Не расстраивайтесь, княжна

Глава 1

Утро в П-ском институте начиналось тихо. В Петербурге был еще март — прохладный, снежный, с острым ветром, но апрельский зной уже приближался, и май был не за горами, а за ним и выпускные экзамены, и сам выпуск — таинственный, волнующий и такой долгожданный. За семь лет девушки привыкали к своему институту; для кого-то он был вторым домом, для кого-то нелюдимой крепостью, но все в равной степени боялись расставания с ним. Кто и что готовила судьба каждой воспитаннице — этого не знал никто. Да, у кого-то жизнь была уже предопределена: девушки победнее должны были снова войти в эти стены, но уже как пепиньерки или воспитательницы, девушкам побогаче была приставлена хорошая партия, возможно, которую она еще и сама в глаза не видела, но непременно важную, серьезную и надежную. Кто-то еще, пожалуй, собирался поехать в поместье, но таких было мало, никто не желал расставаться со светской жизнью. А кто-то собирался замуж, счастливо, уверенно, с легкой душой и неизменной уверенностью, что все обязательно в ее жизни будет светло и замечательно — княжна Вера Дмитриевна Тоцкая, в институте пока что еще только Верочка, иногда mademoiselle Вера, спокойно спала, смирно вытянувшись под тонким одеялом.

Их было четверо — старшая Лидия Дмитриевна, на три года ее младше Ольга Дмитриевна, на год ее помладше Вера Дмитриевна и самая младшая в семье — Леночка, которая еще только-только переходила в третий класс. Сестры были очень дружны между собой, хоть разница в возрасте в детстве и была особенной преградой для их дружеских отношений — споры и горячая ревность к вниманию родителей часто заставляла их кричать и ругаться. Но чем старше становились сестры, тем прозрачнее становилась та разграничивающая линия между ними. Лидия Дмитриевна — красавица, закончившая институт с золотым шифром и блестящей возможностью стать фрейлиной Ее Императорского величества, сразу же после выпуска вышла замуж за барона и стала баронессой фон Ветберг, превратившись в живую легенду. Младшим институткам часто рассказывали о красавице-выпускнице, которая часто приезжала в институт, очаровывая всех и вся, и сами девочки с интересом и легким страхом смотрели за таинственной незнакомкой в шелках и бархате, так просто общавшейся с Maman и так звонко смеющейся на высоких лестницах. Для своих товарок помладше она была надежной воспитательницей, приглядывала за малышами и всегда могла вытащить из кармана пряник или калач, подбегая к несчастному ребенку, который заходился плачем. Во времена балов не было никого равной ей в польке и в вальсах, на всех картинах благотворительных базаров неровными штрихами вырисовывалось ее лицо, словом, всюду была Лидия Дмитриевна — неизменно весела, вежлива и приветлива. Она мечтала о хорошей партии и не скрывала этого, однако природное радушие и радостный нрав заставляли ее говорить об этом каким=то извиняющимся тоном, словно она сама этого немного стеснялась.

Когда же отзвонила громкая свадьба, место Лидии Дмитриевны еще долго оставалось ничьим — так никто и не смог заменить ни ласковых рук, ни мягкого взгляда, и все институтки вздыхали и охали, вспоминая лучистые зеленые глаза, смотревшие на них всегда так приветливо и по-доброму. Институт лишился лучшей пепиньерки — качали головой классные дамы, но поделать ничего не могли. Да и разве можно было даже думать о таком — дочь графа Тоцкого и казенная должность с казенным домом. Нет, таким была приготовлена жизнь с садами в Крыму и каменными дорожками в Баден-Бадене. Вздыхая и вспоминая, институтки прожили три года, а потом на место Лидии, пришла Ольга Дмитриевна.

Признаться честно, ее мало кто любил в институте. Побаивались — вероятно, да: от ее громкого голоса и чуть хищного взгляда «кофейницы» бросались в разные стороны. Ольга никого не утешала, редко кому помогала со сложными задачами по арифметике и французскими склонениями, а ведь негласные правила гласили, что старшие должны были поддерживать младших, особенно, когда последних только-только отлучали от матерей. Ольга Дмитриевна всегда говорила, что не понимает, «как сладить с этими обезьянками» и помогала, пожалуй, только свои двум-трем любимицам. Она была красива, даже красивее своей старшей сестры, но ни каштановая коса до пояса, ни прозрачные голубые глаза не могли заменить горячего сердца и понимания. Она не была злой или холодной — в семье Ольга была ангелом и всегда водилась с Верой, которая была ее младше, просто жизни в этих серых стенах она не видела, и все мечты ее переносились за высокую ограду — блестящий Петербург занимал все мысли. Ольга стремилась поскорее вырваться из института, она была как раз той, которая жила в нем, как в заточении, но и институт отвечал ей взаимностью — всегда бывшая в ряду «мовешек», она переходила из класса в класс только по проекции Maman и своей семьи — количеству ее хулиганств и выходок не было конца, но сестры любили ее, в особенности Вера, и горячо отстаивали ее от всех нападок классных дам. И девочки, тоскующие по теплу родного дома и материнским объятиям, тянулись к младшей сестре.

Все ее звали просто «Верой». Появилась она в институте не с седьмого класса, а только в третьем — как раз, когда купцу Тоцкому дали графский титул. От природы слегка бледная, громкая и смешливая, она стала теряться в семейной жизни за спинами своих сестер, и всю свою любовь и ласку дарила маленькой Елене, которая родилась ровно на Николин день. Анна Михайловна и Иван Алексеевич любили своих детей ровно — горячо и от всего сердца, — но должность статского советника и филантропический фонд отнимали много времени; так и повелось, что Вера как будто бы росла сама по себе. Она терпела гувернанток, принимала бонн и учителей, но сама в институт не стремилась, ей было хорошо на петербургской квартире. Подолгу она могла сидеть у окна с книгой, или, уронив ее на колени, наблюдать за колясками, сновавшими мимо заледеневших каналов, и за людьми в разноцветных платьях. Она часто задавала вопросы, на которые гувернантки пожимали плечами и недоуменно отвечали: «Personne ne peut le savoir, mon enfant» (Этого никто не может знать, дитя), а сама Вера чувствовала, понимала, что взрослые знают все, особенно отец, только нужно правильно его спросить. Но родители ласково гладили ее по плечу, тихо говорили между собой, думая, что Вера не слышит, будто она очень бледна, и она думала, что нехорошо их тревожить такими расспросами. Почему солнце светит зимой, но не греет? Как считать на счетах? Как можно поехать в Австралию и не упасть вниз — все оставалось ждать приезда старшего брата — он был единственным, кто водился с ней.

Когда же врач вдруг обнаружил в ее бледности нечто странное и нехорошее, Веру сняли с окна и под общую суету и шум, сопровождавших каждое недомогание, чуть было не уложили в постель. Тоцкие очень любили свою дочь и волновались за нее, но недетская серьезность будто отдаляла ее от них. Анна Сергеевна долго плакала и совсем перестала ездить по делам на Морскую, отец заходил в спальню дочери — раньше там жили сестры, но теперь там была только Вера, — и ходил из угла в угол, что-то негромко бормоча себе под нос, и в конце концов Вера и сама перестала шутить — так ее пугало настроение родителей. Положение исправил дедушка. Михаил Андреевич был военным врачом, первым в армии, приближенным к Императорскому двору, но и воспитание у него было, как у офицера — человек он был суровый, истерик не терпел, и все болезни, кроме требовавших операций и морфия, считал пустяковыми. Вот и тут, не найдя у внучки ничего страшного, он крякнул, посоветовал выпить несчастным родителям брома, а Веру отправить к тетке в Крым.

Вера дедушку очень любила и была привязана к нему гораздо больше, чем к матери или к отцу, как бы того не хотели признавать сами Тоцкие. Ее любовь к ним была неоспорима, но графиню-мать она всегда видела надушенной и в шелковом платье, целующей ее перед сном, а отца — в парадном мундире по воскресеньям. Дедушка же был живым напоминанием о Поволжской губернии, где он жил с того дня, как вышел в отставку, правда, в отставку исключительно на словах — Михаил Андреевич неизменно бегал по городу, по баракам и переулкам, выискивая себе пациентов, не стоя за рублем, — дедушка напоминал о саде с сиренью, о деревянной калитке, о горячем пеклеваннике и тягучей патоке, от которой maman неизменно падала обморок, а дедушка только отмахивался, давал ей нашатырный спирт вместо солей и сообщал, что деревенская пища без изысков меньше портит желудок, чем омары и устрицы. Так Веру и отправили в Крым — слово Михаила Андреевича считалось законом в семье, и даже отец не смел с ним спорить. В Крыму Вера не стала общительнее — тетку она видела первый раз в своей жизни, — однако Зинаида Михайловна отличалась нравом хоть и спартанским, но спокойным и на разговорах по душам не настаивала. На даче она следила только за тем, чтобы племянница купалась каждый день по два раза, пила рыбий жир, одевалась в хлопок и почаще бывала на воздухе. Родители иногда приезжали, но по совету Михаила Андреевича Вере требовалась полная перемена обстановки и новые лица, а потом посещения случались не чаще раза в месяц.

— Душка, сделай милость, — у изголовья кровати показалась какая-то тень, и Вера потянулась. Около нее стояла Запольская, прозванная по-институтски Краснушкой из-за рыжего цвета волос, и протягивала ей свой передник. — А то совсем бант не получается.

— Так рано же еще, — мадам Наке старалась отучить их от зевоты, но с утра никак не получалось удержаться. — Еще и шести нет. Куда ты?

— Рано не рано, а Наке примчится сюда, — заворчала Краснушка, стараясь вытянуть бант. — И как заведет: «Почему Запольская не умыта, почему на вас передник криво надет?» Фу, только настроение испортит!

— Ну, хорошо, хорошо, поворачивайся, я прилажу. — Вера старательно разгладила все складки на камлотовом платье, и Краснушка залихватски затянула пояс так, что талия стала осиной. Такое позволялось только в выпускных классах, и то — каждая подобная выходка сопровождалалась неодобрительным взглядом мадам Наке. А ведь первой все это затеяла как раз Лидия.

— Хорошо мне? — завертелась у зеркала Краснушка.

— Хорошо, хорошо, — улыбнулась Вера. — Только тише, а то девочек разбудишь. А теперь ты куда? — подскочила она на месте, наблюдая за тем, как Запольская невозмутимо отогнула покрывало и уселась на кровать. — Краснушка!

— А вот, смотри!

— Лиза, ведь накажут! — зашептала изо всех сил Вера; о грозном характере мадам Наке ходили легенды по всему институту, а сегодня дежурной была как раз она. — Накажут и ноль поставят!

— Выпускным ноли не полагаются, — храбро ответила Лиза и накрылась одеялом с головой.

— Ну что вы разгалделись с утра пораньше, — раздалась с другого конца дортуара протяжная жалоба. Это была Маня Захарова — дочь степного помещика, главная соня всего института. — Дайте же поспать, ведь француз бессовестный снова начнет пересказы спрашивать!

— А ты будто бы учила! — из-под одеяла мелькнула рыжая голова, и в стену полетела подушка. — Промазала! Ай, промазала! — закричала Краснушка и громко рассмеялась. — Не достала!

— Ну, душечки, перестаньте, еще и выпускницы. Вера, уйми их!

Вера только улыбнулась и, резко потянувшись, встала с постели. После пробуждения сон всегда охватывал еще сильнее, и она знала — не встань сейчас, то проспит еще до двенадцати часов ровно. А там и скандал, и выговор от классной дамы, и разочарованная складка на белом лице княгини. После выпуска Ольги на Веру накладывали столько обязательств, теперь она несла за собой исключительно светлый и безукоризненный облик старшей сестры Лидии Дмитриевны, и белый шнурок за отличное поведение нещадно давил ей на голову каждую неделю. Она бы и сама была рада выкинуть что-нибудь этакое, от чего голова бы закружилась, но за ней так же пристально, как когда-то она сама, следила Леночка, и Вера была обязана подавать хороший пример. А ведь Лена была сорванцом, самым настоящим, которой не терпелось совершить ужасную шалость, только чтобы насолить Ольге.

— Правда, заканчивайте, девочки, — покрывало легло на постель ровно-ровно; Вера сама не заметила, как так легко стало это у нее получаться. — А то мадам Наке еще и нажалуется.

— Накешка может!

Подобное прозвище укоренилось еще до прихода в институт Веры, с шестого класса, да так и осталось. Мадам Наке не любили за излишнюю чопорность, ужасное занудство и полное отсутствие милосердия и сочувствия. Ни разу не было того, чтобы она утешала плачущую девочку или помогла той, которая стояла у доски и мучалась со сложным примером. Мадам Наке только щурилась, как слепая кошка, и тянула сквозь зубы: «Quelle honte! Et c'est une institutrice, une demoiselle de sang noble! Apprenez, Mademoiselle! (Какой позор! И это — институтка, девица благородных кровей! Учитесь, мадемуазель!). Мадам Наке ненавидели все и дружно, и в этом сходились даже те, кто между собой не ладил. Институтки шутили: ненавистная классная дама соединяла всех в одном едином порыве. Вера мадмуазель Наке не любила тоже, как не любила ее и Лида, и Лена, но на то была своя особенная причина.

— Девочки, девочки, — вереща во всю, в спальню вбежала хорошенькая брюнетка Миля. — Наке идет! Злющая!

— Ой, а у меня пелерина не надета!

— А у меня ботинки потерялись! Никто левый башмак не видел?

— Конечно, видели!

— Где?

— А, вон в окне — по Невскому побежал!

— Какая же ты, душка, дура!

Все ссоры в эти утренние часы были ненастоящими, глупыми и не запоминались надолго. Некоторым от страха быть наказанными за вечернюю проделку хотелось поострить, другие — умирали от боязни, что за мелкую оплошность их не выведут гулять. А ведь летом выпускных водили на Невский и Владимирский, и в толпе кучеров, дам и юнкеров можно было затеряться хоть на минуту от зоркого глаза вездесущих классных дам. Вера спокойно причесывалась, успевая застегнуть подругам передник, сунуть зеркало в сонные, не слушающиеся руки и заплести косу. Все это она умела делать сама, в этом отзывалась былая муштровка тети Зины, которая не приемлила горничных и приучала племянницу причесываться и одеваться самой. Сначала Вера дулась, путалась в крючках, а потом привыкла, и даже была благодарна за то, что могла без девушек и зеркала прибрать вокруг себя и одеть. За одну минуту все девушки были причесаны, умыты и стояли ровно в ряд. Не хватало только Запольской, и Вера, напрасно стараясь откинуть одеяло, стояла неровно, постоянно оборачиваясь назад.

— Оставь ее, — шепнула Чиркова — главный голос в клиросе. — Ты же знаешь Запольскую, если она что-то придумает, не переубедить.

— Нехорошо ведь, накажут, — Вера снова дернулась к постели, но в коридоре раздались шаги, и Чиркова потянула ее за пояс. — Ноль поставят и на прогулку не выпустят!

— Значит, сама виновата, — сладко протянула Ладомирская — ее в классе не любили за излишнее подлизывание, пожалуй, она была единственной, кто старалась угодить Наке. — Ведет себя как уличный мальчишка.

— Много ты понимаешь, — отозвалась Вера, но замолчала, когда фигура мадам Наке появилась на пороге.

Суховатая, похожая на жердь, мадам Наке двигалась прыжками и увертками, трясясь на воздухе — она постоянно мерзла в «этой варварской России». Она не терпела непорядка, неряшливости, шума и громкого голоса — словом, она не любила все, что составляло облик ребенка, и не заботилась — любят ее в ответ или нет. Самое главное, за чем она следила — порядок и соблюдение приличий, все остальное было для нее не так важно. Девочки помнили, как она с отвращением отвернулась от Жени Карцевой, когда той пришла весть о смерти отца — она пожала плечами и попросила не рыдать прилюдно. Дети превратились в девушек, но память осталась.

Мадам Наке отличал зоркий глаз, а потому у директрисы она была в уважаемой должности, так как могла заметить любую мелочь, любой недочет. Вера знала, войдя сюда, она увидела и то, что постель у Новицкой была заправлена не так прилежно, как было нужно, что Чиркова ослабила косу, что было категорически запрещено, а Чикунина неправильно застегнула платье. Глаза-буравчики остановились и на Вере, но у той все было чисто и опрятно, и Наке состроила неприятную гримасу. Вера знала, что классная дама не любила ее; она помнила, как презрительно называла ее и ее сестер «les filles du petit commerçant» («дочерьми мелкого лавочника»), но стоило пронестись вести о графском титуле, как в глазах у классной дамы появилась маслянистость, и голос приобрел неприятное заискивание. Лида и Вера стояли сурово — они помнили наставление матери о том, чтобы не судить людей по их происхождению, считали это дурным тоном, а потому от презрения к этой женщине отделаться теперь не могли.

— Чикунина, mon tablier. À votre âge, devriez-vous apprendre à porter la bonne robe, ou voulez-vous porter toute votre vie? Avec votre posture, vous ne pouvez pas porter une robe de bal. («Чикунина, оправьте передник. В вашем возрасте следует научиться носить правильно платье, или вы желаете всю жизнь носить казенные вещи? С вашей осанкой нельзя носить бального платья.») — сквозь зубы процедила Наке, пристально оглядывая всех остальных. — Kartseva, où est votre chaussure? Quel cauchemar que vous n'ayez jamais appris à être une fille décente! (Карцева, где ваш башмак? Какой кошмар, что вы так и не научились быть приличной девушкой!) Тоцкая, — холодные, мертвые глаза остановились на Вере, и та смело посмотрела в ответ. — Ваша сестра, баронесса фон Ветберг, сегодня почтит нас своим присутствием, вы можете подойти к ней сегодня.

Вера ничего не ответила, только присела в коротком реверансе — институтки, шутя, называли такой «маканием свечкой», будто гасильник ложился на пламя свечи, коротко и почти незаметно, — и снова встала в ряд. С того момента, как Лида стала патронессой института, мадам Наке всегда переходила с Верой на русскую речь; Тоцкой всегда становилось при этом неуютно, неудобно, словно ее выделяли из всех присутствующих, словно она становилась выскочкой, а подобного институтки не терпели, но девочки все понимали, и ни разу Вера не услышала упрека. К тому же приезд Лиды всегда сопровождался шумом и радостью — Вере разрешалось говорить и с ней, и с родителями, — в институт допускалось исключительно по одному родственнику, но для баронессы делали исключение, а остальные девочки, не стесняясь, льнули к своим родным, не страшась гневного оклика пепиньерок — все внимание занимала только баронесса.

— Где Запольская? — тишина воцарилась зловещая. Девочки переглянулись, и Вера почувствовала, как внутри, где-то под поясом у нее неприятно затянуло. Сегодня было воскресенье, и из-за выходки Маши посещения могли лишить всех. — Je demande encore une fois, où est Zapolskaya? («Я спрашиваю еще раз, где Запольская?») — молчание затянулось. Ладомирская было собралась что-то сказать, но Вера дернула ее за передник, и та обиженно посмотрела на нее. — Répondez immédiatement! («Немедленно отвечайте!») — закричала мадам Наке. И тут раздался протяжный храп.

Сначала фырканье раздалось в одном углу, потом в другом, потом все потянулись за носовыми платками, притворяясь простуженными и кашляющими, но когда храп раздался пуще прежнего, все не выдержали и рассмеялись. Это был приятный смех — смех молодости, смех свежести, но мадам Наке всего этого не любила, и, белая от злости, она быстро подбежала к кровати Запольской и с силой отдернула одеяло. Представшая ей картина лишь только сильнее разозлила ее — девушка лежала, одетая в форменное платье, и спокойно смотрела в потолок. Новый взрыв хохота прокатился по дортуару, но классная дама, теперь уж покрасневшая, снова закричала, и все замолчали.

— Arrêtez ce bordel! Les garçons de la rue! Voleurs! («Немедленно прекратить этот балаган! Уличные мальчишки! Разбойники!»)

Сдавленное фырканье все еще раздавалось, но тревога уже за поступок своей товарки уже легла камнем на сердце, и все с тревогой смотрели друг на друга. Вера не сомневалась — лишением завтрака обозленная мадам Наке не обойдется, и в груди неприятно затянуло; значит, посещения все отменят. И даже к Катеньки Оболенской никто не придет, а ведь Вера так ждала…

— D'accord, («Хорошо») — со зловещим спокойствием проговорила мадам Наке. — Voici comment vous répondez à la gentillesse envers vous. («Вот, как вы отвечаете на доброту к вам.») — Aujourd'hui, non seulement vous resterez sans petit-déjeuner, mais vos proches ne vous laisseront pas entrer. («Сегодня вы не только все останетесь без завтрака, но и к вам не пустят ваших родных.») — все ахнули, и в спальне поднялось такое жужжание, что Наке даже не было слышно.

— Это нечестно, так нельзя! — раздавалось со всех сторон.

— Мы — выпускные, нас нельзя наказывать!

— Vous pouvez remercier votre amie. («Можете благодарить свою подругу.») — с плохо скрытым торжеством прошипела классная дама.

— Но мы не виноваты!

Вера вздрогнула — как это было бесчеловечно со стороны Наке так вести себя; ведь она же знала, что горечь от расставания с родными так быстро может обернуться ненавистью; она твердо знала, что все бы винили Краснушку, а к ней пошли бы ластиться и уговаривать наказать только одну Машу, а их пустить к своим посетителям. В этом не было вины девочек — выпускными они были или только детьми — все тосковали по родителям, дядям и тетям одинаково, а потому не разбирали в пылу, как их слова могли бы ранить их подругу.

— Доброта? — вдруг послышался голос Запольской. Все обернулись к ней — лицо ее было красно, глаза были заплаканными, а в голосе слышался такой надрыв, что Вера начала судорожно вспоминать, где в тумбочке у нее лежали лаврошные капли — Анна Михайловна дала их при прошлом визите, они очень помогали, когда плач подступал к самому горлу. А немкам и француженкам в этом месте своей слабости показывать было нельзя. — Доброта? Вы третировали нас все семь лет! — девочки снова зашумели; Вера бросила искать капли и подбежала к подруге — та в сердцах могла договориться до исключения. А подобное перед самим выпуском не прощалось — не только шифра могли лишить, но довести все до Императрицы. — Вы ненавидели нас всех, вы обращались с нами, как со зверинцем! Ни разу за все года мы не видели от вас ни доброты, ни ласки! Вы даже, — она уже захлебывалась в слезах; начиналась истерика. — Отвесили пощечину Жене, когда она плакала! А ведь у нее умер отец, ее папа… — горящими глазами Краснушка обводила всех институток, те неловко замялись, закачались, и по дортуару пошел ропот — а ведь это было!

— Ну что же вы замолчали? — насмешливо улыбнулась мадам Наке; ее всю передергивало от злобы, и Вера села рядом к Краснушке, чтобы закрыть ее собой. Ее наказать бы не посмели — белый шнурок и титул сестры были ей надежной защитой.

— Я вас ненавижу! — выкрикнула Маша; все ахнули. И Запольская, вся растрепанная и красная, зарыдала еще громче, прижимаясь мокрыми щеками к Вериному платью. То было все испорчено и измято, но Тоцкая только тихо уговаривала подругу не плакать, как часто уговаривала Лену.

— Très bien! («Очень хорошо!») — сквозь зубы выговорила Наке и одернула на себе платье. В минуты злости она принимала самый чопорный вид и становилась похожа на палку в синем мундире. — Maintenant, il est clair comment vous voulez vous comporter. Rassurez-vous, cela sera raconté par maman. («Теперь понятно, как вы себя желаете вести. Будьте уверены, об этом будет рассказано маман.») — и с этой угрозой классная дама важно выплыла из спальни.

Там снова было тихо, только изредка раздавались судорожные рыдания Запольской и тихие всхлипы Лазаревой — к ней родные приезжали редко-редко: ее отец-генерал жил на далеком Кавказе, и она даже не знала, сможет ли он застать ее выпуск. Вера помнила, как накануне та вся светилась счастьем и все что-то тихо напевала про себя. А теперь из одной выходки все было напрасно. Осуждать Краснушку никому не получалось — она лишь взяла на себя неблаговидную роль рассказчика; с детского возраста все мечтали сказать это мадам Наке, но боялись — розги в институте предложила ввести именно мадам Наке.

— Что же теперь будет, душечки? — робко высунулась из-под покрывала Лазарева. Все молчали; будто и не было всех семи лет и они снова были нелепыми седьмушками, которых наказывали за любую провинность. — Наке ведь не пустит даже к маман говорить.

— Давайте скажем, что это все Запольская затеяла, — нежный голос Ладомирской звенел по дортуару; Вера в отвращении передернула плечами — такого фискальства допустить было невозможно. — Это же она истерику устроила, а не мы.

— Молчи лучше, — пресекла молчаливое одобрение Тоцкая; она понимала — еще чуть-чуть, и девочки во весь голос загалдят, что так и нужно сделать. — Как тебе не стыдно!

— А почему мне должно быть стыдно, а не Запольской, например? — надменно подняв голову, улыбнулась Ладомирская. — Je ne comprends pas ça. («Я этого не понимаю.») Пусть ее определят в лазарет, если она такая малахольная, нам зачем страдать?

— Нет, так нельзя, — на плечо Маши легла рука Чирковой, и Вера вздохнула поглубже — теперь их было трое, а так и прорваться было легче. — Это подло, Лиза.

— А не подло подставлять нас? — продолжала та. — Почему мы должны быть наказаны и опозорены? Лично я не собираюсь стоять без передника за завтраком!

— Ну и не стой себе на здоровье, — робости в голосе Лазаревой поубавилось, и она присела к Запольской. — Я лучше потерплю, чем быть предателем. И потом, ведь Краснушка правду сказала, мадам Наке мучала нас все семь лет, а теперь думает, будто мы все забыли, так разве это честно?

— Правильно!

— Правда! — неслось со всех сторон.

— Так, а что же делать, девочки? — воскликнула Чиркова. — Надо просить маман, но ведь Наке и правда туда не пустит.

— А вы попросите Тоцкую, — огрызнулась Ладомирская. — У нее же сестра — баронесса, как же ее не пустят? Ваше сиятельство, — она с издевкой поклонилась Вере, но та не обратила внимания.

Еще с пятого класса между ними была непримиримая вражда, не прекращавшаяся ни на день, а потому никакие выпады уже не задевали Веру, однако спускать этого она не спускала. Предательство — этого она не прощала и запоминала, как бы Лида не старалась объяснить, что это нехорошо и стоит быть выше этого. Вера кивала, соглашалась, а внутри себе говорила: «Выше своего роста не перепрыгнешь». Она могла бы не отвечать на колкости Ладомирской, могла бы только презрительно поводить плечом, но низкие поступки ее приводили в ярость, и ссоры в дортуаре и классах случались каждый день.

— Это глупо, Ладомирская, — спокойно она посмотрела на нее. — Оставь свои дурачества при себе.

— А еще говорит, что я это на мадам Наке похожа, — с торжеством заявила Лиза. — Совсем как она! Еще прищурься и очки надень!

— Как же ты можешь ее передразнивать, если подлизываешься к ней каждый раз? — бешенство в Тоцкой нарастало все сильнее, и она чуть не скинула руку Чирковой с плеча. — Стыдно, Лиза! Если ты обожаешь ее, то не высмеивай ее, будь последовательна в своих поступках.

— Как скажете, Ваше сиятельство, — Ладомирская издевательски присела в реверансе, и Вера было вскочила с места, но Варя усадила ее обратно.

— Ну что ты с ней споришь, — тихо заговорила она. — Разве не знаешь, что у нее за характер?

— Знаю, но как так можно? — горячилась Тоцкая. — Разве так поступают!

— Лучше подумай, как нам выпутаться.

— А ведь, правда, Верочка, — нерешительно начала Лазарева. — Тебя ведь наверняка не накажут, ты ведь — парфетка, и с сестрой можешь поговорить; а, Верочка?

— Действительно, Вера!

— Поговори с сестрой, она не откажет!

— Не надо меня уговаривать, я поговорю с ней, как только она придет, — Тоцкая решительно встала и отряхнула передник. — Или попрошу Федора послать записку в гостиницу. А если не пустят, то сбегу и все равно поговорю.

— Верочка! — восторженно запищала Лазарева и бросилась к ней на шею. — Спасибо, спасибо, дорогая!

— Одевайтесь, — Тоцкая аккуратно высвободилась из объятий и сняла передник — тот все равно уже был безнадежно испорчен. — И спускайтесь в столовую, не хватало еще мадмуазель Пети расстроить.

Все закивали и принялись строиться в пары. Мадмуазель Пети была единственной в институте, кроме маман, кто искренне любила девочек и занималась воспитанием с душой и радушием. Остальные преподавательницы невзлюбили ее за излишне мягкий, по их мнению, характер и за искреннюю привязанность институток. Мадмуазель Пети любили и старались не расстраивать — уроки в ее дежурство учили на «двенадцать», шалостей не допускалось, и каждое ее недомогание встречалось настоящим расстройством. Обняв Краснушку, Вера вышла за дверь и, оглянувшись, быстро побежала к высокой лестнице. В сущности, Вера осмелилась на невиданную дерзость — ученицам не разрешалось в учебные часы ходить по институту, а выходить в приемную и вовсе считалось страшным проступком, за который наказывали неделей без завтраков и донесением маман. Вера была на лучшем счету, она шла на золотой шифр, как и Лида, но оставить такой поступок она не могла. Ведь речь шла не только о ней, но и о всех подругах, кто ждали приезда своих родных с особенным рвением. До выпуска оставался месяц и еще половина мая, но никогда не хотелось увидеть близких, когда подождать оставалось чуть-чуть.

Тихо спускаясь по широким ступенькам, Вера оглядывалась по сторонам — не было ли кого из пепиньерок рядом — те хоть и выпустились всего лишь год назад, но уже успели растерять всю дружескую привязанность, и теперь ходили ужасно злыми и отправляли к классным дамам за любую, даже невинную шалость. В приемной было тихо, изредка слышался топот Федора, шуршали чем-то за открытыми дверями, но когда она скользнула за колонну, из проема показалась высокая фигура в штатском, и Вера вздрогнула от неожиданности. В голове сразу же завертелись все оправдания, и чувство презрения к самой себе поднялось до ворота платья — она никогда так не поступала. Уж лучше принять стоически верную смерть, чем извиваться в жалких прошения оставить жизнь — так говорил красавец-брат Лев Дмитриевич, и Вера с детства кивала головой и ни на минуту не сомневалась в словах брата. Стоит ли говорить, что для институток он был кумиром, и все упрашивала Веру оставить каждой для него вальс. Она смеялась и обещала, хотя знала — Лев уже давно был влюблен в Варю Чиркову, но та была так застенчива, что невозможно было понять — ответна его привязанность или нет.

Вера вытянулась как солдат и замерла на месте. Бежать было некуда, да и все равно — обернись этот человек, обязательно бы заметил ее фартук, а потом уже вычислить, кто это был, не составило бы никакого труда. К тому же она собиралась говорить с Федором, так куда же бежать. Она высчитывала — вот, человек посмотрел на портреты попечителей, вот, оправил пальто, вот, пристукнул тростью; оставалось еще немного, и она бы обязательно поймала удивленный взгляд и услышала замечание: «Как же такое возможно, что институтки позволяют себе такие вольности?» Она замерла на месте, когда человек повернулся к ней, и не сдержала вздоха облегчения, когда узнала в нем князя Оболенского.

— Ваше Сиятельство! — она поспешно сделала реверанс и снова вытянулась в струну.

О, этот бы не выдал ее, ни за что не рассказал бы маман ни об одном проступке или шалости. Сергей Михайлович всегда был поверенным всех игр и интриг, затевавшихся в Павловском, а роль попечителя связывала его с Лидой и позволяла через Веру всем общаться с близкими. Вера помнила, как четыре года тому назад, еще летом, Лиду сватали за князя, но потом появился барон, и она упорхнула за границу.

— Вера Дмитриевна, — не скрывая удивления, князь приветливо поклонился и осторожно пожал ей руку. — Что же вы здесь делаете? Разве вы не на завтраке?

— Нас лишили завтрака, — спокойно, без тени раскаяния ответила Вера.

— Вот тебе на, — комически развел руками князь, но в глазах у него не было осуждения; Сергей Михайлович всегда смотрел исключительно мягко и по-доброму. — Такая новость! Как же это так у вас вышло?

— Я не могу вам этого рассказать, Ваше сиятельство.

— О, понимаю, понимаю, — закивал князь. — Священная тайна. В таком случае даже не стану вас пытать. А что же вы тогда тут делаете? Прячетесь от надзора классной дамы?

Она бы с радостью все ему рассказала, с ним говорить было гораздо легче, удобнее, чем даже с его племянником Владимиром Алексеевичем; князь всегда выслушивал ее рассказы о трудностях в институте, принимал все горячие возмущения о плохой каше и ужасных преподавателях, которые не разрешали задавать вопросов и пресекали все попытки обучения настоящего — с познанием, с вечным узнаванием одной истины и незнанием другой, он всегда выслушивал это внимательно, иногда хмурясь, иногда легко улыбаясь, но никогда не относился к ее просьбам шутя. Инспектора менялись, библиотека полнилась, а девочки все меньше жаловались на несварение желудка. И Вера сама училась беседе, не светской, но разумной, интересной, глубокой. Она бы с радостью все ему рассказала, но время шло на минуты, даже секунды, и, беспомощно оглянувшись на громадные, походившие на Командора, часы, она снова присела в реверансе и быстро заговорила:

— Ваше сиятельство, я обязательно расскажу вам все, но сейчас важнее всего для меня написать письмо Лидии Дмитриевне, это вопрос, — она не договорила.

— Жизни и смерти, — закончил за нее Сергей Михайлович и улыбнулся. — Но зачем вам писать письмо, если она уже здесь?

— Как? — вырвалось у Веры. — Разве уже? Но ведь Лида… — Вера хотела сказать: «ужасно непунктуальна» и одернула себя. Лида действительно была лишена всех пороков, она была светлым, добрым человеком, но как и у всякого должен был быть свой недостаток, баронесса никогда не приходила вовремя. Так повелось еще с самого детства — она либо слишком медлила, натягивая чулки, либо спешила и прибегала к завтраку раньше остальных.

— Я встретил вашу сестру на вокзале, — неслышно шагая к двери, ответил Сергей Михайлович. Дверь в приемную отворилась, и с порога Вера услышала ласковое щебетание, сопровождавшее каждый приход ее сестры, и ленты мехового капюшона мелькнули в проеме. — И она сразу же упросила меня ехать к вам.

— Благодарю вас.

— Было бы за что, — отмахнулся князь. — Вы же сами знаете, что моя племянница, Екатерина Алексеевна, упросила купить новый экипаж, а возить в нем некого, она ведь всегда здесь. Приятно, что могу оказать хоть такую услугу.

Вера кивнула. Она и сама была наслышана об этом новом экипаже — горестные вздохи Катеньки сопровождали каждый ее рассказ, с тех пор, как выпускниц не отпустили домой на рождественские дни. По ее словам, это было настоящее чудо, и все их разговоры оканчивались только одним — вот приедет она на каникулы, и тогда станет кататься по всему Невскому взад и вперед. Вера слушала, улыбалась, а сама мечтами уносилась в далекий от Петербурга, летний Нижний Новгород, с его садами, узкими улицами и гудящим пароходом «Самара», от которого дым шел над всей Волгой. Мечты у всех были разные, но едины в одном — вырваться из института и уехать, куда тянуло сердцем.

— Спасибо, Федор, — совсем рядом раздался звонкий голос; Лида всегда говорила перезвоном колокольчиков, и Вера заслушивалась ею. — А это тебе для детишек, знаю, они сладкое любят.

— Благодарю вас, барыня.

— Ну что ты заладил — барыня, да барыня, я все та же Лидия, — добрые глаза князя улыбались, слушая все эти разговоры, и Вера сама, позабыв об утреннем происшествии, тихо смеялась в сторону портрета тетки Ладомирской — та тоже была попечителем, но гораздо более скудным и редким в своих посещениях. — Разве не помнишь, как ты нам патоку приносил? А кислые щи? — они фыркнули в унисон, и за дверью показалась пушистая головка Лидии Дмитриевны, уже без капюшона и капора. — Что вы смеетесь, Сергей Михайлович, так ведь и было, пока Верочка с вами бесед не затевала, и вы наши классы не инспектировали! Вера?!

Тоцкая старалась спрятаться между колоннами, чтобы не портить сюрприз и не обрушиваться на сестру ураганом, но у Лиды всегда было прекрасное зрение, и та, застыв на минуту под мраморными сводами, одним движением бросила в сторону перчатки и запутавшиеся ленты, а другим — уже душила сестру в объятиях. С тех пор, как Лидия Дмитриевна уехала с мужем в Баден-Баден, от нее приходили открытки, душистые и большие, подписанные красивым почерком, строго раз в три месяца в дортуар Веры приносили длинные деревянные сундуки с гостинцами — отрезы ткани мешались с пузырьками кофе и пирожками, и еще весь институт помнил, какой скандал был, когда мадам Наке обнаружила в дорогом шелке жареную курицу. В ответ на это баронесса прислала невозмутимое письмо, где сообщала, что шелк прекрасно впитывает в себя весь жир, а, значит, никакого вреда для желудка детей не будет. Пытались довести этот инцидент и до попечителей, но Сергей Михайлович лишь вначале попытался состроить удрученную гримасу, а потом расхохотался, и скандал на этом был завершен. Вера любила эти подарки, любила письма сестры, но все это омрачалось одним — самой Лиды рядом не было, а она скучала по сестре ужасно. Скучала Вера и по Ольге, но та не так стремилась обратно в эти стены; так и получалось, что с Леной они оставались тут вдвоем.

— Верочка, какая же ты красавица, — Вера начинала уже задыхаться в ворохе кружев и отделки, но вида не подавала. — Верочка, клянусь, я больше не уеду в этот проклятый Баден-Баден до твоего выпуска. Все, решено! Буду здесь, с тобой, с родителями, с Леночкой, и каждый день буду приходить! Каждый! Вера, почему ты здесь? — неожиданно она легко оттолкнула ее от себя и, взяв за руки отвела от себя. — Что с тобой? Ты заболела? — в маленьком ридикюле уже слышался звон склянок, и Вера нетерпеливо закачала головой. — У тебя жар?

— Лида, нет, со мной все хорошо. Послушай, — начала она, но в глазах баронессы уже показался испуг, и все здравые убеждения были бессмысленны. Лиде нужно было пережить мгновение паники, чтобы снова выслушать Веру. За дверьми приемной слышался неспешный разговор — князь деликатно удалился, не мешая сестринской встрече, и теперь о чем-то беседовал с Федором.

— Значит, что-то с Леночкой, — баронесса обеспокоенно ходила по зале, дергая себя за платье. — Я так и знала, что петербургский климат на нее плохо повлияет!

— Лида! — та остановилась посередине, и испуганно взглянула на сестру. Вера помнила, как Лида боялась болезней с тех пор, как застала первый обморок бабушки — тогда она была во всем доме одна, и это наложило глубокий отпечаток на все ее детство, а из детства, как было известно из курса педагогики, следовало все. — Лида, послушай меня, — тихо заговорила Вера, беря ее за руки, так всегда делала их мама. — С нами все хорошо, мы здоровы, Лена прекрасно переносит климат.

— Тогда в чем дело, — нетерпеливо осматривала ее сестра. — Почему ты здесь? Разве расписание завтрака передвинули? Или я опоздала к посещению?

— Нас наказали, — одним предложением выпалила Вера. — Лишили завтрака и посещений.

Вся очаровательная непоседливость, немного детская неусидчивость исчезла в минуту, и Вера вдруг увидела, почему ее сестру боялись в равной степени и в Европе, и в России. Она ведь была ее сестрой, Лидочкой, только для них, для своей семьи, да и для пары друзей в свете, чья верность и дружба не подлежали сомнениям, но для всех остальных она была ледяной глыбой, айсбергом; все говорили, что с ее надменного и красивого лица не сходило выражение скуки и холодности, что она была исключительно вежлива, однако тепла и радушия не было. Что поделать, Лидия Дмитриевна занимала роль жены австрийского посланника, и правила требовали подобного поведения, однако в семье улыбка не сходила с ее лица, она бегала по всему дому, смеялась, будто никакого титула и не было. И сейчас все тепло спало, и Вера увидела, как на сестру будто надели маску.

— Лида, — снова начала она, но та ее перебила.

— Можешь даже не говорить, кто это сделал! — она рывком оправила на себе платье и гневно взглянула на свое отражение. — Узнаю мадам Наке и ее варварские методы! А ведь еще говорят, что французы просвещеннее нас! — злой смешок вырвался из нее, и все это было так непохоже на прежнюю веселость, что Вера пожалела о своем решении. — Что же вы такого натворили? Да и в прочем, — перебила она себя. — Что бы там не было, вы — выпускницы, вас нельзя наказывать!

— Запольская, ты ее знаешь, — баронесса закивала. — Выдумала такую штуку, что легла перед самым звонком одетой в постель, и когда мадам Наке откинула одеяло, — рассказ Веры прервал такой громкий смех Лиды, что князь удивленно выглянул из-за проема.

— Как хорошо! Вот это по-нашему! И что же дальше? Ее за это наказали?

— Да. Нет, не совсем. Понимаешь, — Вера снова посмотрела на часы, оставалось так мало времени. — Мадам Наке жутко разозлилась…

— И хорошо!

— И сказала, что мы так платим за ее доброту.

— Доброту? — протянула Лида. — Хороша доброта! Только с волчьими зубами!

— И Маша не выдержала и рассказала все, что думала это время.

— А вот это уже нехорошо, — помолчав, серьезно сказала баронесса. — Не для Запольской, конечно, она у вас молодец, но вот Наке нажаловаться может. Князь, — позвала она Оболенского, и тот показался из темноты. — Князь, подите сюда.

— Маша все вспомнила, — заплаканное лицо подруги все еще стало перед Верой. — Даже про оплеухи.

— Оплеухи? — послышался голос Сергея Михайловича. — Разве это возможно?

— Вам многое не рассказывают, князь, — печально улыбнулась Лида. — Так повелось еще давно, наши классные дамы — известные мучительницы. Еще когда я была ребенком, им доставляло удовольствие третировать всех детей, доводить их до слез, у них это называлось муштровкой.

— Разве никто об этом не знал?

— Разумеется, об этом знали все, — пожала плечами Лида; этот жест у нее всегда был удивительно изящным. — Многие считали, что это располагает к воспитанию девочек, их духа и стойкости.

Лицо князя потемнело, и сам он помрачнел.

— Отвратительно. Кто так мог поступить?

— О, это старая история, которая повторяется из раза в раз, — с досадой проговорила баронесса. — Тут ничего не меняется.

— Лида, — Вера старалась говорить ровно. — Умоляю тебя, поговори с маман, она тебя послушает, — Лидия Дмитриевна в порыве вскочила с места и бросилась к своему пальто. — Пожалуйста.

— Тут даже не о чем меня просить, конечно!

— Вас, Сергей Михайлович, я о таком просить не могу, — князь только нахмурился и прервал ее.

— Тут не о чем говорить, как сказала ваша сестра, Вера Дмитриевна. Разумеется, поступок вашей подруги нельзя назвать правильным, но что можно ожидать от измученных жизнью в этой казарме? Но почему Катя мне не о чем таком не говорила?

— У них другая классная дама, Ваше сиятельство.

— Ах, да. Иногда мне кажется, — гневно проговорил он. — Полк моего племянника и то сердобольнее, чем этот патронаж высокого света.

Даже упоминание о Владимире Алексеевиче не заставило сердце забиться сильнее и улыбнуться. Она и так, должно быть, опоздала на завтрак, и теперь мадам Наке разыскивала ее по всему институту. А что будет, когда они узнают о ее разговоре?! Звание парфетки медленно уходило от Тоцкой, но Вера этого не боялась. Тряхнув головой, она поцеловала сестру в щеку, поклонилась князю, и собиралась идти, когда голос мадам Наке раздался вдалеке.

— Мадмуазель Тоцкая, потрудитесь объяснить, что значит ваше отсутствие на завтраке? О, баронесса! Ваше Сиятельство!

Лида вся вытянулась, даже стала еще выше, чем была, и на лице князя показался тот же самый холод, что был всегда, когда Вера видела его в свете. Оба не выказали никакого сердечного приветствия, князь едва поклонился даме, а Лида и вовсе проплыла мимо Наке яростной фурией, потом вдруг остановилась и сурово прошептала:

— N'espérez pas que vos crimes seront oubliés. («Не надейтесь, что ваши преступления будут забыты.»)

— Тоцкая, — выдержав паузу, выговорила мадам Наке. — Идите в столовую, ваши подруги вас заждались. Правда, — резко остановилась она на месте и повернулась снова к ней. — Si j'étais vous, je ferais mieux de choisir mes amis. Certains privilèges peuvent être perdus en raison d'une connaissance inégale. («На вашем бы месте я лучше выбирала себе друзей. Некоторых привилегий можно лишиться из-за неравного знакомства.»)

— Mon ordre de l'âme et mon avantage ne peuvent pas être liés, Madame. («Моё веление души и выгода не могут быть связаны между собой, мадам.») — поклонившись, Вера отошла в сторону, и, спрятавшись за колонной, проследила за тем, как Наке подошла к дверям кабинета маман, постояла, а потом круто развернулась.

Подслушивать было запрещено, но Вера не могла просто взять и уйти. Княгиня была доброй женщиной, любившей своих воспитанниц, но и она могла встать на сторону воспитательницы, и даже привязанность к своей самой блестящей ученице, представленной ко Двору, могла не поменять ее мнения. Истинным подарком было присутствие князя — вот оно могло действительно повлиять на решение маман, и, аккуратно подобравшись к двери, Вера пристроилась у узкой щели. Все равно ее и так должны были наказать — она бы не стала есть завтрак одна, — так что же тут уже можно было терять?

— Mes chers amis, je comprends tout, mais l'acte de zapolskaya est inacceptable. À son âge, il faut se tenir entre ses mains et ne pas permettre une telle liberté. Et puis, ce truc de robe, est-ce possible? («Мои дорогие друзья, я все понимаю, однако поступок Запольской недопустим. В ее возрасте следует держать себя в руках и не допускать подобной вольности. И потом, эта выходка с платьем, разве это возможно?»)

— C'est fou, je l'avoue. Mais il y a une raison à tout! Après tout, les atrocités, et c'est exactement le cas, Madame Nake ne peut pas être tolérée! Battre les filles, est-ce possible? Et pas un seul mot affectueux, une seule humiliation! («Это взбалмошно, я признаю. Но на все есть своя причина! Ведь зверства, а это именно так, мадам Наке не могут быть допущены! Бить девочек, разве это возможно? И ни одного ласкового слова, одни унижения!») — с горячностью говорила Лида.

— Les officiers et les Junkers sont traités mieux. («С офицерами и юнкерами обращаются и то лучше.») — отмеренно говорил князь.

— Mon cher Prince, votre gentillesse est très gentille, nous l'apprécierons. («Мой дорогой князь, ваша сердобольность очень мила.») — слышался приятный голос маман.

— Quelle est ma compassion, quand les méthodes d'éducation sont simplement barbares, d'ailleurs par rapport à la classe de fin d'études! («При чем тут моя сердобольность, когда методы воспитания просто варварские, к тому же по отношению к выпускному классу!»)

— Exactement, Prince, le bal! Tu peux faire ça au bal? («Именно, князь, выпускному! Разве можно так себя вести в выпускном?»)

— Ne peut-on pas voir comment la miséricorde affecte les filles? («Разве нельзя посмотреть, как повлияет на девочек милосердие?») — снова заговорила Лида и взволнованно перешла на русскую речь, как было всегда с ней в минуты тревоги. — Почему сразу нужно лишать самого дорогого, вы ведь знаете, Татьяна Андреевна, как девочки ждут своих родителей! Ведь многие не могут позволить себе приезжать сюда так часто, а девочки так мечтали, так хотели!.. — в голосе Лиды послышались слезы; Вера знала, что они непритворны.

Там снова было тихо; молчали гости княгини, молчала и сама маман. Вера вдруг вспомнила, как ее, четырнадцатилетнюю, уже «без пяти минут барышню», привели в этот высокий дом, а ей так хотелось скрыться за платьем тети Зины и молчать, ничего не говорить. Белые стены казались ей страшными, все портреты выступали из своих рам и смотрели в упор, стараясь разглядеть — что у нее было за сердцем, и Вера вдруг начинала вспоминать все страшные истории, которые изредка слышала от своих редких подруг — те пугали ее страшными приведениями, заунывным пением в самых дальних дортуарах и странными тенями, которые появлялись у Северного коридора ровно в полнолуние. В Крыму она была одна -так и не смогла завести легкого знакомства, — читала книги, выходила гулять в одиночестве, а если к ней присоединялась ее тетка, то они не вели беседы, шли изредка указывая на бабочек или на облако, очень похожее на волка или собаку. Жизнь в Крыму текла сама по себе, туда не вмешивался высший свет — они жили в самом отдаленном углу Ливадии, куда заезжал только Михаил Андреевич, и наведывались родители. И потом, вдруг, Веру выдернули оттуда, как цветок и пересадили в другую землю — не такую теплую, морозную и совсем не благодатную. Все думали, что цветок завянет, а тот на мгновение замер и зацвел пышнее. Вера полюбила Петербург; она и так была привязана к нему в своих воспоминаниях — она помнила и длинную, полутемную от бархатных занавесок, квартиру и матовые окна, помнила гулянья у Невы и двух белых, забавных собачек которых они с Лидой всегда встречали по субботам, но город ускользал от нее в праздном покачивании шпиля Петропавлоской крепости над облаками. Вера так и не успела повзрослеть в нем, и теперь он ее встречал своим блеском и напоминанием, что и ей придется совсем скоро вступить в блестящий мир, который та притягивал Ольгу и Лидию, и так пугал ее саму.

— Que me proposez-vous? («Что же вы мне предлагаете?») — голос маман раздался совсем тихо, и Вера едва покачнулась на ногах — ничем нельзя было выдать своего присутствия.

Она помнила, как первый раз тетя подвела ее к этим резным дверям — Вера все смотрела на них и думала, как, верно, трудно приходится бедным горничным — пыль коварно забиралась в каждую щель, в каждый расписной узор, а двери блестели так ярко, словно их натирали каждый день. Много девушек жило в этом институте, но не у всех была такая счастливая судьба, как у Веры. Она поняла это со всей отчетливостью внезапно, и голос стенаний затих, перестав звать ее за собой в теплые оранжереи Крыма. Кривить носом и плакать было недостойно; сколько было таких, кому приходилось бороться не за кусок хлеба и крышу надо собой, а за саму жизнь, за желание доказывать, что и они достойны уважения, и они не плакали, они поднимали свои рукава и шли шаг за шагом, может, от того у некоторых из них лоб и был весь испещрен острыми морщинами. «Стыдно, Вера Дмитриевна!» — сказала тогда себе она, глядя на свое отражение. Платье ее было хоть и простое, но шелковое, туфли хоть и надежными, но отделанные кружевами, лицо хоть и не ленивое, но праздное — ей нельзя было жаловаться на судьбу.

— Soyez gentille, princesse. («Проявить доброту, княгиня.») — послышался тихий голос, и платье маман недовольно прошелестело совсем рядом с дверью.

— La gentillesse?! («Доброту?!») — вспылила княгиня. — Ayez pitié, Prince, qu'est-ce que je fais d'autre qu'elle? («Помилуйте, князь, что же еще я провляю, кроме нее?»)

И когда княгиня позвала ее, Вера, не стесняясь, постучалась в дверь кабинета тремя легкими ударами, аккуратно сделала реверанс и прямо посмотрела на нее. Она не боялась маман, человек с таким мягким голосом не мог быть нехорошим. Княгиня тогда долго смотрела на нее, изучая, пытаясь что-то отыскать в ней, и когда находка удовлетворила ее, плавно опустила свою руку ей на голову и улыбнулась. Улыбка была приятной, похожей на материнскую, но любовь к княгине в Вере от этого не вспыхнула, она только почувствовала, как сильна была ее тоска по дому, по родителям и по сестрам. Она уважала маман за ее гуманность и сердечность, но душа у нее была в старой квартире.

— S'il vous plaît, ayez pitié! («Прошу вас, смилуйтесь!») — воскликнула Лида, и Вера чуть не толкнула дверь — она не могла выносить слезы сестры равным образом как и слезы матери. Но вот снова прошелестело платье, из-за двери повеяло лилиями, и тень княгини показалась в коридоре. Отходить было некуда, все фаланги были заняты, и Вера притаилась в своем укрытии.

— Верить Запольской я больше не могу, — в минуты волнения или раздумий маман всегда переходила на русский. — Ее выходкам не было конца, и если в начале они были весьма безобидны, то теперь она по-настоящему ужасны. Ее бы следовало исключить, — Лида попыталась что-то сказать, но тень на стене величественно махнула рукой. — Не переубеждайте меня, моя дорогая, я знаю, о чем говорю. Ее следовало бы исключить, но тогда бы был ужасный скандал.

— Весьма возможно, что его донесли бы до Ее Величества.

— Да, Сергей Михайлович, о том и речь. Не придите вы, князь, и вы, Лидочка, сегодня, я бы и допустить не могла, чтобы дети пришли просить за своих подруг и за себя.

— А разве они пришли бы? — простодушно поинтересовалась баронесса. — Мадам Наке запретила им, разве не так?

— Разве вы не знаете прыти своей сестры, ma chere enfant, — княгиня улыбалась, Вера это слышала; то был хороший знак. — Тоцкая по вашему примеру взяла на себя роль бесстрашного рыцаря, и ни дня не обходится, чтобы она не просила за кого-то из своих подруг, рискуя своим положением.

— Разве это плохо? Это прекрасный и благородный порыв.

— Разумеется, это так, князь, однако выбор ее компании весьма неоднозначен, — Вера нахмурилась и недовольно заерзала — что все они могли знать о ее дружбе, и как она была важна для нее? — Поймите, Тоцкая — на лучшем счету, ее поведение — безукоризненно, и, всецело одобряя дружбу с вашей племянницей, я не могу не признать, что меня расстраивает выбор подруги Тоцкой в своем классе. Ведь Запольская ужасно себя ведет. — княгиня снова вернулась к столу, а Вера силой заставила себя удержаться на месте — они ничего не знали об этой доброй и душевной девочке, ничего! О той, которая единственная первой дала Вере руку и предложила быть подругами.

— Помнится, она исполняла прекрасно романс на вашем балу, — голос князя был совсем рядом; открой он дверь, и Вера бы показалась в проеме, но в себе она не была так уверена, как в этом человеке. Тень его на минуту перекинулась через порог, но снова вернулась в комнату, и паркет осторожно скрипнул. — Очень душевно, генерал Воронцов, кажется, даже уходил в слезах.

— Я не отрицаю того, что девушка очень артистична, — тон маман был неумолимым. — Однако стоит понимать, что речь идет о воспитании в девицах благородного поведения, а не исполнения песен. Запольская слишком эксцентрична, и, порой, ее эмоциональность становится обыкновенной истерикой. Я бы согласилась принять всех родных выпускниц, — быстро она переменила тему, так, что ее собеседники не успели возразить. — Однако только на том условии, если одна из лучших учениц поручится за них. Если они не уважают мадам Наке, то, вероятно, почтения к авторитету среди своих у них больше, разве не так?

— О, княгиня! Вера, разумеется, согласится! — воодушевленно воскликнула Лида, и Вера на секунду вытянулась струной. Теперь могла полететь и ее голова, но что же тут? Разве можно было об этом думать? Разве это было бы благородно? Лев всегда говорил, что храбрый генерал жалеет не себя, а своих солдат, и Вера соглашалась с ним, разве она могла предать его сейчас?

— Спросите сначала ее, моя дорогая. Уверена, она где-то неподалеку.

Вера замерла на месте. Неужели ее все-таки услышали или увидели? Но ведь она вела себя так тихо, так незаметно, как мышь в их доме — кроме Веры до сиз пор никто не знал, что в чулане та грелась уже который год. Наверное, стоило бы сказать родителям теперь. Раньше она это не говорила от того, что Вера чувствовала единство с этим маленьким, чуть живым зверьком. Он никого не понимал, не тянулся, боялся всего и всех, но все-таки жил и каждый день боролся. И в серые, промозглые институтские дни, когда всем было все равно на новенькую, Вера забиралась вглубь дортуара, садилась на подоконник и представляла, что совсем недалеко от нее — теплая и уютная квартира, а в самом дальнем углу — мышонок, который ничего не знал ни про себя. ни про других. Может, мышонка уже давно и не было, может, его изловила кухарка, но она все еще сжималась и представляла себя этим зверьком, когда в груди начинало как-то давить. Институтский доктор сказал, что это от малокровия и прописал касторовые капли, и Вера согласилась.

Лидино платье даже шуршало как-то по-особому нежно. Вера помнила, как она робко заглянула к ней в свой первый институтский день. В классе выпускниц стоял шум, все смеялись, бегали от доски к своим столам, и все было в розово-белом облаке фатина и парчи — шились наряды на выпуск, и даже самые тихие были похожи на фей из той сказки, которую Лидочка всегда читала на ночь. Она и сама была главной принцессой во всем этом белом царстве шелка и кружев — смеющаяся, улыбающаяся и удивительно далекая. Она вся сияла, блестела и, наверное, совсем скоро должна была заблистать еще ярче на балах и приемах; Вера глядела на нее из-за угла, удивленно и непонимающе — разве могла эта королева бегать с ней по квартире, гонять сердитого мопса и громко хохотать? Наваждение прошло, когда Лида вдруг увидела ее. Вера стушевалась, она уже успела наслушаться рассказов, как снисходительно старшие относились к младшим, и ведь кто знал, как могла перемениться за это время Лида? Вдруг она тоже бы презрительно оглядела бы ее с ног до головы, как это уже сделала Ольга, и фыркнула? Это было бы самое страшное разочарование для Веры. Но не успела она отступить в тень рекреации, как Лида захлопала в ладоши, и глаза ее блеснули так же ласково, как и дома.

— Верочка! — тогда воскликнула она, ринувшись к ней, позабыв про подруг и шелка. — Верочка, почему ты мне не сказала, что уже приехала? Почему не прислала телеграммы? Почему Ольга мне не сказала? — требовательно топнула она ногой и недовольно нахмурилась. Плохое настроение не задерживалось у старшей надолго, и вот она снова обнимала ее, тормошила, и Вера поймала себя на том, что и она тоже смеялась в ответ и что-то отвечала. — Познакомьтесь, девочки, моя сестра — Верочка!

— Какая хорошенькая, — раздалось из одного угла, и Вера немного смутилась, но вида не подала — тетя приучала ее к тому, чтобы вообще не краснеть. Зинаида Михайловна терпеть не могла этой привычки.

— Надеюсь, не такая злюка, как Ольга!

Вера вспыхнула. Никто не мог так отзываться о ее сестрах, пусть даже что-то и соответствовало правде. Просто Оля очень расстроилась, что ее сослали в институт, а не оставили в Петербурге или в Крыму. Она ужасно хотела быть на месте Веры, однако дедушка сурово взглянул на нее, послушал пульс и сказал, что с таким здоровьем можно хоть сейчас в армию. Но кто бы знал, как страдала Вера от своего недомогания тогда! Как сильно ей самой хотелось быть на месте Ольги и быть такой же сильной, выносливой, а не томной и бледной. Она была купеческой дочкой, ее предки пряли и пахали землю, а выглядела так, словно только-только ее оторвали с вод. Она такой и стала, правда, усилий пришлось приложить немерено.

— Ольга вовсе не злая, — холодно она ответила тогда. — У нее просто непростой характер.

— Лидочка, ты и не говорила, что у тебя в семье есть адвокаты, — смеялись остальные. Но Лида снова топнула ногой, и все добродушно замолчали.

Вера покачала головой — не семь лет она жила в институте, а всего четыре года, но иногда ей казалась, что вся жизнь смогла уместиться в этих стенах. За дверью платье зашуршало еще сильнее, и Лида показалась на пороге. С минуту она искала Веру взглядом, а найдя, прыснула и нарочито громко откашлялась.

— Верочка! Верочка, подойди сюда!

Выждав приличное время, Вера степенно подошла к сестре, и та, показав на дверь, быстро поцеловала ее в щеку. Один реверанс начальнице, другой реверанс — князю, и Вера уже стояла у резного бюро маман, вытянувшись на манеру мадам Наке. Маман какое-то время молчала, смотря на нее, но она спокойно смотрела в ответ, прямо, так же, как смотрела на нее в первый день. Наконец княгиня заговорила.

— Mon cher enfant, tu t'es toujours montré du meilleur côté, tu es la fierté de notre institution, et je te mets toujours en exemple avec nos jeunes élèves. («Мое дорогое дитя, ты всегда показывала себя с лучшей стороны, ты — гордость нашего института, и я всегда ставлю тебя в пример нашим младшим воспитанницам.»)

— Je ne sais pas ce que j'ai mérité, Madame. («Я не знаю, чем я заслужила подобную честь, мадам.») — как и подобало в таких случаях, ответила Вера и снова присела в реверансе.

— Je ne vous cacherai pas que je suis triste de votre amitié avec les meilleures élèves de l'institut, mais j'espère que vous pourrez ainsi leur donner l'exemple dont vous avez besoin, bien que je crains que certains ne puissent être corrigés. («Не буду скрывать, что меня печалит твоя дружба с не лучшими воспитанницами института, однако я надеюсь, что тем самым ты сможешь подавать им нужный пример, хотя, боюсь, что некоторых уже и не исправить.»)

Вера покраснела — не нужно было гадать, чтобы понять — речь шла о Запольской, который раз за этот день. Неужели они все не могли понять, заныло у нее внутри, какой хорошей была эта девочка, какой доброй и отзывчивой? Ведь она всегда спешила на помощь первой, когда кто-то ранился или нечаянно расшибался; она всегда суфлировала на уроках, занималась малышами; она делала все, а никто этого не ценил. Разве что только князь… Вера мельком взглянула на него — тот хмуро выстукивал ботинком непонятный мотив по расписному паркету, не обращая внимания на недовольные взгляды пепиньерок.

— Maintenant, Vera, Je veux vous demander-connaissez-vous la pitrerie de Zapolskaya? («Так вот, Вера, я хочу тебя спросить — знаешь ли ты о выходке Запольской?»)

— Oui, Madame. («Да, мадам.»)

— Et tu le demandes quand même? («И ты все равно просишь за нее?»)

— Pour elle, Madame, et pour toute la classe. («За нее, мадам, и за весь класс.»)

— À quoi bon? («Зачем?»)

— Nous espérons votre miséricorde et votre pardon, Madame. («Мы надеемся на ваше милосердие и на ваше прощение, мадам.»)

Вера видела, как Лида довольно кивнула — значит, она все сказала верно. Княгиня замолчала, изредка было слышно только потявкивание ее бульдога, о котором заботились всем институтом. Минуты тянулись вечно, Вера слышала, как бьется сердце под камлотовым передником — оно словно упиралось в корсет и хотело выпрыгнуть. Как можно было жить без сердца, пронеслась глупая мысль, и Вера незаметно мотнула головой. Вероятно, можно было; мадам Наке как-то жила ведь. Наконец маман громко вздохнула и встала из-за стула.

— Tu dois te porter garant, mon enfant, pour tes amies. Tu dois me promettre que ça n'arrivera plus. D'accord? («Ты должна поручиться, дитя мое, за своих подруг. Ты должна пообещать мне, что ничего подобного больше не случится. Хорошо?») — торжественно произнесла она, кладя руку Вере на плечо.

— Oui, Madame. («Да, мадам.») — Вера выдохнула и сразу заговорила, скрывая свое волнение. — Je suis garant pour eux. Ça n'arrivera plus. («Я ручаюсь за них. Больше такого не произойдет.»)

— Tu risques ta situation, chérie. («Ты рискуешь своим положением, дорогая.»)

— Княгиня, — вырвалось у Веры. — Я доверяю им, как самой себе.

Вера снова присела в реверансе, когда увидела вдруг протянутую руку. Княгиня подняла брови в надуманном неодобрении, когда Сергей Михайлович, улыбаясь, пожал ей руку — это было строго запрещено в институте. Но Вера просияла в ответ, не боясь упрека — этого человека она уважала чуть ли не сильнее отца.

— Князь, — укоризненно покачала головой маман. — Только из-за вашего положения. Идите, дитя мое, — она ласково улыбнулась Вере; остальные беседы были уже не для ее ушей. — И передайте, что я разрешила посещение. Я передам мадам Наке, что сегодня оно будет длиннее на половину часа. — Вера чуть захлопала в ладоши от радости. Мама, она уивдит наконец-то мамочку! И отца! И Лев, наверное, все-таки выбрался из своего полка! — И прикажите дежурной накрыть вам завтрак в столовой.

— Благодарю вас, мадам, — стараясь говорить сдержанно, Вера блестела как начищенный гривенник. — Благодарю вас, Ваше сиятельство, — она поклонилась князю и лукаво улыбнулась сестре. — Благодарю вас, баронесса!

Когда она вышла за дверь, из-за колонн показалось целое зеленое море — весь выпускной класс столпился у дверей и ждал, затаив дыхание, ответа.

— Простила!

Громыхнуло громкое «Ура».

Глава 2

В столовой было тихо и пусто. Мартовское солнце тускло светило сквозь толстые стекла окон, еще не припекая, но уже слабо грея; грачи весело разговаривали за воротами институтского парка, и все вспоминали, что совсем скоро их уже выпустят на прогулки по сухой траве и земли, появятся ягоды, и дышать станет совсем-совсем легко. Так они думали всегда, когда постепенно наступала весна, радовали первому зною и долгим вечерам, словом, всему, что сопровождало уход зимы, и по чему так долго тосковали ноябрьскими вечерами. Однако сейчас в столовой не было слышно ни смеха, ни жужжания, всегда перелетавшего со стола к столу, которое даже классные дамы не могли заглушить, не было удивленных воскликов и монотонного мычания тех, кто старался зазубрить невыученный текст. Даже пепиньерка не кричала изо всех сил: «Les filles, parlez français!» («Девушки, говорите на французском!») Нет, теперь тут была тишина, и только четверо девушек сидели за длинными и узкими скамьями, лениво водя ложками по тарелкам, ожидая конца завтрака.

Таково было наказание мадам Наке. Она со спокойным бешенством встретила Тоцкую, даже слова не сказала на ее объявление о дозволении принять родных и подать завтрак. Она только хищно нахмурилась, передернула сухими платьями и быстро-быстро засеменила по коридору вниз. Она снова заготовила какую-то пакость — в этом сомневаться не приходилось, но вот, что именно, девушки узнали, только когда все понеслись по лестнице вниз, а им приказали сесть на свои места и ждать ровно сорок минут, пока не закончится время для завтрака. Месть была пустая и бессмысленная, впрочем, как и все преподавание мадам Наке. Подобная выходка как-то дошла до ушей Лиды, хотя Вера ничего и сказать не успела, и Маман раздраженно приказала всем выпускным сделать реверанс почтенным гостям и выйти к своим родным, но тут уже взыграло то, чего так боялись все. Их было четверо — самых принципиальных, самых справедливых, а от того в чем-то особенно жестоких, девочек. Чиркова, Чикунина, Запольская и Тоцкая — они остались сидеть на своих местах, выжидающе смотря на то, как драгоценные минуту постепенно уходили от долгожданного свидания. Вера была готова сорваться с места в любую минуту; она слышала знакомые голоса родителей, могла поклясться, что где-то неподалеку прогрохотал смех Льва, и ему вторил веселый голос Владимира Алексеевича, но ноги ее были приклеены к стулу, и она сидела, тупо смотря на огромные часы в углу столовой, гадая, увидит ли она хоть кого-то сегодня, кроме сестры. Были здесь они только одни вчетвером — все остальные бросили завтрак, услышав радостную новость. Маман даже чуть не свалили с ног, что в обычное время посчитали бы за дерзость, и всем приказали бы стоять без передника на обеде, однако сердце княгини было растрогано любовью «своих маленьких мартышек», и всем досталось лишь укоризненный взгляд и приказ на французском немедленно взять себя в руки и вести себя ровно так, как подобает девицам приличного воспитания.

— Разве ты не понимаешь, Верочка, — горячо шептала Краснушка, болтая ложкой в овсянке. — Нас ведь купили, обыкновенным образом купили!

— Думай, что говоришь, Запольская! — одернула ее Чиркова; ее тоже ждали родственники — она долго уже находилась на попечении дяди и тети, однако любила их как родителей. — Вера поручилась за тебя своей репутацией, как ты можешь так только рассуждать?!

— Вот именно! — взвилась рыжая голова. — Вот именно! Они же знают, как руки выкрутить!

— Тише, — одернула подругу Вера; около дверей показалась мрачная фигура Наке, и девушки спустили передники пониже и положили руки на колени. — Тише, прошу тебя.

Болтать стоило тише — за дверями столовой то и дело проходили важные генералы под руку с Маман, мелькали попечительницы института, а мадам Наке как только могла старалась скрыть «ужасную четверку» от недреманного ока Маман. Классная дама, должно быть, и сама уже пожалела о своем поступке, как обычно девочки подловили ее и приготовили одну из своих ловушек, а княгиня и так была совсем не в настроении, и ужасно было подумать, какой скандал бы случился, увидь кто-то из попечителей четырех девушек в зеленых камлотовых платьях в столовой, когда время завтрака давным-давно закончилось.

— Как же так можно, — не унималась Маша. — Они ведь прекрасно знают, что теперь мы все будем опасаться за Веру и придется молчать! А я не смолчу, это же несправедливо!

— Вот и глупо, — беззлобно ответила Чикунина. — Веру из-за тебя накажут, где же тут справедливость?

— Но это нечестно! Накешка теперь будет из нас веревки вить, а мы и знай, что помалкивай.

— Ты будешь удивлена, Запольская, — встряла в разговор ниоткуда взявшаяся Ладомирская; она все никак не могла разгладить свой щегольский бант на переднике. — Но таковы правила, которым обязаны следовать все воспитанницы института благородных кровей. Впрочем, — презрительная гримаска несколько испортила вид фарфоровой куклы, и теперь казалось, будто по ее лицу прошла трещина. — Тебе ли об этом знать!

— Пожалуй, и мне об этом тоже не приходится знать, — встала из-за стола Вера; досада неспеша превращалась в раздражение, а то могло перейти в гнев; Вера помнила, какими яркими были вспышки ярости у отца, а ведь она пошла характером в него. — А потому не смею задерживать столь благородную особу рядом с нами.

— Comment ça s'est passé et stupide. («Как это пошло и глупо.») — жеманно протянула Ладомирская, а потом мечтательно улыбнулась чему-то своему. — Сергей Михайлович, вероятно, будет очень сильно сожалеть о несдержанности своей невестки. — Вера дернулась так, словно ее ударили хлыстом. — И неужели не могли Владимиру Алексеевичу подобрать партию лучше?

— Не себя ли ты, голубушка, имеешь в виду? — в лицо ей рассмеялась Краснушка. — Уж тебе ли говорить про это!

— Мой отец — генерал Его Величества, — надменно вытянулась Ладомирская. — Его происхождение широко известно, он ведет род от самого Джаваха, — но договорить она не успела.

Много чего мог стерпеть граф Дмитрий Алексеевич Тоцкий, но чего не выносил, так барских замашек и высокомерного тона, и детей своих, и внуков, и племянников, пусть и самых дальних, воспитывал в любви к делу и уважении к труду. Все они были от сохи и от земли; одно время их предки к барскому дому подойти боялись, а то, что вольную первому Тоцкому дали в восемнадцатом веке, так то только его заслуга в этом и была — его крови и его пота. Анну Михайловну, пожалуй, поначалу смущал решительный тон своего супруга, однако в его слова она искренне верила, да и ее отец с радостью поддерживал своего названного сына — Михаил Андреевич и сам света не любил, не терпел его пошлости, а потому ни минуты не сомневался, когда за его дочь посватался самарский купец — молодой человек, серьезный и добрый. Так оно и повелось, что дети воспитывались в строгости купеческих правил, а титулу не верили — на балах не появлялись до шестнадцати лет, в платья одевались самые простые, но приличные, однако все, что касалось образования — о, тут граф был неумолим: детей нужно было учить, помогать познавать то, чего они еще не знали, а потому гувернанток и воспитателей дом был всегда полон. Он был счастлив смотреть за тем, как Вера и Ольга в три года уже разбирали азбуку и читали по складам, ведь сам он эту науку одолел только к двадцати.

Вера отцу верила безгранично, верила его словам — нельзя было гордиться тем, что тебе не принадлежало. Казалось, она росла сама по себе, а титула и вовсе не замечала. Ей и в голову не приходило кичиться заводами отца, его фабриками и золотыми приисками, она никогда не думала о том, чтобы называть себя «графиней Тоцкой», но больно ударили по самолюбию девочки первые обидные слова и насмешки, стоило ей появиться на пороге института. «Крестьянка, купеческая дочка», — кричали ей вслед, а она шла, не смотря по сторонам, гордо выпрямившись, молча считая дни до выпуска. Не было нужды говорить этим девочкам, что мама ее была аристократкой, что ее дедушка — придворным лекарем и был представлен Александру-Освободителю; тетя Зина говорила так: «Глупо рассуждать о своих достоинствах с теми, кто видит в тебе одни недостатки». Вера плакала, обижалась, но слушала и прислушивалась. Постепенно все затихало, и Веру любили поровну и дворянки, и дочери купцов, и бедные девочки на казенном счету, но с принципами она не расставалась.

— И как тебе не стыдно позорить его род, Ладомирская, — отрывисто произнесла Вера; в минуты гнева она приучила себя быть похожей на мать — та становилась заледеневшей скульптурой. — Разве можно хвастаться тем, что тебе не принадлежит?

Лиза задыхалась от злости; щеки ее покраснели, руки рвали кружевной платок; назревала еще одна некрасивая ссора, после которой Ладомирская побежала бы жаловаться мадам Наке, а Вера слегла бы с мигренью в дортуаре. Подобное происходило из случая в случай, и каждый раз Вера удивлялась — как такой добрый и рассудительный Сергей Михайлович мог согласиться взять в жены кого-то из семьи Ладомирских. Тетка ее была известной сплетницей, и Бог знает, сколько счастливых союзов она разрушила одним своим длинным языком. Мать ее была под вечным гнетом своей деспотичной сестры, и почти не показывалась в столице, выезжая в общество только на водах, а отец — прославленный генерал, — обитал в своем поместье, однако так некрасиво обращался с крестьянами, что отец Веры, бывший одно время с ним в дружеских отношениях, в конце концов вдрызг рассорился с ним, и теперь только фыркал, когда разговор заходил о графе Ладомирском. Вера спрашивала одно время Владимира Алексеевича, как же так получилось, что вопрос помолвки Оболенского с Ладомирской стал решенным, но офицер только отшучивался и ничего не говорил. Спрашивать же самого князя было неудобно и неприлично.

— Как ты смеешь так со мной говорить?! — взвизгнула Лиза и топнула ногой. Фыркнула хмуро Чиркова, несдержанно расхохоталась Краснушка, но Вера недовольно на них взглянула, и смех притих — травли она не терпела ни к кому. — Откуда тебе знать о благородстве, о голубой крови?!

— Лиза, перестань кричать, — стараясь говорить тихо, сказала Тоцкая. Было бы очень неудобно, застань попечители этот скандал. — Тебя слышно даже в приемной.

— Не смей мне указывать! — крик Запольской был ничто по сравнению с иерихонской трубой Лизы. — Крестьянка! Дочь пигмея!

— Да как ты смеешь, — занялась Краснушка, но Чиркова усадила ее на место.

И так было понятно, чего добивалась Ладомирская. Пример истеричной тетки, стравливающей две половины света и провоцирующей скандалы, был показательным для молодой наследницы славного рода Джаваха, а Краснушка — дочь бедного сельского учителя, — ничего не понимала в правилах света, а от того была Вере еще приятней, мало в ком она могла найти столько искренности и радушия. Однако рука у Краснушки была тяжелой, а характер — вспыльчивый; она судила так — если обижают ее друга, значит, обижают и ее. И Запольская рвалась в бой. А пощечину Маше, и так находившейся теперь на особом счету, не простили бы. Слова Ладомирской более не задевали Тоцкую, и она спокойно выслушала бы их еще раз, но не потеряла бы подругу.

— Sie verhalten sich sehr dumm und niedergeschlagen, Gräfin von Ladomir. Ihr Verhalten ist schlimmer als auf der Straße. («Вы ведете себя очень глупо и низко, графиня Ладомирская. Ваше поведение хуже уличного.») — на немецком, зная, что Лиза не понимала в нем ни слова, проговорила Вера, отодвигая стул. Вот-вот должно было выйти время завтрака, и она надеялась хоть несколько минут поговорить с мамой.

— Немецкий груб и глуп столь же, сколько вы. — чванливо вздернула подбородок Лиза и, взмахнув платьем, вышла за двери. — Вы — позор класса, медамс!

— Иди уже, несчастная! — вдогонку крикнула Маша, и все втроем шикнули на нее. — На редкость ужасная гадость, — проворчала она. — И как только она сама не понимает своего ужасного поведения!

Чикунина вздохнула и поправила Маше пелерину. Она тоже была очень милой и доброй — из Крыма, все семь лет страдавшая по своей теплой Родине; она относилась к своим подругам с особой нежностью — в институте кроме них она ни с кем не говорила от своей застенчивости, а Вера не требовала от нее ни участия в беседах, ни громкого смеха. Девочки любили ее, и она отвечала им тем же.

— Ты мало знаешь о свете, Маша, — нервно улыбнулась Вера и поморщилась — мигрень начинала сжимать лоб тугим обручем. — Ладомирская ведет себя по всем законам блестящего общества.

— И как только князь Оболенский мог предложить ей руку, — снова вздохнула Чикунина и тоскливо посмотрела в окно. — Такой добрый и душевный человек и… Лиза, — обескураженно развела она руками.

— Любовь бывает странной, — задумчиво откликнулась Вера. — Может быть, он видит в ней то, чего не видим мы.

— Прошу тебя, — зло усмехнулась Чиркова; она Ладомирскую не терпела так же, как и Тоцкая. — Здесь нет и разговора о любви. Просто sa tante («ее тетя») считает этот брак выгодным вложением, а откажи Оболенский сейчас, так та выдумает какую-то небылицу про него.

— Какая гадость, — с отвращением сморщилась Маша. — И на что нужен такой свет! Куда уж лучше в деревне, — голос у нее смягчился, и в глазах показалось что-то мечтательное: девушка думала о родном доме. — Ох, душки, вы бы знали, как хорошо у нас в нашей Артемьевке! Домов там немного, как выйдешь, так сразу лес, а за ним поле, желтое-прежелтое! Иногда выбежишь и сразу в траву, как в мягкое море! А какая там вода… Чуть-чуть от леса отойдёшь в сторону, и сразу у мостков ручей, голубой, холодный…

Маша замолчала; она уже была не в чужом институте, в неудобном платье, скованная по рукам нелепыми правилами и казенном своеволии классных дам с их нелепым деспотизмом; нет, она была далеко, она была дома. И все девочки это понимали, а потому не мешали ее мечтам. Все хотели к себе, хотело вырваться и убежать, и первый раз Вера вдруг задумалась — а будет ли ее замужество таким убежищем? Еще одна золотая клетка, хоть и не такая тяжелая, да и хозяин обещал быть добрым и милым. И все же ей не нравилось, что приходилось думать о себе, как о вещи. Мечта тайная, никому не раскрытая — стать классной дамой и остаться тут, в институте, только чтобы не расставаться с девочками, которые и так сильно страдали от тиранства мадам Наке, постоянно терзала ее, ведь кто бы дал Вере право остаться тут. Отец бы согласился, но по всем законам света она выходила из-под его опеки и попадала под крыло мужа. А Владимир никогда не слушал ее рассказы про филантропический фонд. Он считал, что все это лишь будет нервировать ее. Разумеется, она могла бы стать патронессой по примеру Лиды, но это все было бы не тем. Да и Лиде повезло с мужем особенно — простодушный барон хоть и женился на купеческой дочке, но слова на русском не понимал, и все, что говорила Лида, он угадывал по улыбке или по поднятым бровям. Стоило отдать должное старшей сестре, мужа она любила безгранично, однако своей воли не убирала, а Владимир хоть и был истинным совершенством, однако властные ноты в голосе все равно, да прорывались. Подумала Вера и одернула себя — Владимира Алексеевича она знала с самого детства, они были неразлучны с трех лет, играли вместе в кольца, дрессировали собаку покойной жены князя Тоцкого, делили вместе конфеты, а про Сергея Михайловича и говорить было нечего — с ним у нее установилось удивительное взаимопонимание, временами даже тоньше, чем с Владимиром. Одно ее огорчало — стань Ладомирская хозяйкой дома, дорога Веры была бы туда закрыта.

— И ты к отцу в деревню поедешь? — слышался издалека голос Чирковой. — Насовсем?

— Насовсем, — протяжно отзывалась Маша. — Учительницей там буду работать; знаете, сколько там сельских ребятишек? И ведь все учиться хотят, не то что я — несчастная дурочка. — с непонятной горечью заключила она.

— Вот и позаботься о себе, пожалуйста, — встрепенулась Вера; пора была идти к родным. Вероятно, благородство Маман было удивительным — шел уже час приема родных, а голоса все не стихали. — Постарайся сдерживать себя, прошу. Не вступай в споры с мадам Наке, не доходи до Маман.

— Да разве я сама этого не знаю, Верочка, — прильнула к ней Маша. — Я все-все понимаю.

— Ну раз понимаешь, так, будь добра, исполняй, — энергично кивнула Чикунина. — Ей ведь от твоих страданий толку нет, она только Маман и боится. А к Маман нас за такое поведение не пустят.

— Ну поняла я, поняла, — уже с досадой соглашалась Запольская. — Только ведь с Накешкой сладу нет! Всюду что-то вынюхивает, выпытывает! Иногда просто сил уже нет…

— Тише! — воскликнула Вера и, одернув платье, повернулась к двери спиной. — Тише.

В отголосках смеха, а оттого в еще более тихом коридоре раздавались неспешные, свистящие шаги. Прюнелевые ботинки всегда скользили, когда Наке шла, а оттого некоторые звали ее «Змеей». Вера прозвищ не любила, однако в случае с мадам Наке нередко ей приходилось заставлять себя не называть классную даму этим метким именем — так оно ей подходило. Глаза — маленькие, блестящие, видящие любую провинность издалека. — и правда были змеиными; трудно было соврать, когда глядела в них, те словно заставляли говорить то, что нужно было самой мадам Наке. Вера, правда, не говорила, держалась прямо и равнодушно, отчего классная дама и ненавидела ее тихо, но сильнее всех остальных. Все девушки притихли, степенно сложив руки на коленях, и уставились на портрет императрицы; даже Запольская состроила такое постное выражение лица, что Чикунина не удержалась и фыркнула. Мадам Наке проскользнула в столовую тихо, и, не найдя ничего, за что можно было бы лишить последней радости, поджала губы и неодобрительно помотала головой:

— Vous devriez avoir honte, medams, de la lenteur avec laquelle vous mangez votre petit-déjeuner. («Вам должно быть стыдно, медамс, как медленно вы едите свой завтрак.») — Вера побледнела и сжала руки в кулаки под передником — в эти минуты, казалось, нельзя было ненавидеть эту бездушную женщину сильнее. — Eh bien, votre temps est écoulé, ne retenez pas vos proches. («Что ж, ваше время вышло, не задерживайте своих родных.») — величественно махнув рукой, она отворила вторую створку дверей, что делалось в крайне торжественных случаях, и встала истуканом.

Девушки присели ровно, как не приседали даже при посещениях августейших особ, и с выражением крайнего участия на лице прошли мимо классной дамы. Вера видела, как неприятно скривилась мадам Наке при виде Запольской, будто на ее рукав положили какое-то насекомое, и от этой неприкрытой нелюбви к своим воспитанницам, Тоцкой стало нехорошо. Два месяца теперь казались еще душнее, теперь, когда выпуск был совсем близко. И как же получалось, что терпеть ее три года было легче, чем шестьдесят дней?

— Тоцкая, — мадам Наке остановила Веру, когда та поравнялась с ней; классная дама выжидающе посмотрела на ее подруг, без слов намекая, что им лучше бы уйти, но те и с места не тронулись. Тяжело вздохнув, мадам Наке откинула голову назад, прикрыла глаза, и Вера почему-то вспомнила, как на даче прошлым летом видела лягушку под крыльцом дома — сходство было удивительным. — Ваша сестра, Ее сиятельство просила Маман дозволить вам увидеться с родным дольше положенного. — классная дама выдержала паузу и с явным недовольством продолжила. — Ее сиятельство, княгиня, согласилась. Однако я не намерена больше потакать вашим неумеренным дерзостям.

— Quod licet Jovi, non licet bovi. («Что дозволено Юпитеру, не дозволено быку.») — негромко проговорила Вера и быстро поклонилась на злой взгляд. Мадам Наке не знала латинского, Вера и сама начинала его только-только разбирать — Лев помогал ей в этом, — однако пословица вспомнилась как нельзя вовремя.

— Ne courez pas dans le couloir! («Не вздумайте бежать по коридору!») — донеслось им вслед, когда, взявшись за руки, они понеслись по парадной лестнице.

Та была совсем пустой, иногда на широких ступенях валялись обрывки лент и шпагата, да где-то виделись страусовые перья от Гиндус — Лида как-то рассказывала, как дамы из света оставляли в ателье Анны Григорьевны бешеные деньги — сто тысяч на два наряда, и ведь больше их никуда надеть было невозможно! Эта жизнь должна была стать вскоре и жизнью Веры, и как бы она не старалась убеждать себя в том, что, кроме хорошего пианино и светлой комнаты ей ничего не нужно, желание шелковых туалетов и бархатных шуб кружило голову не меньше. Они вбежали в зал четверкой, поравнявшись с белокурой Норой Берг — русской немкой, так и не сумевшей прижиться в холодном Петербурге. Нора обвела весь зал дикими глазами, а потом, не сдержав восклика: «Мама!», бросилась наперерез всем классным дамам и пепиньеркам, застывших в ужасе. К счастью, попечителей уже не было, а то мог произойти форменный скандал, и Нора уже не вошла бы в стены института больше никогда. Хотя, кто же знал, чего хотели больше всего эти девушки — получить шифр из рук императрицы или добраться до родных.

Потом улыбнулась Анна; ее дядя и тетя стояли около высокого окна и постоянно озирались по сторонам, ища свою племянницу, заменившую им дочь. Вера знала, что они жили в далекой Швеции из-за службы дяди Анны, и она видела их совсем нечасто. Улыбнувшись, Тоцкая слегка подтолкнула Чиркову, и та, несмело просияв, тихо пронеслась по всей зале и укрылась в объятиях родных. За ней последовала и Чикунина, наспех кивнув своим подругам, она неспешным шагом подошла к каменным сводам в самом начале зала и аккуратно обняла мать — обедневшую дворянскую семью в свете знали хорошо, но мало кто их удостаивал своим общением, однако семья Веры относилась к меньшинству тех, кто всегда был рад видеть графиню и ее дочь в своем доме. После Нины Чикуниной радостно вспыхнула Маша — ее отец все-таки смог приехать из далекой деревни и теперь общался с графом Тоцким. Беседа, вероятно, шла оживленна: Запольский что-то отчаянно рассказывал Дмитрию Алексеевичу, а тот с интересом слушал его и что-то в ответ возражал. Маша тенью бросилась к отцу так быстро, что даже пепиньерки ничего не успели возразить и заметить. Да, Вера хорошо знала это чувство страшной тоски по своей семье, но кто де мог дать им право на это? «Учитесь владеть собой, медамс! Никто не должен видеть ваших чувств!» — звучал в голове голос мадам Наке, когда Вера нетвердой походкой шла к своей семье. Вот мама — как всегда нарядная и красивая, немного осунувшаяся и с тревогой в глазах, но такая же радостная и ласковая; вот отец — суровый только с виду, на деле сгорающий от нетерпения увидеть свою дочь, а вот и красавец-брат Лев Дмитриевич, отпросившийся из полка на несколько часов для свидания с любимой сестрой; улыбающийся и с какой-то штукой за спиной — он всегда приносил ей глупые подарки, которые Вера с такой любовью хранила в прикроватной тумбочке. Как во сне она видела фигуры и лица своих родных, как во сне шла она на едва сгибающихся ногах, но когда мама вдруг что-то прошептала отцу на ухо и вынула платок из ридикюля, выдержка изменила Вере, и, подобрав юбки, она бросилась со всех ног через зал.

— Папа!

— Вера, Верушка! — закружил ее Дмитрий Алексеевич; в отцовских объятиях было хорошо. — Похудела больно сильно, — он озабоченно сдвинул брови и покачал головой. — И чем вас тут только кормят! Надо будет пожаловаться Оболенскому, а то ведь совсем голодом заморят.

— Нашел время говорить о еде, Димитрий, — перебила его Анна Михайловна, прижимая дочь к себе. — Ангел ты мой ненаглядный, как же давно я не видела тебя, — дворянской холодности в обращении с детьми Анна Михайловна не приемлила никоим образом, и все дети по мнению света были у нее «залюбленными». А Вера только посильнее жалась к матери, вдыхая знакомый до сердечной боли запах лимонного мирта, которым были пропитаны все платья графини. — Нет, правда, Димитрий, — Анна Михайловна вдруг отстранила ее от себя и взволнованно оглядела дочь. — Как похудела, как побледнела, — мягкая рука коснулась щеки Веры, будто та все еще была ребенком и расстраивала мисс Боттон тем, что совсем не ела супа. — Как же так возможно мучать детей?

— Не волнуйтесь, маменька, — раздался веселый голос, и Вера резко обернулась; Лев Дмитриевич широким шагом, как и подобало офицеру, шел к ней. — Теперь, говорят, бледность в моде. Здравствуй, Ласточка!

Не смущаясь пристальных взглядов графини Ладомирской и пары-других светских ястребов и классных дам, Лев так крепко обнял сестру, что по залу понесся смех одобрения. Многое говорили про Льва Дмитриевича, и что он уж больно в хорошей рубашке родился, и что место в полку он занимал не свое, да и не в полу бы ему лучше быть, а ехать и рязанской усадьбой управлять, а еще лучше шампанское в трактире пить, а Лев только усмехался на это, а потом взял и записался в запасной полк авангарда. Войны не было, но волнения матери от этого не уменьшилось.

— Как Ласточка моя поживает?

— А как мой Воробей живет?

— Пока что еще не стрелянный!

— И не дай Бог. — вмиг посерьезнев, сказала Вера. — Неужели тебя еще из полка не выгнали? — снова повеселела она.

— А тебя из института?

— Нет!

— И меня нет!

Не было никогда превосходства в семье, не было насмешек и презрительных мин, все любили друг друга одинаково, а потому и тосковали еще сильнее. Весь институтский зал был теперь живым, радостным, все в нем пело, говорило о скором расставании и скорых встречах; о последних мечтали, по первому совсем не скучали. Вера всегда скучала по брату. Еще когда она жила в Крыму, он всегда приезжал первым и привозил горы шоколада и несколько книг, которые не так любили в благородном обществе. Так, Вера начала читать Руссо и Мольера, а потом ждала брата, который без усталости отвечал на все вопросы и никогда не отворачивался от нее в насмешке.

— Погоди, Верочка, — говорил он, усаживаясь в кресло. — Дай только дух перевести.

Вера тяжело переживала разлуку с братом; ее Дуся всегда так был заботлив, так нежен, впрочем, как и со всеми сестрами. Не терпел он, пожалуй, только жеманства и пустого кокетства, оттого стычки с Ольгой, которая с упоением кружилась на волнах всего этого в свете, стычки происходили все чаще и чаще. Веру это расстраивало, однако Ольга была теперь от нее так далека, что до нее и достать было невозможно. Вот и сегодня ее не было, хотя в последнем письме она клятвенно обещала приехать ровно в двенадцать. Вера оглядывалась еще и потому, что старалась увидеть — не мелькнул ли где белый китель, и не слышно ли заливистого смеха Катеньки Оболенской, но в жужжании толпы не было ни лязганья шпор, ни веселого приветствия.

— А что же, — начала она, но осеклась под лукавым взглядом. Любовь — о, тут Лев Дмитриевич был неутомим и изводил сестру шутками о предстоящем замужестве с исполнительной точностью. — Пуговицы у тебя стали слишком тусклыми, Лева, — откашлявшись, Вера немного порозовела.

— Ой ли, — заломил бровь Лев и поймал руки сестры. — Врете, моя дорогая барышня. О, — оборвал он сам себя и с чувством собственной значимости поднял руку вверх. — Без пяти минут невеста!

— Лев! — сердито нахмурилась Вера, но тот только весело рассмеялся.

— Лева, ну что за шутки, — вмешалась Анна Михайловна. — Перестань, будь так добр. — офицер склонился над рукой матери и успел дернуть сестру за бант в волосах. — Лучше скажи, где же Владимир Алексеевич?

— Так ведь не знаю, маменька, они мне о своих прогулках не докладывают.

— И Ольга что-то запаздывает, — мрачно отозвался отец, посматривая на часы. — Знал, что не нужно давать ей отдельный экипаж, что за вольности!

— А где же наша егоза? — оглянулась Анна Михайловна, и в ту же минуту раздался совсем еще детский крик.

— Мама!

Они оглянулись — по залу, в пример своей старшей сестре, со всех ног неслась младшая всего семейства — Леночка. Длинное платье путалось под ногами, но она в нем не падала и бежала так же быстро, как в старом бешмете отца, из которого ее невозможно было вытащить в доме. Длинная коса била по спине, щеки краснели, и вся она была живой картиной здоровья и сил. Вышедшие внезапно попечители вдруг остановились и, не скрывая улыбки, смотрели за тем, как девочка исчезла вдруг в складках платья матери, и та, не ругая ее и не браня, любовно гладила ее по голове. Улыбалась даже Маман, а когда классная дама решила что-то возразить, князь Оболенский что-то прошептал, и та покорно кивнула. Лидия Дмитриевна теперь уж снова была Лидочкой и с привычным воркованием она в два шага очутилась у своей семьи; она расцеловалась с Львом, сунула в руку Лены сладость и о чем-то увлеченно заговорила с матерью и отцом, не выпуская руки Веры из своей. Прекрасная картина семейного счастья была представлена всем, и все было неправильно по законам света, но Тоцким было все равно. Вера радостно улыбнулась, когда Сергей Михайлович радушно поклонился им и снова задумалась, как же он мог жениться на Ладомирской.

— Лида, я домой хочу, — заявляла Лена, успевая и пряник жевать, и обнимать сестру. — Ведь там Кадуа, — так звали ее кошку на квартире. — Совсем без меня плохо!

— Знаю, моя радость, но еще немного нужно подождать, а с Кадуа все хорошо, я сама ее кормлю свежей рыбой!

— Да? Правда? — заглядывала в глаза Леночка.

— Кошка питается лучше, чем все мы, Ваше сиятельство, — шутя журил свою дочь отец. — Каждый день мы ей открываем новые сардины.

— Вот что, Верочка, — говорил Лев. — А что, если нам эту кошку в институт притащить?

— Вот было бы здорово!

— Лев! — в один голос воскликнули родители.

— Было бы очень хорошо, тогда мадам Наке припадок хватил.

— Вера!

— А что же, князь, — вдруг повернулась в другую сторону Лида, где Сергей Михайлович говорил с Катенькой. — Где же ваш племянник?

— Я и сам задаюсь этим вопросом, Лидия Дмитриевна. В последнее время он так часто куда-то исчезает, что я и не успеваю приглядывать за ним.

Детей у Сергея Михайловича не было, а потому вся любовь оставалась у него для племянников. Вдовец; он и так заслуживал особенного чуткого одобрения и внимания со стороны дам, а уж за внимание к детям покойного брата его и вовсе возвели в высший ранг. Сам князь только хмурился в ответ на эти разговоры — его любовь к племянникам не имела ничего общего с правилами света. Владимир воспитывался в строгих правилах, князь не раз говорил, что не желает видеть сына своего брата изнеженным мальчиков, почивающим на мягкой перине своего титула, а потом Владимир Алексеевич с ранних лет был отдан в служение Его Величеству. Однако отдан он был в Пажеский корпус, и все прочили ему блестящую карьеру. Да и любовь дяди к племяннику скрыть было нельзя — в ободряющем рукопожатии, улыбке и гордых рассказах всегда проскальзывало что-то неказенное, свойственное только родителям, а дежурные похвалы дядей и тетей у Сергея Михайловича и вовсе не было. О Кате и говорить было нечего — князь ее обожал и относился так, как, наверное, к родной дочери не относился бы. Ранняя смерть матери и отца не успела их сразить, но первое горе ощущалось не менее остро. Казалось, больше всех страдала Катя. Разумеется, и ее брату да была нужна материнское участие и мягкая улыбка, но Владимир постепенно забывался в кругу своих товарищей и своего дяди, а Сергей Михайлович как бы не старался дать материнской ласки, такой нужной для совсем юной девочки, не мог. Тогда-то и появилась семья Тоцких. Лида и Анна Михайловна отогревали день ото дня отчего-то запуганную девочку, а подруги ближе Веры у Кати и вовсе не было; так шло время, и Сергей Михайлович не мог отблагодарить семью своего давнего товарища за искренний смех своей племянницы и радостный блеск в глазах Владимира.

— Что же, вы совсем за ним не следите, князь? — в притворной обиде покачала головой Лида, и Вера легко толкнула ее в бок. — Верочка, оставь! Я знаю, о чем я говорю.

— Вы меня обижаете, Лидия Дмитриевна, — светло улыбаясь, возразил князь. Казалось, он никогда ни на кого из Тоцких не мог обидеться. Вера знала — с другими Сергей Михайлович мог быть и суровым, и холодным, но с ними? О, нет, никогда. — Владимир уж совсем взрослый, мужчина, — он мельком взглянул на Веру, и та снова почувствовала, как коварный румянец показался на щеках. В зале было слишком душно. — Более того, муж и отец семейства.

— Уже? — рассмеялась Лида, и Вера сердито фыркнула. — Как много мы узнаем о Владимире Алексеевиче, слышишь, Верочка? Ну, не злись, не злись, пожалуйста, — залепетала она, когда ее сестра помрачнела, забыв о всех манерах. — Прости меня и не сердись.

— В этом вы можете быть покойны, Лидия Дмитриевна, — обращаясь деликатно к баронессе, а не к смущенной Вере, отвечал князь. — Переменчивость чувства совсем не про Владимира. Он, пожалуй, бывает слишком рассеянным и не спорь со мной, Катюша, — мягко остановил он племянницу; Катя любила брата не меньше, чем Вера любила Льва. — Ты ведь и сама знаешь, что это так.

— Вы несправедливы, князь, — не сомневаясь, возразила Вера. — Рассеянность говорит о творческой и тонкой натуре человека.

Сергей Михайлович почему-то не сразу ответил ей и так пристально посмотрел на Веру, что будь кто другой на его месте, такой взгляд могли бы счесть неприличным. Однако это был Сергей Михайлович, и ничем он не мог скомпрометировать ни Веру, ни любую другую даму. Настоящий английский джентльмен, теперь так говорили про него; кто-то судачил о невероятной верности покойной супруги, а сам князь только пожимал плечами и спокойно отвечал, что в дамские угодники никогда не записывался, а позорить женщину — это последнее занятие не только для дворянина, но и для мужчины в целом. Сергей Михайлович долго смотрел на нее, и в глазах у него была какая-то тень не то сомнения, не то упрека; Вера так и не смогла ее разгадать, однако взгляда не отвела.

— Иногда я забываю, — медленно проговорил Сергей Михайлович. — Что подобная привязанность еще существует. Благодарю вас, Вера Дмитриевна, что доказываете обратное уставшему цинику. Хотя, — усмехнулся он. — Не могу не отметить, что для моего племянника это уж слишком большая роскошь.

— Для Владимира Алексеевича не может быть ничего «слишком». — выпалила Вера, прежде чем вспомнила о всех приличиях.

— Вера!

— Вера, как же можно!

— Ну, Ласточка, ты и удружила!

— Пойдем-ка, Вера, — Лида прихватила ее за руку и повела за собой. — Пройдешься со мной. Благодарю вас, князь, — она тепло улыбнулась ему и Кате. — Надеюсь, еще свидимся с вами.

— Мне, главное, вас не побеспокоить, — развел руками Сергей Михайлович и поправил бант племяннице. — Незваный гость, сами знаете…

— А вот эти церемонии, пожалуйста, оставьте, — отрезала Лида. — Мы — купцы, и обращение с нами хоть и уважительное, но самое простое. Али негоже вам к нам ездить, князь? — даже прищурившись, Лида выглядела прекрасно. Сергей Михайлович рассмеялся и кивнул.

— Правильно говоришь, Лидочка, — вступил в разговор Тоцкий. — Нам этот церемониал оставьте для чужаков, а старых друзей рады видеть мы всегда.

— Буду, сегодня же буду!

— Вот и хорошо, — снова улыбнулась Лида и повела Веру за собой. — Хороший он, ужасно хороший и так одинок!

— Ты говоришь, как светская дама, — улыбнулась Вера.

Из душного приемного зала выйти в прохладную рекреацию было настоящей благодатью. Вера могла только представить, как душно было Лиде в тяжелом бархатном наряде, но та двигалась в нем так легко и непринужденно, что можно было подумать — она ходит в легкой тунике на греческий манер. Почему-то вспомнилось, как в усадьбе, когда к ним никто не ездил, Лида бегала в простом сарафане, без корсета, а вместо туфель носила настоящие лапти. Как же разительно отличалась та Лидочка от блестящей Лидией Дмитриевной. Неужели и она сама, Вера, могла стать такой же — холодной и прекрасной, как греческая статуя, образец чистой красоты? Словно прочитав ее мысли, Лида обернулась и в два шага подвела ее к зеркалу. Стоя за спиной, Вера смотрела и не понимала, как же они могут быть так различны и так похожи. С Ольгой внешне они были не так отличны друг от друга, но в характерах сходства у них было меньше.

— Какая же ты, красавица, Верочка, — мечтательно прошептала Лида, приобнимая ее за плечи. — Будто с картинки.

— Лубочной, — фыркнула Вера и извернулась в руках сестры. — Провинциальная красавица смотрит в окно и скучает, мечтая о хорошем женихе; помнишь ту картинку в «Ниве»?

— О, брось свои шутки!

— А я и не шучу, — уперто продолжала Вера. — Я — ужасная провинциалка и, заметь, горжусь этим! Эх, Лидочка, — вздохнула она, гладя сестру по руке. — Предрекаю, пойдут прахом все твои мечты о петербургском обществе для меня.

— Как же, пойдут! — язвительная улыбка исказила тонкие черты лица старшей сестры, но красота от того стала лишь еще заметнее. — Разве ты думаешь, что Владимир согласится уехать в Нижний Новгород или в Самару? Как же, держи кафтан открытым!

— Он обещал мне, что последует за мной, куда бы я не просила.

— Как же, — повторила Лида, и сестра дернулась в ее руках. — Откажется он от света и белого кителя!

— Лида, — серьезно поглядела на нее Вера. — разве ты не понимаешь, что обижая его, ты обижаешь меня?

— Не понимаю! Ведь если я напраслину возводила, так, да, обижала, а то ведь я правду говорю.

— Ты несправедлива к нему, — высвободилась из объятий Вера и разгладила платье. Такие разговоры повторялись каждый визит сестры и были единственным темным пятнышком на всех долгожданных встречах. Антипатия Лиды к Владимиру была сильна и необъяснима и очень ранила Веру. — Ты так его не любишь и никогда не говоришь — почему. Это нехорошо.

— Потому что я вижу того, чего не видишь ты, счастье мое.

— Это неправда!

— Он слишком любит лоск этого света, он не может жить без него. В провинции он сразу загрустит. Другое дело — князь. — вдруг брякнула Лида и взглянула в зеркало.

Вера глупо уставилась на нее. Временами ей чудилось, что сестра начинала сходить с ума — другого объяснения ее словам она не находила.

— Какой князь?

— Сергей Михайлович, — будто Вера спросила у нее самую простую истину — светит ли солнце по утрам, ответила Лида. — Кто же еще?

— Лида!

— Я положительно не понимаю, что ты так кричишь? Да, — с уверенностью продолжала баронесса, не обращая внимания на недовольное сопение сестры. — Князь понял бы тебя, послушал, может быть, даже оставил бы свет.

— Я люблю Владимира.

— Так то еще хуже! — воскликнула Лида. — Замуж надо выходить с холодным рассудком, с чистой головой, не робея!

— Как ты? — поддразнила ее Вера; все знали, что она была влюблена в своего мужа так, что об этом даже судачили в свете. — Отчего же сама не вышла замуж за Сергея Михайловича?

— О, я плохой пример, — отмахнулась Лида. — Обречена на вечную любовь к своему барону. Вот, Ольга, — со странной усмешкой продолжала она. — Да, пожалуй, она одна из нас выйдет так, как следует.

— Он ведь очень любил свою жену, — почему-то тихо произнесла Вера. Надежды Аркадьевны не было уже десять лет, но князь все так же хранил верность. Вера не могла не восхищаться подобным чувством, потревожить покой князя казалось ей чем-то кощунственным. — А сейчас женится на Лизе Ладомирской.

— Да, ведь он хорош собой, — со спокойствием сказала Лида; в нем было что-то чужое. — И не так немолод. Отчего же ему не жениться?

— Но Лиза…

— А-а-а, — рассмеялась Лида и обняла сестру. — Ревнуете, ваше сиятельство?

— Не глупите, баронесса, — отбивалась Вера. — Только ведь сама подумай, мы же теперь с ней породнимся! Владимир ее будет «тетушкой» называть, а я в реверансах раскланиваться.

— Так ведь и я о том же тебе говорю, меняешь один титул на ровно такой же. Могла бы быть княгиней, выше не добраться, только сам Император!

— Да ну тебя.

— А я все-таки тебе говорю, — с оживлением начала Лида, когда в передней раздался звонок.

«Владимир!» — пронеслась в голове сумасшедшая мысль и, позабыв про всех классных дам и пепиньерок, Вера понеслась к дверям, Лида только едва успевала за ней. Увидеть его только, поговорить, сказать хоть пару слов, заметить на себе этот мягкий, добрый взгляд, и она была бы счастлива!

— Федор, неужели не слышишь, что звонят!

— Простите, барышня!

— Да не барышня, а Ваше Сиятельство!

Вера остановилась. Даже остолбенела. Это была Ольга. Но какая! Серое шелковое платье ладно сидело на ее стройной фигуре, темно-каштановые волосы короной лежали на голове, а страусовое манто так и трепетало на воздухе. Бархатная шубка болталась на покатых плечах, того гляди и упадет, а бедный Федор все старался подгадать этот момент — когда же, когда? Сестры переглянулись, и Вера заметила, как Лида подбоченилась, и на переносице у нее пролегла тонкая складочка — такая появлялась всегда, когда она решала поучить уму-разуму младших. Ольга нарушала самое святое правило в семье — не задирать носа перед прислугой. За такое дома можно было отхватить и гневный взгляд, и напоминание, от какого «благородного» рода они все вышли.

— И долго же мне ждать, Федор? — со скучающим видом застыла Ольга в дверях. — Нет, право слово, ты стал еще медленнее!

Федора Вера любила. Сколько раз, рискуя своим собственным положением, он передавал письма от Владимира к Вере, сколько леденцов и пряников проносил с истопником, как беспокоился за своих детей, когда кто-то из институток заболевал; для Веры он был воплощением дедушки здесь, и сам Михаил Андреевич, посещая внучек, всегда останавливался с ним поговорить. И тут такое! Нет, Вере и самой хотелось поважничать, она признавалась в этом, хотелось побыть графиней, но перед Федором?!

— Так кто же примет?

— Не извольте беспокоиться, — сорвалась с места Вера, не беспокоясь о насмешке в своем голосе. — Позвольте мне, Ваше Сиятельство!

— Нет, — рванула за ней Лида, говоря в тон. — Доверьте мне эту честь, сиятельная графиня.

Средняя сестра застыла в смущении, будто ее, как преступника, застали на месте с уликами полных карманов. Она часто конфузилась в обществе сестер; в сущности, очень милая и добрая, она не могла прожить без упоминания о новом положении и наслаждалась тем влиянием, которым только-только начала пользоваться. Ольга выходила в свет, блистала на балах и вместе с этим принимала участие в модных поэтических вечерах; она любила баллады про рыцарей и не забывала упомянуть о начинающейся борьбе женщин за права. Она даже пробовала курить, но за такую выходку получила такую головомойку от Анны Михайловны, что о подобной причуде пришлось забыть. Однако Лида, сама старающаяся вывести сестер в свет, поступков Ольги не одобряла; да и в целом стала относиться к ней строже, как только имя Ольги Дмитриевны стало появляться в светском приложении к «Ниве».

— О, вы уже пришли, — стараясь оправиться, улыбнулась Ольга, но улыбка потухла под свирепым оком баронессы. — Ну что ты смотришь на меня так, Лида? Разве я в чем-то не права? Это же Федор, — она попыталась небрежно кивнуть, но шубка упала ей под ноги. Федор было бросился подбирать, но Вера остановила его.

— Не надо, Федор, я подберу, — с излишней вежливостью она встряхнула песцовый воротник и разгладила так, что шерсть заблестела. — Помнится, наши предки занимались тем же, разве не так, баронесса?

— Именно так, — холодно согласилась Лида. — Откуда в тебе это, Ольга?

— Прошу тебя, Лида! — с гримасой скривилась Ольга. — Неужели всю жизнь нам жить с этим вечным напоминанием?

— Да, если желаешь знать, — с непривычной жесткостью ответила старшая. — Отец был прав, говоря, что не мы этот титул заработали, значит, не нам им гордиться.

— Но ты же гордишься, что ты — баронесса, — Ольга изящно повернулась у зеркала так, что боа на мгновение ожило. — А ведь титул этот, — она обернулась и загадочно улыбнулась. — Твоего мужа.

— Так вот и ты, — не вытерпела Вера. — Выйди замуж для начала за человека достойного, любящего и гордись этим, сколько хочешь, потому что будешь иметь на это право.

— О, — снисхождение показалось в улыбке Ольги. — Слышу знакомые речи институтки. Ты как всегда наивна, Верочка.

— Что на тебя нашло?

— А на тебя, Верочка?

— Перестань звать меня так!

— Как изволите, Ваше Сиятельство!

— Ну, Оля!..

— Довольно!

Громовой голос баронессы раздался по всей рекреации, и сестры отступили в угол. Теперь перед ними была не Лидочка, а ледяная дама из салона, перед которой робели даже посланники заморских стран. В бархатном платье она была настоящей Немезидой, и сестры начинали понимать, почему австрийский дипломат искренне побаивался своей прелестной жены. В такие минуты ссор, случавшиеся слишком часто Лида не делала различия между своими сестрами и девушками, представленными ко Двору и которые были отправлены ей на воспитание. Она говорила ровно и тихо, но это пугало больше, чем визгливый тон мадам Наке. Тут Вера тоже наперед знала, что Лида скажет им; в отличие от классных дам баронесса всегда говорила о том, как важно помнить, что все они — одна семья и не допускать ни единого разлада, ведь кто же будет стоять друг за друга, если все отвернутся? И Вера соглашалась с ней всегда, но не сейчас. Она терпеть не могла, когда Ольга брала эти отвратительные ноты Ладомирской и так унижающе глядела на тех, кто был ниже ее самой. Богатство их было наживным, и как пришло, так и могло уйти — отец никогда этого не скрывал и призывал воспитывать детей в скоромности, и Вера, сначала противившаяся этому, с легким сердцем жила в институте, зная, что ничто не будет разделять ее с девочками.

— Ольга, Вера, довольно! Разгалделись, как сороки, — неторопливо натягивала перчатки Лида. Сейчас она была очень похожа на свою бабушку, жену Михаила Андреевича, которую дети видели только на потрете в парадной гостиной. С высокого портрета на них смотрела красивое, строгое лицо, и Вера в детстве его ужасно боялась. — Ольга, тебе пора давно понять, что в нашей семье такие речи не приветствуются.

— Глупо, — уже сердито пожала плечами Оля. — И чего такого ужасного я сказала? Je ne comprends pas. («Не понимаю.»)

— Ты все прекрасно понимаешь, — в голосе Лиды послышался металл. — И, будь добра, со мной говори на русском.

— Ну и ладно, — буркнула Ольга. — Какими важными мы стали, подумать только.

— Не «мы», а я. Теперь ты, Вера, — строгое выражение не пропало, когда она обратилась к младшей. — Я понимаю твои искренние порывы, но устраивать крик на весь институт — непозволительно.

— Но, Лида, — вспыхнула та, однако баронесса, не желая слушать, мотнула головой.

— Не желаю слушать! — она хотела что-то еще добавить, но в коридоре раздались шаги, и Лида незаметно поправила развившийся локон у Ольги и подтянула передник у Веры. — Ну, что же вы застыли? — она насмешливо улыбнулась и ущипнула среднюю и младшую за нос. — Всем сестрам я раздала по серьгам, можете быть спокойны.

— Лидия Дмитриевна, Вера Дмитриевна, — раздался голос Тоцкого, и сердце под накрахмаленным передником застучало быстро-быстро. Значит, приехал! Смог! Вера дернулась, и только рука старшей сестры смогла ее остановить. — О, вот вы где, прошу прощения, если помешал, — остановился на пороге Сергей Михайлович и поклонился. — Ольга Дмитриевна, рад вас видеть. Вера Дмитриевна, мой племянник, вероятно, не сможет с легким сердцем уехать из института, пока не пожелает вам доброго дня, — с улыбкой закончил он.

Вера могла ничего не говорить, улыбка на ее лице все сообщала за нее. Все стоило перетерпеть, решительно все — и ссору с Наке, и пустые угрозы, и голод, все это становилось таким мелким, незначительным, ведь Он был здесь! Как можно было думать о пустом, неважном, как можно было беспокоиться о каше и невкусном чае, когда один взгляд и добрая улыбка могли заменить ей на свете все! Наспех поклонившись, Вера выпуталась из шлейфа Лиды и стрелой понеслась по коридорам. Ничего не пугало теперь ее — ни выговоры «синявок», ни наказания, только бы заметить белый китель и слушать знакомый голос. Она выбежала в уже прохладный приемный зал, и… О, но где же? Скамейки были пусты, на полу валялись обертки и прутья из плетеных корзин, и никого, совсем никого не был вокруг. Неужели злая шутка? Но от кого? Разве Сергей Михайлович был способен на подобное? Вера растерянно оглянулась, но все так же пустые портреты смотрели на нее осуждающе — все они были свидетелями ее несдержанности, а ей было все равно! Да, тряхнула головой Вера, все равно!

— Не меня ли вы ищете, Вера Дмитриевна? — тихо раздалось из-за ее спины, и она вздрогнула. Что-то задрожало внутри; не найдя сил повернуться, она только улыбнулась портретам.

— Здравствуйте, Владимир Алексеевич. Ваш дядя говорил, что вы еще не уехали… А я Леночку искала!

— Елена Дмитриевна изволили пойти пряники кушать. — Владимир состроил такую забавную гримасу, что Вера не удержалась и рассмеялась. Последнее смущение отпало, и они весело пожимали друг другу руки. — Ну вот и замечательно, а то поначалу вы на меня как на призрака глядели.

— Простите, Владимир Алексеевич.

— Вам не за что извиняться, Верочка. Здоровы ли вы?

— Со мной все хорошо. А как вы? Вас не было две недели, я боялась, не случилось что-то.

Его и правда не было очень долго. Иногда Вера улучала минуты свиданий Владимира с Катей; временами ей хватало одного взгляда или улыбки, чтобы со спокойным сердцем ждать следующего визита. Но в этот раз от него не было вестей почти месяц, и сама Катя, ждавшая брата всегда с таким нетерпением, жаловалась Вере, что он совсем позабыл про них. Вера слушала Катю и утешала, говоря, что у него, вероятно, много дел по службе, а сама надеялась, что жив он и здоров. Владимир смущенно улыбнулся и развел руками.

— Каюсь, простудился.

— Как? — не удержалась Вера. Лида говорила, что ей следовало быть сдержанной, но как это было возможно, если все худшие опасения сбывались. — Разве так серьезно? Отчего же не сказали, наш дедушка в миг бы вас на ноги поставил.

— Да, разумеется, но я не желал затруднять его, обычный кашель. — как-то смешался Владимир и вдруг взял Веру за руку. Это было откровенной вольностью, но она не отняла руки. — Я очень счастлив, что вы станете моей женой Верочка.

— Я даже иногда не верю в это, — задумчиво призналась она. — Иногда просыпаюсь тут, утром, в дортуаре и думаю, неужели это счастье будет наконец-то и у меня в руках? Думаю и никак не могу представить, что все это случится. Иногда даже становится страшно.

— Отчего?

— Вдруг не сбудется.

С минуту он вглядывался в нее так же, как ранее вглядывался Сергей Михайлович; но если последний нашел в ее лице подтверждение чему-то своему, то Владимир — нет. В глазах у него показалось что-то беспокойное, словно все, что он желал ей сказать так долго, теперь начало прорываться сквозь все устои и обещания. Вера вдруг вспомнила о своих сомнениях и подумала, не размышлял ли об этом же Владимир? Он резко повернулся и зашагал по зале, звеня шпорами.

— Вера, я не достоин такого счастья. — отрывисто выговорил он. — Не достоин.

— Владимир, — начала она, не понимая его, но он махнул рукой и с выражением отчаяния на лице повернулся к ней.

— Не перебивайте меня, это правда. Вы такая добрая, чистая, а я…

Вера слышала о приступах черной меланхолии, которыми страдали его отец и мать, и которые, собственно, и привели их к ранней кончине. Но все это, была уверена Вера, было из-за того, что не было рядом надежного плеча и уверенной похвалы. Владимир же при своем сиротстве не был одинок — князь опекал его как родного сына, да и сама Вера надеялась стать для него надежной опорой.

— А вы — замечательный и благородный человек. — аккуратно она положила ему руку на плечо. — Вы очень напоминаете Сергея Михайловича.

— О, нет, — как-то зло усмехнулся Владимир. — На дядюшку я совсем не похож.

— Вы давали мне несколько книг, помните? — стараясь переменить тему, заговорила Вера. — Руссо и Мольера, помните?

— Разве? — рассеянно отозвался Владимир. — Впрочем, да, припоминаю. Но тут вам стоит благодарить вкус моего дяди, это он выбрал их.

— Разве? Это очень мило с его стороны. Володя, — Вера впервые так назвала его, и он в изумлении взглянул на нее. — Вам не за что корить себя, вы ни в чем не виноваты. А если даже и так, — прервала она его, готового возразить. — Ваша совесть и так достаточно уже наказала вас. Перестаньте терзать себя.

— Вы — ангел, — проговорил он, целуя ей руку. — Вы — добрый ангел, не подозревающий, как бывают ужасны люди. Как иногда засасывает странная, необъяснимая пучина, из которой не выбраться по своей воле. Но давайте поговорим о чем-нибудь другом. — резко оборвал себя и криво улыбнулся он; Вере это не понравилось, но она не стала настаивать. — Вы обещали мне рассказать свою сокровенную мечту, помните?

— Конечно, помню. Вы знаете, нас недавно водили на прогулку, а я под предлогом визита к сестре сбежала.

— Верочка!

— Да, именно так. Сбежала на Пески.

— Верочка!

— Не перебивайте меня, пожалуйста. — мягко улыбнулась она. — Вы бы видели, сколько там детей, Володя. Сколько там юношей и девушек, и все они живут в ужасной нищете, а ведь могли бы получить место, если бы владели хоть каким-то делом.

— Но зачем вы туда вообще поехали? — недоуменно посмотрел на нее Владимир.

— Надело жить в стеклянном замке, — улыбнулась Вера. — Это ведь не жизнь, это одно подобие. Балы, вечера, общества, потом снова балы, снова вечера, и так до конца жизни. Парник, теплица. А кто же может обещать, что так будет всегда? Вы помните историю князя Шитковского, помните, как он пошел по миру? Кто же может обещать, что с нами такого не случится? А если все мы — парниковые цветы, то что случится с нами, вытащи нас под суровое солнце?

Она, признаться, боялась говорить ему все это. Она часто думала об этом; с тех пор, как в позапрошлое лето поехала с дедушкой на практику в самые бедные дворы Нижнего Новгорода. Михаил Андреевич один раз отказал ей, но на второй быстро окинул ее взглядом и приказал собираться; ломаться было не в его привычке. Боже, сколько бедности и нищеты, ужасной, глубокой нищеты увидела там тогда Вера. Не было в ней тогда ни отвращения к этим людям, ни презрительно снисхождения; только осознание того, что, будь у них хоть малая возможность получить где-то место, все бы стало по-другому.

— Верочка, вы оригинально говорите. — на этот раз улыбка у Владимира Алексеевича была мягкой. — Но вам не стоит бояться этого, поверьте.

— Отчего же? Разве все мы защищены от бедности?

— Со мной вы защищены от всего.

— Благодарю вас. — просияла Вера. — Но вы меня спрашивали, зачем я ездила на Пески, так вот, я хотела открыть там свою школу.

— Школу?

— Да. Для детей и для взрослых. Языков и уроков изящных манер там не будет, а вот рукоделие и счет, и азбука, и чтение — да. Ведь поймите, Володя, — с воодушевлением продолжала она. — Это же настоящий билет в жизнь, рука помои для тех, кто уже совсем отчаялся.

— Интересно, — хмыкнул Владимир Алексеевич. — Чем же они будут платить?

— Разумеется, ничем.

— Филантропия? — лукаво взглянул на нее граф.

— Я — дочь своей матери.

— О, это безусловно. А что же, это очень хорошая мысль, — оживился Владимир. — Только, пожалуй, управляющего вам нужно будет найти толкового.

— Какого управляющего?

— Как же какого? Который там будет на вашем месте.

— Но там буду я.

— На Песках? Вы с ума сошли, Верочка.

— Но, Владимир…

— Нет, послушайте меня, Вера Дмитриевна, это невозможно. Вы же испачкаетесь, замараетесь, вы знаете, как там грязно? А что скажут на это…

Владимир желал ей возразить, а Вера желала что-то ему ответить; запальчивость еще брала верх над болезненным осознанием правоты слов Лидии. И все же он не мог так говорить, он просто еще не понимал, что же она имела в виду, а если она расскажет, так он сразу поймет ее и переменит это мнение. Это же Владимир, которого она знала тысячу лет, с которым они неразрывно были связаны с самого ее рождения, разве мог он так говорить? Вера решительно встала, когда в рекреации раздался шум, и, шурша платьем, вышла Ольга. О ее антипатии к Владимиру Алексеевичу знали все в свете, и о взаимности этого чувства тоже.

— Ольга Дмитриевна, — раскланялся он.

— Владимир Дмитриевич, — едва ответив на поклон, сквозь зубы проговорила Ольга и исчезла в проеме, даже не улыбнувшись Вере.

— Как же высокомерна ваша сестра, — медленно проговорил он.

— Не обижайтесь, Володя. — тихо сказала Вера. — Она очень устала после поездки.

— Нет, — мило перебил ее он. — Это вы меня простите. Так я говорил, что…

— Владимир, нам пора ехать, — прервал его Оболенский, войдя в двери залы. — Будь добр, попрощайся с сестрой и жди меня в карете.

— Вы изволите ехать со мной, дядюшка? — вежливый тон совсем не совпадал со злой усмешкой.

— Да, проверю вашего надзирателя. Вера Дмитриевна, — князь поклонился ей, и Вера присела в реверансе.

— Прощайте, Верочка, — Владимир ей спешно поцеловал руку и прошептал. — Мы еще с вами обязательно договорим.

— Прошу меня простить, Вера Дмитриевна, — остановился около нее Оболенский. — Что так рано забираю его, но мы и так нарушили все ваши приличия.

— Не наши, князь, — улыбнулась Вера. — Мадам Наке.

— Да, она, вероятно, уже давно лежит без чувств.

— Такое с ней происходит по пять раз на дню.

— Как вы жестоки, — с притворным укором помотал головой Сергей Михайлович. — Как же вы можете изводить эту добрейшую из добрейших? — Вера уже открыто хохотала. — Прошу меня простить, я снова это скажу, но я слышал, как вы с Владимиром говорили о школе.

— Да, — живо отозвалась Вера.

— Я подслушал нечаянно, клянусь, — прижал руку к сердцу князь. — Однако ваши мысли мне очень понравились, — они медленно шли к парадным дверям. — Я рад, что кто-то заглядывает на Пески, кто-то думает о том, что творится за этим, как вы сказали, «парником». — Оболенский нахмурился, как делал всегда, когда говорил чисто и откровенно. — Там и правда много искалеченных судеб, которых можно было спасти одним образованием и местом.

— Сергей Михайлович!

— Правда, и вы должны понимать, что и бездельников там тоже хватает, — серьезно выпалил он. — Впрочем, как и везде. Поверьте, я знаю, о чем я говорю, в моем училище не так много людей, но, к счастью, их все множится и множится.

— В вашем училище?! — не поверила своим ушам Вера. Князь будто бы только в эту минуту осознал, что сказал, и Вера могла поклясться, что увидела, как он покраснел. — Сергей Михайлович, что же у вас за училище? А где?

— Тише, тише, Вера Дмитриевна, — зашептал князь, отходя от дверей в приемную. — От того и молчу, что не желаю делать свой поступок общественным достоянием. И так до смерти надоели все эти прозвища, «милосердный ангел», — князь поморщился как от полыни. — Фу, гадость.

— А разве это не так? — весело улыбнулась Вера, но князь махнул рукой.

— Даже не начинайте, прошу вас.

— Клянусь, — Вера торжественно прижала руку к груди. — хранить вашу тайну. А что же у вас за училище? — нетерпеливо воскликнула она. Кто же знал, что князь и… Нет, положительно невозможно было не любить Сергея Михайловича.

— Для юношей. Арифметика, бухгалтерское дело, расчеты, труд, одним словом. Еще вот думал о том, чтобы мастера по столярному делу найти, о том и хочу с вашим отцом поговорить.

— О, папа найдет, поверьте. Как же это хорошо, Сергей Михайлович! — радушно пожала она ему руку, и Оболенский улыбнулся.

— Рад служить.

Улыбка очень красила этого человека.

— А я бы учила кройке, шитью, педагогике — все пригодится для выпускниц. Может быть, даже в гувернантки бы можно было отправить.

— Но чтобы детей учить, рекомендация нужна.

— Главной рекомендацией будет мое имя. — твердо сказала Вера. — Тут уж нет греха сказать свою фамилию.

— Согласен.

— Да вот только Владимир не согласится, а мне ведь там самой нужно будет бывать, понимаете? Не могу я переложить это на другого!

— Понимаю, да ведь только управляющий вам все равно будет нужен, за всем вы сами углядите только на первых порах, а уж дальше без него никак.

— А если воровать начнет?

— И все-то вы знаете, Вера Дмитриевна. — рассмеялся по-доброму Сергей Михайлович. — Я вам найду такого, что не начнет, будьте покойны.

— Сергей Михайлович!

— А о Владимире не беспокойтесь, — мягко прервал он ее. — Он еще сам напрашиваться с вами туда ездить станет. — брегет пробил ровно два часа дня, и князь вытащил перчатки из кармана. Как назло, прощаться нужно было, только когда беседа стала интересной. — А вот насчет управляющего даже затягивать не стоит, на днях у меня будет очень хороший знакомый товарищ из Собрания, он — известный филантроп, так вот он вам все и расскажет.

— Как же расскажет, если я в четырех стенах? — развела руками Вера.

— А вас Лидия Дмитриевна заберет к себе. Только, — он прижал палец к губам. — Я этого не говорил, а то не избежать мне гнева на голову.

— Лидочка может, — улыбаясь, кивнула Вера. Господи, неужели домой, к родным, в знакомые стены! С души у нее будто сняли камень, и Вера вздохнула свободно. — Она только с виду ангел, а на деле — ураган.

— О, поверьте, знаю, как никто другой. — отмахнулся князь и снова протянул ей руку. — Что же, прощайте, Вера Дмитриевна.

— Прощайте, Сергей Михайлович. — с душой ответила Вера на рукопожатие и только на пороге вспомнила о словах Владимира. — И благодарю вас за книги!

Ответом была все та же радушная улыбка. Странно, подумала Вера, как по-разному улыбались дядя и племянник.

Глава 3

— А потом дядя сказал, что мы переедем на Морскую, и я уже там буду хозяйкой в своем доме, все будет по-моему… Правда, и тут, у дяди, я совсем, как хозяйка, он мне все-все доверяет. У меня и ключи от всех шкафов, и за работой всех я сама слежу, все-все делаю.

— Так разве ты не устаешь?

— Нет, Верочка, я сама этого хочу, мне так легче отвлекаться от всех мыслей. Они у меня бродят туда-сюда, иногда спасу от них никакого нет… А дядюшка будто все и без слов понимает. Иногда, представь себе, сяду у окна и смотрю на набережную, и такая тоска берет, что ужас просто. Это еще особенно, когда Сергей Михайлович в Министерство уезжает, а Владимир все в конюшни уходит. Так я одна дома и остаюсь. Тоска ужасная — платьев — ворох, а что делать с ними не знаю, по дому хожу, а прислуга все говорит: «Вам, барышня, ручки марать не надо». Я, правда, понимаю, почему они так говорят — один раз я вздумала варенье варить, так Пелагея всю кухню неделю терла, представляешь, Верочка!

Хоть в саду еще и холодало по вечерам, и от деревьев показывались страшные, крючковатые тени на земле, все-таки марево лета уже чувствовалось в каждом утре, а по вечерам солнце садилось только к восьми вечера. Вера любила в такие часы сидеть на высоком подоконнике в спальне, когда все галдели в классах, разбирали посылки из дома — теперь их с каждым днем становилось все больше и больше, ведь близился выпуск, и каждый день бедный Федор бегал из швейцарской до классов с тюками и богатыми коробками, от которых пахло французской водой. И всюду были шелк, бархат, отрезные ленты, легкие, почти ничего не весившие, туфли, и все, разумеется, было не по размеру, недостаточно дорого отделано, не так изящно украшено, как того хотелось. Ася Федорова, к примеру, уже которую неделю отсылала письма родным, в которых подробно указывала, что платье ей готовое нужно непременно из ателье Иды Арден, а другим девочкам горделиво рассказывала, сколько перьев будет у нее прикреплено к шлейфу. Однако классные дамы подобного роскошества не любили, а потому и наказывали Федорову который день лишением завтрака и строгим выговором — ведь институткам никак нельзя было думать о внешней красоте, лишь о красоте души, да и выпускные туалеты принято было шить самим.

— Ты в следующий раз не так много газа прибавляй, оно и тише будет вариться, вот и все.

— А что же, если пенок будет меньше? Я ведь страсть как пенки люблю, такие вкусные!

— Не будет, не переживай, даже вкуснее станут.

Вера во всем этом участия не принимала. Платье у нее пылилось, переложенное бумагой в сундуке — сшила она его еще год назад, и как бы не любила она модные туалеты и ателье — в них всегда пахло чем-то интересным, веселым — розовой водой, английской карамелью и мелом, — та же тоска, что и у Кати мучала ее уже которую неделю. Тоска была сладкой, щемящей и волнительной. Она часто любила сидеть на этом подоконнике весной; принюхиваться к каждому аромату, смотреть на то, как снег уходит, неизбежно принося за собой весну с цветами, с солнцем, с куда более шумными вечерами, чем зимой — теперь снег уже не прятал за собой голоса извозчиков, паровых машин, смех дам и густых баритонов мужчин. Весь внешний мир неумолимо проникал в Павловский, увлекая за собой все страхи и опасения классных дам, отчего и запрещали они воспитанницам, которые жили в Северном крыле, сидеть у открытых окон. А Вера ничего не любила в институте больше этого, и каждый вечер в рекреации выскальзывала из классов и поднималась в спальню. Иногда она говорила, что у нее болит голова, иногда ее не спрашивали, но так или иначе она попадала в дортуар, открывала окно и садилась этак на четверть часа или же на пять минут — сколько ей давали, и вдыхала, вдыхала.

— Как же я буду без тебя, Верочка?

— Что значит «без тебя», Катя? После моего замужества ничего не поменяется, наоборот, еще веселее будет! Ты к нам совсем сможешь уехать, если захочешь, конечно.

— Дай-то Бог… Правда, дядю я не оставлю с этой жабой!

Иногда к ней присаживалась и Катя, и тогда они вместе смотрели на солнце, разворачивали тихо сладости, которыми каждый день ее снабжала Лидия Дмитриевна, и о чем-то тихо говорили, чем-то делились. К Кате Вера была привязана как к своей сестре, впрочем, она и была ее сестрой по всей душевной привязанности. На год младше, однако рано повзрослевшая без ласки матери и отца, Катя росла застенчивой, пугливой и очень трепетной. Только благодаря отеческой ласке Сергея Михайловича и радушию Тоцких она оттаивала и смеялась. Одно время ее даже хотели выдать за Льва Дмитриевича, да и сам Левушка, хоть и не был влюблен в Катю, однако любивший ее как сестру, не возражал против этого союза, однако в дело вмешались чувства, и оказалось, что Екатерина Алексеевна уже как год была влюблена в корнета армии Лихарева — тоже застенчивого, доброго молодого человека, хорошего друга Льва, за что и получил его собственное шутливое разрешение на брак. Катя любила Веру ужасно, была привязана к ней больше всех из всей семьи, и любая мысль о расставании в стенах института одно время вызывала столько слез, что даже классные дамы не справлялись с суровыми выговорами. Одно лишь спасение было — обязательство весь ее, Катеньки, выпускной класс следить за Леной, которое она серьезно приняла и клятвенно пообещала выполнить.

— Так что же, — Вера выглянула в окно и чуть пошатнулась.

— Что ты, убьешься!

— Не волнуйся так, я крепко держусь. Так что же, — помолчав, снова спросила Вера. — Сергей Михайлович и в самом деле жениться на ней решил?

— Ох, и не спрашивай, — горестно махнула рукой Катя и надулась. — Я совсем этого не понимаю и не представляю, как же так может быть!

— А сам Сергей Михайлович разве тебе ничего об этом не рассказывал? — уклончиво спросила Вера; на западной стороне Петербурга небо стало совсем по-летнему малиновым, значит, завтрашний день должен был быть жарким. — Может быть, он влюблен в нее?

— Что ты, — махнула рукой Катенька и скорчила гримасу. — Дядюшка кроме Дарьи Ивановны и не любил никого, он до сих пор ее портрет за сюртуком носит.

Вере не хотелось признаваться, что ей никогда не нравилась эта женщина, и она только кивнула и аккуратно взяла Катю за руку — та всегда волновалась, когда разговор заходил о красавице-жене ее дядюшки, теперь смотревшей на всех только с портретов, будто бы удивляясь, что кто-то смеет ходить по ее комнатам и притрагиваться к ее вещам. Дарью Ивановну Вера видела, когда была еще ребенком, однако помнила ее хорошо. Красивая женщина, с иссиня-черными волосами и глазами восточными, но холодными, всегда шуршала платьем по длинным комнатам дома на Мойке, прохаживаясь мимо цветов и протягивая узкую руку для поцелуев. Она не любила племянников своего мужа, все Тоцкие видели это, она вообще не любила детей, однако Ольга, сестра Веры, относилась к ней со странной восторженностью и изо всех сил мечтала быть на нее похожей. Отец, и Вера это знала, не одобрял этот брак, он полагал, что Дарья Ивановна дурно влияет на Сергея Михайловича, он полагал, что она ни во что не ставит его товарища, и Анна Михайловна была с ним согласна в этом, однако Сергею Михайловичу об этом не говорили — он был счастлив, — а когда княгиня вдруг умерла в родах, он закрыл свой дом на две зимы и увез своих племянников в самый дальний угол Европы. А теперь он должен был жениться на другом подобии своей жены; может, он искал ее воплощения повсюду? Вера была склонна в это верить.

— И почему он все-таки женится на ней, — она не желала этого говорить, не хотела показывать своего волнения, ведь, в сущности, ее это не касалось, но Сергей Михайлович — такой добрый, умный и чистый человек и вдруг Ладомирские?.. — Тут должно быть какая-то тайна.

— Вот-вот, — подхватила Катя и придвинулась ближе к Вере. — И мне так кажется, — увлеченно заговорила она. — Ну не мог дядя просто так взять и жениться на этой лягушке! Не мог! А ты ведь знаешь, Верочка, какая ужасная тетка у Лизы! — с этим не согласиться было сложно. — Она же ужасная сплетница, вдруг она шантажом заставила его жениться на ней?

— Может, — ей стоило бы сказать Кате, что все — глупые домыслы, и на самом деле Сергей Михайлович просто искренне влюбился в Лизу, но новая мысль так ухватила ее, что Вера позабыла обо всем разумном. — Вдруг она что-то специально придумала, — зашептала увлеченно Вера. — Чтобы специально выдать свою племянницу? Вдруг она ему угрожала?

— Н-у-у-у, — протянула Катя с недоверием, но в глазах уже забегали беспокойные огоньки. — Дядя бы не поверил ей…

— А, помнишь, говорили про Сталевского, будто все его неудачи — происки графини Ладомирской?

— О, — только и смогла сказать Катя и испуганно схватилась за руку подруги. — Верочка, но как же тогда быть? Дядечка мне ничего не рассказывает, совсем ничего! Только улыбается и говорит, что так будет лучше для всех?

— А может спросить у Володи? — и Вера тут же смущенно поправилась. — У Владимира Алексеевича? Он наверняка что-то знает, Сергей Михайлович мог же ему что-то рассказать?

— Нет, — разочарованно махнула рукой Катя, а потом вдруг как-то сердито нахмурилась. — Володя точно мне ничего не скажет!

— А мне? — аккуратно спросила Вера, но Катенька только дернула плечами и отвернулась к окну. — Он заболел?

— Вот именно, что заболел! — запальчиво воскликнула ее подруга, и внутри что-то у Веры неприятно затянуло. — Гордыня уж больно непомерная теперь его взяла!

— Как это? — любая мысль о недомогании Владимира пугала Веру, так как же можно было так шутить — она не понимала. — О чем ты говоришь, Катя, я не понимаю!

— О том и говорю, — недовольно говорила Оболенская. — Они теперь такие важные стали, просто птица высокого полета! Раньше мне обо всем рассказывал, обо всем говорил, а теперь чего не спрошу, так получаю в ответ: «Не твоего ума, Катька, дело!» Раньше «Котенком» была, — сквозь резкие слова явственно прорывалась незаслуженная обида. — А теперь все «Катька», да «Катька»…

Вера молчала. Она и сама, нехотя, стараясь отмахивать от странных, неприятных мыслей, давно уже замечала странности за Владимиром Алексеевичем. То было заметно только для особого зоркого глаза, который следил за Оболенским уже давно, с детства, как Вера или Катенька; на первый взгляд все было как раньше — Володя приносил гостинцы сестре в институт, неизменно показывался за забором сада, прохаживаясь в форме за воротами сада, не боясь грозных взглядов мадам Наке, улыбался Верочке и посылал через Катю письма, где все время говорил, как ждет и не может дождаться того времени, когда он назовет ее своей женой. Все так и было, и все же было по-другому. Что-то будто бы сломалось в Володе, теперь в нем что-то хромало, как у поломанного в детстве солдата Левушки, и Вера не могла понять, что же такого успело произойти. Он все так же неизменно бывал в институте по выходным, стоял бок о бок с Сергеем Михайловичем, говорил приятные слова Вере и Кате, но во всем нем появлялся время от времени странный холодок, слова звучали насмешливо, а от своего дяди он стоял как будто бы подальше, как стояли раньше с теми, кого не терпели в свете. А еще Владимир Алексеевич теперь все время озирался по сторонам, иногда даже дергался — от слова, от хлопнувшей двери; он — почти что офицер, готовый к службе. Сергею Михайловичу все это не нравилось, но он ничего не говорил, только пристальнее смотрел за племянником и немного виновато улыбался Вере.

— Я поговорю с ним, — твердо сказала Тоцкая. — Так и спрошу, что это с ним происходит.

— Не надо, Верочка, — снова замахала руками Катя. — Он только посмеется над тобой, скажет, что ты все себе придумала!

— Пусть только попробует, — вскинула голову Вера Дмитриевна; нет слов, как она любила Владимира, но обижать Катюшу она позволить не могла. Ведь за нее, за родную кровь, за неимением отца и матери следовало держаться еще крепче! — Я — его невеста, скоро стану его женой, и он должен понимать, что такого я не люблю

— Вы поссоритесь, — грустно заключила Катя и заерзала на месте. — Вы поссоритесь, и ты меня возненавидишь!

— Ну-ка перестань, Катерина, — отцовское купечество играло в Вере гораздо чаще материнской тонкости. — Перестань думать о всякой ерунде! Из-за чего нам ссориться, скажи мне? Только из-за того, что я скажу: «Не нравится мне, Владимир Алексеевич, как вы со своей сестрой общаетесь?» Ну так это глупости, — решительно кивнула головой Вера и топнула ногой. — На такое Владимир ни за что не обидится, он ведь сам не говорил, если что я увижу в нем такого плохого, что мне не понравится, обязательно сказать ему.

Тогда слова Владимира, говорившего это с особой ласковостью и душевностью, казались Вере Дмитриевне чем-то ужасно странным, фантазийным, ведь такого быть не могло, будто во Владимире, ее давнем товарище по играм и пряткам в кладовой, ее тайном возлюбленном, было что-то нехорошее, неприятное. У Владимира была широкая душа, за которую Вера его и любила — всех животных, раненых и брошенных, он привечал с самого детства, лечил и выхаживал, Сергей Михайлович же, человек не менее сердобольный, даже и не ворчал, что дом их превращается в псарню, а только качал головой и разрешал оставить всех кутят и котят у себя. Никогда Владимир не был груб со слугами — его дядя всегда говорил, что дворянство — лишь дозволение фатума, и повези им чуть меньше, были бы они положением не выше рядового полицмейстера, — был нежен с сестрой и приветливо с товарищами. К Вере же его и вовсе отличало особое, трепетное отношение, над которым Левушка потешался, но домашние смотрели на это приятной улыбкой — свадьба Владимира и Веры было делом давно решенным. И все же почему-то он не нравился Лиде, а Ольга так и вовсе каждый раз недовольно фыркала, стоило ей услышать имя названного брата.

— Нет, я обещаю поговорить с ним, — уверенно сказала Вера и обняла Катю. Та в последние дни ходила по рекреации грустная, без подруг и все как-то жалобно смотрела по сторонам. — Не расстраивайся, Катюша, это у него нервы расстроились, вот и все. Наверняка волнуется из-за чего-то важного, серьезного.

Против воли Вера улыбнулась, и неприятная тяжесть на сердце стала исчезать — какие же глупые мысли успели ее измучить, чтобы она начала думать против Владимира. Он же просто волновался. Конечно же, надо было раньше догадаться! Ведь это только так говорили, будто из-за свадебных приготовлений в горячку впадают только дамы, но ведь это была неправда. Дедушка рассказывал, что когда он женился на бабушке, он так переживал, что чуть не уронил свечу на венчании, а сам Дмитрий Иванович и вовсе онемел, когда следовало говорить клятвы. Только вот почему Владимир ей об этом не сказал, Вера не понимала. Разве не клялись они друг другу, что будут приходить друг к другу и с радостями и с сомнениями? Но на сердце у Веры стало спокойнее, и она потянулась к подруге, такой, какой Катя всегда видела ее — спокойной и рассудительной.

— Не переживай, Катя, это и правда у него от волнения.

— Может быть, и так, — протянула та недоверчиво. А потом вдруг повеселела и привычным тоном зашептала. — Верочка, а какое платье у тебя будет для выпуска? Говорят, Ладомирская заказала себе настоящее платье в салоне мадам де Круне, а тут будет шить только так, чтобы никто к ней не приставал! А ты сама будешь шить? А фасоном каким, — уже совсем позабыв о прошлых несчастьях, Катя увлеченно фантазировала о своем выпуске. — Вот когда я буду выпускаться, вот тогда у меня все платье будет шелковое! И еще муслиновое!

— Так ведь не разрешат, — смеялась Вера, радуясь веселью Кати. — Сама ведь знаешь, что позволено только самое простое, самое невычурное.

— Ну-у-у, — свистнула Катя, а потом тихо рассмеялась. — Ой, это я что-то забылась. Ну еще! Тоже мне придумаешь — самое простое! Зря я, что ли, здесь семь лет, как в темнице сидела, чтобы потом на себя мешок из-под муки надеть?

— Никто и не заставляет носить тебя рогожу, — сказала Вера, которой в голосе Кати послышался тон Ольги. — Но ведь так даже красивее, когда все просто и без излишеств.

— Это кому как, матушка, — скорчила гримасу Катя, и Тоцкая рассмеялась. — А мне бы побольше жемчуга, дядя обещал целый гарнитур мне подарить, когда восемнадцать лет исполнится…

Вера слушала, кивала, а что-то тяжелое снова наползало на нее, и она никак не могла отделаться от ощущения, будто что-то нехорошее обязательно должно было случиться и совсем скоро. Такое настроение обычно накатывало на нее, когда она еще жила в Крыму, тогда тетя Зина строго говорила, что вера в фатум — это глупость и удел истеричных барышень, однако эти мысли с приступами серой меланхолии все равно временами наступали на нее, и тогда Вера сама не знала, куда деваться. Для семьи она была певчим жаворонком, всегда неунывающая, энергичного склада характера, но ведь беда была в том, что и Дмитрий Иванович, и Анна Михайловна видели дочь совсем ничтожно мало, а потому обо всем, что творилось у нее на душе, знать не могли. Пожалуй, только дедушка в свои появление удивительно точно угадывал состояние внучки, и тогда Вера отправлялась с ним на долгие прогулки, освобождалась от корсета и становилась совсем прежней, но сейчас она была одна, в холодном институте, и даже цветущий апрель не помогал перестать думать, будто что-то должно случиться. Ее словно кто-то звал, откуда-то издалека, но Вера смотрела вниз, в раскрытое окно и едва удерживала себя от того, чтобы закрыть уши. Сейчас было бы хорошо лечь в постель, закрыться одеялом с головой и ничего не видеть.

— Вера… Вера… Верочка! Верочка, что с тобой?! — из далекой глубины раздавался голос Катеньки, и, сделав усилие, Вера качнула головой и снова улыбнулась подруге. Что-то должно было случиться. — Вера, ты пугаешь меня, — со страхом проговорила Катя, жась к подруге, и Тоцкая аккуратно ее обняла.

— Не волнуйся, Катюша, я просто устала в последние дни.

— А может тебе в лазарет? — с готовностью отозвалась Оболенская. — Ты совсем бледная стала!

— Не надо мне ни в какой лазарет, — проворчала Вера; от дедушки ей передалось отвращение ко всем надуманным болезням. — Просто я устала, вот и все, так что, перестань себе надумывать страшные вещи. О, слышишь, — она вдруг выпрямилась и спрыгнула с подоконника. — Кто-то идет!

Катя замерла на месте, а Вера быстро-быстро оправила покрывала на кровати и расправила передник у Оболенской — у той всегда ужасно мялись пелерина и передники. В самом деле раздавались в коридоре чьи-то шаги, неторопливые, небыстрые, тяжелые; так иногда ходил Федор, но из-за английской болезни так прихрамывала и мадам Наке. В такие дни, когда болезнь обострялась, лучше ей на глаза было не попадаться, и без того злая классная дама становилась сущей фурией, бешено сверкавшей глазами из-под белой наколки. Сегодня был не ее день дежурства, однако и раньше это не мешало ее устраивать настоящие обыски наивных девочек, решивших пронести в ее отсутствие пеклеванник или банку меда из кухни. Страшно было подумать, какое наказание могла придумать Наке, увидь она девушек в дортуаре. И ладно Вера, она уже была выпускной, ее бы не наказали, но Катя — на ней бы Наке отвела всю душу. Лихорадочно думая, Вера пыталась найти любой предлог, и, смирившись с тем, что в крайнем случае она прибегнет к ненавистному ей обмороку, она сжала зубы и вытянулась жердью; Катя стояла не дыша.

Но это была не мадам Наке.

Все тот же Федор, старательно припадавший на левую ногу, шел по коридору, пытаясь не шуметь. Красная ливрея показалась в незакрашенных окнах дортуара, и Вера шумно выдохнула: наказания им не грозило. И в следующую секунду побледнела — обычаем маман было посылать Федора, чтобы он привел воспитанницу к ней в кабинет для сообщения важных новостей. Обычно нвости эти были печальные — о смерти или разорении, и Тоцкую бросило в жар: вот, оно что-то плохое, чего она так боялась и чего так не желала. Когда Федор вошел в спальню и поклонился, Веру, как бы она себя не отчитывала, уже почти что трясло — вовремя вспомнились слезы Жени Карцевой; она плакала так сухо, так тихо, но с таким надрывом, что сердце рвалось у всех. Но их-то можно было залатать любовью и лаской родителей, и все это понимали и помочь ничем не могли. Кажется, тогда они из детей и превратились во взрослых девушек — когда слова отступили перед первым серьезным горем.

— Вера Дмитриевна, — неспеша вошел в дортуар Федор; сердце у Веры билось как у кролика. — Пожалуйте в приемную, Ее Сиятельство, баронесса изволят вас видеть.

— Лида? — от сердца не отлегло, напротив, стало еще тяжелее. Неужели что-то с родителями или с Ольгой? Или со Львом — он всегда таким лихачом гарцевал на лошади.

— Да, Вера Дмитриевна, баронесса фон Ветберг, Лидия Дмитриевна.

Наспех поблагодарив, Вера выбежала из дортуара и понеслась по пустым залам. Пусть даже несколько Наке встретилось бы ей сейчас на пути, ей было бы все равно, только бы добежать и узнать, что все хорошо. Катя бежала за ней, не поспевая за почти лошадиными скачками своей подруги, но Вера не могла заставить себя остановиться. Три этажа показались ей тремя ступеньками, когда растрепанная и со съехавшим набок передником, она показалась перед сестрой. Внутри затянуло еще сильнее, и она с трудом заставила себя подойти к Лиде. та стояла в весеннем наряде, какого Вера еще не видела на ней, свежая, красивая и такая холодная, что Вера почти что ее не узнавала. Сестра не видела ее, она смотрела на портрет Императора, но мысли ее были далеки от двора и института. Вере пришлось дернуть ее за рукав, чтобы та наконец взглянула на нее.

— Что-то случилось? — выпалила она, не переводя дыхания. — Что-то с родителями? Или со Львом? Он упал с лошади?

Лида рассеянно смотрела на нее, будто видя в первый раз, а потом странная боль показалась в ее глазах — так иногда болело не за себя, а за близких, и Вере стало еще страшнее. Она хотела крикнуть, чтобы сестра не мучала ее, но та машинально провела рукой по ее платью и слегка повернула подбородок против солнца. Такой жестокой Лида давно не была.

— Ты страшно похудела за этот месяц, — глуховато произнесла Лида. — Венчальное платье, пожалуй, тебе совсем не впору будет.

— Лида, имей же совесть! — не выдержала Вера, и баронесса непонимающе взглянула на нее, будто видя в первый раз. — Что-то с дедушкой? Отвечай, пожалуйста, а не молчи, так еще хуже!

— Ты это о чем, — замотала головой Лида, а потом нахмурилась и шумно выдохнула. — Ох, ну конечно же нет! Дома все в порядке, и с родителями, и с дедушкой, и с неугомонным Львом.

— Так зачем ты приехала?

— Как? — улыбнулась Лида. — Разве ты меня не рада видеть?

— Очень рада, — от уверений сестры волнения не убавилось. — Но ты ведь сама знаешь, что о тебе пошел докладывать Федор, а его посылают лишь в крайних случаях.

— Ах, да, — протянула баронесса, и вид у нее снова стал рассеянный. — Но, правда, случай действительно крайний, — проговорила она, но не успела Вера спросить, как Лида первой задала вопрос. — А что же, к тебе Ольга не заезжала?

— Нет, с чего бы ей приехать?

— Ну как же, проведать свою сестру. Разве это не важное дело?

— Лида, — Вера нахмурилась — все знали, какими неровными были отношения между сестрами. — Ты же знаешь, как она не любит институт.

— А Владимир Алексеевич, — в тон себе продолжала баронесса. — Он к сестре не наведывался?

Вера оглянулась — Кати рядом не было. Вероятно, ее кто-то позвал, или она вернулась обратно в класс, но за спиной не маячило длинной косы, и Вера, подавшись вперед, зашептала.

— Нет, не было. И, знаешь, Лида, — та подошла поближе. — Катя говорит, будто Владимир совсем другой стал.

— Вот как?

— Да. Совсем другой.

— И каким же стал Владимир Алексеевич? — Вера ожидала скучающего тона, но Лида смотрела перед собой так напряженно, что прежнее волнение разыгралось с большей силой. — Как же он смог так перемениться?

— Катя говорит, что он стал слишком груб с ней, — помолчав, сказала Вера. Она уже сама была не рада своим словам — Лида была бы не на стороне ее жениха. — Говорит, что он стал слишком нервным, резким.

Лида молчала, поводя каблуком по каменному полу, и желание встать на защиту Владимира снова взыграло в Вере. Ведь кто знал, что творилось в его жизни — Лев рассказывал, как часто его товарищи играли на скачках или за зелеными столами и проигрывали целые состояния. Племянник Оболенского за таким замечен не был, но кто знал, вдруг он мог поддаться на уговоры офицеров и пуститься в кутеж? А потом ведь ему было бы наверняка стыдно и перед своими родными, и перед самим собой, в особенности.

— И с чем же ты связываешь эту перемену? — медленно выговорила Лида, все так же не смотря на нее. — Что же ты думаешь об этом, Вера?

Лида всегда к ней обращалась только «Верочка», и незнакомое «Вера» так непривычно отозвалось ей, что она вздрогнула. Что-то действительно происходило, что-то, чего Вера не знала, а Лида не только знала, но и не собиралась ее в это посвящать. Это было какое-то истязание, но за что, Вера понять никак не могла. Она поглубже вздохнула и постаралась спокойно сказать:

— Я думаю, это все из-за перемены его положения. — Лида непонимающе нахмурилась, и Вера смущенно улыбнулась. — Я говорю о помолвке, Лида.

— Ах, да, — спохватилась баронесса, и какая-то непонятная ласка мелькнула в ее лице, и она вдруг быстро притянула сестру к себе. — Ты стала совсем взрослая, Вера. Совсем переменилась, стала красавицей.

Вера не любила этих разговоров, а потому из объятий она вывернулась. Еще сильнее ей не нравилось чувство, будто ее начинали обманывать.

— Лида, — она строго взглянула на сестру. — Ты что-то знаешь. Ты что-то знаешь обо мне, а мне самой не говоришь. Это нехорошо.

— Знаю, знаю, — чуть слышно напевала баронесса куплеты из известной оперетты. — Знаю, знаю, скоро будет встреча, но тебя на ней не будет…

— Какая пошлость.

— Слышала бы, как эту пошлость пел Кузмин вчера… — Лида хотела добавить что-то еще, но со двора раздался шум кареты, и она тоже, как и Вера несколько минут назад, вся вытянулась, стала сама Ожиданием. — Я забираю тебя, Верочка, — прощебетала она, но в птичьем ворковании послышалась непонятная угроза. Кому — непонятно. — Соскучилась по тебе ужасно, без тебя дома слишком пусто.

— Но я не могу, — забормотала сбитая с толку Вера. — Кате без меня совсем грустно, она не может остаться здесь одна.

— Она не будет одна, — шаги во дворе становились торопливыми, и Лида прислушивалась к ним, как к последнему вальсу. — Князь хотел забрать ее.

— Сергей Михайлович будет здесь? — оживилась Вера. — Как хорошо! Мне как раз нужно было с ним переговорить.

— О чем?

— О школе, как же ты не помнишь! Он хотел в этом принимать участие, ведь он сам, Лида, — Вера снова тронула ее за рукав; сестра напряженно всматривалась в окно. — Подумай сам! содержит свой пансион для мальчиков, учит их, дает места. Это ведь очень хорошо!

— Хорошо, хорошо, — машинально говорила баронесса, все не отрывая взгляда от окна, а потом вдруг выпрямилась и с мрачной торжественностью оправила на Вере фартук. — Пойдем, ma chere, я предупредила княгиню, она все знает и нисколько не возражает. — да и разве можно было возразить жене австрийского посланника. — Оставь Катюше письмо и поедем.

— Но в чем такая срочность, — упиралась Вера. — Я сбегаю к Кате и все ей объясню.

— На это нет времени, — почти что тащила ее за собой баронесса. — Приедем пораньше домой, я обещала родителям доставить тебя к обеду.

— Нет, Лида, постой, — в Вере снова взыграла ослиное упрямство, и она остановилась. — Я не сдвинусь с места, пока ты мне все не объяснишь. Что происходит?

— А что же происходит? — простодушно спросила Лидия Дмитриевна, а потом холодная маска упала ей на лицо. Послышался шум в передней, и знакомый голос что-то произнес по-французски. — О, как вовремя! Владимир Алексеевич!

Вера замерла.

— Quel froid! Tu ne peux pas aller plus vite? («Какой холод! Разве нельзя быстрее?») — говорил он, стоя в приемном зале уже в летнем пальто. Какая странность.

— Владимир, — забыв про все приличия, ринулась к нему Вера, и тут же ее остановила твердая рука сестры. — Лида, зачем ты?..

Вероятно, он не сразу их увидел. А когда же заметил, то странная перемена произошла в его лице. Да, это был Владимир Алексеевич, но какой он был, да и откуда ему было взяться здесь в этот невизитный день! Что-то птичье, воробьиное было в его движениях, он снова озирался, как вор, которого поймали тут же на месте, и не было привычного ласкового взгляда, всегда прибереженного для Веры, только для нее. Теперь он глядел на нее непонимающе, словно и вовсе ее не узнавал. И снова волна тревоги, еще более неприятной, накинулась на Веру, и она отчего-то вздрогнула. Немая сцена из того синематографа из Сада — вот, что напоминала их встреча. Было нечто патетическое в том, как сверкала молча глазами Лида, смотря на Владимира Алексеевича, а в его ответном молчании и вовсе крылось что-то нехорошее. Хотя, казалось бы, совсем недавно Лида спрашивала, не приехал ли Владимир проведать сестру, так вот же он — стоял перед ней, а все равно чувство тоски не оставляло ее.

— Comme vous avez des voix similaires entre eux. («Как у вас похожи голоса между собой.») — наконец улыбнулся Владимир Алексеевич и было хотел поцеловать руку у Лиды, но та отшатнулась, и Вера мучительно покраснела. Это будет ужасно, заставь они ее выбирать в будущем между ним и сестрами.

— Bien sûr, nous sommes sœurs. («Разумеется, ведь мы сестры.») — с незнакомым вызовом сказала Лида, и Владимир, вымученно усмехнувшись, повернулся к Вере.

— Si facile à confondre. («Так легко спутать.») — он наклонился, чтобы поцеловать руку, и Вера было улыбнулась в ответ, как снова раздался голос Лиды.

— Qui? Voix ou sœurs? («Кого? Голоса или сестер?»)

На секунду Владимир застыл. Мука, чистая мука пробежала по его лицу, когда Вера гневно обернулась к Лиде. Зачем так было тыкать его каждый раз, а теперь еще сильнее, болезненнее, будто для этого был повод! А Владимир ничего в ответ не говорил, безропотно принимая эти даже не шпильки, а настоящие кинжалы, только снова усмехаясь и качая головой. Между ними всеми был какой-то секрет, который Вере был неизвестен, и от всего этого непонимания начинала кружиться голова. И почему они упорно говорили на французском?!

— В конце концов, это неприлично, — тихо сказала Вера. Лида только дернула плечами, и какая-то тень легла на ее лицо.

— Ну что же, Вера, — одной рукой Лида взяла ее под локоть, а вторую предложила Владимиру. Она будто бы боялась, что тот куда-то убежит. — И вы, Владимир Алексеевич, пойдемте.

— Но Владимир хотел навестить Катю, — попыталась выпутаться из кольца мундиров и бархата Вера, но ее попытки напоминали барахтанье цыпленка. Один раз, в детстве, она видела, как тот со сломанными крыльями пытался подскочить на месте. Кажется, с ней тогда случился припадок от слез, а дедушка впервые на нее накричал. Потом-то она уже понимала, что сделал так Михаил Андреевич только из-за волнения, но она как сейчас помнила его большие глаза и громкий голос: «Не смей плакать! Не смей плакать по пустякам!»

— Пустяки, — нервно пожал плечами Владимир, и Вера едва удержалась от резкости. Нет, пожалуй, это был не Владимир — такой странный, с лицом, похожим на мел, и дергающийся, как забавный человечек на шарнирах. — Она наверняка и не вспомнит обо мне.

— Но вы не правы! — воскликнула Вера, когда Лида тащила ее за собой по длинным коридорам. — Катя так часто вспоминает о вас, ее так задевает ваша грубость, — Владимир удивленно взглянул на нее, и что-то живое показалось в его глазах.- Да, задевает! — с пущим жаром заговорила Вера. — Вы ведь ее брат, самое дорогое, что у нее есть, а так резко ведете себя с ней. Это нехорошо, — уже тише добавила она.

— Это вам сама Катерина Алексеевна сказала? — с плохо скрытым раздражением проговорил Владимир. Он никогда так не позволял себе говорить с ней.

— Нет, — не задумываясь, холодно соврала Вера. — К счастью, у меня есть уши и голос, и я могу понять, что творится.

Офицер ничего не сказал, только мрачно встал в сторону, пропуская дам. Резная дверь тяжело открылась, и теплый ветер приятно заворошил ленты на туфлях. И Вера, всегда так радующаяся апрелю, весне, всегда подставлявшая лицо первому солнцу, отдававшем уже зною, она стояла на месте и не могла сойти с крыльца. Обычно это неприятное ощущение фатума, чужой руки, ведущей за собой в темное место, пропадало, стоило ей силой заставить себя подумать о чем-то другом. Иногда в этом ей помогали люди, она отвлекалась на их заботы и радости, и то чувство проходило, но теперь оно стало походить на влажный платок, постепенно сжимавшийся на горле, и у у нее не было никаких сил, чтобы его снять. Она избегала взгляда Лиды, потому что понимала — там она найдет только подтверждение своим волнениям. Старшая сестра сама было собиралась сказать ей что-то, Вера видела это по ее лицу — совсем прежнему, милому, со следами искреннего переживания, но как как тень на появлялась и уходила, так и привычная светская холодность снова показалась в ее глазах. Вере даже не хотелось смотреть в сторону. Откуда-то повеяло запахом сирени, и она рассеянно подумала, что для ее цветения слишком рано, следом раздался звонкий перелив смеха, а после удушающее чувство родило подсказку — Ольга. Только она позволяла себе носить тот же одеколон Ралле, что и фрейлины Ее Величества.

Ольга была похожа на цветущую яблоню — вся в пене из белых кружев, в белой шляпе, с белым шлейфом, так жалобно тянущимся за ней по серым плитам; она стояла рядом с Сергеем Михайловичем и что-то радостно ему рассказывала, а князь стоял, улыбался и слушал. Что-то неприятно толкнулось в груди, когда Вера заметила, что Оболенский слушал Ольгу почти с той же почтительностью и вниманием, что и ее. Она уж больше не удивлялась, откуда взялись все эти люди, что им здесь нужно, она взялась за ту руку, которая ее вела, и шла за ней. На нее накатилась страшная усталость, и Вера едва смогла расстроиться тому, что рядом с сестрами, пожалуй, выглядела совсем смешно в своем институтском пальто и шляпе.

— Ой, Верочка, — раскинув руки для объятий, проворковала Ольга. Вера нехотя шагнула в них. — Какая ты смешная в этом платье! Будто бы и не у тебя скоро выпуск, правда, князь?

Вера устало хотела поклониться Оболенскому, но тот вовремя поймал ее за руку и аккуратно пожал ее. Сергей Михайлович всегда смотрел уверенно, спокойно, но и у него сегодня Вера видела что-то взолнованное, непривычное. Однако, как и раньше, в его пожатии крылась сила, и Вера ухватилась за нее.

— Вы, Ольга Дмитриевна, — улыбнулся он средней, но улыбка вышла ненастоящей. — И сами, пожалуй, недавно закончили институт, не так ли? Так не обижайте же невесту моего племянника.

— Уж не хотите ли вы сказать о моем возрасте, князь? А дело свадьбы еще пока что нерешенное… — кокетливо улыбнулась Ольга, и терпение Веры лопнуло. Ей казалось, что она смотрит ужасное представление, и то все никак не могло завершиться.

— Довольно, — вдруг сказала она, и Ольга в изумлении взглянула на нее. — Если ты желала меня отвезти домой, Лида, я согласна. Только побыстрее, пожалуйста. Я очень устала.

— Господи, вы вся побелели, — подался первым князь — на лице Лиды теперь было написано непонятное раскаяние. — Владимир, — строго он окликнул племянника, тот сомнамбулически смотрел на свою невесту. — Возьмите мою коляску, в ней меньше трясет.

Владимир коротко кивнул и предложил руку Вере, та через силу приняла ее. К ним же села Ольга. С тоской Вера смотрела, как Лида садилась в родной экипаж и думала, как было бы хорошо сейчас ехать рядом с Сергеем Михайловичем, слышать ровный голос, от которого бы ей стало легче, и все плохие мысли бы исчезли. Но тут Владимир сел рядом с ней, аккуратно взял за руку, и виноватая улыбка его заставила Веру улыбнуться в ответ. Верно, он тоже переживал, и не меньше ее самой. Коляска тронулась, покатилась п ровному спуску, и Вера выглянула в окно. Перед ней мелькал Литейный проспект с его шумными дорогами и нечистыми домами, следом за ним показался Невский, с его пышными, будто собранными из муслина, колоннами, и где-то неподалеку должна была быть и Миллионная.

— Не беспокойтесь, Верочка, — тихо говорил Владимир. — Я обязательно поговорю с Катей. Я и правда стал слишком резок, слишком груб, и сам порой этого не замечаю. Вы мне открыли глаза, я благодарен вам за это.

— Вы ведь сами знаете, как она привязана к вам.

— Да, да, разумеется! — пылко сказал он и осмелился поцеловать ей руку. Вера покраснела, и с сиденья напротив раздался смешок.

Ольга сидела прямо, как с иллюстрации Журдена, и нельзя было найти никого красивее ее, но руки ее беспокойно мяли платок, и по лицу изредка пробегала нервная судорога. И она тоже что-то знала, пронеслось в голове у Веры, знала и не говорила.

— Почему это вы усмехаетесь, Ольга Дмитриевна, — с вызовом спросил Владимир Алексеевич. Вера только устало подперла голову рукой и облокотилась на оконную рамку. — Разве я сказал что-то смешное?

— Все уверения офицеров смешны, — презрительно повела плечом Ольга. — И ваши не составляют исключения.

— Я отказываюсь вас понимать.

— Моя бедная сестра, — рассмеялась звонко Ольга, и Вера поморщилась — у нее начиналась головная боль. — И она верит вам! Верочка, — она затормошила ее. — Неужели ты ему веришь?

— Ольга, оставь.

— Нет, отчего же, Вера, — загорелся Владимир. — Пусть ваша сестра говорит!

— Я буду говорить и без вашего разрешения, — язвительно улыбнулась Ольга. — Вы слишком хорошего мнения о самом себе.

— Полагаю, как и вы сами о себе, Ольга Дмитриевна.

— И вы еще называете себя офицером? Разве такие офицеры бывают, или же теперь мода такая?

— Полагаю, такая же мода, как и на дам.

— Ну, знаете, — взвилась Ольга, и Вера, как дедушка, хлопнула рукой по стене кареты.

— Довольно! Хватит! — они не смотрели на нее. — Пора вам уже принять, что люблю я вас обоих и выбирать между вами не намерена, — от корсета ей было трудно дышать. — А ваше поведение только расстраивает меня, так почему вам так нравится меня мучать?

Вера повернулась к ним, медленно переводя взгляд с одного на другую; как горели их глаза от ненависти, от общей неприязни, как оба они раскраснелись и сидели так, будто были готовы протянуть друг другу чашки с ядом. Нечто фальшивое показалось ей в этой ненависти, словно она все так же продолжала смотреть представление, но вот-вот маски должны были быть сброшены неосторожной рукой. Вере стало нехорошо, когда она поймала взгляд Владимира — столько вины и горечи не могло быть там просто так. Значит, о том, что происходило, об этом знал и он. Коляска плавно остановилась, и она слегка покачнулась.

— Меня тошнит, — легко сказала Ольга, и пока коляска стояла, вдруг открыла дверь и выпрыгнула наружу. — Я дойду сама.

— Ольга, ты можешь потеряться, — крикнула Вера, но фигура сестры уже белой тенью шла к Мойке. Там, в ателье Эсдерса, Ольга проводила часы.

— Ваша сестра — сущее пламя, Вера Дмитриевна, — криво улыбнулся Владимир Алексеевич, когда коляска снова тронулась.

— Ольга всегда была живая для этого света. Если вас что-то мучает, — медленно подняв голову, произнесла Вера. — Расскажите мне, я смогу понять вас.

— Нет, не сможете, — с неожиданной яростью ответил Владимир. — Вам не понять, как это, когда стоишь у края пропасти, зная, что еще шаг, и все былое пропадет, но ведь знаешь, что шагнешь… И шагаешь, шагаешь… Потому что иначе не получается поступить, — с мукой закончил он. — Вы знаете, Вера, как это, когда какая-то сила ведет вас за собой, и вы не можете ей сопротивляться?

— Знаю, — кратко ответила она. Он мягко улыбнулся.

— Откуда вам знать, сущий ангел. Вы — такая чистая, такая добрая, вы и не знаете о всех мыслях, что роятся в головах у других. О порочных, страшных вещах… Вы знаете, что такое порок, хотите мне сказать?

— Я знаю, что такое смерть, — не вытерпела Вера. Все эти литературные рассуждения в тон светским романам стали ей надоедать. — Я знаю это с десяти лет, как дедушка взял меня с собой на свои осмотры. Я знаю, как люди умирают, и этого знания мне хватает. Если для вас я слишком неграмотна и воспитана не так по-светски, — она не закончила.

— Дядя говорит, что я не ценю того счастья в лице вас, — медленно проговорил он. — Он говорит, будто я теряю свое счастье.

— Сергей Михайлович просто строг к вам, он любит вас, но старается скрыть это.

— Не-е-е-т, — нараспев протянул Владимир, в тоне послышалась издевка. — Дядюшка не всегда прав, но в этот раз он не ошибся. — она молчала; в эти минуты в карете она совсем перестала его понимать. — Вера, прости меня, — когда карета остановилась, он вдруг обратился к ней на «ты», чего не делал никогда. Вера Дмитриевна застыла.

— За что ты просишь прощения?

— За то, чего не сделать не могу.

Быстро потянувшись к ней, он бережно прикоснулся к ее щеке губами — подобную дерзость Лида никогда бы не оставила без своего всевидящего взора, — но поцелуй, который должен был быть первым, взволнованным, горячим, остался холодным. За окном слышалось щебетание Лиды, спокойный глубокий голос Сергея Михайловича, а Вера никак не могла заставить себя выйти из экипажа, даже когда Владимир открыл дверь. Ей казалось, что она начинала заболевать, так же, как и перед своей поездкой в Крым, но если тогда ей пришел на помощь дедушка, теперь она была одна. Владимир пожал ей руку на прощание и соскочил со ступенек. Что-то весело сказал Лиде, глухо — князю, и Вера осталась одна. Странное оцепенение полностью владело ей, она не могла пошевелиться, и желание заснуть прямо здесь, в этой карете, стало таким непреодолимым, что она заставила себя тряхнуть головой. Из открытой двери кареты веяло свежим ветром, и за стеклом был виден рукав легкого пальто — такое носил Сергей Михайлович. Вера с минуту непонятливо смотрела перед собой, а потом в раз подтянулась на сиденьях и вышла на воздух.

— Как неудобно, — постаралась она улыбнуться, но потом оставила это — перед Сергеем Михайловичем не было нужды притворяться. — Вы давно меня ждете.

— Пустяки, — отмахнулся князь. — Я уже давно не позволял себе эту роскошь — постоять и подышать свежим воздухом. Как вы себя чувствуете, — он предложил ей свою руку, и Вера не отказалась. — Вы были слишком бледной, когда я увидел вас.

— Разве вы не слышали, что бледность в моде, — отшутилась Вера, но князь только покачал головой. — Некоторые даже мажутся свинцом, чтобы быть белокожими.

— Ну, некоторые и в колодцы бросаются, — проворчал он. — От неразделенной любви. Вы же девушка серьезная, умная, от вас таких глупостей ждать не приходится.

— Это вам только так показалось по сравнению с Ольгой, — вздохнула Вера, она и правда слишком устала. — Она расцветает на глазах, и все рядом с ней кажутся ужасно некрасивыми.

— Ольга Дмитриевна и правда, возможно, расцветает, однако напрасно вы на себя наговариваете, — мягко возразил ей Сергей Михайлович. — Вы что в бальном платье хороши, что в форменном. А что ваша бледность, так я вашему дедушке напишу, — с комичной сердитостью заключил Оболенский. — Скажу, что его надежда и опора вдруг чахнуть решила.

Вера улыбнулась.

— Напишите, может, так он вспомнит и обо мне, а не только о своем пациенте. После свадьбы мы сразу уедем, — зачем-то выпалила она. — Я устала от Петербурга и хотела бы пожить немного в Самаре. Вы думаете, Владимир станет возражать? Потом мы, конечно, вернемся сюда, здесь же его служба.

— Я уговорю его, — мягко улыбнулся Сергей Михайлович. — Положитесь на меня.

— Хотите сказать, что поставите его перед событием, не так ли?

Князь рассмеялся, а потом посерьезнел.

— Владимиру нужен отдых от города. Я чувствую, тут он может наделать много безумств.

Они уже подошли к двери, когда Вера резко обернулась и посмотрела прямо на князя.

— Вам тоже кажется, что сегодня происходит что-то странное? Будто что-то, чего не должно быть?

Она ожидала, что Сергей Михайлович улыбнется, скажет, что все это лишь глупые пустяки, о которых ей не стоило размышлять, но все та же мрачная серьезность появилась на его лице, и Вера почувствовала, как дрожь прошла по ее спине.

— Да, Вера Дмитриевна, определенно, да.

— Будьте у нас сегодня, — сама не ожидая от себя этих слов, сказала Вера. — Отец будет рад видеть вас, и Лида тоже. Все будут рады.

— Я постараюсь, — сердечно пожимая ей руку, ответил князь. — Однако я должен навестить свою племянницу, и Бог знает, какой долгой будет наша встреча.

— Тогда сначала езжайте к Кате, она ужасно тоскует по вам.

— Будет исполнено, — шутливо поклонился Сергей Михайлович и повернулся к коляске. — Прощайте, Вера Дмитриевна.

Она кивнула ему в ответ, и чувство страшного одиночества снова взяло ее за грудь. Она бы не хотела, чтобы князь уезжал. С Сергеем Михайловичем всегда было как-то хорошо и спокойно, он вселял уверенность в завтрашнем дней своей фигурой, и в этот непонятный день его отсутствие должно было ощущать еще сильнее.

Когда Вера шла по парадной лестнице дома, ей навстречу пробежала Лида — уже домашняя, веселая.

— Что же ты так долго не идешь, Верочка?

— Лида, — остановила ее Вера и внимательно посмотрела на нее. — Если ты что-то задумала, — старшая сестра в удивлении взглянула на нее. — Пожалуйста, пожалей меня.

---

Ближе к вечеру приехали родители — счастливые, что дочь рядом с ними, они даже не стали задавать лишних вопросов, однако все то же беспокойство, что у всех было на лицах, было и у них. Вера даже не стала спрашивать, что происходило. Вечером пили чай, ждали Ольгу, потом перешли в Малую Гостиную, ставили пластинки, смотрели, как извозчики ездили под окнами за бархатными шторами, и снова ждали Ольгу. В такие вечера она часто уходила на собрания «Бродячей собаки», а потому сильно никто не волновался. Когда в передней прозвенел колокольчик, и все те же тяжелые аги стали слышны в коридоре, Вера уронила вязание. Вот она, рука фатума, была совсем рядом с ее платьем. Показался слуга.

— Письмо, Ваше Сиятельство.

— Я прочту, — вскочила Лида. — Спасибо, голубчик.

Она медленно водила взглядом по бумаге, и когда уж Вере стало совсем плохо, плечи ее дернулись, и она глухо рассмеялась. Вера переглянулась с родителями; ей показалось, что кто-то притушил свет в газовых рожках.

— Ну что там? — нервно спросила Анна Михайловна. — Лида, не томи.

— Боже мой, — тихо смеялась баронесса. — Я же знала, что так будет, я же знала!..

— Лида! — воскликнул отец. — Прекрати эту истерику! Что там?

Вера ждала ответа как осужденный. Странно, но в глубине души она догадывалась, что там могло быть.

— Ольга Дмитриевна, — неестественно высоким голосом произнесла сестра. — И Владимир Алексеевич сегодня вечером сбежали в Новгородскую губернию и тайно обвенчались.

Глава 4

«Лида! Я пишу это письмо именно тебе, потому что знаю, иначе оно до семьи никак не сможет дойти. Вероятно, я должна была написать Вере и объясниться перед ней, но знаю, что это будет только лишняя трата бумаги и чернил, потому что она все равно не в силах понять меня. Впрочем, ты тоже не в силах, да вряд ли вообще кто-то из твоего и родительского окружения сможет понять мой и Владимира поступок, однако мне это и не нужно. Мне хватает и того, что Владимир понимает меня, что он дает мне силы, что он любит меня. Да-да, вы все не ослышались (я пишу «вы все», так как отлично отдаю себе отчет в том, что в твоих руках это письмо надолго не задержится, скорее всего, ты уже сейчас читаешь его вслух, и все говорят, какая я гадкая и нехорошая сестра), это именно так и есть — Владимир любит меня, а я люблю его. Это чувство между нами зародилось уже очень давно, и как бы нас не сдерживала любовь к Вере, мы ничего не могли с этим поделать, это выше нас. В какой-то степени мне даже жаль, что вы нас не понимаете, и я не способна донести до вас, какими счастливыми мы стали теперь, когда больше уже нечего скрывать, когда все раскрыто, и незачем прятаться, краснеть и стыдиться того, что теперь нас связывает. Разумеется, мне очень грустно понимать, какую боль мы причинили Вере своим поступком, но еще было бы хуже, если Владимир обманул ее в своих чувствах и женился на ней, не любя ее по-настоящему. Да и потом Вера столько раз говорила о том, что ее волнует только его счастье, что наконец пришло время доказать это на действии. Владимир счастлив, по-настоящему счастлив, только со мной — вот та грустная правда, с которой ей все равно пришлось бы столкнуться. Я знаю, что в вашей семье я не найду утешения и поддержки, знаю, что и Катя, и Сергей Михайлович не одобрят моего поступка, однако не стану скрывать — все это меня мало волнует. Разумеется, если бы я почувствовала в Вере готовность к открытию, к тому, что она отбросила все предрассудки и приняла бы наши чувства и решилась на то, чтобы быть третьей в этом союзе, тогда я, конечно, ни на минуту не задумываясь, предложила поехать с нами. Но Вера слишком старомодна, слишком холодна, я до сих пор не могу не вспоминать без стыда, как в «Собаке» она сидела с таким холодным выражением лица, с таким отсутствующим, что на нее смотрели все. Нет, если хотите, Вера слишком хороша для Владимира, а он слишком порочен для нее, поэтому она и должна отпустить нас с ним. Так я заканчиваю наше письмо, наше, потому что Володя сидит рядом и смотрит на все, что я пишу, и пусть, пожалуйста, Вера не ищет причин и объяснений поступков Владимира так же, как и не ищет его прощального письма — причина здесь одна: он любит меня, а письма нет, потому что на этом настояла я, мне кажется, это слишком жестоко — заставлять еще и его писать о своей нелюбви к Вере. Что же, теперь я действительно прощаюсь с вами. Насколько — я не могу сказать, однако уверена, что мы еще вернемся в Петербург, в той глуши, что мы сейчас, нам, чувствуется, скоро наскучит. Но пока что мы там, где желаем быть. Прощайте! Лида, поцелуй от меня злючку-Леночку!»

— Ну и что же ты на это мне скажешь, Сергей Михайлович, — пробасил Михаил Андреевич, складывая письмо. За стеклянными очками не было видно его глаз, но было и к лучшему — грозное выражение лица этого врача пугало даже душманов, что уж говорить о свете. — Хороша внучка, правда? Удружила так удружила.

— Думаете, я мог это слушать? — хмуро посмотрел на него князь. — Увы, мне нечего сказать. Я виноват перед вами и перед Верой Дмитриевной, в особенности, перед Верой Дмитриевной, но мне нечего сказать.

— А мне есть, — прокряхтел дедушка и выпрямился в кресле. — Трепку бы Ольге задать хорошую, да посильнее. Может быть, тогда бы она поумнела.

— Трепка — это дикость, — поморщился князь. — Однако мне стоило бы за такое вызвать Владимира на дуэль.

— Да, князь, — саркастически протянул Михаил Андреевич и хлопнул его по плечу. — Драться на смерть с племянником куда просвещеннее.

Оба собеседника мрачно улыбнулись друг другу, но больше ничего не сказали. Дом Тоцких молчал, как этого не было уже давно, и тишина эта была страшной, пугающей. Письмо Ольги пришло в тот же день, как она уехала. Лида нашла его на туалетном столе, когда ворвалась в комнату сестры, будто думая, что все это только глупая шутка, и на деле сестра спряталась под кроватью, дурача всех. Но Ольги в комнате не было, как не было и ее вещей, украшений и пары золотых рамочек, которые барон фон Ветберг подарил своей очаровательной свояченице. Комната пустовала, и только запах одеколона из сирени был разлит по комнате. Тогда-то Лида и обнаружила письмо, одиноко лежавшее на столе. Читала она его в той же комнате Ольги, потому что в одиночестве ей недолго пришлось находиться — туда же поднялась вся семья Тоцких, и только Вера стояла на пороге — белая, будто бы одеревеневшая, — так и не зайдя в спальню сестры. Иногда голос Лиды прерывался от гнева, иногда дрожал от слез, но письмо она прочитала все, и только тогда ослабла крепкая хватка матери — графиня Тоцкая вдруг как-то по-детски всхлипнула, вздрогнула, а потом лишилась чувств.

Это были тяжелые четыре дня для Тоцких, когда глава семьи ходила по дому, словно тень, графиня лежала в глубоком обмороке в своей спальне, а Лида судорожно писала письмо дедушке и старалась всеми своими силами ускорить его приезд домой. Держалась ровно, как бы это не было странно, а, порой, даже и жутко, только Вера. Тихая, не говорившая ни слова, странно спокойная, она ходила по всему дому, отдавала приказания прислуге и сидела рядом с Анной Михайловной, которая, как только приходила в себя, сразу начинала негромко плакать. Вере следовало вернуться в институт еще в понедельник, однако Лида и Дмитрий Алексеевич в один голос заявили, что ее даже не выпустят из дома, и тогда Вера просто кивнула и попросила Федора отослать Маман записку от графа, где говорилось, что его дочь немного больна и не может приехать. Вера будто бы и не понимала всего случившегося, она вела себя так невозмутимо и естественно, что Лида одно время даже начала думать — не тронулась ли умом она от горя, — но эти идеи быстро рассеялись, стоило баронессе увидеть гримасу боли, когда Верочке на руки попался платок Ольги. Та вздрогнула так же, как и графиня, и Лида подумала, что и сестра тоже упадет в обморок, но Вера только отбросила платок, будто тот был каким-то мусором, и резко отвернулась в сторону.

— Как добрались до Петербурга? — спросил после молчания Оболенский. — Надеюсь, что без происшествий?

— Вашими стараниями и госпожи баронессы все спокойно, — Михаил Андреевич всегда чуть насмешливо относился к титулу своей внучки. — Ехал один во всем поезде без остановок, когда бы еще такую роскошь смог ощутить. — мужчины улыбнулись, а потом снова посерьезнели.

— Говорят, что сейчас на железнодорожных станциях не так спокойно. — проговорил Оболенский.

— Все как и всегда, — отмахнулся Михаил Андреевич. — Вы же и сами знаете, сколько у нас этих забастовок было, но все как-то обходилось.

— Обходилось-то обходилось, — согласился князь. — Но вот сейчас…

— Затишье будто странное, — выпалил врач, и Сергей Михайлович молча кивнул. — Есть такое, князь, ощу-ща-ет-ся. — по слогам выговорил он и угрюмо насупился.

— Как Анна Михайловна? — Оболенский волновался, это было видно невооруженным глазом, впрочем, Михаил Андреевич за свою дочь беспокоился не меньше. — Лида вызвала вас в тот же день.

— С Аней все хорошо, — врач так и продолжал называть дочь так же, как в детстве. — Обычные нервы, такое бывает. Вот куда больше меня волнует Вера.

Оболенский выпрямился в кресле, а потом и вовсе из него встал. За окном стали сгущаться тени, и князь подумал, что никогда не видел Миллионную такой зловещей, как сейчас. Темные дома, с темными окнами, как с пустыми глазами, смотрели на дом Тоцких, будто пытаясь выведать все тайны этих жителей. Разумеется, о скандале было ничего неизвестно в свете, потому что все его участники молчали; болтали только в поэтических кругах, но общество Оболенских и Тоцких к ним не прислушивалось.

— Что с Верой Дмитриевной?

Оболенский старался говорить спокойно, старался ничем не выдать своей тревоги, однако он был в прошлом только офицером, а не воспитанницей пансиона, и к такой скованности чувств приучен не был. Он волновался за Веру, потому что иначе просто не мог поступать. Сергей Михайлович был искренне привязан к этой замечательной, доброй, умной девушке, разговоры с которой всегда носили значение какого-то успокаивающего средства. Оболенский не так любил высший свет, в последнее время тот и вовсе безудержно его раздражал, он не мог выносить пошлости и вульгарности, а после смерти жены и вовсе перестал смотреть на те предложения, которыми его щедро осыпали родители выпускниц Павловского и Смольного институтов, однако с Верой он чувствовал себя особенно хорошо, и все ее стремления помогать, жить ради определенной цели, ее глаза, так ярко всегда горевшие, рождали в нем уверенность, что счастье его племянника будет составлено окончательно. Рождали они и другие чувства, следовало сказать, гораздо более глубокие, однако о них Сергей Михайлович не думал, запрещал себе размышлять, так как полагал это недостойным, порочащим честь Веры Дмитриевны. И вдруг такое предательство!

— Как тебе, Сергей Михайлович, объяснить лучше, — заерзал в кресле Михаил Андреевич. — На первый взгляд будто все-то и хорошо — в истерику она не падает, в обмороки тоже, по дому с распущенными волосами сумасшедшей не ходит, но вот в этом-то, — врач торжественно поднял палец вверх. — В этом-то и загвоздка! Должна же быть хоть какая-то реакция, а она ни слезинки не проронила, только все ходит по дому, даже платьем не шумит, и за Аней ухаживает.

— Вера Дмитриевна всегда была сдержанной и воспитанной, — попытался возразить князь, в душе согласный с врачом. — Да и в институте их сами знаете, чему учат.

— Знаю, знаю, — заворчал дедушка. — И временами их правила даже работают на благо, ведь ничего полезного в пустой истерике нет, однако только временами, я это подчеркиваю. А вот насчет Веры… — дедушка остановился и на секунду замолчал. Говорить о своей любимице ему было трудно. — Я согласен, что сдержанность была ей свойственна, однако своих эмоций она никогда не скрывала. Во всяком случае со мной и с родными, а тут такая безэмоциональность, такая холодность… Я отлично помню, — с привычной резкостью, которая всегда маскировала его волнение, заговорил Михаил Андреевич. — Как Аня и Дмитрий Алексеевич вызвали меня, когда ей было десять лет. Тогда ей и правда требовалось мое наблюдение, но сейчас я даже не знаю, что могу с этим сделать.

— Вы сказали, что она всегда была эмоциональна при близких, — медленно проговорил Оболенский. — Возможно, что я как-то мешаю Вере Дмитриевне, смущаю, мое присутствие напоминает ей о, — однако он не договорил.

— Прошу, перестань, — ласково оборвал его врач. — Перестань надумывать себе, Сергей Михайлович, Вера в тебе души не чает.

— Рад это слышать, — слегка смущенным ответил князь, но потом снова нахмурился. — Но так, возможно, было до всего произошедшего, а сейчас все могло перемениться.

— Нет, нет, — добродушно возражал Михаил Андреевич. — Ты тут ни при чем, даже не думай об этом. А что же, — помолчав, вдруг спросил он. — Ты и правда ничего об этом не знал?

Сергей Михайлович ответил не сразу. Все с той же мрачностью он смотрел в окно и ничего не говорил. Михаил Андреевич знал склонность своего товарища к тщательному обдумыванию своих слов, даже неразговорчивости, как об этом шептались в свете, а потому не торопил его. Что мог сказать Сергей Михайлович? Что он догадывался, будто творилось что-то неладное, но ничего не мог сказать Вере? Да и как бы он ей об этом сообщил? Занятно было бы посмотреть на то, с каким видом он стал сообщать ей, что ее прекрасный и ни в чем неповинный Владимир Алексеевич уже давно питает слабость к ее же сестре. Да и Вера Дмитриевна никогда бы не поверила ему. Она не была наивной девушкой, которая полагала, что за воротами института ее ждет лучезарный мир, она прекрасно знала и о смерти, и о пороках, и о болезнях, но она искренне полагала, что предательство никогда не придет к ней в обличии ее старшей сестры. А Владимиру… Что мог Сергей Михайлович сказать ему, после того, как все события, которые Оболенский так тщательно от него скрывал, вдруг открылись ему, и молодой офицер вместо того, чтобы сделать выводы, обозлился на своего родственника, обвиняя его в сложившейся ситуации. О чувствах князя, который чуть было не слег с сердечным приступом, разумеется, никто не говорил. Что он мог сказать ему, своему племяннику, которого, наверное, по всем законам света должен был ненавидеть, считать плодом адюльтера, но к которому был искренне привязан, в ответ на его измену? Сергей Михайлович мог только вызвать его на дуэль.

— Нет, — тяжело вздохнув, наконец отозвался Оболенский. — Нет, я ничего не знал. Подозревал, — кивнул он. — Да, так и было, но ничего утверждать не мог. Владимир всегда был так привязан к Вере Дмитриевне, всегда смягчался, когда говорил о ней, даже если злился или был не в настроении. Я и подумать не мог, что он так вот…

— А он именно так вот и поступил, — крякнул Михаил Андреевич. — Да и внучка моя тоже хороша, нечего сказать. А все же, — после паузы снова заговорил врач. — Что же такого подозрительного ты заприметил?

— Да не знаю я, — с досадой бросил князь. — Так ведь словами этого не объяснить, все как-то более тонко ощущалось, — на секунду он замер у окна, потом передернул плечами и принялся ходить по зале. — В его голосе, в манерах, он будто стал чего-то бояться, всегда дергался от чего-то, он, будущий боевой офицер! А вот еще, — живо он повернулся к Михаилу Андреевичу. — Когда Лида привезла Веру сюда, я думал, что обрадую его этой новостью, что, мол, его невеста на все свободные дни здесь останется. Так он весь побледнел, осунулся и, клянусь, прошептал: «Как на все?»

— М-да, — пропыхтел врач. — Хорошие дела. А ведь это было как раз, когда Вера решила насчет школы узнать?

— Да, да, — лицо князя просветлело, стоило ему заговорить об этом деле. — Вера Дмитриевна очень решительно взялась за организацию школы и приюта, Шереметьев, пожалуй, такого пыла и не ожидал. Все ваше влияние, — улыбнулся он врачу. — Михаил Андреевич, все ваше.

— Ну и без Дмитрия не обошлось, — с гордостью выпрямился Михаил Андреевич. — Но тут уж что есть, Вера и впрямь самая разумная из всех этих девиц вышла. Правда, Лида еще неплохие надежды подает, точнее, подавала, — многозначительно подмигнул князю врач. — А теперь уж все, баста, только в материнстве.

— Но ведь это прекрасно, — ласково возразил Оболенский; в голосе у него слышалась грусть. — Дети — это прекрасно. Мне, право, не довелось, — голос его сорвался, и он закашлялся. Михаил Андреевич ничего не сказал, только похлопал князя по плечу.

В прошлые дни, когда еще Вере было только около семи, а то и меньше лет, в свете много говорили о почти фанатичной любви князя к своей жене и ее полному, удивительно холодному равнодушию к своему мужу. Многие говорили, что Дарья Андреевна долгое время была влюблена в брата Оболенского, красавца-кирасира Петра Михайловича, но тот, поухаживая за ней, отверг красавицу без всякого сожаления и участия в дальнейшей ее жизни, а потому, все правильно рассчитав, она решила долго не горевать и выйти замуж за его брата, который ее боготворил. Брак был удачным, если приглядываться к нему из угла блестящего света с его балами и натертыми полами — Дарья Андреевна всегда была веселой, блестящей, разговорчивой, мило журящей своего мужа, — и ужасно несчастным, если его начинала разглядывать такая семья, как Тоцкие. Хоть Петр и Сергей Оболенские были братьями, однако сходства меж ними не было и вовсе. Петр, который, как все утверждали, был красивее и талантливее своего брата во многом, однако позже те же самые злые языки, что восхваляли его, говорили, что из всех достоинств у Петра Михайловича были лишь два — наглость и нахрапистость. Сергея Михайловича не так замечали в свете только потому, что он был застенчивым и не таким громким. Его же некоторую мягкость и душевность Дарья Андреевна и вовсе не любила, называла все это слабостями и подсмеивалась над ними в свете. «Медведь» — такое прозвище получил с легкой руки своей жены этот, в сущности, отлично сложенный мужчина. Однако даже это не могло умалить его любви к жене, а потому, когда Дарья Андреевна умерла в родах и забрала за собой ребенка, Тоцкий стал серьезно опасаться, что его друг может сойти с ума — так горевал Сергей Михайлович. С тех пор про детей он не заговаривал, однако сам был большим нянем для всех своих крестных сыновей и дочерей и детей товарищей.

— Будет тебе, Сергей Михайлович, — добродушно говорил Михаил Андреевич, держа князя за руку и незаметно считая его пульс. — Не надо себе рвать душу, только сердце испортишь.

— Спасибо, Михаил Андреевич, — душевно пожал ему руку Сергей Михайлович, а потом выпрямился, прислушиваясь к легкому шуму за дверями. — Не Вера Дмитриевна ли это идет?

— Хорошо бы, — проворчал врач. — Однако, боюсь, Верочку клещами придется из комнат доставать.

И правда, за дверью слышался шорох платья, легкий перестук каблуков, чей-то голос негромко отдавал приказы, а как справедливо, все же стоило это признать, отметил Владимир, что голоса сестер были похожи, оставалось только гадать, кто войдет в залу — Вера или Лида. У Михаила Андреевича даже забилась безумная идея, что войдет Ольга, сказав, что все это — только глупый розыгрыш, ставший модным в ее поэтических кругах, однако, вот, дверь открылась, и на пороге показалось платье Лиды; вполоборота она все что-то продолжала говорить прислуге, нервно щипая букет цветов. Она тоже поменялась за эти дни, казалось, что все еще детская миловидность слетела с нее, уступая уже печати заботы взрослой женщины. Обычная беспечность сменилась нахмуренностью, легкое щебетание — серьезными распоряжениями. Вера все часы просиживала рядом с Анной Михайловной, а Лида вместе с Дмитрием Алексеевичем взяли на себя дом, и только благодаря этой слаженной работе все было поставлено на обычную ногу, они даже принимали визиты. Лида на минуту задержалась на пороге, а потом вошла в комнату; на выжидающие взгляды она только сердито качнула головой.

— Ну что вы на меня так смотрите, — дедушка в тон ей фыркнул. — Будто я птица Сирин! Что я могу вам сказать?

— Во всяком случае перестать кудахтать, а то напоминаешь уже не Сирин, а другую птицу, — недовольно выговаривал ей Михаил Андреевич. — Сама знаешь какую.

— Дедушка!

— Слава Богу, я пока что прекрасно знаю свое положение в этой семье и не стоит мне о нем напоминать каждый час. Как Вера? — с врачебным спокойствием спросил он. — Почему она не спускается?

— Как? Как? — в недовольстве Лиды явственно слышалось беспокойство. — Никак! Слушает меня, качает головой и не выходит из комнат! Здравствуйте, князь, — она поклонилась Оболенскому и с тем же мальчишеским размахом, что и у Веры, села в кресло. — Будто бы я с духом на спиритическом сеансе общаюсь. Но я, дедушка, — под грозным взглядом врача залепетала она. — На них ни разу не была. Я просто так сказала, образно.

— То-то же, — грозно сдвинул брови Михаил Андреевич. — Еще не хватало, чтобы мои внучки столы начали бы вертеть.

— Дедушка!

— Ничего не «дедушка»! Знаю я прекрасно все эти ваши столичные моды, ничего не делаете, только ерундой и занимаетесь.

— Дедушка!

— Ну не доглядела ты за Ольгой, — развел руками дедушка. — Что уж тут говорить, Лидушка?

— Не доглядела, — насупилась Лида. По стеклу забарабанил дождь, все вздрогнули. За эти дни в квартире Тоцких слишком зажилась тишина. — Теперь уж поздно.

Все молчали. Говорить было не о чем, да и никому не хотелось расспрашивать друг друга или вести праздных бесед — случилось настоящее горе, это понимали все. Сложно было сказать, как себя чувствовала Вера Дмитриевна. Эта девочка, так любившая своего жениха, так преданно искавшая его общества, защищавшая его каждый проступок — все это Сергей Михайлович прекрасно знал и помнил. Предательство… Страшное чувство. И боль, и гнев; нет, все же боли было больше. Больше. И как же Лидия Дмитриевна могла этого не знать? Князь весь подсобрался и взглянул на баронессу. Она, конечно, любила сестру, однако не знать этих встреч не могла.

— Вот что, Лидия Дмитриевна, — аккуратно начал он; Михаил Андреевич дернул плечом и посмотрел на него. — а вы ничего такого странного раньше за ними не замечали?

— А почему вы меня спрашиваете об этом, князь? — резко прищурилась Лидия Дмитриевна.

— Потому что друг друга мы уже опросили, — вмешался Михаил Андреевич. — Остаешься ты. И лучше давай-ка режь всю правду!

Лида не говорила ни слова. Две пары глаз, привыкших видеть всю ложь и фальшь, смотрели на нее внимательно, так, что от этого взгляда нельзя было увернуться. Что она могла на это ответить? Лида была в сущности замечательнейшим человеком, самой искренней из семьи, не считая Веры, однако в какой-то мере свет успел наложить отпечаток и на нее саму, и легкость, все так и украшавшая Веру, в ней понемногу исчезала. Появлялась властность, учтивость, некая взбалмошность, и, наверное, все так и шло своим путем, если бы не эта трагедия. Даже самой в этом баронесса не признавалась, однако больше всех в семье она любила Веру, и за нее могла преодолеть все. Когда Верочку отправили в Крым на лечение, Лида изводила себя каждый день так, что Михаил Андреевич чуть не отправил ее вслед за Верочкой. Когда же Веру прислали в Павловский, Лида снова не находила себе места, но на этот раз уже от счастья. Одно ее расстаривало — им вместе в институте оставался всего один год, а потом их снова должна была ожидать долгая разлука. Конечно, Лида любила своего барона, и брак для нее, в отличии от ее подруг, был чем-то прекрасным, волнующим, однако расставание с сестрой все омрачало. Лида лила слезы целыми днями, и Вера, взяв на себя обязаннности старшей сестры, уговаривала ее и утешала. Одно счастье — с бароном Вера поладила очень быстро, учила его русскому, и тот сам в ней души не чаял, и из всех своих новых родственников был предельно искренен только с ней. И как после всего этого ей можно было разбить сердце, да что там сердце — душу, своей сестре? Разумеется, Лида что-то знала, она ведь жила в свете, и никак не могла удержать Ольгу от глупостей за длинный хвост ее платья. Разумеется, она догадывалась… Но что она могла сделать? Что она могла сказать?

— Лида! — громогласным басом заговорил дедушка, и старшая его внучка с досадой дернула себя за платье. — Не порть хорошую вещь!

— Дедушка! Знала, знала, знала, знала, — голос ее задрожал, и оборка платья треснула в руках. — Что я могла знать?! — мужчины молчали. Всхлипнув, Лида села обратно в кресло. — Догадывалась… — помолчав, выговорила она. — Да, вероятно, догадывалась. Я их видела один раз в Инженерном корпусе на балу, — бормотала она не глядя ни на кого. — Потом мне еще барон говорил, что видел кого-то, очень похожего на Владимира рядом с Ольгой в кабаре, но Фредерик никогда хорошим зрением не хвастался, я решила — мало ли кто мог быть с Ольгой…

— И что же, — с нажимом продолжал Михаил Андреевич. — Ты так это и оставила?

— Разумеется, нет, — раздраженно дернула плечами Лидия Дмитриевна. — Устроила головомойку Ольге, приказала таких мест не посещать, странных знакомств не водить…

— А она? — тем же тоном говорил дедушка.

— А она, конечно, только отмахнулась, сказала, что я больше ей не хозяйка. Ну я тогда ей сказала: «Хочешь не хочешь, матушка, а только сделаю я так, чтобы тебя больше ни на один бал не пустили!» Вот тогда-то она присмирела, как мне казалось. Да только куда там…

— Но почему же вы ничего не сказали Вере Дмитриевне? — в тишине аккуратно спросил князь. Но Лидия только махнула платком,

— Князь! — воскликнула она. — Но как вы себе это представляете?! Разве вы можете подумать, что Вера поверила бы мне? — Сергей Михайлович мрачно кивнул и снова повернулся к окну. — Вы же сами знаете, как Вера привязывается к людям, а вашего Владимира она и вовсе… Не было никого в свете, кого бы она так любила, она даже на балах ни с кем не танцевала, всегда ждала только его приглашения! Да что я вам рассказываю, — с горечью вздохнула она. -Вы же не хуже меня знаете Верочку.

Сергей Михайлович только угрюмо кивнул и снова посмотрел на темную Миллионную. В эти дни погас даже теплый апрель, и каждый день все лил и ли дождь. Обычно говорили, что такая погода была хороша для посевов, и Дмитрий Алексеевич качал головой и улыбался — он, как купец из бывшей крестьянской семьи всегда радовался дождю. А вот ливни не любил — те только сбивали и лен, и пшеницу, но в эти дни разве кто-то думал о посевах? А ведь и Вера Дмитриевна унаследовала от отца ту же любовь к земле, к деревне. Сергей Михайлович помнил, как граф всегда с гордостью рассказывал, как они с ней ездили в поместье, и там уже Верочка становилась настоящей хозяйкой — за всем следила сама, не боялась испачкать руки грязью; купеческая кровь брала свое, однако в семье этому только радовались. Но Владимир бы не понял этого, нет, покачал головой князь. Он был выхолощенным дитя света и общества, для него белый китель был нужен для изысканности и красоты, и пусть он не боялся запачкать его кровью, напускной бравады было в нем больше подлинной смелости, чем как у брата Веры Дмитриевны. Левушка, дурная голова, казалось, только и ждал, чтобы поехать поскорее на учения, чтобы проявить и свою смелость, и послужить на благо Отечеству. Семья эта была хорошей, а им, Оболенским, там места не было — это было понятно с самого начала. Когда в коридоре раздалось шуршание платья, все подскочили, однако ожидание было ложным. Дверь отворилась, и в залу вошли Дмитрий Алексеевич и Анна Михайловна. Отец семейства вел свою жену бередно, осторожно, и Оболенский увидел, как по лицу старого врача мелькнула нежность — своего зятя он любил, как сына.

— Мама, — бросилась к графине Лидия Дмитриевна, но дедушка мягко отвел ее в сторону. — Мамочка, как ты?

— Баронесса, успокойтесь, — с шутливой строгостью буркнул Михаил Андреевич. — С вашей маменькой все хорошо. Анюта, как ты? — красивая рука Анны Михайловны исчезла в широкой ладони ее отца, и та слабо улыбнулась ему. — Ну-с, пульс отменный, румянец присутствует, дай Бог, все будет хорошо.

— Не беспокойся, Лидонька, со мной все хорошо, это только от переживаний, — Анна Михайловна обняла свою старшую дочь, и та снова всхлипнула на плече матери. Сколько бы им всем лет не было, все горести исчезали у материнского плеча, и только его племянникам это было недоступно. Почувствовав, что в горле у него запершило, Сергей Михайлович откашлялся. — А где же Верочка?

Все переглянулись, но ничего не сказали. Тоцкие посмотрели друг на друга, и Дмитрий Алексеевич сжал руку жены в своей. Вера Дмитриевна, конечно же, была дома, ее карета никуда не отъезжала, и швейцар добросовестно следил за входами и выходами из дома, даже за черновыми, однако Вера ходила по дому так неслышно и так незаметно, что не видел ее никто, а горничная барышни молчала и только исчезала в покоях «своей барышни». Маша страдала за свою хозяйку, пожалуй, больше всех.

— Что же, неужели она так тут и не появилась? — взволнованно спросила графиня?

— Нет, не появлялась, мамочка, — присела рядом с ней Лида. — А мы ее волновать не хотим.

— Но разве Маша ничего не говорила?

— От Маши слова не добьешься, — проворчал Дмитрий Алексеевич. — Все говорит, что у ее барыни голова болит, и та спать желает.

— Так, может, она и правда спит? — спросил Михаил Андреевич.

— Ну не три же дня подряд!

С каждой секундой этой семейной, неосторожной беседы, без всяких вежливостей и сухостей, Сергей Михайлович чувствовал себя разбойником, который ворвался в дом и нарушил весь долгожданный и драгоценный покой этой семьи. Ведь, в сущности, виноват был он, только он. Не доглядел он, не досмотрел он, а ведь обрати он внимание на все странности во Владимире, запри он его на несколько недель дома или в училище, то не было бы ни побега, ни обмороков Анны Ммхайловны, и Вера Дмитриевна была бы счастлива. А он сам ее счастье-то и расстроил. Последний раз себя таким подлецом Сергей Михайлович чувствовал, только когда Владимир кричал, что он-то его жизнь и разрушил. Долго он тогда успокаивал его, уговаривал; Владимир тогда все же смягчился, однако прежнего доверия уже не было. А сейчас, смотря за тем, как Михаил Андреевич о чем-то тихо говорил с графом, а баронесса, позабыв о своем титуле, сидела на скамеечке у кресла своей матери, Оболенский с новой силой почувствовал свое одиночество. Это было эгоистично — думать о себе в такие дни, но природа человека была такова, что и в минуты несчастья других, одна-две мысли о несчастье своем собственном все равно проскальзывали. Да, у них было горе, но Тоцкие были вместе перед лицом этой трагедии, они все равно были едины. А ему, Сергею Михайловичу, стоило отсюда уйти.

— Рад видеть, что с вами все хорошо, Анна Михайловна, а я, пожалуй, откланяюсь. — все удивленно посмотрели на него. Оболенский снова откашлялся и вытянулся по прошлому своей военной службы. — Я всегда высоко ценил вашу доброту ко мне и к моим домочадцам, однако сегодня ее ни принять, ни оправдать не могу. С моей стороны вам был нанесен серьезнейший удар, и я вряд ли когда-то смогу заслужить ваше доверие.

— Сергей Михайлович!

— Князь!

— Ну вот уж от вас-то я никак не… — понеслось со всех сторон.

— Угомонись, Сергей, — без обиняков воскликнул Дмитрий Алексеевич и хлопнул его по спине. — И приятно же тебе думать, будто мы тебя принимаем, держа на тебя обиду!

— И правда, граф, — поддержала его Анна Михайловна. — Что за странные мысли! Хоть раз мы вам сказали, что вы — обуза?

— Но, — попытался возразить Оболенский, однако графиня нетерпеливо его перебила.

— А если вы скажете, что мы так подумали, то я и правда на вас обижусь. Нехорошо, князь, — с упреком сказала она. — Думать, будто мы лицемерны.

— Анна Михайловна, я бы никогда, — начал горячо князь, но Тоцкая снова перебила его, на этот раз уже милостивее.

— В таком случае перестаньте бросаться с места на место, а сядьте обратно на диван.

— Да бесполезно все это, — проворчал старый врач. — Я уж как его уговаривал, нет, все по-своему делает!

— И все же ситуация слишком неудобная, — не сдавался Сергей Михайлович.

— Вот и подумаем, как же ее решить вместе, князь, — подала голос Лидия Дмитриевна.

— По моему мнению, и так все уже решилось, — раздался долгожданный голос, и все повернулись к маленькой двери, ведущей в личные покои.

Вера Дмитриевна стояла там, вытянувшись во весь рост, сложив руки на груди. Теперь на ней уже не было привычного институтского платья; камлотовые зеленые наряды как-то ужасно уродовали всех воспитанниц, сшитые не по их меркам, они волочились за ними по полу, а рукава были слишком широкими. Пожалуй, только к последнему году ученицы могли сравняться со своими одеяниями, но к тому сроку приходила пора покидать институт. Она сильно повзрослела за эти дни, которые дались ей слишком трудно, Сергей Михайлович знал это по себе, ведь прошло уже больше десяти лет, а воспоминание о том горе все равно заставало его иногда врасплох. Девичья нежность в ее лице ушла прежде своего времени, и то, что могло заставить прищуриться самого сурового кртиика, только пробудило странную нежность в душе князя. Как бы он желал это все переменить, как бы он хотел, чтобы Вера Дмитриевна не страдала по его вине, не страдала и вовсе, однако прошлого было не переменить. Серое домашнее платье очень шло ей, лицо, по обыкновению матово-розовое, теперь было бледным, почти что белым, но ее это нисколько не портило, напротив, теперь ее миловидность стала настоящей красотой, холодной и отрешенной, и Сергей Михайлович дорого бы дал, только чтобы прошлая улыбка снова вернулась на ее лицо. Он ждал, он был готов, что Вера Дмитриевна отвернется от него, не подаст руки, однако она с привычным радушием подала ему руку, и только самый внимательный человек мог бы разглядеть усилие в ней, когда она постаралась улыбнуться. Сергей Михайлович всегда был внимателен.

— Верочка!

— Вера!

— Вера Дмитриевна.

— Куда же ты запропастилась, внучка?!

— Я не припомню у тебя этого платья, оно тебе очень идет!

Все зашумели, засуетились вокруг нее, улыбаясь, усаживая ее, однако Вера Дмитриевна на все это смотрела все с той же спокойной улыбкой; Сергей Михайлович видел, как сквозь маску невозмутимости иногда прорывалось что-то отчаянное, что-то болезненное, однако она снова брала себя в руки и что-то отвечала на вопросы. Когда же наконец все снова притихли, и Анна Михайловна позвонила, чтобы принесли чай, Вера ухватилась руками за кресло и заговорила первой.

— По моему мнению, все и так уже решилось, — повторила она свои слова. — И нечего нам с вами мучаться от непонимания.

— О чем ты говоришь, Верочка? — ласково спросил ее Тоцкий. — Ты кажешься слишком взволнованной, Лида накапает тебе…

Баронесса было метнулась к шкафу, но Вера аккуратно придержала ее за рукав и помотала головой. Она бледнела на глазах, и когда все отвлеклись на звонок камердинера, который внес чай, Оболенский, кляня себя, пододвинул ей ближе кресло. Вера Дмитриевна благодарно улыбнулась ему, но все та же мука показалась ему в улыбке, и он сумел только кивнуть в ответ. И все снова разливали чай, шумели, говорили; никто не желал начинать то, что отозвалось бы болью и раскрошило бы семью — ведь им пришлось бы решать, с кем им быть. А для отца и матери не было хуже испытания, чем выбирать между детьми. Сергей Михайлович ждал, что Вера воскликнет, попросит внимания, но та смирно ждала, когда все отсмеются и притихнут. Наконец она снова заговорила.

— Нам стоит объявить всем о скорой помолвке моей сестры и Владимира Алексеевича. — все пораженно молчали. — Вероятно, новость об их побеге скоро дойдет до всего света, если уже не дошла, и было бы очень нехорошо, если все станут знать правду.

— Но… Как же это так, Верочка? — беспомощно огляделась Лида.

— Побег он и есть побег. — с прохладой в голосе продолжила Вера. — Все станут говорить о бесчестье, о том, что Ольга вышла замуж без отцовского благословления, и пусть оно так и есть, — прервала она все возражения Тоцких. — Однако всем об этом знать не нужно. Ольга бы не желала, чтобы расстроилось дело отца, чтобы филантропия мамы завершилась только из-за ее опрометчивого поступка, — ее прервал дедушка.

— Ольга ничего не желала! — прогремел он. — И нам незачем ее обелять! Она обязана понести наказание.

— Но разве обязана делать это наша семья? — повернулась к нему Вера. Во взгляде не было ничего от прошлой девочки, которая жаловалась на плохие обеды в их институте. — Разве обязаны все страдать только из-за ее прихоти?

— Вера, что же ты предлагаешь? — слабо воскликнула Анна Михайловна. — Сделать вид, будто это все было задумано уже давно? И все это только игра?

— Да. Разумеется, кто-то в свете посчитает это неблаговоспитанным, однако все знают, что Ольга обожала все странное, интригующее, загадочное. Все посчитают, что Владимир, — тут ее голос сбился, и она согнулась над спинкой кресла. — Владимир Алексеевич только удовлетворил ее желание.

— Но ведь все знают, — нерешительно начала Лида и осеклась.

— Что все знают? — резко вскинула голову Вера Дмитриевна.

— Все знают, что он был увлечен тобой, и ты, Верочка, — баронесса замялась и посмотрела на родителей. — И ты…

— Мы скажем, что Владимир Алексеевич ухаживал за мной из вежливости, — помолчав, с трудом выговорила Вера Дмитриевна. — Но на самом деле уже все давно было решено с Ольгой. К тому же о нашей помолвке еще никто толком и не объявлял, все знают, что он был женихом у Тоцких, а кого именно ему сватали — неизвестно.

Все молчали. Груз тяжелого, сложного и спасительного решения давил всем на сердце. Вера Дмитриевна и правда предложила то, что могло спасти их имя. Хоть все и говорили, что нравы теперь были свободнее, терпимее, но таких имен, как Тоцких, это не касалось. Всем было известно благочестие Дмитрия Алексеевича, в каких строгих правилах нравственности и морали он воспитывал своих детей, и тут вдруг такое!.. Нет, об этом бы еще долго говорили. Сколько, вероятно, слез было выплакано ей, сколько выстрадано, чтобы сейчас так говорить об этом? А, впрочем, Сергей Михайлович пригляделся к ней и снова покачал головой — нет, Вера Дмитриевна еще не плакала. Вся мука была спрятана еще глубоко в сердце, и чтобы достать ее оттуда, нужно было сильно постараться.

— Нет, Верочка, — Дмитрий Алексеевич встал и подошел к дочери. — Это слишком нехорошо по отношению к тебе.

— Обо мне вам волноваться не стоит, — вымученно улыбнулась Вера и поправила графу галстук. — О моих чувствах тут речи и не идет.

Его друг был раздавлен, Сергей Михайлович это видел. Дмитрий многое мог перенести — и нужду, и голод, и минуты, когда будущее ему казалось мутным, непонятным, но разочарование в его собственных детях — о, это могло бы сломить его. В них он всегда был твердо уверен, на них он возлагал все свои надежды, ими гордился, и с них же спрашивал больше всякого. Дмитрий Алексеевич жил своими детьми, дышал ими; все знали, с какой болью он попрощался с Лидой, как неохотно он отправлял ее в Австрию, и такое предательство Ольги просто так для него пройти не могло. Он будто бы побледнел, осунулся вместе со своей женой и постарел.

— Нет, Вера Дмитриевна, — Оболенский не выдержал и встал. Ему было невозможно смотреть на то, как себя губит и Вера. Позволит сделать так сейчас, так потом сердце покроется такой изморозью, что не один десяток лет понадобится, чтобы ту растопить. А ей, такой доброй, высокой — ей надо было жить. — Это бесчеловечно — заставлять вас брать такую ношу. Это я виноват в поступке Владимира, в его предательстве, — на ее лицо упала тень, но князь был неумолим. — И, прошу вас, не называйте это по-другому. Если бы я мог предупредить… Одним словом, я возьму всю ответственность на себя.

Вера молчала, а когда снова взглянула на Сергея Михайловича, тот помрачнел — таким незнакомым был этот взгляд.

— Нет, князь, — медленно проговорила Вера Дмитриевна. — Вы очень добры, но в вашей защите я не нуждаюсь, — она, всегда стремившаяся смягчить свои слова, теперь резала их без сожаления. — Не берите на себя то, за что отвечать вы были не в силах. Владимир Алексеевич, — отчеканила она. — Был волен в своем выборе и сделал его. Вы тут ни при чем. И злоупотреблять вашим именем мы не станем. К тому же, — в ее лице что-то дрогнуло. — Вам стоит беречь его, ведь скоро приближается ваша женитьба. А Ладомирские всегда были так щепетильны в вопросах нравственности.

Что-то злое пробежало в ее быстрой усмешке, но секунда волнения, и Вера Дмитриевна снова была спокойна. Он знал, какой ценой давалось подобное хладнокровие. Снова молчали все, даже Михаил Андреевич не находил слов. Все напускное слетело с Веры, когда она, остекленев, смотрела на камин — его топили все эти дни, — и обида за поступок его племянника стала появляться в ней. Она что-то беззвучно шептала, но когда она заметила, что Оболенский смотрел на нее, быстро повернулась к двери и, поцеловав мать и отца, вышла из комнаты. Ему вдруг стало неудобно, будто он подсмотрел то, что ему было нельзя видеть.

— Так что же, — хрипло крякнув, заговорил первым Михаил Андреевич. — Что с твоей женитьбой, Сергей Михайлович? Как невеста?

— Да-да, — с напускным оживлением поддержала его Лида. — Мы все, признаемся честно, удивлены выбором вашей избранницы. Почему Ладомирская?

— Сила любви не всегда избирательна, — рассеяно пробормотал князь какую-то пошлость, когда Тоцкий вдруг встал и топнул ногой.

— Нет, это отвратительно! Чтобы сестра украла у своей сестры мужа! Аня, — душевно обратился он к жене. — Где же мы с тобой так недоглядели? Что мы упустили?

И Анна Михайловна, всегда сносившая трудности с прямой спиной, качала головой и все приглядывала платок к глазам.

— Надо позвать Верочку, ей сейчас нужно быть с нами!

— Не нужно, — пробасил Михаил Андреевич; он знал свою внучку лучше всех. — Ее сейчас лучше оставить одну.

— Но где они? — продолжал Тоцкий. — Что значит — они просто сбежали?! Куда они могли податься — у обоих ни гроша за спиной! Князь! — он посмотрел на Оболенского, тот только пожал плечами. -Куда, по-вашему, они могли уехать?

— Понятия не имею. До Ниццы им слишком далеко и дорого, на Кавказ вряд ли поехала бы ваша дочь. Я не знаю.

— Надо употребить все наши связи, чтобы вернуть их обратно, — бормотал Дмитрий Алексеевич. — Ольгу запрем на год, может, образумится, или в деревню ее отправлю, а с Владимиром вы и сами разберетесь. Но прежде всего нужно его вернуть до того, как расстроится помолвка, я не желаю, чтобы имя моей дочери было втоптано в грязь!

— Ох, папа, — тяжело выдохнула Лида и невесело усмехнулась. — Если не Вера, значит, Ольга! Стоит признать, что план Веры действительно единственный верный. По-другому решить все это никак нельзя, иначе позора не миновать.

— Ну и что нам эти сплетни! — в горячке воскликнул граф. — Разве они когда-то нас трогали?

— А Вера Дмитриевна будет счастлива в подобном браке? — негромко сказал Оболенский, и все глаза обратились к нему. — Разве будет приятно жить в вынужденном союзе, понимая, что тебя предпочли другой?

На его вопрос никто не ответил. Ему захотелось, чтобы неуклюжая прислуга разбила сервиз, или уголек из камина с шумом выскочил на паркет — все хорошо, только чтобы не сидеть в этой давящей тишине снова. «Не доглядели мы, не доглядели,» — тихо повторял про себя Тоцкий, расхаживая по зале и не видя никого. Самое страшное, что мог сделать родитель — выбрать одного дитя, — он уже сделал, и это осознание мучало его.

— Пожалуй, вы так же можете спрашивать и меня, — негромко сказал Сергей Михайлович. — Где я недоглядел. Впрочем, это дело и так понятное, — он будто говорил сам с собой. — Что можно было еще ждать от той обстановки, в какой рос Владимир. Старался я или не старался, а все равно этого поменять было нельзя.

В тишине были слышны только горестные всхлипы Анны Михайловны и редкое звяканье чашек о блюдца, когда вдруг чья-то рука легла ему на плечи. Он поднял голову: у его кресла стояла Лидия Дмитриевна.

— Князь, миленький, — залепетала она. — Как же сразу я не догадалась… Мама, ведь это верное средство!

— О чем ты говоришь, Лида? — непонимающе на нее глядела графиня.

— Ну как же, — нетерпеливо запрыгала баронесса на одном месте. — Поговорите с ней, Сергей Михайлович, пожалуйста! Прошу вас! — князь замер в изумлении.

— Лидия Дмитриевна, прошу вас, объяснитесь.

— Подите и поговорите с ней, вы же как никто сможете ее понять!

— Но, помилуйте, о чем? — в конец смущенный Оболенский сердито посмотрел на Лидию Дмитриевну. — Я вас совсем не понимаю.

— А вот Веру вы прекрасно понимаете! — с дедушкиным нажимом произнесла старшая из Тоцких и выразительно взглянула на князя. — Кто же, если не вы?

— Лида, — укоризненно протянул графиня. — Что за глупые идеи! Как тебе не стыдно?

— Стыдить, маменька, надо Ольгу, — насупилась баронесса. — А если и меня, то только за то, что за сестрой не доглядела. А за это меня стыдить и вовсе не нужно, все же знают… — на мгновение она смущенно замолчала; Сергей Михайлович с той же сердитостью глядел на нее. Он был ужасно смущен и чуть ли не краснел. — Все понимают, что, кроме вас, Веру сейчас никто не поймет и нужного слова не найдет! — выпалила она.

Оболенский поднялся из кресла и нахмурился. События прошлого снова оживали, и он вспоминал, как сидела в этой же гостиной, как Тоцкие-старшие утешали его, говорили хорошие слова, но что именно они ему говорили тогда, князь уже не помнил — горе от осознания произошедшего застилало перед собой все. Действительно, лучше него сейчас Веру Дмитриевну не понимал, но разве он мог сказать что-то, что ее могло поддержать? Он, так непохожий на нее, переживал горе совсем по-другому. Ей и правда нужно было быть в кругу семьи, ее стоило обогревать, а ему тогда было необходимо забиться в свой дом, не смотреть ни на кого, в особенности, на племянников — узнавать в их лицах знакомые черты было невыносимой мукой.

— Оставь, Лида, — строго выговаривал ей Тоцкий. — Это бездушно с твоей стороны — напоминать о прошедшем.

— Собственно говоря, речь вовсе не об этом, — прервал его Сергей Михайлович; он вовсе не желал, чтобы о нем было представление, как о слишком ранимом человеке. — Просто я совсем не понимаю, что я мог бы сказать Вере Дмитриевне, как утешить.

— А вы бы просто посидели с ней, — снова принялась за свое баронесса. — А если бы и пришлось что-то говорить, правильные слова сами пришли бы к вам!

— Как у вас все просто, мадам Ветберг, — невесело усмехнулся князь. — Вам не приходит в голову, что подобное появление в покоях вашей сестры просто-напросто скомпрометирует ее?

— Оставьте, князь, — совсем не по-светски отмахнулась Лидия Дмитриевна. — Нашли время, когда думать о подобном. Я боюсь, что она с трудом перенесет это, — помолчав, просто сказала она, и графиня тяжело вздохнула. — Всего произошедшего для нее слишком много, она не ждала такого, не была готова.

— Да разве к такому можно быть готовым, — пробормотал Михаил Андреевич. — Но я опасения Лиды разделяю, — родители взволнованно поглядели на старого врача, и Оболенский настороженно покосился на него. — Не пугайтесь и не размахивайте руками, но я говорю только врачебные вещи. Пребывание Веры в Крыму помнят все, — все кивнули. — То, что состояние ее было серьезным, тоже помнят все. А сейчас то, что все это она носит в себе, скрывает и пытается не волновать вас… — Михаил Андреевич умолк, постукивая трубкой по столу. — Это очень нехорошо. Очень нехорошо.

— Папа! — не выдержала Анна Михайловна, но врач только сумрачно кивнул. — Ты же говорил, что Верочка поправилась!

— Тут, душа моя, все не так и просто. Болезни у Веры как таковой и не было, но вот, что называется «слабостью нервов», и что так любят себе дамы приписывать — это у нее и правда есть, от того-то все хвори в детстве у нее были. В таких случаях надо бы обо всем рассказывать, всем делиться или выплакаться хотя бы, а она все в себе носит, все в себе, а потом это каким-нибудь обмороком и выпадет.

— Ну уж вы хватили лишку, Михаил Андреевич, — укорил его граф. — Видите же, Ане и так нехорошо, а вы ее еще и пугаете.

— Да, друг мой, не пугаю, а предупреждаю, чтобы на перед чего не случилось. Вере и правда стоило бы поговорить с тем, кто ее утешать и квохтать, как мы не будем.

— Хорошо, — Оболенский оправил сюртук и подошел к двери. — Ничего обещать я не могу, однако я постараюсь.

— Постарайся, голубчик.

Сергей Михайлович решительным шагом вышел из гостиной, но в коридоре его смелость поутихла. Как-то все его это ужасно смущало, но не разговор по душам с Верой Дмитриевной — этими разговорами он временами только и жил, — а сами обстоятельства. Было бы странно ожидать даже от такого чуткого и воспитанного человека, как Вера Дмитриевна, вежливости и участия в эти дни. Оболенский не был бы удивлен, напротив, он даже был уверен в том, что обида на Владимира естественным образом перешла на все семью Оболенских. Однако и это не смущало его. Пусть он уже и давно не был на войне, числился князем и вращался в свете, временами его сковывала странная неловкость во всех надушенных гостиных, залах, и несмотря на скорую свою женитьбу, о которой сам он предпочитал думать только как о нечто абсурдном, он все равно стеснялся входить в эти комнаты, спрятанные от чужих глаз. Он многое мог бы сказать Вере Дмитриевне, не касайся это происшествие его семьи; сейчас же он будто бы онемел.

Слуги, как нарочно, все исчезли, и гостиная, из которой он недавно вышел, уже исчезла за бесчисленными поворотами и мелкими, проходными комнатами. Оболенский уже хотел звать на помощь, когда за одной из дверей увидел трепетание портьер. Он осторожно заглянул и чуть не отшатнулся — Вера Дмитриевна сидела на круглом диванчике, нагнувшись к полу так низко, что все косы из прически выбились и теперь касались ковра. Она будто бы раскачивалась из стороны в сторону, но ни звука не долетало до Оболенского. Ему стало плохо; осознание, что они с Владимиром вдвоем виноваты в этом несчастье, понимание, что он видит то, что ему видеть нельзя раздирали его. Ему хотелось подойти, сжать руки Веры Дмитриевны и уверить, что все это проходяще, и хоть боль и останется с ней, однако постепенно ослабеет и только изредка будет напоминать о себе. Однако уважение к ней и понимание, как будет ей неприятно осознавать, что кто-то видел ее в таких чувствах, не позволили ему сдвинуться с места. Сейчас он не имел права ее утешить, сейчас она даже себе не признаться в произошедшем. Сергей Михайлович осторожно отступил в тень коридора, там и остался. Уйти он себе позволить не мог тоже — слова Михаила Андреевича все еще звучали у него в голове. В Собрании его сегодня никто не ждал, он мог быть предоставлен себе столько, сколько ему этого хотелось, и Сергей Михайлович принялся ждать, когда же Вера Дмитриевна выйдет из комнат, а если же она так и не появится, то Оболенский приготовился звать на помощь Михаила Андреевича.

Ждать пришлось недолго. Скоро в комнатах послышалось движение, и из-за портьеры показался кусок серого шелка. Вера Дмитриевна выходила оттуда неспеша, слегка покачиваясь; потом вдруг вытянулась так же, как и в первый раз, когда появилась в гостиной, и Оболенский тихо отступил в тень. Врать он не любил больше всего, как и притворяться, но иногда другого выбора у него не было. Прежде чем Вера открыла его присутствие, он сам, осматриваясь по сторонам, вышел на свет, развел руками и смущенно улыбнулся. Смущение было неподдельным.

— Прошу меня простить, Вера Дмитриевна, но меня послали за солями, однако, как видите, помощник я плохой, только заблудился.

Тоцкая ничем не выдала своих чувств; поначалу она смотрела на него недоверчиво, вопрошающе, и Сергей Михайлович несколько раз в уме перепроверил свою теорию — вдруг что-то сходиться не будет? Но она ничего не сказала, снова принужденно улыбнулась. Эта улыбка больно ударила по самолюбию Сергея Михайловича — прежде никакого притворства между ними не было, однако о прошлом стоило теперь позабыть, возразил внутри него голос, и Оболенский согласился. Он должен был быть еще благодарен, что его не выгнали из дома, а Вера Дмитриевна не проклинала.

— Я провожу вас. — она закрыла за собой дверь, не позволяя увидеть ему всей обстановки, и Сергею Михайловичу снова стало стыдно — он уже все видел. — Что, разве маме снова плохо? — взволнованно спросила она. — Мне казалось, с ней все хорошо, когда я уходила.

— Не беспокойтесь, Анна Михайловна вполне прилично себя чувствует, это для Михаила Андреевича. — в ее глазах был немой вопрос, и он пояснил. — Он не досчитался в своем чемоданчике какого-то медикамента, вот и послал за мной. Впрочем, наверное, он уже нашел его и без меня.

— Наверное, — безучастно отозвалась Вера Дмитриевна, и потом уже всю дорогу они шли в молчании.

Только под конец Сергей Михайлович набрался храбрости заговорить о том, что его волновало, не задев ее гордости. Дождь, все шедший эти дни, наконец прекратился, и из мокрых окон были видны расплывающиеся улицы, мутные огни, и Нева, серевшая, смешавшаяся с каплями на витражах, а оттого казавшаяся слишком близкой. Вера Дмитриевна смотрела на все это равнодушно, и только когда на улице кто-то крикнул: «Володя!», плечи ее дернулись, и по лицу пробежала судорога. Она все привыкла держать в себе, так как он мог поддержать ее?

— Прощайте, Вера Дмитриевна, — он без Ивана снял пальто и накинул себе на плечи. — Попрощайтесь от меня с вашими родителями и дедушкой.

— Вы уже уходите?

— Да, у меня есть дела, которые нужно решить до завтра, поэтому вынужден откланяться.

— Очень жаль, что на нас вы потратили весь свой вечер, — так же равнодушно проговорила Вера. — И не только этот, а всю неделю.

— Перестаньте так говорить, — Оболенский старался говорить шутливо, но это выхолило у него с трудом. Он судорожно искал слова, но не находил, и только когда Вера взялась за ручку двери, он вдруг помедлил и взглянул на нее прямо. — Вера Дмитриевна, — она снова вздрогнула и непонимающе посмотрела на него. — Как вы?

Она вдруг улыбнулась, но улыбнулась странно — прежде такой грусти в ее улыбке он не замечал.

— Как странно, — почти шепотом произнесла она. — Вы — первый, кто меня спросил об этом.

— Вера Дмитриевна, — начал он, но прежнее искреннее в ее лице исчезло, и она протянула ему руку.

— Прощайте, Сергей Михайлович. Передайте от меня привет Кате.

Пожалуй, это был первый раз, когда она сказала ему: «Прощайте», а не «До свидания».

---

И все же худшим опасениям Михаила Андреевича суждено было сбыться. Случилось это после праздника Светлой Пасхи, когда Вера снова вернулась в институт. Сергей Михацлович тогда редко бывал в Павловском, навещая только изредка Катю — служба стала занимать слишком много времени, он вдруг снова стал всем нужен и необходим, да и поиски беглецов, и отчаянные попытки представить все случившееся именно в таком свете, отнимало все его время. План Веры Дмитриевны пришлось все же принять. Скрепя сердце, Тоцкие признали, что лучшего решения невозможно было найти, а потому новость о побеге вмиг разнеслась по всему Петербургу, и все только и говорили, как повели себя молодые.

Старое поколение мотало головой и говорило, что все это только лишняя взбалмошность, и при Отце-Императоре такого не было, молодежь же восторгалась идеей Ольги и захлебывалась от восторга, принимаясь заново перечитывать «Метель», однако все равным образом сходились в том, что брак этот хороший и поздравляли Сергей Михайловича и графа с графиней. Иногда, правда, где-то недоуменно мелькало имя Веры, и кто-то спрашивал — а не на ней ли собирался жениться Владимир Алексеевич, однако все вопросы тут же отметались, и все вспоминали, как по-братски был нежен он с ней, и какие страстные взгляды на балу в Инженерном корпусе бросал на ее сестру. Все это передавала Сергею Михайловичу Катя, всегда заливаясь слезами, топая ногой, и спрашивая, как же так Владимир мог поступить с ней? Сергей Михайлович неизменно обнимал ее, утешал, но ответа на вопрос не находил. Когда он спросил, как все это переносит Вера, Катя замялась, и в глазах у нее показался испуг.

— Ужасно. — Оболенский вздрогнул, но Катя продолжала. — Это все так ужасно для нее, дядечка! Представьте, все поздравляют ее, говорят, как повезло ее сестре, а она только молчит и улыбается. Он все время улыбается, дядечка! И такая бледная, ужас просто! Клеопатра Сергеевна хотела ее уже столько раз домой отправить, а она все время отказывается, говорит, что с ней все хорошо. Но я же знаю, что нехорошо! А она со мной даже не говорит об этом, только обнимет и скажет, чтобы я не волновалась…

Гром грянул на последний учебный день перед экзаменами. Всех попечителей собирали в Главном зале, там же желали удачи в сложных предметах и выражали надежду, что будущие выпускницы не забудут своего дома, которым стал им институт и будут помнить его хорошей памятью. Должен был здесь быть и Сергей Михайлович, в толпе же он увидел и Лидию Дмитриевну. Она взволнованно смотрела на ряды институток, стараясь увидеть выпускной класс, увидеть Веру, и только мимоходом кивнула ему. Сергей Михайлович понимал ее волнение, и какое-то странное предчувствие поселилось у него внутри. Подобное чувство у него появилось с последней войны, когда он как-то стал понимать, что кому-то из близких товарищей будет нехорошо. С той поры так и повелось — неприятная тяжесть появлялась у него внутри, и как бы он не отмахивался от этого, не говорил себе, что все это только недостойная распущенность, предчувствие всегда оправдывало себя. Успокоив себя, что все это солдатские бредни, он сел в кресла рядом с Маман, однако тревога не оставляла его. Была произнесена торжественная речь, прочитана напутственная молитва, и все ряды встали, чтобы по традиции пропеть «Боже, царя храни», когда вдруг на последней ноте вдруг все затихло, а потом послышался истошный крик Кати. Толпа затолкалась, расступилась, и первое, что увидел Сергей Михайлович около себя — Веру, лежавшую на руках классной дамы, белую, как оконная краска.

— Господи, как же так, что же это, — послышались со всех сторон восклицания ее подруг. — Верочка!

Оболенский быстро преодолел в себе страшное оцепенение, непонятное отчаяние при виде этого неживого лица и первым осторожно взял Тоцкую на руки, отняв ее от классной дамы, которая сама чуть ли не билась в истерике. Баронессу, которая была не румянее своей сестры, он отправил вместе с Катей за лекарем, а сам с драгоценной ношей быстро вышел из зала и скрылся в покоях Маман. Классная дама, кажется, все та же мадам Наке, на которую жаловалась Вера, увязалась за ним, причитая и охая. Уложив Тоцкую на кушетку, Сергей Михайлович открыл все окна и сурово прервал стенания француженки.

— O, mon Dieu, toujours aussi forte, la plus stable de toutes, et maintenant pâle comme la mort! («Всегда такая крепкая, самая устойчивая из всех, а теперь бледная, как смерть!»)

— Прошу вас перестать, — оборвал ее Сергей Михайлович. — Своими криками вы никак Вере Дмитриевне не поможете. Скажите лучше — вы успели ее подхватить? Она не ушиблась головой?

— Non, pas du tout. («Нет, ни в коем случае!») — трясла головой классная дама.

— Хорошо. — кратко перебил ее Оболенский. — Теперь идите за врачом, я сам прослежу за Верой Дмитриевной. Идите же! — крикнул он, видя, как сомнение началось появляться на лице мадам Наке. Окрик подействовал на нее благотворно, и она снова засуетилась. — Mon Dieu, mon Dieu, — проворчал Оболенский. — А толку никакого.

Минуты тянулись медленно. Где-то найдя воды и уксуса, Оболенский смочил платок и бережно расправил его на лбу. Видимо, Михаил Андреевич все-таки был прав, выдвигая свои прогнозы. Она лежала на кушетке, строго вытянувшись на подушках, и на лице застыла судорога боли, не физической, но душевной. И как только Владимир мог поступить так неосмотрительно, зная, как его невеста была привязана к нему? Чувствуя, что сидеть смирно ему не хватало сил, князь встал и, заложив руки за спину, принялся ходить по кабинету. Ведь если его племянника и мучили сомнения, он всегда мог прийти к нему, и он помог бы ему. Сергей Михайлович мог даже принять то, что Владимир увлекся Ольгой, быстрая страсть нападала на многих людей, но разве он не помог бы ему справиться с ней? разве не отвел бы все его сомнения?

Вера Дмитриевна очнулась раньше, чем пришел врач. Коротко вздохнув, она открыла глаза и тут же попыталась встать, однако Сергей Михайлович осторожно остановил ее и протянул стакан воды. Она медленно розовела, щеки ее теряли тот страшный белый цвет, и князь старался не думать о том отчаянии, которое его охватило при виде безжизненного лица.

— Как вы нас напугали, Вера Дмитриевна. — улыбнулся он. — Впрочем, и себя вы напугали наверняка не меньше.

— Я упала? — с трудом выговорила она, присаживаясь на кушетке. Оболенский кивнул. — Я помню, что мы стояли в зале, потом пели, а потом все… — она повела рукой у лица и закрыла глаза, переводя дыхание. — Только пустота. Я много пропустила?

— Нет, только общее волнение и приступ вашей классной дамы.

— Мадам Наке? — удивилась Вера Дмитриевна и хмуро улыбнулась. — Не думала, что она станет переживать из-за меня, наверняка она испугалась за себя, она не переносит никаких болезней. Спасибо вам, — она снова попыталась вернуть ему ту равнодушную улыбку, которая его так ранила, но сил на притворство не хватило. — Без вас меня бы отнесли в лазарет, а я так не люблю его. Там очень неприятно.

— Рад быть вам полезным. — поклонился Сергей Михайлович, и они замолчали. — Я знаю, каково вам сейчас, — без обиняков решил начать он. Тоцкая резко обернулась. — Я понимаю и вашу боль, и вашу обиду, и разочарование.

— Сергей Михайлович, не надо. — пошатываясь, Вера Дмитриевна постаралась встать и мягко отклонилась от протянутой руки. — Поговорите о чем-нибудь другом.

— Нет, надо. — понимая, что разговор ей неприятен, князь все равно продолжал. — Ведь чем больше вы скрываете это в себе, чем сильнее стараетесь сдержать в себе эту боль, тем больше страдаете, а потом вот и случаются эти обмороки.

— Это всего лишь усталость, — упорно говорила она. — Я только волновалась из-за экзаменов, вот и все.

— Вера Дмитриевна, прошу вас, не надо так говорить со мной. — против его воли в голосе был слышен упрек. — Я был и остаюсь другом вашей семьи, вашим другом, и несмотря на предательство Владимира мое расположение и преданность к вам не меняются. Он поступил ужасно, я не могу найти объяснения этому поступку… — но договорить Сергей Михайлович не смог. Вера Дмитриевна вдруг повернулась к нему; в глазах у нее были слезы.

— Прошу вас, князь! — он замолчал. — Неужели вы не понимаете, что сейчас, когда он так далеко от меня, когда его нет со мной, он больше всего мне любим? — неприкрытое горе было в ее словах, и он едва не отступил от разговора. — Неужели вы, — она хотела продолжить, но закашлялась.

Разумеется, он все это понимал; хоть и горе год за годом постепенно уходило, однако его самолюбие иногда и напоминало о себе, в особенности, когда он засиживался по ночам в кабинете, и портер Дарьи Андреевны будто бы выступал из рамы. У нее всегда был слишком испытывающий взгляд.

— Это пройдет, Вера Дмитриевна, поверьте мне.

— Откуда, — слезы текли по ее щекам, однако Сергей Михайлович вздохнул с облегчением — от этого ей должно было быть легче. — Откуда вам знать об этом? Вам, такому доброму, светлому? Нет, князь. — почти захлебываясь в слезах, она возражала сама себе. — Я знаю, что вы пережили и вынесли много, но об этом?..

Вдруг она замолчала, и в испуге прижала руку к губам.

— Господи, я же говорю, как он! Совсем как он! Простите меня, Сергей Михайлович, — выпалила она, уже успокаиваясь. — Простите меня за такие слова, князь, я не в себе.

— Перестаньте, Вера Дмитриевна, — успокаивал он ее. В коридоре уже слышались торопливые шаги. — Вы не обидели меня, поверьте.

— Я наговорила вам столько неприятного, — уже привычным ему тоном сказала она. — Я вовсе не это хотела говорить, оно вырвалось как-то само.

— И хорошо, — примиряюще улыбнулся Сергей Михайлович. — Теперь вам станет легче, упадет камень с души. Вам только стоит говорить о том, что вас мучает, нельзя это носить в себе.

— Так что же, — глухо сказала она. — Кому вы мне скажете изливать душу? Родителям? Так они страдают не меньше меня, — тяжело выдохнула она и встала, еще чуть пошатываясь, но снова обретая привычную твердость. — И дедушке тоже, пожалуй, нельзя, он только храбрится, а ведь на самом деле у него очень слабое сердце. Дневников я не веду…

— Мне, — перебил ее Сергей Михайлович. — Вы можете рассказывать все мне.

Благодарный взгляд был ему ответом.