Не стучите по артефакту!

Глава 1

Автобус высадил меня на остановке «Улица Берёзовая» родного Зареченска и укатил, обдав сизым выхлопом. Так чадят старые движки на дешёвых кристаллах.

Я остался стоять на потрескавшемся асфальте с сумкой через плечо. Всего-то у меня и осталась одна эта сумка. В ней как раз помещался итог двадцати семи лет жизни: несколько рубашек, набор отвёрток с рунными насадками (я не сдал его на прежней работе из принципа), да свидетельство о смерти отца в синей пластиковой папке.

Столичная жизнь осталась позади. Вместе с сокращением и письмом из отдела кадров: «Уважаемый Алексей Сергеевич Тихонов! Ваша должность оптимизирована. В двухмесячный срок вы должны…»

Из-за этой самой «оптимизации» я даже на похороны не смог приехать. А потом ещё пришлось дорабатывать два месяца, закрывать личные дела.

Отец не обиделся бы на меня. Он и живой умел уходить тихо, не отвлекая людей от дел.

Как вышло, что он — сильный и крепкий — умер вот так, вдруг? Почему ни разу не позвонил и не написал мне, что болел?

Сердце, конечно, штука коварная. Но ведь и инфаркт не настигает человека совсем без причин. Отцу было всего пятьдесят. Я уже знал от юриста про долги и просроченную лицензию, но ведь всё это можно было как-то решить?

Поздно я взялся рассуждать. Теперь уже ничего не поправишь.

Вздохнул, закинул сумку на плечо и пошёл вглубь родного района. По знакомым с детства улицам к мастерской деда, отца, а теперь и моей.

Здесь всё было знакомо до боли. Всё те же панельки — серые, в подтёках, с балконами, застеклёнными вкривь и вкось. Рядом — тихие улочки частного сектора — пёстрого и старенького.

На балконе третьего этажа углового дома по-прежнему стояла клетка с механической птицей. Сосед дядя Гена завёл её когда-то вместо живой, и пичуга начинала петь всякий раз, когда мимо проходил кто-нибудь с маной выше среднего.

Сейчас птица молчала. То ли заряд кончился, то ли руны просели — лет десять прошло с тех пор, как я уехал из родного города.

По пути зашёл в магазин «Продукты. 24 часа». Он всегда стоял тут, на углу, только вывеску обновили. У входа старушка торговала с ящика картошкой и чесноком.

Купил пакет молока — куда ж без него, пряников и пакетированный чай. Хотя… Может быть, и не понадобится мне уже молоко. Мастерская три месяца уже стоит без хозяина.

Я вышел из магазина и остановился в некоторой растерянности. Там, где раньше ютилась лавочка мастера-часовщика Степаныча, теперь сияла стеклянная витрина. Поперёк фасада тянулась набившая оскомину надпись: «МагСервис Плюс». Ваш быт под защитой».

Так вот оно, значит, как. «МагСервис», значит, добрался и до Зареченска.

Меня вышвырнули, а сами уже тут как тут?

Ладно, посмотрим ещё, кто кого. Тут отец работал, дед мой работал! И меня вам, гадам, не выжить!

Только сейчас я наконец кое-что понял про неожиданную смерть отца.

Не долги его убили и не просроченные лицензии. Не смогла мастерская тягаться со столичным гигантом. А отец смириться с этим не смог. И виновата была вот эта стеклянная витрина с круглосуточной гарантией и горячей линией.

Я кивнул сам себе и быстро зашагал дальше. Свернул в знакомый двор, заросший клёнами и крапивой.

Запустением тут пахло, а не ремонтом. Качели совсем облезли, песочница превратилась в клумбу для сорняков, по-осеннему нахохленные голуби были похожи на бомжей.

И всё-таки здесь была моя мастерская. Наша, старая, родовая. Она ютилась в полуподвале четырёхэтажного дома, втиснутого между панелек.

Я подошёл поближе и остановился у знакомых с детства дверей. Внешне мастерская почти не изменилась. Дед делал всё крепко, на века.

Правда, железная дверь, когда-то окрашенная в зелёный цвет, стала рыжей от ржавчины. Давно её не открывали, сразу видно. Сколько ж я тут не был?

Навесной замок, тяжёлый, с подтёками бурого, выглядел надёжным. Я поднял глаза на вывеску над дверью. Когда-то она была новенькой: благородное тёмное дерево, золочёные буквы.

Сейчас от золота остались едва заметные чешуйки, а буквы выцвели. Но читалось всё ещё хорошо: «Тихонов и сын. Ремонт артефактов».

Молодой я был, глупый. В столице учиться хотел. Ушёл из родного дома и дверью хлопнул. Бросил всё, что двумя поколениями наработано. Не подумал, что мастерская без меня не выживет.

— Ну… здравствуй, — сказал я негромко. — Принимай, что ли, блудного мастера?

Достал связку ключей, вздохнул. Пар повалил изо рта. Хоть сейчас и начало октября, к вечеру слегка подморозило. Осень в Зареченске и раньше была злая.

Вставил ключ в замочную скважину, провернул, но… замок не поддался.

Подёргав ключ, я понял, что язычок цепляется за что-то внутри.

Поломки не было, я бы ощутил её руками, я же всё-таки мастер. Ключ и замок — это тоже своего рода артефакты. Мне приходилось такое чинить.

Но в данном конкретном случае виновата была не поломка. Сам замок не хотел признавать меня за хозяина.

Вот, значит, как? Я повертел ключ в руках. А ведь он даже не отцов, а дедов. Я помнил этот деревянный брелок с выжженным оберегом от воров. Дед его сам резал.

— Ну открывайся же, это свои! — прошептал я.

Со второй попытки, но замок всё-таки сдался. Узнал, собака такой.

Дверь подалась тяжело, нижним краем процарапав по полу. В лицо дохнуло застоявшимся пыльным воздухом. Мне показалось, что мастерская стояла заброшенной не месяцы, а долгие годы.

Я постоял на пороге, немного робея, а потом шагнул внутрь.

Серое одеяло пыли лежало на верстаке и на стеллажах.

Слева по всей стене тянулись стеллажи и шкафы с десятками выдвижных ящичков. На каждом была наклейка с надписью дедовой рукой: «Кристаллы, D-класс». «Проволока медная». «Резцы по руне».

У дальней стены стоял дедов верстак. Массив сосны, весь в шрамах от паяльника. Инструменты на верстаке запылились — штатив с лупой, тиски.

Я медленно двинулся вдоль стеллажа, ведя ладонью по ящикам. Серая пыль собиралась под пальцами в валик, и я стряхивал ее на пол. Дошёл до диагностического стола, который примостился в углу. Большой, на массивных ножках, со встроенным кристаллом-индикатором по центру.

Сюда клали артефакт, и кристалл показывал, где у него течёт мана или спеклись руны.

Я наклонился к столу, смахнул рукой пыль с кристалла и обомлел: трещина!

Она тянулась через весь кристалл, а внутри просматривалась слепая мутная белизна.

Артефакт теперь не починить, только менять, а индикаторный кристалл такого размера и чистоты стоит как подержанная машина. Умер дедов стол, дешевле даже, наверное, заменить его целиком.

— Ну, а чего ты ждал? — спросил я сам себя.

Голос в пустой комнате прозвучал глухо, как чужой.

Точильный станок стоял рядом со столом. У него, как назло, порвался приводной ремень. Лопнул давно: концы успели задубеть и завернуться. Без ремня станок — просто железная тумба.

Ладно, ремень заменить — копейки, сделаю за десять минут, был бы запасной. А вот кристалл — это уже месячная выручка. Если бы была у меня ещё эта самая выручка.

Я выпрямился и потёр лицо ладонью. На пальцах осталась пыль, на лице, наверное, тоже. Плевать.

Списка того, что придётся отремонтировать, у меня ещё не было, но в голове он уже складывался: кристалл заменить, ремень заменить, контуры — все до единого вскрыть и почистить, проводку проверить…

И тут я увидел фотографию.

Она висела между стеллажом и окном, в простой деревянной рамке, под стеклом. И стекло почти не запылилось, будто его кто-то иногда протирал.

На фото трое стояли у верстака. Дед в своём кожаном фартуке, прожжённом на животе: руки в боки, борода лопатой. Справа совсем ещё молодой отец, а рядом с ним, прижатый к дедову боку, я. Мне тогда было лет восемь, наверное. Одет я был в фартук, как настоящий мастер, глядел уверенно, улыбался.

Как же давно это было.

Я молча стоял перед фотографией. Пыль танцевала в косой полосе света, тишина давила на уши. Слёз не выступило, не так меня воспитали отец и дед.

— Ладно, — произнёс я наконец. — Ладно, прорвёмся. Я же приехал.

Снял рамку со стены, протёр стекло рукавом и поставил на верстак. Пора было браться за уборку.

Но только закатал рукава, как в углу за стеллажами что-то завозилось и зашуршало.

Ну, наконец-то. Жив, курилка!

Я быстро нашёл в шкафу блюдце. Сполоснул под краном. Вода пошла ржавая, потом просветлела — хорошо. Вытер блюдце многострадальным рукавом. Налил молока из пакета.

Дальше нужно было следовать ритуалу.

Я поставил блюдце на подоконник, поклонился порогу, сел на табурет и стал молча ждать. С нечистью без вежливости никак нельзя.

Тишина в мастерской сделалась плотной, как вата. Где-то на улице прошумела машина, забрехала собака. Я сидел и ждал.

Прошло, наверное, минут пятнадцать, а может, двадцать. Может, зря я сижу? А вдруг шорох просто почудился мне?

Я начал считать варианты. Если домовой ушёл, это плохо, конечно, но не полная катастрофа. Если угас — хуже, нужно будет срочно оживлять мастерскую, искать нового маленького хозяина. А сумею ли я его найти?

Ну, где же он? Ну, не мог же он так быстро угаснуть?

Бесхозный дух без хозяина, без живого присутствия в доме, держится год, ну, два от силы.

Дед умер три года назад. Отец… А вдруг домовой вообще не принял его за хозяина?

Я смотрел на блюдце и думал: вот сейчас встану, вылью молоко и уеду. Если домовой ушёл или умер, мастерская тоже умерла. Зря приехал. Ничего тут уже не починить.

И тут за стеллажом с запчастями тихонько шаркнуло. Едва слышно. Будто кошка шебуршится.

Я затаил дыхание.

Из-за стеллажа высунулась рука. Маленькая, грязная. За ней — всклокоченная борода, в которой запуталась паутина.

Блеснули глаза. Они напоминали два уголька, а в них — ни капли радости.

Домовой Кузьмич смотрел на меня так, словно не узнавал или совершенно поставил на мне крест. Неужели, совсем позабыл или обиделся на людей?

Он был меньше, чем я помнил. Весь какой-то серый и усохший, даже шерсть на загривке свалялась.

Только глаза были всё такие же острые, всё-всё подмечающие.

— Кузьмич, хозяин приехал, — тихо сказал я.

Домовой выбрался из своего угла, где его просто так и не разглядишь, встал и скрестил на груди маленькие руки.

Мрачно оглядел меня сверху донизу. Хмыкнул недоверчиво.

— Явился-не запылился, — вымолвил он. — Отец у его помер, мастерская всё прогнила, руны с порога осыпались. А он, значится, тут как тут.

Я молча смотрел на домового.

Да, я мог сказать в свою защиту многое. Что меня держала работа в далёком столичном городе, что отец сам от меня отмахивался, говорил по телефону: «всё нормально, сынок», а я, дурак, верил. Что про долги узнал только после смерти отца, от нотариуса.

Всё это было правдой, но домовой такую правду всё равно не поймёт. Для него это чужое. Вот я и молчал. А чего оправдываться?

Жизнь такая, какая она есть. Главное, я вернулся, и теперь мастерская снова будет работать. И молоко у домового — тоже теперь будет.

Наконец борода Кузьмича дрогнула, угольки глаз скользнули на блюдце.

— Пакетное, — буркнул он. И в одном этом слове было всё его презрение к новому веку. — Дед живое носил. С рынка, от Дарьиной коровы. Тёплое ещё. А ты — пакетное.

— Какое было, — ответил я. — Завтра поищу тебе живого.

Он фыркнул. Прошлёпал к подоконнику — мелкими, шаркающими шажками, чуть припадая на левую ногу. Влез по ножке табурета, перебрался на подоконник. Постоял над блюдцем, принюхался, скривил мордочку.

И всё-таки придвинул блюдце к себе. Подтянул поближе, к самой груди, словно боялся, что отниму.

— За-а-втра, — повторил он, не глядя на меня. — Говорить-то ты горазд. Все вы, люди, говорить гора-а-зды.

Но молоко не выпустил. Сидел, обняв блюдце, маленький, пыльный. В косом луче от окна было видно, как медленно разглаживается на его загривке свалявшаяся шерсть.

Я выдохнул. Впервые за весь этот день.

— Завтра, Кузьмич, — повторил я. — Завтра принесу живого молока.

Казалось бы, ну как можно любоваться на недовольного домового? Но я сидел и с улыбкой смотрел, как Кузьмич ворчит, но пьёт молоко.

— Давно последний клиент был? — спросил, когда он поставил блюдце.

Кузьмич почесал за ухом. Загнул указательный палец.

— Осенью приходили, было такое. Старуха с верхнего, утюг ей чинили — заклинание разгладки село. — Он загнул второй палец. — Потом мужик приходил с гравировкой на ноже. Отец отказал, сказал — не его профиль. — Третий палец Кузьмич загибать не стал. Нахмурился. — А потом… потом отец дверь закрыл. И больше не открывал никому.

— Совсем?

— Совсем. — Домовой развёл маленькими ручками. — Сидел вон там, где ты сейчас сидишь. Бумаги эти людские читал. День читает, ночь читает. Телефон звенит, а он его не берёт. Опять звенит — не берёт. Я ему подсовывал — он отодвигал. Он и тебя звать не хотел.

Я покивал молча. Сказать домовому мне было нечего.

— Он и чай перестал пить, — добавил Кузьмич обвинительно. — Раньше всегда чайник кипятил. А под конец — нетути. Холодный чайник стоял.

Я ещё раз кивнул. Ну что тут скажешь?

Мы долго сидели с Кузьмичом молча, думая каждый о чём-то своём. Дневной свет за окном потихонечку угасал, в мастерской становилось сумрачно, и только глаза домового поблёскивали двумя угольками.

Я поднялся и включил свет. Нашёл ведро, тряпку и веник.

— Так ты взаправду надолго приехал? — недоверчиво удивился Кузьмич.

Голос был по-прежнему ворчливый, колючий, но было понятно уже, что домовой очень соскучился по людям и глубоко в душе очень рад мне.

Намочив тряпку, я первым делом стёр пыль с верстака. Под ней проступило старое тёмное дерево, отполированное руками трёх поколений. Тёплое на ощупь, даже как будто живое.

— Насовсем я приехал.

Кузьмич фыркнул громко, презрительно, будто я сморозил глупость.

— Ага. Насовсем он приехал, как же. Все так говорят. А потом молоко скиснет — и нету вас. — Он сполз с полки, кряхтя, отряхнул невидимую пыль со штанов. — Тут ремонта на год. Оборудование село, руны поплыли.

— Ремонт начну прямо завтра, — пообещал я.

— За-автра, — проворчал домовой и добавил совсем тихо, так что я едва расслышал: — Лучше бы завтра молока принёс свежего.

— Будет тебе молоко, Кузьмич. Утром. А сейчас надо заняться порядком. Как мне тут спать, в такой-то пыли?

Домовой не ответил, да я пока и не ждал от него никакой помощи.

Я начал уборку с верхней полки стеллажа. И порядок наводил, и проверял, где какой инструмент лежит. Работал методично, как учили отец с дедом.

Нашёл набор щупов-диагностов в потёртом кожаном свёртке с петлями. Семь штук. Наконечники окислились довольно сильно. Мана сквозь них пойдёт с шумом, как вода сквозь ржавую трубу. Лишь шестой, самый тонкий, его используют для рунных капилляров, выглядел так, словно вчера из лавки.

Ещё один рунный резец обнаружился в фетровом чехле, замотанном бечёвкой. Сталь хорошая. Костяная рукоять потемнела, но цела — ни трещины.

Мерный кристалл на маноёмкость лежал на средней полке в коробочке с ватой. Достал его и сразу увидел трещину, что шла наискось через всю грань.

Но приложил кристалл к щупу, погонял по контуру капельку остаточной маны из собственного пальца, и кристалл откликнулся ровно. Калибровку он всё-таки не растерял.

— Это дед его уронил, — неожиданно возник за спиной Кузьмич.

Я улыбнулся и продолжил протирать и разбирать полку. Не выдержал Кузьмич, включился в работу. Будет ему завтра парное молоко.

Паяльник обнаружился на нижней полке, в самом углу. Старый, ламповый, с серебряным жалом. Дед мне на него в детстве даже дышать не давал.

Я воткнул шнур от паяльника в сеть, и через минуту жало налилось теплом. Работает!

Вот так, за уборкой, я дошёл до самой нижней полки. И там, за коробкой с бракованными кристаллами и мотком медной проволоки, обнаружил небольшой деревянный ящик тёмного дерева с латунными уголками.

На крышке была вырезана монограмма: «И. Т.». Иван Тихонов. Дед.

Я повертел ящик в руках, попробовал открыть крышку, но ничего не вышло. Ящик был заперт, да ещё и особым ключом. Дед такое любил: закрыть и зачаровать.

— Кузьмич! — позвал я. — А где ключ?

Домовой вдруг настороженно насупился.

— Потерялся ключ, — буркнул он, глядя в сторону. — Не знаю, куда это он мог деться. Давно дело было, забыл всё.

Вот оно, значит, как. Всё ещё не доверяет мне, значит, Кузьмич. Секреты у него от меня… Ладно. Потом разберусь.

Я поставил ящик на место.

Кузьмич облегчённо засопел и принялся вытирать с полки несуществующую пыль.

Я почесал щёку с уже пробивающейся щетиной. Ну-с, подведём первые итоги.

Резец заточить — это час работы, да и не всякий заточишь в домашних условиях. Мда…

Три хороших щупа… Их хватит на диагностику самого простого: холодильники, чайники, утюги.

Кристалл рабочий, мерить можно, осторожно, с поправкой на трещину.

Паяльник — настоящее золото, такого теперь не делают.

Плюс мои рунные отвёртки.

На базовый ремонт — на то, чтобы прокормиться, — этого хватит. Не разгуляешься, но и с голоду не помрёшь.

А вот диагностический стол… С ним-то что делать?

Обернулся к столу — стоит у дальней стены, мёртвый, тёмный, рунная плита затянута пылью, индикаторы погасли. Без диагностического стола мне было никак нельзя. Если поломка простая, руками да щупами причину найду. А в сложном буду тыкаться вслепую, гадать, по чём зря.

— Стол надо починить первым! — сказал я вслух.

Кузьмич презрительно шмыгнул носом.

— Эк размахнулся, — проворчал он. — На что ремонтировать-то будешь? Денег-то нетути. Я ж считать обучен. Я при Иване весь приход-расход в уме держал, пока он бумажки терял. За один твой гравёр — пол-лавки у Морозовых купить можно.

— Да знаю я, знаю.

Я не стал спорить с Кузьмичом. Спорить с домовым о деньгах — всё равно что спорить с весами о собственном весе. Они правы, и от этого не легче.

— Ничего, начнём с того, что есть, — ответил я. — Наведём чистоту. Что-то заработаем и починим стол. Ну да, не сразу, конечно, починим, но со временем всё получится.

Чтобы слова не звучали пустой бравадой, я снова взялся за тряпку.

За спиной стало подозрительно тихо.

Я решил было, что Кузьмич обиделся и ушёл дуться в свой угол. Но потом вдруг в углу зашуршало что-то и стукнуло.

Я оглянулся. Оказывается, это домовой вернулся с веником из ивовых прутьев.

Не глядя на меня, он молча взялся мести от угла к порогу. Я хмыкнул и тоже углубился в уборку.

Так мы с ним и работали — я наверху, он внизу. Тряпка скользила по дереву, веник шуршал по полу, и эти два звука дружно сходились где-то посередине мастерской.

За окном постепенно синело, потом загустело до фиолетового.

На стекле зажглись отражения двух ламп — нашей и чужой, той, что стояла через дорогу. В Зелёной Аптеке тоже не спали.

Я выжал тряпку в последний раз. Разогнул спину и оглядел мастерскую. Ну и славно же я поработал! Верстак аж блестит!

Кузьмич домёл до порога, аккуратно подбил кучку мусора к щели под дверью и сделал вид, что готово. Кучку оставил, будто к утру она сама на улицу уйдёт.

Может, и уйдёт. У него свои порядки.

Прислонив веник к стене, домовой буркнул в темноту, не глядя на меня:

— Молока бы, эх… Дом без парного молока — ну какой это дом?!

— Завтра, — отозвался я. — Будет тебе завтра самое настоящее парное молоко.

Он хмыкнул и неспешно, вразвалочку ушёл спать. Дошагал до угла и растворился в полутьме, словно его и не было.

Мне же ещё рано было отдыхать. Большую пачку бумаг разобрать требовалось. Отцовы долги.

Я сел за верстак. Придётся теперь головой поработать немного.

Или на завтра бумажные дела отложить? Я же с дороги, да и уборку вон какую осилил.

Глаза начали предательски слипаться, устал я с дороги.

А ведь завтра проблем добавится. Придут ещё бумаги из МИББ. Где-то в Зареченске лежал уже на чьём-то столе наш адрес, и кто-то ставил под ним печать.

Я решительно встал, чтобы взять коробку с бумагами. И решительно… пошёл искать раскладушку.

«Завтра, — сказал я себе. — С бумагами — завтра. Иначе я тут сидя усну. Ничего страшного не случится, если бумаги полежат до завтра».

Никуда они не убегут. Разберусь и с этим.

Глава 2

Ночевать я решил прямо в мастерской, в гостиницу не поехал.

Квартиру отец продал, наверное, пытался покрыть долги. Но дед и в хорошие времена часто оставался ночевать в мастерской, почему бы мне не попробовать?

Раскладушку я нашёл в подсобке — там же, где дед её и оставил, судя по всему, лет двадцать назад.

Мне было неудобно и неуютно. Ныли пружины у раскладушки, одеяло пахло лежалым, разве что плесени не было. Сундук, где дед его прятал, был дубовый, сухой.

Я лежал, смотрел в потолок. Слушал, как за окном засыпает Зареченск. Думал об отце и о деде.

Споры наши вспоминал, когда я собрался ехать покорять Москву. Дед ругался, а отец поддержал меня, сказал, что, возможно, у меня свой путь, не связанный с семейным делом. А ещё сказал, что если мне судьба работать тут, в мастерской, то я обязательно вернусь.

Я был полон амбиций, мечтал заявить о себе во весь голос. Ещё и посмеялся: что значит судьба? Ерунда же.

Надеялся, что большой мир примет меня. Он и принял. Повертел, прожевал и выплюнул. И вот я опять дома, в семейной мастерской. Только ни деда, ни отца больше нет.

За этими мыслями я и заснул, уже под утро.

Проснулся от того, что кто-то колотил в дверь. Стук был громкий, тяжёлый и даже какой-то наглый.

Я встал, поморщился: от раскладушки спина с непривычки заныла. Натянул джинсы и босиком пошёл открывать.

За дверью стоял курьер в форменной куртке с эмблемой МИББ — Магической Инспекции Бытовой Безопасности. Это был совсем ещё молодой парень с планшетом и выражением лица человека, которому осталось развезти ещё двадцать таких же конвертов.

— Тихонов Алексей Сергеевич? — спросил курьер, глянув в планшет.

— Он самый.

— Заказное. Распишитесь. — Он сунул мне в руки планшет, ткнул пальцем в нужную строчку и прошипел сквозь зубы: — Я бы на вашем месте отказался от такого сомнительного наследства.

— Спасибо, в советах пока не нуждаюсь.

Я взял стилус. Чуть помедлил, потом размашисто расписался.

Курьер строго посмотрел на меня, потом на подпись и вручил мне конверт.

Конверт был плотный, с гербовой печатью: двуглавый орёл в рунном круге и надпись «МИББ» строгим казённым шрифтом. Такие конверты приходят, когда государство решило, что пора взыскать с тебя сразу за все грехи.

Курьер тут же ушёл, не прощаясь. А я положил конверт на верстак, надел рубашку и поставил греться чай.

Кузьмич тоже проснулся, вылез из-за шкафа и затаился у батареи. Боялся даже пошевелиться, только сопел, жалея то ли меня, то ли мастерскую.

Мне некогда было разбираться в настроении домового, потому что я уже вскрыл конверт.

А там лежал очень неприятный на вид официальный бланк с тремя печатями.

— …Задолженность по коммунальным платежам, обязательствам аренды и государственным сборам на объекте по адресу… — прочитал я, почти механически, как инструкцию. Вздохнул и продолжил: — …Общая сумма долга составляет восемьсот сорок семь тысяч рублей… срок погашения — шесть месяцев с момента уведомления… В случае невыполнения — арест движимого и недвижимого имущества и опечатывание помещения…

Восемьсот сорок семь тысяч… Это как же так?

Ну, движимого у меня и арестовывать нечего, разве что босые ноги. А вот недвижимое… Это ведь наша семейная мастерская!

Восемьсот сорок семь тысяч…

Я дочитал до конца, хотя дальше шли только реквизиты для оплаты и контактный телефон горячей линии. Сложил бумагу. Бросил её на верстак.

Кузьмич горестно вздохнул и снова затих. Стало слышно, как на улице идёт дождь. За окном по стеклу ползла вода.

Восемьсот сорок семь тысяч. Полгода. В активе — мастерская без клиентов, стол с треснутым диагностическим кристаллом, точильный станок без ремня и руны, которые поплыли ещё при отце. Ну и «МагСервис Плюс» в двух кварталах, на месте лавки Степаныча, с блестящей витриной и корпоративной гарантией высококачественного ремонта.

Я посмотрел на Кузьмича и сказал бодро:

— Ну что ж, теперь у нас есть расписание на полгода!

Домовой что-то проворчал себе в бороду, но чуть придвинулся к верстаку. На сантиметр, может на два. Незаметно, как будто само собой получилось.

Чайник закипел, и я налил себе чаю.

Восемьсот сорок семь тысяч — это цифра, с которой не поспоришь. Это не «плохо идут дела» и не «надо бы поднажать». Это конкретный счётчик, на который тебя посадили. В каком-то смысле даже удобно: думать не надо, всё уже решено за тебя. Либо выплачиваешь всю эту сумму, либо у тебя конфискуют мастерскую.

И сразу все заботы — долой. Отберут мастерскую, нечего будет и восстанавливать.

Я посмотрел на письмо, такое белое и безобидное на вид. Потом на старые стеллажи, на треснутый кристалл диагностического стола, отливающий тусклым розоватым светом.

Дед строил эту мастерскую. При нём она славилась на весь Зареченск.

Отец держал мастерскую, как мог, сколько мог. У него тоже была репутация хорошего мастера.

Полгода — это много, если знаешь, что делать. Это почти ничего, только если стоишь на месте и смотришь на бумажки с печатями МИББ.

Я допил чай и поднялся.

— Начнём с анализа ситуации, — сказал я, ни к кому особо не обращаясь.

Кузьмич не ответил. Но и к батарее не отвернулся. А ведь мог бы вообще убежать сейчас от меня. Если бы не поверил, что я справлюсь. Ну что ж, хотя бы домовой мне верит и надеется на меня.

Коробку с бумагами отца я нашёл там, где и ожидал, — под стойкой приёмки. Она была задвинута в самый дальний угол.

Картон успел набухнуть от сырости, уголки расползлись. На боку рукой отца было выведено синим маркером: «ДОКУМЕНТЫ. НЕ ВЫБРАСЫВАТЬ».

Да я и не стал бы выбрасывать, пап.

Поставил коробку на верстак. Кузьмич деловито перебрался поближе и уселся на край табурета с видом существа, которому совершенно не интересно, что там внутри. Оно просто посидеть рядом пришло.

— Можешь не притворяться, — сказал я. — Вижу же, что тебе интересно.

— Я и не притворяюсь, — буркнул Кузьмич и поболтал ногой. — Просто сижу.

Открыл коробку. Набита она была доверху.

Первый слой бумаг показался привычным. Даже немного успокоил своей понятностью и скучной объяснимостью. Тут были накладные от «МагКомп Снаб» за компоненты — за последние полтора года суммы явно ужались, позиций стало меньше. Квитанции за аренду — оплачено, оплачено, оплачено, и вдруг… дырка на три месяца, потом снова оплачено, но уже с пометкой о пени.

Что тут ещё? Коммуналка. Налог на профессиональный патент. Страховка на оборудование, которое не обновлялось лет восемь.

Я сразу раскладывал бумаги по стопкам: поставщики, аренда, налоги, коммуналка.

Всё плохо, но всё понятно. Мастерская умирала вяло, медленно. Так умирают маленькие мастерские, когда рядом открывается большой блестящий конкурент с корпоративным ресурсом и ценами ниже себестоимости.

Это знакомо и объяснимо. Тем более, что цены конкурент потом повышает, когда задушит мелких частников.

Потянулся за следующей стопкой.

Три квитанции лежали, скреплённые вместе. Видно, что отец сам их собрал. Это были штрафы МИББ.

Я развернул первую квитанцию: «Нарушение п. 4.2.1 Правил маркировки бытовых артефактов. Отсутствие актуального ЕМР-кода на диагностическом оборудовании».

Оформлено всё было как полагается: дата, подпись инспектора, печать. Штраф — семь тысяч рублей.

Вторая квитанция: такое же нарушение, тот же пункт, но другой инспектор. Через неделю после первой. Одиннадцать тысяч — повторное.

Третья: ещё через неделю. Снова другой инспектор. Снова тот же пункт! Восемнадцать тысяч — систематическое.

Я положил все три квитанции перед собой и уставился на них.

Так не бывает. Я достаточно проработал в этой сфере, чтобы знать: когда МИББ фиксирует нарушение, они выдают предписание об устранении. Ты устраняешь — акт закрыт. Если не устраняешь, тогда следующий штраф.

Но одно и то же нарушение, зафиксированное тремя разными инспекторами с интервалом в неделю?.. Это уже не контроль, это же подстава какая-то!

— Кузьмич? — позвал я.

— Чего? — неохотно откликнулся домовой.

— Скажи, к отцу что, три раза за месяц приходили из МИББ? Разные люди?

Домовой ответил не сразу. Я краем глаза увидел, как он стал чуть меньше — не физически, а как-то сдулся, осел.

— Приходили, — буркнул он наконец. — Плохие люди, злые.

Я кивнул и стал дальше разбирать бумаги.

Снова пошли неинтересные чеки, расписки… Письмо, которое заинтересовало меня, обнаружилось в самом низу. В белом конверте с логотипом «МанаКристалл Дистрибьюшн».

Это был наш постоянный поставщик. Я вытащил, развернул: «Уважаемый Сергей Иванович, настоящим уведомляем о прекращении поставок в адрес ИП Тихонов С. И. в связи с пересмотром логистической политики компании. Приносим извинения за неудобства».

Это называется — отказали без объяснений.

«МанаКристалл» — не рядовой поставщик. С дедом эта фирма работала ещё до того, как отец принял мастерскую. И вдруг такое — «пересмотр логистической политики».

Я вытряхнул конверт и обнаружил в нём ещё один артефакт — сложенную вчетверо бумагу. Дешёвую, офисную. Зачёркивания от шариковой ручки продавили ее насквозь.

Развернул бумагу, а там — всего несколько строчек. Вроде бы как начало письма. Почерк был отцовский, быстрый, наклонный.

Я начал читать, не без труда разбирая текст.

«Уважаемый Виталий Борисович, я понимаю, что на вас оказывается давление… Но я» (зачёркнуто) …Нет, я не держу на вас зла, но прошу хотя бы объяснить» (зачёркнуто). «Виталий Борисович, мы знакомы восемнадцать лет, и я думаю, вы…» (зачёркнуто). «Я понимаю, что вам сделали предложение, от которого…»

Это была последняя строчка. Письмо так и не было дописано.

Я представил себе, как отец сидел целый вечер за верстаком, как пытался написать письмо человеку, который бросил его после стольких лет сотрудничества.

Он писал, зачёркивал… И не мог подобрать нужных слов.

Я сложил письмо и черновик отца в конверт. Положил рядом с тремя квитанциями МИББ.

— Похоже, его топили, — сказал я негромко.

Кузьмич насупился. Маленький, серый, с колтунами в шерсти, он мрачно смотрел на коробку с бумагами.

Я накрыл бумаги ладонью. Эх, была бы такая магия, чтобы раз — и ничего этого больше не было!

Шесть месяцев. Восемьсот сорок семь тысяч плюс проценты. Поставщик, которого запугали, наверное, так, что он слился. Инспекторы, которых натравили на мастерскую. И где-то за всем этим маячила блестящая витрина «МагСервис Плюс».

Сложил и эти три квитанции, и письмо в отдельную папку, потянулся.

Спина хрустнула — напомнила, что я провёл за столом часа два, не меньше. Бумаги отца умели съедать время.

— Кузьмич, — сказал я в пространство. — Мне нужно срочно открывать мастерскую, начинать работу, деньги сами себя не выплатят. Кристалл быстро не починить, значит сейчас нужен хотя бы универсальный диагностический щуп. Из тех, что в мастерской — только три более-менее исправны, и они — для локальных поломок. Этого мало для нормальной работы. Без универсального щупа открываться нельзя. Ведь были же запасные, да? Эй?

Ответом мне была тишина. Потом из-под верстака донеслось сердитое шевеление.

— Да слышу, — проворчал домовой, однако, не сдвинувшись с места. — Слышу я всё. Не глухой ещё.

— Ну тогда вспоминай, где дед хранил запасной инструмент? Без универсального щупа я не смогу толком принять ни одного заказа. Принесёт клиент утюг с заклинанием температуры, и что мне тогда делать? Угадывать, где у него руны поплыли? Руками щупать? — попытался я надавить на домового.

В памяти у меня было что-то смутное. Я знал, что дед где-то держал запасные щупы, мог бы сам поискать.

Но было важно, чтобы и Кузьмич включился в работу. Если он не будет помогать, то справиться мне будет намного сложнее.

Кузьмич высунул нос из-под верстака. В полутьме мастерской он выглядел как насупленный клубок — мелкий, серый, с растрёпанной шерстью, которая постепенно расправлялась, но не желала пока лежать ни в какую сторону.

— Дедовы щупы, — сказал он с расстановкой, — не для любых рук.

— Знаю.

— Зна-а-ешь, — передразнил он без злобы. — Всё-то вы, люди, знаете. Отец твой тоже вот всё-ё знал. Взял однажды третий щуп без спросу, в бытовой холодильник сунул. А холодильник-то с перебитой мана-цепью был … Три дня щуп потом молчал. А дед — с неделю с отцом не разговаривал.

Спорить с Кузьмичом было всё равно что с печкой: толку не будет, только обжечься можно. Ну я и не стал спорить.

— Ну, принеси, а? — попросил я тихонько.

Кузьмич долго смотрел на меня тёмными недоверчивыми глазами. Потом вздохнул так, будто его попросили не щуп принести, а верстак передвинуть.

— Молодые, — пробормотал он себе под нос. — Всё торопятся. Всё им вот прямо сейчас подавай, сию минуту.

Он проковылял к шкафу, припадая на левую ногу. Остановился перед полкой, где стояли несколько жестяных банок с полустёртыми надписями.

Пояснил сердито:

— Их дед берёг. Не знаю зачем они ему так сдались. Я не спрашивал.

Пока Кузьмич любовался на банки, я тоже подошёл. И надписи на банках начал читать: «Состав № 7», «Флюс к. 1983», «Пропитка — не трогать». Последнее было подчёркнуто дважды, да ещё и обведено кружочком.

А Кузьмич, оказывается, не просто глазел. Он протянул руку, пошарил за банками и вытянул длинный деревянный пенал. Он был тёмного дерева, без украшений. На крышке были выжжены инициалы: «И.Т.»

Я взял пенал и осторожно открыл. Инициалы были дедовы.

Внутри, в гнёздах из промасленного войлока, лежали шесть щупов. Все разного калибра, от тонкого, как спица, до увесистого, с гранёной рукоятью. Каждый щуп был аккуратно завёрнут в промасленную тряпицу.

Похоже, что дед их так хорошо спрятал, что они так и пролежали за банками последние несколько лет. Отец не стал бы их так тщательно заворачивать.

Я развернул крайний и довольно улыбнулся: металл был чистым, ни пятнышка ржавчины. Отличный универсальный щуп! То, что надо!

Потом я вытащил пятый, покрутил в руках. Кончик чуть окислился, но это пустяки.

Шестой щуп я помнил наощупь, это был дедов любимый. Рукоять отполирована ладонями до блеска, металл потемнел от времени, но магически не выдохся: я чувствовал лёгкое покалывание в пальцах — щуп работал.

— Пятый и шестой в отличном состоянии, — сказал я. — Остальные надо бы, наверное, перекалибровать. Я займусь, после.

— Угу, — отозвался Кузьмич.

Я обернулся.

Домовой стоял у верстака, смотрел на любимый дедов щуп в моей руке, и глаза у него слезились.

— Дед им всегда сначала слушал, — сказал Кузьмич негромко. — Не универсальным, а этим. Говорил — чуткий больно. Потом чинил.

Я ничего не ответил. Так бывает, что в руку ложится не самый ходовой инструмент, это и от мастера немного зависит.

Щуп согрелся в руке. Покалывание не прекращалось, как будто щуп спрашивал меня: ну что, готов к работе, новый мастер?

— Готов, — сказал я вслух. — Сейчас будем с тобой решать, что начнём чинить из оборудования мастерской. Только список составлю.

Блокнот нашёлся в нижнем ящике стола — дедовский, старый. Первые страниц тридцать были исписаны убористым почерком деда: схемы, какие-то формулы, которые я пока не стал читать. Потом шли свободные листы.

Поначалу я думал взять чистый блокнот, но потом взял этот, дедовский. Мне показалось это правильным. Я же не с нуля начинаю, я продолжаю дело отца и деда. А потому открыл блокнот на первой же чистой странице, написал сверху «Что чинить» и разделил лист на три столбика: «сегодня», «завтра», «дорого, потом».

Потом взял щуп и пошёл по мастерской — медленно, по часовой стрелке, как учил отец.

Диагностический стол встретил меня немым укором.

Я уже видел его вчера, знал, что с ним всё плохо, но при дневном свете стало хуже.

Индикаторный кристалл в центре рабочей панели был полностью нерабочим — трещина шла наискось, от правого верхнего угла к левому нижнему.

Щуп взвизгнул, когда я поднёс его к трещине — мана текла через разлом бесконтрольно, рассеивалась в воздух. Оставалось только утилизировать этот кристалл.

Я потыкал в края трещины пальцем, зная заранее, что это бессмысленно.

Кристалл заменить очень недёшево. Диагностические кристаллы третьего класса точности, а там у деда явно не ниже, стоят столько, что первые две недели работы уйдут исключительно на него. А может, три недели.

«Заменить диагностический кристалл», — написал я в третий столбик и для порядка дописал в скобках: «пока буду работать щупом».

Это, конечно, гораздо медленнее. Примерно, вдвое медленнее будет, чем с автоматической диагностикой. Но можно работать и так, привыкну со временем.

Точильный станок оказался в целом живым: шкив на месте, крепления не разболтались, рабочая поверхность без сколов. Только ремень перетёрся. Он лежал тут же, скрученной кожаной петлёй.

Я поднял его, покрутил в руках и отправил в коробку на выброс.

Запасной ремень нашёлся быстро. Поставить его — это дело десяти минут.

«Заменить ремень», — написал я в первый столбик.

Потёкшие рунные панели на стенах я осматривал долго. Подходил к каждой, читал контуры, прикладывал щуп. Из восьми три явно поплыли: символы не стёрлись, но края потеряли чёткость. Диффузия от долгого простоя. Мана без нагрузки медленно расползается, контуры теряют форму.

Ничего страшного, это лечится. Нужен резец, терпение и вечер времени.

Резец у меня подходящий есть, и жало у него целое, хоть и не самое острое. Терпение тоже найдётся.

«Восстановить рунные панели», — записал я и пометил: «критично — три панели, западная стена и угловая».

Вентиляционная решётка под потолком совершенно забилась и обросла пылью. Я подтащил стул, встал на него, поднёс щуп, и он захлебнулся в высоком нервном треске, прямо как натуральный дозиметр.

Магический фильтр был забит намертво. Кристаллическая пыль — побочка любой работы с рунными компонентами — осела внутри плотным слоем, слежалась, скрепилась остаточной маной в нечто среднее между войлоком и камнем.

Работать с расплавленными компонентами при таком фильтре — всё равно что паять в наглухо закрытой комнате. Фонит, и фоновый шум маны забивает точные измерения. Да и на нервы этот шум здорово давит.

Срочно чистить. Тут откладывать — себе дороже.

— Это сегодня, — сказал я вслух и слез со стула.

Записал в первый столбик, в графу «сегодня». Работа грязная, зато никакой дополнительный инструмент не требуется — тряпка, скребок да две руки.

Я прошёлся ещё раз по периметру, уже не столько проверяя, сколько запоминая.

Пятно сырости в левом углу — надо понять, откуда. Штукатурка над окном пошла трещинами — чисто косметика, не магия. Розетка для зарядки мано-аккумуляторов хлопает крышкой — петля разболталась, отвёрткой поправить — дело пяти минут. Тоже сегодня успею.

Я писал убористо, но всё равно вышло два листа того, что сегодня же нужно чинить.

— Ничего. Скоро мастерская снова будет работать, — пообещал я себя.

Из угла донеслось задумчивое ворчание.

Я обернулся. Кузьмич сидел на верхней полке стеллажа, обхватив колени руками. Смотрел с недоверием.

— Будет! Можешь не сомневаться! — твёрдо сказал я ему.

Взял щуп, блокнот и пошёл в подсобку за комплектующими и инструментами — пора было начинать ремонт.

Запасной ремень лежал в третьем ящике, завёрнутый в обрывок газеты за две тысячи восьмой год. Кто-то когда-то аккуратно свернул его кольцом. Может, дед. Может, отец.

Я потратил пять минут только на то, чтобы понять, в какой последовательности надевать ремень на шкивы, и ещё десять — на то, чтобы ремень не соскочил. А потом болт крепления, который я примерно на четвёртой попытке всё-таки уронил, улетел под стеллаж с характерным издевательским звоном.

Я мрачно уставился на стеллаж.

Из темноты под нижней полкой что-то негромко звякнуло, и болт появился на свет. Сам собой аккуратно выкатился прямо к моей ступне.

Я поднял взгляд. Кузьмич стоял у стены, сложив руки на груди, и смотрел в сторону с видом человека, который ничего не делал и всё отрицает.

Я только направлял резец, он сам шёл по старым канавкам. Вгрызаясь чуть сильнее там, где руна стёрлась, чуть мягче там, где линия сохранилась нетронутой.

Работа была медитативной, неспешной. А рядом уже поджидал своей очереди шестой щуп, дедов любимый. С весёлым зелёным огоньком индикатора.

После прохождения каждого сегмента я прикладывал щуп к панели, чтобы проверить, не ушла ли новая линия в сторону, не пересекается ли с соседней? Пересечения — это недопустимо. Это короткое замыкание в лучшем случае. В худшем — выбитые руны по всей цепи. Их потом целый день восстанавливать придётся.

Кузьмич устроился на углу верстака и наблюдал за моей работой. Сидел, поджав ноги, и с умеренным скепсисом следил, верно ли движется резец.

Я работал, не обращая внимания на этот мелкий нечистый «скепсис». Всё-таки стаж у меня большой, знаю, что делать. И нечего на меня так смотреть.

Щуп мигнул зелёным — чисто.

Я взялся за следующий сегмент… Потом прошёл ещё один. И ещё.

Когда работа была, наконец, закончена, я поставил панель на место. Подождал секунду, а потом включил контур.

Лампы над верстаком не просто загорелись. Свет от них пошёл тёплый и ласковый. Хороший такой свет, при котором не устают глаза и не кажется, что работаешь в морге.

Кузьмич довольно зажмурился, ну, чисто, как кот на завалинке.

Я покосился в окно, на облако пыли, которое уже оседало на мокрую землю во дворе.

— А сейчас её продают?

— Сейчас всё покупают готовое. В пакетиках. — Кузьмич обиженно засопел. — И молоко тоже в пакетиках продают.

Чёрт! Молоко! Я же обещал купить ему молока из-под живой коровы! Это чёртов курьер выбил меня, и я совсем забыл про своё обещание домовому.

Но не бросать же всё и не бежать за молоком прямо сейчас? Схожу потом, когда сам проголодаюсь. А пока работаем.

Пообещав себе сходить за молоком позже, я совсем забыл про свой «увлекающийся» характер. Работать я мог от зари до заката, забывая про обед и ужин. А в мастерской нужно было сделать так много…

За верстак я принялся уже в сумерках. Контур освещения над верстаком — первое, что мешало работать нормально. Руны чутка просели от времени, и лампы моргали. А ещё они давали холодный мёртвый свет, от которого через час начинали болеть глаза.

Закрывающую панель с контура снимать пришлось бережно и аккуратно. Старенькая она была, как бы не рассыпалась.

Я положил её на верстак, вооружился резцом и углубился в работу.

Работа была медитативной. Резец едва ли не сам пошёл по старым канавкам, я только направлял его — чуть сильнее там, где руна стёрлась, чуть мягче там, где линия сохранилась.

Рядом лежал щуп — шестой, дедов любимый, с тёплым зелёным огоньком.

После каждого сегмента я прикладывал его к панели: проверить, не ушла ли новая линия в сторону, не пересекается ли с соседней? Пересечения — это короткое замыкание в лучшем случае. В худшем — выбитые руны по всей цепи.

Кузьмич устроился на углу верстака. Сидел, поджав ноги, и с умеренным скепсисом следил, как движется резец.

Я работал, не обращая внимания на этот его скепсис. Всё-таки стаж у меня большой, знаю, что делать. И нечего так смотреть.

Щуп мигнул зелёным — чисто.

Следующий сегмент… Ну вот и всё!

Работа была, наконец, закончена. Я поставил панель на место и щёлк: включил контур.

Лампы над верстаком загорелись, и свет пошёл тёплый и ровный. Такой, при котором не устают глаза и не кажется, что работаешь в морге.

Кузьмич зажмурился, как кот на солнце. Медленно, с видимым удовольствием.

Я только тут и сообразил, что мастерская, должно быть, жила на этом моргающем белом свете уже несколько месяцев, мучая домового.

Со вздохом облегчения убрал резец и щуп на место.

И тут же забурлил живот. Я не только про молоко для Кузьмича забыл. Я и поесть забыл. А в мастерской — ни крошки. Нужно срочно бежать в магазин.

Накинул куртку и вышел на крыльцо. Дверной замок щёлкнул за спиной с привычным сухим звуком — этот звук я помнил с детства.

Чистый воздух наполнил лёгкие, потянуло дымком, прелыми листьями. Как же всё-таки хорошо в Зареченске!

Осень пахла мокрым асфальтом и дымом: кто-то жёг листья в соседнем дворе, нарушая, вероятно, сразу три городских постановления.

Вывеска наша висела над дверью немного криво, буквы «Т» и «а» — сильно облезли. Покрасить или заменить?

Покрасить дешевле и честнее — это ведь дедова вывеска.

— Добрый вечер.

Я обернулся.

По тротуару шла девушка примерно моего возраста — в тёмно-зелёном пальто, с матерчатой сумкой на плече, из которой торчал пучок сухих трав: валериана и что-то смолистое.

Соседка, наверное. Из «Зелёной аптеки».

Шатенка, тоненькая, лёгонькая, как пёрышко.

— Конечно, добрый! — отозвался я.

Она остановилась растерянно. С улыбкой посмотрела на вывеску, потом на меня.

— Неужели мастерская открывается? — спросила она. — Я увидела свет в окне, но сначала подумала — не грабители ли это?

— Никак нет! Алексей Тихонов! — Я кивнул на табличку. — Сын и внук!

— Елена Морозова, — она чуть наклонила голову. — Мы по соседству с вами. «Зелёная аптека».

— Видел вашу вывеску. — Я подумал секунду и предложил: — Заходите, если что-то сломается. А если клиенты спросят, то я уже принимаю заказы.

Елена посмотрела на меня с интересом. Не в плане, что я молодой-красивый, а как оценивают соседей. Может, я пьющий или вообще какой-нибудь хулиган?

— Хорошо, — сказала она с сомнением. — Если понадобится ремонт — обязательно загляну. Удачи, Алексей, сын и внук!

Лена рассмеялась и пошла дальше.

Кожаные сапожки на удобном каблуке, скромный бежевый плащ…

Я постоял ещё немного, глядя ей вслед. Потом вздохнул и пошёл в магазин. Нужно было закупиться продуктами.

Квартиру отец продал, значит, жить буду тут, в мастерской. Так что, надо думать об уюте и пропитании.

И надо срочно где-то найти Кузьмичу живого молока, а то опять будет вздыхать.

Глава 3

Раскладушка скрипнула, когда я повернулся на бок, и этот звук разлетелся по всей подсобке. Я лежал ещё секунду, не открывая глаз, прислушиваясь к тишине мастерской.

Было тихо, только за дверью кто-то тихонько ворчал.

Кузьмич. Значит, утро.

Я сел, провёл ладонью по лицу. В щель между занавесками просачивался серый осенний рассвет. Не такой мутный, как вчера, без дождя.

Я прислушался: а вдруг ещё капает? Но было тихо. Лишь где-то на улице прогудела маршрутка. Дождь кончился — хороший знак.

Встал, натянул свитер прямо поверх футболки, в которой спал сегодня.

Подсобка дышала холодом: батарея в ней не работала, её срочно нужно было менять. Спасал тепловой артефакт в углу. Маленький, бочонком, с рунами по ободу. Но заряд в нём сел уже до самого донышка. А ведь впереди зима.

Вот же ещё проблема — надо бы подумать про отопление. Спать в холоде, конечно, полезно, но только до определённого градуса. А потом можно и простудиться.

Я вышел в мастерскую.

Кузьмич стоял у верстака и смотрел на него с таким видом, как будто тот был виноват во всех его жизненных невзгодах. Сам домовой выглядел чуть лучше, чем вчера: менее серым, что ли. Словно мой приезд сбил с него немного пыли.

С домовыми так и бывает. Без хозяев они зарастают шерстью и грязью, пока не превращаются в какой-нибудь пыльный комок.

Но если хозяин вернулся вовремя — домовой постепенно приводит себя в порядок. Это, видимо, происходило сейчас и с Кузьмичом.

— Пусто, — сообщил он мне без приветствия. — Ничего не вижу! Ни одной подозрительной капельки!

— Доброе утро, Кузьмич, — поздоровался я.

— Кому доброе, — буркнул он. — А как по мне — так и злее некуда. Молоко обещал? Ну и куда оно убежало? Спряталось под верстак?

Домовой сунулся под верстак, потом заглянул под самую нижнюю полку. По-моему, он переигрывал.

Ну не было вчера в соседних «Продуктах» свежего молока, только позавчерашнее. Бежать куда-то ещё было уже поздно, и придумал, как решить проблему иначе.

— Будет тебе молоко, — прищурился я.

— Опять завтра? — насупился Кузьмич.

Я хитро улыбнулся и пошёл туда, где стоял старый электрочайник с залатанным рунным контуром на боку.

Нажал кнопку. Чайник крякнул и загудел.

— Сегодня будет молоко. Ровно в полдень. Потерпи ещё немного. Ты же не маленький уже домовой? Годков-то тебе уже сколько? Сто пятьдесят? Двести?

Кузьмич недовольно засопел, но отошёл в сторону — дал мне возможность подойти к верстаку.

Вчера вечером я просто составил весь нужный инструмент на верстак. Теперь стал раскладывать его для работы, так, как привык. Пенал с щупами — слева. Набор резцов — в центре, на куске замши. Старый паяльник с рунной насадкой — справа. Насадка выглядела хорошо, только окислилась чуть по краю, это я сегодня поправлю.

— Этот хороший, — сказал Кузьмич, кивнув на паяльник, — дед сам насадку перетачивал. Три раза.

— Знаю, видно по следам.

— Ишь ты, какой глазастый. — Домовой подошёл ближе, вытянул шею. — Паяльник ещё дедов отец покупал. До войны. Это, если ты не понимаешь, давно.

— Понимаю. Я про это читал.

— Это очень хороший паяльник, — сказал Кузьмич, и в голосе его была та особая интонация, которая бывает у людей, когда они говорят «хороший человек». — Греет ровно, насадка не пляшет.

Я взял паяльник, взвесил в руке. Тяжёлый, ручка отполирована до блеска. Поставил его обратно.

Чайник щёлкнул. Я насыпал заварку и налил кипяток в кружку.

— А резец, — продолжал Кузьмич, как будто только и ждал паузы, — вот этот, с красной меткой — ты его не трожь. Сломаешь. Руки не те.

Я поднял резец, на который только что указал Кузьмич. Тонкий, гравёрный, для самой мелкой рунной работы.

— Руки именно те, что надо, — сказал я спокойно. (Не обижаться же на домового). — Просто я пока к этому резцу не привык. Это разные вещи.

— Это одно и то же! — заспорил домовой.

— Нет. — Я покрутил резец, посмотрел на кончик. Не очень затуплен, хорошо. — Когда я только пришёл в мастерскую после колледжа, наставник сказал мне то же самое. Что руки, мол, не те. Через полгода он сам попросил меня пересобрать индукционный контур в его собственном сейфе. Как думаешь, что я сделал?

Кузьмич молчал.

— Я починил, пересобрал.

— Хвастаешь, — недоверчиво сказал домовой.

— Отчитываюсь. — Я положил резец на место и взял кружку. — А ты? Вот чего ты меня ругаешь зазря? Ты в этой мастерской так и собрался один сидеть? Без дела, без молока? — Я отхлебнул чай. — Зачем ты вместо того, чтобы помогать мне, начинаешь нудеть про «не те» руки? Не умею чего — так помоги! Домовой ты или нет?

Кузьмич поджал губы.

— Ничего я не начинаю нудеть. — Он насупил лохматые брови. — Предупреждаю только. Дед с этим резцом работал тридцать лет, прежде чем перестал его ломать.

— Видишь, и дед с чего-то начинал.

Я посмотрел в окно. На улице под серым небом по серому асфальту тащился серый дядька с тележкой. Тополь у дома напротив стоял весь тёмный и голый, и последние листья лежали на земле грязной кашей.

«И чего я сюда приехал? — закралась вдруг подлая мысль. — Неужели не нашёл бы себе работы в Москве?»

— Буду помогать, — сказал вдруг Кузьмич.

Я обернулся.

— Чего?

— Ты сказал: помогать надо. — Домовой смотрел на меня с достоинством существа, которое сделало важное признание. — Сказал?

— Ну, сказал.

— Ну так вот. — Кузьмич сложил руки на груди. — Я — домовой. Я буду тебе помогать.

Я поставил кружку. Протянул ему руку — как протягивают напарнику.

— Тогда договорились.

Он посмотрел на мою руку. Подумал. Положил сверху свою, с сухими хваткими пальцами.

— Но помогать буду, только когда принесёшь молока, — уточнил он. — Когда убедюсь, что обещание выполняется.

— Договорились, — согласился я.

И Зареченск за окном вдруг показался мне уже не таким серым.

На этот раз стук в дверь был лёгкий и неторопливый. Так стучат люди, которые знают, что им откроют.

Я оторвался от верстака, где возился с инструментами, и пошёл открывать.

Кузьмич, дремавший на подоконнике в виде небольшого серо-пыльного вихря, чуть оживился, но не материализовался — выжидал.

На пороге стояла баба Нюра.

Анна Петровна Савельева, первый этаж, второй подъезд соседней пятиэтажки. Я помнил её с детства. Она приносила пирожки деду в мастерскую, когда он ей что-нибудь чинил.

Баба Нюра постарела, конечно, но держалась так же прямо. В руках она несла авоську с чем-то тяжёлым.

— Слышала, вы открылись? — сказала она вместо «здравствуйте». — Вот, кандидата на ремонт принесла.

Я опустил глаза. Из авоськи на меня смотрел самовар.

Старинный, медный, пузатый, с гравировкой вдоль тулова. Баба Нюра держала авоську бережно, как переноску с котом.

Я принял самовар из рук в руки и поставил на прилавок.

Сразу бросилось в глаза, что руны по нижнему ободу полустёрты, а местами и вовсе слились в неразборчивый росчерк. Патрубок с одного бока был чуть оплавлен — видно, что в какой-то момент мана пошла не туда.

И запах настораживал. Застоявшийся запах горелого кристалла — старый, въевшийся.

— Третий год как не греет толком, — сказала баба Нюра, вставая рядом и глядя на самовар с таким видом, словно речь шла о заболевшем родственнике. — То еле тёплый, то булькает как-то не по-людски. Уж я ему и травки подкладывала, и заговор переписала у одной знакомой — нет, не берёт.

— Когда покупали?

— Так ещё прадед мой покупал. — Она помолчала. — Здесь и чинили, между прочим. У Ивана. Он знал, что с такими ветеранами делать. В новую-то мастерскую его не берут. Говорят, дешевле другой купить. А он же — как член семьи.

Я осмотрел патрубок, подцепил крышку, заглянул внутрь. Всё ясно — заела накипь. Кристаллический осадок по стенкам, где мана оседала годами, задубел и прикипел к меди. Тут проще выбросить, это да.

Из угла донеслось покряхтывание домового и его тихие причитания:

— Ишь как досталось самовару… Иван бы его три дня делал. Не спеша, с умом. А ты, молодой? Неделю поди возиться будешь?

А потом Кузьмич взял, да и проявился. Но не сам собой, а принял облик маленького сутулого старичка в потёртом жилете.

Баба Нюра скосила на него взгляд и кивнула, как старому знакомому. Неужели домовой и при деде вот так выходил?

Я не стал отвечать Кузьмичу. Потрогал руны пальцем: металл под ними был чуть шершавый, как бывает, когда рунная вязь стареет неравномерно.

Спросил бабу Нюру:

— Вам когда нужно его починить?

— Да хорошо бы сегодня, — сказала она. — Я без него — как без рук. Да и соседки вечером спросят, где была? А что я им расскажу?

Вот это было уже интересно.

Если самовар вернётся в срок и работающим, к вечеру об этом узнает половина подъезда. Первый заказ, первый отзыв. А второго шанса создать правильное первое впечатление, как известно, не бывает.

— Значит, буду стараться сделать всё как можно быстрее, — сказал я, подсчитывая в уме.

Кузьмич скептически хмыкнул.

— Зайдите через пару часов, — сказал я бабе Нюре. — Посмотрю, что там внутри, и скажу, что к чему и во сколько будет готово.

Баба Нюра посмотрела на меня, потом на самовар, потом снова на меня.

— Ладно, — сказала она без лишних слов. — Пирожки пока тебе напеку. Верно сказали, что не женился ты в городе. Там-то можно, говорят, без хозяйки в доме. А как у нас будешь жить? Как же ты тут один?

Пока я думал, что на это ответить, дверь за бабой Нюрой закрылась.

Я уставился на самовар, не понимая, с чего начать. Чинить в нём надо было примерно всё.

— Неделю будешь возиться, — подначивал меня Кузьмич.

— Хоть ты не зуди, а? — ответил я и взял щуп.

Самовар был ужасно старым. Из тех, что честно работают тридцать лет, пока однажды не ломаются разом. На медных боках — слой окиси, на носике — след от давней пайки.

Чужой жизни в нём накопилось столько, что я почти чувствовал это через перчатки.

Поставил его на верстак, достал щуп. Пятый, что из пенала деда.

Длинная медная игла с рукоятью из берёзы была немного тяжелее, чем я привык, но чуткая. Приложил кончик к боку самовара, закрыл глаза и стал слушать.

Картина собиралась медленно, как осадок в стакане воды. Кипятильный контур шёл от основания — три кольца рун, вложенных одно в другое. Внешнее держалось. Среднее — почти. А вот внутреннее…

— Узловой символ поплыл, — сказал я вслух. — Перегрев. Судя по характеру — не однажды самовар перегревали, а регулярно. Раз десять кипятили досуха беднягу, не меньше.

За спиной что-то скрипнуло. Это Кузьмич подкрался и устроился на верхней полке стеллажа, там, где раньше стояли банки с лаком. Сидел и смотрел с видом человека, который пришёл принимать экзамен.

— А патрубок? — спросил он. — Неужто работает?

— И патрубок тоже едва дышит. Держит ману с утечкой. Поэтому и грел долго: половина энергии уходила в воздух.

— Хм, — сказал Кузьмич. — А делать чего решил?

— Буду восстанавливать внутреннее кольцо, перекладывать патрубковый узел. Потом полный прогон — проверю, не потянуло ли чего следом.

— Дед бы делал иначе, — не согласился Кузьмич. — Через обратный прогон. Он сначала нагружал цепь от конца, смотрел, где просядет.

Я знал этот метод — быстро, наглядно, почти без инструментов.

— Можно бы и так, — ответил я. — Да пока нечем. У деда был диагностический стол, и он видел всю цепь сразу, как схему. У меня же — только щуп и руки. Если я сделаю обратный прогон вслепую — могу упустить слабое место между узлами. Тогда самовар сгорит совсем. Мой способ длиннее, зато точнее.

Кузьмич коротко хмыкнул. Это было похоже на согласие.

Я взял резец.

Узловой символ — это не просто закорючка на металле. Это структурная точка, через которую магический контур собирается в единое целое. Когда он плывёт от перегрева, руна не исчезает — она деформируется, и цепь начинает работать криво. Восстанавливать руну приходится миллиметр за миллиметром. Но к кропотливой работе мне не привыкать.

Я гравировал медленно. Резец скрипел и грелся, медная стружка завивалась тонкими рыжими спиральками.

Наконец рунный узор стал чётким.

— Теперь нужен лак, — сказал я и потянулся к полке.

Но оба тюбика, что там стояли, оказались засохшими. Один полностью, второй наполовину, с затвердевшей пробкой у носика.

Я покрутил тюбики в руках, вскрыл оба, выдавил остатки из второго в крышку от банки, добавил две капли разбавителя и начал растирать деревянной палочкой.

Консистенция вышла неправильной — слишком густой.

Ещё капля. Ещё немного растереть. Наконец консистенция стала привычной, с такой мне и приходилось работать.

Взял обрезок меди, провёл тонкую полосу. Лак лёг ровно. Высох через полминуты. Сойдёт.

— Самодеятельность, — буркнул Кузьмич с полки.

Залез на верхотуру и надзирал теперь оттуда за мной.

— Экономия, — поправил я. — Большая разница.

Аккуратно нанёс лак на восстановленный символ. В один слой. У свежей гравировки поры открытые, лак ложится хорошо.

Поднёс горелку, дал просохнуть, потом снова взял щуп.

Внутреннее кольцо собралось, а вот переход к патрубку давал лёгкий разброс маны.

Я вздохнул и начал проходить резцом второй круг гравировки.

Кузьмич на полке не шевелился, только сопел иногда.

За окном двор жил своей жизнью: время от времени раздавались чьи-то шаги, хлопала дверь подъезда, где-то далеко завёлся и уехал мотоцикл.

А потом цепь вдруг заработала.

В какой-то момент щуп перестал находить изъяны. Внутреннее кольцо, среднее, внешнее — все три заработали ровно.

Я распрямил спину и с облегчением опустил щуп. Включил контур.

Руны на боку самовара вспыхнули медным светом — слабым, как угли в гаснущем костре. Вода в патрубке начала прогреваться — я чувствовал это через ладонь, прижатую к боку.

Улыбнулся: а ведь получилось!

Без диагностического стола, с самым скромным инструментом. Да и повозиться пришлось всего часа два с небольшим. Молодец я, однако!

Кузьмич на полке долго молчал. Потом слез, подошёл к верстаку, посмотрел на самовар снизу вверх.

— Ровно нагрев идёт, — сказал он наконец, тщательно пряча одобрение.

— Ровно, — согласился я.

Начал раскладывать по местам инструменты. Резец, щуп, крышка с остатками лака — всё на полку. Мелкий мусор от ремонта смахнул щёткой.

А Самовар стоял на верстаке, словно свадебный генерал, и гудел ровно и музыкально. Руны на его боку светились магическим медово-жёлтым светом. Заклинание кипятка сидело на месте как влитое, узловой символ держал распределение тепла без единого перекоса.

Я вытер руки ветошью.

Не идеально, конечно, сделал. Идеально было бы с нормальным кристаллом-фиксатором рун, а не с тем огрызком, что я нашёл на третьей полке. Но всё равно хорошо.

Вскоре в дверь постучали.

— Открыто! — крикнул я.

Баба Нюра вошла в клубах осеннего воздуха — с улицы тянуло мокрым листом и дымом от чьей-то трубы. Она была в том же платке, что и утром, только поверх кофты добавился передник с кармашками — видно, заглянула ко мне прямо из дому.

— Ну как? — спросила она с порога, ещё не видя самовара.

— Уже готов, — сказал я и посторонился.

Баба Нюра подошла к верстаку. Посмотрела на самовар и всплеснула руками. Потом наклонилась, прищурила один глаз, сверяя свечение рун с каким-то внутренним эталоном, известным только ей. Приложила ладонь к боку самовара. Подержала.

— Греет-то как ровно, — сказала она, не столько мне, сколько самовару. — Словно помолодел на двадцать лет.

— Вода ровно сто градусов, — подтвердил я. — Там раньше была горячая точка у основания носика — теперь её нет. Утечки по контуру тоже нет.

Баба Нюра, не убирая ладони, потянула носом и вдохнула немного пара.

Я не удивился. Для неё это был осмысленный ритуал проверки, выработанный за десятилетия, и он стоил любого моего щупа.

— Да, — сказала она наконец и убрала руку. — Вот так всё и должно быть. Иван так же чинил. Чтобы как новенький.

Что-то тёплое кольнуло у меня под рёбрами.

Я не ответил — просто кивнул.

— Сколько с меня? — Баба Нюра уже тянулась к кошельку, пухлому и застёгнутому на кнопку.

— Восемьсот рублей, — сказал я. — Работа плюс один компонент, который я взял из запасов.

По меркам района это было скромно. По меркам «МагСервис Плюс» — смешно.

Я знал прайс конкурентов: они бы взяли за такую работу две с половиной тысячи. Да ещё триста за диагностику и ещё что-нибудь за срочность, если бы клиент торопился.

Баба Нюра открыла кошелёк и стала выкладывать купюры. Ровно восемьсот рублей сотками.

Потом спохватилась и полезла в авоську. Вытащила пакет с пирожками и небольшую баночку тёмного стекла с жестяной крышкой.

— Это варенье, — сказала она строго. — Не вздумай отказаться. Клубничное, сама варила. А пирожки — с поздним щавелем.

Я посмотрел на баночку и пирожки. В животе заурчало.

— Спасибо, Анна Петровна. Как же я могу отказаться от клубничного-то варенья?

— Кушай на здоровье, — улыбнулась она.

Я убрал деньги в ящик стола. Баночку переставил на подоконник, а пирожки прижал к животу. Сейчас они туда и отправятся!

Баба Нюра упаковала самовар в авоську.

— Пойду Клавдии расскажу, — произнесла она уже у двери. — И Зинаиде с Львовной. У них тоже старых вещей накопилось. У Зинаиды, слышала, вытяжка колдует третий месяц — то включается, а то нет.

— Буду рад помочь, — сказал я. — Пусть заходят.

— Зайдут, — пообещала баба Нюра с уверенностью человека, который лично проследит за тем, чтобы клиентов у меня прибавилось.

Дверь закрылась.

Восемьсот рублей, баночка клубничного варенья, пирожки со щавелем…. И самое ценное — фраза «Иван так же делал».

И хорошо-то как стало сразу. Светло на душе. А сейчас и желудку устрою праздник. Это же надо — пирожки со щавелем, как в детстве.

— Ты три итерации сделал на узловой символ, — произнёс осуждающе Кузьмич.

Я обернулся. Домовой смотрел на меня с прищуром. Целился. Ждал, что отвечу в своё оправдание.

— Ну и что? — спросил я, пожав плечами.

— Дед делал за две, — пояснил он и опять стал меня разглядывать.

Я подождал. Молчание у Кузьмича всегда было частью фразы. Он явно собирался сказать что-то ещё.

— Но лак ты хорошо развёл, — подытожил наконец домовой.

Я медленно выдохнул.

Мешочек с пирожками грел живот. Кузьмич меня похвалил. Первый клиент ушёл довольный. Пора и покушать.

После пирожков и чая с вареньем я взялся за создание журнала заказов.

Взял тетрадь, карандаш и линейку, расчертил пару страниц, сделав колонки: дата, заказ, материалы, время на ремонт, сумма, примечания.

Дед всегда вёл журнал от руки. И отец тоже. Я мог бы создать электронную таблицу, но захотелось продолжить традиции.

Закончив чертить, я написал:

«12 сентября. Самовар бытовой, заговор кипяток-люкс, модель „Ярославль-3“. Повреждение: осыпание рунного слоя на нагревательном контуре, блокировка контура осадком. Материалы: рунный лак (5 мл), медная проволока (30 см), щуп № 5. Время: 2 часа 20 минут. Сумма: 800 рублей.»

Восемьсот рублей. От восьмисот сорока семи тысяч долга осталось восемьсот сорок шесть тысяч двести. Математика была беспощадной и одновременно — забавной. Пути в тысячу ли начинаются с первого шага. Кто-то же умный это сказал. Скорее всего, тот, кто никогда не чинил самовары.

Я положил ручку и взял вторую тетрадь, которой суждено было стать журналом для расходников.

Рунного лака хватит от силы на два-три несложных заказа, потом придётся покупать. Лак шёл по семьсот рублей за флакон в «МагДепо», и это была самая дешёвая марка, от которой потом слоились руны при перепадах температуры. Хороший лак стоил от полутора тысяч.

Хорошо хоть медной проволоки в мастерской осталось достаточно. На самовар ушло меньше, чем ожидал, так что отцовского запаса пока хватит.

Резцы. В наличии все размеры. И это огромный плюс.

Кристаллы-фиксаторы… Ноль. Ни одного. Отец расходовал запасы и не пополнял — понятно теперь почему.

А без фиксаторов я мог работать только с простыми схемами, где удерживающий контур можно было заменить тройным прогоном проволоки. Это работало, но медленнее. И не для всего.

Заточку резцов можно делать самому — точильный камень был, я вчера видел его на нижней полке. Повозиться, правда, придётся. И с самыми тонкими не факт, что справлюсь. Хотя тонкие и нужны редко.

С лаком и фиксаторами сложнее: срочно требуются деньги.

Но первые деньги уже есть. И скоро будут ещё клиенты, я же видел, как загорелись глаза у бабы Нюры.

— Молоко! — раздалось из угла тихое и с укором.

Я не повернул голову.

— Сказал же — в полдень.

— Почти полдень. Часы вон смотри, что показывают.

Я посмотрел на часы. Было одиннадцать сорок три.

— Без семнадцати полдень, — уточнил я. — Ещё семнадцать минут.

Тихое сопение из угла выразило всё, что домовой думал о подобной точности.

— Обещал-обещал, — проворчал он. — А нетути.

— Обещал. Или скоро само придёт, или сбегаю принесу. Мне просто надо сначала закончить с журналом. Подожди, я уже почти всё записал.

— Пишешь и пишешь, — продолжал сердиться домовой. — Дед тоже всё писал. А молоко бесконечно парным не будет. Остынет оно.

Это было неоспоримо. Я быстро дописал последний столбец и закрыл оба журнала. Положил их рядом.

И тут в дверь постучали. Немного робко, но настойчиво.

Я открыл. На пороге стояла женщина лет пятидесяти с тяжёлой холщовой сумкой и лёгким смущением на лице.

Это была Нина Георгиевна, соседка из дома напротив. Её я тоже помнил с детства: она всегда выходила во двор в одном и том же клетчатом переднике. Сейчас передника не было, но лицо было всё такое же — круглое, доброе и слегка озабоченное.

Она вошла, огляделась с интересом: как это я тут один живу?

Кузьмич спрятался, но я краем глаза поймал едва заметное шевеление тени под верстаком.

— Вот, — Нина Георгиевна полезла в сумку и выставила на стол литровую банку. — Как вы вчера и просили, прошлась по соседям. Дневной дойки, от Степановых из третьего подъезда, они держат козу. Каждый день можно будет брать или через день, как вам удобно. Семьдесят рублей баночка.

Потом она достала утюг — советского ещё вида, увесистый, с выщербленной пяткой — и кофеварку. Кофеварка была новее, но пострадала серьёзней: на крышке темнел потёк и пахло горелой маной.

— У меня дома много таких вещей накопилось, — вздохнула она. — Всё откладывала. Потом ваш папа закрылся, а в новую мастерскую пошла — так мне за утюг столько насчитали, что я решила: пускай лежит. Дорого у них.

— В «МагСервисе» по прайсу дерут, — согласился я. — Давайте посмотрю.

Мы договорились быстро и, как мне показалось, к взаимному удовольствию. Она пообещала раз в два дня приносить от Степановых молоко. Козье, что Кузьмичу, по моим догадкам, должно понравиться больше. Ну а я буду чинить её вещи без очереди.

Нина Георгиевна расцвела, пообещала завтра же принести чайник и сломанный будильник с рунным звонком. Ушла довольная, аккуратно притворив за собой дверь мастерской.

Я поставил банку с молоком на угол верстака и позвал:

— Кузьмич? Ты куда пропал?

Тишина.

— А у меня для тебя подарок. Молоко. Козье. Парное. От Степановых. Как и обещал, ровно в полдень.

Тень под верстаком качнулась. Выбрался Кузьмич — маленький, лохматый, с видом существа, которое ни в каком молоке решительно не нуждается.

Я налил ему в блюдце молока и пошёл ставить чайник.

Когда оглянулся, блюдце уже было у Кузьмича в руках. Я заварил чай и поставил на стол клубничное варенье.

Эх, жаль пирожки кончились! Их всего-то было шесть штук — румяных, кисло-сладких.

Думал — наелся, а час прошёл — ещё бы столько же съел. Заговорённые они были, что ли?

— Завтра покажу тебе, где резцы, — произнёс Кузьмич негромко, не поднимая взгляда от блюдца. — Те, что дед держал для самой важной работы.

Я улыбнулся.

— Спасибо.

Больше я ничего не добавил, и он тоже промолчал.

Занят был мой домовой — молочные усы отращивал. Пенка-то пышная у парного молока.

Глава 4

Утюг выглядел, как почтенный долгожитель.

Советский, килограмма на полтора, с пяткой, выщербленной в двух местах, будто его роняли об угол верстака или он сам прыгал с гладильной доски в знак протеста. Рунная дорожка на подошве стёрлась примерно наполовину.

Я разобрал его, разложил детали на суконной подстилке и взялся за щуп. Диагностический стол с треснутым кристаллом по-прежнему стоял в углу молчаливым напоминанием. Я на него даже не смотрел — не хотел расстраиваться. Судя по всему, придётся мне сначала долги выплатить, а уже потом кристалл покупать.

Щуп был дедовский, с тонким чувствительным жалом: не так удобно, как полноценная диагностика, но руки помнят, что и как искать.

Рунная дорожка оборвалась у второго символа от пятки — там, где гравировка совсем ушла в металл, стёртая десятилетиями.

Я сделал пометку в журнале: «Утюг Н. Г. Семёновой. Дорожка: обрыв на симв. 2 от пятки. Лак — есть. Восстановить дорожку полностью, проверить замыкание».

Резцы я уже знал какие нужны. И что пора бы их подточить — тоже знал. Повертел в руках, повздыхал. Ну вот что делать? Тратить пару часов на заточку?

И тут вдруг громко хлопнула дверца подсобки, и Кузьмич появился из неё с видом домового, у которого нет ко мне никакого конкретного дела. Ну вот просто решительно нет и всё тут.

В руке домовой держал кружку с молоком.

Поставил её передо мной на край верстака, молча сел рядом. Вот так он и помогал деду работать. С его приглядом сразу всё спорилось.

— Спасибо, — просто сказал я.

Кузьмич не ответил. Угнездился поудобнее и стал прихлёбывать молоко.

Я снова взялся за утюг. Тупой резец № 3 ещё годился для не самой тонкой работы, а потом что-нибудь придумаю. Тем более, что сначала тут можно пройтись вчерне.

Я начал вести резец вдоль дорожки, нащупывая места, где металл ещё помнил рисунок.

Кузьмич сидел-сидел, а потом поднялся.

Я не обернулся — слышал, как он прошаркал к нижней полке у верстака. Там стояли ящики с запчастями, которые я разбирал ещё в первый день. Тяжёлые, занятые всяким хламом, не представляющим ценности.

Донеслось шуршание. Потом лёгкий деревянный стук.

— Иди-ка сюда, — позвал Кузьмич.

Я отложил резец.

За нижней полкой, в том месте, где доска чуть-чуть отошла от основания, было углубление. Небольшое, пальца на четыре. И совершенно неочевидное, если не знать.

Кузьмич, видно, знал, что там тайник. Он уже держал в руках плоский деревянный пенал. На крышке — монограмма «И.Т.», выжженная мелко и аккуратно.

Я взял пенал. Открыл.

Резцы лежали в выемках из плотного сукна: семь штук, разной ширины, крайние — с жалами такой тонкости, что смотреть на них было страшно. Все одинаково сохранные, хорошо заточенные. На каждой рукоятке — та же монограмма, как подпись на письме.

— Дед сам делал? — спросил я.

— Заказывал. У Митрича с Сосновой. Его уже нет давно. — Кузьмич помолчал. — Дед их берёг. Никому не давал.

Я достал резец под номером два — для восстановления стёртых дорожек — и вернулся к утюгу.

Жало вошло в металл совсем иначе. Не с усилием, а пошло, как собака по следу. Рунный символ лёг за одну итерацию: ровно, без залысин, замок с соседним знаком встал сам собой.

Провёл вторую линию, третью — дорожка восстанавливалась, металл её помнил, только и ждал правильного инструмента.

Я закончил работу и выпрямился с чувством глубокого удовлетворения. Утюг будет работать лучше нового!

Кузьмич придирчиво осмотрел мою работу. Похмыкал недоверчиво.

— Не хуже деда, — сказал он наконец.

Это была первая настоящая похвала!

— Кузьмич! — воскликнул я в порыве чувств, — спасибо тебе за пенал!

Он фыркнул и ушёл в подсобку, прихватив с собой кружку. Застеснялся, что ли?

Я покрыл готовый участок рунным лаком, подождал схватывания и взялся за кофеварку.

Горелая мана — это не просто повреждение. Это кто-то перегрузил контур, мана прошла через него с превышением, и в точке перегрева структура кристалла изменилась, стала хрупкой и нестабильной.

Новый контур в такое не ляжет: нужен фиксатор — кристалл-подложка, который держит схему, пока она набирает прочность. Без фиксатора работа бессмысленна.

Я посмотрел на полку с расходниками.

Кристаллы-фиксаторы: ноль штук.

Записал в журнал: «Кофеварка Н. Г. Семёновой. Горелый контур, нужен фиксатор. Работа невозможна без расходников. Закупка сегодня».

Было начало первого. Магазин расходников на Заречной работал до шести, до него минут двадцать пешком. Лучше сходить до того, как начнут подтягиваться клиенты — баба Нюра обещала рассказать соседкам, что мастерская открылась.

Я натянул куртку, взял старенький чемоданчик, куда планировал положить покупки, и вышел на крыльцо.

Октябрь в Зареченске пах мокрыми листьями и чьим-то борщом. Небо было серым, без намёка на просвет — хорошая рабочая погода. Не люблю жару.

На улице было пустовато. Старушка качала коляску, да девочка прогуливала рыжего кота на поводке.

Я посмотрел направо.

Витрина «Зелёной Аптеки» как-то странно и тревожно мигала. Так мигает рунный контур, когда в цепи питания что-то не то. Короткая вспышка, пауза, снова вспышка, пауза чуть длиннее.

Я постоял, глядя на витрину и механически считая вспышки. Вспомнил вчерашнюю встречу с Леной Морозовой из «Зелёной аптеки», посмотрел в сторону магазина, куда собирался идти, и решительно повернул к аптеке.

На двери висела вывеска «Открыто». Рабочее время как-никак.

Я вошёл в аптеку. Звякнул колокольчик, но никто не отозвался. Я перехватил чемоданчик в другую руку и позвал:

— Эй, хозяйка?

Прислушался: тишина. Потом послышался сдавленный голос:

— Помогите!

Голос шёл откуда-то из глубины, приглушённый, но знакомый, женский. Вроде бы я его даже узнал — Лена!

Определить, откуда доносился звук, было не сложно. В дальнем углу, у рабочего стола, стоял сундук. Старый, окованный бронзой, с двумя личинками замков по бокам.

Из-под крышки и слышалось сдавленное:

— Помогите!

Я поставил чемоданчик на пол.

— Лена, вы там? — спросил я на всякий случай.

— Там, там! — донеслось из сундука. — Да откройте уже!

Легко сказать — откройте!

Я подошёл и положил ладонь на крышку. Мана внутри гудела — контур захвата был активирован, замки сцеплены накрест. Классический охранный артефакт, рассчитанный на взломщика.

Только вот незадача: если внутри сундука сидит носитель дара, который в панике неосознанно влил в контур собственную силу — замок мог заклинить намертво. Просто так его теперь не открыть.

— Не двигайтесь! — велел я. — И постарайтесь не паниковать!

— Легко сказать, — проворчала Лена.

— Знаю. И тем не менее.

Щупа у меня с собой не было, но магия была такой мощной, что я пальцами нащупал узел блокировки. Он оказался в правом замке, зажатый петлёй маны.

Дед учил меня работать без инструмента: успокаивать ману, чтобы осела и освободила механизм. Думал, что забыл давно эту науку, но всё получилось. Примерно через минуту замок щёлкнул, и крышка поднялась сама.

Из сундука, щурясь и чихая от пыли, выбралась Лена.

Волосы у неё были растрёпаны, на щеке — царапина, в руках она сжимала какую-то склянку, да так, что побелели костяшки пальцев.

Она была такая незащищённая, хрупкая… Однако быстро овладела собой, выпрямилась, оправила фартук и посмотрела на меня строго, пряча за строгостью своё смущение.

— А вы кто?

— Алексей. Мастерская напротив. Да мы же уже знакомы. Вчера виделись, помните?

Лена ещё несколько секунд смотрела на меня с подозрением. Потом выдохнула и обессиленно опустилась на табурет у стола. Узнала, значит.

Я огляделся по сторонам, нашёл на полке ряд флакончиков с этикетками, подписанными аккуратным мелким почерком.

Мятные капли, лимонник, пустырник…

Потянулся к мяте, потом перечитал этикетку и взял лимонник.

— Вот, — я накапал немного в стаканчик, который нашёл тут же. — Выпейте. Для успокоения.

Она взяла стаканчик, понюхала и вдруг засмеялась — коротко, немного растерянно.

— Это же лимонник.

— Ну да.

— Лимонник — тонизирующее. Успокаивает — пустырник.

Я растерянно посмотрел на флакончик у себя в руках. Мне почему-то запомнилось, что наоборот. Ну не моя епархия — лечебные травы.

— Ничего страшного, — сказала Лена, улыбаясь. — Вы же не аптекарь. Я просто… Спасибо вам. Покупателей мало, почти никто не заглядывает. Думала, весь день в сундуке просижу. Я не ожидала, что…

— Чего не ожидали — меня или лимонника? — решил, что лучше пошутить, чтобы успокоить девушку. Ну и как-то смягчить неловкую ситуацию.

— Обоих! — фыркнула она.

Поставила стаканчик на стол и потёрла щёку там, где была царапина.

— Я вообще-то пришёл по другому поводу, — сказал я. — Вывеска у вас мигает. Думал предложить посмотреть. А тут вы… И этот сундук…

Я кивнул в сторону виновника происшествия. Лена проследила за моим взглядом и поморщилась.

— Он дедовский. Я думала, что охранный контур уже разрядился за столько лет. Сунулась посмотреть, а он затянул меня, гад, как новенький!

— Бывает. Хорошие артефакты долго живут.

Лена встала, ещё раз одёрнула фартук и посмотрела в окно, за которым угадывалось мигание вывески. Потом на меня.

— Да, мигает, — сказала она без особого энтузиазма, но и без возражений. — Если вы можете посмотреть, что с ней, это было бы хорошо.

Рабочий узел витрины располагался внутри слева от двери. Я сходил в мастерскую, принёс щуп и открыл боковую панель узла.

Рунный контур был жив — это сразу видно по тому, как мана течёт. Я обвёл щупом крепёжный узел и быстро нашёл поломку. Один из трёх кристаллов треснул по вертикали, и мана на этом участке не уходила в кольцо, а билась туда-обратно.

— Контур целый, — сказал я, не оборачиваясь. — Только один кристалл треснул. Мана замкнулась в петлю — отсюда мерцание. Кристалл надо заменить, тогда ток выровняется.

Лена стояла чуть позади и слушала.

— А долго менять? — с тревогой спросила она.

— Нет, — успокоил я её. — Сейчас всё и сделаем.

Открыл боковое отделение чемоданчика и едва сдержал вздох. Кристалл у меня был. Один, последний. Я его в магазин с собой как образец взял.

Секунду я смотрел на него, потом достал.

Треснувший кристалл вышел легко — держался он на честном слове, потому и треснул. Новый встал с мягким щелчком. Я выровнял щупом давление в узле, и витрина перестала мигать.

Закрыл боковую панель, поднялся.

— Сколько я вам должна? — смущённо спросила Лена.

— Ничего не должны, — сказал я, отчего-то тоже смутившись. — Это просто так, по-соседски.

Она порозовела. Взгляд стал другим — теплее, что ли, но и с частичкой паники.

Так смотрят, когда ожидали одно, а получили другое и ещё не решили, как к этому относиться. А вдруг дальше всё пойдёт плохо?

— Вы вытащили меня из сундука, — сказала она окончательно смутившись. — Починили витрину. Бесплатно.

— Бывает, — сказал я, закрыл чемоданчик, щёлкнул замком и улыбнулся. Отчего-то было приятно видеть её смущение.

— Давайте я вас хотя бы чаем угощу, — предложила она.

Естественно, я согласился.

Лена заварила чай, пока я делал вид, что рассматриваю полки. Полки, впрочем, того заслуживали.

Травы в пучках, перевязанных льняным шпагатом: зверобой, мята, богородская трава — я узнавал по запаху, даже не читая этикеток.

Дальше шли рыжие банки с сухими кореньями, стеклянные пузырьки с отварами и настойками.

Лабораторная печь стояла в углу — чугунная, с новым цифровым регулятором температуры, приделанным несколько криво. Характерный след самостоятельной модернизации: кто-то хорошо понимал в составах, но не очень — в монтаже.

Над прилавком висела вывеска. Не для информации, а скорее, как музейный экспонат — старая, деревянная, потемневшая. «Аптека Морозовых». Шрифт с завитушками, краска выцвела до цвета крепкого чая.

Лена поставила на стол две кружки, достала из шкафчика варенье из вишни.

— Три года я уже здесь, — сказала она, усаживая меня за стол и устраиваясь напротив. — Бабушка уже не могла стоять за прилавком. Я приехала погостить и как-то… осталась. А потом бабушка… ушла, и вот я одна.

— Сложно было принять дело? — сочувственно спросил я.

— Дело — это травы, составы, клиенты. Это я знала. — Она коротко глянула на вывеску над прилавком. — Сложно было, когда «МагСервис Плюс» открыл свой отдел зелий через квартал. Цены поставили на тридцать процентов ниже моих. Клиенты начали уходить.

— Но ведь потом они возвращаются?

— Те, кто понимает разницу, возвращаются. Те, кто не понимает… — Она повела плечом. — Им не объяснишь, что дешевле не значит лучше.

Я отпил чай. Мята, мелисса, что-то ещё — горьковатое, правильное.

— У меня отец, — сказал я. — Не бабушка. И не три года, а три месяца как мастерская стоит пустая.

Я не стал добавлять деталей — ни про долги, ни квитанции от штрафов в папке, ни про незаконченное письмо отца.

Она кивнула — медленно, без лишних слов. Именно так, как кивают люди, которые действительно понимают, а не делают вид.

Похоже, мы с нею были родственными душами. Понимали беды друг друга. Похожие они у нас.

Мы с Леной пили чай и молчали. Было уютно и спокойно.

За окном прошла какая-то тётка с хозяйственной сумкой, глянула на витрину аптеки — та теперь светилась ровно, без мигания, — и пошла дальше.

— А компоненты для аптеки ты откуда берёшь? — спросил я и поправился: — Ничего, что на «ты»?

— Можно и на ты, — с улыбкой кивнула Лена. — Перекупщик. Самарский его фамилия. — Она поморщилась чуть заметно. — Наценка — сорок процентов, а иногда и все шестьдесят. Прямые поставщики с маленькими магазинами не работают, у них минимальная партия начинается от такого объёма, что мне и за год не освоить.

— А что именно ты заказываешь?

— Корень мандрагоры, сухую вербену, кристаллическую соль с Байкала. Смолы — ладан, живицу. Ещё кое-что по мелочи.

Я поставил кружку.

— Стоп. Кристаллическая соль и смолы мне тоже нужны. Для паяльных составов и рунной изоляции.

Лена смотрела на меня секунду — соображала.

— Если объединить наши заказы, — сказала она медленно, — можно выйти на минимальную партию у крупных поставщиков, тогда закупка обойдётся значительно дешевле.

— Или хотя бы поторгуемся с Самарским за объём, — кивнул я.

— Или поторгуемся, — с улыбкой согласилась она.

Замолчала, но я видел, что уже считает в уме. Я тоже считал — прикидывая, сколько уйдёт на расходники через городской магазин, и сколько потеряю на наценке.

— Алексей, — сказала наконец Лена. — У меня есть к тебе деловое предложение.

— Слушаю, — обрадовался я.

— Компоненты, которые пересекаются, давай будем заказывать вместе, в одном заказе. Мои накопительные скидки поделим пополам. В обмен на это ты чинишь мои заказы без очереди. Оборудование, знаешь ли, ломается не по расписанию.

Условия были честными, выгодными обоим. Это был тот редкий случай, когда торговаться значило только всё портить.

Да и вообще. Лена нравилась мне всё больше, и я не хотел выгадывать себе какую-то дополнительную пользу.

— Договорились, — сразу сказал я.

Лена кивнула в ответ деловито и коротко. И добавила:

— Пока могу поделиться тем, чего у меня много. По закупочным ценам, естественно. Ты ж недавно открылся, тебе наверняка нужны компоненты.

Сказала и смутилась, коротко с надеждой глянув на меня.

Мне в этот момент хотелось её расцеловать, но я только кивнул с улыбкой и положил на стол список того, что хотел сегодня купить.

Лена открыла нижний ящик прилавка и достала блокнот в синей обложке — потрёпанный, с зажатым в спирали карандашом, потом вынула книгу материалов и комплектующих. Молча положила между нами и начала писать, поглядывая в мой список.

— Кристаллы-стабилизаторы у меня есть, — сказала она. — Мелкие, четыре миллиметра. Берёшь такие?

— Беру. Они даже лучше, чем шестимиллиметровые, хорошо годятся для тонкой работы.

Карандаш быстро скользил по бумаге — у неё был аккуратный, почти печатный почерк.

— Мох-изолятор сухой есть, зимний сбор. Серебряная пыль — вот тут не уверена. — Она чуть наморщила лоб. — Пыль есть, но у меня она флотационная, для зельеварения. Годится?

Я подумал секунду.

— Флотационная — значит, без органических примесей?

— Без.

— Тогда даже лучше. Рунный лак из неё выйдет чище, чем из технической.

Лена дописала, перевернула блокнот и подтолкнула ко мне через прилавок.

Я посмотрел на список. Три позиции — кристаллы, мох, серебряная пыль. Именно то, что я с утра прикидывал купить у Грача на Торговой, с переплатой и без гарантии качества. Не всё, конечно, что мне сейчас нужно, но большая часть есть.

— Это закрывает примерно половину того, чего мне не хватает, — сказал я. — И кофеварку Нины Георгиевны я смогу сдать сегодня же, а не в пятницу. Она будет рада.

— Нина Георгиевна — это которая с третьего этажа соседней панельки?

— Она самая. Принесла советский утюг, чайник и кофеварку.

— Она ко мне ходит за травяным сбором от давления, — сказала Лена. — Каждые две недели, строго по расписанию. Очень аккуратная женщина.

В этом был весь район: все знали всех, и все в итоге оказывались связаны через кого-то третьего.

Лена взяла у меня блокнот.

— Значит, договорились, — произнесла она. — Компоненты по себестоимости меняем на приоритетный ремонт оборудования. Ну и я постараюсь побыстрее передать тебе свежие прайсы от поставщиков, чтобы понимать, что мы можем у них заказать вместе.

— Договорились, — широко улыбнулся я.

И подумал: какая она милая, когда строчит в своём блокноте. Просто волшебница.

Лена принесла мне отобранные компоненты, которые записывала в блокнот, и сложила их в пакет, который я тут же убрал в чемоданчик.

Пора было уходить, меня ждала кофеварка.

— Если можно, я забегу вечером, — сказал я, натягивая куртку. — Вывеска аптеки на улице покривилась немного. Буквы поправить надо. Крепление у второй «Л» болтается.

Лена посмотрела в окно.

— Ты и это заметил?

— Профессиональная деформация, — пожал я плечами. — Замечаю, что плохо держится.

— Профдеформация — это серьёзно, будем лечить, — пошутила она. — Обязательно заходи.

Лена проводила меня до двери.

На улице было прохладно. Пахло октябрём и свежей выпечкой. А в мастерской скучала кофеварка с горелой маной.

Я с удовольствием уселся работать.

День с утра складывался так себе: мало расходников, тупые резцы и тепловой артефакт в подсобке, который грел через раз. Но сейчас в чемоданчике лежали кристаллы-стабилизаторы, сухой мох и серебряная пыль, флотационная, без органики.

А ещё на душе стало вдруг по-весеннему тепло. Хорошая у меня всё-таки соседка: и душу согрела, и делом сумела помочь.

Кофеварку можно было закончить сегодня. Нина Георгиевна заберёт раньше срока, обрадуется. Баба Нюра уже рассказала про мастерскую подругам, и, значит, скоро будут новые клиенты.

Компоненты от Лены я разложил на верстаке. Мох-изолятор — к изолятору. Кристаллы-фиксаторы — отдельной горкой, пересчитал: восемь штук, хватит надолго. Смола из ели болотной — в ряд с флаконами лака. Маленький арсенал, и каждый предмет в нём стоил меньше, чем я бы заплатил в магазине.

Кузьмич возник беззвучно, как он один умеет. Присел на край верстака, потянул носом воздух над пакетиком со мхом. Поднял мохнатую бровь.

— От соседки, — сказал он уверенно.

— От неё.

Он понюхал ещё раз, подумал.

— Правильно пахнет. Не химией, не складом. Живьём пахнет.

Я взял кофеварку Нины Георгиевны. Поставил под лампу.

Горелая мана пахнет примерно, как перегоревший предохранитель, только слаще и немного затхло. Вот такой специфический аромат и повис над кофеваркой, когда я открыл корпус.

Контур питания пострадал прилично: перегрело две рунные дорожки, третья держалась на честном слове. Кристалл-фиксатор внутри был даже не треснутый — крошево. Но с новыми фиксаторами дело пошло быстро.

Я взял дедовский резец — тот, что Кузьмич показал мне утром. Инструмент был старый, рукоятка затёрта до блеска, но лезвие тонкое, как игла, и держало угол без единого дребезга.

Дед, судя по всему, точил его сам и делал это аккуратно. Мои казённые резцы № 2 и № 4 были против него — как столовые ножи против скальпеля.

Рунная дорожка легла с первого прохода. Чисто, без заусенцев.

Кузьмич наблюдал сбоку. Молчал, только иногда передвигался, чтобы видеть получше.

Когда я закрыл корпус и включил кофеварку на тест — нагрев пошёл ровно, без перекосов, индикатор дал зелёный через двадцать секунд

Я взял журнал и сделал запись.

«13.10. Кофеварка Семёновой Н.Г. — контур питания, замена кристалла-фиксатора, прокладка рунной дорожки (дед. резец). Утюг и кофеварка готовы к выдаче. Оба заказа закрыты».

Провёл пальцем по строчке. Два заказа за день — не густо, но и не пусто. Для второго дня работы — нормально.

— Долго ты пробыл в аптеке, — сказал Кузьмич. Будничным голосом, глядя в сторону. — Чего тама делал?

— В аптеке? Витрину чинил. Договорились о поставках.

— А-а.

Пауза была не длинная, но насыщенная. Он перевёл взгляд с потолка на меня, потом обратно.

— О поста-авках, — повторил он, как бы пробуя слово на вкус. И хмыкнул в бороду, с видом человека, который понял значительно больше, чем ему сказали.

Я открыл чистую страницу журнала и начал обновлять список расходников.

Мох — есть. Смола — есть. Лак — пополнен, хватит на неделю при нынешнем темпе. Фиксаторы стандартные — закрыто.

Но дальше шла отдельная строка, которую я обвёл карандашом ещё три дня назад.

«Кристалл-индикатор для диагностического стола — 1 шт. (специализированный). Срочность: высокая».

Это Лена мне не могла дать — не её профиль. А диагностический стол без индикаторного кристалла — это как весы без гири. Работать можно, но вслепую, на ощупь и на нюх.

Я пока справлялся щупом, но с каждым новым заказом это будет сложнее. И где взять специализированный кристалл по нормальной цене — вопрос открытый.

Дописал рядом: «Цена — уточнить. Приоритет».

Закрыл журнал.

Вечер пришёл незаметно — просто свет за окном стал другим: мягче и темнее, а тени от инструментов на верстаке вытянулись и слились.

Я нашёл в пенале деда запасной греющий кристалл — небольшой, с грецкий орех, но заряженный. Подзарядил тепловой артефакт в подсобке.

Тот перестал выключаться, и через четверть часа в мастерской стало заметно теплее.

Кузьмич, как кот, устроился у артефакта. Перед ним опять стояла кружка с молоком. Он держал её обеими руками и, кажется, был почти доволен жизнью.

Я сел на табурет, вытер руки ветошью и посмотрел в окно.

Витрина «Зелёной аптеки» светилась ровно. Контур работал. Зелья стояли в своих ячейках: тёмные флаконы, светлые, один — совсем крошечный, с чем-то янтарным внутри.

А ещё там была пара артефактов на полке за прилавком. Я не спросил про них, не до того было, но выглядели они не как серийный товар. Ручная работа, старая, очень аккуратная.

Таких на заводе не делают. Дорогие вещи. Очень дорогие, если я правильно понимаю такие изделия.

Интересно, откуда они у нЛены?

Потом я вспомнил, что она сказала про бабушкину лавку. Что всё это началось раньше неё. Может, и артефакты — бабушкино наследство?

Кузьмич шумно отпил из кружки. Крякнул с удовольствием.

За окном витрина Лены продолжала светить — тихо и ровно.

Эх! Я же совсем забыл, что обещал вечером к ней зайти! Поправить крепления буквы «Л»!

Завтра с самого утра надо идти, выполнять обещание, а то как-то не хорошо получается.

Глава 5

Спать я ложился с мыслью, что проснусь и сразу побегу к Лене. Поправлю вывеску и, может быть, попью с хозяйкой вывески душистого чаю с травами.

Но мечтам не суждено было сбыться.

В дверь постучали ровно в семь тридцать. Требовательно так постучали, как стучат люди, которые привыкли, что им всегда открывают. И понятно, что это была не Лена.

Я ещё умывался и чистил зубы. Хорошо, что одеться успел. Делать нечего — пошёл открывать мастерскую.

На пороге стоял плотный мужик лет пятидесяти в тёмно-синей куртке с логотипом ЖЭКа на груди. На голове — форменная синяя кепка, тоже с логотипом. Под мышкой у мужика была зажата толстая папка.

Смотрел он на меня строго. Как человек, который нашёл нарушение ещё до того, как вошёл.

— Алексей Тихонов? — спросил мужик, не здороваясь, и представился: — Виктор Палыч Ершов. Жилищно-эксплуатационный комплекс, участок семь. — Он глянул поверх моего плеча, осматривая мастерскую. — «Мастерская Тихоновых», вы владелец?

— Да, я.

— Лицензия есть?

— Есть.

— Покажите.

— Проходите.

Он прошёл, не разуваясь. Огляделся с видом человека, который уже составляет на меня протокол. Взгляд его задержался сначала на диагностическим столе с убитым кристаллом, потом упал на верстак.

— Это что? — ткнул он пальцем в сторону утюга.

— Утюг советский, модель «Дружба», тысяча девятьсот восемьдесят третьего года выпуска, — пояснил я. — Ремонт по заказу.

— А разрешение на ремонт бытовой техники у вас есть?

— Входит в четвёртый класс. Сейчас покажу.

Я не торопился, много чести. Документы у меня в порядке, нечего тут пальцами тыкать.

Достал из ящика стола папку. Разложил бумаги по столу.

Лицензия IV класса, действующая, печать МинМага, срок до следующего октября.

Свидетельство о государственной регистрации ИП.

Уведомление о переоформлении на имя Тихонова А. С. с входящим номером и датой.

Страховой полис профессиональной ответственности.

— Переоформление в процессе, — сказал я. — Но текущая лицензия действует на физическое лицо, а не на юридическое. Основание — пункт четырнадцать-бис Административного регламента МинМага.

Виктор Палыч брезгливо взял лицензию двумя пальцами. Изучал её дольше, чем требовалось, чтобы прочитать. Потом так же придирчиво изучил свидетельство. Потом уведомление. Потом снова лицензию.

Я спокойно ждал, а вот Кузьмич, дремавший на верхней полке, сердито приоткрыл один глаз.

Глаз был строгим, немигающим и смотрел на гостя с тем выражением, с которым старый кот смотрит на соседского пса, зашедшего на чужой двор.

Виктор Палыч отложил мою лицензию и грозно нахмурился.

Искал зацепку и не нашёл. Это я видел так же ясно, как вижу, когда рунная цепь не хочет замыкаться и ток в ней гуляет туда-сюда

Виктор Палыч быстро сообразил, что его хмурый вид меня не пугает и погрустнел. Брезгливо отодвинул от себя бумаги, а я аккуратно собрал их в папку.

Он кашлянул в кулак.

— Ну, работайте, ладно. Посмотрим… — сказал он тоном человека, который обязательно отыщет, к чему придраться. — Учтите: нарекания от жильцов — это моя зона ответственности.

— Понимаю, — кивнул я с улыбкой.

Ответить же хотелось: «Ну что, съел, старый хрен?»

Он двинулся к выходу, и я уже начал было мысленно возвращался к походу в гости к соседке…

Но Виктор Палыч взялся за ручку двери, потянул и остановился.

Развернулся медленно. Взгляд его упал на стол с инструментами — на пенал с резцами, на кристаллы, на ряд щупов. Задержался на резце № 2, который я оставил на краю стола.

— Инструментики-то, — произнёс он с интонацией, которая мне не понравилась, — отцовские?

— Дедовские.

— Ага, дедовские, — повторил он, как будто именно этого и ждал. Достал из нагрудного кармана небольшой блокнот, раскрыл его. — Иван Семёнович Тихонов, правильно? Умер в две тысячи восемнадцатом. — Он помолчал. — А вы… Алексей… как вас по батюшке?

— Сергеевич.

— Алексей Сергеевич. — Он записал. — Вы в наследство-то ещё не вступили, правильно? По закону — шесть месяцев со дня смерти наследодателя. Дед умер в восемнадцатом. Отец — три месяца назад. Отец был промежуточным наследником?

— Именно так.

— Нарушение, Алексей Сергеевич! — Виктор Палыч троржестующе захлопнул блокнот. — Вы пользуетесь инструментами, которые вам юридически ещё не принадлежат. Это имущество, находящееся в стадии наследственного дела. Я пришлю комиссию. Составим акт.

Он улыбнулся как человек, который всё-таки нашёл то, за чем пришёл. И неспеша удалился.

Я стоял посреди мастерской и смотрел на резец. Старый, с потемневшей ручкой из берёзы.

Юридически он мне не принадлежит ещё три месяца…

Стоп, а долг из ММБ мне тогда почему прислали «с момента уведомления»? Я же в наследство ещё не вступил, а значит — не шесть месяцев, а минимум девять! Да и то — если подсуетятся ещё раз мне документы прислать. В день вступления в наследство!

Я улыбнулся — а Ершов-то хотел меня уличить и наказать, а сам пользу принёс.

Как быть с инструментом — придумаю, но девять месяцев — это уже не шесть.

Посмотрел на полку, где домовой делал вид, что спит.

— Кузьмич, — спросил я. — Ты знал?

Молчание.

— Кузьмич?!

— Чего шумишь, — отозвался он, не открывая глаз. — Говорит, говорит… Думай, что делать.

Я не стал отвечать домовому, раз сердится. Ладно, сам разберусь, без его помощи.

Спрятать бы куда-то часть инструментов, но куда? А если начнут придираться, что я и помещением не могу пока пользоваться?

Виктор Палыч Ершов вернулся совершенно неожиданно. Примерно через час, когда я ещё метался по мастерской, прикидывая, что и куда убрать с глаз подальше.

Я и не думал, что это может быть он. Колокольчик над дверью звякнул робко и виновато, и я решил, что это — новый заказчик.

Виктор Палыч явился уже без папки и без блокнота. Без официальной куртки с логотипом. Видимо, дошёл до своей конторы, разделся, и тут у него что-то стряслось.

Теперь передо мной стоял очень взволнованный немолодой мужчина в клетчатой фланелевой рубашке с расстёгнутой верхней пуговицей.

Кепку он мял в руках.

— Тут такое дело, — сказал он нерешительно. — Не по службе. То есть по службе, но… — Виктор Палыч запнулся и переложил кепку в другую руку. — В общем, не официально.

— Слушаю, — насторожился я. — Случилось, что ли, чего?

— Да тут у нас в соседнем доме, ну это… Пятиэтажка, Садовая восемнадцать. Там общедомовой лифт совсем обнаглел. Можно я сяду?

Я кивнул и Ершов, снова не разуваясь, прошёл и плюхнулся на стул.

— Лифт намертво встал, — выдохнул он. — Застрял между этажами. Я от тебя вышел, дошёл до офиса, а мне звонят. Подбежал, а в лифте — они, молодожёны. С ночи сидят, почти три часа уже. Куда-то носило их ночью, рассвет, что ли, ходили встречать? Романтика, чтоб их, молодых этих…

Я кивнул. Рассветы в Зареченске были очень красивые. Вполне понятно, куда ходили молодожёны.

— Три часа сидят? — переспросил я.

— Три. — Он поморщился. — Или уже четыре, запутался? Я звонил в «МагСервис Плюс». Они сказали, что приедут через… две недели. У них, мол, график, отпуска и с лета полгорода лифты на ремонт поставило. Нету нужного специалиста.

Две недели? Я представил, как менеджер «МагСервис Плюс» методично заносит заявку в базу, распечатывает талон и выдаёт его с дежурной улыбкой.

Молодожёны, конечно, могут и подождать. Клиент всегда может подождать.

— Говорят, вызывайте спасателей, ломайте, если нужно, лифт. А мы через две недели приедем. Лифт ломать предлагают, варвары!

— Они хоть живы там, молодожёны? — спросил я.

— Живы. Сосед со второго этажа с ними иногда перекрикивается. — Виктор Палыч снова уставился на кепку. — Парень держится, а девушка… плохо ей немного. Беременная она, соседи говорят. Как бы чего не вышло. Я жалобу написал. По прошлому опыту, они отыграют, конечно, назад, «МагСервис» этот. Завтра, раз по жалобе, точно приедут. Был бы в лифте один парень, но с девушкой… А вдруг случится чего? Это ж куда — сутки в лифте, беременной? Ну не ломать же его в самом деле?

Он вздохнул.

Я покивал сочувственно. Отродясь не было в Зареченске спасателей такого класса, чтобы разобраться с магическим лифтом. Только ломать.

Для нищего ЖЭКа — расходы будут непомерные, а если ещё и люди пострадают, то и статью для Палыча подберут. Хорошо он попал.

Можно было бы заставить поуговаривать себя, проявить характер. Но беременная девушка в застрявшем лифте — это не повод для торга.

— Расскажите про лифт, — попросил я. — Обслуживали давно?

— Всё по графику, — вздохнул он. — Тем же «МагСервисом». Не новый, но работал исправно. Ну вот как так? Ни с того, ни с сего…

И тут у меня в голове словно бы что-то звякнуло. Дед говорил: если «ни с того ни с сего» — ищи мелкую домашнюю нечисть.

— А домовой в лифте есть? — спросил я. — Он там давно? Дом старый?

Виктор Палыч, кажется, не ожидал такого вопроса. Думал, я торговаться начну, условия выдвигать.

Нахмурился, подбородок помял.

— Ну, может, и есть. Даже наверняка. Дом — шестидесятого года постройки, отчего ж там духу не завестись? Кажется, видел я в лифтовой сухие хлебные корки.

— А домовой дух с домом ровесник или позже завёлся?

— Откуда ж мне знать… — Палыч осёкся. — А что, это важно?

— Важно. Старый дух — это не сбой программы, Виктор Палыч. Его нельзя перезапустить и нельзя заставить принудительно сбросить настройки. Он у вас капризный, наверное. Были конфликты духа с жильцами в последнее время? Жалобы на него, попытки избавиться?

Виктор Палыч начал было отнекиваться и замолчал, и по этому молчанию я всё понял.

— Была недавно одна история, — признал он неохотно. — Жилец из двадцать третьей квартиры чудил. Молодой, приезжий. Жаловался, что в подъезде кто-то шумит по ночам, вызвал каких-то… как их… экзорцистов, что ли, из интернета. Те пришли с бубнами, прыгали вокруг лифта, ничего не сделали, никого не видали, но сам факт…

— Ясно.

Я начал понимать, с чем придётся иметь дело. Обиженный старый дух — это не механическая поломка.

— Значит так. — Я посмотрел на Виктора Палыча прямо. — Цена — три тысячи рублей за выезд плюс расходники, если понадобятся. Гарантий не даю: духи не механизмы. Но постараюсь справиться до вечера.

Виктор Палыч поморщился, как от боли. Потом кивнул — коротко, по-военному.

— Договорились!

Понятно, что это стоило ему усилий. Час назад он стоял здесь с папкой и смотрел на меня как на нелегала. Признать необходимость в моей помощи — это для него что-то вроде личного поражения.

Я решил не акцентировать и сказал миролюбиво.

— Подождите пять минут, пока соберусь.

Достал пенал с дедовскими резцами — тот самый, из тайника. Положил в сумку. Туда же — щуп, кисет с травами. Сразу запахло правильно — живьём, как сказал бы Кузьмич, а не химией.

Кузьмич, кстати, сидел на верхней полке и наблюдал.

— Что скажешь? — тихо спросил я, застёгивая сумку.

— Зверобоя возьми побольше, — буркнул он. — И хлеба ему дай белого. И не торопись там. Старые духи спешки не любят. Поговори с ним, ключик к нему поищи.

Совет был, в общем-то, очевидным. Но я кивнул и сунул в карман кусок хлеба.

— Идёмте, Виктор Палыч.

Тот уже стоял у двери.

— А вы… это… умеете? — спросил он вдруг, и в голосе было что-то неловкое. — Ну, с духами-то?

— Дед умел, — сказал я честно. — Я пока только учусь.

Лифтовая располагалась не на крыше, а в подвале.

Виктор Палыч отпёр здоровенный замок, и спускался теперь впереди, шаря фонариком телефона по ступенькам.

Я шёл следом, боясь оступиться и на всякий случай придерживая сумку через плечо, где у меня лежал инструмент.

Мало ли что? Дух духом, а вдруг и чинить придётся.

Тяжёлый запах ударил в нос сразу, как только железная дверь захлопнулась за спиной: сырость, старая штукатурка, ржавчина и… что-то ещё. Живое.

Я притормозил. Понюхал воздух чуть демонстративнее, чем того требовала ситуация. Да, дух у лифта имеется, факт!

Виктор Палыч оглянулся на меня.

— Чего стоим?

— Осматриваюсь.

Он хмыкнул, посветил телефоном в потолок, где тянулись трубы, обёрнутые в потрескавшуюся теплоизоляцию.

Лифтовая шахта проходила вдоль левой стены. Кабина висела между вторым и третьим этажом — это было видно по щели в нижней части шахтного проёма.

Из щели доносились голоса.

Мужской — ровный и нарочито бодрый:

— Да всё нормально, Вер. Слышишь, что-то постукивает? Это ремонтники. Скоро нас спасут.

Никакого «постукивания» я не слышал. Парень просто обманывал девушку, чтобы успокоить.

Она отвечала едва слышно:

— Я знаю. Просто… устала уже.

— Потерпи, дорогая, скоро всё закончится. — Пауза. Потом мужской голос продолжил чуть теплее: — Зато какая потом будет история! Ты только представь, как мы будем ее рассказывать на юбилее семейной жизни. Вот сидим мы все за накрытым столом…

Она засмеялась чуть слышно. Потом снова повисла тишина.

Я достал из сумки щуп и присел у основания шахты, где рунный контур уходил в пол.

Руны светились ровно. Не мигали, не пульсировали, просто горели холодным синеватым светом, спокойные и вполне исправные.

Всё тут было как надо. Привод в норме. Контур цел. Управляющий блок отвечал щупу без помех. Как я и опасался: механически всё работало.

Я провёл щупом вдоль нижнего периметра шахты ещё раз, медленнее. Ничего. Ни трещины, ни сбоя, ни даже лёгкого дребезжания в маны потоке.

Это дух держал лифт. И не потому, что что-то сломалось, и беду хотел отвести. Он держал его намеренно, скотиняка обидчивая.

— Ну как? — спросил Виктор Палыч. — Что-нибудь нашли?

— Нет, не нашёл. Всё исправно. — Я сунул щуп в карман.

— То есть как это «исправно»?

— Технически — исправно, — поправился я. — Лифт работает, с ним всё в порядке. Просто дух решил остановить его. Такое редко, но бывает. Рассердился. И никто бы вам тут не помог, включая спасателей. Рассердили бы духа, и пиши пропало. Хоть расселяй потом эту многоэтажку.

Виктор Палыч помолчал. Потом сказал что-то себе под нос — неразборчивое, но явно нелестное. В адрес домовых духов. Он знал — были такие случаи, когда обиженный дух не давал потом людям житья.

Я встал и неспеша пошёл в глубину подвала.

Фонарь Ершова послушно последовал за мной.

Там, где подвальный коридор заворачивал за угол, у основания несущей стены обнаружилось то, что я искал. Старый деревянный порог — горизонтальная плашка, вделанная в бетон давным-давно, когда здесь была дверь или ниша.

Дерево истёрлось, потемнело от времени, края обмякли. На пороге лежали две хлебные корки, засохшие до каменной твёрдости.

Я присел на корточки.

Корки были тёмными и сухими. Но рядом тянулась почти незаметная полоска свежей соли вдоль плашки.

Кто-то знал, что здесь живёт дух. Кто-то приходил не запредельно давно. Соль, конечно, сохраняет белизну долго, но за год бы всё равно набрала влаги и пыли.

Может, умерла какая-нибудь старушка, которая помнила, что у лифта есть свой домовой дух? А молодёжь — ничего про него и не знает?

Много заботы лифтовому духу не надо, корочку хлеба иногда да немного соли. Можно даже не каждый месяц, а раз в квартал.

Но времени прошло гораздо больше, дух стал шуметь, требовать внимания. А ему — экзорцистов позвали.

Я огляделся. По левой стене тянулся новый металлический щиток с пластиковыми пломбами на дверцах. Судя по виду, его поставили года три-четыре назад. Прямо поверх старой кирпичной ниши. Видно было, как кладка чуть выступает из-под штукатурки по краям щитка.

Вот и каморка духа. Заложена. Замурована. Новая техника стоит там, где раньше был его дом. Значит, его ещё и с насиженного места согнали. Обиды копились, и вот…

Я посмотрел на сухие корки, почесал затылок.

Из щели в шахте, далеко, почти неслышно, донёсся голос Верочки — она что-то жалобно сказала Арсению, и он успокаивающе забубнил. Голоса были усталые.

Я подумал про Верочку. Молодая, на каблуках, наверное. И про то, как Арсений поддерживает её. С той особой бережностью, которая появляется у мужчины, когда рядом не один человек, а два.

Дух видит всех, кто входит в его дом. Он старый. Так почему же он запер в лифте именно этих жильцов?

Его каморку замуровали. И щиток поставили не спросившись. И никто больше не приносит хлеб. Да ещё и экзорцистов позвали. Видимо, это была последняя капля.

Но молодожёны почему попались — просто не повезло? Или потому, что возвращались домой часов в пять утра, когда духи как раз спать укладываются? Вот он и не выдержал?

Да, видимо, всё так и есть.

Я выпрямился и посмотрел на Ершова.

— Виктор Палыч, — сказал я негромко. — Идите наверх. Пожалуйста.

Он прищурился.

— А это ещё зачем? Я должен присутствовать при работах. По регламенту.

— При технических работах — должны. Но это будут не технические работы. Мне нужно вызывать домового духа и поговорить с ним, успокоить. Разговор будет не для посторонних.

Он помолчал. Покосился на засохшие корки. На щиток, замуровавший нишу.

Потом погасил фонарик и убрал телефон в карман, отчего в подвале сразу стало темно. Пришлось мне засветить свой.

— Полчаса, — сказал Виктор Палыч. — Если через полчаса ничего — звоню спасателям, будем ломать.

— Полчаса мало, — ответил я. — Звоните через час.

Шаги по ступеням. Хлопнула железная дверь. Тишина.

Я опустился на корточки перед старым порогом, снял с плеча сумку, поставил рядом, достал из кармана кусок белого хлеба и положил его на плашку, рядом с окаменевшими корками. Достал зверобой и вербену, положил рядом.

Вспомнил ещё раз всё, что дед рассказывал про лифтовых духов: какое обращение любят, что им нравится, а что нет, чем можно внимание духа привлечь, какими байками.

Потом сказал в темноту подвала:

— Хозяин, выйди? Мне бы поговорить.

Мне никто не ответил. А я и не торопил.

И вдруг скрипнула труба. Сквозняк прошёл откуда-то снизу, из-под бетонного пола, хотя никакой щели там не было и быть не могло.

Слышит, значит.

— Ты этот дом, наверное, помнишь ещё без лифта? — спросил я негромко. — Когда тут деревянные перила были, на пятый этаж — пешком, и никто не жаловался…

Долгая тишина.

Потом сквозняк вернулся — и на этот раз он был тёплый.

— Хорошо было в те времена, — вспоминал я. — Люди были добрее, загадки любили загадывать. А хочешь, я и тебе загадаю загадку, дедовскую, старую? — Я устроился поудобнее — колени уже ныли от бетона, но вставать не стал. Сейчас духа можно было спугнуть любым неловким движением. — Слушай загадку? Что в доме есть у всех, но никто не видит, пока не сломается?

Пауза. Загудело в трубе. Ещё пауза.

Дедовский щуп у меня в кармане слегка потеплел. Я вытащил его. Кончик светился — едва-едва, как уголёк под пеплом.

Ответа я не услышал. Но он пришёл — ощущением, чуть похожим на слово, не произнесённое вслух: «Покой».

— Правильно. Покой в доме — самое важное, — сказал я. — Именно так.

Труба скрипнула, и у меня в голове отчётливо сложился образ: клетка, которая едет.

Я помолчал секунду.

— Ты про лифт? — уточнил я. — И про молодых? Но ведь это не они обидели тебя, а страдают. И ещё не рождённый малыш.

Сквозняк усилился.

Так вот оно что! Дух обиделся, потому что нарушен порядок вещей. Взрослые перестали рассказывать детям про домового духа. Он увидел этого, нерождённого ещё, малыша, огорчился и…

Надо было как-то всё это исправлять. А потому я решил рискнуть.

— Я слыхал от деда: когда ребёнок теряет первый молочный зуб, его отдают мышке. — Я говорил ровно, без спешки, сочиняя на ходу, но на общее же благо. — Мышке, то есть — духам. Тебе. Я расскажу молодым. Когда родится малыш — принесут тебе его первый зуб. Как полагается. А потом расскажут про тебя малышу. А когда он начнёт ходить, принесёт тебе хлеб.

Щуп стал ещё теплее. Дух думал.

Я дал ему время.

— Родится он ещё не скоро, — сказал я после паузы. — Давай пока вот что сделаем? Ты выпустишь молодых — они только поженились, им нельзя так начинать, это плохая примета, сам знаешь. А я поговорю с жильцами. Скажу, чтобы раз в месяц — угощение. Хлеб, соль, молоко. Всё честно. По рукам?

Стало тихо-тихо: ни скрипа, ни сквозняка.

Я сидел и ждал. Старые духи думают медленно, время для них идёт неспешно. Торопить нельзя.

Он мог бы, наверное, и сам простить ни в чём неповинных людей, если бы поразмыслил месяц-другой. Но мне-то надо сейчас.

И вдруг раздался лязг. Глухой, где-то в шахте. Потом загудел привод — ровно, уверенно. И лифт пошёл вниз.

Я убрал щуп в карман и потёр ноющие колени. А потом быстро зашагал из подвала. Траву и хлеб оставил. Это подарок духу.

На ходу улыбался — придумал, понимаешь, новую «древнюю» традицию — отдавать молочные зубы лифтовому духу.

Думал, не успею выбраться из подвала, а лифт уже приедет, но дух не торопился. Тянул время, давая мне прочувствовать важность момента.

Лифт двигался еле-еле, долго стоял, подрагивая, открылся медленно.

Арсений вышел первым. Молодой, широкоплечий, с напрочь измятым букетом белых хризантем в левой руке. Правой рукой парень придерживал Верочку так, будто она была из тонкого фарфора.

Верочка действительно была фарфорово-бледной, с тёмными кругами-блюдцами под глазами. Она вымученно улыбалась.

Мы с Ершовым не стали звать соседей, но они сами услышали шум лифта и спускались теперь по лестнице на первый этаж. Лица у них были радостные.

Я стоял у стены с сумкой через плечо, ощущая, как вымотал меня этот вроде бы несложный разговор.

Щуп всё ещё грел ладонь через ткань кармана — едва заметное тепло спокойного, умиротворённого духа.

Я справился. Но как же устал!

Верочка шагнула вперёд и обняла меня. Всхлипнула. Я не очень понял, куда деть руки. Неловко похлопал её по спине.

— Ну, ну, — сказал я, потому что больше слов не нашлось.

— Это наш новый мастер, — представил меня соседям Ершов. — Алексей Тихонов. Сын, значится, и внук. Потомственный маг всех вещей!

Арсений дождался, пока Верочка отстранится, и пожал мне руку.

— Спасибо вам, — сказала Верочка, — Если сын родится, назовём Алексеем.

Я открыл рот. Закрыл. Снова открыл.

— Не обязательно, — выговорил я наконец. — Имя — это же на всю жизнь человеку.

— Вот именно, — кивнула Верочка. — На всю жизнь.

Соседи обступили нас, но Арсений приобнял Верочку за плечи и, пожимая по пути руки, повёл к выходу.

У двери Верочка обернулась и посмотрела на меня с благодарностью. Потом дверь хлопнула, и в подъезде стало шумно: жильцы начали поздравлять друг друга с удачным спасением молодожёнов. Ну и лифт заработал. Тоже радость, всё-таки пять этажей.

Я постоял, глядя на дверь.

Алексей. Ну и ну.

Виктор Палыч Ершов полез во внутренний карман пиджака, достал конверт с деньгами и протянул мне.

Я взял не заглядывая. Мы оговорили сумму заранее.

— Две недели! — буркнул Ершов. — Они сказали, что приедут через две недели. Козлы!

Он не уточнил, кто «они». А мне и не нужно было.

Я убрал щуп в боковой карман сумки, не место ему в кармане. Выдохнул. Меня только сейчас отпустило напряжение.

Действовал-то я по наитию. Дух мог не услышать и не послушать меня. Мог не ощутить во мне нужной силы. Не поддаться на любовь к загадкам. Повезло.

— У них регламент, — сказал я. — Заявка, согласование, выезд бригады, акт. Система.

— Система, — повторил Виктор Палыч без выражения.

Я покивал. Вздохнул. Говорить не хотелось. Хотелось горячего чаю с травами и позавтракать. Есть же такая штука, как очень поздний завтрак?

Конверт с деньгами лежал в кармане. Дух сидел смирно, пора и домой. Только надо сначала объяснить жильцам новые правила.

Виктор Палыч ткнул в кнопку вызова лифта, и двери охотно открылись.

— Хлеба ему раз в месяц пообещал. Соли щепотку и молока, — пояснил я, повернувшись к жильцам. — Надо теперь обновлять.

Они радостно загомонили и решили составить список дежурных. А я подумал, что надо бы рассказать молодожёнам про зуб и про хлеб. Но это ещё успеется.

Я пошёл было к выходу, но Ершов меня остановил.

— Тут ещё это, — замялся он. — Прояснить надо бы.

Я уставился на него вопросительно.

— Документы у тебя все в порядке, в общем, — выдавил Виктор Палыч. — Лицензия действующая, класс четвёртый. Верно?

— Так точно, — улыбнулся я.

— Дед твой тоже так работал?

— Дед — лучше, — честно признался я. — Но он лет сорок практиковал, а я — только начинаю. Но работы любой не боюсь. Зовите, если что.

Виктор Палыч серьёзно кивнул и пожал мне руку.

Я поправил на плече сумку и пошёл на улицу.

Чаю хотелось ужасно, и я остановился у травяной лавки Лены. Напрашиваться не хотелось, но ведь букву-то можно поправить, верно?

Стал нарочито шумно возиться у вывески. Лена выглянула, заулыбалась. Выбежала на крыльцо и замерла: уставилась на меня с удивлением.

Вид у меня был совсем не домашний: большая сумка, ботинки грязные.

Пришлось пояснить, что вместо завтрака спасал застрявших в лифте жильцов.

История была длинная. Тут надо было рассказывать и про домового духа, и про дедов опыт, и про загадки. Лена слушала-слушала, потом спохватилась и повела меня в дом.

В одном я не угадал — хотел попасть на завтрак, а угодил на обед. Время-то уже давно перевалило за полдень.

Мы ели пирог с горбушей и рисом. И долго-долго пили вкусный душистый чай, прерываясь иногда на разговоры с покупателями.

Их было немного, и я начал думать о совместной рекламе. Ну, что-то вроде: починил чайник — душица в подарок.

Потом Лена познакомила меня со свежими расценками на травы. Я понял, что срочно нужно составить общий заказ, и…

Вернулся домой уже в сумерках.

Кузьмич сидел на своём любимом месте — на нижней полке стеллажа, там, где у деда стояли баночки с сухими пигментами для рунной эмали.

Глаза его были закрыты, руки сложены на животе. Дремал. Но ухо стояло торчком.

В мастерской было тепло — новый кристалл в тепловом артефакте температуру держал как надо, — и тихо.

— Справился, — сказал я вслух, чтобы проверить, как это звучит. Звучало нормально. — Дух там был старый. Обиженный. — Я говорил негромко, себе под нос, наблюдая за домовым. — Сломанного надо чинить, обиженного — слушать. Я с ним в загадки сыграл. Дед говорил, что у малых духов занятие это любимое. Потом обещание дал — про зуб молочный, когда ребёнок родится. Дед когда-то про такое рассказывал, но не про лифт, конечно. Тут я немного приврал, каюсь. Зато дух сразу подобрел. Лифт заработал.

Кузьмич молчал, но я был уверен, что он меня слушает очень внимательно.

Вот всё было сегодня хорошо, кроме клиентов, которые приходили, наверное, стучали в дверь, а никто не открыл.

Нет, заработал-то я немало, но всё-таки надо бы продумать, кто будет принимать заказы, когда меня нет в мастерской?

— Надо лицензию переоформлять, — сказал я сам себе. — И помощника бы.

— Надо, — согласился Кузьмич.

Я встал, чтобы выключить верхний свет и оставить только рабочую лампу — она давала тёплый круг над столом, и в этом круге мастерская выглядела правильно: инструменты по местам, верстак чистый, пенал дедов…

Пенал.

Я остановился.

Рядом с пеналом что-то лежало. Маленькое. Я наклонился — и увидел ключ. Старый, медный, потемневший так, что казался почти чёрным.

Я взял его двумя пальцами и поднёс к лампе.

На головке ключа была монограмма. Буквы «И» и «Т», переплетённые старомодно, с завитком. Такую же я видел на закрытом деревянном ящике в нижней полке стеллажа.

Иван Тихонов.

Дед.

Я медленно опустил ключ обратно на стол. Посмотрел на Кузьмича.

Домовой нахально делал вид, что задремал.

Я вздохнул и достал запертый ящик. Повертел и понял: нет, открывать я его сегодня не буду.

Сегодняшний день окончен, и он был хорош таким, какой есть. А ящик подождёт до утра.

Глава 6

Ключ от ящика я положил на верстак.

Специально не стал его прятать, чтобы утром не забыть про него в суете. Думал, что встану и сразу открою. Решил по глупости, что с такой напоминалкой буду спать крепко.

Не помогло. Я вообще толком не спал.

Лежал в подсобке, ворочался, смотрел в потолок, слушал, как Кузьмич пыхтит где-то за стеной. Ночью домовой почти никогда не спит, и даже если задремал немного, всё равно охраняет дом.

Ключ лежал на верстаке тихо-тихо. Словно бы подначивал меня — ну встань уже, ну открой ящик.

К шести утра я сдался и встал. Умылся, поставил чайник.

Выпил кружку чая стоя и глядя в окно. Силу воли тренировал. Очень хотелось не умываться, не завтракать, а сразу взяться за ящик.

Что же там спрятал дед? Я никогда не видел этого ящика в мастерской.

Октябрьское утро собиралось нехотя, серость никак не хотела светлеть. Во дворе одинокий голубь сидел на бортике клумбы и делал вид, что ему всё равно, что скоро придёт зима и бескормица. Хорошее умение, вот бы тоже ему научиться.

Я допил чай, сполоснул кружку и взялся за ключ.

Он был медный, потемневший, с монограммой «И.Т.» на головке. Неужели дед сам его делал? Похоже на него. Он вообще любил, чтобы вещи были именными, живыми, и чтобы каждая помнила, чья она.

Ящик так и стоял на нижней полке стеллажа. Тёмное дерево, крышка сплошная, без отверстий. Скважина для ключа была скрыта под откидной латунной пластинкой с гравировкой.

Я откинул пластинку, вставил ключ, повернул.

Замок открылся легко и охотно.

Внутри была суконная подкладка — тёмно-зелёная, чуть выцветшая по краям. А на ней лежал… Э… прибор.

Небольшой. Умещался на ладони. Корпус — латунь, старая, отполированная пальцами, значит, в руки прибор брали часто. Три кольца-регулятора по оси, каждое со своей насечкой, каждое крутится независимо. В центре — кристалл. Небольшой, вставленный в гнездо без пайки, зафиксированный четырьмя латунными лапками. Мутноватый, словно туман застыл внутри стекла.

Я рассматривал непонятный прибор секунд тридцать.

Потом достал щуп.

Щуп — инструмент простой: тонкий медный стержень с кристаллом-приёмником на конце, считывает магнитуду и структуру потока маны. Диагностический стол у меня всё ещё не работал, так что щуп пока был главным моим «глазом».

Я поднёс его к артефакту. Щуп качнулся, кристалл на конце слегка засветился. Это нормальная реакция на любое магически заряженное изделие.

Прибор был рабочий. Хорошо. Но что дальше?

Я покрутил первое кольцо. Никаких видимых изменений. Покрутил второе — внутренний кристалл чуть посветлел, туман в нём как будто бы сдвинулся, уплотнился к центру. Третье кольцо оказалось тугим, но поддалось — и прибор неожиданно отозвался теплом прямо в ладонях, мягким, почти ласковым.

Я замер.

Это была мана. Не моя — она текла от артефакта ко мне. Нащупала мой канал, проверила. И тут же — остановилась. Как будто убедилась в чём-то и отступила обратно.

Мой канал был в порядке, это я знал. Давление нормальное, поток ровный. Артефакт это понял. И прекратил работу. Но почему?

Я опустил прибор обратно на сукно и почесал затылок.

Позвал:

— Кузьмич?

Домовой возник на углу верстака.

— Что это такое? — спросил я, кивнув на ящик.

Кузьмич посмотрел на прибор. Потом на меня — с укоризной. Мол, сам, что ли, не видишь?

— Измеритель маны? — попробовал я угадать. — Но зачем он нужен? Такой прибор легко сделать или купить. Разве что этот — старинный.

— Сам ты — измеритель маны, — обиделся Кузьмич. Это редкий артефакт. Ценный. Ты вот — не знаешь, а дед знал, что это такое и зачем. — Голос у Кузьмича был сердитый, как скрип старой петли.

— А ты-то знаешь, что это за штука?

— Не знаю и знать не хочу, — буркнул Кузьмич. — Опасная она, сложная. Ты сам догадаться должен.

— Полезная информация, спасибо, — усмехнулся я.

Кузьмич, если и знает, просто так отгадку не скажет. Вот же зануда.

Я снова взял прибор. Покрутил кольца в другом порядке: третье, первое, второе. Кристалл снова мягко запульсировал.

Попробовал направить свою ману в него. Артефакт принял поток, покрутил его и вернул обратно без изменений.

Больше идей у меня не было. Артефакт явно работал, но без понимания или дедовских записей я мог крутить кольца весь день и не продвинуться ни на шаг.

Аккуратно положил прибор обратно на сукно. Закрыл крышку. Вставил ключ, повернул.

— Разберусь позже, — сказал я вслух.

Кузьмич только хмыкнул.

Я поставил ящик на нижнюю полку, задвинул поглубже. Ключ положил в карман.

Ну и чего я всю ночь не спал? Что это за штука?

Понятно только, что она как-то связана с маной. И что дед хранил её тайно, не показывая даже отцу, раз ключ был у Кузьмича.

И при всё при этом саму шкатулку дед держал почти на виду. Почему?

За окном начинал просыпаться город. Кто-то вывел собаку. Хлопнула подъездная дверь. Первый автобус прошёл по Садовой, фыркая тяжело и деловито.

Я поставил чайник во второй раз. Ящик подождёт. Сначала нужно долги выплатить, в наследство вступить. Тогда и займусь родовыми тайнами.

Если дед так дорожил этим артефактом, как утверждает Кузьмич, значит, он ценный, а не просто как память. Только надо сообразить, как работает.

В половине девятого в дверь постучали.

— Открыто! — крикнул я.

На пороге стояла Баба Нюра — в синей стёганой жилетке поверх халата, с кулём из белой бумаги в одной руке и большой клетчатой сумкой в другой.

За ней чуть поодаль переминались с ноги на ногу две женщины примерно того же возраста: одна круглолицая, с авоськой, из которой торчало что-то металлическое и явно тяжёлое; вторая сухая, прямая, с поджатыми губами и кастрюлеобразным свёртком под мышкой.

— Алексей Сергеич, — сказала Баба Нюра с видом человека, который привёл делегацию в областной музей. — Вот, Клавдию и Зинаиду привела. Обе давно мучаются со своими вещами.

— Доброе утро, — поздоровался я.

— И тебе доброе, — кивнула она. — Возьмёшь в починку?

Я посмотрел на три сумки, потом на лица — одно довольное, одно выжидательное, одно пока скептическое.

Зинаида — с поджатыми губами — судя по всему, решение отдать мне что-то в ремонт ещё не приняла окончательно и находилась в режиме «посмотрим».

— Проходите, — предложил я.

Они ввалились разом и огляделись. Баба Нюра — с одобрением: она здесь уже была. Клавдия — с любопытством. Зинаида — с видом жилищного инспектора.

— Небольшая, — сказала Зинаида, имея в виду мастерскую.

— Зато своя, — улыбнулся я.

Что-то в моей интонации её, кажется, устроило — губы чуть дрогнули в улыбке.

Я стал принимать заказы.

Первой была Клавдия. Из авоськи явилась электрогрелка — советская, тёмно-зелёная, с тканевым чехлом в клетку, явно любимая и, судя по вытертым углам, лет тридцати от роду.

— Греть перестала, — объяснила она. — Раньше-то хорошо грела. Это мамина ещё, память о ней.

Я взял грелку, включил щуп. Мана шла ровно, контур целый — значит, не схема. А вот внутри, в самом сердечнике, было подозрительно тихо.

— Дух-хранитель уснул, — сказал я, не поднимая взгляда.

— Что? — удивилась Клавдия.

— В грелке сидел маленький дух тепла. Он и давал основную часть жара — схема только активатор. Дух был уже старенький и уснул. Такое бывает, если долго не пользовались грелкой.

Клавдия всплеснула руками:

— Да я её каждую зиму достаю! Хотя вот прошлой зимой и не доставала, наверное. Тёплой была зима.

— Ничего страшного, — улыбнулся я. — Я разбужу вашего духа. Займёт какое-то время, но справлюсь.

Следующей пришла очередь Зинаиды. Она водрузила на верстак вытяжку — небольшую, с пожелтевшим корпусом.

— Третий месяц шалит, — сообщила она с такой интонацией, будто вытяжка делала это ей назло. — То включается, то не включается. В «МагСервис» носила — сказали, надо новую покупать. Я говорю: зачем новую, эта рабочая была. Они говорят: старая схема, запчастей нет.

— Запчасти не нужны, — усмехнулся я, уже ведя щупом вдоль рунной цепи. Ну тут всё понятно: окисление на стыках, третья руна едва читается. — У неё руны окислились. Это легко лечится. Зачистка, пропайка, новый слой лака. Через день заберёте.

Зинаида недоверчиво посмотрела на меня поверх очков.

— А денег сколько? — подозрительно спросила она.

Я назвал цену. Она помолчала, видимо сравнивая с расценками в других мастерских.

— Ладно, — сказала она наконец. — Чините, Алексей. Завтра вот так же утром зайду.

Я улыбнулся. Это был, по всей видимости, максимальный аванс доверия, на который Зинаида была способна.

Баба Нюра положила на верстак ночник — маленький, фарфоровый, с абажуром в форме гриба. Милая вещь, явно не утилитарная.

— Трещина на фиксаторе, — пояснила она. — Держится, но перекосился.

— Вижу. Фиксатор пересажу, фарфор склею магическим составом — ничего не будет заметно.

— Главное, чтоб работал, — вздохнула баба Нюра. — Внучка подарила, расстроится, если гореть перестанет.

— Будет, будет работать, — снова улыбнулся я.

И тут Баба Нюра, как будто только и ждала этого момента, торжественно протянула мне белый кулёк.

— Вот. За самовар, за лифт, за всё. Длинненькие — с капустой, круглые — с яблоками.

Я почувствовал тёплый запах печёного теста раньше, чем успел рот открыть

— Анна Петровна, не надо было…

— Надо! — перебила она. — Бери.

Я попробовал отказаться ещё раз:

— Да у меня руки в лаке.

— Так положи пока на верстак. Доделаешь работу свою и поешь.

Со стеллажа донёсся жалобный вздох Кузьмича. Я обернулся. Домовой сидел, прижав короткие ручки к груди, и смотрел на кулёк с таким жадным вниманием, словно на расстоянии пересчитывал пирожки.

Я поблагодарил бабу Нюру и положил кулёк на верстак.

Женщины ушли, пообещав зайти завтра.

Зинаида обернулась у порога:

— А вы точно успеете к завтрему? Может, к вечеру лучше прийти?

— Завтра до обеда можно будет забрать.

Она кивнула.

Я закрыл дверь и вернулся к верстаку. Взял пирожок — с яблоками, горячий ещё. Откусил. Замычал от удовольствия — вкусно-то как!

Из-за шкафа донеслось недовольное сопение.

— Кузьмич, — сказал я, не оборачиваясь. — Иди сюда, тут пирожков целый кулёк.

— А я ничего и не просил, — проворчал он из угла.

— А я — приглашаю.

Кузьмич выбрался с сопением, ухватил пирожок, довольно зачавкал.

Я доел свой, взял щуп и принялся за работу.

В мастерской пахло пирожками и тёплой канифолью. Где-то в глубине грелки Клавдии чуть слышно заворочался сонный дух. Вытяжка лежала на столе терпеливо, как пациент, который знает, что доктор за него скоро возьмётся.

Денис Волков появился ровно в три часа — как и обещал по телефону накануне.

Я совсем забыл про этот звонок. Какой-то студент промямлил что-то невнятное про практику. Я буркнул — «ну, приходи» и забыл. А он, понимаешь, явился.

Я как раз домывал руки после третьего заказа из утренней партии, когда вдверь робко постучали.

Пошёл открывать с мыслью: «Кого ещё принесло. Пообедать бы».

Первое, что я заметил: куртка. Не студенческая замызганная стройотрядовка, а аккуратная, тёмно-синяя, со значком колледжа на левом кармане. Рюкзак такой же — с вышитым логотипом, «КМиРП», буквы в шестерёнке. Парень явно готовился произвести впечатление. Держал в руках планшет, на котором уже светилось что-то многостраничное.

— Алексей Сергеевич? — Голос у него оказался высокий и тонкий. — Я — Денис Волков, третий курс, специализация — рунологическая инженерия и артефактная диагностика. Я вам звонил.

— Да, помню. Проходи.

Он прошёл и сразу же начал говорить. Я поставил чайник и слушал, не перебивая.

Резюме на планшете действительно занимало три страницы. Мелким шрифтом. Денис листал его одной рукой, читал быстро, как человек, который боится, что его остановят на середине.

— …в прошлом семестре занял второе место на студенческой олимпиаде по резонансной стабилизации рунных контуров, разработал метод дифференциального рунного анализа для артефактов бытовой группы Б, там основная идея в том, чтобы сначала снять коэффициент маноёмкости базовой схемы, а потом наложить его на…

Я взял с верстака щуп и перебил его:

— Покажи, как держишь.

Денис запнулся на полуслове. Посмотрел на щуп, как на неожиданный экзаменационный вопрос. Взял.

Хват у него был ученический — три пальца снизу, большой сверху, локоть поднят. Вроде и правильно, но напряжённая кисть всё сводила на нет. Щуп надо чувствовать запястьем, а не держать, как ручку на зачёте.

Денис, видимо, что-то прочёл по моему лицу. Положил щуп обратно.

— Я понимаю, — сказал он. — Это не рабочий хват. В учебнике написано так, но на практике, наверное…

— На практике — да, иначе, — согласился я.

Мы помолчали.

— Вы поймите, — сказал Денис серьёзно. — У меня проблема. Полгода назад у меня резко упал уровень маны. Для обычного человека это не критично, в поликлинике мне сказали, что лечить тут нечего, всё в порядке. Ну упал немного уровень, может возрастное или от стресса. Но для рунной работы — хуже некуда, когда такое случается. Иногда и надпись готова, и схема правильная… Всё сделал как надо, а активировать не могу. Мана просто не идёт.

Я налил кипяток в кружку. Кивнул: продолжай.

— В «МагСервис» на очередную практику меня не взяли по медпоказаниям. Сказали, что с нестабильным уровнем маны не могут рисковать клиентскими артефактами. Формулировочка такая, знаете ли, вежливая. — Он кривовато улыбнулся. — А в колледже говорят, что без практики к диплому не допустят. Если до конца семестра не устроюсь, меня ждёт отчисление. Вы у меня последняя надежда. Мана должна постепенно восстановиться, мне в поликлинике сказали, что так бывает.

Денис говорил честно, это по глазам было видно. За это я его даже немного зауважал.

— Утюг видишь?

Я кивнул на полку, где ждал своей очереди советский электрический утюг с облезлой рукояткой и рунами по подошве. Выглядел он предельно просто, а на деле это была хитрая смесь фабричной гравировки и чьего-то самодеятельного апгрейда.

— Вижу, — Денис не заметил подвоха.

— Клиент вчера сдал, — улыбнулся я. — Сделай диагностику?

Денис тут же посмотрел в сторону диагностического стола. Потом перевёл растерянный взгляд на меня.

— Руками, руками, — усмехнулся я и протянул ему щуп.

Он взял щуп, попробовал повторить мой рабочий хват. Почти получилось. Поднёс к первой руне.

И застыл в недоумении.

Я наблюдал, как он смотрит на утюг с растерянным выражением лица, как вертит его туда-сюда.

Денис понимал, что на помощь я ему не приду, стал бормотать себе под нос выученное:

— Базовая схема, судя по расположению рун — нагревательный контур типа «звезда». Это стандарт для советских бытовых артефактов до восемьдесят пятого года. Центральный узел должен быть здесь, — он ткнул пальцем в пространство над подошвой, — теоретически от него расходятся четыре ветки, и если деградация пошла по внешнему кольцу, то нужно проверить… — он замолчал.

Забыл, что там дальше в учебнике?

— Что ты сейчас видишь? — помог ему я.

— В смысле? — растерялся он.

— Через щуп. Что чувствуешь?

Пауза.

— Ничего, — признался он. — Я ничего больше не чувствую. Вот в этом и вся проблема.

Я вздохнул и взял утюг. Щуп лёг в руку привычно, и я медленно провёл по первой руне, почти не касаясь её.

Руна с готовностью засветилась.

— Видишь, — пояснил я. — Контур живой. Вот здесь чувствуешь, лёгкое сопротивление?

Я протянул ему второй щуп, но понимания на лице Дениса не добавилось.

— Нет? — удивился я. — Ну, ладно. Смотри на мои пальцы. Запястье не напрягай — пусть жало идёт по рунной вязи как бы само.

Денис очень старался копировать мои движения и не напрягать запястье. И всё равно напрягал.

— Артефакт, — комментировал я свой подход, — не знает, что написано в учебнике. Он вообще читать не умеет. Его никто не предупредил о коэффициентах маноёмкости и дифференциальном анализе. Мастер, который делал эту рунную надпись, вкладывал в металл то, что умел. Может, он учился по другому учебнику. Может, вообще не учился — сам дошёл. Ты ищешь схему из лекции, а здесь другая схема. И прочитать нужно именно её. Она не обязана совпадать с той, что в учебнике.

Денис засопел сосредоточенно. Провёл щупом раз, другой. Лицо у него стало задумчивым.

— Вроде, понятно, — сказал он наконец. — Сначала надо слушать, что есть. Не накладывать, что должно быть, так?

— Примерно так, — согласился я.

В углу за стеллажом что-то громко и демонстративно грохнуло. Потом затихло. Потом снова грохнуло, потише, как финальный аккорд.

Кузьмич недвусмысленно выражал мнение о новом госте. Пока резко негативное.

Денис покосился на стеллаж.

— Домовой? — спросил он.

— Он самый.

— Сердитый?

— Только когда химией сильно пахнет.

Денис посмотрел рукав своей куртки, вспоминая, с какими реагентами работал на утренней лабораторке. Потом поднял глаза.

— А если я куртку постираю, тогда возьмёте меня?

Я отложил утюг.

— Если готов учиться — возьму, — я оценивающе посмотрел на Дениса. — Мана должна вернуться к тебе, в поликлинике верно сказали, что такое бывает иногда у молодых мастеров. Но учти: никакого пока оклада, никаких гарантий. Две недели — испытательный срок, а потом будешь получать только процент от заказов, которые закрываешь сам или помогаешь закрыть. Работы хватает, но она не всегда чистая и лёгкая.

— Я согласен, — быстро вставил Денис.

— Я ещё не закончил.

— Всё равно согласен. — Он улыбнулся. — Алексей Сергеевич, у меня нет другого выхода. Я согласен на всё в разумных пределах.

Из угла донеслось сердитое ворчание, которым домовые выражают скептицизм по отношению к жизненным решениям, принятым слишком быстро.

— Кузьмич имеет иное мнение, — улыбнулся я.

— Я постараюсь ему понравиться, — серьёзно заверил меня Денис. — Куртку постираю, молока ему принесу и хлеба. Сейчас у нас практика началась, я каждый день буду приходить. С утра и до самого вечера.

— Ну тогда продолжим. — Я протянул ему утюг. — Попробуй ещё раз. Медленно. Не гадай, не дёргай, просто внимательно слушай. Кстати… Попробуй-ка вот этим?

Я достал дедовский щуп — бронзовый, с деревянной рукоятью, отполированной до янтарного блеска ладонями трёх поколений. Он всегда был очень чутким.

— Держи вот так, — я показал. — Не сжимай, локоть не задирай.

Денис перехватил инструмент, покосился на него с видом человека, которому дали лопату, когда он ожидал скальпель.

— Я работал со сканирующим щупом модели «Арктур-7», — сказал он. — У него калиброванная шкала и световая индикация по трём…

— Здесь нет шкалы, но работает лучше. Поверь, я тоже работал в «МагСервисе».

— Я понимаю, но как тогда…

— Вот так. — Я взял его запястье и, действуя его рукой, поднёс кончик щупа к рунному полю на боку утюга. — Чувствуешь сопротивление?

— Нет.

— Сожми сильнее. Попробуй ещё раз. Не торопись.

Денис попробовал. Щуп завис над рунами. Парень нахмурился.

— Кажется… Есть что-то… — сказал он неуверенно. — Как будто тянет вбок?

— Именно! Запомни это ощущение. Прибор тебе покажет цифру. А вот настоящую силу сопротивления тебе даст понять только щуп.

Кузьмич выбрался из-за шкафа и уставился на Дениса с видом кота, который наблюдает, как незнакомец двигает мебель в его родном и любимом доме.

Денис его не видел. Или делал вид, что не видит. Он наклонился пониже, прищурился. Долго молчал. Потом медленно разогнулся.

— Это… это же не просто окисление. — В голосе было неподдельное удивление. — Тут добавлен контур. Самодельный. Он пересекает основную тепловую цепь под углом — около тридцати градусов. И это перенаправляет поток. Причём добавляли, судя по толщине линии, не очень давно. — Он помолчал. — Кто-то хотел улучшить равномерность нагрева, да?

— Скорее всего.

— И создал неравномерность. Учебник Соколова, глава семь: самостоятельная коррекция рунного поля без снятия базовой схемы приводит к…

— К тому, что видишь перед собой, — перебил я. — Теория у тебя есть. Это уже хорошо, но учись теперь применять.

Кузьмич за спиной выразительно шмыгнул носом. «Хорошо» он произнёс бы сейчас с интонацией «плохо».

Я взял другой щуп.

— Смотри и слушай. Не записывай пока — просто смотри.

Денис убрал планшет, хотя это далось ему с усилием.

— Первое: определяю, где базовая схема, а где чужой контур. — Я провёл щупом вдоль рунного ряда. — Базовая схема всегда ровнее. Её делал мастер, он точно знал, чего хочет. А чужой контур дрожит.

— Дрожит?

— Руна, которую делали без уверенности или второпях. Или без нужного уровня маны. Она держит форму, но внутри — как бы дрожащая, рваная. — Я остановил щуп. — Вот этот узел видишь? — Денис кивнул. — Здесь чужой контур врастил себя в базу. Это как сорняк на грядке: выдернешь неаккуратно — потянешь корень основного растения.

— Значит, нужно…

— Сначала ослабить чужой контур, не задевая базу. Вот здесь, — я показал, — и вот здесь. Потом дать базовой схеме выровняться самой. Она помнит, как должна работать. Ей нужно только не мешать.

Денис записал. Я не стал его останавливать. Ладно, пусть пишет, раз уж достал планшет.

Я работал медленно, чтобы он успевал заметить побольше тонкостей. Мне приходилось каждый шаг проговаривать вслух, чтобы парень не просто видел движение руки, а понимал, что за ним стоит. Это оказалось неожиданно утомительно: думать и одновременно переводить мысль в слова.

Минут через двадцать утюг был готов. Тепловой поток выровнялся — я проверил щупом.

— Вот, — сказал я и поставил утюг на стол. — Нина Георгиевна заберёт его завтра.

Денис смотрел на утюг с тем выражением, которое я уже начинал узнавать: теория совпала с практикой, и это его немного ошарашило.

Кузьмич прошёлся вдоль полки, остановился напротив меня. Посмотрел на Дениса. Поднял одну бровь — у домовых это получается очень красноречиво.

«Ты уверен?» — спросил он без слов.

Я сделал вид, что очень занят протиркой щупа.

— Значит так, — сказал я Денису. — Завтра приходи в восемь. Принеси свой щуп, если есть. Планшет оставь дома.

— Планшет дома? — Такого он явно не ожидал.

— Руки должны помнить, а не глаза. Запишешь вечером, когда придёшь домой. Что запомнишь — то и запишешь.

Денис помолчал. Потом кивнул с видом человека, который принял условия игры.

— До завтра, — сказал он и начал собираться.

Я проводил его, запер дверь на засов. На улице уже смеркалось.

Кузьмич выбрался из-за верстака, прошёл мимо меня, остановился у нижней полки стеллажа. Деревянный ящик с монограммой «И.Т.» стоял там, где я его оставил утром, — запертый и молчаливый.

Ключ лежал у меня в кармане, но понимания от этого не прибавилось.

Я смотрел на ящик секунд десять, но доставать его не стал. Появилось ощущение, что рано пока, не время.

Подумал об утюге с самодельным контуром: кто-то хотел как лучше, добавил что-то своё поверх дедовской схемы, и получил перекошенный тепловой поток.

Иногда лишний контур — это не улучшение. Иногда надо сначала понять, что уже есть, прежде чем добавлять своё.

Глава 7

Денис пришёл ровно в восемь. Без планшета — это я оценил. Зато с термосом в одной руке и с воспалёнными глазами человека, который всю ночь не спал, а учился.

— Доброе утро, — сказал он с порога и тут же поправился: — Доброе же, да?

— Смотря для кого, — я убрал со стола кружку. — Ставь термос вон туда, вытяжку Зинаиды помнишь?

— Ту, что с окислёнными рунами?

— Она самая. Я вчера зачистил наполовину, твоя задача — дочистить вторую половину и активировать. Там три контура, средний — чуть сложнее остальных.

Денис кивнул с уверенностью человека, который эту тему сдал на пятёрку. Может, и сдал, но тут немного другое. Посмотрим, как справится.

Пока он подтаскивал стол, что стоял у окна, поближе к моему верстаку, устраивался там, раскладывал инструменты, я занялся грелкой Клавдии.

Это была старая советская электрогрелка с тканевым чехлом. Дух тепла в ней задремал уже давно, ворочался, но не просыпался: грелка включалась, ток шёл, а тепла — чуть.

Дед говорил, что с такими духами нельзя торопиться. Они не злые, просто уставшие.

Я положил грелку на верстак и начал тихо, без нажима работать с каналом. Мана шла мягко, чуть теплее, чем обычно, и я чувствовал, как где-то внутри корпуса начинает ворочаться что-то живое.

С полки донёсся тихий шорох. Это Кузьмич устраивался поудобнее, делая вид, что просто так пришёл. Из любопытства. Но именно в такой работе его помощь была просто неоценима.

Мана сразу стала как-то плотнее, и дело пошло. Я увлёкся и вздрогнул, когда за соседним столом что-то щёлкнуло и рассерженно зашипело.

— Блин, — сказал Денис.

Я не стал оборачиваться.

— Контур рассыпался?

— Третий. Я же всё правильно сделал! Последовательность та, прижим нормальный…

— Ага. А мана держится?

— Нет, — признал он.

Я обернулся, встал. Денис смотрел на вытяжку с видом студента, у которого правильный ответ расходится с условием задачи, и он подозревает, что виновато условие.

— Дед как-то рассказывал мне один случай, — начал я. — К нему принесли холодильник, где духа заело, и он никак не хотел морозить. Хозяйка злилась, говорила: «Он должен работать, я за него заплатила». Дед посмотрел и говорит: должен — это не к духу, а руна — не выключатель. Ты не включаешь её, ты с ней договариваешься.

Денис поднял взгляд.

— Это метафора?

— Это практика. Ты сейчас давишь на третий контур, он это чувствует и уходит. Попробуй не давить. Просто предложи ему свою дорожку.

— Как это — предложить руне?

— Покажи ей, что будет, когда она заработает. Вытяжка — она для чего? Тянуть воздух. Дай контуру это ощущение. Мол, вот так будет, когда ты всё исправишь. Понял?

Денис помолчал секунду с видом человека, которого попросили рассказать про дзен-буддизм на практическом занятии по физике. Потом вздохнул и снова взялся за щуп.

Я сел и вернулся к грелке.

Дух откликался медленно, как спросонья. Это нормально, главное не торопить. Я чуть усилил подачу маны и почувствовал ответ: слабое тепло разлилось под ладонью. Дух просыпался.

За соседним столом что-то тихо щёлкнуло.

— О, — сказал Денис. — А ведь держится.

— Угу, — ответил я.

С полки над верстаком донёсся звук, который у Кузьмича заменял одобрение: лёгкий шорох, будто ветер играл с бумажкой.

— Алексей Иванович, — спросил Денис минут через десять, когда уже выводил финальный контур. — А у вас у самого такое было? Чтобы не шло?

— Сергеевич, — поправил я его. — Можно просто Алексей. Постоянно такое бывает. — Я повертел грелку, ощупывая со всех сторон. Улыбнулся: дух пробудился, тепло ровное. — Однажды, — начал вспоминать я. — Вот так вот, как ты, я сжёг дедов утюг.

— Что значит — как я? — удивился Денис.

— Мне было лет двенадцать. Дед объяснял, как работает тепловой контур. Я послушал-послушал и решил, что можно ускорить процесс. Логика железная: если обычный нагрев занимает тридцать секунд, а я дам вдвое больше маны — будет пятнадцать. Дед вышел на минуту, я и попробовал.

— Ну?

— Утюг грелся семь секунд. Потом подошва треснула пополам. Знаешь, что было самое обидное?

— Что?

— Дед не кричал на меня. Посмотрел на две половинки утюга, помолчал и говорит: «Ну вот, теперь у меня есть повод купить новый. Давно хотел». И пошёл пить чай.

Денис засмеялся.

— Вот это он вас приложил! Лучше бы отругал!

— Ага. Я потом три дня читал о тепловых контурах, потому что чувствовал себя виноватым. Дед это умел.

С полки за спиной донёсся негромкий звук — что-то среднее между фырканьем и ворчанием. Кузьмич тоже помнил тот самый утюг.

— А дед у вас как — строгий был? — спросил Денис.

— Не особо. Аккуратный, точный. Ни одного слова не тратил лишнего.

Я взял электрочайник Нины Георгиевны. Горелую ману я выжег ещё вчера вечером — отработал слой за слоем, пока не осталась чистая рунная основа. Сейчас нужно было уложить новый контур и проверить, работает ли.

Провёл щупом по схеме — чисто. Ни остатков горелого, ни перекосов. Запустил контур, подождал, пока мана распределится.

— Готово, — сказал я сам себе, в основном.

— У меня тоже, — откликнулся Денис. — Все три контура держатся. Проверяйте.

Я встал, взял вытяжку, провёл щупом. Денис смотрел с напряжением человека, который сдаёт экзамен.

Контуры стояли ровно. Не идеально — средний чуть жёстче, чем нужно, но для работы сгодится. Для первого раза — так и вообще хорошо.

— Принято, — сказал я.

Денис выдохнул.

— «Принято» — это «хорошо» или «сойдёт»?

— Это «в следующий раз дай среднему контуру больше воздуха». — Я поставил вытяжку на полку. — Но сегодня Зинаида уйдёт довольная. И работе вытяжки это, в общем-то, не помешает. В общем, приемлемо.

Кузьмич с полки задумчиво молчал. Значит, тоже считал, что приемлемо.

Соседка Зинаида пришла за вытяжкой как к себе домой. Без звонка или стука — толкнула дверь и вошла, будто проверяла, не сбежал ли я за ночь.

— Где тут моя? — спросила она, оглядываясь с видом человека, который пришёл навести у меня порядок.

Денис протянул ей вытяжку.

Зинаида взяла, повертела в руках, хмыкнула и воткнула вилку прямо в розетку на стене мастерской, не спрашивая разрешения.

Вытяжка загудела ровно, низко.

Зинаида постояла, послушала. Молчала секунд пять — долго по меркам человека, который третий месяц живёт с неработающей кухонной техникой.

— Ну… вроде работает, поглядим, — сказала она наконец.

Я кивнул. Денис за моей спиной чуть слышно выдохнул.

Это была, похоже, высшая похвала у соседки. Я это как-то сразу понял.

А ещё понял, что особенно дорого стоит мнение именно таких скептиков.

Зинаида не бросилась сразу меня хвалить, но, один раз оценив работу, она и мнение сформирует железобетонное. И потом в обиду своего мастера никому не даст.

Клавдия пришла следом — в платочке, с хозяйственной сумкой-тележкой, которая, кажется, жила у неё с семидесятых годов прошлого века.

Грелку я вынес ей сам. Клавдия взяла её двумя руками и прижала к груди. Как живую.

Дух внутри, похоже, это почувствовал, из-под ткани пробился едва заметный мягкий жар.

— Тёплая, — сказала Клавдия тихо.

— Дух проснулся, греет теперь хорошо, — объяснил я. — Просто он у вас уснул. Думал, что больше не нужен. Теперь бодрый.

Клавдия посмотрела на меня поверх очков с добрым удивлением — наверное, не очень верила, что починю. Потом полезла в сумку и вытащила пакет — в нём было домашнее печенье.

— К чаю, сынок. Песочное.

Денис за моим плечом немедленно и совершенно беззастенчиво потянул носом.

Баба Нюра появилась в дверях с видом человека, который точно знает, что всё будет хорошо, но на всякий случай приготовился к худшему.

Её ночник я поставил на прилавок заранее, включил, чтобы сразу было видно: горит, цел.

Она его увидела и всплеснула руками.

— Ну, слава богу! А то я думала — всё, конец грибочку!

Баба Нюра, охая, забрала ночник, долго прижимала к себе — так же, как Клавдия грелку, — потом вдруг строго спросила:

— Ты сам-то поел сегодня?

— Пока нет. А на завтрак было печенье, — сообщил я честно.

Баба Нюра посмотрела на меня, потом на Дениса, на пакет с остатками печенья и произнесла: «Господи» тоном, которым обычно говорят «безнадёжные они, эти мужики, помрут же без нас, женщин». Махнула рукой и ушла.

Я испугался, что в следующий раз она придёт с кастрюлькой борща. Мол, тоже надо бы починить. Неисчерпаемая попалась.

Нина Георгиевна пришла за своими вещами последней.

Утюг и кофеварка уже стояли готовые, я их упаковал с утра, пока Денис зачищал клеммы вытяжки. Успел я починить и электрочайник.

Нина Георгиевна отдала мне молоко для Кузьмича, осмотрела приборы с профессиональной тщательностью, потрогала пятку утюга, заглянула в резервуар кофеварки, понюхала.

— Запаха гари нет, — сообщила она мне удивлённо. — Совсем нет, словно ничего и не горело.

— Горелую ману мне удалось вычистить, — пояснил я.

Нина Георгиевна кивнула и поставила сумку на прилавок. Из сумки появился термос — объёмистый, советский, с облезлым красным боком.

— Кофе сварила, — сказала она, как будто это было совершенно естественно. — Покрепче. Думала, устали.

Денис уставился на термос с выражением человека, которому только что сообщили хорошую новость.

Делать было нечего, и я достал кружки — свою и запасную, для Дениса.

Нина Георгиевна налила нам кофе, ловко, как фокусник, достала из сумки фаршированные блины в прозрачном контейнере. Устроилась на табурете у прилавка и сказала:

— Кушайте. Хороший у тебя помощник, Алексей Сергеевич. Старательный.

Денис немедленно обжёгся о кружку.

— Учится ещё, — согласился я дипломатично.

А сам подумал: «Неужели баба Нюра успела сообщить соседке, что мы не обедали?»

Денис ушёл в начале восьмого — усталый, довольный, с остатками печенья в кармане куртки.

На пороге обернулся.

— Завтра во сколько?

— Так же, в восемь.

Он кивнул и исчез в темноте октябрьского вечера. Я подождал, пока стихнут шаги на лестнице, закрыл дверь и запер за ним.

Из-за стеллажа донеслось недовольное:

— Реагентами от него пахнет. Этими… Химическими.

— Кузьмич, он студент-рунолог. Они все так пахнут.

— Дед-то твой тоже учился. А вот так не вонял истопно.

Я не стал спорить — в этом споре у меня не было никаких шансов. Дед — это наша икона, образец смыслов.

Работу мы с Денисом на сегодня закончили. Осталось инструменты разложить по местам: щуп — в кожаный чехол, резцы деда — в пенал, пенал — на третью полку слева.

Пересчитал дневную выручку. Негусто, но у меня же теперь не шесть месяцев, а девять, спасибо ЖЭКу.

В целом — работа идёт, три заказа закрыто, ещё один чайник в процессе, Денисова доля отложена в конверт.

Я спрятал деньги и подошёл к окну.

За окном Зареченск гудел привычно и негромко. У Лены в аптеке ещё горел свет — я видел тёплый отблеск в щели между жалюзи.

Чаю бы Лениного, подумал я. И, чтобы сесть с ней рядом, не торопиться, поговорить ни о чём.

Кузьмич кашлянул за спиной. Понял, о чём я думаю. Но я не обратил внимание на его недовольство.

Лена говорила как-то про между делом, что у неё есть алтайский чабрец, настоящий, не пакетированный. Можно заварить его как-нибудь вечерком в медном чайнике.

Чабрец я люблю с детства, дед всегда держал связку над верстаком, говорил, что запах помогает думать. Смешной он был иногда, всё-таки.

Восемь вечера — не так уж поздно для соседского визита. Через двор — две минуты пешком, свет в аптеке ещё горит. Значит, даже покупателей принимают.

Я снял с вешалки куртку, отодвинул засов, взялся за ручку двери и обнаружил усевшегося на пороге Кузьмича.

Я посмотрел на него. Он посмотрел на меня.

За окном мигнул фонарь. В аптеке напротив двигался знакомый силуэт. Лена, наверное, что-то раскладывала по полкам.

— Ну чего тебе надо? — спросил я домового.

И понял: плохой вопрос. Кузьмич отродясь не караулил меня у дверей, чтобы на двор не пускать. Он что-то ещё задумал, другое, очень важное для него, раз решился на такой саботаж

Я со вздохом повесил куртку обратно.

— Ну, — сказал я, — показывай, чего у тебя?

Кузьмич не ответил. Молча погладил стену у входных дверей, и я только тут разглядел маленькую узкую дверцу слева. Совсем маленькую, в половину моего роста.

Подвал? Откуда у нас подвал?

Ах, да… Лазил же я пару раз в детстве. А потом дед сказал, что забил вход. А оказывается, не забил, а зачаровал.

Кузьмич распахнул дверку. За ней была такая же узкая лестница. Домовой покосился на меня и зашагал вниз.

Лестница скрипела. Я держался за стену. Перил не было, а в подвале я бывал раза два да и то мельком, с фонариком, и вынес оттуда только общее впечатление: один хлам.

Оказалось — не только.

Кузьмич щёлкнул пальцами, и под потолком ожил пыльный светильник. Не электрический, судя по цвету. В нем жил световой дух, мелкий совсем, дремавший в стеклянном плафоне.

Вот тут я и понял, что подвал гораздо больше, чем мне казалось в детстве.

Вдоль правой стены шли полки с пустыми банками. Банки были закрыты пергаментом, некоторые с этикетками, выцветшими до полной нечитаемости. Вдоль левой — инструменты, которые я уже не надеялся найти живыми: тиски дедовские, наковальня маленькая, ящик с литейными формами. В дальнем углу стояло что-то, накрытое брезентом, большое, угловатое.

Кузьмич направлялся к дальней стене. Туда, где полки с банками упирались в угол.

Он остановился, протянул руку и… потянул весь стеллаж на себя.

Тот поддался неожиданно легко, почти бесшумно. Петли были старые, но хорошо смазанные. Значит, дед открывал тайник часто. Или Кузьмич.

За стеллажом с банками была ещё одна дверца.

Низкая, мне пришлось бы наклониться, чтобы войти. Скоба вместо ручки. И никакого замка, только засов.

Кузьмич отодвинул засов и взялся за скобу. Оглянулся на меня вопросительно.

Я молчал, не зная, что сказать.

Он открыл дверцу и отступил в сторону. Посмотрел на меня снизу вверх.

— Дед называл это Запретной Полкой, — сказал он. — Велел не трогать, пока не придёт тот, кто настоящий наследник. Кто понимает вещи. Вот ты и пришёл. Смотри теперь. Всё твоё.

Я нагнулся и шагнул.

За дверцей оказалась маленькая каморка. Узкая, метра три в глубину, облицованная старым кирпичом. Пахло там чем-то, что я не смог сразу опознать. Но не затхлым — точно. Какой-то особый магический запах.

Вдоль стен шли полки. На полках стояли какие-то вещи, плохо различимые в темноте. Видно было только, что вещей совсем немного. Десяток или чуть больше.

Светильник Кузьмича пробрался следом, зацепился за ржавый гвоздь над дверью и осветил нишу целиком. Я медленно провёл взглядом по полкам, отмечая непохожесть предметов ни на что мне знакомое.

«Ах, вот оно что! — осенило меня. — Это же артефакты!»

Я подошёл поближе. Некоторые из предметов были незакончены или разобраны на детали. Другие завёрнуты в ткань или в пергамент, видимо, работа над ними завершена. Рядом лежали схемы, свёрнутые в трубки и перевязанные шнурком.

В деревянных гнёздах нашлось несколько матовых кристаллов непонятного назначения. Рядом стоял маленький ящичек с пометкой дедовой рукой: «не кантовать».

На ближней полке, прямо у входа, лежал круглый предмет, размером с кулак, завёрнутый в кусок льняной ткани и перетянутый шпагатом. Под шпагат была просунута записка со словом: «Осторожно!»

Кузьмич бочком протиснулся мимо меня и встал у дальнего края полки. Руки сложил на животе, смотрел настороженно. Как хозяин в кладовой, куда пустил гостя, но ещё не решил — правильно ли сделал.

— Не бери без понимания, — сказал он коротко. — Подумай сначала. Примерься.

— Понял, — ответил я и прошёл дальше внутрь.

Воздух здесь был плотнее. Так бывает в местах, где долго и много работали с маной, а потом перестали. Она оседает и лежит слоями, как пыль, только невидимая.

Я решил осмотреть один из готовых предметов.

Потянул холщовую ткань, развернул. Под ней оказалось что-то похожее на компас. Круглый, с ладонь размером, из потемневшей меди. Стрелка кристаллическая, мутно-зелёная. Вместо сторон света по ободу шли руны.

Я присмотрелся. Часть рун я знал. Часть нет.

Подышал на компас, покрутил. Стрелка не шевелилась.

— Что он должен искать? — спросил я у Кузьмича.

— Дед не говорил. Только чертил и ворчал.

Я аккуратно вернул компас на место. Экспериментальное — это мягко сказано. Компас без ориентира, стрелка без цели. Или цель такая, которую я пока не в состоянии разглядеть.

Ладно.

Второй предмет.

Цилиндр из тёмного металла, чуть длиннее моей ладони. Запаянный наглухо — швов не видно, словно отлит целиком.

Я поднёс к нему пальцы. Мана внутри чувствовалась даже так. Плотная, сжатая, как пружина. Я слышал её не щупом, не инструментом — кожей. Лёгкое покалывание, давление. Опасное.

Убрал руку.

— Кузьмич, это что?

— Не знаю, — повторил домовой, и в кои-то веки это прозвучало честно, а не уклончиво. — Дед велел не трогать. Сам иногда стоял рядом, смотрел и уходил.

Я посмотрел на цилиндр ещё секунду и кивнул. Без понимания — не трогать. Это правило деда я готов был принять сейчас целиком и без возражений.

Третий предмет.

Ткань на нём была другая — не холщовая, а мягкая, бархатистая.

Амулет на кожаном шнурке. Простой плоский овал из кости или чего-то похожего на кость, с неглубокой рунной насечкой по краю. Гладкий камень в центре. Скромный круговой контур, ничего лишнего.

Я взял амулет, и он тут же ожил. Потеплел в ладони.

Тепло шло от насечки, от рун, и я почувствовал, как что-то лёгкое пробежало вдоль моего позвоночника. Снизу вверх, как палец по струне.

Я сумел не выронить амулет. Только крепче сжал и медленно выдохнул.

— Кузьмич?

— Вижу, — сказал домовой.

— Что он сделал?

— Признал тебя.

Я посмотрел на амулет. Тепло не ушло из него, он лежал на ладони и радовался мне.

— Дед не успел его закончить, — произнёс Кузьмич после паузы. — Каждая вещь здесь — это мысль, которую он думал. Идея, которую хотел воплотить. Он велел не трогать, пока не будет понимания. — Домовой помолчал. — Но амулет можно взять. Он тебя точно признал.

В последней фразе мне послышалась обида. Видно, Кузьмич сам пробовал взять амулет, но не вышло.

Я повертел амулет. Руны читались легко, но помнил я их не все. Диагностика… Отображение…. Что-то связанное со структурой маны, с её распределением в пространстве.

Дед сделал диагностический амулет? Или тут есть какой-то подвох?

Я посмотрел на оставшиеся предметы. Их было ещё семь. Каждый — с незаконченной мыслью внутри.

— Дед над всем этим работал один?

— Всегда один, — ответил Кузьмич. — По ночам, когда мастерская закрыта.

Я кивнул.

Амулет грел ладонь ровно и тихо, как будто уже давно ждал, чтобы его взяли, и наконец, дождался.

Надел его, чтобы не держать в руках. Тонкий кожаный шнурок лёг на шею удобно, будто нашёл своё место. Костяной диск лёг на грудь поверх свитера, и от него сразу потянуло теплом. Камень тоже засветился слегка, ласково так.

И тут воздух перед моим лицом вспыхнул!

Из темноты проступило нечто, похожее на тонкую паутину, только светящуюся: нити маны тянулись от стен, от полок, от самих артефактов, переплетались и расходились, пульсировали в разных ритмах.

Вся каморка открылась передо мной как схема из учебника: вот здесь мана застоялась, осела в углу. Там, у входа, она текла свободнее, почти весело. А вот у запаянного цилиндра — того самого, которого я пальцем не тронул и трогать не собирался — пульсировал узел. Напряжение в нём было как в скрученной пружине.

Я разглядел это за несколько секунд. Раньше у меня на это уходило минимум полчаса ручной диагностики.

— Ничего себе! — сказал я вслух. — Вот так амулет!

Кузьмич понял, что со мной происходит.

Хмыкнул:

— Дед всегда так видел. Без амулета.

«Без амулета, — повторил я про себя. — Значит, дед видел потоки маны так же, как я вижу трещины в корпусе. Вот оно, значит, как».

Тридцать лет он чинил вещи в этой мастерской, как самый обычный мастер. А сам…

Я взялся за шнурок и снял амулет.

Картина погасла.

Я убрал амулет в карман куртки. Теперь он мой, раз признал.

— Остальное не трогай, — предупредил Кузьмич. — Пока не поймёшь, не почуешь, зачем дед это начал.

— Хорошо, — ответил я.

Мы постояли ещё немного в подвальной тишине. Потом я развернулся и пошёл к лестнице. Медленно, стараясь не задеть ничего плечом в слабом пыльном свечении духа.

За спиной осталась Запретная Полка. И что-то большое, что дед не успел закончить. Запаянный цилиндр. Опасный, как бомба.

Я поднимался первый, Кузьмич пыхтел следом.

Мастерская встретила вечерним полумраком. Я щёлкнул выключателем, загорелась лампа над верстаком.

Сел на табурет, сунул руку в карман и вытащил амулет.

Он лежал в ладони — гладкий, тёплый, чуть тяжелее, чем должен быть предмет такого размера. Как будто в нём что-то ещё помещалось, кроме кости и камня.

Кузьмич устроился на полке справа. Молчал. Долго молчал, я даже подумал, что на сегодня разговоры закончились.

Но нет.

— Дед говорил, — произнёс он наконец, — что мастер видит вещь насквозь. Не щупом — нутром. Чует, что там и как. — Пауза. — Ты пока щупом. Но амулет тебя признал. Значит, есть в тебе что-то от дедовой силы.

Я не сразу ответил. Смотрел на камень в оправе. Он больше не светился, снова притворялся обычным.

— Спасибо, Кузьмич, — лучше ничего не придумалось.

— Не зазнавайся, — буркнул он.

Я усмехнулся и снова уставился на амулет.

— Зачем он это прятал? — спросил я, не поднимая взгляда. — Полку, артефакты… Зачем держать в подвале, если оно работает?

Кузьмич не сразу ответил. Я уже привык к этим его паузам. Он молчал, когда выбирал слова.

— Не прятал, — сказал он. — Берёг.

— В чём разница?

— Прячут от всех. Берегут — для кого-то. — Он устроился поудобнее. — Он знал: придёт кто-нибудь, кто не сломает. Доделает, доведёт до ума. Потому что поймёт.

Я поднял взгляд. Кузьмич смотрел на меня с надеждой.

— Он ждал меня?

— Он ждал мастера. Может, тебя. Может, твоего сына.

Я кивнул. Вот это, пожалуй, по-дедовски.

Я его помнил не так хорошо, как хотелось бы — крупные руки, запах канифоли и старого дерева, голос, который он не повышал никогда.

Это был человек, который умеет ждать. Который мог поставить незаконченный артефакт на полку и вернуться к нему через год.

Я подумал об измерителе маны из ящика. О пенале с резцами в тайнике. О Запретной Полке с её рядами незавершённых вещей — каждая накрыта тряпицей, каждая ждёт.

Всё это не было случайным набором. Это была надежда на то, что кто-то продолжит его труд, дело.

Дед не просто чинил утюги и чайники. Он создавал вещи, которых ещё не было в нашем мире.

Что именно пытался создать дед я пока не знал. Но сегодня амулет показал мне карту маны в подвале, и эта карта была слишком осмысленной, чтобы получиться случайно.

Я посмотрел на амулет ещё раз, потом осторожно положил его в верхний ящик верстака. Не в карман — это не игрушка. Но поближе, чтобы был под рукой, когда придёт время.

— Разберёмся, — сказал я.

Кузьмич тихо фыркнул.

— Дед тоже так говорил.

— Ну и?

— Сорок лет разбирался. — В его голосе не было злости. Только что-то похожее на усталую нежность. — Не успел.

Я помолчал.

— Тогда мне лучше не тянуть.

— Тогда тебе лучше сначала выучить то, что он успел оставить. — Кузьмич зевнул, широко и беззастенчиво, обнажив острые зубы. — И выспаться. Без хорошего сна умные мысли не приходят.

Я засмеялся устало.

— Это ты сам придумал или дед учил?

— Дед. Всему дельному учил дед.

Я встал, потянулся так, что хрустнуло в плечах. За окном было уже темно — настоящая октябрьская темнота. Фонарь на столбе раскачивался от ветра, кидал пятно света на мокрый асфальт.

Я погасил лампу над верстаком. Мастерская осела в полумрак. Через двор, в окне «Зелёной Аптеки», горело тёплое жёлтое пятно. Ночник, наверное.

Я постоял секунду.

Завтра. Чай с Леной — всё завтра.

— Спокойной ночи, Кузьмич.

— Иди уже, — ответил он из темноты. — Нечего пялиться в чужие окна.

Я улыбнулся. Что бы он понимал в таких делах?

Глава 8

Октябрь незаметно перешёл в ноябрь, и по утрам мастерская выстужалась всё сильнее. Отопление работало плохо, кристалл обогревателя тоже не был рассчитан на зиму. Пришлось искать дедов плед.

Утром, умывшись и почистив зубы, я взял всю свою бухгалтерию и устроился за столом, набросив на плечи плед. Решил подбить итоги, прежде чем приступать к заказам. Пора было уже подсчитать, что я заработал за месяц.

Это можно было сделать и вчера вечером, но я решил, что бухгалтерией займусь с утра, на свежую голову.

Зажёг настольную лампу. Без неё столбики цифр расплывались в серой утренней полутьме, а ошибаться в арифметике я себе позволить не мог.

Доходы. Расходы. Разница. Снова доходы — теперь уже за весь месяц.

Я крупно вывел: ИТОГ, отложил карандаш и потёр переносицу. А не так уж и плохо выходит!

— Плохая примета, — язвительно сообщили у меня над левым ухом.

Я не вздрогнул. Привык за месяц.

— Доброе утро, Кузьмич.

— Деньги по утрам считать — к убытку, — продолжил ругать меня домовой. — Дед никогда так не делал. Сначала работа, потом расчёт. По вечерам, в тишине. Как положено.

Я скосил глаза. Кузьмич нависал над моим плечом с таким видом, будто застал меня за чем-то неприличным.

— Дед не имел долгов на шесть месяцев, — сказал я.

И вспомнил, что по факту — на девять. Улыбнулся про себя — пусть это останется тайной для Кузьмича. Не всё ему от меня тайное прятать, могу и я.

Кузьмич помолчал. Потом закряхтел, что на его языке означало что-то вроде: «Формально ты прав, но я всё равно недоволен».

— Мог бы хоть после завтрака посчитать, что ли, — буркнул он и беззвучно испарился в сторону обогревателя. Тоже замёрз, бедняга.

Я вернулся к тетради.

Значит, так. Доходы за первый месяц лучше, чем я ждал, но хуже, чем хотелось бы.

Выросли коммунальные платежи с их вечными коэффициентами на магическое оборудование.

Расходники съели треть: рунный лак, кристаллы-фиксаторы… А запасной нагревательный элемент для Лениной печи — это уже и вовсе отдельная история.

Ну да ладно. Ей тепло нужнее, чем нам с Кузьмичом. Тем более, что совместный заказ расходников позволил сэкономить.

Я вывел итог под чертой и уставился на него с удовлетворением.

При таком темпе долги я закрою месяцев за пять, если так же бодро пойдёт и дальше.

Срок, который мне дали — шесть. Из них месяц уже прошёл. Осталось, в общем-то, впритык. Без подушки, без запаса, без права на форс-мажор. Но, поскольку закон на моей стороне, то я просто разверну этих плательщиков, если не соберу нужной суммы. Хитрые какие, а?

А что, если я и за девять месяцев с долгами не справлюсь?

Риски были. И немалые.

Сломается что-то из оборудования — вылечу в минус. Заболею на неделю — та же беда. А если крупный заказ сорвётся…

Я вздохнул и плотнее укутался в плед. Топить можно было бы уже посильнее, но кристалл в тепловом артефакте я пока не менял — деньги берёг.

Ладно, хватит себя пугать. Всё у меня получится. Темп взят хороший, успею. Чего я в самом деле?

Открыл список заказов.

Очередь на ремонт была расписана на неделю вперёд.

Я дважды перечитал список. Одиннадцать позиций, часть с пометкой «звонил повторно», две — по рекомендации от Нины Георгиевны, одна рекомендация, неожиданная, от какого-то товарища Верочки. Судя по всему, она успела рассказать про лифт всему своему двору.

Дед в своё время держал запись на три недели, я слышал про это от Кузьмича. Три недели — это, конечно, легенда, почти фольклор. Зато неделя — уже реальность.

Радоваться я не спешил. Рановато было пока радоваться. Но что-то в груди всё равно сдвинулось. Как будто камень, который всё время лежал там немного наискось, лёг, наконец, как надо. Да, мне было всё ещё тяжело, но я привык к своему грузу, адаптировался.

Месяц назад я стоял в этой мастерской и в унынии смотрел на пыль, на сломанные инструменты и испуганного Кузьмича.

Расходников не было. Клиентов — тоже не было. И денег, понятное дело. Был только долг отца.

Сейчас диагностический стол по-прежнему не работает, и долг никуда не делся. Но я уже не тону. Плыву кое-как, но меня не затягивает на дно.

— Молоко у двери возьми, попей, — сказал Кузьмич от обогревателя. — Нина Георгиевна принесла. Постояла на крылечке да там и поставила, будить тебя не захотела, рано она сегодня. Тебе тоже полезно пить молоко.

— Спасибо, — рассеянно отозвался я.

Завтракать мне пока не хотелось.

— Не мне спасибо, — назидательно пробурчал Кузьмич. — Козе спасибо. И Степановым.

Я закрыл тетрадь и убрал её на нижнюю полку, где лежала конторская книга отца. Взял со стола кружку, вышел на крыльцо, забрал молоко, налил из банки и себе, и Кузьмичу. Молоко было ещё тёплым.

За окном просыпался Зареченск. Дворник разметал лужу, Степанова тащила куда-то упирающуюся козу. Лампа в витрине «Зелёной Аптеки» уже горела — Лена всегда открывала рано.

Через час явится Денис и придут первые клиенты. Пора за работу.

Я допил молоко, поставил кружку на подоконник и потянулся за фартуком.

Первым самостоятельным клиентом Дениса стал дядечка лет шестидесяти пяти в кепке с надписью «Рыбак — не пьяница» и с электрочайником подмышкой. Чайники нам приносили чаще всего.

Он заглянул в мастерскую в половине десятого с видом человека, который боялся, что будет закрыто. Но потом уверенно направился прямо к стойке приёма.

Я сидел за верстаком, делал вид, что читаю накладную, а на самом деле наблюдал за Денисом.

Парень сразу выпрямился, убрал за ухо карандаш, сказал:

— Здравствуйте, слушаю вас, — и только слегка при этом сглотнул.

Это хорошо. Неделю назад он бы ещё с минуту смотрел в стол, прежде чем поднять голову.

— Чайник вот у меня, — сказал дядечка и поставил агрегат на стойку так, будто это был вещественный аргумент в давнем споре. — Дух кипятка забастовал. Обиделся на меня! Греет, кипит, а сигнал не даёт. Молчит, зараза! А я привык уже в кухню идти на свист чайника. А он, значится, молчит мне назло!

— Давно забастовал?

— С понедельника, что ли… — задумался дядечка.

Денис кивнул, снял с чайника крышку, заглянул внутрь, поводил пальцем по рунной обвязке на донышке. Пробормотал что-то про «контакт с паровым каналом» и «усталость фиксатора». Пообещал, что через полчаса разберётся с поломкой.

Дядечка посмотрел на него без особой надежды: Денис был молод и не выглядел умудрённым опытом мастером.

Однако, к консенсусу они пришли. Дядечка уселся ждать, Денис стал возиться с чайником.

Через двадцать минут я услышал шипение.

Потом ещё.

Потом Денис сказал:

— Вот, всё готово, — таким голосом, словно не понял, как вышло, что чайник стартует сейчас с верстака в космос, как маленькая ракета.

Я поднял голову. Чайник испускал пар такими плотными клубами, что вполне можно было поверить в его космический старт.

Дядечка потрясённо смотрел на Дениса. Денис смотрел на чайник. Кузьмич, до этого момента дремавший на верхней полке среди мотков медного провода, приоткрыл один глаз.

Я встал из-за верстака.

— Дениска, — спросил я. — Сколько слоёв лака?

— Три, — ответил он неуверенно. — По инструкции нужно два, но я решил для надёжности…

— Понятно.

Я взял чайник, поставил его на верстак, провёл щупом по рунному кольцу. Паровой канал оказался не просто открыт — он был распахнут настежь, с запасом на промышленную котельную. Три слоя лака накрепко зафиксировали канал в максимальном положении.

Дух кипятка работал честно: кипение есть — пар давай. При такой загрузке он долго не выдержит. Да и свистка, опять же, не слышно.

Минут десять аккуратной расчистки, всего один слой лака поверх размягчённых двух, лёгкое поглаживание канала, и…

Чайник пыхнул негромко, довольно просвистел: мол, вскипело. И замолчал.

— Вот, — сказал я Денису. — Видишь разницу?

— Вижу, — вздохнул он и достал блокнот, чтобы записать мои пояснения.

Это уже было хорошо. Месяц назад он бы начал спорить, попробовал объяснить, почему три слоя лучше двух.

Дядечка молча забрал чайник, сунул мне двести рублей сверх счёта, за скорость, снова огляделся в дверях и исчез в утреннем свете.

Он и сам был похож на свой чайник — такой же надутый и с блестящей от пота лысиной.

Мы с Денисом переглянулись и рассмеялись.

Женщина со швейной машинкой явилась около полудня.

Машинка была старая, добротная, из тех, что переживут и трёх хозяев. Женщина несла машинку так, будто это была больная родственница.

Звали владелицу машинки Галина Ивановна. Она рассказала, что дочь выходит замуж через неделю, а платье ещё не дошито. Заговор на ровный шов сбился, и теперь машинка строчит зигзагом там, где должна идти прямо, а прямо — там, где должна зигзагом.

— Всё наоборот делает, — подытожила она. — Я совсем с ней измучилась. А у нас — свадьба на носу.

Я посмотрел на рунную дорожку под иглой. Там была классическая усталость якоря — символ «прямо» и символ «поворот» поменялись местами, вероятно после того, как кто-то попробовал перенастроить машинку самостоятельно.

— Кто-то трогал настройки? — быстро спросил я.

Галина Ивановна помолчала секунду.

— Зять, — она развела руками. — Помогал.

Всё встало на своё место.

Пока я смотрел машинку, аккуратно, с дедовскими щупами, потому что рунная дорожка была тонкой и старой, Галина Ивановна рассказывала про дочь, про зятя («хороший мальчик, просто руки не оттуда»), про платье из молочного шёлка, который они выбирали три месяца.

Я кивал, не отрываясь от работы. И думал о том, что на этой машинке пошили три поколения свадебных платьев, не меньше.

— Сделаю к завтрашнему утру, — сказал я. — Приходите часов в десять.

Галина Ивановна очень обрадовалась.

— Ровно в десять приду, — сказала она. — И пирог принесу. С капустой, хорошо?

Я не стал отказываться.

Подросток со скейтбордом пришёл около трёх. Был он лет пятнадцати, наушники висели на шее. Скейтборд парень нёс под мышкой с нарочитой небрежностью, однако было видно: переживает.

— Я тут… немного перепрошил гравитационные руны, — сказал он, выкладывая доску на стойку. — И теперь она едет только назад.

— Только назад?

— Ну… — задумался он. — Если оттолкнуться — едет назад. Если стоять — тоже как будто назад тянет.

Из угла, где Кузьмич устроился на ящике с запасными кристаллами, послышалось негромкое:

— Вот умники-то пошли.

Подросток оглянулся, но никого видно не было, только ящик и провода.

— Это… сквозняк, — сказал Денис с совершенно каменным лицом, чтобы не засмеяться.

Я отвернулся к верстаку, якобы за инструментом. Мне тоже было смешно.

Руны подросток переставил вообще без понимания. Знак «направление» развернул зеркально, знак «опора» нарисовал вверх ногами, и всё это залил рунным лаком. Вот же мастер-ломастер.

Я зачистил лак, восстановил руны, проверил.

— Не трогай больше, — сказал я, отдавая скейтборд. — Если хочешь что-то изменить — приходи, покажу, как.

Подросток взял свою доску в руки, погладил.

— А вы можете сделать так, чтобы она сама ехала? Без толчка ногой?

— Могу. Но будет дорого.

— Сколько?

Я назвал цену.

Он подумал.

— Ладно, — сказал он. — Когда накоплю — приду. Очень хочется.

И он ушёл, держа доску под мышкой.

После него наступило небольшое затишье, и мы сделали перерыв на кофе и бумажные дела.

Я сидел за верстаком с кофе и накладными, и краем глаза смотрел, как Денис пишет в свой планшет. Аккуратно — дата, имя клиента, название артефакта, тип неисправности, срок. Снизу приписка мелким почерком: «три слоя лака — не надо». И три восклицательных знака.

Раньше он записывал только тогда, когда я говорил, что это обязательно нужно записать.

Я одобрительно кивнул и отпил кофе.

Баба Нюра явилась без стука. Вечером, когда я уже отпустил Дениса домой.

В руках у неё была кастрюлька, обёрнутая старым вафельным полотенцем.

— Ты опять на кофе и печенье сидишь! — сказала она, без предисловий проходя к верстаку. — Не спорь. Я вчера у Клавдии была, она мне всё про тебя рассказала!

Я не стал спорить. Во-первых, это было правдой, сегодня я ел только печенье. Во-вторых, в мастерской уже аппетитно запахло борщом — домашним, с говядиной.

Кастрюлька приземлилась на угол верстака, рядом с лотком для сортировки кристаллов. Баба Нюра развернула полотенце, налила борщ в тарелку и без лишних слов поставила передо мной на верстак.

— Ешь.

Кузьмич в углу демонстративно отвернулся к стене. У него было своё мнение насчёт еды за рабочим верстаком, и он его не скрывал.

Баба Нюра присела на табурет, который стоит у нас для клиентов, сложила руки на коленях и приступила к местным новостям. Она всё про всех знала.

— У Семёновых второй внук родился, — сообщила она. — Три восемьсот, здоровый. Назвали Кириллом, хотя Нина Георгиевна хотела Павла, но нынешняя молодёжь никого не слушает. Петрович с третьего этажа опять залил Гусевых. Уже второй раз за осень. Говорит, кран не виноват — домовой шалит. А откуда у него домовой? Он же все пороги в своей квартире поменял.

Борщ был очень вкусный. Я сказал об этом, и Баба Нюра приняла комплимент с достоинством.

— Свёкла с огорода, не магазинная. Магазинная водянистая. — Она помолчала: — Лена-то из аптеки молодец. Я к ней за настойкой заходила в пятницу, а у неё в витрине как в понедельник порядок. Работящая девочка. Одинока-а-я.

Последнее слово было произнесено с особой интонацией — как бы вскользь, но с точностью хирургического щупа.

Я очень заинтересовался борщом. Там была свёкла исключительного качества. Домашняя, не магазинная.

— Что, нехорошая, скажешь, у неё аптека? — насела на меня Степановна.

— Да, хорошая аптека, — сказал я нейтрально.

— Хорошая, — согласилась Баба Нюра. — И хозяйка хорошая. Умная, аккуратная. И… — она сделала паузу, — молодая ещё. Ей, поди, лет двадцать пять?

— Двадцать семь, — сказал я и поймал себя на том, что сказал это зря.

Баба Нюра теперь лишнюю галочку против моего имени поставит. Откуда это я знаю про возраст Лены? Ай-ай…

Я углубился в борщ, чтобы замять тему.

Кузьмич в своём углу явно навострил сейчас уши. Домовые умеют делать вид, что не слушают, даже когда очень внимательно слушают.

Баба Нюра встала и начала собираться. Не торопясь взяла полотенце, оглядела верстак.

— Там ещё остался борщ, поужинаешь, — строго сказала она. — Кастрюльку завтра занесёшь. Не забудь только. — Она уже стояла в дверях, когда обернулась. — И вот ещё что. Клавдия тебя хвалила. Говорит: руки золотые у Тихонова-младшего. А Клавдия просто так не скажет.

Дверь закрылась.

Кузьмич прошлёпал мимо меня и убрал ложку с верстака. С молчаливым укором.

— Знаю, — сказал я. — Извини, поторопился. Есть очень хотелось.

Он фыркнул что-то неразборчивое.

На следующий день я, оставив Дениса в мастерской под присмотром Кузьмича, отнёс бабе Нюре пустую кастрюльку из-под борща и отправился за покупками. Давно уже надо было сходить.

«РунТехСнаб» занимал угловое помещение на первом этаже сталинки.

Вывеска здесь тоже была старая: латунные буквы, прикрученные к мрамору без всякой подсветки и магической анимации. И, нужно сказать, мне это нравилось.

Внутри пахло металлом, рунным лаком и чуть-чуть — старым деревом от торговых прилавков. Всё это настраивало на рабочий лад.

Я прошёл мимо стойки с кассиром — молодой парень, уткнувшийся в планшет, кивнул мне, не поднимая глаз — и двинулся в глубину зала.

Стеллажи здесь стояли плотно, как книги на полке у запасливого читателя. Щупы всех мастей, резцы, юстировочные ключи, держатели кристаллов, паяльники для тонкого рунного шва. Мерцали в прозрачных упаковках индикаторные пластины, теснились в коробочках калиброванные фиксаторы.

Я достал список из кармана и начал по нему работать.

Так-с… Рунный лак. Кристаллы-фиксаторы трёх размеров. Шлифовальные пластины (мелкое и среднее зерно). Полировочная паста для металла — самая лучшая, та, что не забивает рунную насечку. Ну и хотелось бы купить ещё один диагностический щуп.

Это всё я нашёл быстро, просто снимал с полок нужное. Расходники — дело привычки, тут думать не о чем.

Задержался только у стойки с резцами.

Набор среднего класса лежал в раскрытой коробке прямо на витрине. Семь штук, воронёная сталь, рукоять из тёмного пластика с удобной резиновой накладкой и световыми индикаторами.

Поразмыслив, я взял четвёртый номер — тот, которым чаще всего работаю — и провёл пальцем по плоскости. Баланс нормальный. Заточка приличная. Не дедовский, конечно, но очень неплохо.

Я положил резец обратно в коробку и двинулся дальше.

Подходящий диагностический щуп нашёлся в следующем ряду.

Остановился перед ним и некоторое время просто смотрел, оценивая.

Профессиональная серия «Рунмастер-3». Расширенный спектр: берёт и мановые потоки, и статику кристаллов, и тепловой фон. Корпус алюминиевый, не пластик. На конце — тонкий игольчатый щуп из технического серебра, с едва заметной гравировкой по всей длине для стабилизации сигнала. Без хаотичного дребезга на краях спектра, который всегда мешает на старых моделях.

Я перевернул упаковку и посмотрел на ценник.

Мысленно пересчитал. Получилась почти треть недельного заработка — с учётом того, что неделя выдалась неплохой. Треть. На один инструмент. Мда…

Я снова посмотрел на щуп.

Мой нынешний — казённый, с которым я работаю с первых дней — хорош для простой диагностики, но слепнет на краях спектра. Я это компенсирую опытом, более тонкими щупами и дедовым медальоном: чувствую руками, а смотрю «расширенным» взглядом.

Но это медленно. И на сложных заказах — тех, что начнут идти по мере роста репутации — мне будет нужна не только точность, но и скорость.

Плюс — кристалл-индикатор диагностического стола всё ещё не куплен, работаю вслепую. Этот щуп закроет сразу две проблемы: скорость и промежуточную диагностику, пока стол не в строю.

Ну и нагрузка на мастера будет меньше, а мастер — не железный.

Я вздохнул, но положил упаковку в корзину и пошёл к кассе.

— Итого восемь тысяч четыреста сорок два рубля, — сказал кассир, не отрываясь от экрана кассового терминала.

Я на секунду замер, пока цифра укладывалась в голове рядом с тем, что было заработано и что ещё предстоит выплатить. Потом кивнул и приложил карту.

Пискнул терминал. Чек выполз из щели.

«Инструмент — это не трата, это вложение, — сказал я себе мысленно».

Дед это знал и повторял: хороший резец работает двадцать лет, дешёвый — два года и пять нервных срывов.

Я ещё раз вздохнул, забрал пакет и пошёл к выходу из магазина.

На улице было ясно и холодно — ноябрь в Зареченске не церемонился. Я поднял воротник куртки и двинулся в сторону мастерской.

Идти здесь минут пятнадцать пешком. Я нарочно не сел в автобус, люблю этот маршрут: старый центр, мощёный тротуар, липы вдоль дороги.

А вот и витрина «МагСервис Плюс».

Они недавно опять переделали фасад. В витрине — ряд одинаковых артефактов в одинаковых коробках с одинаковыми ценниками. Поверх каждого ярко-красный стикер «АКЦИЯ».

Внутри маячили двое менеджеров в фирменных синих жилетках и что-то объясняли пожилой женщине, водя планшетом перед её лицом.

Я смотрел на них секунды три.

Женщина кивала, но по лицу было видно — не понимает, что ей впаривают. Менеджер говорил быстро, тыча пальцем в экран. Второй в это время уже тянул с полки коробку, чтобы вручить «покупателю».

После такого сервиса люди годами к ним не заходят. Купят ненужную вещь и больше ни ногой.

Я пожал плечами и пошёл дальше. У меня и без них забот хватало.

В пакете лежал щуп, который прослужит лет десять, если его не ронять, и расходники на ближайший месяц. Сумма в восемь с лишним тысяч всё ещё давила на нервы.

Зато пакет был тяжелее, чем казалось в магазине. И это было приятно.

Лена появилась в дверях мастерской уже под вечер.

Денис к тому времени уже ушёл, а я как раз прогнал последний заказ через новый щуп и решил, что заслужил пять минут тишины.

В руках у Лены был контейнер и термос.

— Я суп такой вкусный сварила, — сказала она без предисловий. — Много получилось. Решила и тебе занести.

Из угла мастерской донеслось отчётливое одобрительное кряканье. Кузьмич там что-то перебирал на полке, куда я положил сегодняшние покупки.

Я сделал вид, что не заметил, что где именно он роется.

— Спасибо, — сказал я Лене. — Проходи.

Стол, за которым я раньше ел, пришлось определить в рабочий для Дениса. Мы устроились на подоконнике.

Подоконник у нас широкий — дореволюционная кладка. Лена устроилась там с термосом, а я с контейнером и ложкой. Суп оказался наваристым, с копчёностями овощами и незнакомыми травками.

Вспомнил, что не ел с утра.

— Много заказов? — спросила Лена, обхватив кружку с чаем двумя ладонями.

— На неделю вперёд расписано. Денис сегодня два утюга принял и самостоятельно выдал. Без меня.

— Растёт.

— Растёт, — согласился я.

Мы помолчали. За окном моросил мелкий дождь.

Лена посмотрела в окно.

— Бабушка умерла, что жила вон в том доме, — сказала она. — Второй подъезд, третий этаж. Я к ней последние дни сама заходила, приносила травы. Вчера она мне сундучок подарила, деревянный, очень старый. А сегодня утром умерла. Я смотрю на сундучок и плачу. Глупо, наверное, мы же почти незнакомы. Она просто покупала у меня травы.

— Совсем не глупо. — Не зная, что сказать, я протянул руку и легонько пожал тонкое запястье Лены. — Просто покупатели — они тоже наши друзья.

Я доел суп. Поставил контейнер на подоконник и подумал, что давно не говорил с Леной вот так, без дела и без конкретной цели. Последние недели были сплошным потоком: заказы, документы, расходники, Денис с вопросами, Кузьмич с комментариями.

Лена всё понимала. Хотя я мог бы хотя бы иногда забежать на десять минут, рассказать, как завален работой.

— Ты извини, что я мало говорю. Вот дед умел чинить и разговаривать одновременно. Причём непонятно было, что главнее. Вещь принесут, он возьмёт в руки, начнёт осматривать и через минуту уже разговор заведёт. Про огород, про соседа, про то, какая в пятьдесят девятом году зима была. Люди уходили довольные, даже если вещь нельзя было починить. Потому что был разговор по душам.

Лена кивнула.

— У бабушки так же было. Придут за ромашкой, а уйдут через час, выговорившись. Она меня учила: сначала выслушай человека, потом травы ему подбирай. Иначе не поможет.

— Умные люди нас вырастили, — улыбнулся я.

— Умные, — согласилась она. — Жалко, что я не всему успела у бабушки научиться, поздно приехала. А ты почему вернулся в Зареченск?

— Так не бросать же семейное дело, — я кивнул на верстак. — Дед тут работал, потом отец. Теперь я за отца.

Лена улыбнулась мне, а я ей. В мастерской было так тихо и уютно, словно мы всегда сидим с ней по вечерам на подоконнике.

Я покосился в сторону стеллажа, потом в угол, где обычно дремлет Кузьмич, но везде было пусто.

Подумалось: надо же. Домовой-то тактичнее, чем я думал.

— Ну, мне пора, — сказала Лена и потянулась за крышкой контейнера. — Там у меня отвар на последней стадии, если пропущу — придётся всё начинать заново.

— Спасибо за суп.

Она кивнула и встала.

Дверь за ней закрылась мягко, без хлопка.

Кузьмич тут же появился и спросил:

— Суп хороший?

— Хороший, — ответил я со вздохом.

Кузьмич хмыкнул.

Чтобы чем-то занять себя, я взял новый щуп. Он сразу же удобно лёг в руку. Я покрутил его, приноравливаясь.

— Балуешься, — строго сказал Кузьмич.

Домовой уже сидел на краю верстака, свесив короткие ноги.

— Калибрую, — поправил я.

— Я же вижу, что это балование. Дед тоже так делал — новый резец купит, сидит, вертит. Говорил, мол, хорошему инструменту надо дать понять, кто тут хозяин.

— И что, помогало?

Кузьмич подумал, почесал за ухом.

— Деду — да. И тебе тоже, видать, помогает. Щуп тебя признал, вижу.

Я рассмеялся и достал тетрадь. Пробежал глазами — медленно, столбец за столбцом. Приход за месяц. Расход. Долг. Расход на расходники, на инструмент, на Дениса — хотя тут смешно говорить «расход», парень отрабатывал каждую копейку. Аренда. Коммуналка. Остаток.

При нынешнем темпе выплатить долг в срок почти реально. Не легко выйдет, конечно, не с запасом, но должно сойтись.

Я закрыл тетрадь и убрал её.

Дед, наверное, тоже вёл такие тетради. Или не вёл, а всё держал в голове, у него и без записей дело спорилось.

А отец вёл, я видел его записи: аккуратный почерк, колонки. И всё равно не смог уберечь мастерскую. Да и сам — тоже не уберёгся.

Лена спросила сегодня, а почему я вернулся в Зареченск? Не в смысле «зачем взял мастерскую» — это понятно, долги, наследство, — а именно «почему вернулся».

Я ответил что-то про отца. Это была правда, но не вся. Всю правду я и для себя не могу пока сложить в слова.

Лена не стала переспрашивать. Просто улыбнулась мне. Может, она догадалась, что я просто не сумею ей всё рассказать?

Потянулся к выключателю, чтобы отправиться спать в подсобку.

И остановился.

Верхний ящик верстака был прикрыт. Я его не открывал сегодня — некогда было, весь день в работе. Но я знал, что там лежит очень ценная вещь — плоский костяной овал на кожаном шнурке с рунной насечкой по краю. Дедов амулет!

Возникло ощущение — тревожное, а вдруг?..

Я шагнул к ящику, открыл с застучавшим сердцем и… Выдохнул: амулет был на месте. Почудилось.

Ну и нервный же я стал. Надо бы наметить себе хотя бы один выходной.

Потянулся, выключил свет. Спать. Утро вечера мудренее.

Но ведь я точно не открывал ящик! А кто его тогда открывал?

Глава 9

Утром ящик, где лежал амулет, был задвинут так же плотно, как и вчера.

Я остановился у верстака с кружкой чая в руке. Решил проверить: вдруг ящик разболтался и сам приоткрывается от хлопнувшей двери, например?

Но нет, сколько бы я ни топал и ни хлопал ладонью по верстаку, ящик оставался плотно задвинут. Так кто же его вчера приоткрыл?

Я поставил кружку на верстак. Открыл ящик.

Амулет лежал на месте — плоский костяной овал, кожаный шнурок. Рунная насечка по краю. Я взял амулет и погрел в ладони.

В углу настороженно зашуршало.

— Кузьмич, — позвал я негромко. — Это ты ящик вчера открывал?

Кузьмич задумался: всё вокруг заскрипело, словно в стенах вращались шестерёнки. Потом из темноты донеслось:

— Сквозняк.

— В нашей мастерской нет сквозняков, — возразил я.

— Теперь есть, — отрезал Кузьмич.

Неужели он сам берёт амулет для каких-то своих домовых целей? Что это опять за тайны?

Я сердито побурчал для порядка — не всё ему на меня ругаться — спрятал амулет и закрыл ящик.

Допил чай, взялся за работу.

Галина Ивановна пришла ровно в десять. Аккуратная, в пальто с каракулевым воротником, со свёртком в руках.

— Принимайте, Алексей Сергеевич, — сказала она и положила свёрток на край верстака. — Пирог с капустой. Ещё не остыл, с утра испекла.

Её швейная машинка была уже упакована и стояла у стены, готовая к выдаче. Галина Ивановна осмотрела её с недоверчивым прищуром.

— Строчит? — спросила она.

— И строчит, и рунный узор на натяжении держит, — сказал я. — Там нитяной дух совсем уснул было. Но я его разбудил, договорился.

— Договори-и-ился, — повторила она с удовольствием, слово ей понравилось. — Хорошо-то как. Петя пусть бы тоже сначала договорился, а потом чинил… Так нет, всё молотком да молотком!

— Вам бы Петю с собой взять, машинка тяжёлая. Или после пускай зайдёт? — посоветовал я.

— Ничего, своя ноша руки не тянет, — сказала Галина Ивановна.

Она взяла швейную машинку, пошла к выходу и добавила, уже у двери:

— Алексей Сергеевич, вы осторожнее тут. Ходит по нашей улице какой-то мутный тип. Весь такой модный, при костюме, с планшетом. К Семёновне заходил, к Сулеймановым в булочную. Расспрашивает: давно ли вы открылись, как дела, не тяжело ли конкурировать. Вроде и улыбается, а смотреть на него противно.

— А когда это было? — насторожился я.

— Вчера после обеда ходил. Может, сегодня ещё явится, не знаю. — Она поджала губы. — Вы поаккуратнее, Алексей Сергеевич. Такие вежливые — они хуже бандитов.

Поблагодарил Галину Ивановну за бдительность, и она ушла.

Я перенёс пирог на подоконник, отрезал по куску себе и Кузьмичу.

Человек в костюме с планшетом, расспрашивает про маленькие мастерские и лавочки? Или конкретно про мою? Ну-ну…

Племянница Семёновой оказалась молодой женщиной лет тридцати, деловитой и бодрой, в куртке нараспашку, с самоваром в огромной сумке.

Самовар был старый, медный, пузатый, из тех, что начищают и на праздники ставят на стол.

— Тётя сказала, что к вам можно со старыми вещами, — сообщила она. — Он у меня кипятит-кипятит день другой — и вдруг выключается. И снова туда-сюда, туда-сюда. Нервы мотает, а выбросить жалко. Он у нас патриарх, четвёртое поколение в нашем роду живёт.

— Давно работает с перебоями?

— Да уже три недели как.

Из-за верстака донеслось едва слышное ворчание Кузьмича. Что-то ему не понравилось в этом рассказе.

— Оставляйте, посмотрю, — сказал я. — К вечеру позвоню, расскажу, что с ним и как.

Когда клиентка ушла, я открыл верхний ящик и вытащил амулет и сосредоточился.

Рунная насечка по краю слабо засветилась, раскрывая для меня мир маны. Чем больше я работал с амулетом, тем лучше он отзывался на мои касания.

Самовар стоял на верстаке, и я поднёс амулет ближе. Стал разглядывать, пользуясь «тонким» зрением, которое давал амулет.

Внешне артефакт выглядел исправным. Вот только потоки маны были слишком медленные и вязкие, а ближе к носику образовывали что-то похожее на узел. Рассмотрел я и духа. Он сидел, сжавшись в комок. Явно обиженный и сердитый.

— Кузьмич, — позвал я. — А этот дух давно в самоваре живёт?

— Да лет восемьдесят, не меньше, — отозвался домовой из угла. — А может, и все сто. К нему надо с уважением.

— Понял.

Я положил руку на бок самовара.

— Слышу тебя и вижу, — сказал я негромко. — Работай в своём темпе. Никто не торопит.

Мана в узле чуть разжалась. Совсем немного — но это был хороший знак. Он дал мне понять, в какую сторону двигаться.

Пока я возился с самоваром, прибежал Денис. Я кивнул ему — давай-ка ты сегодня порулишь, а я поработаю.

Денис приосанился, порядок стал наводить, прилавок протёр. Старательности в нём всегда было хоть отбавляй.

Следующего клиента студент принял сам. Это был пожилой мужчина с настенными часами. Вышел из строя механизм и рунная стрелка.

Денис поздоровался, спросил, что именно не работает, начал смотреть щупом, методично, не торопясь. Прямо копировал с меня, даже глаза прикрывал, чтобы лучше ловить сигналы от щупа.

Я не вмешивался, только следил исподтишка.

Месяц назад Денис спросил бы меня дважды, прежде чем взяться за диагностику. А сейчас всё делал сам, без подсказки.

Я улыбнулся тихонько — растёт парень.

С маной у него тоже стало получше. Активация рунных надписей последнее время почти всегда ему удавалась, особенно если не нервничал.

Лена зашла около одиннадцати. Она была — в куртке, с рюкзаком за левым плечом.

Оглядела мастерскую, улыбнулась мне, кивнула Денису, который возился с часами.

— Все в работе?

— Пашем. День-то только начался.

— У меня поставка к двенадцати. Если быстро управлюсь, вечером принесу кое-что вкусное. В планах — большая кастрюля супа с деревенской курятиной.

— Буду ждать, — весело отрапортовал я.

Она улыбнулась и вышла. Дверь закрылась мягко, словно проводила её.

Я давно заметил, что дверь мастерской по-разному встречает гостей — то поддаётся легко, а то её не откроешь.

Кузьмич проявился зевая, посмотрел на закрытую дверь, потом на меня.

— Суп! — произнёс он тоном человека, который ведёт счёт.

— Иди работай, — сказал я. — И молока налей, принесли уже свежее, а ты дрыхнешь.

— Так я и работаю, — фыркнул Кузьмич. — Слежу, чтоб ты не зевал. А то раскрыл рот и стоишь, ворон ловишь…

Кузьмич, бурча, удалился. Самовар на верстаке тихо булькнул, словно бы согласился с ним.

Чего это они разошлись?

Я думал, что с самоваром разберусь быстро, но дух попался упёртый.

Провёл с ним добрых полчаса — держал руку на медном боку, говорил вполголоса, объяснял, что племянница Семёновой принесла его не обижать, а починить.

Дух слушал, но узел у крана не разжимал. Мана там стояла глухо, как вода в запруде. Того и гляди — «зацветёт», то есть уплотнится так, что только вычищать. А это — дело небыстрое.

— Кузьмич, — позвал я. — У тебя хлеб имеется? А то я сегодня упустил момент с хлебом. Закончился он у меня.

— Хлеб и соль — как без них, — отозвался домовой. — Давно понял, что спросишь.

Он вынырнул, поставил на край верстака блюдечко — кусок белого хлеба, щепотка крупной соли. Всё как полагается, чтобы дух был доволен.

Я положил кусок на ладонь, насыпал сверху соль.

— Вот, посмотри, — сказал я самовару. — Угощение принесли. Хозяйка прислала.

Мы с Кузьмичом затаили дыхание.

Чаще всего обмануть такого мелкого духа нетрудно, но иногда попадаются и хитрецы. Они чуют обман, ведь хлеб-то был мой, не хозяйкин.

Но на этот раз повезло. Мана в узле медленно подалась, как если бы кто-то, долго подпиравший засов, отошёл в сторонку.

Денис показал мне большой палец. Я погрозил ему: молчи!

Взял щуп, проверил каналы маны. Теперь можно было работать нормально, без этой вязкой глухоты под руками, не дающей разглядеть мелкие детали.

Если бы не амулет, я бы не сумел провести диагностику. Щуп в такой ситуации не спасает. А диагностический стол мне чинить не на что. Тут надо выбирать: долг выплатить или стол починить. И я выбрал долг.

Поломка оказалась простой: трещина в рунной прокладке. Мана уходила вбок вместо того, чтобы идти через кольца. Двадцать минут тонкой работы резцом деда, и всё заработало.

Дух внутри чуть погрел бока самовара, словно проверяя, как лежит новый шов, и успокоился, сытый и довольный отправился спать до следующего включения самовара.

Я позвонил племяннице Семёновой, сказал, что самовар готов, она тут же и прибежала.

— Неужели готов? Так быстро?

— Конечно, — подтвердил я. — Поломка была небольшая, вся сложность оказалась в диагностике. Теперь самовар отремонтирован, дух успокоен. Но учтите: он старый. Если будете торопить — опять встанет в позу. Грейте воду не спеша, говорите с ним ласково, хлеб с солью иногда предлагайте.

— Как ребёнок прямо, — засмеялась она.

— Как столетний жилец в медном доме, — поправил я. — Характер уже сложился такой.

— А хлеб ему зачем? Он же дух? Я помню, мама оставляла ему в детстве корочку, но ведь никто её не съедал.

Я рассмеялся.

— Мелкие непроявленные духи питаются не хлебом, а добротой вашего подношения, заботой. Ну и самим духом хлеба. Потому хлеб и меняют не реже одного раза в месяц. Из него тоже со временем уходит хлебный дух.

— Неужели и в хлебе есть живой дух?

— Есть, но совсем маленький. Человек его и не заметит, а для духа, что в самоваре, он, как грелка.

— Вот оно как…

Женщина порылась в сумке, протянула мне деньги.

Ещё порылась и выставила на прилавок банку варенья — тёмно-синюю, почти чёрную. Под обычной пластмассовой крышкой.

А потом прижала самовар к пуховику, как что-то драгоценное.

— Тётя велела передать вам варенье, — пояснила она. — Черничное.

Я не успел даже спасибо сказать — женщина уже нырнула за дверь, придерживая самовар обеими руками.

Банка с вареньем осталась стоять на прилавке.

Я взял её, повертел. Ягоды сквозь стекло лежали плотно, матово поблёскивали. Запах — даже через крышку — был такой, что Денис поднял голову от часов.

— А что это? Смородина?

— Это — черничная благодарность, — сказал я с улыбкой. — Работай, потом продегустируем с чаем.

Денис тут же опустил голову и углубился в работу.

Я поставил банку на полку, туда, где уже стояла початая банка клубничного варенья. И в ту же секунду боковым зрением поймал движение.

Кузьмич бесшумно возник у полки. Очень внимательно посмотрел на банку и сгрёб обеими руками.

— Э, нет, — сказал я. — Это для всех!

— Я только посмотреть, — обиделся Кузьмич.

— Черничное-то? И только посмотреть? — с усмешкой поинтересовался я.

С детства помнил, что Кузьмич очень любит черничное варенье. Оно его даже ввергало во грех вареньекрадства.

Пока я размышлял, домовой начал таять вместе с банкой.

— Кузьмич! — рассердился я.

Я тоже любил черничное варенье.

— Мне для чая, — сказал домовой голосом образцового смирения. — Совсем немного. Пробу снять.

— Поставь. Скоро сделаем перерыв, и все вместе попробуем.

Он поставил, но не успокоился.

— У деда, — начал бурчать домовой, — я всегда снимал пробу. По договорённости.

— У деда тебя, наверное, и кормить забывали? Сегодня молоко было?

— Было, — признал он неохотно.

— Вот. Молоко приносят прежде всего для тебя, а варенье — для всех.

Кузьмич ещё что-то проворчал себе под нос. Что именно, разобрать было сложно, но тон был мрачно-примирительный. А потом повернулся к двери и замер настороженно.

— Кузьмич, — позвал я негромко. — Ты чего?

— Тихо! — прошипел домовой, и уши его зашевелились.

Я замолчал, чтобы ему было лучше слышно.

Денис за верстаком поднял голову. Посмотрел на меня. Я чуть качнул головой — молчи.

Кузьмич покрутил ушами, понюхал воздух и насупил густые брови. Потом повернулся ко мне.

— Идёт кто-то, — сказал он. — Чужой. Не надо его.

— Из местного магсервиса?

Он покачал головой.

— Не отсюда. Издалека. Плохой человек. Злой.

Он шумно выдохнул и ушёл в стену.

Я выглянул в окно и увидел «злого человека» — мужчину в светло-сером пальто, который шёл по нашей стороне улицы и смотрел на номера домов. Планшет он держал в руке.

Мужчина был лет сорока пяти, плечи прямые, но выправка не военная, а скорее дорогой фитнес и привычка держаться прямо. Планшет в руке он нёс как папку с документами.

Дверь открыл без звонка или стука. Оно и понятно — это же мастерская, а время рабочее. Но многие мои вежливые посетители сначала стучали.

— Добрый день, — сказал мужчина в сторону прилавка, не успев ещё полностью войти.

Голос был поставленный, ровный. С той специфической теплотой, которую люди отрабатывают годами на тренингах по продажам.

— Проходите, — ответил я.

Незваный гость огляделся без нарочитого интереса. Посмотрел на стеллаж с инструментами, на Дениса за верстаком, на прилавок. Потом на меня.

— Роман Викторович, — представился он, не протягивая руки. — Региональный менеджер по развитию «МагСервис Плюс». Вы — Алексей Сергеевич Тихонов?

— Он самый.

— Рад познакомиться.

За верстаком Денис со слабым звоном уронил отвёртку. Поднял голову. Встретился со мной взглядом, и я чуть качнул подбородком. Он понял: работай, не встревай.

Я указал незваному гостю на табурет у стойки. Чай предлагать не стал.

Роман Викторович не обиделся. Ловко умостился на табурете. Положил планшет на прилавок.

— Я понимаю, что нанёс вам визит без предупреждения, — сказал он. — Ценю ваше время, и поэтому сразу к делу. Наша компания рассматривает возможность расширения присутствия в этом районе. Мастерская Тихоновых — семейное дело с историей и хорошей репутацией. Мы заинтересованы в приобретении вашего дела. Откроем тут новую ветку сервиса — «Минимаг».

Он сделал профессиональную паузу, которая приглашала собеседника вклиниться в разговор. Я промолчал.

Роман Викторович кивнул и открыл планшет.

На экране была таблица. Цифры крупные, читались без усилий. Сумма выкупа — с первого взгляда ясно было, что она покрывает мой долг с запасом. Внизу другой столбец цифр — бонус за подписание договора в течение двух недель.

— Предложение окончательное? — спросил я.

— Базовая сумма фиксирована, — кивнул он. — А бонус ограничен сроком.

Я посмотрел на цифры. Выглядело соблазнительно, конечно, но…

— А что будет с помещением?

— Ремонт, ребрендинг, включение в сеть. Создадим здесь новую точку обслуживания, в усечённом домашнем формате.

— А клиентская база?

Роман Викторович слегка наклонил голову.

— Клиентская база — ваш актив, который переходит вместе с брендом. Наши специалисты проведут ребрендинг. Всем постоянным клиентам будут разосланы уведомления с предложением карт лояльности. Они будут очень довольны, не беспокойтесь.

Я представил, как баба Нюра получает SMS с предложением оформить карту лояльности «МагСервис Плюс». Потом крутит пальцем у виска.

— Сотрудники? — кивнул я в сторону Дениса.

— Если речь идёт о молодом человеке за верстаком — при наличии документов о квалификации рассмотрим трудоустройство. Испытательный срок, стандартный пакет.

Денис не поднял головы, но по тому, как замер в его руке паяльник, было ясно, что он слышит каждое слово.

— Испытательный срок какой? — уточнил я.

— Три месяца. Всё согласно трудовому кодексу.

Я ещё раз посмотрел на таблицу. Всё было чисто, никаких звёздочек, никаких условий мелким шрифтом, которые сразу бросались бы в глаза.

— Договор у вас уже готов?

— Разумеется.

Я кивнул. Значит, и планшет уже открыт на нужной странице. Значит, они рассчитывали, что я подпишу договор сегодня.

— Вы давно в компании работаете? — спросил я.

Роман Викторович чуть задержался ответом.

— Семь лет, — сказал он немного удивлённо.

— Много таких мастерских покупали?

— Достаточно.

— И все соглашались?

Улыбка у Романа Викторовича была отработанная, но я заметил, что он растерялся. Не понял, к чему такие вопросы.

— Большинство подписывает сразу, — сказал он. — Когда предложение честное, люди это понимают.

Я посмотрел на вывеску за его спиной. «Мастерская Тихоновых». Дед открыл. Отец не сдал. Я вернулся. И точка.

— Роман Викторович, — сказал я. — Не хочется ссориться лично с вами, но… Шли бы вы отсюда с богом?

Он принял мои слова без видимого разочарования. Закрыл планшет. Достал из кармана пальто визитку — обычную, картонную, с логотипом сети.

— Понимаю ваши сомнения, — сказал он. — Вам надо подумать. Это серьёзное решение.

Я молчал, и он поднялся, положив визитку на прилавок.

— Жаль, что мы не сумели договориться сегодня, — сказал он, уже поворачиваясь к двери. — Очень жаль.

Я не ответил. В этой аккуратной фразе и отработанных интонациях ощущалась угроза.

Роман Викторович дошёл до порога, толкнул дверь и остановился.

— Зареченск меняется быстро, — сказал он уже с вполне различимой угрозой в голосе. — Маленьким мастерским в таком темпе тяжело будет выжить. Клиенты от них просто разбегутся. Подумайте о том, что вас ждёт, Алексей Тихонов!

Он шагнул через порог, и дверь за ним закрылась с хлопком, словно я поставил вчера новенькие пружины.

Денис медленно выдохнул.

— «Разбегутся», — повторил он. — Это он… так просто сказал?

— Ну не с битой же он будет за ними гоняться? — подтвердил я и посмотрел на визитку.

Потом достал медальон деда и вгляделся в этот маленький кусочек картона.

Через амулет мир выглядит иначе — потоки маны проявляются как лёгкое свечение, живое и мерцающее. Обычные бумаги в таком свете скучны: никакого светящегося следа, просто мёртвые чернила на мёртвом листе.

Но визитка не была мёртвой.

По краям — едва заметно, на грани различимого — шёл тонкий след. Очень неприятный такой, сероватый.

Я опустил амулет.

Роман Викторович. Семь лет в компании. «Большинство соглашаются, когда предложение честное». И этот след — не магия, а просто фон, который остаётся от человека, который каждый день работает с чужими деньгами и с чужими решениями, и в этих решениях всегда есть что-то, о чём не говорят вслух.

Интересно, к отцу он тоже приходил?

Сам по себе Роман Викторович был, наверное, не самым плохим человеком. Делал свою работу. Получал зарплату. А вот работа у него очень неприятная. Раз она постепенно оставляет след даже на визитках.

Я положил визитку на одну из полок стеллажа, на свободное место. Медальон вернул в ящик и плотно его задвинул.

— Алексей Сергеевич, — позвал Денис осторожно. — А всё-таки что он имел в виду? Ну, про клиентов, которые «разбегаются»?

Я посмотрел на дверь.

— Посмотрим, у кого они разбегутся быстрее, — сказал я не Денису, а вслед этому, коню в пальто.

Где-то в глубине мастерской тихо скрипнул пол — Кузьмич не вышел к нам, затаился. Испугался он, что ли?

Ничего, разберусь и с этим. Работать я умею, а это главное.

Сел на табурет, взял в руки утюг с незаконченной диагностикой и поставил щуп на контакты.

Только через час Кузьмич выбрался из-за верстака. Остановился на том месте, где сидел Роман Викторович, принюхался.

Потом сморщился так, будто там пролили прокисшие щи.

— Чужой бедой пахнет, — сказал он наконец. — Худо. Плохой человек. Таких нельзя в мастерскую пускать.

— А почему худо? — спросил Денис, он только делал вид, что занят ремонтом.

Кузьмич покосился на него с выражением, которое у людей называется «объясняю второй раз».

— Потому что своя беда — она и есть своя. Человек её знает, с ней живёт. А чужая — это когда человек беду несёт в сумке, как ты инструмент носишь. Сам не болеет, а другим — приносит. Таких опасайся, — он посмотрел на Дениса, потом на меня. — Понятно говорю?

— Понятно, — сказал я. — Чего уж тут непонятно.

Кузьмич отошёл к порогу, стал его разглядывать, словно не понимал, и как это порог пропустил к нам такую гадину?

— Алексей Сергеевич, — позвал Денис.

Я поднял голову.

— А это вообще, что было? — он отложил щуп. — Ну, по-человечески. Пришёл дядька в костюме, предложил деньги, ушёл. Что это значит?

Я подумал, как объяснить коротко.

— Корпорация хочет занять район, — сказал я. — У неё уже есть точка, и мастерская им мешает. Но это не потому, что мы конкуренты по деньгам и рынок тут захватили. А просто потому, что мы есть. Пока мы работаем — клиенты сравнивают услуги, пытаются продлить жизнь старым вещам задёшево. А такое сравнение большой фирме не выгодно.

— И поэтому они захотели купить мастерскую?

— Самый дешёвый способ убрать конкурента — купить его. Это проще, чем судиться или ждать, пока я сам разорюсь. Они могут и не открывать ничего на месте мастерской, посчитать и решить, что нерентабельно. А вот конкурента больше не будет.

— А предложение было честным?

— По цифрам — да.

— Но вы отказали?

— Но я отказал.

— И что теперь?

— Работаем, — сказал я. — Просто работаем. Выплатим долги, расширим клиентскую базу. А они пусть решают свои проблемы не за наш счёт.

Кузьмич хмыкнул, но я не понял, одобрительно это прозвучало или скептически. Потом сказал, не оборачиваясь:

— Я вот что думаю: пороговый знак обновить надо. Давно не обновляли. От чужих — первое дело. Нечего тут ходить чужим.

Я потёр лоб.

Пороговый знак был старый — ещё дедовский. Едва заметная рунная насечка над дверным косяком, сильно потемневшая от времени.

Он, наверное, ещё как-то работал. То-то дверь открывалась то мягко, то туго. А я ведь совсем про него забыл…

— Добавлю в список, — сказал я.

— Спи-исок, — проворчал Кузьмич, наконец обернувшись. — Список у него. Три страницы, поди, уже. А порог ждать не может. Сейчас надо обновить.

— Две с половиной, — уточнил я примирительно.

И подумал, что Кузьмич прав, но не разорваться же мне?

Я встал, потянулся, разминая спину. Подошёл к доске с заказами. Их было много, и я решил устроить себе наглядное напоминание — доску с листочками.

Сейчас на доске было восемь листков. Расписание на неделю вперёд.

Утюги, ещё одна швейная машинка. Капризный пароувлажнитель, который то работал отлично, то вообще не работал. Ещё что-то по мелочи, что Денис вносил уже без меня.

Неделя работы. Конкретные люди, конкретные вещи.

Я смотрел на эти листки и думал: люди пришли с любимыми вещами именно сюда, а не в «МагСервис». Это значит — людям нужна моя мастерская, и выдавить с рынка меня не получится.

Но и угрозу я тоже почуял. И немаленькую такую угрозу.

Значит, в «МагСервисе» выберут другой способ избавиться от мастерской? Но какой?

Проверка? Поставщики? Что-нибудь с документами?

Роман Викторович сказал «клиенты имеют свойство разбегаться». Не «мы сделаем», а «имеют свойство». Красивая угроза. Ни к чему не придерёшься.

— Алексей Сергеевич, — снова подал голос Денис.

— М?

— А вам не страшно?

Я пожал плечами.

— Неприятно, конечно, но чего мне бояться? Не съедят же они меня на узкой улице тёмной ночью. Ты что, подозреваешь, что этот Роман Викторович одержим волчьим духом, будет бродить вокруг по ночам и выть: «Уууу!»

Я удачно изобразил волчий вой, и Денис рассмеялся. Но напряжение с его лица не ушло.

— А мне немного страшно, — признался он.

— Это нормально, — сказал я. — Значит, реально оцениваешь противника. «МагСервис» — сильный конкурент. Но и мы не лыком шиты, ага?

Я подмигнул ему и снял с полки утюг с незаконченной диагностикой. Утюгов нам почему-то приносили больше всего.

Сел на табурет, поставил щуп на контакты.

Мана шла ровно. Нагревательный элемент был исправен, но управляющий кристалл сильно подсажен. Обычная история: хозяин держал утюг рядом с холодильником, и противоположные духи долго взаимно истощали друг друга, вот и результат. Нужно будет не только починить, но и провести беседу на тему, где держать утюг и как за ним ухаживать.

Денис постепенно тоже включился в работу, позабыв про неприятного визитёра.

Только Кузьмич всё бродил у дверей и вздыхал. Не нравился ему вытертый пороговый знак и всё тут.

Ушёл Денис домой около восьми вечера. Собрал рюкзак, попрощался и мягко-мягко закрыл дверь.

Я посидел ещё минуту, глядя на верстак. На нём стояло три готовых заказа — два утюга и термостат — аккуратно обёрнутые бумагой, с бирками.

Денисова работа, между прочим. Месяц назад он бы испугался оставить готовые вещи без моей проверки. Сейчас молча положил, подписал. Привыкает парень.

Я встал, убрал щуп в ящик, перенёс утюги и термостат на полку выдачи.

Потом достал папку с документами отца. Разложил листы на верстаке.

Особое внимание уделил трём штрафам МИББ. Вроде бы разные инспекторы, разные числа, а нарушение одно. И интервал ровно в неделю, будто по графику.

Кто-то планомерно, аккуратно, не спеша выносил отцу мозг. Давал выдохнуть между ударами ровно столько, чтобы отец не успел ни обжаловать штрафы в суде.

Четвёртым я достал письмо из «МанаКристалл Дистрибьюшн». Это было извещение о разрыве контракта в одностороннем порядке. Формулировка обтекаемая: «в связи с пересмотром условий дистрибуции в регионе». Извещение подписал Виталий Борисович, тот самый, которому отец составлял письмо-черновик.

Я смотрел на эти бумаги и вспоминал слова Романа Викторовича про то, что «клиентская база имеет свойство разбегаться».

Скрипнули половицы.

Кузьмич появился из-за шкафа с кружкой молока. Он подошёл, поставил кружку рядом с папкой. Наверное, хотел меня успокоить, утешить.

Я взял кружку, сделал глоток.

— Схема простая, — сказал я вслух. — Сначала они приходят с деньгами. Потом с проверками.

— К деду тоже ходили, — сказал Кузьмич. — Не продал.

— И деду предлагали продать мастерскую? — удивился я.

— Было такое дело.

— И чем кончилось?

— Умер, — тихо сказал домовой. — Старый он был, люди мало живут. А мастерская осталась.

— Значит, у деда получилось не продавать мастерскую?

— Так он был не без помощника. — Кузьмич погладил бороду, вроде бы и на себя намекая и не на себя. — А отец твой с бумагами воевал один. Деду было с кем посоветоваться.

Я понял: этот хитрый булыжник был в мой огород. Это я уехал в город и бросил отца один на один с «МагСервисом».

Допил молоко и поставил кружку на верстак. С сожалением глянул в окно, где сияла вывеска аптеки. Суп у Лены сварить сегодня не вышло, а заниматься ужином не хотелось. Да и мрачные мысли отбили аппетит.

Я достал блокнот для всяких черновых записей, раскрыл на чистой странице. Написал сверху число. Под ним крупно:

«Пороговый знак — обновить. Спросить Кузьмича про материал».

«Виталий Борисович — подумать».

Это был человек, которому пытался написать отец. Может, этот Виталий Борисович сумеет ответить на кое-какие мои вопросы?

Я закрыл блокнот, убрал папку обратно в нижний ящик и щёлкнул замком.

Кузьмич к тому моменту уже переместился на подоконник.Сидел, нахохлившись, смотрел в окно. Фонарь снаружи качался на ветру, тень ходила туда-сюда по полу.

— Завтра про порог не забудь, — буркнул он.

— Помню.

Глава 10

Утро началось раньше, чем мне бы хотелось.

Будильник должен был зазвонить в семь, но уже в шесть сорок я лежал с открытыми глазами и смотрел в потолок подсобки.

За стеной бормотал Кузьмич. То ли сам с собой разговаривал, то ли с домом — в его случае это не имело большой разницы. Наверное, он меня и разбудил.

Лежать под это бурчание не было смысла, всё равно уже не уснуть. Я встал, натянул свитер и прошёл в мастерскую.

И вот сюрприз: на верстаке меня уже ждали материалы для порогового знака.

Кузьмич подобрал всё сам: небольшой бумажный кулёк с заговорённой солью, мел, огарок восковой свечи. Рядом лежал кусочек чистой холстины.

Сусального золота на верстаке, конечно, не было. Я его и не ждал — золото стоило денег, а лишних у нас не имелось. Ну что ж, обойдёмся пока без золота. Зато есть ингредиенты, что хранились у домового, а в них — особая сила.

Кузьмич, когда я начал его благодарить, засопел и засмущался.

Я же, едва умывшись, не завтракая, взялся за работу. Достал из ящика щётку для расчистки рунной надписи и поставил табуретку под дверной косяк.

Пороговый знак был вырезан прямо над входной дверью. Дедовский, тёмный от времени. Он состоял из нескольких линий, замкнутых в фигуру, которую я с детства воспринимал как часть интерьера, не задумываясь, что это вообще такое. Потом вырос, выучился и всё равно не задумывался. А зря.

Я надел на шею дедов амулет, забрался на табуретку и очистил надпись специальной волосяной щёткой. Потом поднёс кусок мела к косяку и начал обводить контуры.

Работа была странной для тех, кто не видит потоки маны.

Без амулета и я бы просто обвёл рунную вязь мелом, не понимая сути работы. Но теперь я видел, как мел искрит и заставляет надпись светиться. Не везде, а там, где она откликнулась, пробудилась.

И я ещё и ещё раз обводил мелом места, которые никак не хотели активироваться.

Наконец надпись вспыхнула так, что её стало видно и без амулета. Я проверял: то снимал его, то опять надевал.

Теперь было нужно было вдавить соль в мел, что тоже ещё совсем недавно показалось бы мне не более, чем странной древней рекомендацией. Что называется: делай как сказали и не выдумывай.

Но теперь я видел, как крупинки соли успокаивают свечение, маскируют, прячут. Знак должен быть незаметным, скрытым. В этом тоже часть его смысла.

Воск ждал своей очереди. Его требовалось нанести в самом конце, тонким слоем, чтобы зафиксировать обновление знака. Это был последний штрих.

Я работал и думал о том, что дед вырезал рунную надпись чуть ли не до открытия мастерской. Он всегда заботился о безопасности.

А вот отец, скорее всего, не обновлял знак порога ни разу. И не потому, что не верил в него, а потому что некогда было — бумаги, штрафы, долги. Земные проблемы заставили его позабыть о магической защите.

Скрипнула входная дверь.

— Алексей Сергеич? — послышался удивлённый голос Дениса. — Вы чего тут делаете?

— Табуретку починяю, — ответил я нарочито весело.

— Солью?

Я закончил обработку, слез с табуретки, сдвинул её, давая пройти Денису, и осмотрел надпись. Мана усилилась, но внешне, без амулета, это было совсем незаметно.

— Пороговый знак обновляю, — сказал я уже серьёзно. — Заходи уже и закрой дверь, не лето чай! Ну! Не стой на пороге!

Денис вошёл, закрыл дверь, поставил рюкзак и уставился на косяк с видом человека, который только что узнал, что в доме завелось привидение. Страшное и технологичное — с мотором.

— Это типа… защитная магия? — догадался он наконец.

— Не «типа», а именно она и есть. Пороговый знак — древний инструмент. Фильтрует всё, что заходит в дом вместе с людьми. Случайный сглаз, нечистая мана с улицы, злой умысел. Человек с хорошим намерением заходит и не замечает ничего. А тому, кто с плохим — становится неуютно.

— А это работает?

Я провёл по надписи пальцем.

— Работает. Дед знак ставил. У нас в мастерской за сорок лет ни одного серьёзного конфликта не было, ни одного ограбления, ни одного клиента, который ушёл бы с чужим артефактом. Может быть, ты скажешь, что это совпадение… — Я помолчал. — А я в совпадения верю избирательно.

Денис открыл планшет и покопался в нём.

— А почему без золота? — спросил он. — В учебнике по рунической символике написано, что пороговые знаки требуют металлической основы для проводимости.

— Потому что золото у нас пока не в бюджете.

Я взял огарок свечи и достал спиртовую горелку, чтобы прогреть его. Воск должен был стать мягким, но не жидким.

— А без золота разве получится? — засомневался Денис. — Или просто знак выйдет слабее?

— Да, золото усиливает сигнал, — согласился я. — Без в полную силу знак не войдёт. Добавим потом, когда будут деньги.

— Можно взять золотую фольгу, — сказал Денис задумчиво. — У меня в рюкзаке есть фольга от шоколадки. Технически — это же тоже металл?

Я посмотрел на него.

— Нет, — сказал я. — От шоколадки — нельзя. Это не та магия, где можно «технически».

Денис покивал понимающе.

Из-за стеллажа выдвинулся Кузьмич.

Он вразвалочку подошёл к двери, запрокинул голову и долго, придирчиво смотрел на косяк. Я стоял рядом и ждал. Когда Кузьмич делал такое лицо — смесь судьи и человека, у которого изжога, — лучше было помалкивать.

— Левая сторона кривовата, — сообщил он напыщенно.

— Насколько кривовата?

— Так… — Он покрутил рукой в воздухе. — Чуть. Но соль хорошо легла. Воск давай теперь.

Я быстро нанёс воск — тонко, как и планировал.

Кузьмич снова уставился на косяк, почесал за ухом.

— Держаться будет, — сказал он с интонацией человека, который ожидал худшего и готов признать, что ошибся. — Золото добавь потом обязательно, я напомню.

— Уже записал в блокнот.

— Записал он. — Кузьмич фыркнул, но без злости. — Дед не записывал.

— У деда было сорок лет практики, — обиделся я. — А мне пока сложно держать всё в голове.

Кузьмич не ответил. Постоял ещё немного у порога, как будто убеждался, что знак на месте. Потом исчез за стеллажом так же тихо, как появился.

Мел и соль я использовал до последней крошки, а воск остался. Я отнёс его в подсобку, пригодится ещё.

Вернулся в мастерскую и остановился у входа, поглаживая медальон и любуясь эффектом. Надпись светилась ровно, по всему контуру. Кузьмичу бы только придраться.

Снял медальон и с удовольствием убедился, что в мастерской стало чуть светлее. Знак работал, словно бы солнышка добавлял.

— Ладно, — сказал я. — Открываемся. Пора принимать клиентов.

И тут дверь, как по волшебству, распахнулась так, будто за ней накопилось давление — резко и с размахом.

Первым вошёл кофр. Чёрный, плоский, с алюминиевыми уголками и замками на магнитных защёлках. За кофром протиснулся его владелец: парень лет двадцати пяти, в куртке с нашивками фестиваля «Друзья дракона», в наушниках на шее и с телефоном, уже выдвинутым вперёд, как щуп.

— Доброе утро, — осторожно сказал я.

— О, да! Вот это я понимаю — атмосфера! — Парень крутанулся на пятках, обводя взглядом мастерскую. — Живая мастерская! Всё настоящее! Смотрите, подписчики — это вам не сетевой сервисный центр с белыми стенами и девочкой на рецепции.

Я посмотрел на телефон парня.

— Вы сейчас ведёте трансляцию? — спросил я.

— Ну а как же! — Он наконец опустил кофр на пол и протянул руку. — Игорь. Техно-блогер, канал «МагаджетЫ». А вы точно Тихонов? Мне посоветовали именно вас.

Я решил не удивляться. У всех свои гуси. Обновлённый охранный знак его пропустил, значит недобрых намерений у парня нет. Так что, буду действовать по ситуации.

Пожал протянутую руку.

— Точно Тихонов. Принесли что-то в ремонт?

— Сейчас, сейчас, подождите. — Игорь поднял телефон выше, снимая стеллажи, верстак, инструменты на крючках. — Вот, смотрите — это настоящий живой мастер. Четвёртый класс, лицензия, всё по-честному. Сейчас он будет чинить мой любимый усилитель прямо в прямом эфире, и мы всё это покажем крупным планом!

За моей спиной что-то едва слышно скрипнуло — половица или стеллаж. Я не обернулся, но краем сознания отметил: Кузьмич нервничает.

Денис стоял у верстака с паяльником в руке и смотрел на гостя так, как будто увидел не человека, а явление природы.

— Это Игорь Смирнов, — произнёс он шёпотом, адресованным исключительно мне. — У него двести тысяч подписчиков.

— Я понял. — Кивнул на кофр. — Открывайте, показывайте свой усилитель.

Игорь уже сам расстегнул замки и откинул крышку. Внутри, в фигурном поролоне, лежал техномагический артефакт.

Я шагнул ближе.

Это был артефакт-усилитель для съёмки — такие ставят на профессиональные камеры, чтобы усиливать свет или магический сигнал. Серийная основа: стандартный корпус из матовой бронзы, заводская крепёжная планка. Но кто-то и дополнительно над ним поработал. По боковым граням шла кустарная рунная вязь: чуть неровная, живая. Узор пересекался с заводским рисунком, но не копировал его, а дополнял.

— Кто дорабатывал? — спросил я.

— Мастер из Питера. Очень известный. — Игорь снова поднял телефон. — Он добавил в артефакт усиление магического спектра для ночной съёмки. Три месяца работало отлично, а потом при последней съёмке — артефакт стал давать засветы. Не постоянно, а через раз, понимаете? Снимаю — нормально. Снимаю — белая вспышка.

— Понятно. — Я взял артефакт в руки.

Заводская часть была тёплой и активной. Питерская надпись была гораздо холоднее. Хотя сделано всё было грамотно. Питерский мастер знал, что делал.

Денис подошёл ближе и уставился на артефакт через моё плечо.

— Пирамидальная структура усиления, — произнёс он полушёпотом. — Три уровня. Нижний — заводской, средний — Питер, верхний…

— Верхний не закончен, — сказал я.

— Что? — Игорь сдвинулся, пытаясь поймать в кадр артефакт и мои руки одновременно. — Что значит не закончен? Мне же сказали, что всё сделано!

— Контур есть, заряд есть. — Я повернул артефакт, разглядывая торец. — Но ключевая руна на верхнем ярусе — смотри, вот здесь — написана без замыкающего штриха. Мастер либо торопился, либо планировал доделать позже и не успел. Хотя артефакт всё равно должен был работать, но только если нет сильных нагрузок.

Я положил артефакт на верстак, взял лупу с рунным фильтром и наклонился.

— Так, — сказал я. — Начнём с диагностики. Денис, принеси щуп — второй, с синей рукоятью.

— Уже несу! — Денис метнулся к стеллажу с инструментами.

— Подписчики, видите? — Игорь зашептал в телефон, продолжая направлять его на меня. — Настоящая работа. Никаких компьютеров, никакого сканера — руки и глаза. Вот почему я сюда и приехал. Это живое ремесло, понимаете?

Щуп привычно лёг в ладонь. Я начал первичный прогон маны по контурам — методично, от нижнего яруса к верхнему.

Заводская схема ответила ровно. Средний ярус дал лёгкое дрожание на стыке с заводским — терпимо, сбоить не должно. А вот верхний ярус молчал, начиная подавать сигнал только в самом конце, у незамкнутой руны.

— Нашли поломку? — спросил Игорь.

— Нашёл, — сказал я. — Найти-то несложно. Сложнее будет замкнуть правильно контур рунной надписи — там чужой почерк.

— Что значит «чужой почерк»?

Я поднял взгляд на Игоря. Телефон смотрел мне прямо в лицо.

— Каждый мастер пишет руны немного по-своему, — сказал я. — Это как личная подпись. Мне нужно понять логику питерского мастера, прежде чем дописывать его незаконченную работу. Иначе руны будут конфликтовать.

Игорь помолчал секунду и сообщил телефону:

— Вот это, подписчики, вы нигде больше не услышите. Это называется высший класс!

Я снова опустил взгляд на артефакт.

Амулет деда я достал почти машинально — сунул руку в карман, и пальцы сами нашарили кожаный шнурок.

Игорь немедленно сдвинул телефон.

— О, а это что? Это не заводское. Подписчики, смотрите — вот это особенно интересно!

— Диагностический инструмент, — сказал я, не поднимая взгляда. — Самодельный.

Костяной овал лёг в ладонь. Я поднёс его к артефакту-усилителю. Мана в помещении отозвалась мягко, как вода, когда опускаешь в неё руку.

И сразу стало понятно всё. Это я бы не сумел выяснить с помощью щупа.

Рунная цепь усилителя светилась неравномерно, что я и ожидал. Но верхний ярус не потускнел, он полыхал там, где полыхать ему совсем не следовало. А всё потому, что два кольца-регулятора на торце артефакта стояли не в исходном положении.

Кто-то их сдвинул. Без понимания, на глазок. Результат вышел предсказуемый: мощность действительно выросла, а рунная цепь начала трещать по швам. И недописанная руна предсказуемо стала сбоить.

— Игорь, — спросил я. — Вы крутили вот эти два кольца?

Блогер замялся.

— Ну… — Он переложил телефон в левую руку. — Я только чуть-чуть. Там же написано «регулятор мощности», вот я и…

— Угу, — сказал я с улыбкой.

Игорь смутился и начал объяснять в камеру немного быстрее обычного:

— Подписчики, вот тут я должен признаться — я немного поэкспериментировал с настройками, хотел улучшить картинку… Что? Почему такие сердитые смайлики? Это вполне логичное решение было!

Я взял пенал с резцами деда, открыл, выбрал второй и четвёртый номера.

— Это как газ в плите сильнее открыть, чтобы борщ быстрее сварился? — спросил Денис.

Он стоял у стеллажа и с трудом удерживался от смеха: кумир же всё-таки.

— Примерно, — согласился я. — Только тут вместо борща — рунная цепь с не закрытым контуром, и она уже начала подгорать.

Игорь посмотрел на артефакт с видом человека, который только сейчас понял, что натворил.

— А он не взорвётся?

— Уже нет. — Я сел поудобнее и поднёс резец к верхнему ярусу. — Но если бы вы с ним ещё неделю поработали — вот тогда лучше бы не держать его возле лица.

Я взялся за руны. Работа эта красивая: лёгкий росчерк мастера заставляет материал светиться, а потом рунная надпись тонет, как в воде.

— Вы это видите? — восторженно обратился Игорь к своему чату. — Видите?

Редкий мастер позволяет клиенту наблюдать за такой тонкой работой. Это нужно иметь железные нервы. Даже собственное дыхание может сбить руку, а тут — восхищённый рёв.

Но у меня нервы, пожалуй, покрепче железа. Иначе я не вернулся бы в родной Зареченск. Не сумел бы признать, что обманул сам себя, пытаясь сделать карьеру на ниве технологичной современной магии.

Тому, у кого сердце живое, а руки чувствуют рунную вязь без приборов, место здесь, в родовой мастерской. Вот только понял я это лишь тогда, когда «МагСервис» сам вышвырнул меня за ворота. Разоблачил чужеродное звено.

Исходная схема питерского мастера оказалась добротной и его логику я поймал быстро. Аккуратный наклон в замыкающих штрихах, характерный узел на переходах между ярусами. Почерк был понятный, даже красивый.

— Что вы сейчас делаете? — спросил Игорь.

Он ходил вокруг верстака в поисках угла для идеальной съёмки.

— Снимаю напряжение с перегруженного контура, — пояснил я. — Потом восстановлю исходное положение регуляторов. Потом замкну незавершённую руну итоговым штрихом.

— Именно в таком порядке? — уточнил Игорь.

— Только в таком. Если сначала замкнуть руну, а потом снимать напряжение — получится как разжать пружину. Ещё и в физиономию можно получить. Видели ожоги на лицах мастеров?

— Нет, не видел, — признался Игорь. — Придётся потом погуглить. О, подписчики уже кидают фото в комментарии. Действительно ожоги! Ох, какой шрам!

— Технику безопасности надо учить! — добавил Денис со значительным видом. Вот тут он был на коне. — Интерференция рунных полей при несбалансированной нагрузке опасна! Когда верхний ярус перегружен, он создаёт резонансное возмущение в точках пересечения с нижним контуром, что приводит…

— Денис, — прервал я его, — резец с красной рукоятью.

— А? Да-да. — Денис метнулся к стеллажу.

— Слышали? — Игорь зашептал в телефон с видом документалиста, снимающего редкого зверя в естественной среде обитания. — Мастер молчалив как Корбен Даллас. Помните «Пятый элемент»? Брюс Уиллис там почти ничего не говорит, просто делает дело, и всё само получается. Но его подмастерье, Денис, открыл нам сейчас сложные производственные тайны!

Денис покраснел от удовольствия.

Он протянул мне нужный резец, секунду помолчал и добавил — уже без академического тона:

— Алексей Сергеевич, там третий регулятор тоже чуть сдвинут. Вот этот, крайний.

Я посмотрел. Точно — на пол деления.

Едва не пропустил. Всё-таки съёмки отвлекают.

— Хорошо, что заметил, молодец, — похвалил я.

Денис, красный от возбуждения, стал, кажется чуть выше ростом. Неужели тоже мечтает стать блогером?

Ещё минут двадцать мы работали в относительной тишине, которую Игорь заполнял негромкими комментариями, но это уже стало фоном, как гул холодильника. Я перестал его замечать.

Замыкающий штрих лёг точно. Угол был выверен, давление резца выдержано на нужном уровне. Руна закрылась с лёгким внутренним щелчком, который никто в комнате не слышал, кроме меня.

Я отложил резец. Взял усилитель, повертел в руках, проверил в последний раз.

Всё работало как надо. Все три яруса были в балансе. Регуляторы стояли на исходных делениях.

— Готово, — констатировал я.

— Уже? — Игорь поднял телефон повыше, чтобы дать картину целиком.

Я нажал пусковой контакт на торце артефакта.

Усилитель ожил. Рабочий кристалл в его сердце налился мягким синевато-белым светом.

— О! — сказал Игорь с восторгом.

Сообщения в его телефоне посыпались с частотой пулемётной очереди, я краем глаза видел мелькание экрана.

— Подписчики, вы видите это? — Игорь повёл камерой от артефакта ко мне и обратно. — Видите этот свет? Это и есть настоящая работа руками и резцом. Двадцать минут, и вещь ожила!

Я поставил отремонтированный артефакт на верстак и вытер руки ветошью.

Где-то за стеллажом тихо скрипнула половица — Кузьмич подкрался поближе, но в кадр выходить категорически не собирался.

Я его понимал, не дело скромному домовому показываться на публике.

Игорь убрал телефон в карман и достал пачку купюр.

— Сколько я вам должен?

Я назвал сумму. Он отсчитал и положил на верстак, потом добавил ещё две купюры сверху.

— Это за что? — спросил я.

— За то, что не выгнали меня с камерой. Я же без предупреждения и без предварительной договорённости.

— Многие выгоняют? — уточнил я.

— Большинство. — Игорь пожал плечами. — Автосервисы, техцентры, у них регламент: никаких съёмок, подписка о неразглашении, и всё такое. А мне нужна живая съёмка, понимаете? Не постановка. Подписчики сразу такое поймут.

Я убрал деньги. Чаевые мне достались впервые, и не маленькие. На золото для порогового знака теперь хватало.

— Алексей Сергеевич! — Денис возник у локтя со своим телефоном, развёрнутым экраном ко мне. — Смотрите!

На экране мельтешил счётчик просмотров. Цифра менялась быстро, всё увеличиваясь.

— И что это значит? — спросил я.

— Почти три тысячи просмотров! За двадцать минут! — Денис потряс телефоном. — Это огромная цифра для прямого эфира в нашем маленьком городе!

— Вообще-то семь с половиной, — поправил Игорь, и достал убранный было телефон. — Смотрите, вот аналитика подтянулась. Она запаздывает.

Я посмотрел. Действительно — цифра была значительной. Я не разбирался в том, что считается успехом для прямых эфиров у местных блогеров, но даже мне было понятно, что «семь с половиной тысяч» — это не «посмотрели родственники и три подписчика».

— Хорошо, — улыбнулся я.

— Хорошо? — Денис на секунду потерял дар речи. — Алексей Сергеевич, да это же реклама! Бесплатная! Нас смотрят люди, которые раньше про нас вообще ничего не знали!

— Спасибо Игорь, — сказал я блогеру. — Выходит, мы принесли друг другу обоюдную пользу.

За стеллажом тихо скрипнула половица. Потом ещё раз.

Игорь огляделся по сторонам с той рассеянной внимательностью туриста, который ищет, чего бы ещё сфотографировать.

— Тут у вас скрипит что-то… — начал он.

— Сквозняк, — ответил я с той же улыбкой.

— За стеллажом? — удивился он. — А я подумал, что там как будто…

Из-за стеллажа показалась косматая голова Кузьмича.

Игорь вскрикнул от неожиданности — не так уж часто домовые показываются чужим людям. Да и не много тех, кто может показаться крепеньким старичком, а не бесплотным духом.

Кузьмич выглянул одним глазом и вышел полностью. С видом хозяина, который вернулся к себе в дом, а там беспорядок.

— Бесстыжий глаз в ящике! — объявил он громко и сердито. — Весь дом обшарил!

— Это домовой? — Игорь присел на корточки с таким восхищением, что Кузьмич отступил на полшага.

— Это хозяин, — поправил я. — Кузьмич, это Игорь. Наш клиент.

Кузьмич степенно кивнул, не отводя взгляда от Игоря. Принюхался. Наморщил нос.

— Сложную вещь принёс, — выдал вердикт домовой. — Сгоревшую.

— Починили уже, — сказал Игорь с улыбкой. — Всего за двадцать минут!

— Слышал, — буркнул Кузьмич.

Игорь поднял телефон, но я покачал головой.

— Понял, понял, — блогер убрал гаджет. — Без камеры хочет познакомиться. Уважаю. Ну, может, потом удастся его подснять. Вот это будет контент!

Игорь поднялся, оправил куртку.

— Значит, я ещё вернусь, — сказал он. — У меня, кстати, ещё три гаджета починить нужно. Один я, честно говоря, сам немного… э-э… разобрал. Чтобы посмотреть, чего он барахлит. Ну, вы понимаете…

— Понимаю, — кивнул я с улыбкой. — Записывайтесь!

— Обязательно! Теперь обязательно заранее запишусь! — Игорь помахал рукой Денису, мне, Кузьмичу и мастерской. — Спасибо, ребята!

Я проводил его до двери и вернулся к верстаку.

Денис сидел, уткнувшись в телефон с такой довольной физиономией, будто его там пирожками кормили.

— Вот, — сказал он и повернул экран ко мне. — Комментарии уже есть. Читайте.

Я прочёл несколько. Фраза: «А это где, адрес напишите?» — повторялась раз пять с вариациями.

— Видите? — Денис был совершенно счастлив.

— Вижу, — улыбнулся я.

Это действительно было хорошо. Но я думал и о том, что Игорь пообещал вернуться с тремя гаджетами, которые «немного разобрал». А справлюсь ли я с такой работой?

Клиент с камерой — это не только реклама, но и любая ошибка тоже идёт в прямой эфир.

Денис ушёл в начале восьмого.

Я протёр верстак, убрал инструменты, поставил чайник.

Потом сел и разложил перед собой заработанные за сегодня деньги.

Пересчитал дважды. Не потому, что не доверял себе, а просто процесс был уж очень приятный.

Оплата за гаджет Игоря вышла хорошая, чаевые — неожиданно щедрые, блогер явно остался доволен. Плюс два заказа, которые Денис закрыл сам: электрокотел у бабы Нюриной соседки и зарядник со сбитым рунным каналом.

Итого вышло больше, чем я рассчитывал заработать за этот день, а значит — и неделю закрою лучше.

Я сидел с карандашом и блокнотом, складывал и вычитал, и где-то на третьей строке поймал себя на том, что тихо улыбаюсь.

Дед считал в уме. Отец — в тетрадке в клетку. Я завёл блокнот с листами в линейку, потому что мне так удобнее, и карандаш, потому что ошибки проще стирать. Семейная традиция с поправкой на характер.

— Ну что? — спросил я в пространство. — Неплохо, ага?

Кузьмич устроился на верхней полке стеллажа. Он был уже совсем не похож на тот пыльный комок, что я встретил в первый день своего приезда. Домовой стал чистенький, сытый. Борода у него распушилась, глаза были довольно прищурены.

Я налил чай, поставил блюдце с молоком на подоконник.

— Кузьмич, — спросил я. — А пороговый охранный знак долго стоит, если по правилам сделан?

— Дедовский сколько стоял, помнишь?

— С сорок восьмого года, кажется.

— Вот! — Кузьмич наставительно поднял палец.

Он спрыгнул с полки и начал деловито ходить около порога — проверял что-то своё, мне невидимое. Принюхивался, касался косяка пальцем, качал головой.

Телефон пиликнул.

Номер был незнакомый, но я открыл сообщение.

«Добрый вечер, увидел видео. Это же вы ремонтируете артефакты? У меня мамин светильник, старый, советский. Он мне очень дорог как память, а в „МагСервисе“ его не берутся ремонтировать. Можно записаться?»

Я смотрел на экран секунды три.

Видео Игоря. Комментарии с адресами и вопросами. И вот первый клиент…

Набрал в ответ: «Добрый вечер. Да, конечно, приходите. Могу записать вас на следующую неделю».

За окном уже совсем стемнело, а на душе у меня было светло.

Похоже, что я не только закрою долги отца. У меня есть своя ниша, свой ресурс для работы. И мастерская в Зареченске будет жить успешно и долго.

Глава 11

Утро началось с чая и благостной осенней тишины. Казалось, что ничего плохого произойти сегодня просто не может.

Я поставил кипятиться воду, достал из шкафчика кружку — любимую, с облупившейся надписью «Лучший мастер». Мне её подарил однокурсник со скверным чувством юмора. От надписи осталось только одно слово — «Лучший», что, честно говоря, мне нравилось даже больше.

За окном просыпался серый и хмурый Зареченск. Ноябрь. Скоро будет по-настоящему холодно. Зябко было и в мастерской.

Пока чайник грелся, я взял телефон. Пролистал новости, потом открыл почту.

Реклама от «РунПроектИнструменты»… Скидка на резцы третьего размера, которые мне сейчас были бы очень кстати. Квитанция на коммунальные, которые я уже оплатил вчера. Рассылка от профессионального сообщества мастеров — кто-то в Воронеже жаловался на новые требования МИББ по маркировке.

И вдруг — официальное письмо.

Синяя шапка с логотипом, жирные буквы в теме: «Уведомление об изменении условий договора».

Отправитель: «МанаКристалл Дистрибьюшн».

Я положил телефон на верстак, налил кипяток, дал чаю немного постоять — и только потом прочитал всё внимательно.

Язык был казённый, сухой. Компания вежливо уведомляла меня, что в связи с «изменением политики работы с субъектами малого предпринимательства» вынуждена расторгнуть договор на поставку расходных компонентов. Срок действия договора прекращается через три рабочих дня. Компания выражала сожаление о сложившихся обстоятельствах и желала успехов в дальнейшей деятельности.

Я сделал глоток чая. Он был горячий и немного горьковатый.

Три рабочих дня… По сути, это значит, что они уже со мной не работают. Даже если я сделаю заказ сегодня, менеджер его не утвердит. Стандартная доставка — неделя. А потому рунный лак, кристаллы-фиксаторы, связующие компоненты и ещё много чего нужного я могу доставать теперь только через перекупщиков. По ценам, которые похожи на грабёж.

Из-за верстака донеслось шуршание.

Рука Кузьмича легла на край столешницы, потом показалась борода. Он выполз на свет, спал, наверное, под верстаком. Потянул носом воздух раз, другой. Повернул голову ко мне, потом к телефону, который я держал в руке.

— Нехорошим пахнет, — сказал он. — Мёртвым.

— Такое и есть, мёртвое оно, это письмо, — согласился я. — «МанаКристалл» расторгает с нашей мастерской договор. В три дня.

— Вот оно как, — сказал Кузьмич. — Давненько такого не было.

— Давненько, — кивнул я. — И вот опять.

Я поставил на верстак кружку и достал папку, в которую сложил бумаги отца. Сверху лежали те самые злополучные три штрафа от МИББ и письмо от «МанаКристалл Дистрибьюшн» о разрыве контракта.

Нашёл нужный лист и сверил подпись.

«Руководитель отдела по работе с клиентами — В. Б. Морозников».

В. Б. Морозников. Виталий Борисович. То самое имя, которое отец вывел в черновике письма.

Я положил оба документа рядом — тогдашний и сегодняшний. Подпись была та же. Формулировка «изменение политики работы с малым бизнесом» — слово в слово. Что же всё это означает?

Кузьмич встал рядом, посмотрел на бумаги. Он не умел читать, во всяком случае, никогда не показывал, что умеет, но явно что-то чуял.

— Работают по одной схеме, — сказал я. — Повторяются. Плохо у них с фантазией.

А подумал: «Интересно, а к отцу приходил какой-нибудь лощёный тип, вроде Романа Викторовича с предложением купить мастерскую?»

А я-то дверь укреплял. Но они и не будут ломиться в дверь. Они просто уберут всё, на чём эта дверь держится. Поставщика уберут. Потом, наверное, клиентов будут отговаривать?

— Деду тоже было такое письмо, — сказал Кузьмич. — От него так же воняло.

— Догадываюсь, — кивнул я.

— Дед выстоял, а отец не сумел. Это ты виноват, — подытожил Кузьмич и ушёл под верстак.

Ответить мне ему было нечего.

Я закрыл папку. Потом взял планшет и начал писать список: что из расходников критично, сколько чего осталось и на какое время хватит по текущему темпу заказов.

Рунный лак — остаток. Кристаллы-фиксаторы — почти не осталось, считай, что ноль. Связующий раствор — полбутылки…

Итого: неделя нормальной работы. А значит, мне срочно нужен новый поставщик.

— Ладно, — сказал я, допивая остывший чай. — Будем искать поставщиков. Не все продажные. Что-то, конечно, можно будет через Лену заказывать в совместных закупках, но проблемы это не решит, нужно искать поставщиков.

Денис пришёл в половине десятого — на полчаса раньше, чем мы договаривались. Влетел, поздоровался, кинул рюкзак на стул — радостный такой. Но сразу почуял неладное.

— Что случилось? — спросил он меня.

Я стоял у верстака с планшетом в руках. Письмо от «МанаКристалла» я уже убрал в папку, но, видимо, выражение лица осталось соответствующее.

— Поставщик слился, — скупо пояснил я.

Денис моргнул недоумевающе.

— Как это — слился?

— Официальным письмом известил, что мы можем идти от него к лесным бесам. Это «МагСервис» его прижал. Выжимают меня с рынка.

Денис помолчал, переваривая.

— И что будем делать? — спросил он тихо.

— Работать, — пожал я плечами. — Искать другого поставщика. Но сначала разберёмся, что у нас вообще есть на складе. Ревизию проведём.

Дениса не надо было просить дважды. Он закатал рукава, сделал грозное лицо, и мы пошли в подсобку.

Склад у нас был устроен просто: три полки вдоль левой стены, ящик под нижней полкой, всё подписано от руки. Дед, судя по всему, вёл учёт в голове и, кажется, завещал эту привычку отцу. Я же вёл тетрадный журнал с первой недели, а вчера перенёс записи в планшет.

— Проверяй по списку, — велел я Денису. — Рунный лак.

Я снял с полки флакон и взвесил на ладони.

— На сколько хватит? — спросил Денис, завладевая планшетом.

Я покачал флакон.

— На четыре заказа примерно. Ну или на пять, если экономить.

— Записал. Кристаллы-фиксаторы?

Я выдвинул ящик. Там лежало восемь штук — четыре первого размера, три второго, один третьего. Один третьего — это почти ничего, третий идёт в каждый второй заказ.

— С ними плохо, — сказал я.

— Насколько плохо? — деловито уточнил Денис.

— На три-четыре стандартных заказа и один сложный. Потом — стоп машина.

Денис записал, не комментируя. Он понимал, что сейчас нужны цифры, а не сочувствие.

Медная фольга для контурных работ нашлась в рулоне за ящиком с паяльником. Треть рулона, может, чуть больше. С фольгой можно обождать, она не расходуется так быстро, как кристаллы.

Связующий раствор — полбутылки. Это тоже терпимо.

Проверив всё, что нужно, я прислонился спиной к стеллажу и посмотрел в потолок: может там найдётся какой-нибудь неизбалованный поставщик?

Но потолок был гладок, равнодушен и невозмутим.

— Неделя работы, — сказал я. — Максимум десять дней, если аккуратно и не тратить лишнего. А потом начинаем отказывать клиентам.

— У нас очередь расписана на десять дней вперёд. Может, не будем пока принимать новые заказы? — предложил Денис.

— Нельзя, — покачал головой я. — Репутация мастерской пострадать может. А мы ее с таким трудом нарабатывали.

— А если заказать через маркетплейс? — подсказал Денис. — «МагДетали.ру» или «АртефактШоп». Я сам там брал кое-что для колледжа. Доставка за два дня, цены нормальные.

Я покачал головой.

— Не пойдёт, к сожалению.

— Почему? Качество там вполне…

— Дело не в качестве, — перебил я. — Дело в документах. Лицензированный мастер работает с сертифицированными компонентами от официальных поставщиков. Это не моя прихоть — это требование МИББ. Каждый заказ с компонентами должен сопровождаться накладной с указанием партии, сертификатом соответствия и печатью поставщика.

Денис нахмурился.

— Но ведь на маркетплейсе тоже бывают официальные продавцы…

— Бывают. И даже с документами. Но попробуй потом доказать инспектору, что ты заказывал именно у этого продавца, а не у соседнего, который торгует серыми кристаллами без маркировки. Я сейчас не в том положении, чтобы давать им повод. — Я помолчал. — Учти это на будущее, Денис, когда будешь открывать своё дело. Серые компоненты дешевле на входе и дороже на выходе. Иногда на цену собственной мастерской.

Денис печально кивнул.

Я взял у него планшет, пробежал глазами по таблице.

— Нам нужен официальный поставщик, которого не успели перекупить или запугать, — сказал я больше себе, чем Денису. — Маленький, желательно. До маленьких у корпораций не всегда руки доходят.

— Где такого искать? — спросил Денис.

И тут меня осенило: Лена!

— Есть один человек, который знает этот рынок лучше меня, — сказал я Денису. — И я дурак, что не подумал о нём сразу.

Лена держала «Зелёную Аптеку» уже третий год. Она приобретала компоненты у самых разных поставщиков. Ей нужны разные разные — и для зелий, и для алхимии, и для бытовых артефактов.

У Лены были связи в том слое мастеровых людей, который в реестрах не значится.

Есть мелкие частники, что варят, режут и паяют в гаражах, а потом продают напрямую с полным комплектом документов, потому что иначе не дают лицензию.

Именно такие обычно и выживают, когда корпорация давит на рынок. Маленькие и незаметные.

— Ты тут справишься? — спросил я Дениса. — Первый клиент придёт в десять тридцать, у него котёл с рунным срывом. Диагностику помнишь?

— Помню, — сказал Денис. — Третий сегмент смотреть сначала, потом второй. Не наоборот.

— Именно. Если что-то непонятно — то не гадай, жди меня. Я быстро обернусь.

Денис кивнул с деловым видом.

Я надел куртку, взял блокнот и вышел из мастерской.

«Зелёная Аптека» пахла сегодня по-особому — сухой лавандой и горькой смолой.

Когда я вошёл, Лена за прилавком раскладывала травяные сборы по бумажным пакетам. На краю прилавка стоял термос. Тот самый, который уже неделю кочевал между нашими заведениями туда-обратно.

— Между делом забежал? — спросила Лена, не поднимая глаз от работы.

— Между клиентами, — поправил я. — Надо поговорить.

Она подняла голову и посмотрела на меня оценивающе. Отложила пакет.

— Случилось что-то? — в её голосе прозвучала тревога.

— «МанаКристалл» разорвал договор с мастерской, — сказал я без предисловий. — Утром пришло письмо. «Изменение коммерческой политики».

— Понятно, — сказала Лена и поджала губы.

— Нужен альтернативный поставщик, — с надеждой продолжил я. — Официальный, с документами, с сертификатами. Мне нельзя работать с серятиной — при любой проверке это конец. Только желательно, чтобы поставщик был не из корпоративной сети. Маленький, в общем. Тот, до кого руки не дошли.

Лена смотрела чуть в сторону, думала. Я не торопил — знал её манеру.

— Семён Аркадьевич должен тебе подойти, — сказала она наконец.

— А кто это?

— Частный оптовик. Работает уже лет, наверно, пятнадцать на рынке. Торгует компонентами для алхимии и маготехники. Ориентирован на маленькие мастерские и аптеки вроде моей. — Она опасно прищурилась. — Он принципиально не работает с корпорациями. Говорит, что один раз обжёгся и хватит.

— Документы?

— Полный пакет. Сертификаты, накладные. Он параноик в хорошем смысле — всё задокументировано лучше, чем у иного завода.

Я почувствовал, как тяжесть в груди слегка отпускает.

— Дорого берет?

— Дороже, чем МанаКристалл. Процентов на двадцать, иногда на двадцать пять по редким позициям. Зато он не разрывает договор по телефону в среду утром без объяснений.

— Уже плюс.

— Я сама у него беру. Не часто, только когда нужно что-то нестандартное. Но он надёжный, хороший. Могу написать, что ты от меня. Это поможет вам быстрее договориться.

— Буду должен, — улыбнулся я.

— Ну тогда поменяй кристалл в моей вытяжке, — сказала она совершенно серьёзно.

— Договорились.

Лена потянулась за своим телефоном, а я достал свой. Она продиктовала имя и номер.

— Звони ему в рабочее время, — с тёплой улыбкой сказала она. — Он человек старой закалки, ложится рано.

— Понял. Спасибо!

Я постоял ещё немного и направился к двери. На пороге обернулся. Лена уже снова раскладывала сборы, спокойно, как будто ничего особенного не произошло.

— А суп сегодня будет? — спросил я с надеждой.

— Конечно! — улыбнулась она ещё шире.

Я кивнул ей и вышел.

Снаружи было серо и по-октябрьски холодно, но меня согревало тепло, которое непонятно откуда взялось и не торопилось уходить.

Да и дела начали налаживаться.

Семён Аркадьевич. Надёжный. С документами. Принципиально не работает с корпорациями. Он мне нравился уже только из-за этого.

***

Лена проводила Алексея до двери долгим озабоченным взглядом, а потом подошла к окну, где за стеклом мелькнула его куртка.

Потом она вздохнула, отложила пакеты и полезла в нижний ящик под прилавком, где хранилась старая поваренная книга с пожелтевшими страницами и пометками бабушки на полях.

Она листала книгу, пока не нашла нужную страницу.

Рецепт назывался «Суп с кореньями и лесными травами» и начинался со слов: «Взять пастернак, корень петрушки и сельдерей, порезать соломкой и обжарить до золотистого цвета на хорошо промытом коровьем масле, пока дом не наполнится запахом, от которого хочется остаться в нём навсегда».

Дальше шли грибы — сушёные белые, замоченные заранее. Потом перловая крупа, ей тоже надо было дать как следует развариться. И в самом конце приправы — лавровый лист, чёрный перец горошком, а перед подачей — ложка сметаны и горсть сушёного чабреца, растёртого в ладонях молодой незамужней женщины.

Лена перечитала рецепт ещё раз.

Пастернак у неё был. Сушёные грибы тоже. Чабрец она собирала и сушила сама в августе, один пучок и сейчас висел над лабораторной печью, для запаха

Девушка закрыла книгу, оставив страницу заложенной, и вернулась к своим пакетам. Ведь такой особенный суп — дело неспешное. Его нужно сначала обдумать как следует, а уже потом варить.

* * *

Вернувшись в мастерскую, я первым делом повесил куртку, включил чайник и только потом достал телефон.

Лена сказала, что нужно позвонить поставщику пораньше. Значит, можно и прямо сейчас.

Денис возился за верстаком с обогревателем с вывалившимся нутром из рунных пластин. Видимо, его только что принесли, без записи.

Парень не поднял головы, услышав, что я вернулся, только пробормотал что-то неразборчивое.

— Работай-работай, — усмехнулся я.

А сам нашёл новый контакт в телефоне: «Семён Аркадьевич (Лена)». Набрал.

Семён Аркадьевич взял трубку после второго гудка.

— Алло.

Голос был такой, будто этот человек всю жизнь провёл на складе: хриплый, сухой, без протокольной телефонной улыбки, но и без раздражения.

— Добрый день. Меня зовут Алексей Тихонов. У меня мастерская в Зареченске. Мне вас Лена Морозова порекомендовала.

— Знаю Лену, — сказал он коротко. — Слушаю.

— Хочу уточнить, что у вас есть в наличии и на каких условиях.

— Диктуй.

Я открыл планшет и продиктовал список необходимого. Он не перебивал, не переспрашивал. Один раз только сказал «секунду», и я услышал, как он листает блокнот.

— Кристаллы есть, лак базовый есть, усиленный, партия придёт в пятницу, — начал перечислять он, когда я закончил. — Резцы — оба номера в наличии. Пластины — есть, но только стандарт, а не авиационный сплав. Флюс — тоже есть.

— Сертификаты на всё?

— Обижаешь, — произнёс он без обиды. — Всё по реестру, всё с кодами ЕМР.

— Сколько нужно будет заплатить?

Он стал называть цены, я записывал. Лена была права: по сравнению с «МанаКристаллом» — дороже примерно на двадцать процентов.

Я посчитал в уме, прикинул и сказал:

— Беру.

— Без торга? — Кажется, он слегка удивился.

— Без торга. Надёжный поставщик бывает дороже денег.

Он помолчал секунду.

— Понимаешь, однако, — в голосе проскользнуло уважение. — Тогда так: доставка послезавтра, первая половина дня. Предоплата пятьдесят процентов. Реквизиты скину на этот номер.

— Договорились. Скидывайте.

— И ещё, — добавил он, и я почувствовал, что сейчас будет что-то важное. — Лена за тебя поручилась, значит, ты у меня будешь «на старенького». Если что не так с качеством — сразу говори, разберёмся.

— Спасибо, — обрадовался я.

— Удачи с мастерской.

Он резко повесил трубку. Без прощаний, без «всего доброго». Просто закончил разговор, когда было сказано всё, что нужно.

Реквизиты пришли через три минуты, и я открыл банковское приложение.

Денис поднял голову.

— Нашли нового поставщика?

— Нашёл.

Я нажал «перевести» и ввёл сумму. Цифра была ощутимая, конечно. Половина того, что я заработал за последнюю неделю, ушла одним нажатием пальца.

Денис скосил глаза на экран и присвистнул.

— Это за один заказ?

— Это предоплата за расходники.

— За расходники? — Он помолчал, явно пересчитывая в уме. — У «МанаКристалла» такое же дешевле было.

— Было, — согласился я. — Процентов на двадцать ниже.

— А может, ещё тогда поискать поставщика? Чтобы подешевле?

— Дениска, — я устало опустился на табурет. — Ты помнишь, что произошло с «МанаКристаллом»?

— Они разорвали договор.

— Вот именно.

Парень не понял, о чём я. Он смотрел на меня растерянно, морщил лоб.

— Вы хотите сказать, что крупные поставщики нас теперь не возьмут, тоже откажутся? Ну и что теперь? Вот так просто платить на двадцать процентов больше? Всегда?

— Не всегда. Пока нет другого варианта — будем платить.

Денис помолчал.

— И Лена знает этого деда уже давно?

— Судя по всему, да.

— И он принципиально не работает с корпорациями?

— Именно так.

— Тогда надо было сразу его брать, — буркнул Денис с видом человека, который только что открыл очевидное. — И не было бы этого отказа.

— Надо было, — согласился я. — Но всё не предусмотришь.

Я вернулся к верстаку. Там лежал диагностический амулет деда. Я вытащил его утром и не успел убрать. Вот только положил я его, кажется, ближе к правому краю верстака. Или мне мерещится?

Двадцать процентов сверху! Теперь я точно не управлюсь за шесть месяцев. Хорошо, что по срокам имеется юридическая лазейка.

Я убрал амулет в ящик, открыл планшет и записал: «Семён Аркадьевич. Поставка послезавтра. Предоплата внесена».

Хотелось поставить галочку и на письме из отцовской папки. Отказ поставщика у меня теперь тоже есть, чего ждать дальше? Внеплановой проверки?

Они пришли в пятницу, половине второго, когда я как раз закончил перебирать первый пакет расходников от Семёна Аркадьевича — проверял маркировку, раскладывал по ящикам.

Двое. Форменные куртки МИББ — тёмно-синие, с жёлтой полосой на рукаве и эмблемой ведомства. Планшеты держали наготове, как оружие.

Первый был молодой — лет двадцати пяти, лицо сосредоточенное, глаза цепкие, как у бухгалтера перед годовым отчётом. Второй, наверное, за пятьдесят, плечи опущены, взгляд немного отсутствующий. Этакая рыба, вытащенная из воды.

— Магическая Инспекция Бытовой Безопасности! — браво объявил молодой, хотя куртки говорили сами за себя. — Плановая проверка. Мастерская Тихоновых?

— Она самая, — сказал я и отложил кристалл. — Прошу.

Я посмотрел на пороговый знак: интересно, он должен как-то реагировать, если у входящих дурные намерения?

Денис поднял голову от верстака. Глаза у него были испуганные. Мало приятного, когда тебя вот так «проверяют».

Молодой инспектор сразу прошёл в глубину мастерской, пробежал взглядом по стеллажам. Старший встал у порога, ткнул что-то в планшете и больше особо не двигался.

— Предъявите документы на помещение, лицензию мастера, журнал учёта заказов, — перечислил молодой, не отрываясь от стеллажа.

Папка с документами у меня лежала в верхнем ящике стола — с тех пор, как пришло уведомление от МИББ, я её туда и положил. На всякий случай.

— Пожалуйста, — я вытащил и протянул молодому папку.

Он листал быстро, но внимательно. Лицензия — ладно. Документы на помещение — ладно. Потом добрался до журнала.

— Журнал ведётся от руки? — спросил он.

— Да.

— У вас нет электронной системы учёта?

— Есть, — сказал я. — Но электронная система обязательна для мастерских третьего класса и выше. Регламент МинМага, статья семнадцатая, пункт четыре. Для четвёртого класса рукописный журнал является допустимой формой учёта.

Он чуть-чуть потупил, видимо переваривал моё знание регламента. Потом начал тыкать в планшет — проверял, видимо.

— Верно, — сказал он с явной неохотой.

Старший у порога сипло вздохнул и перенёс вес с ноги на ногу.

Молодой перешёл к стеллажу с расходниками. Доставал, крутил в руках, смотрел на маркировку. Мне не нравился этот процесс — слишком методично, слишком целенаправленно, как будто знал, что ищет. Или рассчитывал найти.

— Вот этот кристалл, — он взял один из старых, лежавших отдельно от новых. — Маркировка нечитаемая.

Я подошёл. Кристалл-фиксатор, остаток прошлой партии — стекло чуть замутилось при хранении, этикетка выцвела и действительно читалась плохо.

— Кристалл из партии по этому сертификату, — я открыл нижний ящик стола и достал нужный лист. — Дата закупки, поставщик, номер партии. Кристалл остался последний из той закупки, я его специально отложил как рабочий резерв.

Молодой взял сертификат, сверил номер. Снова что-то записал в планшет.

— Тем не менее, маркировка на единице хранения должна быть читаемой.

— Согласен. Кристалл будет утилизирован сегодня.

— Зафиксируем как замечание.

— Фиксируйте.

Сзади послышался негромкий металлический звук — Денис уронил что-то на верстак. Я не обернулся, только краем взгляда отметил: сидит, плечи напряжены, смотрит в стол. Хорошо хоть молчит.

Молодой прошёлся ещё по мастерской — заглянул в подсобку, посмотрел на диагностический стол, зачем-то измерил уровень фоновой маны у окна.

Старший устал стоять. Он дошёл до ближайшего стула, но садиться не стал — просто привалился к стеллажу.

Молодой вернулся ко мне.

— Протокол по двум замечаниям: нечитаемая маркировка на единице хранения, отсутствие электронного журнала.

— Второе — не нарушение, — сказал я. — Это ваша рекомендация к переходу. Я готов её зафиксировать, но не как нарушение.

Он посмотрел на меня, как на врага народа, но вынужден был согласиться:

— Рекомендация.

Протокол молодой распечатал прямо с планшета — портативный принтер был пристёгнут у него на поясе. Удобная штука.

Я прочитал оба пункта, расписался, получил свою копию. Бумага была ещё тёплой.

— Следующая плановая проверка через полгода, — оповестил меня молодой. — Всего доброго.

— До свидания, — сказал я и придержал дверь.

Это хорошо, что он чётко сказал на пороге «через полгода». Может, мне это ещё пригодится.

Проверяющие вышли. Я подождал, пока их куртки скроются за углом и только потом прикрыл дверь и выпустил воздух из лёгких.

— Алексей Сергеевич, — начал Денис, — я…

— Потом, — сказал я. — Всё потом.

Сложил копию протокола в папку, туда же, где лежали остальные документы. Подписал сверху карандашом дату и пометку: «МИББ. Замечания. Плановая проверка через полгода».

— Мора на них нет! И чумы!

Я обернулся.

Кузьмич сидел на краю верстака, маленький, лохматый, с недовольным видом хозяина, которому наследили в прихожей.

— Нюхали по углам, — продолжал он сердито. — Искали, что плохо лежит. Злые. Грязь свою злую оставили.

— Вижу, — вздохнул я.

— Не видишь. — Он слез с полки и прошлёпал к двери, посмотрел на пороговый знак над косяком. — Вот это — дырявое. Такие как эти двое с планшетами — они не нечисть, порог их не держит. Но если золото добавить — знак усилится, будет чувствовать, что у людей за душой. Недоброе намерение порог будет давить. Тесно им тут станет, страшно. Уйти захотят.

— Кузьмич, они инспекторы, — ещё раз вздохнул я. — Они имеют право проверять мастерскую.

— Имеют, — согласилсядомовой без малейшего смущения. — Но не со злом в сердце. Злое сердце золото не пропустит. И твоей вины тут не будет — сами они убегут. Придётся других присылать, добрее. Срочно покупай золото, говорю! Сегодня покупай!

Я взял протокол, ещё раз посмотрел на подписи. Два замечания. Оба ни о чём. Если бы было что найти — нашли бы. Но придут ещё, это я понимал.

Внёс результаты проверки в электронный журнал. Придут в следующий раз — покажу оба.

— Про золото не забудь! — напомнил Кузьмич.

— Будет тебе золото, — сказал я тихо. — Сегодня.

— А посмотреть можно будет? — спросил Денис. — Я про знак порога только читал.

— Конечно, можно, — кивнул я.

Дождь кончился час назад, но асфальт ещё не просох и из-под ног вылетали мелкие брызги. Я шёл к ювелирному магазину пешком, через дворы. Хотелось пройтись и подумать.

Денису я велел перенести в ноутбук все наши таблицы с планшета и не ждать меня. Порог будем обновлять завтра с утра.

У трансформаторной будки я заметил Виктора Палыча из ЖЭКа. Он изучал облезлую табличку «Не влезай — убьёт».

— Привет, Тихонов, — сказал он, когда я свернул к будке.

— Здравствуйте, Виктор Палыч.

Он кивнул в сторону сквера.

— Прогуляемся?

Мы свернули под тополя. Их листва уже почти облетела, только несколько жёлтых листочков держались на ветках с упрямством, не объяснимым никакой физикой.

Виктор Палыч молчал до конца аллеи, а я и не торопил.

— Жалобу в МИББ подало юридическое лицо, — сказал он наконец, глядя прямо перед собой. — Понял, какое?

Я кивнул. Чего же тут думать, если враг у меня один — «МагСервис Плюс».

— Будут ещё проверки, Тихонов, — сказал Виктор Палыч. — Я видел похожее на Заводской. Там была мастерская по пошиву, три машины и два человека. Проверки, замечания, приостановка деятельности. Через четыре месяца — всё. Сами сдались. Обложили они их, как волков флажками.

— Посоветуете что-то?

Палыч помолчал.

— Документы, — сказал он. — Каждый шаг — отдельная бумажка. Заказ принят — бумажка. Компонент куплен — бумажка. Работу сделал — бумажка. Чтобы придираться было не к чему.

Я кивнул.

— Понимаю.

— Это хорошо.

Больше он ничего не добавил. Мы дошли до выхода из сквера — там, где аллея упиралась в тротуар и расходилась в две стороны.

Виктор Палыч остановился.

— Ну, мне туда, — он кивнул влево.

— Спасибо вам, — искренне сказал я.

Виктор Палыч рисковал. У него было своё начальство, свои инспекторы, свои бумажки. Если бы выяснилось, что он предупредил фигуранта жалобы — неприятности были бы ему гарантированы.

Однако он посчитал нужным предупредить меня. И понятно было, что это — только первая жалоба в МИББ. Будут ещё.

Ну ничего, на каждую хитрую фирму найдётся кое-что с винтом…

Я поднял воротник, повернулся и зашагал в сторону ювелирного.

Ювелирный оказался закрыт на санитарный день.

Я объехал ещё два магазина, вернулся уже в сумерках с маленьким бумажным пакетиком, в котором лежали два грамма листового золота и квитанция.

Мастерская встретила запахом нагретого металла и тишиной. Денис ушёл час назад. Кузьмич тихо возился в углу: слышно было по лёгкому скрипу половиц там, где половиц быть не должно.

Я положил пакетик на верстак, включил лампу над столом и открыл ноутбук.

Денис справился с заданием — перекинул все наши таблицы с планшета. В ноутбуке вести журнал удобнее.

Я стал проверять, всё ли у меня внесено в электронный журнал.

Первая запись была про Бабу Нюру с утюгом. Дата — второе октября. Компонент — нагревательный кристалл, серия В-204, куплен у Степанова на рынке. А чека-то не было.

Я вписал «нет чека» и мысленно поморщился: это первый же заказ, и уже пробел. Ничего. Буду знать.

Часа через полтора за моей спиной возникло лёгкое тепло, признак того, что Кузьмич подошёл тихонечко сзади.

— Дед так не делал, — сказал он осуждающе.

— Дед жил в другое время.

— Оно лучше было.

Я не стал спорить. Может, и лучшее. По крайней мере, в то время никто не натравливал на тебя МИББ.

— Сейчас иначе, — сказал я. — Если не запишу в электронный журнал — считай, и не было ничего.

Кузьмич повздыхал. Потом прошёлся вдоль стола, заглянул в экран.

— Много строк, — заметил он.

— Сорок семь будет. Когда закончу.

— Сорок семь, — повторил он, будто взвешивал. — За месяц.

Домовой замолчал, а я вернулся к таблице.

Фрезеровщик Гена с Щёлковской — электробритва. Дата — восьмое. Компонент — вибромотор и рунная оплётка, куплены у Чистяковой. Накладная есть, я её даже сохранил — хорошо. Занёс скан в папку, поставил ссылку в ячейку.

Пока я переносил заказы, мысли шли своим ходом. «МагСервис» ударил сразу с двух сторон: отказ поставщика и проверка.

Следующий ход — либо ещё одна проверка, либо что-то с лицензией.

Проверки хороши как инструмент давления, но, если документы в порядке, инспектор уходит ни с чем. Значит, будут давить на лицензию.

Я внёс строку о подростке с самокатом — батарея, рунный контур, дата, всё как положено — и закрыл ноутбук. Теперь электронный журнал полностью соответствовал тому, что я вёл вручную.

Теперь пусть приходят.

На часах было двадцать два часа. Длинный вышел денёк.

Я налил себе чаю из термоса. Он был едва тёплый, сколько же можно работать?

И тут в дверь постучали. Я подскочил и бросился открывать.

На пороге стояла Лена с кастрюлькой, укутанной полотенцем, и с бумажным пакетом под мышкой. Из пакета торчал батон.

— Я не очень поздно? — спросила она.

— В самый раз, — улыбнулся я.

Она прошла, поставила кастрюлю на подоконник и размотала полотенце.

Запах был офигенный! Я ничего подобного раньше не пробовал!

— Куриный супчик, — сказала Лена. — С чабрецом.

— Ты сегодня успела аптеку закрыть, суп сварить и хлеб купить?

— Хлеб я пеку сама, — сообщила она без лишней скромности. — А «успела» — просто хорошая организация труда.

Из угла донеслось что-то похожее на одобрительное бормотание.

Лена улыбнулась. Она уже привыкла к Кузьмичу и не пугалась странных звуков, хотя и не видела ещё моего домового.

— Кузьмич, тебе хлеба отрезать? — спросила Лена.

— Положи на крайнюю полку, — сказал я. — Он сам возьмёт.

Она отрезала краюху, положила на полку рядом с блюдцем. Потом достала из кармана пальто маленький бумажный свёрток.

— Это тебе. Мята, мелисса, чуть зверобоя. Заваришь на ночь, чтобы лучше высыпаться.

Я взял свёрток, понюхал.

— Откуда ты знаешь, что я устал?

— Ты забыл поздороваться, когда открыл дверь.

На душе отчего-то стало тепло, и я засмеялся.

— Здравствуй, Лена.

— Здравствуй-здравствуй, — сказала она и стала наливать суп.

Глава 12

Денис пришёл, как и договаривались, в восемь. С непривычно серьёзным лицом — видно, ожидал какого-то древнего мрачного ритуала.

Я уже достал с полки листовое золото, завёрнутое в тонкую папиросную бумагу. Кузьмич тоже был в боевой готовности — сидел на дверном косяке. Маленькие ноги домового болтались над порогом.

— Золото хоть хорошее? — спросил он меня, скептически принюхиваясь.

— Правильное, — подтвердил я. — Девятьсот пятьдесят восьмой пробы.

— Дед брал у Матвеича с базара, — сказал Кузьмич с сомнением. — Тот уже помер давно.

— Я брал у Хмелёва. Тоже хороший продавец.

Кузьмич промолчал, что на этот раз означало одобрение.

Я развернул фольгу.

— Придерживай вот здесь, — велел Денису, показывая на край фольги. — Не сжимай только. Она не любит, когда на неё давят.

— Она живая, что ли? — спросил Денис уважительно.

— Нет, но требует уважения.

Денис кивнул и занял позицию.

Пороговый знак над косяком был вырезан дедом глубоко и чётко. Простая магия любит простые мысли, записанные точно. Те слои, что я нанёс вчера, отлично работали. Но теперь предстояло покрыть их золотом и усилить.

Я надел медальон и взял резец номер два из пенала — самый тонкий, с гранёной рукоятью. Начал укладывать фольгу от левого угла знака. Она стразу прикипала к магической смеси соли и мела, растворялась в ней, добавляя оттенки сиянию.

Денис придерживал правый край фольги, спокойно, без лишних движений. Молодец он всё-таки. Многому научился, поумнел. Неужели у него были проблемы с маной только от недостатка нормальной практики?

Я бы спросил у него сейчас, да не хотелось нарушать тишину в мастерской.

— В прошлый раз дед делал это в новолуние, — вдруг проворчал Кузьмич с косяка. — Не абы когда делал.

— Знаю, — ответил я, не отрывая взгляда от работы.

— А сейчас у нас где луна? — не отставал Кузьмич.

— Убывающая.

— И?

— И ничего. Ты сам вчера говорил, что тянуть и ждать нам нельзя.

Кузьмич что-то пробурчал себе под нос, но слезать с косяка не стал.

Я дошёл до последней линии знака — горизонтальной черты у основания — и ещё раз провёл резцом от начала и до конца.

Знак вспыхнул, а потом засветился ровно и спокойно.

Это был тихий золотой свет, как огонь свечи в комнате. Он пробежал по рунной надписи, а потом не погас, перестал быть виден снаружи. Только если знать, куда смотреть, если иметь навыки видеть ману, можно было разглядеть, что дерево вокруг рун стало чуть теплее цветом и над ним вьётся тоненькое сияние.

Кузьмич перестал возмущаться чему-то своему и тихо внимал свечению.

Я тихонько слез с табуретки, убрал резец, сложил остатки золота в пакетик из папиросной бумаги. Его хватило бы, пожалуй, ещё на одну надпись, но совсем небольшую, вроде обережной.

— А что теперь будет по-другому? Ну, после того, как наложили золото? — с любопытством спросил Денис.

— Порог теперь лучше чувствует гостей, — пояснил я. — Кто входит с добром, пройдёт легко. Кто с нехорошим умыслом, притормозит. Неудобно ему станет, неловко. Захочется сразу уйти.

— И вот это прямо реально работает?

— Работало сорок лет. Должно и дальше работать.

— Работает! — пригвоздил Кузьмич.

Всего одно веское слово. Но от него в мастерской стало как-то по-другому: теплее, уютней. Словно небольшой сквозняк, который незаметно тянул откуда-то всё это время, неожиданно прекратился.

Я посмотрел на тихо сияющий знак порога и виновато опустил взгляд. Ведь мог бы сделать это и раньше, если бы приезжал в Зареченск хотя бы погостить.

Отец не успел обновить знак. А может, думал, что само держится. А там золото истёрлось, защита потихоньку слабела, а отец и не замечал. И вот…

Но раскисать было не время.

Денис, довольный, что поучаствовал в ремонте того, чего нет в учебниках, уже листал список заказов на планшете, что-то отмечал, что-то двигал местами.

— Так, — подвёл он итог. — Сегодня у нас Игорь Смирнов с тремя своими разобранными штуками. Потом упрямый чайник. И ещё один новый заказ — советский светильник, про него в комментариях писали.

— Игорь приедет к десяти, — я посмотрел на часы. — А мне нужно отлучиться на полчаса. Как раз успею.

Шагнул к дверям и улыбнулся: порог над дверью светился. Незаметно так, ласково. И коварно для тех, кто не знал.

В «Зелёную Аптеку» Лены я заходил, уже думая о вытяжке — пора было разобраться с кристаллом, пока не накопились другие дела.

Звякнул колокольчик над дверью. Запах ударил в нос — горячая хлебная корочка, немного мёда и что-то травяное, тёплое.

Лена стояла за прилавком в зелёном фартуке, белом от муки. В руках она держала вафельное полотенце.

— Привет, — сказала она. — Ты за Ярошевскими корнями?

— За ними, — кивнул я и показал на сумку с инструментами. — И заодно вытяжку посмотреть надо, я ж обещал.

Лена благодарно улыбнулась и ушла в лабораторию отмерять травы. Я поставил сумку на стул у прилавка и огляделся. За стеклянной дверцей лабораторной печи темнела буханка хлеба — верхушка уже поднялась и подрумянилась. Надо же: Лена печёт хлеб в лабораторной печи, и явно не магический, а самый простой.

Я вытащил стремянку из-за полки и полез к вытяжке.

Корпус был чугунный, советский, переделанный под рунный привод этак лет двадцать назад. Кристалл-регулятор держался на двух защёлках. Я поддел первую, вторую, достал тусклый, в трещинах по оси кристалл. Ещё месяц, и он мог дать короткое замыкание. Вовремя я подсуетился.

Новый кристалл вошёл отлично, как тут и был. Я защёлкнул крышку, включил вытяжку на малых оборотах. Гул стал ровным, словно сытый кот замурчал.

— Готово! — объявил я в пространство.

— Слышу! — отозвалась Лена из лаборатории. — Ровненько так звучит. Давно она так не работала.

Я спустился, убрал стремянку на место.

Лена вышла с бумажным свёртком.

— Здесь корни, сухой аир и немного можжевеловой коры. Хватит на три-четыре настоя. Если мало, скажи заранее. У меня есть ещё, но в другой партии, другой сбор. Мне бы его сначала проверить надо.

— Должно хватить. Спасибо! — Я взял пакет и убрал его в сумку. — Кто поставщик?

— Семён Аркадьевич прислал на прошлой неделе. — Лена тепло улыбнулась. — А у тебя он как, уже привёз заказ?

— Послезавтра ещё будет поставка.

— Хорошо. — Лена кивнула коротко, деловито.

Я шагнул к двери.

— Подожди пять минут, — попросила она. — Хлеб уже скоро вынимать. Отрежу тебе кусочек.

— Мне в мастерскую надо, — засомневался я.

— Да всего пять минут, — повторила она, разворачиваясь к печи.

Я сегодня успел позавтракать, но всё равно остался. Очень хотелось посидеть с Леной у печи. В её аптеке спокойно — никаких штрафов и попыток выдавить меня с рынка.

Сел на табурет у прилавка. Через стеклянную дверцу печи было видно, что корочка у хлеба стала глубокого коричневого цвета.

Лена взяла прихватки, открыла печь, вытащила форму, поставила на деревянную подставку.

Хлеб вышел из формы легко. Она взяла длинный нож и отрезала горбушку. Протянула мне через прилавок.

— Держи.

Горбушка была горячущая. Я взял, перекинул из руки в руку, остужая. С наслаждением откусил. Вкусно!

Пока я ел, Лена завернула остаток буханки в полотенце, а передо мной поставила маслёнку со сливочным маслом и блюдце с нарезанным сыром.

— Кушай, ты ведь не завтракал.

— Спасибо за Семёна Аркадьевича, — сказал я, не зная, как благодарить за еду.

Она была просто волшебная, и я решил сделать вид, что действительно не завтракал. Почему бы не поесть впрок?

Лена улыбалась, глядя как я уплетаю хлеб с маслом и сыром.

Доев горбушку, я посмотрел на часы. Десять пятнадцать! А Денис в мастерской один!

Игорь с тремя своими гаджетами должен был приехать к десяти, и Денис, конечно, справится с приёмом. Но как бы он не решил проявить излишнюю инициативу и не взялся за сложный ремонт.

Я быстро поднялся, хотя видел, что Лена заваривает чай.

— Мне надо идти, — с неохотой сказал я.

— Иди, — кивнула Лена. — Надо так надо.

Хороший она всё-таки человек.

Я поднял сумку с инструментами, улыбнулся.

— До вечера, — сказал уже от двери.

— Угу, — ответила она. — Забегай вечером. Чаю-то всё-таки надо попить.

Колокольчик звякнул, провожая меня.

На улице было свежо, пахло приближающейся зимой. Я прошёл мимо палисадника к мастерской.

Гудение услышал ещё у двери.

Негромкое, ровное, как гудит трансформатор. В мастерской такого быть не должно.

Я толкнул дверь и переступил порог.

Денис стоял у верстака спиной ко мне. Плечи приподняты, шея напряжена. Игорь с телефоном в руках стоял с другой стороны с расширенными от ужаса глазами.

На верстаке лежал смарт-усилитель сигнала Игоря — тот самый, с тремя антеннами и рунным контуром по корпусу, который блогер привёз на ремонт вместе с двумя другими гаджетами.

Усилитель был разобран наполовину. Корпус лежал отдельно, а во внутренностях что-то гудело и искрило.

Я аккуратно положил сумку на табурет у входа, разулся.

— Денис?

Он обернулся. Лицо было белое.

— Алексей Сергеич, я…

— Подожди, я сам посмотрю.

Прошёл к верстаку, не глядя ни на него, ни на Игоря. Открыл верхний ящик, достал амулет деда. Надел.

Амулет тут же отозвался, и карта потоков маны сразу развернулась у меня перед глазами.

От разобранного усилителя расходились концентрические кольца возмущения — как круги по воде. Радиус был метров десять, может, чуть больше. Розетка метрах в пяти от верстака сгорела, не выдержав этой пляски. Чайник, забытый на полке, тоже тихо-тихо гудел…

Я потянулся и выдернул его из розетки, чтобы не сгорел.

Десять метров… Что же такого сумел натворить Денис, чтобы вся электроника в радиусе десяти метров резонировала?

Взял из ящика изолирующий зажим — простая вещь, латунная скоба с рунной прокладкой внутри. Подошёл к усилителю, нашёл узловую точку контура — там, где расходились помехи, поставил зажим.

Гудение стихло.

Я постоял, глядя на верстак. Потом повернулся к Денису.

Он не выдержал — опустил глаза.

— Рассказывай, — велел я.

— Игорь раньше приехал, — сказал Денис, глядя в пол. — Как только вы ушли, он и приехал. Принёс три прибора. Усилитель я принял, записал в журнал…

Он замолчал.

— И?

— Ну и посмотрел схему. Там рунный контур — перепрошивка не сложная, я такое в колледже делал на стенде. Ну, не очень такое, но похожее. Решил попробовать, пока вас нет, чтобы вы вернулись, а всё уже готово.

Денис рассказывал с запинками, паузами, но я не перебивал.

— Одна руна легла криво, — продолжал Денис. — Я думал — ерунда, после поправлю. И тут оно как загудит… — Денис наконец посмотрел на меня. Чувствовалось, что это стоило ему усилий. — Я пытался остановить, но не знал, где зажим.

— Зажим всегда лежит в верхнем ящике, — подсказал я.

— Да знаю теперь.

Мы замолчали, и в мастерской стало тревожно и тихо. Игорь возился со своим телефоном. Кузьмич притаился в углу. Иногда он умел быть незаметным, и сейчас это был именно такой случай.

Я сел на край табурета.

Нужно было сказать Денису: «Это ты в колледже на стенде что-то умеешь. Если на стенде что-то пойдёт не так, ты получишь плохую оценку и всё. А тут можно и всю мастерскую спалить».

Но я промолчал, а потом встал и подошёл к верстаку. Ругать Дениса было бесполезно. Или сам поймёт, или гнать его надо в шею.

Только сначала нужно починить усилитель.

Я снял зажим, осмотрел контур. Криво лёгшая руна была видна сразу — третья от узла. Для начинающих такая ошибка была очень типичной: Денис спешил, не зафиксировал угол.

Я взял резец и начал аккуратно выводить новый рунный слой.

Денис подошёл к верстаку. Игорь тоже немного переместился, чтобы ему было лучше видно. Начал снимать мою работу на телефон.

— Вот здесь, — сказал я Денису, не поднимая взгляда. — Видишь угол?

— Вижу.

— Видишь, руна отклонена? Ты развернул её как на учебной схеме, а там поток условный, прямой. Здесь он идёт с поворотом, потому что корпус металлический и он сам по себе гнёт линии.

Денис наклонился поближе.

— А как это увидеть заранее?

— Приборами. Или рукой, если набил руку. У тебя пока нет ни того ни другого. Нужно было дождаться меня.

Денис вжал голову в плечи, испугался, что начну ругать. Но я решил, что и так достаточно.

Повернулся к Игорю:

— Это был технический сбой при диагностике, сейчас я всё поправлю.

Перевёл взгляд на Дениса. Он стоял прямо, руки вдоль корпуса — ждал моего вердикта.

— Больше так не делай, — сказал я. — Увидел незнакомое — жди меня. Когда будешь готов, я скажу. И сам предложу решить сложную задачу.

Денис покорно кивнул.

— Понял.

Мой телефон ожил раньше, чем я закончил работу и убрал резец в пенал.

Уведомления посыпались одно за другим. Экран светился, не переставая.

Я догадался уже, что Игорь снимал работу Дениса, но неужели он ещё и в прямом эфире её транслировал?

Закончив работу, сразу взял телефон. Открыл первое сообщение.

«Так у вас мастерская по починке или по поломке гаджетов?»

— Денис, — позвал я. — Вы что, транслировали твой ремонт в прямом эфире?

Он печально кивнул.

Я открыл ещё одно сообщение:

«Порадовался в прошлый раз, что нашёл хорошего мастера, но рано радовался. Боюсь, что с усилителем придётся попрощаться…»

Я глянул на Игоря, и он упрямо задрал подбородок. Блогер, что с него взять. Снимет что угодно, только бы привлечь внимание аудитории.

Сегодняшняя запись, наверное, наберёт ещё больше просмотров, чем вчерашняя. Сетевая популярность легко приходит, но легко и уходит.

Денис открыл страницу Игоря в соцсети и протянул мне планшет.

Я смотрел на счётчик: четыреста человек посмотрели прямой эфир с «ремонтом» усилителя.

— Прокрути комментарии, — попросил я Дениса.

Он прокрутил.

Большинство написавших сочувствовали Игорю, пара советов была про гарантию и «МинМаг». Но три-четыре комментария, самые обидные, были в адрес мастерской.

«Подождём пока туда обращаться, посмотрим».

«Хм. А я как раз хотел везти холодильник».

«Знал, что маленькие сервисы ненадёжны».

Я положил планшет на верстак. Четыреста человек посмотрели видео, а сколько ещё посмотрят?

Игорь заснял и то, как я читаю комментарии.

— Что именно произошло, объяснишь? — спросил он.

— Да, конечно.

Я взял в руки усилитель.

— Твой артефакт — смарт-усилитель сигнала с рунной матрицей. Внутри три слоя: базовый контур, усиливающая петля и экранирующий слой. Экран нужен, чтобы сигнал не выходил за пределы матрицы. Мой помощник перепрошивал усиливающую петлю, менял частотный диапазон. Задача была несложная, но у неё имелся подвох.

Я открыл крышку.

— Вот. Руна экранирующего слоя была поставлена под углом восемьдесят пять градусов вместо девяноста. Всего пять градусов. По учебнику это в пределах допуска. Но это в теории допустимо, а на практике — не всегда.

Игорь подошёл ближе, не опуская телефон.

— У тебя корпус металлический, — продолжал я. — Сплав с небольшим рунным резонансом. Такое бывает в старых корпусах, в новодел уже не идёт. Потому что металл даёт дополнительное отражение, и пять градусов отклонения превращаются в паразитный выброс. Вот его вы и наблюдали. Руну я поправил, можешь проверять работу.

Игорь проверил. Подключил одной рукой усилитель, снимая сам себя. Помех не было. Он показал большой палец и убрал усилитель в карман.

— Мой помощник взял этот заказ без моего ведома, — извинился я за Дениса. — Это моя ответственность, а потому счёт за ремонт — ноль.

Игорь посмотрел на меня удивлённо.

— Я думал, что ты будешь объяснять, почему это не совсем ваша вина, — сказал он.

— А чего тут объяснять? Вина наша.

— Это… — он покачал головой, — не то, чего я ожидал. А можно, я опубликую дополнение к предыдущей записи?

Я вздохнул. Лучше б он спросил разрешение опубликовать косяк Дениса. Теперь-то — какая разница.

— Публикуй, конечно.

— А второй гаджет сделаете?

— Сделаем, — сказал я. — Сам сделаю.

Забрав исправленный усилитель и договорившись о сроках ремонта двух других гаджетов, Игорь ушёл.

Мы с Денисом остались вдвоём. Если не считать, Кузьмича.

Кузьмич сидел тихо. Обычно он бурчит что-нибудь про сквозняк или про то, что Денис опять поставил кружку на верстак. Но сейчас он затаился, и это был плохой знак.

Я поставил чайник. А Денис уселся у верстака, сложив руки перед собой, как ученик на парту.

Решив, что чай никуда не убежит, я придвинул к себе стул с другой стороны верстака, сел напротив Дениса. Тот поднял глаза, потом опустил.

— Игорь выложит продолжение темы. Что артефакт всё-таки починили, — сказал я. — Репутацию мы не потеряли, забудется в конце концов всё плохое. Но ты должен понять, что именно сегодня произошло.

Денис покорно кивнул.

— Не торопись кивать. Послушай, что расскажу. Когда я работал в сервисном центре, взялся однажды за холодильник. Клиентка принесла старую советскую машину, шестидесятых годов. Там внутри схема была переписана от руки предыдущим мастером, каждый блок со своими поправками. Я посмотрел на оригинальный чертёж, решил, что разберусь по ходу. Не стал спрашивать у старших. Мне казалось, что всё очевидно.

Денис поднял на меня удивлённые глаза.

— Да-да, я тоже когда-то много косячил. Решил, что поломка — на пять минут. И потом три дня мучился с этим проклятым холодильником. Клиентка не жаловалась, просто приходила каждый день и спрашивала: «Ну как он там?» У неё было трое детей, август, жара. Понимаешь? У неё возникла куча проблем из-за того, что я переоценил себя.

Денис сглотнул.

— Я думал, что успею разобраться и вы не узнаете, — признался он.

— Вот это и есть проблема, — ответил я. — Не ошибка в угле руны. Не самонадеянность. Вот это: «Успею, и никто не узнает». Это не рабочая логика, Денис. А нам надо вместе работать. Доверять друг другу. Понял?

Он ещё раз кивнул.

— Завтра, — сказал я Денису, — мы с тобой вернёмся к работе над самыми простыми заказами. Делать будешь под моим присмотром. Не потому, что я тебя наказываю, а потому что тебе нужно почувствовать разницу. Вот здесь. — Я коснулся его запястья. — Между «знаю схему» и «умею делать». Пока не почувствуешь, сложное не берёшь. Договорились?

— Договорились. — Денис вздохнул: — Я испугался, что вы меня выгоните.

— Не выгоню, — ответил я и снова включил уже остывший чайник. — Ты — тоже моё дело. Нельзя бросать тебя недоученным.

Денис улыбнулся немного растерянно и благодарно. Вот теперь он, кажется, что-то понял.

— Алексей Сергеевич, — вдруг сказал он. — Я должен тогда вам во всём признаться. Я ваш артефакт брал.

— Какой артефакт? — не понял я. — Куда брал?

— В руки брал, — Денис показал мне пустые ладони. — Тот артефакт, что у вас на шее. Возьму, подержу немного и положу на место. Сначала ничего не происходило, а потом мана начала откликаться. Я его раза три всего брал. И всегда убирал на место.

«Так вот какой это был сквозняк», — осенило меня.

Я внимательно посмотрел на Дениса.

— А как тебе это вообще пришло в голову? Что артефакт поможет тебе восстановить маночувствительность?

Он вдруг смутился.

— Да я просто взял его один раз посмотреть, а оно… ну вот так…

— Ясно, — сказал я и посмотрел в угол, где затаился Кузьмич. — А больше ты ничего не брал?

— Нет, — с облегчением помотал головой Денис.

Я покивал.

Значит, сам погибай, а товарища выручай?

Ай да Кузьмич. Ведь это он подсказал Денису. Сроду тот не шарился по ящикам, которые я ему не показывал, как нужные для работы.

И ведь домовой-то чего затих? Понял, что у Дениса чешется совесть, и он готов рассказать мне всё?

А мне что делать? Простить этих двух дураков?

В общем-то, всё по правилам: Денис поступил как человек, а домовой — как нечисть. У них в грехах признаваться не принято.

Когда чайник начал фырчать, я достал с полки три кружки: одну для себя, вторую для Дениса, третью — для домового.

— Кузьмич, — сказал я негромко в сторону угла, — хочешь чаю?

Он не откликнулся. Не понял, наверное, что я себе про него надумал.

— Вот только молока нету, — развёл я руками. — Кончилось. Не принесли сегодня. Завтра с утра схожу и узнаю, в чём там беда. Может, заболела хозяйка. Вылазь, не дуйся.

Кузьмич шевельнулся, но не вылез.

— А давайте я вместо чая за молоком сбегаю? — попросил Денис. — Мне надо пройтись. Я…

— Да понял я, что тебе успокоиться надо, — улыбнулся я. — Беги.

Денис принёс молока, не магазинного, а от других соседей. Кузьмич выбрался с виноватым видом, и день мы доработали мирно и продуктивно. Работы было много, и ушёл Денис только около девяти.

Разложив по местам инструменты, я открыл ноутбук, поставил курсор в нужное поле и начал заполнять таблицу по сегодняшним клиентам.

Заказ № 48. Клиент: Смирнов И. В. Артефакт: усилитель сигнала серийный, модель МВ-220. Исполнитель: Волков Д. А. (помощник, 3-й курс, стажировка). Характер работы: рунная перепрошивка усилителя без согласования с мастером. Результат: нештатный резонанс, помехи в радиусе 10 м. Принятые меры: мастер провёл ремонтные работы; резонансная петля разомкнута, инициирующая руна стабилизирована, экранирующий контур восстановлен. Артефакт приведён в рабочее состояние. Помощнику сделано замечание с устным разбором допущенных ошибок.

Я перечитал написанное. Добавил: «Артефакт после устранения неисправности проверен диагностическим щупом, показания в норме».

Потом закрыл ноутбук.

Если МИББ придёт снова — пусть читают. Я ничего не прячу.

Кузьмич возник из своего угла, сел на край верстака и посмотрел в сторону окна, где светилась витрина аптеки. В руках у него была кружка с молоком, и он его время от времени прихлёбывал.

Домовой молчал, а я его не торопил.

— Дед говорил: мастер, который не помнит своих ошибок, повторяет их, — сказал наконец Кузьмич.

— А мне он говорил, что нет мастера, который никогда не делал ошибок.

Кузьмич вздохнул. И это уже можно было принимать за извинение. Не так уж много накосячили эти двое.

А вот личный косяк Дениса нам ещё аукнется. Видео Игоря к этому часу наверняка посмотрели ещё четыреста человек, а может, и больше. Люди любят скандалы.

И «МагСервис» — тоже не пропустит новый повод меня проверить. Если они мониторят соцсети — а они мониторят, я уже в этом не сомневался — к утру у кого-нибудь появится идея использовать это видео в следующем шаге выдворения меня с моей мастерской.

Телефон завибрировал на краю верстака.

Уведомление. Я потянулся, взял.

Игорь Смирнов опубликовал новое видео.

Я открыл его страницу.

Видео было короткое — минуты на полторы. Вот я склонился над рунами. Вот усилитель на столе, включён, работает. Голос Игоря за кадром: «Апдейт по ситуации с сегодняшним инцидентом. „Мастерская Тихоновых“ разобралась с проблемами за два часа. Денег не взяли. Уважаю».

Под видео уже шли просмотры — счётчик крутился.

Я вернулся к журналу и дописал последнюю строку на сегодня: «Клиент опубликовал подтверждение устранения неисправности. Репутационный инцидент частично купирован».

К несчастью, частично — это не совсем. И плохой след от этой истории всё же останется. Но дед тут прав — только тот, кто вообще ничего не делает не допускает ошибок.

Глава 13

Сделав последнюю запись, я закрыл ноутбук.

В мастерской было тихо. Это была именно та тишина, что приходит в конце долгого рабочего дня, когда все дела завершены и можно заслуженно отдохнуть и расслабиться.

Я встал, потянулся до хруста в спине, щёлкнул тумблером рабочей лампы.

В мастерской сразу стало темно и сонно. Только уличный фонарь бросал на пол косую полосу света да светилась витрина аптеки.

Сняв фартук в подсохших пятнах рунного лака, я повесил его на крюк у двери в подсобку.

Улыбнулся сам себе. День выдался насыщенный. Но все проблемы — и внутренние, и внешние, мне удалось разрешить.

Прошёл в подсобку, закрыл за собой дверь и только тогда включил свет.

Умылся, достал чистую рубашку. Надел, застегнул пуговицы. Взглянул в маленькое зеркало над мойкой. Вполне пристойный вид.

Потушил свет и тихонько выбрался в мастерскую.

— Куда это ты собрался?

Кузьмич сидел на верстаке и нюхал воздух с видом эксперта, которому принесли на оценку сомнительный образец.

Эх, не удалось мне уйти, не потревожив домового. Всё-то он чует!

— К Лене, — нехотя сказал я. — Позвала на чай.

— На ча-ай, — протянул Кузьмич.

— Именно, — отрезал я и набросил на плечи куртку.

— Чистую рубашку надел, — не успокаивался Кузьмич. — Ну-ну.

Я застегнул куртку и оглянулся.

— Кузьмич. Это просто приглашение на чай.

— Да-да, конечно. Просто чай, просто поговорить. — Он покачал головой с видом человека, который пережил на своём веку достаточно «просто чаёв», чтобы относиться к ним скептически. — Иди уже. Нечего топтаться.

Я толкнул дверь и вышел на улицу.

Воздух был холодный. Такой и нужен, чтобы прогнать из головы последние мысли о работе.

Окна аптеки призывно светились жёлтым, но витрина и вывеска над дверью уже погасли.

На крыльце я остановился на пару секунд. Потом позвонил в дверь.

Секунда, другая, и за матовым стеклом появилось фигура.

Лена вышла открывать в переднике — тёмно-зелёном, рабочем, с карманом, из которого торчал угол пакетика с травами.

— Пришёл, — улыбнулась она.

— Пришёл, — согласился я.

Мы оба на секунду застряли — она в дверях, я на пороге. Потом Лена, смутившись, отступила в сторону и сделала жест: заходи.

Я зашёл.

Аптека вечером выглядела иначе, чем днём. Стало тише и как-то уютнее. И аромат… Что-то печёное.

— Пирожки? — спросил я.

— И шарлотка, — улыбнулась Лена.

Мы прошли в комнатку, которую я раньше не видел — наверное, принимал за подсобку.

По сути, она ею и была. Узкая, с одним окном в стену соседнего дома, с плитой у стены и небольшим холодильником.

Мебели здесь было по-минимуму. Стол на двоих, две табуретки. Полки с книгами и связками трав. Никакой парадности, только скромность и домашний уют.

Я сел на табуретку, и в желудке у меня заурчало.

На блюде лежали румяные пирожки. Рядом стояла шарлотка на деревянной доске. Золотистая, присыпанная сахарной пудрой. Ну и обещанный чай — заварочный чайник, две кружки, вазочка с вареньем.

Я посмотрел на стол, потом на Лену, которая снимала передник и вешала его на крючок у плиты. Она явно меня ждала. Пирожков напечь — это занятие на полдня. А тут ещё и шарлотка.

— Вытяжка работает? — спросил я, потому что надо было с чего-то начинать разговор.

— Работает, — с улыбкой ответила Лена, поворачиваясь ко мне. — Даже не слышу её теперь. Раньше гудела, я уже привыкла, а тут вдруг тихо стало. Посматриваю теперь на неё — работает или нет.

— Это нормально. Когда что-то долго работало неправильно, правильная работа кажется подозрительной, — пояснил я.

Она села рядом и разлила по кружкам чай.

— Как у тебя дела с поставкой? Семён Аркадьевич не подводит?

— Вроде нормально всё, — сказал я. — Только больно уж он немногословный.

— Это его стиль. — Лена поставила передо мной кружку с чаем. — Говорит мало, но делает всё обстоятельно и аккуратно. Я сначала думала, что он странный человек. А потом привыкла и поняла, что это лучший вариант из всех, с кем я работала.

— Сколько вы с ним работаете уже?

— Три года.

Она подвинула ко мне блюдо с пирожками. Я взял один, толстобокий и румяный. Откусил. Он был с сочной мясной начинкой.

— До Семёна Аркадьевича у меня был другой поставщик, — рассказывала Лена. — Крупный, с хорошим ассортиментом. Потом выяснилось, что он подписал соглашение с «Природным Корнем». Это такая большая сеть, они сейчас везде. Поставщик не отказал мне, но появилось условие: приоритет им. Мне начали задерживать поставки, потом партия пришла наполовину некомплектной. Объяснили, что форс-мажор. — Она взяла кружку с чаем двумя руками и сделала глоток. — Семён Аркадьевич не работает с сетями принципиально. Говорит, что нет стабильности в качестве.

Я кивнул — рот был занят пирожками.

— Вкусно! — выдохнул я наконец.

— Бабушкин рецепт. — Голос у Лены был ровный, но в нем появились грустные нотки. — Она говорила, что чувствует тесто. А я вот — только учусь.

— Твоя бабушка долго держала аптеку?

Лена покачала головой.

— Это длинная история. — Она отпила чай.

— Я никуда не спешу, — тепло улыбнулся я и взял ещё один пирожок.

Третий, кажется, или уже четвёртый. Вкусные. Да и я был голодный. День выдался хлопотным, и тело вспомнило про голод только сейчас, за столом.

Лена не без удовольствия глядела, как я расправляюсь с пирожками.

Блюдо быстро пустело. Это сколько же я уже пирожков слопал?

Чтобы скрыть нахлынувшее вдруг смущение, спросил:

— У тебя на полке за стеклом старые артефакты стоят. Я ещё в первый раз заметил.

— Бабушкины, — сказала она.

— Продаёшь? Ну, раз на витрине…

— Нет. Я даже не знаю, как некоторые из них работают. Просто стоят. Напоминают о ней.

Я кивнул. Такое я понимал без объяснений.

Лена поднялась, дошла до плиты, вернулась с ножом и двумя блюдцами. Стала резать шарлотку.

— Бабушка была лекаркой, — рассказывала она. — Лечила неофициально, в деревне не спрашивали про лицензии. Знала, какие травы от чего помогают. Часть этих знаний она мне передала, а часть умерла вместе с ней, я не успела записать. — Лена положила кусок шарлотки на блюдце. — Её рецепты я восстанавливаю по памяти, по крупицам, по немногим записям. Экспериментирую, проверяю. Три года на одну мазь от суставов ушло.

— Это та, которую ты Зинаиде давала?

Про мазь я от самой Зинаиды слышал, когда чинил ей утюг. Мазь ей очень понравилась.

— Угу. — Лена пододвинула блюдце ко мне. — Ешь, это шарлотка. Она особая.

— Особая? А почему?

— Туда бадьян добавлен, магический, — сказала Лена неожиданной серьёзностью. — Бабушкин секрет. Она говорила: кто хотя бы кусочек съест, на следующий день мудрее становится.

Я посмотрел на блюдце, потом на Лену.

— Это бабушка так шутила, или это реально работает?

— А ты попробуй? — подзадорила меня Лена. — Завтра сам проверишь.

Я попробовал. Яблоки, ваниль, чуть-чуть корицы… И что-то незнакомое, наверное, бадьян.

— Хорошая шарлотка, — сказал я и пошутил: — Мудрость вот прямо чувствую, как приходит ко мне.

— Вот завтра и проверим, — покивала Лена.

Она налила ещё чаю.

— Мудрость — штука коварная, — продолжила, не меняя тона. — У «Природного корня» через квартал выставлен стенд с зельями. Открылись они в августе. Цены на тридцать процентов ниже моих. Будь я умнее, уже продала бы аптеку. А бабушкина мудрость говорит, что аптека нужна городу. Но работать всё труднее.

— Клиенты уходят?

— Уходят. — Она сделала глоток. — Те, кому важнее цена. Потом возвращаются — с аллергией, с сыпью, один с отёком вернулся. Но я не говорю: «Видите, я же предупреждала».

— Это правильно.

— Это сложно, — поправила она негромко. — Правильное редко бывает лёгким. Крупные сети хотят, чтобы мы сами не выдержали и закрылись. Тогда им не надо будет ничего делать официально — ни судов не будет, ни жалоб. Сами устанем и уйдём.

Я слушал и мысленно кивал. Схема была знакома, она была та же, что и с моей мастерской. Перекупить поставщика, уронить цены и ждать.

Потом цены можно будет и задрать вдвое — конкурентов-то не станет.

А на меня давят ещё и проверками. Чтоб начал сомневаться — стоит ли работать, не проще ли закрыться, зачем вообще вся эта борьба?

Лена посмотрела на меня.

— Ты часто думаешь о том, а правильно ли ты живёшь? Нужна ли городу твоя мастерская?

— Бывает, — честно сказал я. — Обычно вечером, когда устал.

— И что делаешь?

— Ложусь спать. — Я пожал плечом. — Утром всё равно встаю и открываю мастерскую.

Она усмехнулась.

— И я так же делаю.

Мы помолчали.

Лена отрезала мне ещё кусок шарлотки. Сама не съела ни крошечки, талию, наверное, берегла.

— Ты говорил, что твой отец закрыл мастерскую сам?

— Это я поначалу так думал. Теперь понимаю — его вынудили закрыть мастерскую, потому он и умер. Не умел сдаваться.

Лена вздохнула.

— На мастерской был долг, — продолжил я. — Серьёзный. Да ещё и проценты капали. А мне он ничего об этом не говорил. Тянул, делал вид, что справляется. Я звонил, а он: «Всё нормально, работаем». А потом вдруг телеграмма о смерти, долг, закрытая мастерская, и Кузьмич без молока.

Кузьмича я упомянул машинально. О нём я сразу не подумал, конечно. Иначе бы как-нибудь выкрутился и приехал пораньше.

— Сначала я рассердился на отца, — вздох вырвался сам собой. — Думал: ну что за человек. Есть же проблема — скажи, разберёмся. Я уже работал, мог помочь, хотя бы деньгами. Ну или приехал бы. Вдвоём бы справились. Но он молчал и помощи не просил. Наверное, это трудно для сильного человека — просить помощи.

Я посмотрел на тарелку, на остатки шарлотки с мудростью и с магическим бадьяном. Есть уже не хотелось, но уж больно вкусно пахло.

— А теперь уже не злишься? — спросила Лена.

— Теперь у меня у самого есть мастерская. И давление. И бумаги, в которые смотришь и думаешь: вот тут можно было бы решить все проблемы одной подписью. Продал бы мастерскую, и стало бы тихо. — Я помолчал. — Наверное, отец тоже долго держался. Просто в какой-то день силы закончились.

Лена молчала, подперев рукой щёку, и в этом молчании было больше поддержки и сострадания, чем в иных словах.

Я не сказал про письма, про подпись Виталия Борисовича, про то, что схема очень похожа на ту, что сейчас разворачивается со мной. Не хотел я выглядеть слабым перед ней.

За окном совсем стемнело. Шарлотка была съедена, чай почти остыл.

Разговор как-то незаметно соскользнул с отца на жизнь в городе. Мы начали говорить про район. Про то, как он изменился.

— Раньше здесь была такая тишь, — вспоминала Лена. — Я в детстве у бабушки ночевала. Ни огней от магсинтезаторов, ни этих реклам с летающим текстом. Просто фонари. А сейчас «МагСервис» на углу до одиннадцати работает, витрина моргает каждые пять секунд. — Она улыбнулась устало. — Бабушка не узнала бы наш район.

— Мой дед, говорят, знал здесь каждого жильца поимённо. — Я покрутил в руках кружку. — Кузьмич иногда говорит: вот Иван чинил то-то такому-то с третьего этажа, у него ребёнок болел, дед сделал скидку. Как будто не мастерская, а… Ну, я не знаю. Клуб единомышленников?

— Аптека раньше тоже такой была, — сказала Лена. — Бабушка всех помнила. Кто от чего лечится, кому что помогает. Я когда открывалась — боялась, что теперь всё будет не так. Что люди привыкли к корпоративным аптекам, к доставке, к «заказать онлайн — получить через час».

— И как?

Она засмеялась — коротко и немного удивлённо.

— Баба Нюра в первую же неделю принесла мне варенье. Черносмородиновое, с кардамоном. Сказала: «Ты теперь наша».

Я тоже засмеялся.

— И мне она варенье приносила.

Мы помолчали. За витриной прошла машина, полоса света скользнула по потолку — медленно, как секундная стрелка.

Я скосил взгляд на окно. За стеклом была темнота. Уже не сумерки, а настоящая ночь. Фонарь на столбе у тротуара горел ровно, и вокруг него лежал аккуратный жёлтый круг света.

— Поздно уже, — сказал я немного удивлённо.

Лена посмотрела на часы на стене — небольшие, круглые, с тёмным циферблатом. Слегка приподняла брови.

— Почти одиннадцать.

— Я и не заметил, как время прошло.

— Я тоже.

Она встала первой, убрала посуду со стола. Я поднялся и помог ей отнести всё к раковине.

Потом Лена накинула кардиган, запахнула его поплотнее и пошла к двери. Я двинулся следом.

Дверь аптеки открывалась внутрь. Лена потянула её, придержала, и мы оказались на маленьком пятачке между двойными створками — там, где лежит коврик с рунной защитой от уличной пыли.

Мы замерли на миг, словно хотели что-то ещё друг другу сказать.

А потом я вышел и обернулся.

Лена стояла в дверях. Смотрела мне вслед и не уходила. Прядь волос выбилась из-за уха.

Я остановился.

— Спасибо за ужин!

Вышло уж слишком официально. Я это услышал, и Лена услышала тоже: дрогнул уголок губ.

— Пожалуйста, — сказала она серьёзно и добавила: — Приходи ещё. Обязательно приходи.

— Приду, — пообещал я.

Сошёл со ступеньки на тротуар. Лена всё ещё стояла в дверях — я это чувствовал спиной. Потом… замок тихо щёлкнул.

Я шёл в сторону мастерской и не думал ни о чём. Ну или о многом сразу — так, что мысли не успевали оформляться в слова.

Дверь открыл тихо. Это была привычка, выработанная за годы жизни в общежитии и коммуналках: ночью не греметь и не топать.

Внутри было темно. Кузьмич в углу не шевелился. Я не стал включать верхний свет. Нащупал выключатель настольной лампы на верстаке и щёлкнул им.

Снял куртку, повесил на крючок. Сел на табурет.

Журнал лежал на краю верстака, я всё так же продолжал дублировать в него записи о клиентах. Я взял его, открыл наугад и попал куда-то в середину, на запись про холодильник с Набережной улицы, кристалл охлаждения, заводской брак в схеме дренажа. Три строки мелким почерком.

Смотрел на них и думал не о холодильнике.

Вспоминал, как Лена рассказывала про свою бабушку. Как та вела тетрадь рецептов от руки, с поправками на полях, с пометками вроде «не при луне» или «только летний аир».

Как аптека досталась Лене — бабушка умерла, никто из родни не хотел связываться с родовым делом, а Лена взялась. Плана у неё не было. Просто она не смогла позволить аптеке закрыться.

Так же, как и я не позволил закрыться мастерской отца. Мы оба оказались здесь не по бизнес-плану, а потому что не смогли бросить дело семьи.

Нужно было как-то сказать об этом сегодня за чаем, о нашем с Леной сродстве душ. Но подходящие слова не шли ко мне даже в тишине мастерской.

Может завтра на меня подействует бадьян из шарлотки, и я всё-таки сумею сформулировать то, что внутри?

Я закрыл журнал.

Из угла донеслось сонное сопение. Такое размеренное, словно Кузьмич старательно изображал крепкий сон.

Я усмехнулся себе под нос. Встал, прошёлся по мастерской до окна, постоял.

Окно аптеки светилось, а потом погасло.

Лена уснула. Пора и мне на боковую.

Утром я проснулся раньше будильника, да ещё и с какой-то весенней бодростью.

Это само по себе было событием. Чем ближе подступала зима, тем труднее становилось вставать. Обычно будильник истошно орал дважды, и только на третий раз я поднимался.

Но на этот раз я открыл глаза, посмотрел в потолок и понял, что спать больше не буду. Уже мудрее стал, что ли, от Лениной шарлотки?

Выглянул в окно: за окном — серое ноябрьское утро. И окошко в аптеке уже светится — Лена тоже поднялась в раннюю рань.

Кузьмич таинственно молчал в своём углу. То ли притворялся, что спит, то ли правда дремал — его не разберёшь.

Я оделся, накинул куртку, сунул ноги в ботинки и вышел на улицу. Обещал вчера, что до завтрака принесу Кузьмичу молока. Ну и узнаю, отчего нам его перестали носить, ведь деньги-то я хозяйке исправно платил.

Оказалось, что Мария Степановна, хозяйка коз, приболела — простуда. Поэтому вчера молоко не принесла, но сегодня уже настрополила помогать внука, мальчишку лет десяти. Мол, теперь он будет приносить молоко, если я не против.

Я сказал, что внуку буду только рад. Взял литровую банку с только что надоенным молоком и отправился в мастерскую.

Вернулся. Поставил банку на верстак.

Из угла донеслось довольное ворчание, но Кузьмич не показался. Разленился так, что даже молока не хочет?

Я фыркнул и поставил чайник.

Пока он грелся, достал тетрадь. Не журнал заказов, а ту, в которой вёл расчёты. Можно было цифры и в ноутбуке посмотреть, но в тетради мне нравилось больше. Записи я вёл и там, и там. Последние были за конец ноября.

Раскрыл тетрадь на последней странице, нашёл итоговую строку.

Октябрь плюс ноябрь. Два месяца. Иэ-эх…

Сумма получалась красивая, я дважды пересчитывал. Ровно половина долга отца. Четыре месяца до конца срока! Если темп сохранится — закрою с запасом!

Я посидел немного с этим знанием. Где-то внутри, под рёбрами, было такое тихое — не радость даже, а скорее удовлетворение.

Чайник щёлкнул и отключился.

Я заварил чай. Сел на табурет. За окном мастерской тихо сыпалась морось. Не дождь и не снег, а что-то непонятно-ноябрьское, но всё равно очень тёплое и дающее надежду.

Глава 14

Денис пришёл в начале девятого.

Открыл дверь, кивнул мне, снял куртку, повесил и молча подошёл к верстаку. Достал из ящика простую диагностическую схему, принялся разбираться.

— Доброе утро, Алексей Сергеевич, — сказал он, не поднимая головы.

— Доброе. Чай?

— Потом.

Я усмехнулся про себя: задело парня, задумался.

После истории с усилителем Денис переменился. Не то чтобы прямо повзрослел, но суетиться стал меньше. Перестал говорить первое, что приходит в голову, начал сначала смотреть на заказ и в учебник, а потом руки тянуть.

Я наблюдал за ним с удовольствием: приятно смотреть, когда другие работают.

На душе у меня было спокойно. Пороговый знак над дверью, обновлённый и ясный, грел как солнышко. А вчерашняя шарлотка вполне позволяла обойтись без завтрака.

Денис вдруг словно бы догадался, о чём я думаю. Поднял голову, посмотрел на косяк.

— Ярче стал, — констатировал он. — Силу, наверное, набирал постепенно, а теперь полностью вошёл в силу.

— Угу, — согласился я.

Денис вернулся к схеме. Я допил чай, потом взялся за новый заказ — стал диагностировать микроволновку.

Где-то около половины десятого Денис отложил работу и спросил:

— Алексей Сергеевич, а вы журнал заказов видели?

— М? — поинтересовался я.

— Там даже без сверки доходов-расходов понятно: если такой темп сохранится ещё на три-четыре месяца, то долг вы закроете.

— Верно, — согласился я.

Он помолчал немного, но продолжил.

— А потом что будет?

Я внимательно посмотрел на Дениса. Он спрашивал серьёзно, видимо, задумался о своей судьбе.

— Потом будет потом, сначала закроем долг, — сказал я.

Денис усмехнулся коротко.

— Понятно.

— Это не отмазка, — добавил я. — Просто я пока сам не знаю, что дальше. Пока долг висит — гадать бессмысленно. Закроем — тогда и думать будем.

Он кивнул. Согласился или принял к сведению. Но задумался. У него же диплом, ему сейчас постоянная практика нужна.

За окном усилилась морось. Козье молоко на верстаке давно остыло, но домовой так и не появился из своего угла.

Около одиннадцати под окнами остановились двое в форменных куртках МИББ.

Один держал планшет, другой — пухлую папку. Оба были деловитые, наглые, с непроницаемыми лицами людей, у которых есть полномочия к нам вломиться.

— Денис, — позвал я негромко.

— Вижу.

Мы оба смотрели в окно, не делая лишних движений, словно боялись спугнуть этих гангстеров от «МагСервиса».

Первый — тот, что с папкой — подошёл к двери и взялся за ручку. Потом застыл, как человек, который вдруг забыл, зачем шёл. Повернул голову к напарнику. Тот смотрел на него непонимающе.

Они постояли секунд пять. Разглядывая друг друга.

Потом, не сговариваясь, развернулись и пошли обратно.

Я моргнул, не веря глазам.

— Они ушли? — спросил Денис.

— Кажется, да.

— Просто взяли и ушли?

— Ну, ты же видел.

Мы проводили проверяющих недоумёнными взглядами.

Оба дошли до угла дома, остановились. Переглянулись. Постояли немного — и пошли обратно к мастерской.

— Нет, не ушли, — поправился Денис.

— Угу.

На этот раз проверяющие подошли увереннее. Тот, что с планшетом, даже что-то нажал на экране — наверное, открыл предписание.

Его напарник снова взялся за ручку двери. Снова замер, как будто забыл, куда шёл.

Планшет в руках первого проверяющего медленно опустился.

Они постояли немного, потом развернулись и снова ушли.

Из угла, где обычно сидел Кузьмич, донёсся тихий сдавленный звук. Что-то между кашлем и смешком.

Денис прикрыл рот ладонью. Плечи у него мелко тряслись.

— Тихо, — сказал я.

— Молчу, — сказал он, давясь смехом.

— Молчи не так громко.

Денис закивал и уставился на верстак с видом человека, который разглядывает диагностическую схему с нечеловеческой сосредоточенностью. Схема, судя по всему, была очень смешной, потому что лицо у него так и кривилось в улыбке.

Я посмотрел на знак над дверным косяком. Ничего особенного, старый дедовский рисунок. Я его обновил, а потом добавил один слой от себя, Кузьмич подсказал материал — золото. Получилось, как мне показалось, аккуратно. Живое такое золото.

Судя по реакции проверяющих, даже более живое, чем я рассчитывал.

Снаружи двое в форменных куртках снова стояли у угла мастерской. Один что-то говорил, другой кивал. Потом они оба посмотрели на нашу дверь, потом друг на друга.

Я вздохнул, снял куртку с вешалки и вышел к ним.

Они как раз делали третий заход — неуверенный, с остановкой на полдороги.

Когда я появился в дверях, оба остановились окончательно. На их лицах промелькнуло что-то похожее на облегчение.

— Добрый день, — сказал я. — Чем могу помочь?

Тот, что с папкой, кашлянул и выдвинулся вперёд.

— Мы из МИББ. Плановая проверка, предписание номер…

Он назвал номер. Я подождал, пока он договорит.

— Понятно, — сказал я. — Позвольте взглянуть на предписание?

Он протянул планшет. Я прочитал всё внимательно.

— Плановая проверка? — уточнил я.

— Да.

— По закону плановые проверки проводятся раз в полгода, — сказал я спокойно. — Мастерская работает с начала октября. Плановая проверка у нас уже была. Следующая, как я понимаю, в апреле. У вас есть основание для внеплановой? Жалоба или предписание надзорного органа?

Тот, что с планшетом, посмотрел на меня, как на приведение. Потом — на планшет. Потом снова на меня.

— Но нам нужно… — начал он и замолчал.

Напарник с папкой тоже молчал. И пауза получалась уже длинноватой.

— До свидания! Рад был с вами познакомиться, — сказал я максимально доброжелательно. — Если появятся вопросы — заходите. Мастерская работает до семи. Документы в порядке, журнал веду, компоненты с сертификатами. Всё покажу без проблем.

Я демонстративно попрощался и пошёл в мастерскую.

За спиной послышались удаляющиеся шаги. Кажется, сработало на этот раз!

Дверь я притворил тихо, сейчас главное было не заржать в голос.

Денис поднял голову от верстака. Лицо у него было идеально невозмутимое. Таким лицом можно орехи колоть.

— Ушли? — спросил он, косясь на дверь.

— Окончательно, — улыбнулся я.

— Акт составили?

— А на каком основании?

— А запись? Запись сделали?

Я помотал головой, уговаривая себя мысленно: «Не ржать, Леха, не ржать. Какой пример ты подашь Денису? С проверяющими расслабляться нельзя. Начнёшь над ними глумиться — тут они тебя и подкараулят».

Денис покивал с умным видом. Потом всё-таки фыркнул, зажимая ладонями рот. Пацан ещё, никакой выдержки.

Из угла Кузьмича донеслось почти неприличное для домового хихиканье.

— Знак порога! — сказал я наставительно, с уважением поглядев на дверной косяк. — Вот ты, Кузьмич, говорил «сойдёт»?

— Говорил-говорил, — подтвердил Денис.

— А сделали-то мы намного лучше, чем «сойдёт».

Я посмотрел на косяк ещё раз. Знак не светился и вообще не подавал виду, что причастен к происшествию. Тихий, дедовский, чуть тёмный по краям от старого лака. Новая позолота. Ничего лишнего.

Но что-то в нём было, оказывается. Что-то, что говорило пришедшим с недобрым умыслом: здесь не ваше место, вы это сами понимаете, ступайте прочь.

— Ладно, — сказал я с чувством глубокого морального удовлетворения. — С этим закончили. Чай будешь? А то убежал вчера. Набегался?

— Теперь — да, — ответил Денис. — Набегался. Буду!

Я поставил чайник. За окном ноябрь переминался с ноги на ногу — серый, промозглый. Но в мастерской было тепло. И Кузьмич в углу возился с чем-то своим, тихо и довольно.

Полдела было сделано. Это я про деньги, что удалась заработать.

Но я уже знал, что на этом в МИББ не остановятся.

Денис нашёл в сети вирусное видео про нашу мастерскую примерно через час после того, как проверяющие ушли.

— Алексей Сергеевич, — сказал он таким голосом, каким говорят, когда не знают — смеяться или плакать. — Вы это уже видели?

Я отложил паяльник и подошёл к нему.

Денис держал телефон так, чтобы экран был виден и мне.

Видео снял кто-то с противоположной стороны улицы. Судя по качеству — со смартфона, без штатива.

Дрожащая рамка, осенний серый фон, мастерская чуть в стороне, но достаточно чётко. Двое в форменных куртках МИББ подходят к двери. Останавливаются. Переглядываются. Отходят. Потом возвращаются. Медленно-медленно, как будто сами не уверены зачем и куда им надо идти. Снова стоят. Снова уходят. На этот раз за угол.

Сорок семь секунд видео.

И уже больше двухсот комментариев под ним.

— Читать? — спросил Денис.

— Давай, — вздохнул я.

Он пролистал вниз.

— «МИББ не может войти в мастерскую, это вам не участок»… «пороговое заклинание сильнее инспекции, запишите»… «Тихонов — настоящий волшебник, а не то что некоторые»… — Денис запнулся. — Дальше много смеющихся рожиц. И вот это: «Видели, как они переглянулись? Это называется магический стыд».

Из угла донёсся тихий довольный звук. Кузьмич притворялся, что возится с чем-то своим, но уши торчали вперёд.

Я сдержанно рассмеялся. Потому что про «магический стыд» было реально смешно. И видео было смешное. И переглядывание двух людей в форменных куртках перед дверью маленькой мастерской в спальном районе — тоже было смешное, если смотреть со стороны.

Примерно три секунды мне было весело, а потом дошло, что творится сейчас в ММББ.

— Не репость, — сказал я.

Денис опустил телефон.

— Да я и не собирался.

— Хорошо. И друзьям скажи, чтобы не тегали нас под этим. Пусть смеются, но без нашего участия.

Он кивнул и не стал задавать вопросов. Взрослел, Денис. Месяц назад спросил бы: «Почему?» Сейчас понял сам.

Объяснение тут простое. Публичное унижение МИББ — совсем не победа.

Это горящий факел, который лежит перед бочкой с бензином. Можно смотреть, как он горит. Можно даже про себя радоваться. Но подходить и раздувать — слишком опасно.

Я вернул телефон Денису и пошёл к верстаку.

Обернулся:

— Просмотров сколько?

— Тысяча двести. Это всего за два часа.

— Районный паблик?

— Районный. Но уже репостнули в городской.

Вот это было хуже. Районный паблик — это соседи, которые знают нас и которые в целом к нам расположены. Городской — аудитория, у которой нет к нам никакого отношения, зато есть куча всяких разных «мнений».

И среди этих мнений обязательно найдётся кто-нибудь, кто напишет жалобу на ММББ или на меня. Просто так, из вредности.

— Кхе-кхе, — позвал Кузьмич.

Я обернулся.

Домовой сидел на краю нижней полки — маленький, тёмный, будто вылепленный из старого дерева. Смотрел он не на меня, а в сторону двери. Лицо было довольное, но в маленьких тёмных глазах застыла опаска.

— Что? — спросил я тихо.

— Они не успокоятся, — сказал Кузьмич. — Которые приходили.

— Знаю.

— Порог сейчас крепкий, — сказал Кузьмич и помолчал немного. — Но крепость — дело не вечное. Они будут щупать и искать, где потоньше. Там и пролезут.

Я посмотрел на дверной косяк, где теплился знак порога.

— Найдут? — спросил я.

Кузьмич ответил не сразу.

— Дом я пока держу, — сказал он наконец. — Но я один тута. А этих — много. Чую — найдут лазейку.

Денис перестал нажимать кнопки на телефоне. Тоже слушал наш разговор.

— Ладно, — сказал я. — Предупреждён — это вооружён. Будем смотреть внимательнее.

Это прозвучало обыденно, без пафосных речей про то, что мы устоим. Делов-то: проверяем компоненты, ведём журнал, не даём проверяющим повода.

Я взял паяльник и занялся делом. Кузьмич вернулся в свой угол. Денис убрал телефон и тоже сел к верстаку.

За окном потемнело. Четыре часа дня, а уже сумерки. Ноябрь на исходе, почти зима.

Тысяча двести просмотров. Вот это мы попали…

Поставщик Семён Аркадьевич приехал ровно в половине восьмого, как и договаривались. Он был маленький, плотный, в пуховике защитного цвета, с тремя ящиками в тележке на колёсиках.

Стукнул в дверь, я открыл, и он втащил тележку через порог.

Мастерская формально была уже закрыта, но дверь я за ним запирать не стал: проверить товар и накладные — дело недолгое.

— Принимайте, Алексей Сергеевич.

— Сейчас приму, — отозвался я, пожалев, что отпустил Дениса, с ним было бы сподручнее.

Денис ушёл час назад. Я проводил его до двери, выслушал про контрольную по рунному синтаксису послезавтра и пожелал не завалить.

Он пообещал не заваливать таким тоном, каким говорят «скорее всего завалю, но надежда есть».

В мастерской было тихо — только возня Кузьмича на верстаке и гул ноябрьского ветра за стеклом.

Я открыл накладную.

Семён Аркадьевич разложил ящики на полу у порога и встал рядом, сложив руки за спиной.

Мы с ним сработались за эти недели: он молча ждал, не торопил, а я не тянул. В результате расчёт шёл быстро и без недоразумений.

— Рунный лак, три флакона. — Я отметил в накладной. — Кристаллы-фиксаторы, упаковка двадцать штук — одна, две… три упаковки. Хорошо. Резцы?

— Вот тут, в бумаге завёрнуты. Второй и четвёртый номер, по три штуки каждый.

Я развернул. Резцы лежали ровно, лезвия блестели. Новые.

— Порошок охлаждения?

— Два пакета. И добавил изолирующую ленту, сказали же в прошлый раз, что заканчивается.

— В накладную внесли?

— Само собой.

Я нашёл строку. Внесено, цена указана. Семён Аркадьевич был человеком аккуратным, это я оценил с первого же заказа.

— Всё сходится, — сказал я. — Деньги переводить сейчас?

— Можно и сейчас, можно завтра до двенадцати, как вам удобнее.

— Мне лучше сразу.

Потянулся за телефоном. В этот момент он и зазвонил. Лена.

Я поднял палец, мол, секунду, и шагнул к верстаку, где лежал телефон, отвернувшись от ящиков.

Семён Аркадьевич кивнул и уселся на табуретку.

— Да, привет, — улыбнулся я, услышав голос Лены.

— Ты ещё не спишь?

— Принимаю товар. Семён Аркадьевич приехал.

— Ну тогда не буду мешать. Просто хотела сказать, что завтра с утра новая партия настойки будет готова. Если нужен консервирующий раствор, у меня есть лишний флакон.

— Пригодится.

— Хорошо. Тогда до завтра.

— До завтра.

Разговор занял меньше минуты. Я перевёл деньги Семёну Аркадьевичу, он проверил телефон, кивнул и потащил пустую тележку к выходу.

Мы попрощались на пороге. Я закрыл за ним дверь и задвинул засов.

Ящики, которые привёз Семён Аркадьевич, стояли у самой двери. Там я их и оставил. Завтра всё разберу. Сегодня ещё нужно было заполнить оба журнала — рукописный и электронный.

Устал я сегодня. Да что я — даже Кузьмич уже задремал в своём углу. Было слышно его тихое, почти неразличимое сопение.

День с утренними гостями из МИББ, которые ходили кругами у порога и никак не могли войти, вытянул из домового больше, чем он признал бы вслух.

Утром я начал с разбора ящиков. Перенёс их поближе к верстаку, поставил один на другой.

В первом был рунный лак. Я отправил его на нужную полку.

Во втором — кристаллы-фиксаторы, три упаковки. Их я сложил в ящик под верстаком, там для них место.

Резцы — в пенал. Порошок охлаждения — в нижний шкаф. Изолирующая лента — на крючок рядом с паяльником.

Работа была привычная, руки делали её сами.

Взялся за последний ящик.

Сверху лежал небольшой бумажный пакет без маркировки. Я развернул его. Внутри был кристаллический порошок сероватого оттенка, мелкий, как мука. Знакомый запах — что-то рунное, вяжущее.

Я повертел пакет в руках. Ничего похожего в накладной не было.

«Семён Аркадьевич что-то забыл вписать?»

Я поставил пакет на полку рядом с порошком охлаждения и взял телефон — позвонить ему, уточнить.

И тут в дверь постучали.

Я отпёр дверь и сразу узнал двух вчерашних проверяющих. Сегодня позади них стоял третий. Он был постарше, в пальто, с папкой под мышкой. Старший инспектор, наверное. У него было нехорошее такое лицо.

Порог они на этот раз перешагнули без задержки.

Я придержал дверь, пропуская. Знак на косяке молчал.

— Инспектор Горохов, МИББ, — представился старший, показывая удостоверение. — Внеплановая проверка по жалобе потребителя. — Он раскрыл папку и положил на стойку лист. — Ознакомьтесь.

Я ознакомился. Жалоба была написана аккуратным женским почерком — про компоненты с сомнительным происхождением, про неуверенность в качестве работ. Подпись внизу: Лариса Николаевна Тихомирова, улица Садовая, дом восемнадцать. Это было совсем рядом.

— Можем начать осмотр? — спросил Горохов.

— Пожалуйста, — разрешил я.

Двое помладше двинулись по мастерской с привычной деловитостью — проверяли журналы, заглядывали в ящики. А Горохов сразу пошёл к стеллажу с расходниками, как человек, который знает, куда идёт.

Остановился у второй снизу полки. Взял с неё небольшой бумажный пакет. Тот самый, без маркировки.

Развернул. Осмотрел. Достал из папки прозрачный пакет для улик, поместил содержимое, запечатал.

— Кристаллический порошок без маркировки ЕМР, — сказал он. — Фиксируем.

О том, что этот пакет я нашёл утром на ящиках и его не было в накладных, говорить было бессмысленно — Горохов уже писал акт.

Его рука двигалась ровно, привычно — человек составляет акты каждый день и не тратит на это лишних нервов. Двое его помощников закончили с журналами и стояли у двери.

Кузьмич заворочался в своём углу.

Я покосился на него. И тут он кашлянул.

Негромко, почти беззвучно — сухой, короткий звук. За всё время, что я его знал, ни разу не слышал ничего подобного.

— Тихонов, — сказал Горохов, подвигая ко мне бумаги. — Подпишите акт.

Я начал читать. Медленно, строку за строкой. Горохов ждал.

— Подпишу с возражением, — сказал я.

— Ваше право.

Я вписал от руки в нижней части: «С актом не согласен. Указанный компонент не является частью поставки и не вносился мной в оборот. Прошу проверить происхождение».

Подписался. Поставил дату и попросил:

— Копию, пожалуйста.

Горохов достал из-под копирки второй экземпляр — у него всё было заготовлено. Протянул. Убрал папку под мышку.

— По результатам проверки комиссия рассмотрит вопрос о приостановлении действия лицензии, — сообщил он. — Уведомление получите в установленный срок.

— Понял, — сказал я.

Они ушли. Дверь закрылась. Знак на косяке по-прежнему молчал.

Я стоял с копией акта в руках.

Кузьмич опять начал кашлять — тихо, надсадно. Звук был сухой, нехороший, как будто что-то зацепилось внутри и никак не могло выйти.

В доме завелась чужая вещь. И дом это почувствовал.

После полудня явился Денис. Контрольную он написал успешно, но настроение я ему тут же испортил.

Виктор Палыч пришёл следом. Без звонка, что само по себе было неприятным знаком.

Мастерская была открыта, и он тихонько вошёл, замялся на пороге.

Денис в это время был в подсобке — я отправил его разбирать ящики с расходниками. Хорошая работа, спокойная. Ему сейчас такая была нужна, а то он требовал всем звонить и со всеми ругаться.

Виктор Палыч снял шапку.

— Есть разговор, — сказал он.

Я отложил журнал и кивнул на табуретку у верстака. Виктор Палыч сел, положил шапку на колени.

— Жалобу написала Лариса Николаевна, — сказал он без предисловий. — Из третьего подъезда. Третий этаж, крайняя квартира.

Я и сам это знал, а потому только кивнул в ответ.

— Муж у неё в МИББ работает, — продолжил Палыч. — Не инспектор, а что-то по документообороту. Его вызвали к начальнику и объяснили, мол, если хочет, чтобы к нему не было вопросов, пусть жена подпишет заявление. Уже готовое. Ей оставалось только подпись поставить.

— Понятно, — сказал я.

Голос звучал ровно. Я это заметил и немного удивился себе. Потому что внутри уже накопилось что-то холодное, тяжёлое, с острыми краями.

Они взяли человека, который не имел ко мне никакого отношения. Использовали его страх. Нормальный человеческий страх за семью, за рабочее место.

— Она знает, что я знаю? — спросил я.

— Нет. Я ей ничего не говорил.

— Правильно.

Виктор Палыч помолчал. Потом достал из портфеля распечатку в несколько страниц, скреплённых степлером.

— Я набросал план возражения, — сказал он, выкладывая бумаги на верстак. — Я не юрист, но с бумагами работаю лет сорок уже. У тебя есть три основания: первое — жалоба составлена лицом, которое не является клиентом мастерской, что нарушает порядок инициирования внеплановой проверки. Второе — в предыдущих актах осмотра данный компонент не зафиксирован. Третье — временной разрыв: поставка вечером, проверка утром, промежуток — восемь часов. Ночных часов, не рабочих. Формально немаркированный порошок поступил к тебе только сегодня и не мог пройти оформление.

Я взял листы. Пробежал взглядом. Палыч писал чётко, без воды, с правильными номерами статей. Не знаю, откуда он их взял: может, погуглил ночью, может, у кого-то спросил.

— Добавлю ещё один пункт, — сказал я.

— Добавляй, конечно.

Я взял ручку и дописал, что компонент не был внесён в электронный журнал, где фиксируется каждый заказ, каждый расходный компонент, поставщик, накладная, дата. Там нет ни одного незарегистрированного компонента. Ни одного пробела, кроме заказа бабы Нюры, и то я потом дооформил с объяснением. Журнал вёлся с первой недели — это можно проверить.

Я вписал это аккуратно и передал лист обратно Палычу.

Он прочитал. Кивнул.

— Хорошо. Давай будем писать чистовик.

Мы работали минут двадцать. Палыч диктовал, я писал.

Он знал, как строится официальный документ, я знал, что именно нужно объяснить. Получалось складно и даже убедительно, хотя я не очень верил, что это поможет. Ведь дело было не в документах, а в страстном желании «МагСервиса» прикрыть мастерскую.

Из подсобки донёсся негромкий стук — Денис передвигал ящики.

А потом в углу зашёлся кашлем Кузьмич.

Виктор Палыч поднял голову. Посмотрел в угол.

— Домовой? — спросил он.

— Он, — сказал я. — Болеет.

Виктор Палыч не удивился.

— В нашем доме тоже был домовой, Липуня, — сказал он. — Давно. После ремонта в девяносто восьмом ушёл. Мы тогда плинтус по дурости поменяли — он и ушёл.

Я посмотрел на Кузьмича, он не отреагировал. Показался, но сидел, ссутулившись.

— Поправится? — спросил Виктор Палыч.

— Не знаю, — сказал я честно.

Это была правда. Я не знал, что за болезни бывают у домовых. Видел, что ему плохо, понимал, что это не простуда, не случайный сквозняк.

В доме была чужая вещь. Вещь, которую сюда принесли намеренно, с недобрым умыслом. Иммунитет порогового знака не сработал, и дом заболел.

Палыч сложил бумаги, выровнял стопку.

— Возражение обязательно подавайте сегодня, — сказал он. — Пока не пришло официальное уведомление о приостановке лицензии. Потом будет сложнее — придётся оспаривать уже состоявшееся решение, а не предупреждать его.

— Сегодня же подам, — пообещал я.

Он встал. Надел шапку. Помедлил у двери.

— Лариса Николаевна не виновата, — сказал он негромко. — Просто чтоб вы понимали.

— Я понимаю.

Он кивнул — коротко, по-военному, и вышел. Дверь закрылась.

Я смотрел на стопку бумаг на верстаке. За окном было серо. Белый день, а света уже почти не осталось.

Из подсобки снова донёсся стук, из угла — кашель. Сухой, надсадный.

Я встал, налил в блюдечко молока и поставил рядом с Кузьмичом.

Он грустно посмотрел на блюдечко. Потом на меня.

— Сегодня разберёмся, — сказал я.

Домовой кашлянул ещё раз и отвернулся. Я ни разу не видел его таким.

— Кузьмич, — позвал я негромко.

Он кашлянул.

— Объясни мне? — попросил я. — Пороговый знак работает. Как они прошли, эти гады, которые пакетик подкинули?

— Пороговый знак не видит злого умысла в своих.

— То есть? — удивился я. — Какие они, нафиг, свои?

— Пороговый знак чует чужих. С худом, с завистью, с умыслом против дома. — Домовой помолчал и вздохнул. — Своих он не трогает. Своему мастерская открыта, даже если он тебя убивать пришёл.

Я понял.

— И если свой принёс чужую вещь намеренно — порог не остановит, да?

— Пороговый знак — не судья, — сказал Кузьмич. — Судья человек. Если один человек признал другого своим, тот имеет право входить в дом.

Я прошёлся вдоль верстака, вспоминая вчерашний вечер.

Семён Аркадьевич привёз три ящика. Ящики стояли у порога. Дверь была не заперта.

Я всё проверил, а потом отвлёкся на звонок Лены. Буквально на минуту.

Однако, за Семёна Аркадьевича мне поручилась Лена.

Но ведь мог кто-то приоткрыть дверь и сунуть пакетик, пока я разговаривал? В теории — мог.

— Кузьмич? — спросил я, не оборачиваясь. — Ты видел, кто заходил вчера, пока я товар принимал?

— Нет, — сказал он. — Не видел я. Старый стал.

Я обернулся. В слезящихся глазах домового была тоска.

— Я не заметил, — сказал он тихо. — Видел только, что в дом зашли свои. Не стал смотреть, кто.

Я так и плюхнулся на табурет. Вот оно как: смотрел и не видел. Чудно же устроено у домовых зрение!

— Дом болеет, — сказал Кузьмич. Голос был совсем слабый. — Когда свой предаёт — дом это чувствует.

И тут я вспомнил.

Дед рассказывал про болезни домового, и я слышал это краем уха в детстве, не думая, что когда-нибудь пригодится. А ещё был наговор для домового, когда тот занедужит.

Даже не заклинание, а просто слова, которые надо говорить над угощением. Деревенский, старый наговор.

Я взял блюдце с молоком, накрыл его ладонью и сказал негромко, по памяти, иногда путаясь в словах.

— Хозяин дома, дом тебя-меня держит, дом тебя-меня помнит, возьми молоко от сердца — не от страха, пей на своё-твоё здоровье.

Кузьмич посмотрел на меня с удивлением.

Потом взял блюдце, медленно, аккуратно начал пить. Выпил до половины. Поднял голову. Кашлянул, но уже короче, без хрипа в конце.

— Немного полегчало, — сказал он.

— Немного — это уже хорошо, — сказал я. — Найду гада — совсем вылечишься.

Я взял бумаги со стола и стал одеваться. Возражение надо было подать сегодня, это Палыч сказал правильно.

А завтра я начну искать того, кто из своих оказался чужим.

Глава 15

За окном тихо-тихо шёл первый снег.

Ещё не зимний, а тот, что ложится и сразу тает, оставляя на асфальте тёмные пятна. Но всё же это был снег. Зима началась.

Я сидел за верстаком с кружкой горячего чая, смотрел в окно и думал о том, что вчера был странный день. Так хорошо начинался и вдруг стал плохим.

Кузьмич дремал в своём углу, за старым радиатором. Дышал с хрипом, но хотя бы не кашлял. Молоко помогло, наговор помог, но хрип не ушёл совсем. Дом болел, и с этим я пока ничего не мог сделать.

Пока я думал, чай совершенно остыл, пришлось допивать едва тёплый.

Итак. Первое декабря, утро. Возражение в МИББ я вчера вручил лично, завизировал, копия у меня в папке.

Хорошо, что Виктор Палыч помог. В тексте были такие головоломные формулировки, что инспектор Горохов три раза перечитал и всё равно, кажется, ничего не понял. Зато принял.

Теперь — другой вопрос.

Я закрыл глаза и уже в который раз прокрутил мысленно тот вечер, когда подкинули порошок.

Семён Аркадьевич приехал, когда Дениса уже не было. Студент в тот день ушёл пораньше, к контрольной готовиться. Было семь часов тридцать минут, но на улице уже заметно стемнело.

Ящики Семён Аркадьевич выгрузил из машины, завёз на тележке, поставил у порога. Он и сам там стоял, пока я сверял товар по описи.

Потом позвонила Лена. Я нажал «ответить», отошёл от дверей и повернулся к ящикам спиной.

Семён Аркадьевич… он, кажется… прошёл в мастерскую и сел на табурет. Наверное, боялся, что разговор будет долгий.

Ящики остались у входа. Без присмотра.

Дверь была открыта, я не запирал её за Семёном Аркадьевичем, зачем? Кузьмич спал, утомившись утренними попытками МИББшников прорваться в мастерскую.

Две минуты, ну, максимум пять я стоял спиной к двери и разговаривал с Леной. Кто угодно мог зайти в этот момент. Прихожая — она же приёмная. От улицы её отделяют только порог и ступенька. Видеокамеры у меня нет, не успел поставить, всё откладывал.

Кто-то, кому мастерская хорошо знакома, вошёл, сунул в стоящий у дверей ящик пакет с кристаллическим порошком без маркировки ЕМР и тихонько вышел.

И вот ещё какая загвоздка. Это был фабричный пакет. И подсунули его прямо перед визитом проверяющих МИББ, словно здесь какой-то договорняк. Жалобу припасли, понимаешь, знали, когда прийти…

А не один ли человек всё это сделал?

Жалобу написала Лариса Николаевна Тихомирова, Садовая, восемнадцать. Муж работает в МИББ, его прижали, она и подписала. Но что, если она и подкинула порошок?

Может, она раньше уже бывала в мастерской отца, и её визит засчитался за дружеский?

Лариса Николаевна заготовила какую-нибудь легенду про сломавшуюся духовку, но заглянула, увидела мою спину, сунула пакетик и удалилась тихонько.

Кузьмич кашлянул.

— Найду! — сказал я вслух. — Разберёмся!

Встал и пошёл одеваться. Нужно было поговорить с Ларисой Николаевной.

На улице снег лежал тонким слоем — городской, мокрый, примятый чужими подошвами. Он едва выпал, а уже выглядел усталым.

Я шёл через двор, держа руки в карманах. Шарф намотал до подбородка, потому что декабрь — это декабрь, сколько ни убеждай себя, что идти недалеко.

Садовая улица была в двенадцати минутах пешком, если не срезать через стройку. Я и не срезал. Шёл и ещё раз перебирал в голове всех, кто был в тот вечер в мастерской.

А вдруг всё проще, и порошок подкинул кто-то из клиентов? Или сам Семён Аркадьевич?

Семён Аркадьевич…

Хотя подозрения в первую очередь падали на него, я не верил в его виновность.

Рекомендован Леной. Лицензия, накладные, сертификаты — всё с синими печатями. С сетями вообще не работает. Зачем ему подкидывать мне порошок?

Но пакет с порошком нашёлся именно в его ящике!

И ещё… фасовка эта фабричная… На рынке компоненты так не пакуют — там развесной товар в полиэтилене или крафт-бумаге с ценником от руки. А это была складская или производственная фасовка, внутренняя. То, что идёт в цепочке поставок до того, как попадает в розницу.

Нелегальный компонент в фабричной упаковке — это не то, что достанешь на барахолке. Это либо утечка со склада, либо образец для внутреннего использования, либо что-то с чёрного рынка, где торгуют партиями, оптом. И тут Семён Аркадьевич вполне подходит.

Я так задумался, что ступил в схваченную ледком лужу посреди тропинки.

Пожилой мужчина с сумками, идущий навстречу, остановился в нерешительности, не желая тоже шагать в лужу. Я посторонился, он доброжелательно кивнул

Вид соседа почему-то напомнил мне одно имя — Виталий Борисович Морозников.

Имя всплыло само, как всплывает то, что долго лежало в голове на полке под названием «потом разберусь».

Я столкнулся с этим именем дважды, и оба раза в одном качестве. Сначала Виктор Борисович отказал в поставках отцу. Потом отказал мне. Та же подпись, та же формулировка, почти слово в слово.

Борисович Морозников был официальным поставщиком мано-кристаллов и рунных плат.

Я остановился.

Вот что я упустил: они с отцом были знакомы. Он приходил в мастерскую. Видел планировку, знал, как расставлено оборудование, знал наш ритм работы. И он был свой. Раньше был.

Я медленно выдохнул.

У Виталия Борисовича по роду деятельности есть доступ к фабричным компонентам. Есть возможность держать незарегистрированный товар, у оптовиков это случается — серые схемы, образцы без маркировки, которые «не для продажи». И есть мотив, раз он работает в связке с теми, кому мастерская поперёк дороги.

Так что сбрасывать его со счетов нельзя. Но как его можно проверить, имя на руках только адрес фирмы?

Дошёл до нужного дома, и мысли сами собой прервались.

Садовая, восемнадцать. Старая пятиэтажка, рябиновый куст под окнами первого этажа, весь в тёмных мокрых ягодах.

Я постоял секунду у подъезда, глядя на домофон с треснувшей панелью.

Вопросы к Виталию Борисовичу подождут. Сначала — Лариса Николаевна.

Домофон хрипнул и умолк, не ответив. Я нажал вызов ещё раз.

— Кто? — голос был тихий, испуганный.

— Тихонов. Алексей. С Первомайской, мастерская. Лариса Николаевна, я не ругаться, я поговорить.

Долгая пауза. Уже решил, что она не откроет, но замок щёлкнул.

Подъезд был обычный: исцарапанные перила, запах сырости и чужого ужина, лифт с наполовину отклеившейся табличкой «Грузоподъёмность 400 кг».

Я поднялся пешком. На третьем этаже дверь с номером восемь была уже приоткрыта — женщина в байковом халате придерживала её рукой и смотрела сквозь щель.

Лет шестидесяти, может, чуть меньше. Высветленные волосы убраны назад, глаза покрасневшие. Из-за двери пахло корицей и чем-то печёным.

— Алексей Тихонов, — повторил я спокойно. — Сын Сергея Ивановича. Я знаю, что вы написали жалобу.

Она поморгала.

— Откуда знаете?

— Мне её проверяющие показали. Впустите?

Она посторонилась.

Кухня была небольшая, чистая, с геранью на подоконнике и холодильником, который гудел чуть громче, чем положено. Рунный контур был слегка перегружен, у половины старых марок такая болезнь.

Всё это я отметил мысленно и тут же выбросил из головы — не за этим пришёл.

Лариса Николаевна уже снимала с плиты чайник. Руки у неё и правда дрожали. Совсем чуть, но я заметил.

— Садитесь, — она кивнула на табурет. — Мужа нет дома, если вы за ним.

— Нет, не за ним.

Она наконец посмотрела на меня прямо.

— Его вызвали к начальнику, — сказала она, ставя чашки. — В прошлую пятницу. Велели взять жалобу на подпись, иначе отправят на пенсию. А у нас ипотека ещё до конца не выплачена…

Она замолчала. Налила кипяток, не спрашивая, нужен ли мне чай.

— Понимаю, — сказал я. — Но я не за этим пришёл.

— А за чем?

— Расскажите, пожалуйста всё, что вы знаете про эту историю. Может, они ещё о чём-то просили? Как-то давили на вашего мужа? Предлагали, например, передать мне какой-нибудь компромат?

— Да что ж мы, звери совсем? — удивилась Лариса Николаевна. — Не было такого.

— А что тогда было?

Женщина вздохнула и начала рассказывать про то, как к мужу придираются на работе, как премии лишают за любую оплошность. Система у них балльная, за каждую мелочь — штраф…

Я слушал и понимал, что она не врёт. Не было с мужем разговора про пакет с порошком.

Тем не менее, дослушав Ларису Николаевну до конца, я сказал:

— Спасибо. Это важно.

Допил чай одним глотком и поднялся. Она проводила меня до прихожей, там остановилась, потрогала рукой косяк.

— Алексей Сергеевич, вы уж не обижайтесь на нас. Муж — хороший человек. Просто боится. У нас дети, двое, ипотека…

— Знаю. Если вспомните что-то ещё — звоните в любое время. — Я достал телефон, показал номер, подождал, пока она запишет. — И мужу передайте: я не держу зла. Ни на него, ни на вас.

Она кивнула, и в глазах у неё блеснуло облегчение. Так бывает, когда ждёшь, что придут ругаться, а пришли просто поговорить.

Я спустился по лестнице.

Надо было возвращаться в мастерскую и продумывать следующий шаг. Поискать адрес Виталия Борисовича, а ещё — расспросить соседей, может, видали чего?

Я подошёл к перекрёстку и заметил бабу Нюру. А ведь она моя самая близкая соседка! Она могла видеть того, кто приходил!

Поздоровавшись, я спросил:

— Баба Нюра, а вы помните позавчерашний вечер? Примерно в восемь? Вы выходили на улицу? Или смотрели в окно? Мастерская от вас через двор, почти прямая видимость с вашей стороны.

Она нахмурилась, вспоминая. Сначала покачала головой и уже двинулась было по своим делам, а потом остановилась.

— Я же за хлебом ходила. К Тамаре Витальевне, у неё дочка печёт и продаёт соседям самовыпечку, — сказала она задумчиво. — Как раз около восьми…

— Заметили что-нибудь у мастерской? Машину или человека?

— А ведь был мужчина. Со стороны мастерской шёл. Торопился и постоянно оглядывался. Я бы и внимания на него не обратила, если бы он не выскочил на меня из-за угла. Чуть с ног бабку не сбил!

— А как он выглядел?

— Высокий. Выше вас. Куртка такая… рабочая, тёмно-синяя, со светлой надписью по спине.

— Молодой?

— Не молодой и не старый. Коротко стриженный.

— Лицо видели?

— Мельком. Обычное лицо. Ничего такого…

— А куда он пошёл?

Баба Нюра посмотрела на меня виновато.

— Не думала я, что это важно. А то запомнила бы, куда — в сторону остановки или дворами. Но не вспомню уже, нет. Я оглянулась, а он уже далеко. Куртку помню да пятно на спине.

Я поблагодарил бабу Нюру и пошёл дальше.

Итак: человек с логотипом на куртке, не местный. И время… То самое время, когда могли подкинуть пакет.

Вполне возможно, что это именно тот, кто подкинул. Вот только кто он?

Эх, посмотреть бы видеозаписи с уличных камер!

Виктор Палыч мог бы их запросить. Неофициально, конечно. Нужно будет потом к нему наведаться.

В мастерской было уютно и тепло. Денис сидел за верстаком с паяльником в руках и латал клеммную колодку от старого утюга. Это одна из тех мелких работ, которые я ему сейчас доверял.

Парень поднял на меня взгляд.

— Ну как?

Я снял куртку, повесил на крючок. Подошёл к верстаку.

— Баба Нюра видела какого-то подозрительного человека. Коротко стриженный, непонятного возраста, светлый логотип на синей куртке. Явно рабочая какая-то одежда. Шёл со стороны мастерской и постоянно оглядывался.

Денис отложил паяльник.

— Значит, это не Семён Аркадьевич, — сказал он. — Семён Аркадьевич одевается иначе.

— Не он, — согласился я. — Тем более, что Семён Аркадьевич в это время был в мастерской.

Мысли не прекращали крутиться у меня в голове.

Тот, кто подбросил порошок, знал, что в мастерской стоит пороговый знак с золотым слоем. Знал, как он работает, что видит и что пропускает.

Знал он и о Семёне Аркадьевиче. Знал достаточно, чтобы воспользоваться его поставкой как прикрытием.

Какая умная подстава. Расчётливая. И работу-то мою как хорошо знает.

— А что, если это Виталий Борисович? — предположил Денис. — На него один раз надавили, и он прогнулся. Могли надавить ещё раз, чтобы подкинул вам порошок. У него-то на складе такой порошок имеется.

— Да думал я про него. Но доказательств-то никаких нет, кроме того, что он бывал у отца в мастерской. Ну приду я к нему и о чём спрошу? Не он ли подкинул нам порошок?

Кузьмич в углу пошевелился и закашлялся.

Я встал, налил молока в блюдце, прошептал наговор и поставил молоко поближе к домовому.

Денис снова взял паяльник и принялся за работу, и я тоже присоединился к нему.

Заказов было много. Люди не виноваты, что у нас такое случилось. Им важно вовремя получить отремонтированную вещь.

Руки работали, а мысли про Виталия Борисовича не отпускали. И про то, что мозаика вчерашнего дня собрана не вся, не хватает какого-то кусочка.

Когда Денис ушёл, я закрыл мастерскую, взял дедов диагностический амулет, надел на шею, включил фонарь и пошёл в подвал.

Кузьмича звать с собой не стал, пусть отдыхает.

Фонарь давал достаточно света, чтобы хорошо разглядеть все три ряда полок и составленные на них предметы. Дед был человеком аккуратным, наверное, я в него.

Я снял амулет с шеи и подержал в ладони.

Руны затеплились, как угли под золой. Потоки маны обозначились тонкими струйками: вдоль стены, по стеллажу, вокруг незавершённых артефактов. Всё было спокойно. Мана текла ровно, без завихрений, без тревоги. Старые вещи давно нашли своё равновесие и не собирались его нарушать.

Как мне разбудить спящие артефакты? Что из подвала может помочь обвинить или оправдать Виталия Борисовича?

Вдруг на верхней полке мне померещилось какое-то шевеление.

Компас! Он лежал почти у края. Мутно-зелёная стрелка была неподвижной, когда я вошёл, но теперь она дрогнула!

Взял компас в руку и снова подумал о Виталии Борисовиче.

Компас был холодный, почти ледяной, но тут же согрелся. Стрелка оживилась и начала медленно вращаться, как игла, которая ищет север.

Я крутил компас секунд двадцать пока не понял: он явно на что-то указывает. И это «что-то» лежит на нижней полке.

Присел перед нижней полкой, и стрелка двинулась уверенней.

Там, под свёртком промасленной ткани, лежала… записная книжка! Небольшая, в картонной обложке, потёртой на углах.

Я положил компас и взял её в руки. Открыл.

Почерк был дедов. Схемы, пометки, имена…

Дед писал убористо, но разборчиво. Страница за страницей — расходники, клиенты, детали ремонтов. Я листал медленно, раздумывая, на что же указал компас?

Знакомое имя я нашёл в середине книжки. Вернее, только инициалы: «В.Б.М.»

А рядом, мелко и торопливо: «Надёжный был, пока не пришли к нему».

Я перелистнул ещё несколько страниц, но больше ничего важного не было.

Встал, выпрямился, потёр поясницу.

Вот, значит, как. Значит, дед тоже работал с Виталием Борисовичем? Тоже потерял его как поставщика? При тех же обстоятельствах — «пришли к нему», и он перестал быть своим?

Потом отец. Теперь вот я?

Три поколения. Один человек. Одна схема.

Я с удивлением понял, что спокоен и холоден, как дедов компас.

Утром злость была, но сейчас во мне обосновалось что-то другое: спокойное и сосредоточенное.

Виталий Борисович Морозников — не просто случайный трус. Либо он был частью этой системы с самого начала, либо его держали на крючке так долго, что он давно уже перестал различать, где его воля, а где чужая.

Я сунул записную книжку в карман. Возьму наверх. Здесь в темноте ей больше незачем лежать.

Посмотрел на компас: он успокоился, стрелка больше не двигалась.

— Ладно, — сказал я тихо. — Разберёмся и с этим.

И компас тоже забрал.

Выбравшись из подвала, я положил записную книжку на верстак. Амулет деда и компас оставил пока в кармане.

Из угла донёсся кашель, но короткий и без хрипа. Кузьмич сонно заворочался. После наговора ему явно стало лучше.

— Спи, — сказал я в сторону угла.

Домовой что-то проворчал невнятное, и я решил считать это согласием.

Налил себе остывшего чая, сел на табурет у верстака. За окном совсем стемнело, и я, кажется, стал задрёмывать сидя.

Стук в дверь расслышал не сразу.

Открыл. На пороге стояла Лена — в куртке, застёгнутой до подбородка, с термосом в одной руке и контейнером в другой. Щёки её порозовели от холода.

— Ты сегодня не ел, — сказала она вместо здравствуй. — Вот, возьми.

Термос и контейнер она протянула так буднично, словно уже привыкла меня подкармливать по вечерам.

Я посторонился.

— Заходи.

Она зашла, огляделась по-хозяйски: беспорядок рабочий, пол метёный. Взгляд зацепился за верстак, за записную книжку в картонной обложке.

— Чья это? — спросила Лена. — Выглядит старинной.

Я ответил не сразу, сначала поставил контейнер и термос на подоконник.

— Дедова. Нашёл в подвале.

— И что там?

Я взял книжку, открыл на той странице, где были инициалы.

— С этим человеком дед работал как с поставщиком. Потом написал рядом: «надёжный был, пока не пришли к нему». — Я закрыл книжку. — Думаю, что этот же человек разорвал потом контракт с отцом и со мной.

В углу снова кашлянул Кузьмич.

— Виталий Борисович Морозников? — расшифровала инициалы Лена.

— А ты его тоже знаешь?

— Он поставлял компоненты моей бабушке. — Лена говорила ровно, но в голосе была настороженность. — Хороший был поставщик, честный. А потом вдруг сказал бабушке, что на него давят сверху, и он вынужден прекратить поставки. Она тогда здорово расстроилась, они лет пятнадцать вместе работали.

Я покивал: значит, и бабушка Лены тоже.

Сколько ещё таких же историй существует в городе, про которые я просто не знаю? Сколько людей получили тот же разрыв контракта, ту же формулировку про «давление сверху»?

Но это всё равно не давало мне права обвинять Виталия Борисовича. Ну да, он трус. Но ведь это не значит, что он подбросил пакет.

— Хорошо бы поговорить с ним, вызвать на откровенность, — сказал я. — Но у меня есть только адрес склада.

— Он живёт на Заречной. — Лена задумалась. — Я не помню дом, но могу спросить у знакомой на рынке, она живёт в той же стороне города. Я всё равно завтра на рынке буду. Мне это несложно.

Я накрыл записную книжку ладонью.

— Узнай. Только не в лоб спрашивай. Придумай какой-нибудь рабочий предлог.

— Понимаю, — кивнула Лена. — Я найду как спросить, если ты поешь наконец.

Я открыл контейнер. Гречка с котлеткой, ещё горячая. Запах был обалденный, и я понял, что могу съесть всё, даже вместе с контейнером.

— Шпашибо, — сказал я с набитым ртом. — Я и правда как-то шабыл. Навалилось фсё…

— Ешь, — ответила она и улыбнулась.

Когда Лена ушла, я налил Кузьмичу ещё молока. Наговор произнёс тихо, почти себе под нос, так, как дед делал.

Кузьмич выбрался из своего угла, потянулся к молоку.

Пил медленно, осторожно, маленькими глотками, как пьёт человек, у которого горло болит, и он ещё не уверен, что не станет хуже.

Я тем временем прибрался на верстаке. Разложил инструменты по гнёздам, смахнул щёткой рунную крошку.

Меня отпустило немного. Компас дал мне уверенность, что преступника я найду.

________________

От авторов.

Уважаемые читатели, извините, дальше главы будут через день. Приносим свои извинения. Форс-мажор на работе.

Глава 16

Письмо от МИББ пришло в самом начале рабочего дня.

Я стоял у электрического чайника и смотрел в телефон, листая новости. За окном было ещё темно.

Чайник вскипел, щёлкнул и отключился. Я не сразу это заметил, потому что открыл почту.

Тема письма была «Уведомление МИББ № 47-РК/2026. Приостановка действия лицензии». Отправлено с официального адреса инспекции, того самого, с которого приходят все их письма, с синей плашкой и гербом.

Я не стал открывать письмо. Положил телефон. Налил кипятка в кружку, бросил туда же чайный пакетик. Подождал, пока заварка немного настоится. Поставил кружку на верстак. Сел.

И только потом взял телефон и открыл письмо.

Читал медленно. Хотел убедиться, что не пропустил ни одного слова.

«…настоящим уведомляем Вас о приостановке действия лицензии серии МА № 0038741 на осуществление деятельности по ремонту и обслуживанию магических артефактов бытового класса, выданной на имя Тихонова Алексея Сергеевича, на период проведения плановой проверки по выявленным нарушениям. В период действия ограничения настоящая лицензия не даёт права на осуществление лицензируемой деятельности. Субъекту лицензирования надлежит немедленно прекратить приём заказов и оказание услуг…»

Чуть ниже был указан срок расследования — до тридцати рабочих дней.

Я дочитал письмо до конца. На втором листе была указана стандартная форма обжалования, ещё ниже шли ссылки на статьи регламента.

Всё было оформлено аккуратно. Бюрократическая машина отработала чисто.

Я взял кружку и сделал глоток. Чай был ещё горячий, почти обжигающий. Письмо только показалось мне дико длинным, а вот чай остыть, пока я читал, не успел.

— Кузьмич! — позвал я.

Из-за верстака, из угла между стеллажом и стеной, донеслось еле слышное сопение.

— Лицензию приостановили, — сообщил я, стараясь говорить спокойно.

— Зна-аю, — эхом отозвался Кузьмич.

Я допил чай. Сполоснул кружку под краном, поставил сушиться. Достал из ящика простенькую табличку — фанерку с верёвочкой. Сделал я её ещё в первую неделю, на случай выходного.

На фанерке было написано: «Закрыто. Работаем с…». Думал, что буду вписывать дату следующего рабочего дня.

Взял мел. Подумал секунду, но не стал ничего писать. Повесил на дверь как есть.

Потом встал и стал смотреть через стекло на улицу.

Фонари всё ещё горели. Прохожих почти не было — только мужик гулял с собакой да прошла женщина с хозяйственной сумкой.

Всё было как обычно. Раннее утро. Улица потихонечку оживает. Просто… мастерская больше не работает.

Я подумал о Лене.

Она сегодня должна была отправиться на рынок, чтобы узнать адрес Морозникова. Может, позвонить ей?

Я знал, что Лена возьмёт трубку на первом же гудке, скажет что-нибудь утешающее.

Достал телефон. Нашёл её имя в контактах.

Убрал телефон в карман.

Нет, это не потому, что мне не нужна помощь. И не потому, что решил геройствовать в одиночку, я давно уже понял, что это идиотизм.

Просто Лена сейчас делала важное дело, и незачем дёргать её раньше времени.

Пусть узнает адрес. Пусть сама позвонит, когда будет готова. А я пока подумаю, что нужно сделать в первую очередь.

Мне ещё не приходилось лишаться лицензии, и я не понимал, с чего начинать борьбу с МИББ. Куда жаловаться?

Снял с крючка фартук, привычным движением завязал тесёмки. Сел за верстак. Взял чистый лист бумаги и ручку. Именно так мне лучше всего думается.

Тридцать рабочих дней простоя для моей мастерской было просто катастрофически много. Я работал без выходных и праздников, в надежде побыстрее избавиться от экономической кабалы, и вот…

Вздохнул и начал набрасывать на листе план возможной защиты.

Пришёл Денис.

— А что это за табличка на двери висит? — спросил он. — Недоделанная какая-то. Непонятно, да какого числа выходной.

— Да если б я знал, до какого. Лицензию отозвали, — ответил я.

— О как! — расстроился Денис.

Я поставил чайник. Достал вторую кружку.

— Ну, я вот что подумал, — начал Денис, пока я возился с заваркой. — Мне, наверное, тогда пока лучше здесь не светиться. Чтобы не осложнять ситуацию.

Я налил чай и поставил кружку перед ним. Сел напротив.

Денис не взял кружку.

— У меня практика к мастерской привязана, — продолжал он оправдываться. — Формально. Если лицензия приостановлена — я технически не должен здесь числиться. МИББ может зацепиться за это. Что в мастерской практикант, хотя деятельность заморожена. Добавят в список нарушений ещё один пункт. Мне не хочется быть вам… обузой.

Последнее слово далось Денису с трудом. Я это видел.

Он замолчал, но смотрел на меня прямо. Похоже, не струсил, а решил, что «так будет лучше».

Я взял свою кружку. Отпил.

— Практика, — сказал я наконец, — это договор с колледжем. Не с МИББ. Там написано «прохождение практики в организации», а не «в лицензированной организации, деятельность которой не приостановлена». Если хочешь — завтра можешь съездить в колледж, попросить разъяснений у методиста. Но вряд ли он скажет что-то другое.

Денис сдвинул брови.

— То есть мне можно остаться?

— Всё согласно договору. — Я поставил кружку. — Пока идёт расследование, ты можешь числиться на административных задачах. Это законно. Ты не ремонтируешь, а помогаешь с бумагами, с журналом. Здесь МИББ не подкопается.

— А я нужен в мастерской? — спросил Денис.

Я видел, что он мысленно примеряет на себя это слово — «нужен».

— Ну а кто бумаги будет писать? — спросил я. — Возражение в МИББ. Запросы по форме. Письмо в РосПатентМаг. Если знаешь, как правильно оформить исходящий номер и не потерять копию, ты в деле.

Денис помолчал пару секунд.

— А если они всё равно зацепятся? Скажут, что практикантов в мастерской быть вообще не должно?

— Проблемы мы будем решать по мере их поступления, — отрезал я. — Но уходить сейчас — это давать «МагСервису» ещё одну маленькую победу. Они и так уже закрыли мастерскую. Не дадим им разогнать команду.

Денис улыбнулся. Посмотрел на меня так, будто проверял, не разыгрываю ли я его. Потом перевёл взгляд в угол, где лежал на полке Кузьмич.

Домовой не шевелился. Видно его было сейчас как тёмный комок шерсти. Выдавало только дыхание с чуть слышимым болезненным присвистом.

— Ладно, — сказал Денис. — Ерунда. Прорвёмся. Что сейчас делаем?

В его голосе не было ничего героического — тонкий такой, совсем ещё мальчишеский голос. Но я почувствовал, как в мастерской стало теплее.

— Сначала допей чай, — велел я. — Потом я покажу тебе, что успел придумать. У нас есть три линии защиты. По каждой нужен свой документ.

Пока Денис пил чай, я разложил на верстаке три предмета, как карты для пасьянса.

Слева — записная книжка деда. Я раскрыл её на странице с инициалами В.Б.М.

Посередине — журнал учёта. Мой собственный, рукописный, начатый в первую неделю октября. Заказы, компоненты, даты, подписи клиентов. Никаких пробелов, кроме первого заказа бабы Нюры без чека на компонент, но это я уже внёс в список вещей, которые надо объяснить отдельно.

Справа лежала распечатка уведомления МИББ за подписью старшего инспектора Горохова.

— Да ну его, этот чай. Я готов включиться в работу, — сказал Денис. — Вы уже начали что-то писать?

Он встал и шагнул ко мне, держа кружку обеими руками.

— Пока думаю, — сказал я. — Вот гляди: есть история с поставщиком. Виталий Борисович Морозников… Дед с ним работал, потом отец. И оба раза к поставщику «пришли», и он прекратил поставки. Теперь у меня — та же история. Не думаю, что это случайность.

— Понятное дело. — Денис поставил кружку на верстак. — Но как это доказать?

— Да если бы я знал.

— Алексей Сергеевич, а поставщик — это «МанаКристалл Дистрибьюшн»?

— Он самый.

— А как вышло, что он разорвал отношения с вашим отцом, а с вами согласился работать? Может, это сразу была ловушка? Они вам для того и предложили поставки, чтобы потом неожиданно разорвать договор?

— Может быть, — задумался было я, но потом покачал головой. — Да нет же… Я сам к ним обратился с заказом. Денег было — кот бы больше наплакал, и я выбрал фирму, где подешевле. Потом вспомнил про письмо и понял, что свалял дурака, что мне откажут. Но менеджер как ни в чём не бывало прислал калькуляцию и договор.

— Значит, Морозников отказал вашему отцу, лично, а менеджеров не предупредил?

— Наверное.

— А потом он узнал, что мастерская снова работает, и вы получили письмо с отказом?

— Выходит, что так.

— Ну он и гад, — подытожил Денис.

Я промолчал. Не моё это — ругать за глаза.

Зато теперь я понял, с чем можно пойти к Морозникову. Поговорить о личном-семейном, в глаза посмотреть.

— А вторая линия защиты? — спросил Денис.

— Это журнал, куда я записываю абсолютно всё. Здесь больше подробностей, чем в электронной табличке. Я не вносил в журнал кристаллический порошок. Не собирался его использовать. Это зафиксировано документально.

Денис задумчиво посмотрел на журнал, а потом вдруг сказал:

— Подождите! У меня идея!

Он вытащил телефон.

— Вы ведь знаете, что МИББ может потребовать оригинал журнала?

Я поднял взгляд.

— Знаю.

— Тогда его надо сфотографировать. Прямо сейчас. — Парень уже разблокировал экран. — Каждую страницу. Потом залить в облако. Желательно в два разных хранилища, чтобы были копии до того, как они его заберут.

— Действуй, — одобрил я.

Денис придвинул настольную лампу поближе к журналу, перевернул первую страницу.

Я задумчиво наблюдал, как он фотографирует журнал. Молодец, парень. От МИББ теперь можно ожидать любой подлости. Изымут журнал и… потеряют.

— Где сохраним фотографии? — спросил я.

— В «Маго-Диск» на основной аккаунт, и ещё продублирую в личное хранилище в телефоне. — Он не отрывал взгляд от экрана. — Если хотите, могу ещё скинуть вам на почту каждую страницу отдельным файлом — тогда у вас будут свои копии с временными метками.

— Хорошо, — сказал я. — Сделай.

И подумал, что надо будет потом распечатать копию. Если придётся идти в суд — нужны распечатки.

— Сколько ещё страниц осталось? — спросил я Дениса.

— Двенадцать. Полчаса работы вместе с заливкой.

— Хорошо. — Я встал. — Пока ты снимаешь, я позвоню Виктору Палычу. Он сказал, что может неофициально запросить запись с видеокамер на улице. Может, узнаю, кто мог подбросить нам порошок.

Денис кивнул, не поднимая головы.

Я отошёл к окну, вынул телефон. Нашёл нужный номер, нажал вызов.

Виктор Палыч ответил после первого же гудка.

— Я уже слышал, что у тебя случилось, — сказал он. — Все соседи говорят про табличку на дверях. Приходи, жду.

— Сейчас буду, — ответил я так же коротко.

Сказал Денису, что вернусь через полчаса, попросил не уходить, пока я не появлюсь.

Он кивнул, не отрываясь от фотографирования журнала.

Кузьмич в углу не отреагировал никак — только едва слышно дышал.

Я вышел в декабрь.

На улице было серо и сыро. Витрина мастерской оставалась тёмной, и я старался на неё не смотреть.

Витрина аптеки тоже была затемнена. Лена по выходным не работала с покупателями, а занималась закупками, травами. Травы она лично выращивала, сушила, измельчала и фасовала, так что и для неё выходные были формальностью.

До ЖЭКа оказалось всего семь минут пешком, я прошёл их быстро, это помогает успокоиться.

Кабинет Виктора Палыча располагался в торце первого этажа, за дверью с матовым стеклом и табличкой «Начальник участка». Я постучал.

— Входи!

Виктор Палыч сидел за столом и, не вставая, кивнул мне на стул напротив.

Я сел.

На столе лежала стопка бумаг, сбоку стоял стакан с остывшим чаем.

Виктор Палыч приветливо улыбнулся, ему было не привыкать к неожиданным ЧП.

— Рассказывай, — велел он.

Я рассказал.

Виктор Палыч слушал, не перебивая. Когда я дошёл до куртки с логотипом, чуть прищурился.

— Твой визитёр должен был попасть как минимум на одну камеру, — подвёл он итог.

— Записи с камер я могу получить только неофициально?

— Для официального нужен письменный запрос следователя, — развёл он руками. — Но у меня с управляющей компанией договор на техническое обслуживание камер. Никто не запретит мне проверить записи за конкретный вечер. И сохранить копию на случай, если потребуется подтверждение, что оборудование работало корректно.

— А записи точно сохранились?

— Они хранятся семь суток, — пояснил Виктор Палыч. — Четверг был два дня назад. Всё должно сохраниться в лучшем виде. Я займусь этим после обеда. Если на записи будет человек в тёмно-синей куртке с логотипом «МагСервиса» — это уже не жалоба от соседки. Будет о чём приватно поговорить с МИББ. Может, струсят и согласятся замять эту историю. Нужно только аргументированно выстроить разговор. Со ссылками на статьи закона.

Я покивал.

— Юристу, разумеется, позвоню. Проконсультируюсь.

Виктор Палыч взял стакан с чаем, посмотрел на него и поставил обратно.

— Кузьмич как? — спросил он неожиданно.

— Кашляет, — признался я.

— Понимаю. — Виктор Палыч сочувственно вздохнул. — Домовые тоже болеют, только мы от вирусов, а они — от людского паскудства.

Он встал и, прощаясь, протянул мне руку.

Я пожал. И уже взялся за ручку двери, когда Виктор Палыч добавил:

— У тебя время до понедельника, может, чуть больше, чтобы собрать все улики. В субботу и воскресенье в МИББ отдыхают. Я вообще удивился, чего это они прислали тебе письмо в субботу. Видно, вчера какой-то нерасторопный сотрудник не успел его отослать. Но эти два дня они точно не будут тобой заниматься. Время у тебя есть. Не трать его понапрасну. И обязательно найди юриста — небольшие конторы, как и ты, не обращают внимания, выходной сейчас день или рабочий.

Я кивнул и пошёл в мастерскую.

Лена пришла ближе к обеду, когда я уже и с юристом созвонился, и Дениса отпустил.

Парень своё дело сделал, журнал отснял, а я запланировал после обеда встретиться с юристом. Проконсультироваться по поводу возможной видеозаписи с доказательствами. Смогу ли я ссылаться на неё в суде?

Дверь была не заперта, Лена постучала и тут же вошла.

Декабрьский воздух пробрался вместе с ней в дверной проём, принёс с собой запах холода и почему-то лаванды.

— Вот, — она протянула листок с адресом. — Заречная, семь, квартира четырнадцать. Знакомая подтвердила: он там живёт. И даже в последние три дня из дома почти не выходит. Легко будет его застать.

Я взял бумажку и несколько раз перечитал адрес, запоминая.

Лена не торопила.

Она прошла мимо меня, поставила термос на верстак, открутила крышку. Запахло супом и травками.

Лена налила суп в две миски, одну поставила передо мной, вторую пододвинула себе.

— Садись, — сказал я и поставил рядом с ней табуретку.

Мы помолчали, отдавая должное супу.

Это было хорошее молчание. Не то, которое нужно заполнять.

Доели суп, и я налил нам обоим чаю. Достал варенье, принесённое вчера бабой Нюрой. На этот раз из крыжовника.

— К Морозникову завтра пойду, — сказал я. — Сегодня ещё документы доделать надо и с юристом встретиться.

— Ага. — Лена отпила чай.

Мастерская молчала. Кузьмич исчез с полки, но из угла, где он любил прятаться, изредка слышался тихий шорох.

— Я принесла ещё кое-что, — сказала Лена. — На рынке у бабки Сычихи взяла. Говорит, от тоски домашнего духа — листья сушеницы болотной, немного ладана и щепоть пережженной соли. Нужно всё это прямо к лежанке Кузьмича положить, на сутки.

Она достала из кармана небольшой свёрток из тёмной бумаги.

— Кузьмич спит не на лежанке, — сказал я. — Он в углу прячется.

— Значит, в угол.

Я взял свёрток. Тихо обошёл верстак, присел на корточки. В темноте угла было что-то серое и тихое.

— Кузьмич, — позвал я негромко. — Тут от Лены тебе подарок. Положу рядом, ладно?

Кузьмич вздохнул, что я воспринял как разрешение, и положил свёрток у самой стены.

— Спасибо, — сказал я Лене.

— Не за что. — Она одним глотком допила чай. — Мне надо идти. Там у меня настойка доходит.

Она поднялась, застегнула пальто.

— Термос оставь у себя. Там ещё есть суп, обязательно поешь вечером.

Я хотел сказать что-то практичное — что зайду к ней завтра, после Морозникова. Но не сказал.

Лена вышла. Дверь закрылась за ней тихо, почти без щелчка. Словно Лена была невесомой, как декабрьский воздух.

Я долго стоял и смотрел в окно, как она идёт к своей аптеке. Лёгкая, светлая. Даже день казался уже не таким серым.

Потом помыл тарелки, сел за верстак и придвинул к себе стопку бумаг. Пора было дописывать письма. А потом — бегом к юристу.

Разговор с юристом ничего обнадёживающего не дал. Видеозапись, добытая незаконно, не могла служить доказательством.

А вот за копию журнала он меня похвалил. И за аккуратность, с которой я вёл дела. Сказал, что с этим точно можно идти в суд.

Мол, в журнале записаны все клиенты, и можно доказать, что жалобщица ничего у меня не ремонтировала, а значит, никакого веса её жалоба не имеет. Проверка, следовательно, была незаконной, а обнаруженный порошок — не расходник, а случайный артефакт. Ведь я не записал немаркированный порошок в журнал, не внёс в расходники.

Но чтобы подробнее разобраться в моём деле ему будет нужно…

И тут юрист назвал список документов, а потом сумму. И я понял, что юрист мне пока не по карману.

Рассчитался за консультацию, поблагодарил его и ушёл.

Придётся самому всё делать. Ладно, не привыкать.

Вернувшись, сел было за письмо в МИББ, но дело не шло. Вроде, понимал, что нужно писать, а слова не ложились и всё тут.

Я разобрал инструменты, навёл порядок в мастерской и уже решился было идти к Морозникову, раз не пишется, но тут завибрировал телефон.

Звонил Виктор Палыч.

— Достал записи с камер, — сказал он без предисловий. — Та, что на углу Садовой, захватывает часть вашего переулка.

— И?

— Он там есть. Идёт от твоей мастерской. Лица не видно, но куртка видна хорошо.

— Тёмно-синяя?

— Тёмно-синяя. И логотип на спине — во всю спину, светлый. Я такие куртки знаю. Это не нынешняя форма МИББ — они в прошлом году перешли на серо-зелёный. Но до этого носили именно такие. Старый образец. Теоретически такая куртка у кого угодно могла оказаться, это не доказательство, но…

— Но уже не мешает нам их подозревать.

— Именно. Пересылаю тебе файл.

Я поблагодарил и положил трубку.

На душе стало на капельку светлее. Хоть мы и не увидели лицо таинственного «посетителя», зато теперь можно было отбросить все сомнения в честности Семёна Аркадьевича.

Порошок подбросил незваный гость. Он раньше уже бывал в мастерской и был как-то связан с МИББ. Возможно, там и работал, а старую куртку надел для маскировки.

Воодушевившись немного успехом расследования, я снова открыл ноутбук. Нужно использовать хорошее настроение для неприятной работы.

Экран осветил верстак и бумаги.

Документ назывался «Жалоба в МинМаг на действия инспектора МИББ Горохова В.С.».

Я открыл его третий раз за день. Первые два раза написал по абзацу и закрыл.

Сейчас написал «На основании статьи…» — сверился с законом, вставил номер. Написал про уведомление, про возражение, которое мы подали накануне, до того, как отозвали лицензию.

Написал про незарегистрированный компонент, про то, что происхождение пакета не установлено и ни один документ не связывает его с мастерской.

Вышло неплохо: сухо, без лишних слов, без злости на бумаге — злость на бумаге всегда выглядит слабостью.

Потом я подумал, что мог бы поступить в юридический, были такие мысли… Тут меня осенило и я позвонил Пашке.

Павел Седов, с которым мы вместе учились в школе, всегда знал, что пойдёт в юристы. Теперь у него была небольшая контора и специализация по административным спорам с госорганами.

— О, Лёха? — удивился он. — Давно не виделись. Слушаю.

Я рассказал ему всё. Про пакет. Инспектора. Возражение. Камеры. Куртку старого образца.

Он слушал молча, изредка говоря «угу». Когда я закончил, помолчал секунды три.

— Тридцать рабочих дней — это совсем не много, ты понимаешь? — предупредил он.

— Понимаю.

— Если у них нет ничего, кроме пакета без маркировки, и ты успел подать возражение до официального уведомления о приостановке лицензии — это хорошая позиция. Шансы есть. Но нужны свидетели и происхождение пакета. И нужен свидетель принуждения к жалобе. Это был бы хороший козырь.

— Мне это всё рассказала сама жалобщица, Лариса Николаевна Тихомирова. Но я не уверен, что она готова свидетельствовать в суде.

— Я сам с ней поговорю. Запиши адрес моей электронки. Скинь всё, что есть: возражение, акт инспектора, запись с камер, показания свидетелей. Я посмотрю.

— Пашка, у меня пока нет денег на нормальную оплату твоей работы.

— Лёха, — перебил он меня, — не суетись раньше времени, ладно? Разберёмся. Жду документы.

Он положил трубку первым, я выдохнул и откинулся на спинку стула.

Потолок был тот же, что и всегда: в дальнем углу трещина, которую отец собирался заделать и не заделал, пятно от старой протечки в форме, которую я в детстве воображал страшной мордой…

А если не выйдет? Пашку вот ещё сейчас загружу?

Тридцать рабочих дней. Лицензия отозвана. Долг висит. Мастерская закрыта — это значит, ни заказов, ни денег.

Я успел выплатить чуть больше трети долга, но теперь всё снова повисло.

Дед работал в мастерской сорок лет. Он открыл мастерскую молодым человеком, а закрыл стариком. За это время через мастерскую прошли тысячи людей с тысячами сломанных вещей, и каждая была починена. Отец держался сколько мог. А я — два месяца. Всего лишь два месяца!

Может, просто не моё?

Я посидел ещё секунды две или три. Потом развернулся к ноутбуку. Переслал Пашке всё, что у меня было и с остервенением взялся за работу.

Написал, что инспектор Горохов В. С. Использовал фиктивную жалобу, нарушил процедуру идентификации изъятого материала. Я перечислил нарушения МИББ по пунктам, сформулировал требование: провести проверку правомерности действий инспектора, приостановить решение о приостановке лицензии до завершения расследования.

Прочитал ещё раз. Нажал «Отправить».

В углу экрана появилась маленькая строчка: «Доставлено. 21:47».

Я долго смотрел на неё. Потом закрыл крышку ноутбука.

Мастерская накрылась темнотой — только уличный фонарь цедил свет сквозь стекло, да тихо-тихо дышал Кузьмич.

Глава 17

Проснулся я в четверть восьмого.

В подсобке было холодно. Центральное отопление в мастерской работало через раз ещё при отце, я так с этим и не разобрался, а мой маленький обогреватель совсем не годился для зимы.

Накрылся с головой тем, что было — старым отцовским ватником, — и снова уставился в потолок. Трещина в дальнем углу была на месте. Пятно от протечки тоже никуда не делось.

Телефон лежал на верстаке, куда я положил его с вечера. Дотянулся, глянул: три сообщения. Одно от Дениса: «Доброе утро. Если нужно я приду». Второе от Лены: яблоко в виде эмодзи. И рекламная рассылка от сервиса доставки пиццы.

От МинМага — ничего. От Пашки — ничего.

Понятно, воскресенье. Чиновники по воскресеньям не пишут, Пашка тоже вряд ли читал документы посреди ночи. Всё это логично и правильно. Тишина в данном случае ничего не значит.

Я встал и начал бодро разминаться. Хватит валяться, у меня сегодня будет очень деятельное воскресенье.

За шкафом в углу что-то шевельнулось. Я обернулся.

Кузьмич лежал там же, где и вчера — маленький, съёжившийся. Свёрток от бабки Сычихи темнел рядом нетронутый.

— Кузьмич, — позвал я негромко.

Ничего. Только дыхание — с тем же тихим присвистом, что и ночью. Живой. Просто не откликается.

Я поставил греться электрический чайник. Натянул свитер и сел на табурет у окна.

Мастерская была закрыта на тридцать рабочих дней. Даже если я докажу, что кругом прав, тянуть с разбирательством в МИББ будут до последнего. Знают, гады, что долг не уменьшится сам. Месяц простоя мастерской им очень даже на руку.

Да и не факт, что я сумею отбиться.

Пашка, конечно, хороший юрист, но даже хорошим юристам нужно время и свидетели. А свидетелей у меня кот наплакал: Лариса Николаевна может отказаться от своих слов, а на видео, даже если рассматривать его как доказательство, видна куртка старого образца, но не лицо.

Налил чаю. Есть не хотелось совершенно. Да и чаю тоже, откровенно говоря, не хотелось.

Я смотрел на кружку с чаем и думал о Морозникове.

Лена говорила, что он почти не выходит из дома уже три дня. Именно три дня назад мне и подкинули порошок.

Заболел он, что ли, отравившись собственным ядом?

Я отодвинул кружку и достал из ящика верстака дедов компас — тот самый, с кристаллической стрелкой, что взял с запретной полки.

В подвале компас указал на записную книжку деда, где я нашёл инициалы В.Б.М. Может, укажет и на самого Морозникова?

Если не укажет — просто посмотрю Морозникову в глаза. Посмотрю и пойму: он был у меня мастерской или не он?

Злость была холодная, рабочая.

Я вылил чай в раковину и сполоснул чашку, оделся, сунул компас во внутренний карман куртки, амулет — туда же. Подошёл к углу за шкафом.

— Кузьмич, я к Морозникову. Скоро вернусь.

Домовой только вздохнул.

Я застегнул куртку. Но не успел сделать и шаг, как в дверь постучали. Кого это принесло в воскресенье с утра к закрытой мастерской?

Открыл.

На пороге стояла Баба Нюра с чайником под мышкой и узелком в руке.

— Чайник барахлит, — сказала она немного смущённо. — Не выключается.

— Баба Нюра, у меня лицензия приостановлена. Я не могу официально…

— А ты неофициально посмотри, — перебила она. — По-соседски. Свои же люди.

Баба Нюра переступила порог и поставила чайник на верстак.

— Ты, Лёша, не сердись, — сказала она. — Но там за мной уже очередь заняли.

Я выглянул на улицу.

На крыльце и правда стояли двое. Зинаида — соседка с пятого этажа, что жаловалась на вытяжку, и полузнакомый парень.

Зинаида держала вытяжной блок обеими руками, прижав к животу, как ребёнка. У парня в руках был планшет с треснутой рунной зарядной пластиной и пластиковый пакет.

Я распахнул дверь, и они вошли.

Молодой парень — я видел его в нашем дворе, его, кажется, звали Стасом — положил планшет на ближайший свободный стул. Зинаида поставила вытяжку прямо на пол.

Баба Нюра тем временем развязала свой узелок и водрузила на верстак банку варенья.

— Крыжовенное с грецким орехом, — пояснила она. — Ты такого поди ни разу не ел. — Она помолчала и добавила: — Нам, Лёша, не нужен ихний бездушный сервис. Нам нужен свой, домашний.

Я стоял посреди мастерской и не знал, что сказать.

Это было странное ощущение. За последние двое суток я всегда знал, что сказать: юристу, Лене, Виктору Палычу, себе. В особенности себе, потому что внутренний голос работал без остановки. А тут горло сделалось тесным, и слова не шли.

Стас достал из пакета кулёк с пирожками. Запахло жареным луком и мясом.

— Мать напекла. Сказала: отнеси нашему мастеру.

Я молча принял пирожки.

Потом в дверь постучали ещё раз и вошли двое — мужчина с радиатором и пожилая женщина, которую я видел, но не знал по имени. Женщина ничего не принесла на ремонт, просто встала у стены и сложила на груди руки.

Мастерская наполнилась запахом пирожков и людского тепла. Никто не суетился, не требовал, не говорил лишнего. Люди просто пришли меня поддержать, как умели.

Дверь снова открылась, и вошёл Виктор Палыч.

Он кивнул Зинаиде и бабе Нюре. Подошёл ко мне, пожал руку и уселся на табуретку у верстака, мол, и я с вами

И вот тогда из угла за шкафом раздался слабый скрип. Едва слышный, как половица под осторожной ногой.

Потом потянуло сквозняком: Кузьмич нюхал воздух.

В мастерской витал запах пирожков, запах людей, запах живого дома, в котором не пусто.

Я положил пирожок на блюдечко и поставил его поближе к углу Кузьмича.

Пусть выздоравливает. Чужак в овечьей шкуре у нас побывал только один, а друзей пришла целая толпа. А значит, дом, который всем нужен, просто не может болеть.

Соседи расходились чинно, без суеты.

Мужчина с радиатором сказал, что зайдёт после, когда всё устроится. Пожилая женщина — я так и не узнал её имени — обернулась в дверях и произнесла что-то вроде «держитесь там». Стас неловко потоптался в дверях, тоже собираясь что-то сказать, но потом молча похлопал меня по плечу.

Я закрыл дверь на засов.

Постоял в тишине. В мастерской пахло пирожками и живым духом — магией оживающего дома.

Кузьмич завозился, выбирался с кряхтением. Добрёл до верстака, взобрался на него и уселся рядом с банкой варенья.

— Слышишь, как дом оживает? — спросил я.

Он повёл носом.

Я достал из кармана компас. Стрелка качнулась, когда я взял его в руку, указала на дверь и замерла.

— Если компас указал мне на имя, — произнёс я вслух, не столько Кузьмичу, сколько себе, — может, укажет и на человека?

Кузьмич посмотрел на компас. Потом на меня. В его взгляде было сомнение, но он промолчал, а молчание у домовых — знак согласия.

За спиной скрипнула табуретка, и я чуть не подскочил.

Обернулся — а это баба Нюра. Оказалось, что она-то никуда не ушла. Так и сидела себе на табуретке!

— Анна Петровна, — сказал я, думая, что от таких сюрпризов можно начать заикаться, — как хорошо, что вы всё ещё здесь!

— Да вот не хотелось при всех говорить, — заявила она. — Я ведь, Лёша, тебя обманула. Мужчина в тёмной куртке со светлым знаком на спине — я же его уже видела раньше, но не припомню, где. Не из нашего он района, это я тебе правильно обсказала. Но и не вовсе чужой. Может, с ремонтом к нам приходил или проверить чего? Я ведь старая. Сначала вроде бы не узнала, а потом вспомнила. Не сердишься?

Я помотал головой.

Попросил бабу Нюру позвонить, если что-то ещё вспомнит, и она ушла. Ну и я тоже стал одеваться.

Адрес в память впечатался прочно: Морозников. Заречная, семь, квартира четырнадцать.

Посмотрел на Кузьмича.

— Буду к вечеру.

Он фыркнул. Что, в переводе с домовьего, означало «иди уже», и потянулся к блюдечку с пирожком.

Я не стал ему мешать. Пусть хоть весь кулёк слопает, лишь бы не болел.

Зареченск в декабре — это не снег и мороз. Это серость, морось, которая не решается стать дождём, пасмурное небо, мокрые тротуары.

Я решительно шёл по Садовой в сторону Заречной: руки в карманах, компас и медальон — как оружие. Морось оседала на воротнике.

До Заречной было минут десять пешком — я знал этот маршрут с детства. До аптечного киоска, мимо булочной, через пустырь.

На пустыре стоял рекламный щит — «МагСервис Плюс: Ваш дом под надёжной защитой». Неужели и пустырь решили застроить?

На перекрёстке Садовой и Речного переулка я достал компас.

Стрелка вздрогнула, как только я открыл ладонь. Отклонилась вправо, в сторону Заречной. Похоже, что я иду в правильном направлении. Там он, вредитель.

Я повертел компасом. Стрелка всякий раз отклонялась вправо.

Нет, я не был уверен на все сто, что она указывает на дом Морозникова потому, что порошок подбросил именно он. Но нам всё равно надо было поговорить.

Заречная начиналась за поворотом — узкая, с высокими торцами панельных домов.

Я снова достал компас. Стрелка качнулась в том же направлении: вперёд, чуть правее. Прямо к семёрке по Заречной!

Это была девятиэтажка, кирпич, серый двор с детской площадкой. Во дворе никого, только кот смотрел на меня с подоконника первого этажа со спокойным превосходством: «я-то кот, а чего добился ты?»

«Четырнадцатая квартира», — подумал я.

Компас в руке немного потеплел — или мне показалось?

Подъезд был самый обычный — металлическая дверь, домофон. Я уже подходил, когда дверь открылась сама.

Из подъезда вышел… Роман Викторович, тот самый менеджер «МагСервиса», что уговаривал меня продать мастерскую!

Он не замечал меня — застёгивал на ходу пальто. Тёмно-серое, хорошего кроя. Потом поднял голову и увидел меня.

— Тихонов? Неожиданно! — безэмоционально произнёс он.

— Роман Викторович, — ответил я в тон ему.

Мы молча уставились друг на друга. Двор был тихий, только капало откуда-то с крыши на козырёк подъезда.

Пауза длилась секунды полторы. Потом менеджер шагнул мимо меня и припустил по дорожке. Пальто застёгнуто, руки в карманах.

Я не окликнул его.

Что я мог спросить? «Вы здесь живёте или приходили к Морозникову? Зачем?» Ну и куда он меня пошлёт?

Я стоял у подъезда и чувствовал, как что-то неприятное оседает где-то под рёбрами. Ощущение, когда складываешь несколько деталей и понимаешь, что картинка уже почти сложилась, но сообразить, что на ней нарисовано, ты никак не можешь.

Сунул руку в карман. Компас лежал там, тёплый — чуть теплее, чем должен быть простой металл на холоде.

Достал его, подержал на ладони, но стрелка больше не шевелилась.

Я пожал плечами, убрал компас и нажал на домофоне кнопки «1» и «4».

Домофон долго молчал. Потом в динамике что-то щёлкнуло, и голос, немолодой, чуть хриплый, с осторожностью человека, который давно не ждёт хороших вестей, спросил:

— Кто там?

Я посмотрел в камеру над панелью.

— Виталий Борисович, — сказал я. — Меня зовут Алексей Тихонов. Иван Тихонов — мой дед. Сергей Тихонов — мой отец. Мне нужно с вами поговорить.

Пауза.

Потом замок щёлкнул. Морозников мог не впускать меня, но почему-то впустил.

Виталий Борисович Морозников оказался невысоким человеком лет шестидесяти пяти-семидесяти, в байковом халате. Лицо было небритое, болезненного серого цвета.

— Входите, — сказал он, открывая мне дверь квартиры и приглашая пройти на кухню.

В квартире пахло валерьянкой, горячим молоком и ещё чем-то лекарственным. На обеденном столе лежала стопка бумаг с синим логотипом в правом верхнем углу — «МагСервис Плюс». Роман Викторович принёс?

Морозников подошёл к столу и быстро убрал бумаги.

На столе осталась только батарея баночек и коробочек с лекарствами. Новых, не распакованных, словно их только что доставили из аптеки.

Усевшись возле стола, Морозников кивнул мне на стул напротив.

Я сел и с минуту мы молча смотрели друг на друга.

— Зачем же вы так? — спросил я. — Вы же были дружны и с отцом, и с дедом?

— Хотите знать, почему мне пришлось прекратить поставки вашей мастерской? — нахмурился он. — Меня вынудили. Вы ещё слишком молоды, чтобы понимать, что есть обстоятельства…

— Про обстоятельства мне как раз понятно, — перебил я и сунул руку в карман, нащупывая компас. Он был холоден, как лёд. — «МагСервис» — контора с фантазией, там нашли, чем вас прижать. Я не понимаю другого. Скажите, почему вы согласились работать с отцом, после смерти деда? Ведь контракт с дедом вы разорвали, верно? Так зачем было обнадёживать отца? Чтобы в нужный момент отказать и ему?

Виталий Борисович поморщился от неприятных слов и нехотя процедил.

— Ваш дед был сам виноват в прекращении поставок. У него были большие долги перед нашей фирмой.

— Долги, у деда? — я удивлённо поднял взгляд к потолку. Мне казалось, что после такого обвинения он должен рухнуть.

Дед никогда не делал долгов, не в его это было правилах. Он бы, скорее, отдал больше, чем взял, чем утаил какие-то крохи.

— Вот-вот, он так же задирал глаза! — буркнул Морозников. — Ничего не хотел признавать! Но у меня были счета от менеджеров. Огромные долги! Я и так их терпел неприлично долго! А он называл меня обманщиком! Говорил, что я всё подстроил по наущению «МагСервиса»!

— И что потом? — Я не поверил ему ни на грош, да и амулет холодил руку. — Вы подали в суд?

— Потом он умер. А я нанял адвоката, чтобы мастерскую продали и компенсировали убытки, но ваш отец, мы действительно были дружны, он даже на свадьбе моей дочери был … В общем, он продал квартиру и вернул фирме деньги. И я отозвал иск. Мы перезаключили договор, но былой дружбы, конечно, уже не было.

Компас в кармане согрелся.

Видимо, сейчас Морозников говорил правду. Был долг или нет, но квартиру отец действительно продал. Вот, значит, почему… И мне — ни полслова…

Я нахмурился.

— А потом вас всё-таки заставили прекратить поставки отцу? — спросил я.

— Заставили, — огрызнулся он.

Компас снова заледенел.

Неужели Морозников сам решил утопить отца, разорвав с ним контракт? Но почему? Не будет же «МагСервис» шантажировать такого крупного поставщика? У них масса взаимных обязательств…

— А порошок вы в мастерскую зачем подбросили? — спросил я в лоб.

— Какой порошок? — удивился он.

— А то вы не знаете? — я прищурился. — Да об этом весь город уже говорит.

— Я не выходил три дня, — начал вяло оправдываться Морозников. — У меня температура была тридцать восемь и два. Дочь привозила лекарства, вы можете у неё спросить… — Он посмотрел на моё скептическое лицо и добавил: — Я понимаю, что вы не обязаны мне верить.

— Не обязан, — кивнул я.

Вот только компас в кармане согрелся: Морозников и в самом деле не знал про порошок.

— Я с тобой вообще не хотел ссориться, — Морозников вдруг перешёл на «ты». — Такая маленькая мастерская, да пусть работает… Кто ж знал, что ты — весь в деда… Меня просили сначала вежливо, потом не очень. Пришлось подписать, а что бы ты сделал на моём месте?

Компас в кармане снова похолодел. Я достал его и положил на стол.

Стрелка под стеклом качнулась и замерла. Она смотрела на Морозникова.

Он тоже уставился на компас. Лицо у него изменилось. Он побледнел и стал выглядеть старше.

— Это Ивана вещица, — сказал он тихо.

Латунный корпус потускнел, но монограмма деда на крышке читалась чётко.

— Да.

— Он мне его показывал однажды. — Морозников не отрывал взгляда от стрелки. — Говорил, что компас находит скрытое. Я тогда не поверил. Думал, шутит.

— Он не шутил. Компас показывает, что вы мне врёте.

Морозников потёр лицо ладонями.

— Лучше бы ты продал мастерскую, парень, — пробормотал он. — Твой дед мне доверял. Мы двадцать лет с ним работали, а потом всё пошло на перекосяк… Я понимаю, что это ничего не объясняет. Жизнь, она очень сложная… Все эти его артефакты…

Я смотрел на Морозникова. На небритые щёки, на халат. На то, как он сидит чуть согнувшись, как человек, которому давит на плечи что-то невидимое.

— Пороговый знак пропустил бы вас в мастерскую, — сказал я. — Раз дед доверял. И вы могли принести туда немаркированный порошок.

— Да, — согласился он, и в этом согласии не было ни защиты, ни оправдания. — Понимаю, что это звучит как улика, но… Не тебе меня судить. Жизнь бывает очень жестока. Бывает так, что виноваты все и никто. Но порошок… Порошок я тебе не подбрасывал.

Он встал, показывая, что разговор окончен.

— Были вы в мастерской или нет, — я тоже встал, — в том, что случилось — есть и ваша вина. Я найду решение, не дам закрыть мастерскую. А вот что будете делать вы со своей грязной совестью?

Я взял в руки компас. Он был как ледышка. Надо же, как может изовраться человек который хочет себя оправдать.

Дверью я хлопать не стал.

Судить его — не моё дело. Компас явно давал понять, что Морозников как-то замешан в истории с мастерской. Пусть сам он там и не был, но знал что-то важное. Покрывал кого-то.

И ещё — зачем к Морозникову приходил Роман Викторович? Бумаги-то на столе лежали с логотипом «МагСервиса».

Но Роман Викторович — чужой нашему дому. А значит, в мастерскую он бы войти не смог…

Пазл не складывался. На улице уже почти стемнело. День в декабре уходит без предупреждения, пока ты занят другим.

Я быстро вернулся, вошёл в мастерскую, щёлкнул выключателем.

Кузьмич сидел на верстаке. Рядом с ним лежал пустой кулёк и стояло блюдце с молоком.

— Привет, — сказал я.

Он не ответил, но посмотрел на меня внимательно. Ждал, чего расскажу.

Я снял куртку, повесил на крючок. Сел на табурет у верстака, рядом с ним. Достал компас из кармана.

Стрелка качнулась и успокоилась.

— Морозников сказал, что не ходил к мастерской, — начал я. — Думаю — не врёт. И всё-таки он как-то в этом замешан. Грязный он какой-то.

Я не то, чтобы рассказывал — думал вслух.

— Понятно, что «МагСервис» давил на него. Он сломался, разорвал контракт. Сделал всё, что от него хотели. Но порошок подложил не он.

Я потёр висок. Где-то за окном проехала машина, полоска света пробежала по потолку и пропала.

— А ещё к Морозникову приходил сегодня Роман Викторович. Региональный менеджер «МагСервис Плюс» — тот самый, который мне предлагал продать мастерскую. Зачем менеджеру сетевого сервиса ехать к пожилому поставщику расходников? Что он там забыл?

Вспомнив новенькие коробочки с лекарствами и осенённый неожиданным подозрением, я вскочил и открыл ящик верстака, где лежала визитка регменеджера.

Достал и прочёл: «Роман Викторович… Кузнецов».

Мог он быть родственником Морозникова? А что, если он племянник и приходил проведать больного?

Я качнул головой: а зачем тогда документы с логотипом «МагСервиса»? И всё это «давление»? Оставил бы уже старика в покое…

Кузьмич молчал. Потом он кашлянул — тихо, с хрипом, но уже не так страшно, как вчера.

— Дед говорил, — произнёс он. — Морозников слабый человек, не злой.

Голос был хриплым, надтреснутым. Будто заводили механизм, который долго стоял без дела.

Я кивнул и достал телефон.

Набрал сообщение Пашке:

«Новая зацепка. Роман Викторович Кузнецов, регменеджер „МагСервис Плюс“, лично навещал сегодня Морозникова — нашего бывшего поставщика».

Отправил.

За окном было совсем темно, но спать я пока не собирался. Нужно было крепко поразмыслить перед понедельником и плохими сюрпризами, которые он мог принести.

Взял чистый лист и стал рисовать схему.

Известно: «Морозников не подбрасывал порошок».

Известно: «Роман Викторович зачем-то приходит к нему лично».

Интересно, а регменеджер знал, что Морозников — в списке доверенных лиц деда, что пороговый знак его пропустит? А если знал, то что? Что ему это даёт?

Я вздохнул, пора было ложиться спать. Завтра понедельник. МИББ сделает следующий ход. Нужно быть готовым и не делать глупостей. А для этого нужно выспаться.

Поднялся, проверил обогреватель — работает. Это мне от усталости зябко.

Выкрутил его на максимум, посмотрел, тянет ли кристалл. Манну такой нагрев выедает быстро, зато в мастерской стало гораздо теплее.

Кузьмичу тепло тоже понравилось. Когда я вернулся к верстаку, он допил молоко и устроился рядом с «печкой».

Я снова уселся за верстак. Компас не убрал, пусть лежит. Я пока не знал, куда он укажет дальше.

Поглядывая на компас, я стал разглядывать свою схему, пытаясь понять: ну зачем всё-таки приходил к Морозникову Роман Викторович, регменеджер «МагСервис Плюс»?

На чём ещё можно меня поймать? Итак уже обложили со всех сторон…

Ну не сыщик я совсем. Руками умею работать, это да. Любая диагностика, пожалуйста. Починю что угодно, ну, почти…

Но как диагностировать предателя или обманщика? И главное — как его починить?

Глава 18

Заснул я в этот вечер прямо за верстаком. На секундочку положил голову на руки, чтобы передохнуть, и провалился в сон.

Снилось мне что-то про трубы. Или про руны, уже не помню. Что-то куда-то текло, бурлило, прорывалось и било фонтаном. Да не просто так, а с каким-то противным зудящим шумом.

Я не сразу понял, что в сон проник телефонный звонок!

Дёрнулся так, что бумага слетела на пол. Кузьмич, он оказывается прикорнул рядом, открыл левый глаз и уставился на телефон с выражением, которое у людей называется «я тебя прокляну, если не заткнёшься».

Я схватил телефон. Экран светился: «В. Палыч». И время, конечно, тоже высветилось: 02:17.

— Алё, — хрипло сказал я.

— Тихонов, ты не спишь? — Голос у Виктора Палыча был бодрый, как будто он вообще не ложился. — Не разбудил?

— Нет, — солгал я автоматически.

Не знаю, поверил мне Виктор Палыч или нет, но уточнять он не стал.

— Слушай, Тихонов, — начал он, заметно нервничая. — Я тридцать лет в этом ЖЭКе. Видел всякое. Перемёрзшие теплообменники, домовых в глубоком ступоре, рунную плесень в подвалах на Садовой — помнишь, лет восемь назад было? Да нет, ты, наверное, уже уехал тогда. Неважно. Так вот: такого, как сегодня, я ещё не видел. Вернее, не слышал. Вот ты слышал, чтобы мана гудела в стенах?

Остатки сна разом слетели с меня.

— Нет, такого не слышал, — признался я. — Но… если контур так перегрет, он же сейчас рванёт? Может, я подбегу, послушаю?

— Да я пробежался уже по району. Измерил шум. Со схемой теперь сижу. Совсем не факт, что рванёт именно там, где шумит. Ищу узловые точки, где контур слабый.

— Нашли?

— Ориентировочно у меня пока три узловые точки в нашем районе, где скачет давление маны. И одна из них мне вообще не нравится. Я видел такое за пять минут до того, как в шестом доме на Речной лопнул распределительный контур. Тогда пять подъездов без обогрева остались на двое суток. А на дворе была зима, декабрь. Но тогда была одна узловая точка, а сейчас три! Если вовремя не купировать прорыв контура, весь район будет обесточен. Представляешь, что будет?

— Сейчас тоже декабрь, — проговорил я, пытаясь представить масштабы возможной аварии.

— Именно, — пригвоздил он.

Я встал.

— Ты официально звонишь?

— Нет, — вздохнул Виктор Палыч. — Это не моя компетенция. Магическая инфраструктура идёт через «МинМаг», а не через ЖЭК. Я к тебе неофициально обратился. Под свою ответственность.

Я помолчал секунду.

Виктор Палыч очень много для меня сделал. Я просто не мог сейчас от него отмахнуться. Да и не слыхал я ни разу, чтобы мана гудела по контуру. А что, если и правда рванёт?

— Схемы — это всё, что у тебя есть? — спросил я. — Присылай срочно.

— Свои наблюдения я там тоже тебе напишу. Смотри пометки на полях. Я не рунолог, но что видел — отметил на схеме.

— Понял, — сказал я. — Посмотрю. Может, пойму, насколько всё это опасно.

Он дал отбой.

Я опустил телефон и посмотрел на Кузьмича.

Домовой уже не дремал. Сидел прямо, нюхал воздух — ноздри чуть подрагивали, как у собаки, поймавшей след.

— Трубы гудят, — произнёс он. — Нехорошо это. Не было такого при твоём деде.

— Давно гудят? — спросил я.

— С вечера было немного, — сказал он, подумав. — Потом пропало. Теперь вот опять.

Телефон пиликнул, и я открыл почту.

Схемы Виктора Палыча пришли. Их пришлось распечатать для удобства. Они были с городского сайта, но с его пометками.

Сайт я тоже открыл на планшете и распечатки рядом пристроил. Рядом положил листок для заметок.

Кузьмич устроился на углу верстака и смотрел на схемы с видом кота, который понимает в происходящем больше, чем показывает.

Я взял карандаш и, подключив схему на планшете к автоматическому обновлению данных, стал изучать показания.

Магическая инфраструктура района — это не электричество, хотя похоже. Три магистральных контура, семнадцать узловых распределителей, сеть домовых веток.

Виктор Палыч в своих пометках на полях писал по-военному коротко: «скачок 14:22», «стабилизировалось», «опять скачет». Кое-где были просто стрелочки и крестики.

Перегрузки он зафиксировал в трёх точках. Они совпадали с узловыми распределителями на Заречной, Кленовой и на одном безымянном, номерном, который Палыч пометил как «старый ТП».

Допустим, что всё это в пределах нормы, и он перестраховывается. Большой износ сетей, зима, декабрь, все врубили тёплые полы и заклинания от сквозняков — потребление растёт, это ожидаемо. Я и сам сегодня поставил обогреватель на полную мощность.

Но что, если Палыч прав, и такая перегрузка опасна? Гудит мана — это же надо?

Я внимательно изучил все помеченные распределители, сравнил с нормативными значениями из справочника, который нашёл в недрах полки деда.

Справочник был семьдесят девятого года, но базовая физика маны с тех пор не поменялась. Колебания значений были в норме. Почти.

Кузьмич шумно принюхался.

— Опять гудит, — сказал он.

Я взял второй листок, начал накладывать временные срезы этих странных шумов.

Палыч сделал четыре замера… Я нарисовал график и уставился на него.

Интересное кино… Перегрузки шли не сами по себе. Они менялись синхронно — все три узла перегружались одновременно, с одинаковой динамикой. Это был не обычный зимний пик, когда утром потребление ползёт вверх равномерно по всей сети, а потом падает, когда люди массово уходят из дома на работу. Нет, тут что-то другое.

Я откинулся назад и посмотрел в потолок, чтобы шея чуть-чуть отдохнула. Четыре утра. За окном — полная тьма, ни одного огня в соседних домах.

Интересно, а как у нас ведёт себя буферный контур?

Я нашёл его на схеме — небольшой прямоугольник, помеченный «БК-7», соединённый рукой Палыча тонкими линиями со всеми тремя узлами.

В справочнике буферные контуры описывались как демпферы. Они принимают на себя излишки нагрузки, сглаживают пики. Стандартная магическая архитектура для жилых районов.

Только в схеме, которую прислал Палыч, буферный контур был почему-то без замеров. Он что, не догадался туда дойти?

Я перечитал его пометку рядом: «БК-7 — на техобслуживании с 27.11».

О-па, так он отключён! Это что же у нас, шесть дней без демпфера? Все пики нагрузки идут напрямую в узлы?

Я взял красный карандаш и обвёл центральный узел на Заречной.

Он был крупнее двух других. Главный распределитель для трёх жилых кварталов. По нормативам — запас прочности должен быть здесь двадцать процентов. Минус — износ. Минус — начало зимы.

Сколько там реальных процентов запаса осталось? Десять, пятнадцать? Или он вообще уже еле держит?

Кузьмич прошлёпал прямо по схеме и уселся точно на красный кружок.

— Здесь шумит, — сказал он. — Дед говорил — старая кладка, духи нервные. Лучше, говорил, не трогать эти старые сети. Ткнёшь — развалятся.

Я покивал. Старая кладка — значит, узел стоит на фундаменте ещё советской постройки, а то и царской. Старые материалы, старые руны, другая архитектура. Всё это держалось только потому, что никто не нагружал сверх положенного.

Но буферный контур снят на техобслуживание, и что-то оно затянулось. А тут декабрь.

Я дописал расчёты, поставил время — 04:17 — и подчеркнул последнюю строку дважды. Если нагрузка пойдёт вверх с утра — а она пойдёт, понедельник, люди включают чайники, греют машины, заряжают артефакты, — то к девяти-десяти утра узел на Заречной будет в красной зоне.

Может, выдержит. После нагрузка начнёт падать. А может, и не выдержит. Как повезёт.

Кузьмич согласно засопел и ушёл со схемы, уселся на углу верстака.

— Меньше суток, — сказал я вслух. — Что мы можем успеть сделать? Соседей обзвонить?

Стоп, есть же аварийная служба «МинМага».

Номер я отыскал на сайте. Набрал горячую линию.

«Здравствуйте, вы позвонили в Министерство Магии Российской Федерации. Наш режим работы — с девяти до восемнадцати часов. Ваш звонок очень важен для нас. Пожалуйста, перезвоните в рабочее время».

Я положил трубку.

Схемы лежали передо мной — покрытые карандашными пометками, исчёрканные красным. Красный кружок на Заречной. Пустая линия буферного контура.

Кузьмич задремал на верстаке, свернувшись у края схемы, а мне спать было нельзя.

Я написал Палычу свои выводы, но тот не ответил. Задремал, наверное, как я за столом, он же ещё и по городу бегал. Значит, звонить в аварийку придётся мне.

В девять ноль три я-таки дозвонился до дежурного. Молодой голос был чуть сонный, привычно-равнодушный.

— «МинМаг», дежурная служба, слушаю.

— Доброе утро, — сказал я. — Мастерская по ремонту магических артефактов, Тихонов. Хочу сообщить о потенциальной аварии на магической сети в Зареченском районе. Есть схемы, есть расчёты, есть конкретный перегруженный узел.

Короткая пауза. Щелчок — похоже, дежурный что-то записывал.

— Хорошо. Суть обращения?

Я объяснил. Буферный контур на техобслуживании с двадцать седьмого ноября, три узла работают без демпфера, центральный распределитель на Заречной — восемьдесят семь процентов нагрузки при норме шестьдесят. Декабрь, понедельник, утренний пик ещё не закончился.

— Понял вас, — сказал дежурный. — Вам нужно направить письменное обращение через портал госуслуг, раздел «Магическая безопасность», подраздел «Аварийные ситуации».

— Подождите, — сказал я. — Срок рассмотрения какой?

— Три рабочих дня.

Я посмотрел на красный кружок.

— У нас нет трёх дней, — сказал я спокойно. — По моим расчётам, узел войдёт в критическую зону к вечернему пику. И это — если утренний проскочим. Как минимум три квартала жилого района могут остаться зимой без света и тепла.

— Я понимаю вашу обеспокоенность, — голос дежурного стал чуть мягче. — Но без официального акта от лицензированного инженера-рунолога я не могу инициировать экстренный выезд. Только жалобу могу зафиксировать.

— Я мастер-артефактор.

— Какой у вас класс лицензии?

— Четвёртый, — сказал я. — Но лицензия сейчас временно приостановлена из-за жалобы.

— Тогда, к сожалению, — дежурный говорил с характерной интонацией человека, который зачитывает написанное, — ваши слова не имеют юридического веса для инициирования экстренного выезда. Третий класс и выше, с действующей лицензией. Таков регламент. Подайте обращение через портал — оно будет своевременно зарегистрировано и рассмотрено.

— Значит, если вечером рванёт, в системе будет зафиксировано, что я предупреждал?

Дежурный помолчал немного дольше обычного. Видимо листал инструкцию.

— Да, — сказал он наконец. — Считайте, что вы выполнили свой гражданский долг: звонки тоже записываются, а ещё я отмечу ваш сигнал в журнале. У вас — гражданский долг, у меня — инструкция, вы понимаете? Меня могут лишить премии, если буду действовать не по инструкции.

— А если рванёт? — спросил я.

— А это уже не моя вина. Я звонок принял, сигнал в журнале зафиксировал. Всё, как положено, понимаете?

— Понимаю. Спасибо.

Я положил трубку.

Кузьмич открыл один глаз.

— Три рабочих дня… — сказал я.

И посмотрел на схему. Регламент — это хорошо, конечно. Но он написан для стандартных ситуаций. А не для изношенных сетей, которые рвутся в понедельник утром, потому что кто-то снял демпфер на техобслуживание в конце ноября, не подумав, что на пороге декабрь.

В общем, зима, как всегда, наступила внезапно. Обычное дело, верно?

Я открыл ноутбук, зашёл на портал госуслуг.

Форма обращения грузилась медленно — видимо, с утра был наплыв. Я заполнил поля: район, адрес узла, номер схемы, дата и время замеров. В поле «Описание» вписал всё — и про буферный контур, и про динамику нагрузки за трое суток, и расчётное время критического превышения. Прикрепил сканы схем с пометками. Поставил галочку «Срочно. Угроза здоровью и жизни граждан».

Система подумала и выдала ожидаемое: «Ваше обращение зарегистрировано. Номер обращения: МБ-2023-47821. Срок рассмотрения: три рабочих дня».

Я сделал скриншот — время отправки 09:21 — и сохранил в папку с остальными документами.

Для протокола.

Посмотрел на часы. Ещё полчаса-час, и угроза переносится на вечер. Можно досидеть до десяти и немного поспать.

Только бы сейчас не явились из МИББ, только их мне сегодня и не хватало.

Свои проблемы казались мне теперь мелкими и неважными, хотя и назойливыми, надо сказать.

Стук в дверь раздался около половины десятого. Знакомый такой.

Лена вошла с термосом в одной руке и бумажным пакетом в другой. Посмотрела на меня оценивающе. Потом на планшет, где мигала схема с автоматически обновляющимися данными напряжения на городских сетях, на распечатки, придавленные по углам инструментами, кружкой и даже бракованным кристаллом-фиксатором.

— Я ещё в шесть утра увидела у тебя свет, — сказала она без предисловий. — Шла за молоком, думала — показалось. А теперь вот решила зайти. Ты что, не ложился сегодня?

— Ложился, но поспал немного совсем, — признался я.

На верстак ведь я тоже ложился, верно? Значит, поспал.

Лена поставила термос на единственный свободный угол верстака.

— Я сварила кофе.

Кузьмич на своём месте приоткрыл глаз, оценил обстановку и снова закрыл. Термос на верстаке его сегодня почему-то устраивал.

Хотел сказать что-то вроде «у меня всё нормально, не беспокойся» — но Лена уже стояла у верстака и смотрела на схемы с выражением человека, который видит не просто бумагу с линиями.

— Это магистральная сеть района? — спросила она.

— Она.

— Вот этот узел — на Заречной?

— Угу.

Она провела пальцем по линии, не касаясь карандашных пометок.

— Буферный контур снят? В ремонте?

Я посмотрел на неё с уважением.

Уточнил:

— На техобслуживании. С конца ноября.

— Понятно. — Лена сняла пальто, перебросила через спинку стула и снова потянулась к схеме. — А это что за нагрузочная кривая? Трое суток?

— Виктор Палыч прислал ночью. Данные с узловых датчиков.

— Ничего себе, данные, — сказала она.

Взяла карандаш с верстака, вытащила из принтера лист бумаги и начала что-то помечать.

— Ничего себе, ты в схемах разбираешься, — похвалил я.

— В аптеке своя подводка от городской сети. Я сама слежу за балансом — иначе при скачке магического напряжения настойки теряют стабильность. Три года назад был выброс на Садовой, у меня тогда столько зелий испортилось.

— Ты разбираешься в инфраструктурной рунологии?

Лена мельком взглянула на меня.

— Базово. Достаточно, чтобы не терять товар при чужих авариях.

Кузьмич одобрительно открыл и опять закрыл оба глаза.

Я тоже вытащил чистый лист и подключился к расчётам.

Лена перепроверяла расчёты нагрузки — методично, без суеты, сверяя каждую цифру с нагрузочной кривой и делая аккуратные пометки на полях. Я искал точки, где можно было бы вмешаться без лицензии третьего класса, без официального акта, без трёх рабочих дней регламента — и не находил ничего, что можно было сделать чисто и по правилам.

— Здесь перегрузка уже сейчас, — сказала Лена, не поднимая головы. — Утренний пик прошёл, но базовая нагрузка не упала. Смотри — линия не вернулась к норме.

— Вижу.

— Значит, к вечеру она, скорее всего, рванёт.

— Именно.

— Плохо, — сказала она просто.

— Ещё как плохо. А вечером будет новый скачок нагрузки и новые точки напряжения.

Кузьмич слез с верстака, прошёлся вдоль схемы, остановился у отметки на Заречной.

— Там ещё трансформатор старый, — сказал он хрипло. — Дед просил смотрщика поменять узел — не поменяли.

— Записано где-то у деда, что он давал рекомендации на замену узла? — спросил я.

— В тетрадке. В подвале.

— Понял, найду.

Лена подняла взгляд.

— Кузьмич, а в каком году примерно это было?

— Году в третьем от смерти деда, — подумал он. — Или четвёртом. Снегу тогда много было.

— Двадцать лет без замены, — сказала она и сделала ещё одну пометку.

Где-то между расчётом нагрузки третьего подузла и уточнением временного буфера Лена разлила по чашкам кофе, а Кузьмич получил блюдечко с молоком.

Кофе был горячий и пкрепкий. Растворимый я не любил, только такой.

Поднял большой палец, Лена улыбнулась мне и стала объяснять, почему её расчёт точнее моего на семь единиц.

Она была права. Я с готовностью это признал.

— Итого, — сказал я минут через сорок, откидываясь на спинку стула. — Вечерний пик начнётся в восемнадцать ноль-ноль, а максимум будет в районе девятнадцати тридцати. Без буферного контура узел уйдёт в критическую зону примерно к девятнадцати. Если нагрузка не спадёт — а она не спадёт, декабрь — дальше действуем по обстоятельствам.

— По каким именно обстоятельствам? — уточнила Лена.

— По критическим. Нужно готовиться: инструменты проверить, защитные руны наложить на одежду — мало ли какой там будет прорыв контура. Может, без магии и не подойдёшь близко.

— Тогда и поспать надо, — сказала Лена. — Это тоже хорошая подготовка.

Я посмотрел на схему. Восемнадцать ноль-ноль — это через восемь часов.

— Ладно, — сказал я. — Заканчиваем расчёты, а потом отдыхаем и готовимся. На всякий пожарный. Может, передохнёшь?

Но Лена долила себе кофе и снова взяла карандаш.

Палыч позвонил, прочитав, наконец, моё письмо. Я попросил его отдыхать и готовиться к вечернему пику.

Без десяти одиннадцать дверь открылась без стука.

Денис стоял на пороге в старенькой куртке, застёгнутой до горла, с рюкзаком из которого торчал термос. Волосы были мокрые — снаружи шёл снег.

— Я знаю про возможный прорыв, — сказал он. — Я с вами. Вот, я уже экипировался на случай аварии.

Лена кивнула ему, не отрываясь от схемы. Кузьмич покосился с верстака.

— Раздевайся, — велел я.

Денис снял куртку, повесил на крючок, подошёл к верстаку.

— В районном чате написали, — объяснил он, доставая тетрадь. — Что в подвале дома на Заречной домовой всю ночь скулил. Потом позвонил Виктор Палыч и стал придирчиво так расспрашивать, а пойду ли я сегодня в мастерскую, а может быть, я там нужен? Ну, я и сложил два и два.

Я подвинул Денису схемы.

— А ну, посмотри свежим глазом?

Денис смотрел долго. Я видел, как у него постепенно бледнеет лицо. Он хорошо учился, этот Денис. Теория у него была крепкая.

— Буферный контур, — сказал он наконец. — Вот здесь его нет. Почему?

— Не восстановили после планового обслуживания.

Денис поднял взгляд.

— Плановое обслуживание, — повторил он медленно. — Подождите.

Он склонился над схемой, проследил пальцем линию к центральному узлу.

— Вот, — сказал он и постучал по уголку листа, где мелким шрифтом шла служебная маркировка. — Здесь есть техническая пометка. Плановое техобслуживание центрального узла. Дата…

Он прищурился.

— Двадцать седьмого ноября.

— Это прошлая неделя, — сказала Лена.

— Прошлая неделя, — подтвердил Денис. — А отметки о проведении нет. Вообще. Либо перенесли, либо…

— Либо отменили, — закончил я.

Денис выпрямился.

— Если они сняли буферный контур под обслуживание и не вернули…

— Именно.

— Это же… это даже не халатность. Это вредительство какое-то. Преступление.

Денис сел на свободный стул, открыл свою рабочую тетрадь. Лицо у него закаменело.

— Буду считать резерв на случай, если придётся брать нагрузку напрямую, — сказал он деловито. — Какой у нас запас по компонентам?

— Есть кое-что, — сказала Лена. — Нужно посмотреть по списку.

Денис не стал спрашивать, будем ли мы вообще что-то делать. Хотя знал, что лицензия приостановлена, что официально мы вообще не должны ни во что вмешиваться.

Хорошие у меня друзья. Настоящие. Они, как и я, не могли бросить в беде совершенно незнакомых людей. Которые могут нас потом даже ругать, не понимая, что было бы, если…

— Ладно, — сказал я. — Считайте. А я подготовлю инструменты.

Я открыл верхний ящик верстака, потом нижний, потом прошёлся по полкам.

Диагностический амулет лёг в ладонь первым, без него тут никак. Дед помогал мне, хоть рядом его давно уже не было.

С амулетом я сумею увидеть движение маны в узлах. Это будет лучше любой диагностики. Быстро, объёмно. Такому зрению конкурентов в скорости диагностики нет.

Теперь — самые лучшие резцы. Они лежали по порядку, от крупного к тонкому. Протёр каждый ветошью, проверил кончик на свет.

Кристаллы-фиксаторы я отсчитал поштучно: их осталось всего шесть.

— Шесть кристаллов, — сказал я, не оборачиваясь. — Если понадобится больше — плохо дело.

— Записал, — отозвался Денис.

Я разложил всё на верстаке методично, слева направо, как дед учил. Смотришь и сразу видишь, что у тебя есть и чего не хватает.

Не хватало буферного элемента. Но это уже другой разговор. В мастерской такое хранить не положено.

Денис тем временем писал, не поднимая головы. Я мельком глянул через плечо — тетрадь была исписана мелко, с числами и стрелками.

— Вслух прочти? — попросил я.

— Стабилизирующие руны на точке входа — это я умею, теорию сдал на пятёрку. Временный буфер — в принципе знаю схему, но сам не делал ни разу. Заземляющий контур — делал на стенде, не в полевых условиях. Всё верно в теории?

— В теории — верно, — согласился я.

— Я этого не делал, но, если ты будешь рядом, справлюсь, — выдохнул Денис.

— Конечно, справишься, — кивнул я. — Тут без вариантов.

Лена вышла, накинув куртку, и вернулась минут через десять. В руках у неё была небольшая корзина, накрытая тряпицей.

— Концентрат маны, три флакона. — Она выставила их рядом с кристаллами. — Связующий раствор. Вот это, — она поставила четвёртый флакон тёмного стекла. — Бабушкин состав, я его три года восстанавливала. Но работает лучше фабричного.

— Лена… — замялся я.

— Что?

— Ты понимаешь, что я, возможно, всё это не верну в целости. Может, всё это придётся потратить.

Она посмотрела на меня спокойно и сказала:

— Я понимаю. Поэтому и принесла.

Кузьмич понюхал флакон тёмного стекла и одобрительно фыркнул.

Я отложил ветошь и повернулся к ним обоим — Денису, который закрыл тетрадь, и Лене, которая стояла с пустой корзинкой в руках.

— Значит, так, — сказал я. — Если официальный сервис приедет и справится — мы сидим здесь и делаем вид, что всё хорошо. Никакого вмешательства. Я не герой, и лицензию мне ещё восстанавливать надо.

— А если не справятся? — спросил Денис. — Или вообще не приедут?

— Тогда мы идём к узлу. Вот к этому. — Я ткнул пальцем в красный кружок на схеме. — Кое-что для экстренной диагностики у меня есть. Придётся применить метод деда. Без лицензии, без согласования, под мою личную ответственность. Мою, понятно? Не вашу. — Я поднял глаза. — Я хочу, чтобы вы оба это понимали. Если потом будут вопросы — вы помогали соседу в чрезвычайной ситуации, не более. Все решения принимал я.

Лена поставила корзину на пол и хитренько улыбнулась.

— Да я вообще только компоненты принесла.

Денис фыркнул, и этим разрушил весь мой пафос. Лена рассмеялась, и я тоже не выдержал.

Минут пять мы хохотали до слёз, выпуская всё напряжение последних часов. Потом я опомнился и взял телефон. Посмотрел на экран.

«МинМаг» не перезванивал.

Я написал повторное обращение, на этот раз коротко: узел на Заречной, нагрузка критическая, буферный контур снят с обслуживания в ноябре.

Отправил. Подождал. Статус «доставлено» сменился на «прочитано» — и больше ничего.

Развёл руками и убрал телефон в карман.

— Надо покушать и отдохнуть немного, — сказала Лена. — Идёте ко мне, мальчики. У меня борщ и тефтели с рисом.

Я кивнул. Что могли мы сделали, к возможному вечеру подготовились. Можно было и борща поесть.

И даже вздремнуть в кресле возле печки. У Лены — отличная печь.

А если придут из МИББ — то мастерская закрыта, они же сами этого хотели.

В мастерскую мы вернулись в восемнадцать часов, отдохнувшие и даже какие-то слишком спокойные.

Я снова проверил почту: ответа на жалобу не было.

— Что будем делать? — спросил Денис, устраиваясь у верстака.

— Пьём чай, ждём пика нагрузки, — сказал я. — Или рванёт, или обойдётся. Если обойдётся — я сяду за новое обращение в «МинМаг». Со всеми нашими схемами и указаниями рисков. А с утра поеду со всем этим в головной офис. Сетям нужен срочный ремонт. Иначе не сегодня, так завтра или послезавтра — но авария будет обязательно.

Лена поставила чайник, печенье она прихватило из аптеки, чудесное, с бадьяном. Такой запах разлился по мастерской, что заспанный Кузьмич выбрался из своего угла.

Время шло. Мы с Леной молча пили чай. Денис лопал печенье, поглядывал на часы и барабанил пальцами по верстаку.

Наконец стрелки встали на девятнадцать.

— Кажется, пронесло, — облегчённо выдохнул Денис.

И тут зазвонил телефон.

Конец первой книги

_______________________

Уважаемые читатели, спасибо вам, что были с нами. Команда Алексея Тихонова, состоящая из Кузьмича, Лены и Дениса и конечно же самого Алексея, готова отвечать на самые жёсткие вызовы судьбы. И первый из них пришёл со звонком телефона... Но подробнее про это будет во втором томе.

Второй том уже пишется, но мы вынуждены взять небольшую паузу в выкладке. Добавьте эту книгу в библиотеку и подписывайтесь на авторов, чтобы не пропустить объявление о старте второго тома.

С уважением и теплом, ваши Андрей Куняев и Ник Михайлов.