Насчёт того, что надо подождать, что, мол всё это временно, запомни: нет ничего более долговечного, чем временные постройки. Люди, эвон, в бараки на год-другой в ожидании квартир селились, а иные так в них и жизнь свою прожили. Ты в своём «бараке» надолго задерживаться собираешься?

И тут мне в голову вдруг пришла шальная мысль: а ведь он прав, прав, как даже сам не представляет. Мне вдруг вспомнилось, как в бытие своё в Мухином пристанище, по прошествии уже почти месяца, я вдруг как-то поймал себя на мысли, что не думаю о том, как изменить свою жизнь, её уклад, а размышляю, как ещё обустроить наше жилище, какие обои, может быть, поклеить, как заделать вечно капающую водопроводную трубу… А не о том, как разобраться в ситуации, найти виновных, наказать преступников, может быть — вернуть Светку.

Я не смирился с положением полу-бомжа, я слился с этим образом, как артист сливается со своим персонажем. Но только бездарный артист от талантливого как раз тем и отличается, что не может выйти из образа вне сцены, живёт в нём и дальше. Спина покрылась липким потом… Действительно, разнежившись на домашних харчах, я стал забывать о том, что произошло со мной каких-нибудь пять-шесть дней назад: убийство Мухи, тюрьма или её дышащий в ухо призрак, поспешное бегство из Москвы, неизвестные визитёры уже здесь, в далёком уральском городке.

— Послушай меня, племянник, — дядька отечески потрепал меня по плечу. — Здесь, конечно, никто тебя в обиду не даст, Но для того, чтобы мы были абсолютно открыты с тобой, ответь мне на один вопрос: много ли за тобой вины? Только не спеши отвечать, подумай, всё взвесь. Ты же здесь среди своих, не на допросе, чай. И незачем лгать самому себе, ведь так?

Петка оторвался, наконец, от окорока и тоже внимательно глядел на меня. Я молча кивнул. Фёдор усмехнулся в бороду.

— Не хочешь говорить?

Я вздохнул.

— Да не знаю я, в чём моя вина. С одной стороны, самые близкие мне люди как лоха развели на бабки. С другой, не стоили деньги тех смертей, которые за этим последовали. Трое невинных людей…

— Ну, судя по тому, что мне рассказал с твоих же слов Пётр, та женщина, нотариус, да и Вован не были такими уж ангелами…

— Они были виноваты всего лишь передо мной, но я не хотел им такого наказания! А Муха вообще был не при делах… В полиции тоже главной версией был грабёж, но Елена мне рассказала, что все деньги Мухи нашлись в тайнике его жилища. Следовательно, целью убийц был я: меня надо было засадить в кутузку, чтобы там со мной расправиться.

Петька недоверчиво покачал головой.

— Не клеится что-то. Слишком сложная комбинация. Трахнули бы на улице трубой по башке, и прости-прощай. А здесь целая полицейская операция!

Я согласно кивнул.

— Вот именно. Для чего-то я был нужен им именно в тюрьме. Зачем? Теперь уже поздно интересоваться, да и не у кого.

— Это всё лирика, — подвёл итог Фёдор. — Дальше то что?

А этот вопрос у меня уже был готовый ответ, выстраданный в процессе перемещения по просторам России.

— Завербуюсь на годик на Север. Как-то забылось, что у меня армейская специальность «механик-водитель». Пошоферю некоторое время, пока всё здесь не утихнет, потом восстановлю паспорт, разберусь с финансами. Вернусь в Москву.

— И чем займёшься? Снова в архитектуру подашься?

Я рассмеялся:

— Ну уж нет! Этот бизнес мне заказан. Это как закрытый клуб, в который попадаешь лишь один раз. Второй попытки не дают. Нет, возможно, и есть варианты, но мне не известны прецеденты. Подыщу что-нибудь в смежных сферах: строительстве там или в дорожном бизнесе. Не зря же Ляпа меня окрестил Прорабом!

Дядя Фёдор кивнул, а потом глухо произнёс:

— Тебе не в делах надо разобраться, а в себе самом. И здесь никакая полиция в купе со следственным комитетом тебе не помощники. Не торопись уезжать отсюда. Поброди по городу, посиди в его парках, выйди на новую набережную… Проникнись запахом, духом Родины… Не важно, что родился и вырос, да и жил в последнее время ты в Москве. Здесь твои корни, здесь родились твои папа и мама, познакомились, полюбили друг друга. В этом городе ты поборол свой недуг… Попроси его, и он снова поможет, наставит на путь истинный… А заодно, между прочим, баньку мне справить поможешь, — неожиданно совсем другим, по-молодому озорным голосом закончил он. Мы с Петром расхохотались! Мне было хорошо! Я действительно был дома.

Три дня мы пахали от зари до последнего лучика солнца, после чего отправлялись на Урал смывать дневную грязь и пот, потов все усаживались за стол, и начиналась, по выражению Петра, «суровая мужская трапеза». Мышцы постепенно пришли в тонус, после дворницкой закалки и самоистязаний на Борисовских прудах теперешняя физическая нагрузка переносилась не в пример легче, чем если бы я угодил к дядьке на подобное мероприятие годик назад. Никакие фитнес-центры не дадут такого драйва, какой вселяет настоящий чисто мужской труд! Не зря кто-то сказал, что труд сделал из обезьяны человека, но, добавил при том, «…не для того, чтобы человек превратился в лошадь!»

Дядька умел гармонично сочетать труд каторжанина с отдыхом патриция, поэтому я всё то время, что мы занимались этим деревенским зодчеством, находился в состоянии перманентной эйфории. Петька тоже, у него дополнительным катализатором подобного состояния было отсутствие в пределах прямой видимости его супруги, Ольги, дамы во многих смыслах приятной, но паталогически не терпящей таких вот мужских посиделок. Но к дяде Фёдору она была преисполнена чувством какого-то почти мистического обожания, поэтому Пётр ощущал себя в состоянии полной свободы, ведомом, разве что, русским эмигрантам третьей волны…

Фундамент мы закончили, вылив в котлован невесть сколько кубов самолично произведённого бетона и замуровав в нём тонны арматуры. На очереди была установка собственно сруба, когда дядьке кто-то позвонил, и он, оставив на нас кудлатого Акбара и кордонное хозяйство срочно убыл, как он выразился, «на часок-другой», предварительно показав нам, в каком холодильнике и погребе находятся те или иные продукты, и как пользоваться устройством автополива огорода. Мы с Петром переглянулись и достали из Фёдорова загашника очередную бутыль «коньяка»…

Дядькина «Нива» влетела на двор ближе к вечеру следующего дня. Осев точно по середине гостевой площадки, машина замерла, как вкопанная, вся в клубах розовой в свете закатного солнца дорожной пыли. Дверцы распахнулись, из одной разлаписто вывалился Фёдор, с другой стороны из машины вышла мама. У меня погано засосало под ложечкой, и я кинулся к ней:

— Мамуля, всё в порядке? Ты чего приехала?

— Соскучилась, — мягко улыбнулась она, обнимая меня. — Не успел приехать в кои веки раз, как сразу укатил по новой.

Фёдор на правах старшего брата, сурово зыркнул на неё, мама закивала, подхватила меня под руку, повела к дому:

— Тут вот какое дело, Серёжа… Давеча опять приезжали до тебя ходоки из Москвы. Да, так и представились, следователями какого-то комитета по городу Москве. Спрашивали, когда я тебя последний раз видела. Так я им неправду сказала, дескать, не было тебя, охальника, дома уже несколько лет.

Я невесело хмыкнул:

— Нет на тебе греха: это почти что чистая правда…

Мама улыбнулась:

— Вот и я так же подумала. Но как только они отъехали, связалась с Фёдором, он и приехал за мной. Мы решили не ехать немедленно, Фёдор говорит, что они могут за домом следить. Поэтому сегодня отправились как бы в Покровку, к куме, а там уж окольными путями да лесными тропками брат сюда и вывернул.

— Слушай сюда, юноша, — перебил её Фёдор тоном, не терпящим возражений. — Сегодня ещё перекантуешься у меня, куда ж на ночь глядя двигаться. А раненько поутру я отправлю тебя к отцу Валерию, помнишь такого?

Ещё б я его не помнил! Хотелось заорать от восторга! Но я только кивнул, чтобы не перебивать старшего.

— Поедем машиной до Каргалы, там посажу на поезд. Выйдешь в Новосергиевке, оттуда машину возьмешь до Покровки. Деньги есть?

— Найдётся, — снова кивнул я.

— Вот и отлично. С отцом Валерием я созванивался, он ждёт тебя. Будешь у него столько, сколько он скажет. Никаких экспромтов, шаг влево, шаг вправо — попытка к бегству, как говорится. Я пока здесь по своим каналам ситуацию проясню, мать поживёт у меня, воздухом подышит. Тётка в городе на хозяйстве и сама справится. А мне спокойнее. Петька, я тебя у твоей Ольги ещё на неделю вытребовал, так что домой не собирайся. А для начала завтра нашего охламона проводишь прямо до ворот обители и лично сдашь на руки святому отцу. Понял!

— Так точно, товарищ генерал! — лихо отдал честь братишка, но Фёдор добродушно осадил его:

— К пустой голове не прикладывают. Давай-ка, распорядись насчёт ужина, а то вы, смотрю, уже разговелись, а мы с дороги оголодали с матерью. Кстати, Акбара сегодня покормили?

Мы переглянулись и опрометью бросились на хоздвор…

Уже за полночь, валяясь в гамаке, растянутом между двух разлапистых яблонь, я смотрел на далёкие и огромные, словно капли дождя на лобовом стекле, звёзды и думал о том, удалась ли Елене её затея, или эти визитёры — следствие полной неудачи нашего предприятия? И каково ей, подставившейся из-за меня, осмелившейся пойти наперекор системе ради того, чтобы восстановить справедливость и найти настоящих убийц всех этих людей? Про себя я решил позвонить ей по заветному номеру сразу же, как только хоть немного устроюсь и смогу по-настоящему перевести дух, А пока же мне предстоял очередной этап забега на очень длинную дистанцию. И финиша этого исполинского марафона пока что не предвиделось.

Глава 7. Долгая дорога к Храму

Сущность всякой веры состоит в том, что она придает

жизни такой смысл, который не уничтожается смертью.

Лев Толстой

Я сидел в той же «Ниве», что год назад забросила меня, как оказалось, в совершенно другой мир, который не только перевернул моё представление о том, как я жил в последнее время, но раз и навсегда определил моё отношение к жизни, к миру, к самому себе. Не стоит беспокоиться: я не стал отшельником, не выстроил в сибирской тайге скит, не расшиб лоб в оголтелых молитвах. Просто я стал другим, что, наверное, и требовалось доказать, как говаривали в одном фильме… И я возвращался.

Ровно год я провёл в Свято-Николаевском монастыре трудником у отца Валерия. Удивительное место, поистине чудесное, способное залечить любые раны, как физические, так и душевные. Чтобы не было заблуждений, поясняю сразу, что трудничество — отнюдь не монашество, трудники в чём-то подобны вольноопределяющимся в армии, они живут и работают при монастырях и в качестве вознаграждения получают при длительном пребывании там кров и питание. В отличие от послушников трудники не обязаны посещать ежедневные службы, исключение составляют лишь службы по выходным, но причащаются они каждый день. Все свои вредные привычки трудник обязан оставить вовне, на все свои деяния испрашивать благословения настоятеля. В принципе, трудникам не запрещается выходить за пределы монастыря, но это не одобряется, поскольку «…каждый выход в мир способствует духовному падению».

Стоит ли говорить, что моё трудничество было несколько более свободным в смысле многочисленных ограничений. С первого же дня отец Валерий, проведя со мной проникновенную, почти что двухчасовую беседу, более похожую на «разведку боем», и убедившись в моём искреннем желании задержаться в монастыре на неопределённое время, обозначил мне круг моих непосредственных обязанностей. Учитывая мои специфические навыки, на моё попечение был передан компьютерный класс церковной школы, оснащённый, на моё удивление, по высшему разряду, а также гараж, в котором нашли пристанище «лендкрузер» батюшки, «десятка» Николая — звонаря, первого помощника настоятеля и пресс-секретаря в одном лице, личности во многих отношениях примечательной, и тентованная «газель». Все машины были в приличном состоянии и особых забот мне не доставляли.

Я достаточно быстро влился в ритм жизни обители и усвоил в меру простые правила местного общежития: не лезть с местный монастырь со своим уставом, на всё испрашивать разрешения и… молиться денно и нощно.

Поначалу это было непросто. Несмотря на то, что я не был ограничен рамками какого-то помещения, как в тюремной камере, или оградой, как на зоне, я оставался пленником определённого пространства, повязанный обязательствами, взятыми на себя при «вхождении в должность». В общем-то, для многих и этого достаточно, но моя натура, привыкшая за годы вольной жизни к псевдосвободе и никому не понятному «праву выбора» первое время тяготилась необходимостью всё согласовывать. Правда, когда однажды на мои очередные сетования Николай просто сказал: «Вспомни себя прикованным к постели», я раз и навсегда уяснил себе, что свобода, действительно, всего лишь осознанная необходимость, прав был товарищ Энгельс. Не поспоришь. И перестал скулить по поводу и без повода.

Работать было интересно. Вот уж, действительно, праздник освобождённого труда, как нам когда-то втирали. Детишки в церковной школе были все как на подбор умненькие, предельно вежливые, от чего я, честно говоря, в наших мегаполисах уже и отвыкать начал. Я настраивал Интернет, реставрировал операционку, учил их работать в фотошопе и других полезных программах. Отца Валерия эти чада просто боготворили, кроме того, из мальчишек он сотворил деревенскую футбольную команду, одел-обул их на свои деньги и возил по всевозможным турнирам. Сетовал, что вот только тренера толкового заманить к себе никак не может. Но рассчитывал со временем решить и эту проблему.

Умелец на все руки, Николай, молодой ещё мужчина, с чёрной бородкой и коротко постриженными волосами цвета воронова крыла, как оказалось, закончил исторический факультет Санкт-Петербургского университета, увлёкся по уши колокольным звоном и даже освоил нелёгкую профессию звонаря и приехал сюда, в Покровку, исключительно по зову сердца. Каждый день он забирался на почти пятидесятиметровую надвратную колокольню и оглашал окрестные леса и перелески малиновым звоном… Мы с ним сдружились, благо что небольшая разница в возрасте давала нам много тем для продолжительного общения. Частенько он уезжал по делам обители в областной центр, приглашал с собой и меня, но я, памятуя о своём практически нелегальном положении, отшучивался и каждый раз оставался в деревне. Чем вызвал особое расположение отца Валерия, который, несмотря на свой относительно скромный по церковным меркам возраст, более всего чтил уважение монастырских правил.

Как-то на досуге он рассказал удивительную историю появления этого монастыря, и я в очередной раз проникся чувством глубокой гордости за народ, способный на такие духовные подвиги.

В самом начале двадцатого века на правом, высоком берегу реки Самарки, в двух верстах от села Большой Покровки поселился в пещерах казак Верхне-Озерной станицы, некто Захарий Карцев. По его собственным словам, ему это место было указано самым Промыслом Божиим. Что собственно явилось самому Захарии — толком не известно, но то, что накануне его появления на месте будущего монастыря местные жители видели чудом появившийся из-под земли и словно устремлённый в небеса огненный столп — известно доподлинно. И все посчитали это несомненным знаком свыше.

Жизнь одинокий отшельник проводил в посте, молитве и трудах. Года два Захарий жил один, впоследствии у него появилась братия: крестьяне из соседних сел, ищущие спасения и подвига. Все они трудились главным образом на копании подземных пещер, питались подаяниями добрых людей, ночью собирались для молитвы в одну общую келью, где неизменно вычитывалось правило, положенное для истинных иноков. Так трудами первых насельников, и было пройдено в земле около ста саже́н[7] пещерного хода.

С течением времени отшельники-пещерокопатели обратили на себя внимание окрестного населения. Желающих спасаться все прибавлялось, места же для всех не находилось. Нужда побуждала поставить просторную келью. Крестьяне села Покровки уступили Карцеву под келью и садик клочок земли, на которой и поставлен был отшельниками первый домик. Впоследствии Карцевым была куплена десятина земли под надворную постройку, а когда наследники самарского купца Шабалова пожертвовали для будущей обители тридцать с лишним десятин земли, то преосвященным епископом Иоакимом разрешено для братии устроить домовую церковь. Указом Святейшего Синода 1909 года положено начало скита от Мещеряковского монастыря.

Захарий Карцев, неослабный в силе воли при несокрушимой энергии, шёл к одной намеченной цели: соорудить постоянный храм. Для святого дела находились благодетели: они жертвовали церковную утварь, облачения, колокола, иконы и многое другое, не менее полезное в хозяйстве, и через два года после основания, наконец, был сооружен довольно вместительный каменный храм. Кроме него возвели корпус для братии, трапезную, разбили сад, обустроили собственное хозяйство, насчитывавшее семь лошадей и столько же коров. Под посев послушникам отвели около двадцати десятин. Возглавил общину из тридцати шести послушников сам Зосима теперь уже в ранге иеромонаха.

Много трудов, а еще больше препятствий лежало на пути отца Зосимы к осуществлению намеченной им цели, но при помощи Божией и сочувствии благочестивых людей труд был благополучно завершен, все препятствия поборены. В день второй октября 1911 года преосвященный Дионисий, епископ Челябинский, прибыл в скит и совершил всенощное бдение. Так было положено начало короткой, но непростой истории Свято-Николаевского монастыря.

В девятнадцатом годы того же века монастырь был разорён. Монахам было предложено бросить всё и уйти, и некоторые так и сделали, но многие остались, их-то потом и расстреляли в лесу под Оренбургом в 1931 году. Теперь памятный крест стоит на месте их захоронения. Сам Зосима гонений не выдержал и скончался через три года.

Наземные постройки большевики снесли, вырубили сад и тополиную аллею, сняли колокол, закопали святой родник. Но жители села продолжали ходить в пещеры и молиться, тогда власти засыпали и сам вход в пещеры, чтобы никто и никогда в них больше не заходил.

Здесь немного отвлекусь и добавлю, что все наземные постройки монастыря монахи строили из кирпича собственного кирпичного завода. Кладка была очень прочна благодаря уникальной рецептуре раствора на основе яиц и меда. Разрушив монастырь, впоследствии вандалы из этого же кирпича в самой Покровке построили магазин, клуб, и, что любопытно, эти здания до сих пор стоят в целости и сохранности.

В 1993 году была совершена первая попытка найти вход в Святые пещеры, но они открылись человеку только спустя почти десять лет. Сегодня сюда приезжаю сотни паломников и не только из близлежащих областей, а со всей России. Люди молятся, просят помощи или просто благодарят Бога, каждый находит свои слова и свою причину сюда приехать. Водят экскурсии по пещерам не профессионалы, просто люди, которым интересно знакомить приезжих и чудесной историей монастыря. Поэтому каждая экскурсия по-своему уникальна и неповторима. Паломники есть всегда, но водят желающих небольшими группами, поскольку в пещерах очень тесно, потолки низкие, я со своими ста восьмьюдесятью сантиметрами роста там нагибаюсь довольно прилично. Да и вдвоём там разойтись сложно по той же причине.

Сегодня для осмотра и молений открыты только около двухсот метров подземных ходов, но, чтобы понять всю грандиозность работ, проведённых монахами, достаточно сказать, что это примерно десятая часть того, что было выкопано здесь ими в течение всего лишь двух десятилетий. Вот что писал об этих краях один писатель: «Здесь совершенно другой мир. Необычайно чистый воздух и красная тишина в спокойном мерцании свечей. Суетность мира отступает уже на входе. А за первым поворотом вдруг ощущаешь, как на тебя обрушивается Нечто более высокого порядка, идущее, вероятно, из глубин мироздания. Таковы пещеры бывшего Свято-Николаевского мужского монастыря, или, как его называли в близлежащих деревнях до революции, «Николы»…»

В общем, примечательное место настолько, что не грех был на его описаниях остановиться подольше.

Когда жизнь моя несколько обустроилась, я написал эсэмэску Елене, сообщил, что у меня всё в порядке и указал почтовый адрес. Трясся, как в лихорадке, боялся, что́ там и как, но ответ пришёл неожиданно быстро: «Позвони!»

Всё ещё маясь шпиономанией и страдая конспирологией, я нажал заветную клавишу быстрого набора и услышал такой далёкий и почти забытый голос:

— Привет, Серёжа!

…Болтали мы долго. Я рассказывал всё, что произошло со мной, она внимательно слушала, не перебивая. Только изредка задавала наводящие вопросы или уточняла детали. Затем пришла моя очередь спрашивать, и я постарался выяснить, с какого такого перепуга Следственный Комитет Москвы пытался достать меня на Урале.

— Всё оказалось гораздо сложнее, чем ты предполагал, дорогой, — устало пояснила Елена. — И, похоже, ты зря обвинял во всех своих бедах исключительно свою супругу. Не хотелось бы тебя расстраивать, Серёжа, но ты должен знать… Светлана Котова пропала при невыясненных обстоятельствах во время погружения на Лазурном берегу. В общем, нырнула — и не всплыла. Тело так и не нашли. Это случилось два месяца назад, в конце августа.

Я выглянул в окно. Поздний сентябрь плакал мелким дождиком, хлюпая по багрянцу кленов. По дорожкам холодный степной ветер гонял сиротливую листву. Наверное, надо было разрыдаться, облегчить душу, но не получалось. Стояла в глазах соль, и выходить не спешила. Чтобы сменить тему, я спросил:

— Я всё ещё в бегах?

На том конце света грустно усмехнулись:

— Ты — нет, но пока в Москве появляться тебе небезопасно.

Не слишком и понятно, но переживём… Вопросы оставались.

— А как там Борис? Живёт и процветает?

— По моим сведениям, он занял пост директора «Эклектики» при новом хозяине вашего холдинга. Кажется так.

— Холдинга? Была же вполне себе конкретная архитектурная фирма…

— Которая превратилась в многопрофильный холдинг. Несколько строительных компаний, сеть автозаправок, пара-тройка супермаркетов. Но это не его заслуга, поверь… Всего тебе пока сказать не могу, лишь добавлю, что твои деньги и бизнес — не самая главная цель тех людей, что затеяли игру. Мы только ещё подбираемся к ним, даже примерно не известны личности тех, кто реально стоит за всей Игрой. Поэтому будь там, где ты есть, до особого распоряжения, я слишком долго тебя ждала, чтобы так быстро потерять. Ничего служебного, личный эгоизм, дорогой. Звони, я всегда рада тебя слышать.

Я больше не звонил. Хватило одного разговора, чтобы я оказался выбитым из колеи размеренной жизни раз и надолго. Пару недель я почти не спал, едва закрывал глаза, перед ними вставала Светка, такая, какой я запомнил её в ту нашу последнюю и самую жаркую ночь… И весь мой напускной аскетизм слетал с меня, как шелуха с семечки. Я катался по кровати, зажимая в зубах одеяло, стонал от невысказанной боли, от чувства невосполнимой потери… Я не мог поверить, что её больше нет, что с этого момента и навсегда от прошлого останутся одни лишь воспоминания. Я как-то в раз вдруг понял, что одно дело разойтись с человеком, совсем другое — потерять его навечно. Оказалось, что где-то глубоко внутри себя я подспудно мечтал её увидеть, услышать её голос, хотя, как мне казалось, давно вычеркнул её из своей жизни. И даже рассказывая свою одиссею сначала Петру, потом дяде Фёдору, я неосознанно оправдывал её, искал других виновников всех тех бед, что свалились на мою буйную головушку в одночасье. В чём-то я оказался прав: вина моей бывшей на поверку вышла не столь уж явной. Похоже, она тоже стала жертвой этой разводки, пока непонятно только, в какой мере. Но разобрались с ней не в пример оперативнее, нежели со мной. С другой стороны, она и не пряталась с такими ухищрениями, жила своей жизнью по привычке открыто. Кто же за всем этим стоит, если даже Бориса Елена считает всего лишь одной из «шестёрок» в этой комбинации…

Но всё проходит, и это прошло… Упал первый снег, мы с Николаем время от времени становились на лыжи, брали ружья и выходили на местный скотомогильник в погоне за лисьими шкурками. А то и гоняли по окрестным полям зайцем. Время от времени компанию нам составлял неугомонный Петька, зачастивший ко мне в гости, как только я перестал быть здесь на птичьих правах. По части выпивки компанию я ему теперь не составлял по понятным причинам, но рыбалка летом и по осени, охота зимой стали нашим совместным отдыхом. Не забывал меня и дядя Фёдор, хотя бы раз в месяц привозивший весточку от мамы, а то и сама она увязывалась с ним ко мне в гости. Тогда в моей маленькой комнатке, почти что келье, пахло духмяными домашними пирожками, вареньем и домашним хлебом, который никто не умеет печь лучше моей мамы.

Петька похохатывал надо мной, называя в шутку «иноком», но втайне завидовал, правда, непонятно чему. Ему нравилось возиться со мной в гараже, носиться на «лендкрузере» отца Валерия по окрестностям, слушать мои байки из истории здешних мест. К тому же Ольга его забеременела вторично, и будущий «дважды папа» был на седьмом небе от счастья, и его распирало от желания обсуждать будущее своего ребёнка со всеми, и со мной, в том числе.

Новый год мы отмечали всем семейством, в Покровку притащились и Пётр с Ольгой, и мама с дядей Фёдором, Николай не поехал к родне в Питер, а составил нам компанию. А когда куранты отбили новогоднюю полночь, и отгремели петарды, на огонёк заглянул и отец Валерий, поздравил нас с праздником. Так начался первый год моей новой жизни. Так, по крайней мере, я решил про себя. У меня были обширные планы, которые я вынашивал свободными вечерами, сидя в своей комнатке-келье. Оставалось претворить их в жизнь.

Отшумели зимние метели, первая капель покатилась с крыш. Под мартовским солнцем проседали шапки сугробов. В городах снег уже почти сошёл на нет, но здесь ещё распоряжалась зима, и я лишний раз убедился, что природа живёт исключительно «по старому стилю» календаря, не желая считаться с нашим летоисчислением.

Был март, пела весна, оживала природа, пробуждалась от зимней спячки, уже прилетели с южных курортов первые грачи, совсем по Саврасову, когда в моей жизни случился очередной крутой поворот…

Я повстречал Юльку.

В тот день, как обычно в последнее время, я встречал очередную группу паломников. Автобус от станции прибывал в десять утра, и я, по своему обыкновению, пробежавшись трусцой от школы и до монастырского подворья, переоделся в сторожке во что-то более цивильное, нежели спортивный костюм, и выбрался понежиться на весеннем солнышке. Вокруг, куда не брось взгляд, простиралась такая восторженная красота, что захватывало дух, хотелось позабыть обо всех напастях и пройтись колесом, бросая вызов бездонным, невероятно голубым небесам. Я зажмурился как кот в предчувствии кринки со сметаной, а когда распахнул глаза, то увидел её…

Взлохмаченное огненно-рыжее создание, в ореоле кудряшек, в каком-то невероятном то ли балахоне, то ли пончо, сапожки на высоком каблуке, элегантные, в чём-то даже пижонистые, но совершенно не по сезону. Тончайшие лайковые перчатки, возможно, и греют самолюбие хозяйки своим изыском, но уж руки-то не греют точно. Это только по календарю у нас весна, а так ещё бабки говаривали: «Марток — наденешь двое порток!» На солнышке тепло, а поди, отойди малость в тень: моментально продрогнешь. Но не об этом была моя первая мысль…

Глаза! Ослепительно зелёные, не от этого мира глаза! В них отражались надвратная колокольня, безграничная синева неба и моя мгновенно поглупевшая физиономия, окончательно дискредитированная глупой улыбкой от уха до уха… Она смотрела на меня и улыбалась в ответ чисто и светло. И когда я проглотил комок, вставший поперёк горла и выдавил горлом что-то вроде «здравствуйте», она не сказала — прошелестела в ответ:

— Скажите, это вы — Сергей?

Я пришёл в неописуемый восторг от того, что могу ответить, не произнося ни слова, поскольку дыхание перехватило окончательно, и решительно кивнул.

— Прекрасно, — она подхватила меня под локоть и повлекла за собой в сторону храма. — Мне рассказывала о вас подруга, она была здесь накануне Нового года. Вы тогда так интересно рассказывали им про монастырь, его историю, показывали школу, что я невольно загорелась желанием приехать сюда и с вами познакомиться. До недавнего времени мне казалось, что в мире уже не осталось по-настоящему увлечённых людей, и вдруг вы! Это ведь и есть та самая знаменитая колокольня? А где сам родник? Ах, это! А вход в пещеры действительно нашли лишь несколько лет назад? А вы познакомите меня с отцом Валерием?

Я тихо шёл рядом и только кивал в ответ, поскольку говорить не мог по-прежнему, да этого, по-видимому, от меня в настоящий момент и не требовалось. Я упивался обертонами её голоса, купался в словах и предложениях и где-то в глубине души боялся, что это чудо небесное мне только снится…

Спасла меня Таисия, которая сегодня была за местного гида. У входа в Храм она приняла группу и, уже провожая их внутрь святилища, испуганно посмотрела на меня:

— Серёжа, ты в порядке? Что-то глаза у тебя блестят каким-то лихорадочным блеском, да и щёки горят… Сходил бы, сынок, к Николаю, пусть даст какого-нибудь своего отвара, что ли… Сходи, с Богом, а я пока их займу, это часа на два…

Конечно же, ни к какому Николаю за отваром я не побежал, хотя в былые времена махнул бы сгоряча грамм сто пятьдесят водочки для профилактики… Но то, что приключилось со мной, похоже, спиртом не лечилось, я в каком-то полубезумном состоянии нарезал круги поодаль, пока группа не вышла на свет Божий. Завидев меня, незнакомка заулыбалась, легко подбежала:

— Простите меня, я совсем смутила вас своей напористостью, но уж такая, какая есть… Я ждала этой экскурсии так долго, вы не поверите, Сергей! Покажите мне деревню, вашу школу, всё то, что тогда показывали моей Дашке.

Я к тому времени уже вполне оправился от первого потрясения и ответил вполне членораздельно:

— Может, теперь мы уже, наконец, познакомимся? Что я Сергей, вам известно давно. А как вас звать-величать, прекрасная незнакомка?

И моё рыжее чудо прощебетало:

— Юлька, а фамилия обязательна?

И мы беззаботно рассмеялись.

День пролетел, как одно прекрасное мгновение… Я был остроумен и галантен, в меру эрудирован и предельно предупредителен. Я читал стихи: свои, ещё студенческие, малоизвестного Гумилёва, выцарапанного мною из глубин памяти, Пушкина и Цветаеву… Она рассказывала о своём родном Екатеринбурге, про Храм-на-Крови, про родителей и друзей, своей такой непростой жизни в рамках опостылевшего офисного сообщества, желании вырваться на волю, парить среди таких вот лесов и полей, и чтобы рядом был любимый человек… Которого пока не встретила… Пока… Кажется… Лукавый взгляд в мою сторону, от которого я, по сравнению с ней старый хрен, краснел, как «вьюноша бледный со взором горящим» опосля первого поцелуя!

А когда экскурсия закончилась, обменявшись адресами и телефонами, мы распрощались в предзакатных сумерках, и автобус, ехидно моргнув катафотами, переваливаясь на колдобинах, покатил в сторону станции, я вдруг подумал, что это неправильно…

Что если я сейчас не сделаю чего-то главного, может быть, единственно правильного в моей жизни, то ничего в ней уже не случится по-настоящему хорошего, останется мне доживать свой век, в лучшем случае — здесь, среди людей добрых и чистых, но идущих своим, всё-таки отличным от моего, путём. А мой собственный путь пресечётся на окраине этого степного села раз и навсегда. И тогда я, как ополоумевший, вдруг бросился к гаражу, куда только что поставил ещё тёплый с дороги «лендкрузер», на котором отец Валерий вернулся из райцентра, упал за руль и погнал мощного «японца» вслед ускользающему счастью!

…Не знаю, что уж там подумал этот бедолага —водитель автобуса, когда «крузер», с креном обогнавший его вяло ползущую по сумеречной дороге колымагу, встал вдруг поперёк бетонки, и я, выскочив из кабины, бросился к нему, маша́ руками, как ветряная мельница. В общем, водителя я не успел успокоить, поскольку из автобуса выскочила Юлька и, бросившись мне на шею, припала к моим губам жарким поцелуем.

— Иноки, мать вашу, — только и пробормотал выглянувший в дверь водитель, но, увидев столь идиллическую картину, только махнул рукой. — Забирай её, па́ря, от самой деревни девка сама не своя, ревёт всю дорогу…

И я понял, что моя очередная жизнь, похоже, подошла к логическому завершению. Что ж, больше я не стану играть роль жертвы, пора всё расставить по своим местам. И если правда, что время всё рассудит, то я на суде этом не обвиняемый, а истец, и пора пришла забрать всё то, что положено мне Богом, не людьми.

…Юлька всё-таки отправилась тогда в свой Екатеринбург, пообещав вернуться, как только я посчитаю свой «подвиг трудничества» завершённым. Я не посчитал для себя возможным нарушить обет, данный отцу Валерию. Но теперь, когда я не один, я по-настоящему готов к большой драке. И в моих силах заставить противника играть по моим правилам. К барьеру, господа, пришло время моей Игры! Я вспомнил изречение, которое мне привёл как-то отец Валерий: «Истина, которая делает нас свободными, — это чаще всего истина, которую мы не желаем слушать».

Мне предстоит на практике проверить сие достаточно спорное изречение, а для этого рано или поздно придётся вернуться в мир, так как именно там таится разгадка всех тайн, а сколько не прячь голову в песок, проблемы не решишь.

И вот за окном «Нивы» стремительно пролетают родные просторы, за рулём невозмутимый Фёдор, на заднем сидении что-то торопливо, взахлёб, рассказывает Петька, новоиспечённый отец уже второй дочки. Я возвращаюсь к ним. Я возвращаюсь в Юльке. Я возвращаюсь в мир… Чтобы остаться.

ФИНАЛ ВТОРОЙ ЖИЗНИ

[1] «Мосгаз» — кличка первого в СССР серийного убийцы Владимира Ионесяна, совершившего в Москвепять преступлений в период с декабря 1963 по январь 1964 годов.

[2]Висяк(жарг.) — нераскрытое дело или дело, которое потенциально раскрыть невозможно.

[3]Мезалья́нс (фр. mésalliance) — неравный брак, первоначально брак между людьми различного социального положения, между людьми разных сословий, отличающимися по имущественному положению. Употребляется для превосходящей стороны, как брак с лицом низшего социального положения.

[4]Склиф(жарг.) — Московский городской научно-исследовательский институт скорой помощи имени Н. В. Склифосовского.

[5]Слова эти приписываются Шарлю-Морису Талейрану по поводу расстрела герцога Энгиенского Наполеоном I.

[6]Бауманка — Московский государственный технический университет имени Николая Эрнестовича Баумана (также известен как Бауманка, Бауманский Университет, МВТУ, Бауманское Училище) — первый и один из крупнейших технических университетов в России, один из ведущих технических вузов Европы.

[7]Саже́нь(сяжень, саженка, прямая сажень) — старорусская единица измерения расстояния[1]. В XVII в. основной мерой была казённая сажень (утверждённая в 1649 году «Соборным уложением»), равная 2,16 м, и содержащая три аршина (72 см) по 16 вершков.

Часть третья. Истец. Эпилог

Жизнь третья. ИСТЕЦ

Ты никому не можешь быть судьёй, Пока к добру не обращен душой.

Нуридди́н Абдуррахма́н ибн Ахма́д Джами́[1]

Глава 1. Утоли мои печали[2]

Не тот велик, кто никогда не падал,

А тот велик — кто падал, но вставал!

Конфуций

— Вот примерно так всё и произошло, — Игорь Александрович, майор ФСБ областного Управления, забрал у меня из рук фотографии и спрятал их в папку. Аккуратно застегнул замок, внимательно посмотрел на меня. — Молодой человек, может, вам водички дать?

Я только безразлично помотал головой. В последнее время многое для меня потеряло смысл: карьера, фешенебельные курорты, дорогие тачки, ночные клубы… Всё или почти всё, но только не близкие мне люди… И свою очередную потерю я переживал тяжело. Особенно, когда к этому абсолютно не был готов.

Не далее, как пару месяцев назад, ещё в бытность мою в монастыре, мне пришла ценная бандероль от Елены. А в ней — мой паспорт, настоящий, с моими истинными данными, и водительские права. Значит, всё-таки есть на свете справедливость! Не всё и не всегда так хреново, как рисуют нам современные авторы сумрачных детективов об «оборотнях в погонах»; на страже Закона, так сказать, по-прежнему в большинстве своём стоят те, у кого «чистые руки, пламенное сердце и холодный ум».

И вот не проходит и пары дней, как я, можно сказать, вернулся в мир, как на кордон к Фёдору нагрянул этот улыбчивый Игорь Алексеевич и огорошил меня страшной новостью: две недели назад в Подмосковье при невыясненных обстоятельствах была застрелена майор юстиции Елена Константиновна Казарина. В глухом лесу тело обнаружили совершенно случайно местные жители. И далее по протоколу…

Мы сидели за столом в летней кухне, и я тупо пялился на склоняющийся к закату солнечный диск. Майор терпеливо ждал. А я молчал. Да и не о чем было говорить. Ещё вчера я мечтал, как прилечу в Москву, куплю громадный букет белых роз и завалюсь к ней в гости, прихватив по дороге бутылку настоящего «Hennessey», а сегодня с глянца фотографий на меня смотрят такие знакомые глаза, подёрнутые пеленой смерти… По спине пополз липкий пот… Значит, ещё ничего не кончилось. И пока я прохлаждался в монастыре, в безопасности и покое, за меня на переднем крае бились и погибали прекрасные люди! Эти паскудные Игроки хладнокровно и расчётливо уничтожали всех, кто мне был близок или дорог по тем или иным причинам: Елену, Светку… Муху. А сколько полегло тех, о ком я и слыхом не слыхал? И что же это за Игра такая, у которой, словно у Революции в стародавней песне, нет конца?

— Сергей Николаевич, мы можем продолжить? — подал голос терпеливый безопасник. Я судорожно кивнул. — Тогда один единственный вопрос: почему именно вас она упомянула в письме, которое пришло в наше ведомство накануне её гибели. В нём она дала адрес вашей мамы и сообщала, что многие темы, затронутые в письме, вы сможете прокомментировать более подробно.

— О чём письмо? — вяло поинтересовался я, слабо надеясь на ответ исходя из своих представлений о его «ведомстве». И несколько удивился, ровно настолько, насколько хватило сил в данной ситуации, когда Игорь Алексеевич соизволил пояснить:

— Она передала нам материалы одного расследования, которым занималась последний год. В нём фигурировала некая организованная группа лиц, скажем так, занимавшаяся «решением вопросов» крупных бизнесменов в несколько необычной форме.

— Мягко говоря, — кисло сострил я. Майор кивнул.

— Ваш случай с компанией — отжимом денег, уводом бизнеса — был далеко не единичным…

— Кто б сомневался, — буркнул я. Майор, не обращая внимания на мои хилые попытки иронизировать, бесстрастно продолжил:

— Но далеко не каждый раз всё обстояло так… трагично, со столькими жертвами, так сказать… Точнее, ваш случай — первый, когда «зачистка» свидетелей и финансовых концов производилась с такой тщательностью и размахом. Кроме уже известных вам лиц, с лёгкой руки этих дельцов с жизнью распрощалось в общей сложности почти два десятка человек. Я не стану вас пытать о том, как вы влипли в эту историю: всё довольно подробно изложено в рапорте Казариной. Меня больше интересует ваша фирма, «Гелиополис», её последние сделки, направления деятельности в России и за рубежом, сотрудники…

Я невесело рассмеялся:

— Дорогой мой товарищ майор, я вряд ли чем-либо смогу быть вам полезен. Судите сами: где я, а где моя бывшая фирма? Не проще ли порасспросить её работников, прошлое и нынешнее руководство, которое после моего ухода практически не поменялось? Того же Бориса, к примеру?

Игорь Алексеевич смотрел на меня ласково, как смотрит психиатр на пациента, выражая своё нетерпение исключительно тем, что поигрывал замочком своей шикарной папочки. Затем очень проникновенно произнёс:

— Даже если вы знакомы с деятельностью нашей конторы только по фильмам, всё равно имеете представление о наших информационных возможностях и методах работы. Конечно же, мы опросили всех. Несомненно, ваш бывший коммерческий директор первым попал в круг наших пристальных интересов. А после того, как тамбовские коллеги пообщались с персоналом некой районной клиники и с её главным врачом, нам вообще всё стало если не понятно, то где-то рядом. Но дело в том, что эта комбинация с автокатастрофой, липовым нотариусом, переделом бизнеса далеко не самое главное из того, что вообще творилось вокруг этой истории…

Я встрепенулся, к его явному удовлетворению. Майор продолжал с заметным воодушевлением:

— Не надо быть оперативником МУРа, чтобы понимать несоответствие целей и методов аферистов, затеявших комбинацию по изъятию, так сказать, вашего кровного детища — архитектурной фирмы. Не стоят те несколько десятком или даже сотен миллионов основных и оборотных средств тех усилий и жертв. Аферисты никогда не действуют такими методами, бизнес должен быть чистым от крови, иначе с его новыми владельцами никто не станет иметь дела. Есть, конечно, исключения, но там и суммы другие…

— Нет такого преступления, перед которым остановится империализм, — процитировал я нечто, всплывшие из глубин воспалённого сознания. Майор кивнул.

— Примерно так. Поэтому мы, наша служба, просим вас о содействии.

Я пожал плечами:

— А у меня есть выбор?

Игорь Алексеевич рассмеялся облегчённо:

— Выбор есть всегда. В вашем случае — тем более.

Я удивлённо воззрился на него:

— Не соблаговолите объясниться?

— Охотно. Вы абсолютно свободны. За вами не числится преступлений, все дела, в которых вы, так или иначе фигурировали, либо закрыты по тем или иным причинам, либо заморожены. Для тех, кто упорно занимался вами год назад, вы перестали представлять интерес после смерти Казариной. Если вы помните, вас и тогда-то не спешили списать, только в камере собирались сделать первую попытку от вас избавиться. Но нам надо, чтобы они снова активизировались.

— То есть, — с максимальной иронией пояснил я, — сумели со всевозможной тщательностью исполнить то, что не удалось им год назад: прибить меня где-нибудь в тёмном уголке.

— Чушь. Я же сказал: никто не станет теперь вас убивать: себе дороже. А вот заинтересуются всенепременно. Стоит лишь вам оказаться в поле их зрения. И тогда мы сможем их…

— Взять? То есть, арестовать? — поразил я его своей проницательностью. Он отмахнулся:

— Да зачем! Просто выявить, кто они и что из себя представляют. А уж потом постараться выяснить, что было их конечной целью в этой операции с вами. Так поможете?

Я невесело рассмеялся.

— Только сначала урегулирую некоторые свои дела. Накопилось, знаете ли, за год…

Дядя Фёдор хлопнул широченной ладонью по струганой поверхности стола:

— Ни в какую Москву я тебя не отпущу, — громыхнул он, бросив из-под сведённых бровей на меня самый свой сумрачный взгляд. — Год в ските хова́лся, теперь на подвиги потянуло? Приключений на корму захотелось? Вокруг тебя люди падают, что твои сосенки под топором дровосека, а ты сам лезешь на рожон. Окстись, паря, о матери хоть подумай, один ты у неё!

— Как же, «один»! — огрызнулся я. — Вон вас сколько, советчиков на мою голову!

Я мотнул головой в сторону собравшегося у дядьки местного «курултая» в количестве полутора десятков человек и состоящего из моей многочисленной родни. Кроме Фёдора и Петра поучить меня уму-разуму собрались тётки и сёстры, племянники и племянницы под предводительством по большей части немногословных, но от этого не менее решительно настроенных дядек. Все они обожали мою маму, а в отношении меня успели составить вполне себе ясное мнение, как о беспутном шалопае (это детские годы) и неблагодарной скотине (а это уже про мои отроческие и более поздние метания). На сегодня их задачей стало уберечь мою маму от очередных издевательств с моей стороны, а заодно и постараться наставить меня на путь истинный. От суда Линча их удерживала исключительно позиция Фёдора, во-первых, как хозяина дома, а, во-вторых, как человека, который имеет собственную чёткую позицию по всем без исключения вопросам. В данном случае, она совпадала с позицией «общества». К моему сожалению, поскольку я дядьку уважал не меньше прочих и с его мнением считался.

Фёдор обвёл хмурым взглядом родственничков, смотревших на него, как достопамятные бандерлоги на удава Каа в известном мультике, тяжело покачал головой:

— Серёжка, ты, конечно, мужик уже взрослый, сам должен всё разуметь… Никто тебя не уговаривает сиднем дома сидеть. Но вот именно в столицу тебе пока что путь заказан. Погоди, уляжется всё немного, съездишь. С Борькой твоим без тебя есть, кому разобраться. А остальным уже и не поможешь…

Прав был Фёдор, со всех сторон прав… Я и сам в глубине души понимал, что не время сейчас туда соваться, что всё это лишь всплеск неконтролируемой ярости, умопомрачающего гнева на скотов, ради своих мелкокорыстных интересов отобравших у меня самых близких людей. И жажда отмщения, застилающая глаза кровавым покрывалом. После визита фээсбэшника я стал сам не свой, по ночам просыпался в липком горячечном угаре с одной только мыслью: достать их… Кого, я думаю, понятно и так.

И в этот момент запищал мой мобильник. Махнув рукой родственной шатии-братии, я выскочил во двор и гаркнул охрипшим от споров голосом:

— Котов на проводе…

— Привет, Серёжа…

Я, стараясь унять дрожь в ногах, присел на ближайшую скамейку. Прокашлявшись, просто ответил:

— Здравствуй, Юлька.

Через полчаса я ввалился в комнату, где кролики-бандерлоги-родственники ждали моего возвращения с показным равнодушием. Дядька собирался уже проехаться по моим манерам, но я взмахом руки пресёк его тираду в корне и произнёс на опережение:

— Москву отставить, дорогие мои. Повезло вам сегодня, я туда уже не собираюсь…

Что было встречено ровным одобрительным гулом. Я продолжил:

— Вы абсолютно правы: надо заниматься насущными вопросами, типа, что делать и с кем жить. Исконно русский риторический вопрос «Кто виноват?» откладываем до поры. Поэтому повестку дня собрания считаю исчерпанной, предлагаю всем вместо «трубки мира» символически попить чайку, а тебя, дядя Фёдор, приглашаю для конфиденциальной беседы в виду вновь открывшихся обстоятельств.

И пока родня занялась подготовкой к семейному чаепитию, под которое ушлые мужики уже нацелились опрокинуть по стаканчику Фёдоровой самогоночки, мы с хозяином вышли во двор. Дядька присел в тени яблоньки, достал трубку, принялся набивать табаком, время от времени косясь на меня лукавым взглядом. Я не торопился начинать беседу, всё ещё отходя от семейной полемики. Наконец Фёдор раскурил трубку, выпустил в сторону легкомысленно бегущих по ослепительному июльскому небу облаков первую сиреневую струйку дыма и не столько спросил, сколько констатировал:

— Она?

Я кивнул. А чего распинаться? Историю моего знакомства с Юлькой дядька уже знал, входил, так сказать, в круг посвящённых. Знал и то, что встречались мы всего лишь единожды, пообещав непременно встретиться при других обстоятельств. С марта много воды утекло и в прямом, и в переносном смыслах. Я теперь не был связан монастырскими канонами, вполне себе светский человек, вот и написал ей пару часов назад соответствующую эсэмэску. Все те чувства, что наполняли нас, ни по какому телефону излить было совершенно невозможно, и весь наш разговор свёлся к тому, что надо встретиться, и как можно скорее. Вопрос только в том, мне ли ехать в Екатеринбург или ей прилететь ко мне.

— В Ёбург собрался? — уточнил он, словно подслушав мои мысли. Я уклончиво пожал плечами, дескать, возможно и — да… Он кивнул каким-то своим мыслям, и ни с того, ни с сего задал уточняющий вопрос:

— А ей слабо?

— Собственно, нет… Как раз и определяемся с этим.

— Считай, определились. Звони, пусть прилетает. Денег нет на дорогу — дадим. Сам лично билет возьму, теперь с этим Интернетом хоть прям из дому не выходи, как у того Емели, всё «…по щучьему» велению происходит, не сходя с печи. Звони девке, скажи: «Ждём!»

Вопреки моим волнениям Юлька неистово обрадовалась возможности самой приехать ко мне. Причина такой радости объяснялась тем, что она не успела рассказать родителям обо мне, поскольку до того, как наши отношения определятся окончательно, считала это лишним. Когда я между делом рассказал об этом Петру с дядькой, первый возмутился таким «некорректным» отношением к моей персоне, а Фёдор глубокомысленно изрёк: «Всё в руках человека, а человек в руках женщины!» Но в целом такой подход одобрил.

Кроме того, она под большим секретом сообщила мне, что именно к Фёдору у неё имеется конкретное дело, касающееся, впрочем, нашего с ней непосредственного будущего. Это меня крайне заинтриговало, и я стал ждать её прилёта с ещё большим нетерпением, в свете чего вся эта моя затея с Москвой, мстительные помыслы, «жажда крови» моих врагов стали мне казаться настолько мелочными, что мне стало непонятно, как я вообще мог помышлять о чём-то подобном.

Юлька сообщила, что через день закончит на работе все свои дела и уходит в отпуск, и прилетит ко мне первым же рейсом. Мы с Петром по этому поводу развили бурную деятельность. Поскольку я плотно прописался у дядьки, то он выделил ей под апартаменты отдельную комнату, снабдив её предусмотрительно (и к моему смущению) громадной, до селе бесхозной, двуспальной кроватью. Мама навезла из дома кучу нового постельного белья, практически невостребованного в её скромном хозяйстве, Пётр принялся наводить порядок во дворе и в доме. Мы вытащили из помещений неожиданно громадную кучу всяческих ненужных вещей, которые рачительный Фёдор вначале отсортировал по степени пригодности к дальнейшему использованию, а затем определил частью в мусорный контейнер, который регулярно вывозила спецмашина, а частью в тёмный чулан, до лучших времен. И добавил глубокомысленно:

— Есть всё-таки и от женщин польза! Когда бы в хате разобрал?

Потом мы на волне всё того же настроения убрались в сараях и хозяйственных пристройках, заодно вывезли Фёдорову другу из соседней деревни почти полный автоприцеп всяко разных дров для баньки. Свою баньку Фёдор в моё отсутствие благополучно справил, и мы теперь каждую пятницу парились до одури, сопровождая это мероприятие обильным чаепитием.

Попервоначалу Петька намекал на пивко под леща в процессе, так сказать, но дядька единожды одёрнул его, сурово сказав, что баня с алкоголем такие же родственники, как осёл с петухом, и брательник притух. Да и я после года своего «монастырского» уклада особенно и не настаивал.

К приезду гостьи дядька пообещал истопить какую-то особенную баньку, во что, зная его многочисленные таланты, верилось легко. Ну, скажите мне ради Бога, откуда у этого изначально сугубо городского жителя такие познания в сельском быту! Да и не только в нём: вспомнилось, как я после разговора с майором ФСБ заперся в своей комнате и залился неистовыми злыми слезами… Прорвало тогда не на шутку, меня разрывала жажда мести: за Елену, Светку, Муху… И дядька, войдя ко мне и положив руку на плечо, сказал: «А не говорил тебе, часом, отец Валерий, выслушав твою исповедь, что начертано на иконе Богородицы «Утоли мои печали»? Ах, нет… Не успел, значится. Так там в числе прочих есть и такие слова, как бы именно для твоего случая писаные — «Суд праведный судите, милость и щедроты творите… И злобу брату своему в сердце не творите». Подумай на досуге, инок». И он вышел. Я тогда впервые после монастыря призадумался, как мне жить дальше.

Юлька прилетала вечером следующего дня. Надо сказать, характер у неё оказался тот ещё, почище моего будет. Сказала — сделала, не откладывая в долгий ящик. Честно говоря, поначалу я боялся этой встречи. Долгими весенними ночами я представлял, как это случится, какие слова подберу, что почувствую, наконец. Почти годичная аскеза после бурных лет погружения в бизнес здо́рово изменила мой жизненный уклад. Казавшиеся доселе незыблемыми привычки вдруг словно бы сами собой канули в Лету, изменились вкусы, пристрастия… А что касается Юли, так я попросту робел при одной мысли о скорой встрече, что первым почувствовал Пётр и пришёл в неистовый восторг! До сей поры он считал меня сделанным даже не из железа — из победитовой стали. В его мозгу после всех моих приключений-злоключений вылепился этакий образ если не Супермена, то уж Капитана Америка точно. С которым он прочно ассоциировал меня.

И этот «железный человек» боится, оказывается, простую девчонку с Урала! Сначала это не укладывалось в его понимании. Он при каждом удобном случае подначивал меня, затем, после профилактической беседы с Фёдором, сменил агрессивную позицию на созерцательную, преисполнившись желания посмотреть на ту, что смогла из меня на расстоянии, пообщавшись до этого всего лишь пол дня, практически верёвки вить. И тоже впал в нетерпеливое ожидание.

За пару часов до прилёта Фёдор выкатил из гаража знаменитую «Ниву» и заставил нас с братом чуть ли не продезинфицировать её со всем прилежанием. Потом мы приняли душ прямо в саду, переоделись в свежевыглаженные сорочки, облачились в брюки, стрелками которых можно было порезаться, сменили привычные кроссовки на стильные туфли и, прыгнув в кабину, помчались в аэропорт.

Самолёт зарулил на стоянку, стих рёв двигателей, трап подкатил к распахнувшейся двери, и, сопровождаемые улыбками стюардесс, на горячий после июльского дня бетон стали спускаться пассажиры. Я старался отсюда, от выхода, высмотреть в их толпе Юльку, но на таком расстоянии, да ещё и при вечернем освещении сделать это было практически невозможно. Поэтому я бросил заниматься глупостями и стал ждать, когда длинный аэродромный автобус привезёт вновь прибывших к нам.

И вот здесь-то я её сразу узнал! Она вышла одной из первых: легкая голубая юбочка-разлетайка, тонкая белая блузка, изящные туфельки-шпильки… И сияющий старинной бронзой в лучах заходящего летнего солнца ореол кудряшек! Не успела она выйти из проёма двери, как я подскочил, подхватил её на руки и закружил на зависть её попутчикам.

А для нас время и пространство снова перестали существовать как тогда, в «Николах», мы растворялись друг в друге без остатка, и я уже не мог понять, как это я выдержал те месяцы, что оставалось мне пробыть в монастыре? И отчего так боялся этой встречи?

— А я — Фёдор, — незаметно подошедший дядька деликатно кашлянул, — не помешал? Вот что, девонька, давай свой багажный талон, а пока эти шаромыжники приволокут чемодан, мы пройдём в машину. Чего уставились, орлы? Была команда «бегом марш»…

А мне вдруг вспомнились недавние слова дядьки про надпись, сделанную неведомым мастером на той богородичной иконе. И все мои помыслы об отмщении, происках врагов и прочей мишуре показались такими мелочными. Кто знает, может быть, Юля и окажется для меня той, что «утолит мои печали»? Время покажет. И мне хотелось бы, чтобы это произошло как можно скорее. Я просто устал ждать…

Глава 2. Покой нам только снится!

Труд — целительный бальзам,

Он — добродетели источник.

И. Гердер

Войдя в огромное помещение бывшего коровника, чем-то напоминающее запущенный гараж обанкротившегося автохозяйства, я недоверчиво оглянулся на Фёдора. Тот улыбался своей рабоче-крестьянской улыбкой с так любимой в последнее время мною прямо-таки ленинской хитрецой во взгляде. Если вспомнить мировую историю, такая мимика ничего хорошего сулить не могла, и я на всякий случай осторожно поинтересовался, внимательно глядя в дядькины глаза:

— Федя, а ты отвечаешь, что мы именно там, где надо?

Загадочно хмыкнув, дядька только развёл руками:

— Не обессудь, барин… Чем, как говорится, богаты…

Я ещё раз внимательно оглядел помещение. Серые, полуоблезлые стены с потёками воды из-под стропил, погромыхивающая каким-то оторванным листом кровельного железа крыша. Ворота без створки, слегка покосившиеся, но в остаточной части выглядевшие вполне себе дееспособными. Единственное, что внушало оптимизм в этой картине всеобъемлющего хаоса.

Я махнул рукой и решительно зашагал к выходу из коровника, стараясь не наступить на многочисленные холмики, которые могли оказаться боюсь даже и представить чем. Фёдор не сдвинулся с места, выжидаючи глядя мне вслед. Я остановился в проёме ворот, подставил лицо мягкому свету июльского солнца… Экватор лета, самое время нежиться на пляже или копаться в огороде, пропалывая грядки, мама давно уж просит помочь, а всё времени вроде бы нет. И вместо этого я каприза Юлькиного ради осматриваю какие-то древние коровьи обители совершенно неприглядного вида.

Спиной я чуял внимательный взгляд Фёдора между лопаток, как пятно лазерного прицела вражеского снайпера. Выдержав МХАТовскую паузу, чтобы не потерять лицо истинного предпринимателя уровнем не ниже Саввы Морозова, с наивозможнейшим холодом в голосе процедил:

— И это нам предлагается в аренду?

Я ожидал хотя бы извиняющегося тона, а в место этого услышал елейное:

— Да нет, батюшка государь наш, в аренду мы уже взять ничего не успеваем: изволите ли видеть, если работать по остаточному принципу, то придётся исключительно покупать…

— Это?! Покупать?

— Именно. Серёжа, сбавь тон. Цена в полтора миллиона за этот сарай не то что приемлема — она прекрасна. И если бы не был Михей, глава местной администрации, моим закадычным другом и охотником к тому ж, фиг бы ты, мил человек, этот коровник даже в реестрах узрел. Для себя он берёг, жмот, я же с ножом к горлу пристал: отдай да отдай! Еле уломал, а ты морду воротишь…

Я молчал. Фёдор распалялся:

— Да ты знаешь, что аренда себе боком встанет! Вон в Томске мой приятель звероферму бесхозную подобрал, оформил всё честь по чести, в аренду на сорок девять лет, запустил соболя, песца стал разводить, а через пару лет отобрали: себе такая коровёнка нужна, мол… Ты этого хочешь?

Я устало вздохнул:

— Ой, дядя, да ничего я уже не хочу. Это Юлькина фанаберия, вот пусть и выбирает, что ей надо. Я в этих делах ни черта не понимаю.

— А кто понимает? — удивился Фёдор. — Я вон и то не сразу допёр, что она удумала, пока не разобрался, что к чему. Ай, да баба! Не голова — Дом Советов! Держись за неё, Серёга, и будешь как за каменной стеной, даром, что из этих, офисных…

Я рассмеялся, с удовольствием чувствуя, как со смехом исчезает злость и нервозность. Фёдор был, как всегда, прав. И совершенно не хотелось с ним спорить по этому поводу.

Всю эту компанию действительно замутила Юлька, когда немного обжилась на новом месте. Она настолько органично вошла в нашу жизнь, что уже через пару дней после её появления в доме Фёдора все без исключения мои родственники независимо от степени близости были от неё без ума.

Прямо из аэропорта мы приехали на кордон, который привёл её в такой восторг, что Фёдор заранее простил ей свой до недавнего времени вполне устоявшийся, но в ближайшем будущем обещающий быть до основания перелопаченным быт. Будучи истинной воспитанницей индустриального мегаполиса и его урбанистического общества, она непритворно восхищалась призаборными соснами, кудлатым Акбаром, сразу признавшем в ней родственную душу и облизавшем пришелицу своим громадным шершавым языком.

Не успел Петька втащить в дом её чемодан, обклеенный бирками заморских отелей, как она, распахнув его вместительное нутро, вручила братцу какую-то малахитовую поделку, а дяде Фёдору достался приличных размеров бинокль с бликующей сиреневым отсветом просветлённой оптикой. «Цейсовский, морской», — недоумённо воззрился Фёдор, вертя в руках прибор и силясь прочитать надписи на фирменной бирке. Юлька только чуть смущенно улыбалась и смотрела на меня шалым взглядом… Потом мы весело пили чай с малиновым вареньем, дядькин компот, Петьке даже досталось малость самогона, но только самая малость, поскольку ему ещё предстояло предстать пред очи соей Ольги, а это, братцы, ещё тот аттракцион…

В общем, когда он отчалил, а Фёдор, сославшись на какие-то одному ему ведомые дела по дому, оставил нас вдвоём, я вдруг подумал, что до этого момента просто боялся такой вот близости… Долгие месяцы ждал, мечтал, а сейчас боюсь! Юлька встала, подошла ко мне, провела мягкой ладонью по волосам, прижала к груди мою непокорную голову. Тихо вздохнула. И сказала:

— А ты не о чём не думай, родной. Пойдём, покажешь девице её горницу.

Она подхватила меня под локоть, и я повёл её на второй этаж, туда, где заждалась своего часа ни разу не давленная широченная супружеская постель. И отчего-то подумал, а не колдун ли наш Фёдор, коли уж загодя приготовил такое двуспальное чудище? Но ни времени, ни желания обдумать такую революционную мысль у меня не оставалось, и вниз мы спустились только к завтраку…

А поутру, за завтраком, уминая какие-то сверхъестественные плюшки, которые Фёдор успел испечь ни свет, ни заря, я поинтересовался у сияющей, как медный пятак (почти во всех смыслах) возлюбленной:

— Не поделишься ли со мной, дорогая, тайной, которая касается не только меня, но и моего разлюбезного дяди? Не скрою, мы тут извелись от любопытства, тебя ожидаючи…

Юлька рассмеялась:

— Да нет никакой тайны! У меня появилась одна идея, и я хотела посоветоваться с Федором Германовичем насчёт того, насколько она безумна…

Фёдор, до этого деловито чистивший свой «ремингтон», оторвался от дела, задрал на лоб очки и внимательно посмотрел на неё:

— И что за дело?

— Сейчас! — Юлька вскочила и бросилась наверх. Я на недоумённый взгляд дядьки лишь развёл руками, мол, и сам здесь впервой… Юлька вернулась через минуту и вручила Фёдору большую тетрадь в синей обложке, типа канцелярской книги, исписанную её убористым почерком. На страницах я успел разглядеть мелькнувшие формулы… Дядька пробежал несколько страниц, гостья стояла у него за плечом, затаив дыхание. Прервав чтение, Фёдор поднял на неё глаза, внимательно так посмотрел и спросил:

— И ты серьёзно этим собираешься заниматься? Без дураков?

Она истово кивнула. Фёдор расплылся в широченной улыбке, каковую я у него отродясь не видывал. Встал, хлопнул ладонью по столу:

— Молодец! Считай, что завербовала меня в союзники. Помогу, чем могу.

— Эй-эй! — вскочил я. — Это что тут за коалиция создаётся без моего соизволения?! Как-никак, ты ко мне в гости приехала?

— К тебе, — рассмеялась Юлька. Я сурово кивнул.

— Так. Значит, я всё должен узнавать первым. Почему я не в курсе твоих дел?

Она бросила на меня такой лукавый взгляд, что моё естество взыграло, и только громадным усилием воли я сохранил видимость спокойствия. А она, между тем, продолжала:

— Мне кажется, что после сегодняшней ночи…

— Ты, как истинный джентльмен, просто обязан жениться на девушке, — захохотал дядька, нимало не смутив этим гостью. Она выжидательно смотрела на меня.

— А что я? Я ничего… Я всегда с моим удовольствием… — залопотал я.

От такого неожиданного натиска я окончательно потерялся, а она тем временем, подлив мне в пиалу (дядька пользовался исключительно ими, утверждая, что чай из них вкуснее) горячего пряного чая, настоянного на листьях смородины, продолжала:

— Милый Серёжа, я приехала сюда не погостить, я приехала к тебе насовсем, — и, увидев мою окончательно обалдевшую и совсем не умную физиономию, кротко добавила. — Конечно, если ты против, то я просто немного тут побуду, город посмотрю и…

Я вскочил, сграбастал её в объятья, утонул лицом в душистых рыжих кудрях, словно хранящих тепло утреннего солнца. Немного отстранился, глянул в глаза — не шутит! Значит, всё — правда, жизнь продолжается! И я счастливо засмеялся.

— Так что же такого в этой синей тетради? — небрежно поинтересовался я, утопая в громадной перине и наматывая на палец рыжие кудряшки возлюбленной, которая тоже обитала в этих пуховых волнах нашего счастья и в настоящий момент, пользуясь короткой передышкой, что-то изучала в своём телефоне.

— Мама звонила, — констатировала она, откладывая аппарат на тумбочку и ввинчиваясь мне под бок. — Подумать только, не надо тащиться в этот треклятый офис, слушать болтовню местных клушек и считать дни до встречи с тобой… Милый, как всё славно, ты даже не представляешь!

Это я-то не представлял? Да я был сейчас самым счастливым бездельником на свете. Недоделанный архитектор, недобитый дворник, недообращённый монах… Полуфабрикат, одним словом. Но зато безмерно счастливый. Однако, в какой-то момент я ощутил, что меня банально разводят, и вернулся к вопросу:

— Не финти, дорогая. Что в той тетради? Синее море — белый пароход? Как у Остапа Бендера?

— Нет, — засмеялась она. — Это всего лишь бизнес-план. Такой малюсенький бизнес-бизнес-планчик нашего с тобой прекрасного будущего.

— Никакой бизнес-план не поможет, если сразу после завтрака мы будем возвращаться в кровать вплоть до обеда, — возразил я. — Под лежачий камень, сама знаешь…

— Ну, хорошо, — она приподнялась на локте, однако с таким истинно женским коварством, чтобы пышные локоны не слишком прикрывали выглядывающую не сообразно моменту вызывающую грудь. Я хотел было опять пуститься во все тяжкие, но она мягко отстранилась:

— Дорогой, у нас вся жизнь впереди. Не торопись выпить её до дна в один день — лопнешь!

Я откинулся на спину с видом оскорблённой добродетели:

— Ладно, рассказывай, чем привела дядьку в состояние исступлённого восторга? Я его таким ещё не видал до твоего появления.

— Правда? Здо́рово! Понимаешь, — она в запале уселась на постели, и её прелести явились передо мной во всём своём естестве. И это было как-то настолько само собой разумеющимся и естественным, что нисколько меня не смутило. — Я придумала, чем нам с тобой заняться… Не беспокойся, только после того, как теперешние потехи нам порядком поднадоедят.

— Долго ждать придётся, — неискренне посетовал я, по-кошачьи облизываясь, она рассмеялась, прикрылась одеялом.

— Подождём. В общем, жить нам на что-то надо, вот и займёмся делом. Пойдём в аграрии.

Я откинулся на спину и захохотал, на миг представив себя за этаким классическим крестьянским плугом, запряжённым парой быков, как изображали в школьных учебниках. Она укоризненно посмотрела на меня, потом сама прыснула:

— Ты что, меня дояркой представил?

Когда и эта картина сформировалась в моём сознании, я просто провалился в подушки, хохотал до поросячьего всхлипа и остановился только тогда, когда Юлька довольно чувствительно стукнула меня кулачком промеж лопаток.

Откашлявшись, я просипел:

— Прости… Накатило… Посев и надой отпадают по определению. Так чем ты предлагаешь заняться, любимая? Кролиководством? Разведением селекционных пород кур?

— Осетрами, — просто сказала она, пропустив мимо ушей весь мой сарказм. И я понял, что шутки кончились.

Если бы мне, когда я ещё слыл знатоком морской и прочая кухни и регулярно посещал московские и европейские рестораны не чревоугодия для, а токмо за ради эстетического наслаждения, кто-нибудь сказал, что вот этот конкретно осётр, источающий томительные ароматы специй, не выловлен мужественными волжскими рыбаками под Астраханью, а благополучно прошёл свой жизненный путь в примитивном садке, я бы рассмеялся тому в лицо. Пусть невежественно, но зато не разрушает иллюзию некоторой патриархальности ресторанного действа.

А так что же получается? Икра белковая, крабы синтетические, осетрина из аквариума! И это традиционно русская кухня, господа!

Но сегодня, когда я воистину король без королевства, осетровый бизнес при ближайшем рассмотрении показался мне весьма привлекательным. Во-первых, рыба эта, как ни крути, благородная и в определённых кругах весьма востребованная. Это — факт. Во-вторых, производство её, как практически на пальцах доказала мне Юлия Станиславовна (после прочтения её бизнес-плана по-другому называть её у меня язык не поворачивался), было не только простым с технологической точки зрения, но и весьма рентабельным, не требующим особых познаний. Естественно, при более глубоком анализе находилось достаточно тонких мест, но, на взгляд Фёдора, вполне преодолимых. Дядька вообще по поводу этого проекта преисполнился воодушевления и даже сумел заразить им меня, доселе преисполненного самого черного пессимизма. Мои доводы на тему, что «…я архитектор, а не ихтиолог или там Ихтиандр, я даже не аквариумист!» его не трогали и разбивались об его уверенное спокойствие, как волны о скалу. Постепенно я втянулся в эту авантюру с присущим мне азартом.

Главный затык был в самом помещении, которое обязано было быть тёплым, иметь водоснабжение (естественно, рыба же!), канализацию, отопление. Остальное производство мало чем отличалось от содержания аквариума. Проточные фильтры, как в бассейне, чтоб не было застойных бескислородных зон, собственно ванны, системы очистки воды, поддержание определённой температуры. Как оказалось, всё это не было в дефиците и продавалось как фирмами со складов, так и через всё тот же Интернет. Но сама ферма… Я было затосковал…

— Я не разделяю твоего пессимизма, — говаривал Фёдор, гоня машину к дому. — Что из того, что крыша прогнила? Так или иначе, её пришлось бы перекрывать. Но на своём-то коровнике оно куда сподручнее, а, племяш?

Я молча кивнул, поскольку уже про себя «прокачал» ситуацию и, при стороннем взгляде, всё выходило не так уж хреново.

— Что касаемо отопления, так с этим и вовсе просто. Поставим локалку: котёл купим, газ рядом — дотянем. К батареям присовокупим тёплые полы, вообще работать комфортно будет. Термостат установим, автоматику, стоит-то копейки…

Копейки… Складывалась вполне себе конкретная сумма в несколько миллионов, которой у меня не было. Что-то оставалось на счетах, карточки и доступ к ним я восстановил, но это крохи. Кроме обустройства производства надо ещё малька закупать, корма, обустраивать территорию, кататься по потенциальным покупателям, раскручивать маркетинговые исследования. В целях экономии на первых порах решили отказаться от наёмного труда, пока не поставим дело на промышленную основу. Опять-таки исключительно по соображениям практичности и экономии…

И хоть Юлька всё прекрасно просчитала, благо по профессии была экономистом — и неплохим, как оказалось, сути дела это не меняло: если мы всё-таки решим заняться этим бизнесом, деньги придётся искать. Где, я пока ума не мог приложить. Но, решил по принципу французского императора «…ввязаться в бой, а там будет видно».

Но, как выяснилось, Юлька была не только прекрасным экономистом-теоретиком, но и практиком, профессионалом до мозга костей. Чем нисколько не напоминала советский Госплан, для которого главное было поставить задачу. Знаете, «принцип петуха» в действии: «Моё дело прокукарекать, а там хоть не рассветай!»

У неё и по поводу финансов имелись выкладки. И одной из них она огорошила нас с Фёдором, едва мы приехали до дому и сели обедать.

Расставляя перед нами тарелки с борщом, она как бы между прочим бросила:

— Серёжа, мне кажется, нам необходимо пожениться.

Дядька подавился квасом, который традиционно потреблял летом перед обедом. Я чуть не уронил ложку… Мы оба воззрились на неё, она же, нисколько не смущаясь под нашими изумлёнными взглядами, пояснила:

— Я собираюсь продать бабушкину квартиру в Екатеринбурге, ту, что досталась мне по наследству, и в которой я и живу. А деньги вложить в наше дело. И некорректно будет, если наше предприятие окажется после этого не семейным делом, а просто долевым партнёрством. Мои родители этого не поймут.

— А свадьбу с бухты-барахты они поймут? — съязвил я, на что получил исчерпывающий ответ:

— Свадьбы не будет. Пока. Только распишемся. Всё равно живём как муж и жена. Так пусть будет по закону. И для дела польза. А то твои близкие воспринимают меня как туристку какую-то…

Это был камень в огород одной из моих вертихвосток-сестрёнок, которая как-то высказалась в том роде, что вкусят пришлые деревенского быта — и уже на всю голову колхозники. А через недельку-другую шасть к себе в города — и были таковы. Можно подумать, не она сама жила в городской квартире всю сознательную жизнь! А Юлька как-то всё это прослышала, но не обиделась, хоть и запомнила.

И вот теперь такой пассаж… Я впал в задумчивость, но Фёдор рубанул ладонью:

— Дельно! Сделаем проще: чтобы времени не терять, распишитесь в нашем сельсовете… тьфу ты, прости Господи, в Администрации. Михею литр первача выставлю — решит вопрос в тот же день. А потом поедем в Покровку, пусть отец Валерий повенчает. Это правильно будет.

Я только развёл руками, а Юлька повисла у меня на шее. Фёдор хмыкнул на это:

— Смотри, паря, так и провисит всю жизнь, вишь, как тренируется…

— А я и не против, — бросил я, обнимая будущую супругу.

Расписались мы через день, что действительно оказалось делом нехитрым. Теперь наша кровать-монстр могла по праву называться сначала брачным, а потом уже супружеским ложем. Свадьбу сыграли более чем скромно, были лишь самые близкие, остальным пояснили, что гулять будем по осени, когда приедут тесть с тёщей. Мама моя была на седьмом небе от счастья и заявила, что с первого взгляда признала в моей супруге будущую невестку. Мы с Фёдором, независимо друг от друга, отметили, что раньше она такой толерантностью по отношению к невесткам не отличалась. А Юлька после этого долго говорила по телефону со своими родителями, о чём — Бог знает, только потом весь вечер ходила сердитая. Но после получаса произвольных упражнений в постели новоиспечённая жёнушка малость отошла, бросила что-то вроде «перемелется — мука будет», и забылась со мной до утра.

А через день заявила, что нам до венчания необходимо слетать в Екатеринбург и всё-таки познакомиться с её родителями. А то, дескать, не по-Божески это. Такая перспектива меня не слишком вдохновляла, поскольку виделось, что для знакомства с новыми родственниками я ещё не созрел. Но неожиданная мысль, что прямого рейса отсюда до Екатеринбурга нет и лететь придётся через Москву, направила мои мысли в совершенно другое русло. Я моментально согласился на всё, и через день, оставив на Фёдора заботы по оформлению документов на коровник, который Михей, разговевшись очередной порцией самогона, передал нам не только в рассрочку, но и с отсрочкой первого платежа, мы с утра пораньше вылетели в Москву.

За два часа полёта я успел много всего передумать: представил, как зайду в офис своего бывшего коммерческого директора и начищу ему рыло, как съезжу на Троекуровское кладбище, положу цветы на могилу той, что спасла меня от тюрьмы, да и от смерти, почитай… Как посижу во дворике моего детства, пройдусь по тротуарам, что мели́ мы с Мухой. Год всего прошёл, а кажется — полжизни пролетело!

Но когда под раскосыми крыльями самолёта замелькали подмосковные сады, промелькнула Кашира и машина, грузно завалившись на левое крыло, чиркнула тенью над знакомым шоссе и покатилась по раскалённому бетону Домодедова, я вдруг понял, что не желаю претворять эти замшелые планы в жизнь.

Мы неспешно, как иностранные туристы, прошли по посадочной галерее и вышли в зал прилёта. До рейса в уральскую столицу у нас ещё был впереди целый день, который мы решили посвятить прогулке по Москве. Лавируя в толпах прибывающих и убывающих, мы направились в сторону платформы аэроэкспресса, по дороге я успевал рассказывать Юльке какие-то байки из практики своих многочисленных вояжей и искать автомат с горячим кофе.

Последний нашёлся достаточно быстро, я метнул в его необъятное нутро монетки и стал ждать, когда в выпавший стаканчик плеснёт густая струя ароматного бразильского или швейцарского напитка. И когда я вожделенно произвёл первый глоток божественного нектара (хотя, какой там может быть нектар в этих порождениях мировой стандартизации!), рядом раздался такой знакомый голос с давно забытой хрипотцой:

— Здравствуй, Серёжа!

Юлька замерла на полуобороте, удивлённо приподняв брови, у меня чуть не выпал из руки стакан с обжигающим кофе: передо мной, как всегда элегантная и неотразимая, совершенно не изменившаяся за тот год, что мы не виделись, стояла Луиза!

Глава 3. Будущее не в прошедшем?

Только тот, кто строит будущее,

имеет право быть судьей прошлого.

Ф. Ницше

Строительство новоиспечённого «осетрария» велось стахановскими темпами. Его под неусыпный контроль взял другой мой дядька, Геннадий, в прошлом директор крупной строительной компании, а сейчас на пенсии не знавший, где применить свои богатые связи и опыт. На моё предложение возглавить очередную «стройку века», он откликнулся с неподдельным энтузиазмом. Да и чего бы, скажите на милость, не строиться, когда есть на что строить и из чего строить…

Наш с Юлькой вояж, который изобиловал изрядными потрясениями, принёс свои плоды, правда, совсем не так, как планировалось, что лишний раз подтверждает поговорку, что «…человек предполагает, а Господь располагает». Началось всё со встречи с Луизой…

Мы сидели в небольшом аэропортовском кафе и пили душистый чай с лимоном. Юлька, которую я до сей поры не посвящал в смутные стороны своего прошлого, отнеслась в новой знакомой с настороженностью, вполне отвечающей ситуации: её новоиспечённому мужу бросается на шею прекрасная незнакомка, которая оказывается на поверку далеко не «проходным моментом» из его досвадебной жизни. К тому же, надо признать, «моментом» довольно эффектным.

Надо отдать должное Луизе, она моментально оценила ситуацию, благо, в нашем совместном прошлом всё благополучно порешилось ещё год с лишним назад. Но и вот так просто расстаться у меня духу не хватило, отчего-то эта женщина не стала для меня лишь рядовым эпизодом. Её приглашение посидеть в каком-нибудь местном заведении мы приняли, и вот теперь ведём светскую беседу вполне в английском духе.

— Архитектуру я оставила, во-первых, потому, что это не моё, я тебе сразу это ещё тогда заявила, а, во-вторых, для полнокровного бизнеса у меня теперь просто не хватает времени. Я, знаешь ли, дорогой ты мой товарищ Котов, теперь мамочка. Сына воспитываю. Вот так-то!

— Браво! — неподдельно восхитился я. Это снимало все возможные ностальгические изыски; как мне показалось, Юлька тоже облегчённо вздохнула. Луиза улыбнулась своей самой неподражаемой из самых загадочных улыбок:

— Спасибо… Я теперь всё больше дома, в Москву прилетела получить причитающиеся мне по решению суда очередные активы моего «бывшего»… Он настолько погряз когда-то в своём беспутстве, что не сподобился даже составить распоряжения на этот счёт соответствующим образом. Пара сумм туда, пара — сюда, и мои адвокаты выискали достаточно оснований, чтобы оспорить многочисленные завещания. Два процесса я уже выиграла, по третьему тяжба в самом разгаре. А пока оформляю то, на что уже имею право. Вот так-то, Кот… А как сам? Никогда не представляла себе тебя сначала разведённым, а потом — женатым…

— Времена меняются, — буркнул я, — люди — тоже.

— Но в одном ты неизменен, и это радует…

— В чём же?

— В стремлении обладать самым-самым, — она хитро кивнула в сторону Юльки. Та зарделась, я нахмурился:

— Не оценил юмора. Поясни?

— Самый-самый архитектор их московских, самая-самая жена из богемы, да и в бизнесе преуспевал… И опять нашёл самую красивую женщину, теперь уже вне пределов столицы…

— А я особенно и не искал, — возразил было я, но тут уж решила вставить свои «пять копеек» Юлька и заявила:

— Это, между прочим, я его нашла. В монастыре, куда он сбежал от своей, как вы говорите, «самой-самой» счастливой жизни.

Луиза изумлённо воззрилась на меня:

— Кот, ты — и в монастыре?!

Я смущённо пожал плечами.

— Не совсем, если уж честно… Трудником был, не послушником.

— Какая разница! — воскликнула эта изумительная в своей непосредственности женщина. — Не в этом суть… Я если и могла сопоставить тебя с монастырём, то только женским! Хотя, в распутстве ты и тогда замечен не был. Это что же должно было произойти, чтобы ты дошёл до жизни такой?

— Многое, милая Лу, очень многое, — неожиданно сердце скрутила жестокая боль, такая, что я даже испугался! В глазах защипало совсем не по-мужски, я поднялся:

— На минуту вас покину, девочки, мне надо посмотреть расписание…

Они понимающе глядели мне вслед.

Когда я вернулся минут через пятнадцать, обе сидели себе мило рядком и рассматривали какие-то фотки. Юлька, едва я уселся за столик, протянула мне одну:

— Любуйся, милый! Скоро и у нас с тобой будет такое же чудо!

С глянца снимка на меня смотрел совсем ещё маленький карапет, упакованный в пелёнки с рюшечками и бантиками. Синими бантиками, отметил я. Уж настолько-то я оперировал познаниями в семейной жизни, чтобы понять: у Луизы теперь есть сын.Вот они на прогулке, вот с её мамой, с друзьями, как я понял…

— Поздравляю, — мне было действительно радостно за неё. Наша короткая встреча навсегда врезалась в мою память, было время, когда я корил себя за то, что сразу не остался с ней, всё равно моя семейная жизнь тогда стремительно катилась к закату. Ну, да ладно, слава Богу, у всех всё сложилось: у Луизы сын, у меня — Юлька.

— Кстати, чем занимаешься в свободное от свободного времени время? — скаламбурила Луиза. Я усмехнулся:

— Затеяли вот бизнес. Будем выполнять продовольственную программу партии и правительства.

— В смысле?..

— Растить осетров.

— Как здорово! Прям под Москвой?

— Нет, я теперь в Москве только проездом. На Урале.

— Далековато, — она лукаво посмотрела на нас с Юлькой. — Но, как я понимаю, оно того стоит?

Вопрос прозвучал двусмысленно, но я ответил исключительно на деловую его составляющую:

— Несколько затратно поначалу, но какое дело сегодня начнёшь без вложений? Оборудование, помещение…

Она кивнула.

— Вот поэтому я и не заморачиваюсь с архитектурной конторой. И как с финансами, хватает? Твоя, я слыхала, в паре с Борькой-мерзавцем обула тебя по полной?

Я скривился, не хотелось выглядеть полным идиотом, но слово произнесено. Тем более, что все мы здесь из одной тусовки выросли, кроме Юльки, естественно, а слухи в этом гадюшнике распространяются быстрее скорости света вопреки всем теориям Эйнштейна. Затем кивнул.

— Есть такое дело. А с финансами решаем. Как раз в Екатеринбург летим, к инвесторам…

Юлька хихикнула, Луиза понимающе посмотрела мне в глаза, в глубине её зрачков, бездонно чёрных, заходились в неистовой пляске весёлые бесенята. И я вдруг понял, что Юлька уже всё успела ей доложить, и моя реплика об «инвесторах» ничего, кроме безудержного веселья, в данном контексте у нормального человека вызвать не может.

— И нет в этом ничего смешного, — вскинулся я, стараясь сохранить хорошую мину. — Крутимся, как умеем.

— Крутиться ты действительно умеешь, — согласилась женщина, одновременно копошась в своей сумочке и беседуя со мной. — Человек ты деловой до мозга костей, этого у тебя не отнимешь… Хотя, помнится, многие старались.

Она достала из сумочки чековую книжку, раскрыла её, что-то быстро начеркала, поставив внизу размашистое факсимиле, знакомое мне по прошлым нашим делам. Оторвала листок и протянула мне. Я только мельком глянул — и оторопел: в чеке на предъявителя была проставлена стоимость нашего контракта на продажу её «Эклектики» моему «Гелиополису». Холодно спросил:

— И что это?

— Возврат средств, вложенных в заведомо неприбыльное предприятие, — равнодушно прокомментировала она.

— Поясни? — я категорически не собирался оказываться в положении должника этой женщины и спинным мозгом чувствовал во всём этом подвох.

Она пожала плечами.

— Давай начистоту, Кот… Ты купил это чёртово архитектурное бюро исключительно потому, что пожалел бедную вдовушку?

Я замялся… Говорить о действительной необходимости той покупке у меня, конечно, оснований особых не было. Прожили бы и без «Эклектики», но доводы Луизы, в тот момент желавшей пристроить бизнес, тогда казались мне убедительными, да и Борька поднажал… Борис! Сука, вот в чём дело! Да ему на хрен не сдалась эта контора, он стремился вытащить все мои наличные деньги, чтобы я потом остался без средств! Это и была Игра, как же я сразу не догадался… И тут я заметил, что мои дамы воззрились на меня с неподдельным испугом, настолько, видимо, изменилось моё лицо.

— Ты права, — чтобы снять напряжение, я встал и поцеловал Луизе ручку. Из Юлькиных глаз потихонечку улетучивался страх. — Наверное, тогда действительно на меня что-то нашло. Но я никогда об этом не пожалел, поверь уж, если можешь.

— Верю, — тихонько рассмеялась Луиза. Я вернулся в кресло, отпил холодного чаю. — Потому и отдаю тебе твои собственные деньги. Мне они и тогда были не особенно нужны, хотелось, знаете ли, пристроить дело в хорошие руки. Кто ж знал, что всё приберёт эта скотина. Я в данном контексте не о Светке… Кстати, вы давно в разбеге?

— Светлана погибла, — не глядя на неё, бросил я.

— Извини…

— Да ладно уж, проехали. Видишь вот, как у нас, бизнесменов всё через одно место. Сначала твой муженёк представился довольно неординарным образом, потом у меня такая катавасия… Сложно всё как-то…

— Но от денег отказываться не вздумай, — она строго подняла пальчик. — Мне Юля вкратце рассказала про ваши проблемы. Идея отличная, но продавать свою квартиру — не выход. Когда есть другой, естественно. В вашем случае он уже нашёлся. К тому же, у меня есть свои резоны вкладываться в тебя. Когда-нибудь расскажу, если случай выпадет. А пока, ребята, мне пора. Самолёт через пару часов, регистрацию объявили. Удачи вам, и смотри, Кот, не упусти счастье, береги Юлю! А обидишь девчонку — найду и хвост откручу, — она встала, чмокнула меня в щёчку, обняла Юльку, которая даже хлюпнула носом украдкой, подхватила свою сумочку от Гуччи и летящим шагом направилась к стойкам регистрации.

— Я что-то даже и не спросил, куда летит, — пожав плечами, пробормотал я.

— А какая разница? — Юлька обхватила меня за талию, потащила в сторону аэроэкспресса. — Поехали на обещанную экскурсию по Москве!

Сообщение от Луизы пришло на мой телефон через полчаса, когда мы уже летели в сторону города. «Зарегистрировалась на рейс, — писала она. — Спасибо, что не отказался от помощи. Я старалась не столько ради Кота, сколько ради отца моего замечательного сына. Не беспокойся, Серёжа, я не стремлюсь развалить твою семью. Тогда я уже знала, что у меня получится, и — получилось. Я не о чём не жалею, ребёнок этот был желанным, как и сам ты когда-то. Теперь ты навсегда со мной в нашем сыне! Береги жену, она у тебя замечательная. Луиза Набокова, так и не ставшая Котовой». Вот так-то, дорогие мои, я стал отцом, но почему же мне так муторно на душе?!

Дядя Гена хмуро бросил передо мной очередную накладную, устало присел на стул, достал из холодильника бутылку минералки, сбил крышку и припал к горлышку, гулко глотая. Я смотрел на него, отодвинув в сторону текущие бумаги и ждал. Допив воду, дядька откинулся на гнутую спинку стула, закинул ногу на ногу:

— Ну, что, Серёга, дело на сегодня, по ходу, встало.

Я не перебивал, примерно зная продолжение. После паузы дядька изрёк:

— Председателя вешать пора.

Так, это тоже мы слышим, примерно, раз пять за рабочую неделю. Что у нас конкретно сегодня?

— Он обещал подписать допуски на подключение трех фаз?

Я кивнул, догадываясь, что за этим последует. И не разочаровался в своей проницательности, взращенной на местном колорите.

— Он давеча нажрался этой Фёдоровой дури, а по сему сегодня не в состоянии поехать со мной в районную администрации и в Энергосбыт…

— Что и требовалось доказать, — махнул я рукой. — Всё, дядя Гена, завязывай ты с ним что-то согласовывать. Ты, главное, делай разводку в помещениях, устанавливай генератор, а мы с Фёдором сделаем ему недельный роздых, а потом подхватим под белы рученьки и протащим за раз по всем согласовательным инстанциям. До конца августа ещё неделя осталась, успеем бумаги подготовить и с начальниками предварительно переговорить. Надеюсь, пройдёт, как по маслу.

— А лоханки-то свои когда монтировать будешь?

— А как только после вас черновую отделку закончат, кабельные каналы спрячут, и начнём монтаж оборудования. Тебе ж потом ещё финишную отделку вести. Думаю, к октябрю все остальное закончим, отопление запустим, а там хоть в зиму работайте. Хотя, до зимы надо уже производство запустить. Хотелось бы, по крайней мере.

… Мы строились быстро, благо, что коробка и подсобные помещения имелись, остальное было делом техники. Больше согласованиями занимались, чем работой. Бригады Геннадий подобрал умелые, голодные до работы, они сидели на «объехте» с утра до позднего летнего вечера. Я старался обеспечивать всех необходимыми материалами и техникой, сидел сутками в этом вот вагончике на площадке, своей штаб-квартире, так сказать, которую покидал только поздно ночью, да и то под конвоем Юльки, требовавшей, чтобы я свой «…супружеский долг выполнял регулярно». Я, в общем-то, и не слишком спорил. В общем, после нашей «командировки» с финансами стало нормально, и дело закрутилось…

Зато всё обломилось с Юлькиными родителями. Я наивно посчитал, что отсутствие необходимости продавать бабушкину квартиру снимет возможную напряжённость в наших отношениях, и они, первоначально воспринявшие брак любимой дочери в штыки, теперь будут ко мне значительно благосклоннее. Так уж фигушки!

Юлькин отец, бывший военный, постарался сразу поставить меня на место, на пальцах разъяснив, кто есть кто…То есть, он суть белая кость, потомственный офицер, интеллигент в хре́новом по счёту поколении, а я — московский хлыщ, совративший сумасбродную девчонку пустопорожней болтовнёй и теперь подбирающийся в семейным ценностям… В тот момент я возблагодарил Бога и Луизу за то, что от продажи квартиры пришлось отказаться! Последствия дальнейших переговоров были бы летальны для обеих сторон.

И все наши потуги как-то сгладить ситуацию, постараться найти взаимопонимание или хотя бы просто понимание наталкивались на глухую стену полной неприязни. Я усиленно старался понять, что, кроме моей украшенной шрамом рожи может ещё так ополчить против меня совершенно незнакомых мне людей, но не находил ответа. Юлька, по её словам, своих родителей в таком сугубо негативном состоянии тоже раньше никогда не видела.

И только однажды, когда псевдо-тёща в порыве страстного гнева изрекла: «Господи, да разве ж можно даже сравнивать — Сашенька и это московское недоразумение! Плебей, прости Господи…», всё встало на свои места. Оказывается, Юлька сорвала им некий предполагаемый брачный альянс между ней и племянником местного губернатора, на который папа, начинавший подвязаться на политическом поприще, весьма рассчитывал. А здесь эта дикая во всех отношениях любовь… В общем, идиосинкразия[3] ко мне выработалась ярая и стойкая. И радужных перспектив не сулившая.

Юлька плакала в номере гостиницы, я ходил из угла в угол, как тигр в клетке, но ничего не мог придумать. В какой-то момент она, вытерев слёзы, подняла на меня красные глаза, улыбнулась припухшими губами и прошептала:

— А ну их всех! Надо строить свою жизнь, а не оглядываться на чужую.

— Это ты про что? — не понял я. Она откинулась на диванные подушки и неожиданно расхохоталась. Это было настолько не в тему, что я даже испугался. Но она пояснила, отсмеявшись:

— С детства мне ставили в пример жизнь родителей, сначала — бабушка, потом они все ужи прожужжали. Всё просто и понятно: она была студенткой педвуза, он — курсантом-зенитчиком. Познакомились на торжественной «случке», как сами называли совместные вечера студентов-педиков и зенитчиков. У мамы в институте, в женском студенческом туалете, даже кто-то из наиболее озабоченных колхозных стипендиаток выцарапал на стене: «Умру у стен зенитки, но стану женой офицера!» Умирать-то не умирали, но к последнему курсу как-то рассасывались по выпускникам-курсантам и, получив свободный диплом, забив на свою малую родину и «любимую профессию», отправлялись с новоиспечёнными лейтенантами по гарнизонам, а то и за границу, как моя мама. А теперь вот она учит меня, «мерить жизнь с кого»! Сколько себя помню, они с отцом собачились по поводу и без повода. Меня бабушка спасала, мать отца. Она действительно была из «бывших», точнее — в следующем поколении. Знала несколько языков, прекрасно музицировала. И вот она-то мне как-то и сказала: «Лучше головой в балку, чем под венец из-под палки, девонька. Сама решай, что и как, ты у меня умница. А этих… Этих не слушай». В общем, заказывай билет на Москву, если можно — на сегодня. Опостылело мне что-то здесь, да и до́ма дел полно.

Она назвала домом чужой для себя город, а у меня от счастья сердце готово было разорвать грудную клетку! Утром следующего дня, практически ближайшим рейсом мы вылетели в Москву.

К концу августа, как я и предсказывал, наши проблемы с согласованиями практически разрешились. Михей, вышедший из штопора накануне уборочной, моментально привёл себя в состояние, пригодное для вполне качественного употребления, Фёдор летал с ним по инстанциям, иногда им составлял компанию и я, дядька Генка свирепел на площадке, как надсмотрщик на галерах. Всё крутилось, всё шевелилось, строительная эпопея обещала завершиться в установленные нами сроки. Это такая редкость, когда желание выполнить задуманное совпадает с возможностями. И грех упускать такие моменты.

Тем временем мы уже прекрасно представляли, где закупать молодь, и что это за малёк должен быть. Я научился разбираться в незнакомом оборудовании, объездил несколько подобных хозяйств в целях получения опыта, Юлька искала будущих потребителей нашей продукции. В общем, дело двигалось, и к началу октября я впервые вошел в практически готовый цех, сияющий белизной кафеля на стенах, лампами дневного света, алюминием резервуаров. Вчера мы промывали их, заодно прогоняли насосы и систему фильтров. Скоро в громадных бассейнах должно было поселиться первое поколение наших питомцев. Оставались последние штрихи, так сказать… Но у меня из головы не выходила встреча, которая произошла на обратном пути, из Екатеринбурга в Москве. Я не планировал её заранее, поэтому позвонил господину Кацу уже по прибытии в столицу.

И опять закатное солнце золотило устремлённый к поздним августовским небесам, увенчанный стремительной ракетой обелиск «Покорителям космоса», что напротив нашего неизменного с Кацем кафе. Отсюда когда-то начался мой путь к новой жизни, сюда еж я приехал, чтобы разобраться с жизнью прошлой.

До сих пор не понимаю, с чего это я решился на звонок своему бывшему экономисту. Наверное, правы те, кто утверждает, что преступника всегда тянет на место преступления, жертву — к преступнику, а бывшие жёны не могут оставить в покое давно утраченных супругов.

Но на мой звонок Яков Израилевич отреагировал живо, словно только его и ждал!

— Сергей Николаевич, дорогой, куда ж вы запропали! Здесь такое творится! Я немедленно выезжаю, вы знаете то кафе…

И вот мы сидим друг на против друга, потягиваем свежевыжатый сок, и Яков раскладывает передо мной какие-то папки. Я пока ничего не понимаю и терпеливо жду. Юльку я отпустил побродить по ВДНХ, не время ей ещё вникать во все мои прошлые заморочки, самому бы разобраться!

— Ага, вот! — Кац торжественно воздел над столом какой-то счёт-фактуру. — Извольте видеть, господин бывший Генеральный, что творят ваши некогда преданные друзья, так сказать.

Я поморщился, отхлебнул ледяного сока.

— Яков, давайте без этой театральщины. Просто разъясните мне, что и как. Честно говоря, я хотел только поинтересоваться у вас, как там дела в когда-то моей фирме. Всё таки родное детище, не отпускает…

— Так и я как раз про то же! — воскликнул Израилевич, его дорогущие очки сверкнули праведным гневом. — Деньги уводят, шлимазлы[4], и даже не могут это сделать по-человечески! Это всё до первой качественной финансовой инспекции!

Я философски пожал плечами:

— А может они и не собираются надолго здесь задерживаться? Бабки-то, небось, в офшоры выводят?

— Куда ж ещё! Да не в этом дело… Я вам говорил тогда, что компанию преобразовали в холдинг? Точнее, холдинг её купил, а с некоторых пор она стала основной в нём. Так вот, эти господа, чтобы мне так жить, как им живётся, набрали подрядов в Турции, и теперь почти весь основной финансовый поток перетекает в турецкие банки…

Я помотал головой, поднял перед собой руки, чтобы прервать поток еврейского красноречия:

— Окститесь, Яков! Давно ли наши в Турции строят? Насколько я помню, турецкие компании сюда тащатся, поскольку дома работы нет…

— Ха! — воздел Яков к потолку указательный палец. — Именно. Но, таки, уже никто ничего там и не строит! Или уже я полный идиот. Мы как бы там строим. Мы нанимаем фирму, заказываем ей проект — заметьте, турецкую фирму, при наличии своих прекрасных кадров, из той же «Эклектики»… Затем заключаем договор с турецкими же строителями и строим.

— А что строите-то?

Яков вздохнул.

— Нечто… Чего никто из нас и в глаза не видел.

Я опешил.

— А кто же принимает работу, акты подписывает, сдаёт заказчику?

— Этим занимается непосредственно ваш «лепший»[5] дружок Борис-свет-Львович, который теперь, кроме генеральского чина имеет ещё и должность, называемую «директор департамента сопровождения контрактов». Под ним все бумаги, таинственные заказчики этих «потёмкинских деревень» и не менее таинственные подрядчики, горячие турецкие и прочие арабские парни. Никого это в нашей конторе, кроме вашего скромного слуги, это, по большому счёту, не интересует, поскольку деньги люди получают приличные, за такие и глаза можно отвести в сторону, даже если что-то и подозреваешь.

— А многие подозревают? — усмехнулся я. Кац раздражённо повёл плечом.

— А кому это надо? — вопросом на вопрос ответил он. — Я в это влез в силу моей должности, но уже был предупреждён «царём Борисом» о возможном увольнении «по несоответствию», что в мои годы, согласитесь, подобно приговоры в профессии. Но мы попадаем под последние законы о борьбе с незаконным обналичиванием средств, по стране идут сплошные камеральные проверки… И если нас зацепит Центробанк, то моё «несоответствие» покажется мне детской игрой в крысу… Там, чтоб я так жил, уже органы госбезопасности копать станут, а с ними в моей семье не принято портить отношения. Так и до Земли Обетованной и слинять не успеешь.

Я поднялся:

— Вот что, Яков Израилевич, в Москве я, сами знаете, проездом. Бумаги эти, как я понимаю, вами для меня специально и приготовленные, я с собой прихвачу, покопаюсь на досуге. Глядишь, что и нарою. А сами, я вас умоляю, сидите тиши мышки, пока я не позвоню и не скажу, стоит ли вообще чего-то вам опасаться, или пусть уж сами себе яму копают. А лучше отправляйтесь к вашей родне, куда-нибудь в сторону Аравийской пустыни или там к гробу господню… Не знаю, в общем, но, главное, подальше отсюда. Надеюсь, в вотчинах Моссада ваш всемогущий Холдинг окажется бессилен. Тем паче, что в последнее время именно с арабами он отчего-то и задружил.

Яков поднял на меня свои печальные прозрачные глаза, протянул ладонь с длинными, тонкими музыкальными пальцами и неожиданно тихо сказал:

— Спасибо, Серёжа… Только и вы уж там поберегите себя до лучших времён. Знали б вы, как всем нам не достаёт порою этих ваших со Светланой «ССовских» времён! Воистину, как сказал классик, «…что пройдёт, то будет мило». Но хочется верить, что всё вернётся на круги своя. Я, юноша, пока ещё верующий человек.

— Вы возможно удивитесь, но я — тоже, — невесело усмехнулся я, и пожал его тёплую ладонь.

Глава 4. Мерила ценностей

Ничто не внушает мне такого презрения к успеху,

как мысль о том, какой ценой он достигается.

Гюстав Флобер

Зря говорят, что в наше время, эпоху повального засилья Интернета всё гораздо проще, чем это было когда-то. Не надо, мол, годами что-то выискивать по библиотекам, платить мастерам за вековые тайны из промыслов, носиться «галопом по Европам» в поисках необходимого оборудования и материалов: дескать, любой лобастый очкарик за пару часов качественного интернет-сёрфинга отыщет тебе слона в упаковке, были бы деньги. А заодно и обучит в режиме он-лайн всему, что только мятежной душеньке угодно: от приёмов томительной Кама-Сутры до конструирования на коленке ядерной бомбы.

В чём-то это, действительно верно. На стартовом этапе важна именно сама информация, а её в мировой Паутине до чёртиков. Зато на деле всё гораздо сложнее. Взять, к примеру, тот же поиск нужного. Такое реально только в американских блокбастерах типа «Миссия невыполнима», когда Том Круз задаёт поиск по двум исключительно редким для Сети ключевым словам типа «файл» и «компьютер», после чего получает аж три (!) ссылки. Для разнообразия, попробуйте — и получите массу удовольствия! И отыскать в этом ворохе полезной, не очень полезной и просто идиотской информации нужное — задача та ещё…

Но, как бы то ни было, мы прошли все эти круги адовы, мы построили свою вожделенную акваферму, оборудовали её по самым требовательным стандартам, дотошная Юлька отыскала в том самом интернете наилучших поставщиков рыбьей молоди, и в начале октября мы запустили всё-таки наше производство!

Радовались, как полоумные, буквально все: начиная от меня и Юльки, Петра с Ольгой, дедьёв, мамы и родственников и заканчивая не просыхающим за всё время становления нашего безумного предприятия Михея.

Поскольку на обслуживание этого комплекса требовалось всего-то два человека, на первых порах занялись этим процессом мы сами. И вовсе он от жлобства или отсутствия денег. Во-первых, мы просто не представляли, кого можно подпустить к нашим питомцам, этим симпатулечкам-малькам, даже в таком портативном виде уже напоминающим будущих красавцев-осетров. А во-вторых, у нас оказался одинаковый подход к делу: прежде чем нанимать рабочих, мы должны были сами досконально разобраться во всех тонкостях процесса. Так я, например, пришёл в архитектуру, изначально, к неудовольствию Светланы, пропадая сутками на строительных объектах, лазая по лесам, меряя лазерным уровнем фундаменты, выверяя диагонали углов. И только вникнув если не во все, то в большинство вопросов строительного производства, я решился пойти на эту авантюру с созданием собственного архитектурного бюро.

В нашем случае с фермой всё оказалось гораздо проще. При своевременной замене биофильтров, кормёжки рыбы и грамотном обслуживании самих резервуаров, заключающихся в чистке от грязи и не выживших мальков, процесс идет естественным путём. Бесперебойная работа мерно гудящего в пристройке голландского котла гарантировала постоянную температуру в помещении, с водоснабжением мы тоже подстраховались, пробурив собственную скважину и установив глубинный насос. И даже на случай проблем со светом был припасён аварийный бензиновый генератор на пятнадцать киловатт с соответствующим запасом топлива, гарантирующим его работу минимум в течение суток. В общем, полностью автономное в случае такой необходимости предприятие. Моя родня, поначалу относившаяся к затеям «этой рыжей» с определённой долей скепсиса, теперь готова была носиться с ней, как чёрт с писаной торбой, особенно многочисленные сестрёнки, которые её просто боготворили и регулярно забегали к нам о чём-то пошушукаться.

Но наибольшее потрясение я испытал, когда как-то поздним октябрьским вечером Юлька приехала домой с фермы в сопровождении какой-то незнакомой женщины, элегантной, средних лет, одетой в строгое осеннее пальто цвета беж. Густые тёмные полосы тяжёлыми волнами спадали на плечи, глаза прикрывали тёмные очки. Большего в окно я разглядеть не успел, а когда вышел им навстречу, и изумлением распознал в загадочной незнакомке свою маму!

В один момент мой мозг словно взорвало: Боже мой, как она красиво, да и лет-то ей всего лишь едва за пятьдесят, самая жизнь начинается. Отец был на двенадцать лет её старше, да и родила она меня едва ль в девятнадцать, как только вышла замуж за талантливого инженера, приехавшего, как и она, в Москву в поисках заработка и семейного счастья!

…Я бросился маме навстречу, подхватил на руки, закружил её, она слабо отбивалась и только смущённо улыбалась… Юлька стояла в сторонке, ехидно посмеивалась и, когда мои восторги несколько поутихли, пояснила:

— Вот что с нами, женщинами, делает простая прогулка в салон красоты и маленький шопинг. Кстати, дорогой, у нас для тебя новость. Мы с мамой (кивок в её сторону) решили, что она будет жить с нами. Под моим личным покровительством, если уж у тебя не неё своего времени не хватает. А то они там, у Фёдора, смотрю, все потихоньку приживаются! Петька от своей Ольги туда ныряет, Санёк со товарищи не вылезают с заимки… А у мамы, между прочим, свой дом, твоими стараниями добытый, имеется. Да втроём и веселее.

Мне на это было нечего возразить. Да и незачем. Тем более, что за всеми своими семейными и производственными глупостями я почти перестал уделять маме внимание. Теперь у меня появилась возможность исправить это упущение.

Накануне Нового года у нас появились московские гости. Началось всё с того, что мне позвонили с незнакомого номера. Я по давней привычке обычно стараюсь просто так телефоны не раздавать, соответственно посторонних телефонных визитёров по определению не имею. А если уж кто-то и дозванивается на мой сугубо личный мобильник, следовательно, он «допущен к телу» мной или кем-то, кто посчитал звонок этого человека важным для моей скромной персоны.

В трубке я с удивлением и даже с определённым чувством радости узнал голос Романа, своего бывшего водителя. Чего там говорить, я не раз его вспоминал во время своих мытарств по подворотням, городам и весям, в монастыре. И в Москве собирался навестить, но «абонент был временно недоступен», а впустую таскаться к нему домой, не будучи уверенным, что хозяин там будет, да к тому же имея в компании Юльку, я посчитал неразумным.

И вот его радостный голос звенит в моём ухе:

— С наступающим, Сергей Николаевич, с новым счастьем, как говорится…

— Рома, бродяга, и тебя с тем же самым поздравляю! Ты откуда узнал мой номер? Я обзвонился тебе, когда приезжал в Москву, а ты был в отключке…

— Я сменил симку, как только уволился из конторы, ещё по весне. А ваш телефон дал Яков, рекомендовал позвонить.

— И чем ты занимаешься?

— В настоящий момент сижу в Домодедово, через пару часов буду у вас. Простите, что уж без спросу, но с вами тоже сложно созвониться.

— К чёрту церемонии! Я тебе всегда рад. Называй номер рейса — встретим, приветим, а то уж несколько часов осталось до Нового года, пора и по первой попустить.

Рома замялся, это было слышно даже по телефону…

— Ну, что там у тебя? — подбодрил я. Он вздохнул:

— А ничего, если я приеду не один?

— С Оленькой моей, небось? — развеселился я, бухнув наугад — и не ошибся!

— С ней. Значит, можно?

— Конечно, бродяга! — заорал я. — Прилетайте, ребята, места всем хватит — и ещё останется. Диктуй рейс, мы тебя встретим.

Этот Новый год был, наверное, самым весёлым за все мои предыдущие годы. Посудите сами: прошлый я благополучно со всем смирением, причитающимся труднику, встретил в стенах монастыря. Позапрошлый, насколько мне не изменяет склероз, в одиночестве (Светлана закатилась с подругами куда-то на Багамы, которые я, ввиду своей хронической водобоязни, терпеть ненавидел). По-моему, даже в клубе, но, так как память не сохранила памяти о том событии, видимо был в стельку… А остальные вообще слились в какой-то сплошной мазок. Исключения составляли детские воспоминания да первые студенческие годы. Но как давно это было!

А здесь большая кампания собралась у Фёдора на кордоне, среди самых настоящих елей, которые мы украсили самодельными картонными игрушками и гирляндами из простых лампочек, покрашенных, как когда-то делали наши родители, тушью. Столы ломились от снеди, мама и Юлька при посильной помощи Оленьки напекли кучу пирожков с брусникой и малиной, которую Фёдор собирал по лесам, нашлось место на столе и домашним грибочкам, летним заготовкам с собственного огорода, на котором мы с сугубо городским Петькой пахали, как негры на плантации, пока не переключились на ферму. Не обошлось и без традиционных в нашей семье новогодних пельменей. В общем, пир был на весь мир.

На громоздком, ещё видно прабабкином комоде стоял громадный аквариум, в котором солидно шевелили хвостами два небольших — чуть больше ладони — крутогребенных осётрика. Они лупали на нас глазками-бусинками и тихонько шевелили гренадёрскими усами. Это Юлька их пригласила отпраздновать с нами Новый год, клятвенно пообещав после праздника вернуть к собратьям в садок.

Собралась вся наша родня. В одиннадцать проводили год старый, а в полночь, под грохот салюта из множества петард, сиявшего по всему горизонту и больше напоминавшего канонаду в Бейруте, встретили Новый год. Звенели фужеры, звучали тосты, смешные и не очень, но зато искренние, молодёжь веселилась от пуза, то запуская фейерверки, то пускаясь танцевать под какую угодно музыку — от попсы до классики, то отправляясь на ближайшую лесную опушку бросаться снежками.

А под утро, когда все угомонились, а я пристроился возле камина и, откинувшись в дядькином кресле-качалке, смотрел на ещё тлеющие угли, ко мне тихо подошла мама и присела на край крутобокого дивана. Взяв меня на руку, тихо спросила:

— Ты счастлив, сынок? Стоила она того, твоя прошлая жизнь?

Я просто сказал:

— Счастлив. А прошлая жизнь, какой бы она не была, моя. И от этого не отвертеться. Что-то мне подсказывает, что ещё не раз мы с ней пересечёмся.

— Ох, пореже бы, — покачала мама головой. Я кивнул:

— А уж как мне этого не хочется…

Но в эту новогоднюю ночь мне всё казалось таким далёким и ничего не значащим, что на душе вдруг стало необычно тепло и легко. Я поднялся, приобнял маму за плечи, прижал её голову к своей груди:

— Ничего не бойся. Я теперь всегда буду рядом… Прорвёмся.

Первого числа, после того, как гости оклемались и приникли кто к рассолу, кто к минералке, я засобирался на ферму. Роман вышел за мной в сенцы, Ольга следовала за ним хвостиком, не отпуская его локоть ни на минуту.

— Вы далеко, Сергей Николаевич? Нас одних оставляете?

— На ферму, — я набросил пуховик, стал натягивать ботинки. — На Юльку вас оставляю, отдыхайте. Чего вам ещё остаётся?

— А с вами можно?

Я пожал плечами.

— Валяйте, если интересно. Одевайтесь, я пока машину прогрею.

Они управились споро, забрались в кабину. Роман уселся рядом со мной, Оленька сзади, и я погнал «тойоту» по просёлку, меж застилающих горизонт снежных отвалов. Оленька вертела головой, как воробей, ей всё было интересно после московской рутины. Роман тем временем расспрашивал меня о нашем хозяйстве. После моих кратких объяснений я в его глазах стал выглядеть, похоже, как некий «знатный аграрий» из теленовостей периода Советского Союза. Хотя, откуда ему-то их помнить.

Но действительность окончательно повергла его в восторг! Технарь от Бога, он крутился вокруг насосов, фильтров, генератора, отопительного котла и всё спрашивал, спрашивал… Не знай я его тучу лет, заподозрил бы в экономическом шпионаже, ей богу! Оленька с неподдельным восторгом смотрела на солидно шевелящих хвостиками мальков в садках. Такого скопления осетрины в одном отдельно взятом водоёме она себе и представить не могла. Она со своей зарплатой их и в ресторанах-то не пробовала, а на богатых любовников, как я помню, ей отродясь не везло.

Вдоволь налюбовавшись на наше хозяйство, Роман неожиданно спросил:

— Шеф, а вот если бы всё повернулось обратно, фирма, скажем, стала снова вашей, стали бы вы нами опять руководить? Вернулись бы в Москву?

Оленька как-то так очень внимательно посмотрела на меня, и не было в её взгляде обычной игривости. Я присел на лавочку возле одного из садков, усмехнулся:

— Ты историю про римского императора и капусту знаешь?

Ромка помотал головой, Оленька тоже смотрела на меня предельно удивлённо и подтвердила, что нет.

— Был такой древнеримский император, цезарь Гай Аврелий Валерий Диоклетиан Август, который прославился, прежде всего, тем, что стоял за натуральную демократию и даже не был похоронен в мавзолее, как императоры до него, потому что умер простым римским гражданином. Несмотря на все обвинения в тирании, даже на некоторые традиционные чисто монаршие заскоки вроде страсти к монументальному строительству и бескорыстной любви к драгоценным камням, Диоклетиан был действительно очень демократичным правителем. Едва придя к власти, он заявил гражданам, что через 20 лет — как только приведет империю в порядок — он оставит трон. Представьте себе, не обманул тиран и деспот, именно так и поступил. Собрал на плацу войска, представил им нового Цезаря и убыл в город Сплит, в свой двухэтажный приморский дворец, где на досуге весьма удачно сочетал занятия философией и сельским хозяйством. Но, что ни говори всё-таки личность в истории кое-что да значит. Пока Диоклетиан вел здоровый образ жизни в Сплите, империя под управлением его приемника, цезаря Дазы, благополучно разваливалась. И римляне вновь пришли звать диктатора-пенсионера на царство. Но Диоклетиан наотрез отказался. «Ну почему, цезарь-батюшка?!» — возопили сограждане. «Ах, сограждане, если бы вы видели, какую я капусту вырастил у себя в Сплите, вы бы не спрашивали такой глупости», — сказал бывший император. Собственно, с этой фразой он и вошел в Историю.

Ребята расхохотались, смеялись так, что даже мальки в ёмкостях заметались, как угорелые.

— Мораль такова: заниматься надо тем, к чему лежит душа, и в чём действительно преуспеваешь. На сегодня этот мега-аквариум — моё любимое, вынянченное, можно сказать дело. И на фиг мне, простите за вульгарность, обратно в эти разборки московские лезть?

Я поднялся, прошёлся вдоль садков, посмотрел на термометры, показывающие температуру воздуха и воды в ёмкостях, проверил датчики биофильтров. Добавил рыбе корма. Роман следил за мной взглядом, а когда я вернулся к ним, спросил:

— А к себе нас на работу возьмёте?

Отнеожиданности я забуксовал посередине помещения, насмешливо посмотрел прямо ему в глаза:

— И ты, мил друг, готов променять своё московское существование на возню с этими эмбрионами? — я кивнул в сторону мальков. — Это ж не экскурсия, здесь ежедневно надо что-то делать не взирая на праздники и выходные: кормить, чистить, ремонтировать оборудование… Это не игра в крестьянина, тем более, что натуральные крестьяне-то, собрав урожай, по зиме действительно «торжествуют»: занимаются только работай по дому. А у нас цикл круглогодичный. Без выходных и отпусков.

— Ну и что? — независимо вскинулся Ромка. — Вы смогли, значит, а мы, москвичи, белоручки какие-то что ли?

Я кивнул в сторону Оленьки, которая, против ожидания, слушала весь этот бред с явным одобрением.

— Она на всё согласна, лишь бы вместе были, — в голосе моего бывшего личного водителя просквозили просительские нотки. — В Москве всё равно работы нет, да и знакомые, кто знал, где мы работали до этого времени, теперь злорадствуют… Противно, насколько люди по природе злы и завистливы. Раньше только и слышишь: «Рома, поинтересуйся у шефа, ему проектировщики не нужны?» «Рома, а машина в воскресенье при тебе будет? Нужно товарищу на свадьбе подсобить» и так далее по тексту. И теперь на одном гектаре никто с нами… Да что там говорить…

Он махнул рукой и пошёл к машине, Оленька потянулась за ним, бросая на меня взгляды, полные неподдельного разочарования. И я решился:

— Эй, боец! Если ты и по жизни так быстро сдаёшься, то нам не по пути. Персональным драйвером я тебя взять к себе не могу, у меня только две вакансии: фермер и… фермер. Всё. Устраивает такой расклад — милости просим, трудитесь на здоровье, а я освобожу себе время для других дел, производство со временем расширять будем. Нет? Так никого насильно не тащу.

Роман бросился ко мне, схватил аз руку, крепко пожал:

— Сергей Николаевич, не сомневайтесь, мы справимся!

Оленька истово кивнула. Я рассмеялся:

— Конечно, справитесь. Не боги горшки обжигают. Я-то справился… Ладно, с жильём здесь вопрос решим, а свою московскую квартиру можешь сдать квартирантам, всё деньги. А пока поехали праздновать, как-никак Новый год на дворе!

Так мы обзавелись первыми «наёмными работниками». Впрочем, сами работники были вне себя от счастья, поскольку, как выяснилось несколько позже и не без помощи дипломатических способностей Юльки, только здесь, вдали от своих родственников, они наконец-то смогли быть вместе. Это мне по душевной своей близорукости тогда, в офисе, казалось, что девочка эта, Оленька, ищет принца на белом коне, а Роман для неё слишком прост. Да и офисно-планктонная масса подогревала версию своими пересудами, которые нет-нет, да и доходили до моих царственных ушей. А на поверку выяснилось, что загвоздка была как раз в родителях Ольги, которые и представить себе не желали, что красавица дочь свяжет свою жизнь с каким-то «водилой». Её братья, в количестве двух особей, даже пытались разок его проучить, но, как я уже говорил, Рома был парень не промах, и своего по жизни привык добиваться самостоятельно и не особенно размениваясь на деликатность.

После того, как попытка переговоров провалилась, и братья попытались поучить его уму-разуму с применением методов грубого физического воздействия, мой Ромка, не мудрствуя лукаво, начистим обоим рыла, что называется, от пуза, не заморачиваясь по поводу своего трепетного отношения к их младшенькой. Оленька на всё это закрыла глаза и продолжала встречаться со своим возлюбленным.

Потерпевшая поражения родня не смирилась и потребовала реванша, выставив тяжёлую пехоту в виде корешей-байкеров. Повторная Куликовская битва подмосковного разлива завершилась в Новогиреево, куда Ромку понесло на свадьбу к другу, полным поражением этой объединённой коалиции, поскольку в спонтанную драку впряглись Романовы товарищи и бывшие сослуживцы по «войскам дяди Васи», герои-десантники, которые к тому же на беду братьёв именно в этот день кроме свадьбы отмечали традиционным купанием в фонтанах города свой профессиональный праздник. От продолжения банкета Оленькиной родне пришлось отказаться, поскольку на ближайшие полгода её активные родственники начисто выбыли из строя, познавательно проводя время в различных клиниках.

В общем, идея Романа поселиться с нами и работать на ферме пришлась как нельзя кстати. Проблема возникла лишь косвенная, поскольку рядом теперь обретались целых две Ольги, я имею в виду Петькину супругу тоже. Но Юлька быстро перекрестила любимую Романа в Алёнку, и всем всё стало опять очень лепо.

Теперь, когда ферма не отнимала у меня время в полном объёме, появилась возможность заняться и другими вопросами. Сначала на поверку дня всплыла тема венчания, которую мы после летнего, не шибко удачного уральского вояжа отложили на неопределённое время. Но мама моя, оказывается, не оставляла мысли всё-таки познакомится с далёкими родственниками и, как я не противился этому, настояла на том, что ей необходимо съездить в Екатеринбург и лично во всём разобраться.

Маму мою надо, конечно, знать так, как её знаю я, чтобы поверить, что миссия, которую она собиралась на себя возложить, выполнима. В этой хрупкой и скромной женщине скрывалась недюжинная сила воли и твёрдая убеждённость в правоте своего дела, а это, как известно, может и горы своротить. К моему немалому удивлению, Юлька, которую моя конфронтация с её предками уже довела, в общем-то, до белого каления, встала на её сторону. Посопротивлявшись некоторое время их совместному натиску, я сдался и заявил, что они могут делать всё, что посчитают нужным, только меня пусть в покое оставят. Мама засобиралась в дорогу, а Юлька ни с того, ни с сего вдруг сказала, что мне уже пару раз из Москвы «звонил тот самый еврей, дядя Яша». Я возмутился в том плане, что всё узнаю последним и что о таких звонках надо говорить сразу, а не по прошествии полугода, и немедленно связался с Яковом Израилевичем.

Трубку долго не брали, потом дребезжащий женский голос нервно поинтересовался:

— Уже кому здесь не покоится?

Я на всякий случай бросил взгляд на часы: было только три часа дня. По Москве так и вообще час пополудни… Суббота… И осторожно ответил:

— Мне бы Якова Израилевича можно услышать?

— А вы кто? — каркнуло из Москвы. Я замялся, потом бросил:

— Друг.

— Ха, друг, ты слышала, Соня? Здесь кто-то бормочет себя Яшиным другом? И где вы были, друг Яши, когда все любящие его люди столицы провожали старого Каца в последний путь?

Спина моя мигом покрылась липким холодным потом. Я даже не проговорил — прохрипел в трубку:

— Как в последний путь! Что случилось? Давно он умер?

На том конце мобильного провода крякнуло, потом что-то обрушилось, и уже другой не менее скрежещущий голос язвительно провозгласил:

— Не будьте сволочью, не калечьте психику моей сестры… С чего вы взяли, что Яша помер?

— Но вы же сами сказали «последний путь», — пролепетал я, чувствуя, что отпустило, но коленки всё ещё предательски дрожат. Возмущённая птица на другом конце света продолжала клевать меня в темечко:

— Юноша, для нас последний путь — на Землю Обетованную, а то, что вы имеете, уже вообще запредельно… Яша улетел в Израиль неделю назад. Надеюсь, я не стану слишком навязчивой, если предложу вам представиться?

— Сергей… Сергей Николаевич Котов. С кем имею, так сказать?..

Трубка помолчала, в ней что-то гулко рокотало, потом уже первый голос объявил:

— Господин Котов, для вас персонально от Якова есть что сказать. А именно: не позднее конца марта приезжайте в Тель-Авив или Хайфу, на ваше усмотрение, для Каца московский климат в последнее время вреден. Там и поговорите, о чём — найдётся. Да, и ещё добавлено… Простите, почерк у него плохой, как курица лапой… Ах, вот: ничего не предпринимайте, пока с ним не встретитесь. Читайте то, что вам уже передали. И выбросьте из вашей пустой головы те гадости, что наговорили мне вначале и не вздумайте повторить впоследствии! — крякнуло на прощание это чудо, трубка устало запищала отбоем.

— Интересно, и как я его найду в этом Тель-Авиве? — запоздало спросил я умолкший аппарат. Оставалось ждать сведений со стороны.

Глава 5. Земля обетованная

Пессимизм — это роскошь, которую

евреи не могут себе позволить.

Голда Меир[6]

Самолёт прорезал облака, устремляясь к земле, многочасовой перелёт благополучно завершался, не омрачённый так любимыми Голливудом турбулентностями и террористами. Не выпадали под визг сирены кислородные маски, не вываливалась из пилотской кабины с перекошенным от страха лицом красотка стюардесса, никто не приставлял мне к виску ствол «кольта-магнума». В общем, рутина. В отличие от того, что предшествовало моему вояжу по следам незабвенного Каца, а именно — на Землю Израилеву.

Сразу по возвращении из Первопрестольной, я озадачился тем, что достал из самого дальнего закутка бумаги, что передал мне прошлым летом Яков, и приступил к их самому тщательному изучению.

В этом мне взялась помогать Юлька, поскольку вся эта финансовая макулатура была сплошь по её специальности. И первое же пристальное изучение всей этой цифири привело, к мягко говоря, нетривиальным находкам.

Моё любимое детищу, компания «Гелиополис» была девственно чиста перед законом. То есть, настолько чиста, что так просто не бывает. Конечно, где-то дебит с кредитом не сходился, но ровно настолько, что попадал в рамки допустимой погрешности. Кредитная политика была на загляденье прозрачной, но и там, если зависали некие странные суммы, то тоже вполне попадающие под рамки допусков.

Даже воровали у нас, оказывается, прямо-таки образцово-показательно. Немного завысили тарифы там, малость переплатили исполнителю здесь, но при своевременном покаянии эти моменты даже могли пойти нам на пользу: смотрите, люди добрые, любуйся, государство родимое, сами не местные, в Москве впервой, подайте Христа ради на развитие скромным труженикам архитектурной отрасли…

Сначала это восхищало. Через пару-тройку томов «дела» стало настораживать, а на третьи сутки неусыпного копания мы замерли, обалдев от масштаба «…картины маслом», как любил выражаться один наш общий знакомый в поселковой администрации. Кто-то сверхгениальный проводил в дело комбинацию по выводу средств за границу, используя нашу компанию как ширму для своих махинаций. Причём, это не была Светлана, не её размах и стиль, при всём моём к ней уважении. И это не мог быть Борька, скотина, в чистом виде: мозгов бы не хватило.

Только человек с аналитическими способностями великолепного Якова Израилевича смог бы собрать воедино все эти разбросанные по всевозможным договорам, ведомостям, счетам-фактурам отдельные даже не штрихи — намётки на следы грандиозного финансового преступления. Только по тем цифрам, которые оказались в нашем распоряжении, можно было судить, что некто не без непосредственного участия моего коммерческого директора провёл через счета «Гелиополиса» не менее сотни миллионов полновесных американских «рублей». И при этом на счетах компании остались только строго полагающиеся ей по статусу комиссионные. Вот так-то, «…а вы говорите — павлины…»

В общем, было от чего, как говорят на Востоке, «…сесть на ковер раздумья и положить в рот палец удивления». Но всё, вышеобнаруженное, не давало конкретного ответы на вопрос: насколько это связано с моим «отстранением» от дел и, главное, со смертью Светланы? Чем наши скромные персоны могли так не устраивать неведомых аферистов, если на протяжении почти пяти лет они ловко умудрялись пользоваться нашей невнимательностью? В моём понимании, мы для них значили не более, чем какие-нибудь мифические инопланетяне. Иное дело — Борька, с появлением которого и началась вся эта финансовая вакханалия. Он явно был далеко не рядовой фигурой в их раскладе. Именно он подкинул мне идею с Игрой… Стоп, а Игра — тоже их детище?

У меня голова шла кругом, Юлька старалась разобраться во всём наравне со мной. Если до последнего времени я оберегал её от излишнего знания, которое, как известно, «…умножает скорби», то теперь она явно навёрстывала упущенное. Хорошо ещё, что молодое пополнение и Фёдор сняли с нас во многом заботу об осетровом рае, Но, что бы не происходило, и как бы мы не были заняты, пару дней в неделю мы с женой уделяли своему маленькому хозяйству. Наши питомцы потихоньку росли, мы втянулись в определённый ритм, и такая жизнь нас полностью устраивала. Не давали покоя только эти «взрывоопасные» бумаги.

На идею Юльки «показать их кому следует» я отреагировал адекватно и сразу вспомнил улыбчивого «товарища майора» Игоря. Он согласился встретиться ос мной моментально, всё с той же улыбкой принял Яшины папки и отбыл в своё управление, пообещав связаться со мной в ближайшее время. На том всё и встало.

Я не особенно печалился по этому поводу, тем более, что мама моя успела к тому времени развить бурную деятельность в Екатеринбурге, о чём мы были оповещены многочисленными звонками Юлькиных родителей. И если в начале эпопеи звонки эти напоминали скорее рёв возмущённых фанатов ЦСКА после проигрыша любимого клуба, то чем дальше, тем больше тон их сменился сначала на виновато-просящий, а потом уж и вовсе на терпеливо-увещевательный. Как я понял, что мама моя провела в рядах будущей родни основательную политико-воспитательную работу.

В общем, накануне Дня российской армии Юлька оповестила меня, что её «железный генерал» папаша в сопровождении любимой супруги собирается нанести нам официальный визит в ближайшее время. Морально я к этому, конечно, готовился, но память той летней встречи была ещё слишком сильна, и перспектива близкого общения тестем меня однозначно из колеи выбила. Спас Фёдор, нагрянувший как-то в гости, которому Юлька впарила эту же новость. Дядька, в отличие от меня, в панику впадать не стал, а, потеребив богатую бороду, задумчиво спросил:

— Батя твой — охотник?

Юлька кивнула. Фёдор небрежно махнул рукой.

— Не забивайте голову пустяками. Разберёмся.

С тем и уехал. Что это значило, я понял позже, когда делегация родственников «с той стороны» в количестве почти двадцати душ напрочь отсутствовавшая на нашей свадьбе по известным причинам, вывалилась на перрон старого вокзала.

На Вокзальную площадь подкатил «пазик» под водительством Петра, и дядька, с достоинством выйдя из припарковавшейся рядом неизменной «Нивы» хлебосольным жестом указал уже начавшим ёжиться от пронизывающего февральского ветра с крепким степным морозцем гостям на распахнувшуюся дверцу автобуса:

— Прошу в транспорт, гости дорогие… А вас, — он подхватил под локотки уже готовых закипеть от праведного гнева тестя с тёщей, — просят пройти в персональное авто…

И легонько так подтолкнул к моему «лендкрузеру». Я поспешно подхватил их баулы и впереди всех устремился к стоянке.

Уже в машине, слегка разомлев по дороге от тепла печки, тесть соизволил констатировать:

— Всё не так уж и плохо, да мать?

Та только обречённо кивнула.

— А про машину Юленька не писала, — ни с того, ни с сего вдруг добавила она. Я усмехнулся про себя: что жена переписывается с мамой по электронке, я знал, но, оказалось, она не обо всём докладывала

— Мы только пару месяцев как обзавелись, — скромно счёл необходимым пояснить я. Тесть в зеркале заднего вида сдержанно кивнул:

— Дела идут хорошо?

— Не жалуемся. Но пока используем, как бы это сказать, скрытые резервы, что ли. Первый продукт пойдёт не раньше, чем через полгода-год.

— Так долго?

— Да, по технологии примерно всё так и получается.

— А прибыльность такой фермы?

— В идеале — процентов тридцать-пятьдесят. В нашем случае может быть и больше, удалось сильно сократить издержки. Корма там, энергия подешевле… Вообще о ветряках подумываем и солнечных коллекторах. Тогда и экономия значительней будет.

Тесть ещё раз кивнул и задумался надолго…

В ещё большую задумчивость он впал на ферме, когда Рома с Алёнкой провели маленькую экскурсию по осетровой обители. Тесть походил между рядами садков, понаблюдал за нашими питомцами с видом инспектора одновременно пожарной охраны и санэпиднадзора. Осетрята приветливо помахали ему хвостом. Юлька держалась всё время несколько позади и искоса посматривала на меня, словно ища защиты… Я только пожимал плечами на все её безмолвные вопросы и ждал.

Когда мы уже отчаялись услышать хоть слово, одобрительное или ругательное, практически всё равно, семейный «генсек» разлепил твердокаменные уста и коротко, чисто по-военному спросил:

— Венчаемся когда?

— Завтра, — бойко отрапортовал я, чуть не добавив в запарке «герр генерал». Он кивнул каким-то своим мыслям, потом посмотрел на меня долгим тяжёлым взглядом, неожиданно-широко улыбнулся и выдал:

— А что, зять, водку потребляешь?

— Кто ж её в России не потребляет! — нейтрально ответствовал я. Тесть распахнул своё шикарное пальто и, достав из-за пазухи совершенно глобальных размеров фляжку, лихо скрутил сверкающую металлическую пробку и плеснул добрую дозу в спешно подставленные Ромкой стаканы. Воздев свой к потолку, рявкнул:

— Горько, что ль?

Я и отреагировать не успел, как Юлька впилась в мои губы огненным поцелуем… Я был на седьмом небе от счастья.

Было и венчание, я вернулся в свой монастырь теперь уже в роли жениха, и отец Валерий скрепил наш брак теперь уже небесной печатью. Юлькины родители задержались у нас почти на две недели, не спешили отъезжать и прочие родственники, так что мы в перерывах между работой и домашними хлопотами перманентно праздновали по второму разу наше бракосочетание.

Но когда-то всё заканчивается, окончился и этот подзатянувшийся праздник. Новоиспеченные родители, к нашему огромному удивлению, неожиданно высказали желание приехать на жительство к нам в деревню, пока хотя бы на полгодика, «захватить плацдарм», как выразился тесть. Что будет дальше — время покажет, добавил он. Мы были не против, тем более, что Фёдор, с которым тесть на почве охоты почти что породнился, подыскал им небольшой, но добротный дом за приемлемую цену.

В общем, когда всё рассосалось, мы вспомнили о документах господина Каца. Я уже собрался позвонить своему «секретному» приятелю, но он неожиданно (видимо, только для нас) объявился сам и предложил побеседовать накоротке…

Мы пересеклись в небольшом кафе, и «товарищ майор» Игорь взял сразу быка за рога:

— Не скрою, Серёжа, подкинул ты нам работки… Не скажу, что всё так уж однозначно, но под прикрытием твоей конторы уже долгое время функционировала грандиозная финансовая структура. Твой Кац сумел такого накопать, что на десятки лет тюрьмы тянет.

— Насколько я в курсе, финансовые преступления у нас такими сроками не караются, — скромно блеснул я своими юридическими познаниями. — Как говорил один мой знакомый: «Кража пары сотен рублей — банальное воровство, хищение пары сотен миллионов — бизнес, урезание госбюджета на несколько миллиардов — большая политика!» Что-то я не помню, чтобы кого-то у нас в стране за такое сажали…

Игорь кивнул, лучезарно улыбаясь.

— Совершенно верно. В лучшем случае — грандиозные штрафы без конфискаций… Но здесь дело не в махинациях и отмывании денег. Пока ещё рано говорить об этом, но, надеюсь, после твоей встречи с израильским другом, надеюсь, многое прояснится окончательно.

Я насторожился.

— Что-то не помню, чтобы я собирался в Израиль…

«Майор» Игорь наклонил голову и лукаво посмотрел на меня:

— Но ведь не против? Тем более, что товарищ приглашает…

Я отставил в сторону бокал с минералкой, поднялся:

— Мне не нравится, когда кто-то всё старается решать за меня.

Безопасник пожал плечами.

— А мне показалось, что ты сам заинтересован в том, чтобы закрыть вопрос с Игрой раз и навсегда…

Я развёл руками:

— Вот и закрывайте, вам, простите за каламбур, и карты в руки… Я-то при чём?

— При том, — терпеливо принялся объяснять чекист, — что всё, что мы имеем суть только косвенные улики. Во всех этих документах только следы операций, а реальные факты, как я понимаю, Кац прихватил с собой в целях безопасности. И он готов ими поделиться, но только с тобой лично. По крайней мере, так он заявляет…

— А, — восхитился я. — Вы и его достать умудрились!

Игорь кивнул.

— Так поедешь? Тем более, что и повод есть самый что ни на есть официальный: в конце марта в Тель-Авиве будет проходить выставка оборудования и семинары по вопросам аквакультуры… Израиль, сам знаешь, в этой области уже лет пятьдесят как подвизается и лидирует, если не ошибаюсь. Заодно и с пользой для дела скатаешься.

Я только развёл руками…

«Обшоломкались» мы, по меткому выражению Якова, в здании аэропорта Бен-Гурион, чтобы «…не выходить лишнего на горячее аравийское солнце». Мудрый еврей совершенно не изменился, только загорел и стал более степенным, что ли… Но оптимизма у него не убавилось ни на йоту, что он продемонстрировал, едва мы устроились под защитой кондиционера его скромного «Порш кайенн»:

— Серёжа, я таки рад, что эти бэн зона́[7] тебя пока что не достали!

Это «пока что» я сразу отметил и пригорюнился… Видимо, прав был мой знакомый потомок Дзержинского, что такие вопросы лучше решать, не допуская развития болезни. И нейтрально ответил:

— А уж как я-то рад… Но может мы сразу перейдём к делу, коли я здесь? А то у меня ещё на эти два дня пребывания намечены одна выставка и пара конференций по бизнесу…

— Конечно, конечно, — Кац запустим двигатель, газанул, и машина шаландой поплыла в сторону города… Несмотря на сугубо цивильное прежнее существование моего знакомого, я заметил, что он где-то уже успел нахвататься привычек настоящего шпиона: едва машина покатила по шоссе, он стал немотивированно перестраиваться из ряда в ряд, менять скоростной режим и постоянно контролировал ситуацию на трассе в многочисленные зеркала. Такого за ним в Москве я не замечал. О чём и не преминул сообщить.

Кац только плечами пожал:

— А вы думали, я уехал из страны от хорошей и спокойной жизни? Не смешите мои сандалии: ни один нормальный человек не бежит из рая. Оттуда только изгоняют или линяют по глупости. Просто дома стало явственно попахивать жареным. Причём — от моей задницы. Пару раз я замечал за собой слежку, однажды в меня чуть было не влепился громадный самосвал! И что вы себе думаете: после такого можно оставаться поблизости от дома и ждать, когда к тебе придут не для дать премиальные? Но эти товарищи настолько упёртые, что попытались достать меня и здесь… Но спасибо Моссад, от них не зря нервничают маньяки разных стран… Теперь я дышу хоть и через раз, но относительно спокойно. Беседы по душам с местными «особистами» не в счёт. Издержки демократии.

Я слушал его внимательно, и постепенно начинал волноваться за свою семью и родных. А Кац, ловко направляя машину в сторону от столицы, продолжал просвещать меня:

— Серёжа, переночуешь у меня в кибуце, это безопаснее. Они могут отследить твой прилёт, если пасли тебя в последнее время. А в кибуце это практически невозможно…

— Да кто «они»? — наконец не выдержал я. Кац изумлённо воззрился на меня:

— А я разве не сказал?

Я помотал головой. Он хлопнул себя по лбу:

— Ишак старый! Конечно, террористы!

От такого заявления я просто окосел и замолк на то время, что он разъяснял мне ситуацию.

Мы в нашем таком привычном и обыденном пире как-то перестали осознавать терроризм как данность в реалиях нашего существования. Да, «где-то там», «у них» самолёты врезаются в небоскрёбы Торговых центров, бабы-смертницы с грозными «поясами шахидок» наводят шорох на вокзалах, автомобили, под завязку набитые тротилом, врезаются в толпы паломников… Но это где-то там. Но вдруг случились падающие дома на Каширке, «Норд-Ост», Беслан, взрывы в таком спокойном и привычном московском метрополитене имени незабвенного отца мирового террора товарища Ленина… И получилось, как в той навязшей в мозгах рекламе: «Как?! У вас ещё нет бомбы в подъезде?! Тогда мы идём к вам!»

…Я лежал в одной из московских клиник в конце девяностых на плановой в то время операции, когда по осени вдруг стали валом привозить окровавленных женщин, стариков, детей… В палатах и коридорах стояли крики и стоны, корпус хирургии окружали толпы родственников, врачи с перекошенными от ярости собственного бессилия пытались спасти, кого можно… Упали два дома на Каширском шоссе, и это стало первым звонком в невидимой войне, пришедшей в мой дом. Тогда всё и вся валили на чеченские войны, имена полевых командиров-бородачей не знали только те, кто в силу своей слепоты или глухоты не воспринимал телевизор.

Апофеозом террора стал захват развлекательного Центра на Дубровке, сотни смертей и мутная история с освобождением заложников… Дальше всё пошло несколько на убыль, но тему никто не снимал, то там, то сям звучали сообщения об удачных и не очень попытках что-то как-то взорвать. Но это всё равно были бледные отсветы того, что происходило за пределами страны, где эта «пиромания» приобрела совершенно грандиозные размеры. В войну с мировым терроризмом включились целые страны, и война эта требовала денег, причём — от обеих сторон.

Я до недавнего времени считал в силу своей неосведомлённости, что террористов питают в основном доходы от наркотрафика. Каково же было моё удивление, когда Яков Израилевич на пальцах, как дважды два, доказал мне, что средства моей фирмы перетекали на счета компаний, подконтрольных совершенно одиозным экстремистским организациям как на Востоке, так и на Западе.

Вся схема напоминала классическую ситуацию с кооперативами в бывшем СССР. Предположим, что вам, как успешному партийному или просто номенклатурному работнику удалось оттяпать от «закромов Родины» приличную толику. В преддверии местного капитализма остро встаёт вопрос легализации таких капиталов, поскольку ни ОБХСС, ни Генпрокуратуры ещё никто не отменял… Ещё легендарные Гдлян и Иванов трясут «хлопководов» в Узбекистане, а Щекочихин раскрывает одну историю советской мафии за другой. В такой ситуации просто так пользоваться незаконно нажитым состоянием, мягко говоря, рискованно, поскольку деяние это попадает под «расстрельную» статью Уголовного Кодекса. И тогда в помощь себе, любимым, товарищи партийцы создают кооперацию.

Гениальный по тем временам ход: регистрируется кооператив, например, по «ремонту пирожков», никаких пирожков он, естественно, чинить не будет, а регулярно кладёт на свой счёт выручку в виде того самого «нажитого преступным путём» капитала, платит смешной по тем временам налог в 2,5 процента с чистой (!) прибыли и жирует на «честно заработанные». Все помнят, что когда году этак к 91-му кооперация наконец-то развилась, её быстро приструнили грандиозными налогами и прочими поборами. Кто опоздал, тот не успел, как говорится… Народные избранники к тому времени уже успели легализовать прикарманенные «деньги партии».

Сегодня история повторяется с учётом реалий времени: составляется, например, контракт на проектирование и строительство некоего объекта, желательно за рубежом, через соответствующую волне себе «чистую» компанию, которая, кстати, и ведать не ведает, в каких раскладах замешана. Она всё проектирует и, как инвестор, даже инвестирует капиталы Заказчика в работу, которая, в конечном счёте, проводится только на бумаге. Компания получает свою прибыль, а «Заказчик» и «Исполнитель» остаются полностью довольны, поскольку первый перевёл, а второй получил громадную сумму денег совершенно легальным путём. Вот такую роль «фирмы-прачечной», как говорят товарищи из ФБР, и сыграл мой родной «Гелиополис». А турецкие и прочие «строители» оказались компаниями «однодневками», слинявшими сразу же после подписания актов выполненных работ. Что и раскопал мой милейший главный экономист. Он не успел меня посветить во все подробности, поскольку вокруг стали происходить всякие там нежелательные для здоровья события. Пришлось «уходить огородами», как говорится…

Я сидел, «обалдев сего числа», и пытался собрать мозги в кучку… Яков смиренно наблюдал мои метания поверх очков и грустно улыбался. Вдохнув-выдохнув, я пробормотал:

— Ну, и что прикажете мне с этим вселенским знанием теперь делать?

Яков снял и протёр очки, снова водрузил их на нос. Тихо сказал:

— Я отдаю вам все документы в «живом» и электронном виде, а вы их передаёте, куда следует. Вам проще, вы пока выпали из их поля зрения. А я — пас, уж увольте, дорогой Серёжа.

Я собирался ответить что-нибудь «со свойственным мне цинизмом», как любил говаривать во времена оны сам Яков Израилевич, но тут запищал мой телефон. Голос Луизы в трубке звенел белью:

— Алло, Серёжа, ты где?! Они украли моего… нашего с тобой сына! Прилетай в Сочи, им нужен ты, ты нужен мне… Я совсем запуталась… Сделай что-нибудь!

Я ошарашенно посмотрел на Якова. Тот, словно мог услышать наш разговор, понимающе развёл руками:

— Оказывается, и вы под прицелом, господин бывший начальник… Даром, что не еврей. Что будете решать?

Я поднялся:

— Для начала разузнаю обстановку. Как всегда, война план покажет. Прорвёмся, — ввернул я своё любимое напоследок.

Кац порывисто обнял меня.

— А я и не сомневаюсь.

Глава 6. Мама, я жулика люблю!

Для того чтобы научить мир чему-то,

ты должен преподать ему урок…

Брет Истон Эллис

…В себя я приходил долго и муторно. В голове поселился непоседливый ёжик, который при каждом моём неловком движении начинал беспокойно ворочаться и метаться внутри черепной коробки, топоча мелкими своими лапками по воспалённому мозгу. Постепенно тёмная пелена сползала с сознания, как шкурка с ошпаренного помидора, начали проявляться первые отсветы воспоминаний, но они не принесли ожидаемого результата, напротив, заставили содрогнуться от внезапно накативших эмоций.

Состояние было подстать тому, что так хорошо было описано Доцентом в «Бриллиантовой руке»: «…здесь — помню, а здесь — не помню». Помню, как спешно вылетел из Тель-Авива ближайшим рейсом в Сочи, где меня должна была ждать Луиза, помню, как проходил таможню и ловил такси до Мацесты, на адрес съёмной гостинки. Прекрасно помню, как в лабиринтах приморского городка искал вожделенный дом, потом спешил на четвёртый этаж, звонил в дверь. И от души, судя по теперешнему состоянию, получил чем-то весьма твёрдым и увесистым по балде.

Проанализировав положение, я убедился, что всё прекрасно вижу, а если и не вижу чего-то в действительности, то только от присутствия на голове какого-то тёмного мешка. Смешно… Вдобавок ко всему, я сижу на стуле, привязанный к его спинке, во рту привкус крови, и мне холодно… От близких стен явно веет влажным бетоном. Подвал? Гараж? Хрен его знает, от перемены мест слагаемых, как говорится…

Где-то далеко шумела автотрасса, этот звук моторов и шелест шин не спутаешь ни с чем. Да и дом тот, который я разыскивал, находился в паре сотен метров от шоссе Сочи-Адлер. Значит, если выводы мои верны, то я всё ещё нахожусь там же, где и расстался на время с памятью. Хорошо это или плохо, ещё предстояло выяснить. В конце концов, меня не прикончили сразу, ergo[8], я пока ещё нужен. Хотя, если мыслить предельно логично, на фиг я кому из этих «пособников мирового террора» сдался! Чего такого есть у меня, что им может так понадобиться или просто повредить? Даже эти документы Каца, если вдумчиво разобраться, не более чем пугалка. Пока Яков Израилевич был в России, он ещё как-то мог им навредить, но у себя на родине всё это не более чем информация для специалистов. Думается мне, что таковой у спецслужб в достатке. Подумаешь, ещё одной прачечной меньше станет. По большому счёту, даже моему «Гелиополису» предъявить нечего: всё контракты были вполне легитимными, деньги уходили по назначению, а что кто-то там чего-то не стал строить и удовлетворился одними бумажками, итак это сплошь и рядом: нет заявления потерпевших — нет дела. А откуда взяться этим потерпевшим, если вокруг сплошь заинтересованные в таком положении дела люди!

Тогда в чём смысл кражи ребёнка Луизы, моего возвращения? Что ещё такого есть у меня, от чего «мировой терроризм» трясёт лихоманка? Это, товарищи, уже вопрос… Но, как оказалось, ответ на него был близок и в прямом, и в переносном смыслах: где-то скрипнула дверь, повеяло сквознячком, посторонние шумы несколько усилились… Даже послышалось, как кто-то вошёл и присел на что-то, стоящее чуть в стороне… Это «что-то» под ним слегка хрустнуло пружинами. Диван? Кровать? Похоже…

А потом раздался Голос.

— Как жив-здоров, гость дорогой?

Голос был вроде бы русский, но с едва заметным восточным акцентом, таким, знаете, не кавказским, как его любят изображать в соответствующих фильмах, нет. Интонации и фразы были вполне отечественными, но само их построение, общий тон, что ли наводили на мысль о том, что владелец Голоса — не природный носитель «великого и могучего». Слишком правильно он на нём говорил. Так говорят обычно те, кто язык изучал академическим путём, в ВУЗах, и имел обширную практику в русскоговорящей стране, а поскольку страна такая на весь мир одна, то жил этот товарищ именно в России. В общем, как-то так… Но надо было отвечать, и я, помедлив, буркнул:

— Вашими намазами… Дорогой…

Смешок… Некто, видимо оценив мой чёрный юмор, встал и подошёл ближе.

— Не обижайся, Сергей-свет-Николаевич, что пришлось тебя кастетом успокоить: не ровён час — стал бы шуметь, сопротивляться, соседи бы прибежали, милиция, конечно, куда ж без неё… А так решим наши вопросы по-тихому, по-семейному, если хочешь… Вот в чём ирония ситуации: хотел бы тебя убить, да не могу. Пока не могу. Нужен ты нам, дорогой товарищ Котов.

Я дёрнулся на стуле, стараясь незаметно проверить крепость «семейных» уз, но ребята сработали на совесть: капроновый шнур ни на йоту не ослаб. И я притих до поры. Голос это отметил.

— Правильно, Котов. Излишние телодвижения делу не помогут, время дорого, поэтому не буду говорить тебе страшные вещи про твою девку, семью, ребёнка, не маленький — сам всё понимаешь, если уж прилетел по первому звонку. Для того, чтобы всё расставить по своим местам перед серьёзным разговором, поясняю: Луизу мы выпустили, как только ты сел в самолёт в Тель-Авиве. Нам лишние заморочки не к чему.

«Значит, они следили за мной в Израиле!» — прошиб мен пот. Ох, прав был Кац, трижды прав, что свалил на Землю Обетованную… Здесь его бы уже давно отправили в «поля Вечной Охоты»… Но то, что Луиза и сын — сын! — в безопасности, кардинально меняло дело. Одно — рисковать своей головой, совсем другое брать ответственность за чужие жизни. Но ситуация всё равно требовала прояснения, и я решился на вопрос:

— А откуда мне знать, что вы не брешете?

— Собаки брешут, — отрезал Голос. Запиликали кнопки мобильника, мне к уху приложили холодок аппарата, из которого прозвенел дрожащий голос Луизы:

— Что вам ещё от меня нужно?!

— Это я, — я постарался придать голосу максимум оптимизма. Не хватало ещё тратить время на истерики. — Ты в порядке?

— Серёжа! Ты жив! Прости меня, мне ничего не оставалось делать, как позвонить… Они…

— Знаю. Сейчас это не важно, после поговорим… Ты где? Что с сыном?

— Я пока в Москве, еду в Шереметьево… Они ушли из маминого дома, как только ты вылетел из Израиля… С сыном всё в порядке… Но что теперь с тобой…

Та же невидимая рука отключила связь. С наивозможнейшей иронией Голос произнёс:

— Кровожадные террористы не отпускают заложников… Так, если я не ошибаюсь, пишут в ваших газетах?

— А в ваших? — не удержался от сарказма я. То, что Луиза и сын были вне опасности или, по крайней мере, пользовались относительной свободой, слегка развязало мне руки. Пусть пока только в переносном смысле…

— А у нас нет своих газет, — обладатель Голоса не провокацию не поддался и не скатился до дешёвой полемики, на что я, честно говоря, так рассчитывал. Потянули бы время, а там и шнурок бы малость ослаб, к чему я всё последнее время прилагал немалые усилия, незаметно от собеседника напрягая и расслабляя определённые группы мышц. — И давайте не уходить от темы разговора. Времени у меня в обрез вашими стараниями, господин Котов…

Последнее слово прозвучало плевком в мою сторону. Здорово же ты их достал, Кот, если тебе персонально уделяют столько внимания. И, главное, чем достал? Вот в чём вопрос, как говаривал незабвенный Принц Датский…

— Поэтому переходим сразу к сути дела, — продолжал Голос. Он перемещался где-то в пределах отведённого нам помещения, дефилировал передо мной туда-сюда. «Нервничает», — вдруг открылось мне. Хотя нервничать в данной ситуации — привилегия исключительно моя. — У вас есть нечто, что нам исключительно интересно. И без вас эту самую «малость» мы получить никак не можем. Думаю, что тайну вам не раскрою, если сообщу, что именно поэтому вы до сих пор живы.

Опаньки… А вечер-то перестаёт быть томным! Оказывается, банально убивать меня пока что никто не собирается! Это слегка меняло расклад в ситуации в мою пользу, только вот насколько?

А Голос, тем временем, продолжил:

— Как я понимаю, дорогой вы наш, документы Каца вы нам передавать не собираетесь? Да и Аллах с ними, этими бумажками. Действительно, что у него может быть такого, что нам бы непоправимо навредило? Былые контракты, финансовые схемы? Они устаревают сразу же по использованию. Система гибка настолько, что закостеневшие методики государственных машин не успевают уследить за её развитием и метаморфозами. Головастые мальчики и девочки, бегущие к нам в стремлении вырваться из рутины бытия и самореализоваться, сто очков вперёд дадут Биллу Гейтсу и любой команде аналитиков от разведки. Всё это чушь про бородатых «воинов-джихадистов», с АКМами наперевес штурмующих цитадели мировой цивилизации… Чушь про автоматы, естественно, есть множество других способов завоевать мировое господство… Не стану их все перечислять, мы сейчас не об этом. Сергей Николаевич, нам надо, чтобы ты подписал несколько бумажек, дорогой…

Интонации Голоса резко переменились, от былой томности не осталось и следа, перешли от слов к делу, как говорится… Посмотрим, что это за дело…

А вслух я произнёс:

— Да я, по-моему, в своей жизни уже подписал всё, что только мог… Вы же и фирму мою имеете, и счета, и хрен знает что ещё! У меня не осталось ничего, что может быть вам интересно!

— Мы тоже так думали, — в Голосе просквозило нечто вреде минутного раздражения. — Мы ошибались. Вышел юридический казус.

Теперь неизвестный собеседник говорил чуьт-чуть раздражённо, с лёгким нетерпением в интонациях. Так обычно вещает лектор общества «Знание», которому хочется поскорее оттарабанить набившую оскомину тему и поспешить за угол, в ближайшую пельменную, пропустить вожделенные «сто пятьдесят граммов».

— Когда вы так вовремя «погибли», компания ваша перешла к супруге. Ну, что поделаешь, все мы слабы, а женщины особенно открыты перед теми, которых любят. Или думают, что любят… Ваш заместитель, Борис Полянский (Ах, ты, сука! Всё-таки Борька, скотина…) сделал всё, как нам обещал: влюбил в себя вашу жену, что, кстати, при вашем к ней отношении, было совсем несложно, обеспечил ваше участие в Игре, перевёл активы на неё. И вот здесь-то и сработал неучтённый фактор…

Мне было настолько хреново, что я воспринимал его слова словно сквозь вату. И плохо было мне не от того, что били меня, любимого, по голове все, кому не лень, а от того, что человек, с которым я прожил столько лет и прошёл, как мне казалось, «огонь, воду и медные трубы», предал меня, хотя я не подавал формальных поводов для этого! Изменил, и с кем — с моим некогда лучшим другом, оказавшимся на поверку банальным жуликом и вообще — пособником террористов! И, захлёбываясь в нахлынувших на меня глубоких рефлексиях, я как-то не сразу сообразил, о чём вещает мой тюремщик…

— Непостижимая женская логика! Или отсутствие таковой по определению. Кто ж мог предположить что ваша, такая насквозь возмущённая вашим к ней нечутким отношением супруга, делившая уже давно семейное ложе с вашим приятелем, на отрез откажется выходить за него замуж! Эта стерва заявила, что после того, как узнала абсолютно всё про Игру, категорически строить с ним семейные отношения…

— А как она узнала, кстати? Разве не она с ним на пару всё это затевала? — изумился я. В Голосе сквозило вселенское разочарование.

— Затевала-то на пару. Она «честно» седела с вами в клинике, присутствовала, практически, у смертного одра, рыдала на кладбище, отработала «легенду», так сказать. И, в конце концов, вполне закономерно позволила Полянскому себя «успокоить». Поскольку была свято уверена, что этот банальный розыгрыш не более, чем способ отомстить вам за все прегрешения, прошлые и будущие. А этот идиот в первую же дозволенную ночь страсти, преисполнившись чувства самца-победителя, рассказал ей про всё и в подробностях, умолчав только об истинных причинах, заставивших его провернуть всю эту афёру. Дескать, зависть, желание обладать ей и фирмой по совместительству снесло ему башню… Это и спасло вам жизнь, поскольку Светлана поставила одно условие Полянскому: она, коль уж влипла в историю с Игрой, останется с ним заодно, но вас, мой дорогой, убивать не позволит. Так вы и оказались в Тамбовской области, под опекой наших медсестёр, которым предписывалось держать вас под медикаментами, пока ситуация с конторой окончательно не устаканится.

— Смешно, — пробормотал я, отчего-то радуясь, что у Светки всё-таки хватило совести, чтобы не доводить дело до той черты, из-за которой нет возврата. Или она действительно так меня когда-то любила, что не смогла убить?

Видимо, последние слова я произнёс вслух, поскольку неожиданно услышал ответ.

— Наверное, — буркнул Голос. — Только на этом всё не закончилось. Через какое-то время к ней пришёл ваш Кац и выложил первые документы по Турции… Надо сказать, что ей понадобился минимум времени, чтобы осознать, что именно происходит в вашей компании. И во время очередного вояжа на Лазурный берег она вывалила всю эту информацию на Бориса…

Он помолчал. Я ждал, затаив дыхание…

— Полянский оказался окончательным идиотом, — нехотя констатировал Голос. — Вместо того, чтобы посоветоваться с нами, он запаниковал, нанял каких-то местных бандитов, и они устроили ей «несчастный случай» при погружении. Да так, что и следов не осталось…

— Вы же этого и хотели, — борясь с внезапно накатившей яростью, пробормотал я.

— Нет, — резко бросил Голос. — Нас, наоборот, это поставило в поганую ситуацию! Они же так и не поженились, чёрт побери… А в компании остались зарубежные активы, и немалые, которые принадлежали нам. В сложившейся ситуации нам оставалось только благодарить Аллаха за то, что сорвались все покушения на вас: в домике этого дворника, в СИЗО, да и остальные, про которые теперь вам лучше не знать… Мы на время потеряли вас, но теперь пора отдать нам то, что принадлежит по праву…

Я, кажется, потихоньку стал что-то понимать… Я оставался единственным наследником Светланы, «Гелиополис» со всеми его явными и тайными активами, оказывается, принадлежит мне, поскольку из двоих его владельцев в живых остался только я… Вот это заморочки!

— Поэтому, — продолжал Голос, — через несколько минут здесь будет нотариус, мы официально введём вас в права наследства, переоформим документы фирмы на вас, после чего вы осуществите несколько денежных переводов с указанных нами счетов. Вот и всё.

— Как я понимаю, тема «аеслияоткажусь?» не пропирает…

— Совершенно верно. Выбор у вас невелик: подписать, перевести и сдохнуть или не подписывать и всё равно сдохнуть. Это Игра, друг мой, а играть надо до конца…

Почему-то я и сам об этом догадался. Странно, но в тот момент какого-нибудь страха я абсолютно не испытывал! То ли впал в какой-то ступор, то ли уже окончательно атрофировались все чувства после услышанного… Словно пережил события прошедшего года по-новой… Череда смертей вокруг, предательство, потери… И оказалось, что я смертельно устал.

— А вот и наш нотариус, — прозвучало словно бы в мозгу, с головы слетела чёрная мешковина, и глаза взорвались от ослепительного света…

Машина неслась по гладкому, как стекло шоссе. Где-то чуть в стороне шумел морской прибой. Я не мог насладиться пролетающими по сторонам видами по той простой причине, что, во-первых, мешок снова водрузили на мою многострадальную голову сразу после того, как я подмахнул целую кучу бумаг, а, во-вторых, путешествовал я хоть и на автомобиле, но исключительно в качестве ручной клади, то есть — в багажнике. В лучших традициях полицейских боевиков.

В принципе, чем дело кончится, мне уже вкратце обрисовали. Конец мой определён, исполнение приговора — дело времени, на всё про всё у меня остаётся не больше нескольких десятков минут.

В отличие от аналогичной ситуации в американских боевиках мне не приходится ждать своевременного появления кавалерии или героя-шерифа, которые разгонят или укокошат плохих парней и освободят узника совести в моём лице.

Мой случай из тех, что отражаются исключительно в сводках уголовной хроники, а то и вовсе единственно в полицейских протоколах. Это если те́ла не найдут вообще. Глупо рассчитывать, что меня отпустят из чувства вдруг пробудившейся человечности, или кому-то придёт в голову использовать меня впоследствии в своих раскладах. О человечности эти люди слышали только от жертв, которых отправляли к Аллаху да и то исключительно в контексте просьб о помиловании… А из всех возможных дальнейших раскладов я вычеркнут собственной росписью на многочисленных официальных бумагах не далее, как полчаса назад. Так что остаётся только лежать и размышлять о вечном, но вот как-то не получается…

А всё-таки, что мы имеем, господа хорошие в активе? Полностью сложившуюся мозаику с моей фирмой. Сначала Борька каким-то образом попадает в компанию к этим моджахедам. Потом, оказавшись с моей подачи в «Гелиополисе», развивает бурную деятельность на благо Мирового Террора. Параллельно Борис решает выключить меня из пасьянса, соблазнив мою супругу и предложив при помощи Игры оттяпать мою фирму в полное своё распоряжение и, заодно, примерно наказать меня, охальника, за нечуткое к ней отношение.

Она, бедолага, соглашается, ибо, как правильно заметил тот господин с Голосом, имеющим право приказывать, нет поступка, на который не решится влюблённая или оскорблённая женщина. В моём случае присутствовали оба эти чувства. Борька при помощи «игроков» подстраивает мне аварию, они со Светланой пристраивают меня на Каширку, списывая аварию на резко ухудшившееся моё состояние, здесь же под химией получают мои подписи, а затем Светка, вдруг преисполнившись ко мне запоздалой жалости, переписывает финал этой истории и отправляет меня в «ссылку» под Тамбов. Как я понимаю, эти тётки со шприцами, что сидели при моей особе почти месяц, должны были постепенно сделать из меня если не полного идиота, то некое подобие овоща, это уж точно.

Но вмешался главный врач, Степаныч разогнал эту богадельню и вытащил меня на Свет Божий. Когда я нарисовался в пределах видимости Бориса, то он сам или по согласованию со своими «кураторами» решил от меня избавиться. Сначала он устроил мне «сложности перевода» с узбекского, оставив мне об этом инциденте отметину на морде. Не получилось как-то… Затем эти ребята подстроили убийство Мухи, засадив меня в каталажку, где мне и пришёл бы вполне закономерный конец, не вмешайся в ситуацию рецидивист Ляпа и следователь Следственного Комитета Елена Казарина, светлая ей память…

Кац со своим компроматом заставил Светку по-новому посмотреть на ситуацию, она устраивает Борису форменный шабаш, после чего тот её попросту убирает. Но выясняется, что, в её отсутствие по причине ухода из жизни, формальным владельцем компании остаюсь я, а в работе зависли крупные суммы, принадлежащие не Борьке, и даже не его нанимателям — кому-то белее крутому, нежели вся эта шатия-братия… В общем, пришла пора меня отыскать и завершить начатое два года назад. Что они и сделали благополучно, выдернув при помощи Луизы меня из Израиля и затащив в эту хитрую квартиру в Мацесте…

…Машина сделала несколько поворотов, скатилась куда-то вниз, шины прошуршали по крупной гальке… Пляж? Для купания, вроде, рановато, хотя это и Сочи, но всё-таки март месяц…

Распахнул свой зев багажник, солнце ощущалось даже сквозь ткань мешка на голове… Пахнуло свежим морским воздухом. Грубые руки выволокли меня наружу, несколько человек, подхватив меня, потащили куда-то. Ориентироваться в темноте, да ещё и в моём положении трудновато, но я отметил, что мои носильщики прошли по каким-то деревянным мосткам, были пара подъёмом и спусков, после чего подошвы их ботинок затопали по бетону. Странно, что справа и слева слышался плеск воды… Причал? Пирс? Мне это как-то сразу перестало нравиться, и я стал извиваться в их руках червём… За что снова получил по голове со словами:

— Не дёргайся, гадёныш, уже пришли!

Меня положили на сырой бетон… волнолома? Для верности пнули пару раз ботинком под рёбра. Так, на всякий случай… А мне отчего-то стало так тоскливо… Почему всегда всё это происходит именно в тот момент, когда жизнь, можно сказать, только начинается! Когда появилась любимая женщина, создалась семья, родилось новое дело… Захотелось завыть от боли, но я только сцепил покрепче зубы, прекрасно понимая, что никто со мной теперь церемониться не станет. И что зря я тогда не послушался Игоря-чекиста, когда он просил меня слёзно предупреждать обо всех моих возможных перемещениях, которые так или иначе могут быть связаны с этим делом. Вот и доигрался. Во всех смыслах…

Кто-то ещё подошёл к моему бренному телу. Ага, знакомый Голос…

— Ладно, Котов, хорошо то, что хорошо кончается. Не для тебя. К сожалению. Уж не обессудь, живым мы тебя оставить не можем. Сам понимаешь. Зато умрёшь без мучений.

— Хотелось бы, конечно, помучиться, — совершенно искренне съязвил я.

— Не получилось, извини, дорогой, — оценил он мой чёрный юмор. И бросил в сторону:

— Эй, там, кончайте…

Меня опять подхватили и, не успел я по-настоящему испугаться, бросили, как я понял, в набежавшую волну… Которая накрыла меня, болезного, с головой, закрутила и повлекла в ледяную солёную пучину, вырывая из лёгких последние пузырьки воздуха… Я успел ещё подумать, что прощание с какой-то там по счёту моей кошачьей жизнью происходит как-то слишком уж летально, но мой страх Большой Воды всё пересилил и погасил мои жалкие мысли. Я умер в очередной раз… И не было больно.

Глава 7. Возвращение в Эдем

Нас часто ждут именно там, куда мы возвращаться не хотим.

Эльчин Сафарли

«…Это май-баловник, это май-чародей веет белым своим опахалом!» — отчего-то застряла в голове строка старой песни. Наверное, от того, что за окном действительно был май, сияло горячее солнце, вполне по-летнему пригревая развалившийся в истоме воскресного дня мегаполис.

Я валялся на широченной постели в персональной V.I.P.-палате и, пресытившись телевизором и чтением книг, просто смотрел на листву яблонь за окном. Настроение было прекрасное, ещё бы разрешили выписаться домой, так и вообще было бы отменно. Но, до особого разрешения, мне не только не светит выписка, но запрещены даже прогулки по прекрасному больничному парку.

Это — плата за возможность воспользоваться очередной своей кошачьей реинкарнацией, правда — опять же в своём истинном обличьи. После всего происшедшего я по-прежнему остаюсь Сергеем Николаевичем Котовым, бывшим московским буржуем, вдовцом, бомжом, монахом-схимником, знатным аграрием и ещё бог знает кем. На всех моих жизней конечно не хватить, придётся оставшиеся тратить крайне экономно.

«Отделение неврологии», так называется моё теперешнее прибежище, в которое я угодил прямиком из черноморских волн, не пожелавших принять меня в свою пучину. На это оказалось две причины, вполне себе полновесные, чтобы привести к такому вот неожиданному и приятному для меня, не скрою, финалу.

Причина первая оказалась в том, что я, зараза, очень хотел жить! В общем-то, это неудивительно, этого хотят все. Но я всё то время, что со мной возились мои будущие палачи, старательно играл незаметно мышцой и ослабил-таки капроновые путы. Слава Богу, что эти архаровцы не додумались запеленать меня скотчем, как принято показывать в кино, тогда бы результат этого мероприятия был бы вполне предсказуемым. А так, оказавшись в воде и пережив первый шок от ледяного купания и всех предшествующих ему событий, я по примеру Гарри Гудини[9] сбросил с себя верёвки, стянул с головы опостылевший колпак и устремился к поверхности… В тот момент мне было наплевать, что меня заметят и постараются успокоить по-новой, хотелось только одного — глотка свежего воздуха!

Вторая причина нарисовалась, когда я всё-таки вынырнул и смог оглядеться. К своему глубочайшему удовлетворению, я рассмотрел на пирсе, который действительно имел место, картину, о которой даже не мог и мечтать! Мои недавние собеседники и, по совместительству — палачи, рядком возлежали мордами вниз на мокром бетоне, а над ними деловито сновали очень убедительные товарищи с короткоствольными автоматами незнакомой мне модификации наперевес с лицами, закрытыми масками. Но от этого не менее дорогими!

А со стороны моря на меня заходил какой-то быстроходный катер, с которого буквально через минуту мне подали руку и извлекли из холоднющей солёной воды. В общем, всё как у классика:

Конец был прост: пришёл тягач,

И там был трос, и там был врач…[10]

«Кавалерия» всё-таки успела спасти поселенцев от коварных «краснокожих»… Слава Голливуду, прочно вошедшему в наш быт, так сказать. Это было последнее, что я успел себе подумать, рухнув на тёплую палубу катера мешком мокрого белья. Очнулся я уже здесь, в вышеупомянутом отделении московской больницы, без права звонков и электронной переписки. Правда, с правом свиданий с родными и близкими.

Если быть уж совсем откровенным, то свидания мне разрешили только недели через три после моего водворения в эту обитель передовой медицинской мысли. Поначалу со мной общались только эскулапы, поскольку я действительно оказался в состоянии такого нервного истощения, что первые несколько дней буквально кушал «кашечку с ложечки». И это, заметьте, не в переносном смысле!

Оказывается, все эти игры с кошачьими жизнями неимоверно изматывают, говорю вам как специалист. Оказавшись в роли выловленной корюшки, я впал в апатию и первое время воспринимал мир в качестве отражения мятущихся картинок, которые услужливо рисовал мой наполовину контуженый мозг. Видимо, все эти приложения по нему «тупым твёрдым предметом» не прошли даром, и вкупе с переохлаждением я получил ещё и приличное сотрясение моего серого вещества. Правда, как говаривал один мой знакомый прапорщик, «…чему там болеть, это же кость». Но у меня мозг наличествовал, отчего голова болела нещадно. Особенно первые дни.

А когда она несколько успокоилась, настало время другой «головной боли» в лице серых товарищейсо скромными папочками, которые хоть и представлялись с перечислением званий и фамилий, но напрочь не отложились в моей памяти.

Из общения с ними выяснилось, что, несмотря на то, что я не посчитал нужным известить моего куратора (оказывается, у меня был куратор!) Игоря Алексеевича о своем визите в Израиль, служба оного решила всё-таки по собственной инициативе отследить мой вояж во всех подробностях, за что и была вознаграждена поимкой целой кучи мерзких личностей исключительно террористической ориентации, за которыми, кстати, давно и небезуспешно охотилась. В общем, оказалось, что я, сам того не ведая, сыграл роль этакого живца со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Я не стал озвучивать, что думаю о методах вышеназванной службы, терпеливо и по возможности обстоятельно отвечал на все задаваемые мне вопросы, прекрасно понимая, что они всё равно не отстанут, пока не получат всю необходимую им информацию. И только когда они насытились, до моего тела были допущены родные и близкие.

Вопреки ожиданиям, первой меня навестила Луиза. Она ворвалась в палату на третью неделю моего пребывания в больничке, с порога бросилась с объятиями и извинениями… Но я просто сграбастал её в охапку и заставил замолчать поцелуем…

Отдышавшись, мы долго смотрели друг на друга, словно старались отыскать какие-то милые, но забытые черты. Так бывает с близкими людьми, которые считали друг друга пропавшими навеки, но вдруг неожиданно встретились на какой-то захудалой станции лицом к лицу. Нам было хорошо и спокойно, как никогда до этого. Потому, что оба понимали: это прекрасный финал наших коротких, но испепеляющих отношений.

Потом мы сидели рядком на постели, и болтали о том, о сём… Она рассказывала о нашем сыне, о том, как к ней в гостиницу, в Москве, завалились несколько мерзких типов сугубо арабской наружности, сунули под нос телефон, и приказали связаться с мамой. Оказалось, что в их доме, в Выборге, уже вовсю хозяйничают их подельники и если она не позвонит мне и не заставит прилететь в Сочи по казанному адресу, то им всем — ей, сыну, маме — придёт кирдык. Конечно же, ей ничего не оставалось, как позвонить мне. Дальнейшее известно.

Я не мог её ни в чём винить, поскольку сам бы, скорее всего, на её месте поступил таким же образом. А в моём теперешнем положении, когда я практически воскрес из мёртвых в очередной раз, я вообще готов был простить всех и вся… Впрочем, оказывается, не всех.

Чекист Игорь навестил меня следом за Луизой. Честно говоря, я ожидал его визита гораздо раньше, но, видимо, какие-то сложности с субординацией в их системе не позволяли ему этого сделать. Водрузив на прикроватную тумбочку пакет с абхазскими мандаринами, источавшими умопомрачительный запах, он присел на краешек кровати и, усмехнувшись, вопросил:

— И как это: ощущать себя заново родившимся?

Я пожал плечами, улыбнулся:

— Клёво!

Мы оба рассмеялись. Он не стал громоздить банальности типа «я предупреждал», «надо было позвонить» и всякую прочую ересь. Зато чётко и по делу «доложил» о том, что произошло после моего «моржевания» в Чёрном море. Из того, естественно, что мне полагалось знать по статусу.

Вся эта история началась не два. И даже не четыре года назад. Собственно, несколько лет назад я оказался в неё замешанным. В тот момент, когда преисполнившись любви к ближнему и чувства «настоящей армейской дружбы», притащил Борьку к себе замом.

Господин Полянский, оказывается, не вчера стакнулся с этими восточными асассинами[11]. Они подцепили ещё во время службы в армии, когда он время от времени захаживал в соседние аулы за «травкой». А я-то, придурок, и не замечал эти его вылазки, хотя мы были с ним в части не разлей вода…

Его выцепили на гражданке, через пару лет после дембеля и предложили пост коммерческого директора одной компании. Тогда же он и применил впервые разработанную ими схему с «мертвыми душами». Но растёт дитя, как говорится, растут запросы. В поле деятельности господ попала столица, и тут-то друг-Боря вспомнил про своего армейского товарища, некоего Котова, организовать «совершенно случайную» встречу с которым не представляло никакого труда. Достаточно было просто оказаться в столице в нужное время и в нужном месте.

Вышеупомянутый Котов не только встретил армейского друга с распростёртыми объятиями, но и приблизил к своей особе, сделав заместителем с правом многочисленных подписей. Чем и спровоцировал цепь дальнейших событий.

Разменной монетой в этой комбинации стала Светлана, которую Борис не столько влюбил в себя, сколько банально обольстил. Замужняя, но практически одинокая при живом-то муже женщина, томившаяся бездельем в последнее время, была рада увлечься «непосредственным провинциалом», благо муженёк не оставлял ей места в своей жизни, поделив её между работой и клубами… А заодно и перевесив часть обязанностей на того же Бориса. А дальнейшая история известна: он предлагает мне устроить розыгрыш, вернуть Светку посредством «псевдо аварии» и игры на её чувствах ко мне… Ей же он втюхивает мысль о том, что я и Луизой замышляю «дворцовый переворот» с целью захвата фирмы. Ничтоже сумняшеся, он сводит меня с Луизкой в своём кабинете, чем «убивает сразу двух зайцев»: косвенно подтверждает уже зародившиеся на мой счёт сомнения у Светки, а заодно и вытягивает из меня свободную наличность с тем, чтобы я не слишком рыпался без средств к существованию. И, надо сказать, всё-то у него получилось.

Одно время мне было непонятно, почему они упекли меня после той аварии не в Склиф, что было бы логично, а в онкодиспансер. Но и эта гимнастика ума стала понятна, когда на допросе Борька пояснил, что, во-первых, слишком уж торчали бы его уши, пади я в автокатастрофе… Они вообще не стремились убивать меня для широкой публики. Ну, авария, ну повредился мозгой… А на случай дальнейших непоняток была версия, что я тихо почил в постельке в вышеупомянутом заведении, благо именно там был свой врач, который и констатировал мою безвременную кончину. Разорился друг Боря и на участок на кладбище, кого он только туда закопал?

В общем, я существовал как бы в двух ипостасях: а одной, для бывших сотрудников и прочих близких и знакомых, я повредился разумом в автокатастрофе и абсолютно недееспособен. Вторая ипостась была резервной, и согласно ей я тихо покоился с миром в известном месте. Так что при необходимости переквалифицировать меня из одной категории в другую не составляло труда при определённом навыке. Достаточно одной таблетки или выстрела, а то и обрезка трубы. В общем, жизнь моя не стоила ни гроша. А то, что я вообще ещё существовал, была действительно заслуга Светланы, которая изначально убийцей не была.

А дальше пошла цепь «неизбежных на море случайностей», которые свели на нет возможность Бориса контролировать меня и мои перемещения. Кто ж знал, что Степаныч всерьёз возьмётся за моё лечение? Что я уйду «в народ» и поселюсь у Мухи? Что ко мне проникнется «уважухой» Ляпа, и проникнется доверием Елена? Что, в конце-то концов, я свалю из Москвы и поселюсь в монастыре? Да я и сам тогда не мог предположить такого развития событий!

Но скажу честно, если бы мне вдруг встретился на пути такой волшебник, что предложил бы «отмотать назад» несколько лет, скажем, до той истории с армейским «Уралом» и ска́чками по лесам, то, обладая теперешним знанием, вряд ли я стал бы тогда тащить своего приятеля на горбу, а то и просто пристрелил бы его втихую где-нибудь в «зелёнке». Зато жили бы Светка, Елена, Вовчик, нотариус Наталья, Муха и многие другие, которых убили те деньги, что волей Полянского и его реальных хозяев пошли на организацию террористических актов в неизвестных мне странах.

Вот, вкратце, та история, которую мне рассказал «товарищ майор» Игорь, и в которой мне пришлось сыграть свою, далеко не всегда привлекательную, роль. Наверное, тем жизнь и отличается от кино или театра, что в ней роли выбираем не мы, а они нас выбирают. А нам приходится им соответствовать и немногим удаётся выйти из прописанного судьбой образа.

А когда Игорь удалился, пожелав мне скорейшего выздоровления, посетитель пошёл косяком! Мама и Фёдор, Ромка с Алёнкой, Пётр прилетел вместе с Олькой и маленьким сыном, за ради удовольствия пообщаться с «относительно живым» Котовым покинул Израиль Кац, которому теперь действительно нечего было страшиться. А Юлька просто прописалась подле меня, даря дни и ночи всепоглощающей любви.

К середине мая я со своими «паломниками», наверное, уже порядком надоел всему коллективу больницы, и меня чуть ли не под фанфары выписали на волю. Прежде чем я вернусь к своим баранам, то есть — осетрам, мне предстояло решить ещё несколько насущных вопросов в столице. Чем я и занялся.

Для начала следовало разобраться с «Гелиополисом». Прекрасная компания, выигравшая, к тому же, грандиозный тендер, просто обязана была продолжить своё существование. Тем более, что на ней как таковой никакого криминала не было, что ответственные товарищи мне ещё раз подтвердили. Следовательно, предстояло передать её в надёжные руки.

Я, было, собрался уступить место Генерального директора Кацу, но он так энергично отбивался, что я отбросил эту идею сразу же. Самому лезть в «генеральское» кресло мне совершенно не хотелось, но неожиданный, зато вполне очевидный выход предложила Юлька.

Как-то за завтраком в моей бывшей и теперешней московской квартире, также ставшейся мне в наследство от прошлой семейной жизни, она предложила:

— А ты пригласи, попробуй, Луизу… У неё ведь прекрасно получалось руководить «Эклектикой», даже вон с тобой конкурировала, и вполне успешно. А?

Когда я переварил эту идею, то пришёл к выводу, что ничего лучшего я и придумать не мог бы и сам. Против ожидания, уговаривать Луизу не пришлось, через неделю, разобравшись с домашними делами, она прилетела в Москву и вступила в руководство компанией, благо значительную часть сотрудников «Гелиополиса» составляли её бывшие подчинённые. В общем, здесь всё как-то устаканилось. И мы, наконец, вылетели домой…

Мама, милая моя мама, как ждала она моего возвращения, как спешила порадовать домашними пирожками, согреть своей лаской и теплом! По негласному уговору с Тихоном и Юлькой, мы не стали посвящать её во все подробности моих приключений. Ей и так досталось за все те годы, что она отдала моей болезни, моим юношеским безумствами и ошибкам более зрелого возраста.

Поэтому мы просто собрались тесным семейным кругом, наготовили, как когда-то в годы моего далёкого детства, кучу пельменей и устроили пир горой во славу окончания всех невзгод. Наверное, это звучит несколько возвышенно, но только пройдя через все эти не слишком приятные приключения я понял, наконец, что значит для меня мой дом и моя семья.

Лом, в котором тебя ждут в горе и в радости, где ты всегда можешь найти понимание, где. Куда бы и насколько бы ты не уезжал. Всегда остаётся частичка твоего сердца, твоей души.

Только все вместе мы сумели преодолеть те испытания, что выпали на мою долю, точнее, которые я сам по своей молодости ли, глупости ли нашёл на свою голову. Так будет точнее. Зато они сплотили нас, собрали всех вместе, заставил по-новому посмотреть друг на друга, переоценить казавшиеся незыблемыми ценности, пересмотреть старые отношения и завязать новые.

В конце мая приехали Юлькины родители подбирать дом, о чём они мечтали с осени, и ими вплотную занялся дядька. В общем, сколачивалась ещё та община, дай-то Бог, чтобы всё и дальше складывалось столь же гладко. Хотя, если вспомнить, как у меня с ними всё начиналось…

Осётрики наши потихоньку подрастали, к осени вполне себе могли уже набрать товарный вес. Так что верной дорогой идёте, товарищи, как говорится. Если предприятие действительно окажется столь успешным, как показывает зарубежный опыт, будем расширяться. Надоела столичная жизнь, да и вообще городская, уйду, на фиг, в «новые колхозники»…

После всего пережитого не оставил я вниманием и родной монастырь, посетил его вместе с Юлькой. Отец Валерий с Николаем несколько часов терпеливо слушали рассказ о моих приключениях, после чего батюшка, помолчав, сказал только:

— Каждому человеку Господь отпускает ровно столько, сколько он сможет выдюжить. Не непосильной ноши, запомни это, есть только Вера в Него или неверие в свои силы. Помни это, и всё в жизни получится…

Мы сидели на берегу Урала, я смотрел на тёмную воду, неспешно катившуюся куда-то туда, на юг, туда, к Каспийскому морю и дальше, к сказочным берегам Персии. Юлька грела на затухающем костерке закопчённый котелок с ароматным чаем на травах, листах смородины и мяты. Её рыжие кудряшки светились старинной медью в лучах предзакатного июньского солнца. Всмотревшись в её силуэт на фоне глубокого летнего неба, я невольно залюбовался своей супругой.

Надёжная, прошедшая со мной все испытания последнего года, она стала для меня не просто любимым человеком, единственным, надёжной опорой в жизни и в браке… Она стала моей настоящей второй половиной… Только вот, видится мне, что-то половинка моя что-то раздобрела на деревенских харчах! Округлилась, стала мускулистее, что ли? Куда девалась та девочка-тростинка, что охмурила «старого» отшельника в Николах? О чём я и спросил ей. Она рассмеялась:

— Тоже мне, нашёл сельскую клушку! Кот, ты конечно замечательный муж и даже любовник, но… Как и все мужики, очевидное начинаешь замечать только на девятом месяце…

Дальше я не дал ей договорить, вскочил и, подхватив её на руки и хохоча как сумасшедший, потащил в палатку… После всего, едва отдышавшись и перебирая мои непокорные вихры, она неожиданно спросила:

— Слушай, а после твоего мартовского «купания» ты всё ещё боишься воды?

От неожиданности я сел, но она снова привлекла меня к себе, прошептала на ухо:

— Нельзя же всю жизнь от себя бегать! Ты же смог выплыть, милый… Значит, всё в порядке. Остаётся только сделать то же, но теперь уже сознательно, и страх окончательно пройдёт… Давай съездим на море, не знаю, Красное там, Средиземное, то же Чёрное. Я научу тебя погружаться с аквалангом, я несколько лет занималась подводным плаванием…

Я задумчиво рассматривал свод палатки, борясь с кипящими во мне страстями, затем, неожиданно для меня самого, сказал:

— Только не на море.

— Хорошо, — покладисто сказала она. — Предлагай!

— Байкал, — тут же заявил я. — Был у меня однокурсник, Тихон, откуда-то из-под Улан-Удэ, так вот он рассказывал…

— Пусть Бакал… Только поспеши, дорогой, скоро ему, — Юлька погладила свой ещё даже и близко не округлившийся животик, — будет не до купаний в глубоких водах…

ЭПИЛОГ

— Серёжа, всё будет хорошо, — тихо прошептала на ухо Юлька. Слегка коснулась губами неприкрытой гидрокостюмной тканью щеки. Как тогда, два долгих года назад, на согретой скупым мартовским солнцем обочине глухого степного просёлка. Тогда, похоже, началась моя очередная жизнь. Одна из многих.

Я кивнул, натянул маску, взял загубник, густо пахнущий горячей резиной… Осторожно перебирая ластами, спустился по деревянным ступеням лестницы-трапа…

Вода, вот она, плещется совсем рядом, где-то под пятками… Хлюпает о крутой борт «Акимки»… А за пенной гладью — метры космоса, громадного пространства, которое вожделенно ждёт, как бы меня поглотить… Только я уже не тот, кем был какие-то годы назад, эмбрион, боящийся рек, озёр, морей и прочих водохранилищ!

Море не смогло забрать меня, даже связанного по рукам и ногам! И здесь я свободен, как птица, даже, скорее, как рыба…

Поняв вдруг, что этой внутренней болтовнёй я стараюсь заглушить животный страх, что опять возник внутри меня и стал разрастаться до объёмов Вселенной, я махнул рукой взволнованной Юльке, вихрастому Алёшке и, оттолкнувшись от трапа, свечой вошёл в кристальную воду Байкала!

Жизнь продолжалась!

[1]Нуридди́н Абдуррахма́н ибн Ахма́д Джами́ — персидско-таджикский поэт-мистик, суфийский шейх, теолог, философ, теоретик музыки. Джами считается завершителем классического периода поэзии на языке фарси, дари.

[2]Ико́на Бо́жией Ма́тери «Утоли́ моя́ печа́ли» — икона Богородицы, почитаемая в Русской церквичудотворной. Празднование иконе совершается 7 февраля по новому стилю (25 января по старому стилю). На этой иконе Божия Матерь изображена держащей правой рукой Младенца Христа, у которого в руках развернут свиток со словами: «Суд праведный судите, милость и щедроты творите кийждо искреннему своему; вдовицу и сиру не насильствуйте и злобу брату своему в сердце не творите». Левую руку Богоматерь приложила к своей голове, несколько склонённой набок, будто она прислушивается к молитвам всех обращающихся к ней в печалях и скорбях.

[3]Идиосинкрази́я — болезненная реакция, возникающая у некоторых людей в ответ на определённые неспецифические (в отличие от аллергии) раздражители.

[4]Шлимазл — патологический неудачник (идиш).

[5]Лепший (правосл.) — лучший, отсюда лепота (красота).

[6]Го́лда Ме́ир, урождённая Мабович — израильский политический и государственный деятель, 5-й премьер-министр Израиля.

[7] Бэн зона́ (иврит) — сукины дети.

[8]Ergo (лат.) — следовательно.

[9]Га́рри Гуди́ни (англ. Harry Houdini, настоящее имя и фамилия — Э́рик Вайс (венг. Weisz Erik); — знаменитый американский иллюзионисти филантроп. Прославился разоблачением шарлатанов и сложными трюками с побегами и освобождениями.

[10]В. Высоцкий

[11]Асассины (от араб. Хашшашин, употребляющие гашиш ) — под этим именем в средневековой Европе получила известность часть низаритской ветви исмаилитов, отличавшаяся строгой дисциплиной. В наше время синоним наёмного убийцы, киллера.