Не щурься
Пролог
В дверь стучат. Стены сотрясаются от шума.
Комнатка для персонала переполнена людьми. Участница этого турнира стоит у стены, теребя край футболки. Победительница покерного стола, которая только что прошла в следующий этап.
Ника покачивается. Пальцы дрожат, а плечи ссутулились в попытке стать меньше. Но и убежать некуда: по ту сторону двери ещё хуже.
— Возьмите, пожалуйста.
Работник протягивает микрофон, но девушка замечает его не сразу. Быстро моргает и сжимает устройство чересчур крепко.
— Неплохая игра, — один из тренеров, что покрупнее, тянет гласные.
— Да ну, — не соглашается второй.
Его голос звучит тоньше, а волосы свисают на глаза сальными прядями. Двое нависают над какими-то документами на столе, прикидываясь, будто внимательно вчитываются.
— Скучно и незрелищно, — добавляет он же. — Какое веселье, если один стол длится четыре часа?
Первый фыркает – как-то презрительно и особенно низко.
— Попробуй в следующий раз тоже слить ползарплаты на ставку, — усмехается и чуть приподнимает кнопочное устройство. На экране открыта какая-то переписка, но издали текста не разобрать.
Ника переминается с ноги на ногу. Она точно должна это слышать? Когда эти соревнования успели стать постоянной инвестицией в исход?
Девушка хорошо помнила, как прочла громкую новость впервые: «Покер становится официальным интеллектуальным спортом!». Подумать только: игра, в которой ты расслабляешься летними вечерами, может обеспечить карьерой.
Ника вздохнула, припомнив ту радость, а затем подняла глаза. Она оглядела комнату: прошло всего пару лет, а её положение можно назвать только одним словом – «плачевное».
— Тебе не пора?
В голосе тренера звучит явный нажим. Будто это участница напросилась стоять тут. Она чуть качнула плечами, сжав микрофон до белых костяшек.
Кажется, мужчина отпустил вдогонку какую-то шутку, потому что позади поднялся гогот. Мерзкий и в голос. Но участница только скривилась еле видно – сильнее было нельзя: препараты, которыми их пичкали ежедневно. Они глушили все эмоции, и взрослые всерьёз думали, что строят из детей подобие компьютеров.
Ника даже зажмурилась слегка, припоминая, как утром растворила в раковине очередную таблетку.
И выбора особо не было, поэтому девушка медленно подошла к двери, а затем толкнула её плечом, оказываясь в совершенно другой атмосфере.
Белый свет ударил прямо в глаза.
Софиты ослепили всего на секунду, но этого было достаточно, чтобы от ламп закружились пятна перед глазами.
Синий турнирный баннер, перед которым должен был встать участник, со всех сторон обступили журналисты. Толпа сливается в единый силуэт – будто грозовое облако, которое надвигается и гремит, иногда касаясь яркой вспышкой.
Уголок рта нервно дёрнулся, но Ника сжала руки в кулаки. Наверное, даже туча выглядела бы куда приятнее, чем зрители с гримасой улыбки – одной на всех.
Надвигающийся шум становится всё громче и не может не нервировать. Участница инстинктивно делает шаг назад, но упирается спиной прямо в картонную преграду.
Ладони сами тянутся к ушам – ближе к коротким рыжим прядям, но пальцы тут же отдёргиваются обратно вниз.
Она невольно вжимает голову в плечи, но её снова заставляет вздрогнуть громкий голос:
— Превосходная игра, Вероника!
Девушка поднимает микрофон выше, и тот случайно утыкается в щёку, создавая неприятный гул. Он заглушает вибрации шагов по треснутому бетону.
— Спасибо, — коротко выдыхает участница.
Сказать больше – значит рискнуть показать человеческое, которое пробивается сквозь непринятый препарат.
Ника неестественно выравнивает спину и резко опускает плечи. Поднимает подбородок повыше, но теперь кажется, будто она старается выглядеть надменно: перестаралась.
— Скажите, как Вам удаётся сохранять такое хладнокровие?
Девушка вздыхает слишком громко, но выпущенный воздух утопает в бесконечном шёпоте. Взгляды расползаются по одежде и изучают каждую топорщащуюся нитку. Но будто не видят состояние самой участницы. Может, уже привыкли? Или Нике только кажется, что её поведение выделяется.
— Это талант? — Ещё громче, стараясь перебить обсуждения, предположил другой парнишка – почти на голову ниже остальных журналистов. — Тренировки?
— Или секретная методика? — Хитро прищурился третий.
Ника поджимает губы до ярко-белой полосы. Слова – разочарование. Фразы колко отдались где-то в висках и забегали быстрым пульсом под кожей.
Раздражает.
Неужели, правда навсегда останется в жёлтых статьях? «Игроки снова жалуются на строгий график».
Девушка скосила взгляд в сторону, и по голове прошла волна адреналина. Точно очередной вспышкой света, в толпе она узнала строгое и грубое лицо тренера. Того, что переместился из гримёрной вслед за участницей, а теперь чётко отслеживал каждое слово, которое было и не было произнесено подопечной.
Он щурится издалека, но так, будто Ника не на вопросы отвечает, а проносит на борт самолёта что-то запрещённое.
Холодная оценка стекает по лицу липко. Она медленно стирает всю оставшуюся уверенность с лица. Щёки начинают ныть, будто девушку уже осадили пощёчиной, даже не дождавшись конца поздравлений.
После такого взгляда хочется помыться.
Зубы прижимают язык к дёснам и намертво затыкают рот. Стопы наливаются холодной водой.
Восторженные голоса болельщиков и фальшивые улыбки журналистов больше не кажутся проблемой. Девушка медленно выдыхает, а затем, преодолевая принципы, натягивает каменное выражение лица снова.
Потрясающий блеф в игре больше не кажется удачным. А сам победный переход в следующий этап скорее пугает, чем заставляет гордится.
Она сядет за стол с обожжённой кожей и трясущимся телом. И вряд ли хоть кто-то из рискнёт предположить, что тремор – дело не бессонных ночей и тренировок.
Внутренности наливаются горячей, едкой злобой. Кажется, даже лицо краснеет сквозь плотный тон, старательно нанесённый гримёром. Ника слышит хруст и понимает, что это собственные руки, сжавшиеся без её ведома.
Мысль, что собственная жизнь постепенно ускользает, заставляет жаднее хватать воздух.
Девушка вздрагивает, когда шеи касается капля холодного пота. Пульс колотится где-то в кончиках пальцев.
«— Не щурься».
Голос проникает в голову лучами солнца. И так резко, что хочется оглянуться: его точно слышала только она?
Напряжённой кожи, вдруг, успокаивающе касается трава. Лёгкий прохладный ветер проводит по волосам. Голову гнёт назад от тяжести двух косичек, отрезанных много лет назад. Ника поднимает руку и дотрагивается до затылка, но находит только короткое каре.
Далёкая фраза, которую она слышала… Не из этого времени. Точно нет!
Ника замечает, как знакомый светленький мальчишка встаёт на носочки и тянется к уху друга. Шепчет что-то – быстро и нервно. Друг поворачивается к нему так, словно услышал что-то совсем бредовое. Приподнимает брови. Но затем возвращает глаза к участнице и медленно бледнеет.
Девушка успевает выхватить по губам только простое: «не пила».
Гнев пролился внутри с новой силой. Она не должна быть тут. Она должна быть с голосом. Там.
Сколько времени прошло с момента, как задали вопрос? Журналисты тихо перешёптываются. Тренеры в стороне крепче складывают руки, будто разминаясь.
И только Вероника всё молчит, бегая глазами по знакомым в толпе. И те, почти все – полны безразличия.
В ушах оглушительно щёлкает какой-то животный, заставляющий бежать, страх. Суета резко уходит на второй план. Ника, заметно морщится, будто от сильнейшей мигрени.
Но зрачки снова ослепляет вспышка:
«— И где ты теперь будешь жить?!»
Вопрос, казалось, был задан вплотную к лицу. Она даже почти ощутила брызги изо рта и отвратительный запах желчи, как тогда.
Глаза захлопнулись от внезапных звуков, которых здесь просто не должно быть!..
Где-то вдалеке снова заголосила пожарная сирена. Ника готова была поклясться, что и смог осел на коже, прямо как в тот день.
Она с трудом подавила приступ кашля, а затем снова чуть не упала:
«— И кому ты теперь нужна?»
Пол качнулся, будто мозг пробило током:
— Боль.
Тишина взорвалась в помещении. Закончились и шаги, и шёпот, и вопросы.
Лёгкие перестали справляться с воздухом так же легко, как всего мгновение назад.
Одно слово стало странным ответом. Непадежным. Таким, что толпа вряд ли вспомнила суть вопроса о хладнокровии. А может, не поняла вовсе?
В ответ не послышались обсуждения. Помещение сделалось мёртвым. Звуки испарились, будто в секунду у Ники отказал слух.
Двое парней, которые шептались, перестали дышать. Первый, что пониже, смотрел только на участницу. Его друг прикусил губу и обернулся к тренерам.
Даже сквозь их плотную кожу проступали вены. Лица сдержанные, но первый – красный от злобы, а второй – белый и болезненный.
Их настроение изменилось быстро, когда тема вдруг перескочила от денег. Особенно, когда дети позволяют себе неотрепетированные ответы.
Тишина больше не казалась приятной. Сейчас она предвещала гораздо большее, чем способно будет выдержать трясущееся тело.
Глава 1 "Неприлично жива"
Боль остро пульсирует под рёбрами. Ветер забрался под футболку и холодит свежую рану.
Рёбер касается что-то твёрдое. Кажется, железо забора.
Острые колья рвали что-то внутри при каждом движении. Белая, почти новая футболка разодрана. Ткань впитывает бордовые пятна и становится тяжёлой.
Он с трудом поднимает ладонь и касается собственной груди. Холодно. И пальцы тут же согреваются о кровь.
— Эй! — Голос звучит так близко и тревожно, что тело содрогается. — Ты только глаза не закрывай! Дыши, ладно?! Слышишь?
До города далеко – из этой глуши не добраться быстро. А если на дороге остановит автомобиль с красно-синими мигалками? Из него выйдет силуэт в форме и спросит с нажимом:
— Кого убил?
А что ответить? Он никого не прирезал, а нашёл нечто большее – то, что резалось о каждый блистер.
Но они не сбегут и не спрыгнут вниз – с крыши. Не потому, что страшно. А потому, что есть ещё те, кто имеет шанс перелезть забор.
***
Здесь беспричинно жарко.
Костя предпочитает стоять в коридоре, а не в холле – с остальными. Пальцы поджимаются то ли от ожидания, то ли от неизвестности.
Острые, плохо остриженные ногти цепляются за края одежды. В безразмерной футболке игрок выглядит ещё более щуплым, чем обычно.
Пару минут назад парня подозвал один из охранников. Он попросил задержаться и даже сказал, что можно пропустить начало собрания. Его тон показался Косте подозрительно дружелюбным.
От скуки игрок разглядывал всё, что попадалось на глаза: красно-фиолетовую мазню на картинах, неровную коричневую плитку, дождь, который стекал по стеклянной двери.
Свободный воздух по ту сторону.
Внутри противно и странно. Мысль не уходит: Ника могла этого избежать.
Костя посмотрел в сторону коридора. Она сейчас вообще в сознании?
В тишину ворвался звук:
— У нас тихо и уютно, — проворковал омерзительный голос. — Темновато, но это чтобы глаза отдыхали после тренировок.
«— Или чтобы ожоги не было видно…» — подумал Костя и запрокинул голову, будто скидывая с себя невидимый, сдавливающий капюшон.
Он зажмурился от отвращения и потёр переносицу до лёгкой красноты.
Новичок…
— Константин!
К нему шагали две фигуры. Но света здесь действительно было недостаточно, чтобы заметить крохотные перемены в лице игрока.
— Познакомься с нашим пополнением. — Тренер улыбнулся, но выражение больше напоминало оскал. — Александра теперь часть нашей большой дружной команды.
— Ага… — безразлично протянул он, оценивающе разглядывая сверстницу.
Светлые волосы девчонки покачиваются в такт голове. На лице лёгкая улыбка, но глаза больше вытаращены, чем открыты. Она беззаботно озирается по сторонам, будто пришла в зоопарк.
Нерв на лице непроизвольно дёрнулся. Предатель…
— Проведёшь её, пожалуйста, в двести семнадцатую комнату? — Мужчина картинным жестом взглянул на наручные часы. — Мне уже пора возвращаться в холл.
Костя понимал, что вопрос был риторическим. Поэтому он сказал на автопилоте что-то вроде «Да, конечно». Затем подошёл ближе к новенькой и попытался взять чемодан.
— Я сама!
Саша сжала ладошки на мокрой ручке. Чемодан катнулся ближе к ней. На полу остался тонкий водяной след от колёс.
Её сумка – яркая и усыпанная нарисованными звёздами: жёлтыми и розовыми. Костя готов был признать: именно такое вырви-глазное сочетание шло владелице.
— Ладно, — он собрал все силы, чтобы не фыркнуть.
Не дожидаясь девушки, он первым шагнул в коридор.
***
Колёсики звонко отстукивают каждую неровность пола. Но радостный голос перебивает даже их такт. Он громко разносится по всему коридору, но Костя не решался сделать замечание: ему что, не всё равно, что ли?
— Наверное, именно поэтому я здесь.
Парень разглядывает её изучающе. Брови слегка хмурятся: что-то в образе не складывается. Но игрок быстро собирается внешне.
— Ну, и из-за покера, конечно! — По-своему считав его эмоцию, восклицает Саша неприлично громко.
Несколько взглядов уборщиков поднимаются на крик, но не задерживаются надолго.
— Как только узнала, что он теперь – настоящий спорт, то сразу поняла – это моё! — Она поутихла, но сжатая улыбка и прыгающая походка выдают каждое спрятанное чувство. — Это ведь так круто! Целый интернат, и каждый – профессиональный игрок.
Костя не заметил, когда Саша успела перегнать его. Теперь он медленно брёл следом, оттягивая момент, когда придётся вернуться на собрание.
Пальцы сжимали карманы изнутри. Он не часто наблюдал за такими огнями в глазах. Но с грустью понимал, что и они скоро угаснут.
Как бы намекнуть ей помягче?..
— Да и на тренировках у вас, наверное, так интересно!
— Мг-м…
Девушка повозилась, но всё-таки поднялась по лестнице с чемоданом наперевес.
Костя помнил, как сам подписывал контракт. Как тряслись ладони, а первая ручка, будто намекая, перестала писать. Тренерская улыбка означала тогда только гордость.
Но особенно хорошо в памяти остался следующий месяц. Тогда он пожалел, что вообще поставил подпись.
— Они, наверное, так рано…
— Кто? — Игрок сбился с её мысли.
Ему были ясны и её волнение, и излишняя эмоциональность. Чувства напоследок льются у новичков через край.
Признавать не хотелось, но разрыдался бы прямо здесь, если бы не каменная маска. Скулы сводит от постоянно сосредоточенного выражения. Хочется отскрести ногтями показное безразличие, будто штукатурку.
— Ну, тренировки!
— А… да нет. — Он позволил себе пожать плечами. — Не рано.
— А когда…
— Слушай, — резко перебил Костя. Он выглянул за её спину: нет ли кого в коридоре. — Ты уверена, что это место тебе… подходит?
— Подходит?
— Ну да. Просто знаешь… — Игрок с трудом искал в голове достаточно веские, но безопасные аргументы: — спорт, он ведь… ну, не для всех. Это только с виду легко, но…
Он замолчал: лицо девочки изменилось почти напоказ. Она обиженно поджала губы и отвернулась обратно к проходу. По плитке снова застучала её обувь.
Сердце наполнилось скоростным, болезненным стуком. Как удержать контроль над лицом?
Редкие, маленькие лампочки сужали коридор дальше, почти не показывая стен. Их света достаточно, чтобы не оступиться, но недостаёт, чтобы детально рассматривать каждого жителя.
— Вы тут все такие дружелюбные? — Лицо Саши исказила саркастичная усмешка: нелепая, неуместная. — Или только ты?
Вдруг, её взгляд зацепился за новую фигуру, стоящую в конце коридора.
Узловатые, длинные пальцы тасуют колоду. Карты давно стёрлись, а на коже образовалась корка, как от продолжительной игры на гитаре. Девочка – бледненькая и черноволосая – смотрела в окно, не замечая ничего вокруг. Она наблюдала только за крупными каплями, которые стекали по холодному окну:
— Раз, два… три.
Девочка тихо считала что-то только для себя. Костя помнил, как когда-то от скуки встал рядом и следил то за колодой, то за погодой. Но ни одно действие не сошлось со счётом, поэтому быстро прекратил.
Саша уже порывалась подойти к ней: может, хоть кто-то будет рад её приезду! Но Костя дёрнул её назад за ткань цветастой рубашки.
— Ау! Слушай! — Девушка резко развернулась к нему лицом. — Не хочешь дружить – и не надо, но…
Фраза не была досказана. Игрок на скорость распахнул дверь с облезлым номером: «217». Получилось громче, чем он рассчитывал, но останавливаться было поздно. Яркий чемодан быстро оказался внутри. А за ним – и упирающаяся Саша.
Дверь захлопнулась. Костя тут же дёрнул вниз мелкую защёлку у потолка.
— Документы!
Девушка потеряла равновесие и упала. Глаза широко распахнулись, но взгляд остался каким-то собранным. Пустая ладонь наощупь искала металлическую рукоять чемодана.
— Что?
— Контракт. — Костя напирал шёпотом. — Подписывала уже?
Саша потерянно заморгала. Собственные слова показались парню хриплыми и чересчур импульсивными.
— Мне… мне дали что-то в машине, но…
Её голос потерял прежний тон, глаза – искрящий фейерверк.
Игрок не дождался конца предложения: он снова резко устремил лицо к потолку. Будто так думалось легче.
А затем резко протянул руку новичку:
— Короче, — Костя перестал фильтровать речь. Чувство, будто он убил этого человека своими руками. Поздним предупреждением. — Держись спокойно. Не возникай и не спорь с ними.
Саша рефлекторно отпрянула, но нахмурилась. Подумала и приняла помощь.
— Но я…
— Слушай! И если станет очень страшно…
Фразу прервал громкий стук. Дверь глухо стукнулась о закрытую задвижку. Жёлтая, металлическая ручка заметалась. Звук пронзил голову, запуская импульс насквозь.
Костя отпустил ладонь. Метнулся в сторону двери, кидая назад очень тихо, почти неразборчиво:
— …приходи в триста четвёртый. Я постараюсь помочь.
Щёлк. Дверца чуть не сбивает его с ног.
— Почему закрыто?
Голос тренера снова железный.
— Защёлку показывал, — монотонно отчеканил Костя, не растерявшись. — Как открыть, если захлопнулась.
Мужчина пригладил сальные волосы, оглядел комнату. Задержал глаза на растрёпанной Саше, затем на опрокинутом чемодане. Казалось, его совсем не интересовало объяснение:
— Вам пора в холл, — тон не терпел возражений. — Прошло достаточно времени.
— Да, Сергей Евгеньевич, — качнул головой парень.
Игрок обернулся на девушку. Чуть опустил подбородок и шире приоткрыл глаза. Саша уловила жест:
— Да.
Дорога в обратную сторону стала куда тише.
Руки девушки повисли вдоль тела. Ладони больше не были заняты ручкой чемодана, но всё равно иногда сжимались.
Она не разговаривала: только шла рядом и разглядывала местные достопримечательности. Для этого и нужен главный холл. Он оформлен так, чтобы внимание всех заходящих было приковано к наградам и письмам благодарности за стеклом. Не к обмякшим телам.
Костя прошёл через проём и тут же тихо выдохнул: кажется, собрание заканчивается. Толпа на стульях уже не смотрела в центр ступеньки у стены – импровизированной сцены – так же внимательно. Каждый был занят делом: кто-то ковырял пальцы, кто-то играл с пустотой в гляделки.
Сидеть наряду с обесчувственными товарищами было не просто скучно, но как-то жутко. Костя ощущал себя героем ненастроенной компьютерной игры. Только пустой копией реальности, в которой знакомые – манекены. Скопированный голос, внешность и мимика. Ничего настоящего.
И где-то внутри тянуще сводит сердце: их хоть хорони. Они не почувствуют ни страха от заколачивания гроба, ни безнадёжности от падающей на крышку земли…
Треск.
Кулак ударил по столу так, что затрещало дерево. Вибрация прокатилась по комнате тяжёлой дрожью. Каждый поднял голову на звук. Редкий шёпот, который мешал думать, стих.
— И просто что б вы знали: если кто-то ещё решит повторить её «поступок», — тренер заключил слово в кавычки, очертив их короткими мерзкими пальцами. — Будьте уверены, что с вами будет то же самое.
Неприятный голос заставляет вжаться в плечи. Он затыкает подростков не своим авторитетом, а видом охранников по обе стороны. Угроза – лишь напоминание о непрошедшем жжении на коже и горьких таблетках.
Ведь никто не захочет отправиться вниз за одно только вылетевшее слово.
Костя не заметил, как сжал кулаки до хруста. Осознание заставляло задержать дыхание: он – единственный, кто подходил под описание беспомощной жертвы, которую так хотел тренер. Не потому, что он трусливее или слабее всех. А потому, что каждый день находил в себе смелость растворять препарат не на языке, а в раковине.
Игрок заметил, что в холле густейшая тишина. Странный жар снова пробил тело на секунду.
Никогда это напряжение на собраниях не заканчивается чем-то хорошим.
Костя проследил за остальными головами и обернулся. Он забыл о том, что нужно держать лицо, рот приоткрылся.
Блондин казался маленьким в толпе. Он смотрел вперёд исподлобья, отчего выглядел настолько вызывающе, насколько мог. Зрачки сузились, глаза сощурены. Данил даже приподнялся со стула, чтобы его было лучше видно. Словно вся скрываемая в нём смелость, вдруг, нашла выход.
Трясущаяся ладонь тянулась вверх как можно выше. Кожа на лице и шее побледнела. Синяки под глазами стали особо выделяющимися, будто мальчишка специально подкрасил их тушью.
— Слушаю, — нехотя махнул рукой тренер.
Наверняка, Данил тоже заметил короткую, натянувшуюся усмешку. Но адресована она была не ему: только мыслям и беспочвенной надежде. Абсурдно ожидаемому вопросу:
— Когда Ника вернётся?
Из-под тонких губ показались зубы.
— Посмотрим.
Вот и всё – никакого ответа. Как всегда.
Данил рухнул обратно. Лицо не показало очевидного разочарования. Его мышцы сокращались сами по себе от перенапряжения и прошедшей, показушной смелости.
Тренер оглядел зал. Хлопнул в ладоши, мол, всё – концерт окончен. Можно расходиться.
Костя зажмурился на секунду и увёл взгляд подальше. Попытался найти Сашу в толпе, но заметил её слишком поздно, чтобы остановить:
— Привет! Я новенькая тут, — её энтузиазму не было предела. На лице – добрая улыбка, которая казалась вымученной на фоне жителя.
Парень не ответил.
Костя снова потёр переносицу.
Лёша, один из наименее популярных игроков интерната, часто не попадал под ставки. Несмотря на это, выглядел он хуже, чем многие.
Его ладони висели, будто были перчатками с водой. Высокий, но плечи висят, и силуэт кажется сутулым. Тёмные волосы и смуглая кожа. Одежда не старая, но выглядит совсем изношенной. Глаза такие, будто он не видит вовсе.
— Ты…
Саша не стала продолжать, когда поняла, что её не слушают. Она хотела пожать руку, но та просто выскользнула из пальцев.
Вдруг, Лёша поднял на неё лицо, чуть вздрагивая от неудачного прикосновения. Взгляд прошёл сквозь. Рот слегка приоткрылся, словно он хотел что-то сказать, но не смог.
Девушка обернулась на Костю. Но тот только поднял брови, мол, насмотрелась?
— Я пойду туда.
Игрок вздрогнул. Голос позади не был громким, но раздался над самым ухом.
Неуверенность в тоне сразу выдала обладателя. Даже оборачиваться не хочется: не потому, что могут заметить. Обдавало каким-то страхом от растерянности внутри человека, которого называешь другом.
— Куда?
— К Нике.
Данил сильно прикусил губу – так крепко, что нос сморщился. Глаза беспокойно бегали по охранникам, затем по заполненным «манекенами» стульям.
Он выглядывал исподлобья просто потому, что привычно не хотел поднимать голову. Голубая футболка была ему в размер, но только подчёркивала острые лопатки.
— Ты со мной? — Мальчик задал очевидный вопрос, но Костя не был готов к нему.
Игрок дёрнулся и слегка отстранился от Данила, отвёл глаза в толпу.
— Извини.
Слово далось непомерно тяжело. Но Костя не был в силах даже представить, что смог бы хоть посмотреть на подругу. Что смог бы проглотить вину и помочь ей встать.
Друг не выразил никакой обиды на лице. Только мелко кивнул и медленно слился с остальными одинаковыми силуэтами.
Глава 2 "У края"
Вероника пробует восстановить дыхание через ноющую боль.
Передержали.
На светлой футболке остались чёрные, прожжённые следы. Мышцы всё ещё сокращаются. В руках не удержать и фишки.
Расслабиться не получается даже на полу.
На коже пульсирует только желтоватое пятнышко. Его не останется завтра, а значит: никаких доказательств.
«— Стресс. Сами понимаете: турнир совсем скоро! — Тренер нёс подобный бред перед журналистами, когда спрашивали. — Некоторым из наших игроков стоило бы обратиться к дерматологу… Ох, что вы! Мы проследим за этим, не волнуйтесь!».
Здесь не услышать ничего более человечного в свой адрес. Иногда это осознание переходит в смех. Жуткий, истеричный. Он выкатывается из-под рёбер и задевает еле тёплую душу.
Несёт мертвечиной. Хлоркой и чем-то сладким, почти приторным.
В подвале часто мерещится трупный запах. Обычно, говорят, что с вентиляцией проблемы. Но ночные уже придумали разные байки: от призраков до вампиров. Их рассказывали без фонарика, зато театрально играя пальцами.
Ток больше не освещает помещение. Проводники остывали на привинченном стуле. Совсем темно.
Ника упёрлась спиной о стену. Голова чрезмерно тяжёлая. Подбородок уткнулся в грудь. По конечностям бегали искры: ещё немного, и она сможет встать.
Колени неестественно выгнулись в разные стороны. Воздух наполнял тело через раз: лёгкие словно продырявили.
— Живая, — выдыхает кто-то с явным облегчением.
Голос идёт справа. Ника вяло оборачивается на проход.
Силуэт ниже, чем любой из охранников. Да и тон – мягче. Данил коротко кривится, оглядывая комнату. Быстро собирает лицо и длинными, решительными шагами пробирается к девушке. Запинается о провод на полу.
— Представляешь, тренер только о тебе и говорит.
Мальчишка шустро садится напротив. Он лезет в мелкую, тряпичную сумку через плечо. Пальцы наощупь перебирают содержимое: бинты, вату и полупустой тюбик мази от ожогов.
— Ты для него – персона нон-грата! Не меньше.
Данил обрабатывает ожог быстро, но аккуратно. Ника, почему-то, всё равно вздрагивает, хотя давно привыкла. Сегодня даже руки друга – тёплые, маленькие, безопасные, ощущались чужими.
— И вообще: «боль» – могла быть не о токе! — Он болтал, даже не поднимая глаз. Будто только для себя. — Вдруг, ты говорила о бессоннице? Или о долгих тренировках.
Данил не оставляет в прыгающем монологе пауз. Всего за день в голове накопилось столько мыслей, которые просто обязаны быть высказаны!
Мелкие нити бинта больно задевают ожог. Не царапают, но прижимаются слишком близко и сухо.
— Я и Костю не видел до собрания!.. Не туго? — интересуется между делом, затягивая узел. — Он шёл наверх с какой-то девочкой. Наверное, новенькая… Надо будет заглянуть? Я ещё не решил.
Друг выпрямляется и подаёт руку – помогает подняться. Хочется поскорее выйти туда, где менее душно и не пахнет палёной кожей.
Ника бредёт за ним медленнее. Внимательно слушает, хотя смотрит исключительно в пыльный ковёр. И вместе почти хорошо. Почти как раньше.
Собственное тело больше не кажется знакомым. Оно тянется за ней опаздывающим приведением. Ощущение жизни выбили током.
Этого электрического стула вообще не должно быть в интернате. Но, казалось, что именно он – причина, почему здание существует. Парадокс.
От старого придорожного отеля мало что осталось. Розетки в подвале давно не питают стиралки. Теперь электричество шло к устройствам, позволяющим выстроить нужное напряжение: «больно, но без следов».
— А, и ещё! — Данил пробежал очередной лестничный пролёт. — Помнишь, как Диме плохо стало прямо перед тем интервью?
Дождавшись короткого кивка, он продолжил тише, грустнее:
— Тренер на собрании сказал, что он покинул интернат. Они назвали это семейными обстоятельствами.
Парень замолчал на секунду, а Ника даже не знала, что на это можно ответить. Образ содрогающегося тела в коридоре не покинет память.
— Я узнал, что у него была проблема с дозировкой только недавно. Хотя он иногда приходил ко мне поговорить. — Данил неопределённо махнул рукой в сторону жилых комнат. — Он подошёл ко мне в перерыве в тот день и признался, что резко сошёл с огромного количества препарата. Просто – раз! И перестал принимать.
Девушка вздохнула. Но сегодня даже вопрос: «А из хороших новостей?» застрял внутри. Стенки горла резали редкие, невыпущенные крики.
Подростки проскочили очередной пролёт. Тишина – граница между «закончились мысли» и «Дима заслуживает минутного молчания».
— Ночные сегодня снова на крыше? — Голос Ники вырвался хрипом.
Данил только пожал плечами.
В самой глубине помещений скрыта старая, крутая лестница. Ржавая, но не пыльная. Далёкий люк гонит сквозняк по полу. Портал сквозь безразличие в простое, свободное измерение – на улицу.
Третий этаж ничем не отличался от второго. Оба тянулись коридором. В стенах – деревянные двери. Дотронься не так: она обязательно скрипнет и с глухим стуком упадёт с петель.
Оба знали, куда направляются, не сговариваясь. Девушка пропустила друга вперёд, облокотилась о стену.
Самая нервная часть: прислушаться к шагам и убедиться, что поблизости никого. Если поймает охранник, то люк, наверняка, закроют цепью. Страшно подумать, что случится с бедным человеком, по вине которого жители лишатся воздуха.
Тёмный уголок не был примечателен. Уборщики посещали его через раз, а из мебели здесь: только железный, убогий шкаф с облезлым дном.
Одну мелькнувшую мысль обычно сопровождала улыбка. Но сейчас не дёрнулся даже уголок рта.
«— Сами глотайте свои таблетки, уроды…» — Настроение было чем-то похоже на сегодняшнее.
Дверца тогда скрипнула, но у девочки не было выбора. Шкаф – просторный и неприметный, стал важнее, чем гремящий пульс.
Колени, вдруг, упёрлись в чужие – острые и худые. Сверху нависли древние фартуки для уборки. В самую спину упёрлась швабра.
«— Ты… — пропищал заплаканный голос.
— Тихо!»
Шаги отстукивали каблуками совсем рядом. Но короткие, почти неслышные всхлипы рвут тишину. Светлая чёлка закрывает глаза мальчишки напротив, не дав разглядеть слабость.
Охранник прошёл мимо, заставив дыхание сделаться ещё тяжелее. Ника тогда выдохнула – облегчённо, без стеснения. Откинулась головой назад и стукнулась о швабру. На лице появилась усмешка: от собственной удачи становилось смешно.
«— У тебя кровь вот тут», — мальчик указывал на её разбитый нос.
Ника помнила, как Данил протянул ладонь и отдал ей не то салфетку, не то просто ткань…
— Идёшь? — он окликнул её в настоящем.
Девушка кивнула.
Она зацепилась пальцами за холодные перекладины.
«— Совсем плохо?»
Слова показались тогда внезапными, слишком яркими в темноте. Но теперь они не вызвали внутри ничего. Как тяжёлое чувство пустоты после первого ожога. Быстрый пульс, после первого кошмара. Вопрос больше не отзывался ни ностальгией, ни болью.
Данил держал тяжёлый люк. Ника быстро оказалась по ту сторону.
Свежайший, холодный воздух кинулся в лицо. Глаза защипало от резкого перепада температур. Нос стал ледяным. Кровля заскользила под обувью.
Как только девушка ступила по поверхности, голоса стихли. Будто было в них что-то запрещённое, нелегально счастливое. Первый – незнакомый, второй – ниже, вечно сорванный.
Парня сложно было не узнать. Он такой один на памяти Ники: вжатый в собственное тело и постоянно с разбитыми кулаками. Дрался, так не всегда и поймешь, с кем: с бесчувственной стеной, с юниором или с охранником, приковавшим его к стулу.
— Привет, Проблемный.
Вероника хлопнула его по плечу. «Проблемный» дёрнулся, обернулся, но только раздражённо блеснул глазами, ничего ей не сказав.
Зато тут же переключился на рядом стоящего Данила, с которым, кажется, и вовсе не был знаком. Взгляд тиранящий, зубастый. Ноги не находят места, и он всё топчется по крыше.
Данил шмыгнул носом. Прошёл за подругой и сел у края, свесив ноги.
Небо кажется отсюда и близким, и далёким. Потянись, и зачерпнёшь ладонью немножко бесконечности. Крыша холодная и скользкая от утреннего дождя. Уши продувает влажный ветер. И ничего не имеет значения.
— Влад! — Мальчик заметил второго человека. Он лежал неподалёку и слегка поднял руку в приветствие.
Данил улыбнулся. Глаза сузились в полумесяцы.
— У тебя всё хорошо?
— Неплохо, — лениво отозвался Влад, чуть приподнимая голову. — Дозу мне больше не повышали, в подвал не тащили…
Кожа – точно пыльная. А радужка в глазах такого цвета, как бывает на старой, выцветшей на солнце фотографии: цвет ещё угадывается, но уже не важен.
Парень позади фыркнул и отвернулся, невольно тряхнув кудрями.
— Ему снова дали немного больше, чем нужно, — шёпотом объяснил Влад.
Ника чуть вскинула бровь и тоже откинулась на спину. Тело расслаблялось, кости неприятно ныли. Но звёзды отсюда кажутся ярче, чем из окон. И дело – она точно знала – не только в толстом слое налёта на стёклах.
И только мысли где-то не на месте.
— Марк, так-то, хороший, — Влад по-своему истолковал её замешательство на лице. Он развёл руками, смотря исключительно вверх. — Просто нервный немного.
— Я тебя слышу, — огрызнулся, но всё-таки сбавил тон.
Девушка положила руки под голову.
В такой пустоши интернат – коробка для мелких муравьёв. Игроки – очередные точки на картоне. Вокруг только пустые километры, будто недорисованная карандашами карта. Недолепленная поделка: должно же здесь быть что-то, кроме дороги?
— Горелым несёт с кухни, — вклинилось в мысли ворчание Влада.
Ника повернула голову: он морщится, прикрыв глаза.
— Это от футболки, — фыркнула девушка, хотя шутка уже такая старая…
Ответной улыбки не последовало.
— Есть хочется, — пояснил он. — Сегодня ужин был так себе.
— Ты хотел сказать: «Как всегда»? — уточнил Марк.
— Ты сам этот обугленный горох с рисом не ешь.
— Я и не ною.
Идеальный на бумаге интернат разваливался изнутри. И никто снаружи, почему-то, не замечал запаха гнили.
Журналисты обходили двусмысленные вопросы. Комментаторы не затрагивали отвлечённых тем. Другие дети старались не пересекаться с ними. Как будто все знали, но боялись лезть в болото – утянет по самую глотку.
Марк покачался на ногах. Подошёл ближе к остальным, глянул из-за края на траву.
— Говорят, в подвале теперь напряжение выше? — Вдруг спросил он, обращаясь к девушке.
Ника сморщилась, отвечать не хотелось:
— С чего ты взял?
— Сорока на хвосте, — грубо отрезал Марк. Замолк, глядя вниз. А затем всё-таки пояснил: — У тебя вся футболка чёрная.
Девушка усмехнулась как-то отчаянно:
— Им осталось только забор под ток поставить. Для полного ощущения тюрьмы.
— А он что, не под ним? — искренне удивился Данил.
Марк усмехнулся. Покачал головой, будто услышал что-то настолько абсурдное, что тяжело поверить.
— Иди да проверь, — в голосе прозвучал сарказм.
Вечер близился к тихому завершению внизу. Но на крыше, с заходом солнца, всегда становится только более людно. Утренние препараты ослабевают, и это время хотелось провести с кем-то таким же живым. Точно не с облезлыми стенами.
— Будет сегодня в Пьяницу кто? — лениво поинтересовалась Вероника.
Она закинула ногу на ногу. Оглядела уставших присутствующих.
— Я за, — вздохнул Влад. — Алёна с мелкими хотела подойти ближе к ночи. Нечего им в такое время друг к другу бегать.
Дыхание постепенно выравнивалось на свежем воздухе. Скоро станет теплее.
Ника отвела взгляд от мирного, засыпающего пейзажа. Глаза остановились на Даниле. Мальчик вёл себя странно: зрачки перебегали с неба на Марка. На истощённое раздражением лицо, на мокрые тёмные кудри и разбитые в мясо костяшки.
Данил вёл пальцами по молнии сумки. Касался бегунка. Открывал и закрывал карман. И, видимо, концентрированный гнев казался настолько страшным, что вынести становилось невозможно. Поэтому, когда он заговорил, смотрел только на собственные ладони:
— У меня бинт в сумке, — голос не был похож на его. — Я могу…
— Зачем?
Марк обернулся медленно, испытывающе. В глазах не безразличие, а что-то хищное. Зрачки вот-вот сложатся в вертикальные линии, а изо рта завьётся змеиный язык.
Кулаки хрустнули в тишине. Кровля чуть съехала под его шагом.
Только драться было не с кем.
— Выглядит больно.
Мальчик неуверенно пожал плечами. Движение больше походило на что-то нервное.
Марк сильнее сгорбился. Локти выставились шире.
Он опустил взгляд на свои покрасневшие, липкие руки. И посмотрел так, словно впервые увидел на них смесь из крови и чернеющей грязи.
— Не надо.
Ночь опускалась на интернат почти беззвучно. Завтрашний день снова ударит по щеке. И темнота, почему-то, больше не казалась Нике безопасной.
Глава 3 "Всех не спасти"
— Дослушай! Перерыв скоро закончится, и…
— Вот именно! — Ника почти всплеснула руками, но удержалась. Её глаза забегали: не видел ли кто? Но продолжила шипением: — и ты решил рассказать об этом только сейчас?
— А что изменилось бы?
На лице Кости – искреннее непонимание. К чему всё волнение? Ему дали огромное преимущество! Подозвали в коридоре вечером, протянули меченую колоду и прямо отчеканили: «выучи».
Только победить. Участник пройдёт дальше, тренеры получат конкретный исход на ставках. Все в выигрыше.
— Серьёзно? — Ника незаметно, призрачно усмехнулась. — Может то, что с тобой за столом Данил? И Саша! — Костя закатил глаза. — Слушай, хватит! Она новичок. Её стоило хотя бы предупредить, чтобы не лезла на тебя!
— Они в любом случае проиграют, — шипел игрок в ответ. — Я думал, в этом и смысл меченой колоды.
— И что, ты думаешь, будет? Когда они упадут в низ списка.
Костя нервно сглотнул. Приподнял подбородок в вызове. Не потерять лицо.
Гомон с трибун давил почти физически. Зрители кричали и общались в перерыве. Удивительно: люди пришли посмотреть на азартный вид спорта, но увидели игроков, которые ставят на карту жизнь. Собственное сознание.
Окна занавешены. Чёрные шторы впитывают белый свет. Софиты устремлены только на столы, но жутко слепят.
— Даня быстро съедет. Как только поймёт, что тебе неприлично везёт. — Ника сложила руки на груди. Во взгляде ни тепла, ни сожаления. Раздражение пополам с отвращением. — Но Саша: ты правда думаешь, что она не будет рисковать? А Марк…
Девушка запнулась.
— Что «Марк»? — уточнил Костя, принципиально наседая. — Он сам-то хоть раз спросил, как у тебя дела?
Ника замолчала, поджав губы.
— С чего ты вообще о ней волнуешься? — продолжал он с ноткой презрения. — Это тоже самое, что идти переживать за неинтернатских.
Её брови взлетели вверх. Она коротко выдохнула:
— Действительно. Чего я и о вас пекусь? Мы ведь даже не родные.
Развернулась и пошла к столам.
— Ты поняла, что я имел ввиду! — Но слова уже вряд ли долетели сквозь голоса болельщиков.
Да и она – вряд ли поняла.
Над головой раздался звуковой сигнал: пора возвращаться.
Костя еле перебирал ногами. Два чёрных стола находились далеко друг от друга. Восемь стульев вокруг каждого: не очень удобные. Зато разметка для карт – белая, красивая, выделяющаяся.
Над потолком светилась трансляция игры. Большой экран был показан только трибунам.
Парень сел. Взял фишку в пальцы. Покрутил. Постучал ребром по столу.
Ника играла за другим столом. Может, оно и к лучшему? Сколько не тверди им: «Всех не спасти» – у них двоих вечный пунктик на заботу.
Здесь так или иначе кто-то будет страдать. Почему это должны быть они?
Он, вдруг, встретился взглядом с Сашей. Девочка смотрела на всех подряд – серьёзно, увлечённо. Предвкушала игру. Но, столкнувшись глазами, она улыбнулась и легко помахала рукой.
Всех не спасти…
— Уважаемые игроки, внимание на табло: повышение блайндов.
Костя поджал губы. Плата за вход в игру выросла, а фишки не бесконечные.
Дилер раздал карты. Участник подхватил их двумя пальцами и приподнял большим: девять и валет.
Зал переполнен. И каждый ждёт, подавшись чуть вперёд, когда же будет следующий вылет.
Игрок стучит по столу двумя пальцами – чек. Если все проделают то же, перед следующим ходом они увидят три общие карты.
Костя учил меченые карты до самого завтрака. Каждая линия, которая выделялась чуть большей яркостью, оповещала о предстоящих действиях.
Ночь прошла безумно. Окно было открыто настежь, а погнутую бумажку с расшифровками освещала только неоновая вывеска. «24/7» – яркая, фиолетовая. Видимо, поленились убрать с прошлого здания – отеля.
Три карты аккуратно лежат лицевой стороной вверх. Четвёрка и семёрка черви, дама крести.
Девять и валет.
Карты обжигают пальцы. Это не просто глянец – оружие. Факела и вилы, с которыми он идёт против друзей.
Помещение громадно, но тёмные стены сузились до краёв стола. Вокруг – пустота, которую отгораживает свет софитов.
Рейз – повышение ставки – две тысячи. Два незнакомца и Данил выходят из раздачи. На столе – двойка черви – четвёртая карта.
Девять и валет…
А чего бояться-то? Вокруг – чужие люди.
Марк играет с фишками на столе, Данил задумчиво рассматривает его пальцы. Саша бегло оглядывает игроков. Оставшиеся двое – вообще ему незнакомы: бодрые, заряженные, в майках своих команд. Они не выглядели так же.
Игрокам интерната не нужно принтов на одежде – их можно узнать по одному только взгляду.
Марк скидывает карту. Последняя – пятая – раскрыта на столе.
К рукам будто по гире привязали…
— Девять и валет! Красивый флеш. — Голос вырывается из комментаторской будки. По полу идёт вибрация от громкости. — Уверенная игра от Константина, но всё ещё с фирменным лицом.
— Это точно! — включается второй. — Никогда не могу определить по этим ребятам: держат они стрит-флеш или фолд.
Куда уж тут, в фолд? Сбрасывать карты, когда почти пробился в повышенных блайндах? Ещё чего.
Костя собирает выигранные фишки. Улыбка Саши слегка сходит с лица, но она быстро собирается снова.
А тренера возвышались над игроками. Вели учёт каждой скинутой карты. И счёт вряд ли вёлся на победу: на то время, пока ребёнок не сойдёт с ума, переигрывая каждую раздачу.
Дилер мастерски раздавал новые карты.
Пальцы нащупали прохладную, тонкую фишку. Костя покрутил её, нервно стукнул об стол. Ещё раз. И ещё.
Все за столом обернулись к незнакомой брюнетке – ход перешёл к ней. Её длинные, ухоженные пальцы два раза ударили по столу: играет дальше без поднятия ставки.
Костя вспомнил, что нужно играть.
Глаза заметались: у Саши три и валет – будет сбрасывать. Даня мельком взглянул на свои, но тут же скинул – игрок даже не успел рассмотреть. Марк мог похвастаться двумя дамами, но его лицо не дёрнулось. Они не были хорошо знакомы. Но упёртый, пронзительный взгляд, которым Марк упёрся в него, заставлял съёжиться.
Фишка снова ударилась о стол. Тук-тук-тук…
Что-то хрустнуло слева. Костя быстро догадался – кулаки Марка.
Пальцы опустили фишку на сукно.
Два короля.
Игрок проверил карты настолько быстро, что при честной игре не считал бы и масти. Обязательные ставки росли и заставляли играть. Большой блайнд только что забрал у него половину фишек.
Вылет грозит даже за один неверный ход. Но у него слишком большое преимущество. Проигрыш просто невозможен.
Стол сыграл и ждал только его. Дилер внимательно наблюдал за действиями Кости, прикусывая губу. Наверняка, и он тоже в курсе авантюры.
Данил покачивался. Лицо сосредоточено, спина ровная. Рядом – Саша. Она тихо перебирает своё небольшое количество фишек – самое меньшее за столом.
Пройдёт он – вылетит она.
Девушка, которая не знакома с током лично. Картинка встала перед глазами: она выгибает спину от резкого удара. Паралич охватывает тело всего на пару секунд, но их достаточно, чтобы кости ныли всю неделю. Стяжки на руках заставляют играть комбинации снова и снова.
Но её не будут мучать – они никогда не назовут это так:
«— Мы применяем строгие методы. Тренировки требуют большой концентрации, силы воли и навыка думать в стрессовой обстановке» — Аж противно.
Следующая карта в банк – король. Стоило ставить на всё – «all-in!». Крикнуть так, чтобы услышал каждый в зале.
«— Не надо…!» — За голосом обязательно последует крик. Он хрипло разнесётся из глубин горла не своим голосом. Пальцы сожмутся на мгновение, но затем управление телом перейдёт к току.
Он слышал это не один раз. И каждый – как в первый.
Тройка королей, он видел в руках дилера, откроется в следующий ход.
Костя зажмурился. В животе что-то тяжело потянуло вниз.
— Фолд.
Голос вырвался хриплым, сердце гулко застучало в висках. Карты отправились в сброс. Как глупо.
Дилер сглотнул. Но что он может сделать? Не взять его карт? Закричать, какие деньги на кону?
Мужчина в костюме грозно зыркает, но молча принимает ставку у следующего.
Тело расслабилось, как только ушла важность. На лице – рассеянное безразличие. Голова чуть отклонилась к плечу. Зрачки медленно, тягуче останавливались на каждом по очереди. Рассматривали так, будто он в музее.
Всех всё равно не спасти. И почему быть безмозглым альтруистом снова ему?
Но игра-то ещё не окончена.
Малый блайнд ушёл из-под пальцев. Но его вполне хватает, чтобы оставить игрока почти ни с чем.
— All-in.
Костя даже не уверен, что дождался своего хода. После общего раунда «чек», перед раскрытием трёх общих карт, из глаз полетели искры. Решение – такое очевидное – ударилось о голову шариком с водой.
Стол замер. Общее, гигантское сердце, качавшее безумие, смолкло. Дыхание утихло.
Марк крепко сжал фишку в ладони. Кожа на костяшках натянулась, корочка на ранах треснула, закровила.
Данил сделался меньше: только бы не участвовать в заранее проигрышном деле.
И только Саша не дрогнула. Её бровь выгнулась в каком-то игривом, азартном настроении.
— Фолд, — покачал головой Марк.
— Фолд, — незнакомая брюнетка пожимает плечами. Она немного отсаживается и наблюдает за игрой с пугающей, незаконной улыбкой.
Даня не нашёл сил даже открыть рот. Просто прижал два трясущихся пальца к картам и протянул к центру. Дилер принял их в сброс.
— Фолд, — почти выкрикивает незнакомый парень. На его лице выступила неподдельная усмешка. Не спортивный азарт, а искренняя, почти личная реакция: он поставил всё? Когда на столе всего три карты?
Кажется, план провалился. Почему-то, никто не хочет играть по его сомнительным правилам.
Никаких тикающих часов – только сдавленная тишина в голове. Времени не существует. Текучие минуты размываются по циферблатам. Скулы сковывает напряжение.
Лицо последнего игрока, который ещё не делал ставку, изменилось:
— Играем! All-in.
Саша улыбается навстречу и чуть щурится. Она уверенно отодвигает от себя фишки. Ставка принимается.
В голове стучит металл. Выбивает мысли одним резким ударом.
— Вы тоже это видите? — не утихает комментаторская будка. — Александра! Новая участница команды впервые играет под руководством тренера. Но уже нисколько не боится сильного, стабильного игрока!
Громкий, дикторский голос не оставляет без внимания любой шорох. Но тон заставляет стушеваться: это не лагерный конкурс, где обязательно победит дружба. Здесь заведомо несёт жжённой кожей.
— Шутка ли – связываться с Константином? — вторит ему второй голос, почти рекламный. — Он, хотя и покинул прошлый турнир по состоянию здоровья, уже вернулся и уверенно вырвался вперёд!
Горькая тошнота подступила к языку. Сердце застучало в шее. Ещё целая секунда перед тем, как две его карты окажутся открыты всем.
Он не был уверен, что взглянул на них сам.
— Ожидаемый стрит от Александры на… ничего? — Мужчина даже запнулся. — На тройку и восьмёрку разной масти?
Судя по шорохам, комментатор проверял оборудование. Неужели усомнился, что трансляция не зависла?
— Константин что, специально поддался новичку? — фыркнул второй. Но тут же добавил хитро, чтобы перекрыть уныние: — Как думаете, мог ли он намеренно сыграть так? Попытаться выбить игрока пустышками на руках, показать свой уровень?
Живот скрутился. Толпа, казалось, стала громче: какое унижение. Это же турнир! Здесь нет места плоскому блефу. Нет места ставкам, которые кричат на любую раздачу: «на всё!».
Костя обходил стол медленно. Жал руки каждому игроку, но в лица старался не смотреть: то ли из-за поджатых губ Данила, то ли из-за улыбки Саши. Когда очередь дошла до дилера, его ладонь сжалась до хруста. Жест вышел чересчур крепким, но игрок устоял на ногах.
Костя знал, что где-то там, в метрах двадцати, Ника услышала крики болельщиков. Наверняка обернулась и потерянно заморгала.
Парень почти слышал её голос. Он знал, что бы она сказала, заметив его опущенные глаза:
«— Не щурься» …
И он смотрел выше, в самые софиты. Открывал глаза назло вспышке фотоаппаратов. Шёл навстречу напряжению.
***
Разряд.
Мышцы свело разом. В груди коротнуло яркое, ослепительное электричество.
Костя не успел глотнуть воздуха. Тело неестественно выгнулось. Боль прошла от груди и до самых ног.
Вспышка скоро погасла. Парень обмяк на стуле: конечности совсем не слушались. Шум в ушах никуда не ушёл: жуткий, будто состоящий из полчища голосов. Резкую боль сменила тянущая. Она зазвенела в костях и отдавала в зубы.
Локоть левой руки нездорово сместился. Сустав, видимо, вылетел из-за слишком резкого движения, которое упёрлось в стяжки на запястьях. Кожа на обожжённых ранее руках сначала побелела, но уже покрывалась нездорово жёлтыми пятнами. Ожог вряд ли останется надолго…
Кислорода совсем не хватало. Особенно здесь: в душном помещении, где оставался только запах собственной жжённой плоти.
Горло сковала отдышка. Костя попытался откашляться, но глотку изнутри раздирало: то ли крик, то ли хрипота.
Никто уже не обращал внимания на монитор. Белый экран, который служил оправданием наказания: «просто стрессовая тренировка», перестал светиться минут десять назад.
Левая рука болит больше, чем нужно. Но даже присмотреться не получается: в глазах бегают весёлые, блевотного цвета пятнышки.
Сквозь пелену несуществующих звуков, он расслышал голоса. Охрана говорила неразборчиво. Будто они шептались на выдуманном языке. Будто совершенно не старались понимать друг друга – звучали только для того, чтобы заставить его голову болеть сильнее.
Но, чуть проморгавшись, Костя двинул зрачками. И его мутный взгляд остановился на шприце с толстой иглой.
На то, чтобы почувствовать переживание, не осталось сил.
— Это тройная, Володь.
Голос оказался грубым и едва знакомым. Может, слышал когда-то в коридоре…?
Мужчина со шприцем показался ему куда старше остальных охранников. А может, только привиделось… Он уже видел однажды это странное, повторяющееся движение: поправляет ремень, как в дурацких комедиях. Будто он существует исключительно для шутки.
Даже если бы стяжки ослабли на мгновение, Костя всё равно не смог бы поднять рук. И остаток рассудка только наблюдал, как мерзкий препарат приближается к венам.
— Слишком много! — Тот же голос двоится в голове. — Зачем столько?
— Это приказ.
Тихий тембр граничил с шёпотом. Мужчина выдохнул, но решительности не сбавил.
Игла вошла в предплечье мягко. Прохладная жидкость растеклась внутри горячей плоти. Погналась по вене – не сразу, а мелкими, дрожащими толчками. Нехотя и болезненно.
Ужасное ощущение – тишина перед срывом. Как редкие молнии перед грозой, заставляющие гром пробираться сквозь плотное, тугое молчание.
Где-то треснули часы. А может, только в голове?
Препарат погнался по организму чересчур быстро. Зрачки разлетелись по радужке чёрным салютом. Дыхание перебило, будто от тупого удара по грудной клетке.
Сначала всё сжалось в одну точку: гнев и отчаяние, страх и усталость, все звуки и ощущения. А затем жарко и ярко взорвалось гигантской вспышкой, где-то глубоко под рёбрами.
Кровь застучала в висках гулко и омерзительно. От этого звука хотелось свернуться вдвое.
Новый разряд.
Костя не разбирал: кричит он что-то конкретное или издаёт лишь невнятные звуки. Мышцы не подчинялись. Рассудок выходил из организма через тяжёлое, сбитое дыхание.
Позвоночник выгнулся дугой, а плоть закричала – беззвучно, только вибрацией, доходящей до самого мозга.
А затем – только темнота. Странная, не похожая на сон. Так и не поймёшь сразу: был ли он в реальности? А может, просто закрыл глаза?
Может, он умер? А если бы и умер, было бы так тяжело? На шее – словно штанга, а ко лбу приклеены пару гантель. Это от них так ядрёно сквозит металлом?
Дна в бездне не оказалось. Только голос – до оцепенения знакомый и приятный:
«— Вставай, Костян!»
Из глаз выкатилось несколько слёз: не из-за боли. Только от забытого неудобного матраса, от ощущения солнца на лице, от запаха горелой яичницы.
«— Давай! Ну» — игриво протянул голос. — «Сегодня важная игра, помнишь? Ты, я и ещё пару ребят из клуба…»
У лица пролился тихий смех. Тёплый и родной – совсем близко! Казалось, протяни ладонь и коснёшься небритой щетины.
«— Я слышал, шишки из проф-лиги приедут. Прикинь? Смотреть на нас!»
А затем стук: привычный, но такой забытый одновременно: фишка. Тук-тук…
Голос растаял в темноте. Остался только гул, но после стих и он.
Костя тяжело поднял голову и приоткрыл глаза.
Потолок не был тем же, что в подвале. Тёплые лампы холла не были яркими, но всё равно ослепили на секунду. Второй этаж не был шумен: видимо, многие ещё на ужине? Или разошлись по комнатам?
Сколько вообще времени?
Он обнаружил себя на диване – как заботливо. Перевернуться не получалось, а левую руку саднило – видимо, вправили не совсем удачно.
Пальцы не подчинялись даже простому указанию – пошевелиться. Из рабочего в теле осталась только дрожь – мелкая и противная. Вернулось и обоняние: запах вокруг оказался палёным, сладковатым и чуть хлорным.
Парень с особым усилием скосил глаза вправо. Он хотел оценить обстановку у прохода, но быстро зажмурился, промаргиваясь.
Показалось?
Незнакомый охранник стоял у прикрытой двери. Его плечи, ноги и руки обволакивал густой, серо-синий дым. Плотный, будто целое облако. Оно не поднималось вверх – скорее окутывало.
Костя зажмурился сильнее. Хотел досчитать до трёх, но мысли сбились уже после второго счёта: больно.
Открыл глаза. Дым остался на месте – будто от странного пожара. Только ни сигнализации, ни криков…
С ума сошёл, что ли?
Глава 4 "Дым"
Кашель.
Запах ядрёный, как раскуренный табак. Ещё и мельтешит перед глазами, что ни черта не видно.
Костя шёл по стенке. Касался шершавых обоев, щурился и пытался разглядеть пол. Поначалу даже пинал дымку, пробуя разогнать – безрезультатно. Та будто приклеилась к ногам. Волочилась за телом выцветшей, тёмно-ржавой массой.
Так не бывает.
Взорвали цветную дымовую шашку? Петарду? А где тогда пожарная сирена, которая вывела бы всех на воздух?
Кажется, переборщили с препаратами.
Передоз – не просто что-то мерзкое. Мучительное. Такое, что голову ведёт.
Из тела будто выжали всё до капли. Вместо костей – обгорелая вешалка. Кожи больше не существует, а парень – один ходячий, оголённый нерв. Остро отдаётся каждый поворот головы или движение пальцев.
Скоро пройдёт, наверное…
Ноги еле волочатся по коридору. Мягкий свет ламп обволакивает. Под ним дым кажется ещё виднее, страннее и реальнее. Словно и вправду есть.
Мышцы гудят. Левая рука – тоже. Неясно, кто так мастерски её вправил, но пусть больше его не трогает.
Костя шмыгнул носом: больно. И холодно.
Мелкая капля пота стекает по виску и бежит дальше – к носу. Задерживается на кончике. Падает на одежду. Так неприятно от собственной маркой футболки: от пота, крови из носа и мелких следов гари на ней.
Игрок шёл дальше.
Жилые помещения. Из-за одной приоткрытой двери тянулась дымка.
Что-то горит? Нет.
Она ползла тонкой, едва заметной струйкой. Не как пожар – как горячее, обжигающее щёки дыхание на морозе.
Жёлтый цвет перебивал множество остальных, почти неразборчивых. От него веяло чем-то неестественным, панически нездоровым.
Дверь – такая же, как остальные: хрупкая, почти картонная. Но с внешней стороны на ней приклеена неприлично яркая, знакомая звёздочка. Уже ободранная по краям – кто-то пытался отодрать.
Костя, пересилив ступор, неуверенно шагнул внутрь.
На кровати сидел силуэт. Он дрожал, подогнув под себя ноги. Мягкий матрас прогнулся под телом, которое, казалось, не весит ничего. Пальцы впились в нерасправленное одеяло.
Внутри – духота. Может, боялась открыть окно? А может, даже не знала, что можно.
— Ты в порядке?
Собственный голос показался сиплым. Вопрос глупый, но другой просто не лез на ум.
Саша вздрогнула. Её почти не было видно за плотным слоем многоцветной массы. Её перекрывали помехи, будто в старом телевизоре. От такого многообразия оттенков рябило в глазах. Подкатывает тошнота.
— Я… — Это не был голос – что-то между тонким фальцетом и хрипом. — Не знаю.
Рядом, около стены брошен чемодан – тот раздражающе яркий. Так и не разобранный. Даже не открытый.
— Что случилось?
Вопрос ещё глупее.
Костя приподнял ладонь и пропустил тягучую дымку между пальцами. Она погуляла между фалангами: и ничего. Ни тепла, ни холода, ни плотности.
— Я спрашивала, почему ты сыграл так. И куда тебя увели. — Она подняла голову. На лице – странная каша из сосредоточенности, страха, серьёзности, паники и радости видеть его. Захотелось отпрянуть, настолько мимика казалась неестественной. — Они не отвечали, а потом… ударили.
Губы девушки трясутся. Зубы плотно прижимаются друг к другу. Дыхание нервное, тяжёлое.
Костя опустил глаза и заметил выделяющийся след на предплечье. Непонятно в темноте: от тока ли или просто дали по руке.
— Ты злишься?
Её лицо переменилось: словно только что проснувшись, она с трудом вспоминала своё имя.
Воздух налился тёмно-зелёным, затем резко перешёл в ярко-красный. Потом в синий, снова в жёлтый, в зелёный…
Девушка сглотнула.
— Я не знаю.
Костя тихо закашлялся. Неужели, Саша не чувствует?
Странное сочетание кружило по комнате. Дыма становилось только больше. Теперь он обволакивал не только силуэт, но и, точно пожар, заполонил всю комнату.
— Я могу чем-то помочь?
Молчание. Длинное, густое.
От беспорядка перед глазами кружит голову. Как краски выливают в чёрную воду, перемешивают кистью. Оттенки становятся темнее, а тот всё крутится, переливается. Сбивает с толку.
— Я не знаю, — повторила она громче.
Костя не стал допытываться. Бросил на прощание что-то вроде: «заходи, если что», и вышел из комнаты. Но девушка вряд ли услышала: она в вакууме, окружённая разноцветными помехами, как скафандром.
Внутри странно потянуло вниз: звуки сникли. Не будет больше ни восторженного голоса, ни огней в глазах, ни весёлости за столом. До следующего новичка.
Может, лучше бы и правда сыграл, как хотел с самого начала? Это всё Ника: держалась до последнего за пустую надежду отсрочить неизбежное.
Отсрочила?
Он почти столкнулся с ней в коридоре. Вопрос задать не решился.
И снова этот дым – безобразный, непонятный, но намного прозрачнее, чем тот, что Костя уже видел. Он не расшифровывался, и это только добавляло головной боли. Он вился между прядей её волос: ярко-красный – он сочетался с озлобленными, нахмуренными бровями, будто частицы чистого раздражения. И, как вены, тонкими волнами бежал синий – как усталость в глазах, отчаяние и грусть.
Девушка смотрела на него в непонимании, будто сама не знала, что делать. Внутри что-то борется, как дым вокруг неё: один накрывает другой, но не смешивается – только воюет.
Злиться – а есть ли уже смысл? Посочувствовать – а остались ли на это силы?
— Привет, — глухо выдохнул Костя.
Вероника не ответила.
Она сделала шаг вперёд, затем ещё один. Приблизилась и обняла: мягко, по-простому. Как брата, на которого невозможно злиться бесконечно: вы всё равно будете видеться каждый день, как семья, которая делит один гнёт.
Дым переменился. Красный отступил, синий перелился в мягкий фиолетовый. Парень зажмурился и сжал пальцы на её плечах. Всех не спасти, но так хотелось бы…
Костя ещё не отошёл, когда в конце коридора что-то грохнуло. Затем послышались громкие голоса.
— Им и повода не надо… — вздохнула Ника, даже не глядя в ту сторону. В голосе не было ни страха, ни раздражения.
Друзья пошли на звук, не сговариваясь.
Вокруг хаоса уже собралась небольшая толпа. В том числе и Данил, который стоял в проёме двери в свою комнату. Он придерживал её за ручку и смотрел вперёд с приподнятой бровью. Словно уже настолько не был удивлён, что просто дожидался, пока оно само как-то рассосётся.
— А ты у нас теперь чемпион, да?
Голос не был агрессивным. В нём тянулась ленца, медленно растягивалась насмешка. Даже какое-то напускное сочувствие.
— Второе место. Правда, тебе же его подарили. Как конфетку ребёнку.
Костя подошёл ближе и разглядел два силуэта за красной завесой дыма. Оба были знакомы каждому, но не из-за дружелюбия и количества друзей, а только потому, что были слишком шумными. Слишком проблемными.
— Тебя и новичок обошёл, — снова расплылся в блаженной улыбке Илья. Он картинно поправил воротник кофты на молнии. — Обидно, наверное. Хотя ты уже привык, да?
Ветер гонял открытые окна. Хлопал белыми ручками о стены, иногда оставляя свежие трещины.
Парень наседал один, но в коридоре не было тихо. Эффект от утренних препаратов выветрился к ночи, и дети ожили. Ночь – время выливать накопленные чувства и мысли. Ребята шептались у стен так, что их фразы чётко долетали до всех:
«— Марк ему сейчас в рожу даст»
«— Может, толпой загасим? Ему бы трепаться только»
«— Ага. А потом с ножом у горла проснуться, как Лёша… Не, я пас»
— А Даня-то хоть не строит из себя ничего, — продолжал Илья, подходя ближе. — Мямля, зато честная.
Костя обернулся, но Данил только закатил глаза – беззлобно, устало. Будто ничего другого от него не ожидал. Третье место, на котором игрок оказался, очевидно, было бы прокомментировано кем-то.
— Илья, — выдохнул он. Негромко, но так, что тот на секунду скосил глаза. — Выйдем, поговорим?
— Слушай, а родители тебе вообще пишут? — Илья сделал вид, что не услышал. Даже тон не сбавил – такой же наглый, с полуулыбочкой. — Нет? Ну да. Я так и думал.
Костя закашлялся: воздух всё больше наполнялся ярко-красным, густым облаком. Марк по-настоящему горел, исходил горячим пеплом. Ещё немного, и по ковру начнут расползаться чёрные, прожжённые пятна.
Парень сжимал разбитые кулаки. Костяшки натягивались и снова трескались.
— Знаешь, я всё про них думаю.
Окно ударилось о стену слишком громко, почти оглушающе. Как гром, после которого грянет что-то хлеще.
Лицо Марка напряжено до предела. Каждая мышца задействована, только бы не сорваться. Не закричать, не наброситься.
— Они ведь даже не знают, в кого ты превратился. А раньше таким тихим был… загляденье просто.
Ника не двигалась – стояла рядом и смотрела в центр коридора с раздражением. Брови приподнялись, руки сложились на груди.
Костя вообще не знал, что можно предпринять. Да и нужно ли? Попытаться разнять – оба накинутся. Вставить слово – переключатся на него. Влезать в глупое, манерное унижение не хотелось.
— Илюш, — настойчивее позвал Данил. Ему, казалось, вообще было всё равно на последствия. Только бы стало чуточку тише.
Его не услышали.
— Слушай, а может, Костя из-за тебя поддался? — Вдруг предположил парень. Он подошёл совсем близко, но смотрел чуть вверх: был на полголовы ниже Марка. Плечи сутулились, но не в попытке стать меньше, а в какой-то наглой расслабленности.
Марк облизнул пересохшие губы. Прикрыл глаза и выдохнул воздух через рот – медленно, стараясь успокоится.
Хлоп. Хлоп. Хлоп. Рама отстукивала барабанную дробь перед новой, вымученной фразой. Сквозняк холодил лодыжки.
И Илья продолжил – тише, вкрадчивее, улыбаясь шире:
— Может, ты и ему так же угрожал? Прямо как…
Шёпот умолк. Ветер стих.
Удар. Мерзкий хруст.
Кулак впечатался в лицо, не дав закончить. На щеке остались красные следы по форме костяшек, будто печать.
Из носа Ильи брызнула кровь. Переносица наливалась неестественным цветом прямо на глазах.
От накопленной злости, парня снесло на колени. Он упал, прижимая ладонь к лицу.
— Мразь, — бросил гнусаво, почти неразборчиво из-за забитого носа.
Дети снова зашептались. Данил потёр переносицу пальцами. Кровь капала на ковёр. Никто не шевелился.
Из-за завесы тишины, далеко, гаркнуло ругательство. Грубое, прокуренным голосом. Почти сразу – слышатся шаги: тяжёлые, неохотные.
— Уходим, — в спешке шепнула Ника.
Данил вскинул голову к потолку. Губы шевельнулись без звука в длинной, глухой ругани.
Он сверкнул друзьям глазами, заставляя остановиться. Коротко дёрнул подбородком в сторону двери.
Илья уже куда-то свинтил. Дети тоже быстро расходились.
Только Марк всё стоял на том же месте и рассматривал пятна на ковре. Он дышал тяжело, с усилием. Дым вокруг него переменился: стал реже, жиже, будто разбавленный. Сохранил красную окраску, но налился чёрным.
Данил шагнул и грубо дёрнул за рукав. Марк качнулся от неожиданности.
Дверь. Щелчок задвижки.
— Придурок.
Голос у Данила тихий, но раздражённый.
— Я не просил! — Сквозь зубы отзывается Марк. Он брезгливо расправляет смятую ткань футболки.
— Я не ради тебя это сделал.
Тишина. Шаги снаружи приближаются. Окна снова хлопают где-то в другом конце этажа.
Данил останавливается глазами на каждом присутствующем. Косте от его взгляда становится не по себе.
Марк охвачен грозовой тучей: дым уже тёмный, но внутри ещё сверкают красные искры – догорающие угли.
Ника открыла рот в попытке что-то сказать, но ей не дали:
— Предложения? Идеи? Мнения? — Данил взвинчен. Воздух вокруг мальчишки наливается ярким оранжевым. — Или только руками умеем махать?
Костя даже округляет глаза: дым вокруг Марка на глазах снова вспыхивает красным, как костёр. Он в один шаг преодолевает расстояние и резко тычет пальцем в грудь:
— Ты вообще не лезь. Всё со своим «Илюш»! Ты даже не знаешь…
— Я не знаю? — Абсолютно бесстрашно перебивает он саркастичной усмешкой. — Зато ты у нас самый святой, вы посмотрите!
Марк распаляется только больше. Он практически нависает над ним и хочет вставить слово, но Данил снова перебивает:
— Да закрой ты рот! Из-за тебя сейчас сюда идёт охрана. — Он тоже смотрит на него снизу вверх, но не так, как это делал Илья: спокойнее, увереннее. Словно отчитывает младшего брата. А затем выдыхает уже быстрее, скорее в воздух, чем кому-то конкретному: — долбанная защёлка, не на тебя я хотел её потратить…
Марк уже готов бросить что-то едкое и снова вспыхивает, но Ника резко прижимает палец к губам:
— Тихо!..
Девушка смотрит на дверь, и все следуют её примеру. Почти не дышат, прислушиваются.
Нехотя Данил и Марк переглядываются. Последний сжимает губы в белую полосу, чтобы не сорваться на колкость.
Костя искренне старался различить шаги, но оставшийся шум в ушах глушил звуки. Только окно всё стучит без перерыва, да сквозняк свистит в щелях.
— Кто-то идёт?.. — почти одними губами спрашивает Данил.
— Нет, — выдыхает Ника тихо. — Просто хотела, чтобы вы заткнулись.
Молчание.
Кто-то в коридоре действительно прошёл вдали – громко, невнятно бросив что-то сквозь зубы. Следы драки есть, а людей – уже нет. Но шаги удалялись, и все надеялись, что не за охраной.
Данил выдохнул – медленно, растягивая. Развернулся и сел на собственную кровать. Опёрся спиной о стену, вытянул ноги и закинул одну на другую. Кажется, и он абсолютно устал от споров.
— Ну а ты, что!
Марк толкнул Костю в плечи достаточно легко, но тот всё равно пошатнулся. После тока даже дыхание даётся тяжело, не то, что координация.
— Чего тебе? — хрипло спросил Костя.
Он привалился плечом к шкафу: голова пошла кругом. Места, где дотронулись ладони, начали жечь. Будто Марк действительно исходил огнём: не только внутренне.
Тот вскинул руки, вдохнул воздуха. Как будто вопрос был настолько очевиден, что он реально оскорблён: его заставляют сказать вслух?
— Какого чёрта поддался!?
Костя молчал. Поморгал, вздохнул, складывая руки на груди.
— Я тебя спрашиваю! — Марк подошёл ближе и смотрел прямо в лицо, выискивая издёвку.
Её не было.
— Да потому что меня уже достало плясать под их дудку!
Голос сорвался, но не стал менее серьёзным. Он поднял глаза прямо на ровесника – с вызовом, с желанием ответить на любое его следующее оскорбление.
Но Марк усмехнулся. Зло. Раздражённо.
— А я, по-твоему, тут для удовольствия?
Гнев вспыхнул где-то под кожей. Тут же, дым вокруг самого Кости резко окрасился в красный. Почти такой же, какой вился перед человеком напротив.
— Без понятия, что тебе тут надо! — Качнул головой он. Разбираться в галлюцинациях сейчас точно не было сил, поэтому он только махнул рукой. Попытался отогнать пелену, которая заслоняла собеседника. Получилось рвано, на нервах. — А я и так просидел всю ночь с картами, как заводная кукла. Всё!
Костя осознал, что машинально потянулся в карман и сжал фишку. Гранёные рёбра давно врезались в кожу. Больно, но уже не отрезвляет, как раньше.
Отпустил.
Костя прошёл Марку за спину и сел рядом с Данилом. Матрас прогнулся под весом, мягко принял и позволил расслабиться. Парень всё ещё старался выровнять зрение. Остановить комнату, которая кружила от толчка.
— Из-за тебя и новенькую накажут, — сквозь зубы выдохнул Марк, не оборачиваясь. Так и смотрел – в стену.
Данил фыркнул – слишком громко для комнаты. Все обернулись.
— Ты хоть знаешь, как её зовут, заботливый ты наш? — Спокойно встрял он.
Марк пересёк комнату в секунду:
— Я тебя сейчас ударю!
Данил не смутился. Изогнул бровь. Подался чуть вперёд, упёршись ладонями в матрас. Посмотрел на него прямо, а затем произнёс совсем тихо:
— Так ударь. Чего ж ты сдерживаешься?
Снова молчание.
Марк смотрел на расслабленного, честного мальчишку. То сжимал, то разжимал кулаки. Прикусил щёку изнутри, кажется, до крови, потому что чуть заметно сморщился.
— Я, обычно, не бью первым.
Смешок. Данил разочарованно отвёл глаза, будто ждал чего-то более оригинального.
— Как благородно, меня сейчас вырвет.
— Дань, — Ника встревает устало, почти безразлично. — Ты-то не ведись на него. Успокойся. — Слова звучат не как приказ, а как предложение. Может, именно это и подкупало согласиться. — Никто, вроде, не идёт.
Костя только заметил, что она спустилась по стенке и сидит, облокотившись локтями в колени. Девушка неспешно перебирает рыжие, короткие пряди волос. Заплетает тоненькую, неровную косичку.
Пальцы трясутся. Вокруг только серо-голубой, почти прозрачный туман. Он придаёт коже бледности, болезненности.
— Завтра снова в баре играть, — продолжила она, прикрыв глаза. — Поберегите нервы.
Опустила руки и слегка подтянулась на них. Подвинулась, освобождая больше пространства.
— Садись уже, — кивнула на место рядом, глядя на Марка – единственного, кто до сих пор не мог угомониться. — Потом со всем разберёмся…
Парень шумно выдохнул. Медленно, искренне пытаясь сбросить раздражение. Закрыл глаза, будто считал про себя, чтобы не сорваться на очередное ругательство.
Пространство вокруг снова наливалось чёрным. Он, вдруг, подошёл к двери и открыл защёлку: всё равно в коридоре уже тихо.
Данил ничего не сказал. Только в глазах заблестело что-то благодарное.
Марк сел у стены, прижимая разбитые руки ближе к себе, чтобы не замарать пол. Честно протёр их краем футболки. Лучше не стало.
— Если сюда заявятся, — тихо произнёс Данил. Он чуть сморщился, глядя на кровавые разводы. Одежда – в хлам. И не возьмёт ведь ни бинтов, ни перекиси. — Сделайте вид, что спите.
На секунду пришла желанная тишина. Но затем встрял Марк:
— Ну да, — уже без злобы, с неохотой продолжать спор. — Втроём пришли к тебе поспать. Как скажешь.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге