Не своими словами

Пролог

Архе. Март 2077.

Запись начинается с шума.

Пятнадцать секунд сухого шуршания в динамиках — больше ничего. В кадре пустая рубка, залитая густым красным аварийным светом. На правой консоли включён осциллограф: синусоида бежит по экрану, рядом — значения частоты и амплитуды. Кто-то оставил оборудование включённым и ушёл.

Слева в кадр входит человек.

На нём тёмно-серая рабочая форма. Скафандра нет. Он седой, с недельной щетиной. Ему около пятидесяти, но выглядит он старше. Воротник справа заломлен внутрь и останется таким до конца записи. Он проходит мимо камеры, не замечая её, и садится за пульт. Долго сидит, опершись локтями о панель, смотрит на руки.

— Журнал, — говорит он. — Это капитан Окафор. Личная запись.

Молчит.

— Я только что заметил, что камера пишет. Я думал, она у нас отключена с третьей недели. Раз уж пишет, пусть пишет.

Он проводит ладонью по лицу.

— Нас было пятеро. Запуск в октябре семьдесят пятого. Частный контракт. Объект Гунгун. Стандартная работа. Возвращение в декабре восьмидесятого.

— Имена. Сара Линдберг, инженер. Мартин Уэй, геолог. Кен Околи, первый пилот. Ана Феррейра, биолог. Я — Илья Окафор, капитан.

Он откашливается, говорит медленно, будто сверяется с чем-то невидимым.

— Мы подняли с поверхности Гунгуна предмет. Тёмный овоид, около двадцати сантиметров, масса три килограмма сто восемь граммов. Материал неизвестен. Ана зафиксировала модулированный сигнал на частоте около двух целых четырёх десятых мегагерца и записала пятнадцатиминутный фрагмент для анализа. Пакет с предварительным отчётом мы отправили на Землю двадцать третьего февраля. В три сорок восемь по корабельному. В пакет вошли замеры и спектрограмма; саму запись поставили в очередь на следующее окно связи. Окно не открылось. Подтверждения первого пакета мы тоже не получили.

Он смотрит на осциллограф. Синусоида бежит.

— Через несколько дней в медицинском отсеке Мартин ударил Сару разводным ключом по затылку. Сара умерла через четырнадцать минут. Мартин не помнил, что сделал. Он плакал и просил прощения, и мы его изолировали.

Он опускает взгляд.

— Ана умерла через семь дней. О её смерти я говорить не буду. Кен — ещё через несколько. Мартин перестал есть. Я открыл его изолятор на двенадцатый день. У него не было сил сопротивляться, и я сделал это сам.

Он замолкает надолго.

— Я перечислил факты. Хронология — в судовом журнале. Доступ к ней закрывать не буду. Запись сигнала хранится в рубке, в чёрном боксе. Не трогайте её.

Он поднимает глаза. Смотрит прямо в камеру, впервые за всё время.

— Я сказал не то, что собирался.

Тишина.

Лицо Окафора едва заметно меняется: он стискивает челюсти и моргает. В одном из кадров изображение распадается на полосы. Когда помеха проходит, он сидит в той же позе и смотрит в камеру.

— «Изучите запись, передайте на Землю. Это научный материал первого порядка». Эти слова уже были готовы. Я слышал их так же ясно, как свои.

— Они не мои.

Снова молчит.

— Если вы на этом корабле, уходите. Ничего с корабля не уносите. И не слушайте записи Аны.

Он встаёт, секунду держится за край пульта и идёт к двери. На пороге оборачивается и смотрит в камеру.

— Даже слов.

Выходит.

В кадре снова пустая рубка: красный свет, осциллограф, синусоида на экране — всё выглядит так, будто человек и не входил.

Через минуту цифры сбоку вздрагивают и возвращаются на место. Где-то на корабле срабатывает протокол экстренной декомпрессии: в шлюзе резко падает давление, переборки закрываются. Синусоида на осциллографе не меняется.

Запись продолжается ещё девять часов, и в рубке никого. Потом обрывается.

Глава 1

Журнал корабельного врача. Д-р К. Холт, НИС «Эрида».

День 328 миссии. Пятьдесят шестой день обратного курса.

Утро прошло как обычно.

Самир снова пришёл жаловаться на фильтр в жилой секции. Третий день подряд. Он утверждает, что от фильтра у него першит в горле. Осмотрел горло. Чисто, как в учебнике. Выдал спрей с физраствором и щепоткой жжёной соли, сказал прыскать два раза в день. Он ушёл довольный. Самир приходит, чтобы я признал: фильтр правда раздражает. На одиннадцатом месяце рейса это уже способ общения. У Самира четверо детей на Земле, младшей шесть. Скучает он сильно. Провожая его, я вспомнил про кружку «Базель 2089», которая с самого вылета стоит у меня на столе. Я её только споласкиваю кипятком. Самиру тоже не хочется, чтобы фильтр трогали: он жалуется, но ничего менять не просит.

После него заходила Алиса. Коротко поговорили у двери лазарета. Она не садилась. Спросила, как обход. Я сказал — штатно. Она спросила, как Марта. Я сказал — лучше, чем я в её возрасте. Алиса подняла бровь. Так она выражает одобрение. Она ушла, ничего не добавив. За три совместных рейса я научился понимать её скупые ответы. Если бы что-то её беспокоило, она бы задала третий вопрос.

Лин зашла позже, уже к обеду, занесла распечатку нового раздела отчёта. Сто двадцать страниц, одни сноски. Я поблагодарил и положил на стопку предыдущих. Она кивнула и ушла. Последние две недели Лин разговаривает только с образцами; у неё так всегда, когда работа подходит к концу.

С Бергом пересеклись в коридоре по дороге в кают-компанию.

— Сегодня вечером, доктор?

— Сегодня.

Он подмигнул и прошёл мимо. Речь о шахматах. Мы играем по средам. Сегодня среда.

Эйсе я сегодня ещё не видел, но утром она была в центрифуге. Она там всегда с восьми до девяти, в наушниках. Что слушает, мне не говорит. На прошлой неделе спросил. Ответила: «Старьё» — и улыбнулась. Подозреваю, что на записи поёт её мать. Проверять не буду.

Вот и весь утренний обход. Шесть человек, миссия «Тритон-3», день триста двадцать восьмой. Все живы и здоровы, подустали от того, что мы ещё не дома.

* * *

В два по корабельному у меня было занятие с Мартой.

Пишу об этом подробно, потому что у неё был зачёт по клинической беседе и мне нужен нормальный протокол. После возвращения мне сдавать отчёт в Цюрих. Там потребуют оценку в баллах.

Мы сели в психологическом кабинете. Я достал ролевую карту, которую составил ещё на выходе из системы Нептуна. Я играю пациента, Марта ведёт первичное интервью. У неё двадцать минут, чтобы выяснить настоящую причину жалобы.

Сценарий: бессонница пилота-ветерана. Мужчина, сорок восемь. Жалуется на плохой сон. Будет сопротивляться. Причина бессонницы — тяжёлое чувство вины из-за смерти второго пилота два года назад. Пациент ни разу никому об этом не говорил. Интервьюеру нужно подвести его к этой теме, не задавая вопрос в лоб.

Карту я составил по материалам разбора у Маколи. Тот пилот заговорил о чувстве вины только на четвёртой сессии; фамилию я изменил. Пока писал, поймал себя на том, что голос того человека до сих пор помню, хотя прошло больше пятнадцати лет.

Я посмотрел на неё поверх очков.

— Начинайте.

Марта кивнула. Перед сложным разговором она обычно делает один короткий вдох через нос. Я это заметил ещё на втором месяце работы с ней.

— Здравствуйте. Меня зовут Марта, я работаю в медицинской службе корабля. Вы обратились с жалобой на бессонницу, верно?

Я сыграл сдержанного человека: отвечал коротко, скрещивал руки на груди и смотрел в сторону, а Марта за первые три минуты успела задать по одному открытому, уточняющему и отражающему вопросу, ни разу не подсказав ответа. Слушала.

На восьмой минуте она спросила:

— Когда вы в последний раз спали нормально?

Я помолчал. В карте было написано: «два года назад, до смерти Мареско». Я не стал ей помогать. Сказал:

— Давно.

— Насколько давно?

Я пожал плечами.

— Не помню.

Здесь она сделала то, чего я не ожидал: не стала уточнять срок, только тихо повторила:

— Давно.

И замолчала.

Я молчал вместе с ней. Десять секунд. Пятнадцать. Марта не заполняла паузу и досчитала до двадцати двух.

Я сказал, играя:

— Спал нормально до случая на службе.

Марта сразу уловила оговорку: на секунду посмотрела пристальнее, но виду не подала. Расспрашивать дальше не стала, только кивнула:

— Расскажите, если хотите.

По моей карте ветеран должен был заговорить на тринадцатой минуте. Марта подвела меня к этому на одиннадцатой.

Я рассказал ей историю Мареско по сценарию. Играл до конца: произнося имя, дал голосу дрогнуть и выдержал паузу. Она слушала, не двигаясь. В какой-то момент я забыл, что играю. Это меня слегка испугало, и я отметил реакцию.

Когда я закончил, она не стала утешать — ни «это нормально», ни «вы не виноваты». Сказала:

— Спасибо, что рассказали.

Мы вышли из роли. Я снял очки и положил их на стол. Сказал:

— Четырнадцать из пятнадцати.

Она посмотрела на меня, не понимая.

— Баллов. Из пятнадцати возможных. Ты потеряла один за то, что дважды сказала «вы», а не «ты», когда пациент уже перешёл на «ты».

Она, как всегда, улыбнулась одним углом рта. Сказала:

— Я старалась.

— Я знаю. Это было видно. В клинической беседе «я стараюсь» лишнее. Пациент не должен замечать, что ты работаешь. Ты к этому идёшь.

Она записала что-то в планшет. Я знаю, что именно: мои замечания, причём гораздо подробнее, чем я их сформулировал. К себе она строже, чем к кому бы то ни было. Мне это не нравится, но я пока не понял, как с этим быть.

Перед тем как она ушла, я сказал:

— Марта. Ты очень хорошо работаешь. Ты это знаешь?

Она посмотрела на меня прямо.

— Знаю.

И вышла.

Я записал ей пятнадцать. Потом стёр и написал четырнадцать. Потом подумал и снова написал пятнадцать. Зачёркнутое не удалил.

* * *

Вечером в кают-компании собрались почти все. Лин не пришла — она редко приходит. Алиса показалась на десять минут, съела что-то молча и ушла в рубку. Самир принёс планшет и показывал всем подряд запись школьного спектакля младшей дочери, пока Берг не сказал ему:

— Самир, брат, если ты ещё раз включишь эту постановку про утёнка, я выйду в шлюз без скафандра.

Самир сказал:

— Ты её не видел с самого начала, только середину.

— Я видел её вчера. Всю.

— А, — сказал Самир и убрал планшет.

По долгу службы я оба раза смотрел постановку целиком, но не сказал об этом ни Самиру, ни Бергу. В конце Нила кланяется так серьёзно, будто сдаёт экзамен; у меня на этом месте всякий раз что-то происходит с горлом, о чём им обоим знать не обязательно.

Эйсе сидела у окна в наушниках и улыбалась. Я подсел рядом. Она сняла один наушник.

— Что слушаешь?

— Старьё, — сказала она.

Я кивнул. Это у нас ритуал. Я не просил её показать. Она снова надела наушник.

Берг достал деревянные шахматы с магнитами на основаниях. Перед запуском жена подарила их ему и написала на коробке: «Возвращайся с победой. И мужа мне верни».

Мы играли тридцать минут. Обычно я у него выигрываю. Сегодня на двадцать втором ходу не заметил вилку конём, потерял ладью со слоном и дальше лишь затягивал партию. Берг негромко напомнил: «Доктор, ваш ход».

Когда я сдался, Берг сказал:

— Доктор, вы сегодня невнимательный.

— Да.

— Всё в порядке?

Я подумал. Сказал:

— Думал об интервью Марты. Она провела его лучше, чем я ожидал. Я отвлёкся.

Берг кивнул. Сказал:

— Она у вас умница.

— Она не у меня.

— Я не в том смысле.

— Знаю.

Он начал убирать доску. Руки у Берга большие, а фигуры он брал осторожно. В его пальцах они выглядели хрупкими. Я однажды сказал ему об этом, и в ответ он рассказал про лётное училище: курсантов там будто бы заставляли перебирать часовой механизм в перчатках. Не знаю, правда ли это или Берг так отвечает на любой комплимент. Он сказал:

— Через сто пятьдесят дней будем дома, доктор.

— Скучаете?

— По дождю. По настоящему дождю. Чтобы с неба, а не из системы.

— И только?

Он улыбнулся.

— И ещё по жене.

— А Эльза?

— Перед стартом сказала: «Не геройствуй. Просто вернись». Эльза меня знает.

Я впервые за неделю улыбнулся без усилия. Берг кивнул, сложил фигуры в коробку и ушёл спать.

Я допил чай и остался за столом. Эйсе ещё с полчаса сидела у окна, не снимая наушников. На пороге она кивнула мне и вышла.

* * *

Пишу уже у себя в каюте. За иллюминатором холодная темнота, и в ней ещё виден Нептун, оставшийся в трёхстах миллионах километров позади: бледно-синее пятно чуть больше звезды. Когда посмотрю в следующий раз, оно будет меньше. Земли пока не видно. Появится месяца через два.

Послезавтра плановый осмотр инженерной секции. Скажу Самиру, что фильтр в порядке, но если настаивает, заменим. Его это успокоит на неделю.

— К. Х.

Глава 2

Журнал корабельного врача. Д-р К. Холт, НИС «Эрида».

День 329 миссии. Пятьдесят седьмой день обратного курса.

Сегодня еженедельный обход. Пишу сразу после него, отдельно о каждом.

Порядок обхода не меняется уже семь месяцев. Если я поменяю очередность, первый же человек спросит, почему. В долгом рейсе люди цепляются за привычный порядок. На одиннадцатом месяце я их понимаю. Сегодня переставил кружку на пять сантиметров левее, потом вернул: справа «правильнее».

* * *

Самир Парех. Сорок шесть, главный инженер. Экспедиция шестая.

Пришёл, сел и сразу начал говорить. Говорил сорок минут; я не останавливал. Семья. Младшая, Нила, ходит в подготовительный класс. Берг ей на прошлой неделе записал голосовое сообщение, сказал: «Здравствуй, принцесса», а Нила ответила: «Это не дядя Берг, у дяди Берга голос ниже». Эту историю Самир пересказал мне три раза подряд, во второй и третий раз слово в слово.

В картотеку: на одиннадцатом месяце тоска по семье в пределах нормы. Когда Самиру не хватает разговоров с детьми, он жалуется на фильтр и боль в руке; спит тоже хуже. Профилактика не требуется; капитан обеспечивает регулярные сеансы связи.

С Самиром мы знакомы двенадцать лет. Семь лет назад на марсианском доке он потерял молодого инженера Юсуфа и три недели не спал. Я подбирал ему дозу и сидел с ним по ночам, пока он не смог заговорить о Юсуфе. После этого Самир стал называть меня братом; в карту я этого не записывал.

Заметка для себя: ближе к Земле переведу его на ежедневные пакеты связи. К симптомам Самира я привык; к собственному раздражению из-за третьего пересказа одной и той же истории — ещё нет.

* * *

Эйсе Кобаяси. Двадцать восемь, техник систем жизнеобеспечения. Экспедиция первая.

Пришла тихо, села и первые три минуты молчала. Эйсе начинает говорить, когда сама готова; я научился просто ждать.

Говорила о бабушке. Ей восемьдесят семь, она болеет и живёт в пригороде Осаки, где Эйсе выросла. Перед экспедицией Эйсе ничего не сказала бабушке на прощание: тогда та ещё не ослабла, и долгие прощания казались лишними. За одиннадцать месяцев её состояние ухудшилось, и теперь Эйсе боится вернуться слишком поздно и не успеть попрощаться.

Она сказала так: «В последний день перед отлётом бабушка села рядом со мной в саду. Полчаса просто сидели. Я думала, что это и есть прощание. А она, кажется, ждала, что я заговорю первой. Я промолчала. Думала, такие полчаса у нас ещё будут». Я не перебивал, и она продолжила: «Если я вернусь и её не будет, я буду знать, что не договорила».

Я ответил, что договорить ещё можно: сеанс связи с Землёй я ей устрою и оформлю медицинское обоснование, если она того захочет. Эйсе подумала и сказала: «Я об этом думаю. Но если скажу ей прямо, что боюсь не успеть, она будет ждать меня. Лучше пусть живёт спокойно».

Записал в картотеку: зрелая оценка ситуации, реакция в пределах нормы, ничего не назначаю. Предложил встретиться ещё раз на этой неделе, если появятся сны о бабушке, и она согласилась.

После сессии я с минуту посидел один. Когда Эйсе сегодня сказала «думала, такие полчаса у нас ещё будут», у меня сжалось горло. Эйсе я этого, конечно, не сказал.

Заметка для себя: за Эйсе можно не беспокоиться. Я тоже справлюсь: уже через это проходил.

* * *

Лин Ортис. Тридцать семь, научный руководитель. Экспедиция четвёртая.

Отсидела в кресле четыре минуты, ответила на первые три вопроса: «Да», «Нет», «Как обычно». На последний вопрос («О чём вы сейчас думаете?») ответила: «Семнадцатый раздел отчёта. Он не сходится. Мне нужно работать».

Я её отпустил. В последние недели прежних экспедиций Лин так же погружалась в работу, чтобы не думать о возвращении.

Заметка для себя: не давить, к посадке придёт в норму.

* * *

Алиса Наумова. Пятьдесят два, капитан. Экспедиция одиннадцатая.

Сессия заняла тринадцать минут. Я говорил только четыре. Отвечала коротко и точно. О сыне я задал ей три вопроса. На все три она ответила по существу: да, пишет; ему двадцать четыре; у него своя жизнь. Больше ничего. Подробнее она никогда не рассказывает.

За три совместных рейса я так и не собрал полного анамнеза. Алиса считает личную жизнь не моим делом и отвечает соответственно. Маколи когда-то предупреждал меня: не во всякую закрытую дверь стоит ломиться. С Алисой я это усвоил.

Помогая Алисе передвинуть стеллаж, я заметил: фотографии сына на нём нет уже недели три. Спросил, куда она её убрала. Алиса ответила: «В ящик. Иногда убираю».

В картотеку: состояние в пределах нормы. Не настаивать.

* * *

Дмитрий Берг. Тридцать девять, первый пилот. Экспедиция пятая.

Разговор с Бергом обычно занимает десять минут. Сегодня всё ограничилось погодой в Гамбурге и одной шуткой про жену.

Берг рассказал про дождь во сне. В одних снах он стоит под дождём, в других смотрит на него из окна. И прибавил: «Я не скучаю по Земле. Я скучаю по погоде. Это, наверное, разные вещи, доктор».

В картотеку: состояние стабильное, назначений нет. Режим оставить прежним.

* * *

Марты в обходе не было: по регламенту её состояние оценивают не каждую неделю. Мы работаем вместе, поэтому я вижу её каждый день.

Отдельной строкой: с Мартой всё в порядке. По Земле тоскует умеренно, работает с полной отдачей, вчерашний зачёт сдала. Всё.

* * *

Вот и весь обход. Семь месяцев я провожу его в одном и том же ритме. Краткие записи заняли одну тетрадь. Экипаж здоров.

Эта команда уже одиннадцать месяцев живёт в трёхстах кубических метрах и сохраняет рабочую дисциплину и нормальные отношения. Я с такими ходил редко. Сейчас за переборкой у Берга включился вентилятор, а я думаю, что более спокойного рейса у меня не было. За это время я привык верить им сразу.

Завтра инженерная секция, Самиру обещанный фильтр.

— К. Х.

Глава 3

Марта пришла в центрифугу в пять минут девятого, как всегда.

Эйсе уже была там. С восьми до девяти была её очередь; это время она никому не уступала. Центрифуга на «Эриде» одна, велотренажёр в ней рассчитан на одного человека. Остальные могли сидеть на скамье у стены и заниматься чем-то своим. На обратном курсе двигатели поддерживали слабое постоянное ускорение, поэтому в каютах сохранялся небольшой остаточный вес. Раскрытую книгу всё равно приходилось крепить к коленям ремешком. Здесь центрифуга давала почти земную тяжесть, и ремешок был не нужен.

— Доброе утро, — сказала Марта.

Эйсе кивнула, не снимая наушников. Только когда Марта села на скамью, Эйсе сняла один наушник и сказала:

— Доктор разрешил через неделю уменьшить нагрузку. Если захочу.

— А ты хочешь?

— Нет.

Эйсе снова надела наушник и принялась крутить педали.

Марта открыла на планшете шестую главу клинической монографии по реабилитации астронавтов после длительных миссий — «Психомоторная адаптация при возвращении». Эту главу она читала в третий раз. Ей нравился тон: автор говорил с читателем как с равным.

Через двадцать минут Эйсе сбавила темп. Педали скрипели теперь реже и ровнее.

— Марта?

— Да.

— Можно поговорить?

Марта закрыла планшет.

— Конечно.

Эйсе остановила тренажёр, подошла к скамье и села на дальний конец.

— Я не хочу снова идти к доктору. Он хороший. Но с ним я всё время стараюсь отвечать правильно. И он мужчина. Старше меня.

— А со мной?

Эйсе на секунду задумалась.

— С тобой меньше.

— Тогда говори как получится.

— На обходе я рассказала про бабушку. Доктор сказал, что я отношусь к этому зрело. Но я отвечала ему правильно. Не всё сказала.

— Что не сказала?

— Я боюсь, что, когда я приеду, её уже не будет.

— Об этом Корен знает.

— Знает. Он не знает, почему мне стыдно.

Эйсе посмотрела прямо на Марту и не отвела глаз. Этот взгляд Марта запомнила ещё при их первой встрече в тренинговом центре в Цюрихе, за три дня до старта.

— Расскажи.

— Я уехала из Осаки десять лет назад. Семья не хотела меня отпускать. Никто не запрещал, но бабушка плакала. Она спросила: «Ты вернёшься?» Я сказала: «Конечно, бабушка».

— Ты ведь приезжала домой?

— Раз в год. На две недели. Потом снова уезжала. Бабушка каждый раз спрашивала: «Ты вернёшься?» Я каждый раз отвечала: «Конечно». Но насовсем не вернулась.

Эйсе провела ладонью по колену.

— У нас в пригороде Осаки был дом с садом. Дядя Ёджи научил меня за ним ухаживать. Он умер, когда мне было двенадцать, и после этого за садом ухаживала бабушка. По видеосвязи она всегда показывала мне сад. «Смотри, азалии зацветают. Смотри, скоро сакура». Каждый сезон, все десять лет.

— А прошлой зимой?

— Впервые не вышла в сад. Сказала: «Мне уже слишком холодно, Эйсе. Ты приедешь весной — сама увидишь». Я не приехала. Улетела на «Эриде».

— Когда подписывала контракт, ты уже понимала, что она может не дождаться?

— Да.

— И всё равно подписала?

— Я очень хотела в космос. А когда подписала, почувствовала облегчение. Шестнадцать месяцев можно не ехать домой, и никто не спросит, почему. Даже я сама.

Марта подождала.

— Тебе стыдно за это облегчение?

— Да. За него больше, чем за сам отъезд.

— Ты говорила Корену про облегчение?

— Нет. Он бы сказал, что это защитная реакция. Или что-нибудь ещё правильное.

— Возможно. А чего ты ждала от него?

Эйсе нахмурилась.

— Не знаю. Чтобы он сказал, плохая я или нет.

— А если бы сказал, ты бы ему поверила?

Эйсе подумала и покачала головой.

— Тогда мой ответ ничего не решит. Ты хочешь поговорить с бабушкой?

— Хочу. Но если скажу, что боюсь не успеть, она так и будет меня ждать.

— А если промолчишь?

— Она может умереть, так и не услышав, что я хотела сказать.

— Что именно?

Эйсе потёрла большим пальцем шов на брюках.

— В последний день перед стартом мы полчаса сидели в саду. Я думала, это и есть прощание. А бабушка ждала, что я заговорю первой. Я хотела сказать, что люблю её. И что вернусь.

— Напиши ей про сад и про то, что любишь её. Про возвращение пока не пиши.

— Письмо?

— Сначала письмо. Его не обязательно сразу отправлять.

— Это домашнее задание?

— Неофициальное. Я всё-таки не твой врач.

Эйсе впервые за весь разговор улыбнулась.

— Хорошо. Я попробую.

Ещё минуту обе молчали. Потом Эйсе встала и пошла к двери центрифуги. На пороге обернулась.

— Марта?

— Да.

— Спасибо.

— Приходи, если не получится написать.

Эйсе кивнула и вышла. Через несколько секунд её шаги в коридоре стихли.

Марта осталась на скамье. Ещё пять минут она ровно дышала и смотрела в стенку.

Потом на корабле взвыла сирена.

* * *

Низкий двойной гудок означал общий сбор. Аварийная тревога звучала иначе. Через пять секунд по громкой связи капитан сказала:

— Всем в кают-компанию. Бергу — в рубку.

Марта встала.

В кают-компании уже были Самир, Эйсе, Лин. Корен пришёл через минуту, последним. Он шёл из лазарета. Из рубки вышла Алиса; Берг показался следом и сразу вернулся на пост.

Алиса не села.

— Мы получили сигнал бедствия, — сказала она. — Маяк типа «Кассиопея-3», стандартный для частных экспедиций. Источник сигнала — в двадцати одном миллионе километров от нас, чуть южнее эклиптики. Берг рассчитывает курс перехвата. Подойдём через семьдесят два часа, если раньше не выяснится, что сигнал ложный.

Самир сказал:

— Чей маяк?

— Метка принадлежит «Архе», кораблю экспедиции частного консорциума «Нью-Хорайзонс». Запуск — две тысячи семьдесят пятый. В семьдесят седьмом экспедицию объявили пропавшей. Это маяк «Архе».

Все молчали. Лин первой заговорила:

— Двадцать семь лет.

— Да.

— Это невозможно. Маяк был рассчитан на двенадцать лет.

— Именно.

Марта посмотрела на Корена. Он слушал Алису спокойно и сосредоточенно, как перед обходом. Такого выражения Марта у него ещё не видела.

Алиса сказала:

— По регламенту обязательного реагирования мы должны подойти к частному судну, если получили его сигнал и технически можем это сделать. Иначе нарушим условия страховки. Корабль пропал двадцать семь лет назад. Живых на борту быть не может. Мы всё равно подойдём, проверим его и всё зафиксируем. До маяка семьдесят два часа, возвращение на основной курс займёт ещё тридцать шесть. Запас в графике есть. Итоговую дату Берг пересчитает, когда мы вернёмся на курс.

Из рубки по громкой связи доложил Берг:

— Алиса, курс пересчитан, отклонение в допуске.

— Принято.

Алиса посмотрела на всех.

— Вопросы есть?

Никто ничего не сказал.

— Тогда расходимся. Доктор Холт, останьтесь.

Все, кроме Корена, вышли. У двери кают-компании Марта обернулась и увидела, как Алиса наклонилась к нему и что-то сказала негромко. Корен кивнул.

Марта направилась к каюте и заметила, что шагает быстрее обычного. Замедлилась. Подумала об Эйсе, о бабушке в Осаке, о саде, куда Эйсе не приехала весной.

Глава 4

Журнал корабельного врача. Д-р К. Холт, НИС «Эрида».

День 330 миссии.

Курс перехвата. Ускорение 0,3 g первые восемь часов, потом переход на крейсерскую скорость. Берг тянет нас туда с минимальным расходом топлива. Он сделал расчёты за сорок минут; у наземной команды на это раньше уходило двое суток. Записал, иначе забуду. Когда Берг показывал мне распечатку, под ногтем большого пальца у него чернела полоска машинной смазки. Он её не замечал, а я промолчал.

До «Архе» осталось сорок восемь часов. Вчера вечером мы разбирали данные дистанционного наблюдения.

Радар показывает корпус длиной около ста метров. По форме это коммерческий научный корабль середины семидесятых, вероятно, «Нью-Хорайзонс, модель семь». Именно эта модель значится в архивной спецификации «Архе». Температура корпуса приблизительно на три градуса выше расчётной для холодного объекта: всё ещё работают радиоизотопные термоэлектрические генераторы на плутонии. Остальные системы отключены. Биосигнатуры нет. Орбита эллиптическая, сильно вытянутая: перигелий около тридцати а. е., афелий — за сто а. е. По плану «Архе» шла к Гунгуну. По дистанционным данным мы не можем определить, когда корабль сошёл с расчётной траектории.

На вечернем совещании Алиса сказала: «Её кто-то развернул к нам». За двадцать семь лет на такой орбите корабль оказался рядом с нашим обратным маршрутом. Вероятнее всего, совпадение. Мне не нравится слово «кто-то».

Лин ждёт стыковки с заметным нетерпением. Она уже третью неделю готовит для института отчёт по азотному циклу и обычно ругается, когда открывает файл. Сегодня не ругалась ни разу. За чаем улыбнулась, потом ещё раз — когда на экране появилось окно с её расчётами. Две улыбки за день я у неё давно не видел.

На вечернем брифинге Марта подолгу смотрела в одну точку и дышала поверхностно. У двери лазарета я её остановил:

— Марта, до выхода ещё два дня. Иди поспи хотя бы пару часов.

Она приготовилась спорить, но я не дал ей начать:

— Считай это назначением. Через два часа проверю. Иди.

Кивнула и ушла. Через два часа я заглянул к ней: спала.

* * *

День 331.

Утром Алиса собрала всех в кают-компании.

— По протоколу реагирования на сигнал с частного судна в десанте должны быть медик, научный сотрудник и техник систем жизнеобеспечения. Идут Холт, Ортис и Кобаяси. Я остаюсь на «Эриде». Берг ведёт стыковку из рубки, Парех дежурит в инженерной. Интерн Вейл следит за телеметрией костюмов десанта.

Марта подняла руку.

— Да, Вейл?

— Капитан, прошу включить меня в десант как ассистента доктора Холта. У меня допуск медассистента. Если найдём выживших, доктору понадобится второй медик. Если выживших не будет, займусь документацией.

Алиса посмотрела на меня.

— Допуска достаточно, — сказал я. — Я бы её взял. Но с интерном в выездной команде страховка не действует. Фонд исключений не делает.

— Нет, — сказала Алиса. — Остаёшься на «Эриде» и следишь за стыковкой и телеметрией десанта.

Марта опустила руку и кивнула.

Позже в лазарете я сказал:

— Ты будешь одновременно видеть изображения с наших камер и показатели костюмов. На «Архе» у меня не будет времени следить сразу за всеми.

— Я знаю, — ответила Марта, не поднимая глаз. — Просто хотела быть там.

Записал: после возвращения Марта самостоятельно отработает полную смену в лазарете. Я слишком долго поручал ей только вспомогательные задачи.

* * *

День 332.

Сблизились с «Архе» до двухсот километров и уравняли скорости. До стыковки оставалось двенадцать часов. Корпус «Архе» на экране был тёмным, со следами микрометеоритной эрозии; в углублениях обшивки скопилась мелкая пыль. Внешних повреждений и следов столкновения нет. Стыковочный шлюз на штатном месте, сопряжение должно пройти без осложнений.

Перед стыковкой я провёл короткий осмотр десанта. Протокол этого не требует; проверил для себя.

Лин сосредоточена: пульс восемьдесят пять в покое — выше обычного для неё, но в норме. На прежних выездах она работала только с породой; с погибшими ещё не сталкивалась.

Эйсе напряжена: пульс сто два, давление сто сорок на девяносто, с утра подёргивается нижнее веко левого глаза. Я заметил это, когда она зашла в лазарет за костюмом, и комментировать не стал: сейчас замечание только усилит тревогу. Подробный инструктаж проведу у шлюза перед выходом. Выходить ещё рано: Эйсе успеет несколько раз перебрать в голове всё, что может случиться, а детали всё равно придётся повторять. Пока сказал одно: если паника начнётся уже в костюме, пусть считает вдохи до десяти, затем снова начинает с одного. Она ответила, что понимает. Записал в карту: допуск условный; Эйсе обязана выходить на связь по голосовому каналу каждые пять минут.

Себя проверил последним: пульс семьдесят четыре, обычный. В зеркале признаков напряжения не увидел. Я давно научился не давать страху мешать работе.

Перед выходом Алиса вызвала меня в свою каюту, открыла сейф и выдала под расписку табельный пистолет с двумя магазинами. При заходе на дрейфующий корабль, где могут быть выжившие, оружие по протоколу получает врач, отвечающий за состояние десанта. Кобура крепится к правому бедру через монтажный паз костюма. После возвращения лично сдать Алисе.

На десантных выходах я трижды носил пистолет и ни разу его не вынимал. Сегодня доставать его тоже не собираюсь. Фонд исходит из худшего варианта: на корабле, который двадцать семь лет не отвечает, может остаться один выживший со спутанным сознанием. Врач подойдёт к нему первым, поэтому пистолет выдают мне.

Через два часа стыковка.

— К. Х.

Глава 5

Марта пришла в лазарет за два часа до стыковки.

Корен уже был там. На столе стояла большая раскрытая полевая аптечка с серой маркировкой. На правом бедре у Корена была кобура с табельным пистолетом, который Алиса выдала по протоколу осмотра дрейфующего корабля. За восемь месяцев Марта ни разу не видела на нём оружия. Он проверял аптечку по списку и отмечал пункты в планшете.

— Помочь? — спросила Марта.

— Присоединяйся.

Она села напротив. Корен читал список вслух, Марта доставала препараты.

— Адреналин, три ампулы по миллиграмму.

— Есть.

— Морфин, три ампулы по десять. Промедол, пять ампул.

— Есть.

— Норадреналин, три ампулы.

— Есть.

— Быстродействующий антикоагулянт, один флакон, десять миллилитров.

— Есть.

Они работали молча, без заминок. Марта любила идти по списку и раскладывать каждый предмет в свою ячейку. На Земле над этой привычкой шутили. Марта не обижалась: ошибиться она и правда боялась.

Корен сказал:

— Я беру пять доз препарата для общего наркоза. Обычно беру три.

— Ждёшь, что найдём живого?

— Нет. Но если найдём, после двадцати семи лет гибернации или комы ему может понадобиться интубация или другое срочное вмешательство. Лучше иметь запас.

— Ты думаешь, там кто-то жив?

Он посмотрел на неё.

— Марта, шанс один на миллион. Но если там всё-таки есть выживший, трёх доз может не хватить.

Она кивнула.

Он протянул ей маленький запаянный пакет.

— Это тебе.

— Что это?

— Запасной инъектор. С адреналином. Если после возвращения на «Эриду» у меня начнётся тяжёлая аллергическая реакция, а Алиса будет занята на мостике, а Самир — в инженерной, ты должна уметь сделать укол. В бедро, через костюм, если иначе не получается. Механизм простой: прижимаешь к бедру синей стороной и держишь пять секунд. Красную сторону не трогаешь.

— Понятно.

— Повтори.

— Синей. Пять секунд. Не красной.

— Синей колешь адреналин. Красной — нейростабилизатор. Если при анафилактическом шоке спутаешь стороны и вколешь нейростабилизатор, я умру за тридцать секунд. Поэтому через час повторим ещё раз.

— Хорошо.

Она положила инъектор в карман.

Он посмотрел на часы и закрыл планшет.

— Пойдём к Эйсе.

Они прошли в жилой отсек. Дверь Эйсе была закрыта. Корен постучал. Эйсе открыла, уже в форме, с пристёгнутым воротом подшлемника.

— Можно? — сказал Корен.

— Да.

Она впустила их. В каюте был идеальный порядок: койка заправлена, одежда сложена, на столе — маленький, только что сложенный бумажный журавлик.

Корен сел в кресло у стола. Эйсе села на край койки. Марта осталась у двери и слушала.

Корен сказал:

— Эйсе, три пункта перед выходом. Обычный инструктаж для выездной группы.

— Хорошо.

— Первое. Костюм даёт вам время, но не защищает от всего. Если увидите что-то страшное, тело дёрнется раньше, чем вы успеете подумать. Резкое движение в костюме может повредить уплотнитель, сместить шлем или порвать перчатку. Поэтому, что бы вы ни увидели, не делайте резких движений. Там будут мёртвые. Увидите — не отворачивайтесь и не зажмуривайтесь. Реагировать будете на «Эриде», в безопасности.

— Поняла.

— Второе. Ваша задача — оценить состояние систем жизнеобеспечения и составить короткий отчёт. Ничего не чините. Трогайте только то, что необходимо для проверки. Держите руки только на перилах, инструменте или ремне. К лицу и груди руки не подносите. В критической ситуации люди машинально тянутся к лицу или волосам и задевают уплотнитель.

— Поняла.

— Третье. Если мы с Лин поведём себя странно, сразу скажите об этом по связи. Даже если решите, что лезете не в своё дело. Лин может увлечься, а я могу пропустить тревожный симптом. Вы смотрите на нас обоих со стороны. Говорите прямо: «Подождите. Что мы делаем?»

Эйсе кивнула.

— Ещё раз. Видите труп — смотрите. Руки — только на перилах, инструменте или ремне. Заметите странность — говорите.

— Поняла.

Корен поднялся, подошёл к ней и положил ладонь на плечо поверх формы.

— Эйсе. Вы справитесь.

Она кивнула, не глядя на него.

Они вышли. В коридоре Корен сказал Марте:

— Ты её с утра видела?

— Утром, в центрифуге.

— Как она тебе показалась?

— В порядке. Волнуется, но думает ясно.

— Хорошо.

Он остановился у двери лазарета. Посмотрел на часы.

— Через сорок минут стыковка. Иди в свою каюту, надень рабочую форму и наушник для дежурной связи. Через двадцать минут приходи в лазарет, измерю тебе давление.

— Зачем моё давление?

— Потому что ты будешь дежурить у монитора пять часов. Я хочу знать твоё обычное давление. Если во время смены давление начнёт расти, я увижу это по телеметрии.

— Ты будешь следить за моим давлением оттуда?

— Если успею, буду. Но, скорее всего, за монитором останется Алиса, и она будет знать твоё исходное давление.

— Хорошо.

Через двадцать минут она снова была в лазарете. Корен измерил давление и записал цифры.

— Сто пятнадцать на семьдесят пять. Норма.

— Норма?

— Для тебя — да. Я запомнил.

Он убрал манжету в ящик и повернулся к ней.

— Марта. Всё будет нормально. Мы вернёмся через пять часов.

— Я знаю.

— Если что-то пойдёт не так, не пугайся и слушай Алису. Аварийный план у нас есть; пересказывать его сейчас не буду: он длинный. Алиса и Берг подготовились. Корабль маленький, все на связи.

Она кивнула.

Через десять минут десант начал надевать костюмы.

Глава 6

Журнал корабельного врача. Д-р К. Холт.

День 332 миссии. После стыковки с «Архе».

Пишу в карантине. До медицинского осмотра команды двенадцать часов. Кофе налил в кружку «Базель 2089» — привёз её с конференции по высокогорной медицине и с тех пор не выбрасываю. На ручке скол; пока сверял отметки времени в бортовых системах, тёр скол большим пальцем. Время есть, изложу всё подробно. Запись мне самому понадобится. Впечатлений много, а через двое суток я, по опыту, начинаю путать их с позднейшими выводами.

Технические детали стыковки опускаю: все они в бортовом журнале «Эриды». Стыковка прошла штатно, и в 17:48 по корабельному мы с Лин и Эйсе вошли в переходный шлюз «Архе».

Внутри было темно: лишь аварийные лампы тускло горели красным. Казалось, будто заходишь в заброшенную подводную лодку. Всё на месте, часть оборудования работает, а людей нет уже двадцать семь лет. Первые минуты мы шли по центральному коридору и обменивались только дежурными фразами по внутренней связи костюмов.

Пока не увидел первое тело, всё время думал о пятерых членах экипажа. На других дрейфующих судах я работаю по протоколу, а имена вспоминаю позже. Здесь с самого шлюза думал о пяти именах.

Ещё в 17:46, перед переходом, Лин подтвердила полную декомпрессию. Кислорода не было, оставались лишь следы азота; по старому кристаллическому инею она определила, что корабль потерял атмосферу не меньше двадцати лет назад. Эйсе обнаружила, что система жизнеобеспечения работала в глубоком резервном режиме. Термогенератор и релейные контуры ещё оставались включены, остальное кто-то отключил вручную.

«Архе» медленно вращалась вокруг продольной оси — видимо, по инерции после последней коррекции. На жилой и лабораторной палубах акселерометры показывали около четырёх сотых земной тяжести. Этого хватало, чтобы тела и незакреплённые вещи оставались на полу.

* * *

Первое тело нашли через пять минут у перехода в лабораторный отсек. Мужчина без скафандра лежал на боку, подложив руку под голову. Травм я не увидел. По нашивке «NH-07/05» и судовым документам опознал Кена Околи, первого пилота. Сфотографировал тело с двух ракурсов, поставил метку и не трогал.

За приоткрытой дверью была лаборатория с перевёрнутыми столами и разбитым оборудованием. Тел внутри не было. Судя по следам, приборы ломал один человек, не торопясь.

* * *

В семнадцать пятьдесят восемь я отделился от группы и пошёл в медицинский отсек. Лин и Эйсе остались в центральной секции: Лин у бокса с приборами, Эйсе в каютном коридоре — проверять системы жизнеобеспечения.

Медицинский отсек на «Архе» оказался меньше нашего лазарета: два кресла, смотровой стол, шкаф с медикаментами, подвесной автоклав. Аварийные лампы, как и в коридоре, горели красным. По датчикам — ни химических примесей, ни биологических аэрозолей. Всё сухое и замёрзшее.

У стола, в полутора метрах от двери, лежала на боку женщина в рабочей форме и без скафандра. Одна рука была прижата телом, другая вытянута. Затылочная кость проломлена одним ударом сзади. Волосы слиплись от давно высохшей крови, покрытой мелкими кристаллами. В полуметре от головы валялся тяжёлый разводной ключ. На металле остались тёмные засохшие хлопья.

Я сказал в связь:

— Второе тело. Женщина, форма «Нью-Хорайзонс» образца семидесятых. Индекс на нашивке: «NH-07/03». В судовой документации «Архе» под этим индексом значится Сара Линдберг, инженер. Предположительная причина смерти — удар тяжёлым предметом по затылку.

Эйсе ответила:

— Принято.

Я сделал снимки; тело и ключ не трогал.

В шкафу остались лекарства и диагностические тесты. Проверять их сохранность я не стал.

На столе лежала бумажная тетрадь с карандашом в петле: «Медицинский журнал. „Архе“. Окафор И.». В экспедиции не было штатного врача; записи вёл капитан. Я открыл тетрадь.

* * *

На первых трёх страницах Окафор отмечал мелкие жалобы и бессонницу Сары Линдберг. За следующие две недели записей не было. Новая появилась двадцать третьего февраля.

«23.02.77. Уэй М. „В голове чужие слова“. Не голоса: готовые формулировки, которые он не считает своими. Второй день. Ориентирован. Флупиразам 5 мг, повтор через 48 ч.».

На следующий день Окафор отметил, что Уэй отвечает с задержкой и по ночам ходит по кораблю; пульс и давление оставались нормальными. В конце приписал: «На обычный острый психоз не похоже. Не знаю, что это».

Двадцать шестое февраля заняло целую страницу. Окафор записал, что Уэй ударил Сару Линдберг разводным ключом, но самого удара не помнил. После этого экипаж запер Уэя в третьем техническом отсеке, «чтобы не вышел снова». Сара умерла через четырнадцать минут.

Следующая запись появилась первого марта: на «чужие слова» пожаловалась Ана Феррейра. Пятого Окафор ограничился строкой о её смерти; что произошло, не написал. Восьмого на то же пожаловались Околи и сам Окафор. Последняя строка: «Сейчас пишу свои. Если ты это читаешь, у тебя они тоже есть. Перестань».

На этом записи кончались.

* * *

Я закрыл журнал. Хотелось почувствовать бумагу пальцами; перчатку я, конечно, не снял. Даже в конце Окафор писал разборчиво. Уже здесь, в карантине, понял, что завидую его почерку.

Журнал я убрал в герметичный мешок. В наушнике гудело моё дыхание. Эйсе доложила о слабом модулированном токе в цепи коридорной панели. Судовая сеть такого сигнала не выдавала; источник находился где-то в лабораторном отсеке. Лин пошла проверять.

* * *

Через пять минут Лин нашла отдельный отсек за герметичной переборкой. Тот, кто унёс туда артефакт, повернул изнутри ручной рычаг и заперся.

Внутри у стены полусидел мужчина, опираясь затылком и плечами о переборку; издали он казался спящим. У противоположной стены стоял маленький чёрный металлический контейнер длиной около тридцати сантиметров, прижатый к полу магнитными захватами.

Когда Лин поднесла детектор к контейнеру, у неё в шлеме загорелся предупреждающий индикатор. Содержимое давало постоянный сигнал на частоте около 2,4 МГц. Свинцовый слой лишь ослаблял сигнал. Лин оценила массу содержимого примерно в три килограмма. Форму сквозь стенки контейнера она определить не смогла. Она отказалась вскрывать контейнер на «Архе». Мы забрали его закрытым.

* * *

Я подошёл к третьему телу, чтобы подтвердить личность. Это был Илья Окафор, капитан «Архе». В руке он держал бумажный журнал и карандаш. Страницы от холода и вакуума стали жёсткими, но текст читался.

Последнюю запись Окафор сделал неровным почерком:

«Мартина нет. Я один. Запись сигнала оставляю. Её нельзя слушать. Её нельзя забирать. Если кто-то это читает, уходите. Не трогайте контейнер. Там оно».

Я сфотографировал запись и вложил журнал обратно в руку Окафора.

В этот момент Марта вызвала меня по связи:

— Доктор, всплеск солнечной активности. Связь сейчас пропадёт.

— Принято. Длительность?

— От восьми до пятнадцати минут.

— Принято. Лин, Эйсе, продолжайте работу. Я здесь, в центральном отсеке, занят идентификацией тел.

Я отключил активную передачу и продолжил заполнять протокол на портативном планшете в автономном режиме.

Через двадцать две минуты связь восстановилась. Я как раз возвращался с мостика к Лин и Эйсе. Мы собрались у шлюза, уложили контейнер с артефактом в отдельный герметичный бокс и взяли образцы с трупов и поверхностей. С собой я принёс мешок с носителями: медицинский журнал Окафора из медотсека, три старые магнитные карты памяти и аудиокарточку с мостика «Архе». О находках я сказал Лин сразу после восстановления связи. Она кивнула.

В 22:14 мы отстыковались от «Архе» и вернулись на «Эриду». Через двадцать шесть минут прошли дезинфекционный шлюз, и к 23:10 заперлись в карантинных каютах.

* * *

Сразу разобраться со всем увиденным на «Архе» не получится. Больше всего я думаю об Окафоре. Он унёс артефакт в отдельный отсек и заперся с ним. Предупреждение оставил на случай, если корабль найдут.

В старых описаниях эпидемий врачи иногда запирались вместе с больными. Не уверен, думал ли Окафор о том же; хочу понять, что он услышал на записи.

Двух членов экипажа я не нашёл. После убийства Линдберг экипаж запер Уэя в третьем техническом отсеке; дверь заблокирована, её придётся срезать. До отсека Феррейры в дальнем коридоре я не добрался: пора было возвращаться. Сообщил Лин, что в протоколе будут пометки «не идентифицировано».

Меня тревожит история болезни Мартина Уэя в журнале Окафора. Двадцать третьего февраля Уэй был ориентирован и спокойно отвечал на вопросы, хотя уже жаловался на «чужие слова» в голове. Через три дня он напал на Сару. Для острого психоза такая картина нетипична.

Дважды ко мне приходили пациенты с жалобой на «чужие слова» в голове. У обоих было органическое поражение мозга; симптомы развивались постепенно. По записям Окафора, у Мартина предвестников не было. Я не видел в своей практике, чтобы от первой жалобы до убийства прошло всего три дня.

Что это такое, я не знаю и сейчас гадать не берусь. Сначала проверим образцы на биологические агенты. Если ничего не найдём, биологическая причина станет менее вероятной, но исключать её рано.

Пока карантин. Лин и Эйсе в каютах, я у себя. Нужно выспаться; утром начну разбирать носители.

Чувствую себя нормально; усталость ожидаемая. Когда закрывал журнал Окафора, руки дрожали; отметил это отдельно.

— К. Х.

Глава 7

Марта заступила на дежурство в 17:30, за шестнадцать минут до стыковки.

Станция мониторинга «Эриды» находилась в рубке рядом с креслом капитана: узкая консоль, три экрана, две пары наушников и планшет для записей. Перед стыковкой Алиса посадила Марту в кресло и объяснила, что делать:

— Телеметрия костюмов на левом. Видео из нашлемных камер на центральном. Аудиоканал через наушники. Всё пишется в бортовой архив автоматически. Твоя работа: наблюдать. Если какой-либо показатель выйдет за пределы нормы, сообщай мне.

— Что считается «выходом за пределы нормы»?

— Задержка ответа больше десяти секунд. Любой физиологический параметр вне индивидуальной нормы. Аномалия в видеопотоке, которую ты не можешь объяснить.

Марта кивнула.

— И ещё, Вейл. Ты их не останавливаешь. Ты докладываешь. Останавливаю я.

— Поняла.

Когда Алиса ушла к своему креслу, Марта поправила наушники, лишь бы занять руки. В Монреале на практике её сажали дежурить в наблюдательной комнате по другую сторону стекла. Там тоже нельзя было вмешиваться, только записывать, зато за спиной всегда сидел супервизор. Здесь Алиса была рядом, но следила за показаниями на экранах и ни разу не посмотрела в сторону Марты.

Стыковка прошла штатно. Марта наблюдала за ними через нашлемные камеры: тёмный коридор «Архе», красный аварийный свет, белые лучи фонарей трёх скафандров. В аудиоканале не было помех. Все трое говорили спокойно и по делу; Эйсе — меньше остальных.

В 17:46 Лин доложила: атмосферы нет. Марта отметила это в планшете.

В 17:53 нашли первое тело. Корен говорил спокойно: «Первое тело. Мужчина, форма „Нью-Хорайзонс“ образца семидесятых. Индекс на нашивке „NH-07/05“. По судовой документации „Архе“ это Кен Околи, первый пилот. Внешних повреждений не вижу».

Эйсе ответила: «Принято». Она говорила тише обычного. Марта посмотрела на её показатели. Пульс сто десять, давление сто пятьдесят на девяносто пять. Оба значения выше обычного. Не критично. Марта не доложила.

В 18:00 нашли второе тело — Сару Линдберг, инженера. Корен сообщил, что её ударили тяжёлым предметом по затылку; рядом лежал разводной ключ. Он снова говорил ровно. Лин сказала только: «Фиксирую». Эйсе промолчала.

В 18:06 Эйсе стало плохо. В наушниках раздался короткий звук, который Марта сразу узнала: Эйсе вырвало в шлем.

Марта тут же вышла в эфир:

— «Архе», это «Эрида». Эйсе, ответьте.

Задержка три секунды.

— Я здесь.

— Состояние?

— В порядке. Вырвало. Дыхательный клапан работает, шлем чистый.

— Принято. Доктор Холт, проконтролируйте.

Корен ответил:

— Принято, «Эрида». Я в восьми метрах, иду к ней. Эйсе, держитесь за поручень.

Через минуту Корен доложил:

— Эйсе может продолжать. Продувка сработала, шлем чистый, кислород в норме. Продолжаем.

Эйсе дышала прерывисто ещё несколько минут. Марта следила за каждым вдохом. Больше её не рвало.

На щеке у Марты подёргивалась мышца. Она растирала щёку костяшкой пальца и не отрывалась от экрана. На втором курсе, во время практики в Тулузе, их водили в реанимацию смотреть, как работают взрослые. Марта тогда стояла у стены и задерживала дыхание вместе с пациентом. Ей это казалось стыдным и непрофессиональным. За одиннадцать месяцев на «Эриде» привычка вроде прошла, но, услышав в наушниках, как Эйсе вырвало, Марта снова поймала себя на том, что не дышит.

В 18:13 Эйсе начала передавать по технической шине плановые замеры. Она шла по каютному коридору, проверяла давление в магистралях, температуру контуров и остаточный заряд аварийных аккумуляторов. К каждому замеру добавляла короткую пометку: дважды «штатно», затем «вне диапазона, термодатчик треснул, не критично». Новичка после рвоты в шлеме обычно отпускает минут через сорок. Эйсе уложилась в десять, и Марта не знала, хороший ли это знак.

* * *

В 18:19 Лин нашла контейнер с артефактом. Марта слушала разговор о сигнале и заносила параметры. Две реплики записала дословно. Лин: «Вскрытие на борту „Архе“ не рекомендуется». Корен: «Принято. Берём контейнер в текущем виде».

В 18:22 Марта увидела на консоли индикатор солнечной активности. Уровень помех от потока заряженных частиц перешёл в жёлтую зону. По прогнозу помехи должны были продлиться от восьми до пятнадцати минут и достичь пика через семь минут.

Марта вызвала группу:

— Доктор, всплеск солнечной активности. Связь сейчас пропадёт.

Корен ответил:

— Принято. Длительность?

— От восьми до пятнадцати минут.

— Принято. Лин, Эйсе, продолжайте работу. Я здесь, в центральном отсеке, занят идентификацией тел.

Через три минуты активная голосовая связь с «Архе» пропала.

Теперь Марта видела только телеметрию.

Телеметрия костюмов шла по другому каналу. Локальные транспондеры «Архе» отправляли короткие пакеты, а отдельный приёмник «Эриды» принимал их почти без помех от солнечной активности. На тепловой карте Марта видела, где находится каждый.

Корен оставался в медицинском отсеке, в носовой части. Лин и Эйсе находились ближе к центру, в лабораторном отсеке.

Марта смотрела на три точки и считала секунды.

Бабушкин дом под Тулузой стоял рядом с железнодорожным переездом. В детстве Марта считала вагоны. Бабушка уверяла: собьёшься со счёта — день будет неудачным. Примету она явно придумала сама, но Марта всё равно сбивалась и злилась. Сейчас Марта считала так же, и ей это не нравилось.

Через две минуты метка Корена вышла из медицинского отсека и направилась по коридору прочь от Лин и Эйсе, к мостику «Архе».

Корен шёл не по плану. Мостик не входил в список приоритетов этой вылазки: сначала лабораторный и медицинский отсеки. Мостик оставили на следующий заход.

Метка Корена дошла до мостика и остановилась. Пятнадцать минут оставалась на месте.

На двадцать второй минуте связь восстановилась. Марта включила голосовой канал.

— «Архе», это «Эрида». Связь восстановлена. Доложите состояние.

Корен ответил:

— «Эрида», слышу. Состояние штатное. Работу продолжаем.

Марта посмотрела на тепловую карту. По метке было видно: Корен только начал возвращаться с мостика.

Марта не спросила, что Корен делал на мостике. В планшете оставила заметку: «Во время провала Корен на мостике „Архе“ пятнадцать минут. Причину не сообщил».

* * *

Через три часа двадцать минут десант вышел к шлюзу. Корен нёс обычный серый мешок для образцов, литров на двадцать.

Когда они отстыковались и прошли дезинфекционный шлюз, Марта встретила их в коридоре. Корен как раз снимал шлем. Волосы прилипли к голове, кожа под глазами казалась серой.

По общему корабельному каналу Корен сказал:

— Подобрал носители с журналами на мостике. Там могут быть данные о хронологии. Завтра разберу.

Лин, проходя мимо с контейнером артефакта, кивнула:

— Правильно.

Эйсе прошла мимо, не глядя ни на кого.

Марта посмотрела вслед Корену. Он шёл к лазарету.

Она вернулась в рубку. Алиса, не отрываясь от экрана, спросила:

— Всё штатно?

Марта помедлила полсекунды:

— Всё штатно.

Алиса кивнула.

Марта убрала планшет, не стерев заметку о пятнадцати минутах на мостике «Архе».

На семинаре по этике в Тулузе Хофштеттер говорил: в первый год почти каждый интерн что-нибудь скрывает от старшего и потом долго помнит свою первую ложь. Марта записала это в тетрадь и поставила рядом галочку, как возле пункта, который надо выучить к экзамену. Теперь она сама солгала капитану двумя словами. Марта удивилась своему спокойствию. На часах было 22:48; от консоли пахло перегретой электроникой.

Глава 8

Журнал корабельного врача. Д-р К. Холт.

День 333 миссии. Первый день карантина.

Пока карантин проходит спокойно. Утром проверили нас троих: признаков биологического заражения нет. Температура, давление и сатурация в норме; общий анализ крови без отклонений. Для Лин открыли изолированный переход в лабораторию. На время карантина лаборатория и наши каюты находятся в одном герметичном контуре. Лин работает с артефактом в перчаточной камере. Я освободил Эйсе от смены; сейчас она отдыхает у себя. На выходе из шлюза Эйсе мяла угол бланка допуска. Этот жест я записал, хотя, возможно, зря. Я разбираю мешок с носителями, привезёнными с «Архе».

Перед выходом Алиса выдала мне табельный пистолет. Я вернул его сразу после дезинфекционного шлюза. Боеприпасы не израсходованы. Я расписался за возврат; пистолет опечатали и убрали в сейф.

В мешке лежат медицинский журнал Окафора и три магнитные карты памяти. Аудиокарточка — в отдельном маленьком пластиковом футляре. Разложил всё на столе по типам. Начну с карт памяти.

За переборкой кто-то прошёл — судя по шагам, Алиса.

Почерк в медицинском журнале ровный до середины последней недели, а дальше ломается: появляются пропуски, повторяются одни и те же слова. У тела Окафора лежал второй бумажный журнал. Последнюю запись из него я сфотографировал ещё на «Архе». Повторю её здесь:

«Мартина нет. Я один. Запись сигнала оставляю. Её нельзя слушать. Её нельзя забирать. Если кто-то это читает, уходите. Не трогайте контейнер. Там оно».

Понимаю, почему он это написал. Окафор остался один и, вероятно, винил себя. И всё же я не могу полностью игнорировать его предупреждение. Он был капитаном и профессионалом. Последствия я видел сам; слова Окафора тоже считаю данными.

Разбираться придётся мне: нужно понять, что убило команду. Порядок такой: бумажный журнал и магнитные карты изучу как обычно, результаты внесу в отчёт. Аудиокарточку сначала прослушаю сам, в наушниках. Выясню, что на ней, и после этого включу запись в общий анализ. Если на карточке действительно записан сигнал артефакта, помещу её в отдельный контейнер и передам Лин для анализа.

Предупреждение учитываю; работу продолжаю.

* * *

Вечер. Пишу вторую запись за день.

Начал с карт памяти. Две из трёх не читаются: магнитный слой деградировал. После двадцати семи лет в вакууме без терморегуляции другого не ожидал. Третью удалось прочитать частично. На ней бортовой журнал «Архе» с мая две тысячи семьдесят шестого до конца февраля семьдесят седьмого. Пропуски есть, но в целом текст связный. Распечатал уцелевшее — около двухсот страниц. Прочту за два дня.

Аудиокарточку оставил напоследок. Сейчас около девятнадцати по корабельному. Я у себя, дверь закрыта. Алиса на мостике, Самир в инженерной; никто не помешает.

Вставил карточку в считыватель. Файл один, без имени. Длительность — пятнадцать минут и две секунды. В метаданных указана дата: двадцать третье февраля две тысячи семьдесят седьмого. По журналу, именно в этот день Ана Феррейра записывала сигнал артефакта.

Значит, та самая запись.

Я надел вкладные наушники мониторного класса, которыми обычно пользуюсь при разборе клинических интервью. Закрыл глаза и включил запись.

Первые несколько секунд был только белый шум. Я подумал, что карточка всё-таки пустая.

Потом в шуме появился ритм.

Шум слегка модулировался и напоминал медленное дыхание человека, спящего рядом с микрофоном. Модуляция была едва различима. Я наклонил голову, чтобы лучше слышать, и повысил громкость.

Ритм стал чуть отчётливее. Я понял, что считаю его. Раз-два-три-четыре. Пауза. Раз-два-три-четыре. Пауза.

Я подумал, что это шум космоса, модулированный движением самого объекта, и ничего удивительного тут нет.

Я продолжал слушать.

Минут через пять в шуме послышалось слово — очень тихое, почти неразличимое. Я не смог определить язык. Решил, что это обычная слуховая иллюзия: в белом шуме легко услышать то, чего на записи нет. Про себя назвал это «эффектом коктейльной вечеринки наоборот».

(Пишу это и понимаю, что термин неточный. Эффект называется иначе, но искать сейчас не буду; поправлю при сводке.)

Продолжал слушать.

Минут через десять в шуме почудился знакомый мотив. Я словно заранее знал, куда он свернёт: несколько раз ждал определённого изменения и через полтакта слышал именно его. Запись я слушал впервые, поэтому совпадения показались странными. Списал их на иллюзию узнавания и подумал, что Лин наверняка заинтересуется этим эффектом.

К концу пятнадцатой минуты я уже не следил за шумом. Думал о зачёте Марты и о том, как построить следующее занятие. Шум шёл фоном.

Запись закончилась.

Я снял наушники и записал в планшет: «Аудиозапись от 23.02.2077. Пятнадцать минут. Фоновый шум с модуляцией, предположительно природного происхождения. При прослушивании возникли слуховые иллюзии и ложное узнавание. Опасности не вижу. Передам Лин для спектрального анализа».

Решил, что устал, и лёг спать.

— К. Х.

* * *

День 334 миссии. Второй день карантина.

Ночь была тревожной. Спал плохо. Видел путаные сны: длинные коридоры, голоса на незнакомом языке. Остальное сейчас не могу вспомнить. Проснулся в четыре, полежал до пяти, потом встал и записал всё это, чтобы не забыть.

Снилась Эва. Она просто стояла у узкого окна. На белом подоконнике — стакан воды, рядом — блистер с таблетками. Я давно не видел её во сне.

Не помню, приснился ли этот образ один раз или возвращался дважды. Записываю как один сон.

С того года я об Эве не писал и ни с кем её не обсуждал. Наверное, она приснилась из-за «Архе»: гибель Сары Линдберг напомнила мне об Эве, которой я тоже не смог помочь. На этом разбор сна заканчиваю.

После вчерашнего такие сны неудивительны. Перед сном я пятнадцать минут слушал фоновый шум. Впечатления от «Архе» ещё свежие; к тому же я устал. Сегодня, как обычно после стресса, буду следить за своим состоянием. Утром вернусь к картам памяти и журналам.

Запись короткая, потому что я устал и хочу дождаться кофе.

В норме.

— К. Х.

Глава 9

Журнал корабельного врача. Д-р К. Холт.

День 335 миссии. Третий день карантина.

Утром пришли результаты второго биологического контроля: признаков заражения у всех троих нет. Температура, СРБ и лейкоцитарная формула в пределах нормы; микробиологическая панель ничего не выявила. По регламенту фонда карантин продлится ещё четыре дня; клинических противопоказаний к выходу нет. Лин уже работает с артефактом в изоляционном боксе лаборатории. Эйсе, как я и назначил, отдыхает в каюте.

В третий раз за карьеру сижу на карантине один. Первый был в две тысячи девяносто втором, во время эпидемии неизвестного штамма гриппа на станции Тромсё. Тогда я похудел на четыре килограмма, а холестерин впервые оказался выше нормы. Ощущения каждый раз одинаковые: первые сутки тянутся, как смена в отделении скорой помощи; к третьему дню собственная чистота начинает раздражать. Прибору я верю, но всё равно перепроверяю замеры, лишь бы занять руки.

Носители с «Архе» я окончательно разобрал. Две карты мертвы: магнитный слой осыпался за двадцать семь лет. Из третьей удалось извлечь часть данных — бортовой журнал до конца февраля семьдесят седьмого. На столе лежит плотная серая стопка из двухсот двенадцати страниц. Последние двадцать страниц передал Лин: там Окафор пишет об артефакте и сигнале.

Аудиокарточку передал Лин через перчаточный рукав лабораторного шлюза. Рукав жёсткий, пахнет пластиком и спиртом. Я положил карточку в малый контейнер, герметизировал его и протолкнул к Лин. Она подтвердила по связи, что приняла контейнер, и унесла его.

Перед передачей внёс файл в реестр образцов.

«Аудионоситель от 23.02.2077, 15 минут. Фоновый шум с модуляцией, предположительно природного происхождения. Согласно записи И. Окафора в бортовом журнале „Архе“ (последние страницы), материал стоит передать в наземные лаборатории после спектрального анализа на „Эриде“. Хранение штатное, без особых условий».

Подписал и отправил в архив экспедиции.

Самир один раз выходил на связь — опять из-за фильтра. Обещал посмотреть, когда выйду. У Марты в лазарете пациентов нет; Берг в рубке пересчитывает курс.

Устал. Иду спать.

— К. Х.

* * *

День 336 миссии. Четвёртый день карантина.

Короткий день.

Видеосеанс с Эйсе в десять утра. Пульс в норме, давление стабильно, тревоги она не отмечает. Показала мне комнату: на столе новый бумажный журавлик, рядом два прежних. Я поблагодарил её и закончил сеанс на восьмой минуте: Эйсе этого хватило.

Самир выходил на связь дважды. Первый раз — снова из-за фильтра, второй — чтобы переслать видеопакет Нилы. На записи она показала рисунок: ракета на фоне Луны. Внизу Нила детской рукой написала: «Папе. Возвращайся к весне». Самир молчал и, кажется, ждал, что я что-нибудь скажу. Я ответил коротко.

Алиса и Берг с утра что-то обсуждают на мостике. Подключаться к разговору я не стал.

Вечер вышел пустой. Прочитал ещё пятьдесят страниц бортового журнала «Архе» — записи Окафора за октябрь семьдесят шестого. Обычная работа: исследование поверхности объекта 2007 OR10, составление каталога. Семнадцать образцов породы, четыре ледяных и два металлических — все пронумерованы. До февраля экипаж работал штатно. На уже знакомых мне страницах за февраль тон меняется.

В кают-компании никого. Карантин есть карантин.

Кофе на исходе, надо попросить Самира добавить его в заявку на пополнение запасов.

— К. Х.

* * *

День 337 миссии. Пятый день карантина.

Сны.

Я не люблю писать про сны в журнале. Их нельзя верифицировать, а собственное толкование обычно ненадёжно. Но хочу зафиксировать мотив, который повторяется четвёртую ночь подряд.

Снова длинные коридоры, только не на «Эриде»: низкие потолки, ровный желтоватый свет без бликов. Пол под ногами тёплый. Во сне каждый раз это отмечаю, потому что на «Эриде» пол всегда чуть холоднее воздуха. Иду долго и никого не встречаю. Где-то шепчутся — не могу определить, на каком языке. Больше всего раздражает, что не могу подойти ближе к источнику. Сначала принимаю язык за японский. Я узнаю японский на слух: на третьем месяце миссии Эйсе по пять минут в день учила меня простым японским словам, чтобы я не нервничал, когда она бормочет ругательства себе под нос. Эти голоса звучат иначе и ни разу не обращаются ко мне напрямую.

Просыпаюсь между четырьмя и пятью: сердце в норме, потливости нет. Снова ложусь и досыпаю до шести без сновидений.

После «Архе» такие сны ожидаемы. В последние дни я прослушал четыре часа аудиозаписей с мостика; голоса могли запомниться и вернуться во сне. Я это себе говорю и почти верю.

Для полноты наблюдений вношу это в журнал. Соврал бы, если б сказал, что только поэтому: коридоры мне не нравятся. Хочу зафиксировать дату на случай, если придётся вернуться к этой записи.

Днём всё в порядке: аппетит в норме, концентрация в норме. Дочитал ещё сорок страниц Окафора. Ничего нового: ноябрь семьдесят шестого, плановая работа.

— К. Х.

* * *

День 338 миссии. Шестой день карантина.

Лин доложила первые замеры артефакта. Видеоконференция началась в четырнадцать. Ниже конспект.

Лин подтвердила массу: три килограмма сто восемь граммов. Столько же указано в записи Окафора. Размеры: двадцать один сантиметр по длинной оси, девять по короткой. Форма — сплюснутый овоид; поверхность идеально гладкая, матовая, без следов механической обработки. На рентгене объект абсолютно непрозрачен, что при такой массе и объёме необычно. Спектрометр не опознаёт материал: набор эмиссионных линий не совпадает ни с одним эталоном в базе. Лин сформулировала так: «У этого материала в нашей базе нет родни».

Модулированный сигнал устойчив: частота — две целых четыре десятых мегагерца, амплитуда небольшая, но стабильная. Напряжённость поля вблизи бокса — десять микровольт на метр. Слой свинца толщиной пять миллиметров экранирует сигнал; Лин держит бокс в двойном экране.

Лин пока не определила природу сигнала. Проверит две версии: радиогенные процессы в материале и природное радиоизлучение. Если обе отпадут, придётся искать неизвестный механизм. Предлагает ещё неделю только наблюдать, без активных воздействий. Аудиокарточку с «Архе» она пока не трогала: «Основной объект слишком интересный. До карточки ещё доберусь».

Я согласился, передал заключение капитану и внёс в отчёт.

Марта вечером принесла еду через передаточный шлюз. Пять минут говорили по внутренней связи. Я сказал, что всё в порядке: читаю архивы, скоро выйду. В лазарете тихо; за день поступила одна письменная жалоба на бессонницу. По почерку я узнал Берга. Марта справилась сама. Потом спросила, не нужно ли что-нибудь передать Лин. Не нужно: она работает самостоятельно.

После её ухода шаги ещё минуту отдавались в коридоре, потом стихли.

Я поел и сел за стол. После шести дней в каюте оказалось непривычно возвращаться к работе, хотя последние полтора года я почти не останавливался. Сначала подумал: «Забавно», но точнее — «непривычно».

— К. Х.

* * *

День 339 миссии. Седьмой день карантина. Завтра выход.

Третий биологический контроль: признаков заражения нет ни у кого. Капитан подписала допуск. Карантин закончится завтра в восемь утра.

Эйсе по видео рассказала, что написала бабушке длинное письмо и ждёт следующего пакета связи, чтобы отправить. Я сказал, что она правильно поступила и что письмо должно помочь. Эйсе кивнула.

Самир снова вышел по видеосвязи из-за фильтра, третий раз за неделю. Я сказал, что выйду и посмотрю. Он ответил: «Спасибо, брат», и я отключился.

В журнал: Парех, повторная жалоба на фильтр, купирую ежедневным плацебо. Пересмотреть при следующем плановом обходе.

Лин в лаборатории. Она всегда так работает: без необходимости на связь не выходит. Я ей не мешаю.

Алисе отправил отчёт по карантину; она подтвердила получение.

Вечером привёл в порядок стол в каюте и собрал вещи к выходу. В шкафу нашёл старую деревянную коробку для шахмат. Берг подарил её мне на девятом месяце, после того как треснула прежняя. Я забыл, что она здесь. Надо его поблагодарить ещё раз.

Сплю лучше. Коридоры две ночи подряд не снились.

— К. Х.

* * *

День 340 миссии. Первый день после карантина.

Двери открыли в восемь.

Я вышел в коридор. Тишина, только шум вентиляции. Кто-то — видимо, Марта — оставил на столике у двери чашку с горячим кофе. Я взял её и пошёл в лазарет.

Марта ждала в лазарете. Крепко обняла и сразу отпустила, потом спросила, как я. Я сказал, что хорошо. Она ответила: «По тебе видно», и мы сели за стол. Измерили друг другу давление: у неё сто десять на семьдесят пять, у меня сто двадцать на восемьдесят. Обычные показатели. Посмеялись.

Провёл расширенный обход. У Самира проверил фильтр — чисто, как всегда. Выдал новый картридж: Самиру было важно взять его в руки. Он остался доволен. Окно для отправки видеопакета Ниле назначил на послезавтра.

Эйсе спокойна и выглядит лучше, чем до «Архе». Сны про дом её не тревожат; о бабушке она говорит в настоящем времени.

Алисе я доложил в рубке. Она кивнула, не отрываясь от экрана. Берг пожал мне руку и сказал: «С возвращением, доктор». Вечером обещал зайти в кают-компанию: доска по нам давно скучает.

Лин я не видел: она в лаборатории и появится, как обычно, дня через два-три.

К вечеру Марта принесла мне сводный отчёт по карантину для архива экспедиции. Я просмотрел: всё корректно. Подписал. Марта составила отчёт аккуратнее, чем большинство моих прежних интернов, и я ей это сказал. Она посмотрела на меня и ответила: «Спасибо, Корен».

Она впервые назвала меня по имени. До карантина я слышал от неё только «доктор» или «доктор Холт». Я отметил это про себя и не стал отвечать: любые слова прозвучали бы нарочито.

В планшете записал коротко: «М. впервые по имени. После общего карантина это естественно. Повзрослела». Перечитал и понял, что написал фразу из учебника по супервизии. Так проще не объяснять, почему я это отметил.

Я вернулся к работе.

— К. Х.

Глава 10

Марта пришла в лазарет в семь сорок пять, за четверть часа до Корена.

Она любила эти минуты перед его приходом. На «Эриде» только в лазарете по утрам бывало по-настоящему тихо. После ночной нагрузки вентиляция работала на минимуме. Свет оставался мягким: в марте Самир по просьбе Корена перенастроил утренний цикл. Пахло средством на основе изопропилового спирта с цитрусовой добавкой. Фонд закупал его вместо хлоргексидина, поэтому привычного больничного запаха не было.

Марта доставала расписание, включала старый медный чайник Хофштеттера и раскладывала на столе карты пациентов, записанных на сегодня. Чайник она привезла из Цюриха в личном багаже и доплатила за полтора килограмма перевеса. За восемь месяцев этот порядок стал ритуалом. В бернском общежитии Марта ненавидела утренние ритуалы и не ожидала, что на корабле заведёт собственный.

Корен появился в восемь ноль три.

— Доброе, — сказал он. — Кофе?

— Уже.

Он подошёл к её столу, взял чашку, понюхал.

— Сегодня что?

— Цюрихская обжарка из запасов. Берг достал.

— Откуда после одиннадцати месяцев у Берга ещё осталась цюрихская обжарка, я знать не хочу.

— Я тоже.

Он сел за свой стол и открыл расписание. Марта проверяла бланки плановых анализов Самира.

— Марта.

— Да.

— Твой руководитель в Цюрихе — Байер, кажется?

Она подняла голову.

— Нет. Хофштеттер.

— Хофштеттер, точно. — Он пощёлкал пальцами у виска. — Байер читал курс по сновидениям, да? Я поэтому его и запомнил.

— Байер вёл аналитическую. Я на неё не ходила.

— Тогда, наверное, я его где-то ещё встречал. В любом случае, передавай привет Хофштеттеру, когда вернёшься.

— Передам.

Корен улыбнулся и снова опустил взгляд на бланк. Марта ещё полсекунды смотрела на него, потом вернулась к работе.

Байер был у всех на слуху в Цюрихе: скандальный профессор, дважды судимый за плагиат. Последний процесс состоялся в девяносто восьмом; о нём Лена рассказывала Марте за пивом в баре «У Зибенов» на третьем курсе. Марта не слушала у Байера ни одного курса. На втором месяце миссии Корен расспрашивал её о факультете и запомнил всех преподавателей по именам, включая ассистента по статистике, чью фамилию Марта сама вспоминала с трудом. С тех пор при Корене она следила за словами: через несколько месяцев он мог напомнить ей о том, что она уже забыла.

Марта помнила правило из учебника по терапевтическому раппорту: мелкие оговорки лучше пропускать. Страница — примерно сто семидесятая. Вспомнила слишком поздно, когда уже повторила фамилию. Корен обычно замечал такие поправки; сейчас промолчал.

Марта объяснила это усталостью. Во время карантина Корен всю неделю разбирал материалы «Архе».

Она переняла у Корена манеру заполнять карты: короткими столбцами, с вертикальной чертой между ними. Когда это произошло, Марта не заметила. Хофштеттер бы посмеялся: «Ты уже пишешь как Холт».

До обеда они обменялись только парой рабочих фраз.

* * *

В двенадцать Марта застала в кают-компании Самира и Берга. Самир уже ел: у инженеров обед начинался раньше. Берг после долгой смены выглядел вялым. Пока Марта устраивалась с чашкой кофе, вошла Эйсе.

— Где Лин? — спросил Самир.

— У себя, — сказала Марта. — Работает, не выходит. Я ей еду ношу.

— Святая, — сказал Берг. — Я бы так не смог.

— Работать?

— Есть без коллег. Я без этого тухну.

Эйсе медленно улыбнулась Бергу.

— Сегодня утром Берг крутил педали в центрифуге, — сказала Эйсе. — На пятнадцатой минуте слез с тренажёра и сел на пол. Посидел, потом сказал, что чай хочет.

Берг улыбнулся в чай.

— Я думал, ты в наушниках.

— Я тебя видела.

Самир хохотнул в тарелку.

Капля бульона на краю ложки Эйсе дрожала и слишком долго не падала. Марта сидела по диагонали от Эйсе и даже при сорока процентах штатного освещения заметила тремор рук с амплитудой меньше миллиметра.

— Эйсе, — сказала Марта. — Ты как?

— Сплю плохо.

— Давно?

— С карантина. Сны странные.

Самир поднял голову от тарелки.

— «Архе»?

— Не знаю.

— У всех такое после «Архе». Мне вчера приснилось, что Нила стала пилотом. В шесть лет. Это нормально после такого. Пройдёт.

— Мои сны не про «Архе», — сказала Эйсе. — И не про дом.

— А про что?

— Не знаю. Они не мои.

Берг поднял глаза и замер с ложкой в руке.

— Как это, не твои? — сказал он.

— Когда просыпаюсь, кажется, что это снилось не мне. Будто смотрела кино про незнакомого человека.

— Часто снится?

— Третью ночь подряд.

Самир сказал:

— Да «Архе» это. Ты только вернулась с дрейфующего корабля, тела видела. Голова успокоится, и сны пройдут.

Эйсе кивнула. Марта знала этот кивок: Эйсе считала собеседника неправым, но не хотела спорить.

— Я скажу Корену, — сказала она.

— Хорошо, — сказала Марта.

— А я сегодня выпью таблетку и высплюсь.

— Не надо без доктора.

— У меня в аптечке одна, из Осаки, от бабушки. Лёгкая, травяная. Я спросила Корена два месяца назад, он разрешил.

— Хорошо.

Эйсе встала, кивнула и ушла.

Берг посмотрел на Самира.

— Ты слишком быстро сказал, что это «Архе».

— Что?

— Слишком быстро. Ты даже не спросил, что ей снится.

— И что бы она мне ответила? Что ей снится женщина в скафандре с пробитым лбом?

Берг не ответил. Допил чай и ушёл.

Марта собрала тарелки. Эйсе оставила ломоть хлеба, хотя обычно доедала всё.

* * *

В четырнадцать Марта принесла Лин обед и передала его через перчаточный рукав лабораторного шлюза. Лин взяла контейнер, открыла его и стала есть стоя: стул она куда-то задвинула.

— Как идёт? — спросила Марта.

— Медленно. Это хорошо.

— Что это значит?

— Значит, я не тороплюсь. После прошлой экспедиции поняла: если материал опасный, торопливость — первый симптом того, что он уже залез тебе в голову.

Она жевала и показала подбородком на стеклянный бокс в глубине лаборатории. Марта посмотрела. Артефакт стоял на подставке, чёрный, матовый, простой формы, похожий на декоративный камень.

— Сигнал идёт, — сказала Лин. — Две целых четыре десятых мегагерца, слабый, ровный. Я записываю, не слушаю.

— А можно его услышать?

— Можно. Но слушать не буду.

— Почему?

Лин положила ложку.

— Потому что Окафор сказал: нельзя. Других прямых свидетельств у нас нет. Капитан первой экспедиции, которая добралась до артефакта, написал в бортовом журнале: «Не слушать». У него, видимо, были основания. Пока не докажу, что он ошибался, слушать не буду.

— А Корен слушал кусок, ты знаешь.

— Знаю. Он мне сказал на первом разборе.

— И?

— Если Окафор говорил правду, Корен сейчас в опасности. Если ошибался, опасности нет. Мне в любом случае незачем слушать.

Лин вернулась к еде. Марта смотрела на артефакт через стекло бокса.

— Марта.

— Да.

— Вы с Кореном хорошо сработались?

Марта помедлила.

— Да.

— Присматривай за ним. Я ему доверяю, но после прослушивания записи важно сразу заметить любые перемены в его поведении.

Марта кивнула.

— Я слежу.

— Хорошо.

Лин доела, отправила контейнер обратно через рукав и отошла к стенду.

Марта задержалась у стекла ещё на несколько секунд. Артефакт стоял неподвижно. Она понимала, что иначе быть не может, и всё же ждала движения.

Потом ушла.

* * *

Марта села за стол в девять вечера, открыла планшет и начала с почты. Пришло письмо от Лены, однокурсницы из Цюриха. Лена писала раз в две недели, всегда коротко. В Цюрихе стояла мокрая весна, их общий однокурсник защитился. Чёрный кот, которого Лена подобрала в подъезде в октябре, освоился; его назвали Шрёдингером. Внизу Лена добавила: «Возвращайся скорее. Я жду тебя там же, где всегда, ты помнишь».

Марта закрыла почту и открыла личную папку. Файл под названием «заметки» она завела ещё на четвёртом месяце миссии, когда поняла, что на большом корабле всего не упомнишь. Она записывала больше, чем успевала обдумать.

Запись за день:

«341. Утро. — К. назвал моего руководителя Байером. Исправила, списала на усталость. В прошлом помнил Хофштеттера. — Самир по фильтру штатно. Обед. — Э.: „сны не мои“. Третью ночь. Уточнить. — С. быстро закрыл тему на „Архе“. Б. не согласился. Лаборатория. — Лин не слушает сигнал. Учитывает предупреждение Окафора. — Лин сказала: следи за К.»

Она перечитала запись и нашла обычное объяснение каждому пункту. Но за один день Марта отметила отклонения от привычного поведения у четверых: Корена, Эйсе, Самира и Лин. К этому моменту она наблюдала каждого около ста пятидесяти часов.

Марта закрыла планшет и легла. Завтра она спросит Эйсе, какой сон повторяется чаще всего. На клиническую беседу она отвела шестнадцать минут: более долгий разговор мог показаться Эйсе навязчивым.

Уснула быстро.

Глава 11

По дороге в лабораторию Лин встретила Берга. Он возвращался с ночной вахты и нёс кружку кофе.

— Доброе утро, — сказал он. — Ты сегодня пораньше.

— Я каждый день пораньше.

— Я в курсе. Как Камила?

— Сегодня напишет.

— Передай ей привет. Мне Эльза вчера написала: у них в Гамбурге второй день льёт.

— У нас в Прогресо в это время дожди каждое утро.

— Завидую.

— Я бы тебе отдала хоть все утренние дожди.

Берг засмеялся.

— Ладно, иди работай. Я спать.

— Спокойной.

Он пошёл к себе.

Лин открыла дверь лаборатории в шесть двадцать, раньше судового подъёма.

Она всегда приходила сюда первой. Следующие сорок минут Лин работала одна. Шумоподавители она по привычке надевала ещё на пороге, хотя в лаборатории было тихо.

За шестнадцать лет работы с потенциально опасными материалами она усвоила одно правило: никогда не считай неизвестный материал безопасным, пока не проверишь. К микроскопу ты садишься уже с защитой. Надевать её, когда уже увидел что-то интересное, поздно.

С ночи в лаборатории действовал полный протокол защиты. Принудительная вентиляция, двойной экран вокруг бокса с артефактом, ультрафиолетовый контроль — всё штатно. За ночь принтер вывел полосу показаний. Лин оторвала её, положила на стол и села.

Артефакт в боксе стоял там же, где вчера. Чёрная матовая поверхность почти не отражала свет. Лин никогда не смотрела на него прямо дольше двух секунд. Сигнал она тоже старалась не слышать: в работе с неизвестным не пускай его в голову. Поэтому и на артефакт смотрела только по необходимости.

Она пролистала ночные данные: спектр сигнала, температуру корпуса, фоновую радиацию, ЭМ-активность в радиусе двух метров от бокса. Все значения укладывались в диапазоны, которые Лин задала в первый день.

Она начала утренний протокол. Записала время, температуру в лаборатории (восемнадцать и шесть десятых), влажность (сорок один процент) и свой пульс — шестьдесят четыре. Давление измерить не успела. Надо будет попросить Марту зайти после обеда. Марта приходила дважды в неделю. Лин доверяла приборам больше, чем собственному самочувствию.

Она открыла рабочий журнал.

«День 342. 06:47. Продолжение наблюдения за объектом АР-01 (условное обозначение в отчёте). Ночной период без особенностей. Сигнал устойчив. Переходим к дневному блоку».

Лин сохранила запись, закрыла журнал и подошла к стенду.

Перед тем как сесть, выполнила дневной протокол.

Методику она выработала сама в трёх предыдущих экспедициях; фонд такого не требовал. Каждое утро Лин проверяла четыре пункта: напряжение в мышцах шеи, частоту дыхания в покое, температуру правой ладони и подёргивание век при закрытых глазах. Любое отклонение от нормы записывала рядом с датой.

За неполные девятнадцать месяцев работы по контракту записи наблюдений заняли двенадцать страниц. Чаще всего напрягалась шея — восемь раз. Иногда мёрзла ладонь или сбивалось дыхание. Веки не подёргивались ни разу. Причины повторялись: кофе, недосып, перегрузка на работе или ссора с командой из-за технической мелочи. Лин дописывала причину к замеру в тот же день.

Сегодня все четыре в норме. Записала: «Чисто».

Лин закрыла журнал и убрала в нижний ящик к остальным записям.

* * *

В десять пришёл утренний пакет с Земли. В личной папке Лин лежало одно видео от Камилы. Она сменила шумоподавители на мягкие домашние наушники.

Камила сидела на веранде бабушкиного дома в Мериде. Рассказала о поездке в Прогресо и десятке по математике. Потом добавила, что бабушка в среду не смогла вспомнить Камилино имя, но позже всё-таки вспомнила.

В конце спросила:

— Ты когда прилетишь?

Так заканчивалось почти каждое её письмо.

— Я люблю тебя. Всё. Конец.

Запись оборвалась.

Лин не сразу нажала кнопку повтора.

Вместо повтора она открыла старый файл «Контракт_2102.pdf», к которому возвращалась раз в две недели после утреннего пакета. Контракт на «Тритон-3» она подписала почти девятнадцать месяцев назад в мюнхенском офисе фонда.

На третьей странице, в разделе семейных сведений, она вписала в графу «дети до 14 лет»: Камила Ортис, 7 лет. В графе «отец» стоял прочерк. Отец Камилы уехал до её рождения, и Лин не указывала его в анкетах. Рядом с подписью стояла дата: 14 ноября 2102 года.

Когда Лин расписывалась, рядом стояла её мать, специально прилетевшая из Мериды. Она смотрела на дочь как всегда: спокойно, не осуждая. После подписи мать сказала: «Дома тебя дождутся. Иди работай». О контракте она больше ничего не сказала.

Лин ещё с университетских лет работала по двенадцать часов в день. После рождения Камилы ничего не изменилось: иначе она просто не умела. В фонде она получала столько же, сколько в наземной лаборатории. На корабле никто не выгонял её в семь вечера.

Лин закрыла файл.

Она ещё дважды включила видео. В третий раз смотрела только на лицо Камилы, уже не слушая слов. Камила выглядела здоровой, только немного уставшей.

Она открыла видеокамеру и включила запись.

— Камила. Я получила твоё письмо. Десять по математике — это хорошо, я рада. Учительница права, папа у тебя инженер, и я тоже неплохо считаю. Мы с тобой одна команда. Море в Прогресо — правильное море, не жалей, что не в Сисале. В Сисале песок белый, но вода та же. Проверено.

Лин помолчала и продолжила:

— Бабушке скажи, чтобы мерила давление утром, до кофе. И чтобы записывала в тетрадь. Я посмотрю, когда приеду.

Теперь Лин помолчала дольше.

— Я прилечу через четыре с половиной месяца. Сто тридцать шесть дней. Я считаю их каждый вечер. Сегодня осталось сто тридцать шесть, завтра останется сто тридцать пять. Так считать легче.

Перед последней фразой Лин снова помолчала.

— Я тебя люблю.

Она остановила запись и прослушала её. Последние три секунды удалила: «Я тебя люблю» прозвучало чуть надтреснуто. Лин перезаписала фразу ровным голосом, сохранила видео и отправила.

Лин сняла домашние наушники, надела шумоподавители и вернулась к стенду.

* * *

К четырнадцати она построила спектрограмму сигнала за последние двенадцать часов.

От новой спектрограммы она ничего не ждала. До сих пор сигнал казался неизменным: ровный модулированный шум на частоте двух целых четырёх десятых мегагерца. Колебания амплитуды не выходили за пределы погрешности измерения. Лин делала спектрограмму утром и вечером, сравнивала с предыдущей, складывала в архив. Раньше это была обычная проверка.

Она положила новую спектрограмму рядом со вчерашней и всмотрелась.

Амплитуда всё-таки менялась.

Раньше она этого не видела, потому что сравнивала отдельные двенадцатичасовые окна. Сейчас Лин собрала весь шестидневный архив в одну развёртку и увидела медленное колебание, почти незаметное на глаз и повторявшееся по всей длине развёртки.

Лин вывела сырые данные. Разметила минимумы и максимумы. Посчитала период.

Период: двадцать шесть часов одна минута, плюс-минус сорок секунд.

Она ещё раз проверила расчёт и обработала данные тремя разными алгоритмами. Результаты совпали.

Она откинулась на спинку стула. Сняла шумоподавители, подержала их на коленях, надела обратно.

Судовые сутки на «Эриде» длились ровно двадцать четыре часа, как на Земле. К ним жёстко привязали жилой цикл, вентиляцию, освещение и режим работы реактора, иначе экипаж сошёл бы с ума за полгода. Период в двадцать шесть часов выбивался из судового расписания.

Лин сделала запись в рабочем журнале.

«14:12. Обнаружена медленная амплитудная модуляция сигнала. Период 26,02 ± 0,01 ч. Источник неизвестен. Не коррелирует ни с одним штатным циклом „Эриды“. Наблюдение нужно продолжить».

Она подумала, докладывать ли Корену, и решила подождать до завтра. Шести дней наблюдений для вывода мало.

Она вернулась к боксу.

* * *

В двадцать ноль три на панели внутренней связи загорелся индикатор вызова. Лин надела наушник.

— Корен.

— Лин, привет. Занята?

— Работаю.

— У меня к тебе простое предложение. Зайди ко мне вечером, после двадцати двух. Ужин, не работа. Тебе не повредит раз в неделю высунуть нос из лаборатории.

— Я обычно хожу в кают-компанию.

— В кают-компании шумно. У меня в каюте тихо, и я готовлю пасту с твоими любимыми сушёными грибами, которые ты мне отдала в сентябре.

Лин посмотрела на стенд.

Она не помнила, чтобы отдавала Корену грибы в сентябре. Эти сушёные белые грибы Лин привезла из дома. Мама купила их в лавке на углу. Было три банки, и Лин ими дорожила. Две она съела в первые три месяца рейса. Третья должна была стоять у неё в каюте.

— Мне надо проверить, — сказала она. — Я не помню, чтобы тебе их отдавала.

— Ты дала мне маленький пакетик. На пробу. Я его сберёг до сегодняшнего дня.

— А.

— Так что, в двадцать два тридцать?

Лин не ответила сразу. Корен на другом конце ждал.

— Корен, я сейчас провожу основной блок наблюдений. В ближайшие дни мне придётся каждый вечер оставаться в лаборатории. Когда закончу, через неделю или полторы, позовёшь ещё раз.

— Понял.

— Извини.

— Не извиняйся. Работа есть работа. Звони, когда освободишься.

— Хорошо.

Он отключился.

Лин сняла наушник и секунду посидела без движения. Потом встала и пошла к себе в каюту.

Третья банка грибов стояла на полке, закрытая, нетронутая. Лин долго смотрела то на банку, то на потолок.

Лин была уверена, что не давала Корену пакетик. Значит, он спутал её с кем-то ещё — возможно, с Самиром. Жена Самира пекла хлеб с травами и вполне могла дать мужу пакетик сушёных специй на дорогу. Память иногда подводит в мелочах.

Лин закрыла каюту и вернулась в лабораторию. В рабочем журнале записала отдельной строкой:

«20:17. К. упомянул грибы, которые я ему якобы отдала. Не отдавала. Проверила. Банка на месте, нетронута. К. перепутал».

Закрыв журнал, она надела шумоподавители и вернулась к стенду.

* * *

В двадцать двадцать пять Лин закончила запись новой серии замеров, сохранила данные, запустила одиннадцатичасовое непрерывное наблюдение и вышла.

В коридоре было тихо, кают-компания пустовала: ужин закончился час назад. Лин прошла мимо.

В каюте Лин сняла шумоподавители, села за стол и достала персональный журнал. При втором за день замере частота дыхания составляла восемнадцать движений в минуту; ладонь и веки были в норме, шея напряжена.

Записала: «20:30. Шея +. Причина: вечерний разговор с К. о грибах. См. рабочую заметку 20:17».

Раньше Лин никогда не записывала имя другого человека в графу «причина». Отдельно отмечать это она не стала и убрала журнал в нижний ящик стола.

Затем достала тетрадь в твёрдой синей обложке. В ней Лин ещё с университета делала наброски. Открыла тетрадь на чистой странице и не поставила дату.

Записала одну строку:

«Если К. слушал, это надо проверить. Сравнение спектров. Но осторожно».

Лин немного подумала и добавила:

«Сначала в субботу спросить Камилу о планах на лето. Если со мной что-то случится, пусть она всё равно строит планы».

Лин закрыла тетрадь, убрала в ящик и легла спать.

Глава 12

Эйсе проснулась в четыре семнадцать.

На часы она не смотрела. Пятую ночь подряд она просыпалась ровно в четыре семнадцать, но сердце не колотилось. Так просыпался и её отец, когда на станции в Осаке ночью отключался один из контуров: вставал и шёл проверять, ещё не понимая, что его разбудило. В каюте было темно. Вентиляция гудела ровно, красные индикаторы едва светились в ночном режиме. Грудь сдавливало, но боли не было.

Она лежала и пыталась вспомнить.

Левая рука лежала под щекой; только сейчас Эйсе заметила, что пальцы немного затекли. Она всегда спала на боку, лицом в подушку, поэтому наволочка под ладонью чуть отсырела. У бабушки в Осаке наволочки были льняные и прохладные, и Эйсе в детстве считала, что подушка остывает, когда становится поздно.

Во сне она сидела в кабинете Корена.

Корен говорил с ней тепло, как всегда. Лицо его было правильным; Эйсе могла потом нарисовать это лицо по памяти. Она сидела в кресле для пациента, он — за столом. Под его правой рукой лежал блокнот в коричневом переплёте, тот самый, который она видела на каждом сеансе ещё в Базеле, до полёта. Угол блокнота обтрепался, как у бабушкиного молитвенника. Бабушка держала молитвенник на коленях, не открывая. Корен мягко расспрашивал её, соблюдая правильную последовательность вопросов. Эйсе отвечала. Голос тоже был её, она это знала.

На стене за его плечом висело маленькое круглое зеркало в металлической раме. Оно было там всегда; Эйсе приходила в этот кабинет дюжину раз. В зеркале отражались её плечо и часть стены за спиной.

Зеркальный Корен молчал.

Корен сидел к зеркалу спиной и не двигался. В отражении он смотрел прямо на неё, с закрытым ртом и открытыми глазами.

Во сне она знала: смотреть в зеркало нельзя. Иначе Корен в отражении поймёт, что она его заметила. Она продолжала слушать Корена, кивала, отвечала и при этом следила за зеркалом.

Корен из-за стола сказал: «Эйсе, посмотри на меня, пожалуйста».

Она не могла. Если повернуться к нему, отражение пропадёт. Если взглянуть в зеркало, Корен там всё поймёт.

«Эйсе».

Она проснулась.

* * *

Она лежала минут двадцать. Пыталась понять, ей ли приснился этот сон. Бабушка объясняла сны просто: за день в голову набивается всякое, а ночью выходит вперемешку. Эйсе могла так объяснить чужую комнату или случайное лицо.

Отражение возвращалось уже в шестой раз за неделю. И каждый раз Эйсе не могла повернуться к человеку рядом.

В семнадцать лет, ещё в технической школе Осаки, Эйсе прослушала короткий курс психологии для технарей. Почти всё забыла. Молодой преподаватель в очках без оправы, кажется, и сам не очень верил в то, что говорил. Эйсе запомнила только одну его фразу: если во сне неделю подряд повторяется один и тот же жест, значит, внутри что-то засело.

Эйсе села и включила слабый ночной свет.

На столе стоял журавлик, сложенный перед сном. Эйсе бралась за бумагу, когда не могла успокоиться: так она занимала руки. У этого журавлика вышла короткая шея. Дома получалось аккуратнее.

До семи Эйсе сидела за столом, не включая верхний свет. Потом оделась в рабочую форму и пошла в центрифугу.

* * *

В центрифуге Эйсе поставила таймер на час вместо обычных сорока минут и начала крутить педали. Дышала ровно и считала до десяти и обратно, как учили перед рейсом в медпункте центра подготовки. В какой-то момент заметила, что считает по-японски, как в шестнадцать лет, когда отец впервые показал ей домашнюю разводку. На предполётной подготовке её точно не учили считать по-японски. К концу часа в груди немного отпустило, хотя тревога не прошла.

В восемь, как всегда, пришла Марта и села на скамью с планшетом. Через пять минут Эйсе закончила, слезла с тренажёра и устроилась рядом.

— Марта.

— Да.

— Я хочу рассказать сон.

Марта закрыла планшет.

— Рассказывай.

Эйсе рассказала про кабинет, зеркало и Корена, стараясь не спешить. Марта не перебивала. Когда Эйсе закончила, несколько секунд обе молчали.

— Это шестой такой сон за неделю?

— Да. Не одинаковые. Но похожие. Рядом со мной человек, и он же отражается в зеркале или в окне. Отражение меня видит, а человек рядом — нет. Каждый раз.

— Всегда Корен?

Эйсе подумала.

— Не всегда. Один раз был Самир. Один раз Берг. Корен чаще всех.

— Чаще всех.

— Четыре раза из шести.

Марта не ответила сразу. Потом сказала:

— Эйсе, тут могли смешаться пережитое на «Архе» и тревога за бабушку. Карантин тоже мог повлиять. Я бы всё-таки посоветовала сегодня сходить к Корену.

— Я тоже об этом думала.

— Хочешь, пойдём вместе?

— Нет.

— Хорошо.

— Ты будешь в лазарете?

— Буду. Если понадобится — заходи ко мне сразу после.

— Хорошо.

Эйсе встала, пошла к двери центрифуги. На пороге обернулась.

— Марта.

— Да.

— Ты согласна, что это не «Архе»?

Марта ответила не сразу, и Эйсе заметила эту задержку.

— Ты не отмахиваешься от снов и спокойно об этом говоришь, — сказала Марта. — Это хорошо.

— Это не ответ.

— Я знаю.

Эйсе кивнула и вышла.

* * *

Весь день она работала штатно. Проверила системы жизнеобеспечения в жилой секции, заменила три фильтра и записала расход. На втором фильтре обнаружила, что вслух, по-японски, считает обороты ключа. Так она считала в шестнадцать лет, когда отец впервые показал ей домашнюю разводку в Осаке. На третьем обороте Эйсе замолчала: отец вслух не считал.

Обедала она с Самиром и Бергом. Они играли в нарды, а Эйсе смотрела. Под столом она то скручивала угол салфетки в трубочку, то расправляла его. Она заметила это, только когда Берг спросил, как ей спится. Эйсе соврала, что лучше, и отложила салфетку. Про Корена и зеркала говорить не хотелось.

Вечером она вернулась в каюту.

Эйсе села за стол, сложила нового журавлика, маленького, размером с ноготь, и поставила рядом с утренним. Всего за рейс их набралось двадцать три; теперь журавлики стояли на полке ровным рядом. Бабушка в Осаке просила сложить тысячу. Эйсе обещала, но на корабле складывала медленнее, чем дома: не хватало терпения.

Она открыла планшет и сделала короткую запись в личном дневнике, который вела не каждый день:

«Шестой сон. Корен через зеркало. Марта слушала. Завтра к К. Утром, до обхода. Одна».

Закрыв дневник, Эйсе посмотрела на ряд журавликов. Потом выключила свет и легла.

Через сорок минут Эйсе уснула. Во сне она была в саду в Осаке. Бабушка показывала ей азалии и улыбалась. На ветках сидело множество бумажных журавликов, как будто они были настоящими птицами. Мать звала её обедать; голос доносился, кажется, от калитки.

Глава 13

Журнал корабельного врача. Д-р К. Холт.

День 343 миссии.

Спокойный день.

Утренний обход штатный. Самир, фильтр, на этот раз с неожиданной просьбой: хочет, чтобы я распечатал детский рисунок Нилы из недельного пакета связи и отдал ему. Я согласился. Последние недели Самир всё чаще просит распечатывать сообщения из дома: ему нужно держать в руках что-то связанное с Землёй. Здоровая компенсаторная стратегия.

Берг без замечаний. Алиса на минуту заглянула в кают-компанию выпить чаю и ушла. Лин не выходит из лаборатории: ведёт плановое наблюдение за артефактом. Эйсе с восьми в центрифуге; я слышал её, проходя по коридору, но подходить не стал.

Марта в лазарете с шести сорока. Это её обычное время. Сегодня я пришёл в семь пятьдесят и застал её уже за разбором утренних карт. Она не подняла головы, когда я вошёл. Она привыкла не отвлекаться, пока не закончит текущую запись. Я подождал тридцать секунд, потом сказал «доброе». Она ответила «доброе» и продолжила писать.

Последние две недели за работой мы почти не разговариваем и друг другу не мешаем. Для одиннадцатого месяца миссии нормально.

В лазарете пахло спиртом сильнее обычного, видимо, Марта утром сверяла запасы растворов.

* * *

После обеда два часа архивов «Архе». Перечитываю бортовой журнал Окафора, страница за страницей. По наблюдениям первого экипажа, распад начался у Мартина Уэя на десятый-двенадцатый день после контакта с артефактом. У остальных позже. Окафор продолжал вести журнал после первых смертей, но записи становились всё короче.

Продолжаю считать дни: с момента нашего контакта с «Архе» прошло одиннадцать дней. Если бы события у нас развивались по тому же сценарию, сейчас мы были бы примерно на этой стадии.

Конечно, это только догадка. С артефактом на «Эриде» работает Лин: носит шумоподавители и намеренно не слушает сигнал. В образцах нет биологических маркеров. Анализы экипажа в норме.

Поставил себе напоминание: через две недели повторить у всех полную биохимию. Перестраховка — моя профессиональная привычка; если повторные анализы будут чистыми, закрою для себя эту тему.

(Возможно, напоминание уже стоит. Проверять не стал.)

В шестнадцать ноль две разминулся с Эйсе в жилой секции. Поздоровались. Она выглядела уставшей; задерживать не стал.

Вечером впервые за десять дней выиграл у Берга. Он сказал: «Доктор, вы снова в форме». Ответил: «Всего одна партия». Сегодня Берг дольше думал над ходами и не шутил.

— К. Х.

Глава 14

Самир пришёл в мастерскую в шесть пятнадцать.

В мастерской было прохладно. Он сам поддерживал низкую влажность, чтобы инструменты не запотевали в стойках. Клапан из кормового отсека ещё с вечера лежал на стенде в разобранном виде. До разборки из него каждые сорок минут вытекала капля. Сейчас течь была несущественной, но на обратном пути могла стать проблемой. Самир выбрал прокладку, собрал клапан, поднёс к уху и потряс — внутри не звенело. Потом оставил его на стенде с пометкой «к установке».

К половине седьмого работы у него больше не было, и он сидел на табурете, думая про Эйсе.

* * *

Она приходила к нему на прошлой неделе, после ужина. Села на табурет у стенда, посмотрела, как он работает с клапаном, и спросила про Холта: давно ли Самир его знает, всегда ли доктор был таким. Самир ответил через плечо: «Доктор у нас хороший. Я с ним двенадцать лет. Врач должен быть внимательным».

Эйсе посидела ещё минут пять, поблагодарила и ушла. Он тогда даже не посмотрел ей вслед.

Он снова думал об этом: Эйсе спрашивала не о работе. Она хотела узнать, замечал ли он что-нибудь. Самир понял это только на следующую ночь, лёжа в каюте.

И сразу принялся вспоминать последние недели. С Холтом они каждое утро здоровались и раз в неделю встречались на осмотре. По средам Холт играл с Бергом в шахматы, иногда — в нарды. Холт — это Холт.

Но Эйсе задала ему этот вопрос и ушла, не получив ответа.

В шесть тридцать у Самира снова заныло ниже левой лопатки. Боль тянулась ещё со вчерашнего дня, будто он уснул на боку с инструментом в кармане комбинезона. Так же болело семь лет назад, после случая с Юсуфом на марсианском доке. Юсуф тоже зашёл в мастерскую, постоял, спросил какую-то ерунду про прокладку и ушёл. Самир ответил через плечо, не оборачиваясь. Через два дня Юсуф умирал у него на руках в шлюзе. Сегодня Самир не стал отмахиваться от этого совпадения.

* * *

Неделю назад с очередным пакетом связи пришло письмо от Амана. Сын собирался стать врачом и в школе проходил курс неотложной помощи. В конце был короткий вопрос: «Папа, кому ты больше веришь — вашему доктору или себе?»

Самир тогда отписал быстро, по привычке: «Сын, врачу всегда верь: он этому учился».

Сегодня он хотел ответить ещё раз.

Самир включил планшет и камеру.

— Аман, я всё думаю о твоём вопросе. В прошлый раз ответил слишком быстро.

Помолчал.

— Доктор у нас один из лучших. Я с ним двенадцать лет. После Юсуфа он три ночи подряд сидел со мной, пока я не засыпал. Поэтому я ему верю.

Самир снова помолчал.

— Но ты спросил: доктору или себе. Не знаю, Аман. Одного выбрать нельзя. Если тебе кажется, что человек изменился… спроси его. Нет, не так.

Самир потёр ладонью лицо.

— Я однажды не спросил. Вот что я хотел сказать.

Запись вышла длиннее, чем он собирался. Самир выключил камеру, прослушал и стёр.

Потом записал заново, короче:

— Аман. Насчёт твоего вопроса: учись хорошо. Врачу верь, если он умеет разговаривать с тобой, когда тебе плохо. Увидимся на Земле через сто тридцать четыре дня. Папа.

Самир поставил короткую запись в очередь на ближайший пакет связи.

* * *

К восьми поставил воду для чая и разложил утренние расходники. В восемь ноль две по пути в рубку зашёл Берг.

— Самир.

— Берг. Чай?

— Не сейчас. Я в рубку.

— Заходи вечером. Я тебе часы поправил.

— Какие часы?

— Шахматные. В воскресенье ты говорил, что кнопки туго ходят.

Берг посмотрел на него.

— Я не говорил.

— Ну, мне показалось, что ты говорил.

Берг едва улыбнулся.

— Хорошо. Посмотрю.

Он ушёл.

Самир ещё посидел и попытался вспомнить, говорил Берг про часы или нет. Кажется, нет. Такое с ним бывало: он сам принимался что-нибудь чинить, а потом не помнил, просили ли его об этом. Жена когда-то сказала ему: «Самир, ты опять взялся чинить то, что и так работало». Тогда он обиделся. Теперь посмотрел на масляный след на указательном пальце и подумал: жена была права. Наверное, часы Берга он и правда полез чинить, не дожидаясь просьбы.

Из-за часов Самир не стал спорить с Бергом. После Юсуфа он усвоил: если человек приходит с вопросом и сам ещё не знает, как его задать, надо отложить работу и выслушать. Эйсе он слушал вполуха.

Он положил клапан в технический ящик и пошёл завтракать.

Глава 15

Журнал корабельного врача. Д-р К. Холт.

День 345 миссии.

Утром Эйсе пришла ко мне в лазарет в семь сорок, без записи, до планового обхода.

Я её ждал. Марта вчера вечером передала, что у Эйсе повторяются сны и утром она собирается обратиться ко мне. Одно из утренних дел я перенёс на вечер и освободил для неё час.

До её прихода успел выпить полкружки кофе. Оставшийся кофе простоял на столе всю сессию и остыл, но я всё равно его допил. Вспомнил первую клинику в Базеле, восемьдесят девятый год, отделение острых состояний. Тогда я не пил при пациентах: одна рука была занята чашкой, а мне казалось, что для записей обе руки должны оставаться свободными.

Эйсе села в кресло для пациента. Она всегда приходит подготовленной: сразу формулирует симптом. За одиннадцать месяцев миссии она четырежды проходила у меня расширенный плановый осмотр, и каждый раз коротко и ясно описывала своё состояние. Это редкость.

Обычно сначала приходится выяснять, что пациент чувствует, и только потом выделять симптом. С Эйсе я начинаю с проверки готовой формулировки: не скрывается ли за ней эмоция, которую она сама не заметила.

За двадцать лет практики я работал только с одной похожей пациенткой — японской аспиранткой Рикой в Эдинбурге, в две тысячи восемьдесят восьмом. Полгода она лечилась у меня от расстройства пищевого поведения и на каждый сеанс приносила таблицу симптомов на разлинованном листочке. Я принял её собранность за благополучие. Слишком поздно понял, что так она защищается, и упустил пациентку. Этот случай помню до сих пор и при виде Эйсе всегда проверяю себя. Эйсе тоже защищается; угрозу ищет вне себя.

Я спросил, как она.

Она сказала: «Сны. Шестой за неделю. Они мне кажутся чужими».

Я попросил описать сон и записал её рассказ.

Содержание сна с её слов: она сидит в кресле пациента в моём кабинете, я за столом, разговариваю с ней тепло, задаю «правильные вопросы». На стене за моим плечом висит зеркало. В зеркале я смотрю на неё через стекло, рот закрыт, глаза открыты. Я из-за стола зову её по имени. Она не может повернуться ни ко мне, ни к зеркалу. Просыпается.

Во всех шести снах за неделю повторялось одно: рядом с Эйсе находился человек, и он же отражался в зеркале или оконном стекле. Двойник её «видел», человек рядом — нет. В четырёх случаях двойником был я.

Я выслушал до конца, не комментируя. Спросил, пугает ли её сон. Она подумала и сказала: «Мне не страшно. Мне не по себе из-за того, что я не могу повернуться».

Хороший ответ. Я связал сон с разговором о бабушке. Эйсе не могла решить, сказать ли ей прямо, что может не успеть вернуться, или промолчать, чтобы не мучить. Мы говорили об этом во время еженедельного обхода на 329-й день. Запись в её карте есть.

Я предложил такое объяснение: во сне ей нужен собеседник, который одновременно слышит и видит её. Поэтому мой образ разделился на говорящего врача за столом и молчащее отражение. В обеих ролях оказался я, её клиницист.

Эйсе обдумала моё объяснение и сказала: «Я не уверена, что это всё».

Я сказал: «Правильно сделала, что пришла. Назначу мелатонин, понаблюдаем неделю».

Назначил на ночь слабое снотворное: мелатонин — три миллиграмма, по стандартной схеме после карантина. Семь дней, с перерывом на третью ночь. Если к концу недели сны не изменятся, пусть приходит снова.

Она поблагодарила, взяла блистер, ушла.

Я записал в её карту: «Повторяющиеся сны с образом двойника, связанные с неразрешённым внутренним конфликтом (вопрос о бабушке). Клинической угрозы не представляют. Назначено: мелатонин 3 мг на ночь, 7 дней, с перерывом на третью ночь. Контроль через 7 дней».

Закрыл её карту.

В карте я не отметил, насколько меня встревожило её состояние. Эйсе пришла с готовым рассказом и ушла такой же собранной. После её ухода я ещё минут десять сидел с закрытой картой в руках и мял большим пальцем верхний угол листа. Обычно так не делаю.

При острой стрессовой реакции такая собранность означает одно из двух: пациент либо обороняется, либо уже действует по собственному плану. Через неделю станет яснее. Отдельно поставил напоминание о контрольном осмотре.

В Эдинбурге у меня был старший коллега Маколи. Я уже упоминал его в этих записях. На разборах он говорил молодым: «Если пациент приходит с готовым отчётом, спросите, кому он уже всё это рассказывал. С близкими и с врачом говорят по-разному. А некоторые сначала репетируют перед зеркалом».

Тогда я считал это позой. Теперь цитирую Маколи дважды в неделю. Я так и не выяснил, рассказывала ли Эйсе об этих снах кому-то ещё.

* * *

Днём обошёл троих. Новых жалоб не было. Самир снова попросил проверить фильтр, хотя я уже сказал, что тот исправен. Проверил ещё раз — неисправностей нет. Пока я занимался фильтром, Самир рассказал про рисунок Нилы из последнего пакета. В подготовительном классе она нарисовала ракету с тремя окнами и подписала: «Папа спит у среднего». Листок Самир носит в нагрудном кармане.

Берг весь день провёл в рубке. С Алисой коротко поговорил про курс, пока она обедала у себя в каюте.

Лин так и не появилась. В остальном идём ровно.

Под вечер Марта пришла в лазарет и сразу спросила про Эйсе. Я сообщил общий вывод и рассказал о назначенном снотворном. Содержание снов пересказывать не стал: врачебная тайна.

— А содержание снов вас не тревожит? — спросила Марта.

— Это её сны. Пересказывать не буду.

Марта на секунду дольше обычного задержала на мне взгляд, затем кивнула и ушла.

Я записал у себя: «М. после общего вывода отдельно спросила о содержании снов. Для её возраста и уровня подготовки ожидаемо. На следующем разборе обсудить границы врачебной тайны».

Вспомнил, как в восемьдесят первом, ещё интерном у Маколи, заглядывал в карты пациентов чужого отделения. Маколи объявил мне выговор с занесением в личное дело. Тогда я обиделся; теперь понимаю, что заслужил. С Мартой постараюсь говорить мягче Маколи, но границы обозначу ясно.

Поздно вечером Эйсе вернулась уточнить схему приёма мелатонина и необходимость перерыва на третью ночь. Я подтвердил: всё правильно. В последние ночи Эйсе не могла уснуть по часу и дольше, поэтому спросила, что делать, если мелатонин не подействует сразу.

Я предложил однократно принять более сильный седативный препарат — S-16 «Амфорал-М». Эйсе согласилась. Из опечатанного пакета с восемью картриджами я выдал ей заводской картридж, а из лазаретной стойки — безыгольный шприц «Юниджет». Выдачу она подтвердила подписью в журнале учёта. От отдельного разговора сегодня отказалась: «Через неделю, как договорились». Ушла спокойнее, чем утром.

Пока Эйсе уходила, я думал о том, что она по-прежнему складывает в каюте журавликов и считает вдохи перед сном. Привычные ритуалы меня немного успокоили. При серьёзной декомпенсации пациенты обычно их бросают.

Успокоился ненадолго. В Уральском центре я наблюдал пациентку, которая в последние две недели перед срывом тоже ходила с чётками и читала по вечерам три суры. Тогда я счёл это хорошим признаком.

Завтра плановый обход.

Устал. Под левой ключицей опять тянет, как утром. Заметка: завтра записать на бумаге, что я сегодня сделал для Эйсе и что упустил. Сравнить.

— К. Х.

Глава 16

Эйсе вышла из лазарета в восемь двадцать вечера.

Холт дописал в карте: «мелатонин 3 мг на ночь, 7 дней, перерыв на третью» — и велел прийти через неделю, если сны не изменятся. Эйсе поблагодарила.

Возвращаться в каюту не хотелось. Она пошла в кают-компанию.

В чайнике оставалось на полчашки. Эйсе налила и села у окна. Нептун ещё был виден — бледно-синяя точка среди звёзд.

После консультации она снова думала о бабушке. От слов Холта легче не стало: «Назначу мелатонин, понаблюдаем неделю».

Дно чашки ещё было горячим, а край почти остыл. Эйсе пила, едва касаясь губами ободка, как в школьные годы. Зимой в Осаке вода остывала в чайнике быстрее, чем мать успевала её разлить. Эйсе доставалась вторая чашка: первой всегда наливали бабушке.

С какой бы проблемой Эйсе ни приходила к Холту, он почти сразу находил клиническое объяснение. Так он работал. На отборе в Цюрихе её предупреждали: бортовой врач прежде всего следит за здоровьем экипажа, а разговоры — дело второстепенное. Эйсе приняла эти слова слишком буквально. Сегодня она сидела с чашкой, по-детски на него обижалась и сама себя одёргивала: ну а чего ты ждала?

Обсуждать это с Мартой тоже не хотелось: она ещё интерн, и откровенничать с ней о бабушке было бы нечестно. Лин для такого совсем не подходила. Эйсе мысленно перебрала остальных и поняла: ей не нужен никто из них.

* * *

В кают-компанию зашёл Берг с чашкой в руке и шахматной доской под мышкой. Его дневная смена закончилась в семь тридцать, и теперь он возвращался из рубки.

— Кобаяси, — сказал он. — Не помешаю?

— Нет.

Он сел на привычное место у края стола и поставил доску, не раскрывая. Налил себе чая, понюхал и сделал глоток.

— Редко тебя здесь увидишь.

— Сегодня вышла.

— Случилось что-то?

— Кое о чём думаю.

Берг кивнул и больше не расспрашивал.

— Берг.

— Да.

— У тебя на рукаве смазка.

Берг посмотрел на правый рукав и кивнул.

— Самиру обещал почистить редуктор в шлюзе. После ужина сразу пошёл туда, переодеться не успел.

— А.

Ещё минут восемь они сидели молча. Берг допил чай и встал.

— Пойду к Самиру, сыграем в нарды. Доктор занят, шахмат сегодня не будет.

— Хорошего вечера.

— И тебе.

Он ушёл. Эйсе осталась с пустой чашкой.

Эйсе вымыла чашку и поставила её сушиться. На «Эриде» Самир ставил посуду вверх дном, Лин — боком, на свою решётку, а Эйсе и Марта — дном вниз, в один ряд. В марте Марта пошутила, что Эйсе приучила её сушить чашки по-японски. Эйсе тогда не сказала, что сама научилась этому у деда. Он сушил чашки так из-за послевоенной привычки к дезинфекции. Эйсе и теперь не понимала, почему тогда промолчала. Возможно, не хотела в кают-компании рассказывать про деда, у которого на руке не хватало двух пальцев.

В двадцать один ноль пять Эйсе вошла в свою каюту.

* * *

Утреннего журавлика Холт видел в кабинете. Сегодня будет второй.

Эйсе достала из нижнего ящика чистый лист. После этого в ящике осталось одиннадцать листов из тридцати шести, которыми она запаслась перед стартом. Запас она подсчитала ещё на 339-й день. До возвращения хватит, если в среднем складывать по одному журавлику раз в две недели. В плохие дни она складывала по два-три и считала это допустимой погрешностью.

Эйсе сложила лист почти не глядя. Шея у журавлика снова вышла короткой, как у утреннего. В последнее время других у неё не получалось.

Нового журавлика Эйсе оставила на тумбочке, а утреннего переставила в ряд на полку. Теперь их было двадцать пять.

Первого журавлика Эйсе сложила после похорон тёти Кими. На «Эриде» она бралась за бумагу после особенно тяжёлых дней.

* * *

Эйсе села на койку и достала планшет. Дневник открывала редко, но сегодня всё-таки заглянула в него.

«345. Вечер. У Холта. Мелатонин, неделя наблюдения. После разговора хуже. Журавлик опять кривой, поставила как есть. Марта на вопрос про „Архе“ не ответила. Значит, тоже что-то заметила. Завтра зайду к ней после обхода».

Эйсе сохранила запись и положила планшет на тумбочку. Там уже лежали блистер мелатонина и выданный Холтом пакет: невскрытый синий картридж S-16 и безыгольный шприц «Юниджет».

* * *

В шкафу лежал наушник с записью материнской колыбельной. Мать записала её за два года до рождения Эйсе. Рядом стояла чёрная коробочка с бумажкой про Юи. Эйсе не стала её открывать.

Колыбельная длилась шесть с половиной минут. Эйсе прослушала её, лёжа лицом к стене, и вернула наушник в шкаф.

* * *

Закрыла глаза и стала считать вдохи от одного до десяти, потом от десяти до одного. Этому её научил инструктор по подготовке астронавтов в Цюрихе. Обычно упражнение помогало ей успокоиться.

К семидесятому вдоху дыхание стало ровнее, но сон не приходил.

На семьдесят пятом вдохе она поняла, что прислушивается к звукам каюты. Обычно слабый шум вентиляции, дальний гул реактора и щелчки термостата сливались в привычный фон. Сегодня она различала каждый звук.

Открыла глаза, включила слабый ночник.

В свете ночника на полке стояли в ряд двадцать четыре фигурки. Каждая отбрасывала маленькую тень.

Эйсе некоторое время смотрела на них. Подумала, не принять ли мелатонин. До блистера и пакета можно было дотянуться, не вставая.

Эйсе не стала ничего принимать. Если врач на приёме её не слушал, она откладывала назначенное лекарство до утра. Эту привычку Эйсе переняла у бабушки. Та ничего подобного вслух не говорила и вообще редко говорила о лекарствах. Просто некоторые упаковки годами стояли невскрытыми в аптечке у окна. Эйсе помнила одну, зелёную, с японской надписью. Бабушка получила её от местного терапевта в восемьдесят восьмом и так и не открыла: во время приёма тот ни разу на неё не посмотрел. Сейчас, на 345-й день рейса, в четырёх с половиной миллиардах километров от Осаки, Эйсе тоже решила подождать до утра.

Погасила ночник, закрыла глаза. В двадцать два сорок три заснула.

В два десять Эйсе проснулась, дёрнувшись всем телом. Во сне голос Холта доносился из-за спины, а зеркало над столом оставалось пустым. Она включила ночник и села.

Дыхание долго не выравнивалось. До подъёма оставалось меньше четырёх часов. Эйсе не хотела принимать мелатонин и ждать, подействует ли он: Холт дал S-16 именно на случай, если она не сможет уснуть.

Эйсе вскрыла пакет, вставила синий картридж в «Юниджет» и прижала шприц к левому предплечью. В Цюрихе, во время подготовки к полёту, она уже пользовалась такими шприцами.

Раздался короткий щелчок. На коже выступила кровь. Эйсе вынула пустой картридж, положила его и шприц на тумбочку, погасила ночник и легла на спину.

Мелатонин на тумбочке остался нетронутым.

Глава 17

Журнал корабельного врача. Д-р К. Холт.

День 346 миссии.

Пишу ночью, почти через восемнадцать часов после того, как мы её нашли. Для будущего разбора записываю всё по порядку, пока ещё помню детали. На столе лазаретная кружка с трещиной; чай давно остыл. Сегодня дважды брал её в руки, но так и не отпил. Кружку не убираю.

В шесть двенадцать утра Марта вызвала меня по внутренней связи: Эйсе не ответила на дежурный звонок. Дверь каюты была заперта изнутри; на стук ответа тоже не было. Через четыре минуты я был у двери. Самир уже снимал блокировку технической картой. Мы вошли втроём.

Эйсе лежала на койке в рабочей форме, накрытая одеялом до пояса, будто спала. Кожа была мраморно-бледной. На левом предплечье свежий след укола с тонкой дорожкой подсохшей крови. На тумбочке лежали пустой безыгольный шприц, пустой картридж и обёртка от стандартного пакета с седативным препаратом из стойки лазарета. Вчера вечером я сам опечатал этот пакет.

Пульса на сонной артерии не было. Зрачки расширены, реакции на свет нет, температура тела тридцать два и семь. Она умерла между двумя и тремя часами ночи.

Записал время констатации: шесть шестнадцать.

Планшет показывал шесть пятнадцать сорок восемь. Я округлил вверх до полной минуты, как всегда при констатации. Отмечаю отдельно из-за разницы с метаданными.

У двери стояли Марта и Самир. Я сказал им:

— Выйдите, пожалуйста. Я позову.

Они вышли, я остался.

Первые несколько минут сидел у края койки и смотрел на её лицо. Она сложила перед сном нового журавлика, маленького, размером с ноготь, и он стоял на тумбочке рядом со шприцем, чуть наклонённый влево, как будто в момент, когда она его ставила, рука уже не очень слушалась.

На полке у стены стояли двадцать четыре журавлика в ряд, двадцать пятый остался на тумбочке. Раньше я не видел у неё такого количества, хотя раз пять заходил сюда с плановым осмотром. Сейчас рассматривал их, чтобы не смотреть на её руку.

Считал их вслух, по-английски, как когда-то считал пробирки во время ночного дежурства у Маколи в Эдинбурге в восемьдесят втором. Тогда тоже надо было занять себя чем-то механическим, чтобы руки и голова продолжали работать раздельно. Маколи поощрял такой счёт вслух. Причину сейчас точно не вспомню. Двадцать четыре, двадцать пять.

Позвонил капитану.

* * *

Алиса пришла через пять минут. Я сообщил ей, что констатировал смерть, и показал место укола, шприц, картридж и обёртку. Она кивнула, распорядилась оцепить каюту и сохранить всё как есть до моего формального осмотра. Я согласился и попросил её отправить Марту в кают-компанию: не хотел, чтобы та весь день стояла у двери.

В восемь провёл формальный осмотр.

Способ введения: подкожно, в область левого предплечья. Инъекция выполнена аккуратно: след ровный, без разрывов тканей. Иглы нет: безыгольный прибор вводит препарат струёй под высоким давлением. Эйсе, технический специалист по системам жизнеобеспечения, умела обращаться с такими приборами. Мы используем их при экстренной помощи, и она проходила соответствующее обучение.

Пустой картридж в каюте был тем самым, который я выдал ей вечером под подпись в журнале учёта S-16. Остальные семь лежат в лазарете под пломбой. Пакет я вскрыл вчера перед выдачей.

На тумбочке я нашёл также маленькую плоскую коробочку из жёсткого картона — упаковку от травяной таблетки из Осаки, которую Эйсе получила от бабушки. О таблетке она открыто говорила в кают-компании на 340-й день. Коробочка пустая. Эйсе декларировала одну такую таблетку при посадке. О приёме именно в эту ночь я данных не имею.

Если бы через год в Цюрихе меня спросили, что мне запомнилось в её каюте, я бы назвал журавлика на тумбочке. Коробочку, скорее всего, забыл бы. Для описи она всё же важнее: с ней связана рабочая гипотеза. Записываю всё в нужной для отчёта последовательности, хотя вспоминается мне иначе.

Я просмотрел записи коридорных камер: после вечернего визита в лазарет Эйсе зашла в каюту в двадцать один ноль пять, заперлась и до утра не выходила. Снаружи к её каюте никто не подходил. Полный журнал проходов по картам доступа за ночь хранится у капитана. Логи сейчас у Самира; к утру он подготовит развёрнутый отчёт.

Первоначальная рабочая версия была такой: на фоне острой тревоги Эйсе сама ввела себе S-16. В одном картридже — терапевтическая доза, которая при её массе не могла остановить дыхание. Поэтому ждал полную токсикологию. Тело перенёс в холодильную камеру.

В открытой части журнала отмечаю: после вечерней консультации Эйсе я вернулся в свою каюту и до вызова Марты в шесть двенадцать не выходил.

* * *

Закрытое приложение к записи 346-го дня. Доступ: корабельный врач и капитан. В клиническом архиве экипажа не отображается.

Токсикологию закончил в десять двадцать. Она заняла четыре часа и не подтвердила рабочую версию.

Анализ крови показал S-16 в концентрации 5,8 мг/л — такой уровень соответствует введению содержимого одного полного картриджа за 30–40 минут до смерти. При её массе тела это обычная терапевтическая доза, не вызывающая остановки дыхания. В крови был и опиоид — 24 мкг/л. С учётом обстоятельств и результатов осмотра эта концентрация указывала на смертельное отравление. Эйсе умерла от глубокого угнетения дыхания с последующей остановкой. Поза и мраморная бледность соответствуют клинической картине опиоидной передозировки. В раннем периоде зрачки были точечными, позднее расширились и перестали реагировать на свет.

Спектральный анализ опиоида провёл дважды. Обнаружил фентанил, а не алкалоид растительного происхождения.

Первую гипотезу пришлось отбросить: бабушкина травяная таблетка не могла вызвать такое отравление. Эйсе хранила одну таблетку из Осаки, упаковка от неё нашлась на тумбочке. Если бы причиной была таблетка, в крови обнаружились бы морфин, кодеин и тебаин. В крови был только чистый фентанил.

Фентанил — синтетический опиоид, штатный анальгетик корабельной аптечки. Основной код наркотического сейфа знаю только я, аварийный — капитан. Инженер может обойти замок, сняв внешнюю панель. Система не зарегистрирует такое вскрытие, но без инструмента не обойтись. Сконцентрировать фентанил в таком малом объёме без выпарного шкафа технически невозможно. Для подмены через резиновую мембрану нужна тонкая игла.

Проверил наркотический сейф. При обычном осмотре все пятнадцать флаконов фентанила на месте, пломба сейфа цела. Гравиметрический и спектрометрический контроль показал: пять из пятнадцати флаконов содержат физраствор вместо фентанила. Кто-то изъял препарат и заменил его физраствором, поэтому пересчёт флаконов недостачи не выявил. Для подмены резиновую мембрану прокололи тонкой иглой. На каждом из пяти флаконов под пломбой обнаружил микропрокол диаметром 0,3 мм.

По уликам не понять, как фентанил попал в кровь Эйсе. В картридже S-16 из её каюты примесей нет: состав соответствует заводскому. После полной токсикологии я отдельно проверил на анализаторе остатки из картриджа. В коробочке из-под травяной таблетки следов фентанила нет. В каюте был только один шприц «Юниджет» — тот, которым она ввела S-16. Других следов инъекций на теле нет.

Эйсе отравили синтетическим фентанилом из моего сейфа.

Автоматика уже погасила свет в коридоре; до завтрашнего обхода десять часов. Я перечитал последний абзац: эту фразу записал тем же ровным канцелярским тоном, каким в Эдинбурге в восемьдесят втором докладывал Маколи по делу Кэтрин. Позже мы поняли: за той формулировкой я не услышал главного. Тогда всё тоже сошлось слишком аккуратно — и уже это должно было меня насторожить.

* * *

В пятнадцать сорок передал капитану закрытый пакет: полную токсикологию, протокол осмотра сейфа, гипотезы. В открытой части журнала подробностей встречи не будет. Как распорядиться этой информацией, решает капитан. Пока решение не оформлено приказом, записывать мне нечего.

По итогам встречи подготовили для фонда отчёт об отравлении синтетическим фентанилом. Источник не установлен, на борту начато внутреннее расследование. Экипажу сообщили, что причиной мог стать природный опиоид из бабушкиной травяной таблетки. Капитан подписала оба пакета.

* * *

Вины Эйсе здесь нет. Подмену в сейфе должен был выявить я на квартальной проверке двадцать дней назад. Я доверился пломбе и взвесил пакет целиком. Если к тому времени фентанил уже подменили, пофлаконный контроль это выявил бы. Но я ограничился общим весом, поэтому дату изъятия теперь не установить. У кого-то на «Эриде» теперь пять летальных доз.

Я привык доверять пломбе, потому что годами не находил нарушений. На 327-й день Эйсе рассказала мне, что её бабушка в Осаке говорила: «Если сосед вдруг притих, проверь замок ещё раз». Эта фраза сейчас засела у меня в голове, и я её записываю, потому что иначе через час всё равно вернётся и будет мешать.

Я не успел с ней поработать. Жалобу Эйсе я объяснил событиями на «Архе» и тревогой за бабушку. Недооценил её состояние и ограничился мелатонином. Она сказала вчера в кабинете: «Я не уверена, что это всё». Я ответил: «Сейчас важнее, что ты об этом заговорила. Остальное придёт». Я ошибся. Надо было спросить, что именно она имела в виду.

С Эвой в Базеле в восемьдесят девятом я задержался. Был младше на пятнадцать лет и не торопился. Тогда мне не приходилось по графику обходить семь человек и успевать к отправке пакета в Цюрих; я мог сидеть у её койки сколько надо, пока она не доскажет вторую половину фразы. Здесь я поторопился. В этом рейсе слишком часто не давал собеседнику договорить.

* * *

Вечером по очереди поговорил в кают-компании с Самиром, Бергом, Алисой и Лин. Самир плакал, Берг молчал, а Алиса сидела напротив меня и слушала отчёт, не меняясь в лице. Лин пришла из лаборатории с шумоподавителями на шее, села молча и ни одного вопроса не задала. Последней пришла Марта. С ней мы разговаривали в лазарете за закрытой дверью.

Марта спросила:

— Ты был у неё ночью?

— Нет. Я был у себя, спал. Меня разбудил твой звонок в шесть двенадцать.

— Мне утром показалось, что ты не спал.

— Я тебе сочувствую, Марта. Ты впервые увидела труп.

— Я не про труп спрашиваю.

— Я не был у неё ночью.

Марта долго смотрела на меня; я не отвёл глаз.

— Посмотри записи коридорных камер, — сказал я. — Я тебе дам код. Если тебе от этого будет спокойнее — проверь. Мне нечего скрывать.

Она не ответила.

— Мне жаль, что мы её не уберегли и что я вчера вечером не поговорил с ней подольше. Я это в заключении напишу. Не пытаюсь оправдаться.

— Я вижу.

— Марта. Сходи в кают-компанию, поешь с Бергом. Не сиди одна.

Она встала и вышла.

* * *

Я пишу это в каюте, в двадцать три тридцать. Пакет связи с Землёй уходит через два часа. Подписанный капитаном отчёт уже в нём; экипажу пока сообщили только о бабушкиной таблетке, чтобы виновный не понял, что подмену обнаружили.

В пакете лежит и письмо семье Эйсе. Координатор фонда в Цюрихе перешлёт его бабушке в Осаку. Я составил, Алиса подписала.

Эйсе было двадцать восемь лет. Она работала с системами жизнеобеспечения и была лучшей среди специалистов своего возраста, которых мне доводилось встречать в частных экспедициях. Своё дело она любила, хотя редко об этом говорила. Сейчас я записываю слово «любила» и понимаю: прошедшее время здесь кажется неправильным. Оставляю как есть: зачёркивать в журнале такое не положено, а переписать начисто сегодня не могу. За рейс сложила двадцать пять журавликов из тысячи, обещанных бабушке. Из дома уехала десять лет назад и ни разу не простила себе, что не попрощалась по-настоящему.

Кружка с трещиной, та самая, с надписью «Базель 2089», стоит под правой рукой, пока я пишу. За вечер чай в ней успел остыть дважды. Теперь держу кружку обеими руками, хотя она пустая и холодная. Знаю, что это не помогает, и всё равно держу.

Её бабушка может не прочитать это письмо — ей восемьдесят семь, и она болеет. Последние недели Эйсе боялась, что вернётся слишком поздно и не успеет попрощаться. Эйсе не вернётся.

Сейчас на корабле тишина, и я не знаю, как её записать. Уже двадцать минут сижу под открытым воздуховодом; сухой воздух холодит висок. Не пересаживаюсь: с этого места мне видно дверь лазарета, за которой в холодильной камере лежит Эйсе.

Завтра обход — у Самира фильтр, у Лин работа в лаборатории, после обеда Берг в рубке, Марта в лазарете. В жилой секции впервые останется пустое койко-место.

Хотел дописать про коробочку из-под травяной таблетки, но уже не помню, что собирался. Допишу утром, если вернётся.

— К. Х.

Глава 18

Марта проснулась в пять.

Она сразу открыла глаза и минуту лежала, прислушиваясь. В пять утра на «Эриде» было тише всего: корабль шёл на автопилоте, слышался лишь привычный гул систем. Обычно он успокаивал Марту. Сегодня она только сильнее напрягалась.

Она встала, оделась, села за стол. Открыла планшет.

После десяти вечера Марта не возвращалась к файлу «заметки»: тогда она оставила запись незаконченной. Теперь дописала: «346. Эйсе. Смерть 02:00–03:00. Заключение К. (утреннее): самоинъекция S-16 на фоне острой тревоги».

Посидела, глядя на запись.

Добавила строкой ниже: «Не верю. Не знаю, почему».

Закрыла планшет.

В шесть она была в лазарете. Корен пришёл в шесть двадцать и молчал. Утренний плановый приём отменили: экипаж собирался проститься с Эйсе.

* * *

В восемь экипаж собрался в медицинском отсеке. Эйсе лежала на узкой каталке, накрытая белой простынёй до шеи. Лицо чистое, припудренное, волосы расчёсаны. Марта не знала, кто её подготовил. Возможно, Корен сам.

Стояли полукругом: Алиса в центре, Берг по её правую руку, Самир слева, Лин за Самиром, Марта напротив Корена. Корен сказал три фразы.

— Эйсе Кобаяси, двадцать восемь лет, техник систем жизнеобеспечения «Эриды». Полевой рейс первый. Она умерла в ночь с триста сорок пятого на триста сорок шестой день миссии.

Помолчал.

— По регламенту фонда её тело отправят на Землю в герметичном контейнере для консервации. Тело передадут семье во второй половине октября. Мы подпишем семь экземпляров сопроводительных документов.

Помолчал ещё раз. Посмотрел на каталку, потом на экипаж.

— Эйсе была хорошим специалистом и хорошим человеком. Я её любил. Мы все её любили. Мне её будет не хватать.

Алиса кивнула. Самир всхлипнул. Берг смотрел прямо перед собой, в стену. Лин стояла с опущенной головой. Марта смотрела на Корена.

На его лице ничего не отражалось. Он говорил то, что полагалось, привычным голосом. Марта перевела взгляд на его руки: он держал их по швам, пальцы одной руки сжимали ткань медицинской формы. Марта запомнила только эти пальцы.

В Тулузе дядя Марты точно так же сжимал полу пиджака у бедра, пока хоронили его брата. Лицо у него оставалось спокойным. Марта тогда была маленькой и не поняла, что именно ей в нём не нравилось. До Тулузы теперь было больше четырёх миллиардов километров. Догадку Марта пока не решалась сформулировать.

— Спасибо, доктор, — сказала Алиса. — Разойдёмся.

Все разошлись. Корен остался: ему ещё надо было упаковать тело в контейнер. Марта вышла последней.

В коридоре её догнала Алиса.

— Вейл.

— Капитан.

— Сходи в её каюту. Всё личное собери в мешок для семьи. Я подпишу опись, ты упакуешь.

— Есть.

— Возьми кого-нибудь с собой. Или иди одна.

— Одна.

Алиса кивнула и ушла.

* * *

Марта набрала код, и дверь каюты открылась.

Каюта пахла Эйсе. Марта узнала этот запах с первого вдоха: бумага, тканевая обивка и что-то ещё, неуловимое. Она знала, что через две недели запах выветрится, а пока он ещё держался. В Монреале так же пахла комната соседки по общежитию. Та уехала на Рождество и не вернулась: заболела мать, и девушка осталась с ней в Японии. Марта потом упаковывала её вещи вместе с уборщицей. Девушке было двадцать три. Запах в опустевшей комнате оказался таким же.

Она начала с одежды. Рабочую форму, два сменных комплекта и тёплый свитер, который Эйсе привезла с Земли, сложила в герметичный мешок. На нём Марта написала: «Кобаяси, Э. Одежда». Две пары обуви убрала в отдельный мешок.

Потом собрала мелочи с полок: тетрадь с техническими записями по лазарету, невскрытые блистеры с лекарствами, японский календарь на 2103 год с рисунком сакуры, маленькую чёрную коробочку без подписи. Мелатонин, который прописал Корен, остался нетронутым. Марта открыла коробочку. Внутри лежала прядь волос, перевязанная красной ниткой, и бумажка: «ユイ, 2093». Марта не читала по-японски. Она закрыла коробочку и положила в мешок.

Потом журавлики.

На полке в один ряд стояли двадцать четыре журавлика. Двадцать пятого Марта перенесла с тумбочки и положила рядом. Некоторое время она смотрела на них, потом достала из ящика стола плоский картонный лист и стала укладывать журавликов по одному. Во время практики в Тулузе Марта услышала, что в Японии бумажный журавль приносит долгую жизнь, а у того, кто сложит тысячу, исполнится желание. Эйсе ей этого не рассказывала. Она успела сложить двадцать пять журавликов из обещанной тысячи.

Сначала Марта работала в перчатках, потом сняла их: ей хотелось чувствовать бумагу пальцами. Когда последний журавлик оказался на картоне, она сложила лист пополам и убрала в отдельный контейнер. Подписала: «К., Э. Оригами» — и поставила контейнер в мешок.

Остался планшет.

Планшет лежал на столе, выключенный. Марта его включила. Экран запросил пароль. Служебный код Эйсе знали все на «Эриде»: таков стандартный протокол на случай, если кто-то выходит из строя.

Планшет открылся.

На главном экране были папки: «Работа», «Курсы», «Семья», «дневник».

Марта посмотрела на «дневник».

По регламенту личные материалы передавали семье в закрытом виде. На корабле их никто не читал.

На втором году обучения Хофштеттер однажды сказал ей: «Иногда действовать по регламенту не получается. Тогда решай сама и будь готова отвечать». В тот раз Марта подумала, что это слабое оправдание. Сейчас вспомнила.

Она всё равно открыла.

* * *

В папке было восемнадцать записей за рейс. Эйсе писала нечасто, один-два раза в месяц. Последнюю запись она сделала вечером триста сорок пятого дня, за несколько часов до смерти.

Марта открыла её.

«345. Вечер. У Холта. Мелатонин, неделя наблюдения. После разговора хуже. Журавлик опять кривой, поставила как есть. Марта на вопрос про „Архе“ не ответила. Значит, тоже что-то заметила. Завтра зайду к ней после обхода».

Марта закрыла глаза и немного посидела так.

Открыла предыдущую запись:

«Шестой сон. Корен через зеркало. Марта слушала. Завтра к К. Утром, до обхода. Одна».

Ещё раньше:

«341. Обед. Сказала вслух: „сны не мои“. Марта не удивилась. Самир сразу списал всё на „Архе“. Берг сказал, что Самир слишком быстро сделал вывод. Я это услышала. Мне надо сказать М. про все сны, она поймёт. Не сегодня, а в центрифуге, где мы одни».

Ещё раньше:

«339. Ночь. Сон. Корен в своём кабинете, за столом. В зеркале за ним он же, смотрит на меня через стекло, молчит. Я не могла повернуться. Проснулась в 4:17. Запах кабинета в лазарете чувствовала минут десять после того, как встала. Я слышала, что такое бывает при психозах. Я не в психозе. Я знаю разницу».

Марта вернулась к первым записям. Они были о бабушке, о саде, о технических задачах, которые Эйсе нравилось решать. В записи за триста двадцать второй день Эйсе написала: «Берг смеётся хорошо. Мне с ним рядом легче дышать. Говорить ему что-нибудь не буду».

Марта остановилась. Эйсе ей об этом не говорила.

Марта вернулась к последним записям и перечитала их.

Закрыла планшет.

* * *

Минуту сидела неподвижно.

Потом снова включила планшет. Вошла в «дневник». Выделила все восемнадцать файлов и через служебную сеть скопировала в личную папку на своём планшете. Копирование заняло десять секунд.

Проверила: файлы на месте.

С планшета Эйсе Марта ничего удалять не стала: удаление оставляло след в системном логе, и Корен увидел бы его при любой проверке.

Она закрыла папку, выключила планшет и посмотрела на него.

Потом аккуратно положила его в мешок к остальным вещам.

Марта вышла из каюты с мешком и описью, заперев дверь кодом.

* * *

В коридоре навстречу ей шёл Корен.

— Закончила? — спросил он.

— Да.

— Нашла что-нибудь, что нужно упаковать отдельно?

Марта задержалась с ответом на полсекунды, может, меньше.

— Нет. Одежда, обувь, мелочи, журавлики. Опись у меня. Сдам Алисе.

— Хорошо. Мешок на склад отнесу сам.

Корен забрал мешок и пошёл дальше.

У поворота к рубке Марта увидела Лин. Шумоподавители висели у неё на шее, руки были пусты.

Марта подошла.

— Лин.

— Я её почти не знала.

— Я знаю.

— Странно.

Лин повернулась и вошла в лабораторию. Дверь закрылась.

Марта пошла к капитану.

* * *

Вечером, уже у себя в каюте, Марта открыла планшет. В файле «заметки» создала новый подраздел «Эйсе» и перенесла туда все восемнадцать файлов.

Открывать файлы не стала.

В корневом файле написала одну строку:

«347. У меня дневник Э. К. не знает. Не скажу».

После этой строки Марта выключила планшет и легла. До двух сон не приходил. Потом приснилась бабушка в Тулузе: стояла у плиты и что-то говорила. Слов Марта не разобрала, только кивнула.

Глава 19

Журнал корабельного врача. Д-р К. Холт.

День 347 миссии.

Первый обход без Эйсе.

Это второй за всю карьеру случай, когда у меня погиб пациент, за которого я отвечал, и первый на корабле. В Эдинбурге, на втором году ординатуры, это была Кэтрин, двадцать один год: антидепрессант с алкоголем. Ещё полгода после её смерти я помнил ночной коридор, хлорку и лимонный освежитель. Сейчас на корабле остаются пятеро, за которых я отвечаю.

Утром Самир плакал в мастерской; Берг просидел с ним двадцать минут. К обеду Самир вернулся к работе. Ночью он спал четыре часа. Назначений ему не делал. Следующий осмотр через два дня.

Берг был краток и корректен. Сказал только одно: «Доктор, я её близко не знал, но она была хорошим человеком». А у двери спросил: «Её чашку в кают-компании пока не убираем?» Я ответил: «Пока нет». Берг больше не расспрашивал.

С Алисой за чаем обсудили отчёт и письмо семье Эйсе. Она спросила, в чём я ошибся. Ответил: должен был оставить Эйсе в лазарете под наблюдением. Этого Алисе хватило.

Лин на связь не вышла. По регламенту на следующий день после смерти коллеги она имеет право на сутки изоляции, поэтому до завтра я её беспокоить не буду.

Марта работает штатно: корректна, собранна, во время обходов точно выполняет процедуры. За то, что держит лазарет в рабочем состоянии, я ей благодарен; на этой неделе поговорю с ней отдельно. Нужна короткая поддерживающая беседа: труп она видела впервые.

Завтра в лаборатории поговорю с Лин: оценю её состояние и обсужу дальнейшую работу с материалом «Архе».

— К. Х.

* * *

День 348 миссии.

Утром был в лаборатории у Лин. Шумоподавители лежали на столе. Лин, бледная, в рабочей форме, продолжала работать.

Я предложил ей отдохнуть, но она сказала, что за работой ей легче прийти в себя; спорить не стал. Уточнил, нужно ли ей менять график.

Лин оставила график прежним, но добавила один пункт: продлила непрерывное наблюдение за сигналом до шестидесяти часов. Её аргумент: обнаруженная ранее медленная модуляция требует более длительной серии измерений. Я согласился.

Лин пока отложила работу с аудиокарточкой «Архе», чтобы не отвлекаться от основной серии. Я предложил вместе изучить запись с карточки, когда Лин будет готова; она сказала: «Подумаю». К разговору вернёмся через две недели.

Лин обещает предварительную версию отчёта к концу декады, поэтому срок передачи материала фонду не меняется.

Вечером двадцать минут говорил с Мартой. Состояние ровное, сон и аппетит в норме, задачи выполняет. Сама назвала себя «усталой, но собранной».

Из-за возможной перегрузки после смерти Эйсе я решил на время ограничить её доступ к материалам «Архе» и к журналам первой экспедиции. Я объяснил ей: это временная мера; от работы не отстраняю. Она ответила: «Хорошо», без вопросов.

— К. Х.

* * *

День 349 миссии.

Рутина.

Через два дня снова осмотрел Самира: соматически в норме, депрессивный фон есть, но на работе он держится. Назначил короткие беседы дважды в неделю по двадцать минут. Самир согласился без возражений.

Берга смотрел в рубке за кофе — по правде сказать, не столько смотрел, сколько просто посидел рядом: формальный осмотр здесь сейчас был бы не к месту, и мы говорили коротко, по делу. Заодно с Алисой обсудили курс: Берг пересчитал график после «Архе» и подтвердил, что срок возвращения на Землю не изменился. Корабль идёт штатно, связь работает без сбоев.

Лин не выходила — её шестидесятичасовое окно ещё не закончилось. Марта держится хорошо: вчерашнее ограничение доступа приняла без споров и не обиделась.

Вечером попытался лечь пораньше, но к двум часам ночи так и не уснул. Устроил себе внеплановый обход по кораблю, чтобы размяться и подумать.

Бессонница после потери мне знакома. Обычно начинаю думать, что мог бы сделать иначе. Сегодня этого не было, и меня самого удивляло, насколько ровно шли мысли. Казалось, Эйсе заступила на плановую смену и сейчас возится с фильтром в мастерской у Самира, хотя уже четвёртые сутки лежит в холодильной камере.

В техническом коридоре между первым и вторым отсеком я провёл левой ладонью по рифлёной панели. Берг прошлой осенью обещал её перешлифовать и не успел. Я мысленно отметил, что работа всё ещё не сделана. В декабре мы с Эйсе проходили здесь по дороге на профилактику, и она сказала про шероховатость что-то по-японски; что именно, я не запомнил. Сегодня слова так и не вспомнились. Специально искать их в памяти не стал. Не знаю, что это значит.

На обратном пути зашёл в лазарет, перечитал протокол аптечного учёта после инцидента с Эйсе — больше для собственного успокоения, чем по делу. Потом проверил пломбы и замки на стойках. Повторно сверять запасы в этом месяце смысла нет.

Пошёл обратно. Уснул около четырёх.

— К. Х.

* * *

День 350 миссии.

Плановый обход прошёл штатно. Марта стала заметно быстрее делать записи в рабочем планшете. Вероятно, готовит для Цюриха обязательное описание случая Эйсе; вмешиваться не буду.

Самир стабильнее: сегодня в кают-компании впервые со дня прощания рассмеялся. Берг рассказал ему что-то про жену; я не расслышал, что именно. Смех у Самира был негромким, но настоящим — для меня сейчас это хороший маркер.

Шестидесятичасовое окно у Лин ещё не закончилось, график без изменений.

Вечером короткая беседа с Алисой в рубке: обсуждали возврат. Алисе нужно от меня формальное медицинское заключение о состоянии экипажа к середине обратного пути. Процедура стандартная. Сделаю за три дня.

— К. Х.

* * *

День 351 миссии.

Пятый день после Эйсе.

Экипаж функционирует. Самир работает и спит. Берг без изменений. Лин закончила шестидесятичасовое окно и обрабатывает результаты. Марта продуктивна. Алиса держит курс.

Сам чувствую себя устойчиво. Ночь с 349-го на 350-й день расцениваю как единичный эпизод на фоне недосыпа и перегрузки: бессонница, внеплановый обход, работа в лазарете. После такой нагрузки это ожидаемо. За собой слежу.

Если честно, меня удивляет собственная слабая реакция на смерть Эйсе. По опыту я ожидал большего. Скорее всего, профессиональная защита сработала раньше обычного: миссия длинная, и расклеиться я себе позволить не могу. Другие объяснения пока не готов формулировать. Поставлю себе пометку: вернуться к этому вопросу, когда будут силы.

Завтра подготовлю промежуточное медицинское заключение. После сдачи возьму плановые двадцать четыре часа отдыха в каюте, без рабочих задач. Как лечащий врач сам себе это пропишу.

— К. Х.

Глава 20

Утром Марта работала в лазарете, как всегда.

Корен проводил с Самиром в кают-компании короткую профилактическую беседу по графику. Лазарет стоял пустой. Марта закончила утреннюю работу за сорок минут вместо обычного часа, и у неё освободилось время.

Она села за стол, открыла клинический архив. По регламенту фонда интерн-психолог имеет право доступа к клиническим записям своего наставника «для обеспечения преемственности медицинской помощи при нештатных обстоятельствах». Этот пункт стоял внизу четырнадцатой страницы её контракта. Когда-то она его прочла мельком и подумала, что нормальному психологу такой пункт никогда не понадобится.

Закрытые приложения к журналу врача, доступные только с капитанским допуском, в этот архив не входили. Система не показывала ни их заголовков, ни дат. За 346-й день Марта видела только открытую запись: предварительную версию для экипажа и пометку Корена о том, что ночью он был у себя.

Она отфильтровала записи Корена за последние десять дней.

* * *

Разница сразу бросилась в глаза.

До триста сорок шестого дня Корен писал иначе: рыхлыми абзацами, иногда подшучивая над собой. «Самир снова про фильтр. Третий раз за неделю. Похоже, у нас с ним уже традиция». «Спал бы лучше, если бы не читал перед сном Окафора. Сам виноват». «Лин сегодня улыбнулась, в её системе это эквивалент праздничного салюта». Марта помнила еженедельные сверки журналов: она читала эти строки у себя за столом, рядом с чашкой остывшего чая, и думала, что у неё хороший наставник.

После триста сорок шестого дня записи стали другими. Темы и пациенты остались прежними, но рыхлые абзацы и шутки исчезли, будто Корен разом перестал употреблять некоторые привычные слова. Перечисления он стал оформлять пунктами, абзацы укоротились. Связки сделались формальными: «по графику», «в рабочем ключе», «в штатном режиме». Появились и выражения, которых Марта за восемь месяцев ни разу от него не слышала: «передача образцов» вместо привычного «отдал Лин баночки», «что делать дальше» вместо «куда идём».

Она открыла файл «заметки». Записала:

«352. К. стиль после смерти Э. Шуток нет. Слова: „передача образцов“, „что делать дальше“, „рабочий порядок“. Раньше таких не было. Возможно, я уже отмечала это в прошлой заметке, не проверила».

Записала первое за день наблюдение, потом стала сверять.

* * *

Она выписала из записей Корена все упоминания ночных действий после смерти Эйсе. Таких было два: одно от 349-го дня («к двум часам ночи так и не уснул», «устроил себе внеплановый обход по кораблю», «зашёл в лазарет, перечитал протокол аптечного учёта», «пошёл обратно», «уснул около четырёх»), одно от 346-го («был у себя, спал»).

Начала с 349-го.

Запрос в систему доступа: «Все отметки карточки „Холт К.“ с 23:00 349-го дня до 06:00 350-го». Ответ пришёл за пять секунд.

«02:04 — открытие двери лазарета. 02:07 — закрытие двери лазарета. 03:52 — открытие двери лазарета. 03:54 — закрытие двери лазарета. Прочих регистраций карточки за этот период нет».

Марта посмотрела на экран.

Судя по журналу доступа, Корен дважды заходил в лазарет по своей карточке: в 02:04 на три минуты и в 03:52 на две. Между отметками прошло почти два часа. В журнале Корен упомянул внеплановый обход и один заход в лазарет — на обратном пути. Первый вход, в 02:04, не упомянул вовсе.

Всё описанное Кореном не укладывалось в промежуток с 03:52 до 03:54: за это время нельзя перечитать тридцать страниц протокола и проверить пломбы. По журналу нельзя было понять, зачем Корен заходил в лазарет в 02:04.

И главное: где Корен провёл почти два часа — с 02:07 до 03:52? В журнале он упомянул технический коридор, но не жилую секцию.

* * *

Она открыла раздел с записями коридорных камер. С доступом было сложнее: по правилам Марта должна была запросить его у капитана. Но в системе существовал технический режим «ассистент медика» для случаев, когда интерн помогает врачу при ночных обходах. Марта ввела свой служебный код.

Доступ открылся.

Она запросила записи с камер медицинской и жилой секций за ночь с 349-го на 350-й день, с 02:00 до 04:00.

Отметки о входах в лазарет точно совпали с видео. В 02:07 Корен вышел из лазарета, миновал поворот к своей каюте и направился в жилую секцию. В медицинскую он вернулся только к 03:51. Камеры жилой секции показали, где он провёл эти два часа.

В жилую секцию Корен вошёл в 02:08, прошёл мимо кают-компании и к 02:10 добрался до каютного коридора. Свою дверь он миновал и двинулся дальше — мимо каюты Марты, мимо каюты Самира, потом мимо каюты Эйсе, заклеенной технической лентой, — и остановился только у двери Лин.

Простоял у её двери одну минуту сорок секунд.

Потом развернулся и на обратном пути снова остановился у каюты Эйсе. Сорок пять секунд стоял, положив ладонь на дверь, затем убрал руку и пошёл дальше.

До 03:51 он двигался по жилой секции без видимой цели: дважды прошёл коридор из конца в конец, задержался у входа в центрифугу, а под конец остановился у шлюзового отсека и смотрел в черноту за стеклом.

В 03:51 пошёл обратно в медицинскую секцию.

* * *

Марта смотрела запись двадцать минут. Из соседнего отсека доносился ровный гул вентиляции, и она сама не заметила, как стала дышать ему в такт.

Постепенно Марта стала отмечать его движения и паузы, как при разборе чужой видеозаписи. Она забыла, что смотрит на наставника, с которым восемь месяцев работала бок о бок, и от этого ей стало дурно.

Перед тем как закрыть систему, Марта ещё раз сверила время. С журналом Корена оно не сходилось.

В файле «заметки» Марта записала:

«352. К. журнал 349 не сходится с системой. Пишет: внеплановый обход, технический коридор, на обратном пути лазарет. Не упомянул первый вход в 02:04 и не написал, что 103 минуты провёл в жилой секции. Стоял у каюты Лин (1 мин 40 с). Стоял у каюты Э. (45 с), держал руку на двери. Остальное время ходил по коридору. Либо он сам не помнит, что делал ночью, либо помнит, но в журнале описал это иначе. Оба варианта плохие, и я не знаю, какой из них хуже».

Запись Марта перечитала и добавила последней строкой:

«Пока ничего никому».

Только после этого закрыла планшет.

* * *

Вечером в кают-компании был обычный ужин. Самир ел, Берг наливал всем чай. Алиса заглянула на пять минут. Корен сел напротив Марты и спросил, как она собирается составить отчёт для Цюриха и нужна ли ей помощь. Пока он говорил, Марта мысленно возвращалась к ночной записи: Корен минуту сорок стоял у двери Лин, ещё сорок пять секунд — у каюты Эйсе, положив ладонь на дверь.

Она ответила ровно: справится, черновик принесёт через неделю. За её плечом Берг разливал кипяток по чужим чашкам. Свою он забыл в каюте, а когда очередь дошла до него, вода в кухонном баке закончилась.

— Хорошо, — сказал Корен. — Я посмотрю. Ты у нас растёшь, Марта.

Он улыбнулся ей тепло, как умел.

Заснуть Марте удалось только к половине третьего. Ей снилось, что она идёт по длинному коридору.

Глава 21

Журнал корабельного врача. Д-р К. Холт.

День 353 миссии.

Утром предварительный отчёт Лин поступил капитану; копию получил и я.

Если коротко: артефакт (Лин обозначает его как АР-01) излучает устойчивый модулированный сигнал на частоте 2,4 МГц. За десять дней наблюдения выяснилось, что амплитуда медленно меняется с периодом 26,02 часа, и этот период не совпадает ни с одним штатным циклом «Эриды». Спектрограмма к тому же показывает три дополнительные гармоники с разными амплитудами. По формулировке Лин, наблюдаемая картина «характерна для передачи, а не для случайного излучения».

Гипотез у Лин три, и она излагает их по убыванию правдоподобия. Радиогенные процессы в материале объясняют амплитуду, но не объясняют период в двадцать шесть часов. Возможен и естественный передатчик-резонатор с тепловыми циклами, однако у таких резонаторов период обычно близок к суткам планеты происхождения. По имеющимся оценкам, сутки Гунгуна длятся около двадцати двух с половиной либо сорока пяти часов; двадцать шесть часов не совпадают ни с одним вариантом. Гипотезу об искусственном сигнале с заданной модуляцией Лин приводит последней и сама же оговаривает: «эта гипотеза не вытекает напрямую из данных, но не исключается». Рекомендует продолжить наблюдение ещё девяносто шесть часов для уточнения характеристик гармоник.

Мы с Лин работаем вместе уже вторую экспедицию. Впервые мы встретились на «Аркадии-7» шесть лет назад; тогда она была младшим спектроскопистом и так же спокойно вписывала в отчёт пункты, которые её начальник вычёркивал. Я отметил это в личной заметке. С тех пор она стала старше на шесть лет и одну экспедицию, а рискованные гипотезы научилась формулировать тем же ровным тоном.

Алиса попросила медицинское заключение о том, представляет ли материал угрозу для экипажа. Я ответил, что по данным наблюдения радиационный фон вокруг бокса держится в пределах нормы, биологической активности не зафиксировано, непосредственной угрозы нет, и план Лин я поддерживаю.

Во второй половине дня зашёл к ней в лабораторию.

* * *

Лин работала у стенда, в шумоподавителях. Я постучал по стеклянной переборке у входа в её рабочую зону. Она подняла голову, сняла шумоподавители и кивнула. Я вошёл.

— Ты видел отчёт, — сказала она.

— Видел. Хороший текст.

— Что там хорошего?

— Третья гипотеза не вытекает напрямую из данных, но ты её всё равно вписала. Обычно люди стесняются.

— Я не стесняюсь.

— Я знаю. За это я тебя и ценю.

Лин молча смотрела на меня. Я сказал:

— Хотел спросить, нужна ли тебе помощь во время следующего окна. Девяносто шесть часов — долго. Ты одна в лаборатории.

— Я всегда одна в лаборатории.

— Могу договориться с капитаном, чтобы на эти девяносто шесть часов отменили плановые заходы Самира и проверки оборудования связи. Тогда никто к тебе не войдёт.

— Да, так будет лучше.

— Сделаю.

Она кивнула. Я прошёл к её стенду, посмотрел на оборудование: спектрометр, подставка под бокс, трансформатор, узел высоковольтной пробы в открытой стойке. Набор знакомый: фонд поставляет такой для изоляционных боксов во все экспедиции. Ничего необычного.

— Высоковольтная проба для спектральной съёмки? — спросил я.

— Для измерения диэлектрических свойств. Хочу понять, как материал пропускает или экранирует поле.

— Рискованно?

— Заземление штатное, я его проверяла. Плюс резиновый коврик под ногами, диэлектрические перчатки третьего класса.

— Хорошо.

Ещё пять минут я расспрашивал, как она фильтрует фоновый шум «Эриды» при обработке замеров. Лин отвечала коротко и после каждого ответа ждала следующего вопроса. Когда спрашивать стало не о чем, я ушёл. Лин надела шумоподавители и вернулась к стенду. При посетителях она работает медленнее, поэтому я к ней надолго не захожу.

* * *

Вечером Самир ел в кают-компании один. Я подсел к нему с чашкой чая. Он спросил про Лин. Ответил: работает, из лаборатории не выходит. Самир сказал: «Слава богу, хоть кто-то у нас в нормальном режиме».

В двадцать сорок дверь открылась, и вошла Лин. Шумоподавители висели у неё на шее, в руке был запечатанный картридж фильтра.

— На складе лаборатории лежал, — сказала она Самиру. — Ты днём искал такой.

Самир взял картридж, проверил маркировку.

— Свежий. Спасибо.

— В Мериде такого хватило бы на два сезона пыли. У тебя он проживёт месяц.

— Потому что в Мериде нет меня.

Лин улыбнулась и села. Чай не налила, взяла у Самира кусок хлеба. Съела половину, вторую завернула в салфетку.

Я спросил, закончила ли она длинную серию.

— Текущий блок закрою к двадцати трём. Потом четыре часа сна. Утром перепроверю автокорреляцию, отправлю Алисе окончательный вывод и запишу Камиле сообщение. Она хочет летом в Сисаль, а мама повезёт её в Прогресо. Надо решить спор.

— Кто победит? — спросил Самир.

— Камила. Всегда Камила.

Через семь минут Лин встала, забрала хлеб и вернулась в лабораторию. Самир положил новый фильтр рядом с тарелкой, чтобы не забыть.

Алиса утвердила ограничение доступа в лабораторию на девяносто шесть часов. Штатный доступ останется только у Лин, все вызовы пойдут через меня. Так Лин и просила. После двадцати трёх она уйдёт спать, стенд продолжит запись автоматически.

Аудиокарточка «Архе» пока запечатана. Вернёмся к ней после длинного окна.

Завтра плановый обход.

— К. Х.

Глава 22

Журнал корабельного врача. Д-р К. Холт.

День 354 миссии.

Пишу вечером в блокноте, который Эва когда-то дала мне «для аккуратных дней». Сегодня эти слова не звучат иронично.

В девять двенадцать утра Самир вызвал меня по внутренней связи. Пожарная панель «Эриды» подала сигнал: один из трансформаторных блоков в лаборатории перегрелся. Через полторы секунды датчик автоматически отсёк питание секции. Лин на связь не выходила.

Через две минуты я был у лаборатории. Самир подошёл одновременно со мной.

Лин лежала на полу у стенда, на спине. Правая рука вытянута к основанию узла высоковольтной пробы, пальцы у края металлического корпуса. На кисти — ожог третьей степени в месте входа тока: пепельная борозда длиной около четырёх сантиметров; кожа сухая, края обуглены. Точку выхода я нашёл позже на левой стопе: разряд прошёл через подошву рабочего тапочка. При штатной работе за пультом изолирующие ботинки не требовались: оператор не подходил к высоковольтной части, а под ногами лежал резиновый коврик. Левая стопа оказалась как раз на краю коврика, где изоляция заканчивалась.

Пульса не было, зрачки не реагировали на свет, температура тела 36,4. На мониторе — асистолия. Я начал реанимацию: компрессии, вентиляция, две дозы адреналина. Самиру велел вызвать капитана и не входить в обесточенную секцию. Алиса пришла в девять двадцать четыре, во время последнего цикла. Через двенадцать минут ритм так и не восстановился; реанимацию я прекратил и констатировал смерть в девять двадцать семь.

По температуре тела я заключил лишь, что Лин погибла незадолго до срабатывания датчика. Точнее определить время на борту невозможно. На обходной манжете записал: «До 09:12, точное время неизвестно». Отдельной строки для времени смерти там нет, поэтому через минуту я переписал всё в планшет. Вечером пытался стереть с манжеты полоску чернил, но не получилось.

Самир стоял у двери, плакал.

* * *

После реанимации я назвал Алисе время смерти, показал ожоги на кисти и стопе и положение пробы. Она поручила мне разбор происшествия. На «Эриде» так положено: судебно-медицинского эксперта в экипаже нет, его работу выполняет врач. Я подтвердил назначение подписью и приступил.

После назначения система автоматически выдала Алисе сводку нарушений: несанкционированных входов нет. Входы по медицинским кодам в сводке не отображались: система считала их штатными. Полный журнал я должен был запросить отдельно.

Обстоятельства такие.

Высоковольтный блок Лин использовала для измерения диэлектрических свойств материала. Блок выдаёт короткие импульсы напряжением до шести киловольт. Защита стандартная: заземление корпуса, УЗО, разделительный трансформатор и резиновый коврик. При подготовке пробы и работе с открытым терминалом обязательны диэлектрические перчатки третьего класса. После запуска оператор работает у спектроанализатора; разъём сигнального отвода закрыт муфтой, и к нему можно прикасаться без защиты.

Заземление, УЗО и разделительный трансформатор были исправны. Нарушение я обнаружил на самой пробе.

К высоковольтному терминалу шёл нештатный сигнальный отвод: тонкий медный провод к спектроанализатору. Разъём находился под нижней кромкой стойки; в норме токоведущую часть закрывала светлая изолирующая муфта. Муфты на месте не было. По журналу стенда, перед смертью Лин спектроанализатор дважды терял сигнал с отвода. Судя по положению руки и ожогу, она потянулась под стойку поправить разъём и во время следующего импульса коснулась металла.

Я сфотографировал пробу и отвод, затем разобрал цепь.

Диэлектрические перчатки третьего класса лежали на рабочем столе в стороне от пробы. После сборки Лин работала у спектроанализатора; при такой операции перчатки по регламенту не требовались.

Вывод. Несчастный случай при работе с экспериментальной схемой. Лин потянулась к разъёму и не заметила отсутствия изолирующей муфты. Нарушений в работе корабельных систем нет.

Заключение: несчастный случай при работе с нестандартным материалом.

Перечитал последний абзац. Гипотеза получилась слишком удобной. В Эдинбурге в восемьдесят втором я так же докладывал Маколи по делу Кэтрин: все данные укладывались в версию, которая меня устраивала. Маколи тогда велел проверить всё заново: слишком гладкое объяснение должно настораживать. Его слова записываю по памяти, потому что нужного блокнота под рукой нет. Оставляю запись как есть.

Сегодня в коридоре Самир рассказал, что вчера Лин выдала ему свежий фильтр и пошутила про Мериду. Записал: это на неё похоже.

* * *

Тело я перенёс в медицинский отсек и поместил в холодильную камеру рядом с Эйсе. Теперь заняты две камеры из шести. Первую строку написал криво и через минуту переписал на новой.

Ближайшим пакетом уйдёт сообщение Камиле и матери Лин. Письмо составил я, Алиса подписала. Вставил три строки из последнего сообщения, которое Лин отправила Камиле.

По экипажу. Самиру нужен постоянный контроль. Берг при опечатывании лаборатории дольше обычного смотрел на дверь. Алиса подтвердила маршрут. Марта корректна. На этой строке моргнула лампа из-за сбоя в бортовой сети.

С Мартой я поговорил отдельно в лазарете после обхода.

Она спросила:

— Ты вчера заходил к Лин?

— Да, днём.

— Сколько ты там пробыл?

— Минут двадцать. Мы обсуждали её рабочее окно.

— Она показывала тебе стенд?

— Пробу и трансформатор. Я подошёл посмотреть.

Марта помолчала.

— К чему-нибудь прикасался?

— Нет. Ничего не трогал и не менял.

— Хорошо.

— Ты думаешь, я имею к этому отношение?

Она посмотрела на меня прямо.

— Я пытаюсь восстановить, что было вчера. Ты заходил в лабораторию, поэтому и спрашиваю.

— Хорошо. Спрашивай дальше.

— Пока всё. Спасибо.

Она вышла.

* * *

Пишу в двадцать три сорок. Через два часа в общем пакете уйдут отчёт о смерти Лин и письмо её семье.

За восемь дней на «Эриде» умерли два человека. Когда вернёмся, Фонд назначит аудит. Я подготовлю все материалы.

Раньше в моих рейсах такого не случалось. После случая с Юсуфом комиссия в Цюрихе три недели повторяла одни и те же вопросы. Самир тогда по вечерам заваривал мне чай и не спрашивал, как прошёл день. Эту деталь тоже записал, хотя к смерти Лин она отношения не имеет.

На сегодня закончил. До утра работать не буду.

Завтра продолжу. До Земли сто двадцать четыре дня; четверых нужно довезти живыми.

Хотел дописать про Камилу, но

— К. Х.

Глава 23

Марта услышала сирену в девять двенадцать.

Она была в лазарете, разбирала утренние карты пациентов. Самир на десять. Берг без записи. Лин никогда. Марта расставляла блистеры в шкафу, когда по громкой связи передали:

«Внимание. Превышение температуры в лабораторном отсеке. Питание секции отключено. Техническому персоналу прибыть на место».

Затем пожарная автоматика подала три коротких гудка и смолкла.

Марта замерла на десять секунд, считая их про себя, — старая привычка с дежурств у профессора Карамзиной в Новосибирске. Карамзина учила: услышав сирену, сначала медленно вдохни. Марта положила блистер на полку. Упаковка чуть съехала; она поправила её и только потом выбежала из лазарета.

* * *

Чтобы попасть из лазарета в лабораторию, нужно было пройти два коридора средней секции. Марта добежала за две с половиной минуты. У входа стоял Самир в технической форме и перчатках, в которых работал в инженерном отсеке. Дверь лаборатории была открыта; Корен уже находился внутри.

Самир увидел её, поднял руку:

— Марта. Не входи.

Марта остановилась.

— Кто?

— Лин.

— Состояние?

Самир не ответил. Только покачал головой и встал у косяка спиной к двери, заслоняя Марте проход.

Из коридора Марта мало что разглядела. Лин лежала на спине у стенда. Рука вытянута, раскрытая ладонь обращена вверх. Под пальцами лежал маленький металлический винтик. Неделю назад Лин искала его по всей лаборатории и сказала: «Он тут где-то, я знаю». Корен стоял рядом на одном колене, закреплял электроды.

Марта стояла.

Корен посмотрел на монитор и начал компрессии. Через несколько секунд Самир закрыл дверь.

* * *

Самир отошёл от двери и сказал негромко:

— Марта. Не надо.

— Чего не надо?

— Туда смотреть не надо. Я помогу.

— Самир. Спасибо. Я в порядке.

Он посмотрел на неё, кивнул и пошёл по коридору к инженерной. Вероятно, он направился к климат-блоку: ему нужно было перекрыть аварийную линию, иначе автоматика не восстановила бы питание секции.

Марта осталась в тихом коридоре. Сирена уже замолчала. За переборкой ровно гудела вентиляция; под этот гул Лин работала уже пятый месяц.

Алиса пришла в девять двадцать четыре.

Она прошла мимо Марты, не заметив её, и вошла в лабораторию. Дверь за ней закрылась.

Через четыре минуты в дверях показался Корен и подозвал Марту жестом.

— Марта. Поражение током. Реанимацию прекратил. Мне нужен второй планшет. Мой не передаёт данные в облачную базу: отсек обесточен. Сходи в лазарет, принеси запасной.

— Хорошо.

Она пошла и через несколько шагов поняла: Корен просто отослал её от двери.

Запасной планшет лежал в её рабочем шкафу, заряженный, рядом с запасной карточкой. Марта принесла его Корену. Тот забрал планшет, поблагодарил и закрыл за собой дверь.

Через десять минут Алиса вышла с неподвижным лицом и сказала Марте:

— Вейл.

— Капитан.

— Возвращайся в лазарет. Когда понадобишься, позову.

— Можно я помогу?

— Делай, что обычно. Здесь мы с Кореном справимся.

Она ушла.

Марта медленно пошла обратно. У поворота коридора остановилась, прислонилась плечом к переборке. Руки у неё слегка дрожали.

Вспомнила, как накануне приносила Лин обед через перчаточный рукав. Лин ела стоя; рядом на полке была кружка с надписью «MIT 2088». Не глядя на Марту, она сказала: «Следи за ним. Пока ничего определённого сказать не могу. Просто следи».

Марта сказала: «Я слежу».

Лин кивнула и сказала: «Хорошо». Тогда Марта приняла её слова за формальность: таким тоном Лин обычно проверяла, соблюдён ли привычный порядок. Теперь Марта не могла понять, что именно та имела в виду.

Вернувшись в лазарет, Марта закрыла за собой дверь и села за стол.

Открыла файл «заметки». Записала:

«354. 09:12. Сирена в лаборатории. Лин мертва. Электрический разряд (по К.). К. начал реанимацию, потом оставался в лаборатории с Алисой. Самир стоял у двери, потом ушёл в инженерную. К. отправил меня в лазарет за планшетом. Вчера Лин: „следи за ним“».

Помедлила. Вернулась к последнему слову, стёрла его и набрала заново. Дописала:

«Такое уже было».

Она закрыла планшет, будто кто-то мог зайти и прочитать запись, но оставила его на столе крышкой вверх. В этот час лазарет был пуст. Марта сидела, положив ладонь на крышку, пока за переборкой не прошла Алиса, возвращаясь в рубку. За одиннадцать месяцев на корабле Марта научилась узнавать её шаги.

Глава 24

Марта пришла к капитану на следующий день после опечатывания лаборатории.

Алиса сидела в рубке, готовила для фонда предварительный отчёт о происшествии. Она подняла голову.

— Вейл.

— Капитан, можно вас на пять минут?

— Две.

— Насчёт каюты Лин. Личные вещи надо передать семье. Я могу взять на себя опись, как с Кобаяси.

Алиса помолчала.

— Корен сам хотел этим заняться.

— Я могу помочь.

— Можешь. Но ты собирала вещи Кобаяси неделю назад. Второй раз за неделю — тяжело.

— Мне легче заняться этим самой, чем смотреть, как вещи собирает кто-то другой.

Алиса посмотрела на неё.

— Хорошо. Сегодня вечером. Доложишь Корену. Он выдаст код.

— Есть.

Она вышла из рубки.

* * *

Корен выдал код без обсуждения. Сказал: «Никаких посторонних материалов в каюте быть не должно. Если найдёшь рабочие черновики, положи отдельно. Я сам просмотрю их перед передачей в фонд».

Марта ответила: «Хорошо». Её насторожило слово «черновики»: Корен говорил так, будто заранее знал, что они лежат в каюте.

* * *

В восемь вечера Марта открыла каюту Лин.

В каюте пахло кофе, сушёными травами и нагретыми платами. Марта упаковала три комплекта формы, свитер, неношеное платье и обувь. Следом — кружку со сколом, блокнот с рисунками Мериды и закрытую банку белых грибов.

Фотография дочери стояла на полке у койки. Камила в семь лет, на море, с раковиной в руке. В другой рамке — Лин и её мать на веранде. Марта сняла обе, завернула в мягкую ткань, положила отдельно.

С Камилой Марта виделась один раз — в Хьюстоне, на тренинге для семей. Камила тогда подарила ей бумажного кита, склеенного из квадратной салфетки. Кит до сих пор лежал у Марты в верхнем ящике под пропуском. Она вспомнила о нём, и руки на минуту отяжелели. Плакать в чужой каюте, рядом с опечатанной лабораторией, Марта себе не позволила.

Планшет Лин лежал на столе.

Марта его включила. Лин пользовалась тем же служебным паролем, что и остальные.

* * *

На главном экране было пять папок: «Работа», «Курсы», «Семья», «Камила», «черновики».

«Работа» и «Курсы» Марта пропустила: копии уже были в судовом архиве. «Семью» оставила нетронутой. Над папкой «Камила» задержалась, но тоже не открыла. Дневник дочери Лин не имел отношения к описи.

Открыла «черновики».

Внутри лежало четырнадцать файлов: «note_01.md», «note_02.md» и так далее до «note_14.md». Самый свежий был датирован вечером 353-го дня.

Марта открыла его.

* * *

В note_14 Лин сопоставила исходный поток данных аудиокарточки с текущим сигналом АР-01. При обычном воспроизведении считыватель переводил запись в слышимый диапазон. Несущая совпала с точностью до 0,001 МГц; совпали и три дополнительные гармоники. Случайность Лин исключала. Один из участков текущего сигнала совпал с пятнадцатиминутной записью. Сам период в двадцать шесть часов Лин определила по многосуточному архиву АР-01.

Внизу стояло: «Один источник. Это передача. Утром перепроверить автокорреляцию и только потом сообщать».

* * *

Марта прочитала файл, затем вернулась к началу. Её зацепила фраза про карточку «Архе»; только при втором чтении стало понятно, почему. Лин никогда не упоминала эту карточку — ни в лаборатории, ни в кают-компании. Корен же утром сказал, что у Лин «никаких посторонних материалов» в каюте быть не должно.

Потом открыла файлы в обратном порядке. В «note_13.md» от 352-го дня — план работы на 96 часов; в «note_12.md» от 351-го — анализ 26-часовой модуляции; в «note_11.md» от 349-го — первое указание на дату передачи аудиокарточки: «К. передал мне карточку „Архе“ на 335-й день, я её не вскрывала. После подтверждения 26-часовой модуляции проверю, есть ли в записи та же частота».

«note_10.md» от 344-го дня. Там Лин писала:

«Мысли вслух. Если сигнал артефакта — передача (а у меня всё больше оснований так считать), то слушатель, по сути, работает как радиоприёмник: получает информацию. Как человеческий мозг её обрабатывает, пока непонятно. Окафор в своём журнале писал „не слушать“, значит, он считал, что слушать опасно. Основание мне неизвестно, но я ему верю. Карточку открою с шумоподавлением, не слушая. Перед этим надо сказать Холту, но только когда у меня будет хоть какой-то результат. Не раньше. Если всё-таки ошибусь и услышу краем уха пятисекундный фрагмент, придётся следить за собой. Не люблю являться к нему с пустыми руками».

И ниже, отдельной строкой:

«Если К. слушал, он может быть носителем».

Ещё ниже:

«К. позавчера сказал, что я давала ему пакетик грибов в сентябре. Не давала. Банка в каюте, закрытая. Мелочь, но в мелочах путаница. Наблюдать».

Ниже — запись, сделанная семь дней спустя:

«351. Невзначай спросила К. в кают-компании, в каком сентябре я ему отдала грибы. Ответил: „В этом, на твой день рождения. Я тебе тогда чай подарил“. День рождения у меня в марте. Чай он мне дарил тогда же, помню. К. помнит сам эпизод „передачи грибов“, но не обстоятельства. Достраивает на ходу. Не оговорка. Продолжаю наблюдение».

* * *

Марта сидела.

Она смотрела на экран минут десять, прокрутила вверх, перечитала файл, потом снова открыла note_14. Кружка Лин стояла у локтя; от неё пахло старым кофейным осадком, и у Марты в горле встал ком. На часах было двадцать минут десятого. Через сорок минут Корен начнёт обход по графику и примерно через час придёт сюда за описью. До его прихода надо было решить, что делать с файлами.

В лабораторию она не пошла: та была опечатана, а Лин, судя по файлу 14, вскрывала карточку здесь, в каюте.

Марта встала и осмотрела стол, ящики и шкаф.

В нижнем ящике стола лежала жестяная коробочка из-под чая с пирамидой Кукулькана на крышке. Внутри была маленькая прозрачная карточка с индексом «NH-07/AK-01».

Марта смотрела на неё около минуты. Она не знала, известно ли Корену, что карточка лежит в каюте. Сегодня он придёт за вещами; если знает, где искать, заберёт карточку, и больше её никто не увидит. Значит, надо вынести её сейчас, а запись потом разобрать с шумоподавлением, как делала Лин.

Марта взяла коробку и закрыла ящик.

Она сунула коробку под форму и прижала к рёбрам. Жесть быстро согрелась.

* * *

Она продолжила опись. На крючке у двери висел рабочий пояс Лин с инструментами: отвёртки, индукционный пинцет, мультиметр в чехле. К клипсе пластиковым колечком крепилась запасная техническая карточка. Рабочую карточку Лин носила в нагрудном кармане формы. Корен снял её с тела на 354-й день и поместил в пакет с личными вещами. Запасной карточки там не было.

Система доступа распознавала обе карточки по одному служебному коду Лин. В журнал попадало только имя владельца, поэтому было невозможно установить, какую карточку использовали: основную или запасную.

Марта сняла карточку с клипсы, положила в карман, но в опись не внесла.

Через час закончила и подписала: «Ортис, Л. Личные вещи (6 позиций)». Марта внесла планшет Лин в опись с пометками «личные данные защищены паролем» и «не вскрывала — по регламенту», затем положила в мешок.

Марта скопировала папку «черновики» к себе ещё до того, как закрыла планшет Лин. Четырнадцать файлов, десять секунд.

Папку «черновики» на планшете Лин не удаляла: в системном логе остался бы след.

Закрыла каюту.

* * *

В коридоре стоял Корен.

— Закончила?

— Да.

— Что-то необычное?

— Одежда, мелочи, фотографии, планшет с паролем, банка грибов. Ничего не вскрывала.

Корен посмотрел на неё.

— Хорошо. Спасибо, Марта. Ты снова мне помогла.

— Да.

Он прошёл мимо.

Коробка лежала под формой у рёбер и уже нагрелась от тела.

* * *

В каюте Марта села за стол и открыла на планшете сначала note_14.md, затем note_10.md. Перечитала две записи Лин: «Это передача» и «Если К. слушал, он может быть носителем».

В файле «заметки» Марта написала:

«355. Лин в черновиках: сигнал „Архе“ = сигнал артефакта. „Если К. слушал, он может быть носителем“. До сегодняшнего дня я не хотела называть это заражением».

Несколько секунд Марта смотрела на курсор, затем дописала, что аудиокарточка у неё. Лин работала с ней при включённом шумоподавлении; теперь то же предстояло Марте, но не сейчас. Сначала надо понять, кто на корабле ещё в норме. Последней строкой она записала: «Лин тогда сказала мне в лаборатории: „Следи за ним“. Я не поняла вовремя».

Закрыла планшет.

Карточка лежала в нижнем ящике под стопкой чистых формуляров. Марта уснула только под утро. Снилось, будто она снова моет посуду на маминой кухне.

Глава 25

Журнал корабельного врача. Д-р К. Холт.

День 355 миссии.

Без событий.

Пишу это в двадцать два сорок. На столе остывший чай в казённой кружке из лазарета, с трещиной на боку: я уронил её ещё на 41-й день, склеил эпоксидкой, и она до сих пор держится. За иллюминатором ровно ничего, и я ловлю себя на том, что слова «без событий» нравятся мне больше, чем следовало бы врачу после двух смертей в рейсе.

Утром обошёл Алису, Берга и Самира. Берг стабилен, плановый осмотр у него через два дня. Алиса в рабочем режиме, жалоб нет. Самир соматически в норме, эмоциональный фон у него тоже стабилизировался.

До возвращения все вопросы по умершим закрыты: материалы Лин переданы в архив, рабочее место опечатано; материалы Эйсе тоже в архиве, контейнер для консервации стоит в холодильной камере.

* * *

Сегодня Самир зашёл за фильтром.

После двух смертей он ходит ко мне реже. За фильтром не появлялся десять дней, хотя раньше приходил каждые три-четыре дня. Сегодня я выдал ему картридж и сделал отметку в карте. Пока Самир стоял у стола, я заметил у него на левом запястье свежую неровную царапину сантиметра в полтора — из тех, что у инженера на «Эриде» появляются каждую неделю. Спрашивать я не стал. Во время нашей первой совместной миссии, на Марсе в девяносто третьем, у Самира на запястье постоянно появлялись такие же царапины: он тянулся за инструментом и задевал рукой острый край стенда. Я ему тогда сказал: «Край починят — перестанешь царапаться». Край починили, но следы на руках появлялись по-прежнему. Сегодня, глядя на его запястье, я не мог вспомнить, в каком году перестал считать такие царапины мелочью. Знаю только, что это было уже в Цюрихе.

— Доктор.

— Да.

— Спасибо.

Он ушёл с картриджем в руке.

* * *

Марта корректна. С 354-го дня по моему предписанию она не выходит на ночные смены и не работает с архивом. Раз в три дня я провожу с ней плановую беседу. Самочувствие стабильное. Пока я вижу обычную реакцию на утрату.

В свободное время она читает у себя в каюте, а раз в два дня садится с Бергом за шахматы в кают-компании. Они пьют чай; иногда я присутствую при этих партиях. Сегодня, проходя мимо, я слышал, как Берг сказал ей: «Не туда конём», и Марта засмеялась. Пациент после потери коллеги может две недели держаться без видимых срывов, а на третьей сорваться. В картах таких пациентов я завёл графу «по моим наблюдениям» и заношу туда бытовые детали без диагностических формулировок. В Мартиной карте эта графа за последние десять дней пока пустая: не уверен, что замечу всё важное.

* * *

В шестнадцать тридцать я ненадолго встретился с Алисой в рубке. Мы обсудили промежуточное медицинское заключение, которое я сдам послезавтра. Алиса спросила, как я себя чувствую. Я ответил, что устал, но в норме; она кивнула и не стала расспрашивать. По дороге обратно в лазарет я почему-то задержался у поворота к мастерской Самира, потом пошёл дальше. Зачем останавливался, записывать не буду.

На «Эриде», кроме меня, четверо живых.

— К. Х.

Глава 26

Журнал корабельного врача. Д-р К. Холт.

День 357 миссии.

Третий день после смерти Лин. Вчера провёл штатный обход.

Самир постепенно стабилизируется. Он и раньше терял людей: сначала молодого инженера на марсианском стройдоке в декабре девяносто седьмого, потом напарницу в прошлом рейсе. Теперь он потерял Эйсе и Лин. Самир умеет справляться с горем: работает, разговаривает с детьми на Земле, спит. Я за ним наблюдаю.

Берг внешне в норме, но я подозреваю, что потерю Лин он переживает сильнее, чем даёт понять. По работе он общался с ней мало, но относился к ней с уважением. Вчера за чаем у него вырвалось: «Доктор, у нас на корабле стало пусто». Я с ним согласился.

У Алисы изменений нет. Курс штатный. О Марте отдельно — ниже.

Плановый обход занял час двадцать. Остаток дня я разбирал протоколы и готовил для фонда заключение о смерти Лин. Черновик готов; отправлю послезавтра.

Вечером проверил служебные логи. За весь рейс нашёл нестандартные запросы от троих. Самир открывал журнал реактора с ограниченным доступом, Берг просматривал полётные логи прежних миссий. Обоим эти данные нужны по работе. Марта в 352-й, 354-й, 355-й и 356-й дни открывала записи коридорных камер в режиме «ассистент медика». Я таких поручений не давал.

* * *

Марта Вейл.

Ассистирует мне восьмой месяц, всего мы работаем вместе девятнадцать месяцев. За последние две недели впервые в своей практике увидела тела коллег — Эйсе и Лин.

Давление и пульс обычные. Аппетит хуже, но ест. Отвечает короче, быстрее отводит взгляд, после беседы сразу уходит. Она сама составила описи вещей в обеих каютах. Теперь Марта ещё и просматривает записи с камер и расспрашивает меня о моих действиях в лаборатории Лин. Она проверяет какую-то версию и пока не говорит, какую.

Считаю, что у Марты острая стрессовая реакция: она ищет общую причину двух смертей и не может отказаться от этой версии. Ей помогут покой, меньшая нагрузка, лёгкое снотворное на ночь и постепенное возвращение к обычному распорядку.

План на завтра. Проведу с ней поддерживающую беседу. Под предлогом профилактики ограничу её доступ к оперативным системам «Эриды»; прямого запрета вводить не буду. Предложу на ночь лёгкое седативное. Описи тоже возьму на себя. Если появится третья каюта, Марте её уже не дам.

Я за неё беспокоюсь. Я сам её обучал, и из неё может выйти очень хороший специалист. Мне бы не хотелось, чтобы миссия её сломала.

Отдельно фиксирую: за восемь месяцев я стал относиться к Марте почти по-отечески. Сейчас это мешает работе: её поведение я слишком охотно объясняю обычной реакцией на утрату, а основания для её подозрений оцениваю строже, чем следовало бы. Перепроверяю свои выводы.

Завтра в десять поговорю с ней.

— К. Х.

Глава 27

Марта проснулась в четыре.

Будильник она не ставила. Спала всего три часа и сразу поняла, что времени больше нет. В десять встреча с Кореном. До этого нужно поговорить с Алисой.

Она поднялась и села за стол. Открыла свой файл «заметки». За последние шесть часов она его переработала: собрала все наблюдения в одну таблицу. Девять строк, три столбца: факт, источник, значение. Ещё час сорок минут правила и сокращала. В пять сорок таблица была готова.

Она скопировала таблицу в чистый файл с именем «для капитана», сохранила его и закрыла планшет.

Кофе приготовила и выпила стоя, затем оделась в форму.

В шесть пятнадцать взяла планшет и пошла в рубку.

* * *

Алиса была на мостике, одна. Автопилот вёл корабль в штатном режиме. Алиса подняла голову, увидела Марту.

— Вейл.

— Капитан, можно? Это важно.

Алиса посмотрела на неё секунду.

— Пройдём в мой кабинет.

* * *

Кабинет — узкая комната за мостиком. Один стол, два кресла, экран, полка с бумагами. Алиса села за стол и указала Марте на второе кресло.

— Говори.

Марта включила планшет и передала Алисе файл по служебной сети. Алиса его открыла.

— Сначала просто прочитайте.

Алиса кивнула.

Марта сидела, глядя на руки, пока Алиса читала.

Прошло четыре минуты. Алиса дочитала, немного помедлила и положила планшет на стол.

— Это всё?

— Это всё, что я собрала.

— Хорошо. Теперь объясни своими словами.

Марта подняла глаза.

— Капитан. После «Архе» Корен изменился. У него провалы в памяти.

— Какие?

— Путает имена, забывает названия привычных вещей и недавние события. По ночам ходит по жилой секции, а утром этого не помнит.

— Ты проверила?

— В ночь с 349-го на 350-й день он провёл в жилой секции сто три минуты. Минуту сорок стоял у двери Лин.

— Через четыре дня Лин умерла.

— Да. За день до этого он заходил к ней в лабораторию.

— А Эйсе?

— Накануне смерти Корен назначил ей мелатонин и выдал картридж S-16. Ночью я слышала его шаги в жилой секции.

— Ты уверена, что это был он?

— Я не спала. Я узнаю его по шагам.

— При чём здесь «Архе»?

— Лин написала, что артефакт передаёт информацию, а тот, кто слушал сигнал, мог стать носителем. Запись слушал Корен. Он сам сказал мне об этом на разборе после «Архе».

— Ты думаешь, его заразило?

— Думаю, это уже не Корен. Экипаж в опасности.

Она замолчала.

Алиса сидела и не сводила глаз с Марты.

— Давно ты так думаешь?

— Три дня назад я поняла, как связаны эти факты. Подозрения появились раньше.

— Ты с Кореном об этом говорила?

— Я его спросила, трогал ли он оборудование Лин. Он сказал, что нет.

— И?

— Я ему не поверила.

Алиса медленно кивнула. По её лицу ничего нельзя было понять.

— Вейл. Откуда у тебя черновики Лин?

Марта поняла, к чему клонит Алиса.

— Я скопировала их из её личного планшета, когда составляла опись её вещей в каюте.

— Без разрешения.

— Да.

— По твоему рапорту ты не вскрывала её файлы.

— Я соврала.

Алиса помолчала.

— Кобаяси. Её планшет. Ты и оттуда что-то взяла?

— Её личный дневник. Скопировала. Оригинал оставила в мешке.

— Тоже без разрешения.

— Да.

— Что ещё?

— Аудиокарточку Лин из её каюты. Она у меня.

Алиса ничего не сказала. Встала, подошла к настенному экрану и около полуминуты изучала данные о текущем курсе. Потом повернулась.

— Вейл. Сядь прямо.

Марта выпрямилась. Алиса вернулась за стол.

— Данные у тебя есть. Я их вижу. Но ты трижды нарушила протокол, почти не спишь и за две недели потеряла двух коллег. Это я тоже обязана учитывать.

— Капитан…

— Я не считаю, что ты лжёшь. Но этих фактов пока недостаточно для такого вывода. Корена я знаю тринадцать лет. Девяти строк мне мало, чтобы его изолировать.

— Капитан, я вас прошу, проверьте только одну вещь. Одну.

— Какую?

— Журнал доступа по карточке Корена за ночь с 345-го на 346-й день. Ночь смерти Эйсе. Я его ещё не смотрела: формально я проверяла только ночь с 349-го на 350-й. У вас есть полный доступ. Если журнал подтвердит, что Корен был у себя, как он и записал, я прекращу проверку. Иначе продолжим разговор.

Алиса посмотрела на неё и сказала:

— До обеда принесёшь мне аудиокарточку. Копии черновиков Лин и дневника Кобаяси удалишь с планшета при мне. В десять пойдёшь на беседу с Кореном. Её я не отменяю.

— Капитан…

— Журнал доступа я посмотрю сама. Не сейчас и не на твоих условиях. На борту нас пятеро, и я отвечаю за всех пятерых. Включая тебя.

Марта молчала.

— Ты меня поняла, Вейл?

— Поняла.

— Иди.

* * *

Марта вышла из кабинета и прошла через мостик. На пульте автопилота отображался заданный курс.

В коридоре она остановилась у стены.

Мимо прошёл Самир с чашкой кофе. Он кивнул Марте, не останавливаясь; она ответила тем же.

До десяти оставалось три с половиной часа. До обеда пять с половиной. Алиса велела отдать аудиокарточку, удалить копии. Потом в лазарет к Корену.

Резервный чип лежал у неё в столе со дня возвращения с «Архе». На него она перенесёт черновики Лин и дневник Эйсе до удаления с планшета. Алиса о чипе не спрашивала.

Она пошла.

Глава 28

Журнал корабельного врача. Д-р К. Холт.

День 358 миссии.

Утром беседа с Мартой по плану.

Марта пришла ровно в десять. Выглядела усталой. На вопрос о самочувствии ответила одним словом: «Тяжело». Обычно Марта формулирует точнее, поэтому я подождал. На манжете у неё осталось пятно от чая. Прежде она бы переоделась. В карту пятно не внёс.

Спит плохо, ест мало, берётся за несколько дел сразу. Назначил мелатонин по три миллиграмма на ночь, выдал блистер. На ближайшие три недели сократил смены в лазарете до трёх часов в день; ночные дежурства и работу с архивом отменил. Дважды в неделю беседа со мной.

Марта согласилась сразу. Меня это насторожило. Эва в Базеле после смерти научного руководителя кивала так же и через три недели призналась, что только делала вид, будто соблюдает режим. С Мартой спешить не буду.

До обеда она работала в лазарете. Вечером поужинала с Бергом и Самиром. В двадцать один я отправил её спать. У двери сказала: «Спасибо, Корен».

* * *

Днём начал обязательную инвентаризацию после двух смертей. Проверить надо лазарет, опечатанную лабораторию, мастерскую, центрифугу и технические шкафы. Пошёл один: свои стойки я знаю лучше любого помощника.

В лазарете пломбы были целы. Сверил содержимое стоек с журналом расхода от 332-го дня.

Обнаружил расхождение по одной позиции: седативный препарат «Амфорал-М», артикул S-16, пакет из восьми картриджей. По журналу на 345-й день я выдал Эйсе один картридж и опечатал пакет с оставшимися семью. Других списаний после выдачи не было. Сейчас в стойке лежат шесть нетронутых картриджей.

Пересчитал три раза. Шесть. Один картридж пропал.

Точную дату пропажи установить не могу: последний раз я пересчитывал картриджи на 346-й день при формальном осмотре. После этого четырежды открывал стойку для текущих нужд, но пакет S-16 не проверял и пломбу не трогал. Она осталась цела. Значит, кто-то вскрыл пакет, забрал картридж и восстановил пломбу. Ночью войти в лазарет по стандартному протоколу может любой член экипажа. Код замка стойки знаем только мы с Мартой. Чтобы снять и восстановить пломбу, нужны технические инструменты и точность.

На «Эриде» такое смогли бы сделать немногие. Не хочу перебирать в уме, кто на это способен. Подозрение уже есть, но в журнал занесу его после осмотра.

* * *

Я постоял у стойки минуту, затем продолжил обход.

Лаборатория по-прежнему опечатана, следов вскрытия нет. В спортзале пусто. Самир сидел в кают-компании за чаем, поэтому мастерскую я осматривал без него. Помещение стандартное: стенды, стеллажи с инструментами, шкаф с расходниками, верстак. Начал с верстака, потом перешёл к стеллажам. У Самира всё разложено по местам: отвёртки, ключи, индукционные паяльники, набор диэлектрических инструментов. На третьей полке снизу, за коробкой с протяжными плашками, лежал кусок чистой ветоши, свёрнутый плотным валиком. Самир не хранит ветошь на стеллажах: использованную выбрасывает в техконтейнер, чистую вешает на крюк у двери.

Я надел перчатки, достал валик и развернул.

Внутри лежали безыгольный шприц «Юниджет» с маркировкой лазарета и картридж S-16 «Амфорал-М» той же серии, что и оставшиеся в стойке. На прозрачном корпусе шприца видимых следов биоматериала нет. Картридж вскрыт, пломба сорвана; внутри оставалась примерно половина содержимого.

Эйсе ввели препарат таким же шприцем.

С картриджем в руке я, наверное, минуту не двигался. Потом заставил себя продолжить сбор улик по протоколу.

Сфотографировал находку. Картридж взял для анализа, а шприц оставил на месте, чтобы пропажа не сразу бросилась в глаза. Убрал ветошь со шприцем на прежнее место и вернул коробку.

* * *

В лазарете я провёл токсикологический анализ содержимого картриджа.

В картридже — раствор фентанила концентрацией 1,2 мг/мл; два миллилитра — смертельная доза. То же вещество я обнаружил в крови Эйсе на 346-й день. Концентрации фентанила в растворе и крови напрямую не сопоставляются. Резиновая мембрана картриджа под пломбой проколота тонкой иглой; диаметр отверстия 0,3 мм. В пяти флаконах из моего наркотического сейфа фентанил тем же способом заменили физраствором.

Токсикологическую часть отчёта закрываю: в мастерской Самира я нашёл картридж с тем же ядом, от которого умерла Эйсе.

* * *

Записываю это в журнал в двадцать три двадцать.

Пишу медленно и разборчиво: иначе протокол не закончу. Самира я знаю двенадцать лет. После Юсуфа сидел с ним по ночам, пока он не научился спать. Потом ещё лет пять он начинал каждое письмо ко мне словом «брат». В позапрошлом рейсе дежурил у моего бокса, когда я четыре дня лежал с температурой. Теперь я заношу в протокол улики против него. Если начну об этом думать, до утра не закончу.

По существу: из опечатанного пакета пропал картридж S-16. Точную дату установить не удалось. В мастерской Самира, в свёрнутой ветоши за коробкой с плашками, я нашёл безыгольный шприц «Юниджет» — такой же, каким Эйсе ввели препарат. Рядом лежал картридж S-16 с раствором фентанила 1,2 мг/мл и микропроколом в мембране; два миллилитра такого раствора смертельны. В картридже тот же фентанил, что и в крови Эйсе. Самиру по работе не нужны ни медицинский шприц, ни фентанил. Ночью он может войти в лазарет по общему протоколу. Косвенное свидетельство: в последние недели Эйсе жаловалась, что Самир слишком часто проверяет её фильтры. Я счёл это бытовым конфликтом и отдельно не зафиксировал. Тогда же она говорила, что Самир постоянно про неё спрашивает и ей это уже надоедает.

Для вывода о мотиве этого недостаточно. Завтра отнесу материалы Алисе.

— К. Х.

Глава 29

Журнал корабельного врача. Д-р К. Холт.

День 359 миссии.

Утром в семь зашёл к Алисе без записи.

Передал ей материалы. Сначала снимки полки в мастерской Самира: в ветоши лежат шприц и картридж. Рядом — сравнительный снимок двух шприцев: найденного и взятого из лазаретной стойки. Затем результаты анализа картриджа. Внутри — раствор фентанила концентрацией 1,2 мг/мл; два миллилитра — смертельная доза. То же вещество я обнаружил в крови Эйсе на 346-й день. На резиновой мембране под пломбой — микропрокол 0,3 мм. Тем же способом фентанил заменили физраствором в пяти флаконах из моего наркотического сейфа. Дальше — журнал расхода S-16 с пометкой о пропаже картриджа и журнал доступа в медицинскую секцию за дни 347–358. Система зарегистрировала карточку Самира в лазаретной зоне ночью 351-го дня, во время его проверки климат-контроля. В конце приложил реконструкцию под заголовком «Возможный сценарий».

Алиса молча прочитала всё за двенадцать минут. Что она при этом думала — её дело. В открытой части журнала оставляю только решение.

Алиса решила изолировать Самира на пять суток, до выяснения обстоятельств. Сначала поговорю с ним я, потом она проведёт капитанский разбор. Подписывая приказ, Алиса не отрывала взгляда от экрана, хотя раньше в таких случаях смотрела на меня.

* * *

В восемь пятьдесят я нашёл Самира в мастерской: он разбирал фильтр жилой секции. Увидев меня, Самир улыбнулся.

— Доктор.

— Самир, отложите фильтр. Нам нужно поговорить в лазарете.

Самир вытер руки и встал. Перед уходом машинально выровнял прокладки у разобранного фильтра. Вопросов не задал.

В лазарете я показал Самиру снимки и объяснил, что нашёл в его мастерской. Потом зачитал решение Алисы:

— Проверка займёт пять суток. Всё это время вы останетесь в изоляторе. Я поговорю с вами дважды, капитан — один раз. Контакты с экипажем пока ограничены.

Самир выслушал молча. Когда я закончил, сказал:

— Доктор, Эйсе была мне как сестра. Вы же знаете.

— Помню. Объясните, откуда в вашей мастерской шприц и картридж.

— Я никогда не приносил шприцы из лазарета в мастерскую. И ночью в лазарет не ходил. Посмотрите запись за ночь 351-го дня. Я был в отсеке климат-контроля: заменил датчик и вышел. Всё заняло тридцать секунд.

— Запись я уже посмотрел. В лазарете вы не были. Но ваша карточка зарегистрирована в лазаретной зоне с 02:14 до 02:18, на четыре минуты.

Он замолчал.

— Проверку я помню. Карточка была при мне. К главному входу в лазарет я не подходил.

— По вашим словам, к лазарету вы не подходили. Карточка там зарегистрирована. Расхождение я занесу в протокол. До выяснения вы останетесь в изоляторе.

В девять пятнадцать пришёл Берг, которого я заранее вызвал как свидетеля. Я зачитал ему краткий протокол, после чего Берг расписался. Самир встал, посмотрел на меня и сказал:

— Доктор, я её не убивал.

Я не ответил.

За двадцать лет я несколько раз слышал: «Доктор, я её не убивал». По тону отличать правду от лжи так и не научился, хотя в первые годы пытался. На Земле материалы рассмотрит суд. До тех пор я должен довезти Самира живым и собрать полную документацию.

Перед переводом я забрал у Самира планшет, карту доступа и пояс с инструментами. Приказ Алисы устанавливал режим медицинской изоляции. Для личного досмотра требовалась отдельная санкция капитана; такой санкции не было.

Берг отвёл его в малый изолятор у медицинского отсека. Там одна койка, один стол, санузел, дверь с замком и наблюдательным окном. Снаружи она открывалась общим медицинским кодом; в журнале фиксировалось время открытия, но не имя сотрудника. Самир вошёл, и Берг закрыл за ним дверь.

* * *

Вечером записываю это.

День провёл за работой, обошёл Марту и Берга. За ужином Берг спросил: «Доктор, вы уверены?» Ответил: «Нет». В остальном повторил сказанное утром: материалы изучила Алиса, срок изоляции — пять суток, за это время проверим происхождение улики. Берг кивнул.

Во время работы в лазарете Марта спросила, действительно ли Самира изолировали. Я ответил: «Да». Она сказала: «Понятно» и вымыла руки — в третий раз за десять минут, если я не сбился. В карту не внёс: одного наблюдения недостаточно, чтобы считать это симптомом; после тяжёлой новости я и сам мою руки чаще. На вопрос о самочувствии ответила: «В норме». Уточнять буду на следующей беседе.

После обхода ушёл в каюту, налил кофе и сел. Устал, как после долгой операции. Достал карточку с видом на море у Обана и с минуту смотрел на неё. Обычно в это время ни о чём не думаю. Сегодня мысли никуда не делись.

Завтра первая беседа с Самиром в изоляторе.

— К. Х.

Глава 30

Марта снова проснулась в четыре.

Будильник она не ставила. Корен выписал ей мелатонин. Этой ночью Марта растолкла таблетку и смыла порошок в раковину. Корену скажет: «Сплю лучше».

До пяти тридцати лежала без сна.

Потом встала, умылась холодной водой и оделась.

В шесть пошла на кухню за кофе.

* * *

В коридоре жилой секции она увидела Корена.

Корен шёл от каюты к мостику, ей навстречу. Он был в рабочей форме; в руке держал планшет и тонкую бумажную папку. На «Эриде» бумажные папки используют только для официальных документов под подпись.

Корен заметил её и кивнул, проходя мимо.

— Ты рано, — сказал он на ходу.

— Ты тоже.

Он не ответил и скрылся за углом.

На кухне Марта сделала кофе и подошла с чашкой к окну. В черноте виднелась одна красноватая точка.

Бумажная папка для капитана в шесть утра. Что-то важное. Не из лазарета: медицинские документы Корен носит в планшете.

Она допила кофе, вернулась в каюту и ещё тридцать минут пролежала без сна.

В семь пошла в лазарет.

* * *

В лазарете было пусто: Корен ещё не вернулся. Марта разложила утренние карты. На десять был записан Самир, на одиннадцать тридцать — Алиса. Берга в расписании не было.

Разбирая карты, Марта продолжала думать о бумажной папке.

В восемь Корена всё ещё не было. Обычно он приходит в семь сорок пять, плюс-минус десять минут.

В восемь пятнадцать Корен появился в коридоре с той же папкой, но прошёл мимо лазарета к медицинскому отсеку.

Ещё через десять минут Марта увидела в коридоре Берга. Он шёл от каюты к рубке; она вышла к нему из лазарета.

— Берг.

— Доброе.

— Куда идёшь?

— Корен утром вызвал. К девяти пятнадцати велел быть в лазарете. Нужен свидетель при разговоре с Самиром. Сказал: формальный протокол.

— Какой протокол?

— Не знаю. Сказал только: «Процедурный». Я понял, что всё это связано с Эйсе.

Берг поймал её взгляд.

— Марта?

— Извини.

Марта вернулась в лазарет за рабочим планшетом. Убрала его в карман и пошла в инженерную мастерскую.

* * *

Самир работал над тем самым фильтром, который не давал ему покоя последний месяц. Сидя на низком табурете, он что-то паял в разобранном корпусе.

Марта вошла.

— Самир.

Он поднял голову и улыбнулся:

— Доктор-психолог в инженерной? Что-то у вас в голове сломалось?

— Самир, у меня мало времени.

Увидев её лицо, он опустил паяльник.

— Что-то с Кореном?

Её это удивило.

— Через двадцать минут Корен придёт за вами и отведёт в лазарет. Берг будет свидетелем. Скорее всего, вас изолируют на время проверки обстоятельств смерти Эйсе.

Самир смотрел на неё.

— Из-за Эйсе?

— Да.

— Почему я?

— Не знаю. Утром Корен отнёс капитану бумаги на подпись, а теперь вызывает вас на формальный разговор в присутствии свидетеля. Значит, он считает вас причастным. Я пришла предупредить: идите с ними, не спорьте и не сопротивляйтесь. Потребуйте, чтобы на всех беседах присутствовали мы с Бергом. Ни в коем случае не оставайтесь с Кореном один на один.

— Марта…

— Я вас прошу. Поверьте мне.

Самир опустил взгляд на паяльник.

— Я двенадцать лет его знаю.

— Знаю.

— Эйсе приходила ко мне за неделю до смерти. Не из-за фильтра: о нём мы почти никогда не говорили всерьёз. Спросила, не замечал ли я в Корене чего-нибудь странного. Я сказал: «Доктор как доктор». Решил, что она устала.

Марта закрыла глаза на секунду.

— Она спросила именно про Корена?

— Да.

— После «Архе» с ним что-то случилось. Он опасен. Доказать это Алисе я не могу, и она мне не верит.

— Вы обе заметили.

— Да.

Самир помолчал.

— Я вам верю. Не понимаю, но верю.

— Если Корен зайдёт к вам ночью, сразу зовите на помощь по громкой связи.

Самир кивнул.

— Хорошо.

— Самир. Никому не говорите об этом разговоре. Особенно Корену.

— Не скажу.

— Я попробую вытащить вас оттуда.

— Я знаю.

Он встал, протянул ей руку. Она её пожала.

— Идите, Марта. Они скоро придут.

Она вышла.

* * *

В коридоре навстречу ей шёл Корен.

— Марта. Ты в мастерской была?

— Да. В моей каюте появился странный запах. Я зашла спросить Самира про фильтр.

— Понятно.

— Что-то случилось?

— Сейчас узнаем.

Пока Корен шёл к мастерской, Марта вернулась к лазарету. На повороте она обернулась: Корен входил к Самиру.

* * *

В лазарете Марта села за стол.

В девять Корен привёл Самира. Через пятнадцать минут пришёл Берг. Корен велел Марте остаться за столом: «Эта процедура пройдёт без тебя». Она сидела в пяти метрах от двери психологического кабинета, за которой шла беседа.

Через сорок минут Самир вышел из кабинета. Берг проводил его до малого изолятора у медицинского отсека.

До двенадцати Марта не выходила из лазарета. Потом пошла обедать. В кают-компании Берг сидел один. Она села напротив.

— Доктор знает, что делает? — спросил Берг.

— Я не знаю.

— Я тоже.

Они ели молча.

Глава 31

Журнал корабельного врача. Д-р К. Холт.

День 360 миссии. Первая беседа с Самиром в изоляторе.

В десять утра я зашёл в изолятор. Он у нас в тихом крыле медицинского отсека. За дверью с замком и наблюдательным окном — койка, стол, стул, санузел и лампа дневного света.

Перед дверью я задержался на несколько секунд. Во время тяжёлого разговора стараюсь видеть в собеседнике прежде всего пациента. Сегодня этому мешали двенадцать лет знакомства с Самиром, поэтому дверь открыл не сразу.

Самир сидел на койке. По глазам было видно, что он не спал. Когда я вошёл, он встал.

— Сядьте, пожалуйста.

Самир сел на койку, я — напротив, на стул. Поставил планшет на стол и включил запись; рядом положил лист бумаги и ручку для пометок.

— Самир, мы будем говорить около часа. Я буду задавать вопросы, вы — отвечать. Если понадобится пауза или вы захотите, чтобы я повторил вопрос, скажите.

— Доктор. Я хочу, чтобы Берг сидел с нами.

Этой просьбы я ожидал. На месте Самира я тоже не хотел бы оставаться один на один с человеком, по чьему решению меня накануне заперли. Но по протоколу должен был отказать.

— Первую беседу после помещения в изолятор врач проводит с пациентом наедине. Таково правило фонда. Свидетеля пригласят только на подписание итогового протокола.

— Хорошо.

— Готовы?

— Да.

* * *

Я начал с открытого вопроса.

— Расскажите, что вы помните о ночи с 345-го на 346-й день миссии.

— В ту ночь я спал. Лёг около двадцати трёх. В шесть сработал будильник. Никуда не выходил. Через несколько минут Марта сообщила, что Эйсе не отвечает. Я вышел через четыре минуты, помог открыть дверь технической карточкой. Мы с вами подошли к её каюте одновременно.

— Между двадцатью тремя и шестью утра никаких выходов из каюты?

— Нет.

— Теперь ночь 351-го дня. Проверка климат-контроля.

— Вышел около двух. Через служебный коридор дошёл до датчика, заменил его и вернулся. Сам датчик — секунд тридцать. С дорогой минуты две, может, три.

— В 02:14 система отметила вашу карточку в лазаретной зоне. Она оставалась там четыре минуты.

— Не в лазарете. Я был у датчика.

— Система зафиксировала вашу карточку у лазарета.

— Система отслеживает карточку. Моё местоположение она не определяет. И ещё, доктор: если бы я ночью пошёл в лазарет, то воспользовался бы служебным коридором климат-контроля. Мне разрешено пользоваться техническим проходом; при плановых проверках я хожу через него. В журнале остался бы след. Через главный вход ходят пациенты. Технику ночью там делать нечего.

— Допустим. Но карточка зарегистрирована именно у главного входа.

— Тогда ею пользовался не я.

— Кто-то ещё мог взять вашу карточку?

— В ту ночь нет. Она была при мне. Значит, либо система ошиблась, либо кто-то скопировал данные моей карточки. Я не знаю, кто.

Я записал на листе: «отрицает вход в лазарет. Возможен дисс. эпизод».

Рабочей версией считаю диссоциативный эпизод: он объясняет расхождение между рассказом и журналом. Версию о копировании карточки отметил на полях; проверить её в рамках этой беседы я не могу. Здесь я отвечаю за состояние пациента.

* * *

После разговора о карточке перешёл к шприцу. Назвал место: в ветоши за коробкой с плашками, на третьей полке снизу.

— Это мой стеллаж, — сказал Самир. — Там стали бы искать в первую очередь. Я бы не стал прятать у себя.

Он сразу выдвинул версию: шприц подложили. Подозреваемого у него не было. Доступ в мастерскую общий, камер в технической зоне нет — оба утверждения верны. Я внёс их в протокол без комментария.

Об отношениях с Эйсе Самир говорил спокойно. Отрицал, что следил за ней или без вызова заходил в её рабочую зону. Подтвердил один разговор незадолго до её смерти: Эйсе сама пришла в мастерскую. По его словам, содержание разговора он забыл. Прежде чем занести это в протокол, я помедлил. Записал: «Подтвердил разговор с Эйсе. Содержание не помнит».

Остальные вопросы заняли ещё двадцать минут и ничего не изменили. В ночь смерти Эйсе спал. Ночью 351-го дня проверял датчик, в лазарет не заходил. Эйсе не убивал. Шприц увидел впервые.

На сорок пятой минуте Самир заплакал. Вытер лицо ладонью и заговорил о двенадцати годах нашего знакомства, о Юсуфе, о месяце, когда не мог спать. Потом перешёл к детям.

— Если я не вернусь, Нила меня не запомнит. Ей шесть.

Я ответил, что изоляция временная. Разбираться будут на Земле.

— Посмотри на меня, доктор. Скажи, что сам думаешь.

Я изложил рабочую версию: вероятный диссоциативный эпизод в ночь 351-го дня и искажённое воспоминание о маршруте. Предложил оставить его под наблюдением до возвращения на Землю. Самир закрыл лицо руками.

— Ты мне больше не друг. И не врач. Я тебя не узнаю.

Записал это как возможную параноидальную интерпретацию. Формулировка далась тяжело: на его месте то же самое мог бы сказать и человек без всякого диагноза.

От седативного Самир отказался. Сказал: «Делай, что считаешь нужным. Согласия я не даю». Отказ я тоже записал.

Беседа закончилась в одиннадцать пятнадцать и заняла семьдесят пять минут. Берг ждал в коридоре. Услышав, что протокол будет вечером, кивнул и ушёл. Мне он уже не доверял.

В лазарете Марта не оторвалась от работы. Я сел за свой стол и оформил заключение.

Рабочий диагноз: острая реактивная декомпенсация, возможен диссоциативный эпизод. Основание — расхождение между рассказом Самира о ночи 351-го дня и данными журнала проходов по его карте. Версии о копировании карты и подброшенном шприце проверить на борту нельзя.

Риск самоповреждения в первые трое суток считаю высоким. Если Самир умрёт, эту строку сочтут попыткой заранее объяснить его смерть. Я всё равно обязан её оставить.

Завтра вторая беседа. Введу седативное без его согласия. После второй беседы передам заключение капитану; третью проведёт капитан.

— К. Х.

Глава 32

Сокращённая смена Марты закончилась в восемнадцать.

В семнадцать тридцать она прошла мимо изолятора. Дверь была закрыта. Корен опустил шторку на смотровом окне, чтобы «пациента» не было видно. За дверью ничего не было слышно.

В восемнадцать ноль пять Марта вышла из лазарета. В кают-компании Корен пил чай с Алисой. Марта кивнула им и пошла дальше.

В коридоре медицинского отсека стоял Берг. Он был в форме и, похоже, ждал её.

— Марта.

— Берг.

— Тебя ищу.

— Я в каюту.

— Я с тобой.

Они пошли молча.

В каюте Марта закрыла дверь и осталась стоять. Берг сел на край койки.

— Я хочу зайти к Самиру, — сказала она.

— К нему нельзя. Корен настоял на полной изоляции до второй беседы. Алиса подписала.

— Ты ходил?

— Утром. После протокола. Корен меня к нему не пустил.

— Алиса?

— Сегодня не пойдёт. Я уже спросил.

Они молчали минуту.

— Берг.

— Да.

— Я думаю, что Корен сегодня ночью убьёт Самира.

Берг несколько секунд молча смотрел на неё.

— С чего ты взяла?

— Корен уже записал в протокол: «Риск самоповреждения в первые трое суток считаю высоким». Вечером он оставил протокол на столе, и я увидела эту строку. Если с Самиром что-то случится, Корен сошлётся на эту запись.

Берг сидел минуту неподвижно. Потом сказал:

— Я не пойду к Алисе с этим. Сегодня она тебе не поверит, и ты это знаешь.

— Знаю.

— Что ты хочешь сделать?

— Передать Самиру записку. Через дверь меня не пустят, но я могу опустить её в изолятор через вентиляционный канал. Панель доступа находится в потолке служебного коридора климат-контроля. На цюрихских учениях по аварийной разгерметизации я её уже снимала.

— Ты знаешь, как туда попасть?

— Знаю.

Берг помолчал.

— Скажу один раз. Если попадёшься в технической зоне, отвечать будешь сама. Я не вмешаюсь. Если потом спросят, этого разговора не было.

Марта кивнула.

— Я понимаю.

— Хорошо.

Он встал.

— Самир хороший человек.

Он вышел.

* * *

В двадцать один Марта села за стол.

На компьютере остался бы след, поэтому она достала бланк для медицинских справок и обычную ручку. Написала от руки, убористо, одним абзацем:

«Самир. Я вам верю. Корен попытается убить вас сегодня ночью. Не ешьте и не пейте ничего, что он принесёт. Не позволяйте ему делать вам укол. Если он зайдёт — сразу вызывайте по громкой связи Берга и Алису. Утром, если будете живы, покажите эту записку Алисе. Это улика. — М.»

Перечитала и сложила лист вчетверо.

В двадцать два ноль пять надела серую техническую форму для учений. В карман положила фонарик, перчатки, тонкий кабель, маленькую магнитную отвёртку, свою карточку и запасную карточку Лин, не включённую в опись.

Вышла из каюты в двадцать два десять.

* * *

К вентиляции изолятора вёл служебный коридор за переборкой. Марта обошла рубку и закрытую инженерную, затем добралась до входа в торце секции.

Марта приложила карточку Лин к считывателю. Дверь открылась, и она вошла.

Служебный коридор был таким низким, что приходилось слегка пригибаться. Горел синий аварийный свет; под потолком тянулись широкие вентиляционные каналы. Марта считала шаги до панели доступа к климатическому каналу над изолятором. Панель размером пятнадцать на пятнадцать сантиметров держалась на четырёх винтах.

У нужной панели она достала из кармана маленькую магнитную отвёртку и выкрутила четыре винта.

Сняла панель. За ней шёл канал с гладкими стенками; в изоляторе он заканчивался решёткой под потолком. Снизу пробивался слабый свет; оттуда же едва доносилось дыхание. Она отжала две защёлки и сняла решётку.

Марта закрыла глаза на секунду.

— Самир, — негромко позвала она в канал.

Самир не ответил.

— Самир. Это Марта. Не отвечайте вслух, чтобы вас не услышали. Кашляните, если слышите.

Через секунду снизу донёсся короткий кашель.

— Я опускаю записку. Возьмите её и спрячьте. Прочтите. Делайте, как там написано.

Марта прикрепила записку к концу тонкого кабеля и опустила его в канал примерно на полтора метра. Кабель слегка натянулся: Самир взял записку.

Марта вытянула кабель без записки.

— Самир. Сегодня ночью. Будьте готовы.

Несколько секунд было тихо, потом Самир снова кашлянул.

Марта вернула решётку на место и защёлкнула её. Закрыла наружную панель, наживила четыре винта, но не затянула до конца. Снизу следов вмешательства не было видно.

Вышла из служебного коридора в двадцать два сорок две. Дверь захлопнулась на пружинную защёлку: на выходе из служебной зоны карточка не нужна.

* * *

В каюте Марта сняла техническую форму, свернула её и спрятала в нижнем ящике под одеждой.

Села за стол и открыла на планшете файл «заметки». Написала:

«360. Самир в изоляторе. Корен заранее записал в протокол: „Риск самоповреждения в первые трое суток считаю высоким“. Сегодня ночью. Я передала С. через вентиляцию записку. Он её получил. Не знаю, успеет ли. Берг знает, что я что-то делаю, и не стал меня останавливать. Алиса поверит, только если увидит сама. Не сплю».

Закрыла планшет.

В три двадцать сработал сигнал, и по внутренней связи объявили:

«Тревога. Самир Парех. Изолятор».

Через сорок секунд Марта уже была в коридоре.

Глава 33

Самир уже четыре часа сидел на койке — с тех пор, как Корен ушёл и Берг закрыл за ним дверь. Изолятор был тесным: койка, стол, стул и санузел в углу за перегородкой. Лампа дневного света горела ровно и не выключалась. Самир нажал выключатель, но отключить свет можно было только снаружи. Корен отметил в карте: «постоянное наблюдение, свет контролируется снаружи».

Такой изолятор Самир уже видел на Марсе, в девяносто третьем, в нижнем ярусе купола Олимпуса. Там держали техника Каспера, который после трёх месяцев на доке начал разговаривать с инструментами. Врачом миссии тогда был индиец Менон. Холт навещал Каспера раз в три дня и разговаривал с ним через стекло. Однажды у общего шлюза, прислонившись к перегородке, он сказал Самиру: «Изоляция в первую очередь нужна остальному экипажу: важно видеть, что меры приняты». Самир запомнил эту фразу: Холт говорил только об экипаже и принятых мерах. Через одиннадцать дней Менон решил, что хватит. Каспер вышел, вернулся в Лион и поправился; потом раз в год присылал Самиру открытку на Дивали.

Теперь Холт держал в изоляторе самого Самира. Самир пытался понять, помнит ли Холт собственную фразу.

Одно с другим никак не сходилось. Самир всё ещё ждал, что Холт войдёт и скажет: «Самир, я разобрался: ты ни при чём и можешь выходить». За двенадцать лет Холт рано или поздно находил причину любой ошибки. Самир готов был подождать ещё несколько часов. Что будет после, он не знал.

* * *

В семнадцать тридцать Берг принёс еду. Заходить не стал: передал через окно в двери тарелку, ложку и чашку с водой. Самир взял и поблагодарил.

— Берг.

— Да.

— Скажи Алисе, чтобы пришла поговорить.

— Передам.

— И ещё. Если будешь говорить с моей семьёй, не говори, что я в изоляторе. Скажи, что я работаю с заражённым материалом и поэтому на карантине.

Берг помолчал.

— Хорошо.

— Спасибо.

Берг закрыл окно.

Самир ел медленно и жевал каждый кусок по двадцать раз. В детстве, в Бхопале, отец учил его: хороший инженер не торопится. Теперь Самиру было сорок шесть, а до дома оставалось несколько месяцев пути. За едой он всё равно считал до двадцати. Под лампой дневного света рис успел остыть, металлическая ложка холодила нижнюю губу. После еды Самир сложил посуду, поставил на стол и снова сел на койку.

* * *

Думал об Эйсе.

Последние две недели он почти не позволял себе думать о ней. В дальнем рейсе нельзя подолгу вспоминать умершего коллегу — этому Самир научился на Марсе после Юсуфа.

Сейчас можно было.

За неделю до смерти Эйсе приходила к нему в мастерскую. Самир вспомнил об этом накануне, когда Марта сказала ему: «Ни в коем случае не оставайтесь с Кореном один на один».

После этой фразы он час не мог толком работать с фильтром. Марта произнесла её спокойно, будничным тоном, каким обычно сообщают температуру в кормовом отсеке. Оттого предупреждение и застряло в голове.

После ужина Эйсе просто так заглянула к нему в мастерскую. Села на табурет у стенда и смотрела, как Самир разбирает старый клапан. Через десять минут спросила:

— Самир. Вы давно знаете доктора?

— Двенадцать лет. Третий рейс с ним.

— Он всегда был такой?

— Какой?

— Не знаю. Внимательный.

Самир тогда улыбнулся.

— Доктор у нас один из лучших, Эйсе. Это его работа: быть внимательным.

Эйсе посидела ещё минут пять, потом сказала: «Спасибо, Самир» — и ушла.

Эйсе показалась ему уставшей. Рейс длинный, после «Архе» прошла всего неделя — у кого угодно сдадут нервы. Самир вернулся к клапану и через сорок минут уже забыл о её визите. За работой он легко забывал обо всём остальном.

Теперь вспомнилась Тэйлор, биолог из марсианской миссии. После смерти Юсуфа она однажды спросила за ужином: «Самир, у тебя бывает, что ночью прошлый рейс возвращается?» Он ответил: «Бывает у всех» — и налил ещё чая. Через неделю Тэйлор ушла из миссии по медицинским показаниям. Холт тогда встретил Самира в коридоре и сказал: «Ты не врач, Самир, ты не виноват». Самир поверил ему, но теперь думал, что Холт ошибся.

* * *

Около двадцати двух в вентиляции над койкой что-то зашуршало. Самир сразу поднял голову.

Он двадцать четыре года работал с системами жизнеобеспечения и знал: обычная вентиляция так не шумит. По каналу скользило что-то твёрдое. Между шорохами слышалось дыхание.

Он встал и посмотрел в потолок. В дальнем углу, прямо над койкой, решётки на вентиляционном отверстии не было. Из канала пробивался слабый свет. На мгновение его заслонила тень.

Сверху донёсся едва слышный голос:

— Самир.

Самир узнал голос Марты.

— Самир. Это Марта. Не отвечайте вслух, чтобы вас не услышали. Кашляните, если слышите.

Самир кашлянул.

— Я опускаю записку. Возьмите её и спрячьте. Прочтите. Делайте, как там написано.

Через секунду из канала спустился тонкий кабель с запиской на конце. Самир встал на койку, дотянулся и отцепил её. Кабель поднялся обратно — уже без записки.

— Самир. Сегодня ночью. Будьте готовы.

Самир ответил ещё одним кашлем.

В канале стало тихо.

* * *

Записка была сложена вчетверо. Самир повернулся спиной к камере в потолке, развернул записку под столом и прочитал.

«Самир. Я вам верю. Корен попытается убить вас сегодня ночью. Не ешьте и не пейте ничего, что он принесёт. Не позволяйте ему делать вам укол. Если он зайдёт — сразу вызывайте по громкой связи Берга и Алису. Утром, если будете живы, покажите эту записку Алисе. Это улика. — М.»

Самир перечитал записку.

Потом сложил её и сунул в нагрудный карман рабочей формы, за внутренний шов. Там он обычно носил пропуск, и записка не топорщилась.

Вернулся на койку.

Если бы Эйсе пришла ещё раз и спросила: «Самир, доктор всегда был такой?» — он ответил бы иначе.

* * *

В двадцать три Самир лёг и притворился спящим. Камера в потолке снимала койку под углом; если бы он продолжал сидеть, Корен мог прийти раньше.

Самир лежал под одеялом на спине, не закрывая глаз, и дышал ровно, как во сне. Этому он научился ещё в первом рейсе, когда приходилось прятаться от ночных проверок капитана. Считал вдохи: к полуночи дошёл до восьмисот.

Короткие сцены всплывали в памяти без всякого порядка. Самир не пытался их выстроить, только старался как можно дольше удерживать перед глазами лица.

Шестилетняя Нила смеётся и говорит: «Папа, у тебя борода как у деда». Так она сказала два месяца назад в видеосообщении. Самир тогда подумал, что до дедовой бороды ему ещё далеко. Когда он вернётся, Нила, может быть, уже не вспомнит это сравнение: за полгода дети придумывают новые.

Приту вспоминать проще: вторая дочь в каждом видеосообщении напоминает, что записалась в школу инженеров, и Самир каждый раз радуется за неё.

Рохан заканчивал каждое видео одинаково: поднимал ладонь и молча держал её перед камерой. Так они прощались с тех пор, как он был маленьким.

Старший сын Аман полгода назад сказал: «Папа, я не буду инженером. Я буду врачом». Самир тогда ответил: «Аман. Хорошее решение. Когда я вернусь, доктор Холт сможет многое рассказать тебе об этой работе».

Жена в своих сообщениях долго смотрела в камеру и говорила мало: ей всегда было трудно записывать видеосообщения. Самир всю жизнь любил в ней эту сдержанность.

Самир лежал и считал вдохи.

* * *

В два тринадцать тихо щёлкнул электронный замок двери.

Самир замер.

Дверь открылась бесшумно. По потолку легла узкая полоса света из коридора.

Самир подумал: «Громкая связь. Кнопка. На стене у двери. Один прыжок».

Самир медленно приподнялся, затем отбросил одеяло и прыгнул к кнопке.

Корен был в дверях, между Самиром и кнопкой.

Корен сказал ровным голосом:

— Самир. Сядь, пожалуйста.

У Корена на ремне висел открытый медицинский кейс.

Самир не сел.

— Доктор. Что ты делаешь?

— Я пришёл на плановый ночной осмотр. У тебя острая реакция на стресс, тебе нужно поспать. Я введу небольшую дозу седативного препарата. Сядь.

— Доктор. Уйди.

Корен не двинулся.

— Самир, я предлагаю ввести небольшую дозу седативного препарата. По регламенту в твоём состоянии я вправе сделать это без согласия, но предпочёл бы обойтись без принуждения.

Самир посмотрел Корену в лицо.

За двенадцать лет Самир запомнил каждую черту этого лица, но сейчас видел только родинку слева от носа, размером с булавочную головку. Она будто оказалась на полмиллиметра ниже, чем была во время их последнего разговора в кают-компании. Самир знал, что родинки не смещаются. Возможно, эта разница ему почудилась: при таком свете, да ещё от страха, человек способен увидеть что угодно.

Корен сделал полшага вперёд.

Самир понял: до кнопки громкой связи нужно пройти мимо Корена. Ему сорок шесть, Корену сорок три. Самир тяжелее, но у Корена шприц.

Самир отступил на полшага и протянул левую руку, будто согласился.

— Хорошо, доктор. Делай.

Корен подошёл. Вынул из кейса безыгольный шприц «Юниджет» и опечатанный синий картридж. Самир знал маркировку: S-16, седативный препарат. Такой же картридж нашли рядом с Эйсе.

Корен вставил картридж. Поднёс шприц.

— Запястье.

Самир протянул левое запястье.

В тот момент, когда Корен приставил шприц к коже, Самир шагнул мимо него к кнопке.

Корен инстинктивно нажал на спуск. Шприц щёлкнул, препарат попал под кожу. Самир дёрнулся вбок и зацепился пяткой за край койки.

Нажать кнопку он не успел.

Он потерял равновесие и упал на пол у стены, в полутора метрах от двери. Корен вынул из шприца пустой картридж и сунул в боковой карман рабочей формы Самира. Затем вложил шприц ему в правую руку и сомкнул пальцы вокруг рукоятки.

Самир лежал лицом к стене, но оставался в сознании.

Корен наклонился, посмотрел ему в глаза и что-то сказал. Самир не разобрал. Корен выпрямился, закрыл кейс и на панели у двери набрал общий медицинский код. Перевёл дыхательный датчик в сервисный режим на шестьдесят минут. Зелёный свет индикатора сменился синим. На панели начался обратный отсчёт. Корен вышел, и дверь закрылась.

Самир знал этот режим. Его включали для процедур и калибровки: до конца отсчёта дыхательный канал не выдавал сигнала тревоги, а сердечный монитор продолжал работать.

После его ухода Самир перевернулся на живот и пополз к кнопке громкой связи, подтягиваясь на левом локте. Правую кисть он волок по полу, всё ещё сжимая шприц. Через метр остановился: дыхание становилось всё реже. Угол записки в нагрудном кармане при каждом вдохе колол под ключицей, как жёсткий ярлычок новой рубашки. Самир радовался этому слабому уколу: пока он его чувствовал, записка оставалась при нём и Алиса могла найти её утром.

Самир закрыл глаза.

Он подумал об Амане, Рохане, Прите и Ниле. Потом вспомнил жену. Её лицо Самир старался удержать дольше, но вскоре уже не понимал, вспоминает ли её или видит на самом деле: она сидела у окна в Бхопале и смотрела на него. Через сорок минут дыхание остановилось.

Глава 34

Журнал корабельного врача. Д-р К. Холт.

День 361 миссии.

Пишу вечером. День получился длинным; проще зафиксировать всё сразу.

В три двадцать утра по внутренней связи прозвучал аварийный сигнал: монитор сердечного ритма в изоляторе зафиксировал у Самира асистолию. Дыхательный датчик находился в часовом сервисном режиме с двух часов двадцати одной минуты. В этом режиме система не подавала сигнал тревоги при остановке дыхания и продолжала отслеживать сердечный ритм. Я спал у себя и проснулся от сирены. Спал плохо; спросонья решил, что сигнал идёт с жилого яруса. Пока натягивал халат, подумал, что это наконец Берг: в последнем пакете Эльза снова писала о его снах. Через семьдесят секунд я был у двери изолятора. Берг уже стоял там — живой, дышал. Марта пришла одновременно с ним, Алиса — через минуту.

Я открыл изолятор. Самир лежал на полу у двери, будто пытался добраться до кнопки громкой связи и не смог. От правой руки до кнопки оставалось около тридцати сантиметров. На левом запястье — свежий след укола, в правой руке зажат пустой безыгольный шприц «Юниджет». На столе стояли вчерашняя чашка с водой и контейнер из-под ужина. Хлеб Самир не доел.

Шприц я переложил на стерильную салфетку и сразу начал реанимацию: компрессии, вентиляция, две дозы адреналина. Марта помогала с вентиляцией, Берг подключил переносной монитор. За двадцать минут ритм не восстановился. В три сорок три я констатировал смерть по совокупности признаков: начинающийся отёк лёгких, цианоз, отсутствие пульса и реакции зрачков на свет. Температура тела была ниже нормы; автоматика зафиксировала остановку сердца в три двадцать. Алиса распорядилась оцепить изолятор и провести формальный осмотр.

Пока шёл от двери к Самиру, вспомнил Юсуфа на марсианском доке. Самир трижды рассказывал мне, как тот лежал, и за эти годы чужое воспоминание стало почти моим. Теперь Самир оказался в похожей позе, только головой к другой стене. В протокол я это не внёс.

* * *

Осмотр.

Картина передозировки инъекционным седативом. На левом запястье — один ровный след подкожной инъекции. Перед реанимацией в правой руке у Самира был зажат пустой безыгольный шприц «Юниджет» с маркировкой лазарета — такого же типа, как найденный мной в его мастерской тремя сутками ранее. В боковом кармане рабочей формы лежал пустой картридж S-16 «Амфорал-М». Это второй пропавший картридж из той же серии; при инвентаризации три дня назад он ещё находился в стойке.

Картридж и шприц сфотографировал, упаковал в стерильный контейнер для отправки на Землю и продолжил осматривать карманы. В нагрудном кармане нашёл листок медицинской бумаги, сложенный вчетверо. Развернул.

Текст, написанный от руки:

«Самир. Я вам верю. Корен попытается убить вас сегодня ночью. Не ешьте и не пейте ничего, что он принесёт. Не позволяйте ему делать вам укол. Если он зайдёт — сразу вызывайте по громкой связи Берга и Алису. Утром, если будете живы, покажите эту записку Алисе. Это улика. — М.»

Почерк Марты. За восемь месяцев я много раз видел его в рабочих документах.

Записку сфотографировал, оригинал положил в герметичный пакет и передал капитану.

* * *

Проверил, как записка могла попасть в изолятор.

Сначала просмотрел запись камеры у изолятора с 18:00 до 23:00. Марты в коридоре нет. Затем запросил события по её карточке за те же пять часов: система не регистрировала её код ни в лазарете, ни в служебном коридоре климат-контроля.

В служебном коридоре я осмотрел панель над изолятором. Четыре винта были ослаблены, один угол выступал наружу. Камер там нет; установить время открытия панели невозможно.

В двадцать два пятнадцать считыватель служебного коридора зарегистрировал код Лин Ортис. Основную карточку Лин я принял по описи на 354-й день и сдал на общий склад вместе с личными вещами. Сегодня она лежала в том же пакете.

Основная и запасная карточки передают один и тот же код, поэтому журнал их не различает. Запасной карточки в описи не было. Какую из двух карточек использовала Марта, установить нельзя.

Проход в служебный коридор я оформил как нарушение протокола. Гипотезу о развитии параноидных идей в заключение не включил. После двух смертей подозрительность могла быть реакцией на утрату; раньше я уже ставил диагноз по одному такому признаку и ошибался.

* * *

В одиннадцать я доложил Алисе. Сначала перечислил то, что знаю точно: результаты осмотра тела, шприц и картридж, записка Марты, доступ по коду Лин. Потом перешёл к реконструкции.

Версию изложил так. Прочитав записку Марты, Самир испугался, достал спрятанный комплект и ввёл себе препарат. Я показал Алисе марку шприца и результат анализа: в картридже был тот же фентанил, что и в крови Эйсе.

Перед изоляцией мы забрали у Самира планшет, карту доступа и инструменты. Рабочую форму он не снимал. По размерам шприц и картридж могли поместиться в боковом кармане, но данных о том, что они лежали там до закрытия двери, у меня не было.

Во время доклада я услышал в своём голосе знакомую интонацию. В восемьдесят третьем, в Уральском центре, тем же тоном выдавал удобное предположение за установленный факт.

Записку Марты включил отдельным пунктом. В заключении назвал её проявлением параноидных идей: Марта прямо обвинила лечащего врача, а признаки декомпенсации я отмечал с 357-го дня. Меру взыскания за самовольный проход в служебный коридор определит капитан.

Алиса дважды прочла материалы. Потом отодвинула заключение влево, а пакет с запиской положила перед собой.

— Передозировку ты установил. Самоубийство ещё надо доказать.

Я не ответил.

— Записку я забираю. Завтра принесёшь мне запись с внутренней камеры и полный журнал систем изолятора. Ничего там не удаляй.

Первую выгрузку из медицинского архива по регламенту готовил врач. При прямом доступе капитана в корабельном журнале появлялась отдельная отметка.

— Хорошо.

— Теперь о Марте. Ты считаешь, ей нужна изоляция?

— Это решает капитан.

— Я тебя как врача спрашиваю.

— Как врач предлагаю оставить её под наблюдением в каюте, без полной изоляции. Доступ к корабельным системам отключить. Дважды в неделю допускать в лазарет на консультации со мной, обязательно в присутствии Берга. Дозу мелатонина на ночь увеличить до пяти миллиграммов. Через две недели пересмотр.

— Наблюдение подпишу. Берг будет заходить сам, без твоего разрешения. Если Марта действительно что-то заметила, так мне будет спокойнее.

— Я ей сообщу сам.

Алиса кивнула и убрала пакет с запиской в сейф под капитанским пультом.

* * *

В четырнадцать тридцать я зашёл к Марте в каюту.

Она сидела за столом, не работала. Когда я вошёл, подняла голову.

— Доктор.

— Марта. Капитан подписала приказ. С этого момента ты под наблюдением в каюте. Доступ к корабельным системам отключён. В лазарет — только по моему вызову и при Берге. Мелатонин на ночь, пять миллиграммов.

— Хорошо.

— Ты передала записку Самиру через вентиляцию.

— Да.

— Зачем?

— Потому что я знала, что вы его убьёте.

Марта не отвела глаз.

— Марта, я вижу, что тебе тяжело. За короткое время ты потеряла Эйсе, Лин и теперь Самира. Ты ищешь связь между их смертями. Я не злюсь из-за записки. Но она напугала Самира, и после неё он ввёл себе препарат. Сейчас ты не готова это принять. Я буду с тобой работать.

— Самира убили вы. Записка здесь ни при чём.

— Карточка Лин лежит в пакете её личных вещей. В двадцать два пятнадцать журнал зарегистрировал доступ по её коду. У Самира в кармане я нашёл твою записку. Почерк твой.

— Я знаю, что сделала и что сделали вы.

— Хорошо. Это будет в протоколе.

Я вышел из каюты и запер дверь снаружи замком наблюдения.

В коридоре я остановился у переборки и прижался лбом к холодному металлу. Здесь металл всегда на градус холоднее: за переборкой проходит трасса климат-контроля. Я и раньше останавливался в этом месте, чтобы остыть. За две недели Марта в третий раз прямо обвинила меня. Голос оставался спокойным; она говорила так, будто давно обдумывала обвинение. Это спокойствие насторожило сильнее самих слов. В её карту пока не внесу. Иначе придётся признать, что моя версия не сходится. Сегодня я не готов её пересматривать.

* * *

Вечером.

Самира больше нет. Дело по Эйсе формально закрыто: он признан виновным в её смерти и сам ушёл, не дождавшись возвращения на Землю. Марта под наблюдением. Своё участие в смерти Самира она отрицает; по моему опыту, через три-четыре дня защитная реакция ослабнет и разговор станет возможен. Берг формально согласился с моим заключением, но не поверил ему — это видно. С ним отдельно поговорю на этой неделе. Алиса подписала приказ о наблюдении и предварительный протокол. Заключение оставила без подписи. Оригинал записки забрала с собой.

За тринадцать лет у нас с капитаном сложилась привычка: в кризис я приношу ей факты и заключение, она его подписывает. Сегодня привычная последовательность нарушилась. Алиса отложила заключение и потребовала запись с камеры и полный журнал. Третьего вопроса, которого я ждал, всё же не задала: «Корен, ты сам в это веришь?» Я бы предпочёл его услышать. Последний раз Алиса задавала такой вопрос в девяносто первом, когда вытаскивала меня после Базеля.

Завтра осмотрю Берга, затем через окно — Марту. К Алисе зайду на мостик. До Земли сто семнадцать дней.

— К. Х.

Глава 35

Журнал корабельного врача. Д-р К. Холт.

День 362 миссии. Поздний вечер.

Записываю это в двадцать три ноль восемь.

Сегодня вечером, после ужина, я зашёл в архив корабельных камер. Алиса потребовала до конца дня передать ей запись внутренней камеры изолятора и полный журнал его систем. По регламенту первую выгрузку медицинского архива готовил врач; капитан получала готовый пакет либо открывала архив принудительно.

Фрагменты записей по Эйсе и Лин я отобрал раньше. По Самиру — нет: вчера утром в спешке оформлял документы о его смерти. Все три случая позже войдут в общий пакет для следователей фонда.

Я открыл архив. Запросил период: 360-й день 22:00 — 361-й день 06:00. Изолятор, внутренняя камера наблюдения.

Включил шестикратное ускорение.

С двадцати двух до часа ничего не происходит. Самир лежит на спине, не спит. Одну руку держит на груди, иногда поднимает к лицу и снова опускает. Дважды встаёт, ходит к санузлу. Около двадцати трёх садится за стол и что-то читает. Не видно, что именно. Вероятно, записка Марты: другой бумаги в изоляторе быть не должно.

Около двух Самир встаёт, садится на край койки и смотрит на дверь.

В два тринадцать в кадре появляется свет: дверь открывается снаружи.

В два четырнадцать в кадр входит человек.

Я узнал его сразу.

Я остановил воспроизведение.

* * *

Я.

На мне форма и очки для близи. В каюте перед сном я их надеваю, при пациентах — никогда. На ремне висит коричневый медицинский кейс, тот самый, который храню в шкафу у кровати.

Я снова запустил воспроизведение на нормальной скорости.

Я вошёл. Самир встал, но кричать не стал. Что-то сказал. Звука нет: камера изолятора записывает только видео. Я ответил коротко и спокойно. Самир отступил на полшага.

Я снял кейс, поставил на стол. Достал безыгольный шприц «Юниджет» и опечатанный картридж S-16. Самир смотрел.

Я вставил картридж и поднёс шприц к Самиру. Самир замер.

Я что-то сказал. Самир протянул левую руку. Я приставил шприц к левому запястью. Когда шприц сработал, Самир рванулся к двери, зацепился пяткой за край койки и упал у стены. Я вынул пустой картридж и сунул в боковой карман его рабочей формы. Потом вложил шприц ему в правую руку и сомкнул пальцы вокруг рукоятки.

Полминуты я стоял рядом и смотрел на него. Потом наклонился, заглянул в глаза. Самир ещё дышал, но смотрел уже мимо меня.

Я выпрямился, закрыл кейс. На панели у двери набрал общий медицинский код и перевёл дыхательный датчик в сервисный режим на шестьдесят минут. Зелёный свет индикатора сменился синим. На панели начался обратный отсчёт. Сердечный канал остался включён. Потом я вышел; дверь захлопнулась за мной. Метка на видео — 02:21.

* * *

Я остановил воспроизведение.

Я сидел перед экраном, на котором застыл последний кадр записи. Мятный чай, заваренный час назад, остыл; от него пахло прелой бумагой. Мне всегда казалось, что остывшая мята пахнет именно так. Лампа над столом горела ровно; за иллюминатором была привычная темнота обратного пути. Сорок минут назад я сидел здесь же, заканчивал заключение по Самиру и не сомневался, что остаюсь врачом миссии.

Я попытался вспомнить, что делал в ночь с 360-го на 361-й день миссии. Около полуночи лёг спать. Перед этим отметил: Берг в кают-компании держался ровнее обычного; надо спросить его о сне. Следующее воспоминание — сирена в три двадцать. Между ними ничего: ни сна, ни образов, ни ощущения времени. Провал.

На записи точно я. Узнаю походку, движения рук, привычку сжимать челюсть, когда сосредоточен. Очки и кейс тоже мои.

Для правдоподобной подделки видео на борту недостаточно вычислительных мощностей и прав доступа. Извне архив недоступен: он не подключён к каналу связи с Землёй. Двойника на корабле быть не может. В кадре я.

* * *

Я записал в журнал:

«361-й день, ночь 02:14–02:21. По записи камеры изолятора: я вошёл в своей форме, со своим кейсом, ввёл Самиру S-16 подкожно в область левого запястья, вложил шприц ему в правую руку, убрал пустой картридж в боковой карман его формы и ушёл. Перед выходом на час включил сервисный режим дыхательного датчика. Через сорок с лишним минут у Самира остановилось дыхание, но дыхательный канал не выдал сигнала тревоги. Асистолию сердечный монитор зафиксировал в 03:20.

Я ничего этого не помню. С 23:00 360-го дня до 03:20 361-го у меня в памяти провал. Я считал, что спал.

С ходу не возьмусь сказать, что со мной. Это может быть серьёзное диссоциативное нарушение или реакция на длительный стресс после «Архе»; не исключена и органическая причина — опухоль либо эпилептический приступ. Для дифференциальной диагностики на борту нет ни нужного оборудования, ни другого клинициста. На Земле сделаю МРТ в первые сорок восемь часов после посадки.

Сегодня же надо сообщить капитану, попросить отстранить меня от работы с пациентами и заблокировать мне доступ к системе назначения лекарств. Алиса может временно передать Марте часть моих обязанностей в лазарете и сама контролировать её работу; Марта справится.

Если я убил Самира, значит, в те семь минут мной управлял кто-то другой. Кто именно, я не знаю. Тогда Эйсе и Лин тоже могли умереть от моих рук. Я обязан сейчас проверить записи камер за те ночи. Пока не проверю их, больше ничего в журнал писать не буду.

Иду к капитану. Решение за ней.

— К. Х.»

Время записи: 23:31.

* * *

В двадцать три тридцать четыре я встал и подошёл к двери каюты.

Уже взялся за рычаг, но остановился и убрал руку.

Первая мысль: Алиса устала. Нас на корабле осталось четверо. Если сейчас всё рассказать, Алисе придётся решить, верить мне или нет; любой ответ окончательно расколет нас. Мысль пришла так быстро, что сначала я принял её за свою.

Затем я предположил, что запись искажена. На 156-й день архив уже давал сбой: Берг полдня сидел у консоли и матерился по-немецки, сначала тихо, потом громко, потому что в части полётных логов нарушилась последовательность записей. Возможно, сейчас произошло то же самое. Кадр с моим лицом мог попасть сюда из записи другой ночи, когда я заходил к Самиру на плановый осмотр.

Тут я уже подгонял факты. Заметил это, только когда мысленно сформулировал третий довод. Привычка старая: на третьем курсе в Глазго профессор Карпентер разбирал на семинаре составленную мной историю болезни и отдельно отметил «склонность подгонять анамнез под рабочую гипотезу».

Третья мысль: «Я не убийца». Я повторил её про себя несколько раз и услышал, как отчаянно она звучит.

Потом снова подумал об Алисе: она на пределе, заставлять её разбираться ещё и в моём безумии нечестно. Это оправдание прозвучало убедительнее остальных. Я не стал его проверять, хотя должен был. Оно и остановило меня у двери.

Я вернулся к столу, сел и открыл журнал на планшете. Прокрутил до записи в двадцать три тридцать одну, перечитал и нажал «удалить запись». Она исчезла.

* * *

Затем открыл архив видеофиксации и запросил запись с внутренней камеры изолятора за период с двадцати двух ноль ноль 360-го дня до шести утра 361-го. Отрезок с двух ноль ноль до двух тридцати отметил для удаления.

Архив выдал стандартное предупреждение: операция необратима и фиксируется в защищённом логе, инициатор определяется по карточке. Лог хранится на отдельном носителе. На борту его может открыть капитан, но система не рассылает уведомлений; изменить записи нельзя. Полный доступ получит сертифицированный следователь фонда на Земле.

После подтверждения фрагмент исчез. В защищённом логе осталась моя строка: время, карточка, пометка. Подменить лог я не могу. Если дойду до Земли, спишу исчезновение фрагмента на технический сбой. Если не дойду — пусть найдут.

* * *

Я создал новую запись:

«363-й день. 01:48.

Закрытие протокола по смерти Самира Пареха. Все материалы (снимки, лабораторные данные, журнал проходов по картам доступа, реконструкция) переданы капитану в одиннадцать часов 361-го дня. Заключение: самоинъекция седатива S-16 на фоне острой декомпенсации после изоляции. Тело в холодильной камере. Полный пакет уйдёт фонду по возвращении.

Продолжаю работу.

— К. Х.»

Время записи: 01:52.

Закрыл планшет и отодвинул к дальнему краю стола. Минуту смотрел на крышку. С прошлого года на ней осталось маленькое кофейное пятно; я несколько раз тёр его спиртом, но оно не сходит.

Лёг спать и уснул в два ноль три. Снов не запомнил; под утро уже не был уверен, что спал.

Глава 36

Марта сидела в каюте четвёртый день.

Корен заходил каждый день в восемь и в двадцать часов. Проверял пульс и давление, оценивал внешний вид. Вечером сам приносил блистер с мелатонином: выдавливал таблетку на ладонь Марты, ждал, пока она положит её на язык, и осматривал рот.

Марта прятала таблетку под язык. Когда Корен уходил, выплёвывала её в раковину.

В первый день Марта снова и снова пыталась читать одну страницу из книги Винникотта. Текст она знала наизусть со второго курса. На четвёртой попытке поняла, что не улавливает смысла. Во второй день она пыталась уснуть, но спала урывками, по сорок минут, как пациент после отмены бензодиазепинов. Марта отмечала продолжительность этих отрезков отстранённо, по-врачебному. На третий день потянулась за планшетом. В нескольких миллиметрах от него рука мелко задрожала, словно после кофе натощак. Марта всё же взяла планшет, сразу положила обратно и подождала. Через несколько минут — сколько именно, она не засекла — открыла его.

Корен отключил ей корпоративный доступ. Планшет остался: Марта купила его в Цюрихе на свои деньги и хранила на нём файлы, не связанные с работой. Изъять личное имущество без приказа капитана медик не вправе. Запрашивать такой приказ Корен не стал: это уже выходило за пределы его медицинских полномочий. К корабельной сети планшет подключался только при отправке запросов, но офлайн-копии оставались доступными.

Она проверила архив. За двенадцать месяцев миссии накопилось около ста гигабайт скопированных файлов: рабочие карты, исследовательские выгрузки, личные данные. Даже письма от Лены Марта зачем-то держала локально, хотя могла бы оставить на сервере фонда. Папка «Архе» занимала сорок гигабайт: видеозаписи внешних и внутренних камер, телеметрия, аудиозаписи протокола, журналы. Марта скопировала всё это в первые две недели после возвращения с «Архе» на «Эриду», сославшись на «формальный отчёт в Цюрих». Корен разрешил устно, Алиса — письменно. Тогда Марте казалось, что копия нужна, чтобы после рейса спокойно всё разобрать. Только теперь, на четвёртый день в каюте, она поняла, что копировала всё на всякий случай.

Видео внутренних камер «Архе» она тогда не смотрела. Не хотела снова видеть тела.

Под наблюдением делать было нечего.

Она открыла папку «Архе/cam_int».

* * *

В папке было четырнадцать видеофайлов. На «Архе» стояло по одной камере в каждом отсеке и ещё одна в рубке. Большинство записей за время стыковки оборвалось: батареи не выдерживали полной нагрузки. Камера в рубке оставалась включённой. Все двадцать семь лет она работала в режиме сверхнизкого энергопотребления и сохраняла запись только при движении в кадре.

Файл «cam_rub_332», три часа двадцать минут.

Марта открыла файл и перемотала к временной отметке стыковки.

В семнадцать сорок шесть «Эрида» состыковалась с «Архе». Через две минуты Корен, Лин и Эйсе вошли в шлюз. К восемнадцати ноль двум разошлись по своим участкам. Камера в рубке их не зафиксировала: до неё они ещё не дошли.

В восемнадцать двадцать восемь Корен появился в кадре.

Он шёл один. Судя по записям, Лин в это время находилась в лабораторном отсеке у бокса с артефактом, Эйсе — у первого тела в переходе.

Корен прошёл мимо камеры, не заметив её. Подошёл к консоли управления и минуту осматривался. На правой панели стоял осциллограф — тот самый, который двадцать семь лет показывал синусоиду. Корен задержал на нём взгляд.

Слева на консоли стоял маленький чёрный пластиковый бокс. Корен открыл его.

Внутри находились наушниковый трансивер с разъёмом для аудиокарточки и сама карточка. По описи Лин Марта позже узнала её индекс: «NH-07/AK-01».

Корен достал полноразмерные проводные наушники и подключил их.

В восемнадцать двадцать девять он надел их и сел в пилотское кресло лицом к камере. Ни разу не посмотрел в объектив.

Запустил воспроизведение записи с карточки.

* * *

Марта увеличила картинку. На экране осталось лицо Корена.

Первые тридцать секунд Корен слушал с обычной рабочей сосредоточенностью.

На третьей минуте появились первые изменения. Дыхание замедлилось. Взгляд остановился на одной точке справа от камеры. Корен не моргал двенадцать секунд, потом моргнул как обычно.

К пятой минуте спокойствие стало неестественным. Исчезли микродвижения бодрствующего человека, которые Хофштеттер в первый год обучения показывал Марте на записях пациентов: глотательные движения примерно раз в двадцать секунд, дрейф взгляда, мелкие сокращения мышц вокруг глаз. Если бы не счётчик времени, Марте показалось бы, что запись остановилась.

На седьмой минуте Марта узнала это выражение: в Цюрихской университетской клинике она уже видела его у двенадцатилетнего мальчика с эпилепсией во время абсанса.

Тот абсанс длился двадцать восемь секунд — Марта отсчитала их, постукивая пальцем по краю стола. Корен уже несколько минут сидел с пустым лицом.

На отметке 15:02 аудиозапись закончилась. Корен снял наушники, посмотрел на бокс, закрыл его и встал.

Потом посмотрел прямо в камеру.

Впервые за пятнадцать минут у него дрогнул взгляд. Лицо осталось пустым.

Он смотрел четыре секунды. Потом подошёл, протянул руку и отключил камеру. Запись оборвалась.

* * *

Марта закрыла планшет.

Она просидела так около пяти минут — на этот раз не считала. В углу каюты на пониженной мощности работала вентиляция. Неделю назад Берг крутил гайку у воздуховода, потому что Марта пожаловалась на свист; теперь оттуда шёл ровный низкий гул. Марта прислушивалась к нему, как пациентка к собственному пульсу. За иллюминатором не было видно ни одной звезды.

К косвенным признакам и сведениям из журналов добавилась видеозапись: теперь и другие могли увидеть, как изменился Корен.

Она открыла файл «заметки». Корпоративный доступ ей отключили, но локальная папка по-прежнему открывалась.

«364. Видеозапись „Архе“, рубка, 18:28–18:44. К. вошёл один во время провала связи, открыл бокс с аудиокарточкой, надел наушники. Слушал 15 минут, не отвлекаясь. К концу прослушивания лицо пустое. Отключил камеру.

На записи видно, как К. меняется. Я могу это показать. Я не знаю, кому.

Берг. Сегодня».

Марта закрыла планшет и положила его под матрас.

* * *

Подошла к двери. Постучала: два стука, пауза, два стука. По регламенту это означало «прошу выпустить в санузел».

Из коридора отозвался голос Берга:

— Ждите.

Через сорок секунд он открыл дверь.

— Берг.

— Да.

— Когда ты сегодня свободен?

— После двадцати двух.

— Зайди ко мне в двадцать два пятнадцать. Принеси шахматы.

Берг посмотрел на неё.

— Хорошо, — сказал он.

Марта кивнула и закрыла дверь.

Глава 37

В двадцать два пятнадцать Берг постучал: два стука, пауза, два стука. Марта открыла. Берг вошёл с шахматной доской под мышкой; в свободной руке он держал маленький переносной проигрыватель.

— Камера, — сказал он негромко на пороге, кивнув в верхний угол каюты.

Марта кивнула. В потолке чернела камера наблюдения с красным светодиодом. Аудиоканал был отключён — Марта проверяла. По правилам фонда в каютах «Эриды» записывать звук запрещалось. Камера передавала только изображение.

— Сядь спиной к камере.

Марта села спиной к камере и положила планшет перед собой, вне поля зрения объектива. Берг поставил проигрыватель на стол и включил его. Зазвучал негромкий фри-джаз, который никто на «Эриде» не слушал. Музыка заглушала разговор: ни у двери, ни за стеной слов было не разобрать.

Они расставили шахматы. Берг открыл небольшую тетрадь с вариантами сицилианской защиты. Марта сделала первый ход.

— Что у тебя? — спросил он.

Марта повернула планшет к Бергу и открыла файл.

— Смотри.

* * *

Они смотрели запись пятнадцать минут.

В начале просмотра Берг сходил пешкой c7-c5. Потом перестал смотреть на доску и сосредоточился на экране. Фигуры передвигал вслепую: позицию держал в памяти. Он стиснул зубы.

Когда Корен на видео отключил камеру и запись оборвалась, Берг минуту молчал.

— Это «Архе», — сказал он. — Их рубка.

— Да.

— Дата?

— 332-й день. Стыковка. Во время двадцатидвухминутного провала связи.

— То есть прошло тридцать два дня.

— Да.

Берг помолчал.

— Помнишь, я спрашивал, знает ли Корен, что делает? Почти три недели присматривался к нему в кают-компании, искал зацепку. Думал, тебя подкосила смерть Эйсе, а Самир действительно болен. Не хотел верить. Если ты права, надо что-то делать, но до сих пор у меня не было ни одного доказательства.

— Я знаю.

— Теперь доказательство есть.

Берг коротко пересказал, что услышал в лазарете в день изоляции Самира: в мастерской нашли шприц и картридж S-16 с фентанилом — тем же веществом, которое обнаружили в крови Эйсе. Самир всё отрицал и говорил, что находку подбросили. Марта внесла это в заметки.

Она не ответила сразу. Берг подвинул коня, продолжая партию для камеры.

— У меня ещё файлы Лин. Она сравнила спектр записи на аудиокарточке со спектром сигнала артефакта: источник один. И написала: «Если К. слушал, он может быть носителем».

— Когда?

— За десять дней до смерти. Я отнесла всё Алисе. Она забрала карточку, велела удалить копии и отправила меня к Корену.

Берг посмотрел в потолок, затем вернулся к доске.

— Копии?

— Сохранила офлайн.

— Хорошо.

— Берг.

— Да.

— Теперь ты мне веришь?

Берг не ответил сразу.

— Видеозаписи верю. Корен на ней сам на себя не похож. И тебе верю: ты ничего не выдумала. Насчёт заражения пока не уверен.

— Этого достаточно.

— Что ты от меня хочешь?

— Понаблюдай за Кореном три дня и потом скажи, что заметил. Мне на слово не верь.

— Принято.

Они доиграли партию. Берг выиграл: Марта сбилась в расчётах на сорок шестом ходу. На записи осталась безобидная сцена: интерн и пилот мирно играют в шахматы под музыку.

В двадцать три тридцать Берг ушёл.

Глава 38

День 365, утро.

Берг проснулся в пять тридцать, но кофе варить не стал. Обычно первым делом шёл в кают-компанию — собственную турку держал там же. Сегодня решил обойтись без кофе и проверить, заметит ли Корен.

В семь Корен зашёл в кают-компанию. Берг сидел за столом с чашкой воды.

— Доктор.

— Берг.

— Кофе будете?

— Спасибо, нет. Я в лазарет, у меня плановый обход.

— Хорошо.

Корен взял чашку с чаем, стоя выпил половину и поставил её на стол.

Берг остался один. Корен не заметил, что в кают-компании не пахнет кофе. Прежний Корен каждое утро замечал этот запах и отпускал одну и ту же шутку: «Берг, доктор сегодня остался без кофе. Кому ты столько варишь?» Берг отвечал: «Тебе на завтра». Сегодня Корен ничего не сказал.

Берг записал это отдельной строкой: «утренний ритуал общения — не сработал». Так же он фиксировал неисправности корпуса. Карандаш был заточен неровно; возле грифеля торчала небольшая щепка. Сходство с техническим журналом Бергу не понравилось.

* * *

В одиннадцать Берг пришёл в лазарет и пожаловался на боль в правом локте после вчерашней долгой смены в рубке.

Корен осмотрел и прощупал локоть, затем проверил сгибание и разгибание.

— Похоже на эпикондилит, — сказал он. — Лёд на десять минут по утрам, ибупрофен. Если через неделю не пройдёт, зайдите ещё раз. Смены в рубке сокращать не нужно.

— Хорошо, доктор.

— Что-нибудь ещё?

— Нет.

Корен пошёл к шкафу за ибупрофеном. Берг смотрел ему в спину и не видел привычной сутулости. Раньше у этого шкафа Корен всегда стоял, слегка согнувшись: у него давно тянуло поясницу. Сам он на неё не жаловался, но Берг замечал, как Корен садился в кают-компании и с трудом завязывал ботинки. Сейчас Корен стоял прямо.

Корен повернулся и протянул блистер.

— Спасибо, доктор.

— Пожалуйста.

Берг вышел в коридор, постоял у переборки, выдохнул, отсчитал по наручным часам тридцать секунд и вернулся к себе. В нижнем ящике лежала толстая тетрадь в коричневом коленкоре — карандашом по бумаге ему писалось лучше, чем стилусом по стеклу. Берг записал: у шкафа Корен стоял прямо, хотя годами сутулился из-за больной поясницы. Судя по всему, боль исчезла.

* * *

День 366, шахматы.

С шести утра Берг готовился сделать заведомо слабый ход. В каюте он разыграл сам с собой вариант сицилианской защиты: на двадцать втором ходу без подготовки пошёл конём на b4. Прежний Корен распознавал замысел Берга ещё на предыдущем ходу и всегда реагировал одинаково: легко выдыхал через нос и наклонял голову вправо. За пять лет Берг видел это много раз.

Эльза однажды сказала, что Берг относится к шахматам как к обходу корпуса, и он тогда не понял, обижаться или нет. Сейчас понял.

В двадцать ровно Берг сделал этот ход в кают-компании. Корен не выдохнул и головы не наклонил. Три секунды смотрел на доску, затем без комментариев передвинул ладью. На второй слабый ход Корен тоже не отреагировал. На тридцать пятом ходу выиграл фигуру и партию.

— Хорошая партия, — сказал Корен.

— Спасибо.

— Завтра?

— Завтра.

Корен ушёл в лазарет.

Берг остался сидеть один. На стенах висели чашки, которые Самир ещё в первую неделю миссии развесил по росту, как в строю на присяге. Берг тогда над этим смеялся, а сейчас не мог вспомнить собственного смеха.

На полке у окна отдельно стояла чашка Эйсе с синим ободом. Её никто больше не брал: после прощания в медицинском отсеке Алиса сказала: «Оставьте, пусть стоит». Теперь чашку покрывал тонкий серый налёт, заметный только под определённым углом. Берг минуту смотрел на неё, потом убрал шахматы в коробку.

В каюте Берг записал результаты партии. Ход b4 был слабым, но Корен не выдохнул и не наклонил голову, как обычно. После лёгкой победы вместо обычной шутки сказал: «Хорошая партия». Прежний Корен так не говорил. Берг некоторое время сидел с карандашом над страницей. Обычно выводы он делал только после нескольких проверок и записывал на широком поле страницы. На этот раз написал: «Марта, похоже, права».

* * *

День 367, маршрут.

Алиса попросила Берга зайти в рубку для плановой сверки курса. Она проводила её раз в две недели. По регламенту Корен присутствовал на таких сверках и следил за физическим состоянием пилота.

Они сидели втроём. Алиса вывела на экран навигационные карты последних трёхсот двадцати дней.

Берг отмечал отклонения и предлагал поправки. На двенадцатой минуте сказал:

— Капитан. Помнишь, как Эйсе на двести восьмидесятый день потеряла связь с зондом на сорок минут?

Алиса кивнула:

— Помню. Ты тогда переключил вспомогательный канал.

— Да. И Эйсе мне до сих пор за это должна шоколадку.

Алиса слабо улыбнулась. Берг повернулся к Корену.

— Доктор. Ты тогда ей сказал, что шоколад — психологическая компенсация, и она должна заплатить с процентами.

Корен помедлил перед ответом.

В углу навигационной панели шёл отсчёт секунд. Берг краем глаза следил за счётчиком: пауза заняла полсекунды. Услышав имя Эйсе, прежний Корен обычно молчал около двух секунд. Он всегда осторожничал, когда речь заходила о погибших; Берг заметил эту привычку ещё на первых обходах после прощания с Эйсе.

— Помню, — сказал Корен. — Забавный был случай.

Сказал ровно.

Берг продолжил сверку и ещё дважды упомянул погибших: сначала Лин, потом Самира. Каждый раз Корен выдерживал такую же паузу. На двадцать восьмой минуте Берг закончил сверку.

— Спасибо, капитан. Доктор.

— Хорошего дня, Берг, — сказал Корен.

Голос прозвучал тепло — совсем как раньше.

* * *

Вечером Берг записал последнее наблюдение. После каждого из трёх имён Корен отвечал ровно через полсекунды. Раньше паузы различались: после имени Эйсе — дольше, после имён Лин и Самира — короче. Перед тем как приписать «Будто по таймеру», Берг долго держал карандаш над строкой. Потом закрыл тетрадь.

Про чашку Эйсе писать не стал.

* * *

Позже Берг пришёл к Марте с шахматами. Они включили музыку.

— Это уже не Корен, — сказал Берг. — Что именно — не знаю.

Они обсудили, что делать дальше. К Алисе можно было обратиться ещё раз, уже со всеми доказательствами. Если она снова не поверит, Марту запрут окончательно. Без приказа капитана они не могли изолировать Корена: доступ к лекарствам и замкам медицинского отсека контролировал он сам, а удержать его вдвоём не получилось бы.

— Сколько у нас дней до Земли?

— Сто одиннадцать.

— Долго.

— Долго.

Марта предложила сначала разобрать файлы Лин. Берг обещал вернуться завтра с шахматами.

Вскоре Берг ушёл.

* * *

У себя Берг достал посадочный талон с запиской Эльзы на обороте: «Не геройствуй. Просто вернись». Перечитал и вернул в коробку.

Лёг спать.

Глава 39

Журнал корабельного врача. Д-р К. Холт.

День 367 миссии.

Утренний обход.

Берг стабилен, новых жалоб нет. Сон, по его словам, нормальный. Коротко побеседовал с ним по графику; ничего тревожного не заметил. Сегодня Берг сказал, что Эльза просила его не геройствовать. Внёс её слова в карту: по интонации Берга понятно, насколько они ему важны.

Поймал себя на том, что заношу в карту слова Эльзы, которые знаю только в пересказе Берга. В Эдинбурге Маколи отчитывал меня за такое: «Сначала проверь первоисточник, потом вноси в карту». Помечаю: фразу Эльзы надо либо сверить с её сообщениями в архиве связи, либо удалить из карты как непроверенную. Пока оставляю. Берг произнёс её спокойно; сейчас его спокойствие для меня важнее формальной чистоты карты.

Осмотрел Марту через окно каюты: она выглядит лучше, чем неделю назад. По её словам, сон стабилизировался. Аппетит нормальный, раздражительности нет. С завтрашнего дня снижаю ей дозу мелатонина до трёх миллиграммов. У Алисы изменений не заметил. Рабочий тонус обычный.

По отдельности ни один из этих признаков не тревожит. Записываю подробно только потому, что после трёх смертей боюсь упустить кого-то ещё. Сам страх тоже фиксирую. Обычную реакцию на потери легко спутать с началом болезни, поэтому за собой теперь слежу внимательнее.

* * *

Отдельно про Берга и Марту.

За последние шесть дней Берг был у Марты в каюте четыре раза, всегда после двадцати двух и со своей шахматной доской. Последний визит длился около девяноста минут. Время визитов установил по служебному журналу доступа к каюте: Берг открывал дверь своей карточкой; карточка Марты на время наблюдения заблокирована.

Нарушения здесь нет. По моему предписанию Марта может принимать одного посетителя не больше двух часов в день и только с одобрения дежурного. Бергу как старшему офицеру одобрение не требуется. Меня настораживает их частота: до 360-го дня Берг ни разу не заходил к Марте в каюту. Они встречались в кают-компании, иногда в коридорах, при необходимости — в лазарете.

Вероятнее всего, Берг просто поддерживает Марту. Это входит в обязанности старшего офицера. Вмешиваться пока не буду. Если он уже разделяет её подозрения, на плановой беседе придётся отдельно оценить его состояние.

Держу обоих под наблюдением. На этой неделе поговорю с Бергом о Марте.

Берг остался последним из экипажа, к кому я по-настоящему привязан. Понимаю, что эта привязанность мешает оценивать его так же беспристрастно, как я оценивал Эйсе и Самира. Если Берг меняется, я хочу понять, что с ним происходит, прежде чем он перестанет справляться с работой.

С Самиром такой возможности уже нет: ничего не исправить. Иногда не могу дописать предложение про Берга — мысленно возвращаюсь к Самиру в изоляторе на 361-й день. Чашка «Базель 2089» с утра стоит на столе; после обеда я её так и не вымыл, кофе давно расслоился. Замечаю это краем глаза, пока пишу про Берга, и фиксирую. В восемьдесят девятом, когда умерла Эва, я тоже сначала перестал мыть посуду, а потом неделю не выходил из квартиры. Тогда меня вытащил Маколи; сейчас за собой слежу сам.

* * *

Днём: техническая часть.

В шестнадцать тридцать сработал датчик разгерметизации в кормовом отсеке — третий ложный сигнал за две недели. Берг проверил: давление в норме, утечки нет, штатный осмотр сварных швов отклонений не выявил. Его заключение — ложное срабатывание. Возможные причины: пылевая частица в чувствительном элементе либо кратковременная помеха от работающего двигателя.

Раньше после ложных срабатываний датчик проверял Самир: чистил его, а если требовалось, на час отключал. После его смерти Берг занимается диагностикой, а я оцениваю влияние на экипаж.

Три ложных сигнала за две недели для «Эриды» много: обычно бывает один-два за весь рейс. Сирена и мигающий свет будят экипаж, затем по громкой связи объявляют проверку герметичности; каждый проверяет свой отсек и ждёт отбоя. После трёх смертей это лишняя нагрузка. Учёл её в медицинском обосновании.

Берг предложил снять и почистить датчик: восемь часов работы с перекрытием контура. Я предложил другой вариант — до возвращения на Землю увеличить время подтверждения сигнала до пяти секунд. При такой настройке система подаст сигнал тревоги после пяти секунд непрерывного падения давления. На программную перенастройку уйдёт тридцать минут. Ремонт можно отложить до прихода в систему Земли, где его проведут наземные специалисты.

Внёс заключение в карточку: «367-й день. Увеличение времени подтверждения сигнала датчика разгерметизации в кормовом отсеке до пяти секунд на период до возвращения на Землю. Медицинское обоснование: снижение нагрузки на экипаж после серии ложных срабатываний». Передал Алисе на подпись.

Алиса прочитала и спросила, не повлияет ли это на безопасность. Ответил, что нет: при медленной утечке тревога сработает на пять секунд позже, и у экипажа останется время. Берг подтвердил техническую допустимость, а я счёл риск приемлемым с медицинской точки зрения. Алиса подписала.

(На полях у себя: по расчётам Берга — пять секунд. При медленной утечке укладывается в допуск. Пересчитаю позже.)

Берг изменил настройку датчика в восемнадцать ноль две и сообщил о завершении. Я внёс время в журнал.

Это решение всё-таки не даёт мне покоя: речь о запасе безопасности. Но отключать датчик на восемь часов я не захотел и оставил его в работе, пусть и с задержкой подтверждения сигнала.

Сам заметил, до чего ровно пишу. В Базеле, в восемьдесят девятом, у нас в отделении третий раз за месяц вышел из строя реанимационный монитор; заключение о допустимой погрешности я подписал так же ровно. Пациент через две недели умер по другой причине, но следующие полгода я помнил прежде всего свою подпись. На разборе мне отдельно объясняли: сама по себе она его не убила. Маколи тогда сказал: «Напиши прямо, в чём сомневаешься. По почерку этого не видно». Я ему не ответил, потому что был согласен.

Хотел подробнее расписать обоснование, но в двадцать два десять мимо двери прошёл Берг с шахматной доской — в сторону каюты Марты. Проводил его взглядом до поворота; когда снова посмотрел на страницу, так и не вспомнил, что собирался написать дальше.

* * *

Вечером.

Кофе давно остыл, но день в целом прошёл хорошо: без аварий, экипаж держится, корабль идёт штатно.

Полчаса назад Берг возвращался от каюты Марты и насвистывал — за семь лет совместных рейсов я заметил, что он делает так, только когда ему хорошо. Хотел выйти и предложить партию, но не стал: если Марте с ним легче, вмешиваться не надо. Предложу завтра.

До Земли сто одиннадцать дней.

— К. Х.

Глава 40

Берг проснулся в пять тридцать.

Так начиналось каждое его утро. В шесть Берг заступал на вахту в рубке. За полчаса до неё варил кофе, проверял свежие навигационные пакеты и читал ночные сообщения с Земли. Эльза раз в три дня присылала по двадцать-тридцать строк. Сегодня пакета от неё не было, следующий придёт послезавтра.

Сегодня на кухне Берг, как обычно, сварил две порции кофе. Корен в кают-компанию не пришёл. Последние три дня он по утрам здесь не появлялся.

Особых выводов из этого Берг делать не стал. С 367-го дня он и так не сомневался: перед ним уже не Корен. За двое суток на правом поле тетради появился новый столбец. Берг записывал по-пилотски: когда появлялся доктор, кто находился рядом и насколько близко подходил Корен — ближе шкафа с инструментами или дальше. Без приказа Алисы изолировать Корена было невозможно. Идти к ней без новых доказательств Берг не хотел. До Земли сто девять дней. План на это время: не выдавать своих подозрений и не оставаться с Кореном один на один.

В Кандагаре он научился проходить мимо опасного человека, не показывая, что понял, с кем имеет дело. На левой ладони с тех лет остался след от ремня носилок. Сегодня след чесался, хотя на «Эриде» погода не менялась.

* * *

В шесть Алиса передала ему смену и ночные пакеты с Земли. Срочного не было. Она выглядела хуже обычного; Берг промолчал.

На навигационном экране Земля светилась маленькой отметкой слева внизу. До неё оставалось сто девять дней.

В семь пришёл Корен с планшетом и манжетой. Плановая проверка заняла десять минут.

— Сто двадцать на восемьдесят. В норме.

— Спасибо, доктор.

— Локоть как?

— Лучше. Ибупрофен помог.

— Хорошо.

Корен записал. Закрыл планшет.

— Берг.

— Да.

— Ты выглядишь уставшим. Предлагаю сегодня сократить смену до восьми часов.

— Я в порядке. Но восьми часов хватит.

— Тогда восемь. Если устанешь раньше, скажи Алисе — она переведёт корабль на автопилот.

— Хорошо.

Корен ушёл.

Берг сидел минуту, не двигаясь. За пять рейсов Корен ни разу не предлагал ему сократить смену: прежний Корен говорил, что пилот сам оценивает своё состояние, а врач вмешивается только при отклонениях в показателях. Корен назвал его уставшим, хотя давление было нормальным, а о пульсе он ничего не сказал. Он либо заботился о Берге, либо проверял, послушается ли тот; обе версии казались возможными.

Берг записал: «К. предложил сократить смену до 8 ч. Раньше не предлагал».

Потом вернулся к навигации.

* * *

В двенадцать он спустился в кают-компанию. Самир раньше в это время приходил с обедом, и последние восемь дней Берг по привычке ждал его шагов в коридоре. Шагов не было: с 361-го дня Самир лежал в холодильной камере, и Берг, проходя мимо её двери, каждый раз слегка отводил взгляд, как когда-то — от закрытых грузовых отсеков вертолётов, где лежали погибшие товарищи.

Берг сделал себе бутерброд и ел стоя у стойки. Через стену слышал, как Алиса в рубке вводит в автопилот поправку к курсу. Голос у неё был ровный, хотя с 361-го дня в нём слышалась лёгкая хрипотца; Берг не считал её признаком болезни и списывал на то, что Алиса подолгу молчит и пьёт мало воды.

Корен в кают-компанию не пришёл — это тоже было непривычно. Прежний Корен обедал здесь каждый день, садился рядом с тем, кто в это время ел, и разговаривал. Теперь Корен предпочитал есть в лазарете один.

Берг доел, помыл тарелку и поставил её в сушилку, как обычно. Чашка Эйсе с синим ободом стояла отдельно на полке у окна, никем не тронутая. С 346-го дня Берг приучил себя на неё не смотреть.

В кармане формы лежали шахматные часы. Самир починил их в декабре, не спросив Берга, а потом извинялся. После этого Берг иногда брал часы с собой. С 361-го дня — каждый день.

Вернулся в рубку. В четырнадцать Алиса пришла его сменить. Берг сдал ей вахту, но остался у соседнего пульта закончить расчёт коррекции курса.

* * *

В пятнадцать сорок две сработал датчик разгерметизации в кормовом отсеке.

Двойной низкий гудок, потом голос автоматики: «Внимание. Давление в кормовом отсеке снижается. Скорость утечки — 0,3 кПа в минуту. Автоматическая изоляция сегмента через 180 секунд».

Берг встал. Алиса подняла голову от своего пульта.

— Это четвёртый раз, — сказала она.

— Я знаю.

— Иди.

— Иду.

Он вышел из рубки.

В лифте по дороге к кормовой секции Берг на секунду подумал об Эльзе. Двадцать лет назад, в Афганистане, перед каждым выходом было так же: вспоминаешь близкого человека и сразу отсекаешь мысль.

Эльза любила дождь. Сейчас в Гамбурге было утро, шесть тридцать. Берг отогнал эту мысль.

* * *

Кормовая секция была холодной. Автоматика уже перевела её в режим изоляции. Во время обратного полёта энергоснабжение секции поддерживали на минимальном штатном уровне. Берг включил аварийную лампу рабочего комплекта и прошёл по узкому коридору к топливной системе.

В наружном кожухе третьего топливопровода образовалась трещина длиной около двух сантиметров. Через неё полость вокруг трассы сообщалась с вакуумом, и воздух медленно уходил из отсека. Берг перекрыл трубу с двух сторон и установил на кожух герметичную муфту; корабль перешёл на резервную линию.

Через шестнадцать минут давление перестало падать. Берг проверил муфту и записал: «369-й день, 16:13. Микротрещина третьего топливопровода. Изолирована. Ремонт на Земле».

По громкой связи сообщил Алисе:

— Сегмент изолирован. Утечка прекращена. Возвращаюсь через шлюз кормовой секции.

— Принято. Жду в рубке.

* * *

Берг пошёл к одноместному кормовому шлюзу. Внутреннюю дверь здесь открывали вручную, внешней управляла автоматика. Он вошёл и услышал за спиной щелчок ригеля.

Начал переодеваться. В кормовом отсеке надевали лёгкий полугерметичный комплект без шлема, потому что давление в секции должно было оставаться штатным. После работы перед проходом в жилую секцию требовалось снять перчатки и пояс.

Перчатки Берг снял и положил на полку. Пояс расстегнул, но снять не успел.

Внешняя дверь оставалась запертой, индикатор показывал штатный прижим. Но по её краю лопнул уплотнитель. Старое резиновое кольцо EX-114 из партии девяносто пятого года потеряло эластичность от холода в кормовом отсеке.

Декомпрессия началась в шестнадцать восемнадцать.

Воздух хлынул к разрыву и рванул Берга к внешней двери. Он потянулся к ручному рычагу аварийной заслонки; до него оставалось полтора метра.

Датчик передал команду на закрытие автоматической заслонки с задержкой в пять секунд. Время подтверждения сигнала увеличили до пяти секунд на 367-й день миссии по медицинским показаниям. Регулировку предложил Корен Холт, приказ подписала капитан Алиса Наумова.

Воздух из лёгких Берга вышел за две секунды. До рычага он не дотянулся.

В Гамбурге шёл дождь.

Глава 41

Марта проснулась в шесть.

В коридоре работала плановая вентиляция, остальной корабль молчал. По утрам на «Эриде» теперь почти всегда было тихо. Самир раньше начинал работу в шесть двадцать: запускал диагностику в инженерной, и через переборки доносился слабый ритмичный стук насосов. С 361-го дня этот стук больше не раздавался.

Марта лежала ещё минут пять, прислушиваясь к тому, чего не было. У бабушки в Тулузе зимой по утрам в стене так же постукивали трубы отопления, и восьмилетняя Марта всегда ждала первого щелчка, чтобы вылезти из-под одеяла. Насосы молчали, и Марта встала без привычного сигнала.

В семь Корен пришёл на утренний осмотр: манжета, пульс, короткий вопрос про сон. Марта ответила, что спала. Он внёс ответ в карту, не глядя на неё, и ушёл.

В десять она открыла планшет. Файлы Лин лежали у неё в офлайн-папке. Марта открыла «note_07.md», самую раннюю запись об артефакте, и стала читать с самого начала.

Первые семь дней работы Лин описывала методично и без эмоций: параметры, цифры, проверочные эксперименты. Марта читала медленно и помечала главное в собственном файле. К часу дошла до записи за седьмой день. В ней Лин впервые описала медленную модуляцию амплитуды с периодом в двадцать шесть часов и отметила, что «период не коррелирует ни с одним штатным циклом „Эриды“».

В час тридцать в дверь постучали: два, пауза, два.

Марта открыла. Берг вошёл с шахматами, поставил доску.

— Как ты? — спросила она.

— Так же. У меня сорок минут.

Они расставили фигуры. Берг включил проигрыватель и поставил его у двери. Заиграл негромкий фри-джаз.

Марта повернула планшет к Бергу, заслонив экран от камеры. Открыла файл с пометкой про двадцать шесть часов.

— Нашла. Посмотри.

Берг наклонился. Читал строку за строкой.

— Двадцать шесть часов.

— Да.

— С нашими циклами не совпадает.

— Земные и марсианские тоже не подходят.

Берг подумал.

— Тогда это передача.

— Лин это и писала. В четырнадцатом черновике.

Они помолчали. Берг, как всегда, когда играл белыми, двинул пешку с e2 на e4. Марта к фигурам не притронулась.

— У нас опять срабатывает датчик в кормовом. За две недели уже три раза. Корен увеличил время подтверждения сигнала до пяти секунд, по медицинским показаниям.

— Я помню.

Берг посмотрел на часы.

— Мне в рубку. Партию доиграем вечером, если получится зайти.

— Хорошо.

— Доска пусть стоит как есть.

Он вышел. Дверь захлопнулась.

* * *

Марта осталась за столом. Музыка играла.

К трём Марта дошла до записи за девятый день, выписывая в свой файл по две-три строки о каждом дне. На корабле было тихо.

Во время практики в Монреале ей попалась чужая полевая тетрадь по этнопсихологии. Её оставил в библиотеке аспирант, уже улетевший на стажировку куда-то в Сан-Паулу. Тетрадь была такой же сухой: цифры и наблюдения без эмоций. Марта читала её три вечера подряд, потому что чужой методичный голос успокаивал лучше книг. Теперь так же успокаивал сухой голос мёртвой Лин. Хофштеттер наверняка спросил бы, понимает ли она собственную реакцию. Марта это заметила, решила разобраться позже и продолжила читать.

В пятнадцать сорок две из динамика раздался двойной низкий гудок. Алиса объявила:

— Внимание. Срабатывание датчика разгерметизации в кормовом отсеке. Берг направляется на проверку.

Марта занесла в планшет: «15:42, Б. в кормовой».

Через десять минут Алиса уточнила:

— Берг прибыл в кормовой отсек. Начинает проверку.

В пятнадцать пятьдесят семь пришёл следующий доклад:

— Берг локализовал источник. Микротрещина в наружном кожухе топливопровода номер три. Утечка медленная. Приступает к блокировке сегмента.

Марта записала время. В шестнадцать тринадцать Алиса сообщила:

— Сегмент изолирован. Утечка прекращена. Берг возвращается через шлюз кормовой секции.

Марта дописала строку и положила ручку. Музыка продолжала играть.

В шестнадцать восемнадцать прозвучали три резких аварийных гудка. Свет в каюте погас на миг и снова загорелся. По громкой связи:

— Авария. Разгерметизация шлюза кормовой секции. Отказ внешнего уплотнителя. Берг в шлюзе.

Алиса говорила без пауз.

Через шесть секунд:

— Корен, в медицинский отсек. Готовь реанимацию.

Марта встала, подошла к двери и толкнула. По приказу капитана дверь заперли снаружи. Марта постучала; в коридоре было пусто. Постучала ещё, громче, но никто не отозвался.

Она вернулась к столу и выключила музыку.

* * *

Берг шёл от вентиля к шлюзу.

Через тридцать одну минуту после тревоги Берг изолировал сегмент. Утечка оказалась медленной, типичной для старого узла. После этого он доложил в рубку: «Сегмент изолирован. Утечка прекращена. Возвращаюсь через шлюз кормовой секции». Алиса ответила: «Принято. Жду в рубке».

У шлюза остановился возле пульта контроля давления. Пульт показывал: прижим внешнего уплотнителя в норме, время подтверждения сигнала датчика разгерметизации — пять секунд. Позавчера задержки не было. Берг подумал, что после ужина зайдёт к Корену и поговорит про эти пять секунд.

В Кандагаре, в восемьдесят четвёртом, сержант, которого прислали обучать их работе с пульсометром, говорил: «Плавают показания — прибору не верь. Проверяй вручную». Бергу тогда было девятнадцать. Он запомнил приказ и с тех пор всегда перепроверял приборы. Сейчас Берг подумал, что сержант был прав. Когда Берг вернётся, Эльза опять будет ругаться на его привычку проверять смесители в гостиницах, но это случится потом, через сто девять дней. Думать дальше он не стал.

Дверь шлюза открылась штатно. Берг вошёл, за спиной сработал ригель. Пока проход в жилую секцию оставался заблокирован, внешний уплотнитель должен был удерживать давление.

Уплотнитель не выдержал. Шлюз потерял давление за пять секунд. Поток воздуха рванул Берга к внешней двери. Он потянулся к ручному рычагу аварийной заслонки; до него оставалось полтора метра. Автоматика начала закрывать заслонку с пятисекундной задержкой: датчик передал команду только после пяти секунд непрерывного падения давления. Воздух из лёгких Берга вышел за две секунды. До рычага он не дотянулся.

* * *

В шестнадцать двадцать две по громкой связи:

— Шлюз герметизирован. Давление восстановлено.

Пауза.

— Берг в медицинском отсеке. Реанимация начата.

Марта смотрела на дверь.

В шестнадцать сорок одну:

— Реанимационные мероприятия прекращены. Дмитрий Берг скончался в шестнадцать сорок одну.

Голос Алисы дрогнул на последнем слове и снова выровнялся.

Тишина.

* * *

Марта стояла у двери, упираясь ладонью в ручку. Под левой лопаткой свело мышцу. Она сменила руку, но ручку не отпустила.

Через час Марта услышала шаги Корена по коридору. Он остановился у двери; щёлкнул замок, дверь открылась.

Он стоял на пороге: рукава медицинской формы закатаны, на правом запястье тонкая свежая царапина, лицо чистое, волосы немного спутаны.

— Марта.

— Я слышала.

— Берг.

— Слышала, Корен.

Он помолчал.

— Если хочешь, я посижу с тобой.

— Нет. Спасибо.

— Я зайду вечером.

— Хорошо.

Он закрыл дверь. Снаружи замок щёлкнул.

Марта вернулась к столу. Шахматная доска стояла так, как Берг её оставил: белая пешка на e4, остальные фигуры на исходных местах. Марта, не сдвинув фигур, перенесла доску в угол у иллюминатора и снова села за стол.

Открыла планшет и дописала в файле «заметки»:

«369. 16:41. Берг».

Закрыла планшет.

* * *

Вечером Корен пришёл, как обещал. Принёс чай, поставил на стол. Сел в её кресло у двери — другого стула в каюте не было.

— Алиса собрала нас в кают-компании на десять минут. Я объяснил, что ты под наблюдением, и сказал, что зайду к тебе сам.

— Что она сказала?

— Что Берг был хорошим человеком. Что мы дойдём до Земли. Что осталось сто девять дней.

— И всё?

— И всё.

Марта смотрела на чай. Не пила.

— Корен.

— Да.

— Шлюз отказал. Уплотнитель.

— Да.

— Это первый отказ уплотнителя на «Эриде»?

— За эту миссию — первый. Плановый осмотр был на 320-й день, акт подписал Самир.

— А датчик разгерметизации сработал вовремя?

Корен посмотрел на неё.

— Датчик сработал с пятисекундной задержкой. В допуск укладывается.

— Эти пять секунд появились после твоей регулировки.

Корен помолчал.

— Марта, — сказал он. — Уплотнитель старый. Его смотрели на Земле, потом в декабре. Я увеличил время подтверждения сигнала после трёх ложных тревог, Алиса подписала приказ. Всё это было до аварии.

— Хорошо.

— Берг был тебе близок. Мне тоже. Причина аварии — отказ уплотнителя. Оснований обвинять кого-то из экипажа у нас нет.

— Хорошо.

Корен встал, оставив чай на столе.

— Я зайду утром.

Он вышел.

Марта смотрела на чашку, пока от неё шёл пар. Потом вылила чай, ополоснула чашку и села на койку.

Глава 42

Алиса осталась в рубке одна.

Перед этим они с Кореном молча отнесли тело Берга в холодильную камеру. Затем Корен ушёл к себе в каюту писать формальный отчёт. В соседних камерах с 361-го дня лежал Самир, с 354-го — Лин, с 346-го — Эйсе. Четыре из шести камер были заняты, оставались ещё две.

Вслух Алиса считать не стала. Села за свой пульт, открыла журнал маршрута, посмотрела на курс. До Земли оставалось сто девять дней, корабль шёл штатно. На соседнем пульте стояла кружка Берга с остывшим утренним кофе.

В рубке было тихо, по периметру горела аварийная подсветка. На правой консоли мигала красная отметка кормового шлюза со статусом «временно изолирован, требует ремонта на Земле». Статус не изменится, пока «Эрида» не войдёт в систему Земли: на корабле шлюз уже не починят.

Алиса посмотрела на отметку.

С Бергом она ходила в рейсы восемнадцать лет, если считать две короткие миссии до «Эриды». Она привыкла: любая аварийная отметка на схеме корпуса — его участок. К утру Берг сам приносил сводку и говорил, что придётся чинить на Земле. Теперь сводку никто не принесёт. Правое плечо у Алисы с обеда сводило, но она его не растирала.

* * *

Открыла журнал санкционированных приказов — личный реестр капитана. Прокрутила его до записи за 367-й день.

«367-й день. Увеличение времени подтверждения сигнала датчика разгерметизации в кормовом отсеке до пяти секунд на период до возвращения на Землю. Медицинское обоснование: снижение нагрузки на экипаж после серии ложных срабатываний. Подал: К. Х. Подписала: А. Н.»

Её подпись.

Под ней, меньшим шрифтом, стояло: «Технически согласовано: Д. Берг». Берг тогда подтвердил, что регулировка не повлияет на безопасность. Алиса поверила Корену; Берг, судя по подписи, тоже.

Через два дня датчик сработал с пятисекундной задержкой. Поэтому заслонка начала закрываться с той же задержкой.

По регламенту задержка сигнала укладывалась в десятисекундный допуск для медленной утечки. Корен днём сослался именно на него. При мгновенном разрыве уплотнителя этот допуск применять было нельзя: шлюз потерял давление за пять секунд.

При прежней настройке датчик сработал бы сразу, и заслонка успела бы перекрыть разрыв до полной декомпрессии шлюза. После регулировки она начала закрываться, когда Берг уже не мог дотянуться до ручного рычага.

Алиса трижды повторила расчёт в уме, чтобы не ошибиться.

Из журналов следовало, что задержку вызвала регулировка датчика. Свидетельств того, что Корен знал о скором разрыве уплотнителя или повредил его, Алиса не нашла. Решение Холта привело к смерти Берга. Данных для обвинения в умышленном убийстве не хватало.

Утром, собираясь на вахту, Алиса задержала взгляд на фотографии первой команды «Тритон-1», которая висела над столом в каюте: восемь человек, все живые; она сама моложе на двадцать с лишним лет, без седой пряди. Раньше Алиса считала, что капитану, который узнаёт о смерти на своём корабле только по сигналу датчика, пора уходить со службы.

* * *

Она долго смотрела на экран. Возможно, Корен действительно пытался избавить экипаж от ложных тревог, а старый уплотнитель просто отказал. Была ли авария случайной, Алиса пока не знала.

Чтобы понять, ей нужно было вернуться к старым журналам. В прошлый раз Алиса поверила Холту. Теперь надеялась найти то, что тогда пропустила.

* * *

Открыла журнал проходов по картам доступа. Запросила период с 21:00 345-го дня до 06:30 346-го дня. Именно его Марта просила проверить на 358-й день. Алиса тогда просмотрела журнал сама.

Ответ пришёл через десять секунд.

Журнал подтвердил прежнее. Эйсе вечером вышла из лазарета, в двадцать один ноль пять зашла в каюту, заперлась и до утра не выходила. Карточка Холта после отбоя оставалась в его каюте до шести тринадцати.

Та же формулировка вошла в дополнение к отчёту, которое Алиса подписала на 347-й день, а затем — в открытый протокол: «Моя карточка всю ночь оставалась в каюте. Других карточек возле каюты Эйсе система не зафиксировала».

В журнале нарушений не было, и Алиса остановила проверку. Теперь она посмотрела на те же записи иначе и поняла: картридж могли подменить заранее, до того как Эйсе ушла к себе. Она уже подозревала Холта: фентанил взяли из его наркотического сейфа; задержку датчика ввели по его предложению. Эту версию следовало проверить ещё на 358-й день.

Алиса закрыла журнал доступа.

* * *

На 354-й день Алиса видела только автоматическую сводку нарушений. Теперь запросила полный журнал доступа в лабораторию за ночь перед смертью Лин.

Лин вышла из лаборатории в двадцать три восемнадцать. В двадцать три сорок семь Холт открыл дверь медицинским кодом и вошёл; через семь минут вышел. Утром Лин вернулась одна. В официальном отчёте был только его дневной визит.

Алиса подняла автоматический архив стенда. В двадцать три ноль две, перед уходом Лин, стенд автоматически сделал последний снимок: дополнительный сигнальный отвод закрыт светлой изолирующей муфтой. На снимках, которые Холт сделал после смерти Лин, провод шёл к терминалу без муфты. В рабочем журнале Лин не отметила изменений схемы после двадцати трёх.

Обе фотографии она сохранила в капитанский архив. Этих двух снимков для ареста не хватало: муфту могла снять сама Лин, не отметив этого в журнале. Ночной визит Холта Алиса объяснить не могла.

* * *

Если Самир никого не убивал, значит, она сама подписала приказ о его изоляции на основании подброшенной улики. Шприц и картридж кто-то подложил в его мастерскую; в картридже обнаружили тот же фентанил, что и в крови Эйсе. Помимо этих улик Холт ссылался на карточку Самира. В журнале карточка появилась в лазаретной зоне на 351-й день, через пять суток после смерти Эйсе. Эта запись не имела отношения к ночи убийства, но Холт представил её как доказательство.

Алиса открыла полный журнал изолятора. В 02:13 дверь открыли общим медицинским кодом. В 02:21 тем же кодом дыхательный датчик перевели в сервисный режим на час. В материалах, которые Холт передал ей после смерти Самира, обеих записей не было. Общий код не указывал, кто им воспользовался; Алиса установила только, что сервисный режим включили вручную.

* * *

В двадцать три тридцать Алиса закрыла рубку, включила автокурс и направилась к себе. У двери Корена она не остановилась: внутри было тихо, он, видимо, уже спал.

В каюте открыла капитанский сейф, опечатанный после возвращения с «Архе». Доступ: только её карта и её сетчатка.

Внутри лежали табельный пистолет калибра девять миллиметров, два полных магазина и два запасных патрона. По регламенту фонда для миссий класса «Тритон» оружие выдаётся на случай неустранимого инцидента, бунта или нарушения карантинной изоляции. Последний раз Алиса брала пистолет в руки после возвращения десанта с «Архе», когда Холт сдал его обратно в сейф; с тех пор оружие лежало нетронутым.

Достав его, она проверила магазин, патронник и предохранитель, положила обратно и закрыла сейф. В девяносто первом, после Базеля, она проходила комиссию фонда: формально ещё оставалась капитаном, но рейса ей уже не давали. Корен ради неё воспользовался правом вето. Тогда Алиса подумала, что у этого человека сухие и спокойные руки и что рядом с такими руками она всё равно сможет работать. Сейчас у неё сжалось горло. Она не стала вспоминать дальше.

* * *

Подумала о Марте.

Марта сидела в каюте под наблюдением Корена уже больше недели. Корен заходил утром и вечером. По вечерам приносил мелатонин и следил, чтобы Марта положила таблетку на язык. По регламенту это была стандартная профилактическая мера при такой клинической картине.

Алиса не заходила к Марте с третьего дня изоляции. Постояла тогда у двери, спросила: «Как ты?», услышала: «Нормально» — и ушла.

Сейчас Марта оставалась единственной на «Эриде», кто продолжал ему сопротивляться. Корен держал её взаперти.

И всё же Алиса к Марте не пошла.

Чтобы объяснить свои подозрения, пришлось бы раскрыть всё найденное в журналах. Корен мог узнать о разговоре и первым добраться до Марты: у него были лекарства и доступ в её каюту.

Алиса решила собирать доказательства и следить за Кореном, не выдавая своих подозрений. Его медицинский код оставила действующим: блокировка сразу показала бы, что она начала проверку. В капитанском контуре восстановила собственный доступ к каюте Марты и включила беззвучное оповещение о каждом открытии двери. Камеру в коридоре перевела на непрерывную запись, сигнал вывела на наручный терминал. В таблице медицинских доступов эти изменения не отображались.

Журналы она будет запрашивать днём, когда капитан обычно занимается документами, под предлогом подготовки архивов к передаче на Землю. Холт привык, что в эти недели капитан перебирает корабельные записи. Пусть всё выглядит штатно.

Алиса понимала, что так оправдывает себя. За тринадцать лет рядом с Кореном она привыкла молчать. Марту она не предупредила, потому что боялась за неё. На Земле Алиса разберётся, почему промолчала. Пока нужно было ждать и собирать доказательства.

* * *

Достала слабое успокоительное, которое Корен выписывал ей на длительные рейсы, но принимать не стала. Таблетку запечатала в пакет для образцов и убрала в капитанский сейф. Лежала минут двадцать с открытыми глазами.

Уснула.

Снов не запомнила.

* * *

На следующее утро в семь Алиса была в рубке.

Корен зашёл в семь пятнадцать, с чашкой чая. Молча прошёл к её пульту, посмотрел на навигационный экран и спросил:

— Курс штатный?

— Штатный.

— Ещё одно. Сегодня отправляем семье Берга формальный пакет: отчёт, медицинское заключение, личное письмо. Ты подпишешь.

— Подпишу.

— Письмо подготовлю к обеду.

— Хорошо.

Корен ушёл.

Алиса смотрела на экран минуту, потом открыла внутренний реестр текущих статусов экипажа. Берг уже появился отдельной строкой с пометкой «погиб 16:41 369-го дня», но запись ещё не ушла в формальный архив. Раньше, когда Алиса подписала формальный пакет по Ортис, система закрыла соответствующую строку в реестре. В пациентском списке оставались три незакрытые записи: Вейл М., Парех С. и Кобаяси Э. Двое из этих пациентов уже находились в холодильной камере. Алиса должна была закрыть статус Эйсе на 347-й день, Самира — на 362-й, но с тех пор так и не подписала записи. Пока система не зарегистрирует подпись капитана, пациентская запись остаётся открытой.

Записи Самира и Эйсе она открывать не стала. Обновит их сегодня, когда сможет к ним вернуться. Корен числился офицером и в пациентский реестр не входил.

Алиса поняла: проверка пациентского реестра подозрений не вызовет. В нём были только записи о пациентах и подтверждённых смертях. Закрыла реестр.

К одиннадцати Корен принёс письмо Эльзе. Алиса прочитала, подписала и вернула его Корену; к двенадцати пакет ушёл с очередной передачей. Эльза получит его через несколько часов. Алиса вспомнила, как раньше в это время они с Бергом садились у него в каюте играть и подолгу не могли закончить партию: Берг обдумывал позицию в эндшпиле, а она не досчитывала варианты до конца.

В тот день Алиса не пришла в кают-компанию на обед.

Глава 43

Журнал корабельного врача. Д-р К. Холт.

День 369 миссии. Поздний вечер.

Берг мёртв.

Хронология в формальном протоколе. Утром передам капитану. Здесь записываю остальное.

В шестнадцать тринадцать он закрыл сегмент топливопровода и доложил по связи, что возвращается. По расчёту до шлюза оставалось четыре с половиной минуты; Берг шёл без спешки. В шестнадцать восемнадцать в шлюзе кормовой секции отказал внешний уплотнитель — стандартное резиновое кольцо, артикул EX-114, партия девяносто пятого года. По графику его должны были заменить в порту назначения через сто девять дней.

Полная декомпрессия шлюза заняла пять секунд. Берг был в лёгком полугерметичном комплекте без шлема и только начал переодеваться перед проходом; воздух из лёгких вышел за две секунды. Через три минуты я открыл внутреннюю дверь шлюза. К этому моменту аварийная герметизация перекрыла брешь и давление восстановилось. Я перенёс Берга в медицинский отсек. Через шесть минут после доставки началась фибрилляция; восстановить сердечный ритм мне не удалось. Реанимацию я прекратил в шестнадцать сорок одну, через девятнадцать минут после доставки.

Алиса всё это время стояла у двери и не вмешивалась. Когда я объявил время, она не двинулась с места ещё минуту.

Мы вышли в коридор. Я её обнял. Она прижалась к моему плечу секунд на пятнадцать, не плакала. Потом отстранилась и пошла в рубку.

Я остался у тела ещё час: закрыл Бергу глаза, уложил руки вдоль тела, накрыл простынёй. Один я не справился бы, поэтому позвал Алису по связи. Она пришла и помогла; в холодильную камеру мы перенесли его вдвоём, молча.

В Базеле, в две тысячи восемьдесят девятом, я однажды переносил с патологоанатомом тело своего бывшего пациента — он был выше меня на голову, и мы тогда долго примерялись, как его поднять. Сегодня, пока мы с Алисой шли по коридору, я почему-то это вспомнил. Берг тоже был выше меня; на этом объяснении пока остановлюсь.

* * *

В двадцать ноль три экипаж собрался в кают-компании на десять минут. Алиса сказала ровно три фразы: Берг был хорошим человеком, мы дойдём до Земли, осталось сто девять дней. Марты на сборе не было: она под наблюдением, я сам сообщил ей в каюте.

Самир в кают-компанию тоже не пришёл. Я это отметил и тут же поправился: Самира нет уже вторую неделю. Пока такие сбои случаются только в мелочах и объясняются обычной нагрузкой.

За пятнадцать лет работы с космическими экипажами пятеро пациентов стали мне близкими. Берг стал шестым: несколько рейсов мы провели вместе. Я веду этот счёт и сегодня сделал шестую зарубку. Знаю, зачем он мне: после записи проще вернуться к работе.

* * *

Это был наш пятый совместный рейс. Я впервые увидел его в две тысячи девяносто седьмом, в коридоре стенда в Мюнхене, во время отбора пилотов для первого рейса «Эриды» к Сатурну. Он сидел и читал шахматный сборник Капабланки. Я это запомнил, потому что ни один пилот в моей практике до того Капабланку не читал.

Жена у него — Эльза. Они познакомились между его вторым и третьим рейсами и через четыре месяца поженились. Эльза работала в патентном бюро в Гамбурге. Говорила тихо, с суховатым юмором. Берг часто повторял её фразы.

По словам Берга, перед последним стартом Эльза сказала: «Не геройствуй. Просто вернись». Посадочный талон с этой фразой на обороте он держал у изголовья койки. Я дважды замечал талон во время плановых осмотров.

Про дождь Берг заговорил на втором месяце миссии, в кают-компании.

— Я не скучаю по Земле. Я скучаю по погоде. Это, наверное, разные вещи, доктор.

Сказал серьёзно, словно ставил диагноз. Я занёс фразу в его карту.

Сегодня я перечитал эту запись, а потом сел за журнал. Сейчас больше ничего из его карты вспомнить не могу.

Письмо Эльзе отложил до утра. Ночью у меня такие письма не получаются. После Юсуфа я написал три черновика; утром все отправил в корзину.

* * *

Доска Берга осталась у Марты. Белая пешка стояла на e4, остальные фигуры — на исходных местах.

Заходил к Марте дважды. К чаю она не притронулась. Снова спросила, почему после моей регулировки датчик стал срабатывать с пятисекундной задержкой. Я ответил то же, что раньше. Алиса утвердила решение до аварии; обоснование есть в карте.

С завтрашнего дня — семь миллиграммов мелатонина. Утром спрошу, как она спала, и задержусь дольше. Кроме Берга, она в последние недели никого к себе не подпускала.

* * *

Утром сначала зайду к Марте, потом займусь письмом. До отправки Алиса должна его подписать. После отправки — остальной обход. Отказ уплотнителя разберу последним.

До Земли сто девять дней.

— К. Х.

Глава 44

Марта проснулась в шесть.

Начался четвёртый день полной изоляции. С 361-го дня дверь запиралась в режиме наблюдения, но до гибели Берга к Марте мог входить старший офицер. Во время аварии капитан заблокировала пропуск старшего офицера, а на следующее утро Корен оформил полную медицинскую изоляцию. На панели у двери после этого значился только медицинский доступ Корена; капитанский контур там не показывался. В первое утро нового режима Марта подошла к двери и приложила ладонь к панели. Открывать дверь она не пыталась, только проверила, дрожит ли рука. Рука не дрожала, и это её тревожило. Счёт Марта вела в отдельном файле планшета: короткие палочки, по одной после утреннего умывания. К четвёртой палочке распорядок стал привычным: Корен приходил в семь и в двадцать. Остальное время Марта была одна.

В семь Корен приходил для осмотра: измерял давление и пульс. Наутро после смерти Берга он повысил вечернюю дозу до семи миллиграммов.

В двадцать Корен возвращался «поговорить».

— Как спала?

— Лучше.

— Настроение?

— Ровное.

Услышав «ровное», Корен делал запись в карте, выдавливал таблетку из блистера на ладонь Марты и ждал, пока она положит её на язык. Марта прятала таблетку под язык и после его ухода выплёвывала. Замечал ли Корен уловку, она не знала: он продолжал приносить таблетки и ничем себя не выдавал. Весь разговор теперь укладывался в два вопроса.

После утреннего осмотра он ставил на стол дневной паёк: контейнер с супом и белковой порцией, хлеб, герметичный пакет с водой. Вечером уносил пустую тару. Марта съедала достаточно, чтобы Корен не записал в карту «отказ от еды».

Последний раз Алиса приходила на третий день наблюдения, ещё до гибели Берга. Постояла у двери.

— Как ты?

— Нормально.

Алиса ушла. Потом Марта ещё несколько раз слышала, как она проходит по коридору. В дверь Алиса не стучала.

Марта уже могла спокойно думать о Самире, Эйсе и Лин. С Бергом не получалось. У иллюминатора стояла его шахматная доска: белая пешка на e4, остальные фигуры на исходных местах. Марта её не разбирала.

* * *

В это утро Корен не пришёл в семь.

Марта подождала до семи десяти, потом встала и подошла к двери. Постучала. Ответа не было. Постучала ещё.

Через минуту Марта услышала его шаги в коридоре. Дверь открылась.

— Извини, — сказал он. — Был в рубке с капитаном. Утренняя сверка курса.

— Хорошо.

Он зашёл, поставил аптечный кейс на стол. Манжета. Пульс.

Перед уходом сказал:

— Марта.

— Да.

— Послезавтра проведём плановый психологический осмотр. Полный. По регламенту такие осмотры проводят раз в три месяца.

— Хорошо.

— Тогда послезавтра, в десять. У меня в кабинете.

— Хорошо.

Он вышел. Замок щёлкнул.

Марта осталась стоять у стола.

* * *

Суббота. До возвращения «Эриды» на околоземную орбиту сто пять дней, чуть больше трёх месяцев. На орбите карантинная команда возьмёт экипаж под наблюдение, а сотрудники фонда начнут аудит. Корен уже не останется с экипажем наедине. До встречи с ними далеко; спешить ему незачем. Полный осмотр в его кабинете давал удобное прикрытие: он мог сделать Марте укол, а потом написать в заключении: «острая декомпенсация, передозировка».

Марта поняла это за двадцать секунд и начала считать, не двигаясь. Левой рукой держала планшет за край; большой палец тёр один и тот же угол.

Два дня до осмотра.

* * *

Марта перебрала в уме всё, что у неё осталось.

Капитан в союзники не годится. С Алисой Марта уже говорила; после того разговора капитан к ней больше не заходила. Берг и Самир мертвы. От Лин остались офлайн-копии рабочих файлов, от Эйсе — дневник в той же папке.

Видео с «Архе» занимало сорок гигабайт. На записи Корен во время провала связи пятнадцать минут слушал аудиокарточку. К концу записи лицо у него стало пустым. По этому фрагменту можно установить момент заражения.

Аудиокарточка у Алисы, в сейфе мостика. Не достать. Артефакт — в изоляционном боксе лаборатории. С триста пятьдесят четвёртого дня лаборатория опечатана по приказу капитана; без Алисы туда не зайти.

* * *

Марта подошла к шахматной доске, присела на корточки и посмотрела на пешку Берга, не касаясь её.

Села за стол. Открыла планшет. В файле «заметки» написала:

«373. К. назначил „плановый осмотр“ послезавтра, 10:00, в его кабинете. До осмотра два дня. До Земли сто пять дней. Действовать одной. На осмотр не идти. Все его действия фиксировать».

Закрыла планшет.

Подошла к иллюминатору. За стеклом была темнота; одна точка горела ярче остальных. Юпитер оставался в стороне от курса «Эриды». Марта прижалась лбом к стеклу и постояла минуту, дыша ровно.

Потом отошла, легла на койку, закрыла глаза.

Глава 45

Журнал корабельного врача. Д-р К. Холт.

День 375 миссии.

В десять утра я подошёл к каюте Марты.

Сегодня у Марты плановый психологический осмотр, назначенный два дня назад. Полный. По регламенту такие осмотры проводят раз в три месяца. Назначение я внёс в её карту и согласовал с капитаном. В расписании отвёл на осмотр два часа; приготовил чай и разложил на столе протоколы.

Открыл дверь.

Марта сидела за столом в чистой рабочей форме. Планшет был закрыт. В углу у иллюминатора стояла шахматная доска Берга: белая пешка на e4, остальные фигуры — на исходных местах.

Она посмотрела на меня.

— Доброе утро, — сказал я. — Пора.

Помолчала. Потом сказала:

— Нет.

— Нет?

— Я не пойду.

— Марта. Это плановый осмотр. По регламенту обязательный.

— Я не пойду.

— Ты понимаешь, что я обязан зафиксировать в карте твой отказ от обязательного осмотра как нарушение.

— Понимаю.

— Тогда я вправе ужесточить ограничения. Принудительный осмотр завтра. Если откажешься снова, переведу тебя в медицинский бокс до возвращения на Землю.

Она кивнула.

— Понимаю.

— Тогда?

— Я всё равно не пойду.

Я смотрел на неё минуту. Она не отводила взгляд.

Я закрыл дверь.

* * *

По дороге в кабинет я отметил следующее.

Марта в норме. Говорила спокойно, последствия отказа понимает. Решение подтвердила без колебаний. Признаков декомпенсации нет.

В моей практике пациенты, замечавшие первые признаки обострения, иногда заранее писали письмо. Так им было проще изложить свою версию до первого вопроса врача. Марта письма не показывала, но к отказу подготовилась. По взгляду я понял, что она всё решила ещё до моего прихода.

* * *

Вслух она меня ни в чём не обвинила. Она могла опираться на наблюдения за мной или на дополнительные данные, которых я не учёл.

Источников три.

1. Файлы Лин. Её планшет лежал в общем мешке с личными вещами, который я забрал из каюты; опись подписала Марта. Если Марта сделала копии, они у неё на планшете. Планшет под наблюдением, но локальные файлы с него я считать не могу. 2. Видео внутренних камер «Архе». Хранится в её рабочем архиве за период карантина — с 332-го по 340-й день миссии. Этот раздел архива я не проверял. 3. Личные наблюдения, накопленные за месяцы. Любого из этих источников хватило бы, чтобы Марта заподозрила меня.

План придётся изменить.

Завтра я не стану проводить объявленный принудительный осмотр. После угрозы Марта будет сопротивляться сильнее, и добиться сотрудничества станет труднее. Ночью зайду к ней без аптечного кейса и формального протокола, только поговорить. Понаблюдаю за реакцией и постараюсь снизить её настороженность перед утренним визитом.

Вечером согласую изменение с капитаном.

— К. Х.

Глава 46

Около двадцати двух Корен вышел в кают-компанию; Марта услышала его шаги в коридоре. В двадцать два сорок он вернулся к себе. Перед сном Корен обычно читал около получаса, затем гасил свет. За восемь месяцев Марта выучила его вечерний распорядок наизусть. Привычки матери она помнила хуже.

По корабельному распорядку Алиса должна была спать. В рубке курс держал автопилот.

Марта осталась за столом и включила боковую лампу. С детства, когда ей было страшно, она не зажигала верхний свет: казалось, что в темноте за окном её никто не видит; включишь свет — увидят. Дома в Орегоне за окном был сосновый склон; здесь, за иллюминатором, — пустота. Но верхний свет Марта всё равно не зажгла.

* * *

Открыла планшет. В папке «черновики Лин» лежало четырнадцать файлов. За последние двое суток Марта трижды перечитала все четырнадцать. Снова открыла note_10.md.

«Если К. слушал, он может быть носителем».

Затем note_14.md — последний, написанный за день до смерти Лин:

«Один источник. Это передача. Утром перепроверить автокорреляцию и только потом сообщать».

Закрыла оба файла. Открыла собственный файл «заметки», прокрутила вниз:

«364. Видеозапись „Архе“, рубка, 18:28–18:44. К. вошёл один во время провала связи, открыл бокс с аудиокарточкой, надел наушники. Слушал 15 минут, не отвлекаясь. К концу прослушивания лицо пустое. Отключил камеру».

«369. 16:41. Берг».

«373. К. назначил „плановый осмотр“ послезавтра, 10:00, в его кабинете. До осмотра два дня. До Земли сто пять дней. Действовать одной. На осмотр не идти. Все его действия фиксировать».

«375. Отказала. К. назначил принудительный осмотр на завтра».

* * *

Открыла видео cam_rub_332 ещё раз, перемотала к 18:28 и запустила без звука.

Корен подошёл к консоли, открыл чёрный пластиковый бокс, достал проводные наушники, подключил и надел их. Потом сел в пилотское кресло. Лицо нейтральное. Минута, три, семь.

На пятнадцатой минуте остановила запись. Утром в лазарете она снова увидит это лицо. От этой мысли похолодело под рёбрами.

Закрыла файл.

* * *

В смерти Эйсе, Лин и Самира Марта винила Корена. С Бергом уверенности не было. По распоряжению Корена время подтверждения сигнала датчика разгерметизации увеличили до пяти секунд, и аварийная заслонка стала закрываться с той же задержкой. Марта не могла доказать, что он знал о скором отказе уплотнителя. Одних подозрений хватало, чтобы утром не идти с ним добровольно.

Если утром она позовёт Алису, та не услышит. До Земли оставалось сто три дня, до утра — несколько часов.

* * *

Личный канал остался единственным способом обратиться к Земле. Корабельный передатчик отправлял пакеты дважды в сутки. Корен видел только метаданные — размер и время отправки. Содержимое пакетов шифровалось по требованиям фонда.

Открыла новый документ. Заголовок: «Сводный отчёт. Д-р К. Холт, „Эрида“, дни 332–375». Писала сплошным текстом — так она обычно делала записи от руки в кают-компании, когда торопилась.

По Эйсе: в её крови нашли фентанил из корабельного запаса. Штатный код наркотического сейфа был у Холта, аварийный — у Алисы; инженер мог обойти замок, сняв панель. Холт знал о предварительных выводах Лин и накануне её смерти осматривал установку в лаборатории. В мастерской Самира нашли шприц и картридж S-16 с фентанилом, но Самир утверждал, что улику подбросили. Перед гибелью Берга по решению Холта время подтверждения сигнала датчика разгерметизации увеличили до пяти секунд; аварийная заслонка стала закрываться с той же задержкой. Марта не знала, доказывает ли это умысел. Отдельно она описала запись cam_rub_332: во время провала связи Корен пятнадцать минут сидел в наушниках, к концу прослушивания лицо стало пустым. Лин писала в черновиках, что слушавший сигнал «может быть носителем».

Марта перечитала текст: он напоминал предсмертную записку. Корен тем временем спал за двумя переборками.

Сохранила.

Включила запись.

— Говорит интерн-психолог Марта Вейл, идентификатор фонда К-Р/4218. День триста семьдесят пятый. Если со мной что-то случится до возвращения, в этом пакете сводный отчёт и копии файлов. Прошу проверить. Аудиозаписи с «Архе» в пакете нет. Если получите её с корабля — не слушайте, работайте со спектром.

Остановила. Прикрепила отчёт, файлы Лин, видео cam_rub_332, собственные заметки. Поставила сообщение в очередь: оно уйдёт с утренним пакетом.

* * *

Закрыла планшет и положила его под матрас.

Подошла к иллюминатору. За стеклом была темнота, в углу — маленькая светлая точка Юпитера. Марта вспомнила старый китайский календарь у мамы в Орегоне. На ноябрьском развороте красная точка обозначала восход Марса. В детстве Марта думала, что это глаз. Вернулась к столу.

В час двадцать Корен постучал в дверь.

Глава 47

Он пришёл не по графику. Обычно Корен заходил утром и вечером, до отключения верхнего света. После полуночи — никогда.

Марта сидела за столом в форме при свете боковой лампы. Уснуть не получилось. Каждый раз, когда она закрывала глаза, перед ней возникало пилотское кресло из записи cam_rub_332.

Стук был ровный, негромкий. Берг стучал дважды, выдерживал паузу и повторял. Сейчас стучали без перерыва, секунд пять.

Снаружи щёлкнул замок. Она встала, подошла к двери и открыла.

Корен стоял в коридоре. В медицинской форме, без аптечного кейса. В руках две чашки чая.

— Можно? — спросил он.

Она отступила. Он вошёл.

* * *

Одну чашку поставил перед ней, вторую — перед собой, на край стола. Сел в её кресло у двери. Дверь оставил приоткрытой, хотя обычно закрывал.

— Я тебя не разбудил, — сказал он без вопросительной интонации.

— Нет.

— Я так и думал.

Помолчал.

— Марта. Я пришёл просто поговорить.

— Хорошо.

Он подержал чашку в руках, не пил. Поставил.

— Тот Корен, которого ты помнишь, любил тебя как дочь. Можешь мне не верить, но это правда.

Марта не ответила.

— Ты считаешь меня причастным к гибели Эйсе, Лин, Самира и Берга. Я понимаю твои подозрения.

— Хорошо.

— В ночь смерти Эйсе я не запер стойку. Перед тем как Берг вышел в кормовой отсек, я увеличил время подтверждения сигнала датчика. За это отвечаю. Но никого не убивал.

Марта смотрела на него. Лицо у него было мягким и спокойным, как раньше. Корен чуть прищурился — обычно так он выглядел, когда сосредоточивался. В марте на одном из сеансов она описала знакомое давящее ощущение. Он сказал: «Так тело реагирует на дезориентацию, Марта. Мы с тобой это разберём». Тогда Марта поверила. Сейчас рядом с ним она снова пыталась понять, можно ли доверять тому, что чувствует.

— Хорошо, — сказала она.

* * *

Он чуть наклонился вперёд.

— Сегодня утром в восемь я сниму блокировку. Приходи в лазарет. Сделаем биохимию и короткий неврологический осмотр. Если всё в норме, я в тот же день отменю режим наблюдения.

Марта дышала ровно.

— Тебе важно, чтобы тебя не отстранили по медицинским показаниям. Если утром всё будет в норме, я дам тебе хорошую характеристику. В Цюрихе тебя ждёт Хофштеттер. Тебе двадцать шесть.

На этот раз имя преподавателя он назвал правильно. Сразу после карантина он сказал «Байер», сейчас — «Хофштеттер». Марта не знала, вспомнил ли он сам или заранее проверил имя, но надеялась на первое. Чай она не тронула.

— Я приду, — сказала она.

— В восемь?

— В восемь.

Он улыбнулся. На миг Марта узнала прежнюю улыбку — так Корен улыбался на триста двадцать восьмой день, когда после зачёта сказал: «Четырнадцать из пятнадцати». Потом она заметила: оба уголка губ поднялись одновременно. Обычно правый поднимался первым, через полсекунды — левый. В Базеле Корен шутил, что так стало после коронки, которую стоматолог поставил ему лет в семнадцать.

— Хорошо. Спасибо, Марта.

Он оставил чашку на столе, встал и подошёл к двери. На пороге обернулся.

— Не уверен, что ты придёшь. Возможно, согласилась, только чтобы я ушёл. В восемь буду ждать. Если не придёшь, зайду сам — без кейса, просто поговорить.

— Хорошо.

— Спокойной ночи, Марта.

— Спокойной ночи.

Он закрыл дверь. Снаружи щёлкнул замок.

* * *

Марта ещё минуту сидела за столом, глядя на две полные чашки. Корен не выпил ни глотка. На вводном семинаре в Цюрихе он говорил: если предлагаешь пациенту чай, сначала отпиваешь сам.

К своей чашке Марта не притронулась. Корен всегда сам заваривал чай в лазарете, на одной и той же плитке, в одном и том же чайнике. Марта знала этот вкус.

Марта вылила чай из обеих чашек в раковину, вымыла их и поставила сушиться. Пальцы слушались хуже обычного. Сначала одна чашка громко задела бортик, потом вторая. В раковине остались две чаинки; Марта смыла и их. Утром Корен придёт за ней и может понять, что чай она не выпила.

Вернувшись за стол, Марта нащупала под манжетой старый шрам от ожога. Она получила его в детстве, на кухне в Орегоне. Прижала запястье к шероховатому ребру стола и медленно повела рукой вдоль края. Стало немного легче.

Глава 48

Холт постучал в её дверь в семь сорок пять.

Марта с шести сидела за столом в чистой рабочей форме. Ночью она не спала. Холт открыл дверь медицинским кодом раньше, чем Марта успела встать. Он вошёл в медицинской форме, с аптечным кейсом на ремне.

— Марта.

— Доктор.

— Я велел прийти к восьми. Решил не ждать и пришёл сам. Я ведь предупреждал.

— Говорили.

— Идём в лазарет. Сейчас.

Она встала, оставила планшет на столе и прошла к двери, не задержавшись у зеркала. Холт пропустил её вперёд и закрыл за собой.

В коридоре в этот час было пусто: Алиса должна была быть в рубке, корабль шёл штатно. Марта шла впереди. Холт держался слева, отставая на полшага; ему достаточно было протянуть руку, чтобы схватить её за локоть.

Через две минуты они дошли до лазарета.

* * *

В лазарете было тихо. На столе в кабинете лежала открытая карта Самира. Со дня его смерти Холт так её и не убрал.

— В мой кабинет, пожалуйста.

Она вошла. У ближней стены, напротив рабочего стола Холта, стояло кресло пациента. Дверь за её спиной вела обратно в лазарет.

Он закрыл дверь и приложил карточку к панели. Засов изнутри не задвинул.

— Сядь.

Она села в кресло пациента. Положила руки на колени. Дышала ровно.

Холт прошёл к своему столу и открыл аптечный кейс. Достал безыгольный шприц «Юниджет» и картридж в синей упаковке. На упаковке было указано: S-16, «Амфорал-М»; серия та же, что у картриджей в стойке.

Вставил картридж в шприц. Поднёс к свету, проверил.

— Доктор.

— Да.

— Вы обещали прийти без кейса.

— Планы изменились, Марта. За последние недели ты меня утомила.

Он подошёл. Левой рукой обхватил её правую кисть и развернул ладонью вверх. В правой держал шприц.

Марта рванулась.

* * *

Марта ударила его коленом в бедро. Он пошатнулся, но не отпустил. Свободной рукой она ударила Холта по правому запястью и отвела шприц в сторону. Вывернулась из хватки, вскочила и кинулась к двери.

Дверь не открылась. Марта дёрнула ручку ещё раз и поняла: Холт уже запер дверь своей карточкой.

Он догнал её в три шага и толкнул в плечо. Марта ударилась о стену, отскочила и метнулась к его столу, обогнув кресло. Схватила медицинский планшет и бросила в Холта.

Он отбил планшет рукой. Тот упал, экран треснул.

Холт дышал тяжелее обычного; лицо оставалось спокойным.

— Не сопротивляйся, Марта. Иначе повредишь руку.

В шкафу за его столом стоял открытый лоток с инструментами. Марта потянулась к скальпелю.

Он её опередил: схватил за запястье и вывернул руку. Марта вскрикнула. До скальпеля она не дотянулась.

Он повалил её на пол у стола лицом вниз и левой рукой придавил плечо к полу. В правой держал шприц.

Она извернулась под ним и перевернулась лицом вверх. Коленом он прижимал её правую руку к полу чуть выше локтя, левой рукой удерживал левое запястье. Шприц завис над её правым предплечьем.

Она смотрела ему в спокойное лицо, но его взгляд казался чужим. Больше ничего подумать не успела.

* * *

Марта почти не услышала выстрела — лишь почувствовала всем телом короткий глухой толчок.

Холт дёрнулся один раз. Шприц выпал у него из руки и покатился по полу.

Он осел на бок, повернувшись лицом к Марте. Глаза остались открытыми. От правого виска по щеке потянулась тёмная полоса.

Марта лежала под ним секунду. Потом сообразила, что он её больше не держит. Толкнула его плечом, выбралась из-под тела.

Она села на пол, прислонилась спиной к стене. Её мелко трясло — впервые за все эти недели. Она прижала ладони к холодному полу, но дрожь не унималась. Подняла голову.

Дверь кабинета была открыта. На пороге стояла Алиса с табельным пистолетом из капитанского сейфа. Она держала его обеими руками. Ещё несколько секунд ствол был направлен на тело Холта, потом Алиса опустила пистолет.

— Вейл. Ты цела?

Марта не сразу ответила. Сглотнула.

— Да.

Алиса вошла в кабинет, закрыла дверь и задвинула засов. Подошла к телу, опустилась на одно колено и приложила два пальца к сонной артерии. Несколько секунд искала пульс, потом убрала руку.

— Мёртв.

На настенном индикаторе было семь пятьдесят две.

Марта смотрела на неё.

— Капитан.

— Да.

— Когда вы поняли?

Алиса не ответила сразу. Сначала посмотрела на Холта, потом на Марту.

— После Берга заподозрила. Убедилась сегодня, когда он пошёл за тобой.

Она встала. Положила пистолет на стол Холта рядом со шприцем. Подошла к Марте. Протянула руку.

Марта взялась за неё и поднялась.

Минуту они молча стояли друг напротив друга.

Потом Алиса сказала:

— Идём в рубку. «Эриду» ведём домой, а артефакт отправим к Юпитеру первой капсулой. Вторая всё равно не работает. Через восемь часов капсула будет готова к запуску.

— Хорошо.

— Тело перенесём в шестую камеру. Сможешь помочь?

— Смогу.

Они подняли Холта. Алиса взяла за плечи, Марта — за ноги. Вынесли молча.

В восемь двадцать две Алиса и Марта уложили тело Корена Холта в шестую холодильную камеру медицинского отсека «Эриды». Дверь камеры закрылась.

Марта стояла у двери ещё минуту. Алиса ждала в коридоре.

* * *

Из медицинского отсека вышли в боковой коридор. Алиса остановилась у двери лаборатории, сняла пломбу, которую поставила на 354-й день, и приложила капитанскую карточку. Замок щёлкнул.

Внутри было холодно. Алиса сняла внешний и внутренний экраны бокса, подняла колпак и отжала магнитный захват. Артефакт лежал на подставке.

Не снимая перчатки, Алиса взяла артефакт, опустила в герметичный контейнер и защёлкнула крышку. Затем убрала контейнер в стерильный мешок.

— Понесёшь ты, — сказала Алиса. — В рубке лежит свинцовая обкладка для капсулы.

Марта приняла мешок.

Алиса закрыла лабораторию и поставила новую пломбу, указав время.

* * *

Потом они пошли в рубку.

Глава 49

Через восемь часов Алиса вернулась к капитанскому пульту, а Марта села за пульт Берга.

Алиса открыла навигацию и вывела параметры первой спасательной капсулы. Проверка заняла две минуты.

— Артефакт у тебя? — Алиса не подняла головы.

— У меня.

— Положи контейнер в инструментальный ящик капсулы вместе со свинцовой обкладкой. Больше туда ничего не клади.

Марта отнесла контейнер в шлюзовой коридор, закрепила в инструментальном ящике капсулы и вернулась.

— Закрепила.

— Курс на Юпитер. Девяносто три дня до входа в атмосферу. После старта связь отключу.

— Вторая капсула?

— Не работает с девяносто третьего дня. После запуска капсулы возможности аварийной эвакуации у нас не останется. До Земли сто два дня.

— Я знаю.

— Юпитер.

— Юпитер.

Алиса завершила программирование. Подняла голову.

— Готово. Старт через одиннадцать минут.

В рубке было прохладнее обычного. Автоматика поддерживала температуру на градус ниже стандартной; после смерти Берга настройки никто пока не менял.

* * *

Пока ждали, Марта стояла у окна рубки. На обзорном экране Юпитер был бледным диском размером с горошину. Ладонь, прижатая к холодной обшивке, потела.

В назначенное время капсула отстрелилась. На изображении с внешних камер белая точка отделилась от корпуса. Через полминуты у неё появилась собственная отметка; через десять минут сама капсула затерялась среди звёзд, а через час с экрана исчезла и её отметка.

— Идёт, — сказала Алиса.

— Идёт.

Алиса закрыла окно навигации. Вывела на экран основной курс «Эриды». На увеличенном изображении Земля была бледно-голубой, с тонкой белой каёмкой. До орбитального захода сто два дня.

— Идём домой, Вейл.

Марта кивнула.

* * *

В двадцать три ноль три Марта была у себя в каюте.

Открыла планшет. Включила запись.

— Говорит интерн-психолог Марта Вейл, идентификатор фонда К-Р/4218. «Эрида», миссия «Тритон-3», день триста семьдесят шестой. В живых на борту остались двое: капитан Алиса Наумова и я. Сегодня в семь пятьдесят две капитан застрелила Корена Холта при его нападении на меня. Тело Холта в шестой холодильной камере. Эйсе Кобаяси, Лин Ортис, Самир Парех и Дмитрий Берг занимают первые четыре. Пятая пустует.

— Артефакт, найденный на корабле «Архе» на 332-й день, направили к Юпитеру в спасательной капсуле номер один. Расчётный вход в верхние слои атмосферы через девяносто три дня. Связь с капсулой отключена. Артефакт на «Эриду» не вернётся.

— При подходе к Земле я передам журнал Холта, свои записи, файлы Лин Ортис, дневник Эйсе Кобаяси, протоколы смертей, видео внутренних камер «Архе» и копию опасной аудиозаписи.

— Карантинной команде ООН и фонду: не слушайте аудиозапись целиком. Разбирайте её короткими фрагментами с перерывами, начиная с конца. Подробный порядок — в файле «letter_un.txt».

На этот раз Марта помолчала дольше.

— Через сто два дня мы выйдем на околоземную орбиту. Прошу провести карантин по полному протоколу и наблюдать за нами двадцать восемь дней. Биологические маркеры заражения могут отсутствовать. Если во время наблюдения у одной из нас обнаружатся провалы в памяти или стойкие изменения поведения, изоляцию не снимайте.

Выключила запись.

* * *

На второй день Алиса первой пришла к завтраку, принесла кофе и две чашки. За столом они молчали.

На четвёртый день Алиса сказала:

— Вейл.

— Да.

— Сядь. Я начну с Эйсе.

Они сели за стол в кают-компании друг напротив друга. На полке у окна стояла чашка Эйсе с синим ободом. После её смерти Берг чашку не трогал. Алиса посмотрела на неё и тоже оставила на месте.

— После смерти Эйсе Холт пришёл ко мне сам. Сказал, что её отравили фентанилом из его сейфа. В пяти флаконах оказался физраствор. Он предложил вести расследование тайно. Я занялась системными журналами, он — токсикологией.

— И журналы были чистыми.

— Карточка Холта всю ночь оставалась в его каюте. Я решила: картридж подменили заранее, Холт ни при чём.

— Анализ S-16?

— Сфальсифицирован. Фентанил был в картридже, который Холт выдал Эйсе. Подменил он картридж перед анализом или только вписал нужный результат — уже не установим.

— Почему ты продолжала ему верить?

— Потому что о фентаниле сообщил он сам. Я решила, что убийца скрыл бы результат и закрыл дело.

* * *

На шестой день Алиса закончила рассказ о первом медицинском отчёте. Под подозрением остались четверо: Холт, Алиса, Марта и Самир. Алиса вычеркнула Марту; Холт постепенно вернулся к версии о Самире.

— Он подталкивал тебя к Самиру?

— Осторожно. Ни на одной версии не настаивал. Казалось, он и правда ищет виновного.

* * *

Утром девятого дня Марта спросила первой:

— Когда погибла Лин, что ты подумала?

Алиса посмотрела на неё и помолчала.

— Что это несчастный случай. Я поверила Холту.

— А журнал доступа?

— Я открыла его только после Берга. В ночь перед смертью Лин Холт заходил в лабораторию на семь минут и не упомянул об этом в отчёте. На последнем снимке стенда, сделанном до его визита, сигнальный отвод был закрыт изолирующей муфтой. Утром муфты не было.

— После этого ты должна была его задержать.

* * *

На двенадцатый день Алиса сама вернулась к разговору:

— Триста пятьдесят восьмой день. Ты принесла мне таблицу.

— Помню.

— Я тебе отказала, потому что больше верила Холту.

— Вечером ты показала ему таблицу.

— Да. Он сказал: «Это стресс. Симптом, не диагноз».

— На следующий день он принёс картридж из мастерской Самира. В нём был тот же фентанил, что и в крови Эйсе.

— И ты согласилась на изоляцию?

— Сразу. Мне даже стало легче: я думала, что убийцу нашли.

— А когда Самир умер?

— Холт назвал это самоубийством на фоне диссоциативного эпизода. Я оставила заключение без подписи, но версию Холта приняла, хотя за три рейса ни разу не думала, что Самир способен покончить с собой.

* * *

На пятнадцатый день Алиса дошла до смерти Берга.

— Я не знаю, хотел ли Холт убить Берга. Знаю только, что без пятисекундной задержки заслонка начала бы закрываться при падении давления и успела бы перекрыть разрыв до полной декомпрессии. Холт обосновал регулировку с медицинской точки зрения, а приказ подписала я.

— Тогда ты поняла?

— Тогда я заново проверила всё, что раньше отбросила. Картридж Эйсе подменили заранее. Перед смертью Лин Холт был в лаборатории. В защищённом логе я нашла запись об удалении. Использовали карточку Холта, но лог сохранил только время и идентификатор операции; номера камеры в нём не было. Семь дней сверяла этот идентификатор с архивными ведомостями. Утром 376-го дня нашла пропавший фрагмент записи с камеры изолятора — с двух до половины третьего в ночь смерти Самира. Улику против Самира Холт принёс сам.

— Я сама предложила эту проверку. Если он не выходил из каюты, значит, я ошиблась.

— А я за неё уцепилась.

— И что ты сделала?

— В семь тридцать две закончила сопоставление. Пистолет уже был у меня под формой. Собиралась задержать Холта до его встречи с тобой.

— А я?

Алиса посмотрела на неё.

— Я настроила беззвучное оповещение об открытии твоей двери. Капитанский доступ у меня сохранялся. Ночью сигнал меня разбудил. Я увидела по камере: он вошёл без кейса, с двумя чашками, дверь оставил приоткрытой. Смотрела, пока он не вышел. После этого решила, что утром он дождётся восьми. Просчиталась.

— Это рационализация.

— Просчёт.

— В семь сорок я увидела на экране, как он идёт к тебе с аптечным кейсом. Накануне он обещал прийти без кейса, просто поговорить. Я пошла следом. Когда он прижал тебя к полу и поднёс шприц, я выстрелила. Следователи будут выяснять, защищала ли я тебя или казнила его.

— Ты думала о следствии.

— И о тебе, и о следствии. Я капитан.

* * *

На шестнадцатый день они ничего не говорили. У Марты болело под лопаткой: с двенадцатого дня она спала только на правом боку, отвернувшись от левой стены. За стеной проходил коридор к кабинету лазарета.

На семнадцатый день Марта перенесла шахматную доску Берга из угла на стол. На планшете открыла программу для записи партии.

Начали партию. Алиса — белыми, Марта — чёрными. На двадцать восьмом ходу Алиса отодвинула стул и сказала: «Хватит на сегодня».

Через три дня они доиграли партию, и Алиса выиграла.

Всё это время они почти не разговаривали.

* * *

На двадцатый день Марта впервые зашла в лазарет одна. В кабинете Холта ничего не изменилось: на столе лежала открытая карта Самира, которую никто не убрал, а у правого края стояла кружка «Базель 2089». Со дня вылета Холт лишь споласкивал её кипятком. Марта вымыла кружку, вытерла и поставила в шкаф к остальным чашкам.

Перечитывая журнал Холта перед отправкой на Землю, Марта нашла в записи за триста двадцать восьмой день упоминание о своём зачёте: пятнадцать, исправлено на четырнадцать, потом снова пятнадцать. Зачёркнутая цифра осталась видна. Марта дважды перечитала этот фрагмент и закрыла журнал. Когда поставила его на стол, руки не дрожали.

* * *

На двадцать второй день Алиса заговорила без повода:

— Я ошиблась, когда ему поверила. Мне стыдно, что почти месяц я помогала ему расследовать убийства, которые он сам совершал. После смерти Берга я ещё семь дней проверяла Холта и всё это время держала тебя в каюте.

— До Берга ты не знала.

— Да.

Марта не ответила. Алиса больше эту тему не поднимала.

В тот вечер Алиса снова забыла кофеварку на горелке; услышав свист, Марта вышла из каюты и выключила нагрев. Они об этом не говорили.

* * *

Капсулу запустили, и через девяносто три дня на «Эриде» сработал сигнал сближения с Землёй. До орбитального перехвата девять дней.

Марта подошла к иллюминатору рубки. Впереди Земля казалась маленьким бело-голубым шариком; один её край уходил в тень. До Земли оставалось двадцать миллионов километров.

По расчёту, в эти же часы капсула входила в верхние слои атмосферы Юпитера.

Марта смотрела на Землю. Дышала ровно. У ногтя безымянного пальца левой руки остался тонкий светлый шрам: она ободрала кожу о магнитный захват в инструментальном ящике капсулы, когда укладывала контейнер. Она провела по шраму большим пальцем и опустила руку.

Через девять дней их встретит карантинная группа. Потом двадцать восемь дней будут решать, заражены ли они.