Не смотри

Глава 1

Посвящается моей сестре

___

Орёт пожарная сигнализация, эхом разносясь по белым сводам станции, но рёв напуганных людей заглушает сирены. Юна с трудом держит сестру за руку, с силой сцепив пальцы: стоит ослабить хватку лишь на мгновение, и толпа разнесёт их в разные стороны.

Девушка бросает взгляд на табличку с направлениями движения — им направо. Оборачивается на сестру — та испуганно смотрит на неё в ответ. В её глазах Юна читает тот же вопрос, что вертится у неё в голове: «что происходит?».

Но это сейчас не важно. Главное — доехать до дома. Она не может позволить себе бояться — она должна защитить сестру, от чего бы то ни было.

Юна продирается через людей, приближаясь к краю платформы. На бежевой плитке стены начинает поблёскивать свет фар подъезжающего поезда. Толпа движется к нему, едва не сталкивая под колёса тех, кто стоит с краю.

Когда поезд останавливается, люди устремляются в вагон, не давая никому выйти, словно это их последний шанс выжить. Пассажиры с округлёнными глазами смотрят на станцию. Женщина прижимает к себе ребёнка. Парень вынимает из ушей наушники.

Толпа затекает в вагон, не останавливаясь. Юна рвётся вперёд — они должны попасть внутрь, должны успеть. Но даже если бы сейчас она передумала и решила не ехать, она бы не смогла развернуться и уйти — толпа напирает со всех сторон, направляя всех в открытые двери.

Наконец Юна входит в вагон и выдыхает от облегчения — они спасутся, уедут отсюда.

Но в этот момент рука Алины начинает выскальзывать из ладони сестры. Юна оборачивается и видит, как крупный мужчина оттесняет её, пытаясь залезть внутрь поезда.

— Держись, — кричит Юна, хоть её и не слышно.

Она крепче сжимает ладонь и тянет Алину на себя, но ряды слишком плотные. Их руки теперь касаются лишь пальцами.

Двери начинают закрываться, зажимая стоящих в них людей, отчего те приходят в движение в противоположные стороны: кто‑то отступает на станцию, а кто‑то ещё яростнее стремится внутрь вагона. Юну тянет назад в поезд, прочь от сестры, и их руки разрываются.

— Нет, нет, нет! — вырывается у неё. Тиски паники сжимают лёгкие.

Она пытается выйти из поезда в последнюю секунду, пока тот не уехал, но двери закрываются, отделяя девушку от хаоса и шума станции. До ушей доносится поставленный мужской голос: «…щая станция — Алексеевская. Уважаемые пассажиры, будьте взаимно вежливы. Уступайте места инвалидам, пожилым людям, пассажирам с детьми и беременным женщинам». Сейчас эта фраза звучит как‑то особенно абсурдно.

Огромные глаза Алины, полные страха. Юна смотрит в них, и от отчаяния на глаза наворачиваются слёзы. Она ничего не может сделать. Её придавливает к стеклу дверей, и она упирается в них ладонями.

— Садись на следующий! — кричит девушка.

Но из‑за шума Алина не может расслышать. Она вопросительно смотрит на сестру.

— На следующий!

Поезд трогается. Юна провожает взглядом младшую сестру, а затем плотные ряды людей, заполнивших платформу. В окне резко наступает темнота тоннеля. Мимо проносятся стены с толстыми канатами проводов на них.

Надо выйти на следующей станции и дождаться Алину. Всё будет хорошо. Она сядет на следующий поезд и приедет к ней.

Состав начинает замедляться: скоро станция. И, когда она показывается, Юна понимает, что на ней всё так же плохо, как и на ВДНХ: толпа испуганных и растерянных людей заполняет пространство.

Когда двери открываются, девушка со всем напором, на который способна, прорывается из вагона. Она шагает на платформу, но отойти от края возможности нет. Торопящиеся зайти внутрь люди чуть не сбивают её, и ей приходится опереться рукой на голубую стенку вагона. Она ждёт, пока все зайдут. Двери поезда закрываются, и она отстраняется от него. Лишь бы никто не толкнул.

Вагоны, постепенно ускоряясь, проезжают на расстоянии нескольких сантиметров от Юны. Она стоит, не дыша, вжимаясь в стоящих рядом людей.

Наконец поезд скрывается в тоннеле, и Юна тянется за телефоном, чтобы позвонить сестре. В этот миг по станции разносится истошный женский крик. Где‑то совсем близко.

Люди отшатываются, как косяк рыб, в который заплыл хищник. Толпа напирает на Юну, и она ничего не может сделать. Она теряет равновесие, и пол под ногами пропадает. Она летит спиной вниз. Удар в копчик, резкая боль в затылке, темнота.

Первую секунду после пробуждения Юне кажется, что сейчас утро и она должна идти на работу. Даже открыв глаза, она не сразу понимает, что происходит. И только ещё через несколько мгновений приходит осознание.

Она вскакивает на ноги, и голова тут же взрывается болью — Юна зажмуривается, зажимает виски ладонями и садится на корточки. Тошнота подкатывает к горлу.

«Сестра. Надо найти сестру».

Превозмогая накатившую дурноту, Юна открывает глаза и осматривается.

Она сидит между рельсов. Недалеко от неё лежит ещё несколько человек без сознания. В ушах шум, но вокруг, кажется, не раздаётся никаких звуков. Юна не знает, сколько времени прошло после того, как она упала. Она пытается сосредоточиться, но в голове словно густой кисель: сознание неохотно ворочается в нём, не желая проясняться.

«Я в метро. На рельсах. Где поезд?.. Должен быть поезд… Раз я здесь, поезда не было. Где Алина? Она была на ВДНХ. Она должна была приехать… Но если поезда не было, значит, она осталась там?..»

От попытки сконцентрироваться голова только сильнее начинает болеть и кружиться. Словно её сознание — это пловец, который гребёт против течения, и чем сильнее он пытается грести, тем активнее становится поток.

Юна тянется в нагрудную сумку за телефоном, чтобы позвонить сестре, когда её взгляд привлекает рука, свешивающаяся с платформы совсем рядом. По ней, пропитав рукав рубашки, струйкой стекает кровь. Юна опускает взгляд на пол, где расплывается красная лужица, вздрагивая от падающих на неё капель.

Девушка никогда не боялась крови. В голове обрывками всплывает то, чему её учили на курсах первой помощи: «оценить обстановку… остановить кровотечение… искусственное дыхание…»

Опираясь о стену, девушка медленно встаёт на ноги. Когда картинка перестаёт расплываться и становится более‑менее чёткой, Юна меняется в лице: на платформе лежат тела.

Стараясь не обращать внимания на усиливающуюся тошноту и пульсирующую в голове боль, Юна осматривается. Движения нет. Пара десятков человек лежат неподвижно в разных позах. На некоторых телах Юна замечает кровь — у кого‑то на голове, у кого‑то на груди или животе. На одной из белых стен ярко выделяются алые брызги.

От адреналина в голове немного проясняется, и мысли начинают бешено роиться: «Какого чёрта тут произошло? Кто их убил? Это теракт? Меня тоже убьют?»

Юна вглядывается и вслушивается ещё долго — но не замечает ни одного движения, ни звука.

«Надо сваливать», — решает она.

Выход из метро — справа. Юна доползает по рельсам до правого края платформы и снова выглядывает — картина всё та же. Девушка кладёт руки на платформу, готовясь вскарабкаться на неё. Ставит ногу на жёлтую, так удобно расположенную ступеньку.

В голове проносится: «Контактный рельс. Вот и всё». Но ничего не происходит. Помедлив секунду и убедившись, что она всё ещё жива, Юна опирается на руки и вылезает на платформу.

Она стоит одна посреди тел. У некоторых из них открыты глаза, и от этого по спине бегут мурашки. Юне кажется, что они только притворяются мёртвыми и сейчас вдруг вскочат и напугают её, словно это всё просто розыгрыш.

В голове туман, и от этого всё вокруг кажется ещё менее реальным. Но люди лежат и не торопятся подниматься. Вокруг стоит запах экскрементов, и девушка знает, что это значит.

Перешагивая через тела, она направляется к выходу. Она идёт медленно: держать равновесие сложно, как будто она пьяная идёт по утекающему из‑под ног песку. Через несколько шагов кроссовок вдруг проскальзывает, и Юна, не сумев удержаться, падает прямо на тела. Кажется, что кто‑то ещё раз ударил её по затылку, и девушка лежит, сама не знает сколько, пережидая эту боль.

«Вдох‑выдох, вдох‑выдох. Нужно выйти наружу и найти сестру — остальное не важно».

Эти мысли придают ей сил. Она поднимается на ноги. Правый кроссовок испачкан в чём‑то красном, и Юна смотрит на это отстранённо, словно кроссовок не её. Она продолжает идти и, наконец, доходит до остановившегося эскалатора. На нём тоже лежат люди. И Юна начинает подниматься.

Каждый шаг отдаётся тупой болью в затылке и копчике. Через несколько ступеней в глазах темнеет настолько, что идти дальше Юна не может.

Она садится, стараясь остановить головокружение и тошноту. Отдохнув какое‑то время, она снова встаёт и продолжает подниматься на четвереньках, опираясь руками на лестницу.

Эскалатор кажется бесконечным, но, наконец, Юна сходит с него, проходит через вестибюль и толкает прозрачные двери. Ночная прохлада обдаёт её лицо. Не успевает она сделать и шага, как несколько стволов направляются прямо на неё. Инстинктивно Юна вскидывает руки вверх. Сердце бешено бьётся от удивления и страха.

— Не стреляйте! — выпаливает девушка.

Она переводит взгляд от полицейского к полицейскому, стоящих напротив неё и держащих её на мушке, в надежде разобраться, что происходит. Те смотрят на неё в ответ, как будто не понимая, что перед ними и что с ней делать.

— Так, — наконец раздаётся низкий серьёзный голос. Слева стоит высокий мужчина, самый старший из всех. — Майор Шепелёв, — представляется он. Его взгляд напряжён. — Вы находитесь на месте чрезвычайного происшествия, — мужчина убирает пистолет в кобуру, подходит к Юне и одновременно с этим произносит:

— Мне придётся вас задержать до выяснения обстоятельств, — Юна слушает, но слова как будто влетают и вылетают из головы, не оставляя в ней никакого следа, — в соответствии со статьёй тринадцатого Федерального закона «О полиции». В целях безопасности я буду вынужден применить специальные средства. Развернитесь, руки за спину.

Повинуясь скорее властной руке, держащей её за плечо, чем смыслу произнесённой фразы, Юна поворачивается. Осознав, наконец, что происходит, в ней вскипает возмущение:

— Зачем? Я ничего не сделала! — но металл смыкается на запястьях.

— Стволы в землю, — командует Шепелёв, обыскивая девушку. В нагрудной сумке он находит паспорт и протягивает его полицейскому, стоящему рядом:

— Сысоев, проверь. Что вы делали внизу? — обращается майор уже к девушке. — Как вышли?

Юна рассказывает о том, как они гуляли с сестрой, как поезд уехал, как она упала, а потом очнулась, и как выбралась наверх.

Получается спутанно, и иногда Юна замолкает, пытаясь вспомнить, что же происходило этим вечером. Мужчина слушает внимательно, хмурясь каждый раз, когда девушка запинается. Юна понимает, что не выглядит доверительно, но ничего не может с собой поделать.

Когда рассказ окончен, майор молчит несколько секунд, анализируя информацию.

— Её в машину, — отдаёт он приказ Сысоеву, который как раз вернулся с паспортом и кивнул начальнику мол «всё в порядке». — Отвечаешь, объяснишь права.

— Есть, — отзывается тот. — А потом куда её?

— Отличный вопрос, Сысоев… — вздыхает мужчина и достаёт рацию.

Придерживая ладонью затылок Юны, полицейский сажает её на заднее сиденье легковой машины с мигалками на крыше, от которых вокруг разливается синий свет. Пристёгивая девушку ремнём, Сысоев зачитывает ей права, но на вопрос, всё ли ей понятно, та искренне отвечает: «Не уверена».

— Простите, я не придуриваюсь, просто… не могу сосредоточиться… — Юна закрывает глаза и упирается лбом в перегородку, отделяющую заднее сиденье от передних — так становится немного легче.

— Мне нужно её осмотреть, — раздаётся властный, хоть и молодой, женский голос.

Юна приоткрывает глаза и слегка поворачивает голову: к машине подошла врач в костюме бригады скорой помощи.

— Не сейчас, — Сысоев кладёт руку на всё ещё открытую дверь машины, преграждая той путь.

— Сейчас. У неё признаки черепно‑мозговой травмы. Требуется немедленный осмотр и, возможно, госпитализация.

— Забудьте про госпитализацию, — прерывает врача полицейский. Потом косится на Юну, наклоняется к женщине и добавляет что‑то, понизив голос. Юна разбирает слово «опасна».

— Это не отменяет моих обязанностей оказывать необходимую медицинскую помощь. Ладно, — произнесла врач, осознав, что Сысоев не собирается её пропускать, — в таком случае я вынуждена зафиксировать ваш отказ. Ваши фамилию, имя, отчество, пожалуйста, — она тянется к сумке и достаёт рабочий планшет.

— Так, прекратите. Давайте быстро, — и полицейский пропускает женщину.

Та садится на корточки рядом с Юной:

— Слышала ваш рассказ. Ударились затылком?

— Кажется, да… Я не помню, — отвечает Юна. — И, наверное, копчиком.

— Сейчас болит?

— Да, и то, и то.

Юна описывает степень боли, добавляет про головокружение, тошноту и сложности с концентрацией. Врач осматривает затылок, светит фонариком в глаза, просит сжать по очереди каждой рукой её ладонь.

— Как я и думала, сотрясение мозга, — констатирует женщина. — Но признаков перелома черепа или ушиба мозга не вижу. Не переживайте, это не страшно. Но вам нужен отдых.

Врач встаёт и поворачивается к Сысоеву:

— Пациентке нужно сделать КТ. Мы отвезём её в больницу.

— Отставить больницу, — раздражённо бросает подошедший майор Шепелёв. — Сысоев, отправил тебе адрес — повезёшь её туда.

— Я один с ней не поеду, — возражает полицейский, нервно поглядывая на Юну.

Главный рявкнул так, что все вокруг в страхе обернулись на него:

— Ты охренел, Сысоев?! Видел, что творится?! Глаза разуй! Думаешь, у меня есть лишний человек, чтобы держать тебя за ручку?! Выполнять, мать твою!

— Есть! — молодой полицейский тут же вытянулся по струнке.

— А вы тоже не переживайте! — разгорячённый майор повернулся к врачу. Ему здорово не нравится то, что начинается в городе, и последнее, что ему нужно — чтобы кто‑то мешал его работе. — Там, куда её везут, её осмотрят с ног до головы так, что мало не покажется!

Не дожидаясь ответа, майор уходит, а Сысоев с силой захлопывает дверь рядом с Юной. От волнения девушку ещё сильнее начинает мутить, и она снова закрывает глаза.

Юна приходит в себя от толчка: машина тронулась. Она откидывается на спинку сиденья, насколько позволяют руки, скованные за спиной. От передних кресел её отделяет прозрачная перегородка из поликарбоната. У дверей не оказывается ни ручек, ни даже кнопок открытия окна.

Всё произошло слишком быстро: кровь, люди, она уже в наручниках, и её куда‑то везут. Но вместо ожидаемого страха приходит злость. «Какого чёрта?!»

— Мужчина! — Юна повышает голос, чтобы Сысоев, ведущий машину, её услышал. Тот косится на неё в зеркало заднего вида. — Куда вы меня везёте? — Юна требовательно смотрит на полицейского, но тот не отвечает. — Я была с сестрой. Мне нужно ей позвонить! — на этих словах, произнесённых вслух, девушка начинает распаляться ещё сильнее.

«Мне надо найти сестру, а не сидеть здесь!» Думать о том, где сейчас Алина, страшно и больно. Но конвоир всё молчит, сурово сдвинув брови.

— Эй! — от злости Юна бьёт коленом в перегородку между ней и водителем и тут же жалеет об этом: удар мгновенно возвращается болью в копчике и голове. Девушка зажмуривается, не замечая, как рука Сысоева дёрнулась к кобуре.

Понимая, что поддаваться эмоциям не стоит, Юна делает несколько вдохов и продолжает уже спокойнее, хоть и раздражённо:

— У меня телефон в сумке. Можете достать? Я позвоню по громкой связи.

— Не положено, — Сысоев наконец удостаивает Юну ответом.

— Это же моя сестра! — снова взрывается девушка. — И она где‑то там!

— Успокоилась! — выкрикивает в ответ полицейский.

— Всего один звонок! Сложно что ли?!

— Я сказал, успокоилась! — полицейский резко оттормаживается, то ли от того, что не заметил машину спереди, то ли специально, чтобы осадить арестованную.

Корпус девушки подаётся вперёд, останавливаясь о ремень безопасности. С руками, скованными сзади, она чувствует себя тряпичной куклой. От всех этих трясок и ударов становится всё хуже и хуже.

Юна концентрируется на дыхании, чтобы её не стошнило. Ей кажется, она чувствует каждую неровность на дороге, пульс шумит в ушах; в машине пахнет сигаретами и перегаром, и от всего этого её начинает тошнить.

— Меня сейчас вырвет, — сдавленно говорит Юна. Но полицейский то ли не верит ей, то ли ему всё равно. — Я сейчас всю машину заблюю!

Видимо, перспектива ехать с запахом рвоты и отмывать машину Сысоеву не понравилась, поэтому он, оглядевшись, останавливается у тротуара, выходит и приоткрывает дверь заднего сиденья. Не в силах больше сдерживаться, девушка сгибается, и её выворачивает на асфальт.

— Всё? — строго спрашивает полицейский.

Юна сплёвывает и снова садится ровно:

— Есть вода?

Сысоев молча захлопывает дверь, и они едут дальше.

Девушка смотрит в окно, чтобы её снова не укачало, но только через несколько минут, когда ей становится немного лучше и пелена в сознании немного рассеивается, она начинает осознавать, что она видит там.

А видит она город, наполненный тревогой.

Сумерки, синевшие, когда Юна только вышла из метро, окончательно сменились ночью. Но ночью не тёмной. Всё пространство заполнено огнями: синими и красными от полицейских машин и скорых. Они рябят, мигают, переливаются, словно улицы — это один большой танцпол. Включаются сирены, требуя уступить дорогу, но машины стоят намертво.

На одном из перекрёстков Юна замечает, что чёрная легковушка просто одиноко стоит с открытой дверью, словно водитель передумал ехать дальше посередине пути и просто ушёл, даже забыв закрыть дверь.

Где‑то за домами раздаётся глухая автоматная очередь, и по спине девушки пробегают мурашки. Её конвоир выругивается, сворачивает на тротуар и жмёт на газ, объезжая пробку. От этого девушке становится ещё страшнее.

Сысоев сигналит, и долгий резкий гудок разгоняет и без того бегущих прохожих. Юне кажется, что это фильм, а не реальность. Остросюжетное кино. Сюжет отпечатывается в сознании отдельными кадрами — в голове всё ещё туман, не дающий связать всё воедино. Через пару кварталов автомобиль возвращается на проезжую часть и поворачивает на многополосное шоссе.

И снова огни, гудки, люди… Юна не понимает, сколько они уже так едут: может, двадцать минут, а может, два часа. В какой‑то момент её взгляд цепляется за белые пятна: они выглядят призрачно, подсвеченные в ночи. Они копошатся у входа в метро — это люди, одетые в защитные костюмы, с масками и респираторами. Похожи на врачей, которых показывали по телевизору во времена ковида.

Сзади остаётся здание МИСИСа — значит, рядом Октябрьская, а машина съехала на Ленинский проспект. Девушка часто сама тут проезжала, когда возвращалась откуда‑нибудь домой.

Через несколько минут Юна ловит себя на мысли, что здесь нет разноцветных огней и пробок, и люди по улице не бегут — они едут в небольшом потоке машин, словно ничего и не случилось. Справа тянутся витрины, а двери магазинов распахнуты настежь.

«Странно, что они работают так поздно. Хотя это ведь Москва…»

Машина неожиданно тормозит, и ремень врезается Юне в плечо. Девушка в недоумении оборачивается на Сысоева — что опять? — тот смотрит вперёд, на мужчину, который зачем‑то идёт к ним прямо по проспекту. Может, ему нужна помощь?

Мужчина выглядит совершенно обычно: футболка, джинсы, никакого оружия или враждебных признаков. Но у Юны напрягается тело, словно готовится защищаться. Подсознание улавливает что‑то неестественное: как‑то он слишком спокойно двигается и, не мигая, смотрит на полицейского. Он останавливается перед машиной, и тут Сысоев открывает свою дверь и начинает медленно выходить, не отрывая взгляда от мужчины.

— Стойте, не надо, — голос Юны звучит как‑то неуверенно, а полицейский как будто и не замечает её слов.

— Эй! Вернитесь! — девушка повышает голос, но тот уже вышел из машины и направляется к мужчине, оставив дверь открытой.

Тревога накатывает кровью, пульсирующей в ушах. Юна чувствует, что сейчас произойдёт что‑то ужасное. А после полицейского наступит и её очередь. Она заперта на заднем сиденье автомобиля и не понимает, это её крепость или склеп. Даже если сейчас это спасёт её от того, что снаружи, как она выберется потом? Кто её выпустит?

Паника подстёгивает девушку. Повернув корпус, она дотягивается пальцами скованных рук и нажимает на кнопку ремня безопасности — тот, шелестя, возвращается на своё место. Девушка немного сползает по сиденью вниз, проталкивает руки под ягодицами и, согнув ноги, выводит руки вперёд. Становится немного удобнее: на запястьях всё ещё звенят наручники, но теперь они хотя бы спереди.

«Что дальше?» Решить Юна не успевает, потому что всё решают за неё: дверь заднего сиденья открывается. Не успев подумать или разглядеть, кто там, девушка из того же полулежачего положения бьёт ногами в лицо того, кто бы там ни был — тот отшатывается.

Юна рывком выбирается из машины, не обращая внимания на боль. Отпихивает незнакомца плечом, чуть не падая на асфальт. Залезает на водительское кресло, обеими руками захлопывает дверь и жмёт на газ.

Она едет намного быстрее, чем обычно. Возможно, даже превышая разрешённую скорость, но на спидометр она не смотрит.

Громкий металлический треск возвращает девушку к реальности: задняя дверь, которая так и осталась открытой, врезалась в джип, который Юна обогнала, и захлопнулась. Сзади раздаются гудки разъярённого водителя повреждённой машины, в зеркалах мигает дальний свет его фар, но девушка не собирается останавливаться. Она заплатит, сколько будет нужно, но точно не будет выходить из машины сейчас.

Через несколько минут она понимает, что ехать неудобно — кресло слишком далеко, и она еле дотягивается до педалей. С её метр шестьдесят ей всегда приходится придвигаться к рулю чуть ли не вплотную. Юна судорожно оглядывается вокруг — людей нет — тормозит и двигает кресло. Заодно пристёгивается, попадая ремнём в защёлку только с третьего раза.

— Ну давай ещё полчаса потратим на то, чтобы пристегнуться. Кажется, ремень безопасности сейчас — наименьшая из твоих проблем, — ворчит она себе под нос. — Зеркала только не надо сейчас подстраивать, хорошо? Хорошо.

Этот диалог с собой немного успокаивает.

Вести машину со скованными руками оказывается не так сложно, как Юна могла подумать. Только на поворотах приходится приноровиться. Повезло, что ещё коробка автоматическая, а не механика.

Юна доезжает до дома скорее интуитивно. Вокруг что‑то происходило, было движение. Рядом ехали машины, и она ехала вместе с ними. Наверное, стояла на светофорах, но она не помнит этого.

У дома она не паркуется: просто бросает машину, где есть место. Паркинг, ручник, фары, забрать ключи, дёрнуть ручку (проверить, что машина закрыта) — всё на автомате, хотя половину из этих действий можно было бы и не делать.

Добегает до подъезда, вводит код и быстрее наверх по лестнице — третий этаж, всегда поднимается пешком. Отпирает одну дверь, вторую, захлопывает её за собой и запирает на все замки, которые на ней есть: обычный крутящийся внизу, закрывающийся ключом наверху и дополнительный посередине — тот, который снаружи не открыть.

Сразу становится спокойнее. Юна делает пару шагов по коридору в направлении кухни и, внезапно ощутив невероятную усталость, облокачивается на ближайшую стену спиной и съезжает по ней на пол.

Прохлада ламината, имитирующего светлое дерево, приятна, и Юна кладёт на него ладони. Она сидит так несколько секунд: в темноте, смотрит в одну точку на бежевых стенах и восстанавливает дыхание. В голове пустота. И среди этой пустоты током стреляет мысль: «сестра».

Юна впопыхах расстёгивает молнию своей сумки, звеня наручниками, и достаёт телефон. Экран оживает, показывая 16 пропущенных звонков и 5 непрочитанных смс — все от сестры. Не открывая их, девушка сразу набирает её номер.

Ответ наступает мгновенно:

— Юна! Наконец‑то!

Услышав голос Алины, Юна облегчённо откидывает голову на стену. Кажется, что с её плеч сняли тяжёлый рюкзак.

— Ты в порядке? Не ранена? Где ты? — спрашивает Юна.

— Всё хорошо! А ты?

— Цела, — Юна решает не рассказывать про сотрясение мозга, чтобы не волновать сестру. — Я дома. Ты где? Я приеду.

— Ты так долго не отвечала, я ужасно переживала. Это какой‑то кошмар… Меня забрал Антон. Мы сейчас с ним и тётей Леной едем в Серпухов. Его дядя военный, и он сейчас там, и там должно быть безопасно… Приезжай тоже! Они совсем не против.

«Серпухов? Почему Серпухов?» Сотрясение в совокупности с неожиданными новостями даёт о себе знать.

— Повтори, пожалуйста, я не поняла.

Алина уже более спокойно и последовательно рассказывает сестре, как она встретилась с Антоном, как его мать забрала их, что в Серпухове у них есть квартира, сейчас они едут туда и очень ждут Юну.

Антон — парень Алины, с которым они познакомились в Гнесинке, где оба учились. Тётя Лена — его мать — души не чает в Алине, и эта любовь автоматически перетекает и на Юну.

Сёстры ещё какое‑то время разговаривают, обсуждая всё, что происходит. А потом прощаются, договариваясь созвониться утром, а до этого писать друг другу обо всех перемещениях и новостях.

Всё ещё сидя на полу, Юна смотрит на металлические браслеты на запястьях и говорит себе, что подумает об этом завтра — сейчас нет сил. Девушка снимает кроссовки, на одном из которых запеклась кровь, медленно поднимается и всё‑таки доходит до кухни.

Кухня маленькая — на такой втроём уже тесно — но стильная. Когда Юна устроилась в крупную компанию разработчиком и начала хорошо зарабатывать, она оплатила косметический ремонт в квартире. Здесь живут они с сестрой. Периодически Юна съезжала, когда у неё начинались отношения, но ничего длительного так пока ни с кем не сложилось.

Девушка наливает себе из фильтра, встроенного в кран, стакан воды и делает несколько больших глотков. Потом подставляет под приятную холодную воду ладони, умывает лицо. Ей хочется полностью встать под прохладный душ, а лучше окунуться в студёную горную реку; собрать с сестрой рюкзаки и уйти в лес на пару недель, пока здесь всё не уляжется.

Может, так они и сделают. Но сейчас даже для душа сил не остаётся.

Юна доходит до гостиной, которая служит ей спальней, и, не раздеваясь, ложится на диван. От облегчения она закрывает глаза и лежит так какое‑то время, ощущая, как кровь пульсирует в висках — это приносит умиротворение.

Через силу девушка открывает глаза, подключает к телефону зарядку, открывает браузер и, недолго думая, вводит «москва что происходит». Как ожидалось, над конкретным поисковым запросом можно было не заморачиваться — то, что она искала, в топе всех новостей:

«ЧП на зелёной ветке московского метро…».

«Группа неизвестных напала на торговый центр «Европейский“…».

«Более 1500 бригад скорой помощи были экстренно направлены в разные районы города. Больницы переполнены…».

Значит, это происходит по всей Москве?

«Эпидемия бешенства в Санкт‑Петербурге…»

«Теракт во Владивостоке…»

…по всей России?

Юна открывает в Телеграме новостные каналы и запоем читает одну новость за другой. Те пролетают перед её глазами и тут же забываются, оставляя только общее ощущение хаоса, всеобъемлемости, опасности и непонимания происходящего.

Последние годы научили Юну двум вещам: во‑первых, произойти может что угодно, а во‑вторых, они с семьёй со всем справятся, если будут поддерживать друг друга. Иногда Алина шутила, что такими темпами скоро на Землю прилетят инопланетяне, а Юна усмехалась и понимала, что на самом деле даже не сильно этому удивится.

И вот, может, это они и есть? Даже если так, или если это террористы или вышедшее из‑под контроля бешенство, они справятся. Главное — разобраться, с чем они имеют дело, понять, как действовать, подготовиться, переждать, адаптироваться…

Но одно не даёт Юне покоя: сестра не здесь. Может, ей там, не в столице, безопаснее — так девушка старается себя утешать. Но всё же лучше бы они были рядом, вместе. Юна смогла бы её защитить.

Хотя бы она знает адрес: Алина прислала его в смс. Юна выписала его в свой дневник: это слишком важная информация, чтобы оставлять её только на одном носителе. Она постаралась ещё и заучить его, но пока её травмированный мозг был на это не способен.

Зачитавшись новостями, Юна не сразу обращает внимание на то, что её мутит, а голова снова разболелась. В комнате по‑летнему душно и жарко, но открывать окно как‑то боязно. Не то чтобы Юна видела конкретную угрозу от открытого окна… Но от одной этой мысли становится некомфортно — как будто она даёт доступ к своему безопасному пространству. Хочется максимально отделиться и закрыться от того, что происходит снаружи, что бы это ни было. Сейчас ей и третий этаж кажется недостаточно высоким.

Юна не замечает, как засыпает с телефоном в руках, в джинсах и футболке. Ей снится что‑то тревожное и кроваво‑липкое, но, когда она просыпается, полностью разбитая, то не помнит ни секунды из этих снов.

Юну словно придавило жарким плотным одеялом — даже пошевелиться тяжело. При попытке повернуть голову затылок отзывается болью, но хотя бы не такой острой, как вчера. Одежда мокрая от пота, к шее неприятно липнут волосы. Юна тянет руку, чтобы их поправить, клацает металл, и в запястье врезается металлический браслет — точно, наручники.

В окно светит яркое солнце, от которого хочется спрятаться и закрыть комнату, чтобы её не нагревало ещё сильнее. Не вставая, Юна дотягивается до шторы и дёргает её — та сдвигается всего сантиметров на пять. Видимо, всё‑таки придётся встать и заодно открыть окно.

Опираясь на руки, девушка садится и спускает ноги с кровати. Двигаться тяжело, словно приходится преодолевать толщу воды. Но она всё равно встаёт, наконец задёргивает штору и приоткрывает окно, впуская в комнату свежий воздух.

Сейчас, при свете дня, террористы или больные бешенством уже не кажутся такими пугающими, а вчерашние события, укрытые прошедшей ночью, уже не кажутся такими реальными. Всё как в тумане.

Может, это и правда приснилось Юне? Было лишь галлюцинацией от удара? Эх, хорошая была бы теория, если бы не наручники. А ещё вчерашние сообщения от сестры.

Юна открывает мессенджер, но в нём бесконечно крутится значок загрузки, не выдавая никаких новых сообщений. Посты в новостных каналах застыли на трёх часах ночи. Сейчас — одиннадцать дня.

Юна звонит сестре. Алина рассказывает, что в Серпухове всё спокойно. Они уже успели сходить утром в магазин и принести домой несколько пакетов, набитых «самым важным»: гречкой, рисом, картошкой, туалетной бумагой, солью… Алина сказала, что гречку они забрали последнюю.

Юна сначала усмехнулась, а потом подумала, что, может, в этом и есть смысл. Узнать бы последние новости, но сестра подтвердила, что ни один сайт не грузится: «Тётя Лена говорит, это стандартная практика в таких случаях — отключать интернет».

— Я постараюсь приехать как можно быстрее, — говорит Юна на прощание.

— Хорошо. Люблю тебя.

— И я тебя.

В горле пересохло. Юна доходит до кухни и, держа стакан двумя руками — скованные, они вынуждены находиться рядом, — жадно пьёт воду. Девушку всё ещё мутит, но она понимает, что нужно поесть, и засовывает в себя бутерброд с ветчиной.

«Надо снять наручники. Сейчас бы загуглить, как это сделать самостоятельно…» Юна перебирает варианты, не требующие интернета, и останавливается на одном: Вася.

Она накидывает на руки рубашку на случай, если встретит кого‑то в подъезде, спускается на один этаж и нажимает кнопку звонка.

«Иду», — доносится до неё приглушённый дверью голос, а за ним звонкий «гав». Девушка улыбается.

«Кто там?» — раздаётся из‑за двери.

— Это я, Юна. Нужна помощь.

Щёлкает замок, дверь открывается, и на девушку тут же налетает чёрный пушистый ураган.

— Блэки! — Юна с удовольствием треплет виляющую хвостом бордер‑колли. — Кто моя любимая собака?

— Давайте, заходите, — торопит их стоящий в проёме парень — ровесник Юны. — А то там какая-то жесть творится… — он закрывает за девушкой дверь.

— И не говори.

Юна проходит в коридор и отмечает, что в квартире темно. Те окна, которые ей видны, плотно занавешены.

— Рад тебя видеть, Юн. Чем могу помочь?

Улыбаясь, девушка отодвигает рубашку, демонстрируя наручники:

— Сможешь снять?

Она практически не сомневается, что у Васи найдётся подходящий инструмент, потому что он из тех, кто фанатеет по автомобилям и собирает их по частям чуть ли не с нуля. С весны по осень практически каждый день Юна видела его возящимся с очередной машиной.

— Я бы сказала «не спрашивай», но ведь ты захочешь знать подробности.

Вася усмехается:

— О да. Я приму твой рассказ в качестве платы за мои услуги. Проходи в комнату. Сейчас что‑нибудь придумаем.