Не стреляй!

Конверт

Тёплый речной ветерок спугнул жару и подтолкнул к закату солнце. Погладил натруженные ноющие плечи, сделав боль даже немного приятной. Я шагаю с работы неторопливо — слегка удлинил свой путь, выбрав улицу вдоль реки. Народу навстречу попадается немного — только мамочки с колясками, да идущие с работы такие же трудяги. Кому-то просто киваю, а с кем-то здороваюсь за руку, перекидываюсь парой слов.

Зарплату опять задержали. Как я скажу Лине? Эти её вспышки гнева... Я не обижаюсь, знаю — не её это вина. Она ведь не всегда была такой. Но конечно же, я запаздываю не из-за этого. Просто погода уж очень хорошая — одно удовольствие прогуляться, а заодно и оглянуться на прошедший день. Движок никак не хотел запускаться. Но мы собрали по мастерской всё, что хоть как-то подходило. Что-то подточили, где-то заварили и заставили его работать! Да уж, пришлось повозиться.

Но вот уже и мой двор. Федотья Павловна с Прасковьей Филлиповной конечно же на посту. Денно и нощно несут вахту на скамеечке у детской площадки. Бинокль бы им. Полевой. Инфракрасный. Я здороваюсь, отмечаюсь — трезв как стёклышко. Бабушки одобрительно кивают — зачёт!

В подъезде прохлада, как будто и не было жаркого летнего дня. Выгребаю из ячейки газету и конверт из плотной бумаги. Заказное. Почтальон не застал никого дома — вот и бросил в ящик. А подписался за хозяев сам. Я качаю головой. А вдруг там что-то важное? Разве раньше можно было такое представить? Эх, и куда страна катится...

Я пытаюсь аккуратно вскрыть конверт, но руки дрожат и бумага идёт рваными краями. Заполненный на машинке бланк. "Извещаем вас, что согласно вашему заявлению… в соответствии с записью…". Нет, это читать невозможно. Главное — вот: "... готовы принять Ярош Л.А. на курс лечения… вам следует прибыть в приёмное отделение … числа". Наконец-то Линочку берут! И дальше, дальше… "При себе иметь…" Долгий список и только в самом низу: "…оплаченную квитанцию на сумму…". Я читаю ещё раз, указательный палец ползёт по цифрам. Ошибки нет — цена выросла почти втрое. Возвращаюсь к дате. Это же получается через две недели? Руки бессильно опускаются. Как собрать такие деньги в срок? С этой угрюмой мыслью я поднимаюсь по лестнице и открываю дверь.

Картошки

— Лина, я дома! — кричу из прихожей.

— Отлично! — доносится с кухни. — Картошку почисти.

Ну вот, с порога запрягли. Впрочем, помочь с ужином и в моих интересах — челюсти с голодухи уже пытаются жевать слюну.

— Ладно, сейчас! Разуюсь только, да руки помою.

На кухне Лина встречает меня доброй улыбкой.

Она крошит овощи. Я встаю рядом к раковине, в которой уже лежат картошки в необходимом для ужина количестве. Мы слегка шутливо толкаемся, но не потому, что мешаем друг другу. Просто нам нравятся эти касания. Наконец я не выдерживаю и обнимаю любимую за талию, губами прижимаясь к шее под самой границей волос.

Лина фыркает и делает вид, что пытается высвободиться, но ей никак не удаётся спрятать улыбку.

— Прекрати. Чисти, давай.

— А нечего больше, смотри, — я киваю на раковину, в которой горка картофана сильно убавилась, — почти половина ушла в мусор вместе с очистками.

— Не, этого не хватит. Принеси ещё.

— Ладно, — я размыкаю объятия. Но перед этим, Лина успевает откинуть голову так, чтобы я ещё раз ткнулся губами в её шею.

В прихожей натыкаюсь на Антона. Стоит в дверях и смотрит исподлобья так, как будто не решается что-то сказать.

— Привет, пап!

— Привет. Как в школе дела?

— Всё норм, — парень зыркнул и сразу опустил глаза.

Не хочет говорить — так не хочет. Я натягиваю кеды.

— Пап, а ты куда?

— В сарай за картошкой.

— Я с тобой.

Мы идём к ряду сараев на заднем дворе. Вот и наш. Чтобы добраться до картошки, надо поднять тяжеленный фанерный щит, служащий крышкой для подпола и защитой от грызунов. Только мышам об этом сказать забыли.

Наполняем кастрюлю, которую в качестве мерника вручила Лина. Теперь щит на место и можно возвращаться, но Антон тормозит у дверей.

— Пап, а что это за конверт в прихожей?

Чёрт! Как же я мог его там забыть?

— Ты прочитал?

— Д-да.

— Ладно. А куда потом дел?

— Положил в ящичек для ключей.

Хорошо. Значит Лина не найдёт. Сначала нужно крепко подумать, обойти друзей, прежде, чем ей показывать.

— Папа, — сын старательно прячет глаза, — маме нужно лечение?

— Да, сынок. Маме придётся лечь в больницу на пару недель. Но мы же с тобой справимся?

— Справимся, конечно. А что? Что случилось? — в глазах Антона испуг.

— Мы очень хотели, чтобы ты появился. Ты же знаешь, как мы тебя любим?

Тоник кивнул, но не проронил ни слова.

— Ну вот. Только у нас сначала долго не получалось. Нам пришлось… в общем, мама пила много всяких таблеток, и они не всегда были безвредными. И потом, когда ты родился, она долго приходила в себя. Но до конца так и не поправилась. Тогда это просто не умели лечить как следует... мама ведь поэтому у нас и вспыльчивая такая, понимаешь?

Сын опять кивнул.

— Но сейчас новый способ придумали. Маму можно вылечить. Полностью. Пока только в Москве. Мы сразу встали на очередь, как узнали. Три года ждали, и вот — письмо.

Антон на секунду задумался, а потом заулыбался во весь рот.

— Здорово! Конечно, мы справимся, пап! Будем всё вместе делать по дому, ходить на рыбалку. Пойдём, расскажем всё маме! Или ты уже показал письмо? Но… — улыбка Антона исчезла, — ты хотел его спрятать? Почему?

Вот и приехали. Руки ходуном заходили. Пришлось поставить кастрюлю на стремянку, чтобы не рассыпать картошку.

— Понимаешь, сын, не всё так просто…

— Нет, не понимаю! — перебил Антон, — чего тут сложного? Мама будет здорова! — парень понял мои сомнения по своему, — А мы справимся, вот увидишь. Я буду помогать тебе во всём. И поведение исправлю, и в школе постараюсь. Обещаю! Слово даю.

— Сын, ты видел, сколько нужно денег?

— Видел. Ну и что?

— Сначала надо найти такую сумму…

— Маме нужно лечение, а ты о деньгах? Деньги — грязь, мы найдём! Я продам свою Дэнди, меня Даник давно просит, — уже тише, — И картриджи все тоже... — мальчишка поник совсем, — сейчас вернёмся и поищу у себя, что ещё можно продать.

Мальчик опускает голову, руки повисают как плети. Я пытаюсь найти слова и не нахожу. Так и молчим. Антон поднимает глаза, смотрит в упор. Кулаки сжимаются.

— А ты иди на работу к своему начальнику! Тебе сколько не платят уже? Три месяца? Ну вот и потребуй. Пусть отдают, гады. Мама болеет, а они… — слёзы блестят у мальчишки в глазах, — а ты? Ты же сам меня учил — мужик должен то, мужик должен сё, а сам? Ты… ты просто маму не любишь!

Антон кидается к выходу, по дороге свалив несчастную кастрюлю. Я не останавливаю — что я ему скажу? Он кругом прав. Сажусь на корточки, чтобы собрать картошки.

«Ничего, выкрутимся! Всегда как-то, да находили деньги — и сейчас найдём. Вот только сумма…»

Урод

— Чего так долго? — жена разве что не рычит.

Я не обижаюсь. Знаю — нужно просто подождать минут пять, и Лина отойдёт. А пока говорить поменьше, а молчать побольше.

— Да пока подпол открыли, пока хорошую отобрали…

— А где Антон? Какого чёрта он болтается без дела? Пусть хоть тарелки поставит.

— Да ушёл куда-то. Не знаю.

— Как это, ушёл? Мне его на ужин теперь что, по всему посёлку отлавливать?

— Да будет тебе, Лина. Походит, походит, да и вернётся. Ну куда он денется? А поужинает позже.

— Я персонально никого тут кормить не собираюсь! Что я, весь вечер на кухне торчать должна? Я тоже отдохнуть хочу.

Я молчу, надеясь, что пожар утихнет сам собой, как всегда и бывает. Не в этот раз. Лина подозрительно смотрит на меня.

— И чего это он ушёл? Ты его обидел?

— Не обижал я его…

Но она не слушает.

— Тоша две пятёрки сегодня из школы принёс, а тебе бы только цеплять парня, — Лина заводится всё больше, — урод!

Смотрит как на врага. Я знаю, это всё шальные гормоны и щитовидка, но обида уже подняла между нами прозрачную стену и теперь не даёт мне подойти к жене, успокоить, найти правильные слова.

Ужинаем мы молча. Я собираю тарелки и так же молча мою посуду. Приступ прошёл. Но…

«Не буду пока её трогать, пусть успокоится. Тогда всё объясню". — вру я себе, прекрасно понимая, что нужно помириться. Но обида шепчет: "Пусть. Пусть помучится».

Я накидываю куртку и уже в дверях бросаю:

— Прогуляюсь!

Чапок

«Нажрусь. Вот точно нажрусь».

— Иваныч, здаров! Ты куда? — окликает знакомый голос.

Мишка, одноклассник. Мелкий, худой и чернявый — какой был в школе, такой и остался. Вот только одежонка давно не стирана и вся в репьях, да руки трясутся от вечного перепоя.

— Привет, Миха. В чапок.

— О! Так нам по дороге! — радостно улыбается Мишка.

Конечно, по дороге. В чапок тебе всегда по дороге.

Я вздыхаю. Всё равно не отвяжется. Да и не хочется мне оставаться одному сегодня. А одноклассник — какая-никакая компания. К тому же балаболит он за двоих, и говорить особо не придётся.

— Ну, пойдём.

— Пошли, пошли. — Мишка сучит руками в предчувствии халявы. — А в посёлке-то, такого-всякого происходит, ты в курсе?

Не зря у Мишки погоняло «репродуктор». Он знает все последние новости.

— Нет, не в курсе.Расскажешь?

— Да без вопросов.

Чапок утопает в непроглядном дымище. Хоть огни и туманный горн включай.

— Иваныч, смотри, столик в углу освободился. Прём туда!

Протискиваемся сквозь толпу, изредка кивая знакомым.

Мария выплывает из дыма, напоминая тяжёлый крейсер, маневрирующий среди канонерок.

— Закусывать будете? — спрашивает, не глядя на нас.

— У меня яблоки есть. — шепчет Миха.

— Нет. Неси бутылку водки. Закрытую.

— Ну конечно, — Маня окидывает нас презрительным взглядом, — «лошары!» — и снова скрывается в дыму.

— Так вот, новости. В гостишке аж три номера заняты, прикинь! — Мишка победно смотрит на меня.

— Опять кому-то над курганом НЛО померещилось?

— Не. Вроде, нет. — трясёт головой, отбрасывая лишнюю мысль, — Короче. Одного японца ты знаешь.

— Ага.

Это Сакишита. Сухощавый, неопределённого возраста азиат. Бизнесмен, как он говорит. Не знаю, какой уж тут у нас бизнес, но ведёт он себя тихо, никому не мешает. Все давно уже к нему привыкли.

— А вчера приехал ещё один! Тоже косоглазый. Ходит в чёрном плаще, это в августе-то, прикинь.

Мария проявляется из дыма, не глядя на нас, ставит на стол бутылку, две рюмки и также молча удаляется.

— А третий?

— Третий? — Мишка теряет нить разговора, увидев водку.

— Ты сказал, три номера в гостишке заняты.

— Точно! Забыл. — Мишка демонстративно бьёт себя по лбу, — Этот приехал позавчера. Моцик у него клёвый. Весь переделанный, я даже сразу и не понял, что это Иж. Болтается по городу, в ментовку ходил зачем-то.

Мишка наклоняется ко мне и переходит на шёпот:

— А ещё он с ведьмой мутит.

— С Ингой?

— Ну да. Они тут ворковали на днях. Но о чём, никто не знает. — Мишка уже открыл бутылку, разлил водку по рюмкам и теперь елозит от нетерпения. — Ну что, вздрогнули?

— Вздрогнули. — я с усилием проталкиваю в пищевод отраву. — Гх-де яблоко?

«Спирт, причём дерьмовый», — отмечаю механически.

— После первой не закусывают. — Мишка разливает по второй и режет на дольки яблоко. — Первая прошла, за собой вторую позвала. Будем?

А почему бы и нет?

— Будем!

Спирт дерьмо, зато эффект от него мгновенный. Предметы вокруг теряют резкость, а чапок начинает слегка покачивать. Мишка откидывается на спинку стула и принимается с хрустом жевать четвертинку яблока, но желание общаться неистребимо. Он мотает головой, пытаясь проглотить нажёванное.

— Это не моё дело, Иваныч, но что-то твой больно часто трётся вокруг Каравая. — Мишка наконец справляется с яблоком и вытирает рот рукавом.

— Так он же сидит.

Максим Караваев или просто Каравай — тот ещё генератор проблем. Весь посёлок вздохнул с облегчением, когда год назад он наконец приземлился на тюремную койку.

— Да уже неделю как откинулся. По УДО. Он теперь с Сакишитой.

— Понятно. — я машинально хлопнул придвинутую мне рюмку.

«Только этого не хватало! Нашел себе мой дружков».

— А что Антон?

— Да я толком не знаю. Там не только твой, ещё Данька с Аликом. Вся тройка. Они… — Мишка вдруг разворачивается ко входу, на лице его играет пьяная улыбка, — Ну ты посмотри, кто к нам пришё-ол!

В дверях стоит Инга. Свет падает так, как будто это она сама светится, а вовсе не уличный фонарь за её спиной.

Бухарики расступаются, освобождая для Инги столик и пространство вокруг. Она присаживается, безразлично оглядывает синий от табачного дыма зал и тоже закуривает. Только сигаретки у неё тонкие и длинные, как карандаши. И откуда только берёт? В нашем «сельпо» таких не купишь.

Красивая баба! Всё при ней. И лицо, и фигура. А только никто её клеить не пытается — опасаются. А после того случая с Валькой из овощного, даже и подходить боятся. Одно слово — ведьма. Вот так сидит и смолит свои "карандашики" в гордом одиночестве.

Мария торопится к её столику на полусогнутых. Даже объёмом как-то меньше стала, утянулась. Инга кидает пару слов и качает пальчиком, отпуская официантку, а потом лениво обводит взглядом зал. В какой-то момент я понимаю — она смотрит прямо на меня. Еле заметно кивает. Чего это? Мы едва знакомы. Я киваю в ответ, но ведьма уже повернула голову в другую сторону.

— Иваныч, давай! — Мишка держит полную рюмку у рта и причмокивает от нетерпения.

— Ты пей, я не буду. Расхотелось что-то, — я достаю из кармана мятую бумажку и кладу на стол. — Вот, тут хватит. Бывай.

Встаю и, не оборачиваясь, проталкиваюсь к выходу.

Инга

Чистый воздух шибает не хуже палёной водки.

— Пётр, постой!

Делаю разворот, с трудом выходя из опасного крена, выр-равниваюсь…

Инга! Стоит и лыбится.

— Ну и чего, ведьма, вылупилась? Я тебя не боюсь.

Инга улыбается:

— И правильно. Чего нас бояться? — она смеётся. — Я вот сказочку тебе рассказать хотела.

— Староват я для сказок, да и не до того мне, — я пытаюсь развернуться, но ноги прилипли к земле и не слушаются. После третьей попытки сделать шаг, сдаюсь.

— Ладно. Рассказывай раз уж так.

— Да сказочка всё та же. Собрался наш Иван-дурак в поход, чтобы всех победить… — ведьма споткнулась, — Вот только, Иван ли он был? Не помню. Но дурак — это точно.

Почему-то становится обидно. За Ваню. Чего сразу дурак-то? Ведьма пялится на меня, как будто первый раз видит.

— Кого побеждать-то собрался, добрый молодец? Молчишь? Сам не знаешь? То-то и оно.

— Оно — в штано, — невлад бормочу я.

— Будешь встревать — рот залеплю, — не меняя тона, продолжает ведьма. — И пришёл наш герой к развилке дорог. А там — камень. И написано на нём… что в сказках на камнях-то пишут, Пётр?

«Что за ерундой мы маемся посередине улицы?»

Я вздыхаю, всё равно ж не отпустит, пока не наиграется.

— Налево пойдёшь — коня потеряешь… Прямо пойдёшь — смерть найдёшь… Направо… Не помню… Тоже ничего хорошего.

— Вот именно, Ваня. То есть, Петя, извини. Верно ведь — ничего хорошего, куда ни иди. И что же делать?

Что-то мне сказка эта уже надоела.

— Да наплевать на камень и идти туда, куда сердце подскажет. Всегда так было, другой дороги нет.

— Да почему же? — вскидывается Инга, — Есть! Конечно, есть! Можно и никуда не ходить. Обождать денёк-два, на дачу съездить, свежей картошечки подкопать. А то ведь старая-то совсем сгнила. А там оно, глядишь, и само рассосётся, — ведьма смотрит на меня и ждёт ответа.

А я не знаю, что сказать. Добрый молодец, камень, картошка. Гнилая. Чего наплела? Ни черта не понять.

— Ты это, ноги мои отпусти, да я пойду своей дорогой, слышишь?

— Слышу, — Инга кивает, — Похоже, и правда нет другого пути . Попрёт наш дурак, не остановишь. Ну что же, — поводит рукой, — Иди!

Ноги отпускает. Я переминаюсь для проверки. Начинаю ра-азвор-рот…

— Пётр!

«Сто-оп-машина!»

— Ну что ещё? Достала уже!

— Как же ты в таком виде Лине-то покажешься? — ведьма проводит рукой по моему лицу. Качка сразу прекращается, всё вокруг вдруг обретает невероятную резкость. Я отчётливо вижу лапки морщинок в уголках её глаз.

— На вот ещё, орешки. От запаха.

— Спасибо. Так я пойду?

— Иди - иди, добрый молодец. Что уж с тобой поделаешь?

Всё будет хорошо

Лина пишет акварелью портрет по фотографии. Неплохая подработка для учителя рисования.

Кидает на меня косой взгляд, но молчит. Молчу и я. Уже не из вредности, просто не знаю, что ждать на этот раз.

— Где ты был? — во взгляде и страх, и просьба: «не делай так больше».

Я вздыхаю с облегчением. Кажется, ураган поутих.

— Да Мишку Камарина встретил, зацепились языками.

— И что он? — Лина кидает беспокойный взгляд, но быстро успокаивается. Муж трезв.

— Да всё такой же. А вот в посёлке новости. Какой-то приезжий в гостинице. Ты знала? Только приехал, а уже крутит с Ингой.

— Нет, не знала. А ещё, что рассказывал?

— Да вроде всё.

Лина откладывает кисть и подходит ко мне. Не даёт отвернуться, обнимает за шею. На лице виноватая улыбка и в глазах: «прости меня, любимый». Но губы произносят:

— Извиняйся!

Интересно, за что же? Я вздыхаю, но спорить не собираюсь.

— Прости меня, пожалуйста.

— Ладно уж, прощаю на этот раз, — я пытаюсь высвободиться, но Лина прижимается ещё крепче, — больше не будешь так себя вести? Обещаешь?

— Обещаю.

Её пальцы уже забрались под рубашку и опускаются всё ниже, а губы тянутся к моим губам.

Наконец Лина слегка отстраняется, берёт за руку и тянет в спальню.

— Пойдём.

Я ложусь на кровать, она садится сверху. Расстёгивает халат, открывая крупные, тяжёлые груди с набухшими сосками. Я глажу их, задевая соски подушечками пальцев. Мы замираем в поцелуе, и только наши руки живут своей жизнью.

Лина дышит всё тяжелее. Я опускаю руку ниже и слышу в ответ лёгкий стон. Любимая совсем готова. Она слегка приподнимается, и я осторожно вхожу.

Лина кончает почти сразу. Я ненадолго останавливаюсь, стараясь успокоится, а потом переворачиваю её на спину. Постепенно разгоняю темп до предела. Стоны, ласковые слова слетают с наших губ, переплетаясь, сливаясь в извечную песню любви. В этот раз вершины мы достигаем вместе.

Мы лежим рядом в обнимку и просто улыбаемся друг другу. Лина произносит:

— Как хорошо было. Только… Почему мы не делаем это почаще?

Я отвечаю почему-то басом.

— А я что? Я готов хоть каждый день.

Любимая радостно смеётся в ответ. Мы гладим и касаемся друг друга, но вскоре затихаем…

Голос любимой возвращает меня из дрёмы.

— Ты спишь уже? Ничего, если я посмотрю свой сериал тихонько?

— Да, сплю. Устал я что-то сегодня. Ничего…

Я поворачиваюсь на другой бок и засыпаю с одной простой мыслью:

«Всё будет хорошо».

Деньги

Солнце прошивает даже плотные занавески. Птицы гомонят, как ненормальные. Я медленно просыпаюсь с простой и приятной мыслью: «сегодня суббота».

Лины уже нет в кровати, но она дома — гремит чем-то на кухне. Можно было бы ещё поваляться, но мочевой пузырь зовёт на встречу с унитазом. Делать нечего, придётся вставать.

Дверь в Тошкину комнату открыта настежь, но сына нет. Я вспоминаю вчерашнюю ссору, приходит тревожное: «он что, дома не ночевал?». Иду на кухню.

— Привет!

— Привет. — отзывается Лина. Она встречает меня такой доброй хорошей улыбкой, что сразу становится легко на душе. Значит, всё в порядке. Я успокаиваюсь, но всё равно спрашиваю:

— А где Антон?

— Да он с самого утра с мальчишками в какой-то поход собрался. На озеро, что ли? Даже не позавтракал, схватил рюкзак и убежал.

Я стряхиваю с себя последние обрывки вчерашних воспоминаний, обнимаю жену и целую в макушку. Волосы Лины пахнут… да разве подберёшь слово? У волос любимой женщины свой, неповторимый аромат.

— Завтракать будешь? Что хочешь?

— Что дашь — то и буду.

Лина нарочито хмурит брови, как будто сердится. Вздыхает.

— Есть вчерашние сырники. Подожди, я подогрею.

— Не надо, так ещё вкуснее.

Тарелка быстро пустеет. Я поглядываю на холодильник, раздумывая, не взять ли добавку, но со вздохом откладываю вилку. Надо Антохе оставить, он сырники тоже любит.

В прихожей хлопает дверь. А вот, кстати и он! Лёгок на помине.

— Мам, пап! — Антон замирает в дверях кухни и молча смотрит на нас исподлобья. Я тоже молчу. Обстановку разряжает Лина:

— Антон, сырники будешь?

Парень отрывается от проёма.

— Нет. Да. Потом. Пап… — он застенчиво улыбается. Я уже знаю, что сейчас будет, поэтому тоже улыбаюсь навстречу:

— Ну чего?

— Извини меня за то, что я вчера тебе нагрубил.

— Ладно, проехали.

Антон как-то боком подходит ко мне и неуклюже пытается обнять. Я хочу ответить, но мальчишка быстро отстраняется. Возраст такой, «телячьи нежности» у них не в моде. Однако вздох облегчения и счастливая улыбка выдают его с головой.

— Мам! — Антон раскрывает рюкзак и достаёт из него пачку… — Смотри! Деньги!

Купюры по пятьдесят рублей, много. Все новые, будто только из банка. Антон кладёт их Лине в руки.

— Тебе, на лечение. Тут хватит, даже с запасом.

— Лечение? Какое лечение? — жена с недоумением вертит деньги в руках, — Ты где это взял?

— Какая разница? Занял. — улыбка сына тает, уступая место пониманию и гневу. — Отец, ты так до сих пор и не сказал?

— Что не сказал? — Лина отрывает взгляд от денег.

Теперь и Лина, и Антон смотрят на меня в ожидании. Но мой взгляд съезжает куда-то в сторону, руки сами лезут в карманы, а потом прячутся за спину…

— Вчера письмо пришло из больницы. Тебя берут. Думал, попозже, когда… — я обрываю себя на полуслове, потому что в голове всплывают слова Мишки в пивной о Каравае и Сакишите. Сейчас это главное. — Антон, ты с кем связался? Эти деньги нужно вернуть. Немедленно.

— Ничего я возвращать не собираюсь, я их отработаю, нет проблем. — мальчишка сжимает кулаки — сдаваться он точно не намерен.

И вот тут меня пробирает по настоящему. Что это за работа такая для малолетки нашлась?

— Маме нужно лечение, — цедит парень сквозь зубы, — Ты что, не понимаешь?

— Понимаю, но не это сейчас главное…

— Да нет, отец, это и есть главное. А ты… да что с тобой говорить? Я вчера уже всё сказал. — Антон презрительно отворачивается. — Мама, всё будет хорошо, вот увидишь. Ты только не волнуйся.

Лина какое-то время смотрит на сына, потом на деньги. Наконец решает.

— Антон, деньги нужно вернуть. — она суёт ему пачку и отводит взгляд.

— Да вы что? Я же для вас… для тебя… — Антон отталкивает мамины руки. — Да идите вы оба... знаете куда?

Сын бросает деньги на пол и вылетает из комнаты. Хлопает входная дверь. Мы с Линой стоим и смотрим друг на друга. А на полу, ровно между нами, лежит пачка новеньких пятидесятирублёвок.

— Пётр, ты знаешь, где он взял эти деньги? Их надо вернуть.

— Догадываюсь, — я поднимаю пачку с пола.

— Это всё ты виноват. — Лина распаляется на глазах, — распустил парня. Антон то, Антон сё. Возишься с ним, как с девчонкой, а он на шею сел. Вот и результат. Ты не отец, а тряпка!

— Это неправда.

— Правда! — она уже кричит, — Почему ты мне не рассказал про конверт?

— Хотел сначала найти деньги, а потом уже… конверт Антон сам нашёл… — я мямлю что-то и понимаю, что не смогу сейчас всё объяснить.

— Ты его любишь, а меня нет — вот почему! Урод! Скотина! Тряпка! Ты никого не любишь, только себя!

— Лина, я тебя люблю.

— Чего же тогда прятал всё? — Лину мотает, как на американских горках. — А… Ну да, зачем жене лечение! Хочешь, чтоб я сдохла, да? Избавиться от меня решил. Чтоб местечко для другой освободила. Ты… ты от меня уходишь?

— Да что за чушь? Нет у меня никого, и уходить я никуда не собираюсь.

Лина не слышит. Она отгородилась от меня, завернулась в свои страхи, как в кокон. Сейчас доказывать что-то бесполезно. А вот деньги нужно отдать. Немедленно. И с Караваем поговорить по душам.

— Я пойду, решу с деньгами и вернусь. Тогда поговорим, ладно?

— Иди, — Лина не смотрит на меня. Голос упал почти до шёпота, в нём — пустота. У меня переворачивается сердце, но больше тут ничем не поможешь.

Я молча иду вон из квартиры.

По морде!

Каравай значит при Японце. Хорошо. Ноги сами несут меня к гостинице.

У входа все трое. Сакишита на ступеньках, Каравай курит в сторонке, а незнакомец в плаще стоит рядом с японцем. Он, как могильная плита, весь чёрный.

Я беру Каравая за плечо.

— Макс, дело есть.

— Иваныч. Чего тебе? — Каравай поворачивает только голову.

— Отойдём. Нужно поговорить.

— Некогда мне. И базарить нам не о чем. — Утырок отворачивается.

— Ещё как есть о чём. Ты в какое говно моего сына втянул, урод? Совсем края потерял?

Я вытаюсь развернуть Каравая и… асфальт уходит из-под ног.

Нос сразу начинает хлюпать кровью, перед глазами всё плывёт. Харя Макса надвигается почти вплотную. Он шепчет:

— Не лезь в это, гнида. Ещё раз сунешься, убью. Понял?

Вот гад. Да я же тебя знал, когда ты под стол пешком ходил. Не ожидал, что ты так оборзеешь — вот и пропустил удар.

Я растираю рукавом кровь и делаю вид, что всё ещё плыву, тем временем разглядывая всю троицу из-под руки. Ну, Японец вроде угрозы не представляет. Не боец, по позе видно. А вот Чёрный — явно профи. Взгляд цепкий, врасплох не застанешь. Но хуже всего то, что он прячет под плащом. Что-то короткое, скорее всего обрез.

— Это кто? — Сакишита подал голос.

— Отец Антона. Какие будут распоряжения? — лебезит Каравай.

— Никаких. — отвечает японец сухо, с сильным акцентом. — Оставь его. Угрозы не представляет. Бесполезен. Нам скоро надо быть у аномалии. Пошли.

Японец с Караваем уходят вверх по улице, а Чёрный ещё какое-то время наблюдает за мной прежде, чем уйти.

Когда они скрываются за углом, я запрокидываю голову, чтобы унять кровь. В таком вот положении башкой к небу, и встаю.

Аномалия. Поляна в лесу с вечным, никому не нужным клочком тумана посередине. Что они там нашли? Вот и выясню. Я знаю, где это. Все в посёлке знают. Значит, мне туда. Кровь наконец останавливается, я набираю ход.

Не стреляй!

Я наконец вываливаю на опушку. Передо мной — та самая поляна. Кривенький дичок яблони не спутаешь. Вся троица тут. Стоят чуть в сторонке, а среди тумана…

Мальчишки! Мой Тоха и его друзья. Они держатся за руки и, кажется, что-то поют. Или выкрикивают? Я всматриваюсь и понимаю, что происходит что-то странное. Туман на глазах плотнеет, а дети, наоборот, становятся похожими на полупустые прозрачные оболочки. Ещё несколько секунд и они пропадут совсем.

— Антон! Антон, постой!

Чёрный стремительно разворачивается в мою сторону. Из-под плаща на меня смотрит дуло.

Темнота. Такая тёплая, уютная. Я с трудом заставляю себя вернуться — там мой сын!

Резкая боль терзает плечо, как будто в него воткнули раскалённый гвоздь. Перед глазами плывёт.

Я пытаюсь встать, но не могу. Не получается даже перевернуться на живот. Всё, что выходит — это выдавить из непослушных губ навстречу бездонному небу: «сынок, не уходи…».

Но возвращается тьма. Бесконечное спокойствие... Даже боль утихает. Только где-то далеко-далеко маленькая иголочка всё ещё терзает беззащитную душу:

«Не смог. Не успел».

Конец.

Кто-то меня зовёт? Кто там, далеко за спиной?

— Папка! Ты жив?

Сын… Тошка… Я должен… должен что-то сделать. Вот, для начала, — хотя бы открыть глаза.

— Живой! — всхлип, — папа, ты что наделал? — лицо сына нависает надо мной.

Наделал. Что все мы натворили? Сколько надо лет и ошибок, чтобы кончить вот так, здесь — на чёрной земле безымянной поляны?

— Пить хочешь?

И правда, очень хочется пить. А ещё холодно. Киваю одними глазами.

— Сейчас, сейчас, — сын скидывает рюкзак, достаёт флягу. Приподнимает мне голову, — Вот. Пей!

Я делаю несколько глотков, а потом обвожу взглядом поляну. Японец и Каравай стоят руки за голову, а незнакомый парень держит их на мушке старинного люгера.

Он-то тут откуда взялся? Хотя… а вон и «Плащ». Громила лежит сломанной куклой.

Лицо сына закрывает обзор.

— Папа, ты лежи тихонько. Береги силы, подмога уже близко. Слышишь?

И правда, вой сирен, он приближается. Но глаза закрываются сами, помимо моей воли. Последнее, что я слышу — крик сына:

— Даник! Пожалуйста! Сделай что-нибудь!