Не своя земля

Пролог

Нелегкая это была задача для иностранца – заслужить благосклонность Кровоточащих сердец.

Чарльз Диккенс, «Крошка Доррит»

На заснеженной станции города Черёмухина – тёмной, застывшей, погружённой в тревожное ожидание сиреневых зимних сумерек, стояли, отвернувшись друг от друга носами, два стоптанных дамских башмачка. Шнурки на них развязались и с грустным недоумением смотрели друг на друга: что же нам делать, если мы так запутались?

Внизу, под большим холмом, на котором стоял Черёмухин, текли две реки – Черёмуха и Черемша. Реки были сёстрами, но отчего-то не ладили друг с другом и, повздорив однажды, разбежались в разные стороны по просторам бескрайних полей. Речка Черёмуха была свежая и бойкая, цветы любили её за весёлый нрав и вечно высыпали на её берегах, как веснушки на девичьем лице. Река Черемша была порожистой и мутной, и в городе поговаривали, что много лет назад кто-то утопил на её дне своё горе.

«Ну, утопил и утопил. Делов-то…» – равнодушно подумала стоявшая на станции девушка, толкнув стоптанным носком ботинка маленькую льдинку, в толще которой темнела тонкая веточка с сухим листом. Девушка не чувствовала пальцев ног и почти ничего не видела из-за налипших на ресницы снежинок, но что-то заставляло её бесцельно прохаживаться по станции, не решаясь спуститься вниз в город, присыпанный белой снежной крошкой, как праздничный пирог. При мыслях о праздниках девушка едва не скрипнула зубами от досады. Она их ненавидела. Впрочем, городок Черёмухин тоже.

– Опять одна прогуливаешься? – послышался рядом знакомый голос, и, подняв голову, девушка увидела перед собой купца Воронихина, сидевшего в санях и удерживающего за поводья крепкую пегую лошадку Копейку, которая сердито фыркала и рыла копытом вязкий снег.

– Не прогуливаюсь, а домой возвращаюсь, – пробормотала Тася. – Прямо перед праздником отцу пришло в голову пересмотреть один пункт в договоре, и мне пришлось срочно уезжать по делам в Излучину.

– Ну, хорошо хоть не за подснежниками в лес послал. Садись-ка в сани, фройляйн[1], – сказал старик и вежливо протянул девушке руку, предлагая ей занять место рядом с собой. Та с благодарностью кивнула и проворно забралась в повозку, отряхиваясь от снега и пытаясь согреть дыханием озябшие пальцы. Воронихин похлопал Копейку по боку, и сонная лошадка, фыркнув, неторопливо продолжила свой путь. Лошадь тяжело сопела и недовольно трясла светлой гривой: дело было к вечеру и декабрьский мороз пробирал до костей.

Черёмухин, укрытый одеялом снега, притих и готовился отойти ко сну. Через две недели в город придёт праздник: в краснокирпичную Успенскую церковь с потемневшими мозаиками на стенах потянутся вереницы черёмухинцев. Вечером ёлки нарядят яблоками, бумажными ангелами и свечами, которые будут гореть всю праздничную ночь. В комнатах зазвучат молитвы и звон бокалов, детский смех смешается с песнями, и только один дом в разгар всеобщего веселья будет стоять понурый и постный, как старая дева на свадьбе.

В кирпичный особняк фабриканта Анхеля Штайна Рождество всегда приходило раньше.

Тася Штайн – девушка, сидевшая в повозке Воронихина, – теплее закуталась в шубу и задумалась, глядя на лежавшую перед ней дорогу. «Как давно я разлюбила Рождество?» – подумала Тася.

Вскоре на горизонте показались очертания Черёмухинского оперного театра. На припорошенной снегом колонне красовалась афиша, торжественно объявляющая, что вечером в четверг несравненная Варвара Колосова будет исполнять главную партию в оперетке «Альбертина и Аделард». Тот, кому пришло бы в голову сравнить в это мгновение изображённую на афише приму и нахмуренное личико фройляйн, сидевшей в санях, с большим удивлением отметил бы у них общие черты. Но если улыбающееся лицо Варвары дышало раскованностью и свободой, то сжатые губы и жалобно-сердитый излом бровей Таси выдавали её внутреннее напряжение, как будто девушка изо всех сил старалась спрятать непрошенное сходство где-то глубоко внутри себя.

– Пётр Захарович, – тихо попросила Тася и, повернувшись к Воронихину, тронула его за руку. – Если не трудно… Быстрее…

– Но, пошла, родимая! – прикрикнул Воронихин на Копейку, и Тася почувствовала вдруг острую благодарность к нему.

С тех пор, как семья фабриканта из Хафенберга обосновалась в опустевшем особняке, их заключило в кольцо враждебное, настороженное молчание черёмухинцев. Впрочем, двоих обитателей особняка народная нелюбовь обошла стороной – приёмную сестру Таси, Юлию, – и их старшего брата Тони. С Юлией горожане приветливо здоровались при встрече, а увидев Тони только снисходительно кивали – он вечно болел и рисовал картины, а потому слыл в городе кем-то вроде умалишённого. Стоило же черёмухинцам повстречать старика Штайна или Тасю, как горожане мрачнели и обходили «земляков» стороной. А мальчишки-газетчики, отойдя на безопасное расстояние, отваживались порой затянуть вслед отцу и дочери ядовитую, насмешливую песенку.

Между Штайнами и черёмухинцами давно велась скрытая война. И на то были свои причины. Ведь горожане все еще хорошо помнили одну старую историю: как несколько черёмухинских промышленников разорились один за другим, не сумев расплатиться с долгами в карточном клубе «Энигма». В том клубе действовали странные правила: каждый месяц в нём выбирали одного человека, оплачивавшего долги всех участников. Те, кого невесёлая участь обходила стороной, обычно вздыхали с облегчением и продолжали играть, а избранному, если только он не был баснословно богат, обычно приходилось худо. В тот год разорились семьи Колосовых, Захаровых и Полыниных, а внезапно объявившийся владелец клуба – Анхель Штайн, до тех пор много лет скрывавшийся в тени, – вдруг решил распустить «Энигму», и, прибрав к рукам фабрики должников, зажил безбедно, но окружённым всеобщей ненавистью.

– Штайн твой, конечно, – старый чёрт, прости Господи, – покачал головой Воронихин. – Хоть бы встретил тебя.

– Он бы встретил, – возразила Тася, задетая словами старика. – Но Тони со вчерашнего дня совсем плох. Судя по всему, у него уже давно не было таких сильных приступов, – девушка тяжело вздохнула. – Рождество ещё это. Явятся родственнички, будут гнусавить псалмы, а потом напьются и перессорятся из-за денег моего отца. Они же только и думают, как бы подсунуть мне чьего-нибудь обжору-сынка, а Тони – чью-нибудь туберкулёзную дочку!

– Ну, ничего, тебя ещё ждёт рождественский бал в пансионе, – усмехнулся Воронихин. – Ты, кажется, очень даже любила их раньше. И, кажется, кое-кто был вовсе не прочь покружиться в вальсе с вашим учителем музыки, Николаем Клиновским. Было такое?

– Было, да сплыло.

– Он неплохой человек, – продолжал Воронихин, как будто не замечая Тасиного смущения. – Музыкант, юрист… А как он заботился о единокровном братишке после смерти отчима, купца Захарова! Честно говоря, мальчишка совсем этого не заслужил. Он вечно режется в карты с твоим Тони, а ещё поговаривают, что он участвует в каком-то подпольном кружке. Только тс-с! – Воронихин оглянулся, так, будто их могли подслушивать, и продолжил: – Слышала, что на днях Николай разрешил какую-то невообразимую земельную тяжбу? Уж и не помню, что там да как, но, если бы Клиновский не вытащил из архива какой-то затерянный документик, никто бы так и не доказал правоту Ричарда Роу. [2]Повезло, что ответчику подвернулся такой талант, иначе…

– Пётр Захарович, прошу вас, довольно о Клиновском, – перебила Тася, не отводя напряжённого взгляда от краснокирпичного штайновского особняка, на пороге которого, скрестив на груди руки, стоял мужчина средних лет со скуластым рябым лицом. При виде Воронихина он молча кивнул головой и, подождав, пока Тася выберется из повозки, кратко тряхнул ей руку, как если бы встретил давнишнего приятеля-мужчину. Старик, изобразив за спиной Штайна гримасу, развернул Копейку и, отсалютовав Тасе на прощание, скрылся. Девушка задумчиво проводила его взглядом. «Если жена Воронихина умрёт, – подумала она внезапно, – было бы очень неплохо, если бы он женился на мне. Просто так, без любви. Конечно, я ещё та хозяйка, но ведь хорошо, если кто-нибудь всегда будет рядом с тобой? Даже если этот человек – Тася Штайн…»

Анхель строго посмотрел на дочь сверху вниз, и та поняла, что слишком задержалась на пороге.

– Где тебя носило так долго? – спросил сухо Штайн, проходя вместе с дочерью в жарко натопленную гостиную. Его голос дребезжал от раздражения, и Тася опустила глаза, делая вид, что застёгивает круглые металлические пуговицы на жакете, похожем на военный мундир. Анхель Штайн явно хотел что-то сказать. Когда он был не в духе, то обычно проходился по Тасиному внешнему виду взглядом и критиковал его. И волосы-то у неё растрёпаны, и лицо рябое и бледное, и вообще один чёрт разберёт, мужчина она или женщина! Но вовремя скрипнувшая дверь не дала Штайну заговорить. На пороге появилась Юлия и, воскликнув, бросилась Тасе на шею.

– Отстань, отвяжись, – зашипела Тася, отбиваясь от объятий. – Да не лезь ты ко мне с поцелуями!

– Потише, Юлия, – попросил Штайн, и в его словах, обращённых к младшей дочери, послышалась незнакомая Тасе мягкость. – Тони все еще не лучше. Доктор попросил, чтобы в доме было тихо, иначе ему опять станет худо.

– Тася, – поспешно спросила Юлия, – не хочешь навестить Тони? Он, кажется, уже не спит.

«Ну, и слава Богу! Но при чём тут я?» – подумала Тася, но вслух пробормотала что-то невнятное, означающее согласие: разговаривать с отцом ей хотелось ещё меньше, чем сидеть с братом. Однако, когда девушка собиралась вслед за сестрой покинуть гостиную, Анхель Штайн крепко ухватил её под локоть.

– Воронихин – старый лис, – прошептал он. – И любезничает с тобой только из-за тупицы-дочурки, которая учится у тебя в пансионе. А ещё он хочет, чтобы я больше платил ему за перевозку грузов.

– К чему ты мне это говоришь? – с досадой пробормотала Тася. – Чтобы лишний раз напомнить мне, что меня все ненавидят?

– Чтобы ты не забывала о том, кому можно доверять, а кому нет, – ответил Штайн и похлопал дочери по плечу, намекая, что их разговор окончен.

***

– Побудь с ним, – шепнула Юлия, открывая дверь. – Я провела с ним весь день, и мне кажется, что Тони соскучился именно по тебе.

– Ну, да, как же… – хмыкнула Тася. В глубине души она надеялась, что сестра пойдёт с ней. Без неё девушка чувствовала себя беспомощной. Она никогда не умела обращаться с больными, и, когда у Тони начинался очередной приступ, на ходу придумывала срочные дела или даже уходила из дома.

В спальне Тони, старшего брата Таси, царил полумрак. Шторы были задёрнуты, и комната освещалась единственным электрическим светильником, висящим на стене. Тони лежал на кровати, в шёлковом халате, расшитом цветами и птицами – бледный, худой, чернявый. Тася в который раз подумала, что он, несмотря на то, что в его жилах текли обе крови, не был похож ни на русского, ни на немца. Живые тёмные глаза юноши лихорадочно блестели, а чуть заметная улыбка, появившаяся на его лице при виде сестры, делали Тони Штайна похожим не то на итальянца, не то на француза, не то на цыгана…

При последней мысли Тася нахмурилась и, подобрав юбку, села на край кровати. Тони приподнялся и, взяв её ладонь, мягко стиснул её, не то приветствуя, не то желая что-то сказать. Тася вздохнула. Иногда её брат был настолько слаб, что у него не хватало даже сил на то, чтобы произнести хоть слово. Обычно его руки были такими холодными, что Тася вздрагивала от одного лишь их прикосновения, но сегодня от брата шёл жар, как от натопленной печи. Тони молчал, вызывающе глядя на неё, и девушка почувствовала неловкость.

– Ну, что, ты как? Всё в порядке? – спросила она с наигранной бодростью, стремясь поскорее высыпать, как из мешка, все вежливые вопросы, которые принято задавать больному. – Ещё не умер? Это даже странно после того, как тебя вышвырнули с юридического факультета. Ты заболел на редкость вовремя.

– Да, – тихо засмеялся Тони. – Иначе даже не знаю, что бы еще со мной сделал отец.

– Не могу поверить, что он не задал тебе жару.

– Нет, – покачал головой Тони. – Он только лишь запустил в меня пресс-папье.

– Вечно я пропускаю самое интересное! – воскликнула Тася. – И после этого ты снова изобразил обморок, чтобы разжалобить папочку?

– После этого, – слабо продолжил Тони, периодически останавливаясь, – я ушёл. Играл в карты с Вьюновым и с Захаровым… Мы выпили немного. А дальше случилось что-то странное. Сдавленность в груди, жар… У меня до сих пор ломит всё тело. Это непохоже на то, что у меня бывает всегда.

– Похоже – непохоже… – тихо проворчала Тася. – Разберёшься тут, когда с тобой постоянно что-то случается. То ангина, то скарлатина, то отчисление, то обмороки. Ты сам как болезнь.

– Посмотри, – прервал её Тони и указал пальцем куда-то в угол. Тася растерянно завертела головой. Спальня Тони была увешана картинами, которые он сам рисовал на досуге.

Впрочем, вся жизнь молодого Штайна представляла из себя досуг, и всплески активности у него перемежались с долгими периодами некоей «духовной спячки». В такое время, если он был здоров, Тони дни напролёт играл в карты с друзьями, и после просил у сестры деньги в долг, а если был болен, то лежал у себя в комнате, разглядывая картины или любуясь игрой солнечного света на потолке. Тони Штайна не занимало ничего, кроме игры и живописи: он весь был погружён в искусство, весь был растворён в красках, и иногда Тася думала, что брат черпает краски из самого себя, и оттого всегда так бледен и слаб.

– Я назвал её «Ревность», – прошептал Тони, указывая на приколотый к мольберту холст с изображенной на нем девушкой в восточной одежде, с кинжалом в руке и склонившуюся над спящим возлюбленным. – Она хочет убить его за то, что не может полюбить другого, а он – может. Но перед смертью девушка хочет полюбоваться на его лицо в последний раз.

– Ты заканчивал её уже когда был болен? – спросила Тася, равнодушно скользя взглядом по полотну. В другое время она, как обычно, восхитилась бы мастерством брата, но в мыслях неотступно стояла картина, как Тони, обливаясь потом, стоит перед холстом и то, как кисть дрожит в его холодной, дрожащей руке. Подумав об этом, Тасе захотелось убить брата.

– Так вот для чего тебе нужна была та натурщица, – насмешливо протянула она, вспоминая как однажды Тони притащил к себе в мастерскую какую-то смущённую девушку с тёмными восточными глазами. – А что, если я скажу отцу, что ты писал эту ревнивицу не с воображаемого образа? Пожалуй, я пошла бы на это ради того, чтобы всё-таки поглядеть, как Анхель Штайн швыряет в тебя пресс-папье.

– Ты знаешь, что мне рассказал отец? – спросил Тони, надеясь прервать ворчание сестры. – У Карла фон Штайна на тебя какие-то особые планы.

Тася с удивлением приподняла чёрные брови.

– У Карла фон Штайна? – переспросила она. – Патриарха рода? С какой это стати? Мы же отщепенцы, и он не признаёт нашу ветвь.

– Он как-то сказал, что пора перестать ворошить прошлое. На нашей семье, по его словам, два тяжких греха: мезальянс, который совершил наш прадед, сойдясь с простолюдинкой, и брак между нашим отцом и…

Тони осёкся, но он мог и не продолжать. Имя, которое чуть было не сорвалось с его языка, по молчаливому согласию не произносилось в доме Штайнов вот уже десять лет. Никто не запрещал его, никто не поливал его грязью, но все единодушно решили, что так будет лучше. Тася стиснула кулаки. «Всё так и надо, – со злостью подумала она. – Всё так и должно быть».

– Господи, – сказала Тася вслух. – Как же я ненавижу его визиты.

– Я боюсь его, – пробормотал Тони. Он торопился, и из-за его сбивчивого дыхания девушке с трудом разбирала речь брата. – Он носит кольцо с янтарём... в котором застыл маленький жук… Он занимается спиритизмом... Он говорит, что умеет лечить все болезни, и после этого люди словно влюбляются в него. А главное, после его появления в нашей жизни мы стали богаты. Или ты не веришь, что это связано с ним? – остановившись Тони наконец глубоко вздохнул, и Тася поморщилась, услышав особенно громкий хрип.

– Я верю, – глухо сказала она. – В тот раз фон Штайн пришёл к нам на Рождество. Сегодня тоже Рождество. Неужели всё повторяется снова?

Тони, утомлённый разговором, беспечно пожал плечами. Тася встала с кровати и, подойдя к окну, отдёрнула штору. За окном роились белые снежинки, становясь с каждой минутой всё пушистей, крупнее и неистовей. Из гостиной доносились звуки фортепиано и, выглянув из-за двери, Тася увидела, как Юлия, перекинув через плечо золотую косу, играет на фортепиано Шуберта.

– И она, – шёпотом произнесла Тася. – Она тоже появилась в нашем доме на Рождество…

[1] Обращение к девушке (нем.)

[2] Условный ответчик в судебном процессе

Глава 1. Lararium

«Входите» было произнесено сквозь стиснутые зубы и звучало как «ступайте к черту».

Эмили Бронте, «Грозовой перевал»

Как правило, Рождество – это уютная домашняя суета, где чтение молитв уживается бок о бок со звоном тарелок, сладкие запахи из кухни – с запахом плавящегося свечного воска, а спокойствие, навеянное созерцанием мирных картин домашней жизни, – с приятным беспокойством.

Рождество накануне 1913 года в доме Штайнов в изумлении замерло на пороге, раздумывая, не ошиблось ли оно дверью. Здесь его явно не ждали. Анхель Штайн заперся в кабинете, уединившись там со своими возлюбленными – счетами и амбарными книгами. Тони, взволнованный и бледный, бродил по дому, и Тася, чувствуя, что брат готовится ей что-то сказать, сидя у окна, спряталась за потрёпанной старой Библией. И только Юлия, которая, как только подросла, взяла в свои руки хозяйство, носилась по дому, занятая подготовкой к празднику.

– Тася, Тони, вы будете пирог? – спрашивала на лету она и, дождавшись ответного кивка головой, тут же кричала прислуге, что надо бы докупить сахара и корицы.

В следующую минуту Юлия уже была в гостиной и, забравшись на табуретку, пыталась обмотать бусами огромную колючую ёлку, с которой ручейками бежал растаявший снег. Девушка торопилась, и время от времени еловые иглы вонзались ей в пальцы.

– Почему наряжать ёлку всегда так больно? – пожаловалась Юлия, вытягиваясь, чтобы короновать ель стеклянной восьмиконечной звездой. Тася, мрачно усмехнувшись, собрала с пола осыпавшиеся иголки и сжала их в кулаке.

– Больно? – задумчиво протянула она. – А впрочем, иногда я думаю, что ёлки колют нас иглами за то, что мы едим и пьём, пока они умирают.

Юлия в задумчивости замерла с бусами в руках, балансируя на краю табуретки. Тася замолчала, чувствуя, что достигла того, чего хотела – разбавить медовое рождественское настроение сестры ложкой дёгтя. Но девушка не почувствовала от этого облегчения. Бросив взгляд на ёлку, Тася не смогла сдержать восхищения: старинные бусы переливались тусклым светом, который шел будто из самого стеклянного сердца каждой бусинки; с ветки на ветку порхали, беззвучно трубя, бумажные ангелы; подвешенные на верёвочках яблоки кружились, как карусельные лошадки. «А ведь сегодня даже не её Рождество, не православное», – с удивлением подумала Тася, вспомнив, что Юлия была крещена в другой церкви. Мысль о том, что сестра так старательно готовится к празднику, который касается в первую очередь не её, а их с отцом и Тони, смутила Тасю и оставила на дне ее души неприятный осадок. Отвернувшись к окну, девушка принялась считать гостей.

«Тётя Марта», – подумала Тася, заметив приближавшуюся к крыльцу особу средних лет – высокую, как жердь, с по-девически легкомысленными локонами, закрученными в тугие завитки. Давно перешагнувшая порог зрелости, тётя Марта имела на неприступного Анхеля Штайна матримониальные виды, и Тася всегда немало веселилась, наблюдая, как её отец неумело отбивается от романтических поползновений родственницы.

Тони вдруг сел рядом с Тасей, и девушка почувствовала, что брат пристально смотрит на неё, ожидая поддержки и ободряющего слова. Со вчерашнего дня ему стало лучше – смертельная бледность сменилась обычной, «аристократической», руки не тряслись, взгляд был на удивление живым и осознанным. Но Тася подозревала, что всё это ненадолго. Когда они были детьми, Тони не удавалось протянуть и двух недель в здоровом состоянии духа и тела. С возрастом юноша стал реже простужаться, но приступы головокружения и слабости мучили его сутками напролёт. Особенно Тони любил внезапно «занемочь» в присутствии гостей. Сегодня же к столу ждали едва ли не всех известных Тасе родственников, и, чтобы не думать о неизбежном позоре, девушка продолжила набрасывать мысленные карикатуры на представителей рода Штайнов.

Тётя Луиза. За ней, как обычно, шла её свита: сын Фридрих – миролюбивое, сонное создание, похожее на улитку и негласно выбранное Тасе в мужья, и две склочные дочки – Хелена и Зельда. Перед каждым визитом к Штайнам тётя Луиза покупала сыну новый галстук и наставляла его: «Фабрики Штайна! Огромное состояние! Твоё будущее – в руках Таси. Неужели тебе трудно быть с ней поласковее?» И Фридрих старался. Ему всегда было немного жаль Тасю, которая, заметив его и кузин, пряталась в дальнем углу гостиной, делая вид, что занята проверкой тетрадок. Подсев к девушке, Фридрих, как мог, старался развеять её тоску разговором, но мысли его сами собой обращались к золотой косе пробегавшей мимо Юлии, девочки-найдёныша с её весьма скромной долей в наследстве.

Труднее Тасе было с Хеленой и Зельдой. В мирной беседе с ними всегда слышалось бряцание холодного оружия. Обменявшись с «русской кузиной» приветственными поцелуями, сестрицы никогда не забывали отметить, что с их последнее встречи Тася ещё сильнее похудела и стала ещё рябее. Девушка в ответ интересовалась у Зельды, правда ли, что её Карл ушёл к дочке булочника, и предлагала Хелене перешить платье, которое раньше сидело как надо, а теперь стало заметно тесновато в талии. Сёстры, подобрав юбки, бежали жаловаться матери, а Тася, закрывшись книгой, хохотала до слёз. Потом смех отступал, на душе отчего-то становилось противно и пусто, и девушка шла искать Юлию. Девушка сама не признавалась себе в том, что ищет общества сестры. И о тех моментах, когда Юлия, почувствовав мрачное настроение Таси, старалась отвлечь её какой-нибудь бессмысленной и лёгкой болтовнёй, потом хотелось с горечью и стыдом забыть.

«Всё-таки образовалась между нами какая-то связь», – говорила себе Тася. Она, видно, образовалась еще тогда, много лет назад, на Рождество, когда разорившийся в клубе «Энигма» Полынин с горя поджёг свой собственный дом. Единственной, кого удалось спасти оттуда, оказалась маленькая Юлия. Штайн притащил её прямо с пожара и, не говоря ни слова, поселил в Тасину комнату, а на утро объявил, что Юлия станет его дочерью. В ту ночь обе девочки не смогли уснуть. Юлия, свернувшись калачиком на краю кровати, таращилась в пустоту, а Тася пыталась убаюкать её трактирной песенкой.

– Тася, – наконец Тони решился и, подсев ещё ближе, обнял сестру за плечи. – Послушай, мне надо поговорить с тобой...

– Тася, оденься, – бросил Штайн, внезапно показавшийся из-за двери своего кабинета.

– А я что, раздета? – с искренним удивлением поинтересовалась Тася, вставая, чтобы отец увидел её юбку и блузу.

– Одета, – буркнул не расположенный шутить Штайн. – Но я хочу, чтобы ты была похожа на богатую невесту, а не на солдата.

– Как прикажете, главнокомандующий, – ответила Тася, насмешливо отдавая честь отцу, и Юлия, предчувствуя пикировку, поспешила увлечь за собой сестру наверх. Тони проводил девушек страдальческим взглядом. Тася лишь развела руками. В душе она была несказанно рада тому, что отец избавил её от нежеланного разговора по душам. Тася боялась говорить с Тони: он ждал участия, сочувствия, дружеской помощи, а ей было неохота ни понимать его, ни поддерживать.

Наверху, в своей спальне, Тася покорно отдалась рукам Юлии, которая немедленно принялась колдовать над её обликом. В это время девушка продолжала мысленно создавать портреты прибывающих гостей: их появление она угадывала по шагам, по голосам, по пошлым приветственным глупостям, которые говорят не самым близким друзьям и не слишком любимым родственникам.

«Ганс», – угадала Тася, услышав, как торжественно хлопнула внизу дверь, и воображению девушки представился, как живой, Ганс фон Штайн, Тасин четвероюродный братец – страстный охотник, картёжник и любитель поспорить о политике.

Возможно, именно из-за этой его привычки, Штайны-аристократы и не захотели знаться с Гансом, так что ему волей-неволей пришлось прибиться к бедным хафенбергским родственникам. Рассорившийся с роднёй, братец неизменно сидел без гроша в кармане и не собирался менять положение своих дел, но Анхель Штайн благоговел перед «голубой кровью» племянника и с давних пор пытался свести его с Тасей. Кроме благородного происхождения, Ганс обладал ещё одним свойством, выделявшим его в глазах отца из толпы претендентов на Тасины руку и деньги: он был в неё влюблён. Ганс всегда был внимателен и добр к Тасе, но она чувствовала, что их союзу с ним благоволят не столько небеса, сколько таинственная воля Карла фон Штайна.

– Ну, как? – с надеждой спросила Юлия, подводя Тасю к большому старинному зеркалу. Та наклонила голову, критически осматривая нежные волны завитых локонов, обрамлявших резкие контуры лица, бледные тонкие губы и буроватую кожу в вырезе шифонового платья.

– Как мёртвому припарки, – пошутила Тася, но, заметив мелькнувшее в глазах Юлии огорчение, приобняла сестру за плечи. – Прекрасно, просто прекрасно. Ты сделала всё, что могла, из такого неблагодарного материала, как я.

Снова хлопнула дверь. На лестнице послышались тяжёлые шаги Карла фон Штайна. Спрятавшись за дверью, Тася подождала, пока знахарь пройдёт вслед за отцом наверх, в кабинет. Именитый гость неторопливо поднимался и останавливался чуть ли не каждой ступеньке, делая вид, что хочет получше рассмотреть потрет. Но по его побледневшему лицу Тася видела, что любое усилие даётся знахарю с большим трудом. От взгляда Карла фон Штайна не укрылись две пары глаз, наблюдавшие за ним в щёлку, и, остановившись, он вежливо кивнул девушкам. Это движение было изысканным и исполненным глубочайшего почтения, но Тася почему-то подумала, что он издевался.

– Побывать бы хоть раз на выступлениях Карла фон Штайна, – прошептала Юлия, в волнении теребя кончик косы, и Тася злорадно отметила про себя, что даже её безгрешной сестре было не чуждо любопытство. – Говорят, в последний раз он прописал человеку, страдающему такими же приступами, как и наш Тони, покой и пить воду из реки Черёмухи.

– Чушь какая! – ухмыльнулась Тася. – Так лечить могу даже я.

– Но человек исцелился, – возразила сестра. – Правда, какой силой Карл фон Штайн помог ему вылечиться?

– Дьявольской силой, разумеется. Фон Штайн – просто шарлатан, а тот болван, который ему доверился, поди уже умер от дизентерии.

Спустившись, наконец, на первый этаж, Тася опять заметила брата, и у неё упало сердце.

– Тася!

Тони, поджидавший сестру, схватил её за руку и умоляюще посмотрел в глаза. Тася вздрогнула, почувствовав прикосновение холодной ладони, и, взглянув на брата, заметила, что от его лица отхлынула вся кровь. «Волнуется, – с досадой подумала она. – Должно быть, хочет меня чем-то порадовать. Вот только чем на этот раз?»

– Поговори со мной, пожалуйста, – попросил Тони и повлёк сестру за собой в сад.

***

– Тася, мне очень нужна твоя помощь, – сказал Тони, хватаясь за верёвку качелей, на которой сидела его сестра.

– Что, – с трудом сдерживаясь, спросила Тася, – опять тебе денег дать? По-твоему, я похожа на золотого гуся?

– Деньги бы не помешали, – вздохнул Тони. – Ты знаешь, я уже давно мечтаю устроить выставку, но отец…

– Но отец не даёт тебе денег. Правильно делает! Во-первых, ещё неизвестно, хорошо ли ты рисуешь. Вынесешь свои ценные картонки на всеобщее обозрение, а окажется, что они не стоят ни гроша. А во-вторых, все художники – извращённые дегенераты, это давно доказано. Так что завязывал бы ты с этим делом.

Тони промолчал, и Тасе на мгновение показалось, что она перегнула палку. «Что же, – ожесточённо подумала она, – не я начала эту войну». В детстве Тася с удовольствием разглядывала рисунки брата и даже иногда позировала для них. А потом появилась Юлия, и Тони стал рисовать только её и только ей показывать свои работы. Он первым предал их детскую дружбу. А Тася решила добить её, чтобы не мучилась.

– На самом деле, я хотел поговорить не об этом, а о Карле фон Штайне, – чуть помолчав, признался Тони. – Ты не могла бы попросить отца, чтобы на этот раз патриарх не осматривал меня?

– Почему? – слова брата плеснули на обожжённую обидой душу Таси ледяной водой тревоги. Она повернулась к нему, пытаясь угадать по лицу Тони, о чём он думал. Но тот молчал, а по его плотно сжатым губам, сплетённым пальцам и затуманившемуся взгляду было видно, что брат смертельно напуган.

– Каждый раз, когда он приезжает, – тихо заговорил Тони, глядя прямо перед собой, – приступы ненадолго отпускают меня. Всего неделя или две без обмороков, без онемения в руках и ногах, без головных болей. Но, честное слово, я бы лучше весь остаток жизни провалялся в постели, чем позволил бы этому человеку снова приблизиться ко мне.

– Он причинял тебе боль? – насторожилась Тася. – Или говорил что-то плохое?

Встречи Карла фон Штайна и Тони всегда проходили без её участия. Даже их отец обычно бывал выставлен за дверь. И, кроме голосов за дверью, ничто не могло поведать о происходящем. На следующую ночь Тони обычно мучили кошмары. Он кричал что-то про холодную землю и о том, что его хоронят заживо, и перепуганный Штайн просыпался и мчался через весь дом на голос сына.

– Обычно он даже не разговаривает со мной, – отстранённо продолжил Тони. – Просто садится на кровать, берёт за руку, и, когда я вижу перед собой его глаза… Знаешь, Тася, они такие… Бездонные? Нет, не то. Их словно слишком много. Как будто его взгляд вобрал в себя тысячи чужих. Он перечисляет каких-то наших родственников, которых давно нет в живых. Он рассказывает мне в подробностях, как именно их не стало. А потом мне снится, что это меня хоронят заживо. Я проживаю все смерти, о которых мне рассказывает Карл фон Штайн. Одну за другой, снова и снова!..

– Тася! – послышался крик, и в окне второго этажа появилось взволнованное лицо Штайна. – Тася, быстро наверх! Есть к тебе дело.

– Иду! – отозвалась Тася и сжала руку брата, без слов обещая выполнить его просьбу. Что-то в голосе отца подсказало девушке, что лучше поторопиться и не сердить его понапрасну.

***

– Что случилось, отец? – спросила Тася, после того, как постучав, получила разрешение войти. Анхель Штайн терпеть не мог, когда родные являлись в святая святых дома – его кабинет – не доложив о себе по всей форме.

На этот раз, однако, отец не сказал Тасе ни слова о том, что у неё раскраснелись щёки, а подол юбки и ботинки – в снегу. Поднявшись с кресла, Штайн церемонно шагнул к дочери и жестом пригласил ее сесть в свободное кресло. Кроме Таси и отца, в комнате были ещё двое: Ганс и Карл фон Штайн, сидевший в кресле спиной к присутствовавшим. Знахарь перебирал чётки. Мёртвый жук в кольце при этом скакал то вверх, то вниз, и Тасе снова показалось, что он ожил. Заметив, что кто-то вошёл, Карл привстал и, увидев девушку, второй раз поприветствовал её кивком головы.

Братец Ганс в выходном костюме, который был ему коротковат и узковат в плечах, стоял, теребя в руках шляпу, и улыбался так широко, что становилось страшно за его рот, растянутый до столь неестественного состояния. Его тонкую шею, придававшую молодому человеку схожесть с птицей, душил галстук. Ганс, с трудом согнувшись пополам в поклоне, прохрипел:

– Добрый… д-день. Сестрица. Рад. Т-тебя. Видеть.

– И я рада, – кивнула Тася, дружески обнимая несчастного братца. – Что-то ты сегодня неразговорчив.

Ганс мучительно вздохнул и закатил глаза, а Анхель, поставил на столик бутыль киршвассера[1].

– Ты догадываешься, Тася, – произнёс Штайн, отпивая глоток напитка из своего бокала, – зачем мы собрались здесь?

– Страшно и подумать, – озабоченно ответила девушка. – Мне кажется, если не снять с Ганса галстук, то поводом собрания вполне могут стать похороны.

Братец от этих слов из красного сделался белым, как полотно, и затем опять покраснел, а Анхель с досадой махнул рукой.

– Оставь свои шуточки! – проворчал он, расхаживая между креслами с бокалом в руке. – Сегодня мы собрались здесь, чтобы отпраздновать сразу две удачные сделки. – Выдержав торжественную паузу, Штайн, вышедший на середину комнаты, обратился к Тасе. – Во-первых, я лишаю твоего брата Тони его доли наследства. Всё, что есть у меня, перейдёт в твои руки.

– Как?! – воскликнула Тася, вскакивая с кресла. – За что ты так с Тони? Он же старший, он должен…

– Он ничего не должен, – холодно возразил Анхель, положив руку на плечо дочери и усадив её снова в кресло. – В своём завещании я оставляю Тони на твоё попечение, потому что давать ему деньги в руки нельзя. Он слишком глуп, – презрительно сказал Штайн и равнодушно пожал плечами. – И никогда не поумнеет. Видимо, от постоянных болезней у него что-то случилось с головой. Другое дело ты. У тебя трезвый, холодный ум. Такие люди и нужны мне… нам, – добавил он, опасливо оглянувшись на Карла фон Штайна. Тот кивнул, но не обернулся. Он продолжал перебирать камешки и, приглядевшись, Тася заметила, что это был речной жемчуг. Мелкий и неровный – именно такой до недавних пор вылавливали горожане в реке Черёмухе.

– Вторая новость, – продолжил Анхель Штайн, – Ты, Тася, выходишь замуж за Ганса.

Голосом, каким Штайн объявил эту новость, можно было сказать: «Нужно купить новые подтяжки». На этот раз у Таси не нашлось сил воскликнуть: «Как?!» В её голове, как частички мозаики, рассыпанные кусочки реальности сложились в единое целое. Тася вдруг поняла всё: торжественный тон отца, вино и невероятный костюм Ганса. Девушка дала себе однажды обещание, что, если братец посватается к ней, она сделает всё, чтобы больше никогда его не видеть. Но все планы ведения войны с непрошенным женихом вдруг вылетели у Таси из головы. «Что, собственно, меня удерживает? – подумала она. – С Клиновским всё потеряно. Скоро я стану старой девой, а там недалеко и тронуться умом от одиночества».

Но при воспоминании о Клиновском и о Рождественских балах у Таси больно кольнуло сердце. Среди кружащихся парочек пансионерок они с Николаем всегда выделялись своей нелепостью: худенькая фигурка в чёрном жакете, похожем на военный мундир, и хромой учитель музыки, даже во время танца опирающийся на трость. На каждом балу традиция оставалась неизменной: единственной, кого Николай Александрович приглашал на танец, была учительница французского, фройляйн Штайн. Всё изменилось год назад, когда, благодаря хлопотам отца, Тони получил место младшего брата Клиновского в Черёмухинском университете. Женьку Николай любил больше, чем кого бы то ни было. И, высказав Тасе всё, что он думал о её отце, Клиновский перестал разговаривать с ней. Спустя год молчания ждать от него приглашения на Рождественский вальс было бессмысленно и больно.

– До сих пор, – продолжал Анхель, не замечая странного выражения, с которым Тася смотрела на него, – объединить вас с Гансом мне мешало лишь одно – его бедность. Но теперь, когда Карл фон Штайн взял Ганса под своё покровительство, больше ничто не препятствует вашему союзу.

Анхель подтолкнул Ганса к дочери и торжественно вложил в его руку в дрожащую Тасину ладонь.

Девушка посмотрела в невыносимо влюблённые глаза своего четвероюродного братца. Тася не могла сказать, что не любила Ганса. Он был единственным, кто не думал о ней, как о набитом деньгами кошельке, не палил по ней, как из ружья, комплиментами, не имеющими ничего общего с истиной; он говорил с ней открыто и просто, как говорил бы с Тони или Фридрихом. В общем, братец Ганс, с его громким голосом, с брюками, вымазанными в грязи после блуждания по лесам и с бесконечными разговорами о политике, был единственным гостем, которого Тася была рада видеть. Но стоило лишь ей подумать о том, что ему суждено скоро стать её мужем, всё это в братце становилось Тасе неприятно. «Лучше я буду любить тебя как друга, чем ненавидеть как мужа», – подумала Тася. Это она и собиралась сказать Гансу, но тот, словно предчувствуя неприятный разговор, решительно подхватил девушку под руку, как невесту.

– Сестрица, пойдёмте уже вниз? – спросил он, стараясь говорить спокойнее и не срываясь на жаргон – словом, всеми силами соответствуя своим представлениям о comme il faut.[2] – Так и подохнуть недолго от голода.

– В самом деле, пойдёмте, – отозвался Карл фон Штайн. – Отпразднуем вашу помолвку. Рождение, брак и смерть – три ключевых звена в судьбе каждого. Именно в эти моменты пробуждается жизненная сила человека.

Штайн вздрогнул, и Тася, с удивлением почувствовала, что отец обнимает её за плечи.

– Что… – произнесла она, но, обернувшись, забыла, что хотела спросить. Отец смотрел на неё, как однажды в мороз, спьяну, смотрел на укатившийся под лёд пфенниг.

«Ему жаль меня?»

***

Поприветствовав гостей, Тася заняла стул, галантно предложенный ей братцем, который уселся рядом и нежно взял девушку за руку. Вскоре спустились отец и патриарх. Тони с неохотой пробрался в дальний конец стола и, налив себе сразу два бокала из разных бутылок, судорожно осушил их. Поймав на себе тяжёлый взгляд отца, он только развязно пожал плечами. Тася съёжилась. Она не любила, когда её брат становился таким. И ещё она очень не любила застольные ссоры.

Последней к столу прибежала запыхавшаяся Юлия и, несмотря на то, что отец указал ей на место рядом с собой, села, протиснувшись, между тётей Луизой Мартой. Те сперва переглянулись между собой, а затем прожгли несчастную с двух сторон возмущёнными взглядами. Мысль о том, что какая-то безродная девчонка проникла в богатую семейку и беззаботно жила на её харчах, жгла их, как святая вода дьявола. Не будь поблизости Штайна, тётушки не удержались бы от своего обычного развлечения – нечаянно пролить Юлии на платье вино или кольнуть её вилкой.

Юлия же, казалось, не замечала всеобщего напряжения. Она неотрывно смотрела на место за столом, остававшееся незанятым.

– Странно, – сказала тётя Луиза, сосредоточенно распиливая мясо ножом. – Мы все в сборе, правда, Анхель? А стул пустует так, будто мы кого-то ждём.

– Мы и в самом деле ждём ещё одного гостя, – кивнул Анхель Штайн. – По слухам, какой-то аферист изобрёл усовершенствованные машины для фабрик. Я пригласил его к нам сегодня. Ведь если это правда, то я смогу уволить добрую половину своих рабочих.

– Что же, – поинтересовалась Хелена, и Тася заметила, что глаза её как-то подозрительно засветились, – он уже много нажил на своих машинах?

– Да, Бог его знает, что и на чём он нажил, – отмахнулся Штайн. – Меня волнует одно: шарлатан он или всё-таки гений? Я, конечно, воробей стреляный, но как же велик соблазн погнать с фабрик всё это отребье. На днях они попытались устроить забастовку… Только вот ничего не вышло, – Штайн криво ухмыльнулся, и Тася поморщилась, вспомнив как выглядело это «не вышло». Есть расхотелось совсем, и желудок свело болезненным спазмом.

От неприятных мыслей Тасю отвлёк скрип отворившейся двери, и в комнату ворвался холод. На пороге стоял незнакомый человек – высокий, широкоплечий, бледный, со светлыми глазами и почти белыми волосами. Незнакомец слегка поклонился присутствовавшим, улыбнулся и, едва коснувшись пальцами протянутой руки Штайна, занял последнее свободное место. При виде него Юлия вспыхнула и тут же уткнулась взглядом в тарелку. Следом за незнакомцем в гостиную вошёл Клиновский. Увидев его, Тася поспешно отвернулась к Гансу и судорожно стиснула его руку. Но это не избавило её от произнесённого с ледяной вежливостью «гутен абен, фройляйн Штайн»[3].

Беловолосый незнакомец ободряюще посмотрел на Клиновского и громко попросил принести ещё один стул. Кто-то из прислуги побежал в соседнюю комнату. Тася, подумав, что Клиновский, должно быть, уже забыл о ней, решилась поднять взгляд и тут же столкнулась со знакомым насмешливо-холодным блеском зелёных глаз Николая.

– Ну вот, все в сборе, – сказал друг Клиновского тихо, скорее сам себе, чем присутствовавшим. – Как говорил король Артур, нас ждут подвиги.

После чего светловолосый незнакомец, засучив рукав на правой руке, положил себе на тарелку часть ото всех блюд, произнёс тост за хозяина дома и принялся закусывать, проявив на редкость здоровый аппетит.

[1] Вишнёвая водка

[2] О том, как должно (фр.)

[3] Добрый вечер, фройляйн Штайн (искаж. нем)

Глава 3. Волки и овцы

Когда у человека бывает внутреннее кровоизлияние, это опасно для него самого, но, когда он смеется внутренним смешком, это не предвещает добра другим.

Чарльз Диккенс, «Посмертные записки Пиквикского клуба»

Больше странный гость не обращал на себя внимание ни словом, ни жестом, ни взглядом, и Штайны, немного оправившиеся от удивления, вернулись к мирной застольной беседе.

– Тасенька, Ганс, поздравляю вас, – промурлыкала тетя Луиза, через стол пожимая «помолвленным» руки и бросая убийственный взгляд на сына. – Будьте счастливы, мои дети! Благословляю вас! Живите в благочестии и мире, не поддавайтесь греховным соблазнам… Особенно это касается тебя, Тася. Боюсь, что ты пока что не готова стать добродетельной женой. Надеюсь, Ганс найдёт способ наставить тебя на верный путь.

– Да уж, это будет потруднее, чем вышколить борзую, – тихо произнесла Хелена.

Тасе казалось, что она спит. Только во сне у неё бывало такое чувство, когда что-то вело её против воли, а она не могла ни сопротивляться, ни возразить. В отчаянии девушка обернулась на отца, но тот смотрел опустевшим взглядом на прибывших гостей. Тася по очереди посмотрела на Клиновского, потом на Ганса, не зная, у кого из них просить помощи. Братец, заметив Тасины взгляды, переложил ей на тарелку утиную ногу. Николай при виде этого тихо рассмеялся. Происходящее его явно забавляло, и Тася с тоской подумала, что этим всё и должно было закончиться. А ведь когда-то всё начиналось совсем по-другому…

– Ты?.. – наконец выдавил из себя Штайн, в упор глядя на светловолосого незнакомца. Почувствовав, что хозяин дома обращается к нему, молодой человек поднял на него взгляд – дерзкий, весёлый, немного колючий, и всё ещё голодный.

– Узнали? – ухмыльнулся он, обнажая розовые от вина и от мяса зубы. – А я не так уж и изменился за десять лет. Видать, это вы стареете, любезный фабрикант. Вот и память портится.

– В любом случае, то, что ты и твой друг-хромоножка сегодня явились в наш дом, кажется мне дурным предзнаменованием, – произнес Штайн.

– Потому что мы со Степаном дети разорённых вами промышленников? – холодно поинтересовался Клиновский. – Вы судите по себе, Анхель Штайн. Сегодня мы пришли, чтобы забыть старые обиды. И, конечно же, выпить за здоровье и семейное благополучие прекрасной Фриды, – Николай улыбнулся так любезно, как только мог, но для Таси его улыбка была больнее удара кинжалом. Он прекрасно знал, что она терпеть не могла своё настоящее имя.

– Выпей, конечно, – процедил Штайн. – Если бы не «прекрасная Фрида», ты бы никогда не попал ко мне на фабрику. Я помню, как ты бросился под колеса моей коляски, умоляя подать хоть что-нибудь. Лишь благодаря уговорам Таси, ты стал моим личным юристом. Она говорила, что о твоём таланте ходили слухи по всему Черёмухину.

– И именно при мне ваши дела пошли в гору, – заметил Клиновский. – А потом вы вышвырнули меня без объяснения причин, и Тася ни слова не сказала по этому поводу. Но что было, то прошло. Я и без вас неплохо зарабатываю на земельных тяжбах.

«Что было, то прошло», – повторила про себя Тася. Оставалось только догадываться, что имел в виду Клиновский: прощение старых обид или их навсегда ушедшую дружбу? После того, как владельцы крупнейших в Черёмухине фабрик – Колосов, Захаров и Полынин – один за другим разорились в клубе «Энигма», в городке стало неспокойно. Беспорядки на фабриках происходили регулярно, и вечерами Штайн рвал на себе волосы, подсчитывая убытки. Именно поэтому Анхель так легко пошёл у дочери на поводу и согласился нанять юриста. Тасей же руководили скорее личные мотивы, чем сострадание. Запертая в огромном особняке со вспыльчивым отцом, больным братом и идеальной девочкой-приёмышем, Тася отчаянно мечтала о друге, который бы смог поддержать и понять её. На какое-то время Николай и стал для девочки таким другом.

…А теперь, спустя десять лет, они сидели за столом и смотрели друг на друга, как враги.

– Честное слово, Тася, – задумчиво произнесла тётя Марта, отрываясь от чтения книги «Сто привычек, способных погубить душу». – Не думала, что ты когда-нибудь выйдешь замуж.

– По себе судите, mein Verführerin? [1]– тихо уточнил Штайн с любезностью, полной яда.

– Рождение, брак и смерть – это три ключевых звена в жизни каждого человека, и Фрида не исключение, – строго заметил патриарх. – И сейчас мне хотелось бы благословить жениха и невесту и сделать им небольшой подарок. Примите его с благодарностью, – с этими словами Карл поднялся и, поставив на стол маленькую золотую шкатулку с вензелями, открыл ее перед притихшими Тасей и Гансом. Внутри, на красной подушечке с золотыми кистями, лежали два золотых кольца – широких, с замысловатой гравировкой, похожей на переплетение надписей на непонятном языке.

– Наденьте, – велел патриарх. Ганс растерянно взял в руку кольцо и сжал его, как будто не решаясь надеть. Анхель Штайн кивнул, и молодой человек покорно надел кольцо на палец.

– Да оно колется изнутри, – с удивлением произнёс он. – Давай сюда пальчик, Kleine[2]. Авось твоё будет не такое колючее.

Тася зажмурила глаза и протянула руку. Вдруг в палец Таси одновременно вошли десятки острых иголочек. Вскрикнув, она открыла глаза. Их с Гансом руки сдавливал в своих узловатых ладонях Карл фон Штайн, а на белую скатерть падали капельки крови. В глазах гостей застыл ужас.

– Эта пара колец принадлежала моим родителям, – с благоговением произнёс патриарх. – Мне так и не пришлось надеть их, но вы – мои преемники в этом мире. Вы – та самая молодая кровь, которая нам нужна, – последние слова Карл фон Штайн произнёс еле слышно. Он словно выдохся и сел, опираясь дрожащей рукой на трость. – Обряд мы совершим в январе.

– У меня есть один знакомый священник… – воодушевилась Марта, но патриарх сухо прервал её:

– Не надо священников.

Тони с вызовом перелил остаток вина из одного бокала в другой. В его опьяневшем взгляде плясали мрачноватые искорки.

– Перестань нализываться, – прошипел Анхель. – Не позорь меня.

– Конечно, – тихо ответил юноша, и Тася заметила в его голосе злость. Она появлялась редко: обычно Тони был покорен, как овца, и при первых же признаках отцовского гнева старался убраться подальше. – То, что я выпил немного вина за столом – ужасно и непростительно. А когда мою сестру с её женихом обручает какой-то чернокнижник и вместо колец даёт им кандалы с шипами, – это для тебя не позор, а самое обычное семейное торжество!

Ганс покраснел и, сняв кольцо с пальца, спрятал его в карман. Карл фон Штайн задумчиво прикрыл глаза, и Тася с удивлением заметила, что он улыбается.

– Выйди из-за стола, – холодно приказал Анхель. Тони продолжал молча смотреть на него, и Штайн, поднявшись из-за стола, подошёл к сыну и схватил его за руку.

– Убирайся отсюда, – прошипел отец, а его пальцы крепко впились в тонкое запястье юноши. – Ты знаешь, сынок, что я умею делать больно.

Тони с досадой выдернул руку. Он вскочил, и Тася с раздражением заметила в глазах брата слёзы.

– Но я не позволю… – начал Тони, но Штайн схватил его за плечи, и брат, растеряв остатки смелости, безвольно обмяк в его хватке.

– Нет, это я не позволю, – прошипел Анхель, вплотную приближаясь к лицу сына, – чтобы такой бесполезный баран, как ты, лишний раз открывал рот в моём доме. Ты жив только благодаря Карлу фон Штайну! – отец крепко встряхнул юношу, и, как котёнка, отшвырнул его в стоявшее рядом кресло. «Чёрт возьми, что он творит? – с ужасом подумала Тася. – С Тони же сейчас может случиться приступ!»

– Папаша и сын выясняют отношения, – хихикнула Зельда.

– Я… никуда… не уйду, – тихо произнёс Тони, лёжа в кресле. – Если это семейное торжество… я хочу на нём присутствовать. А если это не торжество… то хотя бы… поддержать сестру…

– Защитник, – презрительно усмехнулся Штайн. – С Тасей я как-нибудь разберусь и сам, а ты… – вдруг Штайн осёкся. Молча, он опустился на колени перед креслом и осторожно провёл по лбу Тони ладонью: он был влажным и потным, руки дрожали, и через венку на запястье чувствовалось лихорадочное биение сердца.

– Дышать… тяжело дышать…

– Опять приступ, – мрачно произнёс Штайн, и, как всегда, в глазах отца Тася увидела, что мир для него сузился до точки, в которой находились он и кресло, где лежал Тони. – Надо отнести его наверх. Кто-нибудь?..

– Я, – вызвался Ганс.

– И я.

Тася с удивлением обернулась, услышав спокойный голос Клиновского. Ганс ревниво посмотрел на Николая Александровича, но не сказал ничего. Сейчас между ними был Тони, и двое мужчин решили отложить до следующего раза выяснение причин внезапно возникшей взаимной неприязни.

– Я скоро вернусь, Prinzessin, [3]– пообещал Тасе Ганс.

– Не торопись, – попросила Тася и сжала его руку. – Не надо… Мне тоже придётся оставить гостей. На минуту.

Ганс проводил её удивлённым взглядом, но не сказал ни слова, и девушка ощутила прилив благодарности к четвероюродному братцу. Наскоро набросив шубу, без шапки, в лёгких туфлях, она бросилась прочь из дома, в сад, и бежала, пока не споткнулась о корень и не упала, взмахнув руками, как птица. Лёжа в снегу и считая проносившиеся перед глазами звёзды, Тася заметила прямо над головой яблоневую ветку с мелкими белыми яблочками, должно быть, уже гнилыми и замерзшими. Встав на мыски, она набрала яблок и, размахнувшись, бросила одно из них в забор.

– Ненавижу тебя, Анхель Штайн! Ненавижу! – кричала Тася, швыряя яблоки одно за другим и с наслаждением глядя, как они разбиваются о забор. – Проклятый психопат! Только и умеешь, что орать и распускать руки! Чтоб ты голос сорвал, du verdammter Halunke![4]

Размахнувшись посильнее, чтобы запустить в забор очередное яблоко, Тася услышала за спиной тихий смех. «Кого ещё принесло?» – с досадой подумала она и обернулась. Перед ней стоял светловолосый спутник Клиновского.

– Извините, – пробормотала Тася, заправляя за ухо чёрный локон, неуклюже свесившийся на нос. – Я просто…

– …отдыхала в саду, – договорил молодой человек и серьёзно кивнул головой, но в его глазах поблёскивали озорные огоньки. Девушка вдруг поняла, что он давно уже стоит здесь – невидимый, неслышимый; что он видел, как она, набрав гнилых яблок, со злости швыряла их в забор, поминая в нелестных выражениях свою родню по отцовской линии… «Господи Боже! – закричала про себя Тася. – Почему я не могу в кои-то веки остаться одна?» Сдержавшись, девушка отвернулась от незнакомца и сказала:

– Возвращайтесь. Я скоро приду.

– Но вы можете не идти. Если вы не хотите.

Тася вздрогнула от этих слов и обернулась. Глаза гостя, водянисто– синие, бледные, как февральское небо, смотрели на неё задумчиво и понимающе. «Нет, он знает даже больше, – подумала Тася. – Всё это время, за столом он наблюдал, он видел всех нас, как на ладони. Он видел, что я не хочу замуж за Ганса, он слышал, как ссорились отец и Тони, он видел лицо Юлии… Он слышал, что говорили обо мне наши гости».

– Да, – сказала Тася, и тяжёлый груз свалился с её плеч. – Не хочу.

– Тогда, быть может, вы составите мне компанию, и мы пройдёмся по саду? – предложил молодой человек. – Всё дело в том, – помедлив, объяснил он, – что мне тоже нечего делать за столом.

Через запотевшее стекло окна Тасе было хорошо видно опустевшую гостиную. Тётушки, нелепо приоткрыв рты, дремали за столом. Хелена и Зельда успели подраться и, разойдясь по разным углам комнаты, злобно поглядывали друг на друга. Фридрих меланхолично уминал одно блюдо за другим, и при виде его механически шевелившихся челюстей Тасе стало тошно.

– Пойдёмте, – сказала она и вздрогнула от неожиданности, почувствовав, как гость взял её под руку. Это было сделано ненавязчиво и легко, но в его движении чувствовалась однозначно высказанная мысль: «Ты – женщина». Танцы с Клиновским на балах были совсем другими: Николай и Тася хватались друг за друга, как два пьяницы, пытаясь не наступать друг другу на ноги и не сильно смешить девчонок. «Однако, – печально подумала Тася, – я многое сейчас отдала бы за то, чтобы наступить ему на ногу». Садистская нежность, проскользнувшая в этой мысли, развеселила девушку, и она тихонько фыркнула от смеха.

– Полно вам, Тася, – добродушно улыбнулся гость. – Давайте я уже помирю вас с Никой. Я же не слепой и вижу, что вы оба сами не свои от тоски друг по другу.

– Вы помирите? – растерянно пробормотала девушка. – Ах, да. Вы же его друг…

– Друг, – коротко сказал молодой человек, и его голос стал серьезным. – Степан Полынин. Сын того самого фабриканта, который сошёл с ума от горя и сжёг свой дом. Мы с Никой были потеряны и молоды и пытались держаться вместе, чтобы выжить. Недолго. Какое-то время я злился на Клиновского за то, что он пошёл к вам работать…

– Простите, – пробормотала Тася. Они прошли почти весь сад и остановились у поваленной яблони. Девушка забралась на нее и похлопала ладонью по стволу, приглашая Полынина сесть.

– За что вы просите прощения? – спросил Степан. – В конце концов, мне больше повезло в жизни. Я много путешествовал по разным городам и, в конце концов, смог сам сколотить себе состояние. Как уж – рассказывать не буду, это долгая история, – Полынин ухмыльнулся, и Тасе пришло в голову, что он напоминает молодого волка. Ей было немного страшно разговаривать со Степаном. Прошлое, которое, казалось бы, должно было разделить их с Полыниным кроваво-огненной пропастью ненависти, и его намёки на то, что на своём пути к успеху ему пришлось задрать не одного ягнёнка, одновременно настораживали и притягивали. Тася не знала, хочется ей вернуться в гостиную или остаться мёрзнуть, сидя на заснеженном бревне, и смотреть на небо, спрятанное за белой паутинкой редких облаков.

– Клиновский только кажется сдержанным, – продолжил Полынин после недолгого молчания. – На самом деле он так же тяжело переживает ссору, как и вы.

– Какое вам дело, – мрачно пробормотала Тася. Мысль о том, что Клиновский болтал о ней с друзьями, больно задела девушку, и, пытаясь перевести тему, она неловко пробормотала. – Уже, наверное, полночь. Рождество наступило.

– Может, и наступило, – равнодушно отозвался Полынин. – Мне это безразлично. Честно говоря, язычество мне намного ближе христианства. У язычников каждый бог занят своим делом. Один – торгует, другой – воюет, третий – развлекается с женщинами…. Вся ваша семья, – засмеялся Степан, – немного напоминает языческий пантеон. Ваш отец, Анхель – типичный Вулкан, а братец с натягом, но сойдёт за Феба. Ваша хорошенькая сестра – Ювента, а вам, такой решительной и мудрой, наверное, подошла бы богиня…

– Вы что-то перепутали, – перебила Тася, чувствуя, как от переполнявшей её злости, становится всё тяжелее и жарче в груди. – Скорее уж, это я – Вулкан.

Девушка догадывалась, что Полынин готовился подобрать и ей какое-нибудь приличное божество, но от фальшивого тона беседы ей становилось всё хуже и хуже на душе. Клиновский никогда не говорил ей комплиментов, и слова Степана показались Тасе издевательством. Где-то внутри рос холодный комок беспросветной тоски, и, заметив изменившийся взгляд Полынина, девушка с удивлением поняла, что плачет.

«Дура слезливая», – выругала себя Тася и, вытерев глаза кулаком, обернулась к Степану.

– Как именно вы предлагаете нас помирить? – спросила она, стараясь говорить как можно более сухо. На лице Полынина отразилось облегчение.

– Я просто хотел предложить вам заняться благотворительностью, – сказал он. – Клиновский сам вырос в бедности, и потому сиротки, больные старухи и прочие обделённые его очень волнуют. Если бы вы предстали перед ним в роли мецената…

– На днях одна из таких бедных старух плюнула мне в спину на рынке, – процедила Тася. – А её внучка запустила мне руку в карман, и попыталась стащить рубль. Честно говоря, я их ненавижу.

– Скорее уж, они ненавидят вас, – перебил Полынин. Он поднялся и стряхнул с шубы снег. – А вы просто защищаетесь ответной ненавистью.

– Так и с Клиновским, – добавил он, склоняясь к девушке. – Ваша семья трижды нанесла ему обиды, которые очень тяжело простить и забыть. Не лично вы. Но злится он на вас. Так почему бы вам не сделать шаг ему навстречу?

– В который раз, – пробормотала Тася. Вдруг Степан наклонился ещё ближе, и его дыхание обожгло девушке щёку.

– А, может быть, не только Клиновский, – произнёс он, лукаво улыбаясь, – но и весь город начнёт относиться к вам лучше? Как там писал Гораций: «Отринь отца…»

Тася неловко засмеялась, и Полынин подал ей руку, помогая девушке подняться.

– Давайте же, не бойтесь, – ободряюще произнёс он. – Господь завещал нам быть миротворцами. И да благословит вас Аллах.

– Вы что, верите во всех богов одновременно?

– Никогда не знаешь, когда и чья помощь понадобится, – уклончиво ответил Полынин. – Я не разбрасываюсь полезными связями, и вам не советую.

***

Часы пробили полночь, когда Тася вбежала в дом. На лестнице она столкнулась с Клиновским. Он выглядел сосредоточенным и мрачным, но при виде Таси на лице Николая отразилось некоторое облегчение, и девушка догадалась, что он искал её.

– Позвольте вас на секунду? – спросил он, оглядываясь по сторонам так, словно боялся, что их заметят. Тася кивнула. Тревога Клиновского передалась и ей, и слабая надежда на то, что Николай хочет поговорить с ней о чём-то личном, тут же испарилась.

– Я знаю, что происходит с Тони каждый раз, когда его посещает Карл фон Штайн, – прошептал он. И, глядя в его помрачневшие глаза, Тася поняла, что он действительно знает. Так же, как Николай узнавал всю подноготную тяжбы, едва успев прикоснуться пальцами к материалам судебного дела. Клиновский всегда открещивался и говорил, что это всего лишь внимательность, опыт и юридическая грамотность. Но Тася верила: каждая буква письма, прошения или иска сама рассказывает ему свою историю.

– И что же? – тихо спросила она.

– До того, как Карл фон Штайн выгнал нас всех из комнаты Тони, – продолжил Клиновский, – я видел, как ваш брат закрыл глаза. Его трясло, он задыхался – но стоило Тони только снова открыть глаза, как ему сразу же стало легче. Всего мгновение – и такие разительные перемены. Я не могу ничего доказать, фройляйн Штайн, но я уверен, что эти несколько секунд Тони Штайн был

[1] Обольстительница (нем.)

[2] Малышка (нем.)

[3] Принцесса (нем.)

[4] Чёртов козёл (нем.)

Глава 3. Клятва в нелюбви

...я — трепещущий, влюбленный даже в оборки ее платья; она — спокойная и отнюдь не влюбленная в фалды моего сюртука.

Чарльз Диккенс, «Большие надежды»

Всю рождественскую ночь Тася проворочалась без сна. Ей не давали покоя слова Клиновского о Тони, и девушка несколько раз подбиралась к спальне брата, чтобы послушать, дышит он или нет. Конечно, из-за двери ей не было слышно ничего, но там, где был бессилен слух, в действие вступало воображение. Тасе казалось, что она слышит предсмертные хрипы. Несколько раз она порывалась открыть дверь, броситься к Тони и своими глазами убедиться в том, что брат жив и здоров настолько, насколько это было возможно для него. Но стыд и страх удерживали её на пороге. И, удовлетворившись привычной мыслью «да что с ним станется?», девушка возвратилась к себе, забралась холодную постель и укуталась одеялом до подбородка.

В комнате мрачные фантазии продолжали заигрывать с Тасей. В дрожавших на потолке тенях от веток ей виделись рогатые силуэты, напоминавшие не то оленей, не то уродливых тощих фавнов. В складках занавесок Тасе мерещились кривляющиеся рожи – одна страшнее другой, а узор на обоях, освещённый тусклым лунным светом, превращался в письмена, напоминающие о «мене, текел, фарес»[1].

Скованная ужасом, девушка впервые за много лет попыталась вспомнить слова молитвы. Но после строчки «Pater noster, qui es in caelis»[2] в её памяти разверзалась бездна, и Тася невольно вспоминала все проступки, совершённые ею в последнее время. Сквернословие, маловерие, гордыня, осуждение… Перечислять можно было бесконечно, и стоило девушке смежить веки, как перед её взором вставала сварливая соседка, которая часто сидела с больным Тони. Анхель Штайн тогда был башмачником и почти весь день проводил на улице, поджидая клиентов. Тони было не на кого оставить, и отец приглашал домой суровую и грузную Паулу. Старуха вечно таскала с собой сборник нравоучительных рассказов и до икоты запугала Тони описаниями ада, в который можно было угодить даже за малейший проступок. Услышав, как его сын во сне отбивается от чертей, Анхель пошёл к Пауле и обозвал её старой дурой. Сидеть с Тони стало некому, отец начал пить вдвое больше обычного, а Тася бродила по городку и дралась с мальчишками, дразнившими её «башмачницей» и «полукровкой».

«Тьфу», – выругалась Тася про себя и, сев на кровати, тряхнула головой. Да как бы она выжила тогда, в Хафенберге, без гордыни и сквернословия? Чувствуя, как внезапно нахлынувшая религиозность отступает, девушка несильно ущипнула себя за руку. Мир вокруг стал привычным – мрачноватым, безрадостным и материальным. Место мистического ужаса заняла противная, но вполне реальная, тревога, напоминающая занозу, саднящую у души в пятке.

Понимая, что всё равно не сможет уснуть, Тася набросила халат и выскользнула из комнаты. Она помнила, что отец распорядился до раннего утра не убирать со стола, и девушка надеялась пригубить наливки и поразмыслить обо всём уже более спокойно. «Ведь что меня, собственно, так беспокоит? – думала она, морщась от холода, который обжигал её босые ноги. – Тони жив и здоров, Карл фон Штайн – обычный пройдоха, а отец как был башмачником, так им и остался. А мне надо поскорее придумать, как бы куда-нибудь уехать и не видеть больше их всех». Успокоенная такими мыслями Тася сбежала по лестнице вниз и выглянула в гостиную. Там за столом сидели две тёмные фигуры, тени от которых напоминали горбатых чудовищ. Затаив дыхание, девушка остановилась на пороге. «Маленькая Марта много подслушивала, и черти утащили её в ад…» – вспыли у неё в голове слова Паулы. Но двое, сидевшие за столом, пугали Тасю куда больше чертей. Даже в темноте она узнала отца и Карла фон Штайна. Они тихо разговаривали, и от их слов девушку пробрала дрожь.

– Вам нужна новая жертва, – произнёс голос, по монотонной безжизненности которого можно было безошибочно узнать знахаря. – Не мне, а вам, Анхель. Жизненная сила, переданная Тони во время последнего жертвоприношения, истекает.

– То есть, – нервно засмеялся Штайн, – вы хотите сказать, что прошлого раза оказалось мало? И кого теперь вы собираетесь…

Карл фон Штайн застучал ложечкой по блюдцу, заглушая слова Анхеля.

– На этот раз всё будет намного проще. Энергия рождения так же сильна, как и энергия смерти. Но если вы не поторопитесь с браком, я не смогу поручиться за судьбу Тони. Ваш сын должен был умереть ещё тогда, десять лет назад, от туберкулёза. Вы сами решили противиться естественному исходу событий.

– Вы говорите, как пастор, – пробормотал Анхель.

– Но я не пастор, – возразил Карл фон Штайн. – Именно поэтому я взялся помочь, а не кормить вас обещаниями о благополучном пути в загробный мир. В отличие от пастора и его прихожан, мы оба прекрасно знаем, что всякая жизнь существует исключительно здесь, на земле. И самое большое желание любого человека – по возможности продлить своё существование. Мы поглощаем почти всё, что встречаем на своём пути, чтобы подарить себе лишний час, месяц или год жизни. Фрукты и овощи, ягоды и грибы, травы, животные… Так почему бы не пойти дальше?

– Я уже пошёл, – чуть слышно произнёс Штайн. – И знаю, что это не пройдёт мне даром. Я только прошу вас: пусть за спасение Тони буду расплачиваться я, а не Тася. Эта помолвка ведь не навредит ей?

– Не беспокойтесь о дочери. Лучше скорее готовьте её к свадьбе, – велел знахарь раздраженно. Увидев, как Карл фон Штайн тяжело поднимается из-за стола, Тася, наконец, нашла в себе силы сбросить с себя оторопь. Она осторожно шагнула назад и бросилась наверх, обратно в комнату.

«Жертвы, смерть, загробный мир… – бормотала она, стоя у окна и глядя, как вдалеке за деревьями мерцает что-то рыжеватое, похожее не то на отсвет луны, не то на ярко горящее окно. – Что за unsinn?».[3] «И о какой расплате говорил отец?» – добавлял внутренний голос, который девушка изо всех сил старалась заглушить. Из-за стены, из спальни Юлии, послышался шорох, и на мгновение Тасю кольнуло сожаление за то, что она своей вознёй разбудила сестру. Но тут же раскаяние сменилось удивлением: за стеной послышался всхлип, перешедший в сдавленные рыдания, а затем – скрип двери и поспешные шаги, направляющиеся к лестнице. «Что, – злорадно подумала Тася, – в эту чудную ночь никому из нашей семейки не спится? Ладно – отец и Тони, но этой-то святоше что не даёт покоя?»

Проворочавшись до первых лучей солнца, Тася решила спуститься в гостиную и позавтракать. Судя по тишине в доме, все его беспокойные обитатели, наконец, уснули, а это давало девушке возможность перекусить в одиночестве – редкую, и оттого очень ценную возможность. Утренний чай приводил Тасю в состояние блаженной отрешённости, и услужливость Юлии, и жалобы Тони, и отцовская брань отлетали от неё, как от стенки горох. Однако в этот день утреннему чаю не суждено было состояться: войдя в гостиную, девушка с досадой увидела, как младшая сестра расставляет чистые чашки на столе.

– Юлия, – пробормотала девушка, не то здороваясь, не то надеясь, что та уйдёт. Младшая, вздрогнув, обернулась, и Тася с удивлением заметила, что щёки у сестры раскраснелись, а растрепавшиеся пряди посеребрены инеем.

– Между прочим, – проворчала Тася, – у нас есть слуги. Тебя никто не просил играть в Aschenputtel[4].

– Я знаю, – сказала Юлия, и девушка с удивлением заметила в голосе сестры нотку отчаяния. – Но посмотри. Отец – фабрикант, ты – его главная помощница. Тони – художник. Чем же заняться мне?

– Тем, для чего тебя и завёл отец, – фыркнула Тася, закатывая глаза. – Будь ангелом и не мешайся. И, кстати, куда это ты бегала? Вон, все волосы во льду.

Юлия замялась. Она собиралась что-то сказать, и по взволнованному виду девушки Тася догадалась, что это был секрет, обсуждать который было положено только сёстрам. Но наверху послышались шаги и приближающиеся голоса Анхеля Штайна и Тони. Обернувшись, Тася увидела, как те спускались по лестнице. Отец тащил вырывающегося сына под руку, а следом за ними, опираясь на перила, медленно спускался Карл фон Штайн. Заметив девушек, знахарь почтительно кивнул каждой из них и сел во главе стола. Тони, нахмурившись, вырвался из рук отца и сел поближе к Юлии. Тася, оказавшаяся между отцом и Карлом фон Штайном, как между двух огней, растерянно оглянулась на брата с сестрой. Но Тони смотрел в тарелку, а Юлия, закрыв глаза, что-то беззвучно шептала. Знахарь, выпрямившись, посмотрел прямо Тасе в глаза, и та, не выдержав этого, опустила взгляд. Ранки на пальце, оставшиеся после вчерашней примерки кольца, опухли и потемнели.

– У тебя всё готово к обряду? – спросил Карл фон Штайн. «Да чтоб мне пусто было, если я стану к нему готовиться», – подумала Тася и отрицательно покачала головой.

– А что у неё должно быть готово? – деловито поинтересовался отец.

– Только светлая одежда, – ответил Карл фон Штайн. – Вчера я решил, что не стоит медлить, и попросил Ганса остаться в Черёмухине. Если жених и невеста дадут своё согласие, то уже сегодня вечером я смогу обручить их.

– Herr von Stein[5], – тихо произнесла Тася, – а что вы понимаете под словом «обручить»?

Знахарь внимательно посмотрел девушку, как на пробежавшую по столу букашку, которую он мог бы прихлопнуть. И которую уже почти прихлопнул в мыслях. Тася старалась не отводить взгляда, но чем дольше Карл фон Штайн смотрел на неё, тем сильнее ей на плечи наваливалась странная, гнетущая тяжесть, а в груди ныло от небывалой пустоты. Анхель хотел было ответить, но патриарх величественно поднял руку, призывая его к молчанию.

– Свадьба – это всегда путь в темноту, – хрипло произнёс он. – Неизвестность будущего порождает страх, новый союз порождает несвободу и боль. Именно эти чувства и высвобождают энергию обручения. Под венец идут с завязанными глазами.

– Потому что мы жертвы?

Штайн медленно поднялся, и Тася увидела, что он сжимает в руке трость. Громкое «Guten Morgen!» [6] Ганса прозвучало особенно неуместно и резко в накалявшейся тишине. Сдержанно-весёлый и немного оробевший братец вошёл в гостиную, сел рядом с Тасей и, взяв её ладонь, принялся нежно гладить ее.

– Тася, – с нажимом спросил Штайн, – у тебя есть светлая одежда?

– А тебе не всё ли равно в чём меня продавать? – прошептала девушка и отвернулась к Гансу, на случай, если отец опять разразится гневом. Но на лице Штайна расползалась мрачная ухмылка.

– Мне-то, пожалуй, и всё равно. Но есть определённые условия. И не вздумай вставлять палки в колёса, а то я разберусь с тобой, как в детстве! Поняла?

– Дядя Анхель, – вмешался Ганс. – Пожалуйста, не поднимайте бурю. Честно говоря, мне так же наплевать на это платье, как и моей невесте. Она и так хорошенькая.

Юлия, всё это время сидевшая, как на иголках, тронула отца за плечо.

– Степан вчера просил передать тебе… – пробормотала она, протягивая визитку. Штайн грубовато выхватил её из рук девушки и с недоумевающим видом покрутил в руках.

– Степан? Какой Степан?

– Полынин. Он зовёт нас всех к себе в гости к двум часам.

– А-а, – протянул Штайн. – Это тот, у которого было ко мне какое-то предложение насчёт фабрик? А мы все-то ему зачем?

– Может быть, это и правда жест примирения? – чуть слышно произнесла Юлия, и Тася с удивлением заметила, что лицо её вечно спокойной сестры залилось краской. Анхель пожал плечами и, устало вздохнув, обернулся к старшей дочери.

– Собирайся, – устало велел он. – Купи себе в любой лавке одежду, похожую на женскую, и приезжай к Полынину. Сегодня ты в последней раз будешь в роли моего делового помощника.

«Помощника? – озлобленно подумала Тася, выходя из-за стола. – А может быть, в роли раба, который разбирает вместо тебя документы? Интересно, кого ты собираешься закабалить, если меня не будет? Неужели Юлию?»

Тася кивнула и поторопилась выйти из гостиной. Мысленно она решила назло отцу взять автомобиль. Маленький чёрный кабриолет появился у семьи Штайнов год назад, но Анхель долгое время запрещал Тасе даже приближаться к нему, считая, что женщинам за рулем сидеть опасно. Сам он водить тоже не решался, и, если бы Ганс не убедил фабриканта, что в автомобилях нет ничего страшного, кабриолет так и простоял бы в гараже. Благодаря братцу девушка легко разобралась в вождении, и, когда Ганс приезжал в Черёмухин, они вдвоём с удовольствием катались по городку, распугивая барышень и кур. Захлопнув дверцу автомобиля, Тася на мгновение ощутила спокойствие, но, надавив ногой на педаль газа, тихо выругалась и со всей силы ударила кулаком по рулю. Машина не заводилась.

– Тихо, Kleine[7], – прозвучал знакомый голос и, подняв глаза, Тася увидела перед собой Ганса, облокотившегося на капот. – Сломаешь машину.

– Она уже… – вздохнула Тася. Ганс открыл дверцу и, сев рядом с невестой, нежно провёл рукой по рулю.

– Да ладно тебе – «сломалась». Сейчас заведём с кривого стартера.

– Заведём, – машинально повторила Тася. Автомобиль стоял под окном отцовского кабинета и, подняв голову, она увидела Штайна. Отец держал Тони за руки, а Карл фон Штайн, склонившись над юношей, смотрел ему в глаза, как хищная птица на цыплёнка. Руки знахаря что-то нащупывали у брата на шее, но Тася не стала смотреть более на это и закрыла лицо ладонями.

– Тони… Бедный, – с ужасом прошептала девушка. – Мне страшно, Ганс.

Девушку била дрожь, и Ганс, поколебавшись, обнял ее за плечи.

– Сегодня ночью отец с Карлом фон Штайном говорили о жертвоприношениях и о нашем браке, – сказала Тася. Братец помрачнел, и девушка, набравшись решимости, взглянула ему в глаза.

– Они называют наше обручение «жертвой», Ганс, – сказала она. – Они явно хотят нас использовать в своей чертовщине. Не знаю, действительно ли это может спасти Тони…

Ганс с досадой махнул рукой.

– Я не дурак, догадывался, что не будь здесь замешана магия, ни я, ни моё благополучие старому колдуну не сдались бы. Почему же ты просто не скажешь, что не хочешь идти за меня? Что ты меня не любишь?

– Я говорила это много раз, но отцу плевать. Он полностью подчинился Карлу фон Штайну и ни за что не пойдёт против его воли. Мои слова ничего не изменят.

– Изменят, – сказал Ганс. – Gottverdammt![8] Мы дружим слишком долго, чтобы я позволил кому бы то ни было принуждать тебя к браку.

– Значит, ты поддержишь меня? – с надеждой спросила Тася.

– Если хочешь, я прямо сейчас поклянусь, что никогда не женюсь на тебе, – сказал Ганс. Его лицо выражало мрачную решимость. – Мне не указ эти два старых чёрта. У тебя есть крестик?

– Я не ношу.

Брат снял с шеи крест и, приложив его к губам, произнёс:

– Я, Ганс фон Штайн, клянусь никогда не жениться на моей сестре Фриде. Если я нарушу слово, пусть Господь покарает меня, – молодой человек протянул крестик Тасе, и она дрожащими руками тоже поднесла его к губам.

***

Попрощавшись с Гансом, который, хлопнув дверцей автомобиля, решительно направился к особняку, Тася нажала на педаль газа. Почувствовав, как тяжёлый механизм сдвинулся с места, девушка на мгновение ощутила облегчение: пока они с братцем возились с автомобилем, из-за забора за ними внимательно наблюдала группа детишек. Должно быть, они шагали на фабрику и остановились посмотреть на невиданное доселе чудо – «безлошадную карету». «Обычное детское любопытство», – уговаривала себя Тася, но ничего не могла с собой сделать: бледные и немытые физиономии внушали ей неосознанный страх.

Голова у Таси кружилась от голода и недосыпа, и она начала всерьёз опасаться того, что она не сумеет добраться до дома Полынина без происшествий. Оглянувшись назад, девушка почувствовала холодок, пробежавший по спине. Те дети, как будто сбросив с себя наваждение, бросились бежать за машиной. Они молчали. Ни свиста, ни улюлюканий, ни ругательств – ничего из того, к чему Тася давно уже привыкла за долгие годы жизни в Черёмухине. Дети молча преследовали её, падая в снег и снова поднимаясь. «Что им от меня нужно? Они хотят есть? Может быть, дать им что-нибудь?» – думала Тася. Только сейчас ей пришло в голову, что за все десять лет, что она была «сыном и наследником Анхеля Штайна», она не побывала ни на одной из фабрик. Но зато Тася часто слушала рассказы отца о забастовках и попытках саботажа, и ей на всю жизнь врезалась в память история о том, как разъярённая толпа сбросила тогдашнего городового в тестомесильную машину.

«Отстали, наконец?» – с надеждой подумала Тася и, притормозив, обернулась. Один из мальчишек – самый ободранный и рослый, щербато улыбнулся ей во весь рот и, размахнувшись, бросил в её сторону камень.

Вырулив на соседнюю улицу, Тася остановила машину. Когда-то здесь возвышался заброшенный, но всё ещё величественный собор Тайной вечери. Во времена, когда Клиновский служил у Штайнов, он часто приходил сюда поразмышлять, а маленькая Тася бегала за ним следом. Теперь же на месте привычного кирпичного силуэта виднелся обугленный остов. «Так вот, что за огненную точку я видела ночью», – догадалась Тася. Что-то болезненно сжалось у неё внутри при виде вздувшихся рёбер купольных опор и почерневших окон. На одной из стен собора то ли углём, то ли чёрной краской был размашисто намалёван странный символ – ящерка, обвитая языком пламени.

– Саламандра! Саламандра! – захихикал кто-то, и Тася вскрикнула от ужаса, увидев какое-то существо в лохмотьях, забравшееся на капот. Нечто бесполое, неопределённого возраста, лохматое, с рыжими от налёта зубами скалилось ей прямо в лицо.

– Это саламандры, – продолжало хихикать оно, оставляя на стекле грязные следы от ладоней. – Саламандры не горят в огне, праведники не горят в огне. Во источнице пламене, яко на воде упокоения…[9] А вы все сгорите, сгорите!

Существо вдруг перестало улыбаться. Высунув язык, оно перегнулось через лобовое стекло и потянуло к Тасе тощие, измождённые руки. Не выдержав, девушка закричала от ужаса.

– Что с вами, фройляйн Штайн? – прозвучал рядом с ней спокойный голос. – Вы настолько боитесь простого народа, что даже дети и старики в нашем городке пугают вас до смерти?

Оглянувшись, Тася увидела Клиновского. Он подошёл к автомобилю и безо всякой брезгливости взял неопрятное существо за руку.

– Это всего лишь старуха-нищенка, – сухо сказал Клиновский. – Однажды ваш родственник, Карл фон Штайн, заметил её на одном из своих выступлений. Она ходила к знахарю вместе с младенцем. Но однажды и мать, и ребёнок исчезли, а потом, спустя много лет, эта женщина снова появилась в Черёмухине. Одна. Постаревшая и обезумевшая. Впрочем, – добавил Николай жёстко, – от всего вашего племени только и стоит ждать несчастья.

Клиновский отвернулся от Таси и, ласково погладив старуху по плечу, протянул ей что-то, завязанное в узелок. Та бросилась целовать Николаю руки, а потом уселась на землю и принялась быстро и жадно, как животное, расправляться с угощением. Тася со смесью стыда и любопытства смотрела, как нищая, почти не жуя, проглатывает куски хлеба, и девушке вдруг вспомнились слова Степана Полынина о благотворительности.

– Не подвезёте меня, фройляйн Штайн? – спросил Клиновский. – Мне в последнее время не так легко прошагать лишние полверсты. А вы за рулем, и вам, наверное, не трудно будет и крюк сделать.

– Ну, если вам не противна моя помощь, то так уж и быть – довезу вас до ближайшего кювета, – ответила девушка. – А куда вам?

– К Степану, – коротко ответил Николай. – Он не так давно ведёт дела и попросил меня присутствовать как друга и как юриста.

Тася понимающе кивнула. «Интересно, – подумалось ей, – он хочет возобновить дружбу только с Полыниным?»

– Так жаль, – сказала Тася, оглядываясь на почерневшие стены собора. – Интересно, кому пришло в голову поджечь его?

– Кому угодно, – ответил Клиновский, и девушку поразило прозвучавшее в его голосе равнодушие. – Собор начал ветшать задолго до вашего появления в Черёмухине, а после того, как настоятель рассказал о организаторах одной из забастовок у вас на фабриках, народ и вовсе перестал его посещать.

Тася промолчала. Автомобиль трясся на дорожных рытвинах, и девушка мечтала скорее выехать на главную улицу – ту, на которой стояли целое, и оттого обнадёживающее здание Успенской церкви и бежевый фронтон дома, в котором, судя по адресу на визитке, теперь и жил Полынин.

– Что это у вас? – спросил Николай, и Тася, проследив за его взглядом, с удивлением заметила ручеёк крови, бегущий по её правой руке. «Надо же, всё ещё кровоточит…» Клиновский сочувственно покачал головой и, вынув из кармана носовой платок, оторвал от него полоску и обвязал им палец Таси. Девушка прижала полоску ткани к ранкам. Она не думала, что это поможет остановить кровь, но чувство благодарности и надежды одновременно нахлынули на неё, заливая лицо и шею краской.

***

Дом Полынина был самым красивым домом в Черёмухине: буйные заросли сада скрывали его от постороннего взгляда, и любопытному приходилось высоко поднимать голову, чтобы увидеть широкую крышу дома, чуть загнутую вверх, в подражание китайским пагодам.

– Степан живёт в очень интересном доме, – заметил Клиновский, когда они с Тасей подъехали к гостеприимно распахнутым чугунным воротам. – Когда-то этот особняк принадлежал Колосовым. Вы, наверное, помните таких?

– Я помню их лучше вас, – тихо сказала Тася, впервые почувствовав, что слова Николая всколыхнули в ней настоящую злость.

– Глава семьи, купец Колосов, любил удаляться сюда от семейных дел. Колосов нанял архитекторов из Франции, чтобы его особняк был лучшим во всём Черёмухине. Какое-то время он и был лучшим. А потом, когда всё имущество Колосова перешло к вашему фатер[10], дом оказался не нужен. И был продан. Кому – не знаю, но новые хозяева тоже не стали здесь жить. Так дом и сгнил бы, если бы в Черёмухин не вернулся Полынин.

– Вы так и не узнали, где он пропадал всё это время? – полюбопытствовала Тася. – Степан говорил что-то о своих старых грехах. Выходит, не только наша «проклятая семейка» обогащается сомнительными путями?

Клиновский пожал плечами.

– Степан скитался. Что ещё мог делать погорелец? Если же вас интересует, то этой судьбой Полынин обязан одной своей знаменитой возлюбленной, – Николай нахмурился, и девушка с отчаянием почувствовала, что его голос стал ещё жёстче, чем в начале их «непринуждённой» беседы. – Чтобы Полынин ни наболтал вам о себе, фройляйн Штайн, запомните: я знаю его с детства. Он горд, тщеславен и ветрен, но он не убийца и не вор. Так что не судите его по себе.

С этими словами Клиновский открыл дверь и, вежливо кивнув Тасе, выбрался из автомобиля. Заметив на балконе Степана, дожидавшегося гостей, Николай помахал ему рукой. Полынин помахал Клиновскому в ответ. Стоявшая рядом со Степаном девушка в голубом платье вежливо улыбнулась, но Николай сделал вид, что не заметил её приветствия. Анхель Штайн, вышедший из дормеза[11], неодобрительно прищурился, заметив рядом с хозяином дома незнакомую девушку, и крепче сжал руку Тони, помогая ему спуститься. Юлия сперва с интересом выглянула из окошка, но встретившись взглядом с Полыниным, смутилась, спряталась обратно и только после нескольких окликов отца решилась, наконец, выбраться наружу.

– Раз уж ты не захотел оставаться дома с Карлом фон Штайном, то попытайся сойти за умного и поменьше болтать, – проворчал отец, обращаясь к Тони. – «Добрый день», «приятно познакомиться» – и ни словом больше. Понял меня, бестолочь?

Но Тони, казалось, не слышал отца. Он не видел, как хозяин дома спустился по лестнице, чтобы поприветствовать гостей – Тони видел лишь девушку, спускавшуюся с ним под руку. Он не слышал, как Полынин учтиво здоровается с отцом, как крепко жмёт руку спутнику Таси, как почти благоговейно кланяется Юлии, а та лишь пристально смотрит на него и отвечает молчанием. Тони не видел, как Полынин приглашает отца и Тасю к себе в кабинет – его взгляд был прикован к незнакомке. Девушка, заметив, что юноша смотрит на неё, весело улыбнулась, блеснув острыми белыми зубами, и кукольно склонила голову на бок, стряхнув со стриженых волос снежинки.

– Знакомьтесь, Тони, – сказал Полынин немного небрежно, – моя родственница – Катерина Ровнер. Катя, – сказал Степан, обращаясь к девушке, – разреши представить тебе Тони Штайна, того самого.

– Наслышана, – с улыбкой кивнула девушка, заглядывая Тони в глаза. – Вы ведь художник, верно? Так жаль, что я не видела ни одной вашей выставки!

– А вам нравятся художники? – мрачно спросил Штайн. – Это очень зря, фройляйн. Художники хороши только в романах, а в жизни они целыми днями малюют, а потом валяются без дела, уставившись в потолок. Так что, если вы вдруг собрались замуж за художника, то лучше подумайте хорошенько и утопитесь. В любом случае, – продолжил Штайн, обращаясь уже к Тони, – мы с твоей сестрой идём обсуждать дела. А ты решил во дворе помёрзнуть?

– Я, может быть, останусь с Катериной, – пробормотал Тони, просительно глядя на отца.

– Оставайтесь, – сказал Полынин. – Вы, Тони, намного приятнее проведёте время в компании Кати. Во-первых, она красива. Во-вторых, она прекрасно умеет вести беседу. Она знает обо всех этих новых увлечениях, о которых я не имею ни малейшего представления: о спиритизме, импрессионизме, милитаризме и о прочих «измах».

– Оставайтесь, – кивнула Катерина, выуживая колоду карт из казавшегося бездонным кармана платья. – Мы могли бы составить партию, пока ваши родные будут заняты... – она улыбнулась, – делами столь приземлёнными.

– Ни в коем случае! – налетел Штайн. – Видите ли, фройляйн, – добавил он, смутившись удивлённого взгляда Катерины. – Мой сын не имеет собственных средств, а на карты я не даю ему ни гроша. Так что, если он проиграется…

– Ну, что вы, – рассмеялась Катерина, не замечая ни смущения Тони, ни напряжения его отца. – У меня самой не так много денег. Мы могли бы поиграть хоть на это, – и она, смеясь, показала Штайну стопку нарезанных бумажек.

– Ну, отец, – спросил тихо Тони, пристально глядя на Штайна, – ты доволен? Или, может быть, приставишь ко мне няньку?

– Боюсь, Тони, – со вздохом сказал Штайн, – что ты сумеешь натворить глупостей, даже играя на бумажки.

Юноша не ответил. Он отвернулся и, взяв Катерину под руку, ушел в сад, с досадой отбрасывая носком ботинка попадавшиеся на пути мелкие камешки. Штайн проводил сына долгим, тревожным взглядом, как будто пытаясь запечатлеть сына, как на фотоплёнке. Когда фигуры Тони и Катерины скрылись из вида, Анхель тряхнул головой и, властно взяв Тасю под руку, проследовал за Полыниным в дом.

[1] «Взвешен, измерен, оценён». Слова, начертанные таинственной рукой на стене во время пира вавилонского царя Валтасара незадолго до падения Вавилона от рук Кира.

[2] «Отче наш» (лат). Начальные слова главной молитвы в христианской традиции.

[3] Бред (нем).

[4] Золушка (нем).

[5] Господин фон Штайн (нем.)

[6] Доброе утро! (нем)

[7] Малышка (нем.)

[8] Чёрт побери! (нем.)

[9] Тропарь пророку Даниила и трех отроков Анании Азарии и Мисаила. Согласно тексту книги (Дан. 3:24 – 95), эти друзья пророка Даниила были брошены в огненную печь по приказу царя Навуходоносора за отказ поклониться идолу, но были сохранены архангелом Михаилом и вышли оттуда невредимыми.

[10] Отец (нем.)

[11] Большая карета со спальными местами

Глава 4. Яблоко от яблони

Но кухонный нож мне не по вкусу, мистер Хиндли, — ответила я, — им резали копченую селедку. Уж вы меня лучше пристрелите, право.

Эмили Бронте, «Грозовой перевал»

Перед тем, как войти в гостиную, Штайн оттащил Тасю в сторону и сердито прошипел, кивая в сторону Клиновского.

– Что этот хромоножка опять делает рядом с тобой? Сперва он корчит из себя невесть что в нашем доме, а потом ты же его и подвозишь? У тебя что, совсем нет гордости?

Тася оглянулась на Николая, опасаясь, как бы он не услышал их с отцом разговор.

– Мы с Клиновским теперь снова друзья, – прошептала она. – И тебе не удастся опять нас поссорить.

Отец подошёл ближе и, склонившись над дочерью, произнёс ещё более угрожающе:

– Я долго терпел вашу «дружбу». И был несказанно рад, когда ей пришёл конец. Что между вами сейчас, я даже не желаю знать, но если Клиновский ещё раз приблизится к тебе, клянусь: я изобью его, и плевать мне на то, что он калека.

– Изобьёшь? Да за что?! – вполголоса спросила Тася, с трудом сдерживая дрожь от негодования и обиды. – Просто за то, что я подвезла его?

– Ты слышала, что я сказал, – отрезал Штайн. – Выбрасывай из головы этого голодранца. У тебя есть жених.

«Может и есть, – с мрачным торжеством подумала Тася, – а может, и нет…»

– Ну, что же, пора поговорить о деле? – спросил Степан, глядя на Тасю и на её отца.

– Кто бы спорил, что пора, – проворчал Штайн. – Мне очень интересно, чем вы решили меня заинтересовать. Учтите, что оборудование для моих фабрик проектировали лучшие иностранные инженеры.

– Отец прав, – сказала Тася, стараясь, чтобы её голос звучал твёрдо. – Если есть что предложить – предлагайте, нечего кота за хвост тянуть.

Полынин отчего-то засмеялся и, увидев вошедшего слугу, велел ему налить всем присутствовавшим по бокалу вина.

– Я старался угодить вам, поэтому остановился на айсвайне[1], – заметил Степан. – Давайте же выпьем за ваше здоровье, очаровательная фройляйн, за процветание вашего батюшки и… – взгляд Полынина остановился на Юлии, но та поспешно отвернулась, и неоконченный тост повис в воздухе. Штайн молча осушил бокал залпом, и Тася машинально повторила за ним. От вкуса сладости и спирта у девушки мучительно заныло в висках. Комнату заволокло туманной пеленой, а голос Полынина стал слышаться как будто издалека.

– Вот, поглядите – новая тестомесильная машина. Благодаря усовершенствованному механизму её производительность составляет около тонны в час. Так же вы можете видеть, что вместо одной спирали здесь установлено сразу несколько, что тоже заметно ускоряет процесс производства.

– Eсht?[2] – пробормотала Тася, вглядываясь в разложенные на столе схемы и чертежи. Тонкие перекрестья линий, изгибы полукружий, цифры, подписи на нескольких языках и сокращённые пояснения расплывались у неё перед глазами, и девушка с нажимом потёрла пальцами виски, пытаясь поскорее прийти в себя. Анхель Штайн, подавшись вперёд, с видимым интересом изучал чертёж, но нетерпеливое ожидание во взглядах, которые он время от времени бросал на дочь, скрывали одну неприятную для фабриканта истину: по сравнению с Тасей он меньше понимал в механике. Догадываясь, что отец ждёт, когда она выскажет своё мнение, девушка назло ему решила не торопиться. Усилием воли Тасе удалось собраться с мыслями, и, водя пальцем по чертежу, она старательно выискивала в нём малейшие изъяны.

– Честно говоря, – заметил Степан, по-видимому, немного уязвлённый, – я в первый раз вижу девушку, которая утверждала бы, что разбирается в технике.

Штайн высокомерно посмотрел на Полынина.

– Моя дочь вам не какая-нибудь черёмухинская клуша, – заметил он. – В своё время я потратил уйму денег на её образование.

Вспомнив об «образовании» Тася, заскрипела зубами от злости. Она хорошо помнила тоскливые вечера, проведённые над книжками по иностранным языкам, физике и экономике. «Ты потратил уйму денег на то, чтобы реже меня видеть, – с горечью подумала Тася, глядя на отца. – А сейчас пытаешься и вовсе сплавить с глаз долой». Занятая своими мыслями, она не обратила внимания на то, что Николай по второму кругу наполнял бокалы присутствовавших.

– Ну, что, отец? – пробормотала она, пытаясь справится с путаницей своих мыслей. – Я бы рискнула.... Можем установить одну или две машины в порядке эксперимента и…

– Тогда давайте поднимем ещё один тост: за наш городок Черёмухин, на земле которого стоят ваши фабрики, – внезапно громко произнёс Клиновский. – Ибо эта земля была создана, чтобы Штайны могли вести на ней торговые дела, а солнце и луна были созданы, чтобы озарять их своим светом. [3]

«А лучше выпить за то, чтобы все фабрики в мире провалились к чертям, а мы бы с вами, Николай Александрович, просто поболтали, как раньше», – подумала Тася, дрожащей рукой протягивая бокал навстречу фужеру Клиновского. Единственным, на чём девушка могла сосредоточиться, была грубая заплата на рукаве у Николая. «Ему приходится самому чинить себе одежду, – подумала она с внезапной жалостью. – Среди наших первушек[4] немало хорошеньких, и почти каждая из них в восторге от «душки-музыканта». А он всё один да один…»

– Довольно, – вдруг тихо произнесла Юлия. Клиновский с удивлением оглянулся на неё. – Я хотела сказать, – смущённо пояснила девушка, обращаясь к сестре, – что тебе бы уже довольно пить.

– Твоего совета не спросила, – прошипела Тася, несильно толкая Юлию ногой под столом. Она попыталась вспомнить, о чём говорил Клиновский, пока сестра не вмешалась разговор, но Тасю отвлёк голос отца:

– Куда это они пошли вдвоём, а? – воскликнул он, и девушка, следом за отцом выглянув в окно, увидела, что Тони с Катериной приближались к воротам. – Степан Захарович, подождите меня, я на минуту! Тася, распишись за меня тут.

Клиновский проводил Штайна взглядом, в котором явно читалось облегчение, и подсел к Тасе.

– Я полагаю, – произнёс он с мягкой иронией в голосе, – с делами на сегодня закончено?

– Думаю, да, – ответила девушка, ставя подпись на документе. Она чувствовала, что Клиновский хочет о чём-то поговорить с ней, и надеялась провести оставшуюся часть обеда приятнее, чем его начало. Однако на этот раз ей помешал Полынин.

– Нет, вы только посмотрите!

Услышав его возглас, Тася с Клиновским и Юлия подбежали к окну. Во дворе Анхель Штайн, усиленно жестикулируя, о чём-то спорил с Катериной, а Тони потерянно стоял рядом, низко опустив голову.

– Кажется, ваш отец решил немедленно вызволить сына из плена женских чар, – усмехнулся Степан. – Почему бы Штайну не пойти дальше и не отправить отпрыска в монастырь?

– Так всем было бы легче, – проворчала Тася и, обернувшись к Полынину, добавила. – Простите, но, кажется, сегодня застолье не состоится.

Тася чувствовала, что ей надо немедленно вмешаться, остановить происходящее, пока Штайн не закатил очередную безобразную сцену. Обычно ей было всё равно: рукоприкладства и крики были неотъемлемой частью отношений отца и сына, но девушке не хотелось, чтобы Полынин имел лишний повод подсмеиваться над её семьёй.

– Я провожу вас, – вдруг вызвался Николай. Тася пожала плечами, делая вид, что ей всё равно. Перед глазами у неё всё ещё стояла туманная пелена, и потому девушка не могла точно сказать, что видит в глазах Николая Александровича – сочувствие, жалость или насмешливое презрение?

– Мне и самому пора уходить, – доверительно сообщил Тасе Клиновский, когда они спускались по лестнице. – Я не видел брата со вчерашнего вечера, и подозреваю, что он опять не появился в лавке.

– В лавке? – растерянно переспросила девушка. – В какой?

– В бакалейной, – сухо сказал Клиновский. – Женька работает там с тех пор, как его выдворили из университета. Больше в городке податься некуда, особенно юноше без образования. Даже боюсь представить, что с ним будет, когда меня не станет.

– Почему вы заговорили об этом? – обеспокоенно переспросила Тася. – Вам нездоровится? – В глубине души ей не было никакого дела до трудностей Жени. Но побледневшее лицо Клиновского, с трудом спускавшегося по ступеням, его отстранённый тон и слова о смерти болезненно отозвались в душе девушки. Хотелось, как тогда, много лет назад, «подобрать» его, впустить в дом, отогреть. Но теперь это было намного труднее сделать. Почти невозможно.

– А мне разве когда-нибудь здоровилось, фройляйн? – мрачно улыбнулся Николай. Тася неопределённо покачала головой и крепче стиснула пальцами ткань его рукава.

– Сказали бы, что у вас трудности, – проворчала девушка. – Я ведь могу и врача вам найти, и Женьку пристроить на другую работу. Но вы же скорее подавитесь собственной гордостью, чем обратитесь ко мне за помощью, не так ли?

Каждое слово вырывалось из неё с болью, как кровавый кашель при чахотке. Но, снова посмотрев на Клиновского, Тася с недоумением заметила, что он улыбается.

– Мне бы очень хотелось верить вашим словам, – сказал Николай со странной доброжелательностью. – Но вот что я вам скажу: если хотите сделать что-то для меня, то лучше сделайте добро для любого другого черёмухинца.

«Стану я тратить свои силы и деньги на «любого черёмухинца», когда есть вы. Надо попросить отца выделить мне мою долю наследства прямо сейчас, – осенило Тасю. – И тогда, Николай Александрович, сам чёрт не поможет вам от меня отделаться!» Но стоило девушке выйти во двор и услышать громкий голос отца, яростно спорящего с Катериной, и её уверенность резко поубавилась, сменившись привычной стылой тревогой.

– Простите, любезная, но Тони никуда с вами не пойдёт! – кричал Штайн, и Тася заметила, как отец отчаянно стиснул запястье юноши в своей руке. – Ему надо домой, лежать, смотреть в потолок – словом, заниматься привычными для него делами! Давай, Тони, говори девушке «до свидания», и мы поедем.

– Я очень надеюсь, что мы ещё встретимся, Тони, – мягко произнесла Катерина и, сделав шаг навстречу юноше, дотронулась до его плеча, сверкнув янтарным колечком на тоненьком пальце. Штайн при виде этого дёрнулся, сморщился и, пробормотав что-то невразумительное, потащил сына за собой к автомобилю.

– Будешь путаться со всякими Straßendirne[5] – запру тебя дома, – прошипел он. – Таська, – крикнул Штайн обращаясь к дочери, – сюда! Мы уезжаем.

– Но… – начала девушка, но, подойдя поближе к Тони, запнулась, забыв, что она хотела сказать. По внешнему виду брата Тася быстро поняла, почему отец так торопился. Юноша был бел, как полотно, и девушка прекрасно знала, чем это чревато.

– В следующий раз не приглашайте нас всех, – прошептала Тася подошедшему Полынину. – Лучше нас вдвоём с отцом или даже меня одну.

Степан только молча кивнул и приобнял за талию стоявшую рядом Катерину. Та тихо ойкнула, и Тони, заметивший эту сцену, мрачно посмотрел на обоих. Из уголка его рта стекала тонкая кровавая струйка, но вопреки обыкновению юноша выглядел скорее угрожающе, чем жалко.

– Я приду, – произнёс он тихо, но так, чтобы слышали все – и Катерина, и Степан, и отец. – Я буду в «Саламандрах», и в ближайшее время…

– Где-где? – удивился Штайн и обернулся к дочери. – Сегодня тебе придётся довезти нас. Чем скорее мы доберёмся до дома, тем лучше.

– Найми себе шоффэра[6], а мне и твоей бухгалтерии хватает по горло, – огрызнулась Тася. Хмель потихоньку начал выветриваться из головы. Остались только приятный привкус во рту и упрямая решимость, зревшая где-то в глубине души. Глядя, как отец и Тони забираются автомобиль, как за ними в салон легко вспархивает Юлия, девушка прокручивала в голове возможные фразы, которыми можно было бы начать нелёгкий разговор о наследстве.

Катерина, подойдя ближе к автомобилю, приложила ладонь к губам и послала Тони воздушный поцелуй. Камешек в её кольце блеснул на зимнем солнце, и Тася заметила в глубине янтаря маленького жучка. Юноша же попытался послать поцелуй в ответ, но его тело скрутила судорога, и Штайн, в очередной раз прикрикнув на Тасю, прижал сына к себе.

– Ну, же… Ну… – бессвязно бормотал отец, не обращая внимания на кровь, пачкавшую его рубашку и брюки. «Фон Штайн не вылечит Тони без жертвы», – мрачно подумалось Тасе, и, взглянув на свои руки, она с удивлением заметила, что полоска ткани на её пальце вновь покраснела.

***

Вернувшись домой, Тася первым делом добралась до своей спальни и, предусмотрительно закрыв дверь на ключ, бросилась на кровать как была, не переодеваясь в домашнее платье. Глядя в потолок, девушка прислушалась.

Тишина. Только где-то наверху слышался тихий стук, и, поразмыслив, Тася прикинула, что там должна была находиться комната, где обычно ночевал Карл фон Штайн, когда он задерживался у них в гостях.

«Покорность и белое платье». Слова знахаря скорее заставляли думать о похоронах, чем о свадьбе. Стук не только не прекращался, но становился громче и раздражённее. Монотонные звуки гвоздями вколачивались в сознание, и Тася почувствовала едва ли не облегчение, услышав гневный отцовский крик:

– Фрида Штайн, подите-ка сюда!

Тася не откликнулась. Сидя на кровати, она лихорадочно размышляла, что делать. Но, когда крик повторился второй и третий раз, Тася поняла, что сегодня от отца не удастся легко отделаться.

– Да чтоб ты провалился, – пробормотала она, сползая с кровати и, громко крикнув: «Иду!», вышла из комнаты.

– Чего тебе? – поинтересовалась она, заглядывая внутрь. Двери кабинета были распахнуты настежь. Анхель стоял возле письменного стола, а в кресле, отвернувшись к окну, сидел Карл фон Штайн и, как обычно, перебирал чётки. Услышав Тасю, патриарх даже не обернулся, и в груди у девушки заныло от нехорошего предчувствия. Не понимая, что происходит, она посмотрела на отца, но тот ответил на её немой вопрос всего одним словом: «Сядь». Окончательно оробев, Тася опустилась в кресло, чувствуя, как напряжённая тишина окутывает её коконом.

– Ты знаешь, – тихо спросил Штайн, приближаясь к девушке, – куда уехал твой жених?

– Да откуда мне… – начала Тася, но Анхель схватил её за подбородок.

– Да ну? А может, ты врёшь, Giftschlange[7]? Карл фон Штайн рассказал мне, что после нашего отъезда к Полынину Ганс пришёл к нему в комнату и в самых дерзких выражениях высказался по поводу свадьбы, отказался от денег и от покровительства, – Анхель наклонился к дочери, и Тася почувствовала, как слова отца заглушает шум бурлящей крови в ушах.

– Это ты подговорила его? – Штайн с любопытством посмотрел дочери в глаза.

– А если и так, то что? – борясь с дрожью, произнесла Тася. – Ты меня с детства учил, что каждый человек ищет свою выгоду. В твоих интересах скорее выдать меня замуж, в моих же – этого избежать.

Штайн рассмеялся, и девушка вскрикнула, почувствовав, как пальцы отца сомкнулись на её шее.

– Карл фон Штайн – единственный, кто сумел вылечить Тони, – прошипел он. – Все врачи говорили, что мой сын не дотянет до совершеннолетия. Только благодаря патриарху Тони смог выжить и вырасти. Но тебе же наплевать на это, правда? Ты всегда была маленькой эгоистичной дрянью. Такой же, как твоя мать!

Тася, не удержавшись, всхлипнула от обиды и боли. Девушка понимала, что, сравнивая её с матерью, отец хотел уязвить её побольнее. Штайн продолжал пристально смотреть Тасе в глаза. Но его отвлекло тихое покашливание. Патриарх, тяжело опираясь на трость, поднялся с кресла и с мрачной торжественностью посмотрел на отца и дочь.

– Боюсь, что твоё время уже вышло, Анхель, – прошептал Карл фон Штайн. – И, что бы ты ни делал, это уже не спасёт вас.

Штайн побледнел. Он, наконец, выпустил Тасю, и девушка, тяжело дыша и кашляя, схватилась руками за горло.

– Как не спасёт? – растерянно пробормотал Анхель. – Почему? Я уверен, что Ганс ещё не успел далеко уехать. Сейчас мы вернём его обратно и обручим с этой девчонкой!

Но знахарь, поглядев на Штайна с жалостью, только покачал головой. Он крепче сжал чётки в кулаке. Послышался тихий треск рвущейся нити, и крошечные жемчужины забарабанили по полу, разбегаясь по разным уголкам кабинета.

– Я долгое время шёл против воли судьбы, – прошептал Карл фон Штайн. – Наконец это начало подрывать мои собственные силы. Я больше не хочу и не могу поддерживать жизнь Тони Штайна.

Из горла отца вырвался странный звук, как если бы он подавился костью. Карл фон Штайн почтительно кивнул и, медленно постукивая тростью, направился к выходу. Анхель бросился ему наперерез.

– Господин, – глухо пробормотал он, и Тася с недоумением и ужасом увидела, как её отец неуклюже сползает перед знахарем на колени. – Господин фон Штайн, я прошу вас… Любую цену! Мы же тогда заключили договор…

Патриарх, пренебрежительно отстранив от себя Анхеля, велел ему подняться.

– Ты уже отдал всё, что у тебя было, – сказал знахарь жёстко. – Больше тебе платить нечем.

– Отец? Тася? – звонкий девичий голосок прозвучал неестественно и пугающе в мрачном кабинете. Штайн вскочил, дико озираясь. Увидев в дверях Юлию, он тяжело вздохнул и пробормотал:

– Уходи, дочка. Не для тебя это всё…

Юлия замерла. Приглядевшись, Тася заметила, что на груди у неё по-прежнему красовался букетик жёлтых цветов, приколотый уже к домашнему платью.

– Конечно, не для неё, – пробормотала Тася, чувствуя, как внутри неё медленно разрастается что-то тяжёлое, ядовитое и очень злое. – Это я обречена всю жизнь получать тычки и упрёки, а Юленька нежится в любви и заботе! Если господину фон Штайну нужен брак, то почему бы не сосватать Юлию? А, отец?

Анхель обернулся. В его глазах снова вспыхнул гнев, но Тасе уже было всё равно. Она с наслаждением почувствовала, как со злости, которую она держала в себе всё это время, один за другим слетают замки.

– Давай же, – продолжала Тася, глядя, как щёки сестры заливает густым румянцем. – Это будет намного проще. Да за ней волочится весь Черёмухин! Это же Юлия, а не какое-нибудь чудовище вроде меня! Так ты, помнится, меня называл, когда отдавал этой подобранке мою одежду?

– Нашла время для детских обид, – пробормотал отец и, подойдя ближе к Тасе, произнёс совсем тихо: – Делай что хочешь. Пиши Гансу письма, ищи его в городе, езжай в Германию. Достань его из-под земли, но не смей – слышишь? не смей! – возвращаться сюда без своего четвероюродного братца. Ты поняла меня?

– Я не вернусь ни с ним, ни без него, – произнесла Тася, с трудом поднимаясь: у неё подкашивались ноги, и девушке казалось, что она вот-вот потеряет сознание. – Я начинаю новую жизнь, а вы все можете проваливаться в ад.

Штайн хрипло захохотал. Юлия бросилась к Тасе и, взяв её за плечи, умоляюще заглянула в глаза.

– Куда ты собралась? – взволнованно зашептала она сестре. – Куда ты пойдёшь одна?

– А тебе есть разница? – огрызнулась Тася. Юлия попыталась обнять её, но девушка, оттолкнула сестру, и та, не удержавшись, упала на пол. Растерянно глядя, как Юлия медленно поднимается, как отец бросается к ней и, обнимая младшую дочь, шепчет слова утешения, Тася подумала, что у неё теперь нет пути назад.

Поднявшись к себе в комнату, она собрала свои вещи: несколько платьев, книги и жалованье, накопленное за несколько месяцев. У ворот девушка в последний раз оглянулась на особняк: Юлия смотрела на неё из окна отцовского кабинета, и Тася, сама толком не зная, зачем, обречённо махнула ей рукой.

***

На заснеженной станции города Черёмухина было безлюдно и тихо, и Тася растерянно оглядывалась по сторонам в поисках извозчика. Убегая из дома, она хотела добраться до пансиона и там переночевать в своей комнате. Но хриплое дыхание ветра, к вечеру становившегося всё крепче и порывистее, не нарушал ни скрип колёс, ни цокот копыт, а сил идти пешком в такую даль у девушки не было. Сев на скамейку у домика смотрителя, Тася принялась ждать.

Никого.

«Интересно, который час?» – подумала Тася. Но на облепленном снегом циферблате уличных часов не было видно стрелок. В домике смотрителя горел свет, и девушка, подобравшись ближе, подышала на окно и протёрла его рукавом. В маленькой комнатке с затёртыми обоями сидел седой старик, а на руках у него пригрелась толстая полосатая кошка. Вокруг стола, весело хохоча, гонялись друг за другом двое детей – мальчик и девочка, – и Тася вдруг почувствовала, что у неё зацарапало в горле. Ей хотелось домой. Но не в тот дом, откуда она только что ушла, а в тот, который до сих пор дожидался Штайнов в немецком городке Хафенберге. Забытый маленький домик с заколоченными окнами, скрипучими половицами и засохшей традесканцией[8] на окне. Тасе хотелось туда, где отец таскал её с собой чинить прохожим ботинки. Где он покупал краски для Тони и даже сам, ругаясь от нетерпения, позировал для первых портретов сына. Где, напившись, Анхель Штайн становился весёлым, а не злым. Где по ночам в детской спальне иногда со скрипом открывалась дверь, впуская в комнату тонкий аромат духов, и чьи-то нежные губы целовали по очереди её и брата.

Метель становилась сильнее, и Тася, съёжившись, обняла себя руками. Налипшие на ресницы снежинки мешали видеть, и девушка принялась тереть глаза онемевшими пальцами, чувствуя, как вода от растаявшего снега холодными ручейками стекает по шее, за ворот.

– Боже мой, Тася! – послышался чей-то голос. – Что вы здесь делаете?

Подняв голову, Тася увидела перед собой лицо Клиновского – растерянное и встревоженное. Девушка попыталась ответить, но замёрзшие губы не слушались, и, увидев, что Николай наклоняется ближе к ней, она с радостью протянула к нему руки.

[1] Дорогое коллекционное десертное вино с густым букетом, изготовляемое из винограда, замороженного на лозе

[2] Да ну? (нем.)

[3] Изменённая цитата из романа Диккенса «Домби и сын»

[4] Ученицы выпускного класса

[5] Девка (нем.)

[6] Название профессионального водителя в дореволюционной России

[7] Змея (нем.)

[8] Комнатное растение с сиреневыми цветами

Глава 5. Под сенью остролиста

В данную минуту я энергично мощу ад.

Шарлотта Бронте, «Джейн Эйр»

– Проснулись? – негромко спросил кто-то, и Тася, открыв глаза, с недоумением огляделась. Но, вспомнив события прошлой ночи, девушка с облегчением вздохнула и снова смежила веки. Она была не в своей холодной и тёмной спаленке, а в просторной комнате, светлой и чистой, хотя и бедно обставленной. Николай Александрович, стоявший у окна, обернулся к Тасе. Клиновский плотнее прикрыл оконную створку, вздохнул, по-видимому, думая о чём-то своём, и подошёл к дивану, на котором его гостья проспала всю ночь.

– Как вы, фройляйн? – спросил он тихо, впервые за долгое время не вкладывая в немецкое обращение пренебрежительного отчуждения и враждебности. Тася в ответ что-то промычала и, потянувшись, села, растерянно глядя на Клиновского. Девушке смутно помнилось, как вчера вечером он довёл её до своей квартиры и предложил дождаться утра. Тася решительно возражала, но, видимо, усталость и переживания сделали своё дело, раз ей удалось уснуть в комнате человека, который был ей сперва другом, а потом врагом.

К холоду и равнодушию Клиновского девушка привыкла, как привыкают к бедности, одиночеству или болезням. Но его внезапная доброта к ней ранила Тасю сильнее, чем она могла ожидать. Николай смотрел на неё так задумчиво и мягко, что девушка не могла дальше молчать.

– Чего вы на меня уставились? – спросила она. – Я вам не червонец.

– Любуюсь, – иронично ответил Клиновский, и, вздохнув, добавил уже серьёзно. – На самом деле я просто устал. Я ночь напролёт искал Женьку по всему Черёмухину, пока вы спали. И нашёл его с каким-то сбродом в бывшем клубе «Энигма». Они резались в карты и читали вслух «Парижскую коммуну»[1]. Человек двадцать таких же дуралеев, как мой братишка.

– А что, – поспешно спросила Тася, увидев, как помрачнел Николай, – разве «Энигма» ещё жива? Отец рассказывал, что его заколотили намертво.

– Это не так, – возразил Клиновский. – «Энигма» никогда толком не закрывалась. Одно время она и в самом деле пустовала. Сейчас, как видите, здание стало пристанищем для молодёжи, которой нечем заняться. А ещё какая-то ушлая особа умудряется сдавать там комнаты на верхних этажах. Я даже мельком видел одного из жильцов – высокий и худой мужчина, с перебинтованной кистью.

– А всё-таки, – упрямо добавила девушка, – я займусь вами. Найду вашему братцу новое место работы, и у него не будет времени ходить по клубам.

– Спасибо, не стоит, – холодно ответил Николай. – Ваши благодеяния всегда выходили мне боком. Сначала ваш отец пользовался мной и платил копейки, а потом выставил за то, что я заглянул в какой-то документ, который мне, якобы, видеть не следовало. При этом, он, наверное, забыл, что моя работа заключалась именно в том, чтобы заниматься с документацией.

С этими словами Клиновский встал из-за стола и вышел из комнаты, оставив растерянную Тасю в одиночестве. «Ну, ничего-ничего, – подумала она, провожая Николая взглядом. – Можете упрямиться, сколько вам угодно. Я ведь тоже упрямая…»

В тот же день, сразу после занятий в пансионе, Тася отправилась в городок, полная решимости исполнить своё обещание. Она заглянула в лавку, где работал Женька, и настояла, чтобы паренька повысили от полотёра до торговца. Владелец лавки спорил, что Женька Захаров – лентяй и часто целыми днями не появляется на работе. Но девушка холодно напомнила, кто она и кто её отец, и хозяин лавки, вздохнув, согласился на её условия.

Сам Женька, присутствовавший при разговоре, стоял, безразлично заложив руки в карманы модного тренчкота[2] и смотрел в окно. Тася, проследив за его взглядом, увидела на улице молодую пару, в которых с удивлением признала Степана и Юлию. Полынин что-то оживлённо говорил девушке, а та только хмурилась и пожимала плечами. «Что они делают вместе?» – подумала Тася, должно быть, одновременно с Женькой, который с мечтательностью и одновременно с досадой смотрел вслед младшей из сестёр Штайн. Мысль о том, почему «маленькая» Юлия, до сих пор отвергавшая ухаживания сверстников, гуляет по Черёмухину с мужчиной, который был старше её почти вдвое, не шла у Таси из головы.

– О, это история достойная Шекспира, – улыбнулся Клиновский, когда девушка, наконец, решилась спросить его о родстве Юлии и Степана. С тех пор, как Николай узнал о повышении Женьки, он стал относиться к Тасе лучше. Он взял в привычку садиться рядом с ней за обедом, и даже приглашать на прогулки.

– Вы, как всегда, романтизируете, – пробормотала девушка. Она не слишком радовалась внезапной перемене в Клиновском, догадываясь, что он всего лишь воздаёт ей долг благодарности.

Сегодня Николай вызвался помочь девушке с украшением зала к приближающемуся Рождеству. Ученицы давно легли спать, от синеющих сумерками окон пахло одиночеством и морозом, деревья за окном парализовано застыли. Предпраздничный Черёмухин впадал в летаргию.

– Отцы Степана и Юлии были родными братьями, – начал Клиновский.

– И враждовали друг с другом? Ну, раз вы упомянули Шекспира, – с любопытством поинтересовалась Тася.

– Враждовали, – кивнул Николай. – Оба брата были влюблены в одну девушку, но она выбрала младшего, Сергея. Старший, Захар, сделал вид, что забыл о своих чувствах. Он женился, у него появился сын – Степан. Но Захар Полынин всегда помнил о своей первой любви. В душе, он любил ту девушку безумно, почти до ненависти. А когда она умерла при родах, любовь Захара обратилась ненавистью к родному брату. Никто точно не знает, что произошло, но говорят, что старший Полынин убил Сергея, а его тело сбросил в речку Черемшу. Дочку брата, Юлию, Захар забрал себе и воспитывал, как свою. Стёпе к тому времени было пятнадцать лет, и, мне кажется, что он понимал, что случилось. Но он старался лелеять и беречь «сестру».

– Как же получилось, что он забыл о ней после пожара?

– Степана тогда не было дома, – ответил Клиновский. – Он еще с ранней юности начал пропадать в гостях у дам полусвета и за кулисами театра. Когда Полынин узнал, что случилось, он чуть сума не сошел. Больше всего он убивался по Юлии. Когда же ему рассказали, что девочку спас Штайн, Степан рассудил, что ей будет лучше расти с богатым фабрикантом, чем с нищим двоюродным братом. Этой осенью Степан вернулся, и их история с Юлией получила продолжение. Надеюсь, счастливое.

– Счастливое? – вспылила девушка. – Вы что, одобряете тот факт, что ваш приятель волочится за семнадцатилетней девчонкой?

– А вы что, ей завидуете? – спросил Николай. Тася заставила себя рассмеяться. Она попыталась снисходительно посмотреть на Клиновского, но взгляд вышел скорее усталым.

После побега из дома девушка чувствовала себя обессиленной. Были ли тому виной суматоха последних дней или нет, но слабость и сонливость стали постоянными Тасиными спутниками. Она всё чаще отпускала девочек, не дожидаясь конца занятия, и, оставшись одна в классной комнате, дремала, положив голову на кафедру. Во сне девушке являлись тревожные образы: хищные птицы с лицом Карла фон Штайна, Ганс, который почему-то кашлял кровью, похороны отца и Юлия, чинящая прохожим ботинки. Тася не высыпалась, опаздывала на собственные занятия и срывалась на девочек, когда в очередной раз слышала от них набившие оскомину «банжур» [3]и «са ва бьень».[4] Последней каплей для пансионерок стал диктант, который девушка случайно провела по теме, которую они ещё не проходили. Ученицы решили в отместку посвятить фройляйн Штайн газету, и в Сочельник девушка нашла подброшенные под дверь листки, полные корявых карикатур и издевательских стишков о ней.

– Нет, вы поглядите! – возмущалась Тася, показывая газетёнку Клиновскому. – У них не хватает ума выучить Passé simple[5], но зато на бумагомарательство эти куриные головёшки, оказывается, вполне способны! Сегодня же я отнесу это начальнице, и пусть она заставит девчонок неделю стоять за обедом. Посмотрим, как они заговорят.

– Не стоит, – возразил молодой учитель музыки. – Не начинайте с ними войну, вам же хуже будет. Лучше сожгите это, а я помогу вам уладить дело.

– Кто вам сказал, что я хочу его «уладить»? – мрачно улыбнулась Тася. – Я хочу отыграться!

Но Николай Александрович посмотрел на девушку так печально и строго, что та, вздохнув, принялась бросать в печь листы, завороженно глядя, как карикатурные изображения ее лица скукоживаются и чернеют. За предложением «уладить дело» ей виделась возможность примирения. Девушка уговаривала себя, что, если Николай не сумеет помочь ей, она сама вычислит зачинщицу произошедшего и постарается отравить той жизнь.

– Что с вашей рукой? – спросил Клиновский.

– Кожа от холода потрескалась, только и всего, – отмахнулась Тася. Палец, на который она примеряла обручальное кольцо, распух и стал почти вдвое больше обычного. От оставленных кольцом царапин по руке пошли маленькие кровоточащие язвочки, и каждый день Тася насчитывала около десятка новых. Клиновский, сочувственно посмотрев на девушку, сел рядом на корточки.

– Давайте поскорее закончим с этим, – произнёс он и поморщился, взглянув на один из рисунков. – Вы совсем не такая, какой вас изобразили.

– Да ладно? – сквозь зубы произнесла девушка. – А, по-моему, один в один. Зачем вы притворяетесь? Вы ведь обо мне точно такого же мнения, как и эти гадюки!

Николай вздохнул.

– Мне трудно сохранять хладнокровие, когда дело касается моего брата, – признался он. – Когда я узнал, что из-за Штайна Женя не сможет получить образование, это было последней каплей. Я понял, что больше не смогу простить фабриканта за всё его зло, а вы так похожи на отца…

Тася замерла, чувствуя, как к её лицу приливает жар.

– Я перенёс на вас свою обиду на Штайна, – продолжал Николай. – И был неправ. В конечном счёте, вы всегда были и остаётесь моим ангелом.

«Ангелом?» – растерянно повторила про себя девушка. За долгие годы дружбы Николай ни разу не говорил ей комплиментов. Он не единожды упоминал, что презирает сладкие речи, но сказанное Клиновским сейчас подозрительно напоминало комплимент. «Он на самом деле простил меня? – размышляла девушка, держа в руке очередной горящий листок. – Или просто продолжает издеваться?»

Утром Тася обнаружила, что язвы начали появляться и на второй руке. Они не болели, но от недосыпа и страха девушке было так плохо, что она едва нашла в себе силы добраться до лазарета перед началом занятий. Скучающая сестра милосердия долго осматривала девушку, поджав губы, а потом, так и не назвав диагноза, выдала ей баночку какой-то мази. Девочки же, заметив, что на немке лица нет, стали злорадно перешёптываться. При виде стройно сомкнутых рядов пелеринок у Таси закружилась голова, и она с трудом нашла в себе силы выдавить хриплое: «Bonjour, mesdames».[6] Ей предстояло вдолбить в пятнадцать гладко причёсанных головок слова рождественских гимнов, но девочки в тот день вели себя особенно плохо. Они кривлялись, перебрасывались записками и дразнили учительницу, пытаясь пародировать немецкое произношение. К тому моменту, как в классную комнату заглянул Клиновский, девушка заставила почти половину учениц снять передники[7].

– Mesdames, что происходит? – строго спросил Николай, обводя взглядом разом притихших пансионерок.

– Николай Александрович, – жалобно протянула одна из девочек. – Пожалуйста, не жалуйтесь на нас Madame.

– Не буду, – пообещал Клиновский и, закрыв дверь на замок, строго поглядел на девочек. – Но в таком случае мы с вами заключим договор. Вы слушаетесь фройляйн Штайн и к празднику знаете на зубок все французские гимны. А я не рассказываю начальнице о том, как вы себя тут вели. И даже более того. Если вы будете вести себя, как подобает барышням, вас будет ждать за это небольшое вознаграждение, – при этих словах в глазах Николая заблестели лукавые искорки, и Тасе с удивлением пришло в голову, что он иногда напоминает взрослого мальчишку.

По рядам девочек пронёсся удивлённый шёпот. И только одна из них решилась спросить вслух:

– Это какое же, monsieur[8] Клиновский?

– После того, как погасят свет, мы с фройляйн Штайн будем ждать вас в музыкальном классе, – ответил Николай, таинственно понижая голос. – Мы приготовим вам угощение: вафли, меренги, бисквиты и эклеры… Всё, что вы захотите. Как вам такая мысль?

Девочки голодно переглянулись. Привыкшие к рациону из жидких супов и пресной каши, они почти не видели лакомств. Всё, что пытались передать им родственники во время посещений, немедленно отбиралось классными дамами. Начальница считала, что настоящая барышня должна быть с детства приучена к воздержанию, и потому в стенах пансиона любые сладости были под строжайшим запретом. Так что разжиться чем-нибудь вкусным было для девочек недостижимой мечтой, ради которой они были готовы на всё. Даже на перемирие с фройляйн Штайн.

– Так вот, как вы их дрессируете, – съехидничала Тася после урока. – Я-то из кожи вон лезу, пытаясь приструнить этих паршивок, а вы во всём идёте у них на поводу, и потому они вас любят. Нечестно, monsieur Клиновский!

Николай пожал плечами.

– Я просто стараюсь быть к ним добрее, – ответил он. – Среди ваших учениц есть дочка профессора, которого выгнали из Черёмухинского университета за то, что он не хотел зачислять Тони Штайна на юридический факультет. Отец её подружки занимался перевозками грузов и тесно сотрудничал с Колосовыми, но после того, как те разорились по вине Штайна, он тоже обеднел и вскоре умер, – Клиновский прищурился и мрачно поглядел на Тасю. – Я знаю о пансионерках почти всё, и в истории каждой из них фамилия «Штайн» сыграла роль злого рока. Раз жизнь лишила девочек беззаботного детства, жестоко оставлять их ещё и без развлечений, вы не находите?

Тася промолчала. Но вечером того же дня девушка заглянула в музыкальный класс. Она надеялась застать Николая одного и поговорить с ним обо всём: об истории с его увольнением, с поступлением Тони, обсудить все обвинения, который он предъявлял ей. Но, открыв дверь, девушка разочарованно вздохнула. Рядом с Клиновским сидела одна из его учениц – белобрысая «мовешка»[9] Вежнина, которая особенно любила изводить Тасю своей непроходимой тупостью и плохим характером. Но сейчас девчонка внимательно следила за рукой учителя, который что-то писал, облокотившись на клап[10], и вполголоса объяснял ей:

– Вот здесь возвратный глагол – видите, mademoiselle? [11]Поэтому причастие необходимо согласовать. Фройляйн? – спросил Николай, поднимая взгляд на растерявшуюся Тасю. – Будьте так добры, помогите нам. Всё же французский – это по вашей части.

– Так пусть бы mademoiselle Вежнина и обратилась ко мне, если ей что-то непонятно, – проворчала Тася. Взглянув на записи Клиновского, она закусила губу, чтобы не рассмеяться. – Вы пишете по-французски ещё хуже пансионерок, – улыбнулась она и, заметив, что Николай смутился, с напускным равнодушием отвернулась к ученице. При учителе музыки девчонка не решалась демонстративно зевать и вертеться. Слушая объяснения Таси, она послушно записывала следом за ней и даже один раз улыбнулась учительнице, когда, наконец, усвоила правило. Вдруг Тася почувствовала, что Николай положил руку ей на плечо.

– Вот видите, – прошептал он, – как всё легко получается, если быть с девочками немного мягче и дружелюбнее?

«Значит, – с обидой подумала Тася, – по-вашему, это мне не хватает мягкости и дружелюбия, а не им?»

Но на следующий день, подглядывая за тем, как Клиновский проводил уроки, девушка была вынуждена признаться себе, что по сравнению с Николаем она и правда худший учитель. Если Тася, услышав, что домашняя работа была не выполнена, срывалась и кричала, Николай сохранял невозмутимое спокойствие и предлагал девочкам вместе повторить пройденное. Вместо того, чтобы, как Тася, наскоро пройти новую тему и поскорее завалить учениц заданиями, Николай объяснял неспешно и с увлечением. «Они любят его не только потому, что он единственный мужчина в пансионе», – с грустью подумала девушка. И в её голове родилась мысль, что если Николаю так хочется, чтобы она стала хорошим учителем, то почему бы ей ему не подыграть?

И девушка погрузилась в подготовку к празднику. Девочки с нетерпением ждали рождественского вечера, и Тася, расщедрившись, пообещала, что, в тайне от начальницы, она организует им маскарад. Обычное Рождество в пансионе представляло собой чтение молитв, скромный ужин и бал, при составлении программы которого отдавалось предпочтение медленным и спокойным танцам. После бала девочки отправлялись спать, а следующее утро начиналось с привычной учебной рутины. Поэтому предложение Таси было встречено ученицами с неописуемым восторгом. Слушая, как пансионерки удивлённо переговариваются и неловко пытаются её благодарить, девушка с трудом сдерживалась, чтобы не высказать ученицам всё, что она о них думала. «Так вот как вы заговорили? – угрюмо размышляла она. – Уже забыли, что я «ведьма», «гарпия», «страшилище», или как вы там меня ещё называли? Да не видать бы вам никакого праздника, если бы не Николай Александрович!»

Но упрямое желание Таси поразить Клиновского заглушало голос уязвлённой гордости, и девушка даже решилась самой потратиться на костюмы для пансионерок.

***

Перед Рождеством в пансион несколько раз являлся Штайн и требовал от начальницы немедленно привести к нему дочь. Тася пряталась от него на кухне и с облегчением вздыхала, когда отец уходил. Близилось седьмое число, и девушка, подкупив молчание кухарок, подолгу возилась с тестом, пытаясь изобразить из него вожделенные пансионерками сладости. Воспоминания о причинённых девочками обидах иногда вызывали у неё желание всё бросить или подложить в печенье яд, но Тася убеждала себя, что старается ради Клиновского, а не ради них. «Ведь ему, наверное, тоже хочется праздника, nicht wahr?[12]», – размышляла она, налегая на скалку.

В Сочельник в пансион пришла Юлия и долго стояла у ворот. Сторож с плохо скрываемым осуждением уведомил Тасю, что сестра ждёт её весь день, но девушка, заглушив укоры совести, ничего ему не ответила. Она догадывалась, что Юлия была послана отцом, чтобы поговорить о свадьбе, и ей было неохота портить себе настроение.

Когда с приготовлениями было закончено, Клиновский не удержался и тихо присвистнул, а потом посмотрел на Тасю взглядом, в котором глубокое удивление смешивалось с уважением.

На кафедре и пюпитрах на кружевных салфетках были разложены угощения. Коржики, булочки, пряники и бисквиты, сухофрукты в вазочке – здесь было всё, чтобы привнести в строгую атмосферу пансионского праздника немного простой радости. Скоро ученицы должны были сделать вид, что ложатся спать, а потом, дрожа от радостного возбуждения, проскользнуть в музыкальный класс.

Увидев фройляйн Штайн в костюме цыганки, девочки замерли от удивления. Тася внутренне напряглась, ожидая, что пансионерки будут потешаться над ней, а потому судорожно готовила язвительные ответные реплики. Но вместо того, чтобы смеяться, восхищённые девочки засыпали учительницу вопросами: «Вы сами его сшили?», «А где вы купили юбку?», «А где вы достали монисто?». Вскоре взволнованный гул девичьих голосов и сверкающие юношеским задором глаза Николая Александровича заставили Тасю расслабиться и забыться.

Разыгравшиеся девочки попросили её погадать. Тася, посмеиваясь про себя, тасовала карты и с важным видом плела чушь про дальние дороги и женихов. «А они могут быть довольно милыми», – подумала она и тут же одёрнула себя. Нет. Это дружелюбие было адресовано не ей, а воображаемой цыганке, которая появилась в пансионе только на этот вечер и исчезнет вместе рождественским настроением.

Вдруг, в самый разгар праздника, девушка почувствовала, как кто-то подошёл к ней и обнял её за плечи.

– Как вы? – произнёс Клиновский, и девушка уловила в его голосе встревоженную нежность.

– Ach, mir geht es sehr gut, [13]– отмахнулась Тася.

– Мне нужно поговорить с вами, – прошептал Николай и взял девушку под руку. Тася, велев девочкам не шуметь, вышла из класса.

– Ну? – спросила она, устало прислоняясь к дверям. – Чего вам ещё? Снова собираетесь учить меня жизни?

– Мне нечему вас учить, – мягко улыбнулся Клиновский. – Вы замечательно справились.

– Спасибо за одобрение, – сухо ответила девушка. Она надеялась, что Николай скажет ей что-то еще, но тот больше ничего не сказал. Нетерпение Таси стало переходить в горечь. Она собиралась уйти, но Николай, будто, наконец, решившись, наклонился к девушке, убрал с её лба растрёпанные чёрные пряди и поцеловал в лоб.

– Да вы… – пробормотала Тася, пытаясь сделать вид, что сердится, но слова застряли у неё в горле. Клиновский поспешно отстранился от девушки и, не оборачиваясь, вернулся в класс.

Этот поцелуй снился Тасе всю ночь, но под утро сладкий сон опять сменился кошмаром. Перед рассветом девушке привиделось, что на груди у неё сидит огромное лохматое существо с большим крючковатым клювом. Птица громко визжала, вырывая из тела девушки куски, и торопливо глотала их, так, что её тонкая шея вздувалась, как шар. Тася пыталась прогнать чудовище, но, подняв руку, увидела, что она обглодана до кости. Девушка закричала от ужаса и, проснувшись, услышала из-за двери, как монотонный голос одной из классных дам созывает девиц на церковную службу.

[1] Статья П.А. Кропоткина, русского революционера-анархиста

[2] Тренчкот (англ. trench coat, букв. — «траншейное пальто») — модель плаща с неизменными атрибутами: двубортный, с погонами и отложным воротником, манжетами, кокеткой, поясом и разрезом сзади.

[3] Здравствуйте (искаж. фр)

[4] У меня всё хорошо (искаж. фр)

[5] Простое прошедшнее время во французском языке

[6] Здравствуйте, барышни (фр.)

[7] Наказание в пансионах дореволюционной России

[8] Господин (фр.)

[9] Ученица, отличавшаяся плохими оценками и поведением (от фр. mauvais – плохой)

[10] Откидная крышка, закрывающая клавиатуру

[11] Барышня, обращение к незамужней девушке (фр.)

[12] Не так ли? (нем.)

[13] Ах, да всё прекрасно (нем.)

Глава 6. Западня

Ваша заслуга или ваш грех — вот что я такое.

Чарльз Диккенс, «Большие надежды»

После ночного кошмара праздничное настроение девушки растаяло, уступив

место тяжёлому тоскливому чувству. Сначала Тася решила, что всю первую половину дня пролежит в кровати, не думая ни о чём, чтобы к обеду прийти в себя и провести занятия с девочками. Но расслабиться у неё не вышло. Стоило только девушке смежить веки, как в её сознание вклинивался настойчивый лязгающий звук, и Тасе некстати вспомнилось, что именно с таким звуком птицы клевали кленовые семена на крыше её родного хафенбергского дома. Тогда они с Тони подолгу не могли уснуть, прислушиваясь к стуку, и пугали друг друга легендами о том, что некоторые птицы умеют воровать души людей. «Нет уж, – подумала девушка, вылезая из кровати, – сегодня мне лучше не оставаться наедине со своими мыслями».

Решение пойти вместе с Клиновским в церковь пришло к ней внезапно. Тася чувствовала себя разбитой и сонной и надеялась, что общество Николая поможет ей отвлечься от преследовавших её мрачных образов. Радовало только, что новых язв на пальце не появилось, и девушка тешила себя мыслью, что ей не придется наносить визит к доктору.

В Черёмухине жили всего два врача, и оба были смертельно обижены на отца Таси: он выгнал их, когда те не смогли справиться с очередным приступом у Тони. Карл фон Штайн в тот год странствовал по Европе и долго не навещал семью Анхеля. И обезумевший отец бросился к черёмухинским врачам за помощью. Но те в один голос принялись утверждать, что Тони на самом деле здоров и жизни юноши ничего не угрожает. «Ничего, кроме затхлого воздуха в его спальне и ваших криков, – сурово добавил тогда профессор медицины, поглядывая на фабриканта поверх очков. – Вы – единственное, что может свести мальчика в могилу раньше срока». От последних слов Штайн пришёл в бешенство. Но приглашённый следом молодой доктор повторил то же самое, и Анхель набросился на него, едва не убив. С тех пор семейству фабриканта приходилось лечиться самостоятельно – снадобьями патриарха, горячим чаем и верой в то, что любая болезнь рано или поздно проходит сама собой.

Заметив Тасю на крыльце пансиона, Клиновский учтиво подал ей руку, и девушка уже почти привычно приняла ее.

– Вы идёте на службу? – с удивлением поинтересовался Николай. – Вы же не верите в Бога. К тому же, вы лютеранка.

– Не верю, – согласилась девушка, пытаясь понять, рад ли ей Клиновский, или пытается отделаться от её общества. – Но мне всегда было весело наблюдать за тем, как люди занимаются ерундой.

Молодой учитель музыки нахмурился, и девушка с запоздалым сожалением вспомнила, что он был религиозен.

***

В церкви было душно и пахло ладаном. Нищенки, кучкой усевшиеся в сторонке, осуждающе поглядывали на немку, ожидая подачки. Вид побледневшего от боли Николая, который упорно клал один земной поклон за другим, удивлённые взгляды пробегавших мимо служек и тяжёлое гудение старославянских песен заставили Тасю ощутить смутную тревогу. Внезапно какое-то движение слева вывело девушку из дремоты, и, открыв глаза, она увидела торопливо проходящего мимо нее священника. Следом за ним, под руку с Полыниным, шла Юлия, одетая в одно из своих праздничных платьев. «Что-то они зачастили гулять вместе, – подумала девушка, – неужели отец ничего не знает об этом?»

Движимая любопытством, Тася заглянула в притвор, куда так стремительно удалилась странная компания.

– Да возьмите же вы в толк, – громко зашептал священник. – Негоже нынче венчаться!

– Как это? – переспросил Полынин с плохо скрываемой нетерпеливостью. – Если нужно, я заплачу любые деньги. Но вы должны обручить меня с этой девушкой сегодня же!

– В Рождество не положено, – ответил священник, хмуря седые брови. – Придёте после Епифании[1], там и столкуемся.

– Но почему же? – не отступал Степан. – Послушайте, – продолжил он уже мягче, – я мало понимаю в христианстве, но знающие люди говорили мне, что Бог есть любовь. Так чем же наша любовь может помешать церковному празднику?

Священник недовольно поглядел на Полынина.

– Таковы порядки, они не мною писаны. Если любите друг друга, то десяток дней-то уж обождёте. И не забудьте исповедоваться перед венчанием.

– Да пожалуйста, – ухмыльнулся Степан. – Я готов покаяться в чём угодно, даже в том, чего не делал! Что у вас там нельзя: пить вино, любить женщин? Всё это за мной водилось и водится, и, если вы сейчас же не сделаете эту девушку моей женой, я, пожалуй, так и сгину в пучине греха.

– Полынин, тебе уже всё сказали, – тихо произнесла Юлия, и под сердитым взглядом девушки Степан, превосходивший её ростом на полторы головы, смутился и замолчал. «Ничего себе, как наша Юленька умеет разговаривать, – изумилась Тася. – А дома ведёт себя тише воды, ниже травы!»

Священник, покачав головой, сурово поглядел на спутницу Степана и, перекрестив их обоих, ушёл внутрь храма. Полынин недовольно тряхнул головой и пробормотал:

– Какое же кругом ханжество! А как он глядел на меня – будто я волк, готовящийся утащить ягнёнка в лес!

– Ты и есть волк, – пробормотала Юлия. Тася, удивляясь всё больше и больше, наблюдала, как её сестра, привстав на цыпочки, ласково провела ладонью по лицу Степана. Тот попытался наклониться, чтобы поцеловать её, но Юлия оттолкнула его.

– Только ты не ягнёнок вовсе, а волчонок, – пробормотал он, бережно обнимая девушку за плечи. – Хватит вести себя со мной так холодно. Я – а не твой Штайн, – сидел по вечерам у твоей кровати и читал сказки. Если бы не тот пожар, ты так бы и выросла у меня на глазах, и мы бы не разлучились.

– Но тот пожар всё-таки случился, – возразила Юлия. – И тебе придётся не только уважать мою семью, но и любить её, если ты хочешь быть со мной.

С этими словами девушка вырвалась из объятий Полынина и обернулась. Её взгляд встретился с взглядом прятавшейся за дверьми сестры. На лице Юлии промелькнули удивление и тревога, и, взяв Степана за руку, она коротко что-то прошептала ему на ухо, после чего странная парочка побежала прочь от церкви.

Когда Тася вернулась в пансион, сторож вручил девушке письмо от сестры. «Ага, – подумала девушка, с любопытством разворачивая конверт, – значит, она испугалась, что теперь я стану задавать ей неудобные вопросы, и потому решила не показываться мне больше на глаза?»

На правах старшей сестры Тася ждала от Юлии объяснений того, почему она тайком от родных встречалась со Степаном и даже договорилась с ним о свадьбе. Но в записке было всего лишь две строчки: «Тася, возвращайся скорее. Отец сходит с ума».

«Штайн может сойти с ума ещё сильнее?» – хмыкнула девушка. До сих пор она убеждала себя, что дома все живут, как обычно: Тони в перерывах между приступами рисует картины, отец кричит на него, а Юлия, как кошка, ластится к ним обоим. Но беспокойство девушки становилось всё настойчивее, а сны были наполнены изощрёнными образами, и Тася, переборов обиду и страх, решила всё-таки заглянуть домой в один из ближайших дней. К тому же, у неё заканчивались деньги, а планы на ближайшее будущее были более чем затратными. Девушка задумала немного поиграть в мецената, чтобы порадовать Клиновского, а потом – самое главное – найти ему хорошего лекаря. Тася не отпускала надежду вылечить хромоту Николая. Ради этого она твёрдо решила получить от отца свою долю наследства прямо сейчас, и мысли о предстоящем разговоре внушали ей одновременно воодушевление и страх.

– Вы ещё помните наш разговор о благотворительности? – произнесла девушка, заглядывая в музыкальный класс. Клиновский кивнул и, взяв под мышку портфель и трость, подошёл к ней.

– Вы сегодня такая решительная и напористая, – заметил он, подходя к девушке так близко, что она могла рассмотреть уникальный оттенок его зелёных глаз. – Таким, наверное, был и ваш отец в юности?

– Спасибо за сравнение, – поморщилась Тася и, увидев, как Николай беззвучно рассмеялся, улыбнулась ему в ответ.

***

– Когда мои дела идут неплохо, я навещаю нищих с окраин, – сказал Николай спустя полчаса молчаливой прогулки. Тася кивнула, глядя на то, как Клиновский бледнел от напряжения. Чем дальше они уходили от центра города, тем непролазнее становились снежные завалы на дороге. По пути они заглянули в бакалейную лавку, к Женьке.

– Проверяешь, на работе ли я? – нахально спросил тот, недовольно глядя на старшего брата, но Николай отрицательно покачал головой.

– Нет. Сегодня я за покупками, – сказал он и, подойдя к Женьке, что-то прошептал ему на ухо, а затем крепко обнял. Тася, глядя на это, тихонько фыркнула. Ей всегда казалось, что Клиновский относится к брату чересчур мягко, и девушка подумала, что ни за что в жизни не стала бы беспокоиться об этом избалованном мальчишке, если бы Николай не любил его так сильно.

Аккуратные домики сменились ветхими лачугами с отваливающимися ставнями и лезшими изо всех щелей смердящими запахами. Когда Николай и Тася подошли к деревянному двухэтажному дому с полинявшими зелёными стенами и внутренним двором, в который вели хлипкие чугунные воротца, девушке стало не по себе.

– Это богадельня, – сообщил Клиновский. – Когда-то деньги на её содержание выделял мой отчим, но сейчас старики и сироты, живущие здесь, остались без попечения.

Чёрные колышки, увитые заснеженным высохшим вьюном, напоминали о кладбище. От облезшей двери дома пахло чем-то кисло-сладким, как от прокисшего супа. Внутри с обшарпанных стен лентами свисали обои, облепленные грязью и плесенью. Каблуки проваливались в трещины в полу, и один раз Тася чуть не упала, угодив в особо глубокую щель.

Заглянув в комнату, в которую её привёл Николай, девушка отпрянула: в кресле возле стены сидела та самая нищенка, которая накануне набросилась на неё возле сгоревшего собора. Почувствовав чужаков, старуха тяжело втянула носом воздух и, кашлянув, завозилась на кресле.

– О... есь?.. – гаркнула она в пустоту, вглядываясь в пространство полуслепыми глазами, и Тася догадалась, что нищая спрашивала: «Кто здесь». – Это ты?.. Это ты пришёл ко мне?..

Старуха, кряхтя, слезла с кресла и, крупно трясясь всем телом, двинулась навстречу непрошеным гостям.

– Любимый мой… – бормотала она, подходя всё ближе и ближе к Клиновскому и резко дергая головой. – Моя радость… Моё солнце… Моё счастье…

– А-а, так вы любите женщин постарше, – пробормотала Тася, прячась за спину учителя музыки. Она была зла на Николая за то, что он не предупредил её, куда именно они идут, но страх заставлял её держаться к нему поближе.

– Я не тот, кого ты ждёшь, – сочувственно произнёс Клиновский, обращаясь к нищенке. – Я всего лишь учитель из пансиона.

Старуха застыла. В её пустых ранее глазах промелькнула боль. Нищая капризно поджала губы и, сгорбившись, поплелась обратно в свой угол. Николай, прошептав Тасе, чтобы она не обращала внимания на странности старухи, прошёл в комнату. Пока Клиновский возился с примусом, девушка принялась раскладывать по битым мискам шоколадные конфеты, сухофрукты и ломтики копчёного мяса, купленные ею в лавке.

Услышав чьи-то шаги в коридоре, Тася обернулась. На пороге в растерянности замерла Катерина. Заметив Николая, она немного расслабилась и прошла в комнату.

– Вот так неожиданность, – пробормотала Катерина, садясь за стол и поправляя выбившиеся из причёски светлые пряди. Несмотря на простоту наряда, Тася отметила, что голубое платье девушки было муаровым, а колечко с янтарём было сделано из золота. «Что она здесь делает?» – думала она, перебирая варианты ответа в голове. Клиновский пристально смотрел на Катерину. Они оба казались смущёнными этой внезапной встречей. Но первым молчание нарушил Николай.

– Что-то вы нечасто навещаете свою мать, – произнёс он, глядя Катерине прямо в глаза. – Я вас впервые вижу здесь с начала осени.

Девушка вздрогнула, и Тася с удивлением заметила, как бледные щёки невозмутимой барышни тронул едва заметный румянец.

– Знаю, вы меня осуждаете, – пробормотала она, казалось, с неподдельной горечью в голосе. – Но визит к матушке для меня – тяжёлое испытание. Каждый божий день я слышу от неё одно и тоже: «если бы не ты, он бы не бросил меня», «если бы не ты, он бы не бросил меня»… Вот, поглядите, – с этими словами Катерина встала из-за стола и направилась в угол, в котором сидела старуха. Увидев свою дочь, нищенка проворно вскочила и, бросившись к девушке, вцепилась пальцами в колечко на её руке. Катерина взвизгнула, и её лицо исказилось от ужаса и отвращения. Николай бросился ей на подмогу и с трудом оттащил брыкающуюся старуху от испуганной девушки.

– Видите, – пропыхтела Катерина, отряхивая платье, на ткани которого остались грязные следы от пальцев ее матери. – Она меня ненавидит. Нельзя её в этом винить: она тронулась умом ещё до моего рождения, но её общество от этого приятнее не становится.

– Ещё бы, – согласилась Тася. Она хотела добавить, что прекрасно понимает девушку, однако, глядя на то, как сдерживаемая Клиновским нищенка плюётся и шипит на дочь, удержалась от этих слов.

– Кстати, Тася, – сказала Катерина, возвращаясь к столу. – Я, кажется, нашла для вашего брата небольшую работу.

«Интересно, как это она ее нашла?» – подумала Тася. От Катерины за версту веяло чужим покровительством, и мысль о том, что между Тони и этой захолустной нимфой может существовать какая-то связь, пусть даже деловая, сильно коробила девушку.

– Он не может работать, – сказала Тася. – Отец попытался пристроить его помощником к одному знакомому адвокату, когда Тони ещё учился. Но ничего из этого не вышло: брат всё терял и путал, а от цифр у него болела голова.

– Нет-нет, – возразила Катерина. – Я вовсе не об этом. Одна моя знакомая дама мечтает, чтобы кто-нибудь написал её портрет. И я порекомендовала ей обратиться к Тони.

– Портрет? – задумчиво протянула Тася. – Это он может...

Слова Катерины напомнили ей о минувшем вечере. «В завещании Штайн оставляет брата на моё попечение, – подумала девушка. – А до того времени Тони будет полностью зависеть от отца. Ему не помешало бы и самому уметь зарабатывать деньги. А раз, кроме художеств, он больше ни на что не способен…» – девушка нахмурилась, чувствуя, как в её мысли непрошено пробирается образ брата и безнадёжная грусть, с которой он накануне мечтал вслух о собственной выставке.

– О, если вы не против – ни слова больше, – подмигнула Катерина. – Сегодня же вечером я организую им встречу. Моя знакомая будет ждать Тони в одной из комнат в бывшей «Энигме».

– Почему именно там? – недоверчиво переспросила Тася.

– Заказчица – знаменитость, – со снисходительной улыбкой пояснила девушка в голубом платье. – И она не желает нарушать свой anonymat[2], поэтому пребудет в «Энигму» тайно.

– За дамами, не желающими нарушать свой anonymat, обычно скрываются неприятности, – хмыкнул Клиновский, пристально глядя на Катерину.

Девушка пожала плечами и, продолжая улыбаться, добавила:

– К слову, Николай Александрович, ваш брат сегодня пригласил меня в театр. Мы договорились увидеться с ним в лавке, но я пришла только что оттуда – Жени там не было.

«А мальчишка, однако, совсем не такой праведник, как его брат, – мелькнуло в голове у Таси. – То на Юлию заглядывается, то на Катерину…»

– В театр? – нахмурился Клиновский. – Откуда у него деньги?.. – вдруг он побледнел и, вскочив, принялся лихорадочно ощупывать карманы. «Der Teufel soll den Kerl buserieren!»[3]– воскликнула про себя девушка, вспомнив, как Николай обнялся с братом перед тем, как уйти из лавки.

– Простите, фройляйн Штайн, но, кажется, нам сейчас придётся попрощаться, – глухо пробормотал Николай, опустив голову. – Я должен найти Женьку, пока он не натворил глупостей.

– Я с вами! – поспешно вызвалась Тася, но Клиновский остановил её жестом руки.

– Прошу вас, – с нажимом произнёс он, тяжело дыша от волнения. – Я не хочу, чтобы в наши с братом проблемы вмешивались посторонние.

Девушка вздрогнула, как будто Николай её ударил.

– Как хотите, – сквозь зубы произнесла она и отвернулась. – Бегайте за своим бесценным братишкой сколько вам влезет, Herr Krüppel![4]

***

Злясь на себя, Клиновского и на потраченный впустую день, Тася хотела вернуться обратно в пансион. Но, вспомнив о разговоре с Катериной, девушка решила всё-таки наведаться домой, чтобы рассказать Тони о заказчице. «Главное, чтобы Штайн отпустил его», – размышляла девушка. Однако, чем ближе Тася подходила к кирпичному особняку, в котором обитал Анхель, тем призрачнее становилась её уверенность в том, что отец разрешит Тони отправиться вместе с ней в «Энигму». В памяти девушки навязчивым мотивом звучали слова Юлии из письма: «Отец сходит с ума». Зная нрав Штайна, девушка могла только предполагать, что это значило. «Если он и правда стал совсем невменяемым, – решила Тася, – я не стану с ним разговаривать и просто тайком уведу Тони. Главное, чтобы братишка не испугался отлучиться из дома на часок-другой без разрешения папочки».

Настежь распахнутые ворота и неубранный снег во дворе заставили девушку ощутить, как оживают её дурные предчувствия, всё это время дремавшие где-то в глубине сознания. Окна особняка были темны – и только в одном из них, в кабинете отца, теплился тусклый свет. Девушка остановилась на пороге дома, не решаясь войти. Её внимание привлёк тихий свист и чей-то приглушённый голос. Кто-то позвал её по имени, и Тася заметила Тони, машущего ей из окна своей мастерской на первом этаже.

– Иди сюда, – прошептал брат, распахивая одну из створок. – Лезь, – пояснил он, увидев округлившиеся от удивления глаза сестры. – Тебе лучше сейчас не попадаться отцу на глаза.

– Не дом, а психлечебница, – проворчала Тася, и, подобрав юбку, влезла через окно в мастерскую брата. В ней было на удивление холодно. Обычно Штайн заботился о том, чтобы Тони не замерзал во время работы, и заставлял слуг ежедневно растапливать пузатую чугунную печку. Но сейчас Тася, подошедшая к «толстобрюшке» чтобы согреть ладони, с разочарованием почувствовала идущий от неё холод.

Впустив сестру, Тони тут же вернулся к мольберту. Заглянув ему через плечо, девушка с удивлением увидела на полотне знакомую гостиную. Во главе стола сидел отец – непривычно улыбчивый и расслабленный. Юлия наливала чай, а Тася и Тони оживлённо болтали друг с другом.

– Ты не нарисовал мне веснушки, – помрачнев, заметила девушка. Картина брата вызвала у неё чувство обречённости, как будто она встретилась с доппельгангером[5]. – Не искажай реальность, художничек. И вообще, бросай-ка ты эту мазню, у меня есть для тебя настоящее дело. Какая-то знаменитая особа хочет заказать у тебя портрет.

Тони, увлечённый смешиванием красок, не обратил на слова сестры никакого внимания, и девушка, схватив брата за плечи, развернула его к себе.

– Да ты меня слышишь вообще? – прикрикнула она, встряхивая юношу, как это обычно делал отец. – Очнись, братишка, а то признание и слава уплывут у тебя из-под носа!

– Какая ещё особа? – пробормотал Тони, настороженно глядя на сестру. – Откуда она обо мне узнала?

– Птичка напела, – усмехнулась Тася. – Возможно, та самая, с которой ты щебетал в гостях у Полынина.

– Катерина?!

Тони встрепенулся, и девушка снисходительно потрепала его по плечу.

– Давай-ка собирайся, – велела она. – А я попробую поговорить с отцом.

От этих слов брат помрачнел. Он попытался что-то сказать, но запнулся, и Тася с удивлением заметила в глазах Тони не привычную для него тревогу, а настоящий ужас. «Штайн совсем запугал ребёнка», – нахмурившись, размышляла она, поднимаясь на верхний этаж. Вдоль лестницы не горел ни один светильник, и девушке приходилось идти почти на ощупь, слушая, как гулко отдаётся стук её каблуков от стен в непривычно притихшем доме. Подойдя к двери кабинета Анхеля, девушка заглянула внутрь. Отец стоял на коленях, низко опустив голову, и что-то горячо шептал, сжимая в руках деревянное распятие. Тася не помнила, когда в последний раз заставала Штайна молящимся, и ей отчего-то стало одновременно страшно и неловко.

– Господь Всемогущий, – бормотал Анхель. – Прости мне мои грехи и защити моих детей! Господи, я же не сделал никому зла.... Я простой башмачник. Это всё он, знахарь! Unser Herr[6], неужели нам всем нет спасения?

Вдруг Штайн замолчал.

– Кто здесь? – крикнул он в пустоту и, не поднимаясь с колен, принялся дико озираться. – Я слышал шаги! Это ты, Тони? Юлия?

Тася не стала дожидаться, когда отец догадается назвать её имя. Убедившись, что Анхель не видел её, девушка поспешно сбежала вниз по ступеням.

– Уходим, – сказала она, увидев Тони, дожидавшегося её в передней.

– Как это – «уходим»? – растерялся тот. – Ты что, договорилась с отцом? Он разрешил?

– Разрешил, – соврала Тася. – Только прошу тебя, не хлопнись в обморок по дороге. Я понятия не имею, что делать с твоими припадками.

– У меня есть с собой немного целебной воды, – сказал юноша, в сонном взгляде которого, наконец, промелькнуло нечто, похожее на воодушевление. – Фон Штайн приготовил её для меня ещё в прошлый раз, но я до сих пор не пил её.

– Сомнительное утешение, – пробормотала Тася, глядя, как брат вынимает из кармана маленький стеклянный флакон. Следом за ним на ступени выкатился маленький серебряный предмет. Тони, испуганно вскрикнув, наклонился за ним, но девушка опередила его.

– Что это? – спросила она, разглядывая маленький шарик с вычерченным на нём существом, напоминающим не то ящерку, не то змейку. Но Тони, покраснев, выхватил шарик у сестры из рук, спрятал его обратно в карман и ничего не ответил.

***

– Всё верно, – кивнул флегматичный привратник, когда Тася назвала ему их с братом имена. – Дама, пожелавшая сохранить своё имя в тайне, ожидает Антония Штайна в комнате номер четыре.

– «Дама, пожелавшая сохранить своё имя в тайне», – прошептала девушка, толкая брата под локоть. – Звучит-то как, а? Словно у тебя свидание.

Тони равнодушно пожал плечами, но по тому, как он внимательно оглядывался по сторонам, Тася поняла, что брат надеялся кого-то увидеть. «Наверное, Катерину», – недовольно подумала она. Мысль о влюблённости Тони в подругу Полынина совсем не вызвала у неё радости: в глубине души девушке давно хотелось пристроить брата в надёжные женские руки, и состоятельная покровительница в этом плане казалась ей намного перспективнее госпожи Ровнер.

Когда Тони и Тася поднялись на второй этаж, их ожидало разочарование: дверь четвёртой комнаты была распахнута, а внутри нее не было никого, кроме светловолосой девочки пяти лет, которая, сидя на полу, увлечённо играла с бусами. Услышав шаги, девочка вздрогнула, подняла голову и сердито посмотрела на незнакомцев.

– Maman [7] скоро вернётся. А вы кто такие?

– Мы к ней по делу, – сухо сказала Тася. – Мы можем подождать здесь?

– Нет, – отрезала девочка. – Maman не велит мне общаться ни с кем, кроме Степана. Allez-vous en. [8]

– Хорошенький приём! – воскликнула девушка, оборачиваясь к брату. – А наша таинственная незнакомка, оказывается, ещё одна гурия Полынина. Не удивительно, что она скрывается!

Тони ничего не ответил, и Тася, с досадой махнув рукой, принялась нервно прохаживаться по коридору. Дверь в соседнюю комнату тоже была открыта, и девушка невольно заглянула в неё. Там, на кровати, низко наклонив голову, сидел какой-то человек, лица которого девушка не могла разглядеть в полумраке. Его задумчивый и усталый вид напомнил Тасе о словах Клиновского о «таинственном господине с перебинтованной рукой». Левая рука незнакомца была действительно перевязана.

Почувствовав, что за ним наблюдают, постоялец поднялся с кровати, и девушка увидела, что его вторая рука тоже была забинтована.

– А ты думала, что эта зараза так легко отпустит нас? – спросил он, подходя к своей гостье.

Тася покачала головой и, шагнув навстречу, крепко обхватила руками его худую спину. Тяжелая ладонь легла ей на затылок.

– Нет, не отпустит. Она и тебя сжирает. Мы с тобой оба попались, когда примерили те колечки, Kleine.

[1] Уставшее название Крещения

[2] Анонимность (фр.)

[3] Чёрт бы подрал этого негодяя! (нем.)

[4] Господин калека

[5] Двойник, существо, мистическим образом копирующее чужую внешность

[6] Господи наш (нем.)

[7] Мама (фр.)

[8] Идите прочь (фр.)

Глава 7. «Энигма»

– Ага, вот это, верно, ваши любимицы? –продолжал я, указывая на кресло в темном углу, где, как мне показалось, сидели кошки.

– Странный предмет любви, – заметила она с презрением. Там, как на грех, оказались сваленные в кучу битые кролики.

Эмили Бронте, «Грозовой перевал»

– Один в один, – заметил Ганс, когда Тася накрыла своей ладонью его – той, на которой до сих пор кровоточили язвочки. – Мне-то плевать, а вот за твои пальчики обидно.

– Ладно тебе, – махнула рукой девушка, но от внимательного взгляда братца ей стало неловко, и она поторопилась надеть перчатку. Ганс тихо вздохнул и покачал головой.

– Да кого ты стесняешься? – спросил он с досадой. – Я же не твой Клиновский. А потом, нам же вместе решать, как спастись.

– Спастись? – растерянно повторила Тася. Ганс горько усмехнулся.

– Думаешь, ранки заживут благодаря лекарствам и мазям? Не заживут, Prinzessin. Ни один местный докторишка тут не поможет, да и неместный тоже. Есть лишь один способ избавиться от этой заразы, да только тебе он не понравится.

– Какой?

Ганс выглянул из комнаты и подозрительно огляделся, после чего поспешно захлопнул за собой дверь и несколько раз повернул ключ в замке. Его взгляд в нерешительности остановился на Тони: в семье было не принято рассказывать юноше вещей, которые могли бы его напугать, а, следовательно, спровоцировать приступ. Но Тася утвердительно кивнула и ободряюще погладила брата по плечу. Сейчас, когда они сидели в тёмной и сырой комнатке в «Энигме», одинокие и отверженные, поражённый каждый своим недугом, девушке как никогда хотелось снова почувствовать, что они все – семья.

Ганс зажёг керосиновую лампу и открыл маленькую серебряную табакерку.

– После того, как я послал колдуна куда подальше, я решил немедленно возвращаться в Германию, – сказал он, высыпая на ладонь щепотку табака. – Но когда я заявил Карлу фон Штайну, что не намерен жениться на тебе, старикашка сказал кое-что очень странное: «Можешь езжать хоть к чёрту на рога. Колечко-то ты уже надевал, а значит, оно тебя обратно приведёт. На том свете или на этом, а всё равно вы вместе будете».

– На том или на этом свете? – нахмурившись, повторила Тася и следом за братцем протянула руку за табаком. Впервые в жизни вдохнув резко пахнущую смесь, девушка оглушительно чихнула, и братец протянул ей платок.

– Nä ja[1]. Ты же сама всё понимаешь. Вон, какая худая стала, и ранки на руках, которые кровоточат днём и ночью, сон ушел. Ты превращаешься в живого мертвеца. Старый чёрт всё предусмотрел, и мы дорого заплатим за непослушание.

– Ты поэтому решил задержаться в Черёмухине? – испуганно прошептал Тони. – Чтобы выяснить, как избавиться от проклятия?

Ганс покачал головой.

– Это не я решил, – с мрачной усмешкой признался он. – Это Черёмухин не дал мне уехать. Я-то сперва и не думал принимать всерьёз эти стариковские бредни. Вот только, вы не поверите: когда я отправился на станцию, началась такая пурга, что я с трудом мог разобрать дорогу. Я плутал по городку несколько часов, а когда метель рассеялась, оказалось, что я пришёл обратно к вашему особняку. Была уже глубокая ночь и мне пришлось заночевать здесь, в «Энигме». Я надеялся уехать рано утром, но всю ночь меня преследовали кошмары. Мне снилась ты, Kleine, и огромная птица, пытавшаяся склевать тебя заживо … Тогда я понял, что не смогу просто так уехать отсюда.

– Мне тоже такое снилось! – перебила Тася, чувствуя, как от слов братца её пробирает озноб.

– А знаешь, что еще? – спросил Ганс. – Мне как-то довелось прожить несколько месяцев у колдуна в замке. И там, на гобеленах в гостиной, я видел точно такую же тварь. Безобразное лохматое чудище с близко посаженными глазами и пятипалыми когтистыми лапами. Как-то раз я спросил Карла фон Штайна, чем ему приглянулась эта гадость. Тот сказал, что эту «прекрасную старинную вещицу» ему подарил ещё император Франц II [2]в благодарность за исцеление одного из придворных. Словом, старик только посмеялся надо мной.

Тася хотела подробнее расспросить Ганса о том, что ещё он успел увидеть в замке патриарха, но за дверью послышались торопливые шаги и приглушённые голоса. Выглянув из-за двери, девушка увидела стремительно прошедших мимо мужчину и женщину в тёмных плащах. Женщина, прошуршав юбками, стремительно скрылась за дверью комнаты №4, и её спутник что-то сердито выкрикнул ей вслед на ломаном французском. В ответ незнакомка приоткрыла дверь и милостиво протянула ему руку для поцелуя. Следом за ней выглянула девочка, и незнакомец, наклонившись, ласково погладил её по светлым волосам. Капюшон упал с его головы, и Тася убедилась, что перед ней был Полынин.

– Мы пойдём, – неловко произнесла девушка, обращаясь к братцу. – Какая-то женщина заказала у Тони картину, и мы…

– Иди, – перебил её Ганс и, подойдя к сестрице, обнял её за плечи.

Тася кивнула и торопливо вытянула Тони за руку в коридор, направившись в сторону нужной комнаты. Про себя она всё ещё называла постоялицу четвертого номера «незнакомкой», но тяжёлое и тоскливое чувство, проснувшееся в душе при звуках мелодичного женского голоса, подсказывало девушке, кого она там встретит.

***

Но, как Тася не готовилась, она не смогла не отпрянуть, когда, открыв дверь, ей навстречу шагнула рослая черноволосая женщина с крупными кудрями, рассыпанными по сильным плечам.

– Всё та же маленькая дикарка, – вздохнула она, критически оглядывая Тасю с головы до пят. – Я надеялась, что ты вырастешь хорошенькой барышней. Но его воспитание сделало из тебя унтер-офицера.

– Не называй меня так, – прошипела девушка. – И не прикасайся ко мне!

Тони, напротив, стоял, как вкопанный, и женщина, приблизившись к нему, взяла в ладони его лицо и несколько раз с нежностью поцеловала в лоб.

– Ты всегда был добрее и покладистее, – произнесла она, отстраняясь и глядя на юношу с самодовольным любованием. – Но, Боже мой, – добавила она с жалостью, – до чего Штайн тебя довёл! Бледный, напуганный… Ты даже в детстве таким не был, а ведь тогда ты чуть ли не каждый день был при смерти.

– Ты-то откуда знаешь? – сухо поинтересовалась Тася. – Ты же почти не бывала дома.

Женщина снисходительно усмехнулась, и девушка, подойдя к брату, решительно взяла его за руку и оттащила в сторону.

– И Тони тоже не трогай, – велела Тася. – Это отец, а не ты, не спал по ночам у его кровати. Так что садись, позируй и не забудь заплатить обещанное. А со своими «родственными» чувствами к нам не лезь, verstanden?[3]

– Как скажешь, – согласилась женщина, и в её глазах блеснули лукавые искорки. Придвинув к себе облезлое кресло, она величественно расположилась в нём, положив ногу на ногу, и жестом руки поманила игравшую на полу девочку к себе. Та, не обратив внимания, продолжила перебирать бусы, и женщина негромко позвала её: «Viens ici, ma petite». [4]

При виде того, как девочка подбежала к женщине и ловко забралась к ней на колени, Тася почувствовала себя так, словно у неё кость встала в горле. Прижав к груди девочку, женщина властно кивнула Тони, и тот принялся что-то быстро набрасывать на листе. Время от времени поднимая взор на натурщицу, брат порой задерживался на ней взглядом чуть дольше необходимого. Вдруг губы юноши дрогнули, и он робко улыбнулся.

– Я рад, что мы встретились, – наконец, произнёс он.

– Я тоже, – серьёзно ответила женщина. – В моем сердце было так пусто без вас обоих…

– Да неужели?! – вспылила Тася. – А когда ты сбегала из семьи, в нем тоже было пусто? Помню, как мы пришли с отцом поглядеть на твое выступление, а после занавеса ты просто не вышла к нам. Штайн искал тебя по всему Черёмухину, чтобы узнать на станции, что «Варвара Колосова покинула город вместе с каким-то господином».

– У меня не было выбора, – хмуро произнесла Варвара, отворачиваясь от девушки. – После того, как Анхель обманом разорил моего отца и его ближайших друзей, я больше не могла находиться с мужем под одной крышей. Вы должны понять меня.

– А это? – тихим от злости голосом спросила Тася, указывая рукой на девочку, игравшую с волосами матери. – Это мы тоже должны понять?

– Это Стефани, – невинно улыбнулась Варвара. – Можете подойти и поцеловать свою сестру.

– Только сестёр мне и не хватало, – проворчала девушка. Стефани посмотрела на неё, и во взгляде девочки, чересчур умном для её лет, промелькнуло надменное недовольство. Отвернувшись от девушки, Стефани потянулась к Тони, и тот, робко обернувшись на Тасю, мягко пожал протянутую ему детскую ладошку.

– Впрочем, я здесь не затем, чтобы ворошить прошлое, – продолжила Варвара. – Меня больше волнует ваше будущее. Десять лет прошло, и череда несправедливостей и горечи, наконец, должна оборваться. Штайнам не место в Черёмухине.

– Штайнам нигде не место, – пожала плечами Тася.

– В России уж точно, – сурово сказала Варвара. – Всё тайное становится явным, и народное недовольство злодеяниями вашего отца скоро невозможно будет сдерживать. Но у вас двоих есть выбор. В вас течёт и моя кровь.

Тася сплюнула.

– Кровь, кровь… Как будто она что-то значит, – пробормотала она. – Ты предлагаешь мне стать Колосовой? А может, ещё и веру другую принять?

– Я предлагаю вам подумать над моими словами. Настанет день, когда вы не сможете больше жить в Черёмухине, если не откажетесь от вашего отца, который принёс на нашу землю столько несчастий.

Стефани, уставшая от позирования и от разговора взрослых, принялась ёрзать у матери на коленях. Пользуясь тем, что на неё больше не обращали внимания, девочка что-то вынула у Варвары из кармана и принялась перекатывать на ладонях нечто, похожее на большую серебряную горошину. «Такой же шарик, как и у Тони», – приглядевшись, поняла Тася, и перед её внутренним взором вновь встал сожжённый собор с нарисованной на стене саламандрой. Стефани и сама немного напоминала ей саламандру – маленькую, светлую и юркую – и, чувствуя, что она больше не может находиться с ребёнком и его матерью рядом, девушка поднялась и подошла к приоткрытому окну.

– Вот что, – сказала она, рассеянно глядя, как по улице деловито семенят люди. – Анхель Штайн – деспот и психопат, но он нас вырастил. И если ты думаешь, что мы с Тони поторопимся нырнуть под твоё кукушкино крыло, то не надейся – такого не будет.

Варвара тихо засмеялась, и Тася пожалела, что рядом нет Штайна, который мог бы придушить «черёмухинского соловья» за её неуместно беспечный смех. «Хотя даже будь отец здесь, он бы ничего ей не сделал, – угрюмо подумала девушка. – Он всегда был безумно влюблён в эту лоретку[5]». Глядя, как под рукой Тони беспорядочные черточки на листе постепенно приобретают сходство с изящной женской головой, а Стефани, подобравшись ближе, с любопытством заглядывает юноше за плечо, Тася почувствовала, что ей тяжело дышать от горечи.

– Куда ты? – растерянно спросил брат, заметив, что девушка направилась к двери.

– Пойду пройдусь, – бросила она, не оглядываясь. – Рисуй, я вернусь за тобой через часок-другой.

Брат, ничего не ответив, вернулся к работе. Стоило только Тасе выйти из комнаты, как из-за двери послышался мелодичный голос Варвары и беспечный детский смех. При мысли о том, что, если бы ей не пришла в голову дурацкая идея потакать желаниям брата, этой встречи бы не произошло, девушке хотелось вернуться на несколько часов назад и дать самой себе затрещину.

«Впрочем, кажется, мне не придётся делать это самой», – подумала она, столкнувшись на пороге «Энигмы» со знакомой сухопарой фигурой.

– Так вот ты где, – прошипел отец и, подхватив Тасю под руки, выволок её на улицу. Девушка попыталась упираться, но Штайн крепко схватил её за плечи и прижал к стене.

– Думала, что я тебя не заметил? – отрывисто произнёс он, впиваясь в дочь тяжёлым и напряжённым взглядом. – Отвечай немедленно, где твой брат! Ты что, привела его в этот… этот… – Штайн, не найдя нужных слов, махнул тростью в сторону бывшего клуба, и Тася при виде этого жеста невольно сжалась.

– … в этот вертеп? – закончил он, отрывисто и тяжело дыша. На мгновение девушке показалось, что отец вот-вот задохнётся: из его груди вырывались протяжные хрипы, как будто перед тем, как Штайн нашёл её в «Энигме», он обежал весь Черёмухин. «Наверняка так и было», – догадалась Тася, и в глубине её души шевельнулось нечто похожее на раскаяние. Присмотревшись, девушка заметила, что отец был в той же одежде, которая была на нем в тот день, когда она убежала из дома.

– Послушай, – пробормотала Тася, с трудом подбирая слова из-за нараставшей внутри неё нервной дрожи. – Одна горожанка захотела, чтобы Тони нарисовал её портрет. Они договорились встретиться в «Энигме», вот я и привела его сюда. Ты же сам хотел, чтобы он начал зарабатывать деньги.

– Да плевать мне на деньги! – уже не сдерживаясь, закричал Штайн. – Я хотел, чтобы он был жив и здоров, а ты…

Его последние слова потонули в истошных криках и оглушительном звоне разбитого стекла. Увидев полетевшие в их сторону осколки, Штайн, изменившись в лице, заслонил Тасю, и та, забыв, что отец только что до боли стискивал её плечи, машинально прижалась к нему, закашляв от расползавшегося по улице дыма.

В отдалении продолжали слышаться звуки разрушения и, обернувшись на них, Тася увидела, как спотыкаясь и падая на ходу, бежал какой-то паренёк. Девушка не могла разглядеть его лицо, но, когда показалось, что на беглеце был надет тренчкот, она вздрогнула. Ни у кого во всём Черёмухине не было такой одежды, кроме как у Женьки. Увидев фабриканта с дочерью, паренек на мгновение замер, потом надвинул на глаза шапку и бросился в ближайшую подворотню. Следом за ним с криками «Держи его, держи!» неслась неповоротливая женщина в тулупе и несколько мужчин, вооружённых кочергами, палками и топорами. Заметив Штайнов, один из преследователей – рослый мужик с раскрасневшимся от бега и гнева лицом – остановился и крикнул:

– Эй, не видали, здесь парень пробегал?

– Да, только что, – ответил Штайн, не раздумывая. – Туда побежал. А что случилось?

Незнакомец выругался и, махнув рукой остальным, дабы те его не ждали, приблизился к Тасе и Анхелю.

– Магазинчик мой взорвали, вон чего, – проворчал он, и девушка, наконец, узнала в мужчине хозяина бакалейной лавки, с которым она недавно разговаривала по поводу Женьки. – В нем ваш хлеб продался, между прочим. Вроде бы, никто не пострадал, но всё добро погорело.

– Не волнуйтесь, – жёстко произнёс Штайн. – Виновный не уйдёт далеко. Сегодня же вечером он окажется в кутузке.

– Это был точно Женька, брат Клиновского, чтоб ему пусто было, – продолжал сетовать лавочник. – Я его оставил на часок за лавкой приглядеть, прихожу – и вот чего…

Мужик, не удержавшись, всхлипнул, и Анхель посмотрел на Тасю с выражением мрачного торжества. «Поняла теперь, с кем ты связалась?» – говорил его взгляд. Но девушка думала лишь об одном: ей нужно было найти Николая. Её душу захлестнуло дурное предчувствие, когда она вспомнила, что не видела Клиновского с того момента, как тот обнаружил кражу своего кошелька в доме у сумасшедшей старухи.

Обернувшись на «Энигму», Тася увидела, как кто-то в одном из окон машет ей рукой из-за занавески и, догадавшись, что это Ганс, девушка коротко махнула ему рукой в ответ. Пользуясь тем, что отец отвернулся от неё, Тася осторожно отошла от Штайна и скрылась в дыму.

– Autsch! [6] – вскрикнула она, нечаянно налетев на Ганса, прятавшегося за углом «Энигмы». Братец шикнул на неё и, оглянувшись по сторонам, тихо произнес:

– Давай-ка убираться отсюда. Я слышал, что сегодня Карл фон Штайн последний день в городе, так что если старик Анхель заметит нас вместе, то сразу же потащит к колдуну на обручение. Я провожу тебя до пансиона.

– А Тони? – заволновалась девушка.

– Я велел ему спуститься к отцу и идти вместе с ним домой, – сказал Ганс. – И поскорее, иначе Штайн начнёт разыскивать его в клубе, а там он может встретиться с… той женщиной.

Тася с благодарностью сжала руку братца. В семье издавна соблюдали негласный договор не упоминать Варвару при Анхеле Штайне. Тася много раз рассказывала Гансу о том, как Варвара бросила их на Рождество. В тот день она расщедрилась детям на подарки, впервые после переезда в Черёмухин поцеловала мужа, а вечером её уже не было в их жизни.

– Что там случилось-то? – спросил Ганс, когда они немного отдалились от «Энигмы». – Я правильно понял, что дым шёл от бакалейной лавки, где работает братишка твоего Клиновского?

Девушка, побледнев, кивнула. Она надеялась отвязаться от братца по дороге к пансиону и отправиться на поиски Николая в одиночку, но под проницательным взглядом Ганса поняла, что больше не может скрывать от него свою тревогу.

– Я не видела Николая с самого утра, – пробормотала она, умоляюще глядя на братца. – Он отправился искать Женьку, чтобы поговорить с ним, но я не знаю, встретились они или нет. Я не знаю, где он. И пока не узнаю, не смогу спать спокойно.

Ганс помрачнел и выругался.

– Клиновский то, Клиновский это… – проворчал он. – А пускай Клиновский сам разбирается со своими проблемами, а, Prinzessin? Или что, мы, по-твоему, должны гоняться за ним по всему городку, как два вахтельхунда?[7]

– Если ты не пойдёшь со мной, – тихо сказала Тася, – то я буду искать его одна.

Ганс равнодушно пожал плечами, и девушка, отвернувшись от братца, поспешно направилась в сторону дома Клиновского. Но, не успела она пройти и нескольких шагов, как за её спиной послышалось шумное дыхание, и чья-то рука коснулась её плеча.

– Одна она пойдёт! Да как бы не так, – пробормотал Ганс. – Слушай, – продолжил он, останавливаясь и преграждая Тасе дорогу, – если ты не прекратишь глупить, я просто закину тебя на плечо, как фазана, и отнесу домой.

– Попробуй, – спокойно ответила девушка. – Но только не надейся, что после этого мы с тобой не поссоримся.

Ганс тяжело вздохнул, глядя на сестрицу одновременно сочувственно и сердито.

– Последний раз, – сказал он, немного помолчав, – последний раз я иду у тебя на поводу. Тем более из-за хромоножки!

Девушка с благодарностью посмотрела на братца, но тот только криво улыбнулся и, подхватив Тасю под руку, хмуро велел ей не мешкать.

***

– Может, его тролли утащили? [8]– устало предположил Ганс, когда они с Тасей, обойдя весь город, переходили по мосту через замёрзшую речку Черемшу. Девушка сердито толкнула братца в бок, но тот только развёл руками и грустно усмехнулся. На городок спускалась ночь и, запрокинув голову, Тася с тоской посмотрела в затянувшееся облаками небо. Ганс, вынув из кармана серебряную зажигалку, чиркнул колёсиком.

– Не обожгись только, – предупредил он, глядя, как Тася осторожно протягивает онемевшие от холода ладони к огоньку. Девушка внезапно почувствовала слабость. Окружающий мир стал зыбким и ненадёжным, как выгравированная на зажигалке карта Хафенберга, расплывавшаяся перед глазами в дрожащих язычках пламени.

– Ничего, – ободряюще пробормотал Ганс. – Отыщем. Я вон как-то раз такого хитрющего зайца гонял в Шварцайхенском лесу. С ног сбился, думал, уйдёт, паршивец. Так нет, нагнал. А твой Клиновский не заяц, покрупнее будет.

Тася промолчала. Улица становилась всё пустыннее и тише, и девушка поняла, что они приближаются к тому глухому уголку, где она утром была с Клиновским. Низкорослые лачужки с разбитыми стёклами и днём вселяли в неё тягостное чувство, а сейчас они и вовсе казались Тасе пугающими. Дома напоминали гнилые зубы, которые давно пора было вырвать. Дремавшая на снегу одноухая собака с выпирающими рёбрами, заметив чужаков, ощерилась, и Ганс предупреждающе показал ей кулак.

– Гляди-ка, – сказал братец, указывая сестрице на снег под ногами. – Видишь?

Девушка кивнула, в парализованном молчании глядя на кровавый след, тянувшийся до ближайшей подворотни. Ганс нахмурился и ускорил шаг. Тася, не обращая внимания на сбившееся дыхание, старалась не отставать.

– Вот он, – пропыхтел братец, останавливаясь перед распростёртым на снегу телом. – На, получай своего Клиновского.

– Ника! – воскликнула Тася, впервые за много лет называя Николая этим ласковым именем из их общего прошлого, и, опустившись на снег, прикоснулась ладонью к его залитой кровью щеке.

[1] Ну, да (нем.)

[2] Франц II — последний император Священной Римской империи с 7 июля 1792 по 6 августа 1806 года.

[3] Понятно? (нем.)

[4] Иди ко мне, моя маленькая (фр.)

[5] Женщина легкого поведения, кокотка

[6] Ай! (нем.)

[7] Охотничья порода собак

[8] Мифическое поверье, что под мостами могут обитать тролли

Глава 8. Обещание

Как видите, направления ветра и течения совпадают.

Чарльз Диккенс, «Домби и сын»

– Тяжё-ёлый, – прохрипел Ганс, затаскивая обмякшего Клиновского в пролётку. Извозчик понуро глядел на пассажиров.

– В городе неспокойно, – пробормотал он, и Тася, догадываясь, что ему не очень-то хочется связываться с сомнительными людьми, протянула мужчине монету. Но братец, остановив её руку, вывернул карман и сам отсыпал извозчику несколько монет.

– Попетляем малясь? – спросил извозчик. – По всему Черёмухину рыщут городовые[1]. Ищут террориста, который бакалейную лавку подорвал. Поговаривают, что он – младший братишка того самого правоведа, который не проиграл ни одного дела. Как бишь его? То ли Кисловский, то ли Климовский… Слыхали о таком?

– Нет, – поспешно перебила Тася, боясь представить, что сделает трусоватый крестьянин, если догадается, что в его пролётке лежит старший брат разыскиваемого преступника.

– Дружище, езжай-ка прямо, и чем скорее, тем лучше, – нетерпеливо попросил Ганс. – Клянусь, я заплачу всем городовым, которые нас остановят, только гони скорее! Калининский переулок, дом три!

Озадаченный извозчик что-то пробормотал в ответ, но, кажется, решил не спорить.

– Hansi[2], а, Hansi, – спросила Тася, трогая братца за рукав. – А вдруг он умрёт?

– Да нет, – отмахнулся Ганс. – Мне в детстве в драках похлеще доставалось. И ничего, живой.

Девушка только недоверчиво покачала головой, думая о том, какая пропасть лежит между её здоровым и выносливым хафенбергским братцем и Николаем Клиновским, чья голова в доверчивости беспамятства прислонилась к её плечу. Воротник Тасиной шубы вымок от налипшего на него снега, но она не обращала на это внимания. «Скорее, скорее, скорее…» – мысленно повторяла она, считая дома и перекрёстки.

– Вот мы дураки! – вдруг пробормотал Ганс, хлопнув себя ладонью по лбу, и, обернувшись к Тасе, зашептал. – На черта мы везём этого бедолагу к нему домой, если туда вот-вот нагрянут с обыском? Эй, старина, – обратился он к извозчику уже громче, сдабривая свои слова ещё одной монетой, – гони-ка к бывшей «Энигме»!

– Там же полно народу, – насторожилась Тася.

– Полно. Но в этом вертепе никому ни до кого нет дела. Хозяйка комнат не станет выдавать чужих тайн, особенно если хорошо ей приплатить.

***

– Жизни Николая Александровича ничего не угрожает, – ответил доктор на невысказанный вопрос Таси, сидевшей возле кровати, на которой лежал побледневший от боли Клиновский. – Ссадины, ушибы – словом, только повреждения мягких тканей. Всё это неприятно, но не смертельно.

– Спасибо, – коротко сказал Ганс, пожимая мужчине руку.

– Теперь ему нужны только покой и горячее питьё, – добавил доктор. – Я правильно понял, что больной долго пролежал в снегу?

– Почём я знаю? – ответил Ганс. Они разговаривали вполголоса, чтобы не потревожить Клиновского, который то просыпался, то снова впадал в забытье.

В самом начале осмотра доктор заметил, что Николай слишком истощён и что в таком состоянии время, проведённое на морозе, может сказаться на нём очень плохо. Пока доктор промывал Клиновскому раны, обрабатывал их карболкой [3]и накладывал повязки, Тася вскипятила воды для чая и с разрешения братца выложила на стол нехитрый провиант, которым тот, по-видимому, питался в течение последних нескольких дней: вяленый бекон, галеты и баночку джема.

– Один сухой паёк, – произнесла девушка, скептически хмурясь.

– Ну извини уж, что у меня не нашлось для твоего калеки омаров и стерляди! – фыркнул Ганс. – Я надеюсь, он как-нибудь это переживёт?

Тася замолкла, и братец, смягчившись, погладил её по плечу.

– Как-нибудь возьму тебя с собой на охоту, – пообещал он. – Поверь, после пары часов выслеживания тетерева тебе этот «сухой паёк» покажется райской пищей.

– Ты всё об охоте, – недовольно поморщилась девушка, оглядываясь на бледного Клиновского.

– А о чём же ещё? – пожал плечами Ганс. – Охота – это, считай, основа мироустройства. Птица охотится на червей, человек охотится на птицу, а на человека охотится… – он не договорил и, подойдя к окну, приоткрыл его. – Чувствуешь, как пахнет рекой?

– Ну, чувствую, и что? – отмахнулась Тася и вдруг вздрогнула, почувствовав холодок, пробежавший у неё по спине. – Рекой?.. – растерянно переспросила она, вдыхала едва уловимый гниловатый запах. – В январе?

– Рекой, в январе, – кивнул Ганс. – Местные говорят, что река Черёмуха пахнет рыбой. А когда вот так, как сейчас, пахнет тиной – это река Черемша оживляется и требует жертвы. Слышала такое поверье?

– Нет, – покачала головой девушка, сбросив оцепенение. Наверняка ей просто почудилось. – Мне не интересны сплетни.

– Сплетни сплетнями, а Карл фон Штайн тоже говорил мне, что в каждой из этих двух рек заключена своя сила, в одной – живительная, а в другой – губительная, – задумчиво произнёс братец. – Потому он и использует для исцелений речную воду. И, говорят, она помогает.

– Внушение, – отмахнулась Тася. – Хотела бы я узнать, как колдуну удаётся привораживать людей так, что они начинают верить каждому его слову и беспрекословно его слушаться. Просто вдумайся. Фабрикант Штайн и знахарь фон Штайн носят почти одну фамилию, но никому в городке не приходит в голову ненавидеть знахаря. Каждый день – толпы желающих исцелиться! Я бы тоже зарабатывала на чужом простодушии, будь у меня поменьше совести.

– Но я ни разу не видел, чтобы старик брал с посетителей денег, – заметил Ганс, задумавшись.

– Тогда откуда же у него богатство?

– Бог знает, – пожал плечами братец. – Или скорее уж – дьявол.

Тася хотела спросить Ганса, что ещё он знает о Карле фон Штайне, но девушку отвлёк глухой кашель. Клиновский, окончательно очнувшись, недоумевающе огляделся по сторонам.

– Где я? – чуть слышно пробормотал он и, заметив Тасю, которая села на край его кровати, с облегчением вздохнул. – Слава Богу, это вы…

– Вы, конечно, просили меня не вмешиваться, – проворчала девушка, пытаясь скрыть тревогу. – Но такой уж у меня гадкий характер.

Николай через силу улыбнулся.

– Я был несправедлив к вам, – тихо сказал он. – Но, поверьте мне, Тася, когда просил вас не вмешиваться, я просто боялся за вас. Я догадывался, что Женька ввязался во что-то опасное.

Ганс поглядел на Клиновского с подозрением.

– Значит, тебе известно о проделках твоего драгоценного братишки?

Николай вздрогнул и враждебно посмотрел на молодого человека.

– Нет, – пробормотал он и добавил уже твёрже: – но я уверен, что он ни в чём не виновен. Это был не он, я голову даю на отсечение!

– Откуда ты знаешь, что он что-то сделал? – быстро спросил Ганс и, не дав Клиновскому ответить, обернулся к девушке. – Всё ясно, Kleine, эти двое в сговоре. Постереги его, а я пока позову полицию.

– Только попробуй! – заволновалась Тася и вцепилась в руку Николая, в страхе глядя братцу в глаза. Тот, заметив неожиданный испуг сестрицы, обреченно махнул рукой и, отойдя в угол комнаты, расположился в кресле.

Клиновский с благодарностью сжал Тасину ладонь.

– Он ведь неплохой, – продолжал Николай, пристально глядя на девушку, будто бы упрашивая её согласиться с ним. – Если бы мой отчим не умер так рано, всё было бы по-другому. Но Женька остался сиротой, а я всё время был занят… – Клиновский вздохнул, и Тася с удивлением услышала, как он прошептал. – Будь рядом вы, возможно, всего этого не произошло…

– Очень занимательно! – перебил его Ганс. – Только, может, ты уже расскажешь, что с тобой случилось?

Тася, с волнением ловившая каждое слово Клиновского, шумно выдохнула. Девушка была уверена, что если бы Ганс не перебил Николая, тот сказал бы ей ещё что-нибудь – более тёплое, личное.

– Женьку я нашёл быстро, сразу после того, как мы с вами попрощались, – продолжил Клиновский, обращаясь к Тасе и делая вид, что не замечает Ганса. – Он все еще был в бакалейной лавке. Я стал требовать объяснений, но он не признавался в краже. Я не выдержал тогда… схватил его, попытался обыскать его карманы… Но он вырвался и убежал. Я пытался догнать его, но куда мне, с моей-то хромотой?

– А на окраины-то тебя почем понесло? – поинтересовался Ганс, с недоверчивым прищуром глядя на Николая.

– У Женьки много знакомых среди бедноты. Я подумал, что он мог спрятаться у кого-нибудь из своих приятелей. А ещё, – добавил Клиновский, обращаясь к Тасе, – я собирался отыскать вас, извиниться и всё-таки попросить вас о помощи. Но не сумел… Кто-то подкрался сзади и ударил меня по затылку. Потом – темнота, и я очнулся уже здесь.

Николай прикрыл глаза, и девушка от чего-то испугалась.

– Вам нехорошо? – спросила она и, когда Клиновский отрицательно покачал головой, решительно добавила: – Я помогу вам, не сомневайтесь. Я не позволю арестовать вашего брата!

– Na, sieh mal einer an![4] – воскликнул Ганс. – Тоже мне комендант Черёмухина! В той бакалейной лавке продавались товары с фабрик твоего отца. Полиция сделает всё, чтобы выслужиться перед Штайном, а тебя они даже слушать не станут.

– А я заставлю их меня слушать! – вспыхнув, пообещала Тася и, подойдя к братцу, сердито посмотрела на него сверху вниз. – Я – наследница Штайна, а значит, второй по значимости человек в городе. И если мне будет кто-то мешать, я найду способ с ним разобраться. С тобой тоже! – сердито добавила девушка, заметив, что Ганс усмехается.

Вдруг послышался приглушённый стук в дверь. Братец с сестрицей, разом забыв о своём споре, обернулись на дверь.

– Нас нет, – прошептала девушка, сжимая запястье Ганса. Тот кивнул. Неизвестный тем временем продолжал настойчиво барабанить по двери костяшками пальцев.

– Тася, Ганс! Я знаю, что вы здесь, – произнёс знакомый голос в замочную скважину. – Откройте мне немедленно!

– Юлия, что ли? – пробормотала девушка, с удивлением признав сестру в требовательном голоске. – Какой чёрт её сюда принёс? Не пускай её, Ганс.

– Куда теперь денешься? – со вздохом ответил братец и, подойдя к двери, отпер её ключом. Светловолосая девушка быстрым шагом вошла в комнату.

– Я была о вас лучшего мнения, Ганс, – произнесла она, строго глядя на смутившегося молодого человека, и, не слушая его объяснений, подошла к Тасе. – В городе произошёл теракт, отец сходит с ума, Тони плохо – а вам ни до чего нет дела!

– Что с братом? – с замиранием сердца спросила Тася.

– Не знаю, – выдохнув, произнесла Юлия, опуская взгляд в пол и теряя весь пыл, охвативший ее ранее. – Такого ещё не было никогда. Он задыхается, жалуется на сильную боль в груди и кашляет кровью. А ещё Тони видит кошмары. Время от времени он проваливается в сон, но тут же просыпается с криками: «Не зарывайте меня в землю!»

– Herrjemine… [5] – испуганно прошептала Тася. – Сейчас… – пробормотала она, в нерешительности оглядываясь на Клиновского. – Мы скоро придём… То есть, я приду.

– Не беспокойтесь обо мне, – прошептал Николай, прикрывая глаза.

– Но вас нельзя оставлять одного, – упрямо сказала девушка, требовательно глядя на Ганса.

– Вот как? – поинтересовался он. – И чего же ты хочешь? Чтобы я остался с ним нянчиться? Ну, нет, я не сиделка, – твёрдо произнес Ганс. – Я заплачу хозяйке комнат, чтобы она присмотрела за ним.

Девушка нахмурилась. Бледное лицо Николая, расцвеченное синяками и ссадинами, его безвольно лежавшие на груди руки и запах карболки заставляли её сердце болезненно сжиматься. Но мысли об отце и Тони становились всё навязчивее и тревожнее, постепенно приглушая волнение о Клиновском. Воображение рисовало страшные картины: Тони, тяжело хватая ртом воздух, смотрит в потолок широко распахнутыми от страха и боли глазами, отец, сидящий рядом – осунувшийся, постаревший, с мрачно поджатыми губами и тусклым от усталости взглядом.

– Я ещё приду к вам, Ника, – глухо пробормотала Тася, словно со стороны слыша собственный голос. – Обязательно.

Ганс коротко хмыкнул и взял девушек под руки.

– He Sie![6] – бросил он на ходу, спускаясь по лестнице. – Приглядите за одним молодцом, пока меня не будет? Его слегка помяли в драке, и было бы неплохо, чтобы кто-нибудь посидел с ним рядом.

– А сколько заплатите? – с любопытством уточнил голосок, и Тася, не понимая, к кому обращается её братец, вдруг заметила серую тень, притаившуюся под лестницей. Ганс достал из кармана последние монеты. Тень, привлечённая их видом, шагнула навстречу, и девушка с немалым удивлением признала в ней Катерину.

– О, если речь идёт о вашем друге, то я буду заботиться о нём нежнее родной сестры, – промурлыкала она и с многозначительной улыбкой добавила: – Передавайте от меня сердечный привет вашему брату, Тася.

***

Открыв дверь, Юлия замерла на пороге и прислушалась. В доме было тихо, но по настороженному виду сестры Тася догадалась, что ещё недавно здесь бушевала буря.

– Думаю, тебе лучше сейчас не пересекаться с отцом, – рассудила Юлия. – Посиди пока у себя в спальне. Вы, Ганс, можете поужинать на кухне, а я сообщу отцу, что вы вернулись, и постараюсь как-нибудь его успокоить.

– Старик совсем не в себе, да? – понимающе спросил братец. Юлия не успела ответить. Лестница заскрипела под тяжёлыми шагами, и в передней показался Анхель Штайн – бледный, в расстёгнутом жилете, с рюмкой в руке.

– Я понял, – пробормотал он, отсутствующим взглядом глядя на Тасю. – Ты… угробить меня решила… Вы вдвоём… А я доверял ему… – Штайн пошатнулся и Тася, бросившись к нему, взяла его под локоть.

– Прости, – прошептала она, невольно отмечая, какими глубокими стали морщины на его осунувшемся лице, а некогда светлые волосы на висках до белизны поседели. Тася уже давно не видела отца в таком состоянии, и мысль о том, что он был пьян из-за неё, наполнила душу девушки горечью. Она опустила голову, боясь встретиться с взглядом практически безжизненных глаз Анхеля.

Но Штайн только махнул рукой, выплеснув на пол остатки вина из рюмки.

– Прости-прости… – передразнил он. – Да чтоб ты подавилась своим «прости»… Мало мне сына, кха-ха… гадюка!

Надрывный, полный ужаса крик, донёсшийся сверху, заставил девушку вздрогнуть. Лицо Анхеля исказила гримаса, как будто у него свело челюсть. Бросив рюмку, он кинулся наверх, а Юлия шёпотом пояснила:

– Фон Штайн отказал ему. Отец прождал в очереди несколько часов, но знахарь отослал его прочь. Как только они вернулись, с Тони начался приступ, и с тех пор ему не лучше.

– Прежде всего, надо убрать от него Анхеля, – задумчиво пробормотал Ганс. – Ко мне он сейчас вряд ли прислушается, – продолжал размышлять он, обращаясь к Юлии. – Ты сможешь уговорить отца, чтобы тот пошёл отдыхать?

– Он не оставит Тони по доброй воле, – покачала головой девушка. Братец нахмурился.

– Тогда вот что. Скажем, что мы решили перенести Тони в гостиную, дескать, там больше воздуха. Вы со Штайном пойдёте вперёд, и, пока он будет дожидаться внизу, ты уложишь его спать.

– А вы останетесь с братом в его спальне, – сказала Юлия, глядя в глаза молодому человеку. – Это должно сработать. Хороший план, Ганс.

Тася с раздражением покосилась на сестру. «Ишь, как спелись, – подумала она. – Он мой брат, а не твой».

– Отдохни немного, Kleine, – мягко сказал Ганс, и девушка, дёрнув плечами, сбросила с себя его руки. Впервые в жизни её не пытались вовлечь в решение семейных проблем, и впервые ей совсем не было от этого легче.

Поднявшись в свою комнату, девушка рухнула на кровать, пытаясь заглушить тянущее тревожное чувство в душе. Но, стоило только Тасе положить голову на подушку, как она провалилась в очередной тяжёлый сон. Девушке снилось, что она родила ребёнка и держит его на руках – маленький свёрток, разрывающий себе и ей сердце истошным криком. Тася растерянно смотрела на красный морщинистый комок и пыталась угадать в его лице свои черты. Но, чем больше она вглядывалась в младенца, тем меньше он напоминал ей человека. Вдруг кто-то за плечом прошептал: «Он мёртвый», и девушка с криком отбросила от себя младенца. Незнакомец за плечом глухо засмеялся. «А он был живой. Живой, – злорадно заскрипел голос. – Это ты убила его. Маленькая эгоистичная дрянь, такая же, как твоя мать». Тася перевела взгляд на свои руки: они были перепачканы кровью, и девушка, не выдержав, закричала от ужаса и проснулась.

«Приснится же», – подумала Тася, пытаясь прийти в себя. После непродолжительного сна у неё кололо в висках, а в голове была звенящая пустота. На ватных ногах она вышла из комнаты и, спустившись по лестнице, заглянула в гостиную. Анхель Штайн ничком лежал на канапе, и, судя по всему, крепко спал. За столом, спрятав лицо в ладонях, сидела Юлия, и, подойдя к ней ближе, Тася услышала, что сестра тихо плачет.

– Что случилось? – спросила Тася хриплым ото сна голосом, но Юлия не ответила.

– Что случилось? – чуть громче переспросила девушка, чувствуя, как к её горлу подступает горечь дурного предчувствия. Сестра глубоко вздохнула и, опустив ладони, произнесла, не поднимая взгляда.

– Тони не лучше… Он жаловался на сильную боль в груди и на то, что ему нечем дышать, как будто его кто-то душит. Мы открыли настежь окно, но у него начался озноб. Потом он впал в беспамятство. Я час или два сидела рядом, слушая его дыхание, но оно становилось всё тише и тише, – Юлия всхлипнула. – Я постоянно проверяла ему пульс, и биение его сердца было таким слабым…

– Он жив?.. – перебила Тася. Последнее произнесённое слово, словно ножом, полоснуло её по горлу: стало больно дышать. Почувствовав, что в глазах у неё темнеет, девушка наощупь опустилась на стул. Юлия не ответила, и Тася, не выдержав, закричала:

– Я тебя спрашиваю: Тони живой или нет?! Ты язык, что ли, проглотила?

– Пока – да, – коротко ответила сестра. – Но я не знаю, как ему помочь...

– Никто не знает, кроме патриарха, – обессиленно прошептала Тася.

Перед её глазами, как наяву, встала картина тесной детской с задёрнутыми шторами, тусклый свечной огонёк, в свете которого кровавые пятна на подушке казались ещё ужаснее, и Анхель Штайн, пристально вглядывающийся в выбеленное болезнями лицо сына. Тогда Тони спас Карл фон Штайн. Тася помнила, как отец, осенённый внезапной мыслью, сорвался с места и исчез в темноте полуночной улицы. Как он ввёл в комнатку высокого худого старика. Как незнакомец сурово поджал сухие губы и произнёс, обращаясь к Штайну: «Вы правда готовы заплатить такую цену?» Отец молча кивнул и, подхватив Тасю под мышки, выставил её за порог. Та несколько часов провела под дверью, пытаясь расслышать, что происходило в детской. Но утром девочка проснулась в своей кровати, Карла фон Штайна в доме уже не было, а Тони, совершенно здоровый на вид, мирно улыбался во сне.

«Если бы я только согласилась на брак, ничего бы этого не было, – вгрызалась в её сознание навязчивая мысль. – Отец прав: это я виновата… из-за меня…» Вдруг Тасе пришло на ум воспоминание, вытесненное суетой прошедшего дня.

– Целебная вода, – пробормотала она.

– Что? – переспросила Юлия.

– Пошли! – воскликнула Тася, и, вскочив, схватила её за руку. Юлия вздрогнула и посмотрела на старшую сестру со смесью замешательства и настороженности. – У Тони есть пузырёк с целебной водой, подаренный ему Карлом фон Штайном. Скорее!..

***

Тася молча наблюдала, глядя как Юлия, откупорив с большим трудом найденный пузырёк, приближается с ним к спящему Тони. Ганс, державший его под руки, кивнул, и девушка, наклонившись, влила в рот брата несколько капель.

Ганс осторожно уложил юношу на подушку и, ссутулившись, сел рядом с сёстрами на краю кровати.

– Господи, – глухо пробормотал он, и Тася почувствовала укол вины, впервые заметив, какой он был уставший. – Только бы это чёртово зелье помогло.

Глядя на Тони, Тася до ряби в глазах пыталась рассмотреть в нём хоть какие-нибудь изменения. Но лицо юноши оставалось бескровным и измождённым, и девушка до боли сжала кулаки.

– Ну, же, – с отчаянием произнесла Тася, касаясь пальцами венки на шее брата. – Ты столько всего уже пережил, и это переживёшь. Ты очень сильный, несмотря на всё то Scheiß[7], которое тебе говорит отец.

Тони молчал. Пульс становился всё тише, и девушке приходилось прижимать пальцы сильнее, чтобы почувствовать слабый сердечный ритм.

– Тони… чёрт бы тебя побрал! – выругалась Тася. Юлия попыталась удержать её, но девушка вырвалась от неё, бросилась к брату и крепко обняла его, с ужасом ощущая, как его тело беспомощно обмякает в её руках.

– Тони, – продолжала бормотать девушка. Слёзы туманом застилали ей глаза. Говорить было тяжело: рвавшиеся из груди всхлипы душили Тасю, и она с трудом сдерживалась, чтобы не разрыдаться. Девушка машинально гладила влажные от пота волосы брата, беспомощно бормоча:

– Я уговорю отца, чтобы он помог тебе с выставкой… Мы с тобой выберем твои картины, самые лучшие… Только не умирай, братишка, я прошу тебя!.. – закричала Тася и, порывисто всхлипнув, уткнулась Тони в плечо.

– С-смотрите, – встревоженно прошептала Юлия, и Тася, отстранившись от брата, увидела, что Тони лежит с открытыми глазами. Его грудь тяжело вздымалась, он силился что-то сказать, но сил у юноши хватило только на слабую улыбку.

– Живой, зараза, – с облегчением пробормотал Ганс.

– Живой... – вздохнула Тася. Юлия, подсев рядом, мягко обвила её рукой за талию, Тася не отстранилась от неё, как обычно, а невольно прижалась ближе, чувствуя, как мягкое прикосновение её руки унимает внутреннюю дрожь. Девушки, замерев, вглядывались в лицо брата, затаив дыхание и словно онемев от пережитого волнения.

– Полно тебе, Kleine, – мягко произнёс Ганс, и Тася, проведя ладонью по щеке, поняла, что по её лицу всё ещё текли слёзы. – Теперь всё плохое позади.

– Надеюсь, – тихо ответила девушка и, поднявшись, подошла к братцу и крепко обняла его. Ганс ласково провёл рукой по её щеке, и девушка отстранилась, почувствовав запах крови.

– Господи, – потрясённо прошептала она, глядя на ладонь брата, покрытую вскрывшимися язвочками, которых стало еще больше.

– Как будто ты первый раз их видишь, – пробормотал Ганс, отдёргивая руку. Но Тася покачала головой. Она больше не могла гнать от себя мысль, преследовавшую её с вечера.

– Если «на том свете или на этом будем вместе», то лучше уж на этом, а, Hansi? – выдавила Тася, стараясь, чтобы голос не дрожал. Но вместо стоящего перед ней братца ей виделся Николай, и при мысли о том, что всё предрешено, девушка чувствовала, будто ей переломало все кости.

– Иначе Тони, кажется, и правда не выжить, – добавила она, уговаривая то ли себя, то ли братца.

– Хочешь сделать из меня того, кто способен нарушить свою же клятву? – мрачно усмехнулся Ганс, и Тася подумала, что никогда ещё не видела на его весёлом веснушчатом лице такой жёсткой улыбки.

[1] Городовые, следящие за порядком на дороге, могли остановить экипаж и потребовать заплатить штраф по какой-нибудь выдуманной причине.

[2] Уменьшительная форма имени Ганс

[3] Дезинфицирующая жидкость

[4] Да что ты говоришь! (нем.)

[5] Господи Боже (нем. разг)

[6] Эй, вы! (нем.)

[7] Дерьмо (нем.)

Глава 9. Неописуемая глупость

Используй невежество и нищету в своих нечистых, своекорыстных целях! Увеличь их, умножь! И жди конца!

Чарльз Диккенс, «Рождественская песнь в прозе»

Ближе к рассвету Тони опять начал бредить. Ему казалось, что он снова живёт в Хафенберге, и юноша бессвязно бормотал по-немецки.

– Schwesterchen, könntest für ein Porträt du posieren? [1] – просил он, и тут же отвечал сам себе. – Ach, natürlich, du langweilst dich, wie üblich… Du willst spazieren, du willst nicht mit mir sitzen…[2]

– Да ничуть мне не скучно, – огорчённо оправдывалась Тася, вспоминая, как она в детстве всегда зевала и верталась, пока брат пытался нарисовать её с натуры.

– Он же бредит, не обращай внимания, – отмахивался Штайн.

Он пришёл в спальню сына, как только проснулся, и теперь смотрел на него покрасневшими сонными глазами, а Тасю раздирала жалость при виде их обоих. Сразу же после того, как Тони стало немного легче, Ганс ушёл в ту комнату, где он обычно ночевал, когда оставался в гостях. Тася хотела попросить братца, чтобы тот остался с ними, но, увидев, как он, побледневший, плетётся к дверям, девушка почувствовала, что слова комом встали у неё в горле. Тасе хотелось броситься следом за Гансом, но взгляд девушки упал на Тони, и она, не сказав ни слова, позволила братцу уйти.

Тасе казалось, что стоит ей только отвернуться, и тонкая нить, наконец соединившая её брата с жизнью, порвется. Поэтому она продолжала сидеть рядом, внимательно всматриваясь в лицо Тони и покорно слушая его бессвязное бормотание. Юлию, которая, услышав голос брата, проснулась и подбежала к нему, Тони принял за мать и принялся шептать сестре: «Mutti[3], mutti», уговаривая её не уезжать на гастроли и провести вместе День Реформации. [4]

– Пусть она в следующий раз и выхаживает тебя, эта «mutti», – с досадой пробормотала Тася, краем глаза обеспокоенно поглядывая на отца. – Вспомни, именно из-за неё ты впервые заболел! Помнишь, как она потащила тебя с собой…

– Господь с ней, в самом деле, – отмахнулся Штайн. По его мятому лицу было трудно определить, что он чувствует, но по небрежности тона девушка с облегчением догадалась, что упоминание о Варваре не вызвало у отца обычного приступа озлобленности.

Тони порывисто вздохнул и, широко раскрыв глаза, закашлялся, как будто только что вынырнул из воды. Тася, поспешно схватившись за бутылку со снадобьем, налила его в ложку и протянула брату. Тот вяло мотнул головой, но девушка, поглаживая брата по волосам, заставила его выпить очередную порцию целебной воды. Штайн, наклонившись, дрожащими от похмелья руками поправил сыну одеяло.

– Это ненадолго, – тихо произнесла Тася. Отец резко обернулся на неё, и девушка добавила, с трудом заставляя себя произнести эти слова:

– Вода помогает только на какое-то время… Потом припадки повторяются. Не такие сильные, как были, но…

– Конечно, – сквозь зубы процедил Штайн, и в его глазах сверкнули мрачные огоньки. – Тони не выздоровеет по-настоящему, пока патриарх не придёт к нему. А он не придёт. Этот старый выродок…

Фабрикант осёкся и, с ужасом оглянувшись по сторонам, как будто патриарх мог слышать его слова, зажал себе рот ладонью. Тони тихо застонал, и Тася, чертыхнувшись, вновь потянулась к снадобью, но Юлия опередила её.

– Отдохни, – мягко сказала та, вынимая пузырёк из дрожащих от усталости рук сестры.

– Да я… – начала Тася, но запнулась, чувствуя, что с трудом ворочает языком. По её телу разлилась какая-то странная, обморочная лёгкость, и девушка со страхом подумала, что может и сама потерять сознание.

Тася вопросительно поглядела на отца, и тот нетерпеливо махнул ей рукой, разрешая уйти. «Прогнали меня, – подумала Тася, выходя из спальни. – Конечно. Тони не вылечится, пока его не посетит патриарх. А патриарх не придёт к нему, потому что я отказалась от свадьбы». Промелькнувшая в душе обида сменилась чувством вины, которое теперь уже не просто кололо, а мучительно вгрызалось в сознание. Девушка прижала пальцы к гудящим вискам, не зная, что ей теперь делать.

Вдруг взгляд Таси упал на тёмный проём приоткрытой двери, и она вспомнила, что это была комната Ганса. При мысли о том, чтобы заглянуть к нему, девушку почему-то охватило смущение. Но, вспомнив о том, каким измученным и разбитым выглядел Ганс, Тася быстро отмахнулась от этого чувства. «Пожалуй, сейчас ему нужна забота не меньше, чем Тони», – решила она.

– Hansi? – вполголоса позвала девушка, постучав пальцами по дверному косяку. Никто не ответил, и Тася, приоткрыв дверь пошире, заглянула в комнату. Ганс лежал на кровати, прикрыв глаза и положив на грудь ладонь, перевязанную намокшим от крови платком. Услышав, что в комнату вошли, он открыл глаза и посмотрел на девушку растерянно и хмуро.

– Как Тони? – сипло спросил он, когда сестрица села рядом с ним.

– А как ты? – спросила Тася, не желая сразу переходить к тяжёлому разговору, который был связан с болезнью брата. Братец отмахнулся.

– Бывало и… – начал он, пытаясь спрятать ладонь под голову, но Тася поспешно схватила его за руку, и братец зашипел от боли.

– «Бывало», – мрачно передразнила она, чувствуя, как в ответ на хмурую замкнутость Ганса в её душе поднимается странная сердитая нежность к нему. – Сам о себе толком не позаботишься, – с досадой добавила Тася, брезгливо развязывая грязный платок. – Полежи здесь, сейчас я принесу бинт и карболку.

– Сестричка милосердия, – усмехнулся Ганс. – Не беспокойся, Prinzessin. Ты пришла, и мне уже стало лучше.

– Ни тебе, ни Тони не станет лучше, пока мы не послушаемся патриарха, – сказала Тася. Ганс сел на кровати и, приблизив лицо к девушке, спросил, испытующе глядя ей в глаза:

– Ну? И что же ты предлагаешь?

– Пожениться, – тихо произнесла девушка. Братец мрачно засмеялся.

– Чудесно, – сказал он и, выдернув ладонь из Тасиных рук, снова лёг на кровать. – «Ганс, не женись на мне, пожалуйста, я тебя не люблю». «Нет, Ганс, давай поженимся». Как легко ты мной распоряжаешься!

– Я не распоряжаюсь, – возразила Тася. – Я прошу. Вы оба нужны мне живыми.

Братец покачал головой, и выражение его лица из рассерженного стало печальным.

– Ты думаешь, что Карл фон Штайн будет благосклонен к нам, если мы станем выполнять все его требования? – спросил он. – Чёрта с два. Помнишь мою опекуншу?

– Ещё бы не помнить, – процедила Тася, чувствуя, как в её душе снова пробуждается гнев.

Ей вспомнилось, как много лет назад они с братцем впервые встретились на похоронах его родителей. Тогда был тоскливый дождливый вечер, и пятилетняя Тася, ёрзая на коленях у отца, слушала сухие соболезнования родни и с любопытством разглядывала грустное лицо белобрысого мальчишки, понуро сгорбившегося за поминальным столом. Рядом с мальчиком сидела прямая, как жердь, желтолицая женщина, которая давала ребёнку подзатыльник каждый раз, когда на его глаза наворачивались слёзы. Изрядно захмелевшая родня почти не обращала внимания на маленького Ганса и с упоением смаковала подробности его сиротства. «Подумать только! – неодобрительно качала головой тётка Луиза. – Аристократ, важная шишка – и вдруг проиграл всё своё состояние в карты!» «Он застрелился, – страшным шёпотом сообщала тётя Марта, оборачиваясь то к одному, то к другому соседу по столу. – А его жена отравилась на следующий же день». Желтолицая женщина, приходившаяся Гансу кузиной, сурово посмотрела на родственников, и, глядя, как её и без того маленькие глазки суживаются в две презрительные гневные щёлки, тётушки робко замолкали. Никто не знал ни имени двоюродной сестры Ганса, ни чем она занималась. Она словно появилась из ниоткуда и заявила, что возьмёт мальчика под свою опеку. Поговаривали, что именно она держала игорный клуб, в котором разорился отец Ганса, но никто не мог ни подтвердить, ни опровергнуть эти слухи. Целых два года кузина исправно выполняла свой долг опекунши: избивала маленького мальчика за малейшую провинность и морила голодом.

– Патриарх много лет лечил эту мегеру от болезни печени, так что она была готова сделать всё, что он ей прикажет, – продолжал Ганс, поморщившись так, словно он наяву увидел перед собой бывшую опекуншу. – И меня она взяла на попечение только потому, что так велел Карл фон Штайн.

– Тогда почему он оставил её? – спросила Тася. Весь Хафенберг помнил, как опекунша Ганса стучалась в закрытые двери замка Карла фон Штайна, как она ночевала на его пороге, а потом двое суровых и молчаливых слуг спустили на неё собак, которые гнали несчастную женщину до самых ворот. В тот же день она отдала Ганса в приют и навсегда уехала из города.

– Не знаю, – ответил Ганс. – Я думаю, что патриарх выжал из неё всё, что мог, и решил найти себе новую марионетку. Он так же и нас использует. Надо искать другой выход, Kleine.

– Но сейчас нам нельзя медлить. Ты сам видел, что случилось с Тони, и ты... Я разыщу патриарха и поговорю с ним, – упрямо заявила Тася.

Прежде, чем Ганс успел что-то сказать, девушка поспешно вышла из комнаты. «Раньше, ты, братец, хотел, чтобы мы поженились, – огорчённо подумала она. – С чего вдруг такое упорство? Или, может быть, я тебе разонравилась?»

– Не спорь, – попросила Тася, вернувшись в комнату братца с бинтами и антисептиками. – Ради меня, Hansi. Вспомни, ведь и на меня действует сила заклятия.

– Ладно… – пробормотал братец, и в его взгляде, упавшем на Тасину ладонь, промелькнули одновременно ярость и боль. – Будь что будет. Может быть, нам потом удастся как-нибудь перехитрить колдуна. Венчаться он нас не заставит, а значит, брак в любой момент можно будет расторгнуть.

– Тогда я поищу Карла фон Штайна в театре? – спросила Тася. – Вдруг он всё-таки не уехал.

– Идёт, – согласился Ганс. – А я отправлюсь на станцию.

Девушка хотела попросить Ганса отдохнуть, но по воинственному виду братца, решила с ним не спорить.

«Когда-нибудь вы трое сведёте меня с ума», – думала она об отце и братьях, торопливо одеваясь и выходя из дома. От усталости и пережитых тревог на душе у девушки была такая пустота, что она сама не заметила, как ноги привели её к Черёмухинскому театру, даже в столь ранний час осаждаемому просителями. «Значит, Карл фон Штайн ещё не уехал!» – с облегчением подумала Тася. Зажатая между горожан, она вынуждена была вдыхать их запахи – тяжёлые, густые и въедливые. Люди напоминали овец на выпасе: в их пустых глазах отражалось серое небо, просители машинально делали шаг за шагом вверх по ступеням крыльца, мимо колонн, вдоль по коридору, устланному коврами. Знахарь принимал посетителей в одной из гримёрок; дверь была приоткрыта, из неё лился свет и доносились отголоски разговора. Прислушавшись, Тася различила женский голос, который постоянно твердил слова «голод», «дети» и «нет больше сил». Патриарх что-то говорил ей в ответ: одновременно успокаивающе и строго, как родитель – ребёнку.

Дверь в соседнюю гримёрку тоже была приоткрыта, и Тася перевела на неё взгляд и тут же замерла, неприятно поражённая и растерянная.

– Oh, laisse-moi[5], – заливался смехом голос женщины. Тася видела только спину, укрытую гривой из чёрных кудрей, но этого хватило, чтобы узнать ее.

– Твой французский такой же фальшивый, как и ты сама, камлы[6], – шутливо ответил мужской голос, и, приоткрыв дверь чуть шире, Тася увидела в нем Полынина. – Стоило тебе один раз сыграть Кармен, и ты решила, что французские словечки добавят твоему образу изысканности. Но я-то помню, как твоя мамаша шаталась по городу босая, гнусавя: «Позолоти ручку».

– А я видела, как твой отец ночью тащил мёртвое тело к речке. Ты злишься на меня за то, что та, другая, не торопится принять твоё предложение руки и сердца. Я всё понимаю, милый, но не переходи черту.

Полынин вполголоса пробормотал ругательство и притянул Варвару к себе. Его рука скользнула по черным волосам, накручивая на пальцы кольца локонов, и женщина сильнее прижалась к Степану. Тасю пробрала дрожь от отвращения. Она хотела отвернуться, но пара слов, произнесённых Варварой, заставила её задержаться.

– Мне всё-таки тревожно за мальчика. Что, если его поймают?

– Не-пой-ма-ют, – нетерпеливо произнёс Полынин. – Чёрт возьми, «мальчик» – брат моего лучшего друга, так что поверь: он будет, как у Христа за пазухой.

«Что это значит? – удивилась Тася. – Он знает, где Женька?»

Но распахнувшаяся перед ней дверь второй гримёрки отвлекла девушку. Голос знахаря глухо позвал: «Следующий», и Тася на негнущихся ногах шагнула внутрь.

– Я ждал тебя, – произнёс патриарх, и девушка в недоумении замерла на пороге.

Карл фон Штайн сегодня был одет в простые потёртые брюки и тёмное пальто, в которое старик судорожно кутался, как будто ему было холодно. Ранее Тася видела его только в бесформенной рясе, делающей знахаря похожим на колдуна или монаха. На коленях патриарх держал блюдце с нарезанным яблоком, пожелтевшие ломтики которого он клал в свой, казалось, беззубый рот. Тася невольно поморщилась.

– Проходи, – повторил патриарх свистящим шёпотом, и девушка, стряхнув с себя оцепенение, сделала шаг ему навстречу. Карл фон Штайн величественно протянул ей свободную руку, и Тася растерянно взяла её в ладони, не зная, чего ожидает от неё патриарх: простого рукопожатия или смиренного поцелуя. Мысль о последнем вызывала у неё брезгливость: сухая ладонь патриарха была испещрена тёмными пятнами и вздутыми бугорками вен. Тася, поколебавшись, приложила ладонь ко лбу. Она пару раз видела, что так поступает Юлия во время исповеди. Но Карл фон Штайн посмотрел на девушку насмешливо и презрительно.

– Башмачники… Ни воспитания, ни манер, – произнес он, покачивая головой. – Садись, я знаю, зачем ты пришла.

Тася старалась не смотреть на знахаря. Его нынешний облик вызывал у девушки непривычные чувства неловкости и брезгливости. За долгие годы она привыкла к тому, что время от времени в их доме появляется мистическое существо, лишь отдалённо напоминающее человека. Но Карл фон Штайн, который сидел перед ней сейчас – костлявый, с бесцветными губами и желтыми белками глаз – был лишён своего обычного таинственного ореола и оттого – не страшен, а только до крайности неприятен. Девушке хотелось отодвинуться от знахаря подальше, чтобы он не дышал на неё.

– Ты пришла снять обручальное заклятие, – сказал патриарх и резким движением засучил рукав её платья. Тася поморщилась: ткань, прошедшаяся по ранкам, вдруг причинила ей нестерпимую боль.

– Я пришла не за этим, – с трудом произнесла девушка. На лице знахаря отразилось удивление. – Я пришла сказать, что, если вы вылечите Тони, я готова выйти замуж за Ганса.

– Ну, надо же, – сухо отозвался Карл фон Штайн и с любопытством посмотрел на девушку. – Что же заставило тебя изменить решение? По завещанию Штайна больной и глупый мальчишка будет предоставлен твоим заботам. Разве не в твоих интересах сбросить с себя лишний груз?

– Тони – не груз, – со злостью произнесла Тася. – Он мой брат. И я хочу, чтобы он жил.

– Жил? – хрипло рассмеялся знахарь. – Зачем тебе это?

Девушка оторопело взглянула на патриарха. Карл фон Штайн сжал в ладони яблочные семечки, и Тасе вдруг пришло в голову, что она и ее семья вот так же были у него в руках. Мысль о том, что жизнь Тони полностью зависела от патриарха, наполнила девушку одновременно горечью и бессильным гневом. «Зачем?.. – мысленно повторила Тася, на мгновение представив себе, как и спустя много лет она будет сидеть по ночам у кровати брата или приходить к нему в мастерскую и следить, чтобы Тони не утомлялся за работой. – Да потому что он дорог мне, вот и всё. Но тебе, колдун, никогда этого не понять».

– Брат и отец предали тебя, – продолжал Карл фон Штайн. – Все эти годы их любовь и внимание доставались Юлии, а тебе – только упрёки и грубость. Почему ты готова пожертвовать ради них своим личным счастьем? Подумай, как следует, Фрида. Фабрики, богатство, блестящее будущее. Я могу исцелить тебя. Я могу изменить твою внешность, чтобы тот, кого ты любишь, восхищался твоей красотой. Я порядком устал от Анхеля и его сына, но готов посодействовать тебе.

«Интересно, зачем? – подумала Тася. – И какую цену мне потом придётся заплатить за вашу особую благосклонность?»

– Нет, благодарю вас, – произнесла она вслух. – Оставьте мне мою некрасивую внешность и мою неудачную семью. Меня все устраивает. Исцелите вместо этого моего брата.

Карл фон Штайн вздохнул.

– В таком случае, ты неописуемо глупа.

***

Анхель, увидев Тасю, вошедшую в дом под руку с патриархом, издал сдавленный возглас. Он бросился к Карлу фон Штайну, но знахарь остановил его нетерпеливым жестом.

– Потом, – строго произнёс он. – Где Тони?

– Наверху, в своей спальне. Ему очень худо со вчерашнего дня, господин фон Штайн.

– Теперь будет лучше, – коротко сказал знахарь и, заметив удивление Анхеля, добавил. – Фрида выразила готовность вступить в брак с Гансом и слушаться меня во всём. Я должен вознаградить ее за такую покорность и исполнить желание.

Штайн бросил на дочь изумлённый взгляд. Он смотрел на неё так долго, что Тасе стало одновременно неуютно и горько. «Что? Доволен? – угрюмо думала она, следом за отцом и Карлом фон Штайном поднимаясь в комнату Тони. – Ты ведь этого хотел».

– Смотри мне в глаза, – велел патриарх юноше, присаживаясь на край кровати. Тони, приоткрыв глаза, порывисто вздохнул. Пользуясь тем, что Карл фон Штайн не смотрел в их сторону, Тася робко подошла ближе, чтобы увидеть, как лицо брата из смертельно белого становится просто бледным, а губы розовеют.

– Подойдите, – сказал знахарь. Штайн послушно кивнул и, бросившись к сыну, обнял его за плечи.

– Тони, mein Junge, [7]– пробормотал он, пристально вглядываясь в лицо юноши. – Как ты себя чувствуешь, сынок?

– Лучше… – чуть слышно пробормотал Тони, и Штайн, то ли вздохнув, то ли всхлипнув, прижал его к груди.

– Поосторожнее с ним, – обеспокоенно попросила Тася. Отец, отпустив сына, растерянно поглядел на девушку. В его глазах стояли слёзы и, поспешно смахнув их рукавом, Штайн поднялся и подошёл к ней.

– Тася, я… – произнес он, обнял дочь за плечи и попытался поцеловать её. Но та вырвалась, оцарапав ему руку, и убежала наверх, в свою комнату.

– Значит, когда я сделала то, чего ты хотел, то заслужила поцелуй? – бормотала Тася, сворачиваясь в клубок на кровати. До самого вечера девушка продремала, время от времени просыпаясь от звука шагов, от того, что отец и Юлия по очереди безрезультатно крутили ручку двери и звали её по имени. Но Тася не отвечала им. Ее сознание, всё ещё обеспокоенное и смятённое, прокручивало перед внутренним взором девушки картины прошедшего дня.

Сквозь тонкий сон Тасе казалось, что на пороге её комнаты стоит Клиновский под руку со светловолосой незнакомкой и смотрит на неё осуждающе и отчуждённо.

– Николай Александрович, простите… – извиняясь, забормотала Тася. – Вы сердитесь на меня? Но… Но я не могла поступить по-другому. Тони мог умереть, он…

Но Николай в ответ лишь с жалостью покачал головой и мягко дотронулся до её плеча.

«Скоро мы сможем видеться только во сне», – промелькнуло в голове девушки, и сон тут же окрасился в цвет горькой грусти.

– Тася! – негромко позвал Николай голосом Анхеля Штайна. – Просыпайся, Liebchen.[8]Господин фон Штайн хочет тебя видеть.

***

– Протяни руку, – велел патриарх, едва только девушка успела проснуться и выглянуть из комнаты. Анхель едва заметно махнул Тасе рукой, давая ей знак слушаться Карла фон Штайна. Стоявший рядом с ним Ганс кивнул, и девушка невольно подумала о том, как легко и естественно её братец занял место второго главы семьи.

– Теперь сила заклятия пойдёт на убыль, – сказал знахарь, сжимая в руках протянутые ладони Ганса и Таси. – Я рад, что это ваше взаимное и добровольное решение. Теперь поцелуйте друг друга.

Девушка вздрогнула. Братец неловко шагнул к ней навстречу, и Тася зажмурилась. Все чувства внутри неё сжались, превратившись в колючий ком. Ей хотелось заставить отца и знахаря отвернуться. Но когда обветренные губы Ганса, едва заметно коснулись её собственных, Тася вместо отвращения и злости ощутила, как встрепенулось её сердце.

– Извини, Prinzessin, – с внезапным ожесточением произнёс Ганс, отстраняясь. – Не волнуйся, это был первый и последний раз.

Карл фон Штайн, прищурив глаза, поглядел на обручённых, и Тасе подумалось, что так мог бы смотреть хищник на двух птичек, которых только что поймал.

– Готовьтесь, – велел он. – В ближайшие дни вам предстоит подтвердить ваш брак в городской управе, а после – на семейном празднике, перед лицом всех представителей рода.

С этими словами Карл фон Штайн направился к лестнице, и Анхель, кланяясь на ходу и бормоча бесчисленные благодарности, бросился его провожать. Ганс продолжал долго и внимательно смотреть на Тасю, и девушка, почувствовав неловкость, предложила ему проведать Тони.

Стоило Тасе переступить порог спальни, как ей сразу же бросилась в глаза разительная перемена, произошедшая с её братом. Тони сидел в кровати, опираясь на подложенную под спину подушку, что-то старательно выводил карандашом в альбоме. Заметив сестру и братца, юноша выронил кисть и улыбнулся. Тася с облегчением заметила, что в глазах Тони появился живой блеск.

– Я думал, что вам опять не до меня, – полушутливо произнёс брат, и Тася с лёгким стыдом вспомнила, что ещё в детстве они с Гансом нередко «забывали» дома медлительного и слабого Тони. Ганс, видимо, тоже почувствовал укол вины, но, вместо того, чтобы разубеждать брата, сел рядом и молча приобнял его за плечи.

– Что это ты рисуешь? – спросил он и, тихонько свистнув, поднял взгляд на Тасю. – Глянь-ка, Kleine.

Увидев картину, которую Тони держал в руках, девушка вздрогнула. Это был тот же семейный портрет – только теперь рядом с Тасей неровной рукой были положены очертания ещё одной фигуры – тощей и угловатой. «Ганс», – догадалась девушка, и, как и в прошлый раз, её охватило зловещее чувство. Тони всегда мастерски передавал сходство, но отчего-то Тасе казалось, что изображённые на картине люди были не её родными, а их двойниками, другими людьми.

– Himmelhund! [9] Не успел вернуться с того света, а опять за свою мазню! – раздражённо произнёс Штайн, появившийся на пороге. Следом за ним в комнату робко заглянула Юлия. Анхель подошел к сыну и, несмотря на робкие протесты юноши, взял картину у него из рук.

– Осторожнее, – прошептал Тони. – Это моя любимая работа. И, если бы кто-нибудь устроил выставку моих картин, она бы заняла там лучшее место.

Штайн нахмурился и Тася, робко кашлянув, произнесла:

– Помог бы ты ему с выставкой. Что тебе, жалко?

– Патриарх не одобрит… – хмуро пробормотал отец.

– Патриарх? – растерянно повторила девушка. – Ты что, и по этому поводу с ним советуешься?

Штайн промолчал. Он был так бледен, что Тася решила больше его не трогать. Юлия быстро спохватилась: предложила поиграть в шарады, дабы развеять обстановку. Тони, обрадованный тем, что его не оставят в одиночестве, с радостью поддержал эту идею, и вскоре они с отцом уже яростно спорили о том, кто из них правильно отгадал слово.

Тася пропустила половину загадок мимо ушей. Гнетущее чувство, преследовавшее её, становилось всё сильнее. Она попыталась отвлечься, но новый поворот, который приняли её мысли, был не лучше. Тасе вспомнился Клиновский и данное ему обещание. Девушка легонько потянула Ганса за рукав. Тот обернулся.

– Я думаю, что Женьку прячут в театре, – зашептала она. – Нам надо искать его там.

– Но не сейчас же? – нахмурившись, произнёс Ганс и обречённо вздохнул. – Ах, да, я забыл: у тебя свет клином сошёлся на твоём Клиновском. Подожди немного, давай ещё побудем впятером. Кто знает, когда такое повторится.

«И правда – кто знает», – подумала девушка. Юлия обратилась к ней с вопросом, и Тася, с трудом отбросив воспоминание об осуждающем и печальном взгляде Николая во сне, постаралась сосредоточиться на игре. Но у нее это почти не получалось. Раз за разом сердце стыдливо кололо глухо звучащее в голове имя Клиновского.

В середине дня Карл фон Штайн велел всей семье спуститься к обеду. Отец пытался убедить его, что Тони пока лучше оставаться в кровати, но патриарх настоял, чтобы за столом должна присутствовала вся семья.

– Пока Антоний находится под моим покровительством, ему ничего не угрожает, – заметил знахарь, строго глядя на отца с сыном. – Если он выбросит из головы эти мысли о славе, конечно. Я прекрасно знаю, что ты мечтаешь о выставке, – добавил он, обращаясь к юноше, который понуро опустил голову. – И чем раньше ты избавишься от этой мечты, тем лучше. Тебе уготован другой путь.

Тони вздрогнул. Штайн, выглядевший не менее растерянным, развёл руками. Во всей его позе, во взгляде, в опустившихся уголках губ читался вопрос: «Что я могу поделать?», и Тася внезапно ощутила жалость, смешанную со злостью. Тони так и не притронулся к еде и через некоторое время попросил отпустить его к себе в спальню. Тася с отцом вызвались его проводить и, помогая брату подниматься по ступеням, девушка то и дело оглядывалась на отца.

– Почему ты позволяешь ему решать, что нам делать? – первой заговорила Тася. Они с отцом стояли на лестнице, и девушка догадывалась, что ему, так же, как и ей, не хочется возвращаться в гостиную. Штайн курил, нервными движениями выдёргивая из пачки одну папиросу за другой и бросая их в стоявшую на жардиньерке [10]пепельницу.

– Почему он решает, как нам распоряжаться деньгами? – настойчиво продолжила Тася. Анхель тяжело вздохнул, и из его груди вырвался уже знакомый девушке хрип.

– Деньги… – процедил он, комкая в руках папиросу и равнодушно глядя, как пепел, просачиваясь через его пальцы, падает на лакированную поверхность красного дерева. – Да если бы они были!

Тася вздрогнула. Она растерянно посмотрела на отца, ожидая объяснений, но тот только положил девушке на голову свою тяжёлую ладонь и потрепал её по волосам, как в детстве.

***

– Ну? – спросил Ганс, когда девушка вернулась в гостиную и с радостью отметила, что патриарх уже ушёл. – Пойдём смотреть театр?

– Пойдём, – коротко согласилась Тася, украдкой посмотрев на братца одновременно с заботой и беспокойством. Девушка помнила, каким измождённым он выглядел сегодня с утра, и сомневалась, что даже при помощи магии Ганс мог вылечиться так скоро. Но, взглянув на его ладони, Тася с облегчением увидела на месте язв тёмные рубцы. «Значит, патриарх сдержал слово», – с облегчением подумала она и взяла Ганса под руку. Братец обернулся на Тасю, и в его глазах промелькнуло сперва удивление, а затем – мягкий отсвет сдерживаемой улыбки.

Когда они подошли к театру, двое швейцаров преградили им вход.

– Сегодня не велено никого пускать, – произнёс один из них.

– Это как? – удивился Ганс, показывая рукой на афишу. – Сегодня в пять часов вечера будет идти «Кармен». Мы что, с сестрицей не можем послушать оперу?

– Расписание представлений было сдвинуто на час, – сурово ответил швейцар, с подозрением глядя на молодого человека: Тасиного братца мало кто знал в Черёмухине, а его по простоватой наружности в Гансе было трудно заподозрить представителя столь влиятельной в городке семьи.

– Таково пожелание Карла фон Штайна, – чуть вежливее объяснил второй. – Знахарь попросил, чтобы до шести часов в театр никого не пускали.

– Знахарь попросил… Когда он успел-то? – удивлялся Ганс, когда они с Тасей подошли к театру со стороны чёрного хода. Девушка приложила палец к губам, и, пригнувшись, заглянула в одно из окон. Ганс подошёл к ней и пристроился рядом.

– Смотри-ка, – прошептал он, указывая пальцем на две тёмные фигуры, беседовавшие посреди комнаты. В одной из фигур Тася узнала Карла фон Штайна. Рядом с ним, переминаясь с ноги на ногу и то и дело поднимая взгляд на патриарха, стоял молодой человек в одежде, подозрительно напоминающей Женькин тренчкот. У Таси упало сердце.

– Что они делают вместе? – прошептала она Гансу.

– Да мало ли, – отмахнулся тот. – Патриарх принимает всех, кому нужен его совет.

– А это тогда ты как объяснишь? – изумлённо пробормотала Тася, увидев, как Карл фон Штайн наклонился к юноше и, обняв его, прижал к себе.

– Не знаю… Дьявол! – негромко воскликнул Ганс, увидев, что патриарх оглянулся на окно.

– Бежим! Быстро! – поторопила Тася, и братец, не споря, бросился бежать следом за ней. Внезапное ощущение неизбежной опасности гнало их вперёд до тех пор, пока они не добежали до выломанной дыры в чугунном заборе, ограждавшем театральный двор. Только тогда Тася с облегчением вздохнула, но чувство, что она в полной безопасности, так и не пришло. Девушке казалось, что взгляд патриарха до сих пор преследует её.

***

Решив, что если осмотреть театр не вышло, то можно поискать улики в квартире Клиновского, Тася и Ганс вдвоём отправились в Калининский переулок, надеясь найти там что-нибудь, что пролило бы свет на случившееся.

– Жалкое зрелище, – присвистнул братец, перерывая кипы документов, пока девушка перебирала книги в шкафу. – Иски, завещания, накладные, купчие… Как он о сих пор со скуки не помер со всей этой бумажной вознёй?

– Тебе не понять, – проворчала Тася, задетая словами Ганса. – Не говори о том, в чем не разбираешься. Он очень способный…

При мысли о Клиновском девушка закусила губу. Она все это время так старательно гнала от себя его образ, его голос, но сейчас воспоминания о Николае нахлынули на нее так сильно, что пришлось зажмуриться и замотать головой, дабы снова погрузить свою душу в безмятежную темноту забытья.

Ганс недоверчиво хмыкнул и ушёл в соседнюю комнату, принадлежавшую Женьке. Спустя несколько минут до девушки донёсся оживлённый голос братца:

– Mensch Meier![11] Глянь-ка, что я нашёл!

Тася подбежала к Гансу и с удивлением увидела в его руках мятый лист со схематичным изображением города и с краткими примечаниями на немецком.

– Хафенберг, – удивлённо произнесла она, глядя на знакомые очертания улочек, городской ратуши и кирхи[12]. При воспоминании о родных местах на душе у девушки стало тепло и грустно, и она почти с нежностью провела ладонью по бумаге, как будто через неё могла прикоснуться к прошлому.

– Ты помнишь наш городок? – поинтересовался Ганс, но по деловитому блеску в его глазах Тася догадалась, что он спрашивает это не за тем, чтобы вместе предаться ностальгии.

– Конечно! – ответила девушка и, нахмурив лоб, принялась вспоминать, поглядывая на карту. – Наш домик с мастерской стояли на Химиль-штрассе. Там же был детский приют, куда тебя отдала опекунша.

– А куда мы с тобой больше всего любили ходить, ты помнишь? – настойчиво спросил Ганс.

– На берег речки, – пробормотала девушка, начиная понимать, куда клонит братец. Тот довольно кивнул и добавил:

– Одной из речек. Хэль [13]и Дункэль[14]. Помнишь, Паула всё стращала нас, что вторая река забирает у людей души? Даже твой отец в это верил. Поэтому бумажные кораблики мы спускали только с берега Хэля. Тебе никогда не приходило в голову, что Черемухин чертовски похож на Хафенберг?

– Вот ещё! – тряхнула головой Тася, чувствуя, как сглаженный разлукой образ малой родины начинает давать трещину. – Сравнил мой родной город с этой дырой!

– Вот только никто из жителей Хафенберга не признавал в тебе свою землячку, – заметил Ганс. – Все в городке называли тебя исключительно «русской дочкой Штайна», и иногда – «египтянкой»[15].

Увидев, как предательски дрогнули губы девушки, Ганс вздохнул и по старой привычке взъерошил её волосы. Слова братца напомнили Тасе пронзительно холодное ощущение одиночества, преследовавшее её с детства, которое она все эти годы упорно старалась не замечать.

[1] Сестричка, ты не могла бы попозировать мне для портрета? (нем.)

[2] А, ну, конечно, тебе скучно. Ты хочешь гулять, а не сидеть тут со мной (нем.)

[3] Мама (нем.)

[4] День Реформации — праздник, отмечаемый христианскими церквями 31 октября — в память о кануне Дня всех святых 1517 года, когда Мартин Лютер разослал свои знаменитые 95 тезисов местным епископам, чтобы они выступили против индульгенций и прибил их к двери церкви в Виттенберге — событие, считающееся официальным (формальным) началом Реформации в Европе.

[5] Ах, оставь меня (фр)

[6] Любимая (ром.)

[7] Сынок (нем.)

[8] Здесь: дочка (нем.)

[9] Чёрт побери! (нем.)

[10] Этажерка для комнатных цветов

[11] Вот это да! (нем)

[12] Кирха – германизм, обычно используется для обозначения лютеранских культовых сооружений.

[13] Hell – светлый (нем.)

[14] Dunkel – тёмный (нем.)

[15] Египтянами раньше называли цыган, т.к. ошибочно предполагалось, что они вышли из Египта

Глава 10. Она

Мы откармливаем всякую живность себе в пищу и откармливаем себя в пищу червям.

Уильям Шекспир, «Гамлет»

– Карта Хафенберга? – нахмурившись, уточнил Клиновский, когда на следующий день Тася рассказала ему о результатах проведённого обыска. – В Женькиных вещах?

Девушка кивнула, и Николай замолчал, погрузившись в раздумья. Тася тоже последовала его примеру, но думала она вовсе не о Женьке.

Утром девушке с трудом удалось проснуться вовремя. Перед тем, как убежать на занятия Тася хотела ещё поговорить с Гансом об обыске театра. Но когда девушка заглянула в щёлку приоткрытой двери, которая вела в спальню её жениха, она в нерешительности замерла. Пользуясь тем, что братец не замечает её, Тася шагнула в комнату, и в ярком утреннем свете она увидела то, что заставило её в ужасе отшатнуться, зажав рот ладонью. Раны на руках Ганса, которые раньше казались ей зажившими, теперь снова выглядели воспалёнными. Более того – язвы покрыли ключицы и шею Ганса. «Но я же исцелилась!» – растерянно размышляла Тася, разглядывая собственные здоровые ладони. Весь следующий день девушка думала о том, почему патриарх исцелил только ее. Теперь Тася жалела, что оставила Ганса одного, измученного неизвестной болезнью. От этой мысли девушке хотелось немедленно бросить всё и бежать домой. Поэтому она не с первого раза услышала, что Клиновский окликает её по имени.

– О чём вы задумались, Тася? – мягко спросил он.

– Ни о чём, – ответила девушка, с трудом справившись с желанием поделиться своими тревогами о братце. – А вы о чём так долго размышляли?

– О Карле фон Штайне, – коротко ответил Клиновский, и Тася вздрогнула – так чуждо и гулко прозвучало это имя в уютной комнатке «Энигмы».

– Женька говорил с вами о патриархе? – осторожно уточнила Тася, не зная, как сообщить Клиновскому новость о том, что она видела его брата и знахаря вместе. Почему-то ей казалось, что это известие может не на шутку перепугать Николая. Но пока девушка подбирала слова, Клиновский развеял её опасения.

– Нет, – задумчиво пробормотал он. – Но я не раз видел, как Карл фон Штайн беседует с Женькиными друзьями из бедноты. Так что я не исключаю, что и мой братишка не раз наведывался к патриарху, просто не считал нужным оповещать меня об этом.

– Я видела их вместе, – призналась Тася.

– Вот как? – встрепенулся Клиновский. – Вы слышали, о чём они говорили?

– Нет, но патриарх вёл себя очень странно… Он обнял Женю, – нехотя выдавила из себя Тася. – Как сына или как младшего брата. А потом он посмотрел на меня, и я убежала. Я не знаю, что Карл фон Штайн делает с теми, кто проникает в его тайны, но мне и не хотелось это узнать.

Клиновский усмехнулся, и девушка с удивлением оглянулась на него. Губы Николая искривила нервная усмешка, но его взгляд оставался мрачным и напряжённым.

– Вряд ли вы в самом деле проникли в его тайну, – заметил он. – Патриарх не скрывает того, что покровительствует тем, кто обделён. Как-то раз мы с Женькой поссорились, и он убежал из дома. Я обыскал весь город и, отчаявшись, решил заглянуть на одну из фабрик…

– И вас пустили? – с сомнением уточнила Тася. Клиновский хитро прищурился.

– Да. И это – самое интересное. Когда я подошёл к воротам, я увидел, что их никто не охраняет. Двор был пуст, дым из трубы не валил, и, когда я подошёл ближе, то не услышал ни шума машин, ни говора рабочих. Ничего. Только голос Карла фон Штайна. Я заглянул в окно…

– Вы услышали его голос прямо со двора? – удивилась девушка. Клиновский снова кивнул.

– Даже не притворяетесь, что вы не знаете, что из себя представляет его голос. Он словно присутствует одновременно в нескольких местах…Так вот, я заглянул в окно. Рабочие сидели полукругом, бросив свои дела, в центре стоял Карл фон Штайн и разговаривал с ними. Он утешал их и призывал быть стойкими в испытаниях. Он говорил много странных вещей… О том, что цель одного живого существа заключается в том, чтобы пожертвовать собой ради жизни другого. О хищниках и жертвах…

– Что за бред, – перебила Тася, чувствуя, как по её спине пробегает холодок. Девушке вспомнилось, что нечто подобное ей накануне говорил Ганс.

– Что же, – произнёс Клиновский, поднимаясь с кровати. – Раз у вас не получилось осмотреть театр вчера, то надо сделать это сегодня.

– Сегодня? – встрепенулась Тася, бросившись к Николаю в страхе, что тот не удержится на ногах. – Вы же еще не до конца оправились!

Клиновский упрямо хмыкнул, и девушка схватила его за рукав пальто, не давая одеться.

– Слушайте, – торопливо заговорила она. – Вы ещё слишком слабы, я сама займусь поиском Женьки и….

– Тася, моя милая, вы и так сделали для меня слишком много, – перебил Николай, нежно взяв девушку за руку, что вцепилась в его пальто, и слегка наклонился к Тася.

– Заканчивайте с этими любезностями, – смущённо перебила она. Тасе показалось, что он опять хочет повторить то, что сделал на Рождественском балу, но после вчерашнего поцелуя с братцем эта мысль лишь вызвала у девушки стыд, и она еле заставила себя отступить на шаг от Клиновского.

Николай вдруг поднес ближе к лицу руку Таси, на которой блеснуло кольцо с гравировкой. Девушка тут же попыталась спрятать его, прикрыв пальцами. Вчера Тася нашла это обручальное кольцо, которое Карл фон Штайн вручил ей на Рождество. Девушка очень боялась, что знахарь может передумать, и надеялась, что этот жест окончательно убедит патриарха в твёрдости её намерений. Повозившись с кольцом, Тася разобралась, как убрать шипы, и теперь оно, как влитое, сидело на пальце и предательски блестело.

– Они всё-таки принудили вас? – глухо спросил Николай, и девушка вспомнила, что он был свидетелем её неудачной помолвки. – Какие же…

– Меня никто ни к чему не принуждал, – произнесла она, стараясь, чтобы её голос не дрогнул. – Мы с Гансом сами пришли к этому решению.

– Ну, как же, – ожесточенно хмыкнул Николай. – «Сами». Как бы я хотел освободить вас!..

Его пальцы сжали кольцо так, словно Клиновский хотел сорвать его, но не решался. На этот раз Тася не нашла в себе сил отстраниться, и только отвела взгляд, ощущая дрожь и растущее в груди нежеланное чувство, которое все это время девушка пыталась задушить собственными руками.

***

Когда Тася с Николаем вышли на лестницу, девушка услышала звуки пианино, доносившиеся из-за приоткрытой двери комнаты №2. Чьи-то пальцы резво плясали по клавишам, кто-то второй неуклюже подыгрывал, разбивая мелодию и превращая её в беспечную какофонию. Вдруг крышка пианино сердито хлопнула, и Тася с удивлением услышала голос Степана:

– Ты чуть не отбила мне пальцы, маленькая злючка.

– Потому что ты хочешь дурачиться, а не научиться играть, – отрезал знакомый голосок, и Тася, осторожно подойдя к двери, убедилась в правильности своей догадки. В маленькой комнатке сидели Степан и Юлия. Полынин, бросив на девушку тяжёлый взгляд, подошёл к столу, на котором стояла изрядно початая бутыль вина, налил себе бокал и осушил его несколькими жадными глотками. «Это ещё что?» – подумала Тася одновременно с тревогой и возмущением. Её первым порывом было немедленно войти туда и на правах старшей увести сестру домой. Но что-то остановило её.

– Что там? – поинтересовался Николай и, заглянув в щель следом за Тасей, обеспокоенно покачал головой. – Мне поговорить со Степаном, чтобы он оставил её в покое? – прошептал Клиновский, но девушка, ничего не ответив, приложила палец к своим губам.

– Будь проклят тот пожар, – мрачно пробормотал Полынин, оборачиваясь на Юлию. – Ты стала такой же чёрствой иноземкой, как твои Штайны. И отчего ты так предана им? – добавил он, подойдя к девушке, и положил руку ей на плечо. Юлия снисходительно покачала головой.

– Мы могли бы просто убежать, – произнес Полынин, пользуясь тем, что его не остановили. – Далеко-далеко, на Кавказ или даже в Персию… Я достал бы для тебя лучших тканей и научился бы слагать стихи, как Маджнун.[1] И ты одна была бы для меня краше целого гарема…

Степан запнулся, перебитый звонким девичьим смехом.

– Зачем тебе ехать на Восток, если гарем у тебя уже есть и здесь? – спросила Юлия, глядя на Полынина с насмешливой нежностью, как мать на расшалившегося ребёнка. – Даже не думай отпираться, я знаю их всех по именам. У тебя недурной вкус. Мне не нравится только одна из твоих фавориток.

– Это которая? – уточнил Степан, в котором любопытство пересилило обиду. Девушка пожала плечами.

– Та неприятная особа, которая держит здесь комнаты, – ответила Юлия. – Но как актриса она хороша. Я пару раз видела, как она играет мальчиков в маленьких спектаклях. Если не знать, что перед тобой девушка, то и влюбиться можно.

– А ты часто влюбляешься? – усмехнулся Полынин. Юлия не ответила и, Степан, посерьёзнев, опустился подле неё на колени. – Ладно, Господь с тобой, – тихо произнёс он. – Если таковы твои условия, милая Эвтерпа[2], то я готов их выполнить. Когда я могу поговорить с твоим Штайном?

– Можно сегодня, – деловито перебила его девушка. – Но только вечером. Сегодня первое февраля, а значит, мой отец опять отправится к Собору Тайной вечери. Интересно, что заставляет его приходить туда каждый месяц в один и тот же день?

***

– Поди-ка сюда, – велела Тася, подхватив под локоть вышедшую из комнаты Юлию. Та удивлённо приподняла бровь и с осторожностью посмотрела на сестру, которая поспешно оттащила младшую в тёмный закуток под лестницей. Убедившись, что Полынин остался в комнате и что никто не собирался нарушить их tête-à-tête[3], Тася спросила, недовольно сложив на груди руки:

– Ну? И давно ты бегаешь к нему на свидания в тайне от отца?

Юлия, опустив глаза, теребила ленточку в косе, но что-то подсказывало Тасе, что ее сестра не смущалась и не раскаивалась.

– Я никогда не рассказывала папе о том, что ты видишься с Николаем Александровичем, – тихо произнесла Юлия, кивая в сторону Клиновского, что стоял за спиной Таси и молча наблюдал за разговором сестер. – А ты вольна поступать так, как хочешь.

– Ты что, угрожаешь мне? – растерялась Тася. – Ну, давай, попробуй, – тихо продолжала она, чувствуя, как её замешательство уступает место растущему негодованию. – Ты хоть знаешь, что у Полынина твоего ребёнок есть?

Юлия быстро подняла на сестру взгляд, и в нём промелькнула такая пронзительная грусть, что Тася ошеломлённо подумала: «Она то, действительно так влюблена в него?»

– Стефани? – прошептала девушка, сдержанно улыбнувшись. – Я её видела. Она очень смышлёная, мы играли вместе как-то раз.

Тася замолчала, не зная, что ей ответить, и Юлия, приблизившись к ней, стремительно коснулась губами её щеки.

– Я не доверяю Клиновскому и не хочу, чтобы он испортил тебе жизнь, – прошептала она и тут же отстранилась. – Думаю, ты ещё поблагодаришь меня.

– «Поблагодарю»? Du kleine Ratte! [4]– воскликнула Тася и бросилась следом за сестрой, бросившейся к дверям. Но на пороге девушка споткнулась и чуть не упала. Но Клиновский вовремя подоспел, чтобы подхватить её под локоть.

– Что у вас произошло? – спросил он, обеспокоенно глядя на Тасю.

– Ничего, – сдержанно произнесла та. Девушка разрывалась, идти ли с Клиновским в театр или поторопиться, догнать сестру и любыми способами заставить её поклясться, что она не расскажет Штайну об их свиданиях с Николаем. Юлия всегда была покорна. Она никогда не угрожала ранее старшей и всегда прикрывала ее перед отцом. На что случилось сегодня? Что она хотела сказать всем этим?

Ощущение поцелуя саднило, как царапина, и Тася с досадой вытерла щёку ладонью.

***

– Я думаю, что нам стоит разделиться, – сказал Клиновский, и Тася, вздрогнув, подняла на него взгляд.

В театре было непривычно тихо: не было слышно ни пришедших к Карлу фон Штайну просителей, ни зрителей, явившихся послушать, как бесподобная примадонна Колосова в который раз поёт о том, что любовь подобна пташке. [5] Девушка слышала только гулкий стук собственных башмаков, раздававшийся, когда она, крепко держа Николая Александровича под руку, медленно спускалась вниз по лестнице к гримёркам. Большинство дверей были плотно прикрыты, и из-под них струился приглушённый свет. Что-то не театрально-серьёзное и выжидающее было в сгустившемся в коридоре сумраке, и Тася машинально прижалась к Клиновскому.

– Нам нужно обследовать театр как можно скорее, – сказал он, мягко отстраняя от себя девушку. – Это дар Божий, что сегодня здесь так спокойно и тихо и на нас никто не обращает внимания. Так что давайте не будем медлить.

– Я и не медлю, – процедила девушка. Неумолимый вид Клиновского внезапно пробудил в ней злость и досаду. Но перед тем, как разделиться, она ещё раз с надеждой оглянулась на него, и Николай Александрович махнул ей на прощание рукой. «Спокойно, – принялась убеждать себя Тася, приоткрывая первую дверь. – Здесь нет ничего опасного. Это всего лишь театр, и мне нечего бояться… Verflixt!..[6]»

Один из шнурков на ботинках девушки развязался, и Тася, наступив на него, с грохотом повалилась на пол. Почувствовав, как что-то острое кольнуло её в бок, девушка зашипела от боли. Она кое-как поднялась, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь в кромешной в темноте. Нащупав на стене шнурок, Тася дёрнула за него. Круглая лампа над её головой брюзгливо затрещала и, словно нехотя, пролила в комнату немного тусклого света, похожего по цвету на горчичное масло. Теперь Тасе было видно, что по полу был разбросан янтарь.

– Ну и ну, – пробормотала девушка и, опустившись на колени, взяла камни в ладони. В каждом из янтарей были заключены останки живых существ: маленькое щупальце, ус, крыло насекомого, чей-то крошечный коготь… При виде этого окаменелого паноптикума[7] Тасю пробрала дрожь, и, положив камни обратно, девушка брезгливо отёрла руки о юбку.

Оглядевшись по сторонам, Тася почувствовала себя ещё неуютнее. На одной из стен, над скамьёй, укрытой каким-то тряпьём, висела большая карта Европы. Пойдя к ней, Тася увидела, что карта, словно больной оспой, была испещрена маленькими тёмными точками, соединенными между собой линиями. Названия городов не были подписаны, но одна из точек совпадала с расположением Черёмухина. Переведя взгляд левее, Тася с замиранием сердца убедилась, что Хафенберг тоже был отмечен на карте. «Что это значит?» – подумала девушка и, чувствуя, как от волнения у неё начинает кружиться голова, села на скамью. Тёмная ткань, свёрнутая в рулон и перекинутая через спинку, показалась Тасе знакомой, и, развернув её, девушка узнала в ней Женькин тренчкот.

Разрозненные кусочки никак не хотели собираться в одну картину, и Тася с досадой вспомнила о Николае. Иррациональное желание поскорее убраться из этого странного места, которое словно было полно подсказок, постепенно перерастало в страх, и девушка с сожалением подумала о том, что если бы она пошла с Гансом, то он ни за что не оставил бы её одну. «Что же, в любом случае, кое-какие новости для Клиновскогоу меня есть», – сказала себе Тася и перед тем, как подойти к выходу из комнаты, ещё раз обернулась, пытаясь понять, не оставила ли она каких-либо следов своего присутствия. Под ногу ей снова подвернулся камешек и, хрустнув под ботинком, рассыпался осколками, которые, будто искры, заблестели на полу в свете электрической лампы.

– Красиво, не правда ли? – произнёс голос за её спиной. «Карл фон Штайн», – узнала Тася и, будто окаменев, замерла, не решаясь пошевелиться. За несколько мгновений, которые она и патриарх простояли в тишине, девушке показалось, что её сердце сперва оледенело, а потом растаяло и растеклось в груди стылой водой.

– Не бойся, Liebchen, – насмешливо произнёс знахарь, и его холодные руки властно легли Тасе на плечи. – Время жизни этих насекомых давно истекло, но твоё – ещё в самом зените. И если ты распорядишься им правильно, то сможешь извлечь для себя немалые выгоды.

– К-какие ещё выгоды? – пробормотала девушка, чувствуя, что её пробирает озноб. Ей казалось, что если она оглянется, то у неё может остановиться сердце. Но что-то против её воли заставило Тасю медленно повернуться, чтобы встретиться взглядом с глазами Карла фон Штайна. Девушке вспомнились слова Тони, сказанные им в канун Рождества.

«Тысячи чужих взглядов…» – повторила про себя Тася, заворожено глядя, как рыжеватые отблески света в глазах патриарха наполняют его радужки то золотистым, то зеленоватым оттенком, как его глаза внезапно тускнеют, становясь почти чёрными, словно глубокие провалы, и тут же вновь наполняются тусклым светом.

– Идём со мной, дитя, – произнёс Карл фон Штайн. Его ладонь крепко сомкнулась на запястье девушке. Тася хотела крикнуть, что никуда с ним не пойдёт, но голос словно захлебнулся у неё в горле. Не понимая, что делает, она пошла за патриархом, с ужасом понимая, что перед ней расстилается сумрак извилистых коридоров.

– Боишься? – хрипло засмеялся Карл фон Штайн, которого Тася уже почти не видела. – Почему ты так робка, если всё, что есть в этом городе, принадлежит тебе?

«Что мне принадлежит? О чём он говорит?» – с тревогой думала девушка. В словах, произнесённых патриархом, ей почему-то чудилась опасность. Его речь стала плавной и тягучей, как патока, и, вливаясь в сознание, искажала картину реальности. На мгновение Тася показалось, что Карл фон Штайн прав, что у неё действительно есть особая власть в городе, и потому, когда они вошли в одну из гримёрок, самую большую и плотно набитую людьми, девушка не удивилась и не испугалась, когда те, словно по команде, поднялись, приветствуя её.

– Это рабочие с фабрик твоего отца, – почти ласково произнёс патриарх, поглаживая девушку по плечу. – Обычно они приходят ко мне, чтобы посетовать на свои трудности, но сегодня им предоставился случай поговорить с тобой лично. Это ли не удача?

Одна из посетительниц шагнула Тасе навстречу, и в её пустом от усталости взгляде полыхнула злоба.

– Подойди к ним, – прошептал патриарх, легонько толкая Тасю в спину. Вдруг, словно по волшебству, толпа загудела. Люди, словно перепутав её с Карлом фон Штайном, лезли к девушке, тянули к ней руки, пытались что-то сказать. Тася, не выдержав, заткнула уши. Тогда патриарх что-то произнёс, и воцарилась тишина. Люди замерли, проглотили свои голоса и сели обратно, на пол.

– Хочешь научиться так же? – вкрадчиво произнёс Карл фон Штайн, и Тася поёжилась, почувствовав, как на неё дохнуло гнилью. При мысли, что патриарх видел её страх и слабость, её обожгло чувством стыда, как будто теперь он знал о ней лишнее, и мог этим воспользоваться. Что-то подсказывало девушке, что ей нужно собраться с силами, сбросить с себя чары и как можно скорее бежать отсюда, но присутствие знахаря не давало ей собраться с мыслями. Тася словно смотрела на себя со стороны и, как во сне, не могла сделать ни шагу, произнести ни единого слова. «Старый чёрт…» – промелькнуло у неё в голове, и девушка почувствовала, как в самой глубине её онемевшей души шевельнулась злость.

– Я научу тебя управлять людьми, – вкрадчиво продолжал знахарь. – Они полюбят тебя. Немного магии, немного покладистости и умения прислушиваться к народу – и ты никогда не будешь бедствовать, когда фабрики станут твоими. Я научу тебя всему.

– Почему вы говорите о моем наследстве? – пробормотала Тася, с трудом собирая в единое целое беспорядочные обрывки мыслей. – Отец, он же еще жив и здоров или… Вы что-то знаете?

Карл фон Штайн снова засмеялся.

– Я знаю, что высохший лист падает с дерева, – ответил он, посерьёзнев. – А весной на его месте появляется новый, молодой. Анхель Штайн уже дал тебе всё немногое, что было в его силах, для того, чтобы ты проросла. Он больше тебе не нужен.

– Вы думаете, я жду смерти отца, чтобы получить наследство? – спросила Тася, негодование которой пересилило страх и оторопь. – Вы правда думаете, что мне это нужно?..

– Ты решила строить из себя примерную дочку? – улыбнулся патриарх. – Но, признайся, жажда любви и власти гложет тебя изнутри. Фрида, я помогу тебе.

– Да ничего меня не глож… – начала Тася, но патриарх, осуждающе покачав головой, провёл сухой ладонью по её щеке, и девушке показалось, что он содрал с неё кожу.

– Лжёшь, – произнёс он, будто выплюнув это слово ей в лицо. – Какой бы самоуверенной ты ни пыталась казаться, ты с детства была одиноким изгоем, что в Германии, что в России. Разве тебе не хотелось бы наконец положить конец одиночеству? Разве не хотелось тебе, чтобы народ Черёмухина уважал тебя, любил и слушался, как меня?

– Вы обещали, что Тони выздоровеет, если мы с Гансом согласимся пожениться, – произнесла Тася, стиснув зубы. – Я выполнила ваше условие. Чего вы ещё хотите?

Карл фон Штайн что-то ответил, но его голос заглушил сильный порыв ветра и, выглянув в коридор, Тася увидела, как из одного окна – разбитого и оскалившегося осколками стекла – внутрь вместе с хлопьями снежинок врывался ледяной ветер, пахнущий рекой. Что-то холодное коснулось щеки девушки, и, думая, что это снежинка, Тася попыталась смахнуть её, и замерла от удивления, увидев на ладони зелёный листок ряски.[8]

– Она признала тебя, – произнёс патриарх. – Я знал, что вы поладите, ведь хищники не едят друг друга.

– Кто она? – спросила Тася, оторопев. – Речка?

– Нет, – ответил Карл фон Штайн. – Богиня.

Девушка с удивлением оглянулась на знахаря и замерла: в его потемневших глазах она увидела нечто, напоминающее благоговейный трепет. «Богиня? – подумала она про себя, чувствуя, как её робость перед патриархом уменьшается при мысли о том, что тот сам боится гораздо более могущественного существа, чем он сам. – Первый раз слышу, чтобы ты обращался к каким бы то ни было богам… Или так ты называешь демона, которому продал душу?»

– «Черемша», «Черёмуха», «Дункэль», «Хэль» – у нее много имён, – продолжал патриарх. – Но настоящего она не называет никому, даже мне, самому верному ее рабу.

Тася, замерев, продолжала внимательно слушать патриарха. Ей всё ещё было не по себе, и тревожно сжимавшееся сердце ныло, умоляя её скорее уносить ноги из этого места, но пробудившееся любопытство предлагало подождать и послушать, что ещё расскажет ей Карл фон Штайн. «Может быть, мне наконец удастся проникнуть в его замыслы, – подумалось Тасе. – Если уж я внезапно сподобилась «особой милости» патриарха, то почему бы не воспользоваться ей…» Знахарь с печальной улыбкой посмотрел на девушку.

– Когда-то я болел так же тяжело, как и твой Тони, – продолжал Карл фон Штайн. – Я был единственным сыном. Родители тратили деньги на врачей, молились в церквях – но разве это могло помочь мне? Однажды они сдались. Кажется, это было летом. Я лежал у себя в комнате, совсем один. Отец и мать старались не заглядывать ко мне. Якобы, – усмехнулся знахарь, – мой болезненный вид разбивал им сердце, но я-то знал, что они бежали от поселившегося в моей комнате духа смерти. Людишки боятся смерти… Потому что никто не мог ей управлять. Но она показала мне, как это делать.

Тася и патриарх подошли к окну, и в звоне подрагивающих в раме осколков девушке теперь слышался игривый зловещий смех, словно безымянное существо с множеством имён незримо присутствовало при их разговоре. Карл фон Штайн засмеялся.

– Тебе интересно, я вижу, – сказал он, хитро прищуриваясь. – Но ты ещё совсем дитя, – продолжал патриарх. – Если ты будешь слушаться меня, то я расскажу тебе, как водить смерть за нос.

– А потом, когда я больше не буду вам нужна, вы вышвырнете меня, как кузину Ганса? – задумчиво уточнила девушка. Её удивило, что на этот раз патриарх не смог считать её настоящие мысли и не догадался, почему она так внимательно слушает его. «Пусть думает, что я попалась на его удочку», – решила Тася, чувствуя, как при мысли, что знахарь может раскрыть её в любой момент, всё внутри неё сжимается от страха. Девушка пыталась заглушить собственные мысли, спрятать их в самый дальний угол сознания, чтобы Карл фон Штайн не мог догадаться, что в определённый момент его чары перестали действовать на неё.

Патриарх покачал головой.

– Нет, она не достойна, – произнёс он, брезгливо скривившись. – Она – бесполезная дура, волнующаяся только о своей печени. К чему было раскрывать ей секреты бытия? Ты совсем другая. Я попрошу у тебя только одно…

– Только что? – перебила Тася. Она думала спросить это со сдержанной заинтересованностью, но в памяти у девушки всплыл тот самый роковой вечер, когда её брат лежал при смерти, а патриарх, приведённый отцом, задал Штайну загадочный и мрачный вопрос: «Вы правда готовы заплатить такую цену?» «Пока ещё он просто пытается подкупить меня, – с содроганием подумала Тася. – Но он может загнать меня в угол, как моего отца, так что у меня не будет другого выбора, кроме как его слушаться. Ему уже удалось это, когда я согласилась на брак…»

– Ты отдашь мне на воспитание ребёнка, который родится у вас с Гансом, – ответил Карл фон Штайн.

– Ребёнка? – вспыхнула Тася. Патриарх беззвучно рассмеялся и, по-птичьи наклонив голову на бок, впился в девушку жадным взглядом, как будто наслаждаясь её смущением. Тасе вспомнились образы, преследовавшие её во снах: мёртвый ребёнок, хищная птица с окровавленными когтями, и при мысли, что всё это время в кошмарах ей приоткрывались замыслы патриарха, ей чуть не сделалось дурно. «Я пообещала слушаться патриарха, – с сомнением размышляла Тася. – Я надеялась, что брак с Гансом – единственное его условие, но, кажется, Карл фон Штайн будет требовать от меня всё больше и больше… Для чего ему нужен ребёнок? Что патриарх хочет с ним сделать?» Взгляд Карла фон Штайна, смотревшего на девушку, потемнел. Полоса мрака полоснула Тасю по глазам, и на мгновение ей привиделось, как крылатый монстр из её снов с победным криком впивается когтями в испуганно кричащего младенца.

– Нет, – выдохнула она и, справившись с дрожью, повторила уже твёрже. – У вас было одно условие, и я его исполнила. Теперь выполняйте обещанное.

Карл фон Штайн окинул её суровым взглядом:

– Я дам тебе время подумать. А пока пусть сама жизнь научит тебя тому, что не стоит так легко отвергать мою помощь.

«Что он хочет сделать?» – подумала Тася, с ужасом чувствуя, что мрак становится всё гуще. Тёмная фигура патриарха, стоявшего пере ней, становилась всё более расплывчатой, как будто медленно растворялась в воздухе. Звуки тоже становились всё глуше. Тасе казалось, что её окунули в воду. Откуда-то издалека доносились голоса и гулкие звуки шагов, раздававшиеся всё ближе. В них явственно слышалась угроза. Тася чувствовала, что нужно скорее прийти в себя, «вынырнуть» из затянувшей её вязкой темноты, но её мысли становились всё отрывочнее, пока не оборвались совсем, и сознание девушки не слилось с застилавшим её взгляд мраком.

Когда Тася пришла в себя, Карла фон Штайна уже не было рядом. Вместо него вокруг девушки стояли рабочие и молча разглядывали её всё с тем же враждебным любопытством. «Что произошло? – подумала девушка, поднимаясь. – Где патриарх?» Толпа, медленно сжимаясь, постепенно окружала её и отрезая возможные пути к отступлению. Молодая девушка, которая первой обратилась к Тасе в присутствии патриарху, странно улыбнулась, поглаживая в руках продолговатый предмет, в котором, присмотревшись, Тася признала трость Карла фон Штайна. «Они же загипнотизированы», – пронеслось у девушки в голове.

Трость чёрной молнией взметнулась над её головой, и Тася, осмелев от отчаяния, со всей силы оттолкнула девушку в сторону и бросилась в образовавшийся просвет между людьми. Она бежала, не разбирая дороги, чувствуя, как от испуга и нехватки воздуха в лёгких начинает колоть, а гул в голове становится всё звонче и звонче. Добежав до какой-то двери, Тася дернула её на себя и, спрятавшись за ней, щёлкнула замком.

Внутри помещения было темно и холодно, и девушка, прижавшись к стене, затаилась. Некоторое время снаружи было тихо. Тася мучительно вслушивалась в тишину, пытаясь уловить малейший шорох, но слышала только тяжёлое биение собственного сердца. Когда глаза девушки привыкли к темноте, она поняла, что очутилась на каком-то складе: вокруг неё были ящики и мешки, на один из которых она забралась, поджав под себя замёрзшие ноги. «Неужели отец или Ганс до сих пор меня не хватились? – с тревогой размышляла Тася. – Они оба не видели меня с самого утра, неужели они до сих пор не заметили моё отсутствие?»

Мысли, закрадывавшиеся в её голову, становились всё более и более пугающими. Тася представляла себе, как отец, привычно позавтракав горьким кофе, стучится в дверь её спальни, чтобы отдать ей очередное поручение, или как братец, вспомнив об их договорённости, ищет её по всему особняку, чтобы вместе отправиться на поиски Женьки. Но потом девушке приходило в голову, что занятый делами, отец может сутками не выбираться из кабинета, а больной Ганс мог решить отлежаться и не выходить из комнаты. Тася боялась, что её никогда не найдут, и она вынуждена будет умереть от голода в театральных подсобках, или, рискнув выбраться, столкнется лицом к лицу с околдованными знахарем людьми. «Может быть, рабочие уже забыли про меня? – с надеждой думала девушка, в нерешительности оглядываясь на дверь. – Вряд ли патриарх желает мне смерти…» При воспоминании о разговоре со знахарем Тасе вновь стало не по себе. Ей вспомнились слова о старом гобелене Карла фон Штайна, который подарил ему император Священной Римской империи… Что распалась сотни лет назад.

Внезапно за дверью послышались торопливые шаги. Кто-то, тяжело дыша, требовательно постучал в дверь.

– Kleine, ты здесь? – спросил запыхавшийся голос, и девушка почувствовала, что готова расплакаться от облегчения.

Тася, с трудом совладав с замёрзшими пальцами, щёлкнула задвижкой. Дверь распахнулась, и девушка с ужасом и радостью увидела братца – с оторванным рукавом, разбитой губой и стекавшим по ней к шее тонким ручейком крови. «Господи!» – охнула она про себя и хотела броситься Гансу в объятия, но из-за его спины показался Анхель Штайн.

– Чёртова девчонка, – пробормотал Штайн, подходя к дочери. – Что же ты тут делала? Мы еле тебя нашли… Когда Юлия прибежала к нам и рассказала, что вы куда-то собирались вместе с колченогим выродком, Ганс сразу предположил, что тебя надо искать здесь. Мы пытались расспрашивать посетителей… Всю эту бедноту, которая, как обычно, выстроилась за советом патриарху. Мы спрашивали, не видели ли они тебя, но рабочие только молчали и злобно хмурились… К счастью, Ганс нашёл способ разговорить одного из них, – отец замолчал, словно переизбыток чувств мешал ему говорить, и, сурово нахмурившись, добавил: – Когда-нибудь посажу тебя на цепь и запру дома … Слышишь меня? На цепь!..

– Слышу, – пробормотала Тася. Отец смотрел на неё одновременно взволнованно и сердито, и Тася, ни говоря ни слова, сделала шаг к нему навстречу и, как в детстве, прижалась головой к его плечу. Штайн что-то удивлённо пробормотал, и вдруг с силой обнял её, так что на мгновение девушке показалось, что он переломал ей все кости. Тася хотела было высвободиться, но вспомнила, что не позволяла отцу обнимать себя с тех пор, как ей исполнилось четырнадцать. «Сколько мы времени потеряли», – подумала она виновато.

– А что это за шум? – спросила Тася, услышав доносившиеся снаружи крики и голоса.

– Ничего, Kleine, – торопливо произнёс Ганс, но его голос прозвучал как-то напряжённо.

Тася покачала головой, но решила не беспокоить отца и братца расспросами. Штайн медленно вёл её под руку: угрюмый и погружённый в свои мысли. Ганс шёл рядом, и Тасю внезапно осенила догадка, что отец подстраивался под его шаг. Поражённая этой мыслью, девушка ещё раз взглянула на своего жениха. За прошедшие несколько часов его лицо словно побледнело ещё на несколько тонов. Он был похож на собственную тень, и Тася, зажмурившись, пробормотала про себя: «Да будь ты проклят, Карл фон Штайн…Он будет и дальше манипулировать мной, используя моих близких. Патриарх будет причинять им боль, чтобы я исполняла всё, что он скажет, до тех пор, пока…» Мысль запнулась, и Тася, вышедшая вместе с отцом и братом на крыльцо, зажмурилась от яркого зимнего солнца.

[1] Кайс ибн аль-Мула́ввах или Маджнун – арабский поэт, прославившийся своей любовной лирикой

[2] Эвтерпа — в греческой мифологии муза лирической поэзии и музыки.

[3] Уединение (фр.)

[4] Ах ты зараза! (нем.)

[5]«L'amour est un oiseau rebelle» («Любовь вольная птица») – название арии Кармэн из одноимённой оперы Жоржа Бизе

[6] Проклятие! (нем.)

[7] Музей, коллекция разнообразных необычайных предметов (например, восковых фигур, причудливых живых существ, редкостей, кукол и т. п.). В переносном смысле — сборище чего-то невероятного, жуткого.

[8] Маленькие многолетние растения, плавающие на поверхности стоячих вод

Глава 11. Справедливость

... как же ничтожна ваша любовь, если вы испугались, что пошел снег!

Эмили Бронте, «Грозовой перевал»

Чувствуя, что отец торопливо тянет её за рукав куда-то в сторону, Тася обернулась и увидела, как отряд полиции тащит кого-то под руки.

– Кто это? – заволновалась девушка, обращаясь к отцу. Тот отвёл глаза, не желая давать объяснений.

– Кто это? – продолжала спрашивать Тася, оборачиваясь к братцу и чувствуя, как тревожная догадка всё настойчивее и настойчивее звучит у неё в голове. Вдруг девушка увидела, как кто-то, хромая, бросился к полицейским.

– Николай Александрович! – закричала Тася, узнав в хромающем человеке Клиновского. Тот обернулся.

– Тася!.. – воскликнул Николай, беспомощно глядя на девушку и подходя ближе. Штайн сжал в руке трость и вытянул её вперёд, ограждая дочь. – Тася, прошу вас! Там Женька. Полиция нашла его раньше. Помогите мне!..

– Помоги ему, – глухим от волнения голосом произнесла Тася, оборачиваясь к отцу. – Я прошу тебя. Слышишь? Помоги…

– Кому помочь? – мрачно засмеялся Штайн, глядя не на неё, а на Клиновского, который, замерев, смотрел на фабриканта в ответ. – Малолетнему преступнику? Нет, я не собираюсь вмешиваться. Пусть получает по заслугам!

Клиновский подошёл ближе и, положив руку на трость, которой Штайн загораживал от него дочь, с ненавистью посмотрел на Анхеля. Тот презрительно хмыкнул, и Тася, чувствуя на себе молящий и одновременно требовательный взгляд Николая, в отчаянии схватила отца за борта пальто.

– По-твоему, семнадцать лет – подходящий возраст, чтобы сгнить на каторге? – ожесточённо произнесла она, глядя ему в глаза. – Или быть повешенным… Да Женька ещё ребёнок, он младше Юлии!

– Он совершил теракт, – сухо ответил Штайн. – И, возможно, планировал ещё один со своими дружками. А этот, – произнёс, почти крича, Анхель, указывая на Николая, – наверняка всё знал. Да их обоих нужно повесить!..

– Семнадцатилетнего мальчишку и калеку? – вмешался Ганс. – Поверьте, я люблю этих двоих не больше вашего, – добавил хмуро он. – Но вина Женьки не доказана. Этот мальчишка молод, глуп, беден и оттого озлоблен. Он ещё сможет исправиться, если…

– И почему я должен об этом беспокоиться? – проворчал Анхель.

– Потому что он и Николай дороги мне! – воскликнула Тася и, проскользнув под тростью, бросилась к Клиновскому и взяла его за руку.

– Ну, да, конечно, – разочарованно процедил Штайн. – Я и забыл, что вы с колченогим «лучшие друзья». И чем он только тебе так нравится? Сколько лет ходил мимо тебя с недовольной рожей. А сейчас!.. Да он таит зло против всей нашей семьи, как ты не видишь?!

– Николай имел на это право, – коротко ответила Тася, пряча взгляд и стараясь не слышать, что говорил ее отец. – Но потом он простил меня…

– Простил? – воскликнул Штайн. – А ты ждала его прощения, как манны небесной? Дура! – выплюнул фабрикант с горечью. – Какая же ты!.. Но, видимо, с этим уже ничего не сделать. Чёрт с вами! Постойте здесь, – строго произнёс он, обращаясь уже ко всем троим. – Я попробую поговорить с полицией. Но не обещаю, что они станут меня слушать.

– Не обещает он, как же, – со злостью прошептал Клиновский, глядя вслед Анхелю. – Ему прекрасно известно, что все в Черёмухине слушаются его.

– Ты, кажется, забыл, как говорить «спасибо», – хмуро произнёс Ганс, и, глядя на опечаленное и бледное лицо братца, Тася попыталась угадать, была ли причиной его опустошенному взгляду болезнь или то, что она до сих пор держала за руку Николая.

Через несколько минут Штайн вернулся. Он помрачнел ещё сильнее и в ответ на невысказанный вопрос Таси ответил, дёрнув плечами:

– Ты знаешь, сколько они хотят за свободу этого паршивца?

– В любом случае, я думаю, что у тебя хватит на это денег, – заметила Тася.

– Mann! [1]– с досадой воскликнул фабрикант. – Откуда тебе знать, на что мне хватит денег, а на что – нет?

На переносице отца прорезались несколько глубоких морщинок. Девушка пыталась угадать по выражению лица Анхеля, какой поворот принимают его мысли. Николай тоже смотрел на фабриканта с возрастающей тревогой и вдруг, видно, не выдержав напряженного молчания, бросился к Штайну, упав перед ним на колени.

– Чёрт побери! – выругался фабрикант, отшатываясь в сторону. – Немедленно прекрати этот цирк и вставай! Совсем ты, что ли, из ума выжил?!

– Может, и выжил, – сквозь зубы произнёс Клиновский. Ганс, наблюдавший за этой сценой, что-то беззвучно прошептал, и на его лице промелькнуло выражение неприкрытой брезгливости.

– Да что же у тебя, совсем сердца нет?! – воскликнула Тася. Штайн поглядел на неё с удивлением и горечью. – Если ты поможешь ему, – добавила она тихо, – я выполню любое твоё условие…

– Любое условие, говоришь? – задумчиво протянул он, поглядывая в сторону Клиновского. – Как скажешь. Только его будешь выполнять не ты, а он. Слушай меня, отщепенец, – произнёс фабрикант, обращаясь к Николаю. – Я заплачу за твоего никчёмного братца. Готов ли ты взамен отказаться от вашей треклятой дружбы с моей дочерью?

Клиновский молчал. «Да пообещай ему что-нибудь, вот и всё, – нетерпеливо подумала Тася. – Просто скрести пальцы за спиной и скажи старику то, что он хочет услышать».

– Готов, – хрипло пробормотал Николай, и Тася, ожидавшая этих слов, всё равно ощутила, как они отдались в сердце болью.

– Ты молодец, колченогий, – довольно произнёс Анхель и, с удовольствием улыбнувшись, похлопал его по плечу.

***

– Вечером я договорился встретиться с полицмейстером и заплатить ему, – хмуро произнёс Штайн, после того, как они прошли в полном молчании почти половину дороги от Черёмухинского театра до особняка из красного кирпича. – Если хочешь, – с насмешкой продолжал Анхель, обращаясь к Тасе, – ты можешь пойти со мной. Поглядишь на своего убогого перед тем, как он наконец исчезнет из твоей жизни.

– Как скажешь, – растерянно ответила девушка.

Она слушала отца вполуха, снова и снова возвращаясь мыслями к его разговору с Клиновским. Тася пыталась вспомнить голос Николая: звучала ли в нём искренность, грусть или отчаяние? «Станет ли он рисковать, встречаясь со мной после того, как Женька будет освобождён? – тоскливо подумала Тася. – Что, если брат ему важнее меня? Что, если…» Ганс, шедший рядом, внимательно посмотрел на неё, и Тасе внезапно стало неловко.

Когда они втроём подошли к воротам особняка, Тася с удивлением заметила стоящую неподалёку повозку и незнакомую фигуру в пальто, которая переговаривалась с кем-то через забор.

– Wer sind Sie überhaupt?[2] – крикнул Штайн.

Незнакомец лениво обернулся, и Тася узнала в нём Степана. Собеседник Полынина поспешно шмыгнул в сторону, спрятавшись за дерево, но по лиловой ткани одежд Тася догадалась, что это была Юлия. «Du meine Güte[3], подумать только, они уже возле дома встречаются! Вот позор-то!» – подумала девушка, рассерженно глядя, как Полынин, лучезарно улыбаясь, подходит к ним ближе и протягивает фабриканту свою ладонь.

– И вам доброго дня, – с улыбкой произнёс Степан. – Я жду вас уже несколько часов. Слава богам, нашлась особа, которая превратила это ожидание из пытки в благословение.

– Это моя дочка-то? – недовольно уточнил Анхель Штайн, но всё же пожал Полынину руку. – Поберегитесь, Степан Захарович. Я наблюдал за вами в гостях и видел, что вы глядите на Юлию, как лис на виноград.

– Клянусь Гименеем[4], – произнёс Полынин, склоняясь в лёгком поклоне, – мои намерения самые чистые. Не стану скрывать: ваша дочь дорога мне не только как родственница, и потому я осмелился сегодня прийти к вам, чтобы просить...

Штайн нахмурился. Вдруг его отвлёк крик:

– Господин Штайн! Господин Штайн!

– Ну, что ещё? – ворчливо вздохнул Анхель и, обернувшись, увидел бегущего через всю улицу мальчишку посыльного с зажатой под мышкой коробкой.

– Это для фройляйн, – пропыхтел он, указывая рукой на Тасю, и девушка, взяв из его рук посыльного коробку, прочитала на нём имя портнихи. «Свадебное платье,» – подумала она, с тоской представляя себе предстоящую примерку.

– А это – для господина, – посыльный протянул Гансу конверт. Тот дал мальчишке монету и, повертев письмо в руках, озадаченно присвистнул.

– Ну, надо же! Чёртова ведьма обо мне вспомнила, – ответил братец, указывая на имя адресанта. Тася с недоумением прочитала: «Ирмгард фон Штайн», пытаясь понять, что бы это значило.

– Кузина, – коротко объяснил Ганс, и девушка вспомнила, что они с братцем никогда не называли его опекуншу по имени.

– И что она хочет от тебя? – настороженно уточнила Тася.

– А вот сейчас и узнаем, – сказал братец и, взяв девушку за руку, повёл её за собой к особняку. За ними последовали Штайн и Полынин, о чём-то беседовавшие вполголоса.

***

– Просить руки моей дочери? – повторил Анхель Штайн, когда все жители кирпичного особняка и его гости собрались в гостиной. – Об этом надо просить её саму. Юлия, mein Tochter[5], что ты думаешь о предложении Степана Захаровича?

Девушка, сидевшая на канапе, вздрогнула, и Тася увидела, как густой румянец закатным заревом разлился по лицу сестры. «Подумать только, сколько чувств к этому волоките», – хмыкнула она про себя. Глядя на Юлию, затаившуюся в ожидании отцовского решения, Тася в очередной раз поймала себя на мысли, что не понимает сестру.

– Если ты ничего не имеешь против, папа… – тихо произнесла Юлия, поднимая на Штайна робкий, но полный надежды взгляд. Отец с лёгкой досадой махнул рукой.

– Нравится он тебе или нет? – спросил он нетерпеливо, и девушка едва заметно кивнула головой.

«Вот как? – подумала Тася, чувствуя, как в её душе шевельнулась ревность. – А меня ты никогда не спрашивал, кто мне нравится…»

В следующее мгновение Тася почувствовала укол вины. Она испуганно обернулась на Ганса, гадая, не догадался ли братец, о чём она думала, но тот сосредоточенно читал письмо от Ирмгард, постепенно становясь всё более и более хмурым.

– Значит, нравится, – заключил Штайн и, несколько посуровев, обратился к Полынину. – Но это ещё только половина дела, молодой человек. Прежде, чем отдавать за вас Юлию, я хотел бы знать, что вы можете ей предложить.

– Прежде всего, любовь, – серьёзно произнёс Степан и, заметив, как Штайн едва заметно усмехнулся, добавил: – Ну, и, естественно, безбедную жизнь и положение в обществе. Конечно, я не такой видный делец, как вы, но мои доходы от производства фабричного оборудования весьма существенны. У меня есть всё, чтобы мои будущие жена и дети жили в роскоши.

– Мне всё-таки хотелось бы знать, каково происхождение вашего благосостояния, – недоверчиво хмыкнул отец. Полынин учтиво улыбнулся.

– Господин Штайн, – вкрадчиво произнёс он, – кому, как не вам, знать о том, что лучше наслаждаться плодами богатства, чем думать о том, откуда растут его корни? Будем считать, что моё состояние, как и ваше – милостивый дар Инари[6], а подробности давайте утопим в Лете.

Штайн, побледнев, бросил на Степана мрачный взгляд, в котором недоверие смешалось с тем неконтролируемым страхом, который Тася нередко замечала в глазах отца, когда при нём кто-нибудь упоминал о деле «Энигмы». Фабрикант словно прочитывал своего гостя взглядом, пытаясь понять, не кроется ли в его словах ещё одно дно. Но будущий зять смотрел на Анхеля беспечно, дружелюбно и даже почти весело, и Штайн слегка раздражённо пожал плечами.

– Что же, – хмыкнул он. – Обсудим лучше нынешнее положение ваших дел.

– Обсудим, – засмеялся Полынин и, сев напротив Штайна, взял папиросу из лежавшего на столе портсигара. – Состояние в двести тысяч – этого достаточно, чтобы я был достоин младшей из семьи Штайн?

Анхель нахмурился и, наконец, махнул рукой:

– Достаточно. Я бы, конечно, поискал Юлии кого-нибудь побогаче, но она тебя любит, а значит, dann soll es so![7]

– Что же, мы можем устроить две свадьбы в один день? – спросил Анхель, оборачиваясь к Гансу и Тасе. – Или с разницей в несколько дней, а, meine Kinder? [8]Тётка Луиза удавится, когда узнает, что ни одна из моих дочек не достанется её увальню-сынку.

– Злить родню – это, конечно, милое дело… Главное только, чтобы у них не появилось повода для злорадства, – задумчиво произнесла Тася.

На мгновение она засомневалась: не стоит ли всё же рассказать отцу о Полынине и Варваре? Но мысль о том, что это может его ранить, заставила её промолчать. «И чего я буду к ним лезть? – подумала девушка о Степане и Юлии. – У этих двоих своё представление о счастье. Пускай живут, как им нравится – мне-то что».

– Niemals![9] – сквозь зубы произнёс Штайн, сжимая кулаки. – Мой сын жив и здоров, фабрики процветают, а дочери, считай, замужем. Пускай дорогие родственнички себе локти кусают!

Ганс обернулся, и в его взгляде, обращённом на фабриканта, промелькнули жалость и грусть.

– Пойдём, Princessin, – произнёс он, обращаясь к Тасе. – Оставим их одних. Нам с тобой есть, о чём поговорить.

***

– Вот, почитай, что заставило эту дьяволицу вспомнить обо мне, – произнёс Ганс, устраиваясь в кресле в Тасиной комнате.

Девушка, кивнув, пристроилась на подлокотнике кресла и принялась читать письмо из рук братца.

– «Дорогой кузен, обстоятельства непреодолимой силы заставляют меня в этот недобрый час обратиться к Вам», – шептала девушка, с трудом разбирая кривые буквы. – «Я настоятельно прошу Вас приехать…»

– Что-о? – нахмурившись, протянула Тася.

– «От моего благосостояния не осталось ни единой марки», – продолжил читать братец. – «Моё здоровье подорвано. Я больна, одинока и умираю…»

– Чудесно, – довольно ухмыльнувшись, произнесла девушка. – Прочти мне это ещё раз.

– Кузина пишет, что перед смертью хочет сообщить мне нечто важное о Карле фон Штайне, – серьёзно заметил Ганс. – Она говорит, что хочет предупредить нас об опасности, – ответил братец, но по неуверенности в его голосе девушка с досадой догадалась, что в глубине души Гансу просто не хочется оставлять пожилую родственницу умирать в одиночестве.

Подсев ближе, она ласково обвила шею Ганса рукой.

– Если она знает что-то о планах колдуна, то, может, тебе и стоит повидаться с ней, Hansi, – заметила она. – Я и сама хотела рассказать тебе кое-что…

Тасю перебил стук в дверь, и девушка еле успела слезть с кресла перед тем, как дверь распахнулась и в комнату вошла Юлия.

– Папа сказал, что портниха прислала тебе платье, – произнесла она, старательно отводя взгляд, и Тася отметила, что сестра была раскрасневшейся и смущённой. – Не хочешь его примерить?

***

– Я нашла отца в Соборе Тайной вечери, – прошептала Юлия спустя некоторое время после того, как Ганс вышел из комнаты, оставив их вдвоём.

Тася вздрогнула и с удивлением опустила взгляд на сестру, сидевшую возле её ног. Теперь Тася жестоко корила себя за то, что постеснялась снять мерки и попросила портниху сшить платье на глаз: наряд оказался слишком длинным и широким в плечах.

– В Соборе? – с удивлением повторила Тася, тоскливо разглядывая себя в зеркале. Пышные рюши, оформлявшие вырез, съехали ей на плечо, открывая торчащие ключицы и тёмную от веснушек кожу. «И братец делает вид, что он вот в это влюблён? – с внезапной горечью подумала она. – Да он просто издевается надо мной, обманщик…»

– Я долго шла за ним, – неторопливо продолжала Юлия. – Отец всё время останавливался и оглядывался: мне приходилось прятаться за деревьями. Я видела, как он вошёл внутрь сгоревшего собора, но, когда я проследовала за ним, то не сразу поняла, куда он делся. Но потом я заметила открытый люк и лестницу, ведущую в подвал…

– И ты туда спустилась? – хмыкнула Тася. – Ты не перестаёшь удивлять меня!

– Конечно, спустилась, – спокойно ответила Юлия. – Тем более, внутри горел свет. Я слышала голоса. Один из них явно принадлежал отцу, а второй был похож на голос Карла фон Штайна.

– Снова он, – хмуро произнесла Тася. – О чём они говорили?

– К тому времени, когда я пришла, они уже прощались, – сказала Юлия. – Но из того, что мне удалось уловить, я поняла, что отец отчитывался перед патриархом о том, как идут дела на фабриках. О всех доходах, расходах… Я почти ничего не понимаю в этом.

– Так он действительно контролирует отца во всём, – прошептала Тася, сжимая кулаки. – Если бы только отец доверился мне!.. Если бы он рассказал, какой договор связывает его с патриархом!..

Волна горечи, жалости, страха и негодования захлестнула девушку, и, погрузившись в свои мысли, она не сразу услышала, как кто-то негромко стучится в дверь.

– Погоди! – крикнула она, думая, что это отец.

– Ты занята? – робко уточнил из-за двери голос Тони. – Ты в порядке, сестрёнка?

– В порядке, – вздохнула Тася.

Дверь тихо скрипнула, и Тони, робко оглянувшись, зашёл в комнату. При виде сестры, одетой в свадебное платье, он изумлённо распахнул глаза.

– Мне никогда никто ничего не говорит, – обижено пробормотал он, садясь в кресло, и, помрачнев, добавил: – Так вот почему Карл фон Штайн всё-таки согласился лечить меня. Я должен был догадаться раньше!

– Не волнуйся, – сдержанно ответила Тася и, подойдя к брату, ласково погладила его по голове. – Это не из-за тебя. Просто мы с Гансом давно собирались…

– А-а! – перебил Тони, и огорчение в его глазах сменилось лукавым блеском. – Так значит мне не показалось, что вы любите друг друга?

– Любим?! – воскликнула девушка. – А, то есть… Конечно, да.

Краем глаза Тася видела, как Юлия беззвучно засмеялась, зажав рот ладонью, от чего девушке ещё сильнее захотелось провалиться сквозь землю.

– Ты не против, если я сделаю пару набросков для портрета? – спросил Тони, открывая альбом.

– Только не перетрудись, – велела Тася.

Пока Тони листал блокнот, отыскивая нужную страницу, она рассеянно смотрела, как перед её глазами мелькают карандашные эскизы. Маленький домик, похожий на тот, что они оставили в Хафенберге. Женская кудрявая голова. Огромная птица, раскинувшая крылья над спящим в колыбели младенцем…

– Тони! – воскликнула Тася, и брат вздрогнул от того, как резко прозвучал её голос. – Что это за дьявольщина у тебя тут?

– Это просто легенда, – нахмурившись, ответил тот. – Её рассказала мне Катерина, когда мы гостили у Полынина. По одному старинному поверью, некоторые птицы умеют красть у новорождённых их души. Она столько всего знает, – почтительно добавил Тони. – Я бы хотел увидеть её ещё раз… Тася? Тася, что с тобой?..

– Ничего, – сдавленно произнесла девушка, прикладывая руку к сердцу, которое на мгновение будто бы сжалось до размеров горошины, а потом, мучительно и хаотично заколотившись, заполнив собой всю грудную клетку. В комнате почувствовался знакомый запах тины, и, подойдя к окну, Тася рассеянно подняла с подоконника очередную ряску.

***

Сделав последний стежок, Юлия оторвала нитку и взглянула на проделанную работу. Посмотрев в зеркало, Тася была вынуждена признать, что сестра могла гордиться собой: платье теперь не нелепо болталось, а изящно струилось шёлковыми волнами, подчёркивая тонкую талию будущей невесты.

– Юлия! – позвал Штайн, когда Тася открыла ему дверь. – Выходи, Schatzi[10]. А ты, – добавил он, обращаясь к старшей дочери, – собирайся. Мы скоро пойдём в полицию…

Не дослушав отца, Тася взвизгнула, заметив за спиной Анхеля Ганса, и поспешно спряталась за спину сестры.

– Вы что, совсем, что ли, не в себе? – с возмущением поинтересовалась она, услышав, как братец фыркает, стараясь сдержать смех. – Это же плохая примета!

– С каких это пор ты стала такой суеверной? – хмыкнул Штайн и, дождавшись, пока Юлия выйдет из комнаты, подошёл к Тасе.

– Что? – спросила она, недоверчиво глядя на отца, – снова начнёшь говорить мне, какая я дурнушка в этом белом балахоне?

– Не начну. В конце концов, из-за меня ты вынуждена… – оборвал себя Штайн, видя, что Тася пытается увернуться от его протянутых к ее лицу рук.

– Запомни, – выдохнув, произнёс он, отстраняясь, и девушка заметила, как глаза отца наполняются безумным страхом. – Карл фон Штайн не должен догадаться, что я заплатил за освобождение Евгения Захарова. Ни за что на свете – слышишь меня?

– Так разве патриарх не провидец? – усмехаясь, спросила Тася. – И разве ты сам не отчитываешься ему обо всех наших тратах?

Штайн побелел.

– Провидец он или нет, а если держать рот на замке, то он ни о чём и не проведает, – прошептал Анхель, грубовато проведя ладонью по волосам девушки.

***

– Я им столько денег отвалил, – проворчал Штайн выходя из полицейского участка и глядя на стоявших рядом Клиновского и Тасю. – Твоему голодранцу со мной в жизнь не расплатиться.

Николай вздрогнул, услышав голос Штайна.

– Где Женька? – спросил он тихо, и фабрикант небрежно махнул рукой.

– Он ещё в полиции. «Надо соблюсти некоторые формальности», но ближе к вечеру мальчишку выпустят. А теперь, – резко перебил сам себя Штайн, с ненавистью поглядев на Клиновского, – и ты, и твой брат можете смело катиться к чёрту!

Тася поморщилась, но на лице Николая не дрогнул ни один мускул. Он вежливо склонил голову и, подойдя к Анхелю Штайну, протянул ему ладонь для рукопожатия. Но фабрикант проигнорировал жест молодого человека, подошёл к дочери и, взяв её за руку, громко добавил:

– Ты помнишь о своём обещании? Чтобы никогда я больше не видел вас вместе!

– Конечно, – пробормотала Тася, оглядываясь на Николая. Тот коротко кивнул ей и, увидев, что девушка не отрывает от него взгляда, приложил руку к сердцу. Так он и стоял, пока Тася, не отвернулась, боясь, что их безмолвный разговор заметит отец, но на душе у неё воцарилось хрупкое спокойствие, которое она хранила в себе до возвращения домой.

***

Вечером Анхель заставил всю семью собраться в гостиной. Ожидали прихода Карла фон Штайна.

– Сегодня патриарх обещал объявить точную дату вашей свадьбы, – пробормотал фабрикант, нервно поглядывая на дверь. – Он сказал, что придёт к нам вечером… Но что-то его всё нет и нет.

С этими словами Анхель Штайн засмеялся снова, и Тася с тревогой отметила, каким надтреснутым и жалким был его смех. Фабрикант затравленно озирался по сторонам, вздрагивал от боя часов, комкал в руках салфетки. Тони, пристроившийся за столом с краю, снова делал наброски, и Штайн отвёл душу, отвесив ему подзатыльник.

– Немедленно убери свои каракули и ешь, как человек! – закричал он на съёжившегося юношу. – Только и малюешь целыми днями без отдыха, как идиот! Твоя работа – набираться сил и выздоравливать!

Тони закашлял и Тася, осуждающе посмотрев на отца, похлопала брата по спине.

– Пока что ваши заботы не способствуют тому, чтобы Тони выздоравливал, дядя Анхель, – негромко заметил Ганс.

Штайн бросил на него хмурый взгляд, но спорить не стал, и Тася в который раз с удивлением подумала о том, насколько отец по неизвестным причинам уважал мнение её братца. «Может быть, когда мы с Гансом поженимся, мы сможем наконец стать нормальной семьёй?» – подумала девушка.

Стараясь, чтобы тот не заметил, Тася время от времени смотрела на братца. Этого ей хватило, чтобы отметить, что он ничего не съел и был всё так же бледен, а на рукаве рубашки алело несколько кровавых пятнышек.

– Мы так и прождём патриарха весь вечер? – не выдержала Тася и, не замечая обращённые к ней удивлённые взгляды, с волнением продолжила. – Тони ещё слаб, Ганс устал, да и ты, папа, выглядишь не лучше. Если Карл фон Штайн всё же придёт, мы можем собраться снова, но сейчас нам всем не помешал бы отдых!

Штайн тускло посмотрел на неё и обречённо махнул рукой.

– Все свободны, – сказал он чуть слышно, поднимаясь из-за стола и обведя детей тяжёлым взглядом.

Тася хотела последовать за отцом, но тот, оглянувшись на дочь, покачал головой.

– Лучше проводи Тони в спальню, Herzchen[11], – сказал он.

Тася хотела возразить, но услышала, как брат закашлялся, и наполнившее её душу холодное отчаяние лишило её сил.

– Хорошо, – коротко ответила она, коснувшись руки отца.

Вернувшись к столу, она увидела, что Ганс уже поддерживает Тони под руки, а Юлия, что-то вполголоса напевая себе под нос, убирает со стола.

Проводив брата в спальню, Тася последовала за Гансом в его комнату.

– Может, ты не будешь смотреть на меня так, будто я при смерти? – проворчал братец после того, как девушка несколько минут молча наблюдала, как он собирает вещи.

Ганс старался поспешно бросать в чемодан скомканную одежду, но Тася успевала замечать на них уже знакомые красные пятнышки. Пока ещё маленькие, но при виде них Тася чувствовала себя так, словно кто-то сжимал её сердце безжалостной рукой.

– Давай я сама съезжу проведать твою кузину, Hansi, – наконец предложила она. Ганс обернулся на неё и снисходительно улыбнулся.

– Ты? Одна? К ведьме Ирмгард? – Тася нахмурилась, и братец, уже не сдерживаясь, рассмеялся. – Я не такой человек, чтобы отправить тебя одну в логово дракона.

– А я не такой человек… – сердито начала девушка, но Ганс, подойдя ближе, положил ей руки на плечи.

– Я знаю, – произнёс он тихо, глядя ей в глаза. – Не такой человек, чтобы бросить друга в беде. Но я не в беде, со мной всё в порядке, и я справлюсь сам. Лучшее, что ты можешь для меня сделать – это заботиться о себе.

«Но мне всю жизнь приходилось заботиться о себе! – готова была закричать Тася. – А теперь я хочу заботиться о тебе… Почему я не могу этого делать?» Но взгляд братца оставался решительным и твёрдым, и девушка, огорчившись, решила, что не станет навязывать ему свою помощь.

Чтобы развеяться, Тася решила выйти в сад. Снег в нём никто не убирал, и он лежал высокими сугробами, пушистыми муфтами одевал ветви деревьев и глухо скрипел под ногами, когда девушка, погружённая в свои мысли, гуляла вдоль забора, время от времени останавливаясь и украдкой поглядывая на окно комнаты братца.

Вдруг кто-то гулко застучал по чугунному забору, и Тася, вздрогнув, оглянулась на звук.

– Как ваши дела, фройляйн? – учтиво поинтересовался Клиновский из-за забора, однако по его бегающему взгляду Тася догадалась, что её дела интересуют его в последнюю очередь.

– Я снова насчёт Женьки, – произнёс тот, так и не дождавшись ответа. – Я благодарен вам за помощь… Вам и, к сожалению, вашим отцу и жениху тоже. Но, видите ли, как я уже говорил…

– Вам нужны ещё деньги? – резко спросила Тася. От брошенного Николаем «к сожалению» в её душе внезапно шевельнулась досада. Клиновский поднял голову, и в его глазах Тася увидела настойчивую твёрдость.

– Поверьте, – продолжал Николай, – Жене надо уехать из города. Если бы речь не шла о любимом брате…

– Я понимаю, – перебила его Тася и, велев Николаю ждать её, вернулась в особняк.

Проходя мимо комнаты Ганса, она с трудом удержалась от того, чтобы заглянуть к нему. Воспоминание о том, как враждебно Николай отозвался о её семье, едва не отбило у Таси желание помогать ему, но она чувствовала себя обязанной довести начатое до конца. Вывернув в своей комнате все ящики с драгоценностями, она вернулась к Клиновскому и, не говоря ни слова, молча взяла его под руку.

– Куда мы идём? – спросил он.

– В ломбард, – коротко ответила Тася и, поймав на себе его удивлённый взгляд, раздражённо добавила. – Что вы думали? Наследство я пока не получила, а заработанное в пансионе уже истратила. Или вы думаете, что отец каждый день выдаёт мне деньги на спасение Женек?

Клиновский молча опустил голову.

Мрачный патлатый оценщик, заметив на пороге ломбарда не кого иного, как Тасю Штайн, посмотрел на неё так, словно увидел призрака, но задавать лишних вопросов не стал. Ворох бесполезных колечек и бус превратился в толстую пачку банкнот, которую девушка намеревалась вручить брату Клиновского перед отъездом. В последний момент, уже собираясь уходить, Тася заметила на столе у оценщика серебряную брошку и вспомнила, что её когда-то дарил ей Ганс на именины.

– Подождите, верните! – закричала она, бросившись к оценщику.

– Может быть… – неуверенно произнёс Николай, но Тася, оглянувшись, бросила ему почти со злостью.

– Что – вам и это отдать? Обойдётесь!

«Да мне она дороже, чем вы», – закончила про себя девушка, дрожащими пальцами прикалывая брошь на воротник шубы. Клиновский поглядел на неё с недоумением, и Тася, пожалев, что говорила с ним резко, хотела как-то смягчить сказанное, но промолчала. «В конце концов, деньги – это единственное, что ему сейчас действительно нужно», – решила она про себя и, взяв Николая под руку, вышла из ломбарда.

***

– Держи, – сказала Тася, привставая на мыски и протягивая в окно поезда разбухший от купюр конверт. – И только попробуй потратить их на гулянки!

Женька кивнул, и Тася с удивлением подумала, что обычно бойкий паренёк старался не смотреть ей в глаза. Клиновский, мягко отстранив её, подошёл ближе и поцеловал брата в щёку.

– Храни тебя Господь, – произнёс он и строго добавил. – И помни, чем мы оба обязаны фройляйн Штайн.

– Я помню, – хрипло произнёс мальчишка, всё так же не поворачивая головы. – Спасибо вам, фройляйн Штайн.

– Сдалось мне твоё «спасибо», – равнодушно пробормотала Тася. – Запомни, если ты попадёшься снова, рядом уже не будет ни меня, ни твоего брата. Будешь расплачиваться за свои делишки собственной пустой башкой.

– Штайн вас не хватится? – обеспокоенно спросил Николай, когда поезд наконец растаял в облаке дыма.

– Нет, – откашлявшись, произнесла девушка.

Она вдруг поняла, что оделась совсем не по погоде, что ледяной ветер, пробираясь через шерстяные кружева шарфика, вгрызался ей в горло, а пальцы рук одеревенели от холода.

Николай, оглянувшись на Тасю, сочувственно покачал головой и, приблизившись к девушке, взял её ладони в свои.

– Мне будет очень не хватать вас, – сказал он ровным голосом, когда они поднимались по мосту. Тася растерянно поглядела на Клиновского.

– Как? Когда? Это вы из-за отца, что ли? Да вы что, всерьёз подумали, что я стану его слушать?

Николай покачал головой и, отстранившись от девушки, тихо произнёс:

– Я, наверное, тоже скоро уеду в Петербург.

Тася промолчала. От слов Николая она почувствовала, как промозглый холод пробрался под кожу и сгустился в области сердца.

– В Черёмухине и окраинах клиентов у меня всё меньше, – продолжал Николай. – Сами понимаете, юрист – не врач и не цирюльник, его услуги нужны не всем и не всегда. Между тем, у меня отличная репутация. Поговаривают даже, – с усмешкой добавил Клиновский, – что мне помогают потусторонние силы, но это не так. Если мне кто и помогает, то только Господь и моя вера в справедливость, без которой в юриспруденции делать нечего. Верно, фройляйн Штайн?

– Ganz richtig,[12]– процедила Тася.

Она чувствовала усиливающуюся слабость, как будто всё её мышцы превратились в кисель. Вместе со слабостью, откуда-то из глубины её сознания слышалась ледяная беспросветная тоска, постепенно превратившаяся в единственную чёткую мысль: «Всё кончено». Что именно «кончено» Тася сама не могла сказать, но ей вдруг стали одинаково безразличны и холод, и усталость, и слова Клиновского.

– Справедливость в конечном счёте всегда побеждает, фройляйн Штайн, – сказал Клиновский, учтиво подавая девушке руку на последней ступени. – Именно с такой мыслью я берусь за очередное дело. И каждый раз мы выигрываем.

– Вы и справедливость? – усмехнулась девушка.

– Именно так, – серьёзно ответил Клиновский. – Думаю, что юрист без единого проигранного дела сумеет найти себе применение в столице. Брату нужна моя поддержка и помощь, а в Черёмухине меня больше ничто не держит.

«Ничего не держит?» – в замешательстве повторила про себя Тася.

– Не думайте только, что я уеду не попрощавшись, – мягко добавил Николай. – И, конечно же, я непременно приду на вашу свадьбу. Ведь ваш жених не будет против?

– Нет, – пробормотала девушка, с трудом понимая, о чём он говорит: смысл того, что говорил Клиновский, ускользал от неё, и только его последние слова настойчиво звучали в голове. – Он не будет.

– Вот и прекрасно, – ответил Николай, сдержанно улыбаясь. – Что же, теперь мне пора идти. Увидимся в пансионе, фройляйн Штайн!

Глядя, как он уходит, Тася с трудом удержалась от того, чтобы закричать вслед, попросить проводить её, не бросать её здесь одну – замёрзшую и уставшую. Но Клиновский оглянулся сам и, снова подойдя к девушке, сказал, понизив голос до шёпота:

– Да, кстати… В городе поговаривают, что Женю или повесили, или отправили в ссылку. Не знаю, кто и зачем распускает эти слухи, но я советовал бы вам быть осторожнее.

С этими словами он помахал Тасе рукой на прощание, и девушка почувствовала, как невысказанная просьба огромным, давящим комом застряла у неё в горле.

Возвращалась домой девушка, как во сне: путаясь в одинаковых темных вечерних улицах, спотыкаясь о сугробы и всё сильнее дрожа от холода. Подойдя к забору особняка, Тася вдруг поняла, что не может больше сдерживаться и прикрыла глаза, чувствуя, как щёки мокнут от стекающих по ним слёз.

Вдруг чья-то рука стиснула её ладонь, сжимавшую холодный чугунный прут забора.

– Дай угадаю с трёх раз, где ты была? – произнёс сердитый голос братца. – И стоило из-за него бегать по такому морозу?

Тася молча покачала головой и, протянув Гансу вторую руку, с наслаждением почувствовала, как его тёплое прикосновение отгоняет сковавший её душу холод.

[1] Восклицание, выражающее удивление и / или недовольство

[2] Вы кто вообще такой? (нем.)

[3] Господи Боже (нем.)

[4] Божество брака в древнегреческой мифологии

[5] Дочка (нем.)

[6] Синтоистское божество изобилия и житейского успеха

[7] Так тому и быть (нем.)

[8] Дети (нем.)

[9] Ни за что! (нем.)

[10] Сокровище; обращение к ребёнку (нем.)

[11] Ласковое обращение (нем.)

[12] Верно (нем.)

Глава 12. Семейный портрет

Иным людям и семи лет не хватит, чтобы хоть сколько-нибудь понять друг друга, иным же и семи дней более чем достаточно.

Джейн Остин, «Чувство и чувствительность»

– Папа не спрашивал обо мне? – с опаской поинтересовалась Тася, проходя в дом.

– Нет, – ответил Ганс. – Пока тебя не было, к нему пришёл Карл фон Штайн, и с тех пор они о чём-то беседуют, запершись в кабинете.

– До сих пор? – насторожилась Тася. Тот пожал плечами.

– Они же часто беседуют, – произнёс Ганс, и девушка с удивлением подумала о том, как равнодушно прозвучал его голос. «Или, скорее, безжизненно», – догадалась она уже после того, как, пожелав ей спокойной ночи, братец отправился к себе в комнату.

Немного поколебавшись, Тася решила подняться наверх. С одной стороны, Ганс был прав, и в разговоре патриарха со Штайном не было ничего необычного, но воспоминания о том, что они с отцом пошли против воли знахаря, заплатив полиции за Женьку, наполняло душу девушки мрачными предчувствиями.

«Хоть бы всё обошлось», – подумала Тася, подходя к двери отцовского кабинета. Та была приоткрыта, и, заглянув внутрь, девушка увидела две тени в полумраке.

– Я говорил тебе много раз, что любые траты ты должен согласовывать со мной! – вдруг громко раздался голос патриарха, и Тася, испугавшись, прижалась к стене. Она ещё ни разу не слышала, чтобы Карл фон Штайн так кричал.

– Я знаю, – торопливо забормотал Анхель. – Знаю, знаю! Простите меня, ради всего свят…

Фабрикант осёкся, и Тася услышала, как из его горла раздался то ли кашель, то ли всхлип, то ли истерический смех. Высокая тень, в которой девушка узнала фигуру Карла фон Штайна, подошла к креслу, в котором сидел Анхель.

– Никогда не упоминай в моём присутствии ни Господа с его святыми, ни дьявола с чертями, – глухим от гнева голосом произнёс патриарх. – Для меня есть только она одна, и это её силами твой сын до сих пор жив. Ты не забыл об этом, Анхель?

– Н-нет, – дрожа, ответил тот. – Об этом ведь написано в договоре…

– А что ещё там написано, ты не помнишь? – прорычал Карл фон Штайн. Фабрикант попытался что-то ответить, но, видно, у него не попадал зуб на зуб: Тася слышала только его тяжёлое дыхание и какие-то обрывочные звуки.

– Моё время уходит, Анхель, – уже тише и спокойнее продолжал патриарх. – Ты потратил деньги на то, чтобы выкупить этого мальчишку у полиции. За твоё ослушание я сам выберу себе новое обиталище. Можешь готовиться к концу.

– К концу?.. – сипло отозвался Штайн. Патриарх, стуча тростью, направился к выходу, и Тася увидела, как отец стремительно бросился ему наперерез.

– Прошу вас, господин, – забормотал он. – Проявите ещё раз вашу милость… последний шанс… Прошу!

– Твои последние шансы вышли, Анхель, – отрезал знахарь. Тася едва успела отбежать в сторону и спрятаться возле лестницы: дверь резко распахнулась, и патриарх вышел из кабинета. Штайн бросился следом за ним.

– Господин фон Штайн! – кричал он, спускаясь по лестнице. – Господин фон Штайн!..

Тот обернулся. Некоторое время патриарх молча смотрел фабриканту в глаза, а потом молча ударил того тростью по лицу. Тася с трудом сдержала крик. Штайн еле удержался на ногах и отступил. «Да почему отец позволяет ему такое? – подумала она, чувствуя, как от боли и гнева к её щекам приливает жар. – Кем бы этот старый чёрт ни был, какое он имел право!»

На лестнице было светлее, чем в кабинете, и девушке удалось разглядеть, как отец растерянно утирает кровь и, согнувшись ни то от отчаяния, ни то от боли, возвращается к себе в кабинет. Тася поспешно бросилась за ним следом.

Анхель Штайн, заметив на пороге дочь, обернулся.

– Ты… – произнёс он шёпотом, в котором смешались ужас и гнев. – Ты что тут делаешь?

– Я услышала… – начала Тася, но Штайн, перебив её, закричал:

– Всё ты врёшь! Ты не услышала, ты подслушивала! Какой чёрт тебя сюда принёс?

– Я волновалась, – тихо призналась девушка. – Я ведь знала, что патриарх может разгневаться из-за того, что мы сделали…

Штайн мрачно посмотрел на неё, не произнося ни слова, и в его взгляде читалась такая боль, что Тася, не выдержав, схватила его за руки.

– Пожалуйста, папа… – произнесла она с мольбой, с досадой чувствуя, что всё равно не сумеет подобрать нужных слов, чтобы переубедить Штайна. – Если бы ты доверился мне…

– «Пожалуйста, папа»! – передразнил её Штайн и, презрительно скривившись, высвободился из объятий дочери. Отойдя в сторону, он тяжело опустился в кресло и закурил, резким движением выдернув из пачки папиросу. – Если бы я доверился тебе – то, что? Ты умеешь колдовать, лечить, снимать порчу? Что ты всё время лезешь не в своё дело, дьявол тебя возьми?

– Порчу? – удивилась Тася. – Ты что, думаешь, на Тони кто-то навёл порчу?

Штайн изменился в лице.

– Я ничего не думаю, – произнёс он, глядя на девушку почти со злостью.

– Но ты только что сказал… – возразила та, чувствуя, как упорство отца начинает пробуждать её собственное упрямство. К страху за него теперь примешивалось непреодолимое желание докопаться до истины.

– Я ничего не сказал! – взорвался Штайн, и Тася, съёжившись, зажала ладонями уши. – Что ты ко мне пристала! Пошла вон отсюда!

Обычно за такими вспышками у отца следовала трость, которую он метко запускал в тех, кто подворачивался ему под горячую руку. Но вместо этого, Штайн уронил голову на руки и тихо заплакал. «Совсем старик сдал», – подумала она с внезапной болезненной нежностью.

– Папа, – тихо произнесла Тася, склоняясь над ним. – Ты же ни разу не пробовал попросить у меня совета или помощи. Может быть, стоит хоть раз попробовать?

Анхель поднялся с кресла и, наскоро отерев глаза тыльной стороной ладони, сурово посмотрел на дочь.

– Уходи, – произнёс он, и Тася с отчаянием почувствовала, что разговор окончен. – Я не твоя мамаша, чтобы подвергать собственных детей опасности.

– Хорошо, – ответила девушка, с трудом сдерживаясь, чтобы не заплакать от отчаяния и жалости, которые с новой силой всколыхнулись в ней при виде темнеющего следа от удара на отцовском лице. На мгновение ей представилось, что, окажись перед ней сейчас патриарх, она бы с удовольствием ударила его, и от этой мысли девушке стало одновременно приятно и страшно. – Но с утра я приду снова. Даже не думай, что я оставлю тебя в покое, слышишь!.. Мне осточертели все эти семейные тайны. С этого дня мы будем решать все проблемы вместе. Ты слышишь меня?

Штайн улыбнулся, и от этой его улыбки Тасе стало ещё хуже. «Мы ещё поговорим с тобой», – подумала она и, шагнув навстречу отцу, робко, боясь, что он снова оттолкнёт её, провела ладонью по его щеке.

***

Но поговорить с отцом утром не вышло. Едва только встало солнце, как в дверь особняка постучали. Недовольный Штайн, спустившийся узнать, в чём дело, столкнулся нос к носу с тётей Мартой. Ей, как и другим членам семейства Штайнов, было прислано приглашение на свадьбу, ожидавшуюся в конце февраля, но тётя без тени сомнения решила явиться заранее, чтобы «подольше побыть со своими любимыми родственниками». Фабрикант при виде неё окончательно помрачнел и, проводив Марту в одну из гостевых комнат, заперся у себя, никого не желая видеть.

Чуть позже явилась тётя Луиза с дочерьми. Она попыталась оправдаться тем, что хотела помочь с подготовкой праздника, но фабрикант даже не потрудился изобразить на своем лице дружелюбие.

– Что? Тётки уже заявились? – удивился Ганс, когда девушка рассказала ему о гостях. – Жаль, что я уезжаю и не могу поддержать старика Штайна…

– Уезжает он, – с горечью произнесла Тася. Ганс лежал на кровати, прикрыв глаза, и вид у него был ещё более измождённым, чем накануне. Но собранный чемодан, лежавший на стуле, свидетельствовал о твёрдости намерений братца, и девушка почувствовала, что любые её мольбы и доводы снова разобьются о его решимость.

– Подождал бы ты до того момента, когда почувствуешь себя лучше, – проворчала она, но Ганс в ответ только покачал головой.

– Что же, как знаешь, – сдержанно произнесла она, уходя из комнаты.

***

Тася с трудом смогла провести уроки: в голове у нее всё путалось, она несколько раз повторяла одно и то же, запиналась, на что пансионерки начали недовольно переглядываться между собой. После Рождественского вечера девочки стали относиться к фройляйн Штайн мягче, но её рассеянность очевидно вызывала у них раздражение, а когда Тася задержала их на несколько минут, чтобы дать задание, лёгкое недовольство почти превратилось в злость. Несколько девиц, торопясь на обед, одарили фройляйн Штайн таким взглядом, что сердце у неё упало, и Тася, оставшаяся одна за кафедрой, почувствовала, что готова заплакать.

«Без Клиновского у меня ничего не получается, – с отчаянием подумала она. – Никогда у меня ничего не получается!..»

Возвращаясь из пансиона, девушка едва не столкнулась с учителем музыки в дверях. Клиновский куда-то спешил, но, заметив фройляйн Штайн, он будто смутился и церемонно кивнул ей головой.

– Куда это вы торопитесь? – поинтересовалась Тася. – На поезд в Петербург, к любимому брату?

Клиновский покачал головой, не почувствовав в её словах тщательно скрытого яда.

– Хочу заглянуть к Степану, – ответил он коротко. – Он дорог мне, и я боюсь, что после моего отъезда мы сможем видеться совсем редко.

– Значит, это к нему на встречу вы бежите, сломя голову?

Николай сдержанно улыбнулся.

– Степан в своём духе: сегодня у него целых два свидания, – снисходительно пояснил он. – Мне не всегда легко вписаться в его планы.

– Wie bitte?[1]– пробормотала Тася. – Два свидания? Он же обручён с Юлией!.. И с кем же это он встречается?

– С кем бы он ни встречался, я не считаю нужным вмешиваться в его личные дела, – ответил Клиновский. Тася задрожала от гнева.

– Ну, да, – процедила она. – Какая вам разница, с кем Полынин изменяет моей сестре – ваше дело сторона, не так ли?

– Фройляйн Штайн… – начал Николай, но девушка с досадой махнула рукой.

«Тоже мне святоша! – размышляла Тася по дороге домой. – Другу, как и любимому брату, позволено всё, а что касается чести моей семьи… Да что ему до неё!»

Проходя мимо фабрик Тася с удивлением замерла, заметив выходившую из его ворот Юлию. Следом за девушкой торопливо следовал Полынин. Догнав девушку, Степан остановился и, развернув ее к себе, что-то прошептал ей на ухо. Юлия попыталась увернуться, но Тася заметила, что сестра улыбалась.

«Интересно, – подумала девушка, – а она знает, что даже после помолвки он не собирается прощаться со своими любовницами… Знает! Наверняка знает! Это вполне в духе их извращённых нравов».

Девушка пыталась убедить себя, что ей не должно быть никакого дела до Юлии и Степана, но мысль о том, что сразу же после свидания с сестрой Полынин может отправиться к Варваре или к Катерине, почему-то вызывала у неё недоумение и возмущение.

Полынин тем временем обнял Юлию за плечи. Та смотрела на него одновременно настороженно и выжидающе, а Степан приблизился к девушке и осторожно поцеловал в губы. Юлия вздрогнула. Её глаза широко раскрылись, в них отразились одновременно удивление, страх и радость, и, привстав на носочки, девушка поцеловала Степана уже сама. Тот засмеялся, но Юлия, вдруг посерьёзнев, отстранилась от него.

– Тебе непременно нужно уходить сейчас? – спросила она, и в голосе девушки Тася с удивлением услышала капризные нотки. Степан покачал головой. Он хотел снова обнять Юлию, но та взяла его за руки, не давая это сделать.

– Больно, – прошипел тот, однако, не пытаясь высвободиться из её хватки. – Отпусти меня, у тебя острые коготки. Ты знаешь, что я должен видеться с ней, так что не сердись и не царапайся, как кошка.

– Если речь идёт о Стефани, ты мог бы и меня взять, – настойчиво продолжала девушка. – Я не против того, чтобы мы провели вечер вместе.

– Нет. Ты же помнишь, что мы с ней готовим небольшой сюрприз для Тони? Там будет и Катерина, а ты её не любишь.

«Варвара, Катерина, Полынин… и Тони? – ошеломлённо подумала Тася. – Какое отношение вся эта компания имеет к моему брату? И Юлия об этом знает…»

– Эту девицу? – холодно поинтересовалась Юлия, но в слове «девица» прозвучало больше презрения, чем если бы она назвала ее «девкой». – И правда, не люблю. Что ж, в таком случае, приятно провести время с твоим гаремом, Полынин!

– Эй, Юлия! – воскликнул Степан, умоляюще заглядывая девушке в глаза. – Я люблю только тебя, и пусть от меня отвернутся все семь богов счастья[2], если я лгу.

– Ты столько лжёшь, что они уже привыкли отворачиваться, – невозмутимо возразила девушка, но всё-таки позволила Степану обнять ее на прощание.

***

– Хорошо прогулялись с Полыниным? – спросила Тася, подкарауливавшая Юлию в дверях. Та растерянно поглядела на сестру и робко пробормотала.

– Я навещала рабочих. Я иногда приношу им еду и лекарства, а Степан любезно согласился проводить меня… Разве нельзя? – тихо ответила девушка.

– Гулять-то можно, – хмыкнула Тася. – Лучше расскажи мне, что там такое готовит Полынин со своими любовницами, и причём тут наш брат. Ты же знаешь, что они там задумали, верно?

Юлия подняла на неё взгляд, и в этом взгляде можно было ясно прочитать: «Что бы я ни знала, это не твоё дело».

– Послушай… – закипая, начала Тася, но вдруг её прервал громкий крик. – Тони, – пробормотала девушка, чувствуя, как дурное предчувствие сковывает её.

Юлия кивнула и бросилась в сторону мастерской. Тася, стряхнув с себя оцепенение, побежала за ней.

Анхель Штайн и Ганс уже стучали в двери мастерской.

– Что случилось? – кричал фабрикант, дёргая дверь на себя. – Что у тебя произошло? Да отзовись же, чёртов кретин!..

– Тони, открой, – глухо поддержал его Ганс, который был, кажется, не в силах даже сжать руки в кулаки.

С другой стороны двери раздалось жалобное звяканье задвижки, и Штайн, распахнув двери, решительно ворвался внутрь. Следом за ним вошли Ганс и Тася. Первым, что предстало Тасиным глазам, был её брат, стоящий посреди мастерской с растерянным видом и красным пятном, расплывшимся по белой рубашке.

– Кровь!.. – охнула Тася, и комната закружилась перед её глазами.

– Краска, – сказал Ганс, немного помолчав, и Штайн, схватившийся за сердце, поглядел на всех сердито и одновременно смущённо. Тася нервно расхохоталась.

– Я её п-пролил, – пробормотал, запинаясь, Тони. – На п-почти готовую работу… Я столько времени писал её, чтобы теперь…

– Дай взглянуть, – велела ему Тася и, отстранив брата, подошла к стоявшему посреди комнаты холсту. – Возможно, что всё не так плохо.

– Боюсь, что всё-таки плохо, – хмыкнул Ганс, заглядывая ей за плечо.

Отторжение, которое она испытывала раньше при виде картины брата, сменилось холодным ужасом. Девушка снова видела гостиную, каждая деталь интерьера которой в точности повторяла реально существующую, и снова нарисованная комната казалась Тасе ненастоящей, поддельной, как будто она была миражом. Большая часть картины по-прежнему была безупречна. Только по столу растекалось красное пятно, как будто на нём только что-то кого-то закололи. «Двойники» с картины с любопытством смотрели на залитую красным скатерть, и девушке показалось, что в их пустых взглядах отражается сдержанное удовлетворение.

Тони, пройдя к стоявшей возле стены кушетке, бессильно опустился на неё.

– Слушай, – сказала Тася грубовато, присаживаясь рядом, – я, всё, конечно, понимаю, но из-за какой-то картины…

– Немедленно прекращай это, – вторил Штайн. – Нашёл повод для истерики! Новую нарисуешь.

Тони, подняв голову, враждебно посмотрел на отца. Парень силился что-то сказать, но мог только порывисто и хрипло дышать, и Тася заметила, как он побледнел.

– Что с тобой? – взволновалась она. – Тебе плохо? Снова? Дать тебе целебной воды?

Штайн побелел от испуга.

– Тони, – произнёс он тихо, и Тася удивилась тому, как мягко прозвучал его голос. – Я прекрасно понимаю, что ты потратил много сил. Но я не думаю, что в этом есть что-то непоправимое.

– Наш семейный портрет должен был быть главной картиной на моей выстав… – начал юноша, но, поглядев на отца, испуганно осёкся. Штайн, взяв Тони за руку, коротко произнёс:

– Пойдём.

Тони затравленно поглядел на него, и фабрикант, нетерпеливо махнув рукой, прикрикнул:

– Пойдём-пойдём! Нечего меня бояться, я просто хочу показать тебе кое-что.

Тася и Ганс, переглянувшись, отправились следом за отцом. Поднявшись наверх, Штайн распахнул двери кабинета, и, обернувшись на дочь с её женихом, велел им:

– Подождите здесь.

Тони, ища поддержки, робко обернулся на сестру и Ганса, но братец не заметил его движения. Он стоял, прислонившись к стене, и Тася слышала его тяжёлое дыхание. Тони вздохнул и неуверенно шагнул через порог.

Анхель, обняв сына за плечи, подвёл его к большому шкафу и распахнул дверцы. Приглядевшись, Тася увидела, что все полки были заставлены маленькими картинами, и вспомнила, что на дни рождения и другие праздники брат обычно дарил отцу миниатюры с видами Хафенберга.

– Я держу их здесь, чтобы они не пылились, – пробормотал Штайн, и девушке показалось, что он был немного смущён. – Вот, погляди, – продолжал отец и, взяв с верхней полки одну из миниатюр, показал её сыну. – Это кирха, верно?

– Верно, – тихо согласился Тони.

– В ней тебя крестили, – с суховатой нежностью продолжал отец. – Я до сих пор помню, как играли солнечные лучи на её окнах. Блики складывались в своеобразный узор, и я был удивлён, когда спустя так много лет тебе удалось с точностью воспроизвести его.

– Мне казалось, – растерянно пробормотал Тони, – что тебе никогда не нравились мои картины…

– А это, – продолжал Штайн, снимая с полки следующий пейзаж, – городская ратуша. Стороннему наблюдателю может показаться странным, что часы показывают двенадцать: судя по свету, на картине не полдень и не полночь. Но мы-то с тобой знаем, что часы на ратуше встали ещё век назад.

Штайн замолчал и, поглядев на Тони, спросил:

– Как думаешь, хоть один черёмухинец способен понять твои картины?

Юноша хотел возразить, но Анхель взмахнул рукой, перебивая его.

– Просто ответь мне! Хоть один местный босяк способен оценить твоё творчество? Нет, – ответил сам себе фабрикант. – Подумай, кто здесь живёт, Тони. Торгаши, рабочие, крестьяне… Ты действительно веришь, что твои работы нужны им? Не растрачивай себя напрасно.

– В общем, – произнёс он сухо, окидывая Тони суровым взглядом, – фантазии о выставке тебе придётся оставить… А это что за чёрт? – в голосе отца прозвучало удивление, и Тася, почувствовав, что личный разговор отца и сына закончен, поспешно подошла к Штайну.

– Кто-то поменял эти две картины местами, – озадаченно пробормотал Анхель, указывая рукой на два небольших пейзажа. Первый изображал мост через речку, второй – вид, открывавшийся из окна башмачной мастерской Штайна. Тася недоверчиво прищурилась.

– Ты помнишь, в каком порядке они стояли? – спросила она. Штайн, несколько смущённый, кивнул, и Тони бросил на него взгляд, удивление в котором быстро сменилось сдержанной радостью. Тася, глядя на это, почувствовала, как у неё на сердце от этого стало непривычно спокойно и тепло.

– Может, кто-то из слуг прибирался? – предположила она, но Штайн уверенно покачал головой.

– Я никогда и никому не позволяю открывать этот шкаф, – твёрдо произнёс он и, помрачнев ещё сильнее, бросился выдвигать ящики письменного стола. – Если кто-то проник сюда, надо убедиться, что из кабинета ничего не пропало. Я храню множество важных документов…

– Кому они нужны, кроме тебя, – беспечно заметил Тони.

Тася молчала. Подойдя к полкам, она задумчиво изучала галерею отца. Каждая из миниатюр отзывалась в её душе нежной болью. Отец был прав: только тот, кто родился и вырос в Хафенберге, мог оценить, насколько точно художник передал его дух. В бесцветной толпе, вереницей тянувшейся к кирхе на службу, Тасе мерещились знакомые лица соседей. Вдруг что-то чужеродное вклинилось в ряд знакомых образов, разорвав вереницу воспоминаний. Это был портрет Юлии. Сестре было на нём лет двенадцать. Она сидела в кресле в гостиной и, склонившись над пяльцами, вышивала покровцы́[3] для церкви.

– Так и есть! – всплеснув руками, воскликнул Штайн. – Чертежи! Все чертежи, которые отдал нам Полынин… они пропали! Кому, ради всего святого, они могли понадобиться?

– Не знаю, – тихо произнесла Тася и, сняв длинный светлый волос, зацепившийся за уголок рамки одной из картин, протянула его отцу. – Но, кажется, я знаю, кого об этом спросить…

***

– Вот она, – шёпотом произнесла Тася и, открыв дверь на кухню, указала на Юлию, которая, дважды обернув широким кухаркиным фартуком свою тонкую талию, деловито раскатывала тесто. Сама кухарка стояла рядом и время от времени давала девушке советы. Юлия оглядывалась на неё и вдумчиво кивала, а женщина, расплываясь в довольной улыбке, грубовато гладила девушку по плечу и называла её «дочкой».

Почувствовав присутствие посторонних, Юлия обернулась. В её глазах промелькнули растерянность и смущение. Светлая прядь, выбившись из-под повязанного на голове платка, упала ей на лоб, придав девушке растерянный и жалобный вид.

– Что, папа? – спросила она, мягко обращаясь к Штайну.

– Уйди, – коротко бросил фабрикант кухарке, и та, посмотрев на него округлившимися от страха глазами, выбежала из кухни.

Юлия осталась одна. С побелевшим от волнения лицом и белыми от муки руками, она напоминала призрака, и её отрешённый взгляд, обращённый к отцу, казался скорее пугающим, чем кротким. Штайн тяжело вздохнул и, подойдя к младшей дочери, заглянул ей в глаза.

– Юлия, – произнёс он тихо, – mein Mädel[4], скажи, пожалуйста, ты часто бываешь у меня в кабинете?

– Нет, – покачала головой та, с удивлением посмотрев на отца. – Только когда ты сам зовёшь меня…

– Ты уверена, Herzchen? – настойчиво продолжал Штайн.

– Конечно, – пожала плечами девушка. – Что мне там делать?

– Например, воровать документы! – не удержалась Тася.

– Мы нашли светлый волос в одном из шкафов, – продолжал Анхель. – Слуг я к нему не подпускаю, так что, прости, Юлия, не мне на кого больше подумать. Скажи ещё раз, дочка: ты заходила в кабинет в моё отсутствие? Только скажи нам правду.

Девушка задумчиво посмотрела на Штайна.

– Хорошо, – произнесла она тихо, обведя собравшихся задумчивым взглядом. – Идите за мной.

***

– Вот, – сказала Юлия и, подойдя к окну, на котором лежало вышивание, вытащила из-под пялец бумажные листы. – Возьми, отец. Я всё равно собиралась вернуть их тебе как можно скорее.

– Ну, да, – пробормотала Тася, стоявшая за спиной отца. – Сама честность!..

Штайн подошёл к Юлии и взял бумаги у неё из рук.

– Пропавшие чертежи… – пробормотал он, перелистывая страницы. – Сколько их было, Тася, ты не помнишь? Подойди ко мне, Liebchen, глянь, ничего ли не пропало.

– Я отдала тебе всё, – твёрдо произнесла Юлия, но Штайн, делая вид, что не замечает её, продолжал смотреть на Тасю. Та подошла ближе и, взяв документы из рук отца, ещё раз пересчитала их.

– Вроде бы всё на месте, – задумчиво протянула она и, обращаясь к сестре, сурово спросила. – Зачем они тебе понадобились? Кому ты собиралась их передать?

– Я только хотела посмотреть их, и всё, – тихо ответила Юлия.

– Что ещё ты взяла у меня из кабинета? – твердо спросил Штайн.

– Ничего, – быстро ответила девушка, опуская взгляд.

– Конечно!.. – воскликнул Штайн и разразился потоком брани. – Я больше не верю ни единому твоему слову!.. Боже мой, – фабрикант нервно засмеялся и, глядя в изумлённое лицо младшей дочери, холодно приказал ей. – Открывай шкафы, выворачивай ящики, показывай всё, что ты успела припрятать! Я должен убедиться, что ты больше ничего не украла.

Юлия, опустившись на колени перед письменным столом, принялась по очереди выдвигать ящики, и Тася заметила, что её руки дрожали.

– Дядя Анхель, – тихо попросил вдруг очнувшийся Ганс. – Оставьте её, это унизительно.

– Мне всё равно, – сказала девушка. – Если отца это успокоит, пусть он убедится, что я ничего от него не скрыла.

Штайн подошёл к столу и неуверенно запустил руку в ящик.

– Что это? – брезгливо пробормотал он, отряхивая ладонь от белой пыли.

– Я держу там пудру, – объяснила Юлия, и в её голосе, снова зазвучавшим непроницаемо и хладнокровно, Тасе послышалось скрываемое облегчение. Фабрикант скривился, брезгливо вытирая ладонь о брюки.

– Идите вы все к чёрту, – произнёс он с каким-то отчаянием и, не оглядываясь, вышел из комнаты.

Юлия, проводив отца взглядом, поспешно поднялась с колен.

– Может быть, вам тоже хочется заглянуть в мои ящики? Я могу показать вам их содержимое, – спросила она, глядя на сестру и её жениха. Тася безошибочно уловила в ее словах вызов и почувствовала, как от возмущения у неё задрожали руки.

«Да ей же не стыдно ни капли! – подумала она, глядя на сестру, стоящую посреди комнаты со сложенными на груди руками. – Хоть бы папа наконец приструнил её!»

– Не надо, Юля, – тихо произнёс Ганс. Что-то незнакомое, странное и тревожащее прозвучало в его голосе, и Тася, стремительно обернувшись на братца, увидела, что его лицо стало почти серым. Позабыв о Юлии, девушка шагнула ему навстречу, чувствуя, как запах крови становится всё сильнее и сильнее. Ганс вытянул руку.

– Не подходи, – пробормотал он хрипло.

– Когда у тебя поезд? – спросила Тася. Ганс помрачнел. Его взгляд, обращённый на девушку, стал почти враждебен.

– Это не твоё дело, – отрывисто произнёс он.

– Нет, моё, – сквозь зубы произнесла Тася. Братец продолжал молча смотреть на неё, и девушка, не зная, что делать, схватила его за руку. Тот дёрнулся, и Тася мгновенно пожалела о сделанном. Лицо Ганса исказилось болью.

– Ты остаёшься дома и не вмешиваешься, ясно? – прикрикнул он, и девушка, поражённая, отступила от него на шаг. Братец никогда не разговаривал с ней так. Тася почувствовала, как всё внутри неё сжалось от непонятного страха – как было в первый раз, когда отец, в очередном порыве гнева бросив в неё что-то тяжёлое, рассёк ей бровь. Ганс вздохнул.

Братец, не говоря больше ни слова, вышел из комнаты. Тася только теперь опомнилась и, вспомнив о Юлии, обернулась на неё. Та коротко кивнула сестре, словно безмолвно обещая молчать. Это выглядело так, словно они стали сообщниками, и Тася почувствовала злость на себя за то, что забылась и стала разговаривать с братцем при ней.

«Ничего, Hansi, – думала она, торопливо поднимаясь по лестнице в комнату Тони. – Если я не могу сломить твоё упрямство, то я сделаю хотя бы то, что в моих силах!»

После истерики Тони Тася вспомнила о целебной воде, о которой позабыл брат. Девушка подумала, что могла бы опробовать её на Гансе.

***

– Я это пить не буду! – отрезал братец, едва завидев на пороге своей комнаты Тасю с пузырьком воды. – И Тони её больше не давай!

– А я и не собираюсь тебя ею поить, – спокойно возразила Тася и, сев на кровать, с невозмутимым видом откупорили пузырёк. – Давай-ка, снимай рубашку.

– Что ты ещё удумала? – мрачно поинтересовался братец уже с оттенком смущения. Девушка молча вылила несколько капель на ладонь и, взяв Ганса за руку, коснулась его израненной кожи. Тот дёрнулся и зашипел от боли, поглядев на Тасю одновременно сердито и умоляюще.

– Если ты не почувствуешь себя лучше, то просто не сможешь доехать до Хафенберга, – принялась уговаривать его Тася.

Ганс молча махнул рукой.

– Mach mal, [5]– устало пробормотал он.

– Вот и славно, – довольно ответила Тася.

Она старалась напустить на себя уверенный и хладнокровный вид, но при виде того, как Ганс, угрюмо поглядывая на неё, стискивает с себя рубашку, девушка почувствовала, что готова провалиться сквозь землю от смущения. Ей захотелось отвернуться, и Тася уже стала жалеть, что взяла на себя так много. Но при виде россыпи багровых язв её смущение сменилось острой болью жалости и страхом. Тася осторожно коснулась спины братца и, немного осмелев, провела рукой по выступающим позвонкам и рёбрам.

– Знаешь, как ты меня мучаешь своей заботой? – почти со злостью спросил её Ганс, и девушка с удивлением посмотрела на него.

– Почему?

Тот не ответил, но, заметив, как поспешно братец отвёл глаза, Тася догадалась, что он, так же, как и она сама, готов был умереть от неловкости. «Да вовсе я тебя не мучаю…» – догадалась она, чувствуя, как в груди у неё разливается внезапная радость.

До конца процедуры Ганс молчал. Едва дождавшись, когда Тася отойдёт на него, он поспешно накинул на плечи рубашку, и, несмотря на измождённый вид братца, девушка с трудом удержалась от того, чтобы улыбнуться. Вместо этого она, склонившись над братцем, поцеловала его в лоб.

– Тебе лучше? – мягко спросила Тася. Братец молчал, и девушка почувствовала, как начавшая зарождаться в душе надежда стала постепенно угасать.

– Чёрт его знает, – пробормотал Ганс, словно почувствовав её состояние. – Вроде бы да.

– Я уезжаю немедленно, – вдруг сухо добавил он, и Тася с досадой ударила себя кулаком по ладони.

– Кузина может умереть в любой момент, – продолжал настаивать Ганс, и Тася, не выдержав, крикнула:

– А если ты тоже умрёшь – что тогда?!

Братец, замолчав, поражённо смотрел на неё. Тасе казалось, что она закричала так громко, что в комнате зазвенели стёкла, но воцарившаяся тишина казалась ей ещё громче крика.

– Мы же всегда были друзьями, – добавила она с горечью. – И всё делали вместе. А теперь ты не хочешь…

– Да, не хочу, – отрезал Ганс, и девушка удивилась, сколько решимости прозвучало в его тихом голосе. – И у меня есть причины.

Он сдержанно улыбнулся и, протянув к ней ладонь, мягко убрал упавшую на её лоб прядь волос.

– Кто-то же должен заботиться о старике Штайне и Тони, правда? – произнёс он, уговаривая её, как ребёнка. Тася дёрнулась. От этой ласки, маскировавшей желание отделаться от неё, ей стало обидно и горько.

– Конечно, – прошипела она почти со злостью и, поднявшись, вышла из комнаты.

Проходя мимо зеркала, девушка вздрогнула, заметив красневший на её щеке смазанный кровавый след.

***

Несмотря на то, что Ганс не просил её об этом, Тася решила проводить его до станции. Время до его отъезда она хотела скоротать за проверкой тетрадей, но вскоре поняла, что не может сосредоточиться от волнения, и прилегла отдохнуть.

Когда девушка вышла из комнаты, дверь в спальню братца была открыта, но, заглянув внутрь, Тася увидела, что она пуста. Девушка торопливо спустилась вниз в надежде, что братец дожидается её там. Но в столовой не было никого, кроме Юлии, которая, услышав шаги, быстро подняла на сестру взгляд.

– Если ты ищешь Ганса, то он недавно ушёл, – произнесла она тихо. – Я проводила его до станции.

– Что?.. – не веря своим ушам, повторила Тася. – Почему ты? Почему ты не позвала меня?

Юлия пожала плечами.

– Ты не просила меня об этом. Я сделала это из соображений безопасности. Ты могла задержаться, прощаясь с ним, а близится ужин. Одного Ганса папа не хватится, а вот если за столом не будет вас обоих, это его насторожит.

Тася рассмеялась.

– Это ты, вроде как, стараешься нам помочь? – спросила она, с трудом справляясь с закипающим гневом. Юлия продолжала невозмутимо смотреть на неё. – Хочешь оттянуть тот момент, когда отец узнает правду, или даже попытаться нас выгородить… Так?

Юлия коротко кивнула, и Тася, склонившись над ней, спросила:

– А взамен что?

Девушка бросила на неё быстрый удивлённый взгляд, и, видя, что та собирается по привычке отделаться коротким ничего не значащим ответом, Тася торопливо продолжила:

– Зачем тебе это? Чего ты хочешь? Ты знаешь, – добавила Тася, чувствуя, как от странного волнения её ладони леденеют, а говорить спокойно становится всё труднее, – сейчас я понимаю тебя ещё меньше, чем когда-либо! Ты постоянно что-то скрываешь, утаиваешь и лжёшь, но я не понимаю смысла!

– Не так уж и важно, чтобы ты меня понимала, – ответила Юлия, и её тихий голос стал почти жёстким. – Всё, что я делаю, я делаю на благо семьи. И я всегда поступаю так, как считаю нужным. Просто доверься мне.

– Довериться? – воскликнула Тася. – После всего, что…

– Тише, – перебила её Юлия и, оглянувшись, девушка увидела отца, спускавшегося по лестнице в гостиную в окружении гостей.

***

Ужин в семье Штайнов прошёл едва ли не хуже, чем обычно. Анхель молча работал челюстями, но его отрешённый вид говорил о том, что фабриканту было совершенно безразлично, что у него в тарелке. Юлия казалось единственной, у кого был аппетит. Она ела быстро и торопливо, время от времени бросая взгляды на отца, но тот делал вид, что не замечает её.

– Дьявол вас всех побери!.. – воскликнул вдруг Штайн и нервно засмеялся. – У нас не ужин, а похороны какие-то!.. Ну же! В нашей безумной семейке всё хорошо. Так что же у вас всех такие кислые рожи?

Юлия подняла на отца взгляд. Штайн наконец посмотрел на неё, и его рот скривился в презрительной усмешке. Тася поёжилась. Она давно привыкла к застольным сценам, но они никогда не происходили между отцом и Юлией. На помощь пришли родственники, решившие присоединиться к трапезе вместо того, чтобы как обычно, поужинать у себя в комнатах. Столовую наполнили спорящие голоса Хелены и Зельды, заунывное бормотание тёти Марты и властное гудение тёти Луизы, отдававшей приказы слугам, другим гостям, и чуть ли не самому Штайну.

– Всё-таки мне надо показать тебя знахарке, – ворчливо произнесла тётя Луиза, окидывая Тасю критическим взглядом. – Женщина не может позволить себе быть некрасивой.

– Ганс и сам-то красивее некуда, – тихо пробормотала Зельда, и Тася не удержалась от того, чтобы тихо рассмеяться. Ей вспомнилось, как сёстры, словно две пчёлки, увивались вокруг Ганса, когда Карл фон Штайн объявил его своим наследником, а братец, как мог, отбивался от их заигрываний.

– Ещё раз позволите себе что-нибудь подобное – велю слугам выставить вас из дома, – тихо произнёс Штайн, и все три женщины изумлённо обернулись к нему. – Вы приехали сюда развлекаться и жрать за чужой счёт и даже не делайте вид, что это не так… Кстати, – спросил фабрикант уже другим тоном, обращаясь к дочери. – А где Ганс?

– Сбежал, – одними губами произнесла Хелена, и Тася слегка сползла со стула, чтобы с силой наступить ей на ногу.

– Не знаю, – ответила девушка отцу как можно небрежнее. – Возможно, он спит у себя. А может…

– А разве он не поехал навестить перед смертью несчастную Ирмгард? – невинно спросила тётя Марта. Штайн выронил вилку.

– Что? Навестить? Какую Ирмгард?

– Его бедную кузину, – пояснила Марта, вытирая уголки глаз носовым платком. – Ирмгард слегла с тяжёлой болезнью ещё осенью, и она не раз говорила, что хотела бы повидаться с Гансом перед тем, как отойти к Богу.

– К Богу? – оглушительно рассмеялся Анхель Штайн. – Да я могу поклясться собственными потрохами, что как только эта тварь сдохнет, она провалится на самое дно ада! Тася, – с волнением продолжал фабрикант, – ты что-нибудь об этом знаешь?

Девушка промолчала, и Штайн, прикрыв глаза, устало произнёс:

– Значит, знаешь…

Гостьи за столом затаились, ожидая, что ещё скажет фабрикант, и Анхель, поднявшись, поманил Тасю за собой.

– Я пригрел на груди змей, – мрачно произнёс Штайн, когда они вместе вышли в коридор. – Вы всё скрываете от меня, шепчетесь у меня за спиной и врёте мне, врёте, врёте без конца! Как будто я вам всем враг!..

– Это не так, – осторожно возразила Тася, но отец только презрительно усмехнулся.

– Что «не так»? Хочешь сказать, что вы все четверо честны и искренни со мной?

– А ты? – перебила его Тася. – Ты-то тоже хорош!.. Если бы ты был честен с нами, мы могли бы вместе преодолевать все трудности. Но ты не доверяешь нам, и потому нам приходится поступать так же!

Штайн молча посмотрел на неё. В его взгляде, вопреки ожиданиям Таси, не было ни обиды, ни гнева – только глубокая и полная отчаяния печаль. Когда Анхель впадал в отрешение, это пугало девушку сильнее угроз и криков.

– Карл фон Штайн рано или поздно убирает со своего пути всех, кто знает о нём слишком много, – наконец произнёс фабрикант, отворачиваясь к окну. – Поэтому, чтобы защитить вас от него, мне пришлось отгородить вас и от себя. До тех пор, пока вы ничего не знаете о наших с ним делах, вы в безопасности и можете начать новую жизнь, даже если патриарх решит расправиться со мной. Я пытался защитить вас от Карла с самого начала…

– С начала чего? – быстро переспросила Тася. Штайн дёрнулся и поглядел на неё с досадой.

– Ваша мамаша любила таскаться к нему по поводу и без него, – презрительно произнёс он, и Тася заметила, что руки у отца, как и неё, начинают мелко дрожать от сдерживаемой ярости. – Эта клуша ужасно боялась потерять голос, вот и носилась к нему за снадобьями и травками. Я говорил ей, чем это может кончиться. Я предупреждал, что патриарх использует в своих целях тех, кто обращается к нему за помощью! Но разве она меня слушала? – в голосе Анхеля послышался рык. – Как-то раз она притащилась к нему вместе с Тони. Он был красивым ребёнком, и этой дуре хотелось похвастаться им перед подружками, которые тоже нередко посещали Карла фон Штайна. Тогда-то патриарх и приметил его. Варвара рассказывала, что он погладил Тони по голове… а вечером того же дня с мальчиком случился первый приступ.

– Так это всё из-за неё, – прошипела Тася. Штайн коротко кивнул.

– Из-за неё. И из-за меня. – Он вздохнул и, обернувшись к Тасе, произнёс с непривычной для неё усталой мягкостью. – Если бы я был бдительнее тогда, этого не случилось. Но с тех пор я больше никогда… никогда, слышишь, не подвергну вас опасности!

– Ты уже подвергаешь нас опасности! – закричала девушка. – Ты же сам говоришь, что патриарх только использует людей в своих целях…

Штайн вздрогнул, и в его глазах промелькнули одновременно страх и ярость.

– Если патриарх кого и использует, то только меня, – произнёс он ледяным тоном. – И если бы хоть кто-нибудь из вас был способен проявить каплю послушания, то наша семья, быть может, и зажила бы счастливо. Коль уж нам не удалось выбраться из его лап, мы могли бы хотя бы умилостивить его. Напомни-ка, дочка, из-за кого он на нас разгневался?

– Конечно, из-за меня! – воскликнула Тася. – Вот только Ирмгард во всём подчинялась патриарху, и это не помешало ему вышвырнуть её прочь!

Фабрикант с ужасом приложил палец к губам.

– Тише ты, тише… – забормотал он, но девушка перебила отца.

– Он и тебя предаст, когда настанет срок. Он поступит с тобой точно так же, как с кузиной Ганса, папа!

Штайн отвернулся. Он молча смотрел в окно, на падающий снег, и на мгновение Тасе показалось, что он, как улитка, спрятался глубоко в себя. «Нет уж, – решила девушка, сегодня мы доведём этот разговор до конца!»

Штайн, словно почувствовав её решимость, очнулся.

– И что, – спросил он хрипло, глядя на дочь одновременно с жалостью и недоверием, – у тебя есть предложение, как нас спасти?

– Отпусти меня с Гансом в Хафенберг, – попросила Тася.

– Зачем? – с удивлением спросил Штайн.

– Он хочет узнать способы избавиться от влияния патриарха, – объяснила девушка. – Ганс думает, что Ирмгард может что-нибудь знать об этом.

– Ирмгард? – усмехнулся Штайн. – Что-нибудь знать? Ну-ну. Я бы не полагался на то, что эта старая крыса сможет сообщить что-нибудь важное.

Тася прожигающим взглядом смотрела на отца. Он отводил глаза, но тщетно. Выдохнув, Анхель подошел к дочери и вдруг обнял её за плечи.

– Что же, езжай, раз ты так хочешь, – прошептал он. – С Гансом ты будешь в безопасности, а другого выхода у нас, похоже, и вправду нет.

Девушка молчала, не веря своим ушам. Она была уверена, что отец откажет ей.

– Только береги себя там, Sonne[6], ладно? – попросил он, протянув руку к дочери, как будто хотел погладить её по голове, но в последний момент в нерешительности отстранился и, неловко хмыкнув, поправил ей воротник жакета.

– Если мы справимся, то будем жить, как раньше, – произнесла Тася, убеждая не то отца, не то себя саму. – Как когда-то давно в Хафенберге, спокойно и счастливо. Ты, мы с Гансом, Тони…

– Ты ещё сопли распусти, как в детстве, – грубо прервал её Штайн, но, подняв на него взгляд, девушка увидела, что в его глазах стояли слёзы.

***

В поезде было пусто и тихо. Никому в эту холодную снежную ночь не нужно было в Хафенберг. Никому, кроме одинокой девушки, которая, теплее укутавшись в шубу, пристроилась возле окна и глядела на то, как высокий седой мужчина с хмурым, усталым лицом машет ей рукой. Поезд долго не трогался. Тася не знала, из-за чего была эта заминка, но ее отец не уходил, и девушка всё же осторожно помахала рукой, словно боясь попрощаться с ним раньше времени.

С ногами забравшись в мягкое кресло, девушка зажгла лампу, свет от которой немного разогнал мрак в купе и на её душе. Сгустки темноты обиженно расползлись по углам, и Тася почувствовала спокойствие и усталость. Её начало клонить в сон, и, прислушиваясь к оживлённым голосам, доносившимся из вагона-ресторана, девушка задремала.

Реальность плавно перетекла в сон. Тася видела себя всё в том же вагоне, но за окном была весна, и на пороге купе, счастливо улыбаясь, стоял Тони и держал под руку молодую черноволосую девушку. Тася сразу поняла, что та – его невеста, и хотела подойти к незнакомке, чтобы поприветствовать её, но внезапно почувствовала, как её тело налилось небывалой тяжестью. Она лежала в кресле, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой, а черноволосая девушка, всё так же улыбаясь, нежно обняла Тони и вонзилась зубами ему в плечо. Черты лица незнакомки вдруг изменились, стали нечеловеческими, и Тася, парализованная ужасом, молча наблюдала, как неведомая тварь, урча от удовольствия, поедает её брата заживо. Вдруг чудовище отпрянуло от Тони, облизнулось и, подойдя к девушке, склонилось над ней, обдавая несвежим дыханием.

– А где второй? – просвистела она голосом, похожим на дующий ветер. Тася испуганно замотала головой, и чудовище, тихо зарычав, нагнулось к ней ещё ближе.

– Я знаю, что у тебя есть второй, – прошипела она. – Говори, где он… Я ещё не насытилась…

С этими словами существо тихо засмеялось. Звонкий девичий смех, доносившийся из окровавленной пасти с острыми зубами, был ужасен, и Тася закричала от ужаса и очнулась. Снег за окном и беспечная болтовня в вагоне быстро вернули её к реальности. Одновременно с тем, сон, словно заноза, засел в её душе.

Немного поколебавшись, девушка вышла в коридор вагона и замерла при виде целого ряда открытых дверей. Первая из них вела в ресторан, и, заглянув внутрь, Тася едва не закашлялась от наполнявшего его табачного дыма. Девушке не хотелось ни есть, ни пить, но внутренняя пустота ширилась, словно поедая её изнутри. Чтобы заполнить её и заодно согреться, Тася заказала кофе и, сев возле окна, сделала несколько торопливых глотков.

– Он мёртвый? – с ужасом пробормотал кто-то за её спиной. Тася вскочила. Несколько дам и пожилой мужчина в пенсне столпились возле одного из столов и пристально что-то разглядывали.

– Нащупайте ему пульс, – попросила одна из женщин, и на лице её отразилась сдержанная брезгливость.

– Щупал уже – ничего не чувствую, – угрюмо пробормотал мужчина. – Надо проверить на шее, но, честно говоря, я не хочу в это вмешиваться. Если он мёртв, зовите врача или полицию… Да что вы себе позволяете? – мужчина с негодованием посмотрел на Тасю, но та, решительно оттолкнув его, протиснулась к столику.

За ним, положив на руки светловолосую голову, сидел молодой мужчина, при виде которого Тасе показалось, что всё внутри у неё перевернулось.

[1] Что, простите? (нем.)

[2] Семь божеств, приносящих удачу в синтоизме, традиционной японской религии

[3] Матерчатые платы, которыми покрываются сосуды во время богослужения

[4] Моя девочка (нем.)

[5] Делай, что хочешь (нем.)

[6] «Солнце», ласковое обращение (нем.)

Глава 13. В смерти жизнь

Если все прочее сгинет, а он останется – я не исчезну из бытия; если же все прочее останется, но не станет его, вселенная для меня обратится в нечто огромное и чужое, и я уже не буду больше ее частью.

Эмили Бронте, «Грозовой перевал»

– Уйдите отсюда! – закричала Тася и, бросившись к пассажиру, порывисто обняла его за плечи. Тот заворочался и, подняв голову, с удивлением обратил к девушке заспанное веснушчатое лицо.

– Kleine? – пробормотал он, и Тася, расплакавшись, бросилась ему на шею.

– Муж её, что ли? – зашептались женщины.

– Да, это моя жена, – хрипло подтвердил Ганс, и девушка принялась исступлённо целовать его. Она плакала и, прикасаясь к нему дрожащими губами, пыталась что-то произнести, но вместо слов у неё из груди вырывались лишь всхлипы и шепот: «Жив, он жив».

– Что у тебя случилось? – спрашивал Ганс, обнимая Тасю и гладя её по спине, как ребёнка. – Что ты так разволновалась, сестрёнка?

– Мне снилось…

Тася замолчала. Братец вздохнул.

– Мне тоже снилось кое-что странное, – признался он. – Множество зубов впивались в моё тело. Я не видел, кому они принадлежали, но ощущение боли было таким реальным… А потом пришла ты, и всё исчезло. Признаться, я чертовски рад, что ты меня не послушалась и не осталась дома!

Тася замерла, пораженная таким признанием братца. Но она постаралась усмирить разбушевавшееся сердце, сконцентрировавшись на Гансе.

– А сейчас ты чувствуешь боль? – спросила девушка, но братец отвернулся.

– Да не так чтобы… – отмахнулся он, и Тася с обидой почувствовала, что тот вновь замыкается в себе. – Мне надо полежать немного, и буду как новый. Да и тебе отдохнуть не мешало бы.

– Как хочешь!.. – пробормотала девушка, высвобождаясь из его объятий. Доведя Ганса до его купе, она ушла к своему, думая, что, может быть, ей и в самом деле лучше ещё раз попробовать заснуть, чтобы не думать о братце, его болезни и о его скверном характере.

Но после привидевшегося кошмара сон больше не шёл к Тасе. Глядя в окно, она думала о доме, который с каждым оборотом колёс становился всё дальше и дальше. «Или ближе?» – задумалась девушка. Тася попыталась представить себе свой старый дом и мастерскую отца, но образы из детства были нечёткими, как миражи. Вместо скромного домика на Химиль-штрассе перед её глазами упорно вставал особняк из красного кирпича, и девушка впервые с удивлением чувствовала, что будет скучать и по нему тоже.

***

К утру метель усилилась, и Тася, вошедшая в вагон-ресторан, чтобы узнать у других пассажиров, в чём дело, выяснила, что поезд тронется снова не раньше, чем через сутки.

– Дьявол, – бормотала она, глядя в завешенное снежной пылью окно и жуя булочки, спросонья казавшиеся ей безвкусными. – Эдак мы и за неделю не доберёмся до Хафенберга.

– Не преувеличивай, – глухо ответил Ганс.

Тася тихо выругалась. Отвернувшись к окну, девушка принялась равнодушно глядеть на стволы деревьев, чёрные ветки которых напоминали крылья птиц. От этого видения, внезапно пришедшего в голову, Тасе стало нехорошо.

– Ты охотник, – хрипло произнесла она, обратившись к Гансу. – В случае чего, ты бы смог подстрелить птицу?

– Не думаю, – ответил братец и, поймав удивлённый Тасин взгляд, нехотя признался. – Да я и не охотился никогда в жизни… Мне надо было о чём-то говорить с Фридрихом и другими родственниками. Когда хочешь общаться с людьми, приходится делать вид, что у вас есть общие интересы, вот я и придумал эту глупую байку. В одном я сказал правду: я люблю гулять в лесах.

– Что же ты там делаешь, если не охотишься?

– Прислушиваюсь к себе, – ответил братец. – К природе. К миру. Бывают такие места, где очень явно чувствуешь, что мир принадлежит другим. Не людям.

– Братец, к чёрту твою мистику, – поморщилась Тася и обняла колени.

К полудню снег стих, и поезд тронулся.

***

– Гляди, – негромко позвал Ганс, потрепав девушку за плечо. Та, выглянув в окно, сперва не поняла, в чём дело: поезд стоял на станции, вокруг сновали люди, и бледное утреннее солнце лениво щурилось из-за облаков.

– Хафенберг, – пояснил братец, и Тася, словно не веря, протёрла глаза.

Только теперь она поняла, что родной город всегда был для неё чем-то вроде миража, и, вглядываясь снова и снова, она всё никак не могла поверить в его реальность. Наваждение отступило вместе с первым услышанным «Hallo, wie geht es Ihnen?»[1]

Гул голосов, говоривших на речи, которую Тася почти отвыкла слышать на улице, сопровождал их всю дорогу. Время от времени Ганс останавливался, чтобы спросить кого-нибудь из прохожих, где сейчас живёт Ирмгард фон Штайн. Наконец им помог нищий на паперти: получив от Ганса подаяние, тот с готовностью объяснил им, как добраться до нужного места.

– Так вот, где ты теперь живёшь… кузина, – пробормотал братец, останавливаясь возле обшарпанной двери.

– Хочешь, я сама постучу? – предложила она, пытаясь рассмотреть комнату через окно, покрытое многолетним слоем грязи и свалявшимся саваном паутин. Братец покачал головой и, нахмурившись, решительно постучал в дверь.

– Фрау Ирмгард! – крикнул он громко, но от Тасиного слуха не ускользнуло, что голос братца дал фальшивую ноту. – К вам можно?

– Мо-ожно…– гулко отозвалось из-за двери что-то осипшее, утробное и не совсем человеческое. Ганс отворил в дверь и, взяв за руку Тасю, провёл её за собой в маленькую тёмную комнату, насквозь пропылённую и, казалось, начисто лишённую кислорода.

– Ты… приехал… – прокашляло существо, лежавшее в кровати напротив двери. Назвать его человеком было сложно: тёмные ввалившиеся глаза лихорадочно осматривали гостей, сиреневые губы, дрожа, силились что-то произнести, сморщенные пальцы машинально вцеплялись в край одеяла, как птичьи когти.

– Садись… да садись! – кузина недовольно тряхнула свалявшимися комьями седых волос и, закряхтев, потянулась к стоявшему на столике пузырьку. По форме он напоминал тот, который Карл фон Штайн давал Тони.

– Вы позвали меня, чтобы сообщить нечто важное, верно? – спросил Ганс.

– Да-да… конечно… – прохрипела Ирмгард. Её губы дёрнулись, и девушка подумала, что это усмешка, но, вспомнив приступы Тони, она догадалась, что кузину Ганса сотрясала внутренняя дрожь. – Я виновата перед тобой, Йохан[2], – добавила она быстро и, словно через силу, бросила на молодого человека просительный взгляд.

Ганс пожал плечами.

– Не мучайте себя извинениями, кузина.

– Нет, правда!.. – визгливо возразила Ирмгард и разрыдалась. – Я виновата, виновата перед тобой, виновата… Именно поэтому патриарху удалось обмануть меня! – глаза кузины округлились, как у совы, и до краёв наполнились безотчётным страхом. – Я вижу ад, – прошептала она. – Я видела его уже столько раз!..

– «Столько раз»? – пробормотала Тася, оглядываясь на Ганса. – Она бредит?

Кузина метнула на неё злобный взгляд.

– Ты… Ты! – старуха указала своим скрюченным пальцем на девушку. – Ты когда-нибудь наблюдала за своим больным братцем? – прошипела она. – Наблюда-ала, – протянула Ирмгард, увидев, как помрачнела Тася. – Ты зна-аешь, что с ним происходит. Его душа оставляла тело, но снадобья патриарха удерживало ее… То же происходит и со мной. Снова и снова… это хуже проклятия! – старуха закашлялась, и Тася невольно отстранилась от неё, закрывшись рукой.

– Патриарх сам насылает на людей те болезни, которые потом лечит, – продолжила Ирмгард, немного отдышавшись. – Я была здорова… до тех пор, пока однажды мне не вздумалось сходить к патриарху и попросить у него предсказания. С тех пор…

Вдруг лицо кузины побелело, и, недоговорив, она вцепилась в руку Ганса, судорожно хватая ртом воздух.

– Что с вами? – встревожился молодой человек.

– Дышать!.. Тяжело дышать, – захрипела Ирмгард. – Что-то сдавливает мне горло!.. Это она… она…

Ганс быстро взял пузырёк со стола и, приблизившись к кузине, влил в её рот несколько капель. Та со свистом вздохнула и, закашлявшись, обратила к кузену немного прояснившийся взгляд.

– Она не позволит мне ничего сказать, – с ужасом прошептала она.

– Кто она? – резко перебила Тася и, преодолев брезгливость, села рядом с братцем на мятое, серое одеяло. – Богиня?

Но кузина, беспомощно переводя взгляд с Ганса на Тасю, лишь молча вращала глазами, которые, казалось, готовы были вылезти из орбит.

– Не рожайте ребёнка, – обессиленно прошептала она. Каждое слово давалось Ирмгард с трудом: губы её из сиреневых стали почти чёрными. – Карл фон Штайн украдёт его душу.

– Как он это сделает? – спросил Ганс, склоняясь над лицом кузины, но та в ответ лишь жалобно вскрикнула, и её взгляд остановился, обращённый к двери, как будто за спинами Ганса и Таси она видела кого-то ещё.

– Умерла, – почти с облегчением вздохнула Тася. Ганс поднялся и, молча постояв возле кровати кузины, перекрестился.

– Я так и не понял, что она хотела нам сказать, – признался он. – Какие-то богини, дети… Господи, упокой её душу! – добавил Ганс со вздохом.

Тася хмыкнула и промолчала. В глубине души она была согласна со словами отца о загробной участи Ирмгард. «Ради того, чтобы знать, что старая крыса мучается на том свете, я даже готова уверовать в ад», – подумала про себя девушка.

– А ведь нам ещё и хоронить её, – проворчала Тася.

– Что делать, – ответил Ганс. – Кроме нас-то некому.

– Знаешь, что, Kleine? – вдруг добавил он. – Слова кузины напомнили мне об одном случае. Как-то раз я был в библиотеке Карла фон Штайна и видел один фолиант. Там тоже шла речь о младенцах и об украденных душах. Сегодня хлопотать о кузине всё равно поздно, так что мы могли бы наведаться в замок патриарха, пока его там нет, и разобраться во всей этой чертовщине.

– Как скажешь, – ответила Тася.

Мысль о том, чтобы отправиться в логово колдуна, пугала её меньше, чем перспектива провести ещё хоть мгновение наедине с покойницей, и девушка поторопилась набросить на лицо Ирмгард простыню.

***

– Я Ганс фон Штайн. Вы должны меня знать.

При виде того, как братец, с гордостью выпрямившись, сказал эти слова привратнику, Тася охнула. «Всё-таки иногда в нём говорит голубая кровь», – подумала она с внезапным уважением. Привратник почтительно склонился и распахнул дверь. Они оказались в длинном коридоре – узком, холодном и тёмном, уходившем далеко вглубь замка и освещённом тусклыми светильниками. Некоторые из них не горели, и братцу с сестрицей приходилось идти почти наощупь.

– Нам надо будет подняться наверх, – сказал Ганс, когда они подошли к винтовой лестнице. – Здесь, наверное, сотня ступеней…

– И патриарх каждый раз поднимается по ним? – с сомнением уточнила Тася. – Он же и шагу не может ступить без трости.

– Карл фон Штайн не так часто бывает в библиотеке, – ответил Ганс. – Я всего один раз видел его там, когда зашёл взять что-нибудь из книг, от скуки, и патриарх страшно разгневался, увидев меня.

Спустя несколько маршей Тася, почувствовав, как её ноги загудели от усталости, остановилась, чтобы взглянуть вниз, и у неё закружилась голова.

– Вот она, – произнёс Ганс, и, подняв взгляд, Тася увидела тонкие стеклянные двери, за которыми ровными рядами стояли стеллажи с книгами, перемежённые маленькими столами. Девушка ожидала увидеть нечто совсем другое: старинные шкафы до потолка, в проёмах между которыми плескалась темнота; старинные скрипучие половицы; окна, завешенные тяжёлыми занавесями. Но таинственная библиотека патриарха напоминала читальный зал в каком-нибудь университете, и на мгновение Тася поймала себя на мысли, что чувствует разочарование.

– Здесь настоящий лабиринт, – признался Ганс. – Но я постараюсь вспомнить, где же видел ту книгу. Там было что-то о древней магии.

– Кто бы сомневался, – усмехнулась Тася, чувствуя, что, то ли от волнения, то ли от холода её начинает пробирать дрожь.

Неприятный холодок всё сильнее вгрызался в кости с каждым шагом, который она делала навстречу книжным рядам. Со стороны в них не было ничего зловещего, но, чем ближе Тася подходила к ним, тем явственнее ощущала, что эта кажущаяся благопристойность – всего лишь маска. Книги, стоявшие на полках книжных шкафов, открывали их истинную суть.

– Was zur Hölle ist es dann?[3]– пробормотала девушка, когда, открыв одну из книг, увидела, что все страницы в ней вырваны.

– Они здесь все такие, – отозвался Ганс.

Девушка хмыкнула. Следующая книга, попавшаяся ей, оказалась ещё страннее. Под обложкой сборника стихотворений Гейне Тася увидела сшитые пустые страницы, кое-где проложенные засушенными цветами. Мятые уголки свидетельствовали о том, что кто-то листал эту книгу второпях, а капелька крови на одной из страниц заставила девушку вздрогнуть и отложить сборник.

– Смотри-ка! – воскликнул Ганс, внезапно рассмеявшись. Тася обернулась к нему и, подойдя ближе, увидела, что братец держит в руках сборник рассказов Эдгара По. Тася никогда не любила этого писателя: мрачных картин ей хватало и в жизни, а причудливые фантазии американца навевали на неё беспричинную тревогу и ночные кошмары. Но, увидев страницу, на которой братец открыл книгу, девушка сразу же поняла, почему он позвал её.

– «В смерти – жизнь», – прочитала она заглавие рассказа. – Остальные страницы тоже вырваны?

– Да, – мрачно улыбнулся Ганс. Тася поёжилась.

– Такое чувство, что мы не в библиотеке…

– … а в языческом капище? – договорил за неё братец.

Тася кивнула. Только теперь она обратила внимание, что на каждом из стеллажей был вырезан небольшой орнамент. В нём среди запутанного переплетения линий девушке вдруг померещилось остроугольное лицо с шипами вместо зубов.

– Hansi… – пробормотала она и тронула братца за руку. – Мне кажется…

Ганс в ответ что-то неразборчиво пробормотал и, обернувшись к нему, Тася замерла. Братец стоял, облокотившись на стеллаж, и по его бледному лицу девушка догадалась, что его снова мучает боль.

– Достань мне вон ту книгу, пожалуйста, – слабо произнес Ганс, стараясь не выдавать свое состояние, и указал рукой на потрёпанный чёрный корешок. – Мне кажется, это она.

Девушка обеспокоенно окинула взглядом братца, но послушалась и, встав на мыски, потянулась за книгой. Та стояла слишком высоко, но Тасе удалось зацепить её, так что потрёпанный фолиант, взмахнув пыльными страницами, с шорохом свалился ей в руки.

– И что здесь? – недоверчиво спросила она, открывая книгу. На полуистлевших страницах почти не было слов: только рисунки. На одном из них Тася увидела уже знакомое зубастое существо, улыбка которого теперь не просто тянулась от уха до уха, а словно рассекала голову.

– Погляди-ка, – прошептал Ганс, указывая на совсем крошечный рисунок в уголке страницы: там была изображена уже знакомая им птица, вцепившаяся когтями в тело новорождённого ребёнка.

– Карл фон Штайн ведь и в самом деле настаивает на том, чтобы мы как можно скорее родили ребёнка, – через силу произнесла Тася, стараясь не смотреть братцу в глаза. – Как думаешь, для чего он на самом деле нужен патриарху?

– Сейчас и узнаем, – ответил Ганс.

Но не успел он перевернуть страницу, как книга выпала из его ослабевших рук. Лицо молодого человека исказила гримаса боли. Тася кинулась к нему, попыталась подхватить его под руки, но Ганс резко отстранился и, опираясь рукой о шкаф, медленно сполз на пол.

– Тебе хуже? – воскликнула Тася, похолодев от страха. – Снова?

– Позови кого-нибудь, – отрывисто велел братец. – Скорее, кого-нибудь…

– Сейчас! Я сейчас… – забормотала Тася. Полки с книгами, ровные ряды столов – всё закружилось у неё перед глазами, и девушка с силой стиснула голову руками, чтобы прийти в себя.

«Я скоро… скоро…» – продолжала повторять она, торопливо сбегая вниз по лестнице.

– Помогите, пожалуйста! – закричала девушка, бросившись к горничной – первой, кого Тася увидела в коридоре. – Скорее, мой брат в библиотеке, и он…

Горничная флегматично обернулась, и девушка чуть не вскрикнула, когда увидела её остроугольное личико с выпирающими скулами.

***

– Как ты себя чувствуешь, Hansi? – спросила Тася, как только братец открыл глаза.

Несколько молчаливых слуг во главе с горничной донесли молодого человека до его комнаты и, к огромной Тасиной радости, оставили их в покое.

– Если вам будет что-нибудь нужно, звоните, и я приду, – сказала на прощанье горничная, вложив девушке в ладонь маленький колокольчик. – Но только не раньше рассвета. Ночью я слишком голодна.

– Голодна? – обескураженно повторила Тася, и горничная снисходительно улыбнулась. В комнате было темно, но, казалось, что зубы у служанки чересчур маленькие и острые.

Как только странная девица вышла из комнаты, Тася немедленно подбежала к двери и дрожащими пальцами закрыла дверь на ключ. После этого, выдохнув, она обернулась на братца. Тот лежал, положив руку на грудь, и из уголка его рта стекала тонкая струйка крови.

– Hansi, – повторила Тася. Братец смотрел на неё и не отвечал, и девушка, сев на кровать, положила его голову себе на колени.

– Что же, я хоть помру, как мечтал… – пробормотал тот чуть слышно и усмехнулся. – Я, кхм, понял всё. Она съедает… меня. И эти ранки – следы… от зубов. Я должен был пожить ещё… но патриарх, похоже, кхм, заметил наше отсутствие… Теперь я во власти той твари, которой он поклоняется.

– Но он не может допустить твоей смерти, – неуверенно возразила Тася. – Он же всё ждёт – не дождётся нашего первенца.

– Твоя жизнь для этого гораздо важнее… чем моя, – усмехнулся Ганс. – Патриарх может обручить тебя… с кем-нибудь ещё. Хоть с тем же, кхм, Фридрихом. Вот счастлива будет тётка Луиза!..

Братец попытался вздохнуть, но из его груди вырвался только протяжный хрип. От боли его лицо стало почти бескровным. Тася, схватившая ладонь Ганса, чтобы прижать её к груди, судорожно содрогнулась: она вся была в крови, и девушка больше не видела ни клочка здоровой кожи.

– Я позову врача, – сказала она.

Что-то скрипнуло, и Тася, подошедшая к двери, чтобы открыть её, замерла и, наклонившись, взглянула в замочную скважину. В ней она увидела другой глаз – карий, почти чёрный из-за расширившихся зрачков. Заметив, что его раскрыли, наблюдатель поспешно отпрянул, и Тася увидела, как горничная, безумно улыбаясь, медленно пятится от двери. Отступив на несколько шагов, она остановилась, продолжая глядеть на дверь поблёскивающими глазами.

– Бесполезно, – прошептал Ганс. – Она не отступится… Ночь приближается… Значит, она голодна.

[1] Здравствуйте, как ваши дела? (нем.)

[2] Полная форма имени Ганс

[3] Это ещё что за чертовщина? (нем.)

Глава 14. Во тьме приходящая

Краса вселенной! Венец всего живущего! А что мне эта квинтэссенция праха?

Уильям Шекспир, «Гамлет»

Ночью братцу стало хуже. Тася видела, как Ганс лежал, стиснув зубы, и была готова кричать от негодования и боли – его боли, которую она чувствовала, как свою. Несколько раз девушка порывалась выйти из комнаты, но как только она подходила к двери и бросала взгляд в замочную скважину, то сталкивалась взглядом с жуткой горничной.

– Тварь, – пробормотала она одними губами, в очередной раз отступая.

Тасю пугало не столько то, что зубы притворявшегося горничной существа могут вонзиться в её тело: она боялась, что, расправившись с ней, чудовище доберётся до Ганса.

– Не выходи, – прохрипел братец, стискивая её руку. – Дождись утра.

– Я не дождусь утра, – прошептала Тася, мысленно произнеся: «Ты не дождёшься». – Hansi, окно в твоей комнате открывается?

– Да, – чуть слышно пробормотал Ганс. – Это чего… ты ещё удумала?.. Сиди тихо. Я никуда… не пущу тебя… пока я ещё жив…

– Я приведу врача или священника, – настойчиво повторила Тася, и братец, с трудом сев на кровати, отрывисто крикнул:

– Нет!..

Девушка распахнула створку окна. На неё обжигающе пахнуло зимним холодом, и, стараясь не думать о том, как она доберётся до доктора по такому морозу, Тася перелезла через подоконник и спрыгнула. От волнения она не удержала равновесие и упала, больно ободрав колени. В комнате этажом выше зажёгся свет. Следом зажглись ещё несколько окон, и Тася бросилась прочь.

Но, выбежав из-за ворот особняка, она внезапно поняла, что совершенно не помнит, где в Хафенберге живет лекарь. Девушка растерянно оглянулась по сторонам: тёмные окна домов на пустых улицах выглядели одинаково и безразлично. Только вдалеке темнел острый шпиль старинной кирхи, и девушка, вспомнив, что рядом должен был быть дом священника, решила, что нужно бежать туда.

«Наверное, старик давно уже помер», – думала Тася, когда, дрожа от холода, стучалась в дверь пасторского домика. Но, когда дверь отворилась, девушка тотчас же узнала пастора Хуго – он поседел, сгорбился, но осуждающий взгляд бледно-серых глаз остался всё тем же.

– Чего вам надо? – проворчал он и, взглянув девушке в глаза, добавил чуть мягче. – Кто-то умер?

– Да, – машинально ответила Тася, вспомнив кузину Ганса, но тут же осеклась. – То есть, нет! Он живой. Живой!

Отец Хуго покачал головой и посмотрел на девушку так, будто она сама умирала.

– Всё в руках Господа, – сказал он уклончиво. – Подождите, я возьму молитвенник и распятие.

– Возьмите, – глухо ответила Тася. – Только быстрее!

Пастор ещё раз внимательно поглядел на неё, словно пытаясь вспомнить её лицо, но не сказал ни слова и вернулся в дом. Тася осталась ждать его на улице, прислонившись к холодной стене кирхи, которая сейчас казалась девушке совсем чужой. Словно каменная церквушка не помнила, что в её стенах когда-то крестили и Анхеля Штайна, и Антония, и Фриду, и Йохана, и много других Штайнов – ещё ходивших по этой земле и уже упокоившихся в ней.

– Куда идти? – деловито поинтересовался отец Хуго, выходя к Тасе.

– В замок Карла фон Штайна, – ответила та. Пастор побледнел и, выронив молитвенник, застыл, как вкопанный.

– Ты дочка башмачника Анхеля, да? – пробормотал он. – Я узнал тебя… Просто думал, что тебе незачем было возвращаться.

– Я тоже так думала, – угрюмо отвечала Тася и, шагнув к пастору, умоляюще схватила его за руки. – Святой отец, давайте не будем мешкать! В замке мой брат Ганс, и ему очень плохо!

– Неудивительно, – хмыкнул отец Хуго. – С тех пор, как Штайны связались с нечистой силой, каждому из них будет плохо. Прости меня, Фрида, но я не готов пойти за тобой в чёртово логово.

– Как не готовы? Стойте!.. – закричала Тася, но пастор торопливо захлопнул перед её носом дверь. Девушка бросилась к ней и принялась стучать кулаками, но ответом ей была лишь равнодушная тишина. Тася умоляла пастора открыть, кричала проклятия и, когда наконец выдохлась, села на ступени у двери. «Я не уйду отсюда, – решила она упрямо. – Буду мёрзнуть хоть до утра, пока старик не откроет мне». Но мысль о том, что промедление может навредить Гансу, заставило Тасю отказаться от этого решения.

– Скажите хоть, где мне найти лекаря! – крикнула она без надежды.

– Лекаря! – охнул отец Хуго, выглядывая из окна. – Несчастная девочка, ты думаешь, что лекарь решится туда сунуться?

– А что, – ожесточенно спросила Тася, – лекарь такой же трус, как и вы?

Отец Хуго испустил тяжёлый вздох. Послышались шаркающие шаги, и дверь отворилась.

– Твой брат один в замке? – спросил священник вместо ответа. Тася кивнула, и пастор огорчённо поцокал языком.

– Вы всё же решили… – воскликнула Тася, но отец Хуго замахал руками.

– Тихо-тихо-тихо, – зашептал он. – Да, я боюсь! Но ни одно дитя Божье не должно оставаться с Ней наедине. Карл фон Штайн сейчас в странствиях и не сможет её умилостивить, так что нужно вытащить твоего брата оттуда.

***

– Молись, чтобы она не учуяла нас! – прошептал пастор, открывая тяжёлую дверь и с опаской ступая в темноту, в которую был погружён коридор.

Тася крепко стиснула его руку и кивнула, хоть отец Хуго и не мог этого видеть. Осторожно ступая следом за ним, девушка пыталась вспомнить слова молитв. На ум приходили обрывки на старославянском – что-то из того, что Юлия обычно читала перед едой или по вечерам. Тася повторяла их про себя, не зная значения слов и не пытаясь вдумываться в них, перемежая молитвы мысленными обращениями к братцу: «Только держись, Hansi! Только держись!..»

Вдруг пастор замер. Тася затаила дыхание. Где-то в глубине коридора она услышала тихий скреб и что-то похожее не то на завывание, не то на пение.

– Дело плохо, – дрожащим голосом пробормотал отец Хуго, обращаясь к девушке. – Она заметила нас… И она готовится выйти на охоту!

– Тогда бежим, скорее! – воскликнула Тася, и пастор схватил её за локоть.

– Тихо! – зашипел он. – Ты хочешь, чтобы она нас…

Девушка молча указала взглядом на два огонька, мелькнувшие у отца Хуго за плечом. Тот обернулся и, издав хриплый возглас, бросился бежать. Тася едва поспевала за ним, задыхаясь. «Не пропустить бы нужную дверь!» – думала она, крепче цепляясь за руку священника. Несколько раз Тася чуть не упала, но пастор ловко подхватывал её под руку, и в эти моменты девушка слышала, как стучит у неё в висках кровь, и в этом стуке ей мерещилось утробное рычание твари. Наконец, увидев нужную дверь, Тася дернула ручку на себя, но та не поддалась.

– Hansi, – хриплым шёпотом позвала Тася. – Открой мне, пожалуйста…

Ответом девушке была тишина. Тася выругалась, но, вспомнив, что ключ остался у неё в кармане, вставила его в замочную скважину.

– Это ты? – прохрипел Ганс. – Тася? Ответь, это ты, сестрица?..

– Я, – ответила девушка, запирая дверь. Но братец недоверчиво усмехнулся и покачал головой.

– Она приходила ко мне в стольких обличиях, – чуть слышно произнёс он. – В твоём, в виде моих покойных родителей, старика Анхеля, Тони, даже кузины Ирмгард… Кажется, ей очень не терпится забрать мою жизнь, – добавил он с усмешкой и зашёлся кашлем.

Тася зажгла светильник и, подойдя к кровати, отогнула край одеяла.

– Вот, – произнесла она коротко, указывая на раны, видневшиеся на теле молодого человека через расстёгнутый ворот рубашки. Отец Хуго покачал головой.

– Обручальное проклятие, да? – произнёс он сочувственно. – Боюсь, я ничего не смогу сделать. Проклятие будет действовать до тех пор, пока вы не поженитесь.

– Так обручите нас, – глухо произнесла Тася. Пастор поглядел на неё с недоумением.

– Сейчас? – спросил он удивлённо. – И здесь? А как же алтарь? А как же…

– К чёрту алтарь! – перебила его Тася. Кто-то начал скрести, и девушка вздрогнула, услышав за дверью достаточно громкий рык. Пастор от страха торопливо перекрестился. – Всё к чёрту! – умоляюще воскликнула девушка. – Господу не нужны эти условности. Венчайте нас, пастор!

Отец Хуго покачал головой и, подняв молитвослов, принялся сбивчиво бормотать вступительные слова. Тася села на край кровати, и Ганс взял её за руку. Оглянувшись, девушка увидела, что тот лежал, прикрыв глаза, и по его тяжело вздымающейся груди она поняла, что братец пытается справиться с очередным приступом боли. «Скорее, скорее, скорее…» – бормотала Тася про себя, но долгие молитвы всё не кончались, а рычание за дверью переросло в безудержные вопли. Кто-то ломился в дверь с такой силой, что девушка слышала треск и боялась, что осатанелому чудовищу вот-вот удастся ворваться в комнату и съесть их всех. «Я не отдам его тебе, – подумала она, крепче сжимая ладонь Ганса. – Ты его не получишь, слышишь!»

– Кто отдаёт эту девушку замуж? – спросил пастор почти шёпотом.

– Я сама себя отдаю, – так же тихо ответила Тася. В коридоре на мгновение воцарилась тишина перед тем, как на дверь обрушился новый удар.

Ганс, приоткрыв глаза, приподнялся на кровати и слабеющими руками обнял Тасю. Та крепко прижала его к себе.

– Согласны ли… – начал отец Хуго, но существо за дверью залилась оглушительным смехом, и перепуганный пастор выронил молитвенник из рук.

– Соглас… согласны! – отрывисто крикнул Ганс. – Отец Хуго… з-заканчивайте эту канитель!

– Объявляю вас мужем и женой, – обречённо пробормотал пастор. Тася, спрятавшаяся за братцем, успела увидеть, как за спиной священника полыхнули огнём два красных глаза и тут же растворились в темноте.

– Неужто она отступилась? – пробормотал пастор, утирая пот со лба. – Да быть такого не может… Вот увидите! Эта тварь ещё вернётся, и вам обоим не поздоровится! Я бы на вашем месте бежал из Хафенберга куда глаза глядят!

– Так мы и сделаем, – тихо пообещал Ганс и дрожащими губами поцеловал Тасю. Та глубоко вздохнула, чувствуя, как страх постепенно выпускает её из своей хватки, и с нежностью поцеловала братца в ответ.

***

Тася проснулась с первыми лучами солнца, но ещё долго лежала в кровати, глядя на спящего рядом Ганса. Осторожно, чтобы не разбудить его, она провела пальцами по его коже и замерла от радости, увидев на том месте, где ещё вчера были ранки, порозовевшую кожу.

«Неужели?.. – подумала она, не решаясь закончить мысль. – Неужели это помогло?»

Братец, почувствовав, что на него смотрят, сонно вздохнул, заворочался и открыл глаза. Сперва в его взгляде промелькнуло удивление, затем – сдержанная радость. Приподнявшись, он обнял Тасю, и та, растерянная, почувствовала, как от прикосновения его губ по её телу разливается приятная ленивая нежность. Сердце в груди замерло, как будто его сжали в ладони. Но, почувствовав, как дрожащие руки Ганса скользнули по её талии, девушка торопливо отстранилась. Братец нахмурился, и Тасе показалось, что она ранила его сильнее, чем думала.

– Тебе настолько лучше? – резко спросила она вместо того, чтобы оправдываться. Ганс покачал головой.

– Н-нет, – признался он. – Всё ещё… очень больно… Но ждать твоей взаимности столько лет было больнее.

Тася вздохнула. В тихом голосе братца зазвучали уже знакомые ей стальные нотки.

– Я хочу поскорее убраться отсюда, – прошептала она. – Я не хочу дарить этому логову ни секунды нашей любви.

Ганс задумчиво посмотрел на неё.

– «Любви»?.. – недоверчиво повторил он. Тася растерялась, и братец покачал головой. – Ничего. Просто так странно это слышать от тебя. Наверное, я никогда не привыкну.

– И никогда не поверишь, – огорчённо добавила Тася. Ганс улыбнулся.

– Я верю, – произнёс он тихо. – Я ведь тоже никогда не говорил тебе о своих чувствах открыто. Но, что бы я ни говорил тебе в течение этих лет… каждое слово означало т-только одно… «Я люблю тебя».

Слова братца проникли в сердце девушки, и щеки ее заалели. Она благодарно и с любовью посмотрела на братца и протянула к нему руки, обнимая. Но почувствовав, как Ганс потянул за шнур корсета, Тася вздрогнула от неожиданности.

– А если они… – спросила она, кивая в сторону двери, но отвечая на прикосновения Ганса.

– Плевал я на неё!.. – нетерпеливо пробормотал братец. – Тварь не решится явиться при свете дня.

***

– Нам нужно к пастору, – сказала Тася, одеваясь перед зеркалом. – Ты сможешь дойти?

– Да, – ответил Ганс, неуверенно вставая с кровати. – Нужно убираться отсюда.

Но когда они вышли из комнаты, Тася испуганно вцепилась в руку братца: в коридоре было темно, и в этой темноте девушке померещились горящие алчным огнём глаза твари.

– Идёте на прогулку?

Услышав знакомый голос, Тася чуть не вскрикнула. Обернувшись, она встретилась взглядом с горничной, которая смотрела на неё с недобрым и жадным любопытством.

– Не ваше дело, – хрипло ответила девушка. Горничная понимающе кивнула.

– Конечно, – сказала она, почтительно кланяясь. – Как скажете, Frau. Теперь вам надо больше времени проводить на воздухе: это полезно для вашего здоровья, а значит, и для ребёнка.

– Что за чушь ты несешь! – дрожащим голосом вскрикнула Тася и, сжав руку Ганса, умчалась прочь от особняка и нехорошего предчувствия.

– Ганс… – задумчиво произнесла Тася, когда они отошли достаточно далеко от проклятого дома. Тот обернулся.

– Что? – спросил Ганс. В его голосе Тасе послышалось напряжение, и, подозревая, что они думают об одном и том же, девушка продолжила:

– Как думаешь, вдруг эта тварь права?.. Ну, то есть… может, я правда жду ребёнка?

– Да брось ты, – отмахнулся братец, но девушка услышала в его голосе неуверенность. – Она же просто хотела запугать нас.

– А может быть… – Тася вспомнила утро и осеклась, засмущавшись. – Они с патриархом хотят забрать душу нашего ребёнка…

– Давай лучше подумаем, что скажем пастору, – перебил её Ганс. – Он как духовное лицо должен знать об этой сущности намного больше, чем мы с тобой.

– Как скажешь, – вздохнула Тася, подумав о том, что почти впервые в жизни братец не смог её успокоить. Проходя по Химиль-штрассе, девушка замедлила шаг – двухэтажный дом с заколоченными окнами становился всё ближе, и она словно подсознательно оттягивала с ним встречу.

– Ты посмотри, – произнёс Ганс с горечью, останавливаясь напротив заброшенного жилья. – Краска совсем поблекла, дверь покосилась…

– Неудивительно, – хрипло ответила Тася, стараясь справиться с комом в горле. – Десять лет прошло.

– Десять лет, – покачал головой братец. – Я словно вчера прибегал сюда и ждал, пока ты выйдешь погулять. А старик Штайн звал меня к ужину… подумать только!

Девушка промолчала. Вид брошенного ее семьей дома навеял тоску, словно она увидела мёртвого родственника. «Оболочка цела, – подумала она, подходя ближе и виновато глядя на засохшее растение на окне. – Но жизни в ней больше нет и не будет…»

***

– Доброе утро, святой отец! – поздоровался Ганс, когда заспанный священник, хмуро оглянувшись по сторонам, впустил их дом. Тася всю дорогу искоса поглядывала на братца и обратила внимание, что тот всё ещё старался на что-нибудь опереться.

– Как поживаете? Как твоё здоровье? – спросил пастор ворчливо, обращаясь к Гансу. Приглядевшись, девушка заметила, что рука священника была обмотана куском белой ткани.

– Намного лучше, – ответил Ганс. – Что с вами случилось, отец Хуго?

– Ничего, – хмуро отозвался тот. – Просто та тварь не хотела выпускать меня из замка.

Подойдя к молодожёнам, пастор снял с руки повязку, продемонстрировав рваные следы от зубов. Тася вздрогнула.

– Расскажите мне о ней, – попросил Ганс. – Что это за существо?

– Карл фон Штайн называл её «богиней», – тихо добавила девушка, справившись со страхом, холодной глыбой лёгшим на её отогретую душу.

– «Богиня»? – мрачно усмехнулся пастор. – Он ей льстит! Она всего лишь речной дух, хотя довольно кровожадный и сильный. Ваши предки заигрывали с ней с давних времён, с того самого дня, когда был заложен первый камень дома в Хафенберге. Тогда бушевала чума, и кто-то из Штайнов додумался попросить духа о покровительстве. Об этом давно забыли, но, надо сказать, что тварь на протяжении многих веков честно держала данное слово. Мор и голод обходили наш городок стороной, а то, что раз в несколько месяцев в реке кто-нибудь тонул, казалось ничтожной платой за благополучие и покой. Инквизиция, естественно, не поощряла болтовню о речном духе, но в летописях говорится, что горожан часто можно было застать спускающимися к реке под покровом ночи. Обычно ей приносили в жертву домашнее животное. Иногда – нежеланного младенца. Плотоядная тварь принимала его с радостью.

– Младенца? – с ужасом переспросил Ганс. Отец Хуго кивнул.

– Так было долгое время, пока ей так же, как и вашему патриарху, не захотелось большего, – Пастор исподлобья поглядел на молодого человека. – Теперь она поглощает только души людей, а Карлу фон Штайну достаётся тело.

– Хотите сказать, что он…

– Да-да-да!.. – нетерпеливо перебил её пастор. – Только не заставляй меня говорить об этом подробнее – я и так сыт по горло всей этой дьявольщиной! Я далеко не воин Господень. Я скромный исполнитель формальностей. Крестить, обвенчать, проводить в последний путь – вот обязанности, к которым я привык. Я верю в защиту церкви, но не всецело, и точно не хочу мериться силами с речным духом. Мы с ней чудесно не замечали существования друг друга все эти годы, и я хочу, чтобы такая идиллия продлилась до самой моей смерти.

– Как её убить? – вдруг спросил Ганс, и в его голосе Тася услышала стальные нотки.

– Я не знаю, – с нарастающим нетерпением ответил пастор. – Но говорят, что слияние духа и Карла фон Штайна настолько велико, что как патриарх не может без неё выжить, так и она без него.

– Иным словами, – осторожно уточнила Тася, – нам надо дождаться… смерти патриарха?

– Надеюсь, что да, – устало ответил отец Хуго. – А теперь, Фрида и Йоханн, простите, но мне не до вас. Я должен написать проповедь к завтрашнему дню.

– Мы пришли к вам не только чтобы поговорить о патриархе, – сказал Ганс. – Вчера моя кузина Ирмгард преставилась, и мы хотели бы попросить вас отпеть её.

– Преставилась? – удивился пастор. – Я думал, она уже много лет, как померла. О старухе давно не было слышно в городке. Что же, отпеть так отпеть. Надеюсь, что вам будет чем заплатить.

***

Кроме Таси и Ганса на похоронах кузины присутствовало всего несколько человек из Штайнов-отщепенцев, происходивших от порочного союза с простолюдинкой. Здесь был Тасин троюродный брат Алоис, трудившийся кузнецом, двоюродный дядя Бруно, промышлявший контрабандой, прабабушка Бригитта, всё ещё живая и содержавшая заведение, которое старуха уклончиво называла приютом. Рядом с Бригиттой стояла её любимая подопечная Магда, смотревшая на похороны большими испуганными глазами. Из собравшихся у гроба Ирмгард Ганс был единственным «фон», и Штайны, не удостоившиеся аристократической приставки, обращали к нему свои взгляды чаще, чем к покойной. Среди собравшихся гулял шепоток, и Тася, делавшая вид, что молится, старалась уловить малейшее слово, которое могло рассказать ей чуть больше о кузине.

– Вот же старая лисица, – ворчала на немецком Бригитта, с ненавистью поджимая губы. – Где же она спрятала своё богатство?

– Не было у неё никакого богатства, – грубо оборвал её Алоис. – Ты что, старуха, не помнишь, что перед смертью Ирмгард разорилась?

– Богатела-богатела за чужой счёт, а потом взяла и разорилась? – вспылила прабабка. – Да я ни за что в жизни в это не поверю! Она просто схитрила, чтобы никто и рот не разевал на её денежки.

– Именно поэтому она переселилась в дыру и питалась объедками, которые ей приносила дурёха Марта, – хмыкнул Бруно. – Нет. Вероятнее всего, кто-то заставил её отказаться от всего, что она имела. Вы же помните, как быстро перешёл клуб от неё к какому-то молодому парнишке? Ирмгард скрывала какую-то тайну. Настолько важную, что предпочла сдохнуть в бедности, но унести её с собой в могилу.

– Послушай-послушай, – зашептала Тася и потянула мужа за рукав. – Ты слышал?

– Слышал, – тихо ответил Ганс.

Подойдя к гробу, девушка склонилась над покойной, делая вид, что целует её в лоб. «Ирмгард-Ирмгард, – подумала она, глядя на мёртвую кузину с брезгливой жалостью. – Ты же звала нас сюда, чтобы рассказать всю правду. А теперь правду похоронят на Хафенбергском кладбище вместе с тобой, и по весне мальчишки будут играть на вашей могиле в прятки».

После похорон Тася уговорила Ганса побродить по кладбищу.

– Думаешь, надгробия поделятся с нами своими тайнами? – скептически спросил Ганс. Девушка пожала плечами.

К вечеру в городке потеплело, пролил мелкий дождь, и Тася, подбирая юбки, бродила от одной могилы к другой, слушая, как заунывно чавкают её ботинки по грязи. Девушка читала имена, написанные на могильных плитах, будто здороваясь с надгробиями, под каждым из которых лежал кто-то из её родственников. Остановившись возле замшелого надгробия, принадлежавшего некоему Ульриху Штайну, Тася нахмурилась. Это был её дед, о котором отец решался говорить только пьяным. По его словам, Ульрих был дьяволом во плоти. «Это что, – неловко утешал отец Тасю после очередной ссоры. – Мой отец постоянно избивал нас десятерых и выгонял из дома. Брата моего забил до смерти, а мои сестрички умерли, когда он выставил их зимой из дома. Я один потому и выжил, что…» Отец поспешно замолкал, и девушке в такие минуты хотелось обнять его.

По Хафенбергу бродили слухи, что смерть Ульриха случилась от удара кочергой по затылку, но разбираться в этом никто не стал. Стоя перед маленькими надгробиями, которыми была окружена могила деда, Тася подумала, что, если бы он сейчас восстал из мёртвых, она без колебаний повторила бы то, что сделал отец.

– Спите спокойно, Альбрехт, Мориц, – пробормотала Тася, опускаясь на колени перед могилами, где покоились её маленькие дяди и тёти. – Фредерика, Хельга, Урсула, Хенрик…

Вдруг Тася запнулась. Имя на одном из надгробий было старательно соскоблено, даты смерти не было, и на камне остался только год рождения – 1855.

– Что, не нагляделись сегодня на мертвецов? – произнёс чей-то насмешливый голос. Тася вскочила. Перед ней, дерзко улыбаясь, стоял Алоис. Встретившись с настороженным взглядом Ганса, кузнец рассмеялся и протянул тому грубую ладонь для рукопожатия. Тот сдержанно сжал её, и Алоис рассмеялся снова.

– Странно, что не побрезговал, – заметил он. – А то знаю я вас, аристократов… Удивительно, я думал, на похороны к Ирмгард никто не явится.

– На похороны всегда кто-нибудь да является, – ответил Ганс. – Если не из любви к покойному, так из чувства долга, а если не из последнего, то просто чтобы развлечься.

– Что верно, то верно! – воскликнул Алоис и, оценивающе глянув на Тасю, добавил шёпотом. – А у тебя губа не дура, братец. Башмачница-то выросла хорошенькая!..

– Она всегда была красивой, – возразил Ганс. Алоис промолчал, но его взгляд продолжал скользить по фигуре девушки. Кузнец хмыкнул, нахмурился и отвёл взгляд.

– Вот крыса Ирмгард! – воскликнул он, чуть промолчав. – А ведь это она довела нас с тобой до беды, братец!..

– Это до какой ещё? – уточнил Ганс.

– Ну, как же, – удивился кузнец. – Это же она держала карточный клуб, который и разорил твоего папашу. Ты, наверное, не помнишь, какие там царили правила? А вот я помню. В конце месяца кто-то один отдаёт долги за всех...

– Как в «Энигме»? – спросила Тася, оглядываясь на Ганса. Тот кивнул.

– Да, в Хафенберге когда-то существовал клуб с такими же правилами, как и в черёмухинском. Мой отец, к несчастью, часто бывал там. Не знаю, о чём он думал. Наверное, считал, что раз ему всегда везло в картах, то будет везти и в жизни. А может, он ждал от родственницы снисхождения, но Ирмгард требовала расплатиться немедленно…

– И потому он застрелился, – подытожил Алоис. – Говорят, кузина потому и взяла тебя к себе, её мучило чувство вины.

– Я слышал об этом, – сказал Ганс тихо, глядя кузену в глаза. – А ты-то тут причём?

– Как причём, – проворчал тот. – Я ведь тоже погорел в её клубе. Одно время мы с Бруно неплохо нажились… мы тогда промышляли вместе, и, если бы не любовь к картам, я был бы сейчас богат, как чёрт. Но, увы, как-то раз меня выбрали тем, кто будет платить за всех. Бруно помог мне рассчитаться, но с тех пор он и видеть меня не желает.

– Ладно, братец! – махнул рукой кузнец. – Пойдёмте, помянем с тобой и твоей жёнушкой старуху Ирмгард и выпьем за здоровье тех чертей, которые будут печь её в аду!

– Нам некуда идти, – солгала Тася, чтобы избежать общества малоприятного родстанника.

– Как так? – удивился кузнец. – А как же ваш дом на Химиль-штрассе?

Тася перевела взгляд на Ганса.

– Он, должно быть, страшно запустел за все эти годы, – произнес братец, почесав затылок, и девушка благодарно улыбнулась этой неловкой попытке подыграть ей.

– Запустел – не запустел, а переночевать и выпить там вполне можно, – заметил Алоис и взял супругов под руки, намекая, что так отделаться от него не получится.

«Ладно, – подумалось Тасе. – Может быть, он по пьяни разболтается и расскажет что-нибудь, что может нам пригодиться».

***

– У Ирмгард был договор с Карлом фон Штайном, – наконец заговорил Алоис, отставляя от себя тарелку. В душе Тася негодовала: за полчаса кузнец уничтожил почти всё, что она приготовила на ужин Гансу. Пока мужчины приводили в порядок запустевшее жильё, девушка успела сбегать на рынок. Ей не было никакого дела до Алоиса, но желание приготовить мужу что-нибудь особенное, пусть даже в таких обстоятельствах, не оставляло ее в покое.

– Я имею в виду, письменный договор, на бумаге, – продолжал кузнец, алчно поглядывая на запертые шкафы. В них больше ничего не было, и Ганс придвинул прожорливому кузену кружку. Тот бессвязно пробормотал запоздалые поздравления со свадьбой и осушил её залпом.

– Что за договор? – спросил Ганс, пристально глядя на родственника. – Что там было написано?

– А ты, смотрю, заинтересовался, – усмехнулся тот. – Что там было написано, я, честно признаться, и сам не разобрал. Я выудил всего пару слов: «обязуюсь взять на себя всю вину», «исполнять свои обязанности до конца», «все деньги принадлежат истинному владельцу».

– Негусто, – хмыкнул Ганс. – Где ты нашёл эту бумагу?

– Я одно время вился возле Ирмгард, – признался Алоис. – Надеялся на наследство. Она, вроде, и расположилась ко мне, но я что-то расхрабрился и повадился лазить по её шкафам. Мне было интересно, на сколько я могу рассчитывать. Там я и отыскал этот документ. К несчастью, грымза застукала меня. Она разоралась, как ошпаренная кошка, и велела мне убираться прочь.

– Помнишь, твой отец тоже прогнал Клиновского, когда тот обнаружил в кабинете Штайна какую-то бумагу? – шепнул Тасе Ганс. Кузнец глянул на них непонимающим взглядом. – Что ты еще можешь рассказать о ней?

– Ну, я могу ещё сказать, что она пила, как чёрт, храпела во сне и никогда не стригла ногти, – хмыкнул кузнец и, бросив на Тасю сальный взгляд, добавил. – Да только вряд ли вам это будет интересно. Так что, детишки, моя сказка на ночь кончилась. Где у вас тут можно вздремнуть?

***

– «Вина», «истинный владелец»… – пробормотала Тася. – Ты что-нибудь понял?

Ганс заворочался на матрасе, от которого ужасно пахло пылью, и, обернувшись, посмотрел на неё сонным взглядом.

– А? Ты о чём?

– О том, что рассказал Алоис.

– А-а, – нахмурившись, протянул Ганс. – Нет, тоже ничего не понял. Спи, утром разберёмся.

Тася вздохнула и прислонилась головой к его плечу. Но, глядя, как муж вновь погружается в сон, девушка лишь острее чувствовала беспокойство, которое, как иголка, попавшая в кровать, будило её, стоило ей перевернуться на другой бок. Поняв, что уснуть не сможет, Тася осторожно выскользнула из кровати и, накинув на плечи халат, вышла в гостиную.

«Что объединяет Ирмгард, моего отца и Карла фон Штайна? – размышляла она, допивая из чашки остывший кофе. – Если бы только старуха успела рассказать нам побольше перед смертью!»

– Что, крошка, – произнёс над Тасиным ухом басовитый голос, – скучно тебе ночевать с муженьком?

Девушка вскрикнула, и тяжёлая ладонь тотчас же зажала ей рот.

– Молчать, дура, – зашипел Алоис. – У меня в кармане нож, и вот тебе крест: если я услышу шаги твоего выскочки – тут же тебя прирежу. А так мы просто мило скоротаем вечерок, и никто ничего не узнает.

«Тогда лучше режь», – мелькнуло в голове у Таси, но вслух ей удалось только бессвязно промычать. От страха у неё закружилась голова. Девушка мысленно умоляла Ганса скорее проснуться. Но, вспомнив о том, как он крепко спит, Тася почувствовала, как и без того хрупкая надежда становится всё слабее.

– Мы ведь на самом деле ровня друг другу, – продолжал шептать Алоис, и девушка с отвращением ощутила, как его губы коснулись её щеки. – Кузнец намного лучше подходит башмачнице, чем обедневший аристократ. Я человек работящий, и бедствовать ты со мной точно не будешь… да и скучать по ночам – хе-хе! – тоже! А с твоим Гансом ты скоро подохнешь в нищете.

– П-почему? – пробормотала Тася заплетающимся языком. Алоис тихо рассмеялся.

– А, так ты ещё ни о чём не догадалась? Вот же и правда, нет существа глупее бабы!

– Тот, кто решился угрожать моей жене, намного глупее.

Услышав голос Ганса, Алоис выпустил Тасю и обернулся к нему, сжимая в руке нож.

– Родственничек… – с ненавистью протянул он. Ганс был безоружен, и девушка, пользуясь тем, что кузнец не смотрел в её сторону, начала медленно пятиться к кухонному шкафу.

– Не совершай глупостей, – тихо произнёс братец, пристально глядя Алоису в глаза. – Положи это и уходи.

– Ну, да, – мрачно ухмыльнулся тот. – Как бы не так. Помнишь, как мы в детстве с тобой пытались выяснить, кто сильнее? Ты мне всегда проигрывал. Всегда. А теперь ты заделался важной птицей: колдун Карл фон Штайн оказывает тебе покровительство, а ты отхватил дочку фабриканта Анхеля из России. Не многовато ли тебе?

– Что ты мелешь? – изумился Ганс. Он стоял, не двигаясь, и Тася видела, как Алоис медленно подходит к её мужу всё ближе и ближе. Вдруг кузнец бросился на Ганса, и братец с трудом успел перехватить его руку. Увидев это, девушка наскоро выхватила из шкафа черпак и со всей силы ударила Алоиса по затылку. Тот, охнув, схватился за голову. Прежде чем кузнец успел опомниться, Ганс заломил ему руки.

– Kleine! – крикнул он, обращаясь к жене. – Давай-ка сюда свой пояс!

Тася развязала поясок от халата, и Ганс наскоро обмотал им запястья Алоиса. Тот с ненавистью поглядел на супругов.

– Сейчас у тебя есть два пути, – тихо произнёс Ганс, поднимая с пола нож. – Или ты убираешься из нашего дома, или я сейчас прирежу тебя, как крысу.

– Ты не сможешь, – презрительно ответил кузнец. – Для этого надо и самому быть крысой. Хотя, может быть, ты и сможешь решиться на это, раз рядом твоя жёнушка. Я же вижу, что ты за неё и в огонь, и в воду… А много ли ты о ней знаешь?

– Замолчи, – прошипел Ганс. Алоис победно взглянул на него.

– А, Hänschen klein… [1]Я знаю, что нужно сказать, чтобы тебя задеть.

– Убирайся, – бросил Ганс и, развязав верёвки, но не убирая ножа от шеи кузнеца, жестом указал ему на дверь.

– Какое благородство, – хмыкнул Алоис. Братец медленно отвёл руку с ножом, и кузнец с внезапной прытью бросился к дверям. Тася, глядевшая на мужа, видела, что он с трудом борется с собой, чтобы не последовать за родственником и не устроить над ним расправу.

– Ну ты и дурень, – прогоготал кузнец, заглядывая в окно. – Вам теперь лучше уносить ноги из города, не то я натравлю на вас своих ребят. А у меня много друзей, и – знаете, что? Поговаривают, что чемодан, который вы притащили с собой в Хафенберг, полон денег. Вот это мы и хотим проверить, а заодно – стоила ли твоя русская жёнушка того, чтобы добиваться её взаимности столько лет.

Ганс выругался так грубо, как Тася никогда не слышала.

***

– Я так хотела найти здесь своё детство, – со вздохом произнесла Тася, собирая сумки. – Но меня словно никогда здесь и не было: всё вокруг чужое и все чужие. Здесь больше не моя земля.

– А в Черёмухине? – спросил Ганс, натягивая рубашку. Девушка молча покачала головой.

– И там тоже. Нигде нет моей земли.

Губы девушки тронула горькая усмешка.

– Видимо, это то самое, цыганское, что передала мне мать.

– Не придумывай, – возразил Ганс. – Ты ничуть не похожа на Варвару. Только Тони немного похож на цыгана…

Тася помрачнела, и Ганс обнял её и успокаивающе погладил по плечу.

До Черёмухина они доехали быстрее, чем в Хафенберг. Почти всю обратную дорогу Тася и Ганс провели в молчании: они оба слишком устали от пережитого, и каждый думал о своём. Тасины мысли метались от отца и Тони к пастору Хуго, могилам деда и его умерших детей, Карлу фон Штайну и тайнам, которые Ирмгард унесла в могилу. Ганс, щурясь, смотрел на неё, и иногда на его лице мелькала сдержанная улыбка, которая тут же сменялась выражением хмурого беспокойства.

[1] «Маленький Ганс», первая строчка немецкой народной песни

Глава 15. Искупление

У нас впереди ничего не было, мы то витали в небесах, то вдруг обрушивались в преисподнюю.

Чарльз Диккенс, «Повесть о двух городах»

Когда Тася и Ганс сошли с поезда, к ним бросилась какая-то женщина. Её голова была замотана платком, как у мусульманки, так что были видны только глаза, поблёскивавшие от волнения.

– Тася… и Ганс, верно? – тяжело дыша, спросила она и, дождавшись растерянного кивка, с облегчением вздохнула. – Я каждый день поджидаю вас на станции. Мой муж очень волновался за вас.

– Муж? – с недоумением переспросила Тася.

Женщина, скинув платок, обнажила стриженую белокурую голову.

– Мы опасаемся преследования Анхеля Штайна, – произнесла Катерина. – Но, надеюсь, что хотя бы вы двое примете наш союз.

– Союз? – пробормотал Ганс, глядя в глаза девушке. – Штайн может преследовать вас только по одной причине. И если то, о чём я думаю …

Катерина сдержанно улыбнулась.

– К несчастью, у нас нет времени на разговоры, – сказала она, приосаниваясь и глядя на молодых людей одновременно с настороженностью и вызовом. – Если вам не терпится повидать Тони, идите за мной. Дома вы его не сыщете: он наконец вырвался из клетки и не намерен туда возвращаться.

***

– Вот наше скромное прибежище, – произнесла Катерина, жестом приглашая девушку и Ганса зайти.

– Только осторожнее, не наступите на что-нибудь! – крикнул Тони, который, спрятавшись за ширмой, торопливо натягивал на плечи халат. – По полу разложены краски!

– Спасибо, – сдержанно отказался Ганс, и Тася уловила на его лице выражение брезгливости. – Мы лучше постоим.

Девушка взглянула на пол и хмыкнула: между кисточками и тюбиками с краской то и дело мелькали грязные чашки и рюмки. На дне последних темнел загустевший осадок, и девушка неодобрительно покачала головой.

– Братишка, – произнес Ганс, обращаясь к Тони. – Уютная спальня, мастерская, слуги, любящий отец… и вдруг – это?

– Расскажи мне, – вмешалась Тася, – ты что, убежал из дома? Как это произошло?

Тони вышел из-за ширмы, завязывая пояс.

– После того, как вы с Гансом уехали, отец стал совсем безумным, – произнёс он, стараясь не смотреть сестре и её мужу в глаза. – То есть, не так, как обычно. Действительно безумным. Отец отобрал у Юлии ключи и запретил выходить из дома. Он говорил, что не хочет больше её видеть, что она – чужая кровь и… знаешь, что? Я впервые в жизни увидел, как Юлия плакала. Я попытался поговорить с отцом, но он дал мне пощёчину. Я ударился головой об угол кресла, а дальше... Кажется, со мной случился приступ. Я помню только, как отец стоял на коленях и просил прощения. А потом ко мне пришёл Карл фон Штайн.

– Что? – изумилась Тася. – Патриарх? Он же порвал с нами!

– Мне кажется, что он пришёл тайком, без ведома отца, – ответил Тони. – Он вошёл ко мне в комнату глубокой ночью, так что я не знаю, кто пропустил его. Патриарх сел на край моей кровати и долго разговаривал со мной. Он говорил обо всём, о чём я мечтал. Описывал, как я стану знаменитым художником, что мои картины будут висеть в галереях по всему миру и люди будут восхищаться ими… Потом он говорил о любви. Патриарх сказал, что видит в моих глазах отражение светловолосой женщины…

– Heilige Scheiße![1] – выругалась Тася. – Отец, наверное, места себе не находит! А ты…

– Я знаю, – тихо ответил Тони, серьёзно поглядев девушке в глаза. – Но скоро я заслужу прощение.

– Это как же? – полюбопытствовал Ганс, в ту же минуту в комнате снова появилась Катерина. В руках она несла поднос, на котором стояли четыре дымящиеся чашки чёрного кофе.

– Ну, что, Тони, продолжим работу? – деловито поинтересовалась она, кивая юноше. Тот кивнул и, подхватив с пола кисточку, бросился к мольберту. Катерина поставила поднос с чашками прямо на кровать и, небрежно предложив угощаться, придвинула ногой единственную табуретку.

– Мы с мужем готовимся к выставке, – произнесла она, и Тася с ужасом увидела, как девушка начала расстёгивать пуговицы блузки.

– Кхм… любезная, – поторопился вмешаться Ганс. – Если ваш благоверный готовится изобразить вас в стиле Ню[2], то мы, кажется, не вполне готовы к такому высокому искусству.

Катерина с удивлением замерла, и её взгляд заискрился снисходительной насмешливостью. Она так и стояла в полурасстёгнутой блузке, и в разрезе ворота виднелась слишком белая кожа.

Размышления Таси об этом прервал громкий стук в дверь. Катерина раздосадовано вздохнула и запахнула блузку.

– Пойду, открою, – лениво произнесла она, и Тася с облегчением кивнула.

Впрочем, её спокойствие продлилось недолго: спустя мгновение из коридора послышались звуки борьбы и оглушительный визг Катерины, звавшей на помощь.

***

Ганс и Тони, переглянувшись, бросились к дверям. Тася поспешила за ними. Картина, представшая её глазам, вызвала у девушки испуганный возглас: та самая нищенка, которую Тася недавно видела возле сгоревшего собора, бросалась на Катерину с кулаками. Та, поливая старуху отборной бранью, пыталась отбиваться, но нищенка, несмотря на годы, была проворнее, и её меткие удары настигали девушку, как бы она ни пыталась от них увернуться. Ганс, подбежав к женщине, схватил её под мышки. Тони в это время поймал Катерину, которая то ли сделала вид, то ли на самом деле потеряла сознание. Нищенка же зарычала и попыталась на прощание лягнуть девушку ногой.

– Как ты? – обеспокоенно спросил жену Тони. Лицо его побелело от напряжения, и Катерина, высвободившись из его объятий, пробормотала, указывая на старуху дрожащим пальцем:

– В-выбросите эту т-тварь отсюда!..

Ганс утомлённо вздохнул. Нищенка в его руках продолжала извиваться, как червяк на крючке, и ему явно не хотелось с ней возиться.

– Не кради чужое, не кради чужое, не кради! – заверещала она, с ненавистью глядя на Катерину. Та, находившаяся теперь на безопасном расстоянии, презрительно усмехнулась, и старуха плюнула в неё.

– Я знаю, что он к тебе ходит! – выкрикнула нищенка. – И он даёт тебе деньги! А от меня только отворачивается… Лживая, паршивая дрянь!.. Тряси деньги с других, а не с него – с моей любви, с моей радости…

Катерина холодно улыбнулась и, поправив выбившуюся из причёски прядь, подошла ближе.

– О чём ты? – спросила она с презрением. – «Твоя любовь» выставила тебя за дверь, как только ты понесла.

Старуха дёрнулась.

– Мне надо было утопить тебя в речке! – прошипела она. Ганс, пользуясь тем, что нищенка притихла, крепче подхватил её под руки и стащил вниз по лестнице. Вернулся он, тяжело дыша, с расцарапанными руками, и Тася, проклиная про себя Катерину и её мать, принялась вытирать его кровь носовым платком.

– О чём она говорила? – спросила девушка, когда после недолгой борьбы любопытство в ней победило негодование.

– О моём батюшке, – коротко ответила Катерина, отряхивая платье. – С недавних пор он соизволил признать меня и даже начал принимать некоторое участие в моей жизни… Общаться со мной он, конечно, не стремится, но зато даёт денег на мои капризы. Господи Боже, – засмеялась девушка, и Тася впервые увидела на её лице выражение искреннего счастья, – да он щедрее всех моих любовников!

Тони при её словах вздрогнул, и Тасе стало его жалко.

– Кстати, отец дал и денег на выставку, – продолжила Катерина. – Она почти готова, так что, быть может, дорогая сестрица, вы с Гансом не откажетесь стать нашими первыми посетителями?

«Да ни за что!» – чуть не вырвалось у Таси. Но Тони посмотрел на неё с надеждой, и девушка скрепя сердце кивнула.

– Тогда мы идём в «Энигму»! – заявила Катерина, надевая шляпку перед зеркалом. – Только, – добавила она чуть приглушённым голосом, – боюсь, что нам придётся попетлять… В городе неспокойно.

– Что вы имеете в виду? – нахмурившись, спросил Ганс. Катерина с сомнением посмотрела на Тасю.

– В последнее время работа на фабриках вашего отца идёт не так хорошо, как раньше, – произнесла она нехотя. – Там, честно говоря, всегда были плохие условия. Я помню это: имела счастье работать на вашей ткацкой фабрике. За свою жизнь я была и горничной, и кухаркой, и нянькой, и торговкой в лавке, но только работа на фабрике Анхеля Штайна запомнилась мне, как беспросветный ад. Однако, как оказалось, всё может стать ещё хуже.

– Что же вам так не нравилось? – хмыкнула Тася. Она чуть не сказала, что с большим трудом представляет себе Катерину работающей, но сдержалась: Тони умоляюще посмотрел на неё.

– К несчастью, ваш отец держит людей за скотину, – мрачно произнесла Катерина. – Однако с тех пор, как на ваших фабриках были установлены новые машины, многие из рабочих оказались на улице.

– Так это же ваш Полынин предложил их нам! – усмехнулась Тася.

– Полынин не мой, – сдержанно ответила Катерина и взяла Тони под руку. – Мой у меня только муж, и я люблю его больше всего на свете.

«Ой-ли», – подумала Тася, но в очередной раз промолчала, видя счастье на лице брата.

Но чем ближе они подходили к «Энигме», тем сильнее становилось волнение юноши: он встревоженно поглядывал то на сестру, то на Ганса, вздыхал, потом вдруг начитал торопливо повторять одно и то же: как он рад их всех видеть и какой важный сегодня день. Скоро Тася начала подозревать, что дело было не только в выставке. Когда они поднялись на верхний этаж бывшего клуба, её сомнения подтвердились.

– Mon petit! [3]– воскликнула Варвара, встретившая их у дверей и, покосившись на Тасю, шагнула к сыну, чтобы стиснуть его в объятиях. Потом она приветливо сжала Катерине руку, кивнула Гансу и, наконец обернувшись к дочери, одарила её снисходительной улыбкой.

– Не думала, что тебе будет здесь интересно, – пробормотала она с неловким смехом.

– Творчество моего брата было мне интересно всегда, – сухо произнесла Тася. – Меня же удивляет твоё участие в его жизни.

Варвара лениво пожала плечами.

– Удивляйся, сколько тебе угодно, – произнесла она равнодушно, проходя мимо расставленных по залу мольбертов и столиков с угощениями и вином. Сев за один из них, Варвара взяла в руку бокал и, откинувшись на спинку кресла, прикрыла глаза так, словно всё происходящее доставляло ей величайшее наслаждение. Тася оглядывалась по сторонам.

С левой стороны от неё располагались работы Тони. Девушка заметила, что брат отобрал для выставки картины, которыми он больше всего гордился. Здесь были «Ревность», несколько видов Хафенберга, сценки из черёмухинского быта и семейный портрет, при виде которого Тася вздрогнула и отступила на шаг.

– Ты уже закончил его? Так быстро? – спросила она, когда Тони подошёл к ней. Юноша кивнул, но в его взгляде Тася не увидела привычного самодовольства.

– Я переписывал портрет трижды, но больше не буду, – сказал он угрюмо. – Каждый раз что-нибудь было не так. То свет не такой, то чьё-нибудь лицо перекосит, как после апоплексии[4]… В конечном счёте мне удалось выписать вас всех, но вот я сам…

– … не удался, – закончила вместо него Тася. Тони помрачнел ещё больше, и девушка с запоздалым сожалением вспомнила, что тот терпеть не мог критику.

Но, как Тася не присматривалась, она не могла отделаться от ощущения, что брат, сидевший рядом с ней на картине, выглядел намного моложе её самой. Бледный, большеглазый и тонкий, он был похож на двенадцатилетнего подростка, и девушка была вынуждена с сожалением признать, что Тони ни разу ранее не терпел таких неудач.

– Глянь лучше на картины Катерины, – смущённо предложил юноша, кивая на противоположную стену. Возле неё уже стоял Ганс и озадаченно разглядывал пёструю мешанину пятен.

– Скажи, Prinzessin, – шёпотом произнёс тот, обращаясь к Тасе, – это у меня в глазах рябит, или…

– Это души, – откликнулась Катерина, и, оглянувшись, Тася увидела, что они с Варварой играли в карты и с завидной скоростью опустошали бутылку вина.

– Души, – с улыбкой повторила художница, заметив, что взгляд Ганса стал ещё более озадаченным. – Я хотела отойти от навязанного христианством видения души как самостоятельной ценности. В моём понимании душа – это всего лишь крупица энергии, источник жизненной силы.

– Ты говоришь, будто нежить какая-то, – поморщилась Тася, вспомнив слова пастора Хуго о речном духе. Тони нахмурился, по-видимому, собираясь вступиться за жену, но Варвара поманила его пальцем.

– Иди ко мне, mon chéri,[5] – позвала она его с оттенком нетерпения во властно-ласковом голосе.

– Продолжим работу над портретом? – с воодушевлением спросил юноша. Женщина рассмеялась и, поднявшись ему навстречу, поцеловала в лоб.

– Не сегодня, – распорядилась она. – У нас ещё будет время. Сейчас мне хочется провести приятный вечер за картами.

– Ты играешь с собственным сыном в карты? – с презрением спросила Тася, садясь рядом с братом. – Хотя бы не на деньги?

– Играть на интерес – будто пить воду вместо вина, – ответила Варвара. – Но не волнуйся. Мы же в «Энигме», а значит, в конце месяца за долги Тони расплатится кто-нибудь из менее удачливых членов клуба.

– Что? – с тревогой спросила Тася. – С каких пор старые правила вступили в силу? – девушка оглянулась на брата, который старательно отворачивался от неё. – Тони, во что ты ввязался!

– Сестрица, что вы, в самом деле? – произнесла Катерина почти умоляюще. – Тони – участник клуба лишь формально, его имя есть только в списках, но нет в шариках лототрона. Я вам клянусь, ему никогда не придётся расплачиваться за чужие долги.

– Чёрт знает вас обеих, – пробормотала Тася, со вздохом опуская голову. Тони, сидевший рядом, до боли сжал её руку, и девушка, вскрикнув, выдернула ладонь. Брат молча отодвинулся, и Тася заметила на его ладони несколько кровавых царапин. Она хотела сказать, что не желала его ранить, но тут к ним подошёл Ганс.

– Веселитесь? – с сомнением спросил он, оглядывая грустного Тони, расстроенную Тасю, смущённую Катерину и Варвару, невозмутимо опустошавшую очередной бокал.

– О, ещё как, – ответила последняя, со звоном ставя бокал на место и вызывающе глядя на зятя. – Жаль, только Степана нет с нами. Он бы развеселил нас и угостил хорошим вином. Это кахетинское[6] – его подарок, но бутыль уже почти выпита.

– Тобой, в одно горло, – усмехнулась Тася.

– Я думала, что вам обеим нельзя, девушки, – возразила Варвара. – А ваши мужья вряд ли бы захотели пить без вас.

– Нельзя?.. – растерянно пробормотала Тася. Мгновенная догадка вызвала у неё сперва волну страха, а после – гнева и возмущения. Она растерянно смотрела то на Ганса, то на Катерину, то на брата, читая в глазах первого недоумение, а в глазах второй и третьего – смущённую гордость.

– Ну, вы же недавно поженились, – объяснила Варвара. – Вот я и думала, что всякое может случиться. Катерина, к примеру, недавно беседовала с доктором, и тот сообщил ей, что в скором времени старик Штайн обзаведётся внуком или внучкой.

– Папа будет счастлив, – прошептала Тася, схватившись за голову. И, не выдержав, спросила: – А это точно его внук, а не Захара Полынина?

Катерина залилась звонким смехом, а лицо Тони пошло красными пятнами.

– Послушай, – произнёс он, оборачиваясь к сестре, и Тася отметила, что брат впервые говорил с ней в таком негодовании. – Я не позволю никому говорить плохо о своей жене, даже…

Внезапно его прервал чей-то громкий крик. Все пятеро обернулись к дверям, в которых, прижав руку к сердцу, стояла бледная Юлия с растрёпанной косой. Немного отдышавшись, она, будто сонная, перешагнула через порог и медленно пошла к сестре и брату. Тася невольно подалась ей навстречу, думая, что девушка вот-вот упадёт, но Юлия остановила её жестом руки.

– Со мной всё в порядке, – произнесла она, переводя дыхание.

– Отец что, выпустил тебя из дома? – спросил Тони с удивлением, обнимая сестру за плечи. Та молча мотнула головой.

– Нет, я попросила одну из служанок выпустить меня, у неё были запасные ключи. – Глаза Юлии казались огромными и печальными на её исхудавшем лице. – Тася, Тони, – умоляюще произнесла она. – Прошу вас, идёмте со мной.

– Спокойно, – мягко произнёс Ганс. – Что случилось?

– Отец и Степан с утра пошли на ткацкую фабрику, – сказала девушка. – С тех пор они не возвращались, и мне неспокойно, – Юлия опустила взгляд. – Я слышала, как они спорили. Отец говорил, что на фабриках участились несчастные случаи, из-за которых рабочие устраивают стачки, и что в этом виноват Полынин с его машинами. Степан предложил папе отправиться на фабрику вместе с ним и посмотреть, в чём дело.

– И что в этом такого страшного? – лениво поинтересовалась Варвара. Юлия обернулась на неё.

– Я боюсь, что на отца могут напасть, – тихо произнесла девушка. – Или на Степана.

– Какое тебе дело до них обоих? – мрачно спросила женщина, поднимаясь и подходя к Юлии. – Первый тебе никакой не отец, а второй, хоть и позвал тебя замуж, но будет всю жизнь изменять с дамами полусвета. Ты, кстати, помнишь, что у него есть ребёнок?

Девушка снисходительно улыбнулась.

– Я очень люблю Стефани. Поцелуйте её от меня.

Варвара побагровела. Тася, догадываясь, чем это грозит, бросилась к сестре, но женщина успела и, размахнувшись, наотмашь ударила Юлию. Все замерли. Тася прижала сестру к себе, Тони стыдливо опустил глаза. Ганс молчал, но девушка знала, что будь на месте Варвары мужчина, он бы незамедлительно ударил его в ответ. Тася почувствовала, как всё происходящее начинает пробуждать в ней ярость.

– Мы уходим, – произнесла она, взяв брата за руку. Катерина, увидев это, поднялась и, на прощание кивнув Варваре, подошла к мужу.

– Comme vous voulez, [7]– беспечно ответила Варвара. – Но, если еще захотите побывать на выставке Тони, то она откроется в пятницу. Я буду всех вас ждать. До свидания, мой маленький унтер-офицер! До встречи, Тони, любимый! À bientôt, Catherine! [8]

– У меня от этой женщины руки трясутся, – признался Ганс, выходя из «Энигмы». Юлия с благодарностью улыбнулась ему.

– Тот, кто ревнует, проиграл заранее, – ответила она невозмутимо. – Сколько бы женщин ни окружало Полынина, меня это не ранит. Я беспокоюсь лишь за его жизнь и жизнь отца.

– Я думаю, ты зря беспокоишься, – подумав, произнёс Ганс. – Но, если их нет так долго, я схожу на ткацкую фабрику и поискать их. Один, – добавил он, строго глядя на девушек и на Тони.

Брат открыл рот, чтобы возразить, но Тася ткнула его локтем в бок.

– Иди, – сказала она Гансу и, подумав, добавила: – Mit Gott![9]

Молодой человек с сомнением посмотрел на неё, но ничего не сказал и только поцеловал на прощание.

– Пошли, – скомандовала Тася, как только фигура Ганса перестала виднеться на горизонте. – Мне неохота было препираться с этим упрямцем, а теперь мы можем спокойно отправиться следом. Вы как, в порядке?

Юлия и Тони молча кивнули. Но, глядя на побледневшие лица обоих, Тася с сомнением подумала, не стоило ли ей проводить их в особняк, а уже потом нагнать братца. «Тони слишком слаб, да и Юлия тоже, – подумала она. – От них мне будет больше хлопот, чем пользы…» Катерина выглядела более решительно, но мысль о том, чтобы идти на фабрику вместе с ней, тоже не вызывала у Таси воодушевления.

– Я много лет работала на ткацкой фабрике и хорошо знаю, как она устроена, – заметила Катерина, словно почувствовав настроение девушки. – Но не волнуйтесь. Со мной вы не потеряетесь.

Тася задумалась.

– Надеюсь, на вас можно положиться, – сказала она наконец. Мысль потеряться на фабрике, да ещё с братом и сестрой, заставила её поёжиться. Катерина кивнула, и на её лице появилась обычная невозмутимая улыбка.

***

– Вы уверены, что нам стоит туда идти? – с сомнением спросил Тони, указывая на фабричные ворота. Они, против обыкновения, были распахнуты, и дурное предчувствие знакомым холодом сковало Тасину душу.

– Идём, – с трудом произнесла она и первой прошла во двор. Остальные покорно последовали за ней.

Тася, впервые за много лет шагнувшая на фабричный двор, чувствовала, как оживают в ней старые воспоминания. Первый год после того, как предприятия трёх купцов перешли в руки Штайна, на фабриках регулярно пытались устраивать стачки. Заканчивались они всегда по одному сценарию: полиция, аресты и кровь на фабричном дворе, которую дворник, в зависимости от сезона, пытался или смыть водой, или засыпать снегом. Штайн после очередного восстания обычно подолгу стоял у ворот, и маленькая Тася, глядя на его мрачное лицо, чувствовала, что какая-то неведомая сила заставляла его изо всех сил держаться за фабрики вместо того, чтобы позволить рабочим захватить их или разнести по кирпичику.

«Почему я вспомнила об этом?» – нервно рассмеялась про себя девушка, и под её ногой вдруг хрустнуло стекло. Подняв взгляд, Тася увидела, что одно из фабричных окон было разбито.

– Слышите? –спросила Юлия. Тася промолчала. Но, чем ближе они вчетвером подходили к зданию фабрики, тем отчётливее ей слышался шум, непохожий на обычную производственную суету. В нём слышались неразборчивые крики, и, прежде чем Тася успела об этом подумать, сестра тихо сказала: – Я думаю, что идти здесь небезопасно. Давайте зайдём с чёрного хода.

– Здесь везде небезопасно, – пробормотал Тони. Он был бледен как мел.

– Ну-ка, соберись, – Тася несильно хлопнула брата по плечу. – Давай. Если боишься или плохо себя чувствуешь – иди домой.

– Я должен узнать, что с отцом, – пробормотал Тони сквозь зубы. – И вас защитить, если что.

Последняя фраза заставила Тасю улыбнуться, хотя её и колотила нервная дрожь. Одна только Катерина казалась невозмутимо спокойной. Она первой подошла к обшарпанной двери, потянула её за ручку на себя, вошла внутрь и прошептала так, что Тасе показалось, будто она видит на её лице широкую улыбку в темноте:

– Знакомый воздух! Сколько лет я здесь…

– Не шумите, – попросила Юлия, и Катерина замолчала.

– Я знаю здесь всё, – заговорила она снова, уверенно поднимаясь по лестнице. Глаза Таси ещё не успели привыкнуть к темноте, и девушка нехотя взяла Катерину за руку. За вторую её руку поспешно ухватился Тони, который начал часто вдыхать воздух.

– Только бы с ними всё было в порядке, – прошептала Юлия. Катерина оглянулась на неё.

– Я думаю, что вам не о чем волноваться, – заметила она.

– Памятуя о том, как рабочие когда-то давно утопили городового в тесте… – покачав головой, задумчиво произнесла Юлия. Послышался тихий смех.

– Городовые – не люди, – перестав смеяться, грубо ответила Катерина. – Я и сама бы их топила. Да и было это не на ткацкой фабрике, а на хлебной. Ткачи не такие жестокие.

– Тогда что же это? – спросила Тася. Катерина замолчала. Откуда-то сверху до них доносился грохот, звон и полные ярости крики.

Вдруг и лестница загудела от чьих-то торопливых шагов. Тася едва успела прижаться к перилам, когда на неё вылетел запыхавшийся Полынин. Заметив сестёр, он отпрянул, глубоко вздохнул и, закрыв ладонью глаза, прислонился к стене.

– Что ты тут делаешь? – пробормотал он обречённо, и Тася догадалась, что он обращается к Юлии.

– Где отец? – спросила та в ответ. Полынин молчал, и девушка, пройдя мимо Таси, приблизилась к нему.

– Где он? – повторила она, хватая Степана за запястье, чтобы он не мог прятать глаза.

– Он где-то там, с рабочими, – нехотя пробормотал Полынин. – Я думать забыл о Штайне, я спасался!..

– От чего? – продолжала настаивать девушка. Полынин зажмурился и вдруг, оттолкнув её, бросился бежать. Юлия поспешила за ним, и когда Тася, ошеломлённая увиденным, наконец смогла вымолвить хриплое: «Юлия, стой!», девушка уже скрылась в одном из коридоров.

– Вот дьявол! – выругалась Тася. Но времени на раздумья у неё не осталось: лестница затряслась снова, и девушка не успела увернуться, когда кто-то цепко схватил её за руку.

– Прячемся! быстро! – прохрипел Штайн, волоча её за собой. Справа от лестницы была дверь, и Анхель бросился к ней, махнув рукой остальным, чтобы те следовали за ним. Краем глаза Тася успела увидеть несущуюся по лестнице толпу, и в груди у неё похолодело от страха.

– Все здесь? – шёпотом спросил Штайн, закрывая дверь на задвижку. На складе было темно, и Тася вынула из кармана зажигалку.

– Ты, Тони… – взгляд Анхеля остановился на Катерине. Фабрикант презрительно скривился. – И ты ещё. Знали бы вы, как я несказанно «рад» вас здесь видеть! И какой чёрт вас принёс сюда?

– Мы боялись за тебя, – прошептал Тони.

– «Боялись», – передразнил Штайн и замахнулся, чтобы дать ему пощёчину, но передумал и со вздохом опустил руку.

Голоса за дверью на мгновение стали громче. Тася зажмурилась и машинально схватила Тони за руку. Ладонь брата была ледяной, и девушка догадалась, что ему тоже было очень страшно. Одна Катерина, казалось, сохраняла спокойствие. Глядя на силуэт девушки у противоположной стены, Тася с удивлением подумала, что девушка ни капли не боялась восставших.

– Ушли? – шёпотом спросил фабрикант, когда голоса стали отдаляться. Тася мотнула головой, и Штайн приложил ухо к двери. – Ушли.

– Кажется, да, – отозвалась Тася и с сомнением добавила: – Стоит ли нам выходить отсюда, пока не прибыла полиция?

– Полиция? – хмыкнул Штайн. – А кто её позовёт?

– Ганс. Или Юлия, – сказал Тони, умолчав о Степане.

– Что, и они зде… – воскликнул фабрикант, и Тася, зашипев, зажала ему рот рукой. Штайн оттолкнул её.

– Юлия-то здесь какого лешего делает? – добавил он тише. И, не дождавшись ответа, с горечью пробормотал: – Я воспитал идиотов. Если бы вы не явились сюда, мне было бы намного легче!

– В любом случае, Тони прав, – внезапно подала голос Катерина. – Они могут позвать сюда полицию.

Тася обернулась. Катерина что-то вытащила из кармана платья.

– Поэтому мне придётся действовать быстро, – тихо добавила девушка, наставляя на Анхеля пистолет. – Вы двое, не суйтесь. Вас я отпущу живыми.

– Ч-что ты несёшь? – нервно рассмеялся Штайн, делая шаг Катерине навстречу.

– Иди, – произнесла та с ненавистью. – Иди навстречу своей смерти. Я помню каждый чёртов день, проведённый на твоей фабрике. Я помню, как одной моей подруге оторвало руку дурацким сломанным станком. А ты, а ты помнишь это? Хочешь оказаться на ее месте?

– Зачем тебе это? – дрожащим голосом воскликнула Тася. – Брось, тебя же потом повесят!

– Мне наплевать, – огрызнулась Катерина. – Он должен поплатиться за все!

Прогремел выстрел. Тася, зажав руками уши, закричала, глядя, как бросившийся к отцу Тони упал навзничь. Катерина, выронив пистолет, попятилась к стене.

– Нет, не ты… – забормотала она. – Тони… только не Тони… Нет, нет…

Шатаясь, Катерина шагнула к юноше, но Штайн, зарычав, отшвырнул её в сторону. Та вскрикнула, ударившись головой об пол.

– Тони, как ты? – пробормотал фабрикант, опускаясь на колени и прижимая сына к себе. – Ответь, родной. Тебе больно? Тони, скажи что-нибудь… скажи что-нибудь, сынок… Тони, дьявол тебя побери, говори!.. Да будь ты проклят! Будьте вы все прокляты!

[1] Чёрт возьми (нем.)

[2] Ню — художественный жанр в скульптуре, живописи, фотографии и кинематографе, изображающий красоту и эстетику обнажённого человеческого тела.

[3] Мой маленький (фр.) – обращение к ребёнку

[4] Внезапно развивающееся кровоизлияние в какой-либо орган (чаще всего в головной мозг), сопровождающееся неожиданной потерей сознания и параличами

[5] Мой дорогой (фр.)

[6] Грузинское вино

[7] Как пожелаете (фр.)

[8] До скорого, Катерина! (фр.)

[9] С Богом! (нем.)

Глава 16. Последняя трапеза

Это ты лежишь, безгласен и недвижим?

Чарльз Диккенс, «Наш общий друг»

– Дядя Анхель, откройте, – настойчиво позвал Ганс. Голос из-за двери послал его к чёрту – в очередной раз за вечер, казавшийся Тасе бесконечным. Внизу доносились голоса и звуки шагов, но девушка не могла их слышать.

– Может, поспишь, Kleine? – спросил братец, дотрагиваясь до её плеча. Тася мотнула головой: она с трудом держалась на ногах, но чувствовала, что стоит ей только прилечь, и внутри неё разожмётся какая-то внутренняя пружина, и при мысли об этом девушка испытывала безотчётный страх. Ганс подошёл ближе, и Тася, обернувшись, обхватила его руками, пытаясь забыть, как в складскую дверь ломились полицейские, как вместе с ними на пороге появились Полынин и Ганс, как все они кричали, что надо скорее уносить ноги, а Штайн сидел на полу, прижимая к себе мёртвое тело, и свирепо рычал на каждого, кто решался к нему приблизиться. В конце концов, городовому и Гансу наконец удалось оттащить его от Тони, а Полынин, взяв на руки тело, глухо пообещал:

– Не волнуйтесь, господин Штайн… я донесу его.

Фабрикант плюнул и его лицо исказилось ненавистью.

До похорон Тони было решено положить в его спальне, и, как только тело юноши опустилось на кровать, Штайн, вырвавшийся из рук Ганса, бросился к сыну, чтобы снова стиснуть его в объятиях.

– Господин Штайн, – прикрикнул на него полицейский, – возьмите себя в руки!

Но фабрикант, схватив со стола трость, запустил его в городового, и тот торопливо скрылся за дверью. В Тасю, попытавшуюся урезонить отца, полетел портсигар, и остаток вечера она провела на кухне, прижимая ко лбу мокрое полотенце.

– Папа велел привести врача, – сообщила Юлия, заглядывая на кухню, и, подойдя к сестре ближе, взглянула на неё с деловитым сочувствием сестры милосердия.

– Больно? – спросила она, и девушка в ответ мотнула головой. Полотенце было всё испачкано кровью, но ей было всё равно. Из забытья Тасю вывел донёсшийся сверху грохот. Бросившись наверх, она едва не столкнулась с убегающим доктором, вслед которому летели книги, пепельницы, чашки и отборная брань.

– Мой сын жив! – орал Штайн, вооружившись кочергой. Стоявший в дверях – всклокоченный, в окровавленной рубашке, расстёгнутой на груди, он был по-настоящему страшен. – Заткни свою паршивую глотку, du, Kurpfuscher!.. [1]Это ты сдохнешь, а не Тони! Ты сдохнешь… Ich verfluche dich! [2]Вы все сдохнете, а мой сын будет жить!

– К несчастью, – пробормотал доктор, прячась за спину Ганса, – это невозможно. Пуля попала прямо в сердце, и…

Штайн закричал снова. На этот раз он уже не ругался и не проклинал. Он, запустив пальцы в волосы, хрипло выл, согнувшись пополам, и доктор, воспользовавшись минутой, поторопился унести ноги. Тася, подбежав к отцу ближе, схватила его за руки, но тот, не обращая на дочь внимания, продолжал заходиться в надтреснутом, нечеловеческом вопле. Вскоре на шум прибежали Хелена и Зельва с тётей Мартой и, остановившись поодаль, принялись с любопытством наблюдать за сценой. Анхель Штайн, заметив их, замолчал, и, погрозив женщинам кулаком, заперся в спальне Тони, крикнув из-за двери, что, если они будут ломиться к нему, он выйдет снова и поубивает их всех.

– Уходите отсюда, – устало велел Ганс, обращаясь к гостьям. Но те продолжали стоять, и молодому человеку пришлось прикрикнуть. Те словно ожили и, спотыкаясь и путаясь в платьях, бросились бежать. На мгновение стало тихо. Только из-за двери спальни доносилось негромкое бормотание, и Тася, подойдя ближе, услышала, что отец разговаривает с Тони. Девушку пробрала дрожь. «А может, и правда он жив?» – мелькнуло в её голове. Разум мгновенно ухватился за безумную надежду. Но тут же Тасе вспомнилось, как безжизненно свисали руки её брата, пока Полынин нёс его – и зародившаяся было надежда немедленно обратилась болью.

– Кто-то должен уговорить его отпустить Тони, – пробормотала Тася. Её взгляд зацепился за проходившую мимо Юлию. Но та, подбежав к сестре и Гансу, испуганно прошептала:

– Там гости…

– Какие гости? – удивился Ганс. Тася закусила губу и тихо застонала. «Отец же рассылал приглашения на свадьбу», – вспомнила она.

– Что делать? – спросила она, оборачиваясь к мужу.

– Скажи, что мы сейчас не можем их принять, – сказал Ганс.

– И чтобы они ехали обратно? – уточнила Юлия. Молодой человек нахмурился.

– Иди вниз, – сказал он. – Сейчас я разберусь со Штайном, и подойду к тебе.

– Я сама поговорю с отцом, – тихо сказала Тася. Ганс с удивлением посмотрел на неё.

– Уверена? – спросил он после непродолжительного молчания. Тася кивнула и, дождавшись, пока Ганс с Юлией уйдут, ещё раз постучала в дверь. Ответом было молчание. Штайн уже не бормотал и не выл, но девушка слышала его тяжёлые шаги из стороны в сторону.

– Папа! – позвала она и постучала чуть громче. Шаги замерли. Потом Тася с замиранием сердца услышала, как они приближаются к двери.

– Ч-чего тебе? – прохрипел отец, распахивая дверь. От его сверлящего, полного злости и боли взгляда душа у Таси ушла в пятки. Она с трудом заставила себя переступить порог. Увидев лежащего на кровати Тони, девушка вскрикнула. В комнате горел светильник, и Тася впервые смогла разглядеть багровевшую на его груди рану. Глаза брата были прикрыты, и, если бы не растёкшееся по его рубашке алое пятно, она могла бы подумать, что он спит. Тасе вспомнилось, как Тони на днях пролил на себя краску и, словно надеясь, что это опять краска, а не кровь, Тася склонилась над братом и дотронулась до него ладонью. Пальцы коснулись чего-то холодного и липкого.

– Тони, – прошептала девушка, обессиленно садясь на кровать. Внезапно ей стало нечем дышать, перед глазами потемнело, и Тася, боясь, что она теряет сознание или сходит с ума, схватилась за виски.

– Он умер, – выдавила она с трудом, поднимая на отца взгляд. Тот молча смотрел на неё.

– «Умер», – повторил он тихо. – Да чтоб тебе провалиться за такие слова!..

– Думаешь, мне это легко? – дрожащим голосом спросила Тася. Лицо отца расплылось и, когда его рука тяжело легла на её плечо, девушка догадалась, что плачет.

– Ничего, дочка, – бормотал Штайн. – Ничего… Тони же на самом деле не умер, ты сама видишь. Он только немного приболел, но он нас слышит. Я чувствую его дыхание… Я позову патриарха, и он вылечит моего мальчика. Только не говори никому об этом, хорошо?

Тася отстранилась. Глаза отца были полны безумного блеска. Он улыбался, и девушка почувствовала непреодолимое желание перекреститься.

– Это будет наш секрет, – продолжал шептать он, обнимая её за плечи.

– Не надо патриарха, – пробормотала Тася, глядя отцу в глаза. – Слышишь, папа? Всё, что угодно, но только не он. Я запрещаю тебе…

– Запрещаешь, – усмехнулся Штайн и вдруг замер, прислушиваясь. – А что это за шум?

Тася, прислушавшись следом за ним, уловила хлопанье двери и громкий говор, извещавший о том, что гости уже поджидали их внизу. «Только не это», – хотелось закричать ей про себя.

– Они приехали к вам на свадьбу? – растерянно спросил отец, глядя на Тасю. – У вас же должна была быть свадьба… Я чуть не забыл, ну надо же… Всё это из-за Тони и из-за его болезней. Спустись-ка вниз и попроси их подождать патриарха.

Тася промолчала, и Штайн раздосадованно махнул рукой.

– Тогда я сам пойду к ним.

– Постой! – крикнула девушка, но отец, оттолкнув её, бросился к лестнице. Сбежав следом за ним, Тася в отчаянии замерла. Гостиная была битком набита гостями. Тасе даже подумалось, что весь Хафенберг решил съехаться к ним. «Даже на Рождество их было меньше!» – в отчаянии подумала она, глядя, как на пороге появляются всё новые и новые люди, которых она, как ни старалась, никак не могла узнать. Штайн тем временем откашлялся, привлекая внимание.

– Дорогие гости, – начал он торжественно, – я счастлив видеть вас всех по случаю свадьбы моей дочери… Fühlen Sie sich wie zu Hause![3]

Приехавшие ответили молчанием. Они с удивлением и страхом переглядывались между собой, пожимая плечами, и Тася догадалась, что Юлия и Ганс уже рассказали им правду. Наконец от толпы гостей, как парламентёр, отделилась тётя Луиза.

– Анхель, – произнесла она, глядя фабриканту в глаза. – Твоя… приёмная дочь рассказала мне, что Тони убили… Это правда?

Во взгляде Штайна мелькнула ярость.

– Это слухи, – пробормотал он, и Тася с ужасом заметила в его глазах всё тот же безумный блеск. – Слухи! – повторил он громче, обводя гостей взглядом, в котором теперь сквозила враждебность. – Мой сын был ранен, но он жив. Он немного болен… ничего серьёзного. Но скоро Карл фон Штайн исцелит его!

Тётушка отшатнулась. Она с изумлением поглядела на Ганса, стоявшего в дверях. Тот подошёл ближе и что-то шепнул ей на ухо. Луиза понимающе кивнула и, неодобрительно покачав головой, села в кресло.

– Уведи его, – тихо попросила Тася Гансу, кивая головой на отца. Тот кивнул.

– Хорошо. Потом я схожу на кладбище и договорюсь о похоронах. Юлия пообещала заняться поминальным столом…

– Как она быстро, – с ненавистью прошептала Тася. – Как все вы быстро… как вы торопитесь его похоронить…

Внезапная боль, как тлеющий уголёк, медленно разгоралась в груди, но, подняв глаза на мужа, девушка увидела в его глазах ту же боль.

– Старик Штайн не торопится, – пробормотал он, отводя взгляд. – Но Тони это не поможет, Kleine.

От его слов Тася вздрогнула, и Ганс, прижав её к себе, прошептал:

– Я, наверное, ни в жизнь не смогу себе простить, что не проводил вас троих домой… Если бы не моя глупость, с ним всё было бы в порядке. Ненавижу себя за это…

– А я себя, – тихо сказала Тася.

– Отдохни немного, – предложил Ганс. – До похорон… а то потом не удастся.

– Если останусь одна, я с ума сойду, – возразила Тася. – Лучше помогу тебе чем-нибудь… или схожу к Юлии на кухню.

– Только если тебе так легче, – кивнул Ганс. Он мягко отстранил её, и на мгновение, чувствуя, как отдаляется его успокаивающее тепло, девушка ощутила, как её охватывает безотчётный страх. К горлу вновь подступил комок и, чтобы не расплакаться, Тася развернула ребром маленькую железную пуговицу на рукаве пиджака и со всей силы вдавила её в кожу. Очнулась девушка только когда по руке заструилась кровь. Кто-то из гостей, проходя мимо, брезгливо покосился на неё и отошёл подальше. «Как от прокажённой, – мелькнуло в голове у Таси. – Вот и прекрасно… чем дольше вы не будете ко мне лезть, тем лучше».

Но, заглянув на кухню, девушка оторопело замерла. За спиной Юлии, которая, засучив рукава, как обычно, что-то помешивала, раскатывала и нарезала, стоял Полынин.

– Чем быстрее ты решишься, тем лучше, – с нажимом произнёс тот. Юлия не ответила, и Степан, подойдя к девушке, схватил её за руку и развернул в себе.

– Отпусти, ведь пригорит сейчас, – тихо попросила та, вырываясь из его хватки.

– Я жду твоего ответа, – настойчиво повторил Полынин. – Довольно, Юлия, ты и так уже долго водишь меня за нос! Сейчас или никогда. Прими решение.

– Сейчас у меня дела, сам видишь, – уклончиво ответила девушка, возвращаясь к плите. Полынин поджал губы и, недовольно скрестив руки на груди, сердито пробормотал:

– Как знаешь. Но я не буду ждать тебя вечно. То тебе нужно согласие отца, то тебе не до меня – знай, что я не позволю с собой так обращаться. Тебе придётся сделать выбор.

– Я уже сделала его, – ответила Юлия и, отложив ложку, обернулась к Полынину. Вытерев руки о фартук, она привстала на мыски и быстро поцеловала его в губы. Тася при виде этого вздрогнула. Глядя на непроницаемое лицо сестры и самодовольное – Полынина, расплывшегося в улыбке, она вдруг ощутила, как волна ненависти и отвращения захлёстывает её с головой. «И это всё – пока Тони лежит там, у себя… мёртвый!» Помогать Юлии ей тотчас же расхотелось. Тася вдруг почувствовала себя так, словно ей на плечи легла тяжёлая каменная плита, ломая кости и пригибая её к земле. Девушка хотела подняться к себе, но стук входной двери известил её о том, что кто-то пришёл.

– С гробовщиком я договорился, – сообщил Ганс, отряхиваясь от снега и, выглянув в окно, Тася увидела, что то было почти полностью занавешено метелью. – А вот с похоронами сложнее. В Черёмухине, как и ожидалось, нет ни одного лютеранского священника.

– Муж моей двоюродной тётки – пастор, – вспомнила Тася. – Я, кажется, видела их обоих среди гостей.

– Попробуем попросить их, – кивнул Ганс. Но, стоило им только показаться в гостиной, как оживлённо беседовавшие гости замерли. Почувствовав на себе десятки взглядов, полных алчного любопытства, Тася едва не повернула назад. Но, увидев, как невысокая костлявая женщина под руку с одутловатым мужчиной, поднявшись с кресел, направляются к ним, девушка поняла, что отступать поздно.

– Мои соболезнования, племянница, – пропыхтел мужчина, прислоняясь губами к Тасиной щеке. От него пахло потом и спиртом, и девушка вспомнила, что это и был пастор Пауль.

– Господь Всемогущий, как невовремя! – воскликнула его жена, тётя Ильза, заключая Тасю в объятия, пока отец Пауль пожимал Гансу руку. – Мы ехали на свадьбу, никто нас не предупредил…

– К несчастью, – холодно ответил ей Ганс, – бедный Тони имел непредусмотрительность умереть без предупреждения.

***

Остаток вечера Тася провела, бродя по особняку. Ей было невыносимо слушать болтовню гостей, которые, пользуясь тем, что Штайн снова заперся в спальне Тони, почувствовали себя хозяевами. Проходя мимо гостиной, девушка слышала, как тётки и дяди, троюродные и четвероюродные братья и сёстры увлечённо смаковали подробности гибели Тони, споря о том, кто же его убил. Когда им надоело обсуждать, кто выстрелил в него и почему юноша оказался на фабрике, они перешли к вопросу наследства.

– Теперь доля, полагающаяся Фриде, увеличится, – хмыкнула тётя Луиза и с презрением добавила, обращаясь к Фридриху. – Только подумай, мямля, каким богачом ты мог бы стать, если бы вовремя подсуетился!..

– Насколько я знаю, этой приёмной русской девочке тоже кое-что полагается, – задумчиво протянула Ильза. – А это значит…

– Здесь тоже уже поздно, – раздражённо перебила Луиза. – Она обручена с кем-то из своих. Мы упустили все возможные шансы!

– Не огорчайтесь, дорогая, – заметил отец Пауль. – Жизнь с этим семейством не стоит никаких денег. Безбожники, стяжатели, пьяницы, скандалисты… А эта Фрида! Пока она жила в Хафенберге, я ни разу не видел её в кирхе. На редкость неприятная девочка.

– Что есть, то есть, – хмыкнула тётя Луиза, и все трое на мгновение замолчали.

– А как вы думаете, – лениво протянул пастор, – что они подадут на стол на поминках?

– Вот уж не знаю, – фыркнула тётя Луиза. – Насколько я знаю, хозяйством в семейке заведует Юлия, так что, должно быть, она составит меню на свой вкус. Впрочем, вынуждена признать, что обычно это довольно вкусно.

«Довольно вкусно? – повторила про себя Тася, едва не задохнувшись от ярости. – Да чтоб вы… чтоб вы все сдохли от обжорства! Чтоб вас завтра разорвало за столом!» «Господи, – подумала она с горечью. – Бедный мой Тони…»

Чтобы не слышать и не видеть никого из клана Штайнов, Тася заперлась у себя в комнате. Время от времени до неё всё же доносились голоса и шаги прогуливавшихся по дому гостей. Тогда девушка затыкала уши, и мир вокруг погружался в звенящую тишину. Сидя так – с прижатыми к ушам ладонями, закрыв глаза, Тасе казалось, что она находится под толстым слоем воды, что она утонула, что она сама умерла, а происходящее – последние отзвуки её агонизирующего сознания. В себя её привел громкий стук в дверь.

– Ты так и не отдохнула, – заметил Ганс и, указав рукой на окно, устало добавил. – Всё готово…

Тася, взглянув, куда он указывал, увидела стоящий за воротами катафалк. Чёрный на белом снегу он казался особенно зловещим, и девушка впервые отчётливо поняла, что всё кончено. Ей вдруг стало страшно: страшно выходить из комнаты, страшно смотреть в равнодушные лица родственников, как стервятники, слетевшихся на похороны её брата, страшно вновь смотреть на мёртвое тело Тони и слушать бред отца, потерявшего связь с реальностью.

***

Дорогу до кладбища Тася спустя много лет вспоминала, как беспросветный кошмарный сон. Места в повозке не хватило и для десятой доли родни, Ганс с Юлией и отцом сели к Тасе в машину, а остальные родственники побрели пешком, кляня на чём свет стоит Анхеля Штайна, зиму и черёмухинские дороги. У ворот кладбища девушка заметила двух мужчин, и, когда она признала в одном из них Полынина, а в другом – Клиновского, ей стало до того тошно, что Тася всерьёз подумала о том, чтобы повернуть назад. Но Клиновский, заметив Тасину машину, двинулся ей навстречу, и девушка поняла, что отступать поздно.

– Сочувствую вам, фройляйн Штайн, – произнёс он, протягивая ей ладонь для рукопожатия. – Весь Черёмухин только и говорит, что о вашей утрате.

– И что же он говорит? – рассеянно пробормотала Тася, глядя, как Степан обнимает Юлию, внезапно показавшуюся ей такой незнакомой и чужой в чёрном траурном платье.

– Разное, – пожал плечами Николай. – Кто-то судачит, чья доля в наследстве теперь будет больше. Кто-то спорит, кто выстрелил в Тони Штайна – один из восставших или его жена. Кого-то интересует, что Катерина Штайн теперь будет делать со свалившимся на неё богатством…

– Каким ещё богатством? – спросил подошедший Ганс. Клиновский исподлобья взглянул на него.

– Катерина хочет доказать, что после смерти Штайна имеет право на ту долю наследства, которая полагалась Тони при жизни.

– Ничего ему не полагалось, – обессиленно вздохнула Тася. – Отец лишил его…

– Хотел, – перебил его Клиновский. – Но не лишил. Уж я-то знал бы об этом как единственный юрист в Черёмухине.

– Ну, пусть она попробует что-нибудь доказать, – пробормотал Ганс сквозь стиснутые зубы. – Пусть эта лисица только попробует сунуть свой хитрый нос в Штайновские деньги – посмотрим, что из этого выйдет!

– Таково ваше право, – спокойно заметил Николай. – А моё – сделать всё, чтобы клиент остался доволен моей работой.

– Вы защищаете интересы Катерины? – ошеломлённо пробормотала Тася. – Но… вы же сами говорили, что для вас прежде всего справедливость!

– А разве это не справедливо, чтобы несчастная девушка, всю жизнь протрудившаяся на фабриках вашего отца, наконец была счастлива и обеспечена? – пожал плечами Клиновский. – Посмотрите, – перебил он сам себя, оборачиваясь на громкий звук голосов, донёсшийся со стороны кладбища, – это не ваш отец там с кем-то спорит?

Тася замерла, прислушиваясь. В гуле возмущённых криков поверх других голосов явственно слышался голос Штайна, и девушка, побледнев, схватила Ганса за руку. Переглянувшись, они вместе бросились туда, откуда доносился шум.

– Я не позволю тебе приблизиться к нему, египетская потаскуха! – кричал фабрикант, пытаясь загородить гроб от высокой женщины в шубе. Тасе не нужно было видеть её лицо, чтобы признать в ней Варвару.

– И вам не позволю! – с яростным отчаянием продолжал фабрикант, оглядываясь на могильщиков.

– Анхель, – произнесла Варвара, прижимая к глазам кружевной платок. – Ты сходишь с ума.

Родственники, стоявшие поодаль, осуждающе шептались, качая головами, и Тасю захлестнуло волной горечи и стыда. Подбежав к отцу, она схватила его под локоть и попыталась оттащить от гроба, но тот оттолкнул её, так что девушка, потеряв равновесие, чуть не упала в яму, которую неспешно и молчаливо копали четверо сонных могильщиков, похожих на жвачных животных. Ганс, подойдя к фабриканту, молча схватил его под локти.

– Дядя Анхель, – произнёс он строго, – пустите её попрощаться с сыном. Всякая мать имеет на это право.

– Она не мать! – рявкнул Штайн, пытаясь вырваться.

– Давайте я помогу вам? – вызвался Полынин. Ганс с сомнением поглядел на него и кивнул: фабрикант был сильнее его, и молодому человеку с трудом удавалось его сдерживать.

– Вот разошёлся так разошёлся, – усмехнулся Полынин, когда им всё-таки удалось оттащить Штайна, и к гробу лениво потянулась вереница не терпящих попрощаться родственников. – И это он ещё не знает… – Степан задумчиво замолчал.

Тася, с трудом дождавшаяся, когда Варвара наплачется, подошла к гробу и, склонившись над Тони, замерла, глядя в его бледное лицо. На девушку внезапно накатила слабость, и она оперлась руками о борта. Когда-то давно мать говорила ей, что к гробу нельзя прикасаться, но девушка до сих пор не могла поверить, что похороны происходят на самом деле. Тони казался умиротворённым и спящим, как будто он задремал, закончив очередную картину, и Тася, украдкой оглянувшись, провела пальцами по его щеке.

– Тони, – позвала она тихо, словно ожидая, что он ответит. Её сердце сжималось всё болезненнее, как будто кто-то сдавливал его рукой, пытаясь выжать из него всю кровь.

– Прощай, кузен, – пропыхтел протолкавшийся к гробу Фридрих, и Тасе внезапно стало горько и тошно.

– Чего ещё не знает старик Штайн? – спросил Ганс у Полынина, но тот, выпустив Штайна из своей хватки, только загадочно улыбнулся. Пастор Пауль, начавший было дремать, забормотал молитвы, словно торопясь довести обряд отпевания до конца, и от его бесцветного, вялого голоса Тасе внезапно стало так пронзительно тоскливо, как никогда раньше. Ещё тоскливее ей стало, когда гроб принялись заколачивать: каждый звук гвоздя, вгоняемого в крышку, отдавался в её душе резкой болью, и до сознания Таси, до сих пор словно пребывавшей в тумане, начало доходить, что всё происходящее – правда.

– Тони! Тони!.. – закричал Штайн, увидев, что гроб опускают в яму. – Что вы делаете, черти, он же там задохнётся!..

Тётя Луиза с презрительным выражением лица покрутила у виска, и Тася, отрешённо стоявшая у края могилы, подумала о том, что она наверняка прикидывает про себя, какое вино сегодня подадут за столом. Снег становился всё гуще и гуще, падал за ворот, облеплял волосы, и девушка чувствовала, как холод пробирает её всё сильнее, но охватившее её оцепенение мешало Тасе пошевелиться, стряхнуть с себя снежинки и теплее укутаться в шубу.

– Держи, – произнесла подошедшая Юлия и, набросив сестре на плечи пуховый платок, наклонилась, чтобы набрать в ладонь земли и бросить её в могилу. Штайн, по-видимому, молчавший голос, ссутулившись, стоял возле могилы и не шевелился, и в его потухшем взгляде больше не было видно ни боли, ни гнева.

– Папа, – тихо произнесла девушка и, подойдя к отцу, тронула его за руку. Тот поднял на неё пустой взгляд.

– Wer bist du? [4]– сипло пробормотал Штайн. – Ich kenne dich nicht… Ruf Tony.[5]

***

К тому времени, как они возвратились домой, Тася почувствовала себя совсем больной. Холод сменился внутренним жаром, и, если бы Ганс не подоспел на помощь, девушка не справилась бы и с тем, чтобы стащить с себя шубу и ботинки. Стол в гостиной был уже накрыт, и при виде разнообразных блюд Тася ощутила, как как к горлу вновь подступает тошнота. У родственников наоборот разгорелись глаза, и они, изрядно потолкавшись в дверях, оголодавшей толпой вломились в комнату, торопясь занять места поближе к краю стола, на котором, прильнув друг к другу круглыми боками, стояли бутылки вина. Клиновский сдержанно прошествовав к столу, сел поодаль. Варвара вместе с Полыниным вошла последней и, задержавшись на минуту, чтобы окинуть сборище презрительным и мрачным взглядом, села по левую руку от Штайна.

– Уйди от отца, – шёпотом велела ей Тася. Варвара обернулась.

– Я всё ещё его жена, – произнесла она холодно.

– Вы ушли от Анхеля Штайна десять лет назад, – напомнил Ганс. – Вы явились на поминки вашего общего сына с любовником. Вы не жена ему, уважьте старика, отсядьте от него подальше.

Варвара в ответ лишь равнодушно повела плечами. Сидевший рядом Полынин взял её за руку, и девушка поняла, что они заняли оборону и будут держать её до конца. «Она не о тебе думает, – мысленно обратилась она к Тони, – а о своей репутации!.. Но, видит Господь, если сейчас за столом она начнёт играть роль скорбящей матери, я встану и задушу её». Юлия разливала по бокалам вино. Когда она дошла до Полынина, тот ухватил её за руку, и взглянул на неё одновременно требовательно и просяще. Но Юлия коротко шепнула ему: «Потом» и, подняв бокал, сдержанно предложила гостям выпить за упокой. Её голос казался ровным, но, внимательнее присмотревшись к сестре, Тася заметила, что её глаза были красными. «Ты плакала? – промелькнуло в её голове. – Ты умеешь плакать?» С трудом подняв бокал дрожащей рукой, Тася, едва не поперхнувшись, выплеснула в себя его содержимое. От этого жар захлестнул её ещё сильнее, и лица гостей расплылись, превратившись в уродливые маски.

– Упокой Господь его душу, – с важностью перекрестившись, произнесла тётя Ильза. – Наконец мальчик перестал страдать. Я помню, как тяжело он болел.

– По правде, удивительно, что ему удалось дотянуть до двадцати двух, – заметила тётя Луиза. – Врачи обещали, что Тони Штайн умрёт намного раньше.

– Бедный кузен… – бормотал Фридрих, утирая глаза замызганным платочком. – Бедный… я ведь ни разу не позвал его на охоту, а он просил…

– Он не просил, – сухо заметил Ганс.

– Да? – удивился Фридрих. – Тогда, должно быть, это был кто-то другой из моих братьев. Вспомнить бы, кто. Может, кто-нибудь из троюродных?..

Штайн сидел за столом ссутулившись и исподлобья наблюдал за гостями. Тася, следившая за отцом, видела, как его взгляд становится всё тяжелее и тяжелее.

– Дьявол вас всех побери, – пробормотал он и, поднявшись, мрачно поглядел на гостей. – Кого это вы тут поминаете?

– Папа, сядь, – прошептала Тася. Отец не обратил на неё внимания, и девушка потянула его за рукав.

– Du auch! [6]– с горечью воскликнул Штайн. – Послушайте все, – продолжал он, обращаясь к родственникам, – произошло ужасное недоразумение. Мой сын не умер. Он скоро вернётся.

– Что ты городишь, Анхель? – с возмущением поинтересовалась тётя Луиза и, не дождавшись ответа, обернулась к Тасе. – Фрида, скажи, чтобы он вёл себя пристойно!

Тася не удостоила её ответом. Но, глядя на синхронно закрестившихся Ильзу и Пауля, онемевшего Фридриха и Полынина, который с явным наслаждением осушал бокал за бокалом, девушка почувствовала, как её охватывает тихая ярость.

– Сядь, папа, – попросила она, с трудом поднимаясь и глядя отцу в глаза. Тася с трудом стояла от слабости, и Ганс, встав рядом с ней, взял её под руку.

– Тони живой, – прошипел Штайн, гневно глядя на дочь и зятя. – Это врачи с полицейскими… они сговорились. Они решили притвориться, что мой сын мёртвый, чтобы закопать его в землю. Пока вы пьёте и жрёте, он там, на кладбище, совсем один. Но ничего. Я скоро вернусь и спасу его, и вы меня не удержите.

– Ты хочешь нарушить его покой, Анхель?

От этого ледяного голоса, внезапно прозвучавшего в гостиной, все замерли. Даже Полынин перестал подливать себе вино в бокал, а Фридрих – механически перемалывать зубами еду. Медленно, словно скованные страхом, гости, не сговариваясь обернулись к двери. На пороге, опираясь на трость, стоял Карл фон Штайн. Под руку он держал молодую девушку в траурном чёрном платье. Её лицо закрывала вуаль, но в голове Таси тотчас же промелькнуло: «Катерина». Гостья, словно почувствовав её мысли, откинула вуаль и обвела присутствующих одновременно мрачным, настороженным и вызывающим взглядом.

– Ты нарушаешь все законы бытия, Анхель Штайн, – сурово произнёс патриарх, занимая свободное место за столом. Катерина поспешно села с ним рядом, так, словно боялась остаться без поддержки патриарха. – Своему сыну ты отказываешь в смерти, его жене – в праве проводить своего супруга в последний путь…

– У Тони была жена? – ахнула тётя Марта. Катерина приосанилась и, вооружившись вилкой, ожесточённо вонзила её в лежавшее на тарелке мясо.

– Была, – произнесла она с набитым ртом, жуя так громко, что, казалось, всем за столом был слышен треск разрываемых волокон. – И есть. И я никому не дам отнять то, что мне причитается.

– Клиновский говорил мне, что ты нацелилась на наследство, – с презрением бросила ей Тася. – Но как бы вы с ним вдвоём не вертелись, вам нечем здесь поживиться.

Катерина, проглотив очередной кусок, торопливо утёрла рот рукой и подняла на Тасю голодный взгляд.

– Да и чёрт с ним с этим наследством, – фыркнула она. – Мне хватит и того, что Тони задолжал в «Энигме». Во время последней игры жребий пал на него. Так что вам, дорогой фабрикант Штайн, придётся раскошелиться.

– Тони задолжал в «Энигме»? – задумчиво произнёс Ганс. – До этого вы говорили, что он пользуется в вашем клубе особыми правами. Думаете, что теперь мы поверим вам на слово?

– Ей, может быть, и не поверите, – заговорил Полынин, поднимаясь. – Но если вы не поверите мне, то это будет уже оскорблением.

– А мне чрезвычайно хочется вас оскорбить, – тихо произнёс Ганс. Полынин вскинул голову. Его глаза мрачно блеснули.

– Подумайте для начала, как вы расплатитесь за долги вашего покойного братца, – ответил он. – Сумма, которую Антоний Штайн задолжал в «Энигме», равна по стоимости всем трём вашим фабрикам, а также усадьбе и автомобилю. В этом месяце ставки были чрезвычайно высоки…

– Я вам не верю! – перебил Ганс. – Сначала докажите…

– В «Энигме» ведётся журнал, в котором записано, кто, когда и сколько проиграл, – заговорил Клиновский. – А также кто расплачивался за долги всех членов клуба в каждом месяце. Вы не доверяете моему другу, и это закономерно. Катерина, покажите им записи.

Девушка с готовностью поднялась и, отодвинув тарелки, с торжествующим видом положила на стол пожелтевшую тетрадь.

– Ещё с 1903, – произнесла она, с нежностью провода пальцами по потрёпанным листам. Тася и Ганс склонились над тетрадью. Цифры и буквы расплывались перед глазами девушки, но её взгляд зацепился за размашистые «A» и «S». Ахнув, Тася безжизненно опустилась на стул.

– Дьявол, – пробормотал Ганс. – Это же…

– Больше, чем стоят все ваши фабрики, автомобиль и усадьба, – закончил вместо него Полынин. – Я уже подсчитал. Но я готов округлить сумму долга в вашу пользу, мне не нужно лишнего.

– Вам? – перебил Карл фон Штайн. Отрывистый булькающий звук вырвался из его горла и, украдкой взглянув на знахаря, Тася в ужасе замерла: тот молча трясся от смеха, напоминающего конвульсии. Полынин замолчал. На его лице отразились одновременно обида и опаска, словно он прикидывал про себя, позволительно ли ему обидеться на старого колдуна.

– Вы, может, и обделывали свои делишки в «Энигме» вместе, – продолжил патриарх, отсмеявшись. – Но клуб принадлежал и принадлежит Катерине, а вовсе не вам, Степан.

– Но… – Полынин запнулся. Его взгляд беспомощно скользнул по смеющемуся лицу светловолосой девушки.

– Фридрих! – многозначительно зашипела тётя Луиза, толкая локтем в бок сына. – А ну-ка, приглядись к этой девушке! Кажется, для нас ещё не всё потеряно!

– Мыслите вы в правильном направлении, – заметил Карл фон Штайн, с ледяным презрением глядя на тётушку. – Фридрих оказался мудрее вас, что не прикладывал слишком больших усилий по завоеванию сердца Фриды Штайн. В конце концов, он не получил бы ни любви, ни денег. И даже если бы Тони Штайн не проигрался в «Энигме», ваши ожидания были бы жестоко обмануты.

– Карл фон Штайн, – произнесла Тася, глядя на патриарха. – Объяснитесь.

Говорить ей было трудно: язык заплетался, по лбу катился пот, но девушка, чувствовавшая на себе взгляды гостей, становившиеся всё более брезгливыми и неприкрыто враждебными, решила, больше не могла этого выносить.

– Катерина – моя дочь, – произнёс патриарх и властно положил светловолосой девушке руку на плечо. – Клуб «Энигма» всегда принадлежал мне, как и все деньги, которые когда-либо оставляли в нём игроки. Теперь моим имуществом владеет Катерина. Я думаю, что ей понадобится немало денег, когда она родит наследника.

– Так это значит, – медленно произнёс Ганс, – что и фабрики, и усадьба…

Катерина довольно ухмыльнулась, и вместе с ней ухмыльнулся фон Штайн.

– Боже мой, – охнула тётя Марта, прикрыв рот ладонью. – Ваша дочь!..

– Дети – благословение высших сил, Марта, – сурово произнёс патриарх.

– Вы долго не хотели признавать это благословение, – рассмеялась Тася.

– Я признал его, когда пришло время, – холодно ответил знахарь. – А что до вашего времени, Фрида, то оно вышло. Точно так же, как вышло время вашего отца. Пришла ваша пора покинуть мой кров.

При звуке последних слов патриарха воцарилась звенящая тишина. Кто-то из тёток изумлённо охнул, кто-то уронил вилку. Анхель Штайн, словно не замечавший ничего вокруг, возил по тарелке хлебной коркой, и Тася услышала, как он бормочет себе под нос: «Тони, Тони, где же тебя носит… Где же тебя черти носят, гости уже собрались, только тебя всё нет и нет…»

– Куда мы должны уйти? – растерянно спросил Ганс. Карл фон Штайн только презрительно дёрнул плечами, и Тася почти услышала, как он думает: «Куда угодно!»

Она невольно бросила взгляд на Клиновского. Тот обернулся к ней и с улыбкой, от которой Тасе захотелось воткнуть ему в горло вилку, произнёс:

– Возможно, кто-нибудь в городе захочет приютить вас на время.

– Кое-кого из вашей семьи я готов приютить уже сейчас, – заметил Полынин и, поднявшись, протянул руку Юлии. – Идём со мной, сестрёнка. Преданность преданностью, но ты всегда была разумной. Ты не заслуживаешь делить со Штайнами их бесславную участь.

– Я согласна, – коротко произнесла Юлия. Тася смотрела на неё, не веря своим ушам.

– На что ты согласна, дура? – спросила она, как только обрела голос. Юлия смотрела на неё, не отводя взгляда, и на мгновение девушке показалось, что та напоминает змею, замершую в ожидании добычи.

– Я согласна переселиться к моему жениху, Степану Полынину, – спокойно повторила Юлия. – Отец дал нам согласие, и вскоре мы собираемся обвенчаться.

– Вскоре?! – не выдержав закричала Тася. – С этим… этим… И как же траур? Ты, набожная ханжа, подумай хоть о том, что тело твоего брата ещё не успело остыть в могиле!..

– Я думаю, что они смогут потерпеть пару дней, чтобы это успело произойти, – с ледяной усмешкой заметил Клиновский. Тася в изумлении посмотрела на него. Николай, как и Полынин, подлил ещё вина себе в бокал, и Тася машинально отметила, как неприятно контрастирует пьяный блеск с его глаз со сдержанной жестокой улыбкой.

– Не смейте шутить в таком тоне, – попросила Варвара.

– Подлей мне вина, Hansi, – тихо попросила Тася. Тот с удивлением взглянул на неё, но налил, и девушка, поднявшись, выплеснула вино Варваре на платье.

– Что ты себе позволяешь? – закричала та, вскакивая и пытаясь отряхнуться.

– Я обещала себе, что не позволю тебе играть роль скорбящей матери, – ответила Тася. Слабость накатила на неё новой волной, и Ганс подхватил её под руки.

– Я сделала это в память о Тони, – бормотала девушка, чувствуя, как темнота укутывает её жарким одеялом, как звуки, погребённые под ним, исчезают, и в темноте остаётся только один голос – её собственный, хриплый и негодующий. – Как хорошо, что брат не видит всего этого!.. Особенно своих приёмную сестричку и мамочку! Подумать только – три наложницы Полынина за одним столом, и всех их мой брат любил до безумия!..

– Однако, – прозвучал где-то вдалеке голос Карла фон Штайна, – этому бездарному спектаклю и правда пора окончиться.

Дальнейшее Тася помнила урывками. Руки братца, прижимающие её к груди. Холодные простыни. Тихие разговоры. Ледяной стетоскоп, жалящий кожу своими прикосновениями. Знакомый голос, читающий молитвы. Другие руки – маленькие и ловкие, поправляющие одеяло. Поцелуй в щёку, от которого Тася не смогла увернуться.

– Es wird alles gut, [7]– произносит Юлия, глядя на сестру с нежной жалостью, и Тасе вспомнилось, что та часто глядела таким же взглядом на битую дичь на рынке. Тася пытается попросить её убраться, но язык не слушается, и последнее, что она видит перед тем, как окончательно провалиться в забытье – это лицо Юлии и её непроницаемый взгляд её голубых глаз.

[1] Ты, коновал! (нем.)

[2] Я тебя проклинаю! (нем.)

[3] Чувствуйте себя, как дома! (нем.)

[4] Кто ты? (нем.)

[5] Я тебя не знаю… Позови Тони (нем.)

[6] И ты туда же! (нем.)

[7] Всё будет хорошо (нем.)

Глава 17. Бледное небо

Вселенная – довольно равнодушная мать.

Чарльз Диккенс, «Холодный дом»

«Я утонула, – думала Тася, чувствуя, как волны жара и холода сменяют друг друга, накрывая её с головой. – Я уже давно умерла… тогда почему… почему я продолжаю думать…»

– Выпей, – нежно предлагал голос Юлии, и Тася дёргалась и пыталась увернуться, когда чувствовала, как рука сестры мягко ложится на её затылок, придерживая голову, в то время как вторая подносит ко рту ложку с очередным питьём. Девушка даже не могла разобрать, что это – чай? Молоко? Лекарство? Вкусы и запахи так же ускользали от её сознания, как и цвета и звуки, и Тася со сдерживаемой злостью думала, что она вновь стала тряпичной куклой в руках приёмной сестры. Потом забытье вновь утягивало её в свою трясину. Прошлое и настоящее смешивались, принимая обличия уродливых и пугающих химер. Девушке снова виделось их обручение с братцем, только молитвенник вместо пастора держала речная «богиня», и, ухмыляясь, спрашивала их, готовы ли они быть вместе в горе и радости. Затем Тасе мерещилось, что вместо Юлии возле её кровати сидит Варвара. Когда она наклонялась, щекоча лицо девушки своими надушенными кудрями, Тася принималась кричать и пыталась её оттолкнуть.

– Тише, тише, Prinzessin, – принимался успокаивать её голос братца, и Тася, которой удавалось ненадолго вернуться в реальность, с облегчением видела, что в комнате нет ни Варвары, ни хищной речной твари. От облегчения и радости на глаза девушки наворачивались слёзы, и она тянула к братцу руки, а тот обхватывал её и прижимал к себе. Тасе хотелось оставаться в его объятиях как можно дольше, но волна сновидений вновь уносила её далеко-далеко. Она то снова танцевала на Рождественском балу с Клиновским и спрашивала его, зачем он убил Тони. Клиновский, улыбаясь, отвечал, что Тони Штайн жив, и, оглянувшись, девушка видела брата, стоявшего на небольшом отдалении у мольберта. Тот не замечал сестру, сосредоточенно рисуя что-то на холсте, и Тася махала ему рукой, пытаясь привлечь его внимание. То они с Тони вдвоём оказывались в кирхе, и Тони просил у Таси, чтобы та уговорила пастора назвать его именем ребёнка. «Какого ребёнка?» – удивилась девушка, и пастор Хуго, заметив её, поманил её рукой. Подойдя ближе, Тася увидела, что на столе перед ним разложены тела младенцев. По мраморной столешнице струилась кровь, стекая на пол, и девушка вскрикнула:

– Они же мертвы!

– Один живой, – вкрадчиво прошептал Тони и, положив сестре руки на плечи, тихо попросил. – Поцелуй его от меня.

– Но я не хочу!.. – девушка, дрожа от отвращения, отвернулась от окровавленного стола. – Я не хочу никаких детей!..

– Вот как, – пробормотал задумчивый голос. Он не принадлежал Тони и, вырвав Тасю из сна, заставил её открыть глаза. Веки были тяжёлыми и липкими, и девушка, судорожно зевнув, попыталась сесть на кровати, но, ощутив дрожь в мышцах, обессиленно повалилась на подушку. Ей всё ещё с трудом удавалось сфокусировать взгляд, но мысль «Это не моя комната», промелькнула в её голове быстрее, чем Тасе удалось разглядеть обшарпанные обои, завешенное серыми шторами окно и деревянный стол, на котором стояли стакан с водой и тарелка.

– Вовремя ты, – заметил Ганс, отводя взгляд. – Я вот только ужин приготовил. Как раз гадал, удастся ли тебя накормить…

– Hansi, – перебила его Тася и, взяв ладонь мужа, принялась гладить её, перебирая кости ослабевшими пальцами. – Где мы?

– На съёмной квартире, – ответил братец. Девушка чувствовала, что ему не терпелось уйти от разговора, но под пристальным взглядом Таси, Ганс расщедрился на пояснение. – Фридрих дал мне в долг денег. Всё же он добрая душа.

– Денег? В долг?

Перед глазами Таси проплыли обрывочные воспоминания о похоронах. Ей вспомнились слова Полынина и Карла фон Штайна. Каждое из них причиняло боль, как гвоздь, забиваемый в голову, и, обхватив лоб руками, девушка тихо застонала, словно её мучило похмелье.

– Много? – спросила она, оправившись от приступа стыда и боли. Ганс покачал головой.

– Только на первое время. Ты не волнуйся, Kleine. Я уже нашёл работу: копаю могилу. Старик вернулся к старому ремеслу…

– Ботинки, что ли, чинит? – недоверчиво пробормотала Тася. – А как его рассудок?

– С рассудком беда, – признался Ганс. – Но кое-что он понимает. Например, что ты нездорова и…

Братец отвёл глаза, и Тася почувствовала, как от волнения у неё пересохло в горле.

– И ждёшь ребёнка, – выдавил Ганс, обращаясь к стакану с водой. Тася вдарила кулаком по кровати.

– Дьявол!.. – пробормотала она сквозь стиснутые зубы. – Дьявол, дьявол!..

– Тише, – умоляюще произнёс братец. – Ещё дозовёшься.

На этот раз он сам попытался взять Тасю за руку, но девушка оттолкнула его.

– Что, Ганс фон Штайн, – прошептала она со злостью, – твоя взяла. Это же ты всегда хотел детей.

– Хотел, – тихо произнёс Ганс, присаживаясь рядом. – Но я не хотел, чтобы они сделали тебя несчастной

– Как будто тебе есть дело до моего счастья, – пробормотала Тася почти с ненавистью. Братец вздохнул, и в его вздохе девушка услышала неподдельную боль, но охватившая её досада душила Тасю, мешая ей успокоиться и сказать Гансу что-нибудь успокаивающее.

– А где… эта? – спросила она, немного успокоившись. Смутное чувство, что в комнате кого-то не хватает, наконец материализовалось в образ Юлии. Братец развёл руками.

– Ушла к Полынину. Они обвенчались позавчера. Дядя Анхель ходил посмотреть, – добавил Ганс, сжимая кулаки от злости, – но его не пустили. Он так и простоял всё время за воротами в церкви. Но, говорят, Юлия в белом платье была на редкость хороша.

– Детишки выпорхнули из гнезда, – мрачно пробормотала Тася. Внезапно она почувствовала, как стылая пустота назревает в её душе и, чтобы хоть как-то отвлечься, девушка выбралась из-под одеяла и на ватных с непривычки ногах подошла к окну. Ганс, подойдя, накинул ей на плечи рубашку.

– Снег, и снег, и снег… – тоскливо пробормотала Тася, глядя на сумрачную улицу, посыпанную белой крупкой. Внезапная тоска накатила на неё, как спазм, и девушка замерла у окна, опершись руками о подоконник и низко опустив голову.

– Когда же всё это кончится? – пробормотала она с отчаянием. Ганс обнял её, но Тася впервые не почувствовала желания ответить на его нежность. Пустота разрасталась внутри, и на мгновение девушка с горькой усмешкой подумала, что это опустошающее чувство – и есть ребёнок, которого она носит под сердцем.

Несмотря на отчаянные протесты Ганса, Тася заставила себя приготовить ужин. Картофелины выскальзывали из её ослабевших рук, нож несколько раз прошёлся по пальцам, но мысль о том, чтобы снова вернуться в кровать, вызывала у неё ассоциации со смертью. Часть существа Таси просила её об этом, в то время как другая напоминала, как в детстве, лазая по чердакам старых домов, она находила забившихся в щели мёртвых бабочек. «Спрячешься от реальности – умрёшь», – говорила себе Тася и, подавляя приступы кашля, чтобы Ганс не услышал, упрямо продолжала готовить. К вечеру братец ушёл на кладбище. Он долго не возвращался, и Тася, не дожидаясь его, накрыла ужин на двоих: себе и отцу. Штайн, увидев дочь с обвязанным вокруг талии засаленным полотенцем вместо фартука, неодобрительно покачал головой.

– Совсем сдурела, – проворчал он, без особенного интереса разламывая вилкой варёную картофелину. – Я пожалуюсь на тебя Тони, когда он вернётся домой, пускай он задаст тебе жару.

– Тони?

Впервые слова отца вместо бессильного гнева вызвали у девушки горькую улыбку.

– Ты должна его слушаться, – продолжал отец. – Он всё-таки старший.

– Папа, – устало произнесла Тася, устало прислоняясь головой к твоему плечу. – Тони умер.

– Да? – недоверчиво проворчал Штайн. – А тогда кто же там стучится в дверь?

Девушка вздрогнула. В дверь правда стучали, и Тася поторопилась открыть. Ганс строго посмотрел на Тасю с порога и, покачав головой, вошёл внутрь.

– Лежала бы, – проворчал он, прикасаясь к её щеке оледеневшими губами. Тася, взглянув на него, тихо охнула: только теперь она заметила, каким утомлённым был Ганс, и какими тёмными были залёгшие под его глазами тени. Остатки обиды растворились, и девушка, прижав мужа к себе, по-матерински пробормотала:

– Ну, что же ты…

Тот настороженно посмотрел на неё и грубовато обнял Тасю за талию.

***

К вечеру Тасе вновь стало хуже. Она истратила на ужин последние силы, и к полночи вновь почувствовала слабость. Приступы кашля усилились, и Ганс, лёгший в соседней комнате, не выдержал и постучался в Тасину комнату.

– Останься, – прохрипела Тася, удерживая его за руку. Тоска девушки к ночи разрослась настолько, что Тасе казалось, что от неё осталась только оболочка, а под ней – горечь, одиночество и кашель, который всё настойчивее царапал её лёгкие коготками. Девушка чувствовала себя так, словно её мир был чашкой, которая выскользнула из рук, и теперь она безуспешно пыталась собрать её вновь по осколкам, большая часть которых разлетелась по углам или провалилась в щели между половицами. «Ни брата, ни сестры, ни дома, а отец сошёл с ума…» – подсчитывала Тася в уме, чувствуя, как равнодушие даётся ей всё тяжелее и тяжелее и его хрупкая ледяная кромка готова проломиться под напором отчаяния.

– Как ты хочешь, – не стал спорить Ганс. Почувствовав его дыхание, Тася почувствовала укол в груди – словно кто-то ввёл ей под кожу спокойствие, которое нежным теплом разлилось внутри. «Когда я с ним, я дома», – мелькнула у Таси мысль, показавшаяся ей неуклюжей. Но умиротворение пришло ненадолго. Проспав несколько часов, Тася проснулась оттого, что кто-то гремел тарелками, и Ганс, мгновенно проснувшийся, помчался на кухню.

– Старику померещилось, что Тони вернулся, и он бросался в него тарелками, – вздохнул он, садясь на кровать.

– За что? – зевнула Тася и, потянувшись, села рядом. Братец только махнул рукой.

– А за что Штайн обычно на него срывался? Просто так, от большой любви… Больше у нас нет тарелок, – обречённо вздохнул он. – Надо ещё куда-нибудь, что ли, наняться, чтобы не нищенствовать.

– Ещё чего! – возмутилась Тася, с жалостью погладив мужа по плечу. – Господи Боже, – пробормотала она испуганно. – Меня же все эти дни не было в пансионе! Мне нужно скорее поговорить с Madame…

– Уже не нужно, – ответил Ганс и, заметив недоумевающий взгляд жены, объяснил. – Они тебя рассчитали, как только стало известно, что Анхель Штайн – нищий. Французский язык теперь преподаёт племянница мадам. Говорят, глупая, как гусыня.

– Племянница, значит, – нахмурившись, повторила Тася. – Плевать я хотела на племянницу. Я или уговорю начальницу, что я лучше, или, по меньшей мере, заставлю её заплатить мне за прошедший месяц.

Ганс с уважением посмотрел на неё.

– Пойти с тобой?

– Не нужно, – покачала головой Тася.

***

Подождав ещё несколько дней, чтобы окончательно оправиться, Тася собралась наведаться в пансион. Перед этим она послала Madame записку, но та не сочла нужным ответить, и, собираясь к ней навстречу, девушка чувствовала, как её сердце колотится в предчувствии тяжёлого разговора. Но состояться ему не пришлось: увидев приближающуюся к пансиону фройляйн Штайн, сторож преградил ей дорогу.

– Пустите меня! – потребовала Тася.

– Не положено, – уныло отвечал тот и, оглянувшись по сторонам, добавил. – Мадам велела ни под каким предлогом вам не пускать. Сказала, что, если я хоть во двор вас пущу, она меня взашей погонит, а за вами пришлёт полицейских.

– Тогда я расскажу им, что Madame отказывается со мной рассчитаться, – упрямо произнесла Тася, чувствуя, как её ладони привычно холодеют от ярости.

– Не расскажете.

Девушка оглянулась. За чугунными прутьями забора, улыбаясь, стоял Клиновский. На его бледном лице играл румянец, и Тася невольно подметила, что за последнее время Николай стал выглядеть одновременно более болезненным, но притом удовлетворённым.

– В полиции за вас больше не вступятся, – вкрадчиво продолжал Клиновский, вплотную подходя к забору и обхватывая прутья руками. – И в городском суде. Нигде и никто больше за вас и ломаного гроша не даст. Вы теперь стоите не больше, чем придорожная грязь. Вы и ваш сумасшедший отец.

– Николай Александрович, – произнесла Тася, подходя ближе, – мне кажется, что вы счастливы… Я зря тратила время, ухаживая за вами во время болезни, спасая вашего брата, считая себя вашим другом… Единственное, что может дать вам счастье – это чужое страдание, так ведь?

– Возможно, – взгляд Клиновского был, как всегда, сдержанно-насмешливым, но в его голосе прозвучала непривычная серьёзность. – Во всяком случае, когда страдает тот, кто этого заслужил. Не правда ли, Лида?

Только теперь Тася заметила, что за руку Николай держал девочку. «Вернее, девушку», – поправилась она. Воспитаннице на вид было около шестнадцати или семнадцати. Она была тонкой и большеглазой, как будто нарисованной акварельными красками, и Тася внезапно почувствовала к ней жалость.

– Правда, – чуть слышно произнесла Лида, и в её взгляде, обращённом к себе, Тася внезапно уловила испуг и надежду.

– Кто она? – спросила Тася у сторожа, когда Клиновский вместе с воспитанницей отошли от забора. Разговаривая, девушка продолжала с растущей тревогой наблюдать, как Николай, взяв Лиду под руку, принялся что-то говорить ей, склонившись над девочкой. Он словно что-то внушал ей, и, вспомнив его жестокую улыбку, Тася почувствовала, как её волнение становится всё сильнее. Сторож пожал плечами.

– Почём я знаю? Какая-то новенькая, говорят, сирота. Вроде бы, из разорившихся мелкопоместных дворян…

– У неё хорошо с французским? – перебила Тася, осенённая внезапной идеей. Сторож хитро прищурился.

– А что, порекомендовать вас? Вряд ли ей будет, чем заплатить…

– Всё равно, поговори с ней, будь другом… – Тася снова запнулась, пытаясь извлечь из глубин памяти имя сторожа, но тот только махнул рукой.

– Мадам это не понравится… Ну, да ладно. Вам, поди, нелегко сейчас?

От этих слов у девушки встал ком в горле и, невнятно поблагодарив сторожа, она поторопилась отвернуться и почти бегом пуститься в сторону дома. Лишь добравшись до двери квартиры, Тася сердито смахнула с глаз слезу и, вздохнув, выругала себя за то, что так и не сказала доброму старику доброго слова. «Я ещё загляну к нему позже», – пообещала она себе. С кухни тянуло горелым и, заглянув туда, девушка всплеснула руками.

– Тони любит жаркое, – бормотал себе под нос Штайн, тыкая вилкой в кусочки мяса, почти превратившиеся в угольки. – Я приготовил ужин, – с гордостью сообщил тот, заметив дочь.

– Спасибо, папа, – вздохнув, произнесла Тася, целуя отца. Дождавшись, когда тот уйдёт из кухни, девушка поспешно выбросила испорченную еду. «Будем так разоряться – долго не протянем, – подумала она почти равнодушно и, вспомнив, что в марте у Ганса должен был быть день рождения, добавила про себя. – Продать, что ли серёжки? Всё равно мне плевать на эти побрякушки. Если только мне и впрямь не удастся подзаработать на частных уроках, но кому я теперь нужна со своим французским?»

***

Но на следующий день Тасю, заспавшуюся дольше обычного, разбудил настойчивый, но робкий стук в дверь. Наскоро одевшись, девушка поспешила к двери, чтобы увидеть на пороге вчерашнюю «акварельную» пансионерку.

– Проходи, – сонно сказала Тася, прикрывая рот рукой. Лида, робко оглядываясь, зашла в квартиру, и Тася внезапно почувствовала, как на неё накатывает волна сомнений и паники. Она вспомнила, как давно уже не вела уроков, как далека её обшарпанная квартирка от классной комнаты, а она сама – ослабевшая и рассеянная после болезни – от когда-то собранной и строгой фройляйн Штайн.

– Что же… присаживайся, – сказала Тася, провожая девушку в комнату и отмахиваясь от удивлённого отца. Ганс, быстрее сообразив, в чём дело, подхватил тестя под локоть и утащил за собой на кухню.

– Вы – фройляйн Штайн, верно? – тихо спросила Лида, раскладывая на столе письменные принадлежности. – Я о вас слышала…

– Наверное, – усмехнулась Тася, – только плохое.

– О, нет, что вы, – удивилась девушка. – Mesdemoiselles[1] говорят, что вы учили намного лучше, чем госпожа Павловская.

– Это племянница Madame? – сдержанно уточнила Тася. Лида кивнула, и злорадная гордость мгновенно вспыхнула в Тасиной груди. «Впрочем, – одёрнула она себя тут же, – посмотрим, как пойдёт дело, а там уже будем радоваться».

– Послушай, Лида, – не удержалась Тася, – а тот день, когда мы впервые увиделись… о чём ты тогда говорила с Николаем Александровичем?

Девушка, старательно выводившая в тетради «le 28 février», [2]встрепенулась и подняла на учительницу испуганный взгляд.

– Он очень добр, – пробормотала она.

– Не сомневаюсь, – хмыкнула Тася. – И всё же, о чём вы разговаривали?

Но Лида лишь опустила взгляд и больше не произнесла ни слова. Тася вздохнула и, решив оставить разговор на потом, раскрыла учебник на первом же тексте для диктанта и, откашлявшись, начала читать: «Le bonheur? Qu'est-ce que ce mot signifie-t-il? L'amour? L'amitié? L'argent? La première sourire de l'enfant?»[3] На последнем слове Тася почувствовала, как её накрывает волна дурноты, и она с горечью улыбнулась, повторив про себя с усмешкой: «la première sourire de l'enfant…»

В следующий раз Тасе наконец удалось разговорить застенчивую пансионерку.

– Николай Александрович понимает, что мне нелегко в пансионе, – заметила она, старательно склоняя глагол «aller»[4] в Passé simple. [5]– Он такой добрый и понимающий… но иногда он рассказывает вещи, которые меня пугают.

– Например? – полюбопытствовала Тася.

– Он говорит, что скоро народному терпению придёт конец, – дрожащим голосом ответила Лида. – А заодно – угнетателям… Он говорит, что тётка, которая платит за моё обучение, тоже угнетательница. Но она всего лишь держит кондитерскую лавку в соседнем городке. Николай Александрович читал мне «Французскую революцию» Карлейля[6], и потом мне всю ночь снились кошмары…

– Зачем же ты с ним общаешься? – воскликнула Тася.

– В пансионе так одиноко, – вздохнула Лида. – Тётка высылает мне денег, но никогда не спрашивает, как мне живётся. Девочки сторонятся меня. А Николай Александрович всегда спрашивает, как у меня дела. Ещё он водил меня на выставку этого несчастного художника, Антония Штайна. Кажется, он ваш родственник?

– Брат, – глухо ответила Тася. Сборник диктантов едва не выпал у неё из рук. «Клиновский водит учениц на выставку Тони? – подумала она изумлённо. – Для чего он это делает? Это что – какой-то новый способ надо мной поглумиться?»

Мысль о Клиновском, его странных разговорах с пансионерками и выставке не давала Тасе покоя весь следующий месяц. Сперва она уговаривала себя, что не может тратить лишние деньги. Но позже Лида привела из пансиона другую девочку, желавшую посещать дополнительные занятия. Тася стала чаще покупать к столу мясо и сладкое, а на день рождения мужа ей почти удалось устроить настоящий праздник. Тот, правда, отпирался как мог, и Тася чуть ли не силой притащила его к столу. Ганс уверял её, что не помнил, когда в последний раз праздновал день рождения, что ни в приюте, ни у тётки, ему было совершенно не до того. Но Тася и слушать его не желала.

– Теперь у нас всё будет по-другому, – сказала она не терпящим возражений тоном, и принялась раскладывать по тарелкам пирог. Штайн возмутился, что Тася не подождала к столу Тони, но девушка, уже почти привыкшая к речам отца, сказала ему, что брат работает над картиной и не придёт. Ганс при её словах поморщился, и девушка почувствовала, как желание порадовать его постепенно превращается в недовольство. Но выплеснулось оно не сразу, а когда братец, с тревогой поглядев на Тасю, сказал, глядя на неё с заботливой обеспокоенностью:

– Не перетруждалась бы ты. То девочек учишь, то готовишь... В твоём-то положении…

– Как будто моё положение – моя вина, – прошипела Тася, втыкая вилку так, что она прошла сквозь пирог и противно скрипнула по тарелке.

– Нет, конечно… – попытался возразить Ганс, но девушка язвительно перебила его.

– «Нет», говоришь? Может, тогда ты сам его родишь и выкормишь? Сам будешь не спать ночами, баюкая его? Сам будешь следить, чтобы неведомая тварь не утащила его душу?

Ганс поднялся и, подойдя сзади, положил Тасе руки на плечи. Та закрыла лицо руками.

– Хочешь – не хочешь, – пробормотала она глухо, – а я всё-таки напьюсь багульника. Или упаду с лестницы.

– Versuch es! [7]– вскипел Ганс, и Тася, оттолкнув его, выбежала из-за стола. Позднее она сама не могла объяснить, что на неё нашло. Всё, что Тася могла вспомнить – это мир, внезапно перевернувшийся вверх тормашками, резкую боль во всём теле, успокаивающий голос мужа, и белый потолок, распростёршийся над головой безнадёжным бледным небом, похожим на глаз с бельмом.

[1] Девушки (фр.)

[2] 28 февраля (фр.)

[3] «Счастье? Что значит это слово? Любовь? Дружба? Первая улыбка ребёнка?» (фр.)

[4] Идти (фр.)

[5] Простое прошедшее время во французском языке

[6] То́мас Карле́йль — британский писатель, публицист, историк и философ шотландского происхождения, автор многотомного сочинения «Французская революция» (1837).

[7] Только попробуй! (нем.)

Глава 18. Воды светлой реки

В материальном мире нет ничего лишнего; ни единый шаг, ни единый атом в этом чудесном здании не пропадает незамеченным, но, исчезнув, оставляет пробел в необъятной вселенной.

Чарльз Диккенс, «Рождественские повести»

– Ты имел в виду это? – дрожащим голосом спросила Тася. Тони сидел на краю кровати и молча смотрел на неё с сочувствием и жалостью. Девушка прикрыла глаза, то ли надеясь, то ли боясь, что он исчезнет. Темнота и тишина, нахлынувшие на неё, напугали Тасю. Она открыла глаза снова. Тони не исчезал. Он наконец обернулся к сестре, и Тася заметила, что тот держит на руках свёрток в пелёнках.

– Прости, – произнёс он, сжимая её ладонь, но девушка не почувствовала прикосновения. – По-другому его было не спасти.

Тася стиснула в руке край простыни.

– Следующий будет живым, – прозвучал голос брата. Тася заткнула уши. Она чувствовала, как слёзы стекают по её лицу. Ей хотелось сказать брату, какую страшную боль она чувствовала: так, словно не только её физическое тело пострадало, но и у души была сломана каждая косточка. Словно кто-то пронзил её насквозь, будто подстреленную дичь. Ей хотелось говорить об этом – но слов не было, они иссякли, а скоро закончились и слёзы. Но, видя перед собой лицо брата в туманной дымке, Тася догадывалась, что это и не нужно. Его печальные глаза светились пониманием и сочувствием. Девушка протянула к нему руки. Тони сил ближе, и от его неожиданно крепких объятий у Таси перехватило дыхание.

– Тише, тише! – одёрнул его кто-то. – Будьте побережней, что ли…

– Zum Teufel!..[1]

«Ганс», – подумала Тася. Сон оборвался в его объятиях. И, несмотря на боль, Тася лишь крепче прижалась к мужу. Хмурая сестра милосердия смотрела на Ганса с осуждением, но Тася крепко вцепилась в него ногтями, как кошка, словно пытаясь с ним слиться и избавиться от ноющего ощущения собственной ущербности и утерянной целостности. «Я как будто превратилась в обломок», – думала она, бормоча, уткнувшись мужу в плечо:

– Это всё я виновата, я… Я ведь его не хотела…

– Не виновата, – уговаривал её Ганс, гладя Тасю тяжёлой ладонью по голове. – Никто не виноват. Komm, Kleine, ganz ruhig… [2]Да уйдите же вы, вас только не хватало!

Рассерженная сестра молча поджала губы, развернулась и ушла, на прощание так хлопнув дверью, что краска с неё посыпалась снежными хлопьями. Спустя пару минут дверь столь же оглушительно распахнулась, и хлопья полетели снова. Штайн, подойдя к Тасе, молча сел рядом с Гансом. Его взгляд был внимательным и встревоженным, и девушка не удержалась от того, чтобы прошептать:

– Вы как будто на могилу пришли…

По лицу Штайна пробежала тень.

– Больше не говори так, слышишь? – тихо произнёс он и, поймав осуждающий взгляд Ганса, вздохнул. Девушка видела, что он готовится что-то сказать; шевелит губами, но не решается заговорить громче; отводит взгляд и только беспомощно гладит её по руке.

– Хватит мне Тони, – глухо пробормотал он, и Тася машинально отметила про себя, что отец наконец пришёл в себя. Сестра милосердия – на этот раз другая, неповоротливая и тучная – вплыла в палату большим белоснежным облаком, от которого за версту разило карболкой.

– Выпейте, – произнесла она, мягко взяв Тасю пальцами за подбородок. Та попыталась увернуться – но ослабевшие мышцы воспротивились, и протянутое на ложечке лекарство противно скользнуло по горлу. «Гладят, жалеют, лечат, – думала она безжизненно, чувствуя, как веки тяжелеют, и реальность вновь ускользает от неё. – Может, я умерла вместе с Тони? Может, они все мне снятся?»

– Не придумывай, - произнёс Тони строго. Они, держась за руки, шли по коридору больницы, и Тася догадалась, что опять провалилась в сон. Вместо загрубевшей отцовской её рука теперь лежала в ладони брата. Девушка не могла почувствовать, какая она наощупь, не могла вспомнить, какой она была при жизни, и это тревожило её. Мимо сновали сёстры милосердия, и Тася чувствовала, как воздух наполняется резкими запахами антисептиков и крови. В коридоре, на скамьях, теснясь и неловко поглядывая друг на друга, сидели люди. По уставшим и серым лицам Тася догадалась, что это были фабричные рабочие. Каждый из них был в той или иной степени покалечен: кто-то прижимал ладонь к глазу, кто-то придерживал палец, державшийся на одном сухожилии. Девушку передёрнуло.

– Несчастные случаи продолжаются? – спросила она у брата. Тот безразлично ответил:

– Не знаю. В последние дни я думал только о тебе, а не об этих людях.

«С машинами, которые поставил нам Полынин, было что-то не так, – вспомнила Тася. – Несчастные случаи начались сразу же после той злополучной сделки… Интересно, Карл фон Штайн не знает о ней? Он не следит за делами на фабрике? Или ему зачем-то нужно, чтобы несчастные случаи продолжались?»

***

– К вам опять отец с мужем, – произнесла сестра, вопросительно глядя на проснувшуюся Тасю. – Пустить их?

Девушка слабо мотнула головой. Часть её существа хотела, чтобы отец и Ганс сейчас оказались рядом, но видеть их полные боли и жалости взгляды в какой-то момент стало невыносимо. Когда они вот так садились рядом и смотрели на неё, как на умирающую, Тася вновь и вновь переживала падение, боль от пересчитавших ей рёбра ступенек и ноющее чувство пустоты внутри. Она ощущала, как воспоминания вновь и вновь ломают её, пробираются в каждую косточку и клетку тела, в каждую мысль, и концентрация боли становится настолько невыносимой, что девушке хотелось растерзать саму себя на части, лишь бы больше ничего не видеть и не чувствовать. Когда отца и мужа не было, Тасю словно накрывало невидимым куполом. Под ним она больше ничего не видела и не слышала, не чувствовала, не вспоминала, так, словно её тело и разум растворили, и только крошечный клочок сознания ещё цеплялся за белоснежную больничную реальность.

– Чего ж вы тогда хотите? – принялась допытываться сердобольная сестра, уперев руки в бока. – Может, поесть чего хотите или попить?

Тася молча мотнула головой.

– Газету, – произнесла она хрипло. Сестра удивлённо вскинула голову.

– Газе-ету, – с сомнением протянула она, и Тася прочитала в её взгляде невысказанный вопрос: «А вы читать-то сможете?» Но спорить сестра не стала, и уже спустя пару минут девушка держала в руках свежий номер «Черёмухинских ведомостей». Вскоре она убедилась, что читать для неё и правда было почти невозможно: предложения, как порванные цепи, расплетались на слова, слова – на буквы, и, когда сестра вновь сообщила Тасе, что Ганс дожидается её под дверьми, девушка попросила его войти.

– Гонишь меня, – сказал он с упрёком. Девушка пожала плечами.

– Такие уж мы с тобой… – пробормотала она. По виду мужа она догадалась, что тот готовится ей что-то сказать, и нехорошее предчувствие вновь заворочалось в её душе.

– Что-то случилось? – спросила она с тревогой. Ганс продолжал молчать, и девушка, потеряв терпение, закричала. – Ну, что? Что? Что ещё могло произойти в нашей счастливой семье? Что ты молчишь?

– Я просто волнуюсь за тебя, – коротко ответил Ганс и, поцеловав её в лоб, твёрдо произнёс. – У нас всё хорошо, Kleine.

– Что с папой? – прошептала Тася. Братец вздохнул.

– Старику стало плохо с сердцем после того, как он увидел тебя здесь, в палате… Ничего серьёзного, Prinzessin. Он здесь же, в соседнем корпусе.

– Я пойду к нему, – заявила Тася, садясь на кровати. Ганс подхватил её под руки, заставляя лечь обратно.

– Слушай меня, – произнёс он строго. – Штайн в полном порядке. Я навещаю его сразу после тебя, приношу ему еду и свежие новости о твоём самочувствии. Угомонись немного, он по сравнению с тобой здоров, как бык.

– Папа, – прошептала Тася. Её губы дрогнули, и Ганс махнул рукой – с досадой, в которой девушка заметила скрываемую боль.

– Чем мне тебя отвлечь? – спросил он, помолчав. – Я всегда считал себя сообразительным, но сейчас слишком устал, и на ум ничего не идёт.

– Почитай мне газету, – тихо попросила Тася. Ганс удивлённо взглянул на неё, но не стал спорить и, взяв в руки «Черёмухинские ведомости», принялся читать. Девушка прикрыла глаза. Она пыталась вслушиваться, но суть ускользала от неё, и мысли Таси вновь обращались к отцу, к Тони, к ребёнку у него на руках и искалеченных рабочих, ожидавших своей очереди в больничных коридорах.

– В городе что-то случилось? – хрипло спросила она. Ганс с удивлением поднял глаза от газеты.

– Да, вроде, нет…

– Мне показалось, что в коридоре много раненых…

– Это больница, – отмахнулся Ганс. – Кого здесь только нет.

Девушка молча повернулась на бок. Тело отозвалось резкой болью, и Тася, как в детстве, свернулась калачиком. Она уже несколько дней почти не ела и чувствовала себя почти невещественной. «Кто из нас двоих по-настоящему умер, Тони?» – мысленно спросила она, вновь засыпая. В полусне она чувствовала на себе внимательный взгляд, полный тревоги и страха.

– Ляг, – попросила она, поманив мужа пальцем, и, почувствовав, как прогнулась кровать под его телом, прижалась к нему.

– Что ты делаешь? – спросил тот тихо, когда Тася положила ладонь ему на грудь.

– Хочу услышать, как бьётся твоё сердце, – пробормотала она сквозь сон. – А то все, кто мне дорог, теперь или больны или мёртвые.

Ганс вздрогнул, и, увидев его взгляд, полный отчаяния и горечи, Тася с подумала: «Придётся жить дальше».

***

Чтение газет стало главным Тасиным развлечением после того, как они вернулись домой. Первое время у Таси не было сил даже на то, чтобы подняться с кровати, и она впервые за последние дни со странным чувством вспоминала Юлию. Девушка думала, как кстати сейчас пришлась бы помощь сестры и пара ласковых слов, оброненных будто невзначай. От Ганса, которому теперь приходилось не только работать, но и заниматься домашними делами, их было не дождаться. Когда он заваривал ей чай или приносил на тарелке завтрак к её кровати, Тася понимала, что это и есть проявления его любви. Но от его молчания девушке становилось неуютно, и ей невольно казалось, что муж за что-то сердится на неё. Единственным объяснением, приходившим ей на ум, был ребёнок. По ночам, когда Ганс крепко спал, Тася всё чаще тихо рыдала от бессилия, уткнувшись в подушку, а днём, когда он уходил на работу, отвлекалась на газеты, в которых пыталась отыскать хоть слово о происшествиях на фабриках. «Конечно, – размышляла она, – Карл фон Штайн наверняка заплатил газетчикам за молчание… Но это значит, несчастные случаи вполне устраивают его? Чего он добивается? Что ему нужно?»

Как только у Таси появились силы вставать, она сразу же начала заниматься домашними делами. Отец ругался: он оправился быстрее и тайком от Ганса вновь начал брать заказы на дом. Однажды, заметив, что Тася отправляется на кухню, Штайн погнался за ней и, резко схватив за руку, прикрикнул, чтобы она возвращалась в кровать. Но, заметив, как девушка побледнела, испуганно выпустил её. Тася, держась за голову, села на табуретку. Перед глазами у неё плыли круги.

– Ничему тебя жизнь не учит, – пробормотал Штайн смущённо. – Ганс надрывается, чтобы ты выздоровела поскорее.

– Как будто мне нужно, чтобы он надрывался! – не выдержала Тася. Штайн обнял её, и девушка, борясь с желанием расплакаться, прижалась к нему.

– Dummerchen,[3] – пробормотал он, гладя её по волосам. – Мы же только ради тебя и живём…

– Сомнительная цель, – всхлипнула Тася, и Штайн отчего-то сдержанно усмехнулся.

На следующий день Тася решила наведаться в пансион. Она не знала, что Ганс сказал её ученицам, но с тех пор, как она вернулась из больницы, девочки ни разу не приходили к ней. Дорога далась Тасе труднее, чем она ожидала: не успев пройти и четверти пути, она почувствовала головокружение и слабость и остановилась возле какой-то лавчонки, тяжело дыша и прижимая ладонь к груди, в которой болезненно кололо. Какой-то мальчишка, торговавший сдобой с лотка, робко подошёл ближе, и Тася не глядя бросила ему монетку, чтобы тот поскорее отделался, сказав, что ничего не хочет. Следующей «остановкой» был клуб «Энигма».

«Выставка Тони, о которой он так мечтал, – с грустью подумала она, глядя в окна. – И я, его сестра, не могу на неё попасть… Мне нечем заплатить, да и навряд ли меня пропустят».

– Что, тоже дожидаетесь?

– А, что? – девушка растерянно оглянулась. Перед ней, подняв голову, стоял Полынин, и, так же, как и она, внимательно смотрел в окна клуба. Степан неловко усмехнулся и дёрнул плечами.

– Только не говорите, что пришли полюбоваться искусством, – презрительно произнесла Тася.

– И не собираюсь, – ответил Полынин и, завернув рукав, обеспокоенно поглядел на часы. – Я дожидаюсь здесь своего друга Клиновского, чтобы вместе с ним навестить эту чертовку, вдову вашего… – Степан запнулся, и Тася заметила в его взгляде сожаление. От этого вместо сожаления в душе девушки вспыхнула злость.

– Чертовку? – хмыкнула она. – С каких это пор вы так отзываетесь о своей…

– Она не моя! – разгневанно перебил Тасю Полынин. – Не-мо-я! Никогда моей не была и не будет. Представьте себе только: Катерина подала на меня в суд! Она требует возместить ущерб за несчастные случаи на фабрике!

– А, так несчастные случаи продолжаются? – невозмутимо произнесла Тася. Полынин с сомнением поглядел на неё.

– А вы не знаете?

– В газетах ничего не писали.

– Да что газеты, – отмахнулся Полынин. – Они и слова не посмеют написать о Карле фон Штайне и его дочурке без их на то разрешения. Но ведь весь город только о том и судачит. Вы что, не в курсе?

– В последнее время, – тихо произнесла Тася, – у меня были другие заботы.

Она старалась не смотреть на Полынина, но внезапно почувствовала, что его взгляд полон жалости. От этого она только сильнее разозлилась: и на него, и на себя – за свою слабость, которую Степан приметил присущим ему животным чутьём.

– Юлия каждый день бывает на могиле Тони… – откашлявшись, заговорил Полынин.

– Именно поэтому там не бываю я, – сухо ответила Тася.

– Она говорит мне, что замечает странные знаки на кладбище, – продолжил Степан. – Маленькие ящерки, нацарапанные на крестах и оградах. Одну из них кто-то нарисовал на церковной двери. Последний такой знак был на стенах сгоревшего собора, и Юлия боится…

– Собора Тайной вечери? – машинально переспросила Тася. Разговаривая с Полыниным, она подмечала про себя странности, которые не сразу бросились в глаза. Во-первых, у дверей «Энигмы» не стояло швейцаров. Обычно посетителей с неохотой пускали внутрь, но теперь двери были приоткрыты, как будто приглашая заглянуть в карточный клуб. Во-вторых, возле дверной ручки что-то темнело и, наклонившись, Тася с замиранием сердца заметила «ящерку», о которой только что упоминал Полынин. Тот побледнел.

– Давно вы ждёте? – задумчиво просила его Тася. Чёрный проём двери манил её всё сильнее, и девушка боролась с безотчётным желанием заглянуть в «Энигму» и подняться на верхний этаж – туда, где, представленные равнодушным взглядом пресыщенных посетителей, висели лучшие работы её брата. Полынин снова взглянул на часы.

– Часа три уже.

Тася рассмеялась ему в лицо.

– Часа три? Бросьте, Полынин. Он не придёт.

Степан нахмурился.

– Он обещал мне помочь, – произнёс он с нажимом, и девушка заподозрила, что он и сам не слишком верит в свои слова. – Он всегда помогал мне…

Девушка мрачно усмехнулась, и выражение лица Полынина стало ещё угрюмее.

– Послушайте, вы! – начал он, закипая. – Я знаю, какие чу́дные нравы всегда царили в нашей семье, но не смейте примерять их к нашей с Клиновским дружбе.

– Раз вы так в нём уверены, – предложила Тася, – давайте поднимемся наверх. Может быть, он дожидается вас там?

«Никогда бы не подумала, что добровольно выберу Полынина своим спутником», – пронеслось у неё в голове. Но странное чувство страха буквально сковало её по рукам и ногам, и Тася призналась себе, что не решится войти в странно безлюдную, будто бы затаившуюся «Энигму» одна. Полынин нетерпеливо махнул рукой.

– Пошли, – бросил он коротко, открывая дверь. Тася поспешила за ним. Внутри было темно и тихо. Не было слышно ни голосов посетителей, ни шагов, и девушка ощутила, как дурные предчувствия вновь крепнут в ней. Полынин и сам казался удивлённым. Наощупь поднимаясь по лестнице, издававшей протяжные скрипы под каждым его шагом, он тихо ругался себе под нос, грубовато сжимая в ладони Тасину руку.

– Ещё вчера здесь был такой же бедлам, как и всегда, – проворчал он. – Понятия не имею, что могло случиться…

Последние слова Степана потонули в грохоте и лязге. Тася вскрикнула и прижалась к стене. Полынин стиснул её руку так, что девушке показалось, что он сломал ей кости.

– Что это было, …? – спросил он, обращая к ней оторопелый взгляд, и добавил пару крепких ругательств. – Что это, чёрт побери, было? Вы что-нибудь поняли, фройляйн Штайн?

– Откуда мне… – огрызнулась Тася, но шум послышался снова. Окно осветила вспышка, за которой последовали испуганные крики людей. Полынин что-то пробормотал, и Тасе пришло в голову, что он уже догадался, что происходит.

– Они совсем обезумели, – пробормотал он, утирая рукавом пот со лба.

– Заговорщики? – шёпотом уточнила Тася. – Сгоревший собор, теракт в лавке, восстания на фабриках… и это… Это ведь звенья одной цепи, верно? Для чего вы тогда делали вид, что не в курсе? Зачем вы дурили мне голову?

– Пытался предупредить вас, – огрызнулся Степан. – Если бы я попытался сказать вам открыто, что скоро в нашем сонном болотце начнётся хаос, я скоро закончил бы свои дни, как ваш брат, но только не по несчастному стечению обстоятельств, а по чьему-нибудь злому умыслу. Впрочем, – добавил он, нервно смеясь, – кажется, я зря пытался отвертеться от судьбы. Теперь нам обоим конец.

– Да полно вам, – нервно усмехнулась Тася. – Мне почему-то кажется, что звук шёл издалека… просто он был очень громким.

Подойдя к окну, девушка выглянула на улицу. Сновавшие люди были объяты паникой, но увидеть её причину Тасе никак не удавалось. Наконец, присмотревшись, она заметила алое пятно вдалеке, как ей показалось – на соседней улице.

– Там что-то горит, – растерянно произнесла она, обращаясь к Полынину, подошедшему к ней. Тот прищурился.

– Кажется, это Калининский переулок, – произнёс он, поразмыслив. – И судя по всему, – добавил он встревоженно, – огонь распространяется довольно быстро.

– Господи Боже, – пробормотала Тася. – Идите домой, – добавила она, обращаясь к Степану. – Сегодня явно не лучший день для встречи с Клиновским.

– Мне нужно разыскать Юлию, – мрачно ответил Полынин. – Она ушла погулять, и я не видел её с самого утра. Если хотите, – добавил он, словно через силу, – я мог бы проводить вас.

– Нет, – сказала Тася. – Лучше разыщите Юлию, а я уже как-нибудь…

Полынин вздохнул.

– Тогда храни вас бог, – произнёс он тихо, и в его голосе девушке послышались облегчение и признательность.

***

Домой Тася добралась с трудом, окольными путями. Пару раз её чуть не сбили с ног пробегавшие мимо люди. Все они что-то кричали, галдели, и девушка думала только о том, как бы скорее добраться до квартиры и запереться там, отгородившись от безумия, которое постепенно окутывало город. Когда Тася приближалась к дому, её нагнал Ганс. Вид у него был, как и у других, встревоженный и растерянный, но не безумный, и Тася с радостью взяла его под руку, чувствуя, как одно только присутствия мужа вновь вселяют в неё утраченные уверенность и покой.

– Уже закончил на сегодня? – с удивлением спросила девушка. В последнее время Ганс, кроме копания могил, подрядился выполнять и другую мелкую работу, которую поручал ему священник. Теперь он торговал свечами в лавке, убирался в церкви в перерывах между службами, очищал дорожки от снега. Священник сперва не очень-то рад был тому, что в его церкви работает лютеранин, но Ганс быстро нашёл с ним общий язык, и вскоре старик стал отзываться о нём со сдержанным дружелюбием как об одном из самых ответственных и трудолюбивых работников.

– Какое там! – воскликнул братец, махнув рукой. – В церковь набилось столько народа, словно наступил конец света. Говорят, – добавил он задумчиво, – что в вашем бывшем особняке прогремел взрыв, а теперь он занялся пламенем. Но кто бы посмел вредить Карлу фон Штайну?

Тася промолчала. В её голове шевельнулась догадка – настолько пугающая и дикая, что она не решилась её озвучить. До дома они дошли молча. Каждый был погружён в свои размышления, но, когда Тася и Ганс вошли в квартиру, девушка почувствовала, как пережитое волнение охватывает её с новой силой. Вместе с ним накатила внезапная слабость, и Тася, прикрыв глаза, опустилась на табуретку в коридоре. На мгновение она словно провалилась в небытие, а когда очнулась, братец стоял возле неё на коленях, взяв её руки в свои.

– Тебе страшно? – спросил он тихо. Девушка промолчала. Ей было страшно. Мысли о заговорщиках, воспоминания о сгоревшем соборе, о гибели Тони, об очереди калек в больнице впивались в её сознание маленькими иголочками, но, глядя в уставшее и полное тревоги лицо мужа, Тася решила не делиться с ним всеми своими страхами.

– Я встретила Полынина, – сказала она, подумав. – Он говорит, что Юлия где-то в городе, и он не видел её с самого утра.

– Волнуешься, – заметил Ганс с удивлением, не то спрашивая, не то утверждая. – Если так, то я поищу её, – добавил он, поднимаясь.

– Не нужно! – поспешно остановила его Тася. – Степан сказал, что отыщет её сам.

– Уверена? – уточнил Ганс, и в его взгляде было столько тревоги и нежности, что девушка почувствовала укол вины за то, что на какое-то время усомнилась в его любви. Тася молча кивнула в ответ и, поднявшись, подошла ближе, заключая мужа в объятия. Теперь она почувствовала новый укол – ещё более сильный и болезненный. За прошедшее время Ганс, казалось, похудел её сильнее, и, прижимаясь к нему, Тася словно пыталась возместить перед собой и ним тот промежуток вынужденного отчуждения, тенью пролёгшего между ними.

За ужином Тася встревоженно смотрела в окно. На улице было темно, но ей мерещились всполохи огня, и девушка с тревогой думала о тех, кому не повезло сейчас оказаться посреди паникующей толпы. Накладывая еду на тарелки и наливая чай, Тася старательно гнала от себя мысли о Юлии. Но после встречи с Полыниным в квартире словно поселился её призрак. Девушка вспоминала, как она сама накрывала стол к завтраку в особняке, как наливала чай отцу, и тот со сдержанной гордостью улыбался ей. Тасе он так не улыбался; но девушка несколько раз ловила на себе его встревоженные взгляды, и это внушало ей тайное удовольствие и приятную уверенность в том, что она любима. О Юлии Штайн не вспоминал ни разу со дня похорон Тони. Она словно стёрлась из его памяти, и Тася, которая всё же время от времени вспоминала о сестре, боялась нечаянно о ней упомянуть. Но сейчас необъяснимое, навязчивое волнение о ней настолько овладело Тасей, что ей стало казаться, будто ещё немного – и её разорвёт, если она не произнесёт имя Юлии, нарушив негласный обет молчания. Ночью стало не легче. Сон не шёл, и девушка, выбравшись из кровати, подошла к окну. Так она и стояла в полудрёме, до боли вглядываясь в темноту, высматривая в ней что-то – что именно, Тася сама не могла объяснить. Наконец, окончательно измученная и взвинченная, она вернулась в постель и, поёжившись от холода, свернулась клубком. Когда Ганс с утра тронул её за плечо, Тасе показалось, что она так и не спала.

– Оденься, – сказал Ганс, и по его собранному, но напряжённому виду, девушка догадалась, что что-то случилась. – К нам полиция.

***

Двое городовых в коридоре казались растерянными не меньше самих Штайнов. Они не раз пересекались в тех случаях, когда бывшему фабриканту надо было разобраться с очередной стачкой или наказать рабочего, уличённого в мелкой краже. Городовой помоложе с неловкостью отводил взгляд, как будто бедная обстановка в квартире Штайнов была его виной. Его коллега – усатый мужчина под сорок – освоился быстрее и, шагнув в комнату, обвёл его обитателей требовательным взглядом.

– Анхель Штайн, Ганс и… Фрида, верно? – уточнил он, обращаясь к девушке, кутавшейся в потёртую шаль.

– Мы с мужем фон Штайны, – поправила она, зевая. – Что произошло?

– Кто из вашей семьи вчера выходил из дома?

Анхель Штайн молча мотнул головой. Ганс и Тася так же молча кивнули, и городовой с довольным видом погладил густой тёмный ус.

– Вы двое идёте со мной, – распорядился он. – Хотя, пожалуй, все трое.

– Простите, – сдержанно поинтересовался Ганс, и Тася впервые время услышала в его голосе оскорблённую гордость бедного аристократа. – Вы не желаете объяснить, что случилось?

Городовой сурово сдвинул брови.

– Прошедшей ночью особняк вашего родственника был подожжён, – объяснил он, переводя подозрительный взгляд с Ганса на Тасю. – Пожар удалось потушить, и в уцелевшей части дома был найден труп нынешнего владельца дома и фабрик. Карл фон Штайн был задушен…

– По-вашему, – усмехнулся Ганс, – это совершили я или моя жена? Или старик Анхель?

– Полиция склоняется к тому, что покойный был убит дочерью, с которой он жил, – объяснил полицейский, и в его голосе зазвучало меньше враждебности и больше усталости. – Сразу же после убийства Катерина исчезла, что даёт больше поводов для подозрений. От вас нам нужны только показания. Вы трое – ближайшие родственники покойного. Могли что-то слышать или знать.

– Вряд ли то, что мы знаем, поможет вам, – подумав, произнёс Ганс. Его рука сжимала Тасину, и девушка чувствовала лихорадочное биение его пульса, выдававшее волнение, прятавшееся под внешним спокойствием. – Но если вы считаете, что мы можем помочь расследованию…

– Можете, – сухо ответил ему полицейский, давая понять, что разговоры окончены.

***

Но, когда Штайна в сопровождении городовых добрались до участка, Тася увидела, что полиции сейчас не до них. Перед угрюмым полицмейстером сидела Юлия, которая что-то сосредоточенно рассказывала ему тихим голосом, а рядом с ней сидел Полынин, схватившись за голову. Когда Тася с отцом и мужем подошла ближе, он даже не оглянулся, и девушка поняла, что Степана что-то глубоко потрясло. Юлия, напротив, обернулась и сдержанно кивнула головой. Вид у неё был собранный, невозмутимый и, как показалось Тасе, даже жёсткий. «А она изменилась…» – невольно ответила про себя девушка. За прошедшее время сестра осунулась и похудела, нежный румянец, которым так восхищались её обожатели, ушёл, оставив на щеках болезненную белизну. Золотые волосы были убраны в причёску, а чёрное платье, облегавшее тонкий стан, выдавало траур.

– В каком направлении они уехали, я не берусь сказать, – продолжала Юлия, вновь повернувшись к полицмейстеру. – Я знаю только, что Николай Александрович и Катерина были вдвоём, вот и всё.

– Зачем вы встречались с ними? – спросил полицмейстер.

– У меня было дело к Николаю Александровичу, – ответила девушка. – Некоторые вопросы касающиеся наследства.

– Зачем тебе наследство?! – не выдержав, воскликнул Полынин. – Разве ты не жила у меня в достатке всё это время? Всё, что накопили наши с тобой родители, было проиграно в чёртовом клубе «Энигма» – ты что, не помнишь?

– Я долгое время задавала себе вопрос, мог ли ты в самом деле добиться твоего нынешнего положения единственно заботами богатой любовницы Варвары, – задумчиво продолжала девушка. – Внутренний голос подсказывал мне, что нет, и я решила поговорить с Николаем Александровичем. Как оказалось, не зря.

Полынин вскочил.

– Ну… Клиновский! – пробормотал он, отходя к окну. – Ну и друг…

– Как оказалось, когда твоя семья разорилась, Клиновский помог тебе утаить часть принадлежавших ей денег, – сказала Юлия, обращаясь к Степану. – Этих денег тебе хватило на то, чтобы бежать с Варварой и основать собственное предприятие по производству тех механизмов, которые ты продал моему отцу. Варвара баловала тебя, время от времени подкидывая денег на более мелкие нужны, но основа твоего богатство – отцовское наследство. Я не очень разбираюсь в законах, – добавила Юлия, словно извиняясь, – но уверена, что часть его полагается и мне.

Полынин отвернулся от окна и, подойдя к жене, склонился над ней.

– Тебе будет нелегко это доказать, – произнёс он тихо. – Но если за дело взялся Клиновский, то ему наверняка это удастся. Вот только зачем тебе это? Зачем? Зачем? – Степан схватил Юлию за плечи, и Тася с трудом удержалась от того, чтобы броситься ей на помощь. Её удержал Ганс и тихо шепнул на ухо: «Они разберутся сами».

– Потому что я ухожу от тебя, Полынин, – тихо произнесла Юлия, отворачиваясь. Степан опустил руки. В его обезумевшем взгляде всё ещё горел гнев, но он, пересилив себя, отступил от жены на шаг.

– Уходишь, – произнёс он, глядя на неё так, словно видел впервые в жизни. – Уходишь. От меня. Вот как. К кому же?

– Я возвращаюсь домой, – произнесла Юлия, поднимаясь.

– Госпожа Полынина, не отвлекайтесь, – строго произнёс полицмейстер.

– Плевать я хотел!.. – перебил его Степан. Он бросился к Юлии. Та не шевельнулась, но Ганс и двое городовые, стремительно подбежав к нему, подхватили разъярённого Полынина под руки.

– Отпустите, – потребовал тот, тяжело дыша. Его полный ярости взгляд остановился на светловолосой девушке, которая стояла прямо перед мужем и, казалось, не испытывала перед ним никакого страха.

– Зачем ты согласилась выйти за меня замуж? – спросил тот, помолчав.

– Это дало мне время, – спокойно ответила Юлия и, подойдя ближе к Степану, провела ладонью по его щеке. Тот дёрнулся, как от удара. – И усыпило твою бдительность.

– Отпустите!.. – второй раз крикнул Полынин и, буквально вырвавшись от удерживавших его мужчин.

– Ты получишь от меня деньги, которые ты так хочешь, – произнёс он, подходя к Юлии. – Если это всё, что тебе было нужно от меня, то получи. Я никогда не отказывал тебе ни в чём – не откажу и сейчас. А потом – убирайся.

– Степан… – прошептала Юлия, но Полынин только с досадой махнул рукой. Стоя напротив Юлии он стоял и смотрел на неё – с нежностью, разочарованием, грустью и презрением. Потом он задумчиво шагнул к ней навстречу.

– Полынин!.. – предупреждающе крикнул ему Ганс, но Степан только отмахнулся от него.

– Не бойтесь… ничего я ей не сделаю. Не смогу просто.

Юлия, замерев, смотрела ему в глаза, и Полынин, подойдя к ней, наклонился над девушкой и пальцами взял её за подбородок.

– Ты такая холодная, – произнёс он с усмешкой, и Тася поёжилась: каждое его слово звучало, как пощёчина. – Сдержанная, закрытая, расчётливая. Я ни разу не слышал твоего смеха, ни разу не видел, чтобы ты плакала… Я иногда думаю: ты человек?

– А как тебе кажется? – шёпотом спросила Юлия. Полынин пожал плечами.

– Не знаю. И, кажется, мне уже всё равно.

– Подходите! – нетерпеливо крикнул полицмейстер Тасе. Та сделала шаг ему навстречу, но в этом время в участок, тяжело дыша, ворвался запыхавшийся городовой.

– Господин полицмейстер… – пробормотал он. – «Энигма»…

– Что «Энигма»? – раздражённо переспросил полицмейстер, снимания очки.

– Горит.

Тася вздрогнула. В её голове пронеслось множество мыслей, из которых одна, самая тревожная, внезапно вырвалась наружу испуганным криком:

– Но там же картины Тони!..

Полынин угрюмо усмехнулся.

– Боитесь потерять брата второй раз? – спросил он и, не оглядываясь, покинул участок. Полицмейстер махнул оставшимся рукой, давая понять, что они свободны. Юлия, проводив Полынина взглядом, подошла к отцу и сестре. Её взгляд был, как и всегда, непроницаем; но в глубине её голубых глаз Тася увидела мольбу. Она не смотрела на отца и мужа, но чувствовала их напряжение.

– Хочешь вернуться к нам, побывав женой этого мерзавца? – наконец не выдержал Штайн. Тася оглянулась и увидела, что тот смотрит на приёмную дочь почти с таким же презрением, как и Полынин. – Да ни за что!

Ганс молчал, но в его взгляде Тася видела немое согласие с тестем.

– Да что вы, не понимаете? – спросила она. – Юлия сделала это нарочно… Она же только что сказала!..

– То, что она хотела обвести вокруг пальца Полынина, ещё не значит, что она сделала это ради нас, – холодно заметил Ганс. «А ради кого же ещё», – внезапно родилась в душе Таси странная уверенность. Она твёрдо посмотрела на мужа, и тот, внезапно отведя взгляд, произнёс уже немного мягче:

– Тебе решать, Kleine.

И Тася, сделав ещё один шаг навстречу сестре, взяла её за руку. Юлия подняла на неё взгляд, в котором на мгновение вспыхнула несвойственная ей радость, и тут же угасла, спряталась глубоко внутрь.

– Теперь нам не нужно бедствовать, – произнесла она, глядя на отца. Тот только махнул рукой.

– Я не разрешу тебе брать ничего у этого Полынина, – отрезал он. – Если ты хочешь вернуться к нам, это твоё право, но от твоего мужа я не возьму ни гроша.

Юлия промолчала. Тася хотела согласиться с отцом, но по отрешённому виду сестры она догадывалась, что между этими двумя всё уже решено, и вмешиваться бессмысленно.

***

– Скажи, – решилась наконец Тася задать вопрос, вертевшийся у неё на языке, – зачем ты это сделала?

Юлия, по обыкновению читавшая молитвенник перед сном, с недоумением подняла на неё взгляд.

– Что именно?

Тася нетерпеливо вздохнула. С тех пор, как Юлия вошла в съёмную квартиру, девушке стало казаться, что прошлое вернулось. Пусть теперь на сестре было не нарядное голубое платье, а траурное; пусть они сидели не в жарко натопленной гостиной, а в тесной кухоньке – миропорядок был восстановлен, и Тася с недоумением, удивлением и лёгкой досадой на себя размышляла, неужели действительно ей всё это время так не хватало Юлии. Даже Штайн, казавшийся непоколебимым, смягчился. За ужином он долго, пристально и молча смотрел на обеих дочерей, а потом вдруг притянул к себе их обеих, попытался что-то сказать, но не смог, и, выругавшись, поспешно ушёл в другую комнату, и Тася тайком увидела, как он вытирает слёзы.

– Что за привычка прикидываться дурочкой, – возмутилась Тася. – Зачем ты обманула Полынина? Я думала, ты любишь его, ты хочешь за него замуж, ты счастлива с ним…

– Я люблю его, – спокойно ответила Юлия, – и я хотела за него замуж, и я была бы с ним счастлива. Но он совершил непростительную ошибку, попытавшись вам навредить.

– И ты действительно попытаешься доказать, что имеешь право на наследство Захара Полынина? – хмыкнула Тася. – Вряд ли тебе это удастся, ты приходилась ему всего лишь племянницей.

– Пока я жила у Степана, – тихо заговорила Юлия, – я много гуляла по его дому. Он часто отсутствовал. Я знаю, с кем он проводил время, но это меня не волновало. Сначала я просто хотела выяснить, неужели он на самом деле продал отцу бракованные машины. Когда я увидела чертежи, у меня возникли такие подозрения, но мне не хотелось в них верить… Однако, когда мне удалось добраться до документов Полынина, я обнаружила кое-что поинтереснее.

– Поинтереснее? – переспросила Тася. Юлия улыбнулась.

– Я была слишком маленькой, когда мой дядя и опекун разорился, – продолжила она. – И я совсем не помню свою жизнь в его семье. Тогда мне казалось, что рядом были только Захар и Степан. Но, оказалось, что на момент пожара был жив отец Захара Полынина, наш общий со Стёпой дедушка. Так что Захар не успел вступить в права наследства.

– И это значит… – Тася нахмурила лоб и рассмеялась, сообразив, что к чему. – Geschickt, alles was recht ist![4]

– И всё-таки, – продолжила она после недолгого молчания. – Я не понимаю…

– Тут нечего понимать.

Юлия поднялась с кресла и подойдя к сестре, быстро и крепко обняла её, прежде чем та по обыкновению успела отстраниться.

– Все это время, – продолжала девушка, глядя Тасе в глаза, – в моей жизни был человек, которого я любила сильнее Полынина.

– Отец? – спросила Тася, но Юлия покачала головой. – Тони?

Юлия только улыбнулась.

– Только не говори… – ответ, вертевшийся у Таси на языке, почему-то вселял в неё страх. – Это же отец спас тебя из пожара! А Тони всегда был так добр к тебе, всегда звал тебя первой посмотреть на его картины. Тебя, а не меня…

– Они оба мне дороги, – ответила Юлия. – Но всё же чуть меньше. Возможно, дело в той ночи, когда я не могла уснуть, напуганная после пожара, а ты была рядом. А может быть, человеческая любовь и в самом деле иррациональна. Я никогда не думала об этом. Я просто хотела всегда быть с тобой рядом, хотя и видела, что тебе этого не хочется.

– Теперь всё изменится, – коротко пообещала Тася и, обнимая сестру в ответ. Она хотела сказать ещё что-то – нечто, что могло бы искупить долгие годы непонимания и враждебности, но девушку отвлёк стук в дверь.

– Кому это не спится, – проворчала она, глядя на часы.

– Фройляйн Штайн? – спросил стоявший на пороге посыльный. Тася кивнула, и мальчик, покраснев от натуги, протянул ей огромный свёрток. Тася с трудом удержала его в руках.

– Юлия! – позвала она сестру. Та подбежала и, взяв свёрток за другой конец, помогла Тасе донести его до стола. Там девушки перерезали бечёвку и принялись осторожно распаковывать посылку. Увидев, как из-под бумаги показался кусок холста, Тася вздрогнула. Она торопливо разорвала бумагу пальцами и, всё ещё не веря своим глазам, извлекла наружу «Семейный портрет».

– Он же был в «Энигме», на выставке! – воскликнула она, держа перед собой картину. – Я думала, картины Тони сгорели… – почувствовав комок в горле, Тася замолчала и, сдерживая слёзы, прижала картину к сердцу. Юлия, подойдя к столу, принялась задумчиво разглядывать остальные работы.

– «Хафенбергское утро», наши с тобой портреты, кирха… Все лучшие работы брата, – произнесла она, с улыбкой прикасаясь к каждой картине. – Но отправитель не указан, – задумчиво добавила она.

– Я думаю, – задумчиво произнесла Тася, – что знаю, кто прислал нам эту посылку.

– Я тоже.

Тася с удивлением обернулась. Юлия, закрыв лицо руками, беззвучно плакала над разложенными на столе картинами. Одна из её слёз упала на миниатюру, изображавшую речку Хэль, и Тасе показалась, что нарисованная масляными красками вода дрогнула и пришла в движение, унося вместе с собой все огорчения и тревоги прошлого.

[1] К чёрту! (нем.)

[2] Ну же, успокойся (нем.)

[3] Дурочка (нем.)

[4] Ловко, ничего не скажешь! (нем.)

Эпилог

Это было самое прекрасное время, это было самое злосчастное время, — век мудрости, век безумия, дни веры, дни безверия, пора света, пора тьмы, весна надежд, стужа отчаяния, у нас было все впереди, у нас впереди ничего не было, мы то витали в небесах, то вдруг обрушивались в преисподнюю.

Чарльз Диккенс, «Повесть о двух городах»

– Выше, – велела светловолосая девушка, и, стоявший перед ней мужчина испуганно поднял руки. Юлия покачала головой и, подойдя к нему, обвила его сантиметровой лентой под мышками. Наблюдая за тем, как она сосредоточенно и ловко снимает с посетителя мерку, Тася подумала, что сестра напоминает ребёнка, который вертит в руках игрушку. «Грустного взрослого ребёнка», – добавила девушка про себя. Мужчина, замерший с поднятыми руками, замер, выжидающе глядя на Юлию. Та, зажав пальцем цифру на сантиметре, кивнула, и тот с облегчением принялся натягивать на себя пиджак.

– А всё же, товарищ Штайн, – сказал он, оборачиваясь на пороге, – вы подумайте. Не хотите в ресторан, так я вас свожу в кинематограф. Там нынче фильм идёт, про революцию.

Юлия сдержанно улыбнулась.

– Я подумаю, – произнесла она, и посетитель, растерянный и настороженный, выбежал из швейной мастерской, на ходу несколько раз оглянувшись на девушку, с едва заметной улыбкой глядевшую ему вслед.

– Ни за что, – ответила она на невысказанный вопрос сестры.

– Смотри, – пожала плечами Тася, – разгонишь всех женихов.

Юлия пожала плечами.

– У меня есть муж, – чуть слышно произнесла она, продолжая глядеть в окно. Тася с досадой вздохнула, и девушка, стиснув кулаки, настойчиво повторила:

– У меня. Есть. Муж.

В её словах Тасе послышалось знакомое «не подходи». В последнее время оно всё чаще и чаще прорывалось через дежурные вежливости, которые Юлия расточала покупателям, и Тася не могла не подумать о том, как изменилась сестра за прошедшие десять лет. В первый раз Тася подумала об этом, когда Юлия, выбежав наперерез конвойным, ведшим арестованного Полынина, пыталась вырвать его из их рук. Конвойные угрожали застрелить её, и, если бы Тася вовремя не оттащила сестру, то неизвестно, чем бы закончилось дело. С тех пор Юлия ни разу не упоминала о Полынине, но по тому, как иногда та молча исчезала из дома и возвращалась только под вечер, Тася догадывалась, что сестра пытается выяснить, за что его арестовали. Но спрашивать Юлию было бессмысленно: она или отмалчивалась, или, как и всегда, притворялась, что не понимает, о чём говорит Тася. И девушка оставила сестру наедине с её горем, которое та спрятала глубоко в себе и не желала ни с кем делить.

Юлия, тем временем, быстро провела рукой по глазам и, обернувшись к Тасе, улыбнулась уже по-другому: мягко и виновато.

– Забудь, – произнесла она, обнимая Тасю, и та почувствовала, как коротко остриженные золотые кудри щекочут ей щёку. – Давай лучше я сниму мерки с тебя?

– С меня-то зачем? – искренне удивилась девушка.

– Сошью тебе новое платье, – мечтательно произнесла Юлия. – Скоро оно тебе пригодится.

Тася смутилась. Страх, прятавшийся глубоко в душе, всколыхнулся с новой силой. Только теперь у него было не клыкастое лицо остролицей твари, похищающей души. Нет. Страхи Таси теперь были вполне материальными. У него были лица обезумевших горожан, лишившихся родных, крова и заработка. У него было безразличное лицо местной ЧК[1], из которой к Штайнам несколько раз приходили, чтобы выяснить, в каких отношениях семья состояла с «контрреволюционером» Степаном Полыниным. Тася каждый раз спокойно отвечала, что знала Полынина, но в дружеских отношениях с ним не состояла. После того, как «гости» уходили, девушка каждый раз со вздохом опускалась на табуретку и просила мужа налить ей чего-нибудь покрепче. Она знала, что рано или поздно комиссия доберётся до метрической книги, [2]в которой был отмечено венчание Юлии со Степаном. Тася всё чаще заговаривала с отцом об отъезде, но тот упирался.

– Я никогда не оставлю сына! – кричал он и, скрестив руки на груди, уходил курить в соседнюю комнату. Глядя, как Штайн, сгорбившись, сидит на кровати с папиросой в руке, у Таси начинало щемить сердце. При взгляде на побелевшую от страха Юлию эта боль становилась ещё сильнее, и девушка чувствовала себя так, словно её раздирают на части. Каждое утро сквозь сон Тася видела, как отец тайком прокрадывается к двери. Она знала, что он ходит на кладбище. Однажды девушка выследила его и, остановившись поодаль, долго смотрела как тот выдёргивает сорняки, а потом, сев на корточки возле могилы, что-то долго рассказывает могильному камню, то улыбаясь, то смахивая набежавшую на глаза слезу. Заметив, что отец поднимается, Тася бросилась бежать. Ей почему-то не хотелось, чтобы он заметил её. Она давно думала о том, почему гибель Тони в их семье стала для каждого личным горем. Девушка часто видела, как Юлия замирает, стирая пыль с картин брата; как Ганс, останавливаясь перед ними хмурится и вздыхает, а потом сдержанно крестится, не произнося ни слова. Каждый из них думал о Тони, но будто боялся о нём говорить, словно груз потери сковывал языки, невольно вынуждая их к молчанию. Тася пыталась представить себе, какую они испытывают боль – и не могла, потому что ей самой было легче. После потери ребёнка она стала внимательнее смотреть на мир и начала замечать вещи, ускользавшие от глаз отца, мужа и сестры. Она замечала новые штрихи, неожиданно появлявшиеся то на одной картине, то на другой. Она слышала, как тихо приоткрывалась дверь – чаще всего в вечерних или утренних сумерках – и Тася не могла отделаться от чувства, что кто-то заглядывает к ним в комнату, желая и не решаясь войти.

Ощущение невидимого присутствия стало острее после рождения сына. Непреодолимое желание понянчить младенца появилось у Таси сразу же после того, как её немного отпустила боль от потери первенца. Девушка долго не решалась рассказать о нём мужу: она помнила, как с ожесточением и страхом говорила ему, что никогда не захочет иметь детей. Но однажды, когда он прижимал её к себе особенно трепетно и нежно, признание вырвалось у Таси само. Ганс замер. В его глазах отразилось удивление и он, ничего не ответив, молча поцеловал жену в губы. Но желание, на этот раз оказавшееся взаимным, теперь никак не хотело осуществляться, и сомнение в том, что ему суждено когда-нибудь сбыться, одолевало Тасю всё сильнее и сильнее. Она пряталась от него в работе и домашних делах, в заботе о семье, и, засыпая, с наслаждением чувствовала, как утомление вытесняет из её головы все мысли. Когда началась война, Тася уговорила Юлию устроиться работать в Черёмухинскую больницу. В отличие от сестры, хладнокровно помогавшей перевязывать раненых, девушке становилось плохо от вида крови. Она несколько раз падала в обморок, но каждый раз упрямо возвращалась в палату, то ли пытаясь себе что-то доказать, то ли в порыве альтруизма, смешанного с самоистязанием. Когда работы в перевязочной было не очень много, Тася иногда заглядывала в родильное отделение, но крики рожениц и плач младенцев пробуждали в ней горечь и страх, и девушка старалась поскорее вернуться к раненым. Однажды, когда Тася в очередной раз гуляла по коридору, её привлёк чей-то возмущённый голос, доносившийся из родильного отделения. Заглянув, она увидела Клиновского. Тот, побелев от возмущения, что-то кричал одной из сестриц, а та оробело жалась к стене, напуганная его разъярённым видом.

– Да сделайте же что-нибудь, она умирает! – кричал Клиновский. Заметив Тасю, он замер, как будто увидел призрака. Потом вздохнул и, переборов себя, шагнул девушке навстречу.

– Фройляйн Штайн, – пробормотал он, старательно пряча взгляд. – Здесь моя жена… ей плохо… Никто к ней не подходит, все заняты…

– Я не умею принимать роды! – перебила его Тася. Клиновский подошёл ближе. Девушка попробовала увернуться, но Николай с силой схватил её за плечи.

– Пожалуйста, – прошептал он, пристально глядя ей в глаза. – Прошу вас… Я… я расскажу вам кое-что… я должен…

– Отойдите, – устало ответила Тася и, вздохнув, чтобы набраться смелости, шагнула к одной из кроватей, на которой с разметавшимися по подушке чёрными волосами лежала молодая девушка. Её лицо показалось Тасе знакомым. Жена Клиновского, по-видимому, тоже узнала девушку, и улыбнулась ей слабой, измученной улыбкой.

– Лида? – вдруг осенило Тасю. Она сама не знала почему, но мысль, что Клиновский женился на своей бывшей ученице, привела её в возмущение. Но Лида, тяжело дыша, схватила девушку за руку, и Тася решила на отвлекаться. Напрягая память, она изо всех сил пыталась вспомнить хоть что-нибудь о том, как принимать роды. На ум приходили обрывки фраз, смутные образы, и девушка, мысленно перекрестившись, в отчаянии пробормотала: «Gott steh mir bei!»[3] Клиновский, отойдя в сторону, прислонился к стене. «Неужели он её любит?» – подумала Тася, машинально подкладывая под спину его жене подушку и успокаивая её, пытаясь не выдать свой страх дрожью в голосе. Воспоминания о потерянном ребёнке нахлынули на неё удушливой волной, и Тася, по старой привычке, повернула пуговицу на рукаве и изо всех сил вдавила её в кожу. «Патриарх умер, - вдруг полыхнуло в её голове светлой вспышкой. – Речной дух тоже умер. Некому больше охотиться за жизнями и душами младенцев. Этот ребёнок родится… Он будет жить!»

***

– Das ist schon gut,[4] – произнесла Тася устало. Она даже не посмотрела, какого ребёнок пола, но Клиновского, казалось, и самого это мало заботило. Он с благодарностью тряхнул ей руку и, поцеловав жену, снова обернулся к Тасе.

– Вы обещали что-то сказать, – напомнила она, когда они вдвоём вышли в коридор. Клиновский нахмурился.

– Да-да, – пробормотал он и, сев на скамью, поманил Тася за собой. Та недоверчиво взглянула на Николая и, подумав, отодвинулась подальше. Тот понимающе кивнул.

– Боитесь меня? – спросил он, и Тася холодно покачала головой.

– Нет. Просто вы мне неприятны.

– Ну, что же, – вздохнул Клиновский, – вполне резонно. И, вероятнее всего, буду ещё неприятнее после того, что я собираюсь вам рассказать. Ведь это из-за меня арестовали Полынина.

Тася с удивлением взглянула на него.

– Из-за вас? – спросила она. – Вы донесли на него? Подставили? Но зачем…

Клиновский тяжело вздохнул и, склонившись, сплёл в замок руки.

– Понимаете, фройляйн, – заговорил он, не глядя на неё, – после всего, что я пережил, я стал очень трепетно относиться к справедливости. Сначала я, как и многие, думал, что её вершит Бог. Но очень скоро я понял, что это заблуждение. Справедливость должна твориться руками человека… но эти руки должны быть чистыми. Вы понимаете?

– Ни черта, – честно призналась Тася. Разговор начал её утомлять, но что-то подсказывало ей, что она должна узнать больше о судьбе Полынина. Девушка не собиралась тревожить этими рассказами Юлию, но знать, что на самом деле произошло с мужем её сестры, было в глазах Таси её долгом. Клиновский вздохнул снова.

– Полынин с его кутежами, женщинами, вином, красивой жизнью – как думаете, он мог бы послужить орудием справедливости? – воскликнул он нетерпеливо. – Когда я впервые загорелся идеей революции, я пытался поделиться ею с теми, кто был мне близок. С Женькой… И с Полыниным. Я поделился с ним самым сокровенным, а он принялся нести чушь о том, что человеческое счастье в руках богов, что за богатство и удачу отвечают Фортуна, Меркурий… а, дьявол их всех знает! Он оскорбил меня.

– Иными словами, – хмыкнула Тася, – упомянув своих идолов, Полынин невольно оскорбил вашего… и вы принесли бывшего друга на его алтарь.

– Не преувеличивайте, – раздражённо пробормотал Клиновский. – Я больше чем уверен, что его не расстреляли.

– А где он сейчас? – произнесла Тася, пытаясь заглянуть Николаю в глаза. Тот только тряхнул головой.

– Не знаю… не знаю!

– Стоило тогда начинать этот разговор, – с горечью произнесла Тася. Минуту или две они сидели молча, глядя на облупившуюся краску на стене.

– Это ещё не всё.

Тася не обернулась. Она думала о том, как когда-то давно с замиранием сердца слушала сдержанный, мягкий голос, от которого ей сейчас хотелось зажать уши. Девушка опомнилась только когда ей на колени лёг мятый клочок бумаги. Тася вздрогнула.

– Что это? – спросила она у Клиновского.

– Почитайте…

Тася с сомнением взяла клочок в руки. Первым, что бросилось ей в глаза, были чёрно-белое фото какой-то картинной галереи и фамилия «Stein».

– Откуда это у вас? – спросила она.

– Неважно, – ответил Клиновский. – У меня есть связи за границей, я часто получаю информацию разного рода. Читайте же.

– «Вдова известного художника Антония Штайна приходит на его выставку каждый день со своим сыном»… На выставку?! – воскликнула Тася. – Катерина что, вывезла за границу работы Тони, когда бежала из Черёмухина?

– Наверное, – пожал плечами Николай. – Она любила его. Насколько могла, конечно. Передайте это вашему отцу, возможно, это его утешит.

– Его утешило бы, – прошипела девушка, комкая клочок в ладони, – если бы Тони никогда не женился на Катерине, и если бы он был сейчас с нами!..

– Ну, это уже не в моей власти, – ответил Николай, поднимаясь. Тася в сердцах запустила скомканный газетный лист в стену. Прислушиваясь к удаляющимся шагам Клиновского и глядя, как мятый газетный шарик катается по полу, девушка чувствовала, как разрастаются внутри гнев и боль, разрывая её на части. Она не помнила, сколько прошло времени. Тася опомнилась от прикосновения чьей-то руки, легшей ей на плечо. Но, когда она обернулась, рядом никого не было. «Прости, Тони», – прошептала она и, подобрав скомканную бумажку, спрятала её в карман юбки.

Вечером, когда Тася показала отцу вырезку из газеты, тот отвлёкся от работы и долго рассматривал статью в свете керосинки. Тася, стоявшая рядом, с гордостью и болью смотрела, как тот нежно гладит фотографию пальцем, словно живое существо.

– Тони, – произнёс он наконец дрогнувшим голосом. – Вот и сбылась твоя мечта… Herzchen,[5]подумай только! – воскликнул Штайн, оглядываясь на дочь. – У меня подрастает внук!

Тася кивнула и закусила губу. Жалость к себе и обида ненадолго затмили её радость за брата. Штайн, догадавшись, о чём она думает, неловко обнял её за плечи.

– Может, вам с Гансом усыновить кого-нибудь? – предложил он, но Тася решительно мотнула головой.

– Мне чужих детей в школе хватит, – сказала она, добавив про себя: «Какая мне радость следить за тем, как подрастает ребёнок, если у него не будет карих глаз, как у Ганса, его веснушек и его светлых волос?»

Дети в школе, открытой на месте бывшего пансиона, одновременно утешали Тасю и неизменно, день за днём напоминали ей о её несчастье. Ладить с ребятами из рабочих и крестьянских семей было проще, чем с пансионерками: они шумели и дразнились на уроках, и Тасе нередко приходилось покрикивать на них, призывая к порядку, но вместе с тем с ними она могла и повеселиться. Один мальчишка лет двенадцати – забитый, тощий, с синяками под глазами и тихой невнятной речью – проникся к Тасе такой симпатией, что на её уроках неизменно старался сесть поближе. Иногда девушка находила на своём столе «подношения»: засушенный одуванчик, переписанное с ошибками стихотворение или живую гусеницу. И Тася с благодарностью уносила их домой: тихий мальчик напоминал ей Тони, и девушка нередко погружалась в мечты, что такие же подарки она могла бы получать от своего сына.

– Может, тебе съездить в Петроград, к врачу? – шёпотом спросила однажды вечером Юлия, садясь на край Тасиной кровати. Та приоткрыла глаза: Ганс ещё не вернулся с завода, на котором теперь работал; отец спал, и в квартире стояла мёртвая тишина.

– Он мог бы найти причину, по которой ты не можешь родить ребёнка, – продолжала Юлия. – Жаль, что вы тогда отказались принять у Степана деньги. Я ведь и в самом деле имела на них право.

Тася покачала головой.

– Отец правильно сделал, что запретил тебе их брать, – ответила она шёпотом и, с удивлением поглядев на сестру, спросила. – Ты так говоришь о своём муже… Неужели тебе совсем не жаль его?

Юлия придвинулась ближе.

– Смотри, – сказала девушка, показывая левую руку, на среднем пальце которой поблёскивало обручальное кольцо. – Я попросила его купить самое маленькое. Теперь его не снять. Это кольцо – часть меня, как и сам Полынин.

– Тогда почему… – удивлённо начала Тася.

– Он всё равно всё растерял бы, – горечью произнесла Юлия. – Не будь революции и ареста, он потратил бы своё состояние на женщин, проиграл бы в карты, разорился бы на сомнительных сделках. А так его богатство могло бы принести пользу.

– Любовь и расчётливость, – задумчиво произнесла Тася. Силуэт сестры в полумраке казался ей одновременно родным и незнакомым и, выбравшись из-под одеяла, девушка села рядом, чтобы ей было лучше видно её лицо. Но Юлия больше не сказала и слова и, поцеловав сестру, ушла на кухню. Ночью пришёл Ганс, и Тася сквозь сон потянулась к нему. От него пахло табаком и потом, и он, неловко уворачиваясь, пытался говорить что-то про утро, но Тася не слушала его и только крепче прижималась к его худой груди. Утром девушка проснулась со странным чувством: она чувствовала приятную слабость, которая ближе к полудню стала сильнее, так что Тася всерьёз забеспокоилась, не заболела ли. Когда недомогание не прошло на вторую неделю, девушка решилась показаться врачу. Тот, внимательно выслушав Тасины жалобы, улыбнулся и, написав на листе рекомендации, протянул его девушке.

– Hansi! – закричала Тася с порога и, бросившись к мужу, протянула его листок. Тот взял его, второй рукой обнимая жену за плечи.

– Дай-то Бог, – прошептал он, прочитав короткую запись, сделанную неразборчивым почерком. Слабость и головокружения, не прошедшие спустя две недели, и повторный визит к врачу, подтвердили надежды Таси и Ганса.

В мае 1920 года родился Антоний фон Штайн. С выбором имени Тася не сомневалась ни минуты. Но называть сына Тони у неё не поворачивался язык и, поразмыслив, она решила звать его «Анто». Мальчик родился болезненным и слабым, и первое время в семье опасались, что он может не выжить. Но вскоре маленький Анто окреп, и страхи отступили. Когда Тася и Ганс были на работе, с мальчиком занималась Юлия, а когда и у неё было много дел в швейной мастерской, с внуком с радостью соглашался посидеть Анхель Штайн. Глядя, как отец идёт по городу, пригнувшись, чтобы держать мальчика за руку, Тася, возвращавшаяся из школы, бежала им навстречу, и они втроём возвращались домой. Там их ждал приготовленный Юлией обед и сама Юлия, отпросившаяся пораньше. Она часто брала работу на дом, чтобы побольше времени провести с семьёй. В отличие от Штайна, баловавшего внука рассказами из своего прошлого, Юлия редко беседовала с Анто. Но зато на знала наизусть, что предпочитает племянник на завтрак, обед и ужин и тот горячо любил её за это – почти бескорыстно. Позже всех домой возвращался Ганс. Мальчик к тому времени нередко уже спал, и Ганс, садясь на край кровати, подолгу с нежностью смотрел на него, гладя по волосам. В такие минуты Тася с затаённым удивлением думала о том, может ли её счастье наконец быть таким полным.

Спустя три года Тася узнала, что их вновь станет больше.

– Может быть, у нас теперь будет дочка? – вслух мечтал Ганс. – Как мы её назовём тогда?

– Только не Фрида! – усмехалась Тася. При мысли о девочке она в первую очередь вспоминала, как Варвара в детстве, недовольно нахмурившись, разглядывала её, приезжая с гастролей, и упрекала мужа, что дочка пошла в него и оттого такая дурнушка. Потом на ум Тасе приходила детская ревность к сестре и позже – пансионерки, от выходок которых её порой охватывала бессильная ярость. Но позже волнения девушки отступали. Она вспоминала, как занималась с пансионерками на дому, и как ей удавалось ладить с ними. Тася размышляла о том, как после долгих лет отчуждения они наконец сдружились с сестрой, и её решение о том, как назвать дочку, становилось твёрдым.

– Значит, Юлия? – с улыбкой спросила сестра, глядя на Тасю. Та смутилась и опустила взгляд, оправляя жакет.

– Ну, да, – произнесла она. – Просто у меня плохая фантазия на имена.

– Спасибо, – ответила Юлия. Она отстранилась, и из-за её плеча Тася увидела в окне высокого мужчину. Он стоял вдалеке, и девушка не могла разглядеть его лица, но Тасе показалось, что он наблюдает за ними, и ей стало не по себе.

– Пойдём домой, – шепнула она сестре, кивая в сторону незнакомца. Та, обернувшись следом за Тасей, кивнула. Выходя из мастерской, девушки старались идти быстро, но не подавая вида, что они спешат. После визитов из ЧК Тася завела привычку внимательнее присматриваться к незнакомцам. Пройдя несколько улиц, Тася не выдержала и обернулась. Незнакомец шёл за ними, держась на небольшом отдалении, и девушка, сжав руку сестры, бегом бросилась домой.

Дома отец и Ганс, увидев запыхавшихся девушек, с удивлением взглянули на них, но задавать вопросов не стали. Остаток вечера Штайн, молча гадавший, что могло произойти с его дочками, хмурил лоб. Задумчивый Ганс готовил обед, и только маленький Анто, не замечая всеобщей растерянности и испуга, мешался под ногами, болтал и предлагал то Тасе, то Юлии поглядеть на пойманного жука. Наконец Тася, желая успокоить не то его, не то себя саму, взяла сына на руки. Большой чёрный жук переполз с ладони мальчика ей на платье. Анто принялся рассказывать матери, как поймал его, и в этот момент послышался громкий стук в дверь. Штайны замерли. Стук повторился снова. Кто-то невидимый по сторону двери изо всех сил колотил по ней.

– За ним что, гонятся? – нервно усмехнулся Штайн. Юлия замерла. Вдруг она бросилась к двери.

– Стой! – закричала Тася, но девушка уже отперла задвижку и, отступив на шаг, молча смотрела на кого-то, стоявшего на пороге.

– Здравствуй.

Прежде чем Тася успела подойти к двери, она узнала голос Полынина. Тот стоял, прислонившись к стене, и устало смотрел на жену из-под полуприкрытых век.

– Здравствуй, – шёпотом ответила Юлия и, подойдя к Степану, взяла его лицо в ладони и крепко поцеловала. Тася поморщилась. Некогда гладковыбритое лицо Полынина заросло щетиной, выцветшие глаза глядели устало и обессиленно, а от грязной одежды за версту несло потом и кровью.

– Таким я тебе нравлюсь больше? – усмехнулся Полынин. Юлия не отвечала. Она жадно прижимала его к себе, гладила по затылку и перебирала пальцами волосы. Степан стоял, замерев, и Тася с удивлением и жалостью подумала о том, как мало самоуверенности осталось в его погасшем взгляде. Теперь он скорее напоминал битую собаку. От слова «битая» что-то щёлкнуло в голове у девушки, и она, отстранив сестру и её мужа, поспешно закрыла дверь.

– Тебе что… – тихо произнесла она, глядя в глаза Степану. – Тебе удалось… сбежать?

Тот коротко кивнул.

– Больше мне некуда было идти, – прохрипел он, переводя взгляд с Таси на Ганса и Анхеля Штайна. В его глазах не было мольбы – только немая покорность судьбе. Во взглядах Ганса и Штайна было холодное недоверие.

– Мы пустим его, – решила Тася. Ганс с изумлением посмотрел на неё.

– Его? – спросил он, дрожащей рукой указывая на Степана, и Тася почувствовала, что Ганс вне себя от гнева. – Хочешь порадовать очередных «гостей»? Ты правда готова рискнуть ради него своей жизнью? Нашими жизнями?

– Ты правда хочешь, чтобы его расстреляли? – устало вздохнула Тася. Ганс осуждающе смотрел на неё. Тася не отводила взгляда. Она всегда прислушивалась к мужу, но в глубине души знала, что, если понадобится, последнее слово останется за ней. Юлия, отвернувшись от всех, продолжала обнимать Полынина, и братец, мельком взглянув на неё, махнул рукой. Степан с благодарностью кивнул ему и робко прошёл в комнату. Тася заметила, что он покачивался и опирался рукой о стену.

– Трудновато… было за вами угнаться, – произнёс он, и из груди Полынина вырвался протяжный хрип. Полынин закашлялся и, когда он наклонился, Тася заметила кровавые подтёки на его рубашке. Ганс тоже заметил их, и неприязнь в его взгляде сменилась сдержанной жалостью.

– И что теперь нам с тобой делать? – спросил он, обращаясь к Полынину.

– Вот, – пробормотал тот, вынимая из кармана смятый конверт. – Она предложила мне… бежать за границу…

Тася, приблизившись к Степану, осторожно взяла из его рук конверт. В нём был сложенный вчетверо лист бумаги и чёрно-белая фотография девушки лет пятнадцати или шестнадцати. У неё были тонкие черты, вьющиеся светлые волосы и пронзительный взгляд.

– Стефани учится в балетной школе в Бланшвиле, – смущённо пояснил Полынин. – Варвара предположила, что я захочу её увидеть, и потому прислала мне фотографию. В последний раз девочка видела меня ещё до революции, и наверняка уже давно забыла обо мне.

– Не думаю, – мягко произнесла Юлия. – Она всегда отличалась хорошей памятью, и очень любила вас обоих.

Штайн кашлянул. Взяв фотокарточку из рук дочери, он отошёл с ней к окну.

– Стефани, – хмыкнул он, пристально разглядывая лицо девушки. – Балетная школа. Что же, яблоко от яблони… Кто ещё мог родиться у вас двоих, кроме очередной артисточки. Только какая связь, – с раздражением произнёс он, вновь оборачиваясь к Полынину, – между нашей семьёй, твоей любовницей-певичкой и каким-то Бланшвилем? Это что, Франция? На черта она нам сдалась?

Полынин улыбнулся.

– Бланшвиль – это небольшой город в США, – объяснил он. – И, в отличие от России, там сейчас нет ни революций, ни гражданских войн.

– Зато есть сухой закон,[6] – хмыкнул Штайн. – Нет, – добавил он, покачав головой. – Нет. Тони лежит в Черёмухинской земле, и я теперь ни за что в жизни не уеду отсюда.

– Папа, – тихо произнесла Тася и, подойдя, тронула его за плечо. – Тони не в земле. Он…

– Да знаю-знаю! – с досадой перебил её Штайн. – Небеса, рай, Господь, вечная жизнь… Я всё это слышал! Вот только с душой моего сына в загробном мире я встречусь ещё не скоро, а его могила здесь, в этом городе.

– Тони всегда будет с нами, – настойчиво повторила Тася. – Куда бы мы не уехали.

При этих словах что-то тёплое коснулось её руки. Девушка вздрогнула и, обернувшись, увидела Анто. Мальчик тянул её за собой, тараторя что-то про летающего жука, и, прислушавшись, Тася уловила звук крыльев насекомого.

– Подумайте, – вздохнул Полынин. – Варвара обещала, что скоро приедет в СССР в составе АРА.[7]

– Пусть приезжает, – тихо произнёс Штайн, продолжая разглядывать фотографию. – Нам будет, о чём с ней поговорить.

Полынин бросил на него удивлённый взгляд.

– А как же… – пробормотал он.

– Со времени твоего ареста прошло шесть лет, – заговорил Ганс, который всё это время стоял с глубоко задумчивым видом, сложив на груди руки. – Срок вполне порядочный, особенно для нынешних неспокойных времён. Тебя никто и не вспомнит.

– Я думаю, – возразил Степан, выпрямившись, и в этом жесте проскользнула какая-то отчаянная гордость, – что многие в Черёмухине помнят мою фамилию.

– Вы много о себе думаете, – возразила Тася. – К тому же, фамилия – не лицо, её и поменять можно. А лицо вам уже поменяла тюрьма. Никто вас не узнает.

Степан печально покачал головой. Юлия, стоявшая рядом, незаметно взяла его за руку.

– Хотите лишний раз подчеркнуть, как я жалок? – пробормотал он. – Что же, имеете право… И кем же вы предлагаете мне стать?

– Предположим, что вы наш дальний родственник, – предложил Ганс.

– К примеру, Стефан Штайн, – предложила Тася. – А кто вы и откуда, мы можем придумать позже.

Братец кивнул, и в его взгляде, обращённом на Полынина Тася впервые заметила сочувствие.

– Стефан Штайн, – с горькой усмешкой повторил Степан. – Кто знал, что моя жизнь так повернётся… Интересно, что ждёт меня дальше?

– Что всех нас ждёт? – задумчиво произнесла Тася.

«Может быть, наконец, спокойная жизнь?» – подумала она, подходя к окну. На мгновение девушке показалось, что этот вопрос задала не она сама, а какая-то крошечная часть её сознания, в которой всё ещё жила та маленькая испуганная девочка, которая отбивалась от дразнивших её мальчишек на улицах Хафенберга и в одиночестве сидела на качелях в заросшем саду при краснокирпичном особняке.

«Нет, – сказала себе Тася, чувствуя, как в ней крепнет уверенность. – Нет. Этого не повторится. Если у меня на самом деле родится дочь, она никогда не будет такой одинокой. Что бы ни происходило, я смогу защитить её от одиночества…» Ганс подошёл ближе и, почувствовав, как его рука легла ей на плечо, девушка с благодарностью добавила про себя: «А он – от всего остального».

– Стучат, – встревоженно произнёс Полынин, указывая на дверь. Тася, чувствуя, как тревожно замерло её сердце, подошла к ней и, выглянув из квартиры, с удивлением пожала плечами.

– Там никого нет…

– Точно? – с сомнением уточнил Степан. У Таси перехватило дыхание. На мгновение ей померещилась тень, промелькнувшая у порога, у тут же растаявшая, как будто она вновь не решилась зайти.

– Точно, – рассеянно повторила девушка, чувствуя, как уже привычное чувство нежной тоски охватывает всё её существо. Пойманный жук, увидев открытую дверь, с радостью устремился наружу. Анто со всех ног бросился его догонять, но Тася поспешно поймала его за руку и, ничего не отвечая на обиженное бормотание сына, прижала его к груди.

[1] Чрезвычайная комиссия, территориальный орган по борьбе с контрреволюцией

[2] Метрическая книга (устар.) — реестр, книга для официальной записи актов гражданского состояния в России в период с начала XVIII по 1918 год. Упоминание метрической книги в данном контексте – авторское допущение.

[3] Господи, помоги мне (нем.)

[4] Всё в порядке (нем.) и

[5] Ласковое обращение (нем.)

[6] «Сухой закон» в США — общенациональный запрет на продажу, производство и транспортировку алкоголя, который действовал в США с 1920 по 1933 год

[7] Американская администрация помощи (АРА) (англ. American Relief Administration, ARA) — американская организация, действовавшая в 1919—1923 годах. Наиболее известна своим участием в оказании помощи Советской России в ликвидации голода 1921—1923 годов