Не потерянное детство нахимовцев... Книга

От автора. Аннотация

«Я не влачу за собой шлейф громкого имени, но делаю честь тому, которое ношу» Франсуа Мари Аруэ (Вольтер)

Идея написания автобиографической книги, в которой рассказывается о самом обыкновенном взводе Нахимовского училища, пришла внезапно. Прекрасным поводом для этого послужил сбор нахимовцев 39-го выпуска на его двадцатилетие и грядущий двадцатипятилетний юбилей этого события. Но причиной, как часто случается, было другое. Я давно заметил, что узы дружеских отношений, связывающие выпускников НВМУ, сильнее, чем школьная дружба и товарищество высших учебных заведений, как военных, так и гражданских. Эти узы, как правило, не касаются деловых отношений жизненных хитросплетений и носят чистый, бескорыстный характер времени, когда все проблемы сводились к исправлению неудовлетворительных оценок да возможности сорваться в город в очередное увольнение.

Двадцатилетие 39-го выпуска, июнь 2007 года. Половина списочного состава 43 класса. Слева направо, сидят: К.Рыбалка, И.Яруткин, А.Кретов, Н.Свириденко; стоят: М.Войтик, А.Пархоменко, Л.Суриков, Д.Титов, Г.Курзенев, А.Сафроняк, И.Степанов, А.Бинькис, В.Клименко.

Вот и решил я написать о нашем 43-м классе набора 1985 года. И то сказать, кому другому придет такое в голову? Середина восьмидесятых годов была вовсе не героической, и хотя шла война в Афганистане, но для четырнадцати – пятнадцатилетних ребят она воспринималась как нечто таинственное, романтическое и очень далекое. Время великих потрясений, связанных с назначением на пост Генерального Секретаря ЦК КПСС М.С.Горбачева, было только – только в самом начале. Да и геополитическая обстановка в мире была относительно спокойной. О чем тут можно писать? Пожалуй, не о чем.Сейчас, спустя четверть века, когда мы живем уже в другой стране, объективно оценивая достижения выпускников нашего класса, можно констатировать: обычные ребята, кто-то служит, кто-то ушел в коммерцию, одни богаче, другие живут от получки до получки, многие на виду, некоторые затерялись во времени. Нет среди нас крупнозвездных генералов, членов правительства, героев России. Есть бизнесмены средней руки и скромные труженики своего дела. Все как в 85-м, ничего героического. Но что-то нас тянуло все эти годы друг к другу, наверное, те самые узы дружбы. Именно о нахимовской дружбе эта книга. Так как трудности написания, связанные с малым временным промежутком описываемых событий и желаемым объемом произведения, огрехами памяти из-за давности лет, отсутствием достаточного фотографического материала, я предвидел заранее, была составлена специальная анкета. В ней выпускников 43-го класса просили указать сведения о себе, которые они хотели бы поместить в книгу, с приложением фотографий и, по возможности, воспоминаний о годах, проведенных в Нахимовском училище. Ответственность за рассылку анкет по электронным адресам взял на себя Дмитрий Сабельников, наш нештатный активист-организатор. Тут-то и начались непредвиденные трудности. Несмотря на то, что анкеты были разосланы почти всем выпускникам нашего класса, и даже на то, что после рассылки некоторые созванивались со мной и Димой и клятвенно обещали прислать сведения о себе, фактически этих обещаний никто не выполнил. Так что описание двухгодичного обучения в Нахимовском училище сделано мною, опираясь, в основном, на собственную память. Наверное, что-то было не совсем так, участником каких-то событий я не был и потому ничего о них не написал. Характеристики нахимовцам, командирам, преподавателям, друзьям, а их здесь около пятидесяти, давал исходя из личных критериев оценки. Заранее прошу извинить меня, если кому-то что-то не понравится, я старался быть объективным, а явный негатив скрашивал или вообще опускал. Процесс написания был усложнен еще и тем, что постоянно появлялись дополнительные сведения, фотографии, всплывали какие-то воспоминания, в связи с чем приходилось более сотни раз вносить изменения в написанное, переделывать напечатанное. Я понимаю, что для писателя это обычный процесс, но я не отношу себя к таковым. К тому же, очень не люблю и практически никогда не берусь за дела, выполнение которых ставлю в зависимость не только от себя, но и от других людей. Но все же, я готов переделать книгу еще сто раз, лишь бы приходили сведения, в соответствии с которыми можно вносить поправки, улучшающие достоверность написанного. Качество используемого фотографического материала оставляет желать лучшего, но он имеет неоспоримое преимущество перед самыми распрекрасными снимками тем, что все приведенные здесь фото относятся только к нашему классу, в крайнем случае, выпуску. В этом плане отдельное спасибо хочется сказать Лёне Сурикову, первому и чуть ли не единственному, кто предоставил мне целый диск с фотографиями, сделанными в период 1985 – 2010 годов. Право, имеющихся в моем распоряжении снимков того же периода явно не хватило бы для иллюстрации этой книги. Совсем не представляю процесс работы над рукописью без главного помощника, вдохновителя, советника и лингвиста – моей жены Наташи. Именно она поддерживала меня, когда все валилось из рук, хотелось все бросить. Она, часами просиживая у компьютера, отыскала множество сведений и фотографий, очень пригодившихся в работе. Будучи по специальности культурологом, Наташа исправляла опечатки, ошибки, иногда стилистику готового материала. К концу работы она безошибочно узнавала по фотографиям всех моих однокашников. Также приношу благодарность моему отцу д.т.н. профессору, автору нескольких книг по теории физических полей и истории Службы защиты кораблей Пархоменко Владимиру Николаевичу, главному рецензенту материалов этого опуса на этапе работы. Он делал ценные поправки, добавления, вносил конструктивную корректуру. Большое спасибо моему сыну Кириллу, который, будучи курсантом четвертого курса НУ, по мере сил снабжал меня архивными документами, новыми фотографиями и «горячими» сведениями из училища. И, наконец, особую признательность хочу выразить, упомянутому выше, Леониду Сурикову, взявшему на себя финансирование издания небольшого тиража этой книги. Также благодарю его дочь Лену, которая на этапе контакта автор – спонсор – издатель, часто выступала посредником и курьером. Без них мои благие намерения, даже при условии добросовестного и полного завершения взятых на себя обязательств по написанию книги, так бы и остались лишь намерениями. Моя работа не носит исследовательский характер, не содержит энциклопедических сведений и углубленных экскурсов в историю. Она написана обычным разговорным языком так, как будто я рассказываю кому-то историю своей жизни в Нахимовском училище, параллельно показывая фотоальбом, исписанный комментариями к снимкам.

Александр Пархоменко

Аннотация

В этой книге живым, разговорным языком, автор на примере одного отдельно взятого класса пытается рассказать об условиях жизни и быта нахимовцев 85-го – 87-го годов прошлого века. Период двухгодичного обучения в ЛНВМУ редко описывался авторами книг о Нахимовском училище и воспринимался ими как нечто несерьезное. Автор, описывая события, участником которых был сам, хочет показать, что два года того времени ничем (кроме срока) не отличались от трех, четырех и семилетнего обучения, а может быть были и посложнее, ведь за более короткий срок надо было получить не менее хорошую военно-морскую и общую подготовку. Дружбу же, зародившуюся за эти два года, выпускники пронесли через все последующие события и годы. По характеру изложения книга задумывалась, как иллюстрированный фотоальбом с глубокими текстовыми комментариями. Этим объясняется большое количество фотографического материала и сканированных документов. Книга–альбом, выполненная на автобиографической основе, посвящена нахимовцам 43 класса 39 выпуска и приурочивается к 25-й годовщине этого события. Она предназначена, прежде всего, для прочтения нахимовцами вышеназванного класса, но автор выражает надежду, что книга вызовет живой интерес как у однокашников по выпуску, так и у других читателей.

По вопросам приобретения обращаться лично к автору

Вместо пролога

Вот уже 27 лет я хожу сюда с регулярностью курьерского поезда, и хотя совсем еще не старый человек, ощущаю такое глубокое и давнее родство с этим небесно-голубым зданием, что, невольно, чувствую себя ветераном не только ВС России, но и чуть ли не наполеоновских войн.

Летом 1985 года приходил как кандидат на поступление. Голубоглазый, худенький, маленький четырнадцатилетний мальчишка – я почти месяц ездил с одним из родителей до Горьковской, шел мимо в то время бессрочно ремонтируемой мечети, мимо дворца балерины Кшесинской, где располагался музей Революции, поворачивал направо к пожарной части. Проходил через плац спального корпуса, через КПП, вместе с другими строился во дворе основного здания и с замиранием сердца ждал: не выкрикнут ли мою фамилию. «Пархоменко!» – и я вновь свободен – спи, сколько хочешь, гоняй мяч во дворе, валяй дурака в компаниях друзей – товарищей и многое другое, временно недоступное курсанту Нахимовского училища. Но этот выкрик стал бы и крушением всех надежд и – нет, не позором – стыдом, чувством, пока еще слишком новым для пацана, чтобы на него можно было наплевать. И я все же поступил.

Летом 1998 года приходил как старший брат. В то время был я уже капитан-лейтенантом, а тринадцатилетняя разница в возрасте позволяла мне снисходительно похлопывать по бритой голове Вовки и давать ему назидательные советы. Образ моего брата у меня меньше всего вязался с лихим морским волком (я привык дурачиться с ним в шутливых драках, компьютерных играх, дарил ему игрушки – трансформеры, а он прыгал от радости), но, тем не менее, мы до сих пор служим в одной части, а он уже год как получил капитана-лейтенанта, как я в лето его поступления.

Мой брат Владимир поступил в ЛНВМУ. 1998 год.

В июле 2009 года я вновь стою у недавно отремонтированного синего здания и опять с замиранием сердца жду результатов экзаменов. Уже не своих, но не менее волнительных и важных – Кирилла, моего сына. Как быстро пролетело время. Подобно джиннам арабских сказок, создающих и разрушающих дворцы, годы построили и разрушили мою жизнь, и создали заново, еще более прекрасную и непредсказуемую. Мой голубоглазый, худенький, маленький тринадцатилетний мальчишка, как ты похож на меня того – двадцать четыре года назад. Одно отличие: нервы у тебя, как канаты. Не будет тебе стыдно, если не поступишь, и крушением надежд это не будет – такое время. Да и то сказать – я единственный из своего выпуска, кто отдал сына в НУ, а он даже не спорил, а наоборот выразил согласие.

Кирилл до конца оставался спокоен и временами, казалось, беспечен. В отличие от моих экзаменов, протяженностью около месяца, его проводились в один день. Еще бы, совсем пацанчики, добор в 6-й, 7-й класс – 12 – 13 лет. Он пару раз выходил ко мне и маме, обменивался впечатлениями, смеялся, шутил и так с 9.00 утра до почти 21.00 вечера. Конечно, он поступил. Правда, известно это стало значительно позже, сразу результаты тестирования никто не огласил.

Пархоменко Александр Владимирович. 1985 год

Пархоменко Кирилл Александрович. 2009 год

Я был счастлив и горд за него и за себя и, помнится, мы здорово врезали тогда на радостях с моим отцом Владимиром Николаевичем, собственно с которого все и началось, ведь он закончил Нахимовское на двадцать два года раньше, чем я туда поступил.

Пархоменко Владимир Николаевич. Октябрь 1960 года.

Это только три конкретных ответственейших повода для прихода к легендарной «Авроре». А годы учебы, культпоходы, увольнения и «самокаты». Впоследствии, ношение «посылочек» для брата, потом для сына. Беседы с ротными офицерами и старшинами Кирилла. Двадцатилетие выпуска. Другие юбилеи. Встречи с однокашниками, преподавателями, командирами.

А как здорово, хорошей летней погодой, прогуляться по набережной Большой Невки мимо таких родных лазурных стен, пересечь плац спального корпуса № 2, выйти к бывшему Петровскому универмагу, неторопливо потянуть «Holsten» в садике домика Петра и двинуть мимо ресторана «Кронверк», через Троицкий мост к Марсовому полю. Иногда я фотографирую с моста открывающиеся виды. Нахимовское училище отсюда заслонено домами. Потом я поворачиваюсь спиной к Неве и по Лебяжьей канавке иду к Михайловскому замку, затем по Садовой дохожу до Невского проспекта, сажусь в метро и еду домой.

Я только что видел, а потому твердо уверен, что на слиянии величавой Невы и Большой Невки, рядом с легендарным крейсером, стоит пятиэтажное здание Нахимовского училища. Там учится мой сын. И я еще не раз туда вернусь!

Глава 1. Абитура и подготовка к ней

Когда тебе четырнадцать лет и кроме невыученных уроков других проблем ты не знаешь, очень трудно проснувшись среди ночи, зная, что у тебя еще несколько часов сна до школы, заставить себя встать с постели и отжаться двадцать раз от пола.

Не легко проснуться за час до сигнала будильника и, наскоро умывшись, выбежать с мячом во двор, чтобы успеть минут 40 – 45 «постучать» им в стену трансформаторной будки.

Не просто все время напоминать себе, что надо как можно чаще подходить к привинченному в дверном проеме турнику и пыжиться, тужиться, стараясь подтянуться хотя бы три… хотя бы пять… хотя бы семь, а вот уже и десять раз.

Нелегко солнечным весенним днем, когда снег уже растаял, а лужи успели высохнуть, когда вокруг такие же пацаны гоняют мяч, катаются на велосипедах, играют в «битка» или «попа», собрать тетради и учебники в портфель и поехать через полгорода к репетитору.

Все это и многое другое мне приходилось проделывать в рамках намеченной для себя подготовки к поступлению в Нахимовское училище. Рос я явно не богатырем, и хотя особым дохляком никогда не был, постоянные отиты ушей наводили на мысль, что я подвержен простуде и болезням, а два или полтора раза подтягивания на физкультуре – на мысль, что слабоват. Что касается учебы, то учился я так, как, по моему мнению, и должен учиться нормальный пацан: двоечником и однозначным троечником никогда не был, это говорило о том, что с головой у меня все нормально, не был и отличником, что в свою очередь, свидетельствовало о том, что я не зубрила, не выделываюсь и мне не надо больше всех. «Хорошо» была самой распространенной моей оценкой, впрочем, зачастую я радовался и тройке.

Поведение тоже нельзя было назвать безупречным. Одно время даже, редкий день обходился без записи в дневнике: «Поведение неуд.» Потом меня показательно выпороли ремнем, и я стал заметно осмотрительнее в вопросах дисциплины. Но мои выкрутасы, со временем, не забылись и, когда пришел срок, характеристику для поступления в Нахимовское училище наша классная руководительница накатала мне, прямо скажем, не очень. Пришлось родителям ее корректировать при помощи уговоров и конфет, пока, в конце концов, она не приобрела вид, приведенный на фото внизу (черновик, написанный рукой нашей классной руководительницы Л.С.Мартыновой).

В то время (напомню, что речь идет о 1985 годе) конкурсы в военные училища еще были, ну а в такое как Ленинградское Нахимовское Военно-Морское училище, даже немаленький.

Здоровья, спортивной подготовки и познаний в науках мне явно недоставало, вот и приходилось, по мере собственных сил и финансовых возможностей родителей, «подтягиваться» по всем показателям.

Неожиданно на районной медкомиссии выплыло, что у меня не в порядке лобные пазухи (что-то там забито) и недостаточно острое зрение. Помню расстроенное лицо отца, переводившего взгляд с бланков медицинских показаний на меня и обратно.

– Ладно нос, но зрение то ты где посадил?!

В общем-то, ответ был у него перед глазами: не очень общительный по своей природе, я много времени проводил наедине с самим собой – строил крепости из картона, рисовал комиксы, пробовал что-то сочинять, выучивал наизусть шахматные партии, а главное – читал, читал, читал. По пять – шесть часов в день. Не очень обычное времяпрепровождение для мальчика 8 – 14 лет. И, как результат, второй разряд по шахматам и небольшая близорукость. Но это на «гражданке» она небольшая, для Нахимовского училища я как будто ослеп.

Подготовка к шахматным занятиям в секции. Решаю шахматный этюд, 1984 год.

Проблему с лобными пазухами решили, хоть и не просто, но блестяще: вместо моего рентгеновского снимка подсунули снимок носа моей матери, кстати, единственного приличного носа в районе. Со зрением все обстояло гораздо сложнее и, даже, казалось неразрешимым. Дело в том, что в Нахимовское и Суворовское училища принимались только здоровые мальчики (исключения только подтверждают правила) и, хотя, критерии здоровья могут трактоваться достаточно в широких диапазонах, касаемо зрения все должно было быть четко – 1.00!

Не знаю, сам ли мой отец додумался или кто-то ему подсказал, но он сделал такой «ход конем», что меня, как шахматиста – разрядника, он не перестает восхищать до сих пор. Он написал рапорт на имя Главнокомандующего ВМФ Адмирала Флота Советского Союза Сергея Георгиевича Горшкова, с просьбой о допуске сына к приемным экзаменам с имеющимися у меня незначительными отклонениями остроты зрения. Документ был составлен настолько грамотно, что Главком просто не мог отказать: фраза последнего абзаца «Обязуюсь и впредь принимать активное участи в воспитании сына и вырастить из него достойного офицера нашего Военно-Морского Флота» была не чем иным, как благодарственным «щелчком каблуков» за положительное решение вопроса. Так в жизни четырнадцатилетнего пацана, пока еще и близко не имеющего отношения к флоту, появилась первая официальная бумага, да еще подписанная самым большим его начальником. Не мне судить сумел ли отец сдержать данное всемогущему Главкому слово, но судя по тому, что я ношу форму морского офицера уже двадцать шесть лет и мой четырнадцатилетний сын одел ее почти два года назад – да. А Главкомы, после Сергея Георгиевича, сменялись часто, да и страна уже двадцать лет как другая.

Рапорт, подписанный Главнокомандующим ВМФ Горшковым С.Г.

Возможно, даже вероятно, что, попав в кадры, а потом к начальнику училища на стол, рапорт из обычного листка формата А-4 превратился в некое подобие пропуска не только в приемную комиссию, но и в училище вообще, а резолюция «Допустить к вступительным экзаменам» читалась короче: «Принять!» Не знаю. Но точно знаю, что экзамены я сдавал честно, сам и, по-моему, сдал их неплохо. Немного об этом.

Получив вызов (это было большое дело!) прибыть 11 июля 1985 года для медицинского освидетельствования и сдачи приемных экзаменов, я с удвоенной силой, при постоянном подхлестывании родителей, навалился на спорт и учебу, особое внимание акцентируя в спорте – на подтягивании, в учебе – на алгебре и геометрии.

Говорят, что «перед смертью не надышишься» – ничего подобного, еще как «надышишься». Особенно если есть личная заинтересованность, грамотный наставник, а ты сам проявляешь прилежание и старание. Во всяком случае, за месяц я довел количество подтягиваний до необходимого при сдаче экзамена по физической подготовке, а в математике так поднаторел (спасибо репетитору В.Ф.Попову), что после чтения художественной литературы и шахмат, она стала для меня самым любимым занятием. Я мог часами просиживать над математическими формулами и геометрическими рисунками, выискивая ускользающие закономерности, исписывал детским почерком целые тетрадки, решал алгебраические задачи разными способами и бывал очень доволен, когда, при внешне правильных решениях, получал разные ответы. Потом приставал с ними к школьным преподавателям и далеко не всегда они находили нужное объяснение.

Короче, к экзаменам для поступления в Нахимовское училище я был готов, по крайней мере, мне так казалось. А потому, прибыв в назначенное время по адресу, указанному в вызове, большой робости не испытывал, хотя и попал в совершенно иную, нежели та в которой рос, среду обитания. Все, что происходило в дальнейшем, было для меня настолько ново и происходило так стремительно, что я просто не успевал пугаться и даже удивляться. И еще – до этого мне никогда не приходилось так много и бестолково работать.

Экзамены принимали в городе, хотя у Нахимовского училища есть загородный лагерь, в полутора часах езды электричкой от Финляндского вокзала. Кандидатов понаехало со всей страны (тогда еще СССР): с Севастополя, Чебоксар, Киева, Донецка, Луганска, Калининграда, Свердловска (теперь опять Екатеринбурга), даже Владивостока. Кто-то пустил слух, что вызвано 10000 кандидатов, а набрать надо только три роты, максимум триста шестьдесят человек. Это живо обсуждалось абитуриентами, нервозность то нарастала, то падала. В общем, как при приеме в любое престижное учебное заведение. Но я думаю, что такое количество кандидатов просто негде было бы разместить, да и трудно прокормить. Потом стало известно, что конкурс был примерно четыре человека на место.

Иногородние жили при училище и, хотя, режим у них был щадящий, «армейщина» перла изо всех щелей. Ленинградцев же подряжали на работы по уборке помещений и территории в дневное время, между экзаменами и занятиями. Вечером мы возвращались домой.

Для меня, как я уже сказал, такой распорядок был в новинку и я, наверное, здорово бы выматывался, если бы давали время об этом подумать. Но не успевал я выполнить одно поручение, как тут же следовало другое, потом третье, а потом, глядишь, и домой пора. Может быть, именно поэтому у меня осталось мало воспоминаний об этих днях. Вот одно наиболее яркое.

Среди приезжих выделялся невысокий крепыш с широкими плечами, сбитыми костяшками пальцев и густыми окладистыми усами. Все думали, что это папа привез сына на сдачу экзаменов, но он громко смеялся, бегал, прыгал, одним словом – шалил. Это как-то не вязалось с поведением взрослого человека. И точно! Оказалось кандидат. Просто взросло выглядел. Уж не знаю, кто и почему, но впоследствии, дали ему кличку «немецкий мотоциклист», из-за фамилии, наверное. Называли его так очень редко, только в уважительно-ласкательном наклонении и, в основном, за глаза. Был он, несмотря на малый рост, ужасно могуч и с детства занимался боксом. Так я впервые увидел, ставшего впоследствии моим однокашником по 43-му классу, Мишу Войтика.

Миша Войтик, 1986 год.

Он же. Фото из выпускного альбома

На двадцатилетие выпуска мы сидели в кафе рядом, и он так же весело смеялся и шалил. Он уже не выглядел взросло – нормально, как все. Я догнал его по внешним признакам, а он остался таким же, как тогда, в 85-м, только полысел.

Миша Войтик в кафе, 2007 год.

Миша Войтик и Игорь Степанов, лето 2007 год, дата на фото не правильна.

Сдали физкультуру. Бегал я неплохо, а вот на том, к чему упорно готовился, чуть не споткнулся – подтянулся сколько надо, но засчитали, по-моему, не все (подтягивание должно было быть абсолютно чистым, без дерганий, подгибаний ног и т. п.). Прошли медкомиссию. Я бы обязательно срезался по зрению, но резолюция главкома надежно оберегала мою возможную офицерскую будущность. На алгебре чуть замешкался – аж сам удивился – подготавливая ответ, но потом потянул кончик мысли и быстро размотал весь клубок. Практика вообще труда не составила. Геометрия, физика, русский… Последовательность сдачи я не помню. Экзамены чередовались с работой, работа с занятиями, занятия с построениями.

Почти каждый день нас строили во дворе главного корпуса и какие-то офицеры зачитывали длинные списки с фамилиями. Тех, чью фамилию выкрикивали сегодня, завтра мы в строю уже не обнаруживали. Звучит, как фраза из рассказов Эдгара Аллана По. Я понимаю, как это глупо, но у меня по сей день эти списки ассоциируются с расстрельными, и хотя нам ничего не грозило, кроме отправки обратно домой, под теплое родительское крылышко, всем было страшно. Лично мне – точно.

Второй человек из моего будущего 43-го класса, с которым я познакомился на абитуре – уже лично, а не заочно – был Паша Симонов. Очень скоро после поступления в училище он сменил фамилию на Байдаков и если кто-то, по забывчивости, называл его по старому, он демонстративно не отзывался, причем, это касалось и преподавательского состава. Все вкупе создавало Паше некоторые труднопреодолимые порой барьеры в общении с нахимовцами, а также в объективной оценке его знаний со стороны учителей. Кстати, Павел был весьма толковым и учился очень неплохо. Он не любил тему со сменой фамилий и я упомянул о ней только чтобы не нарушить исторической точности этих заметок и избежать возможной путаницы.

Паша Байдаков 1987 г. (фото из выпускного альбома)

На встрече выпускников. Слева направо: П.Байдаков, Н.Свириденко, Н.Дубровина (преподаватель русского языка и литературы) 2007 г.

Как и Войтик был он невысок и крепок, но не могуч. Зато с лихвой компенсировал это упрямым и неуступчивым характером. В сочетании с тембрональными особенностями голоса, эти качества делали его, порой, весьма забавным, но зная его ершистый характер, подшучивать над ним желающих было не много. Из забавных вспоминается такое наблюдение.

Когда наш 43 класс был уже монолитным коллективом вдруг (по-моему, даже с моей легкой руки) все повально стали увлекаться игрой на гитаре. Точнее сказать – обучением игре на гитаре. Во взводе было несколько человек, неплохо владевших этим инструментом (Константин Рыбалка, Дмитрий Мацепуро, Ваня Дзержинский) и, несмотря на то, что каждый учился сам, как мог, к этим ребятам часто обращались за советом или подсказкой: просили показать аккорды, расставить их над строчками переписанных песен, подстроить инструмент (музыкальный слух был далеко не у всех), научить отбивать ритм по струнам правой рукой и т. п. Как раз о последнем я и хотел рассказать.

На, примерно, сто десять – сто пятнадцать человек роты, приходилось две гитары, да и те частенько изымались офицерами–воспитателями или старшиной роты. По этой причине поиграть «в живую» удавалось не часто и мы придумывали разные способы тренировок в игре без непосредственного задействования инструмента. Например, я разлиновал свою записную книжку по типу грифа гитары – шесть струн, несколько ладов – и при каждом удобном случае примерял на ней различные последовательности аккордов. Так я хотя бы запоминал, как должны стоять пальцы на струнах. Бой же по струнам (ритм движения правой рукой) тренировали на бляхе – латунной или медной пряжке ремня курсантов и матросов. При некоторой доле фантазии можно было допустить, что это струны натянутые над декой (резонатором), а так как бляха застегивалась на поясе, что примерно соответствовало расположению барабана гитары игрока, такое допущение делалось довольно легко, тем более что ничего другого и не оставалось. Очень часто можно было увидеть группу курсантов, стоявших в рекреации, на плацу или в гальюне и обязательно кто-то из них теребил бляху на животе, замысловато перебирая пальцами. Для непосвященного картина была очень даже странная. И если все при этом выглядели дураками в равной степени, то Паша тут несколько выделялся. Будучи по натуре человеком горячим и увлекающимся он, рассказывая какую-нибудь историю и отбивая ритм на бляхе, внезапно отрывал от нее правую руку и принимался яростно жестикулировать ею в воздухе, пытаясь усилить впечатление от рассказа. Так продолжалось от десяти секунд до минуты. Затем он внезапно успокаивался, переставал махать руками и каким-то незаметным, очень мягким, одному ему присущим движением, переходил от воздушной жестикуляции к тренировке боя на бляхе. Это приводило в бурный восторг Егора Новожилова, нахимовца с которым мы очень сдружились во время обучения в ЛНВМУ, а потом и, практически, весь взвод. Многие пытались пародировать Пашу, но это выглядело лишь жалким подобием – он был неподражаем. Конечно, видеть все это стократ смешнее, чем читать в описании, но увы, не кино, не видеозаписи того времени у меня нет, да и в книгу их не вставишь.

В кафе у Нахимовского училища, 2007 год. Справа налево: я, П.Байдаков, М.Войтик, Д.Сабельников.

Встретившись через двадцать лет, я обратил внимание, что Паша, почти не изменившись внешне, стал заметно спокойнее и немногословнее. Временами он напоминал человека, уставшего после суточного дежурства. Невозможно было представить, что он нынешний, образца 2007 года, станет махать руками, рассказывая что-то хрипловатым фальцетом, и вдруг, тем самым мягким незаметным движением, опустит руку вниз и начнет перебирать пальцами чуть выше ширинки. Месяц абитуры пролетел быстро и как-то, несмотря на постоянную загруженность, а может именно благодаря этому, незаметно. Экзамены были сданы, «страшные» построения с выводом из строя проваливших экзамены закончились. Мою фамилию не назвали, а это значило, что я на 90% поступил – оставалась только мандатная комиссия. Слухи о ней ходили самые разные, но, в общем, все сводилось к нескольким позициям: надо знать слова гимна Советского Союза, иметь трудовые мозоли на руках и уметь четко ответить по какой, собственно, причине ты выбрал нелегкий путь военно-морского офицера (предполагалось, что, поступив в Нахимовское училище, курсант дотянет до офицерских погон).

К тому моменту, когда подошла моя очередь проходить мандатную комиссию, она уже шла три или четыре дня. Все, успешно ответившие на каверзные вопросы командования и замполита, были отпущены домой (я имею в виду ленинградцев и тех, кто жил у родственников) и имели возможность отдохнуть несколько дней перед лагерной сменой (о ней ниже). Я, естественно, надеялся так же на небольшой отдых после комиссии. Хотелось нормально выспаться, поделиться впечатлениями со школьными друзьями, обговорить дальнейшее с родителями, да просто осознать, что ты пережил такой важный и нелегкий месяц, прошел все испытания, все сдал, все сделал как надо и поступил-таки в Нахимовское училище. Но такой возможности мне не дали.

После успешного прохождения мандатной комиссии (29 июля 1985 года), вместо долгожданного «глотка свободы», меня отправили в училищную парикмахерскую, где за две минуты обрили наголо, затем отвели в кубрик второго спального корпуса, выдали робу (рабочую одежду), ботинки – ужас, который мы называли, в зависимости от дизайна, гады или прогары, и показали койку, на которой я буду спать. Я только и успел, проходя через плац, помахать рукой папе и маме. Правда, после того, как вопрос с обмундированием и моим местом в кубрике, был решен, я вышел на улицу к родителям и мы немного поговорили и сфотографировались.

Койки в кубрике были металлические, с панцирной сеткой, одноярусные. Тогда я даже представления не имел, что они могут быть двух, а в некоторых случаях и трехъярусные. Моим соседом оказался плотный, с квадратным торсом, парень, моего примерно роста. Удивительно, но на протяжении всей моей жизни, люди с которыми я близко сходился, были, за редким исключением, такими же невысокими.

После прохождения мандатной комиссии. Я и мои родители. Лето 1985 года.

Я хоть по натуре замкнут и всегда отдавал предпочтение спокойному одиночеству перед шумной компанией, но все же достаточно коммуникабелен, а потому, порою сам того не желая, легко схожусь с людьми. Эти полезные качества особенно наглядно проявились в более зрелом возрасте, когда я после развода с первой женой остался один.

Так, слово за слово, мы и познакомились. Звали моего нового товарища Алексей Поляков (нахимовские клички Пшек, Шпек). Приехал он из Свердловска, а жил у дяди и тети в Кронштадте. Не помню только – все время жил или только на выходные ездил? Быстро нашлись точки соприкосновения, общие темы и интересы. До поступление в Нахимовское училище он занимался борьбой, а я увлекался модным в то время карате. Собственно, с увлечения боевыми искусствами и началась наша долгая дружба, которая продолжается до сих пор, несмотря на то, что он сейчас успешный бизнесмен в Екатеринбурге, а я до сих пор нищий военный моряк в Питере.

Я давно заметил, что нестандартным образом мышления, а порою и поведения, представляю интерес для людей, с которыми общаюсь чуть больше, чем на уровне «здрасте - здрасте». Я близко сходился со многими людьми, но так уж выходило, что рано или поздно мы переставали общаться и причиной тому были не ссоры и разногласия, а предвнесенные обстоятельства: разъезжались по разным городам и общение потихоньку сходило на нет, терялась общность интересов – мои «временные» друзья брали очередной карьерный барьер и переходили на другой, более высокий, как они считали, уровень или просто богатели, и я уже не мог угнаться за их уровнем жизни и сам терял к ним интерес.

Я и Алексей Поляков у меня дома, июнь 2010 г. Леша приехал ко мне на свадьбу и привез несколько сотен экземпляров моего второго сборника стихов.

Так, к тридцати пяти годам, у меня остался один единственный друг – Семенов Дмитрий (родились мы с разницей в год в одной квартире на улице Марата, а в бытность мою нахимовцем второго курса он каждый четверг навещал меня и приносил мне чего-нибудь пожевать). Но тут вдруг внезапно вновь проявился Леша Поляков. За довольно длительный период, на котором ни я, ни другие нахимовцы не имели о нем никаких сведений, он успел жениться, обзавестись двумя детьми, просидеть по ложному обвинению девять месяцев в тюрьме и пережить инфаркт. Он не растерял привязанности к друзьям своей юности вообще и ко мне в частности. Вот уже несколько лет, как он возобновил прилеты в Питер, останавливается то у меня, то у Лени Сурикова (о нем позже), то у родственников в Кронштадте. В июне 2010 года он прилетал ко мне на свадьбу, где вместе с Леней представлял моих однокашников по Нахимовскому училищу. Так что мы, по-прежнему, с ним друзья и нашей дружбы не разрушили ни расстояние, ни время, ни социальное положение в обществе.

А.Поляков и Л.Суриков на моей свадьбе, 18 июня 2010 года.

В кругу нахимовских друзей на свадьбе. Слева направо: А.Поляков, А.Пархоменко, Л.Суриков.

18 июня 2010 года.

– Наверное, Леша нравился девочкам, – сказала мне моя супруга, рассматривая его фотографию в альбоме. – Хотя все твои однокашники с годами стали только симпатичнее. От них веет какой-то мужской силой, не то, что от моих сверстников. (Моя жена Наталия, младше меня на двенадцать лет).

Алексей Поляков. Фото из выпускного альбома, 1987 год.

Приятно слышать такое и про себя, и про тех, с кем бок обок делил радости и невзгоды в тот период жизни, когда только - только формируется характер, взгляды на жизнь и когда завязываются дружеские отношения, которые длятся не годами и десятилетиями, а, возможно, всю жизнь.

Но вернемся к моменту нашего знакомства. Абитура закончилась и мы, счастливчики, сдавшие все экзамены и зачисленные в списки нахимовцев, готовились к следующему серьезному испытанию – первой лагерной смене. Вообще-то, в армии и на флоте это всегда называлось КМБ – курс молодого бойца.

Глава 2. Первая лагерная смена. КМБ.

Проторчав еще пару дней в городе, где мы продолжали заниматься различными приборками помещений и прилегающей территории, только уже без домашних ночевок и подготовки к экзаменам, а также строевыми занятиями, нам объявили, что мы отбываем на месяц в лагерь ЛНВМУ.

Я у дверей второго спального корпуса. Только надел выданную робу.

Утром, после завтрака, нас переодели в форму № 3, потом долго строили, считали, перестраивали и опять считали. Наконец, походной колонне более чем в триста человек отдали команду начать движение в сторону Финляндского вокзала. Мимо «Авроры», стоявшей рядом с Нахимовским училищем не одно десятилетие, пройти не удалось: к тому моменту ее отбуксировали на капитальный ремонт. Надо заметить, что для нас это была большая удача так как, по укоренившейся традиции, питоны НУ не только делали на корабле приборку, но даже несли вахту. Ремонт легендарного крейсера длился более двух лет и пришелся как раз на наше обучение в системе.

Через Сампсониевский мост шли не в ногу. При движении колонны через мосты давалась специальная команда, так и звучавшая: «Идти не в ногу». Рассказывали, что еще при царизме, кавалерийский эскадрон, при переходе через мост, вошел в резонанс с колебательными движениями моста, в результате чего тот был разрушен. Погибли люди. Этот цепной мост через реку Фонтанку, построенный в 1824 – 1826 годах по проекту инженеров В.К.Треттера и В.А.Христионовича (сфинксов изготовил скульптор П.П.Соколов) и получивший название Египетский, рухнул 20 января 1905 года, когда на него вступил эскадрон гвардейской кавалерии. Эксперты установили, что причиной аварии было наличие раковин в одной из несущих цепей моста и действие резонансных колебаний, возникших от движения конницы. Последствиями этого случая стал запрет на движение по мостам в ногу.

Разборка рухнувшего Египетского моста. Фото 20 января 1905 года.

Далее проследовали мимо Военно-Медицинской Академии, по улице Боткина и вышли к Финбану. На платформу прошли не через кассы и залы ожидания, а через какую-то калитку в заборе, ограждающим пути. Пришли, как водится в ВМФ, заранее и долго рассаживались по вагонам. Наконец, я помахал пришедшим меня проводить родителям из окна вагона, и поезд медленно начал набирать скорость, унося меня, как оказалось, в совершенно новую, полную трудностей, непростых решений, а начиная с середины 90-х годов – несправедливостей и разочарований, жизнь.

Впоследствии, особенно в последние годы моей службы, мне стало казаться, что я тогда сел не в тот поезд. Но когда я представлял себе, что в моей жизни не будет тех двух лет, того 43 класса, лагеря, УК «Перекоп», ленинградского и московского парада, я отчетливо понимал, что поезд был тот, просто часто сменявшиеся «машинисты» становились все менее компетентными и увлеченными, зато более жадными и ненасытными. А может у руля и вовсе засели враги.

Моя мать - Лариса Леонидовна, отец - Владимир Николаевич и я провожаем Вову в лагерь Нахимовского училища с Финляндского вокзала, лето 1998 года.

Через полтора часа мы были на станции Каннельярви. Еще на абитуре среди будущих курсантов ходили слухи, что от станции до лагеря нахимовцы, по бытующей практике, идут маршем, в пешем строю. Надо сказать, что меня, четырнадцатилетнего паренька, перспектива десяти-километрового перехода несколько пугала. Это сейчас я, взрослый человек, люблю совершать восьми – десяти километровые прогулки, но не спеша, потягивая пивко или лимонад, хрустя сочными яблоками и любуясь красотами родного города. А тогда такой поход был для меня чем-то вроде полета в космос. Честно говоря, и не верилось, что нас отправят пешком, но именно так и случилось. На станции нас несколько раз пересчитали, построили повзводно, в колонну по три, и скомандовали: «Шагом марш!»

Было довольно жарко, вещмешки лямками натирали плохо тренированные плечи. Одно дело неспешная прогулка по лесной просеке и совсем другое – следование к месту назначения в строю. Но нас выручил дождь. Весь день сильно парило и, наконец, хлынул настоящий ливень. Добрую половину пути мы уже прошли, но зато остаток проехали на автобусах, что было весьма кстати.

Лагерь располагался на берегу озера с одноименным названием – Нахимовское и занимал территорию (по моим оценкам) в несколько гектаров. На ней располагались три длинных одноэтажных барака для размещения личного состава, столовая – такой же барак, только с кухней, ангар, оборудованный для демонстрации кинофильмов по праздникам и несколько домиков для проживания командного состава. Имелось также футбольное поле и спортивная площадка с турником, брусьями, гирями и т. п. Вокруг поля замыкалась овалом широкая гаревая дорожка для бега. Физической подготовке в Нахимовском училище всегда уделялось очень большое внимание.

На берегу Нахимовского озера был оборудован причал, в десяти метрах от воды, вверх дном, стоял целый «парк» шестивесельных ялов. Чуть глубже располагался ангар, где они «зимовали». Имелся даже какой-то катер и что-то еще. Гребля на ялах была, чуть ли не основным занятием на лагерной практике, так как сочетала в себе сразу два учебных предмета – военно-морскую и физическую подготовку. И опять же, мы – будущие морские офицеры, где еще себя и показывать, как не летом на озере.

Еще до Нахимовского училища, а после поступления особенно, я очень увлекался спортом. Чем только не занимался: рукопашным боем, культуризмом, тяжелой атлетикой, гирями, на турнике крутился, как обезьяна, позже – плаванием, но вот греблю терпеть не мог. Не обладая богатырским телосложением (весил при поступлении всего 57 килограмм) и роста, будучи небольшого (в 1985 году – 167 см), я вряд ли мог рассчитывать добиться больших успехов в этом военно-прикладном виде спорта. Но, несмотря на это, меня сажали даже загребным. Естественно, я все портил. Тогда меня стали использовать, как впередсмотрящего и, сидя на носу шлюпки, я чувствовал себя бесполезным балластом. В общем, не нравилась мне гребля, даже несмотря на то, что за сломанное при гребке от великого усердия весло, обещали отпуск, чуть ли не на десять суток. (Для справки: за два года обучения я подрос на пять сантиметров и прибавил пятнадцать килограммов веса – пятнадцать килограммов стальных мышц, ни капли жира. Такой вес, ± 4 – 5 кг, я держал последующие двадцать четыре года и лишь в тридцать девять, после второй женитьбы, резко прибавил десять килограмм).

В лагере на берегу Нахимовского озера. Вова поступил. 1998 год.

Так пирс нахимовского лагеря выглядел летом 2011 года.

В гребле, в основном, отличались рослые, с большой мышечной массой нахимовцы, такие как Сергей Луговской и Гера Курзенев. Глядя на них можно было поверить, что сломанное при гребле весло – это не сказка, не замануха для работы с максимально полной отдачей, а вполне реальное дело.

Сергей Луговской (фото из выпускного альбома).

Гера Курзенев (фото из выпускного альбома).

Имелось и небольшое подсобное хозяйство, где воспитанники в сезон собирали ягоды, окапывали грядки и т. п. Куда девался возделываемый нами урожай, я не знаю, во всяком случае, если он и появлялся на наших столах в столовой, то происходило это без меня.

Первым нашим офицером – воспитателем был капитан 3 ранга Язеп Язепович Клементович. Кто и как только не коверкал его ФИО. И Юзеф Юзефович, и Язеф Язефович, и Клемантович. Про его национальность ходили столь же неоднозначные слухи: то он прибалт, то поляк, то болгарин, но здесь, хотя бы, все сходились в одном – он не русский. Сам он ничего не опровергал, не пояснял, но и не с чем не соглашался. Язеп вообще плохо говорил по-русски и его тирады типа: «Зайти рота, шинель, вешалка, начать самоподготовка!» были, пожалуй, одними из самых понятных. Был несколько полноват, но чертовски здоров и добродушен. Носил значок «Мастер спорта». Он постоянно улыбался и даже тогда когда нас наказывал, создавалось впечатление, что он мило шутит.

Курсанты его любили и когда к нам заглядывали бывшие выпускники ЛНВМУ, они всегда рассказывали про него забавные истории, и только подчеркнуто в уважительном наклонении. Если по каким-то причинам им не удавалось встретиться с ним лично, они писали на классной доске небольшие приветственные послания со словами уважения и благодарности. Я думаю, Язепу было приятно читать их. Этот человек и занимался нашим воспитанием весь первый год обучения.

Капитан 3 ранга Я.Я.Клементович, 1984 – 1985 гг.

Помимо занятий физической подготовкой (ФП), военно-морской подготовкой (ВМП), общевоинскими уставами (ОВУ), оружием массового поражения (ОМП), строевой подготовкой и рядом других военно-прикладных предметов, мы, как все военнослужащие, несли наряды: дежурство по роте, дневальство, караульная служба, наряды на КПП, дежурство на пирсе, камбузный наряд.

Наряд на камбуз – это вообще было круто. Конечно, за сутки, которое длилось дежурство, ты выматывался так, что, сменившись, «без задних ног» падал в койку и без сновидений дрых до подъема. Зато все дежурство у тебя был постоянный доступ к продуктам питания, а наши растущие организмы постоянно требовали дополнительной дозаправки, и вовсе не потому, что нас мало кормили – кормили, может, и не так вкусно, как дома, но калорийность порций была рассчитана с запасом, – а потому, что в таком юном возрасте нагрузки были очень большими. Так что, несмотря на трудную и грязную работу, у тебя всегда был лишний кусок мяса, рыбы и буханка мягкого ноздреватого хлеба. За этим последним нахимовцы всегда охотились и, если на камбузе дежурил не твой взвод, и тебе не удавалось урвать у камбузного наряда полбуханки свеженького хлебца, то его просто экономили с обеда и ужина, чтобы, натерев солью, съесть перед отбоем. Почему-то именно тогда больше всего хотелось есть. Так что те, кто не очень страдал от голода, в камбузный наряд не стремились, а те, кто поесть любил, были всегда рады в него заступить.

Главные ворота КПП № 1, лето 1985 года.

Я не помню уже, в чем заключалась наша караульная служба, по-моему, мы просто стояли на контрольно – пропускных постах (КПП). Было их два – основной, через который собственно проходили офицеры, мичмана, нахимовцы и приезжавшие навестить их родители, и запасной, ведший куда-то в лес. На основном был оборудован нормальный пост: деревянная будка со всем необходимым, а также средства связи с караульным помещением, и на нем несли дежурство несколько человек; на запасном стоял просто врытый в землю столб – зонтик с приколоченной телефонной трубкой, под которым по два часа поочередно скучали дежурившие курсанты.

Главные ворота КПП № 1, лето 2011 года.

Свободная от вахты смена отдыхала в караульном помещении – небольшом одноэтажном домике посередине лагеря. Вспоминается такой случай.

Закончив очередную смену на КПП, я вернулся в караулку. Спать, как не странно, не хотелось, впрочем, был день. Мы сели играть в шахматы. Когда очередная партия подходила к концу, внезапно открылась дверь, и в комнату вошел начальник училища контр-адмирал Столяров Лев Николаевич. Насколько я могу судить, у всех поколений нахимовцев, при которых Лев Николаевич командовал училищем, а это более десяти лет, он пользовался безоговорочным уважением и даже любовью. Не был в этом смысле исключением и наш набор. Воспитанники любовно называли его СЛОН (акроним из букв ФИО), да и статью он напоминал это могучее животное.

(СПРАВКА. Столяров Лев Николаевич родился 2 января 1930 года в селе Гремучий ключ, ныне в черте г. Калуги. Русский. Контр-адмирал (07.05.1980). Герой Советского Союза (23.05.1966).

В Военно-Морском Флоте с 1949 года. С июля 1959 года начал службу на атомных подводных лодках Северного флота. С сентября 1965 года по июль 1966 года командовал АПЛ «К-133».

Герой Советского Союза контр-адмирал Столяров Л.Н.

Капитан 3 ранга Столяров Л.Н. у перископа.

«К-133» подлежала переводу на Тихоокеанский флот одним из южных маршрутов. В составе тактической группы «К-133» совместно с «К-116» со 2 февраля по 26 марта 1966 года впервые в истории отечественного флота совершила трансокеанский межфлотский переход с Северного на Тихоокеанский флот вокруг Южной Америки через пролив Дрейка.

Из наградного листа: «…Совершенный переход позволил получить исключительно важные научные данные по вопросам использования подводных лодок и ракетного оружия в любых районах Мирового океана, а также по гидрометеорологической обстановке и наиболее экономическим режимам плавания».

За успешное выполнение специального задания и проявленные при этом мужество и отвагу Указом Президиума Верховного Совета СССР капитану 2 ранга Л.Н.Столярову было присвоено звание Героя Советского Союза.

Начальником Нахимовского училища Лев Николаевич стал в январе 1979 года и руководил им до сентября 1990 года. Из аттестации 1989 года: «Училищем руководит уверенно, пользуется большим авторитетом и любовью у воспитанников – нахимовцев. Хороший педагог, умело использует свою богатую морскую практику для воспитания любви к морской службе, обладает для этого хорошими методическими данными и личным опытом образцовой службы. Уставную требовательность к воспитанникам сочетает с отцовской заботой об их быте, хорошо знает настроение обучаемых, у воспитанников к нему доверительное отношение».

С сентября 1990 года в запасе.

Награжден орденами Ленина (1966), Красной звезды (1984), «За службу Родине в Вооруженных силах СССР» III степени (1975), медалями.

Умер 28 февраля 1992 года в Санкт-Петербурге. Похоронен на гражданском кладбище поселка «Победа» Выборгского района Ленинградской области).

Могила Героя Советского Союза контр-адмирала Столярова Л.Н., лето 2011 года.

Нахимовец Пархоменко К.А. на могиле Столярова Л.Н., июнь 2011 года.

Подали команду «Смирно!», мы вскочили и вытянулись по струнке. СЛОН демократично предложил нам сесть и, увидев шахматную доску, выразил желание сыграть со мной партийку. Сели. Играл Лев Николаевич неплохо, но я имел вполне официальный второй взрослый разряд, а в любительских соревнованиях, бывало, выигрывал и у кандидатов в мастера. Так что первую партию у не знавшего этого начальника училища я выиграл быстро и без особого труда. Было видно, что его это несколько задело, и он предложил матч – реванш. Я, естественно, согласился – когда еще получишь удовольствие, обыгрывая Героя Советского Союза. В безнадежном для Льва Николаевича положении я предложил ничью. Он оценил мой поступок, улыбнулся, пожал мне руку и сказал в шутку: «Согласен. Повезло тебе, а то б я сейчас…»

Слева направо: Я, Л.Н.Столяров (начальник ЛНВМУ), Костя Рыбалка, В.Петрухин.

Больше я, за два года обучения, ни разу не удостоился такой чести. Не потому, что он обиделся, а просто пути рядового воспитанника редко пересекаются с путями начальника училища, только если воспитанник хулиган, да и тогда они пересекаются лишь однажды – перед отчислением. Как я использовал свой единственный раз, мне понравилось больше. Кстати, на КМБ мне удалось дважды, в компании с одноклассниками, сфотографироваться с прославленным контр-адмиралом.

Особое место среди военно-прикладных предметов, которым нас учили, занимала физическая подготовка (ФП). До того, как попасть в лагерь НУ, мне казалось, что утренней гимнастики, трех – четырех подходов к турнику за день и нескольких десятков отжиманий от пола вполне достаточно, чтобы на вопрос: «Занимаетесь ли вы спортом?» гордо отвечать: «Да!» Я быстро в этом разубедился, когда на утренней физзарядке вместо ленивого помахивания руками, наклонов и приседаний, нам сходу закатили кросс километра в четыре. (Впоследствии, мне много приходилось бегать: на зарядке, на ФП, по тревогам, на зачетах и соревнованиях – все через силу. Это не прибавило мне любви к скоростному передвижению не на короткие, не на длинные дистанции, но форму помогало поддерживать самую, что ни на есть, спортивную. В высшем училище, на утренней зарядке, командиры отделений и заместители командиров взводов (курсанты старших курсов), устраивали нам забеги на выживание, когда они поочередно бежали километровые отрезки пути с максимальной скоростью, менялись, а мы таким темпом мчались все пять километров).

На занятиях по ФП, помимо такого же кросса вначале урока, нам «заряжали» еще парочку километров в конце. В промежутке между ними мы, без малого два часа, подтягивались, отжимались на брусьях, делали подъемы переворотом, выходы силой, жали штангу от груди, поднимали гири, метали гранаты на дальность, «качали» пресс, тренировали поэлементно прохождение полосы препятствий и, конечно, разучивали комплексы спортивных упражнений № 1 и № 2. Они входили в программу выступлений воспитанников на день посвящения в нахимовцы – своеобразная присяга, для тех, кто выдержит КМБ и не убежит. Дело в следующем: несмотря на то, что нагрузки на курсантов Нахимовского училища ничем не отличались от тех, что ложились на плечи курсантов высших училищ, годы, проведенные в НУ, в срок службы не засчитывались. Присягу нахимовцы не принимали, а мероприятие, приравненное к ней, называлось посвящением в нахимовцы. Так вот, помимо кросса на зарядке, а исключения делались только в те дни, когда шел сильный дождь, такие занятия по ФП проводились не реже трех раз в неделю. Чего и удивляться, что к концу обучения, я прибавил пятнадцать килограмм мышц, а на первом курсе училища им. Ф.Э.Дзержинского выполнил без особых тренировок и усилий нормативы первого разряда по прохождению полосы препятствий и по гиревому спорту. В разрядные нормативы я укладывался и по некоторым другим видам спортивных состязаний.

Иногда практиковались расслабляющие занятия, когда нам разрешали погонять мяч. Впрочем, конкретно на занятиях по физической подготовке, такое случалось не так часто, и игра в футбол носила скорее факультативный характер. Приходилось упрашивать мичманов и офицеров разрешить нам побегать час – полтора на поле, а когда на чаше весов лежат такие мероприятия, как уборка территории и игра в футбол, последнее далеко не всегда оказывается весомее.

Леня Суриков и Егор Новожилов на занятиях по физической подготовке, 1985 год.

Я лет с девяти гонял мяч во дворе, а активно интересоваться футболом и играть за школьный класс начал с 1982 года. Особо не преувеличивая, могу сказать, что играл я неплохо, и хоть мало разбирался в тактических построениях, но обладал приличным дриблингом и индивидуальной техникой. В лагере я играл в нападении и даже забивал голы за класс, за роту и за сборную училища.

Конечно, среди такого количества нахимовцев было немало мастеров и похлеще меня. Например, из нашего взвода очень хорошо играл Костя Рыбалка, а наш с ним тандем в нападении ломал любые оборонительные порядки. Помимо классной игры в футбол, Костя обладал приятным звонким голосом и хорошо играл на гитаре. Красивый до смазливости, спортивный, веселый, он нравился всем и обладал безусловным авторитетом в классе, хотя не выделялся ни ростом, как Леня Суриков, Сергей Луговской, Коля Мамонтов, ни статью, как Гера Курзенев или Андрей Тащан, ни умением квалифицированно набить физиономию, как я или Леша Поляков.

После окончания Нахимовского училища Костя, как и я, был распределен во ВВМИоЛУ имени Ф.Э.Дзержинского и некоторое время мы продолжали учиться вместе. Я даже был у него на свадьбе, а женился он одним из первых нахимовцев 39 выпуска. Я уже не помню почему, но, видимо, была причина и он отчислился. Дослужив в армии, он вернулся в Ленинград и, придя в училище, делился со мной впечатлениями после возвращения:

– Представляешь, Саня, приезжаю домой к Юле (его жена), а там сидит какой-то жлоб. Она мне говорит: «Костя, познакомься – это мой друг Андрей». На хер мне нужен этот друг!

Но это не повлияло на семейные отношения в семье Рыбалка.

Костя Рыбалка (фото из выпускного альбома)

Костя Рыбалка и Витя Подчиненков, 1986 год.

Мы часто виделись с Костей в последние шесть – восемь лет. Внешне, в отличии от М.Войтика и П.Байдакова, он изменился: погрузнел, «отпустил» второй подбородок, но внутренне остался таким же, каким был двадцать пять лет назад – веселым и всеми любимым. Работает на Мебельном производстве.

Костя Рыбалка с женой Юлей и дочкой Надеждой, 2009 год.

Еще один аспект лагерного обучения – строевая подготовка. Это было нечто! Чего мы только на ней не отрабатывали: и одиночную строевую подготовку, когда высоко поднятую ногу держишь вытянутой вперед и лишь под удар барабана резко опускаешь на землю, тут же вытягивая вторую; и медленное подтягивание не опорной ноги к опорной, с резким «вышагиванием» вперед и вниз со щелчком каблука под удар барабана, и повороты на месте при ходьбе, по одиночке и в строю. Маршировали колоннами, шеренгами, повзводно, поротно, с песней и без, учились правильно перестраиваться, выходить из строя, рапортовать.

Доходило до смешного: для выправки осанки преподаватель отводил сутулящемуся курсанту согнутые в локтях руки назад и межу локтевым сгибом и поясницей вставлял швабру. Так и маршировали все занятие – со шваброй. Уже в высшем училище проходил службу курсант А.Б. При ходьбе строевым шагом он все время норовил при шаге правой ногой поднять на уровень груди одноименную руку, т. е. с правой – правую, с левой – левую. Ну, немножко раскоординирован был. Его так за это «долбали», что я и через полвека помню эту комедию. А что говорить о нескольких годах обучения в училище, когда то ли на четвертом, то ли на пятом курсе заставили нас заполнять какой-то тест. Заполнять его надо было от своего имени, но, почему-то, на других. Был там вопрос и о координации, предполагавший несколько вариантов ответа. Хотел бы я посмотреть на лица подводящих итоги тестирования специалистов, когда они чуть ли не в каждой анкете на А.Б. неизменно видели галочку напротив четвертого варианта: «Не может передвигаться без посторонней помощи». Там даже какая-то комиссия приехала посмотреть на это чудо.

На тот момент нам казалось, что глупее, а от этого более утомительнее, чем на самом деле, занятия нет. Потом, конечно, привыкли, а когда стали готовиться к параду, пришло понимание, как бережно с нами обращались на КМБ.

В общем и целом, наша жизнь протекала строго в рамках разработанного распорядка: подъем, зарядка, умывание, приборка, завтрак, занятия, обед, опять занятия, опять приборка, самоподготовка, умывание, отбой. Где-то между этими мероприятиями притаилось небольшое количество свободного времени, используемого нахимовцами для написания писем домой, для спортивных игр, да просто для того, чтобы поваляться на траве и поговорить на отвлеченные темы или помечтать о первом увольнении в город. И хотя слово увольнение еще не вошло прочно в наш лексикон, мы уже постоянно думали о том, как его проведем.

43 класс в период лагерной практики (карасевка), 1985 год.

Помимо нескольких обычных каждодневных приборок, называемых малыми, по выходным дням проводились большие приборки. Если на малых приборках все сводилось к банальному подметанию и выносу мусора иногда с элементами влажной уборки, то на большой – комплекс мероприятий был значительно расширен. Надо начать с того, что за каждым нахимовцем или несколькими нахимовцами был закреплен свой объект приборки. В этом плане кому-то повезло больше, кому-то меньше. Да и от погодных условий многое зависело. Например, если на улице солнечная теплая погода, то собирать опавшие сучья и ветки в лесу и на берегу озера, где можно и поспать на мягкой травке полчасика, значительно приятнее, чем драить палубу в душном кубрике, а затем натирать ее вонючей мастикой. И наоборот, если на улице дождь и холодно – лучше все-таки работать под крышей, в тепле. Так вот, по выходным мы подметали, драили и натирали палубу в кубрике, мыли окна, вытирали пыль и не только с легкодоступных мест, но даже с плафонов, подвешенных на четырехметровой высоте. Голяками (жесткий веник, метла без палки) выметали плац и дорожки, красили заборчики и бордюры, капали дренажные канавки, вывозили на свалку мусор, собирали опавшую листву и сучья в лесу, драили пирс и ялы, работали на приусадебных участках. Заступить в наряд в день большой приборки было большой удачей, так как дежурная служба освобождалась от выполнения повседневных обязанностей, а значит и от работ на приборке.

На большой приборке. Слева направо: С.Климов, С.Луговской, В.Подчиненков, К.Рыбалка, я.

Фотография неважная, но участники событий себя узнают.

Но выходные дни были примечательны не только масштабностью работ, но и тем, что по субботам – воскресеньям демонстрировались художественные фильмы. Недоступность таких, казалось бы, обыденных вещей, как просмотр телепередач, делала их порой такими желанными, что реализация этих желаний превращалась в праздник. Вообще-то, в роте имелся телевизор, в Ленинской комнате, но на просмотр его не хватало ни сил, ни времени, да и каждый раз надо было подолгу выпрашивать разрешение у старшины роты мичмана Миняева Сергея Ивановича или обеспечивающего офицера, и далеко не всегда такое разрешение давалось. Не стоило и заморачиваться. Фильмы, демонстрируемые в ангаре, переоборудованном под киносалон, позволяли с интересом провести так неторопливо тянущееся воскресное время.

Еще по выходным проводились соревнования по различным видам единоборств. Я лично принимал участие только в футбольных состязаниях. Проводимые матчи наших внутренних чемпионатов приходились и на будни, но большинство их, все-таки, выпадало на субботу и воскресенье. Что касается других спортивных упражнений, то меня интересовали исключительно силовые виды спорта – турник, гири, штанга и рукопашный бой. Всем этим я и начал потихонечку заниматься в лагере, в основном в выходные дни. Неизменным моим товарищем и партнером был Леша Поляков. Тогда я еще не знал, что мы станем друзьями и на протяжении семи лет так и будем заниматься вместе, накачивая силу и оттачивая технику, но об этом позже.

Соревнования по перетягиванию каната с участием 43 класса.

И, конечно, главным событием выходных дней, было то, что по воскресным дням, родным и близким разрешалось навещать воспитанников. Каждый, понятно, ждал своих родителей, бабушку, дедушку, тетю, дядю, брата и т. д. Но и приезд чужих, тоже сулил определенные приятности. Дело в том, что на встрече с родственниками все привозимые гостинцы не съедались и курсанты тащили в роту туго набитые съестными припасами полиэтиленовые пакеты. Съесть их надо было быстро, так как они могли испортиться и гостинцы раздавались нахимовцам, в эти выходные обделенным вниманием родителей, кому больше, кому меньше – в зависимости от теплоты взаимоотношений.

Где-то в середине лагерной смены и ко мне приехали мама и папа. Кто не служил, вряд ли поймет, что такое домашняя еда для военного на КМБ. Когда ты каждый день распихиваешь кусочки сэкономленного хлеба по карманам, чтобы съесть перед отбоем, то простая жареная куриная ножка с вареной картошкой и куском арбуза, превращается в роскошный пир. А сколько радости испытываешь, видя такие родные лица родителей (в четырнадцать лет у меня еще не было девушки и, понятно, жены). Хотелось не только есть, но и рассказать обо всем, что произошло за эти две или три недели, о всех трудностях, которые ты перенес и всех «приколах», в которых принял участие. Разглагольствовать с набитым ртом не очень удобно, но это ничего. Не менее интересно послушать о той жизни, из которой был вырван, казалось, не два десятка дней, а два десятка лет назад.

Приезд родителей в лагерь. Слева направо: моя мама – Лариса Леонидовна, я, Дима Горячев, Алексей Дмитриевич, мой папа – Владимир Николаевич.

В лагере мои родители познакомились с четой Горячевых – Любовью Александровной и Алексеем Дмитриевичем. Их сын Дима при поступлении был зачислен в пятую роту. Вот уж кто действительно хорошо играл в футбол, так это он. Нынешний разрекламированный Аршавин очень напоминает мне того Диму Горячева. Что интересно – пока мы учились в Нахимовском, то, пусть не очень плотно, но общались с Димой, а потом наши пути разошлись настолько, что при редких встречах, я безошибочно его не узнавал. А вот с его родителями все наоборот, подружившись с моими, они часто приезжали в гости к нам и приглашали к себе. С этими приятными и интеллигентными людьми я контактировал всю свою жизнь и продолжаю делать это по сей день, правда, сейчас значительно реже.

Но все хорошее кончается быстро. Закончилась курица, котлеты, арбуз, компоты и другие вкусности, а для человека в моем положении – деликатесы, закончилось время посещения и я, распрощавшись с родителями, потащил мешок с остатками трапезы в ротное помещение, чтобы по традиции, оставив немного себе, остальное раздать товарищам…

Лагерь НУ. Август 1985 г. Слева направо: Любовь Александровна, Дима, я, моя мать, мой отец.

Иногда по выходным, когда погодные условия были благоприятными, для нахимовцев устраивали купание в озере. Правда, это мероприятие доводили до уровня циркового антре. Нас, предварительно снявших с себя верхнюю одежду, выстраивали в одну шеренгу в одних трусах и пилотках. После «равняйсь – смирно – вольно» следовала команда: «Трусы и пилотки снять!» и после небольшой паузы: «В воду!» Разоблачались донага не всегда быстро и единообразно. Тогда могли повторить процедуру, заставив одеваться и раздеваться несколько раз. Если купание проходило в родительский день, то за этим действом вполне могли наблюдать, пришедшие навестить нахимовцев, родственники. Мой отец даже в книгу своих воспоминаний включил несколько абзацев, посвященных этому шоу.

Время шло. До заветного посвящения в нахимовцы оставалось все меньше и меньше дней. Стали больше заниматься строевой подготовкой. Маршировали уже не только по плацу, но и с песнями вокруг стадиона. Нам было приказано разучить три: «Моя Москва», «Ладога» и «Марш нахимовцев». Мы столько кругов накрутили под эти песни вдоль футбольного поля, что я до сих пор, через четверть века, прекрасно их помню. На этом же поле чуть ли не каждый день тренировали комплексы физических упражнений № 1 и № 2 (о них я уже писал). В НФП-78 был еще какой-то комплекс № 3, выполняемый с оружием, но нам оно не полагалось.

Футбольное поле в нахимовском лагере. Тренировка комплексов упражнений. Я отметил себя кружком.

Футбольное поле спустя 25 лет совсем не изменилось, заросло только, июнь 2011 года.

9 июня 2011 года я вместе с отцом, братом и матерью посетил лагерь Нахимовского училища. Поразило, прежде всего, малая численность лагерной смены, а во вторую – запустение, царившее в лагере. По сравнению с моим, даже Вовкиным пребыванием в нем, ничего не изменилось: те же бараки, те же строения, только более обветшавшие. И хотя по выходным дням нахимовцы играли в пейнтбол, но жили в обстановке времен моей молодости.

Но далее. Однажды ночью я, как и все остальные, был разбужен резкими громкими хлопками, сильно напоминающими взрывы. Так оно и было, на улице рвались взрывпакеты. Для усиления звука и, как следствие, эффекта, их кидали в громадные гильзы от корабельных снарядов больших калибров, спиленных наискосок пополам и служивших нам мусорными урнами. Было четыре часа утра.

- Подъем! Учебная тревога! Выходи строиться!

Я, как мог быстро, оделся и побежал на построение. Выскочив из казармы, я заметил, как мичман от прикуренной сигареты поджег запальный шнур взрывпакета (это мне объяснили позже) и бросил его в гильзу. Любопытство пересилило служебный долг, и я чуть задержался на крыльце, по-моему, даже, вытянув шею по направлению к урне, чтобы лучше видеть происходящее. В следующую секунду взрыв, усиленный латунной гильзой, оглушил меня, заложило уши, а в лицо сильно хлестнуло комкаными бумажками, огрызками, окурками и другим мусором. От неожиданности я остолбенел и несколько секунд стоял не шевелясь, а зря – то, что пролетело мимо лица, стало опускаться мне на голову. Стряхнув оцепенение и грязь, я побежал строиться. Это была первая тревога в моей жизни.

Впоследствии их было довольно много: летом и зимой, в училищных лагерях и в городе, с построениями в роте и на улице, с выходом в район рассредоточения. Почти на каждой тревоге мы носились, как лоси, с вещмешками, автоматами, несколько раз бегали даже в противогазах. Но обо всех тревогах, чтобы не ударить в грязь лицом перед начальством, нас предупреждали заранее.

– Завтра, в шесть часов утра, неожиданно будет объявлена учебная тревога. Всем укомплектовать вещмешки с вечера, – объявлял на вечерней поверке командир роты.

Эти тревоги не оставили о себе никаких воспоминаний, кроме того, что мы не досыпали и здорово выматывались на марше. А та, первая, почему-то запомнилась на всю жизнь, наверное, из-за взрывпакета и мусора, падающего на голову.

Надо сказать, что далеко не всем подходил такой ритм жизни. Нагрузки для молоденьких пацанов были, действительно, запредельными. К тому же, тебя ни кто не держал, а написав рапорт на отчисление, ты уезжал не дослуживать на флот, а домой, к маме и папе. Вот некоторые и не выдерживали. Как иллюстрация к сказанному – В.Петрухин, курсант на фото с Л.Н. Столяровым – отчислился по собственному желанию с первой лагерной смены. Были и другие «беглецы». Для меня этот вопрос не стоял – меня могли отчислить за недисциплинированность (помнится, я засыпал перьями треть кубрика, во время ночного «подушечного» боя), сам бы я не ушел никогда. Это было дело чести.

А отчисляли охотно. Нам объяснили, что роты комплектовались с двадцати процентным запасом, с расчетом на то, что кто-то уйдет сам, а кого-то придется отчислить по дисциплине или неуспеваемости. Справедливости ради отмечу, что в нашем взводе, кроме Петрухина, все выдержали КМБ, даже прибавился один человек со странной, хотя и очень военной фамилией – Подчиненков Виктор. Прибыл он с опозданием, видимо, в какой-то добор и отличался от нас тем, что имел густую шевелюру. С неделю старшина роты и офицеры-воспитатели поочередно уговаривали его подстричься. Потом им это надоело и кто-то из них подстриг его сам. Видимо, не было машинки, и Витю обкорнали ножницами. Когда он предстал перед нашим взором, то напоминал старый плюшевый диван, у которого из прохудившейся обивки в разные стороны торчала вата.

Вообще, Витя был компанейским парнем. После окончания нахимовского училища он был распределен вместе со мной и Алексеем Поляковым в Дзержинку, где и прослужил некоторое время. Потом отчислился и навсегда пропал из моего поля зрения.

Л.Поляков, я и В.Подчиненков в лагере училища имени Ф.Дзержинского после выпуска из НУ.

Вроде бы сейчас он живет в Антверпене (Бельгия), мировом центре по торговле бриллиантами. Ничего не могу утверждать, у меня есть только несколько фоток из Интернета, на одной из которых Витя запечатлен, по-видимому, с дочкой. На вид он не сильно изменился. Надеюсь, он найдет возможность появиться на двадцатипятилетие выпуска из Нахимовского училища.

Виктор Подчиненков с дочкой.

Витя в Генте (Бельгия), август 2007 года.

Был еще один нахимовец, с которым мы очень сдружились на КМБ. Я уже упоминал его фамилию, когда писал о Паше Байдакове – Егор Новожилов.

В.Подчиненков (фото из выпускного альбома)

Е.Новожилов (фото из выпускного альбома)

Пошел он, как и я, по стопам отца, который командовал крейсером «Октябрьская Революция», базировавшимся в Кронштадте, и на момент нашего обучения, весь покрытый суриком – то ли ремонтировали его, то ли уже списывали – стоял у стенки. Кстати, Егор был одноклассником Лени Сурикова. Оба проживали в Кронштадте.

Егор Новожилов был чуть ниже меня ростом, крепкий (необычайно легко делал на перекладине выходы силой на две руки), спокойный (имел первый взрослый разряд по пулевой стрельбе, где это качество весьма необходимо) и начитанный парень. Именно последнее качество и сблизило нас. У него был заведен специальный блокнотик, в который он выписывал понравившиеся анекдоты, афоризмы, изречения мудрецов древности и т. п. Согласитесь, не совсем обычное для пятнадцатилетнего парня занятие. У меня тоже была записная книжка, в которую я заносил различные острые выражения, но она мне служила и дневником, и пособием по игре на гитаре, и самоучителем по рукопашному бою, в общем, полный ералаш. А такой как у Егора «энциклопедией мудрости», я обзавелся только года в тридцать три – тридцать четыре.

Мы часто устраивали дискуссии между собой, пытаясь одолеть друг друга в споре, используя логику и красноречие. Видимо у нас это получалось неплохо, поскольку во время таких диспутов вокруг собирались слушатели, а Леха Поляков признавался напрямую, что очень любит слушать наши беседы. Такие фразы, как «если нельзя изменить обстоятельства, надо изменить точку зрения», «фактов всегда достаточно – не хватает фантазии», «недостаток ума не следует объяснять недостатком памяти», «упрямство – вывеска дураков» были, пожалуй, не самыми острыми в наших спорах.

Все два года обучения в Нахимовском училище мы поддерживали с Егором крепкую дружбу. Мне нравился его пытливый ум, его умение подмечать в людях, невидимые для них самих и для сторонних наблюдателей, достоинства и недостатки, и преподносить их на всеобщее обозрение так, что становилось не обидно, а весело и смешно.

После окончания НУ он распределился в ВВМУ имени Фрунзе. Мы некоторое время встречались, на летних каникулах он даже приезжал и жил у меня на даче, в деревне Красницы. Но потихоньку жизнь раскидала нас в разные стороны: я остался в Питере, он «окопался» где-то в Москве. Несколько раз я виделся с его матерью, работала она на Кронштадском Морском заводе (КМОЛЗ) нештатным метрологом, и я занимался аккредитацией их метрологической лаборатории. Она даже передала мне визитку Егора с запиской на обратной стороне, в которой он писал о скором приезде, но, увы, как говориться «мы предполагаем, а Бог располагает», Егор так и не появился в Питере, во всяком случае, не дал о себе знать. Хочу надеяться, что он выберет время и как-нибудь, может на двадцатипятилетие выпуска, появится на нашем горизонте.

После первой лагерной смены. Первый курс, плац около второго спального корпуса. Лицом анфас стоят слева направо: я, Егор Новожилов, 1985 год.

Егор неожиданно позвонил мне в апреле 2011 года. Мы проговорили с час. Он пять лет прослужил на кораблях на Северерном флоте, потом в Кронштадте, побывал в Германии. Потом перебрался в Москву, где и живет сейчас, полтора года назад закончил службу, про нынешнюю работу таинственно сообщил, что сопровождает каких-то известных личностей. Продолжает заниматься спортом, в частности рукопашным боем, он даже поблагодарил меня за то, что в свое время именно я привил ему интерес к этому. Егор пообещал прислать фотку, где он и я стоим в обнимку в Экипаже, сказал, что у него такой же по возрасту сын, как и у меня. Очень хочет приехать на наш четвертьвековой юбилей, а в ближайшее время планирует навестить родной город и собирается встретиться со мной.

Честно говоря, я не надеялся на его скорый приезд, и каково же было мое удивление, когда днем 31 октября 2011 года мой мобильник высветил неизвестный телефон. Егор приезжал на пару дней в «родные пенаты» и нашел время перед отъездом «зарулить» ко мне в гости. Мы с женой встретили его в «Купчино», после чего в течение трех часов, под коньячок, беседовали у меня дома. Беседовали, пожалуй, не совсем точно, так как говорил в основном он. Мы узнали, что в 1995 году у него родилась дочка, а в 1997 – сын. В том же 97-м Егор поступил в военно-дипломатическую академию в Москве, где проучился три года. Потом четыре или пять лет служил в Генштабе. Был участником более 150-ти дипломатических приемов в свите Министра Обороны, ездил по «заграницам». С 2004 года по 2007 год служил в Германии. В 2008 году получил квартиру в Москве, в конце 2009-го уволился в ранге «капраза». С 2007 по 2010 гг. – учился в МГТУ им. Баумана. После увольнения работал в довольно известных коммерческих организациях. Сейчас временно «отдыхает», разъезжая по стране.

Егор Новожилов у меня дома, 31 октября 2011 года.

Особенно меня позабавил его рассказ о том, что в сентябре 2011 года он вместе с сыном предпринял круиз на велосипедах «вокруг Италии» (его слова) – не знаю, как можно объехать вокруг Апеннинского полуострова, разве что на водных велосипедах. Может быть все-таки не вокруг, а по Италии. Хотя, площадь полуострова 149 тыс. км2, длина 1100 км, а ширина от 130 до 300 км. Как Егор с 14-летним сыном успел совершить такой «марш-бросок»?

– А сейчас не работаешь, потому что устал после поездки? – спросил я. «Похохмили» по этому поводу.

Мы прекрасно пообщались, но в час ночи у Егора отходил поезд на Москву. Перед отъездом он взял гитару и попытался исполнить довольно известную песню. Получилось не очень: толи давно не играл, толи коньяк внес свои коррективы. Я проводил его до метро и, прощаясь, взял слово, что в июне он появиться на юбилее нашего выпуска.

Егор очень понравился моей жене.

– Все, с кем ты знакомил меня из своих друзей и товарищей, удивительно хорошие люди, – подвела итог вечеру Наташа, – наверно это приходит с возрастом.

Лично мне кажется, что дело здесь не в возрасте – ну, не липла ко мне всякая дрянь!

Но вернемся в прошлое. Время неумолимо приближалось к окончанию лагерной практики, апогеем которой являлось посвящение в нахимовцы. Я уже писал о нашей перманентной подготовке к этому торжественному событию, перечислял некоторые мероприятия и даже пробовал давать им оценку на уровне собственных ощущений. Чем ближе праздник, тем чаще тренировки. Точно не помню, но, по-моему, последние дни других занятий у нас не проводилось. Выдали форму № 3, хромовые ботинки – подошва на телячьей коже. Примеряли, подгоняли, подшивали, гладили.

Последнюю ночь перед посвящением поспать удалось единицам, поскольку всем хотелось на празднике выглядеть образцово – а форма была для нас, как свадебный наряд для невесты – и надо было окончательно привести новую «парадку» в порядок. После многократной перешивки курсовых знаков (курсовок) и погончиков с вензельной буквой «Н», брюки и фланку надо было тщательно отутюжить, навести стрелки на гюйсе и прогладить ленточку на бескозырку, которую будут выдавать на церемонии посвящения. В роте было около ста двадцати курсантов и всего два утюга, так что очередь караулили всю ночь. К утру погладился и я, по-моему, успел даже часик покемарить.

Утренний подъем в день нахимовской присяги (25.08.85) не был похож на обычный. Зарядки не было. Настроение у всех, несмотря на бессонную ночь, было великолепным. Предпраздничная суета прослеживалась во всем: в построениях, переходах, уплотненном завтраке (добавляли лишний кусок чего-нибудь или, как в дни рождения курсантов, давали пирог с вареньем). Потом переодевались в парадную форму, долго прихорашивались, но, не смотря на это, построились на плацу, как всегда происходит в дни ответственных событий, заранее – часа за полтора до начала церемонии.

Народу понаехало – море. Даже в дни рядовых воскресных посещений территория лагеря была разбита на мини биваки, где сердобольные родители кормили своих оголодавших морячков, а тут одними родителями дело не обошлось. Они тащили за собой всех родственников, не сумевших придумать убедительной причины для отказа от поездки.

Память несколько подводит меня, но, по-моему, было так: нас построили повзводно, справа от взвода стоял офицер-воспитатель капитан 3 ранга Клементович Я.Я., четыре взвода образовывали роту, во главе которой стоял командир роты капитан 2 ранга Капанин Н.М., за ним старшина роты старший мичман Миняев С.И. Прозвучала команда «Смирно!» и под встречный марш вынесли знамя Нахимовского училища. Затем командиры рот и взводов вышли из общего строя и встали перед своими подразделениями. Потом они по очереди стали вызывать нас. Когда подошла очередь и назвали мою фамилию, я строевым шагом вышел из строя, мне вручили текст присяги и, развернувшись кругом, лицом к строю, я стал зачитывать текст торжественной клятвы.

Идет посвящение в нахимовцы. Первый ряд слева направо: Л.Суриков, Н.Мамонтов, Г.Курзенев, ??, В.Подчиненков, Н.Савченко. Второй ряд: С.Луговской, С.Бородачев, В.Клименко, С.Климов, Д.Титов.

Командир 4 роты до 1986 года капитан 2 ранга Капанин Н.М.

Конечно, все мы понимали, что присяга юридически, как бы, не настоящая, она не делала нас полноправными военнослужащими, но в тот момент это было не важно. Да и в дальнейшем я не делал различия между нахимовской клятвой и воинской присягой, принятой двумя годами позже. И там и там я клялся на верность Союзу Советских Социалистических Республик, моей Родине, великой стране с правильными идеалами и ярко выраженной национальной идеей – мир во всем мире. Мы жили по принципу «от каждого по способностям, каждому по труду» и мне очень хотелось своей службой приблизить время, когда этот принцип изменится на другой «от каждого по способностям, каждому по потребностям». Тогда мне не казалось, что отдать за это жизнь чрезмерная цена.

Я еще не знал, как будут опоганены эти идеалы. Не знал, что слова честность, порядочность и патриотизм будут вызывать лишь глумливые усмешки и употребляться в значении нарицательном, применительно, в основном, к людям, считающимися неудачниками. Не мог себе представить, как будут издеваться над людьми в погонах различные «реформаторы», преимущественно далекие от армии типы, а, возможно даже, обделенные умом.

После развала Советского Союза, принимать присягу на верность России, никто от нас не потребовал. Вот и получилось, что я дважды присягал одной стране – стране великой и могущественной, а после этого двадцать с лишним лет служил без всякой присяги какому-то огрызку былого величия. Хорошо, что по найму, а не по убеждениям. Можно сказать, что у меня украли Родину.

Я зачитываю текст присяги нахимовца. Вручение ленточки «Нахимовское училище» Ленточки на бескозырке еще нет. Август 1985 год. командиром 43 класса Клементовичем Я.Я.

Итак, в конце августа 1985 года, в возрасте четырнадцати лет, успешно сдав вступительные экзамены, физическую подготовку, пройдя мандатную комиссию, выдержав все трудности курса молодого бойца, я и еще двадцать семь моих однокашников по 43 классу, получили законное право называться воспитанниками Нахимовского училища – нахимовцами, пока «карасями», до высокого звания «Питон» был еще целый год.

После посвящения в нахимовцы.

Через несколько дней (30 августа 1985 года) лагерная практика закончилась, и мы благополучно возвращаемся в Ленинград. Начинался следующий этап училищной жизни – учеба.

Изложенная в этой главе последовательность событий может не отличаться хронологической точностью и последовательностью, за четверть века многое стирается из памяти, да и видеться начинает по-другому. Тому, кто хочет «услышать» описанное выше из уст четырнадцатилетнего Саши Пархоменко, советую открыть 1 – 4 приложения. Три письма из «карасевского» лагеря и описание посвящения в нахимовцы дают представление о том времени, что называется «по горячим следам». И не беспокойтесь, в данном случае чтение чужих писем – не крамола.

Глава 3. Начало обучения

Итак, 1 сентября 1985 года, нахимовцы 4 роты 3 взвода в количестве 28 человек, начали обучение по программе девятого класса общеобразовательной школы. В то время в Нахимовском учились два года – девятый и десятый класс, после окончания выпускники без экзаменов распределялись по Высшим Военно-Морским Учебным заведениям страны, медалисты имели право выбора. Когда в связи с перестройкой начались реформы в общеобразовательной сфере и в школах ввели одиннадцатиклассное обучение, срок нахождения в НУ увеличился до трех лет. Мой брат, поступивший в 1998 году, учился уже три года. Отец находился в Нахимовском училище с 1959 по 1963 год – 4 года. Но всех переплюнул мой сын. Он поступил, когда набирали уже с пятого класса и срок обучения составлял семь лет. Правда, постоянно проводимые реформы в армии и вызванная ими неразбериха, позволили ему сократить срок обучения на два года: он пошел в «добор», сразу на третий курс (седьмой класс). Так что, если он закончит НВМУ, то его срок нахождения там, будет на год больше, чем у дедушки – пять лет.

Набор в НВМУ 2009 года. Контраст между первым и выпускным курсами.

В нашем 43 классе за весь период обучения в Нахимовском училище, кроме упомянутого в предыдущей главе В.Петрухина, больше никто не был отчислен. Наоборот, в «добор» пришли еще двое: Вадим Савчук (примерно в середине первого курса) и Алексей Новожилов, несколько позднее.

Вадим Савчук (фото из выпускного альбома).

Леша Новожилов (фото из выпускного альбома).

Программа обучения в НУ не отличалась от школьной программы девятого – десятого класса. А вот преподавательский состав в училище был, насколько я могу судить, посильнее, чем в обычной средней школе.

Взять, хотя бы, нашего физика Мальцева В.Г. по кличке «Борода». К преподаванию он относился увлеченно и творчески. Объяснял грамотно и доходчиво, четким, хорошо поставленным голосом. На доске писал твердым понятным почерком, иллюстрации делал разноцветными мелками, часто заранее, чтоб не тратить время лекции. Разработал свою систему выставления оценок.

Помню, при подготовке к экзамену по физике, я выучил шестьдесят два вопроса из шестидесяти четырех, то есть в двух билетах я знал только по одному вопросу. И надо же такому случиться, что я вытянул один из них. Вероятность этого была так невелика, что не рассматривалась мной, и я был абсолютно уверен в отличном результате. Отвечать не стал и, честно признавшись Бороде, что не знаю одного вопроса, попросил перетянуть билет. Он разрешил, но также честно предупредил, что за это снимет у меня два балла. Ничего не оставалось, как согласиться. Перспектива вытянуть второй, наполовину выученный билет уже не казалось такой маловероятной. Но на этот раз обошлось. Ответил я блестяще, и кто-то из присутствующего командного состава даже решился замолвить за меня словечко, заведя разговор о хорошей оценке, но Борода, выпятив нижнюю губу, помотал головой:

– Ответ - пять, минус два, итого три балла.

Я уважал его за принципиальность и профессионализм.

Мальцев В.Г. преподаватель физики.

В Нахимовском была очень сильная школа английского языка. Начальник кафедры майор Липлавка А.Г. выучил язык непосредственно на «холоде», живя за границей, что было большой редкостью для обычных офицеров 80-х годов.

Нашу группу обучал не он, а другой преподаватель – женщина. И хотя делала она это не так живо и интересно, как Липлавка, но на достаточно высоком уровне.

Как-то я не выучил урок, а лишать себя увольнения из-за необязательного «банана» не хотелось. Решил «закосить». Развел красную краску вперемешку с какой-то другой до цвета, похожего на кровь, и нанес полученную смесь на внутреннюю часть ладони. Перед уроком, как положено, построились перед классом. Я поплевал на красное пятно на ладони.

Дежурный доложил учительнице, поздоровались. Преподаватель предложила нам войти в класс и занять свои кабинки. Проходя к закрепленному за мной месту, я задел ногой табурет и упал, ловко сымитировав удар лбом об угол стола. Руку со смоченной слюнями краской, я приложил ко лбу и через пару секунд убрал и уставился на красную ладонь, по лицу текла «кровь». Эффект был потрясающий. Не хочу утомлять рассказом возникшего переполоха, скажу лишь, что цель была достигнута – я отправился в санчасть, а провожать меня вызвался Игорь Степанов, вовремя сообразив, как ему тоже прогулять урок. До медиков мы, понятно, не дошли, свернули в ротный гальюн, где я вымылся и налепил себе на лоб несколько полос лейкопластыря. Вернулись в класс за минуту до звонка. Увольнение было спасено, а зачет сдан позже.

Преподаватель английского майор Липлавка А.Г.

Преподаватель этики и эстетики заслуженный учитель России Диже В.А.

Но, несмотря на такие фокусы, к концу обучения в училище я довольно сносно изъяснялся на английском. После Нахимовского, не смотря на то даже, что в Дзержинке английский вела «сексапильная» мадам, и занятия не пропускались, мое знание языка не улучшилось. К сожалению, а может и к счастью, в жизни он мне не пригодился, и я постепенно позабыл его.

Клочкова Анастасия Александровна, «Джуди», вела у нас алгебру и геометрию. Я думал, что неплохо знаю математику, но она заставила меня усомниться в этом, и за два последующих года постепенно научила всему, что опять позволило мне почувствовать себя знатоком данного предмета. Это была энергичная, властная женщина, подавляющая малейшие намеки на непослушание и, одновременно, заражающая интересом к математике. Редко кто вытягивал у нее на все пятерки, но если ты стабильно учился на «хорошо», то можно было не сомневаться, что в другой школе по алгебре и геометрии был бы круглым отличником.

– Я сношаюсь с командиром роты через замочную скважину, – говорила она, имея в виду, что находится с командованием в доверительных отношениях и, благодаря этому, все про всех знает.

Анастасия Александровна считалась лучшим преподавателем математики в период нашего обучения.

Клочкова А.А. преподаватель математики.

Грецкий В.П. преподаватель ВМП.

Изящный и несколько женственный Диже Вольдемар Аюпович, преподавал у нас этику и эстетику, а так же вел передачу для дошкольников «Скоро в школу» на телевидении. Именно с его «De gustibus et coloribus non est disputandum»[1], я начал изучать латынь в выражениях.

Преподаватель военно-морской практики капитан 3 ранга Грецкий В.П. тоже часто мелькал на TV в качестве «третейского» судьи: он заседал в жюри какой-то передачи с военным уклоном.

А учительница химии – Тройницкая Нелли Михайловна – чуть не влепившая мне два на экзамене, а преподаватель русского языка и литературы Дубровина Наталья Владимировна, пришедшая в Нахимовское училище молодой учительницей в 1951 году и преподававшая еще у моего отца. При подготовке к контрольной по ее предмету, я прочитал «Войну и Мир» Л.Н.Толстого за одну ночь, правда, в несколько сокращенном варианте. Они были прекрасными преподавателями до нашего поступления, во время нашего обучения и после того, как мы разъехались по высшим учебным заведениям.

Тройницкая Н.М. преподаватель химии.

Дубровина Н.В. преподаватель русского и литературы.

На двадцатилетие нашего выпуска они любезно откликнулись на приглашение и составили нам компанию в кафе. Поздравляли, говорили тосты, а Наталья Владимировна зачитала отрывок из своего стихотворения о нахимовцах. Если люди, которые читают мои стихи и слушают мои песни не врут, и я действительно пишу неплохо, то позволю себе высказать мнение, что Дубровина не только преподает литературу, но и создает ее.

Преимущественно 43 класс. В центре Дубровина Н.В. и Тройницкая Н.М.

Биологию вела Поздняк Лидия Ивановна. Эта была приятная культурная, вежливая женщина средних лет. Но, несмотря на всю ее обходительность, списать на биологии считалось делом невозможным. Лидия Ивановна очень серьезно относилась к своему предмету. А я не очень. И вот перед какой-то контрольной работой я поспорил с одним нахимовцем, что получу пять.

Учтя все вышесказанное, я подготовил две шпаргалки – одну липовую, с отрывочными сведениями по предмету, написанную торопливым малоразборчивым почерком, другую настоящую, со всеми необходимыми сведениями, подробную и очень понятную. Засунув первую между пластиковой обивкой и столешницей, я, как бы случайно, ловко «засветил» краешек «шпоры» Поздняк. Она, естественно, отобрала ее, пробежала глазами и, увидев, что там нет ничего полезного, просто погрозила мне пальцем, но мер дисциплинарного воздействия не приняла. Больше она на меня внимания не обращала, на что я и рассчитывал. Спокойно списав с настоящей шпаргалки, я получил пять, а заодно и выиграл спор.

Физкультуру у нас вел Попов О.П., высокий, крепкий мужчина, лет тридцати. Но уроки физкультуры являлись для меня лишь дополнением к моим «факультативным» занятиям спортом. Об этом я расскажу позже.

Поздняк Л.И. преподаватель биологи.

Попов О.П. преподаватель физкультуры.

Вообще в Нахимовском училище нам читали лекции по четырнадцати предметам: алгебра, геометрия, русский язык, литература, этика и эстетика, информатика, физика, химия, астрономия, ВМП, общевойсковая подготовка (ОВП преподавал новый командир роты капитан 2 ранга Тарасов С.И.), английский язык, история, обществоведение. Особо хочу остановиться на двух последних.

Историю и обществоведение преподавал Селиванов Валерий Николаевич, сухощавый, аккуратный педант в неизменном костюме, галстуке и очках в роговой оправе. Были у него повреждены мускулы левой стороны лица, отчего при разговоре шевелилась только правая часть рта, особенно это было заметно, когда он улыбался или смеялся. Этим он походил на всемирно известного киноактера Сильвестора Сталлоне.

Мое отношение к Валерию Николаевичу было весьма неоднозначным, до чего ему не было никакого дела и он, совершенно объективно, лепил мне трояки и даже «бананы». Как преподаватель, Селиванов, был, несомненно, интересен и, хотя, лекции по основным темам читал суховато, зато дополнял их такими комментариями, что поначалу мы смотрели на него как на Индиану Джонса, а потом стали считать его обыкновенным трепачом, хотя и веселым. Вот некоторые сокращенные примеры его рассказов.

Преподаватель истории Селиванов В.Н.

Командир 4 роты капитан 2 ранга Тарасов С.И.

Рассказывая о проблемных моментах кубинской революции, он незаметно перешел от классиков марксизма-ленинизма к событиям совсем недавним. Вдруг оказалось, что и его (Селиванова) роль в построении социализма на Кубе трудно переоценить. Якобы он, в приватной беседе с Фиделем Кастро, выслушав его точку зрения об особенностях развития кубинского социализма, в свою очередь, отстаивая классический ленинский вариант, сказал лидеру кубинской революции: «Фидель, ты не прав». Фраза мгновенно вошла в лексикон нахимовцев и не только нашего класса, но и всего училища. Часто можно было слышать, как в знак несогласия с чем-то, курсанты повторяли полюбившееся: «Фидель, ты не прав!»

В другой раз Валерий Николаевич рассказывал нам, как он в компании опытнейших скалолазов покорял Эверест.

– Нас было семеро здоровых мужиков, – повествовал он, – но дошел я один.

Дружные хихиканья курсантов показали, что история была воспринята с недоверием.

– Да, да! Так и было, – решил исправить положение он. – У меня даже фотография есть.

– Кто ж Вас сфотографировал? – провокационно поинтересовался кто-то из-за парты.

Паузы почти не было. На удивление, Селиванов быстро нашел что ответить. Усмехнувшись правой стороной рта, он сказал:

– Хм! Нашлись люди…

А однажды, Валерий Николаевич поведал нам, как он играл в теннис с Юрием Гагариным и в подтверждение своих слов обещал принести «ту самую ракетку».

Может, конечно, так оно все и было – никто его на вранье ловить не пытался. Мы относились к этим историям, как к возможности посмеяться и перевести дух на скучных лекциях. Подобного информационного «спама» было много, не все запомнилось, да и книга не об этом.

Дружеский шарж на Селиванова В.Н. Рисовал с натуры. 1986 год.

В целом, преподавателем Валерий Николаевич был неплохим. С каким воодушевлением он рассказывал нам о ленинских путях построения социализма и коммунизма, о героических событиях Великой Октябрьской Социалистической Революции, преимуществах социалистического строя над капиталистическим и об обреченности последнего. Прямо с каким-то фанатизмом он заставлял нас конспектировать ленинские статьи, изучать материалы съездов КПСС, вести тетради «Пульс планеты». Кстати, об этих тетрадях.

Наше обучение в системе (так на сленге курсанты именуют учебное заведение, в котором они учатся) совпало с назначением на пост Генерального Секретаря ЦК КПСС Горбачева Михаила Сергеевича. Это потом, в 1991 году он станет Президентом СССР, а тогда в стране развитого социализма, он был только партийный функционер, правда наивысшего порядка.

Социалистическая система подразумевала идеологическое воспитание молодежи, направленное на формирование гармоничной личности, политически подкованной, преданной партии и правительству и воспитанной на идеалах коммунизма. Касалось это, может даже в первую очередь, нас, 15 – 16-летних будущих военных моряков. В рамках такой подготовки, как одно из мероприятий, нам было приказано подготовить специальные тетрадки под названием «Пульс планеты». Каждый день все нахимовцы, за исключением занятых в нарядах и работах, в 21.00 рассаживались в большой рекреации и смотрели программу «Время», отмечая по ходу основные события минувшего дня в этих тетрадях.

Просмотр трансляции 27 съезда КПСС по телевизору в большой рекреации 4 роты, февраль 1986 года.

А уж для такого события, как 27 съезд КПСС, состоявшийся, по-моему, зимой 1986 года, нас даже снимали с занятий, и мы подробно конспектировали выступление делегатов. За ведение тетрадок «Пульс планеты» выставлялись оценки по обществоведению.

Так вот, какого же было мое удивление, когда в самом конце восьмидесятых годов, этот ренегат Селиванов предложил мне и еще нескольким курсантам, обучавшимся в ВВМИУ имени Ф.Э.Дзержинского и пришедшим навестить в Нахимовских командиров и преподавателей, сколотить команду по поддержке его избирательной компании. Он собирался выдвинуть кандидатуру в Ленсовет (позже – Законодательное собрание).

Вдруг оказалось, он давно считал, что все надо менять, что социалистический общественный строй тупиковый, и он всецело поддерживает политические преобразования, происходящие в нашей стране и собирается сам приложить максимум усилий к реализации этих преобразований. Мы озадаченно покивали головами и потихонечку покинули кабинет. Никто не проникся этими новыми идеями.

Впоследствии, я несколько раз видел его по телевизору. Похоже, он просидел в ЗАКС не один срок. Я не знаю, доволен ли он переменами, к которым собирался приложить руку, но подобные политические перерожденцы всегда вызывали у меня только раздражение и неприязнь. Что за учитель ставил нам оценки, да и за что он их ставил? Впрочем, он оценивал лишь прилежание и память, а не политическое мировоззрение.

Наверное, он не был плохим человеком, любил флот и все, что с ним связано. Я дважды встречал его на Дворцовой площади по военно-морским праздникам. Он ходил около трибун, видимо, выискивая знакомых. Валерий Николаевич меня, конечно, не узнавал, а мне просто не о чем с ним было говорить. Разве что подойти и сказать: «Фидель, ты не прав».

Когда началась учеба, нагрузки, которые взвалили на нас в лагере, значительно уменьшились. Количество нарядов сократилось до дежурства, дневальства и наряда на камбуз. Распорядок дня, кроме уроков по программе, предполагал больше самостоятельной подготовки, личного времени и, конечно, увольнения в город, которые должны были начаться после организационного периода. Для того чтобы без проблем уйти в «увал» надо было не нахватать за учебную неделю двоек, не получить от командиров «не увольнение» за плохое поведение и не заступить в суточный наряд.

Ленинградцев увольняли на ночь с 18.00 субботы до 21.00 воскресенья, иногородних, не имевших в городе родственников, желающих приютить их на ночь, с 18.00 по 23.00 субботы и с 10.00 по 21.00 воскресенья. Здесь, с моей стороны, может быть некоторая путаница со временем, потому что к каждому нахимовцу подход был индивидуальный, а увольнение не обязательство командного состава перед курсантами, а вид поощрения для них – если не уволили, значит, не наказали, а просто не заслужил. Впрочем, на три часа в воскресенье отпускали каждого.

Физические нагрузки хоть и уменьшились в пользу умственных, но от приборок и работ нас никто не освобождал. Помню, по-моему, где-то осенью, назначили меня и еще несколько человек, на работу по демонтажу гальюна. Много я всяких дел переделал: по приказу, по просьбе, из чувства долга и для удовольствия, для заработка – всего не упомнишь, но тот гальюн не забуду никогда. Никаких унитазов там не было, просто дырки в бетонном возвышении над кафельным полом, а по бокам металлические рифленые накладки для ступней ног. Отгорожены они были друг от друга, почему-то не фанерными перегородками, а кирпичными, высотой метра полтора и шириной в пятнадцать – двадцать сантиметров. Дверей не было. И возвышение и перегородки для красоты были облицованы белым кафелем. Вот эти то «троянские стены» нам и предстояло разрушить.

Дали нам по кувалде, противогазу и паре резиновых сапог и скомандовали: «Фас!» Целый день мы махали тяжеленными молотами, таскали тачки с разбитыми кирпичами, здоровенными кусками бетона и осколками кафеля. Дерьма из разбитого бетонного помоста вытекло столько, что затопило весь пол в туалете и соседней комнате с раковинами для мытья рук. Мы работали по щиколотку в этой жиже, не снимая противогазов, и не только из-за рвотного эффекта, а потому, что реально можно было задохнуться.

Сколько денег мы сэкономили государству своим ударным трудом, остается только догадываться. Думаю, что на период написания этой книги, сумма составила бы сотни тысяч рублей. В эпоху социализма военнослужащие всей страны, по кругу своих обязанностей и из чувства долга, выполняли дорогостоящие и трудные работы, специфика некоторых из них была связана и с риском для жизни. Интересно, кто будет заниматься подобными вещами в нынешних реалиях, когда идут повальные сокращения в армии и флоте, а военные штаты целых частей заменяются гражданскими. Неужели наши правители думают, что за это с энтузиазмом возьмутся служащие и вольнонаемные? Или надеются все оплатить из казны государства. Да ведь сейчас даже копеечные зарплаты бюджетникам не могут выдать вовремя. Эй, господа властители! Придется ведь из своих карманов выкладывать, но что-то я не помню, чтобы государственные вопросы, не приносящие явные дивиденды, финансировались из личных источников, а вот наоборот примеров предостаточно. Но, если честно, мне кажется, что просто всем на все наплевать.

Несколько слов об офицерах–воспитателях других взводов четвертой роты. 41 класс возглавлял капитан 3 ранга Бухтияров Николай Петрович. Было ему, по моим оценкам, глубоко за сорок и он готовился уйти на пенсию. Характер имел тяжелый, разговаривал тягуче и нудновато, хотя с военно-морским юмором у него было все в порядке.

Один раз он, не разобравшись в ситуации, незаслуженно меня наказал. Я был очень раздосадован и в сердцах выругался: «Сука!», имея в виду сложившуюся ситуацию. Он услышал, воспринял на свой счет и, схватив за грудки, обматерил и чуть по морде не надавал. С тех пор я относился к нему неприязненно.

Офицер-воспитатель 41 класса капитан 3 ранга Бухтияров Н.П.

Старший мичман Миняев С.И. ИО командира 2 взвода старшина роты

В 42 классе ситуация с командиром взвода была какой-то непонятной. То его замещал старшина роты старший мичман Миняев Сергей Иванович, то командир роты капитан 2 ранга Тарасов Сергей Иванович. Он так и довел 42 класс до выпуска, хотя в то время был официально командиром четвертой роты. Немного о нем.

Тарасов пришел в роту капитаном 3 ранга на должность офицера воспитателя 2 взвода, потом был назначен вместо капитана 2 ранга Капанина Николая Максимовича командиром роты, и вскоре получил очередное воинское звание. Был он невысок ростом, широкоплеч и подтянут, с приятным мужественным лицом. Очень хорошо развит физически. Несколько раз я видел, как он отжимался на брусьях. В обтягивающей майке и тщательно подогнанных форменных брюках, он напоминал чемпиона по гимнастике: ни какого жира, великолепный рельеф мышц, аккуратность и отточенность движений. Нахимовцы его уважали, и было за что. Сочетание приятной внешности, физической силы и душевной чуткости, вкупе со строгостью и принципиальностью, делали его примером для подражания. Я неоднократно видел его с женой в метро по линии Купчино – Парнас. Он полысел, но изменился не очень сильно. Судя по тому, что передвигался на общественном транспорте, по-видимому, не разбогател. Значит, ко всем вышеперечисленным положительным качествам, можно добавить честность и порядочность. На двадцатилетие нашего выпуска он пришел в кафе, произнес тост, выпил и, попрощавшись, ушел по своим делам.

44-м классом все два года, с КМБ и до выпуска, прочно руководил капитан 3 ранга Салеев Анатолий Петрович по кличке «Крестьянин», которая, как нельзя более точно, подчеркивала все особенности характера, поведения и внешности Анатолия Петровича. Был он мал ростом, с хриплым, можно сказать, скрипучим голосом и забавной походкой. Возраст его я определить не берусь – с одинаковой вероятностью ему можно было дать и тридцать и сорок пять лет. Истина, как всегда была, наверное, где-то посередине. Кличка Салеева определила и дразнилку его подопечных – крестьяне.

Кстати, о кличках. Всю дорогу считалось, что грамотные «погоняла» дают исключительно на зонах. Человек там виден насквозь, а потому не сможет скрыть того, что представляет из себя в действительности. Могу сказать, что однозначного мнения на этот счет не имею, но уверен, что большая скученность людей позволяет более точно подмечать особенности характера. Касается это и военных учреждений.

Офицер-воспитатель 43 класса капитан 3 ранга Клементович Я.Я.

Офицер-воспитатель 44 класса капитан 3 ранга Салеев А.П.

«Борода» получил свою кличку не как производную от фамилии: он отпустил бороду, чтобы скрыть дефект нижней части лица. А в дальнейшем, представить его без бороды было невозможно. Лешу Полякова называли «Пшеком», по-моему, исключительно из-за фамилии, но кто-то утверждал, что он еще и пришепетывает. У преподавателя химии Тройницкой была кличка «лиса в шоколаде» не только за то, что она похожа на нее внешне и ласковая такая же, но и «свинью подложить» вполне конкретно могла. Причем, называли ее так не только нахимовцы, но и преподаватели. Упомянутый выше Салеев, тоже яркий пример наблюдательности курсантов. У Селиванова Валерия Николаевича была кличка – Шарапов, видимо за внешнее сходство с известным киноактером Конкиным и чем-то похожую манеру поведения.

А вот в высшем учебном заведении, где я учился после нахимовского училища – Дзержинке – у курсанта Эдуарда А. вообще была кличка «Эдик, выпей клей». Так уж получилось, что на самоподготовке (сампо) я на спор предложил ему глотнуть силикатного клея. Мне думалось, в нашем взводе каждый способен понять, когда с ним шутят. Но он отреагировал довольно неожиданно. Покрутив пластмассовый светлый тюбик перед глазами, Э.А. заявил, что запросто выпьет его за деньги. Упускать такую возможность повеселиться мне не хотелось, и я тут же достал червонец (курсантская месячная получка на тот момент составляла двадцать два рубля), положил на стол и прижал его тюбиком.

– Давай! – кивнул я.

Отступать ему было некуда, но он еще попытался сделать «хорошую мину, при плохой игре»:

– Нет, этого мало.

Я взял «пирожок» – так называли зимние шапки с вдавленным внутрь верхом и сплющенную по бокам, так что она имела форму не круга, а вытянутого овала – и пошел по классу собирать деньги. Кто давал рубль, кто три, в итоге рублей двадцать пять насобирали. Э.А. понял, что ему не отвертеться, оценил взглядом кучу мятых бумажек на столе и решительно схватил тюбик с клеем. Пил он тягучими глотками, но довольно быстро и выхлебал все. Потом бросил пустой тюбик на пол, заткнул ладонью рот и выбежал в коридор. Короче, Э.А. попал в госпиталь, сначала на промывание желудка, потом на беседу к психиатру, а вот я – на разнос к замполиту. Меня и еще нескольких курсантов чуть не отчислили, но, в итоге, дело замяли. К Э.А. приклеилось погоняло «Эдик, выпей клей», а некоторые офицеры стали смотреть на него несколько тревожно, отечески покачивая головой.

Был курсант «Эсескаль», прозванный так вовсе не за то, что это была производная от его фамилии. Просто во сне он говорил на немецком языке, и когда ночью с него стянули одеяло, все время повторял: «Es ist kalt, es ist kalt»[2] Думали, даже, что немецкий шпион, но какого черта он делал на первом курсе?

Такие клички, как «Челюсть», «Джуди», «Мама», «Мормон», «Слон» - все это не просто производные от фамилий, но и подчеркивание личностных качеств человека. Короткими примерами, приведенными здесь, я лишь хотел показать, насколько нахимовцы и вообще учащиеся военных училищ были изобретательны в «наклеивании ярлыков». У меня, кстати, в училище была кличка «Паром», но здесь ничего интересного, просто обыграли фамилию, да и редко кто меня ей называл.

Как обещал, несколько слов об индивидуальной спортивной подготовке. Итак, физкультуру вел Попов О.П. Гонял он нас прилично, но чрезмерно не придирался, а только по делу. Если ты подтягивался без рывков, четко под 90о держал уголок секунд тридцать, мог пробежать три километра летом и пять на лыжах зимой, особых претензий к тебе не было.

Были еще занятия по плаванию – в Нахимовском был двадцатипятиметровый бассейн. Плавали на короткие дистанции по пятьдесят и сто метров, на длинные в восемьсот метров и сдавали заплывы под водой.

Но для меня это было всего лишь необходимой и неизбежной из-за зачетов физкультурой. Настоящие занятия спортом начинались в свободное время, когда я и еще несколько энтузиастов из нашей и других рот, приходили в спортзал по собственному почину.

Такие походы проходили два – три раза в неделю. Дело в том, что спортивные секции в мое время были доступны не для всех, туда попадали в основном уже разрядники, которые могли защитить престиж Нахимовского училища, а учить новичка долго и не перспективно – два года не такой большой срок. В пятнадцать лет кто не мечтает стать супергероем! Вот и занимались сами. Лично я, как писалось в предыдущей главе, отдавал предпочтение силовым видам спорта. Занимался толканием гирь, сначала 16 кг, потом 24 кг, на втором курсе много упражнялся с 32-х килограммовыми гирями. Со штангой вообще можно было делать массу упражнений: приседания, наклоны, жим лежа под разными углами наклона скамейки, становую тягу, работа на бицепсы, жим из-за головы, накачка икроножных мышц подпрыгиванием на носках со штангой на плечах, варьировать вес снаряда, количество подходов и количество раз в подходах. Можно было заниматься отдельно с блинами от штанги, например, разводя руки, лежа спиной на скамейке. На турнике за полгода я научился вертеться, как обезьяна. Вот некоторые мои промежуточные рекорды: подтягивание – 21 раз, выход силой – 17 раз (больше половины на две руки), подъем переворотом – 22 раза, толчок 16-килограммовой гири – 70 раз, 24-килограммовой гири – более 30 раз, 32-килограммовой гири – 11 раз, уголок держал 50 секунд, отжимался на брусьях – 25-30 раз. Причем, некоторые упражнения я просто доводил до круглого результата, но на самом деле мог и больше. Хочу напомнить, что этих результатов я добился всего за несколько месяцев, а до этого был слабеньким и, от природы тонкокостный, казался еще и тощеньким. После первого курса, уйдя в отпуск и приехав к бабушке на дачу, я разделся, решив искупаться. После этого ко мне приклеилась кличка «Рэмбо».

Ходить в спортзал больше указанного выше количества раз, не хватало ни сил, ни времени. Но даже этих занятий вполне хватило на то, чтобы я на первых же в моей жизни официальных соревнованиях выполнил норму первого разряда по гиревому спорту (уже упоминал). Было мне тогда семнадцать лет.

Помимо перечисленных упражнений было много других, как для работы с собственным весом, так и с отягощениями. Но настоящий фанатизм у нас, пятнадцатилетних пацанов, вызывали все прочнее входившие тогда в систему спортивного воспитания, восточные единоборства. Вот на этом-то поприще мы, я и Леша Поляков, и подвязались.

Отработка ударов ногами, руками, растяжка, упражнения на гибкость, удары в прыжках, различные сальто, кувырки, пируэты, защитные блоки, «набивание» ударных поверхностей рук и ног, разбивание прочных предметов (кирпичей, бутылок, досок, деревянных ящиков) стало нашими повседневными занятиями. Доходило до смешного, например, я постоянно носил с собой небольшую дубовую досочку, которую при каждом удобном случае «обрабатывал» кулаками или ребром ладони. К концу обучения в Нахимовском училище, я продолбил в стене (сидел в классе за партой в боковом ряду) отверстие, величиной с кулак. Даже в сорок лет не могу избавиться от привычки лупить рукой по стенам, отчего мои набитые костяшки пальцев, постоянно имеют красноватый оттенок.

Надо сказать, выходило довольно неплохо. Занятия рукопашным боем в сочетании с силовыми тренировками и гимнастикой приносили свои плоды. Раз в неделю нас водили в баню. Располагалась она за первым спальным корпусом в подвале, недалеко от пожарного депо. Там у забора были уложены штабелями красные кирпичи. Их то и ломали наиболее подготовленные и отчаянные нахимовцы. Началось все с меня, когда я пятнадцатилетний парень, перебил на глазах нескольких курсантов свой первый кирпич. Потом разбивал и по два. Начался настоящий бум. Каратистами возомнили себя все: у некоторых получалось разбить кирпич, у других – руки. Руки бились чаще, и бум начал медленно слабеть. На мне он и закончился. Как-то попался особо крепкий камень и я, долбанув по нему локтем, не смог разбить. Когда препятствие ломается, рука проходит через него довольно легко. Когда остается целым – это все равно, что врезаться с разгона в бетонную стену. Боль была адская, удивление огромное: раньше ломалось все и всегда. Стало стыдно перед собравшимися вокруг, и я со всей дури, тем же локтем врезал по кирпичу снова. Искры из глаз – это не совсем то выражение, которым можно описать мои ощущения. Чуть позже я осмотрел свою руку: она была синей почти от кисти до плеча в мелкую, черную точечку. Заживало месяца полтора, хорошо хоть не сломал ничего, кстати, и кирпич тоже.

Когда занимаешься контактными видами спорта, да еще и сам себя тренируешь, травмы – твой неизбежный попутчик. Помимо разбитой руки, я еще чуть хромым на всю жизнь не остался. Тренировали мы с Лешей Поляковым прыжки, в частности, «лягушку» через коня – переворот в воздухе через голову с опорой на руки и приземление на обе ноги. Ну, я и приземлился правой ногой мимо матов, в деревянный настил пола, с полного оборота. Там аж доска треснула, а у меня пяточная кость. Хромал месяцев семь.

Кроме этого, были трюки с разбиванием бутылок, где главное – вовремя отдернуть руку, а не влететь в осколки. По началу, резались со страшной силой, все время перебинтованными ходили; трюки с перебиванием деревянных досок ящиков (тары из-под спиртного). Там фишка была в следующем: ящики ставились друг на друга никак не закрепляясь, три – четыре штуки, и ударом кулака перебивалась верхняя планка толщиной миллиметров в шесть, но таким образом, чтобы ящики при этом остались стоять, на худой конец, качнувшись, падали бы в направлении противоположном удару, а не отлетали бы в его сторону. Идеальным выполнением считалось, когда ящики, чуть шелохнувшись, оставались стоять, а планка с виду была цела. Многие зрители при этом не верили, усмехались: «Ха! Не получилось, халтура!», но когда ты обычным щелбаном рассоединял планку на две половинки, это приводило публику в восторг. Чего это стоило, знали не многие, даже мы, исполнявшие этот номер, не сразу замечали содранные полосы кожи на кулаках. Резкость удара была такой, что боль приходила не сразу, а несколько погодя. Иногда на сгибах пальцев просматривались бледно-розовые кости. Такие ранки очень долго заживали.

Удивительные кадры разбивания бутылок, сохранившиеся благодаря Лене Сурикову.

Странно, что они вообще получились, в то время не было цифровых фотоаппаратов, да и обычный был не у всех, и уж тем более не под рукой.

В отдельный этап тренировок можно выделить просмотры западных фильмов про карате с участием таких известных киноактеров, как Чак Норрис, Брюс Ли, Джеки Чан. В те годы видеосалоны еще не успели загадить страну сетью подвальных кинозальчиков, а видеомагнитофон стоил дороже мотоцикла, но у моей мамы была подружка, у которой муж служил в торговом флоте. Из очередной командировки он и привез видак. Чтоб не утомлять подробностями, скажу, что мы с Алексеем частенько напрашивались к ней в гости, посмотреть один – два фильма. Она, почему-то, была не против и даже иногда поила чаем. Спасибо, тетя Наташа.

Увиденные там постановочные драки, мы принимали всерьез и пытались повторить что-то похожее. Как не странно, но это чаще получалось, чем нет. Наверное, причиной тому служила наша молодость, юношеский задор и фанатичное увлечение тем, что мы называли карате.

Вот характерный эпизод, позволяющий оценить всю степень нашей увлеченности: я вспомнил, что у моего школьного одноклассника по фамилии Стренюк, видел переснятый самоучитель по восточным единоборствам. Мы с Алексеем три недели разыскивали его, несмотря на то, что я не знал телефона Стренюка и помнил только местонахождение дома, где он жил. Не квартиры, не этажа я не знал. Драгоценное время не частых увольнений тратилось, казалось, на бесперспективные поиски. Но все-таки мы его нашли и за какие-то приличные по тем временам деньги, купили эти не очень четкие фотографии.

Несмотря на травмы, трудности со свободным временем, усталость и, ввиду этого, труднопреодолимую лень, наша увлеченность не падала, а только возрастала, хоть и медленно, но неуклонно. Бездумное разбивание кирпичей руками или, правильнее будет сказать, рук о кирпичи, закончилось, но неожиданно появились те, кто хотел заниматься вместе с нами. Начинался второй виток увлечения карате. Но о нем позже.

Продолжал меня интересовать и футбол, хотя играть удавалось крайне редко и делать это приходилось на асфальтовом плацу. Телевизор тоже был малодоступен, но «Зенит» в то время не блистал и я относился к этой спортивно-информационной блокаде, хоть и с сожалением, но спокойно. А вот киевское «Динамо» шло уверенной поступью по этапам Кубка Кубков и дошло до финала. На это раз нам разрешили посмотреть телик, и в большой рекреации, после отбоя, расселось довольно много нахимовцев. Правда, нашлись и такие, которые решили воспользоваться ситуацией и под это разрешение посмотреть фильм. Тут уж любители футбола выступили единым фронтом за просмотр финала. Дело чуть не дошло до драки, хорошо, что на стороне «футболистов» был нахимовец Сергей Меха, мастер спорта по какой-то борьбе. Он просто подошел к телевизору и отшвырнул пару человек. Так и стоял около телика минут десять, но желающих с ним связываться больше не нашлось.

Финал вышел удачным, киевляне выиграли у пражской «Спарты». Это было торжество еще пока советского футбола.

И последним, но лишь по счету, а не по приоритету, спортивным увлечением, единственным в которым на тот момент у меня имелся спортивный разряд, были шахматы. Если я и жалел о чем-то, оставленном в моей гражданской жизни – то это была именно эта игра. Я позаниматься то ею успел всего месяцев восемь, но с каким азартом и увлечением! Казалось бы, восемь пешек, восемь фигур, запомнить, как они ходят, дело двух минут, а какое бесчисленное количество комбинаций, какая красота и изящество сокрыты в них.

«Великая любовь дочь великого познания». Сколько раз я убеждался в правильности этой, сказанной Николаем Гавриловичем Чернышевским, фразе. Я штудировал шахматные сборники и журналы, выучивая наизусть шахматные партии мастеров прошлого и настоящего, читал книги по теории дебютов и миттельшпилей, решал шахматные этюды, особенно любил шахматные окончания (эндшпили), решал задачи о постановке мата в два, три и так аж до семи ходов! Принимал участие в газетных и телевизионных конкурсах, а в одном из них даже подтвердил второй разряд, о чем гроссмейстер Авербах Ю.Л. прислал мне соответствующий документ за своей подписью.

Тренер нашего шахматного кружка принимал участие в турнире на первенство Ленинграда 1985 года по быстрым шахматам (блиц турнир). Проводился он в шахматном клубе имени Чигорина, на улице Желябова, недалеко от ДЛТ (дома ленинградской торговли). Сейчас там «Специализированная детская спортивная школа Олимпийского резерва по шахматам и шашкам» комитета по физической культуре и спорту – читать то долго, не то, что запомнить. Туда был приглашен и я.

Для меня, страстно увлеченного этой игрой, турнир прошел очень интересно. Сразу скажу, что мой тренер чемпионом не стал, но из двадцати участников занял почетное то ли десятое, то ли одиннадцатое место. Состязание запомнилось не только игрой, но и тем, что в нем принимал участие восьмой чемпион мира (1960 – 1961 гг.) международный гроссмейстер Михаил Нехемьевич Таль. Был у него врожденный физический недостаток: на правой руке вместо пяти – три пальца, так что она напоминала чем-то куриную лапу. Таль все время ее прятал, убирая за спину или прикрывая левой. Но здороваясь, неизменно протягивал правую, изуродованную руку. Была у меня тогда возможность пожать руку прославленному чемпиону, но я постеснялся.

С ребятами из шахматного кружка мы, бывало, по нескольку дней разыгрывали партии по телефону. Я даже стал выигрывать у своего дяди, Валентина Сергеевича, а уж он-то играл очень сильно. После пары таких побед дядя Валя подарил мне книгу третьего чемпиона мира Х.Р.Капабланки «Учебник шахматной игры. Моя шахматная карьера». Я просто «проглотил» нехитрую прозу великого чемпиона и проштудировал все приведенные в книгах партии. Позднее, я несколько раз перечитывал их.

В общем, достойных соперников в Нахимовском училище у меня было мало, за исключением одного – латыша Андриса Бинькиса. Выше среднего роста, худощавый, с характерным прибалтийским пришепетыванием, он выглядел несколько старше своего возраста. Был тих и безобиден, хороший собеседник, учился, примерно, как и я. Надо признаться, мне он очень импонировал. Дружба народов тогда еще не «обострилась» до сегодняшних пределов и мы прекрасно ладили.

Так вот, он играл ничуть не хуже меня, может даже и лучше. Когда позволяло свободное время, мы устраивали с ним настоящие баталии, с отложенными на следующие дни партиями, переругиваниями с советчиками (каждый считал, что он лучше знает, какой надо сделать ход) и прочей ерундой, присущей мелким турнирам. Я затрудняюсь сказать, какой счет по партиям был между нами, никто не считал, но думаю половина наполовину.

После окончания училища, мы очень долго не виделись. Ну, не сводили нас военно-морские дорожки. Не вспомню точно, но, по-моему, вновь мы встретились спустя лет восемнадцать, то ли на 60-летии Нахимовского училища, то ли на похоронах нашего однокашника Дмитриева Сергея, трагически погибшего в 2003 году (об этом позже). Андрис продолжал служить, в большие начальники не выбился, а потому командовал взводом в Кронштадтском Кадетском Корпусе. Мне еще подумалось: «Вот человек, который сможет помочь, если все-таки надумаю отдать сына в военную систему с раннего возраста». Тогда я мог только мечтать, что Кирилл будет учиться в Нахимовском, а потому рассматривал возможности его поступления в другие начальные военные учреждения.

А.Бинькис (фото из выпускного альбома) 1987 г.

Андрис и я на 5-летии гибели С.Дмитриева, кафе, 2008 год.

Впоследствии, с Бинькисом виделись мы еще несколько раз, в частности, на годовщинах смерти С.Дмитриева. Андрис уволился со службы, получил квартиру и устроился на работу. Я даже как-то у него консультировался о порядке приема школьников в Кадетский Корпус. По-моему, у него все хорошо. Надеюсь, мы еще поиграем с ним в шахматы.

Андрис с сыном.

Обучение шло полным ходом. Все волнения, связанные с поступлением, периодом лагерной практики, КМБ, переездами, организационным периодом и начальной стадией пребывания в стенах училища уже в ранге полноправного воспитанника НУ, были позади. Мы притерлись друг к другу, привыкли к распорядку дня, познакомились с преподавателями и командирами. Но в жизни нахимовца, как и любого другого курсанта, как бы тяжело ему не было, всегда найдется мероприятие, которое сделает его жизнь еще тяжелее. Началась подготовка к параду.

[1] О вкусах и цветах не спорят (лат.)

[2] Мне холодно (нем.)

Глава 4. Ленинградский парадный полк

Так всегда бывает: то, что для одних является красочным шоу, праздником, возможностью отдохнуть и повеселиться, для других – каторжный труд, если, конечно, это не просто загородный пикник, где все трудятся в свое удовольствие.

Приближалась 68-я годовщина Великой Октябрьской социалистической революции, сами понимаете – это не выезд на лоно природы. И подготовка к ней обещала быть самой серьезной, впрочем, как и все, к чему вообще привлекались вооруженные силы. Два батальона нахимовцев (и суворовцев) традиционно принимали участие в подготовке к ноябрьскому параду с последующим торжественным прохождением.

Как уже говорилось, в то время учились в Нахимовском два года. Первый курс принимал участие в параде на Дворцовой площади в своем родном городе – Ленинграде. Второй выезжал в Москву, жил и учился в «экипаже», тренировался на Центральном аэродроме и торжественным маршем проходил, соответственно, по Красной площади. Но отъезд обычно происходил примерно за месяц до 7 ноября, а тренировки начинались, чуть ли не с середины сентября, так что какое-то время мы тренировались параллельно, с небольшой разницей по времени и месту.

Мы были первокурсниками – «карасями», поэтому весь тренировочный процесс проходил в Ленинграде, без отрыва от учебы. В двух словах, это означало, что мы нормально учились, занимались самоподготовкой, писали контрольные работы, сдавали зачеты, стояли в нарядах, в общем, выполняли обычный распорядок дня, только к этому прибавлялось четыре часа строевой подготовки. Занимались мы ей после уроков и обеда, практически до самого ужина и самоподготовки. Как тут было не вспомнить лагерные занятия «шагистикой», которые казались нам такими утомительными и бессмысленными.

Здесь все было на порядок сложнее и серьезнее. Началось все с того, что из нас сформировали батальон из двухсот человек – одна коробка двадцать на десять, это означало, что в каждой шеренге было двадцать человек и десять было в каждой колонне. Я занимал место в восьмой шеренге где-то в середине, то есть было еще несколько десятков человек ниже меня ростом. Неизменно рядом со мной, как на ленинградском параде, так и на московском всегда находился Леша Поляков и Егор Новожилов. У каждой шеренги был командир – офицер или мичман, который отвечал за строевую подготовку нахимовцев, ранжированных в этой шеренге, перед командиром батальона. Правофланговым в полку был Леонид Суриков. Ранее по тексту уже были представлены несколько фотографий с его участием, как в молодом возрасте, так и в нынешнее время. Теперь о нем немного подробнее.

Леня Суриков был высоченным, за метр девяносто, белобрысым парнем, со слегка выдающейся вперед нижней челюстью и оттопыренными ушами. Что интересно, за все время учебы к нему не приклеилась ни одна кличка, хотя, справедливости ради, надо сказать, что ни кто их и не клеил – детина здоровая, еще обидится и по шее накостыляет.

Тренировка прохождения, правда, не в Ленинграде в 85-м, а в Москве в 86-м году.

Правофланговый в знаменной группе - Леонид Суриков.

Леня был одноклассником по школе Егора Новожилова, но особой любви между ними, почему-то, а может именно поэтому, не было. Так, терпели друг друга. Но характер у него был, мягко говоря, не подарок. Леонид отличался некоторой ершистостью и амбициозностью. Может этому способствовал тот факт, что отец у него возглавлял администрацию города Кронштадта и Леня привык вращаться в других кругах. Несмотря на это, я не помню случая, чтобы Суриков с кем-то подрался или, хотя бы, сильно повздорил. Мы мало контактировали с ним в училище, диаметрально отличаясь друг от друга, как ростом, так и характером.

Л.Суриков (фото из выпускного альбома) 1987 год.

Леня Суриков на двадцатилетии выпуска 2007 год.

Тем разительнее были перемены, произошедшие с ним по прошествии полутора десятка лет. Во-первых, он побрился наголо, отпустил усы и бороду, которые должны были бы называться «эспаньолкой», не будь они такими длинными. В этой бороде он немного напоминал дядюшку АУ, из известного мультфильма советских времен. Конечно, как и большинство нахимовцев, несколько «раздобрел» и если тогда, в 85-м, был просто высоченным, то сейчас приобрел эдакою монументальность.

Ездил он на машине под стать своим габаритам – огромном японском джипе «Инфинити», иногда с водителем, иногда сам. На двадцатилетии выпуска он на нем отвез домой наших гостей, преподавателей Дубровину Н.В. и Тройницкую Н.М.

Переменился в лучшую сторону и его характер, причем это так бросалось в глаза, что об этом говорили практически все, прямо Лене или друг другу. Амбициозность превратилась в спокойную уверенность в себе, разговаривая с ним, Вы видели перед собой человека знающего себе цену, всегда готового помочь, если ему четко изложат, чем именно и это будет в его силах, никогда не мешающего дело с развлечениями. При этом он стал значительно более веселым и остроумным, что в сочетании преданности нашему питонскому братству, делало его душой компании.

На двадцатилетии выпуска, 2007 год. Дубровина Н.В. (передний план) и Тройницкая Н.М. За рулем – торчит лишь кусок головы и руки – Леня Суриков.

И еще один комплимент. Будучи человеком далеко не бедным, Леня умел эту свою обеспеченность преподнести так незаметно и ненавязчиво, что даже я, человек никогда ни у кого ничего не просящий и подачек не принимающий (это правило не действует только в отношении моих любимых родителей), испытывая минимальные угрызения совести, столовался в ресторанах и парился в банях, которые он оплачивал. Один раз я попытался всунуть ему четырехзначную купюру, Леня только рукой махнул.

– Саня, – поморщился он, – перестань.

Суриков неизменный участник всех наших питонских сборов. Не помню случая, чтобы он уклонился от встречи. Один раз даже приехал после перелома обеих рук – с крыши свалился на одном из своих строительных объектов. Здороваясь со мной, скороговоркой произнес:

– Шурик, Шурик, жми аккуратно. Еще не до конца срослось.

На двадцатилетие выпуска он подарил каждому нахимовцу 43-го класса по две футболки с логотипами училища и нашего взвода. Их можно увидеть на фотографиях с нашей тогдашней встречи.

Так о чем я? Да, о параде. Правофланговым у нас был Леонид Суриков.

На двадцатилетии выпуска, 2007 год. Леня Суриков и я. Рядом с кафе, где отмечали встречу.

После ранжировки (расстановки по росту) приступили непосредственно к тренировкам. Индивидуальная подготовка мало чем отличалась от той, которой нас учили в лагере училища. Те же упражнения, когда высоко поднятую ногу держишь вытянутой вперед и лишь под удар барабана резко опускаешь на землю, тут же вытягивая вторую; то же медленное подтягивание не опорной ноги к опорной, с резким «вышагиванием» вперед и вниз со щелчком каблука под удар барабана, только не пятнадцать – двадцать минут, а полтора – два часа с небольшими перерывами. Этой одиночной подготовкой нас и мучили первый месяц, после чего началась отработка строевых приемов в составе шеренги, двух – трех шеренг, а позднее, батальона и полка.

Надо сказать, что это вовсе не простое упражнение – пройти сто метров в шеренге, состоящей из двадцати человек, не нарушив линию. Если эти строки будет читать кто-нибудь никогда не служивший в армии и не ходивший в строю, можете убедиться в этом, прошагав дистанцию, в пять раз меньшую в шеренге из трех – пяти человек. А сколько сил, времени и терпения надо приложить, чтобы заставить пройти тоже расстояние коробке батальона, когда равнение должно быть выдержано не только в колоннах и шеренгах из двадцати курсантов, но и по диагонали. Десятки, а может сотни прогонов сделали мы, чтобы добиться приблизительно нужного равнения, и столько же, прежде чем начальство сказало: «Удовлетворительно».

Для отстающих шеренг строевые занятия проводились по субботам и воскресеньям, вместо увольнения. Естественно, никто не хотел быть в числе отстающих, служба службой, а домой хочется, так что старались на совесть. И не только поэтому. В памятке участнику парада было написано: «Военный парад – это рапорт воинов страны коммунистической партии, Советскому правительству, своему народу о готовности дать отпор любому агрессору. Пройти торжественным маршем по легендарной Дворцовой площади – большая честь». Слово «честь» тогда еще не вызывало иронии и воспринималось всерьез. Вот всерьез и готовились.

Памятка участнику военного парада, оставил на память о ленинградском параде 1985 года.

Еще одним важнейшим элементом отработки было приветствие. Поскольку парад в Ленинграде принимал генерал-полковник, то его виртуального и приветствовали.

– Здравствуйте товарищи суворовцы и нахимовцы!

Три секунды на вдох и:

– Здрави жела тащ генерал-полковник!! - именно так, все не проговоришь, времени не хватит.

– Поздравляю Вас с 68-й годовщиной Великой Октябрьской социалистической революцией!

И снова через небольшую паузу:

– Ур-р-а-а! Ур-р-а-а!! Ур-р-а-а!!!

Как мы орали, как надрывались, прежде чем нас услышали и оценили снисходительным «нормально». Бедные жители окрестных домов, наверное, мы здорово им мешали. Моя жена Наталия, поселившаяся с родителями в доме на Петровской набережной в 1993 году, рассказывала мне потом, что когда она еще школьницей готовила уроки, ей часто мешал барабанный бой и крики нахимовцев. Она брала собаку и шла прогуливаться вдоль Невы, наблюдая за тренировками курсантов, а спустя семнадцать лет вышла замуж за одного из них.

Мой сын Кирилл и моя жена Наталия у дверей основного корпуса Нахимовского училища.

Где-то в процессе подготовки к параду до командования вдруг дошло, что я до сих пор не комсомолец. Допустить к параду «беспартийного» курсанта было нельзя, меня срочно надо было принять в комсомол. Сам я относился к этому совершенно спокойно, как к некоторому безболезненному, но обязательному мероприятию, типа прививки Манту. Я любил свою Родину, полностью разделял политику партии и правительства, готовился стать защитником того и другого, а если придется, то и голову сложить за них, но членство в организации, ставшее проформой, и двухкопеечные взносы, меня совсем не вдохновляли на подвиги. Сколько ренегатов, критиковавших меня за такую политическую «импотенцию» поменяло впоследствии свои взгляды на противоположные, а я по-прежнему люблю ту Родину и стою на позициях коммунистического развития общества, считая, что после капиталистического строя, следующим прогрессирующим этапом должен идти социалистический.

Но раз таковы правила игры – надо вступать в комсомол.

Комсомольским организатором (комсоргом) у нас был Андрей Кретов (о нем несколько позже), но я почему-то считал, что им являлся Дмитрий Сабельников. Лишь спустя долгие годы я узнал, что Дима просто входил в нашу комсомольскую организацию, но занимал в ней далеко не последнее место. Немного выше среднего роста, худой, но с широкой грудной клеткой, с впалыми щеками и симпатичным мальчишеским лицом, чем-то напоминающий Павку Корчагина, он как никто более другой подходил на роль комсомольского активиста. «Верный партии матрос» – слишком длинная кличка, для повседневного использования, но когда ее произносили, все понимали о ком идет речь.

Дима Сабельников (фото из выпускного альбома) 1987 год.

Дима Сабельников пришел ко мне в гости 2009 год.

Дима прекрасно учился и хорошо справлялся со своими обязанностями по комсомольской линии. В моем понимании «хорошо справляться с обязанностями» означает, что к тебе нет претензий со стороны начальства, и ты своей деятельностью не мешаешь товарищам. Сабельников был именно таков, несмотря на некоторую повышенную активность. Он слегка заикался, что давало отдельным нахимовцам возможность трактовать его комсомольские поручения в наиболее удобном для себя ракурсе.

С годами его активность не угасла, но сузилась и конкретизировалась до размера нашего 43-го класса. Дима стал неформальным лидером и организатором наших встреч. Он оповещает нахимовцев о днях, на которые запланированы сборы по тому или иному поводу, готовит (во всяком случае, возглавляет подготовку) к мероприятиям, выходящим за рамки обычных посиделок. Даже сейчас, Дима помогает собирать материалы, которые я планирую использовать в дальнейшей работе над книгой.

В молодости мы часто встречались с ним в городе Севастополе. В Нахимовском училище наиболее многочисленными были ленинградская и севастопольская «диаспоры» и после окончания училища отдельные представители этих групп, иногда компаниями, иногда поодиночке, ездили в гости друг к другу. Вот мы и пересекались в Крыму летом, когда приехав в Севастополь начинали обзванивать однокашников: Диму Мацепуро, Андрея Сафроняка, Колю Мамонтова.

Гостиница в городе Севастополе. Слева направо: я, Ваня Дзержинский, Андрей Сафроняк, Дима Сабельников, примерно 1994 год.

Загорали, купались, ходили в походы на мыс Фиолент, мыс АЯ. Севастопольцы заботились о нашей культурной программе, и хотя сводилась она в конечном итоге к хорошему выпивону в ресторане или у костра на море, лучшего финала никто из нас не желал. Не все обходилось без неприятностей, у меня чуть не отобрали все деньги, припасенные для отпуска на море, а тот же Дима Сабельников на мысе АЯ сиганул с трехметровой высоты на камни, видимо спьяну решив, что там море. Слава Богу, ничего страшного не случилось – я остался при деньгах, а Дима лишь о кусты поцарапался, да пару шишек набил.

В 2006 году Сабельников, наконец, женился. Я думал, что теперь его активность резко пойдет на убыль, ничуть не бывало. Наоборот, его жена Лена стала ему помогать в дальнейшем сплачивании нашего коллектива, даже рождение дочки не стало помехой для четы Сабельниковых – Дима взял на себя вопросы связи с общественностью и информационное обеспечение при подготовке рукописи о нашем 43 классе, собирается организовать встречу нашего взвода на двадцатипятилетний юбилей выпуска. Более четверти века «верный партии матрос» остается надежным товарищем, хорошим другом и неизменным вдохновителем всех питонских встреч.

На двадцатилетии выпуска. Слева направо: Лена и Дима Сабельниковы, Миша Войтик.

В общем, в комсомол меня приняли без особых проблем и придирок со стороны комсомольской организации. Оказалось, что знание принципа демократического централизма о подчинении меньшинства большинству для этого вполне достаточно. Можно было спокойно продолжать подготовку к параду.

Нахимовцам, как и суворовцам, надо признать, еще повезло, по сравнению с курсантами высших училищ и другими парадными полками, сформированными из офицеров. Дело в том, что по молодости лет оружие нахимовцам не полагалось, и мы шли налегке.

Вообще, мне довелось стать участником трех парадов: ленинградский и московский в 1985 и 1986 годах соответственно, будучи нахимовцем, и в 1990 году в ознаменование 73-й годовщины Великой Октябрьской социалистической революции (кстати, последний парад, посвященный революции 1917 года), уже курсантом высшего учебного заведения. На этом последнем параде я хорошо прочувствовал, насколько отличаются занятия строевой подготовкой без оружия и с оружием. В качестве оружия использовался универсальный автомат Калашникова (АК). Плечо у меня после нескольких тренировок стало ныть так, будто по нему шандарахнули увесистой дубиной, и лишь постепенно, через две – три недели, по мере привыкания, успокоилось.

Довелось мне помаршеровать и с карабином, тут вообще – жесть. Во-первых, с примкнутым штыком он раза в полтора, а то и больше, длиннее, чем АК, во-вторых, раза в два тяжелее и, в-третьих, строевые приемы с ним сложнее и как-то менее соответствуют образу морского офицера.

На момент написания этой главы (середина 2011 года) парады проводятся только на праздновании Дня Победы и за участие в них даже медали дают. В мое же время за участие в московском параде в лучшем случае получали факсимильную благодарность от Министра Обороны, а за ленинградский – вообще ничего. Но две благодарности от МО СССР у меня все же имеются. Недавно узнавал – может их куда-то вписать надо. Оказалось, нигде они не фиксируются.

– Впиши себе в учетную карточку, – посоветовал начальник отдела кадров.

Я только вздохнул: за мою двадцатипятилетнюю службу, эти карточки учета благодарностей и взысканий если кто-то и вел, то делал это тяп – ляп, и через несколько лет обязательно терял. А сегодняшние карточки я заполняю сам, и могу вписать себе не то что благодарность затертого года от Министра Обороны, а хоть от самого президента США Джона Фицжеральда Кеннеди. Так что, товарищи Министры, никому ваши благодарности не нужны.

Центральный аэродром. Подготовка к параду 7 ноября 1990 года. На переднем плане я и Л.Поляков.

«Ничему нельзя научить, но всему можно научиться» - сказал кто-то умный. Так, чередуя учебу с тренировками, тренировки с самоподготовкой, а потом все сначала, мы потихонечку вышли на уровень, близкий к необходимому. Этот факт должны были подтвердить ночные тренировки – прохождения. Как целое здание складывается по маленьким кирпичикам, так и наш тренировочный процесс поэтапно проходил от шеренги до полка. Пока его можно было проводить рядом с Нахимовским училищем на Петроградской набережной, там и тренировались. Но ведь необходимо было отработать взаимодействие при прохождении торжественным маршем всех батальонов и полков, участвующих в параде. Это можно было сделать только на месте, непосредственно предназначенном для проведения праздников и торжеств – Дворцовой площади. Для этого и проводились ночные тренировки. В конце октября темнеет рано, поэтому часа в 23.00 нас построили побатальонно, пересчитали и приказали походным шагом следовать по направлению к Дворцовой. Шли по Троицкому мосту, направо, мимо Марсова поля по улице Халтурина (сейчас Миллионная) и вышли на площадь.

В армии и на флоте принято подстраховываться и делать все с большим гандикапом по времени, поэтому все парадные полки подходят раньше назначенного срока, но мы и тут переплюнули многих и прибыли, чуть ли не раньше всех, даже наших извечных «соперников» суворовцев. Те прибыли несколько позже и между нами (НУ и СВУ) сразу началась активная конфронтация.

– Сапоги! – кричали мы.

– Шнурки! Кнехты! – неслось в ответ.

Потом стали перебрасываться монетами, мелочь специально долго собирали. В то время на копейку можно было купить кусок хлеба в столовой, на две – позвонить, на пять – проехать в метро, ну а на полтинник – пообедать. Так что, в ход шли, в основном, монетки не более алтына. Говорят, швыряли и яйцами, но я так не думаю: за это можно было запросто вылететь из парадного полка, а попав под горячую руку заместителя начальника училища капитана 1 ранга Новикова Владимира Алексеевича, по кличке «Мормон», и из Нахимовского вообще. На швыряние же копеек смотрели сквозь пальцы, как на глупую, но давнюю традицию. За это не наказывали.

Кстати, о традициях. Так уж было заведено, если я ничего не путаю, что на ленинградских парадах во главе знаменной группы шел заместитель начальника НУ, а на московских, полк возглавлял сам начальник. Для «Слона» это нехорошо закончилось. В одном из парадов периода 1987 – 1990-х годов (прошу прощение за неконкретность) Столяров Лев Николаевич был снят с парада тогдашним Министром Обороны СССР маршалом Советского Союза Язовым Д.Т. за то, что он, шестидесятилетний контр-адмирал Герой Советского Союза, невысоко поднимал ногу.Говорят, «Слон» очень переживал.

Начальник ЛНВМУ контр-адмирал Столяров Л.Н. («Слон»)

Заместитель начальника НУ капитан 1 ранга Новиков В.А. («Мормон»)

Собственно от самой ночной тренировки у меня осталось мало воспоминаний: долго строились, орали, что есть мочи, тренируя приветствие, отрабатывали захождения; прошли раз, другой, получили свою удовлетворительную оценку и часам к пяти, пока еще город спал, вернулись в систему. А вот что действительно запомнилось, так это прожектора. Для освещения площади мощности фонарных столбов, естественно, не хватало, а необходимо было создать иллюзию дневного света, подсветить помост и гостевые трибуны. Вот тогда и врубили прожектора. Это тебе не простая электрическая лампочка, поэтому они не вспыхивают моментально, а набирают мощь постепенно. Когда ее набралось достаточное количество, луч от каждого прожектора, направленного косо вверх, прорезал темень ночного неба до самых облаков, а уж когда световой сноп пробегал по нашим рядам, то создавалось впечатление, что взорвалась свето-шумовая граната «Заря», только без звука. Наверное, в Великую Отечественную войну так слепили бомбардировщики немцев. Подобной иллюминации я больше никогда не видел.

Этим утром подъем был перенесен на полтора часа. Дали немножко поспать, чтоб на занятиях не «клевали носом». Собственно, к параду нахимовский полк был готов. За несколько дней до парада прогнали генеральную репетицию, где нашу готовность подтвердило высшее командование. Впереди оставалось самое главное – парад.

Удивительно, я прекрасно помню подробности московского парада 1986 года и почти ничего о ленинградском. Помню только, что тяжелая бронетехника не шла, так как боялись содрать асфальт (а куда девалась брусчатка?); помню как в томительном ожидании команды: «К торжественному маршу, по-батальонно, на одного линейного дистанции, первый батальон прямо, остальные на...» падали без сознания от напряжения и волнения, стоявшие в строю и их быстро заменяли запасными военнослужащими; помню, как вопреки запрету ловить головные уборы, если те слетят при строевом шаге, кто-то отчаянно махал руками, чуть ли не у самой трибуны и поймал-таки бескозырку. Само прохождение осталось где-то за кадром. Наверное потому, что мы, молоденькие пацаны, на тот момент всего три месяца, как надевшие военную форму, были здорово вымотаны эмоционально и физически. Столько всего навалилось за этот квартал на нас, что торжественное прохождение по Дворцовой площади воспринималось просто, как мероприятие подводящее черту под самым трудным, на тот период, временным отрезком нашей жизни. К тому же, впереди маячили долгожданные осенние каникулы – неделя спокойной домашней жизни.

Полк получил оценку «отлично» и мы вполне могли гордиться собой, не только ввиду этого факта, а еще и потому, что все выдержали, прошли и не согнулись. В отпуск 43 класс убывал в полном составе: ленинградцы на метро по квартирам, иногородние на поездах по городам…

Глава 5. Нахимовские будни.

Давно заметил, что писать о событиях ярких, оставивших след в памяти достаточно легко, хотя бы потому, что если какие-то детали и позабылись, то, держа в голове основную тему, их можно дофантазировать, а то и совсем опустить, переключаясь на более крупные эпизоды. А вот о будничных делах писать всегда не просто: рутина и в памяти не задерживается, да и описывать, как пришиваешь подворотничок или подметаешь пол не интересно. А потому, не судите строго, что особой последовательности в описании нахимовских будней у меня не получится и рассказ будет разбит на эпизоды, зато попробую рассказать еще о некоторых своих одноклассниках по училищу.

Неделя каникул пролетела быстро и прибывшие курсанты, после доклада о прибытии, делились впечатлениями об отдыхе, собираясь группами по классам и кубрикам. Наш взвод занимал два кубрика – большой, на двадцать три человека и маленький, на семь. Я спал в малом кубрике вместе с Колей Савченко, Пашей Байдаковым, Андреем Тащяном, Игорем Степановым и кем-то еще, не помню. Потом появился Вадим Савчук и его подселили к нам. В военной системе ты постоянно находишься в коллективе и не в обществе двух – трех человек, а в составе взвода, роты, а то и целого набора. Спать приходится также большими группами, например, в училище Дзержинского в нашем кубрике было более ста двадцати человек и большинство спало на двухъярусных койках. Так что, сами понимаете, попасть в семиместный кубрик было большой удачей. Чуть позже я подробно расскажу о настоящей «войне», внезапно вспыхнувшей между большим и малым кубриками.

На этот раз, никаких клопов не было. Забыл рассказать, когда мы вернулись из нахимовского лагеря и после всех треволнений легли спать, то обнаружили, что это непросто сделать, по причине того, что в матрасах обнаружились клопы. Больше всех удивлялся и негодовал Леня Суриков, выросший в интеллигентной семье и никогда раньше не видевший клопов, а тут его еще и покусали.

Как обычно, было построение, перекличка, долго выясняли кто опоздал, кто не прибыл, по каким причинам. К примеру, нахимовец С.Меха (тот самый борец, любитель футбола) опоздал на сутки, потому что, направляясь в училище, был вынужден сделать крюк, сочтя своим долгом помочь какой-то пожилой женщине добраться до дома. Как бы это неправдоподобно не звучало в нынешних реалиях, но тогда это было воспринято ротным начальством с совершенным пониманием, а когда в училище пришло благодарственное письмо, то Сергея еще и поощрили как-то. Были и другие не прибывшие. Нахимовец Мураталиев просто решил отчислиться, видимо посчитав, что военная система не для него. Но настоящим шоком для нас стало известие о смерти нахимовца Паши Короткова, умершего от менингита. В пятнадцать лет о смерти, как правило, не думаешь. Понимаешь, конечно, всему свой срок, но конец где-то далеко, да и вообще это не про нас. А тут вдруг «Бах!» – вот он, оказывается рядом. Только неделю назад ты жал этому парню руку, желая хорошо отдохнуть на каникулах, и вдруг сообщают, что его больше нет. Это была первая смерть, пусть не близкого, но хорошо знакомого мне человека и мне почему-то в нее не верилось.

Павел Коротков, 42 класс

Сергей Меха, 42 класс

(фото из выпускного альбома).

Как обычно новая четверть началась с организационного периода, но увольнения полностью не отменили, а заменили их культпоходами. Культпоходы – это вообще отдельная большая тема для разговора. В жизни нахимовцев, как и курсантов ВВМУЗов, не так уж много удовольствий. То, что легко доступно каждому человеку на «гражданке», над чем он даже не задумывается и что никак не относит к категории удовольствия, в военной системе превращается в поощрительную расслабуху. Сумел поспать в наряде лишний часок – отлично, съел дополнительные полпорции на камбузе вместо заболевшего товарища – кайф, ушел в увольнение с ночевкой – зашибись. Вот и представьте себе: всю неделю учишься, вкалываешь на малых и больших приборках, тащишь наряды, качаешься, занимаешься самоподготовкой, все это безвылазно из училища, и, наконец, наступают долгожданные выходные. Кое как домучив последние субботние лекции (главное не получить пару), подтягиваешься на послеобеденное построение, а на нем тебе объявляют, что вместо увольнения в город, взвод (или рота) идут в музей Революции.

Дворец балерины Кшесинской.

В 1985 – 1987 гг. здесь располагался музей революции.

Это очень хорошо, когда человек тянется к прекрасному и в рамках этого притяжения посещает выставки, музеи, театры и тому подобное, но если он две недели не был дома, не ел домашней пищи, не смотрел телевизор, не ходил, извините, в индивидуальный туалет, то он без сомнения выберет все это, а не просмотр пыльных экспозиций, сколь бы интересны они не были. Особенно когда приходишь в один и тот же музей по шесть – семь раз.

Нас водили в Эрмитаж, Русский музей, музей железнодорожных войск, Военно-Морской музей, Биологический музей, Петропавловскую крепость, Артиллерийский музей, Кунсткамеру, различные театры и т. п. Но особой популярностью у командования пользовались вышеупомянутый музей Революции и музей В.И.Ленина. Именно туда нас водили чаще всего, видимо для воспитания патриотического настроя. К концу обучения в Нахимовском училище я просто ненавидел эти музеи.

Во дворе музея Ленина перед входом стоял броневик «Враг капитала», с которого (по преданию) Владимир Ильич произносил речь на Финляндском вокзале перед революционно настроенными солдатами и матросами. Я точно помню, что мы фотографировались рядом с ним, но, к сожалению, этих фотографий я нигде не нашел. Потом броневик убрали внутрь музея и вместо него поставили статую Александра III скульптора П.П.Трубецкого. Изначально она была воздвигнута на Знаменской площади (ныне площадь Восстания) 28 мая 1909 года. После революции 1917 года ее демонтировали. Про статую, еще во времена, когда она только появилась в Санкт-Петербурге, ходило такое трехстишие:

На площади комод,

На комоде бегемот,

На бегемоте обормот.

Позднее советский поэт Д.Бедный написал политизированное четверостишье:

Отец и дед твои при жизни казнены,

А ты пожал удел посмертного бесславья,

И стал чугунным пугалом страны,

Навеки сбросившей ярмо самодержавья.

И действительно, культурная композиция какая-то кряжистая, придавленная и, несмотря на несомненную монументальность, кажется маленькой. Она чем-то напоминала фигурку главаря викингов из набора солдатиков советских времен.

Мраморный дворец. В 1985 – 1987 гг. здесь располагался музей В.И.Ленина.

Более несуразную скульптуру правителя страны я видел только в Лиепайе. Там, на площади с одноименным названием, возвышалась статуя Ленина, но вождь мирового пролетариата был сильно деформирован, как-то сплюснут к низу, словно невидимый исполин долбанул сверху всеми томами ленинских бессмертных сочинений. Но это уже другая история.

Помню, как в воскресенье повели нас к трем часам в Музей Ленина, сказав, что после культпохода мы можем быть свободны до 21.00. Всю экскурсию я переминался с ноги на ногу так, будто мне очень сильно хотелось в туалет по-маленькому. Когда где-то в половине шестого нас, наконец, отпустили, я пулей вылетел на улицу, бегом, несмотря на то, что был в шинели, преодолел Троицкий мост, домчался до метро Горьковская, доехал до Удельной, сел на трамвай, который довез почти до дома, добежал до квартиры, где, наскоро вымыв руки, плотно поел, обменялся с родителями в нескольких фразах новостями и таким же галопом помчался обратно. Прибыл в училище без пятнадцати девять. На все про все у меня ушло три часа пятнадцать минут. Гудели ноги, часто вздымалась грудь, и мокрый я был, как мышь. Ну, как здесь полюбишь искусство.

Как-то после очередного посещения культурного заведения, выхожу на улицу воздухом подышать, а меня толкает локтем Егор Новожилов и подбородком дергает в направлении, где Миша Войтик разговаривал с какой-то «дореволюционной» бабулей. На вид ей было прилично за восемьдесят и видно было, что Миша очень тяготиться ее обществом, но воспитание не позволяло ему просто развернуться и уйти.

– Смотри, смотри, - резвился Егор, - Миша девочку снял.

Эту нехитрую фразу Новожилов довел до всех, а потом и у Миши поинтересовался, как оно? И так он его достал, что Войтик пообещал набить ему морду. К Мишиным обещаниям можно было относиться с полным доверием. Я не знаю, сдержал ли он свое слово, но в училище Егор некоторое время старался держаться от него подальше.

Единственно где меня культпоходы радовали – это в Москве, на подготовке к параду. Нас там все равно никуда не пускали и походы в театр или Третьяковку были весьма кстати (упомянуты в Приложениях №6 и №7).

После посещения музея В.И.Ленина на Марсовом поле, май 1986 года.

Другое мероприятие, относящееся к разряду обязательных и неприятных, а потому всеми нелюбимых, была утренняя физзарядка.

Выход нахимовцев на зарядку. На втором плане видны слева направо: голова С.Дмитриева, зевает И.Яруткин, я, С.Бородачев, за ним Н.Савченко, чуть впереди Д.Сабельников, В.Клименко, Г.Курзенев.

Независимо от погодных условий, в дождь и снег, зимой и летом, чувствуешь себя хорошо или плохо, каждое утро курсанта начиналось с физической зарядки. Обычно она представляла собой двух – трех километровую пробежку, после которой десять минут расслабляющих упражнений типа махов руками и ногами, наклонов, вращения шеей и т. п. Но была одна существенная деталь – интенсивность упражнений утренней зарядки определял обеспечивающий офицер или мичман. Обеспечивающим назывался офицер, который после окончания служебного времени (рабочего дня), не уходил домой, а оставался на ночевку в роте, для контроля выполнения вечернего и ночного распорядка. Так вот, обеспечивающий, в случае, если нахимовцы ночью безобразничали, и не давали ему отдыхать или просто по причине плохого настроения, вполне мог назначить не два километра пробежки, а четыре. Я уже описывал ранее, как нас гоняли старшины, сменяя друг друга после каждого километра.

Зарядка могла быть отменена по причине очень сильного ливня, что называется «как из ведра», или очень сильных холодов, когда столбик термометра опускался ниже двадцати пяти градусов, как было зимой 1986 года. На пробежку могли не выходить те, кто получил освобождение от врача, в этом случае зарядка заменялась прогулкой, то есть ты надевал форму и в строю с такими же освобожденными ходил по плацу походным шагом. Помню, как в высшем училище, не взяв вовремя освобождения, был отправлен зимой на зарядку с температурой 38,9°, тогда чуть не вырубился на улице, а через полчаса очутился в санчасти.

Люди идут на работу, а мы бежим нарезать круги по набережной.

Среди курсантов выделялась особая группа спортсменов, занимавшаяся зарядкой по индивидуальному плану. Они вставали на час раньше подъема и, поставив дежурного по роте в известность, бежали по большому кругу. Маршрут движения был примерно такой: мимо Петровского магазина к Троицкому мосту, налево по набережной Кутузова через Литейный мост, по Пироговской набережной до Гренадерского моста и, повернув на 180° по Петроградской набережной до училища. Общая протяженность таких пробежек составляла до десяти километров.

Одно время Леша Поляков тоже выбегал со спортсменами, более того, перед забегом он обматывал торс несколькими слоями газет. Дело в том, что уже в том возрасте он имел некоторый лишний вес, а газеты при беге создавали своеобразный парниковый эффект, таким образом, позволяя Алексею худеть. Даже я, было дело, решился на пробежки, но мне это очень быстро надоело. Не без оснований рассудив, что нагрузки у нас приличные, а бегаем мы и так немало, я решил, что лучше все-таки высыпаться. Несколько позже так же решил и Поляков.

Нахимовские будни катились своим чередом. То, что в моем повествовании обычному девятикласснику покажется чрезмерно трудным, лишенным смысла, может даже глупым, для нас стало повседневной нормой, особых эмоций не вызывавшей. Человек ко всему привыкает, тем более – не мы первые, не мы последние. Единственный вопрос, который стоял всегда остро – это дополнительное питание. В лагере мы могли рассчитывать лишь на припасенный с камбуза хлеб, да на один, максимум два приезда родителей. В городе возможностей и соблазнов было больше. Во-первых, к Ленинградцам родители приезжали значительно чаще, мне, например, каждый четверг мама приносила жареную курочку, во-вторых, рядом находился универмаг «Петровский», мы называли его ласково «Петрович». Вот он-то и стал настоящим камнем преткновения для наших офицеров – воспитателей, которые, почему-то, очень болезненно воспринимали наши налеты на тамошнее кафе.

Магазин от нашего спального корпуса находился буквально в пятидесяти метрах, но вылазка туда для покупки пирожных или лимонада приравнивалась к самовольной отлучке (самокату), конечно, в случае если тебя ловили. С этими самокатами принципиально боролись и провинившихся карали нещадно: кому выговор, кому «не увольнение», кому наряд. Пугали отчислением из училища, но в это слабо верилось.

Признаюсь сразу, что в вопросах дисциплины, касающихся самокатов, брать с меня пример я бы не посоветовал никому. Бегал я туда часто, не страшась репрессий со стороны командования. Было в этих вылазках что-то вдохновенное и дерзкое, какой-то дух бунтарства, ибо ловили меня хоть и не каждый раз, но через два на третий точно. Сколько «неувалов» за это я получил, сколько времени провел не дома, с родителями у телевизора, а в гальюне со шваброй и тряпкой. Ничего меня не останавливало, голод – не тетка и, отстояв внеочередной наряд, я опять по стеночке, избегая освещенных мест, устремлялся в «Петрович». Сравниться в нарушении дисциплины, связанной с вылазками в магазин «Петровский», со мной мог только сосед по кубрику Игорь Степанов. Первая газета, в которой была напечатана моя фамилия (вместе со Степановым), была выпущена в одном экземпляре и висела у нас в роте.

Еще одним поводом для подобных «минисамокатов» была необходимость позвонить домой родителям или, в случае с иногородними, родственникам или девушке. Это сейчас у всех есть мобильные телефоны и проблема общения не стоит вообще, даже если нужный человек находится на другом краю света. В период моего обучения, напомню с 1985 по 1987 годы, о сотовых телефонах никто и мечтать не мог, в редких западных фильмах показывали что-то подобное, но это воспринималось как фантастика. В роте имелся один городской телефон, по-моему, в кабинете командира, но он, как правило, был недоступен. Вот и бегали к тому же «Петровскому», где в нише соседнего дома одиноко приткнулась телефонная будка. Горели и на этом, и никакие объяснения, что, мол, срочно надо пообщаться с тем-то и тем-то не прокатывали. «Неувал неизбежен, как крах мирового капитализма» – шутили нахимовцы.

Стенгазета 4 роты, клеймящая позором, в частности, меня и Игоря Степанова.

В третьей главе моего повествования я написал, что начался второй виток увлечения карате. Думаю, сейчас самое время рассказать об этом подробнее.

Несмотря ни на какие парады, неувалы, наряды, работы и запреты, интерес к рукопашному бою в четвертой роте не ослабевал. И это, без ложной скромности, можно отнести в заслугу мне и Лехе Полякову. Мы продолжали ходить в спортзал, качаться, оттачивать технику боя, отрабатывать удары, прыжки и приемы. Но заниматься в том объеме, в котором бы нам хотелось исключительно в спортзале мы не могли, для этого требовалось значительно больше свободного времени, чем у нас было. А потому, чтобы не тратить время на переодевания и ожидания, когда освободится спортивный инвентарь, мы использовали то, что всегда было рядом: швабры, палки, самодельные нунчаки. Качались исключительно собственным весом, в малой рекреации роты стояла металлическая конструкция – коробка, сваренная из труб, заменявшая нам турник и брусья, так что на переходах между лекциями мы частенько запрыгивали на нее и подтягивались или отжимались в зависимости от желания и времени, которым мы располагали на текущий момент.

Не мудрствуя лукаво, помещением для тренировок выбрали рундучную, а по вечерам – малую рекреацию.В рундучной для отработки реакции тыкали друг другу палками в лицо, уклонялись, отбивали, по примеру киношных героев, ловили между ладонями. Моделировали различные боевые ситуации: нападение с ножом, палкой, пистолетом, групповая атака. Мастерство росло, а постановочные драки вещь захватывающая, как для самих участников, так и для зрителей, а их становилось все больше и больше.

Интерес со стороны одноклассников нарастал лавинообразно. Очень скоро с нами стали заниматься другие нахимовцы, сначала несколько человек, потом десяток, потом помещения, в которых мы занимались, перестали вмещать всех желающих. Мы с Лешей показывали им, как делается то или иное упражнение, движение, как лучше уйти с линии атаки, как поставить блок или нанести удар. С новой силой вспыхнул интерес к разбиванию предметов, только вместо кирпичей стали ломать деревянные кресла, а один раз Сергей Луговской, промахнувшись по цели, выбил ногой кубик толстенного двойного стекла (сантиметра два – два с половиной), из которых в старых школах складывались стены. В роте образовалась настоящая секция рукопашного боя, а мы были, вроде как, сенсеи. Доходило до того, что, не имея достаточно времени заниматься днем, и испытывая постоянный прессинг со стороны начальства, встревоженного частыми поломками мебели, мы ждали ухода обеспечивающего офицера и ночью, часов в двенадцать, собирались на тренировку в малой рекреации.

Так продолжалось несколько месяцев, и вот однажды меня вызвал к себе командир роты капитан 2 ранга Тарасов и в задушевной беседе, мягко, но настойчиво попросил свернуть деятельность подпольной секции, полагая и не без оснований, что я один из лидеров этого движения.

Я прекрасно его понимал. Один мудрец сказал: «В своем стремлении снискать благодать русский человек растопчет любого». В нашем случае прослеживалась некоторая аналогия: увлеченные новым видом единоборств, молодые ребята стремились доказать всем и, в первую очередь, себе, что они сильные, ловкие, смелые, не боящиеся боли. Они от души молотили не только друг друга, но и предметы, их окружающие, по молодости и глупости не понимающие, что отвечать за поломанную мебель приходится их командирам и начальникам. Я, тщательно подбирая выражения, пообещал Тарасову исключить случаи порчи казенного имущества и минимизировать деятельность нашей группы. Сама мысль о полном роспуске секции была для меня недопустима.

Действительно, поговорив с ребятами, мы достигли полного взаимопонимания. Привели в порядок поломанные кресла и больше к вопросу разбивания мебели не возвращались, но справедливости ради надо отметить, что исключения все же случались, но это уже была вина не членов секции, а отдельных курсантов, зачастую к нам отношения не имеющих.

И все-таки нашу деятельность, как тренеров, а вместе с ней и деятельность подпольной школы карате, пришлось прекратить. Дело в том, что, несмотря на запрет, ночные тренировки продолжались и вот как-то ночью, в районе 23.30 дверь в той самой стеклянной стене, из которой Луговской выбил стекло, открылась и в рекреацию вошла Савельевна, у нее имелись свои ключи.

Валентина Савельевна была матерью нахимовца 42 класса Феди Яковлева. Немолодая, но по натуре деятельная и энергичная, она неестественно много опекала своего сына. Судите сами: он поступил в Нахимовское училище – она устроилась туда на работу, он распределился в ВИФК – она за ним, он перешел в Дзержинку – Савельевна тут как тут. Единственно куда ее не взяли, так это в I ЦНИИ МО, куда был распределен Федор. На тот момент заместителем начальника Института был мой отец, который посчитал, что может курсант Яковлев и не мог обойтись при исполнении обязанностей военной службы без мамы, но лейтенант Яковлев должен этому научиться.

Федя стеснялся чрезмерной маминой опеки, даже комплексовал по этому поводу, но сделать ничего не мог. Он активно занимался спортом и к концу обучения в Нахимовском училище стал мастером спорта по морскому многоборью, наверно поэтому его не дразнили из-за присмотра матери. Лишь один раз кто-то назвал его маменькиным сынком, но тут же квалифицированно получил по физиономии. Так Федя дал понять, что если он и не может избавиться от пристального материнского внимания, то уж шуток над собой по этому поводу не потерпит.

Федя Яковлев, 42 класс

(фото из выпускного альбома)

Впоследствии мы вместе учились в ВВМИУ имени Ф.Э.Дзержинского, а последние два года обучения жили в одной каюте. В общем и целом, он был простой хороший парень, и я с ним всегда ладил.

Так вот, в рекреацию вошла Валентина Савельевна (что она делала так поздно на запасной лестнице??). Мы даже весело отреагировали на ее приход, стали шутить – она, в общем-то, была компанейской. Но Савельевна наш шутливый тон не поддержала, стала разгонять нас по кубрикам и пообещала пожаловаться командиру роты. И точно! Настучала, после чего, без всяких задушевных разговоров и увещеваний, нас разогнали в приказном порядке.

Конечно, те, кто был по-настоящему увлечен карате, продолжали заниматься, но уже в индивидуальном порядке и преимущественно в спортзале. Лично мы с Алексеем занимались до конца обучения в Дзержинке, где с разрешения командования училища уже вполне легально основали секцию рукопашного боя.

Не надо думать, что вся наша жизнь в системе складывалась исключительно из учебы, строевых занятий, приборок и тренировок. Мы были всего лишь мальчишки, и хотя нас держали в ежовых рукавицах, все равно находили возможности подурачиться, побеситься, одним словом, расширить рамки дозволенного путем нарушения дисциплины, желательно без последствий.

Как я писал выше, наш взвод занимал два спальных помещения (кубрика) – на двадцать три и на семь человек (для краткости в дальнейшем буду использовать акроним БК и МК – большой и малый кубрики). Между ними-то и разразилась настоящая «война». То есть, конечно, война была не настоящая, а шуточная, но баталии были жаркими. Я совершенно не помню, кто был инициатором «войны» кубриков, но точно знаю, что кто-то из малого спального помещения, где была и моя койка.

Коротко о нашей боевой «дружине». О себе я пишу на протяжении всей книги, Пашу Байдакова уже представлял в начальной главе, да и остальных не раз упоминал, но сейчас подробнее.

Андрей Тащан – севастополец, борец-вольник, характерная кавказская внешность, немного вьющиеся жесткие темные волосы, карие глаза. Среднего роста, крепыш (на тренировках по водному поло держался на плаву с поднятым над головой двадцатикилограммовым блином от штанги при помощи работы одних ног). Немного диковат и замкнут. Наверное, поэтому, он ни разу не появился во время приезда наших (ленинградцев в Севастополь). Правда, я там давно не был, может сейчас он активно со всеми общается, но мы с ним не виделись с момента выпуска из училища. Даже фоток его почти не осталось.

Но в той войне Андрей был незаменим: во-первых, с ним никто не рискнул бы связываться всерьез, а во-вторых, он один мог некоторое время, пока мы переводили дух после набега на БК, удерживать дверь нашего кубрика.

Андрей Тащан, Игорь Степанов, Коля Савченко, Саша Пархоменко, Вадим Савчук, Паша Байдаков

Личный состав малого спального помещения, принимавший участие в «войне» кубриков

Я уже писал ранее, что Вадим Савчук (Сава) пришел к нам в добор. Может это обстоятельство, может то, что отец Савы – полковник, слишком часто отпрашивал его в увольнение у ротного начальства, но его не очень хорошо приняли в нашем взводе. Потом, конечно, отношение нивелировалось, но до конца своим он так для нас и не стал, хотя, на мой взгляд, был нормальный парень, родительскими передачами делился, не стучал. Единственно, что меня сильно в нем раздражало, так это то, как Сава (он свою кличку не любил) скрипел зубами по ночам, аж жутко становилось.

Приходилось встречать его уже, будучи курсантом училища Дзержинского при весьма неоднозначных обстоятельствах. Проходя мимо станции метро «Маяковская» с другом, был остановлен какой-то девушкой, она была сильно возбуждена, махала руками и просила помочь ей, утверждая, что к ней кто-то пристает. Мы прошли за ней в подворотню, и какого же было мое удивление, когда в этом «пристававшем» я узнал Вадима Савчука. Мы обнялись, разговорились. Девушка, видя, что заступаться за нее никто не собирается, потихоньку смылась. Лично я так и не понял – приставал к ней кто-нибудь или нет? Больше мы с Савчуком не пересекались.

Он принимал очень активное участие в «войне», но мы постоянно за него беспокоились: учитывая отношение к нему некоторых ребят, кто-нибудь из БК вполне мог дать ему по шее по-настоящему.

С Колей Савченко у меня были прекрасные отношения, и одно время я даже считал его своим другом. Родом он был из Кисловодска. Внешностью походил на татарина: темненький, с карими глазами, черными прямыми волосами и усиками – стрелочками под цвет волос. Обладал он острым умом, но говорил несколько замедленно и люди нетерпеливые не могли по достоинству оценить его шутки. В разговоре он вставлял их в самых неожиданных местах и всегда в тему.

Спортом он не увлекался, но мы очень много времени проводили за разговорами. Особенно эти беседы становились интересны, когда в них включался Егор Новожилов. Я вообще считал, что в Нахимовском училище у меня было три друга: Леша Поляков, Егор Новожилов и Коля Савченко.

Пусть никого не вводит в заблуждение, что если я про кого-то из нахимовцев пишу мало, то он плохой и о нем не хочется писать гадости или же совсем не представляет для меня интереса. Просто очень ярких событий с их участием я не помню, а может, их и не было, а описывать бытовуху не хочется. Так и в случае с Колей – ну бегали в «Петровский», ну много общались, спали в одном кубрике, все. После окончания «Питонии» я его больше не встречал. Нет у меня и его фотографий в нынешнем возрасте.

Коля Савченко, Егор Новожилов и я. 1986 год, у цирка в Москве.

Последним, но не по значению, бойцом из малого кубрика был Игорь Степанов. Веселый, с грубоватыми, но неизменно веселыми и забавными выходками, он производил впечатление откровенного шалопая, да пожалуй, таковым и являлся. Ни одна резонансная шалость не обходилась без мелькания где-то рядом его треугольной физиономии с оттопыренными ушами. Он был другом для всех, но особенно близко сошелся с таким же балагурами, как он сам – Костей Рыбалка, Сергеем Дмитриевым, Витей Подчиненковым. Как я писал чуть выше, у меня было три друга, а с Игорем я поддерживал приятельские отношения, но близко мы не сходились. Он слишком легко относился ко всему, я же наоборот, был склонен все несколько усложнять.

Сергей Дмитриев и Игорь Степанов. 1986 год, Марсово поле, Ленинград.

Лейтенант Степанов Игорь, фото 1992 года.

Помню, когда мы уже учились на первом курсе высших военно-морских училищ, он собрал наш класс (тех, кто смог приехать), к себе домой на проспект Ветеранов. В разгар вечеринки к нему зашла знакомая, и он не придумал ничего лучше, как попросить нас побыстрее закруглить домашние посиделки и продолжить где-нибудь в другом месте, оставив его наедине с девушкой. Ну что за мальчишеская выходка!

По жизни мы часто встречались с Игорем. Во время службы сталкивались в здании Адмиралтейства, где он служил еще капитан-лейтенантом, на похоронах Сергея Дмитриева, на нахимовских сборах, несколько дней назад мы с женой столкнулись с ним в магазине. У него появился второй подбородок, и лицо из треугольного превратилось, скорее, в круглое, да и уши уже не так торчали. В остальном Игорь остался таким же весельчаком и балагуром. Он неизменный участник всех наших встреч.

Игорь Степанов на двадцатилетии выпуска, 2007 год.

Теперь Игорь живет всего в нескольких остановках от моего дома, но, как ни странно, мы не ходим друг к другу в гости, не приглашаем на семейные прогулки. Наши частые встречи «по жизни» не сблизили на столько, чтобы давнее знакомство и крепкое товарищество переросло в дружбу. Все-таки мы с ним очень разные люди.

Костя Рыбалка и Игорь Степанов в ресторане.

Но далее о противостоянии кубриков. Как во всякой войне, у солдат должно было быть оружие. Вместо него нам отлично послужили свернутые в не очень тугие (во избежание травм) «морковки» полотенца. Понятно, что численный перевес не давал нам возможности открытого противостояния с БК, и мы использовали тактику мелких налетов. Так что же это все-таки была за война?

После проведения вечерней поверки – построения перед умыванием и отбоем для проверки наличия личного состава роты – нас распускали для приведения себя в порядок перед сном. В нашем распоряжении было около часа времени. Вот этот-то временной интервал мы и использовали для проведения боевых действий.

Действовали не просто наобум, а разрабатывали планы масштабных нападений и мелких вылазок, заранее подготавливали необходимые средства обороны (к таковым относились бутылки с водой, длинные палки, швабры, веревки или свернутые простыни) для отражения контратак большого кубрика. Надо сказать, что наши нападения были значительно острее, благодаря тщательной подготовке (проводимой, как правило, в течение дня: на перерывах между лекциями, в обеденный перерыв), чем вяловатые и тяжелые ответы БК. Правда за ними был численный перевес, и нам частенько приходилось туго. Вот классический пример вечерней баталии между МК и БК.

Вооружившись свернутыми полотенцами, мы в количестве четырех – пяти человек, поодиночке, с принадлежностями для вечернего туалета, направлялись в гальюн, где заняв место у раковины, ждали, когда туда придут для мытья как можно больше людей из большого кубрика. Один человек, как правило, всегда оставался в МК, готовясь быстро забаррикадировать дверь, после возвращения основной группы.

Когда количество наших «противников», покинувших помещение БК и рассредоточившееся у раковин в туалетной комнате достигало расчетного кворума, мы по незаметной для других команде резко срывались с места и неслись в большой кубрик. Ворвавшись в помещение, мы с воплями и улюлюканьем начинали хлестать полотенцами застигнутых в врасплох и спокойно готовящихся ко сну одноклассников. Это продолжалось не больше одной – двух минут. Потом мы также резко выскакивали в коридор и как могли быстро бежали к себе в МК.

Иногда нахимовцы большого кубрика успевали прийти в себя очень быстро (это случалось уже на более поздних этапах «войны») и пускались в погоню. Тут-то и выступал на первый план оставленный в кубрике человек. После того, как мы запыхавшиеся и взмыленные вваливались в МК, он быстро захлопывал дверь и при помощи швабры или палки и свернутых простыней делал невозможным прорыв преследователей. Дело в том, что запоров в дверях кубриков нахимовцев не предусматривалось, запереть ее можно было только ключом, который был всегда у старшины роты. Дверь нашего кубрика открывалась наружу в коридор и была единственной в полуметровом проеме. Закрыть ее было очень не просто, пришлось проявить изобретательность: мы изнутри перегораживали дверной проем палкой или шваброй (иногда тем и другим одновременно), перекидывали через него веревку или свернутую простыню и, продев в дверную руку, обматывали вокруг той же швабры, завязывая узлом. Конструкция монументальностью не отличалась, но в большинстве случаев позволяла выдерживать осады разъяренного противника, тем более что продолжались они, как правило, не долго, из-за возможности появления обеспечивающего офицера или мичмана. Если узлы веревок (простыни), удерживающие дверь, давали слабину и начинали медленно распускаться, и угроза прорыва линий нашей обороны становилась весьма возможной, в ход шли бутылки с водой. Как защитники осажденной крепости лили на головы штурмующим расплавленную смолу, так и мы нещадно поливали атакующих заранее припасенной водой из бутылок, пытаясь охладить их пыл. Часто срабатывало. Впрочем, и противоборствующая сторона отвечала тем же: в образовавшуюся щель между дверью и косяком летели пакеты с водой, которые лопаясь, заливали нас и, что было значительно страшнее, наши койки.

Все это, несмотря на то, что хлестались полотенцами мы довольно сильно, было очень весело и никогда не переходило допустимых пределов веселой игры. Помню только один случай, когда во время нашего налета на большой кубрик, произошел небольшой конфликт между Игорем Бабичевым и Пашей Байдаковым. Игорь накинул Паше на шею полотенце и, перекрутив, сильно затянул, после чего долго мотал его из стороны в сторону. Так как по предварительной договоренности они решили разобраться один на один, никто не вмешивался. Впрочем, все быстро закончилось и без всяких обид, а раскрасневшегося и тяжело дышащего Пашу, мы увели к себе в кубрик. В тот раз нас никто не преследовал.

Кстати, об Игоре Бабичеве. Это был резкий парень, спортивного сложения и невысокого роста, с выражением лица, из-за особенностей строения носа, напоминающим молодого лиса. Волевой и решительный, складывалось впечатление, что он абсолютно четко знает, чего хочет. В классе он сидел в среднем ряду за второй, по-моему, партой, то ли с Андреем Кретовым, то ли с Игорем Яруткиным. Хорошо учился, неплохо крутился на турнике, да и вообще со спортом у него был полный порядок. Занимался бегом на лыжах. Все, хоть убей – больше ничего не помню. Моя жена нашла в Интернете несколько его фотографий примерно нынешнего периода. Мне кажется, он сильно изменился, сравните сами.

Игорь Бабичев (фото из выпускного альбома), 1987 г.

Игорь Бабичев (скачено из Интернета).

В апреле 2011 года поздно вечером раздался телефонный звонок, звонил Игорь. Возбужденным голосом он сообщил, что только что прочитал высланную анкету и клятвенно пообещал, что обязательно пришлет ее заполненный вариант и Диме Климову скажет об этом. О себе он кратко сообщил, что имеет четверых(!) детей, а приказом от 30 марта этого года уволен из рядов военно-морского флота по сокращению штатов. И это будучи капитаном 1 ранга! Имея в запасе десять гарантированных лет службы!

Война кубриков закончилась внезапно и нехорошо: во время очередной осады нашего спального помещения, атакующая сторона сломала ротную швабру и выломала здоровенный кусок двери. Обнаружив с утра это безобразие, командир роты приказал провести расследование, после которого нас всех примерно наказали. Слава Богу, никого не отчислили. Примирение состоялось автоматически, победителей и побежденных не было.

Осталось несколько фотографий, правда, очень неважного качества, где участники «военных баталий» отдыхают в своем малом кубрике.

Андрей Тащан.

Игорь Степанов.

Слева направо: Паша Байдаков, Коля Савченко, Вадим Савчук.

Бесились мы по-разному: разогнали секцию карате, началась война кубриков, «миротворцы» в виде командира роты и офицеров-воспитателей при помощи раздачи нарядов и неувалов примирили высокие враждующие стороны. Стало скучно?! Обязательно придумывали что-то другое, например, дискотека в классном помещении. Мы были обычными пятнадцати – шестнадцатилетними пацанами и ни чем не отличались от таких же пацанов за стенами Нахимовского училища. Разве только тем, что выматывались побольше, да мерой ответственности за шалости, которые вытворяли.

Сейчас, просматривая фотографические материалы, которые насобирал для написания этой книги из различных источников, я сожалею и одновременно удивляюсь. Сожалею о том, что не смогу использовать все собранные фотографии, иначе эта монография из средних размеров брошюрки превратится в трехтомное издание, и удивляюсь, что в то время, когда фотоаппарат вовсе не был обязательным атрибутом каждой семьи, у нас он вдруг оказывался под руками в нужный момент. Так ведь и фотоаппарат был не цифровой, а пленочный, типа мыльницы «Смена», а это значит: надо дощелкать пленку, перемотать в кассету, достать ее не засветив, проявить и отпечатать получившиеся кадры, а получались далеко не все. Это

Самоподготовка в 43 классе.

проделывать в большинстве случаев приходилось самому фотографу, в темной ванне при красном свете, а не в ателье, как сегодня. Причем на все операции надо было найти время и побороть неизменно сопутствующую такому делу лень. Так что, дорогой читатель, отнеситесь снисходительно к качеству фотографий этой книги.

В общем и целом, мы здорово притерлись друг к другу, Нахимовское училище стало моим домом, одноклассники – семьей и, хотя постоянное и вынужденное общение с одними и теми же людьми здорово выматывает и раздражает, это был явно не тот случай. Мы всегда находили интересные дела и темы для разговора, сколь бы долго не сидели без увольнения в системе. Было и универсальное средство для отдыха от общества товарищей – сон. Спать могли где угодно: на стульях под партой, положив под голову зимнюю шапку и поджав ноги, чтобы не торчали, в рундуке, сидя на мешке с тряпьем, прикрывшись бушлатом и притворив дверцу (оставалась только щелочка для поступления воздуха), а иногда, обнаглев, в кубрике, прямо днем, естественно не раздеваясь. За все это нас наказывали, если конечно ловили, но охота пуще неволи. Так поспишь, отдохнешь, и опять тянет к ребятам, вроде как соскучился.

Помню, захожу как-то в рундучную (место, где хранятся личные вещи и верхняя одежда нахимовцев), подхожу к рундуку, а оттуда: «У!!!» - напугать хотели. Рядом стоят нахимовцы, смеются. Я пожал плечами:

– Вылезай, Яруткин, – говорю.

Вылез Игорь Яруткин из рундука, удивляется:

– Как ты меня узнал?

Игорь Яруткин (фото из выпускного альбома), 1987 г.

Игоь Яруткин (фото из Интернета).

А я и сам не знаю, по голосу, наверное. Вот так мы друг к дружке прикипели, что по одному произнесенному звуку определить могли кто это.

Хоть Игорь Яруткин был в нашем классе последний по алфавиту и по росту, зато по учебе опережал многих на голову, учился он в основном на отлично. Выглядел Игорек в то время несколько нескладно: при невысоком росте и хрупком телосложении у него был достаточно большой размер ноги, а говорил он глубоким грудным голосом, да еще при этом басил.

Игорь Яруткин с сыном.

В кафе на двадцатилетии выпуска, 2007 год.Слева направо: И.Яруткин, Д.Титов, А.Бинькис.

Тем больше было мое удивления, когда увидел его на двадцатилетии выпуска. Поначалу я его просто не узнал и вовсе не потому, что он сильно изменился, а наоборот, потому, что остался таким же молодым (сравните фото), только тогда, в пятнадцать лет это вызывало улыбку, а сейчас – уважение. Молодое ухоженное лицо, сильные, в меру покрытые темными волосками, руки, хороший «прикид» и спокойная рассудительная речь, все это вкупе делало Игоря похожим на американского гангстера годов великой депрессии. Сейчас бы он в рундук не полез.

Как и по всей стране в то время у нас периодически, преимущественно начиная с апреля месяца (приурочивая ко дню рождения В.И.Ленина), проводились коммунистические субботники. Как известно, коммунистический субботник представлял собой добровольный, абсолютно безвозмездный труд на благо своей Родины. В нашем случае под Родиной понималось Нахимовское училище и закрепленные за ним внешние объекты.

От большой приборки субботники отличались лишь несколько более масштабными работами и тем, что перед их началом нас строили на плацу с плакатами и транспарантами, где и происходил развод на работы. Иногда для проведения наиболее ответственных работ нас снимали с занятий или задерживали выход в увольнение.

Построение во внутреннем дворе основного учебного корпуса перед разводом на работы

(апрельский коммунистический субботник).

Наш взвод в середине, хорошо виден Л.Суриков и В.Бородачев.

Обычные субботники не оставили у меня особо негативных впечатлений, это говорит о том, что мы не очень перетруждались на подобных мероприятиях. К примеру, сравнивая их с работами, которые мы проводили в рамках безвозмездной помощи на овощебазах и подсобных хозяйствах, соответственно разгружая вагоны с луком и картошкой и собирая кормовые культуры типа моркови и турнепса, от последних прихожу в ужас.

Но надо, значит надо. Мы жили, во всяком случае, нас так учили, ради великой цели – построения коммунизма во всем мире. Государство о нас заботилось: бесплатное образование, бесплатное лечение, бесплатный проезд, оздоровительные лагеря, разнообразные социальные льготы, и мы должны были хоть малой толикой этих субботников отплачивать ему за это. Конечно, это всем не нравилось, в особенности, когда дело касалось увольнений, но мы прекрасно понимали, что делаем нужное и полезное дело, и вместе с нами его делает вся страна, пусть и в разной степени, не всегда справедливо, распределяя нагрузки.

Более двух десятилетий как развенчаны коммунистические идеалы, наш народ уже не строит светлое будущее, сверяя курс по Марксу – Энгельсу – Ленину. Канули в лету бесплатные учеба, лечение, проезд, оскудели, а по многим позициям просто отменены, социальные льготы, поездки в оздоровительные учреждения недоступны большинству людей, государство больше не заботится о многомиллионном населении страны, давая ему возможность выживать теми способами, которые он сочтет нужными избрать. Но при всем при этом, идея бесплатного труда не дает покоя руководителям всех рангов и зачастую проводимую работу по-прежнему продолжают называть субботниками. Порой с недоумением смотрю, как обобранные и обманутые люди, по старой укоренившейся привычке, выходят на подобные «субботники» и абсолютно бесплатно делают работу, за которую деньги получают другие, те другие, которые и должны по кругу своих служебных обязанностей выполнять эту работу.

Где-то ближе к весне у нас сменился и офицер–воспитатель. Клементович ушел на должность командира шестой роты, а вместо него был назначен капитан-лейтенант Козин с поэтическим имя-отчеством – Александр Сергеевич.

В должности командира взвода он получил капитана 3 ранга, но дальше по карьерной лестнице не пошел и, насколько мне известно, так и демобилизовался каптри.

После Клемы он казался нам каким-то несерьезным, не настоящим, что ли. Мы, нахимовцы 43-го класса привыкли, что нас уважали уже за то, что у нас такой ладный здоровый командир, а Александр Сергеевич был невысоким, малоспортивного телосложения с наметившимся, несмотря на молодость, животиком. Его так и прозвали – «Пузин», хотя эта кличка не очень-то прижилась, а мне так совсем не нравилась, и пользовались ей только в тех случаях, когда Козин кого-то сильно доставал. В основном, не найдя ничего оригинального, его называли по фамилии или просто «каплей», даже после получения им очередного воинского звания.

Еще капитан-лейтенант Козин А.С. Уже капитан 3 ранга Козин А.С.

Александр Сергеевич был неплохим человеком, по мягкости характера многое нам прощавший, за что его самого здорово вздрючивали. К тому же, он был самым молодым офицером в роте и каждый стремился, если и не повоспитывать его, то уж дать отеческий совет – точно. Поначалу, наш взвод это сильно переживал – еще бы, вместо медведеподобного Язепа, маленький «Пузин», – но потом привыкли, да и Александр Сергеевич оказался не таким уж беззубым.

Последний раз я видел и общался с Козиным на шестидесятилетии Нахимовского училища. К сожалению, я тогда из-за проблем со здоровьем был вынужден досрочно покинуть своих однокашников. Могу только сказать, что Александр Сергеевич не сильно изменился внешне, а в общении был так же мягок и обходителен.

В каких бы условиях не приходилось жить человеку, сколь бы сложными они ему не казались, как бы ни был он загружен всевозможными работами и поручениями, когда привыкаешь к установленному распорядку, сразу начинаешь находить в нем минуты незадействованного времени. Из этих минут при правильном распределении можно выкроить часок свободного времени, который посвятить тому, что тебе наиболее по душе.

Мне, например, всегда нравилось о чем-то писать. С раннего детства я писал стишки, песенки, приключенческие рассказы, и первая моя книжка вышла «в свет» в 1978 году в издании моего отца и называлась «Боевые друзья». Мне на момент ее написания было семь лет, но и сейчас, в сорок, я храню ее и с гордостью показываю приходящим в гости друзьям. В училище же я, по-прежнему увлеченный занятиями карате (надо сказать, что, судя по моим дневниковым записям, мы не прекращали тренировок дольше, чем на один – два дня), занялся написанием приключенческих рассказов с немудреным сюжетом о пареньке, попавшем в китайский монастырь, где жил и воспитывался в «спартанской» обстановке, обучаясь приемам древней борьбы, впоследствии сбежавший оттуда, ну и обо всех его последующих мытарствах.

При подобном сюжете всегда найдутся заинтересованные читатели, тем более в среде мальчишек. Моя же главная задача по ходу повествования была в недопущении таких тавтологий, какие сделал один офицер, в замечаниях к техдокументации: «Выполненные проработки по приборам обработки подлежат доработке при дальнейшей разработке».

Художественная ценность этого чтива – ноль без палочки, но одноклассники часто просили дать почитать, и их хвалебные отзывы вдохновляли меня на дальнейшую работу. Самым ревностным почитателем был Леша Поляков. Он ждал, когда я напишу новую главу, забирал ее, прочитывал и высказывал свое мнение: «Ничуть не хуже, чем магазинные детективы. Интересно и легко читается».

Признаюсь, что мне и самому было интересно через некоторое время перечитывать свои записи. Правда, поскольку они были записаны вразброд, по разным тетрадкам, с течением времени все труднее и труднее было разобрать, где начало, где конец. Они и сейчас хранятся у меня в тумбочке письменного стола, вместе с черновиками стихов и незаконченными набросками возможных «бестселлеров». После Нахимовского училища я сменил десять или одиннадцать адресов проживания и просто чудо, что не выкинул свои старые, накарябанные на самоподготовке и лекциях, мальчишеские записи.

В начале повествования я лишь вскользь упомянул о легендарном ровеснике здания Нахимовского училища – крейсере «Аврора». В конце 1948 года он был ошвартован у Петроградской набережной и без малого сорок лет стоял там без выхода на большую воду, став за это время не только символом революции, но и визитной карточкой города Ленинграда.

Именно в год моего поступления его отбуксировали в доки завода «Адмиралтейские верфи» на капитальный ремонт. Как я уже писал, для нас это была большая удача, поскольку все поколения нахимовцев были всегда задействованы в обслуживании крейсера, а мы, вроде как, из этого процесса были исключены. Конечно, можно сейчас наврать, как мы горько плакали и убивались, что во время нашего обучения революционный корабль не будет вдохновлять нас своим грозным видом на хорошую учебу и примерную дисциплину, но мое повествование отличается исключительной правдивостью, я лишь кое-где сглаживаю углы. В общем, нас устраивало отсутствие «Авроры», как закрепленного за нами потенциального объекта уборки.

Но в тот момент, когда мы уже стали забывать, что в течении тридцати семи лет крейсер и Нахимовское училище были неотделимы друг от друга, нам и напомнили об этом. И как! Теперь нахимовцы, да и все, кто пожелает, могли не только любоваться кораблем, но даже стать обладателем его части. Дело в том, при ремонте крейсера старые детали корпуса, видимо, заменяли на новые, и образовалось огромное количество всевозможных заклепок, болтов и тому подобных деталей. Сначала их в виде сувениров дарили офицерам и преподавателем училища, а потом кто-то предприимчивый (перестройка уже начала приносить первые плоды) решил организовать торговлю. Дело не хитрое: болт или заклепка крепились к деревянной дощечке при помощи обычной проволоки, иногда маленькими гвоздиками приколачивали небольшой шильдик, на котором во избежание путаницы было написано, что эта «реликвия» именно с легендарной «Авроры», а не с ближайшей помойки. Сами понимаете, проверить это было трудно. Так практически любой желающий мог за некоторую сумму приобрести небольшую часть «живого» символа города на Неве. Многие покупали, не страшась подделок. Да и какая разница – главное убедить себя, а другим всегда можно лапши на уши навешать. Я же не приобрел такой сувенир, сообразуясь с тем фактом, что сам чуть не «впарил» гражданскому парню какой-то костыль, вытащенный из стенки плавательного бассейна, выдав его за деталь ремонтируемого крейсера. Помешал проходивший мимо старшина роты.

Леня Суриков у классной доски. Весна 1986 года.

Между тем время шло и до посвящения в «Питоны» оставалось все меньше и меньше дней. Кстати, почему именно «Питоны»? В книге В.К.Грабаря «Нахимовское училище. История, традиции, судьбы» приводится такое объяснение: «Впервые сочетание слов «воспитанники – воспитоны – питоны» зафиксировано в стихотворении нахимовца А.Генкина, написанном в 1947 году. Но, по мнению его друга В.Солуянова, это прозвище появилось гораздо раньше. Его, по созвучию со своей фамилией, получил Валентин Воспитанный, зачисленный в старшую роту в 1944 году». Лично я слышал еще и такую версию – нахимовец старшего курса много ест, а потом много спит, чем очень напоминает питона. Но, по-моему, эта версия сильно проигрывает версии происхождения «Питона» от «воспитона».

И вот ближе к концу весны, я не помню даже месяц, что уж говорить о точной дате, меня разбудили ночью и с криками: «Пора смывать чешую», попытались затащить в гальюн, где по старой нахимовской традиции, караси, то есть курсанты первого курса, обливали друг друга из шланга холодной водой, символизируя этим смывание чешуи с рыбы и превращение карася в питона. Я накануне здорово устал – то ли переработал, то ли переучился, как бы там не было, но вытащить из кровати себя не дал и долго сквозь дрему слушал смех и вопли нахимовцев, окатываемых ледяной водой. Лишь когда все желающие «смыли с себя чешую» и улеглись по койкам, я тихонечко поднялся, прошел в туалетную комнату и по пояс обмыл себя холодной водой – традиции нарушать нельзя, даже если очень устал и хочется спать.

Итак, почти год обучения в Нахимовском училище остался позади. А впереди, перед тем как стать курсантами второго курса, нас ждала корабельная практика, «питонский» лагерь и такой долгожданный, самый длинный за всю мою последующую службу, летний отпуск – сорок восемь суток.

Глава 6. Корабельная практика

После окончания первого года обучения нахимовцев тех лет ждала корабельная практика. Что-то около трех недель или чуть меньше мы должны были бороздить просторы Балтийского моря с несколькими заходами в прибрежные города на учебном корабле (УК) «Перекоп». Пусть Вас не вводит в заблуждение эта приставка перед названием корабля – УК. Я не Бог весть, какой мореман, но приходилось бывать на разных кораблях и могу сказать, что единственное отличие учебного корабля от боевого, реально бросающееся в глаза, это поручни: на боевом они круглые и сделаны из латуни, а на учебном плоские и обтянутые пластиком. Это обстоятельство не позволяет скользить при спуске с верхней палубы на нижнюю также лихо, как по латунным, но при должной сноровке и постоянных тренировках можно научиться всему. Вооружение УК послабее, но это как раз не так и заметно – кто его знает, каким оно должно быть, торчат какие-то стволы и ладно.

Учебный корабль «Перекоп». Парад в день ВМФ на Неве.

Я первый раз так близко видел настоящий корабль, и он показался мне огромным, да и то сказать, с полтора футбольных поля длиной и почти семь с половиной тонн водоизмещения, это тебе не шестивесельный ял. Не могу сказать, что меня очень уж тянуло в море, но любопытно было, безусловно.

Итак, в самом начале июля нахимовцы нашего набора отправились на Балтийский вокзал, на электричке доехали до Ораниенбаума, потом на пароме «Шуя» до Кронштадта. Прибыли и разместились на «Перекопе», стоявшем у стенки. Перед выходом на рейд и отплытием у нас образовался некоторый временной гандикап и наши командиры, не мудрствуя, решили использовать его хорошо проверенным и единственно возможным в данных условиях способом – культпоходами для ознакомления с городом морской славы России.

Кронштадт (до 1723 года Кроншлот), расположенный на острове Котлин, городок небольшой, около сорока пяти тысяч жителей, основан в 1703 году Петром I, как крепость для защиты Петербурга с моря. Нескольких дней нам вполне хватило, чтобы ознакомиться со всеми основными достопримечательностями: посетили кронштадский морской собор, сфотографировались у памятника Петру I, адмиралу С.О.Макараву.

Кронштадт, лето 1986 года. 43 класс перед корабельной практикой.

Кронштадт, лето 1986 года. У памятника адмиралу С.О.Макарову. Внизу в центре у меня и Леши Полякова очень недовольные лица – на нас перед самым щелчком фотоаппарата свалился,

не удержавшись на корточках, Игорь Яруткин.

Рискую обидеть Леню Сурикова и Егора Новожилова, но, если говорить честно, Кронштадт всегда вызывал у меня негативное впечатление. С кем бы я этим не делился, никто меня не понимал: «Как можно! Такой хороший город!» Уже ближе к тридцати пяти годам я нашел причину этого негатива. Дело в том, что в Кронштадт меня всегда заносило, так сказать, по долгу службы. Сначала на нахимовскую практику, потом на практику училища Дзержинского, в лабораторию измерительной техники, на кронштадский морской завод, на военные склады. А уж если вспомнить командировки на СРК-47 (станция размагничивания кораблей), куда можно было попасть только с пристани на катере, для чего я вставал в половине пятого ночи (или утра) и на перекладных добирался из Ленинграда до Кронштадта, чтобы успеть к восьми часам, так жуть берет. Вот и сложилось впечатление, что город этот малогостеприимный, тяжеловатый и всегда связан с большим напряжением нервов и физических сил. Наверное, это не так. Друзья, отвезите меня как-нибудь в Кронштадт просто отдохнуть!

На корабле нас разместили в кубрике с двухъярусными койками. Мне досталась нижняя, но все прелести этого я оценил несколько позже (любил спать на верхних). Дело в том, что в помещении кубрика было очень жарко, а внизу все-таки попрохладнее и дышалось легче.

Несколько дней, судя по тому, что мое письмо домой (приложение №5) датировано пятым июня, а убыли из училища второго, мы провели непосредственно в Кронштадте на корабле. Привыкали к распорядку дня, новому режиму питания, да вообще к корабельной жизни. Как было сказано выше, ходили в город на экскурсии. Несколько позже начали изучать расположение боевых частей корабля, а затем и назначение устройств и аппаратуры, которыми в изобилии были напичканы помещения «Перекопа».

Кормежка по сравнению с Нахимовским училищем была, мягко говоря, не очень, зато четыре раза в день и довольно много. После обеда адмиральский час, пара часов для сна или спокойного отдыха. В эти часы по кораблю соблюдался режим «тишина», а мы валялись на койках или играли в шашки, домино, шахматы. Периодически в помещении столовой показывали художественные фильмы для экипажа и нахимовцев.

Адмиральский час на УК «Перекоп».

Спиной к объективу сидит Дима Мацепуро, в бескозырке я, справа Паша Байдаков.

Маршрут, по которому мы должны были пройти Балтийским морем начинался в Кронштадте, потом заход в Лиепаю (Прибалтика, Латвийская ССР), после чего на юго-запад в Балтийск (небольшой городок под Калининградом, военно-морская база советских кораблей), где планировалась стоянка на два дня и разворот домой, обратно в Кронштадт. На все про все около трех недель. Это был мой второй морской «круиз», первый – тремя годами раньше на Валаам по Ладоге.

Так как нас особенно ничем не грузили, то для того, чтобы мы окончательно не обленились, придумали дежурство по кубрику. Оно заключалось в приборке помещения во время отсутствия нахимовцев и посменном сидении у дверей ночью. Помню во время такого дежурства я развлекался тем, что пытался как можно дольше задерживать дыхание, и наловчился делать это до двух минут.

Во время плавания по Балтике начался чемпионат мира по футболу. Настоящих болельщиков среди нас на клубном уровне было не очень много, но за сборную переживали все. Перед отплытием был приобретен календарь игр, на котором были даты и разбивка по парам команд на групповых этапах, а также пустые клетки для матчей «play off». Этот календарь мы повесили на переборку и по мере того, как узнавали счет, заполняли предназначенные для него места. Помню, первый матч сборная СССР играла с Венгрией. Посмотреть нам его, естественно, не дали, телевизор был только в кают-компании и только для офицеров, мичманов и особо приближенных старшин и матросов, но мы могли отслеживать каждый гол потому, как сотрясались стенки каюты от криков счастливчиков, смотревших этот матч. Наши тогда выиграли 6 : 0!

В кубрике УК «Перекоп».

Командовал кораблем капитан 3 ранга Бобарыкин. Егор Новожилов, у которого отец был командиром крейсера «Октябрьская Революция» и, видимо, знал командира «Перекопа» лично, рассказывал, что Бабарыкин был какой-то суперкаратист и мог, чуть ли не турник перепрыгнуть. Очень я в этом сомневаюсь, но вид он имел спортивный, и команда корабля его уважала и побаивалась. Кстати, два слова о команде. С матросами у нас конфликтов не было, во всяком случае, я ничего о них не слышал. По-моему, они принимали нахимовцев за детей и не задирали нас. Мы у них не подпадали даже под определение салаги, духи (личный состав первого года службы). Действительно, нам было по пятнадцать – шестнадцать лет, а на флот призывались с восемнадцати (иногда старше) и служили тогда три года. Так что разница в возрасте между нами и матросами могла достигать шести – семи лет. Согласитесь, для юношей – это очень много.

В общем, мы спали, ели, тащили непонятный наряд и вяленько готовились к зачетам по устройству корабля. Точно не помню, привлекали ли нас к чистке картошки на камбузе или это было уже в Дзержинке, в дальнем походе вокруг Европы, когда курсант Петухов стащил с кухни ящик картошки, и мы две недели жарили ее на электрической сковороде. Короче, на нахимовской корабельной практике мы вели спокойную, размеренную жизнь.

На верхней палубе была установлена перекладина, и мы разнообразили нашу жизнь занятиями спортом. К турнику ходили практически все, даже те, кто в училище не очень любил крутиться на нем. С восьмой (верхней) палубы открывался чарующий морской пейзаж и хотя Балтийское море далеко не самое большое, казалось, что водной глади нет ни конца, ни края.

Опять же, свежий морской воздух выгодно отличался от постоянной духоты кубрика, так что если позволяло время и обстоятельства, то мы предпочитали подниматься наверх. Иногда к нам присоединялись офицеры, как корабельные, так и училищные, и даже сам адмирал Столяров нет-нет да и заглядывал на восьмую палубу. Не знаю, у кого тогда оказался фотоаппарат, но это было весьма кстати, сделали хорошие кадры.

Контр-адмирал Столяров Л.Н. с нахимовцами 43-го класса. Балтийское море, июнь 1986 год.

Слева направо: внизу сидят С.Луговской, А.Кретов, вверху Н.Савченко, А.Бинькис, А.Тащан, Е.Новожилов, Д.Мацепуро, Л.Столяров, за ним Г.Курзенев, А.Пархоменко (одна голова),

с голым торсом М.Войтик, над ним в пилотке Н.Мамонтов, Д.Климов, И.Бабичев, В.Клименко.

Естественно, мы не все время «висели» на турнике. Просто стояли, разговаривали, делились впечатлениями от плавания и планами на предстоящий отпуск, вспоминали родных и близких. Иногда просто дурачились. Один раз инсценировали постановочную драку, в которой участвовало человек пятнадцать. Даже засняли на фотик, получилось, конечно, не очень, но для истории нашего класса вполне неплохо.

Верхняя (восьмая палуба) УК «Перекоп». 43 класс дурачится. Я со спасательным кругом.

Во время плавания волнение моря было не больше двух – трех баллов, так что от морской болезни никто не страдал. Балтика вообще показалась мне очень спокойным морем. Здесь хотелось бы немного отвлечься от нахимовской корабельной практики и провести некоторую параллель с практикой 1989 года, когда я, курсант третьего курса ВВМИоЛУ имени Ф.Э.Дзержинского, ходил в дальний поход вокруг Европы. Тогда мы, пройдя Средиземноморье и Гибралтарский пролив, вышли в Атлантический океан и почти сразу попали в семи или восьми бальный шторм. Корабль, кстати, тот же «Перекоп», швыряло из стороны в сторону, поднимало на гребни высоченных волн и резко кидало вниз, так, что у нас все переворачивалось внутри. Вот тогда я по-настоящему узнал, что такое морская болезнь. В гальюн было невозможно зайти, не держась за что-нибудь, палуба была настолько скользкой от блевотины, что при качке стоять без опоры не получалось. У меня неважный вестибулярный аппарат, в детстве я укачивался даже в троллейбусах, но в тот раз меня ни разу не вытошнило. Глядя на зеленые, изможденные лица товарищей, я очень тогда гордился своей стойкостью.

Я на корабельной практике на УК «Перекоп». Средиземное море, 1989 год.

Там же. Загораем на верхней палубе.

Но вернемся на Балтику. Поболтавшись несколько дней по морю, мы благополучно прибыли в Латвийский городок Лиепая. До 1917 года официально название имел Либава, городок раза в два больше Кронштадта порядка девяноста – ста тысяч жителей. База рыболовного флота, грязевой и климатический курорт. Говорят, что там есть дом, в котором в 1697 году жил сам русский царь Петр I.

От пребывания в Лиепае у меня осталось несколько отрывочных восспоминаний. Самое сильное – это статуя сплющенного Ленина на площади, о ней я писал в предыдущей главе и добавить к написанному могу лишь то, что полюбоваться на это произведение искусства приходил каждый нахимовец, и у всех создалось впечатление, что такой статую сделали специально сами латыши, не слишком жаловавшие вождя мирового пролетариата.

О том, что прибалты не любят русских мне, восьмилетнему ребенку, говорила еще бабушка; перед сходом с корабля на берег, об этом же, только в более сдержаном виде, нас предупреждали командиры – во все это не верилось. Опять же, нахимовец нашего взвода латыш Андрис Бинькис, мой партнер по шахматным баталиям, был прекрасным товарищем, и никак не выказывал неприязни по отношению к нам. Конечно, сделай он это открыто, просто получил бы в лоб – мы все-таки были всего лишь мальчишки, и политическая толерантность была нам не очень свойственна, но даже в завуалированной форме он не давал повода заподозрить его в негативном к нам отношении. В то время я вообще не понимал, как можно любить или не любить человека за его национальную принадлежность? Теперь, конечно, прекрасно вижу, что жители Прибалтики, во всяком случае, обличенные властью, действительно недолюбливают славян (не касается Андриса), но в то время нам этого не пришлось почувствовать.

В.К.Грабарь в своей книге «Нахимовское училище» пишет об отношении жителей разных городов к нахимовцам: «… Появление на улицах этих стриженых с перетянутыми флотским ремнем талиями и тонкими шеями производило на горожан огромное впечатление. В Тбилиси мальчуганов хлебосольные жители затаскивали к себе в гости и отпускали нагруженных подарками. В Ленинграде, видя их, женщины плакали от наплыва чувств. В Риге к нахимовцам относились со сдержанным сочувствием». Правда это описание относится к середине сороковых годов, в середине восьмидесятых, прогуливаясь по Лиепае, никакого сдержанного сочувствия мы не ощущали, на нас вообще не очень обращали внимание, но при посещении магазинчиков, продавщицы всегда нам улыбались, говорили и шутили на русском языке и обслуживали вне очереди. Доброжелательное отношение жителей Лиепаи тех лет к маленьким российским морячкам – это второе, что я хорошо запомнил о пребывании в этом городе.

И третье воспоминание, просто смешное. Не секрет, что горбачевская так называемая перестройка началась примерно с 1986 года. В магазинах пока еще было достаточно товаров для удовлетворения насущных потребностей населения страны, но вот со спиртным дело обстояло похуже, набирала обороты печально известная антиалкогольная компания.

Мы небольшой группой нахимовцев стояли рядом с входом в большой универмаг и в очередной раз любовались статуей В.И.Ленина, обсуждая особенности ее конструкции. К нам подошел средних лет мужчина, кажется, в спортивном костюме, советского пошива, и попросил кого-нибудь из нас зайти в парфюмерный отдел магазина и купить ему пару флаконов одеколона «Шипр». При этом он достал из кармана россыпь мелочи и мятую рублевую бумажку. Мы поинтересовались, почему он не может сделать это сам, на что мужчина ответил: «Я уже покупал, слишком примелькался, не продадут». Оказалось, что мужской одеколон в Лиепае, помимо того, что редко появлялся в продаже, отпускался не больше одного флакона в руки.

– Так ведь и нам не продадут два, – засомневались мы.

– Ну да! – без тени малейшего сомнения парировал любитель дешевого парфюма, – Вы моряки, вам для запаха.

Я тогда по молодости лет не знал, что одеколон можно пить, а в условиях патологической нехватки виноводочной продукции, «Шипр» вполне мог ее заменить. Кстати, мужик оказался прав, нам действительно продали столько флаконов, насколько хватило его денег.

Вот, пожалуй, и все воспоминания, которые остались у меня о первом городе-порте на пути нашего следования. А между тем треть морской практики была уже позади.

Постояв дня два в Лиепае, мы снова вышли в море. Следующим пунктом нашей швартовки значился город Балтийск (до 1946 года Пиллау). По ленинградским меркам совсем маленький городок в Калининградской области, с населением около тридцати тысяч человек, куда мы благополучно прибыли через несколько дней после выхода из Прибалтики.

В порту города Балтийска. Слева направо: внизу сидят Гера Курзенев, Игорь Бабичев,

Вверху стоят: Витя Подчиненков, Костя Рыбалка, Сергей Дмитриев.

Пришвартовались мы не у стенки, как делали до этого, а бортом к другому кораблю, рядом с красавцем БДК. Так что для того чтобы попасть на берег нам необходимо было пройти через палубу соседнего корабля.

Погода в Балтийске стояла хотя и ветреная, но теплая и солнечная. Я не знаю почему у меня нет ни одной фотографии, сделанной в Лиепае, не нашел я их и на сайтах нахимовцев в Интернете, но о пребывании в Балтийске сохранились некоторые фотографические материалы, причем исключительно с нашим офицером – воспитателем Козиным Александром Сергеевичем.

Офицер – воспитатель 43 класса капитан-лейтенант Козин А.С.

Июнь 1986 год, г. Балтийск.

Так как в Балтийске кроме кораблей смотреть было особенно нечего, первый культпоход носил характер простого шатания по городу, с целью ознакомления и рекогносцировки, на случай если кто-то потом попадет сюда служить (двое попали точно – Игорь Бабичев и Дима Климов). После однообразия морского пейзажа такая прогулка была как нельзя более кстати. Просто бродить по твердой земле, покупать лимонад и мороженое, глазеть на одетых по-летнему девушек, было здорово, даже под присмотром нашего каплея. Так незаметно мы приблизились к окраине, и внезапно перед нами открылась панорама местного стадиона. Я, как все уже, наверное, поняли, большой любитель футбола. После посещения ленинградского стадиона имени С.М.Кирова, после просмотра матчей чемпионата СССР и европейских трансляций, футбольное поле (иначе не назовешь) Балтийска поразило меня даже не отсутствием трибун для зрителей, а наличием табло для фиксирования счета по ходу матча. Но каким! Такой раритет я видел только в черно-белом советском фильме «Вратарь». Особенность этого табло заключалась в том, что цифры на нем переставлялись вручную, путем вращения зубчатых колес с левого и правого бока. Это было мое первое плавание, да и вообще первое самостоятельное убытие из Ленинграда дальше его пригорода. Я первый раз попал в Кронштадт, Лиепаю, Балтийск и, казалось бы, у меня должны остаться более глубокие, более подходящие для литературного изложения впечатления и воспоминания, но почему-то запомнились лишь деформированный Ленин, лиепайский алкаш и это дурацкое табло.

Дима Климов и Козин Александр Сергеевич.

Июнь 1986 год, г. Балтийск.

На фотографии запечатлен Дима Климов – один из нескольких «фантомов» нашего класса в этой книге. Дело в том, что мы не очень близко общались с ним во время совместного обучения в училище и кроме того, что он был веселым, а иногда смешным, мне и сказать про него нечего. Из случайно полученных сведений знаю, что он закончил Балтийский Военно-Морской институт имени Ф.Ф.Ушакова, а в 2010 году пока еще служил в г. Балтийске в 36-й Бригаде РК. Леня Суриков при передаче диска с нахимовскими фотографиями спросил меня:

– Ты Клима видел?

– Откуда?

– Он в «нете» фотку выложил. Ну и растолстел!

Наташа (моя жена) долго лазила по компьютерным сайтам и нашла эту фотографию. Мне тоже показалось, что Дима несколько поправился, судите сами, но я бы его при встрече не узнал.

Дима Климов (фото из выпускного альбома), 1987 год.

Дима Климов. Фото из Интернета. Год не известен.

Дима Климов с женой Еленой.

Следующая наша экскурсия носила целенаправленный, познавательный и вполне профессиональный характер. Нас повели знакомиться с тогда еще не слишком широко известными, кораблями на воздушной подушке.

Я не могу себя причислить к людям с детства бредящих о корабельной службе, мечтающих о дальних походах, зачарованных морской романтикой. Для меня всегда было так: прикажут идти в море – значит в море, прикажут обсчитывать результаты измерений в лаборатории – будем обсчитывать, так даже спокойнее. И к виду боевых кораблей, как и гражданских судов, я относился без священного трепета. Но вот корабли на воздушной подушке произвели на меня глубокое впечатление. Они напоминали огромные утюги исполинской рукой на половину длины корпуса вытянутые на берег. Резиновая подушка под ними растеклась, как подтаявшее мороженое, и казалось, что нет никакой силы, которая может заставить их двигаться, хотя мы точно знали, что они могут передвигаться как по суши, так и по морю. Здесь были маленькие «Джейраны» и огромные «Зубры», и нечто среднее по размеру – «Скаты». Нам что-то рассказывали про них, какие-то тактико-технические характеристики, напоминали про секретность – я слушал вполуха. Мне просто нравилось смотреть на них. Я все пытался понять: как можно заставить железную махину двигаться по земле и по воде, да еще и не касаясь их? Понял, увидел и ощутил в полной мере я это значительно позже, в середине 90-х годов, во время весенней охоты в городе Приморске на мысе Киперот. Тогда в качестве обслуживающей техники нам был выделен небольшой катер на воздушной подушке – не корабль, конечно, но принцип действия тот же.

Я на мысе Киперот. Весенняя охота, г. Приморск. Фото середины 90-х годов ХХ века.

Пока длились мои размышления под монотонное бухтение инструктора, один из кораблей вдруг взревел всеми своими двигателями, юбка (гибкое ограждение) в течение нескольких секунд заполнилась воздухом, обтянулась и стала похожей на огромную надутую камеру колеса грузовой машины, на каких я еще совсем недавно плавал с мальчишками по реке Суйде. Корабль в мгновение ока подпрыгнул вверх на добрые полтора метра, и приобрел устрашающий и монументальный вид. Нам не удалось походить на нем, даже посмотреть на это со стороны не получилось. Погудев (а шумят они страшно громко) своими мощными вентиляторами корабль плавно опустился на землю. С разрешения командира мы немного полазили по «Джейрану», после чего направились на свой корабль.

Программа морской корабельной практики нахимовцев была выполнена полностью. На следующий день мы вышли в море и легли на обратный курс в Кронштадт. Потянулись однообразные будни морского похода. Так как мы не были задействованы по боевому расписанию экипажа, то продолжали нести дежурство в кубрике, играть в шахматы и шашки, следить, по возможности, за играми сборной на футбольном чемпионате.

Корабельная практика. Слева направо: Леша Новожилов, Вадим Савчук, Ваня Дзержинский.

Кстати, вот еще один «фантом» моего повествования – Алексей Новожилов. Высоченный, под метр девяносто, а может и выше, парень, чем-то на лицо похожий на молодого артиста театра и кино Ефремова. Так же как и с Димой Климовым, с Лешей мы общались не часто, а с учетом того, что он пришел в добор, можно сказать вообще мало. О дальнейшей его жизни знаю только, что он закончил гидрографический факультет ВВМИУ имени М.В.Фрунзе.

Анкета для сбора сведений о выпускниках 43-го класса, высланная ему для заполнения осталась без ответа. С трудом нашлась Лешина фотка периода более позднего, чем обучение в Нахимовском. Фото из выпускного альбома приводил в главе 3, когда писал о нахимовцах пришедших в добор, но не вижу ничего страшного, если ее напечатают и здесь. По-моему, Леша неплохо выглядит и там и там.

Леша Новожилов (фото из выпускного альбома), 1987 год

Леша Новожилов, фото из Интернета, год неизвестен.

Наконец, в середине двадцатых чисел июня месяца прибыли в Кронштадт. Зачеты были сданы, итоги подведены. Сборная СССР на чемпионате мира по футболу вышла из группы в 1/8 финала. В общем, все просто замечательно.

Впереди нас ждал лагерь на Нахимовском озере. Вторая, уже «Питонская», поездка туда никого не беспокоила. Не пугал даже двенадцатикилометровый переход, наоборот, теперь он казался нам легкой прогулкой, лишь немного нудной из-за однообразия пейзажа.

А кораблям, морским странствиям и далеким портам нам осталось, пускай на время, только помахать рукой. Можно так, как это сделал Леня Суриков.

Леня Суриков машет рукой, высунувшись в иллюминатор.

Снято с верхней палубы.

На память о первой морской корабельной практике каждому нахимовцу подарили фотографию УК «Перекоп» с парада кораблей на Неве в день Военно-Морского флота (фото в начале этой главы). На обратной стороне фото, с пожеланиями здоровья и успехов в дальнейшей службе расписался командир корабля капитан 3 ранга Бобарыкин.

Глава 7. «Питонский» лагерь и немного о летнем отпуске

После корабельной практики, длившейся около трех недель, мы чувствовали себя настоящими морскими волками. Три – четыре недели в загородном лагере на берегу Нахимовского озера (кстати, для справки: до 1951 года озеро называлось Сула-Ярви) воспринимались нами, как поездка в санаторий. В общем-то, ничего не изменилось: те же бараки, та же столовая, пирс с шестивесельными ялами, наряды и занятия. Изменились мы. Из бритых, несмышленых, с тонкими ручками и шеями, не уверенных в себе «карасей», мы превратились в опытных, сильных и ловких, видавших виды чубатых «питонов».

43 класс на плацу Нахимовского лагеря, лето 1986 года. Сверху вниз слева направо: М.Войтик, А.Кретов, В.Савчук, Г.Курзенев, Д.Климов, А.Сафроняк, Н.Мамонтов, В.Бородачев, А.Бинькис, Н.Савченко, Д.Титов (видно полголовы), В.Подчиненков, С.Луговской; внизу Н.Свириденко, Е.Новожилов, А.Тащан под ним И.Яруткин, Л.Суриков, П.Байдаков, А.Пархоменко; лежат И.Степанов, Д.Мацепуро.

На счет «чубатости». В севастопольской диаспоре нашего класса был нахимовец Дима Мацепуро, так вот он к летнему отпуску реально отпускал себе прядь волос. Я не очень понимал зачем, но, видимо, это считалось шиком. Периодически Дима проверял ее длину, заодно демонстрируя всем заинтересовавшимся, после чего прятал в копне жестких темных волос под пилотку. Предосторожность не лишняя, так как, несмотря на всю нашу «питонскую» браваду, прическа у нас должна была быть короткая и аккуратная, а доходящая почти до подбородка прядка волос, давала все основания ротным командирам посадить Мацепуро под ножницы училищной парикмахерши по кличке «Косая». У нее действительно косили глаза, и стригла она, мягко говоря, не очень хорошо, оставляя сзади легко просматриваемую «лесенку».

Несколько слов о Диме. Он по натуре был настоящим лидером. Плотного сложения, среднего роста, спокойный и уверенный в себе – он имел большое влияние на ребят и к его мнению всегда прислушивались, в делах, где решение принималось сообща. Дима прекрасно играл на гитаре, что у мальчишек всегда считалось безусловным достоинством, имел хорошо поставленный голос и пел проникновенно и с душой. На всех наших сборах, как во время обучения в училище, так и после, его всегда просили исполнить что-нибудь. Дима никогда не отказывал и такие песни, как «Кудрявый клен», «Мыс АЯ», «Питонский гимн» я помню до сих пор. Кстати, Мацик или Яким (его клички), один из тех, кто помогал мне осваивать азы игры на гитаре.

Дима Мацепуро (фотография из выпускного альбома), 1987 год.

Был он чем-то неуловимо похож на мультипликационного Винни-Пуха, но такие аналогии никто не проводил. Дима вообще был неплохо натренирован физически, и смелости ему было не занимать. Помню, как он на «карасевке» что-то не поделил с грозой первокурсников «Хасом». Тот был выше и здоровее Мацепуро, но на предложение пройти в гальюн для выяснения отношений, Дима спокойно пожал плечами и проследовал за старшекурсником. Я, честно говоря, испугался за него, но вмешиваться к своему стыду не стал. Впрочем, все кончилось благополучно, ребята помирились и, как часто бывает в таких случаях, стали хорошими товарищами.

Дима Мацепуро и Леша Поляков в классном помещении, 1986 год.

После окончания Нахимовского училища, все разъехались по высшим училищам в соответствии с распределением. Не трудно догадаться, что будучи севастопольцем, Дмитрий был распределен в ЧВВМУ имени П.С.Нахимова. Морская служба ему в конце концов надоела и он на гребне развала Советского Союза заделался частным предпринимателем. Я часто молодым лейтенантом приезжал в Севастополь, то в отпуск, то в командировку и всегда звонил ему домой. Жил он на улице Острякова, рядом с гостиницей КЧФ, где я постоянно останавливался. Мы часто встречались с ним и другими севастопольцами нашего класса. Я уже писал об этом.

Дима Мацепуро с Викторией П.

Севастополь, гостиница КЧФ, 1993 год.

Я не виделся с Димой со второй половины 90-х годов, тогда все свободное время отдавал воспитанию маленького сына, а потом Крым стал окончательно украинским и выезд туда российского офицера был сопряжен с определенными сложностями. Знаю про него только, что сейчас он служит на гражданском судне, а на двадцатилетие выпуска был как раз в море.

Но, продолжим. Несмотря на всю нашу «мариманистость», матч 1/8-й финала чемпионата мира по футболу между сборной СССР и сборной Бельгии, нам посмотреть не дали. Спасибо, кто-то из офицеров счет сказал. В середине второго тайма мы вели в один мяч. Какого же было наше разочарование, когда после ужина мы узнали, что наши проиграли 4 : 3! Все это давно в прошлом, но мне до сих пор обидно за них. Так, как играла сборная СССР образца 1986 года, не играл ни какой другой состав футболистов в последующие годы.

Время лагерной смены побежало по накатанным дорожкам, хорошо запомнившимся по КМБ. За прошедший год мы здорово повзрослели, окрепли физически, стали психологически устойчивее. Мы привыкли к странностям и сложностям армейской жизни и, получая приказ, не начинали тут же его обсуждать, а четко отвечали: «Есть!» и шли заниматься своими делами. Поговорка: «Не спеши выполнять приказание, его могут отменить» прочно вошла в нахимовский лексикон. Это не значит, что мы на все плевали, просто наученные опытом, понимали, что нужно сделать обязательно, а что можно и «заболтить».

Офицер – воспитатель Козин А.С. проводит занятие по общевоинским уставам.

В лагере также проводились занятия по различным видам подготовки, как теоретические, так и практические. С теорией все понятно, а к практическим относились хождение по Нахимовскому озеру на веслах и под парусом, физическая подготовка и, куда ж без них, строевые занятия.

Проводились спортивные соревнования по футболу, волейболу, перетягиванию каната. Бывало, сам начальник училища поддерживал ту или иную роту на состязаниях.

Нахимовский лагерь. Соревнование по перетягиванию каната

с участием контр-адмирала Л.Н.Столярова, 1986 год.

Стояли в нарядах, кстати, хлеб из столовой по карманам если и распихивали, то скорее по привычке, чем из-за постоянного чувства голода, как на «карасевке», а у камбузного наряда просили исключительно свежий, теплый, только чтобы полакомиться.

Ежедневные малые приборки, субботнее вытряхивание одеял, большие приборки по выходным дням, на которых мы вполне могли быть задействованы на рытье канав, вырубке сухостоя, колке дров, работе на приусадебном участке по собиранию ягод, прополке, покосу травы и тому подомным вещам – все это присутствовало в нашей второй летней лагерной практике. Последние перечисления назывались общественно полезным трудом.

Леня Суриков и Дима Титов на большой приборке, 1986 год.

Работа на приусадебном поле, июль 1986 года.

На фото рядом с Леней Суриковым запечатлен Дима Титов – одна из самых неоднозначных фигур нашего класса. С одной стороны, прекрасно развит физически, сильные руки, рост под метр восемьдесят, приятной наружности, не дурак, а с другой – манера растягивать слова в разговоре, подобно киношным аристократкам глубоко пенсионного возраста в советских фильмах 70 – 80-х годов и смех, как у Фантомаса в одноименном киноленте. В общем, эдакий ретро стиль. Он так же отличался некоторой рассеянностью и мечтательностью, что вкупе смахивало на обыкновенную забывчивость, но в его восприятии, видимо, являлось романтичностью.

Именно такая манера поведения, мало свойственная пятнадцатилетним юношам, делала Диму объектом постоянных «подстебываний» со стороны товарищей по взводу и роте. Он, выдерживая линию поведения, не обижался и старался не обращать на насмешки внимания, хотя игнорировать их полностью все равно не мог. Доходило до петушиных «наскакиваний грудью», помню, и мне приходилось вклиниваться между разгоряченными курсантами. Предполагалось, что я заступался за Дмитрия, но думаю, что это было лишнее – он вполне мог сам остудить пыл любого обидчика, надо было только на пару минут избавиться от жеманного аристократизма. А впрочем, Димка был хорошим парнем и верным товарищем, каким и остался спустя многие годы.

Он быстро закончил военную карьеру. При наших, довольно частых в последние годы, встречах на вопрос «Чем ты вообще занимаешься?», Дима, в свойственной ему манере, туманно рассказывал о каких-то складах, сданных в аренду или наоборот, арендуемых им, о каких-то процентах с капитала. Для себя я сделал вывод (может ошибочный), что ничего он особенного не делает, а живет как рантье, при этом явно не бедствует.

Дима Титов (фото из выпускного альбома), 1987 год.

Дима Титов двадцать лет спустя.

На двадцатилетии выпуска, июнь 2007 года. Слева направо: Дима Сабельников, Дима Титов,

Гера Курзенев, Андрей Кретов, Коля Свириденко.

Дима сегодняшнего образца приобрел определенный лоск, и хотя изрядно поправился, особенно в средней своей части, это не помешало ему жениться на девушке младше себя на пятнадцать лет. Знаю еще, что у него есть сын от первого брака, который живет и учится в Германии.

Дима Титов в разных ракурсах примерно двадцать лет спустя после окончания ЛНВМУ.

Любит, видимо, фотографироваться.

Дима неизменный участник встреч нашего 43-го класса. Несмотря на всю его солидность, мы по-прежнему подтруниваем над ним, беззлобно, по сложившейся традиции. И знаете, если по каким-то причинам его нет, становится немножко грустно.

Это все лирика, далее про лагерь. Конечно, мы не всегда делали исключительно то, что должны. У нас было свободное время, и мы могли заниматься тем, чем хотели, в пределах разумного, конечно. Да и уставали не в пример меньше, чем в первую лагерную смену, потому что научились «филонить», превращая запланированный труд в отдых или удовольствие. Например, собирание сухостоя в лесу на большой приборке зачастую быстро перетекало в полуторачасовой сон (кучи хвороста незаметно накидывались в укромном местечке в течение недели), а на сборе смородины в саду мы просто нагло обжирались, пожимая плечами перед проверяющими: «Не уродилась».

По выходным были родительские дни. Конечно, все мы, во всяком случае, те, чьи родители жили в Ленинграде, ждали приезда родных. Всякие вкусности, гостинцы и возможность поделиться новостями и впечатлениями, а также послушать про жизнь «на гражданке», достаточная мотивация, чтобы каждую субботу и воскресенье по несколько раз приходить к воротам КПП и с надеждой вглядываться в лица приезжающих к нахимовцам родственников. С учетом того, что в лагерь мы отправились прямо с корабля нигде особо не задерживаясь, все очень соскучились по своим близким (не забывайте, нам было всего по пятнадцать лет), а впечатлений накопилось целое море. На какое-то время лагерь превращался в санаторий. Тут и там, расстелив покрывала, заботливые родители потчевали свои чада блюдами домашней кухни.

Помню, накануне родительской субботы, я застудил шею. Врач в санчасти поставил диагноз – миозит. Мне чем-то намазали шею и замотали бинтом в несколько слоев. Боль скручивала меня примерно раз в минуту и была такой сильной, что я был вынужден присаживаться на корточки, боясь упасть. Естественно, меня освободили от занятий спортом, нарядов и работ и даже разрешили передвигаться вне строя при переходах в столовую и на занятия. В общем, выглядел я неважно, и в субботу очень смущал и пугал своим внешним видом родителей, приехавших навестить юных моряков. Еще хорошо, что мои родные тогда не пожаловали.

43 класс на отдыхе. Игра в «слона», июнь 1986 года.

Важным аспектом училищной жизни того периода во всех областях были социалистические соревнования. Где бы не находились нахимовцы, они постоянно вынуждены были соревноваться друг с другом, между отделениями, взводами, в масштабах рот. Лично мне такое деление на передовиков и отстающих никогда не нравилось. Справедливей было бы так: каждый делает то, что должен, и то, сколько должен, а если кто-то хочет перевыполнить обязательную норму, пусть делает это не за похвалы, чины, звания или премии, а просто так. За это можно похвалить, но выделять вовсе не обязательно. И уж тем более нельзя ругать или наказывать человека за то, что он не сделал больше того, что с него требовали. По моему мнению, такая некорректность стоит рядом с неблагодарностью. Но это моя философия и подходит она далеко не всем.

Так мы и соревновались все время: кто быстрей пробежит, дальше бросит, больше соберет, лучше проплывет. Теорию поощрений и наказаний я вывел уже в зрелом возрасте, а тогда, подчиняясь общим правилам, старался (правда, не переламываясь) внести хоть какую-то лепту в увеличение ротного коэффициента. По итогам лагерной смены была выпущена стенгазета с подведенными итогами, из которой следует, что старался я не зря – четвертая рота заняла первое место.

Стенгазета по итогам лагерной смены нахимовцев нашего набора, 1986 год.

Подводя итог рассказу о пребывании в «питонском» лагере, хочу извиниться за краткость изложения. Она продиктована тем, что он ничем не отличался от того в котором мы проходили курс молодого бойца год назад, а на те различия, которые все-таки имелись, мне вполне хватило этих нескольких страниц.

В июне 2011 года я приезжал в лагерь Нахимовского училища к своему сыну Кириллу. С грустью должен констатировать тот факт, что за последние двадцать пять лет новых построек в лагере не прибавилось, разве что ворота КПП № 1 (фото см. во 2-й главе), да внутренняя отделка казарм, где под одной крышей обитали две роты курсантов общей численностью около ста десяти человек (вся лагерная смена). Старые строения обветшали, а некоторые, как казарма нашей роты, находились в полуразрушенном состоянии. Надеюсь, на этом месте построят что-нибудь более лучшее.

Разрушенная казарма, в которой размещалась наша 4-я рота, июнь 2011 года.

Внутреннее помещение казармы в лагере Нахимовского училища летом 2011 года.

Возвращаюсь на 25 лет назад. Фотография, приведенная ниже, это не повторение той, что помещена в начале главы, они только похожи, но количество и состав участников несколько разняться. Просто я не мог выбрать какая из них лучше. Думаю, что не будет ничего страшного, если напечатаю обе. Я вообще считаю, что в подобного рода воспоминаниях главное это фотографии, они кирпичики из которых складывается целостность произведения, текст же – это раствор, цемент которым скрепляются эти кирпичики. При работе над книгой мне всякий раз становилось обидно, что при описании того или иного временного периода не было возможности использовать все имеющиеся фотографии, а вставлять только лучшие. По-другому же отрезку времени или конкретно описываемому событию их вообще не было, или было так мало, что на качество уже не обращалось внимания.

43 класс в «питонском» лагере, июль 1986 года.

Итак, летняя лагерная смена, последняя за период нашего обучения в Нахимовском училище, закончилась. Помню, как мы ехали в поезде с какими-то нестандартными для того времени синими сиденьями, как выходили в тамбур на перекур, хотя это курсантам было строжайше запрещено, но тогда на это не очень обращали внимание. Запомнилось, как сидели на панцирных сетках коек рядом со свернутыми матрасами в ожидании, когда раздадут отпускные билеты. Сорок восемь суток гражданской жизни – больше половины лета! Даже не верилось. Я сидел, опершись локтями на колени, опустив ладони вниз, и испытывал какую-то опустошенность.

Но вот, наконец, все формальности были соблюдены и, получив отпускной билет и удостоверение нахимовца, я покинул училищные стены на полтора месяца. «На дачу, в деревню, к ребятам» – вот единственная мысль, на тот момент сидевшая в моей голове.

Дело в том, что до поступления в НУ я каждое лето, начиная с восьмимесячного возраста, проводил в деревне Красницы под присмотром бабушки и дедушки. Именно там, а не в городе, были все мои настоящие друзья, именно туда я, будучи маленьким ребенком, начинал собираться в сентябре, едва вернувшись в город с летних каникул. Это был мой маленький островок счастья, мой Эдемский сад. Прошлый год я из-за поступления в Нахимовское училище практически был лишен возможности отдохнуть в Красницах. Короче, отпуск я решил провести там безвылазно.

Дедушка Леня, бабушка Тося. Деревня Красницы, 1982 год.

Андрей Кузьмин и я. Красницы, примерно 1973 год.

Надо сказать, что на тот момент наиболее близким мне человеком не из числа нахимовцев был Андрей Кузьмин. Знали мы друг друга с пеленок – грудничками лежали в одной коляске. В Красницах жила его бабушка и каждое лето он проводил у нее. Вторым моим другом был Дима Семенов. С ним мы вообще родились в одной квартире, и первые пять лет жизни расставались только на период посещения детского сада. Именно с ними проходило мое основное общение в то время и последующие годы, до моей девятнадцатой весны.

Андрей трагически погиб, разбился на мотоцикле 11 апреля 1990 года в возрасте 19 лет, а с Димой я продолжаю поддерживать дружеские отношения до сих пор. Он не так давно уволился из вооруженных сил, и я устроил его к нам в Институт гражданским специалистом. Теперь он работает в 1-м Институте кораблестроения в отделе физических полей, где и я пока еще служу. С ним мы видимся каждый день и периодически встречаемся семьями.

Я и Андрей Кузьмин. Красницы, 1982 год.

Дима Семенов на самостоятельной подготовке в училище Дзержинского,

1990 год. Мы дружим уже сорок лет.

В мою задачу при написании этой книги вовсе не входит рассказывать о своих друзьях на гражданке, и я упомянул о них, чтобы почтить память одного (Андрея) и поблагодарить другого (Диму), ведь именно благодаря им я научился ценить дружбу, и потому сегодня, спустя много лет, так дорожу отношениями с выпускниками нахимовского училища.

Летний отпуск я распланировал таким образом, что каждое утро должно было начинаться с двух – трехкилометровой пробежки, упражнений на турнике, изучению и отработки ката (комплекса движений, имитирующего бой с тенью). Я честно выполнял свой план почти целую неделю, но вмешалась погода. По ночам шли дожди, и сельский тракт сильно размыло, в некоторых местах лужи растекались от одной обочины до другой, и бегать по скользкой глине было очень неприятно и даже опасно. К тому же спортивные показатели стали резко падать: вместо двадцати подтягиваний я едва мог сделать восемь – десять, даже любимые подъемы переворотом крутил не более десятка раз. Видимо перетренировался. В конце концов, я плюнул на все и спокойно стал отдыхать. Как показало время, сделал все правильно. К концу отпуска я прекрасно себя чувствовал, спортивная форма вернулась полностью, и даже зрение с 0.7 поднялось почти до единицы.

Небольшая ремарка, года за два до поступления в Нахимовское училище здесь же в Красницах на летних каникулах я видел то, что называют неопознанным летающим объектом (НЛО). Мы возвращались в летний домик в самом конце деревни, который снимали на лето мои родители. Вдруг товарищ по детским играм Сева Смирнов толкнул меня локтем в бок и, вытянув руку вверх и в сторону, сказал: «Саня, смотри!» По небу летел длинный сигарообразный предмет на треть красный на две трети белый (или наоборот, сейчас уже не помню). Погода стояла солнечная, видимость была прекрасная, хотя по небу плыли редкие, но довольно большие кучевые облака. НЛО то скрывался за ними, то опять выныривал на голубой фон неба. То, как он быстро появлялся из-за них, говорило о большой скорости летательного аппарата. У него не было ни крыльев, ни пропеллера, не было даже сопел, дававших возможность предположить, что полет происходит благодаря реактивной тяге. Было вообще не понятно, как он парит в воздухе. Минуты полторы мы провожали его взглядом, а потом пошли по своим делам. Через несколько дней Севка заявил, что снова видел «летающую тарелку», за это я не поручусь, свидетелем не был. Но с тех пор я верю в НЛО.

Расставаясь в конце августа, я крепко обнял своих друзей. Димка пообещал обязательно заглянуть ко мне в училище. К новому учебному нахимовскому году я был готов морально и физически.

Глава 8. Московский парад

800x600 Normal 0 false false false RU X-NONE X-NONE MicrosoftInternetExplorer4 st1\:*{behavior:url(#ieooui) } /* Style Definitions */ table.MsoNormalTable {mso-style-name:"Обычная таблица"; mso-tstyle-rowband-size:0; mso-tstyle-colband-size:0; mso-style-noshow:yes; mso-style-priority:99; mso-style-parent:""; mso-padding-alt:0cm 5.4pt 0cm 5.4pt; mso-para-margin:0cm; mso-pagination:widow-orphan; font-size:10.0pt; font-family:"Times New Roman",serif;}

Пролетел летний отпуск. Питоны нашего набора прибывали в ротные помещения, подходили к столу, за которым сидел дежурный офицер, и докладывали: «Товарищ капитан 3 ранга, нахимовец такой-то из отпуска прибыл. За время отпуска замечаний не имел». Потом разбредались по классам или, пользуясь послеотпускной вседозволенностью и неразберихой, уваливались на койки в кубриках (что являлось грубым нарушением воинской дисциплины) и начинали обмениваться впечатлениями о летнем отдыхе. У каждого была своя история, свое захватывающее повествование о событиях и приключениях последних нескольких недель. Запомнился рассказ Димы Мацепуро, как они у себя в Севастополе расчесывали на прямой пробор ежиков, используя раскаленный стальной прут. Сам рассказ я опускаю ввиду его неприглядности для печати, но слушать было интересно. Много всего интересного было рассказано перед тем, как нас построили для окончательной проверки прибытия курсантов и подведения итогов прошедшего отпуска. На этот раз никто не умер и не остался дома, решив не продолжать учебу в НУ.

В строю мы стояли по форме № 3, не успев еще переодеться в рабочее платье (робу). На левом рукаве фланки позолотой галуна блестели три галочки, символизирующие принадлежность к «питонскому» братству. Каждому посвященному было ясно, что перед ним не какой-то «карась», а нахимовец выпускного курса. До сих пор не могу понять, почему в мою бытность нахимовцем у первокурсников было две галки, а не одна, а у второкурсников, соответственно, три? Лично мне кажется, что после отмены одиннадцатого класса в сентябре 1969 года и перехода на двухгодичное обучение, слишком бедновато смотрелись у выпускного курса две галочки. Когда в 1998 году в Нахимовском учился мой брат Владимир, обучение было уже трехгодичным – девятый, десятый, и снова одиннадцатый класс, а «нарукавная» нумерация уже соответствовала курсу: первый – одна курсовка, второй – две, третий – три.

Сентябрь 1986 года начался для нас двухнедельным оргпериодом. Организационный период – это когда живущим по Уставу курсантам вдруг объявляют: «Будите жить по Уставу!»

Каждому, кто хоть раз внимательно читал Устав, абсолютно ясно, что при буквальном соблюдении его требований, подчиненный всегда находится в выигрышном положении по сравнению с начальником, надо лишь слегка скорректировать свое поведение. А если знать на какие приказы высших начальников следует обращать особое внимание, то выясняется, что половину того, что ты делал – делать не должен, а другую половину – даже права не имеешь! В общем, жить «по Уставу» мне всегда нравилось, а потому к оргпериодам я относился спокойно. Немного, правда напрягает отсутствие увольнений, но когда его лишены абсолютно все – это не обидно.

После организационного периода, почти сразу, начались тренировки ленинградского и московского парадных полков. На этот раз перед нашим курсом стояла задача еще более ответственная, чем год назад – мы должны были пройти торжественным маршем по Красной площади перед руководителями Партии и Правительства, а потому и спрос был строже и тренировки сложнее. Сорок лет прошло с момента первого прохода нахимовцев в мае 1946 года по исторической площади, а кажется, что ответственность за выполнение правительственного задания, – ведь участие в параде является таковым, – ничуть не ослабела. Хотя мы были всего лишь мальчишки и изрядные разгильдяи, но тем и отличались от обычных школьников десятого класса, что уже понимали, где можно пофилонить, а где необходимо выложиться полностью.

Пока мы тренировались на Петровской набережной в Ленинграде, наши занятия ничем особенно не отличались от тех, что проводились осенью 1985-го года. Распорядок дня тоже не претерпел больших изменений, нет смысла повторяться, описывая его снова.

В первой половине октября, собрав нехитрые пожитки в вещмешки, мы своим ходом, под руководством офицеров – воспитателей, отправились на Московский вокзал. На метро доехали до площади Восстания, собрались на выходе, произвели перекличку и направились к поезду. Тогда еще не было не то что летучих «Сапсанов», но даже быстроходных «Р-200», и ехали мы часов двенадцать, если не больше. Но совсем не устали, – какая усталость в шестнадцать лет, когда готовишься впервые увидеть столицу своей страны.

Прибыли на Ленинградский вокзал. Здесь нас в очередной раз пересчитали, и мы направились к автобусам, специально выделенным для парадного полка. На них нас отвезли в так называемый «Экипаж» – место, где проходит начальную военную подготовку каждый новый призыв, в нашем случае осенний. Тут необходима небольшая ремарка.

Дело в том, что полки парадного расчета высших военных училищ и частей, размещались на Центральном аэродроме в больших тридцатиместных палатках (четырьмя годами позже и мне довелось в них прожить месяц). Там же на взлетной полосе проходили тренировки по отработке строевых приемов в рамках подготовки к параду. А нахимовцев, видимо как не очень взрослых, жалели и размещали не в поле, а в казарме с нормальными, а не брезентовыми, стенами и крышей. За каждым взводом нахимовцев был закреплен свой автобус с водителем и на тренировки нас каждое утро привозили на них. На этих же желтеньких ПАЗиках возили на многочисленные экскурсии по Москве, в баню, чуть позже на генеральную репетицию.

Распорядок дня московской подготовки к параду в корне отличался от ленинградской. Во-первых, тренировки парадного полка проводились в утренние часы с 9.00 до 12.00 или 13.00 часов. Прямо после завтрака нас везли на взлетную полосу аэродрома, где мы и наматывали километры строевым шагом. После этого был обед, час свободного времени и с 15.00 до 17.30 занятия в школе, обыкновенной городской школе, где мальчики учатся вместе с девочками. Мы так от этого отвыкли, что я даже несколько комплексовал на переменках, хотя ко времени наших трех уроков, обыкновенные школьники и школьницы в основной массе уже уходили домой.

Тренировка нашего парадного полка на взлетной полосе бывшего аэродрома, конец октября 1986 года.

После занятий в школе – ужин, а затем самоподготовка. В Экипаже для нас классных помещений предусмотрено не было, так что готовиться к школьным занятиям нам приходилось прямо в казарме на койках. Сами понимаете, учебные показатели от этого не повышались, впрочем, преподаватели относились к курсантам весьма лояльно, прекрасно понимая, что сейчас наша главная задача – достойно представить Нахимовское училище на московском параде.

Кормили в экипаже довольно неплохо, к тому же там был буфет, в который мы постоянно бегали, пока не кончались деньги. Родители в письмах периодически присылали мне некоторые суммы, при экономном расходовании их вполне хватало, чтобы посещать буфет почти каждый день. Один раз купюра, вложенная в конверт, не дошла: почтамт все-таки не дремал, и некоторое время мне пришлось обходиться исключительно училищной нормой пищевого довольствия.

Главным неудобством для меня лично было отсутствие спортзала вообще и спортивных снарядов в частности. Это обстоятельство сильно удивляло: вроде бы учебка, новобранцы ждут распределения по частям, а спортом позаниматься негде. Впрочем, может мы, прямо скажем и так загруженные прилично, просто не нашли спортивной площадки. Как бы там не было, я приспособился отжиматься между коек, как в горизонтальном, так и в вертикальном положении. Получилось довольно гармонично, все утро тренируешь ноги, а вечером качаешь руки. Перебрав сотни фотографий, я к своему удивлению, обнаружил только одну, сделанную на территории Экипажа, да и ту очень плохого качества.

Я в Экипаже, октябрь 1986 года.

Несмотря на довольно однообразное времяпрепровождение, особенно скучать нам не приходилось. Выручали частые культпоходы. Те самые культпоходы, которые так не нравились мне в Ленинграде, здесь были весьма кстати. Нас водили в театры и кино, в Третьяковскую галерею и цирк, даже на футбол – тогда как раз проходил розыгрыш какого-то европейского кубка, правда, наш взвод туда не попал из-за дождя, боялись, что мы заболеем.

Надо заметить, что Министерство Обороны того времени денег на участников торжественного прохождения посвященного годовщине Великой Октябрьской Социалистической Революции не жалело. Культпоходы проводились два – три раза в неделю. При этом тратиться нахимовцам и сопровождающим приходилось лишь на покупку мороженого, лимонада и бутербродов, да и то в том случае если там, куда мы приходили, был буфет. На московском параде в 1990 году, в самый пик горбачевской перестройки, ни о каких культпоходах речи уже не шло, кроме обязательного торжественного собрания участников парада в Кремлевском Дворце съездов и посещения Мавзолея Владимира Ильича Ленина, нас никуда не водили. Я со своим другом по училищу Дзержинского Женей Бессонным лазил через дыру в заборе, ограждавшим бывший аэродром, где мы жили в палатках, и за свои личные деньги (зачастую выигранные в карты) проводил в жизнь свою культурную программу. Тогда объектами нашего посещения были шашлычные, бани, кафе и один раз мы сходили в кино на четырехчасовой фильм «Однажды в Америке».

Культпоход в московский цирк, октябрь 1986 года. Слева направо: К.Рыбалка, А.Поляков, Н.Мамонтов, П.Байдаков, Н.Савченко, А.Сафроняк, Г.Курзенев, Е.Новожилов, Д.Сабельников, А.Пархоменко, В.Клименко, А.Тащан, Д.Титов, В.Савчук.

Чуть выше я упомянул посещение Мавзолея В.И.Ленина в 1990 году, но впервые я попал туда именно в преддверье 69-й годовщины Великой Октябрьской социалистический революции в 86-м. Очередь в главную святыню Советского Государства всегда растягивалась на сотни метров, а тут еще нахимовцев около четырехсот человек в колонну по два пристроилось, в общем, хвост из желающих посмотреть на вождя мирового пролетариата вываливался далеко за периметр Красной площади. Нахимовцы были, пожалуй, единственными, кто мог не сомневаться, что их очередь дойдет.

Нас заранее проинструктировали, что при входе в Мавзолей необходимо снять головные уборы, останавливаться, разговаривать и, упаси Боже, фотографировать запрещено.

Мумифицированный Владимир Ильич не производил какого-то особенного впечатления – ну, лежит себе хорошо сохранившийся труп и пусть лежит, в дальнейшей жизни я их десятки видел, – но осознание того, что Ленину на момент нашего посещения Мавзолея было уже 116 лет, из которых он уже шестьдесят два года как умер, заставляло поверить в то, что большевики, пусть и на время, но победили смерть.

Очередь из нахимовцев в Мавзолей В.И.Ленина, осень 1986 года. На переднем плане около венка

контр-адмирал Столяров Л.Н. и замполит училища капитан 2 ранга Жамкочьян С.С.

Так мы и жили: много шагали, немного учились и постоянно культурно просвещались. В общем-то, неплохо жили, но все равно тоска по родному городу, по родным и близким, да просто по увольнениям, в которых ты, пусть на короткое время, предоставлен только самому себе, очень даже ощущалась и порою толкала на авантюрные поступки. Так, например, Кот (Костя Рыбалка) ухитрился уломать какого-то мужика представиться его дядей. После знакомства мнимый родственник получил разрешение забрать «племянника» в увольнение на ночь. Во что это обошлось Косте, что он делал в этом увале (в самом деле, ведь не с незнакомым же мужиком он его провел), да и на кой черт ему это было надо вообще, я не знаю. Просто пример показательный. Я к подобного рода трюкам не прибегал. Города я не знал, и идти мне было некуда.

Где-то в середине нашего московского пребывания приехал мой отец и меня отпустили на сутки к нему в гостиницу. Я так понимаю, что он оформил себе командировку специально из-за меня.

Мы сходили в гости к папиному знакомому по фамилии Добродеев. Я полдня провел с его дочкой, которая была старше меня на два или три года, рассматривая энциклопедию сексуальной жизни в редакции «для детей семи – восьми лет». Это было прикольно. Потом погуляли по городу, сходили в кино. Делать особо было нечего. В Экипаже отсутствовало ощущение свободы, но было весело, в увольнении свободы хоть отбавляй, а веселиться вроде бы не с чего. Эффект чужого города. Переночевали у отца в гостиничном номере. Я с ним спать не люблю – громко храпит, но номер был одноместный, ничего не поделаешь. В учебку я возвращался без особого сожаления о быстро промелькнувшем увале, к тому же отец снабдил меня деньгами, и их вполне должно было хватить до нашего возвращения в Ленинград.

В нашем классе были ребята из Ленинграда, Кронштадта, Пушкина, Севастополя, Мурманска, Североморска, Кисловодска, Челябинска, Пинска, Гродно, Риги, Чебоксар, Запорожья, Калининграда, даже из Якутии, а из Москвы никого. Единственные трое, кто до поступления в Нахимовское училище наиболее близко жил от столицы были Слава Бородачев из Ногинска, Андрей Кретов из Чехова и Игорь Бабичев из Наро-Фоминска. Ну об Игоре я уже писал, а о Бородачеве и Кретове расскажу немного сейчас.

Старшиной нашего класса был вице-старшина первой статьи С.Бородачев. Относится он к уже упомянутой мною категории «фантомов». Выше среднего роста, крепкий, приятной наружности парень, внешность которого несколько портила нижняя часть носа, мимолетно напоминающая кончик слоновьего хобота, впрочем, в глаза это не бросалось. Я не слишком близко общался с ним в училище, в основном, не переходя рамки служебной необходимости и обыкновенной тактичности. Правда, один раз мы даже чуть не разодрались, но все кончилось благополучно.

Слава Бородачев (фото из выпускного альбома), 1987 год.

Слава Бородачев, фото 2010 года.

Судя по Интернетовским фотографиям, изменился он мало – та же приятная, добродушная внешность. К сожалению, к фото не было приложено никакой информации о Славе.

Видимо, тяга к морю у Славы еще осталась, фото 2010 года.

Признаюсь честно, я всегда с некоторым недоверием относился к командирам из числа своих сослуживцев – ровесников, и по возможности, старался с ними не откровенничать. Я ни в коем случае не хочу обидеть Славу или кого-то другого из моих временных начальников, но жизнь показала, что делал я все правильно.

Где служил Слава и служил ли вообще, что делает сейчас – представления не имею. В Интернете я не нашел никакой словесной информации о нем, только несколько фотографий. Остался и снимок времен обучения в Нахимовском училище.

Слава Бородачев и Леня Суриков в помещении 43-го класса, 1985 – 1986 гг.

Второй наш «полумосквич» Андрей Кретов родом из города Чехова Московской области. Как я упоминал в четвертой главе, он был комсомольским организатором нашего класса (комсоргом). Невысокий, малоспортивный, с детским выражением лица, он прекрасно учился и умело совмещал это с выполнением комсомольской работы. Кличку ему дали на французский манер «Анджей». С ним было всегда приятно поговорить, а смотреть на то, как он, разобидевшись на кого-то за подколки, пытался восстановить справедливость при помощи силы, очень уморительно. В общем, был он обычным безобидным и хорошим парнем. Не могу припомнить ни одной хулиганской выходки, ни одной сомнительной истории, на которые столь богата моя собственная биография.

Андрей Кретов, 1987 год (фото из выпускного альбома)

Андрей Кретов в классном помещении нашего взвода, 1986 год

Капитан – лейтенант Козин А.С. и Андрей Кретов в помещении 43 класса

Комсомольское собрание, 1986 – 1987 гг.

Я не встречался с Андреем с момента окончания училища и очень удивился, увидев его на двадцатилетии нашего выпуска. Выглядел он очень даже узнаваемо, повзрослел (именно так: сказать, что постарел, было бы не правильно), был весел и общителен, и особенно удивительно – пил водку. Мне почему-то казалось, что Андрей должен быть трезвенником. Он чем-то мимолетно напоминал героя Юрия Никулина из старого советского кинофильма «Когда деревья были большими». Особенно трогательной выглядела сцена, когда за этим, без малого сорокалетним мужиком, приехали родители. По-моему, он так и остался хорошим и безобидным.

Андрей Кретов в объятиях Лени Сурикова. Двадцатилетие выпуска из ЛНВМУ, лето 2007 года.

Но вернемся в 1986 год. Надо мне было хоть недолго походить по продуктовым магазинам столицы. В тот период товарообеспечение больших городов было поставлено значительно лучше, чем провинции. Ну а Москва в этом ряду вообще стояла особняком и снабжалась всем необходимым и не очень необходимым. Еще бы, столица! Среди этого не очень необходимого были чрезвычайно редко встречающиеся в Ленинграде чипсы и апельсиновый напиток «Фанта» в маленьких бутылочках емкостью по 0,33 литра. Впервые я попробовал их в возрасте лет десяти, когда отец вернулся из командировки в Москву, и привез их в качестве гостинца. Я был просто очарован и хрустящими золотистыми полосками жареного картофеля и вкусом оранжевого, пузырящегося, бьющего в нос мелкими брызгами напитка. На протяжении следующих нескольких лет папа иногда баловал меня этими советскими «деликатесами». А теперь, когда я сам жил в Москве, мне очень хотелось накупить с собой в Ленинград чипсов и «Фанты». Вот и рвался все время в город поискать дефицитные продукты. Скажу сразу – «Фанты» так и не нашел, зато чипсами забил целый чемодан, пачек двадцать привез.

Интересные детали из нашей жизни в Экипаже можно почерпнуть из писем, приведенных в Приложениях 6 и 7.

Где-то в середине тренировочного процесса по подготовке к параду произошел резонансный инцидент, героем которого стал мой добрый друг Леша Поляков.

Стояла довольно теплая погода, шел мелкий грибной дождь. После очередного прогона по взлетной полосе нам, наконец, разрешили передохнуть. Мы с удовольствием залезли в автобус, зашумели, стали о чем-то спорить. В нашу беседу включился и наш каплей Козин Александр Сергеевич. Кажется, разговор был какой-то шутейный. Что уж он там говорил нам, уже никто не вспомнит, но вот что он услышал в ответ, наверняка помнят все. С очаровательной улыбкой и дурацким апломбом Леша Поляков вдруг совершенно невпопад произнес: «Товарищ капитан – лейтенант, а ведь Вы свинья». Козин человек тихий, спокойный, накричать или схватить за шкирку обидчика он просто не мог в силу своего характера. Он как-то стушевался, засуетился.

– Нахимовец Поляков! Что Вы себе позволяете! Да Вы… Да я…

Он выбежал из автобуса.

– Сейчас настучит, – резюмировал кто-то.

Закончилась эта история тем, что Алексея исключили из парадного расчета и, хотя он жил с нами в Москве до конца, но по Красной площади торжественным маршем в 86-м году пройти ему не удалось. Правда, в 90-м мы шагали по московской брусчатке вместе, уже курсантами училища Дзержинского, но я второй раз, а у него это был дебют.

Впоследствии, я допытывался у него, зачем он обозвал нашего безобидного офицера – воспитателя.

– Да надоел он мне, – звучал ответ, не менее странный, чем поступок.

Нахимовский парадный полк в Москве, как упоминалось в четвертой главе, неизменно возглавлял начальник училища Столяров Лев Николаевич. Наш геройский начальник часто присутствовал на тренировках, общался с офицерами и курсантами, причем не ограничивался знаменной группой, а беседовал с командирами шеренг и простыми нахимовцами, из которых, в общем-то, и состоял парадный полк.

Контр-адмирал Л.Н.Столяров беседует с нахимовцами парадного полка.

Лев Николаевич принимал участие в тренировочных прохождениях не только в генеральной репетиции на Красной площади, но и на Центральном аэродроме.

Герой Советского Союза контр-адмирал Столяров Лев Николаевич возглавляет парадный полк нахимовцев на тренировочном прохождении. Центральный аэродром, осень 1986 года.

Фотографий, на которых запечатлены марширующие в парадном строю нахимовцы, хоть пруд пруди, но для своей книги я использую не выретушеванные, специально выбранные, где почетче, кадры, а снимки именно нашего полка с участием в прохождении меня и нахимовцев набора 1985 года.

Парадный полк нахимовцев на тренировочном прохождении. Центральный аэродром, осень 1986 года.

Я уже упоминал, что военнослужащих, участвующих в параде, в обязательном порядке приглашали в Кремлевский Дворец съездов на торжественное собрание. При этом приглашение передавалось не устно путем доведения до личного состава на построении командирами подразделений, а сугубо официально. Каждому участнику торжественного прохождения вручался пригласительный билет в КДС с указанием ряда и места, которое участник должен занять в зале. С учетом того, что в парадном строю на Красной площади, по моим подсчетам, должно было стоять около шести – семи тысяч человек, можно себе представить, как здорово кто-то утомился, проштамповывая и заполняя бланки этих билетов. У меня сохранилось мое приглашение, на тыльной стороне которого указан номер ряда – восьмой. На фотографии (смотри ниже), сделанной в КДСе, меня действительно можно различить в восьмом ряду, хотя видна лишь часть головы. Справа от меня сидит Леша Поляков, тоже еле видимый, а перед нами Савченко, Курзенев и Климов.

Кремлевский Дворец съездов, Левая сторона амфитеатра. В восьмом ряду сижу я, 1 ноября 1986 года.

Прямо передо мной сидит Гера Курзенев, его хорошо видно на этом фото в седьмом ряду четвертый слева. Высокий, крепкий, здоровый парень, приятной наружности – эдакий «Мачо" советских времен. При такой мужественной наружности у него был мягкий характер и вкрадчивый голос.

Гера Курзенев (фото из выпускного альбома), 1987 г.

Гера годом ранее у классной доски

Гера Курзенев и Леня Суриков, 1986 – 1987 годы.

В Нахимовском училище Гера был положительным героем, хотя и являлся, в сущности, таким же шалопаем, как и мы все. Он поддерживал приятельские отношения со всеми и даже когда ругался с кем-то, делал это весьма деликатно (лучшего слова не подобрать). Впрочем, конфликтовать с ним как-то по-другому желающих не находилось – здоровый очень. Он близко сошелся с Леней Суриковым и, похоже, они пронесли свою дружбу до сегодняшних дней.

Они же двадцать лет спустя.

Сейчас Гера служит в ВВМУРЭ имени Попова. Он уважаемый человек, капитан 1 ранга, кандидат наук. Мы периодически видимся с ним на нахимовских сборах, он никогда их не игнорирует. Только всегда либо появляется позже, либо уходит раньше, очень деловой стал.

Но вернемся в 1986 год. Утром 1 ноября нас на автобусах привезли к Кремлевскому дворцу съездов. Офицеры и адмиралы, прапорщики и мичмана, старшины, курсанты военно-морских и сухопутных учебных заведений – все военнослужащие, входящие в парадный расчет полков, принимающих участие в торжественном прохождении, собрались здесь.

Прошли внутрь. За свою недолгую, на тот момент, жизнь мне приходилось бывать в больших концертных залах не много: один раз, лет в восемь, мама взяла меня на концерт Валерия Леонтьева, а другой раз состоял из нескольких посещений БКЗ «Октябрьский» в Ленинграде, куда меня раз в месяц чуть ли не силком таскали на «Музыку от А до Я» мои родители. В обоих случаях концертные залы были просторными и красиво оформленными, но Дворцу съездов они проигрывали на порядок.

Пригласительный билет в Кремлевский Дворец съездов, сохранившийся у меня.

Первое, что меня поразило – были туалеты. Надо, конечно, хорошо представлять быт человека среднего достатка того времени, чтобы понять, о чем я пишу. Так вот, помещения туалетов были огромными (по курсантским понятиям), мягкий неизвестно откуда льющийся свет отражался от мраморных панелей стен, пола и многочисленных зеркал, воздух наполнен легким ароматом чего-то хвойного (мы это быстро поправили), создавалось впечатление, что ты вышел подышать в холл дорогого ресторана. В каждой кабинке стоял идеальной чистоты унитаз, висела умопомрачительная, по меркам того времени, туалетная бумага. Писсуары были почти в рост человека, и по их стенам постоянно стекала прозрачная чуть голубоватая вода. Мне тогда подумалось, что других здесь быть и не могло, трудно себе представить прикрученные к мраморной стене белые эмалированные лоточки, по форме и размеру напоминающие осиное гнездо. В каждом писсуаре лежал кусочек ароматического мыла. Это потом мне разъяснили, что так и задумано, а поначалу я подумал, что кто-то, перепутав, полез туда мыть руки, и уронил по неосторожности.

Второе поразившее меня место был буфет (или кафе, столовая, ресторан??) Горбачевская перестройка уже начинала приносить первые плоды. В магазинах потихонечку стали исчезать продукты, относящиеся к так называемым деликатесам: твердокопченая колбаса, икра, бескостное мясо, шоколадные конфеты, хорошие вина, коньяки, даже водка. В буфете Кремлевского Дворца съездов все это и многое другое присутствовало в изобилии. Не поручусь на счет спиртного – антиалкогольная компания была в разгаре, а я в то время вином вообще не интересовался.

На выбор предлагались бутерброды с различными видами колбасы, сыра, рыбы и икры, язык под майонезом, заливное, всевозможные салаты, горячие закуски, напитки (в том числе та самая фанта, которую я не нашел в городе, в загадочных металлических баночках). Различные сладости: торты, порезанные на кусочки, шоколад, конфеты, в том числе страшно дефицитные в то время «Грильяж» и «Птичье молоко»; самые разнообразные фрукты, о существовании некоторых я даже не знал – все это присутствовало в изобилии и по довольно символической цене. Еще тогда очень ценились шоколадные зайчики, завернутые в красочно разрисованную фольгу – пожалуйста! Я купил двух в подарок на Новый год. Один из них простоял в серванте аж до 1988 года и был съеден, только когда уже совсем подтаял и скособочился.

Здесь, как делал в некоторых предыдущих главах, проведу аналогию со вторым московским парадом, в котором мне довелось принять участие. Было это в 1990-м году и этот последний парад, посвященный Великой Октябрьской социалистической революции, запомнился мне, в том числе и повторным посещением Кремлевского Дворца съездов. «Великий реформатор» Горбачев М.С. уверенно вел страну к полному развалу, и как нельзя лучше это иллюстрировалось на примере буфета в КДС. Куда делись бутерброды с икрой, твердокопченой колбасой, заливные языки? Где «Птичье молоко», шоколад, «Фанта»? Неужели в Москве из фруктов остались только яблоки и апельсины? На буфетной стойке, разложенные по белым столовским тарелкам, лежали бутерброды с заветренным сервелатом и шпротами, какие-то леденцы, песочные колечки, обсыпанные кешью. Не о каких шоколадных зайцах уже и речи не велось. В остальном все было так же, как при первом посещении КДС, разве что проглядывали некоторые характерные мелочи, характеризующие общее запустение, как Дворца, так и страны в целом.

Так вот, в тот изобильный буфет начала перестройки, мы попали перед началом торжественного собрания и в перерыве (антракте) шефского концерта для участников парада на Красной площади. А сам концерт был довольно обычный, только довольно длинный: пели патриотические песни «Родина моя», «На Красной площади парад», «Гренада», народные, типа «Камаринская», демонстрировали хореографические номера, танцевали, плясали, читали юмористические рассказы, пародии. Были даже акробатическое адажио и художественный свист. Все это я плохо помню, тем более, что сейчас этот концерт перепутался с другим, во время второго посещения Кремлевского Дворца съезда. Правда, точно помню, что в 86-м выступали Владимир Винокур и Лев Лещенко. Во второй половине дня мы, усталые, но довольные, затаренные шоколадными зайцами, лимонадом и чипсами, вернулись в Экипаж. Через несколько дней нас ждала генеральная репетиция парада.

Генеральная репетиция проводилась ночью непосредственно на Красной площади. До сих пор осталось в памяти как нас везли на автобусах по ночной Москве. В то время не было никаких рекламных плакатов, тем более подсвеченных со всех сторон, не было ночных клубов с красочными световыми названиями, деревья не украшались неоновыми гирляндами, но по сравнению с другими городами, ночная Москва здорово выигрывала в плане иллюминации. Сейчас этим никого не удивишь, но тогда огни большого города просто очаровывали. Даже тоннель, куда нырнули автобусы по ходу движения, был освещен каким-то особенным желтовато-оранжевым светом, исходившим от мелькавших в окнах фонарей.

Прибыли на Красную площадь. Было полное впечатление, что по размерам она превосходит Дворцовую, хотя это была иллюзия, достигавшаяся тем, что площадь в Ленинграде имела примерно квадратную форму, а в Москве форму вытянутого прямоугольника.

Мне казалось, что эти репетиции пустая трата времени и сил. И действительно, чем таким особенным может отличаться прохождение полка по асфальту аэродрома от прохождения по брусчатке площади? Там и там держи равнение в шеренге и колонне, и будет проглядываться диагональ. На этот раз я ошибся, и это очень хорошо, что нас «прогнали» в составе полка несколько раз, по крайней мере для тех, кто шел в колонне впереди и позади меня. Дело вот в чем: ближе к трибунам Мавзолея Красная площадь имела едва заметный уклон и колонна, в которой шел я, шагала как раз по этому перелому (любопытно, что и на параде 90-го года я тоже попал на него). Таким образом, левую ногу я печатал перпендикулярно росту, а правая стопа немного выгибалась. Заметить уклон площади, просто прогуливаясь по ней очень сложно, но когда тебя вывели на него в составе батальона и ты не можешь, не толкнув соседа и тем самым не сбив строй, принять левее или правее, он очень даже заметен. Чтобы не нарушать равнение каждый пальцами рук цеплял пальцы соседа по шеренге слева и справа. Так что тренировочные прохождения нам очень помогли.

Последний элемент, который нахимовцы отрабатывали на ночной тренировке – это, так называемое, «убегание от танков». Он не касался других парадных полков, они просто уходили с площади, а мы шли последними, за нами двигалась бронетехника. Хотя двигалась она не быстро, но все же быстрее, чем мы шли, а потому, пройдя мимо Мавзолея и гостевых трибун, последний батальон, сминая равнение, поскорее уносил ноги с линии движения машин.

И вот, наконец, настало утро 7 ноября 1986 года. Я вместе со своими одноклассниками по Нахимовскому училищу стою в парадном строю. Шедший на генеральной репетиции мелкий колючий снег утих еще день назад. Полки объезжает Министр Обороны СССР Маршал Советского Союза Соколов Сергей Леонидович, здоровается, поздравляет с 69-й годовщиной Великой Октябрьской социалистической революции (Любопытный факт: Соколов С.Л. родился в 1911 году и сейчас, а пишу я эти строки в 2011 году, ему уже исполнилось сто лет! Он один, и самый старший, из трех Маршалов Советского Союза здравствующих до сих пор). Потом двадцатиминутная речь. Над парадными полками перекатывается громкое: «Ур-р-ра!.. Ур-р-ра!... Ур-р-ра!..» Впрочем, каждый хоть раз в жизни смотрел парад по телевизору.

Прохождение колонны Нахимовского ВМУ по Красной Площади 07 ноября 1986 года.

Потом прохождение. Мы уже знали, как надо идти по тому самому скосу, чтобы не сбить равнение. Посмотрите, какие ровные коробки нахимовских батальонов идут по главной площади страны! Не знаю, как остальные, но я в тот момент очень собой гордился. И черт с ним, что я не попал в кадры на телевидение, абсолютно все равно, что меня не разглядеть на фотографиях прохождения – я точно знаю, что я там есть, шестнадцатилетний мальчишка, печатаю шаги по брусчатке Красной площади, одну ногу ставя прямо, другую чуть подгибаю в бок, и ору, что есть мочи: «Счет! И-и-и раз!!!»

Убежали от бронетехники. Дальше какая-то неразбериха, все были в прекрасном настроении, хлопали друг друга по плечам, жали руки, обнимались, как солдаты встретившихся армий, прорвав окружение. Кто-то сказал, что прошли на отлично, а в тот момент это казалось очень важным. Впрочем, в этом никто и не сомневался. В автобусах смаковали возвращение в Ленинград и, как обычно, строили планы на предстоящий каникулярный отпуск.

Воспоминаний о торжественном прохождении в Москве, как и в случае с ленинградским парадом, немного. Так, наверное, и должно быть, потому, что оставить яркое воспоминание могло только что-то нарушившее стройную отработанную систему. Как раз этого никому не хотелось. Но на память и как подтверждение факта участия в параде, нам выдали глянцевые книжечки, где говорилось, что Министром Обороны СССР нам объявлена благодарность.

Благодарность от Министра Обороны СССР за участие в параде на Красной площади 7 ноября 1986 года.

В тот же день нахимовский парадный полк, выполнив правительственное поручение на отлично, в полном составе убыл в Ленинград. Ехали в сидячем вагоне, всю дорогу веселились, что-то пели аккомпанируя на гитаре. Побренчал даже я, к тому моменту уже немного освоивший этот инструмент.

Глава 9. Выпускной курс

Не могу сказать, что второй курс так уж сильно отличался от первого. Конечно, мы были Питонами, а это что-то типа «дедов» в армии, но хорошо продуманная система жизни нахимовцев, при которой первый и второй курсы жили и обучались отдельно, сводило набившую оскомину армейскую дедовщину, к минимуму.

Учеба во второй четверти мне давалась не очень: нахватал кучу троек, даже двоек, несколько недель оставался без увольнений. К тому же начали беспокоить зубы. Зубы это вообще моя больная тема. Стоматологов боялся с детства, с момента, когда над молочными клыками полезли коренные и меня отвели к врачу. Там я устроил настоящую истерику, но лишние зубы мне все-таки вырвали, причем то ли из-за моих капризов вкололи новокаин не туда, то ли он вообще не подействовал, но было очень больно. Уже взрослым, садясь в зубоврачебное кресло, зажимал в ладонях пятикопеечные монеты, а когда лечение заканчивалось, и я разжимал кисти рук, пятачки не падали, глубоко врезавшись гуртом (ребром) в ладони. Так что самостоятельное решение добровольно пойти к стоматологу, было для меня сродни маленькому подвигу. Весь декабрь на это потратил, но один так и не долечил. Вот у кого зубы были хорошие, так это у севастопольцев.

Из нашей севастопольской диаспоры осталось представить двоих: Колю Мамонтова и Андрея Сафроняка.

Коля Мамонтов был командиром нашего третьего отделения. Поскольку командиров отделений у нас назначали не столько по заслугам, сколько по росту (чтобы в строю по ранжиру командиры всегда стояли первыми), не трудно догадаться, что Коля был довольно высоким, где-то метр восемьдесят пять. Широкое открытое лицо, небольшой рот, немного грустные глаза в сочетании с мягким характером и некоторой стеснительностью, делали его очень удобным начальником для подчиненных, чем некоторые откровенно пользовались, но не слишком хорошим помощником для офицеров роты. Еще он немного заикался, примерно как Дима Сабельников.

Есть такой тип людей, в присутствии которых хочется почувствовать себя котенком, или наоборот, которых сам принимаешь за котят. С моей точки зрения Коля, несмотря на всю свою мягкость, относился к первой категории, недаром и кликуха у него была, как у нашего начальника училища – Слон. Правда, такое прозвище Николай, скорее, получил из-за фамилии.

Будучи курсантом Дзержинки, а позже морским офицером, я несколько раз встречался с ним в Севастополе во время отпуска. Он по-прежнему оставался таким же открытым, спокойным, щедрым в меру возможностей, так же немножко заикался. Помню в один из своихприездов, я снял двухкомнатную квартиру у матери известной советской балерины Русановой. Коля в числе прочих приехал к нам отпраздновать встречу. Боюсь быть неточным, но, по-моему, он уже был женат на дочери мэра города Николаева и очень спешил, то ли домой, то ли на службу, причем в Николаев. Вез большой кусок копченой буженины, другой дефицитной по тем временам снеди. Но мы так хорошо сидели, что он остался с нами на сутки и выложил, хотя мы и останавливали его, все свои гостинцы на стол. Не знаю, хорошо он поступил или плохо, но на тот момент его готовность махнуть рукой на неизбежные неприятности и остаться со старыми друзьями, произвела сильное впечатление.

Коля Мамонтов (фото из выпускного альбома), 1987 год.

Леня Суриков, Коля Мамонтов, Дима Климов на корабельной практике, Балтийское море, 1986 год.

С дочкой мэра г. Николаева Коля давно развелся. Он по-прежнему живет в Севастополе. Перед встречей выпускников, посвященной двадцатилетию выпуска, Николай звонил мне домой и спрашивал нельзя ли ему остановиться у меня. Я, конечно, выразил согласие, заверив, что он может оставаться столько, сколько нужно, но Коля так и не приехал. Потом он звонил и извинялся, что-то сбивчиво объясняя по поводу своего отсутствия. Через год поздравлял с праздником Военно-Морского Флота. Но как он живет, чем занимается и, даже, как выглядит, я не знаю. Его сегодняшних фотографий у меня нет. Вот одна из последних, сделанная на выпуске из Нахимовского училища.

Коля Мамонтов правофланговый в строю. Слева от него Леня Суриков,

сзади Леша Новожилов и Сергей Луговской, июнь 1987 года.

Андрей Сафроняк, единственный из четырех севастопольцев нашего взвода, приехавших на двадцатилетие выпуска, сказал, что Коля чем-то болен, но чем конкретно не уточнил. Теперь несколько слов о Сафроняке.

Андрей – уверенный в себе, рассудительный, конкретный, спокойный (все севастопольцы нашего взвода отличались завидным спокойствием) парень, славянской наружности со слегка выдвинутой вперед нижней челюстью. Он хорошо учился, спортом увлекался в меру, но зачеты по «физо» сдавал на положительные оценки. С ним было интересно поговорить, Андрей обладал острым языком и прекрасным чувством юмора, несколько портила дело его рассудительность, из-за которой создавалось впечатление, что ты беседуешь на экзамене с очень лояльно по-отечески настроенным преподавателем.

Андрей Сафроняк (фото из выпускного альбома), 1987 год.

Андрей Сафроняк на двадцатилетии выпуска, июнь 2007 года.

Я несколько раз виделся с ним в Севастополе. Он, как и Дима Мацепуро жил на Остряках (ул. Острякова), а встречались мы в гостинице КЧФ, у него дома, в Херсонесе, на городском пляже, на Фиоленте. Вместе ходили в поход на мыс АЯ, где Андрей со своей женой удивили меня тем, что загорали на прибрежных валунах абсолютно голыми. Я, конечно, не ханжа, но пока хорошо не врезал, испытывал некоторую неловкость.

Андрей Сафроняк на встрече выпускников (Алые паруса), лето 2007 года.

Как я уже отметил, из севастопольской диаспоры на двадцатилетие выпуска приехал один Сафроняк. За двадцать лет он не сильно изменился, разве что лицо стало пошире, да сам поплотнее. По комплекции он чем-то напоминал меня самого. На фото внизу Андрей крайний справа. Я тоже люблю одеваться во все белое, так что если поменять, используя photoshop, головы, родная мать не отличит, ну, может я в плечах помощнее.

Около кафе, где отмечали встречу выпускников, июнь 2007 года. Слева направо сверху вниз: А.Кретов, Д.Титов, Н.Свириденко, Г.Курзенев, И.Степанов, А.Бинькис, Л.Суриков, А.Сафроняк, В.Клименко, К.Рыбалка, И.Яруткин.

На двадцатилетии выпуска Андрей как всегда удачно шутил, немного рассказал о службе на украинском флоте, когда до него дошла очередь говорить за столом в кафе, произнес интересный тост с историческим уклоном и глубоким смыслом. Если его резюмировать в двух словах, то это можно сказать проще: «За чувство локтя, за дружбу», но уж очень красиво Андрей закрутил.

Я вместе с Пашей Байдаковым уехал из кафе в половине двенадцатого ночи, а Сафроняк пошел с оставшимися нахимовцами на праздник «Алые паруса». С тех пор мы больше не виделись, надеюсь встретиться с ним на двадцатипятилетии, может он приедет с Колей Мамонтовым, Димой Мацепуро и Андреем Тащаном? Поживем – увидим.

Но вернемся к концу 86-го началу 87-го года. Мое увлечение спортом вообще и рукопашным боем в частности стало нормой жизни. Если мне не удавалось, хотя бы два – три раза в неделю потренироваться в спортзале появлялось ощущение, что я что-то недоделал, проявил недостаточную настойчивость, обленился. Такие переживания вызывали неприятный дискомфорт и я старался до этого не доводить. Интересно, с годами мои переживания о «недоделках» стали только острее, наверное, поэтому я люблю завершенность во всем и не беру обязательств, которые могу не выполнить.

Что касается мимолетного тренировочного процесса, то он проводился ежедневно, в любое время и в любом месте: в рекреациях крутился на турнике, на плацу толкал штангу, в кубрике отжимался от коек. Помню, как-то раз шли на камбуз с построения, в шинелях и с противогазами. Камбуз располагался на пятом этаже основного корпуса училища. Даже в таком виде я умудрился, по команде одним из первых взбежав на верхний этаж, пока подтягивались остальные, запрыгнуть на имевшийся там турник и сделать несколько подъемов переворотом.

Кстати, о камбузе. Он действительно располагался на пятом этаже и состоял из кухни и столовой, смежных друг с другом. В столовой, где собственно нас и кормили, стояли столики, застеленные белой скатертью и накрытые на четверых. Если кто-то из курсантов отсутствовал, то, в зависимости от причины отсутствия, порция оставлялась до его прихода или ее съедали соседи по столу.

Такие пироги пекли на день рождения нахимовца, лагерь 1985 год.

Кормили в Нахимовском училище очень неплохо, но оценить это я смог только на контрасте с Дзержинкой, где питание было, прямо скажем, так себе. По праздникам в меню добавляли конфет, фруктов, а в день рождения, имениннику пекли большой пирог. Пирог, как правило, делился на весь взвод, но по куску хватало всем.

Начальником столовой был старший мичман Боровицкий. Почему-то нахимовцы не очень его жаловали. Сплюснутое лицо, с каким-то лисьим выражением, неспортивная фигура, большой живот – нет, не таким нам представлялся корабельный кок, ну а сами себя мы уже видели настоящими морскими волками, как на тех картинках, которые перерисовывались на кальку и передавались из класса в класс. На них чубатый лихой курсант с широченными плечами и брюках клеш, в заломленной на затылок бескозырке, с неизменной сигаретой во рту и торчащим из кармана горлышком бутылки пятизвездного коньяка, обнимал за осиную талию умопомрачительную красотку. Сам я к Боровицкому относился совершенно нейтрально до тех пор, пока меня не отправили на разгрузку продуктов питания для камбуза. Мне всегда очень нравились соленые помидоры – зеленые, маленькие, крепкие и острые. В этот раз несколько бочек этого продукта завезли на внутренний двор на грузовике. Бочки оказались очень тяжелыми, и чтобы снять их с машины мы клали на асфальт старые покрышки, на которые и скидывали тару. Одна из бочек соскочила с покрышек и ударилась об асфальт. Лопнул железный обруч, доски расползлись, и на землю выплеснулось содержимое. Боже! Никаких маленьких крепких помидорок там не было, перед нами расползлось болотного цвета месиво все в частых крупных белых точках. При ближайшем рассмотрении эти точки оказались опарышами, могильными червями. С тех пор я тоже стал относиться к Боровицкому негативно, с предубеждением, так как ответственность за качество поставляемых продуктов лежала полностью на начальнике столовой. А соленые помидоры долгое время даже видеть не мог.

Заканчивая помойную тему, не могу не вспомнить мусорные баки, стоявшие в углу внутреннего двора основного учебного корпуса НУ. Крыс там было столько, что заступившие в наряд курсанты, иногда, играли ими в хоккей: один принимался сильно стучать палкой с одного конца вереницы баков, а другие глушили перепуганных крыс с другой. Кстати о крысах. Удивительно, но на УК «Перекоп» я не видел не одной крысы, а на крейсере «Александр Невский», в Североморске, они бегали у нас по закинутым за голову во время сна рукам. Почему такая разница?

Есть еще один факт моей жизни на втором курсе, который я не могу обойти стороной. Я уже писал, что вне стен Нахимовского училища у меня остались несколько друзей. Один из них – Дмитрий Семенов – прощаясь со мной в конце летнего отпуска, обещал заехать ко мне в училище и слово сдержал. До этого приезжали только близкие родственники, и появление Димы стало событием знаковым, навсегда изменившим его жизнь и накрепко связавшим нас узами дружбы, похоже, уже до смерти.

Заехав как-то в четверг ко мне из любопытства, Димка стал приезжать каждую неделю. Ему нравилась военно-морская форма, флотская дисциплина и тот ореол романтики и таинственности (для непосвященных), всегда витающий над любым военным училищем. Он приходил ко мне каждый четверг, приносил фрукты, конфеты, иногда жареные куриные ножки. Я не всегда мог вовремя выйти к нему, но Дима терпеливо ждал. Дождь, снег, ветер, мороз – ему все было нипочем. В особенно морозные дни мы забегали с ним в парадную соседнего дома на набережной и там тянули одну беломорину на двоих. Димка даже загорелся желанием тоже поступить в Нахимовское училище, но по ряду причин осуществить его не смог. Зато он поступил в 1990 году во ВВМИУ имени Ф.Э.Дзержинского, и в дальнейшем вся его служба была связана с этим училищем.

Дима Семенов после третьего курса Дзержинки.

Я был уже на четвертом курсе, когда Дима поступил на первый. Особо хорошей учебой он не отличался, и мне периодически приходилось отпрашивать его в увольнение у заместителя командира взвода Игоря Репешева. Жизнь, штука запутанная и иногда преподносит такие хитросплетения человеческих судеб, что сам до такого и не додумаешься. Репешев теперь мой родственник, он родной брат моей тещи. Моя жена Наташа, племянница Игоря, работает со мной в одном отделе, а все мы и Дима, и Игорь, и я, и Наташа сотрудники одного управления Института кораблестроения. Кроме того, если Наташина дочка Алина впоследствии вдруг выйдет замуж за моего сына Кирилла, а такое вполне возможно, то Наташа будет являться для него одновременно мачехой и тещей. Мексиканские сериалы отдыхают.

Редко кому выпадает такая долгая и верная дружба, и я вряд ли променял бы ее на золотые горы. На всех знаковых событиях моей жизни Димка всегда рядом, он для меня, как и я для него, настоящая опора, третье плечо, как в песне поется.

Я и Дима Семенов на выпуске из Дзержинки. Где-то среди выпускников Игорь Репешев, а среди гостей девятилетняя девочка Наташа, которая через восемнадцать лет станет моей женой. Пока мы не знакомы.

Между тем второй курс подходил к своему экватору. До зимы ничего примечательного вспомнить не могу. Так же учились, заполняли тетради «Пульс планеты» под руководством офицеров–воспитателей и нашего «сказочника» Селиванова Валерия Николаевича, занимались приборками, по субботам вытряхивали одеяла на плацу перед спальным корпусом – пыль висела ужасная. Еще мы научились выражать свое недовольство теми или иными действиями командования способом, который нельзя было игнорировать и, в то же время, за который нельзя было наказать. Например, на подведении итогов нам объявляют, что в связи с объявленным штормовым предупреждением, увольнения в город не будет. После эмоционального выражения недовольства, класс затихает, все преданно смотрят в глаза выступающего офицера и, не открывая рта, начинают мычать. Мычание напоминает пчелиное жужжание, сначала тихое, потом, по мере включения все большего количества курсантов, становится громче и громче. Доклад приходится прекращать и выжидать, когда восстановится порядок.

Или другой пример – паровоз. Это когда во время строевых занятий при маршировке три шага делаешь, нормально печатая ногу, а четвертый шлепаешь с дополнительным усилием, получается наподобие звука паровоза: чух – чух – чух – бах! чух – чух – чух – бах! и т. д. Очень раздражает руководителей занятий.

Время шло, наступила вторая нахимовская зима. Первую ее часть мы провели, подбивая и исправляя полугодовые оценки, а потом разъехались по домам на Новый год и двухнедельные каникулы. Но писать я собираюсь не об этом, а об аномальных морозах, которые начались после зимнего отпуска. Из событий обеих, проведенных в Нахимовском училище зим, я вообще помню только, как мы с Лехой Поляковым, проводившим у меня увольнение, выбегали с утра заниматься спортом в садик у моего дома, но тогда было явно не очень холодно, так как мы были в вязаных шапочках и спортивных костюмах. Да! Еще помню, как в январе 1987 года, на отдыхе, встретились я и несколько нахимовцев – ленинградцев на Сенной площади. Собирались прогуляться и позадирать местную шпану. Для этого отправились в Юсуповский сад на Садовой улице и влипли в историю, явно не по себе выбрав «спарринг-партнеров». Впрочем, во всем виноваты были только мы сами, и извиняет нас лишь то, что мы были всего лишь мальчишками. Описывать подробности нашего похода не буду, приведу выдержку из дневниковой записи, датированной шестым января 1987 года.

Сканированная страничка из дневника, 06.01.1987 год.

О зиме 1987 года сейчас, наверное, никто и не помнит. Да что там о событиях двадцатипятилетней давности говорить, спросите про зиму 2009 – 2010 годов: «Что в ней особенного?» - редко кто ответит. А ведь, сколько снега тогда намело, сугробы везде лежали в два человеческих роста, в центре города по улицам шли (кто бы мог подумать!) проваливаясь в снег по колено, снегоуборочная техника не справлялась. Это было только что, а уже почти забылось. Так что, о событиях зимы 86 – 87-го года я буду рассказывать, опираясь только на свою память и старые записи, и думаю, что большинство читателей мне не поверят, даже из числа тех, кто пережил ее вместе со мной. Человеческая память избирательна, и как бы ни были реальны происходящие события, если они выходят за рамки привычных норм, то с течением времени начинает казаться, что было немного по другому, а то и вовсе не так. А посему, верить или не верить, дело лично каждого, я же повествую так, как мне вспоминается на сегодняшний день. В качестве доказательства приведу сканированные наиболее прилично сохранившиеся записи из дневника.

Занятия в Нахимовском училище начались 12 января. Морозы подкрались как-то незаметно, но сразу стали бить температурные рекорды, во всяком случае, об этом только и разговоров было по телевизору и в кулуарах училища. И действительно, на мой взгляд, морозом для Ленинграда считается температура ниже двадцати пяти градусов. Тогда ученики начальных классов прекращают ходить в школу. В принципе к морозам можно было отнести и более высокую температуру – минус пятнадцать - семнадцать градусов, когда резко снижается количество машин на улицах (они просто не могут завестись). А теперь представьте себе, что столбик термометра резко упал до отметки минус тридцать и плавно продолжал опускаться еще недели две, пока, наконец, не застыл на минус сорока семи градусах. Не верится? Мне тоже, но в моем нахимовском дневнике записано именно так, вряд ли я стал бы приукрашивать то, что собирался читать только сам.

Запись из дневника сделанная 12.01.1987 г.

Увольнения в город отменили сразу, чуть позже отменили уборки на внешних объектах, и вообще, командиры старались как можно реже выпускать нахимовцев на улицу. Переход из спального корпуса в учебный на камбуз превратился в наглядное пособие, как французы зимой 1812 года по Смоленской дороге драпали домой.

Запись из дневника сделанная 15.01.1987 г.

Мы напяливали на себя все что могли: дополнительные футболки, рубашки, надевали кальсоны, обматывались шарфами. Уши на шапках были не просто опущены, но и завязаны под подбородком (форма № 7). Для того чтобы не отморозить себе нос и губы между опущенными ушами шапки вставляли запасную перчатку или полотенце. За двухсотметровый переход до камбуза такая прокладка успевала обледенеть.

Но настоящие испытания начались несколько позже, когда, не выдержав небывалых морозов, в спальных помещениях полопались трубы отопления. Наш малый кубрик представлял собой эдакую вытянутую кишку, на одном конце которой была дверь, выходящая в коридор, на другом – одностворчатое окно, по периметру которого мы натыкали ваты и тряпок, а также советское «know how» – размоченную в воде газету. Но снег, каким-то чудесным образом все равно проникал снаружи внутрь и маленькими сугробиками лежал на подоконнике. Температура в кубрике была плюс семь – девять градусов, и мы очень завидовали курсантам, по-моему, 44 класса, где температурный режим в спальном помещении удавалось поддерживать на уровне + 11-12°С. Впрочем, у нас еще было ничего. Вот в угловом кубрике первого взвода от мороза лопнуло два стекла на окнах и на какое-то время дыры заткнули подушками. Так, говорят, там температура воздуха опускалась до – 2°С.

Спали нахимовцы в полном боевом снаряжении: нательное белье, поверх обычных шерстяные носки, роба или форма три на белье, иногда надевали шинель без ремня и перчатки на руки. Сверху накрывались одеялом, если могли достать, двумя. Но нос и уши все равно мерзли.

Температура минус сорок семь градусов продержалась, по моим записям, ровно неделю. Помню то ли по радио, то ли по телевизору сказали, что в северных районах города Ленинграда ожидаются морозы рекордной величины – минус пятьдесят два. Больше об этом я ничего не слышал. Говорили, что эта зима была значительно морознее, чем печально известная блокадная зима 1942 года.

Потихонечку морозы стали слабеть, столбик термометра полез вверх, трубы починили, отопление было восстановлено, стекла вставлены. Сначала убрали перчатки между опущенными ушами шапок, потом восстановили порядок на переходах между корпусами, опять началась уборка на внешних объектах, куда повыгоняли всех здоровых курсантов чистить плац от снега. Разрешили увольнения. Жизнь входила в привычное русло: обычные трудовые будни, без экстрима. Приближалась весна, а вместе с ней тепло, солнце, зеленая трава, начало футбольного сезона, а там и до весенних каникул недалеко. Да что тут говорить – весна, она и в Африке весна.

В начале февраля, в конце одного из возобновившихся после морозов, увольнений, в класс зашел какой-то возбужденный и явно озадаченный Сергей Дмитриев. Причина такого его состояния скоро выяснилась, он заговорческим полушепотом поведал общественности, что его только что пытался «снять «голубой»[3].

– Музыкой заманивал, журналами какими-то, – вещал Сергей, разводя руками и вытаращив глаза, – он скоро прийти обещал!

– Не бойся, встретим, – резюмировала общественность.

Сергей был спортивный, симпатичный, с темной шевелюрой и густыми бровями парень, примерно моего роста. Он одним из первых начал заниматься со мной и Лешей Поляковым рукопашным боем и, надо сказать, у него это неплохо получалось. В нем сочеталась молодецкая удаль и бесшабашность с упорством и настойчивостью настоящего «ботаника», наверное, поэтому он хорошо учился. Мы звали его Дипетр (производная от фамилии и отчества - Петрович), или ласково – Дипи.

Сергей Дмитриев (фото из выпускного альбома), 1987 год.

Сергей Дмитриев, Леня Суриков, Витя Подчиненков, 1986 год.

Сергей был родом из Якутии, его отец работал где-то в алмазодобывающей промышленности. Впоследствии, завязав с военно-морским флотом, Дипи обосновался в Санкт – Петербурге и до своего тридцатитрехлетия жил в районе метро Старая Деревня в просторной, хорошо обставленной квартире с сыном Максимом и женой Юлей.

Вероятно, у него имелись неплохие виды на будущее, но как говорится: «Хочешь рассмешить Бога, расскажи ему о своих планах». Так случилось, что подвела его та самая удаль и бесшабашность, появившаяся у него еще в юные годы. Переходя по карнизу своей квартиры из одной комнаты в другую (зачем??), Сергей поскользнулся и упал с высоты тринадцатого этажа.

Его похоронили в конце октября 2003 года на Серафимовском кладбище, недалеко от аллеи героев. Он лежит в неплохой компании. Почти все Питоны 43-го класса, кто живет в Санкт – Петербурге и пригороде хоть раз побывали на его могиле.

Серафимовское кладбище. Пять лет со дня смерти Сергея Дмитриева, 2008 год.

Слева направо: А.Пархоменко, Ю.Дмитриева, Л.Суриков, Д.Титов, А.Бинькис.

Вдова Сергея – Юля, каждую годовщину после похорон мужа, приглашала его питерских однокашников по нахимовскому училищу помянуть погибшего товарища. Первое время она собирала нас дома, в квартире, а на пятилетие смерти Сережи сняла кафе. С годами наши осенние поездки в Старую Деревню переросли в некое подобие традиции, на них мы радовались возможности пообщаться друг с другом, а не только горевали по Дипетру. Вот несколько фотографий наших встреч.

Встреча в кафе, снятом Юлей Дмитриевой, на пятилетие гибели мужа, осень 2008 года.

Приезжала Юля и на двадцатилетие нашего выпуска. За последние годы мы так к ней привыкли, что принимали ее за полноправного члена нашего нахимовского братства, словно это не Сергей, а она отучилась с нами два года в училище.

Юля в кафе по случаю 20-летия 39-го выпуска. Справа сзади Коля Свириденко, июнь 2007 год.

Юля в окружении нахимовцев 43 класса, июнь 2007 год.

Но вернемся в февраль 1987 года, когда Сергей Дмитриев был жив и здоров. В середине недели во второй половине дня пришел его новый знакомый. Это сейчас нетрадиционной сексуальной ориентацией никого не удивишь: она стала модной, всячески выпячивается, проводятся гей-парады, экраны телевизоров заполонили педерасты разных возрастов, отстаивающие в телевизионных передачах свои какие-то, по их мнению, особенные права. А в Советском Союзе существовала даже уголовная статья «за мужеложство», по которой накручивали вполне реальные сроки тюремного заключения и никто не спешил афишировать свою нестандартность. Так что посмотреть на живого гомика высыпало половина нашего взвода, вытолкнув впереди себя чрезвычайно смущенного Дипетра.

«Голубой» производил неприятное впечатление не только по своей сущности, но и чисто внешне. Тощенький мужик лет сорока, чуть выше среднего роста, с торчащими передними зубами и в нелепой кепке, которую ему немедленно натянули на нос, в процессе начавшегося объяснения того факта, что нахимовские орлы по «голубятням» не селятся. Ободренный Дипи быстро оправился от смущения и активно включился в процесс. Ничего особенного мы этому мужику не сделали, так – пара оплеух и пинков, но выглядело это довольно противно.

– Че-чего вы сту-ту-каетесь? – он еще и заикался.

Мне стало его жалко. Толпа есть толпа, даже маленькая, надо было немедленно прекращать эту разборку и я начал расталкивать накрутивших себя ребят. Похоже, что заступаться за него больше желающих не было, и не знаю, чем бы все закончилось, но тут из фойе спального корпуса выскочил дежурный старший мичман Миняев С.И. Боевой пыл нахимовцев удалось погасить. «Голубой» тем временем незаметно слинял под шумок.

Сканированная запись из дневника, датированная 04.05.87 г.

На следующий день об этом происшествии стало известно офицерам–воспитателям и командиру роты – Миняев доложил. Нас долго мурыжили: кто, зачем, почему? Мы дружно молчали. Сначала нас пугали, потом уговаривали, затем взывали к совести, но частичных признаний добились, лишь пообещав, что никого не отчислят.

Сканированная запись из дневника, датированная 04.05.87 г.

Во многом нас спасло то, что у командира нашей роты хорошее настроение было, а желание прессовать без пяти минут выпускников НУ, не было. Конечно, последовали определенные оргвыводы, нас побранили и даже кое-кого наказали, но, в общем, все «спустили на тормозах». С нас потребовали объяснительные записки и тут уж мы постарались, кто как мог. Я не помню, что написал в своей первой объяснительной, но в последующие пять лет обучения в училище Дзержинского считался признанным мастером этого жанра. Мои объяснительные записки зачитывали перед строем. Например, по поводу не стриженой головы я писал, что доверяю подстрижку только своей девушке, которая стрижет меня исключительно ножницами. У девушки нейродермит, сейчас весна, обострение болезни и ей нестерпимо больно засовывать пальцы в ножничные кольца. Или по поводу опоздания из увольнения пояснял: что находился в гостях в г. Пушкине, пригородные поезда ходили не по расписанию, у таксофонов на улице были срезаны трубки или сняты наборные диски, а позвонить из квартиры и предупредить, что задерживаюсь из-за отмены поезда, не мог, так как там был кнопочный телефон, на котором западала цифра «3». Вообще читать переписку военных частей, объяснительные подчиненных, резолюции начальников, рапорта и тому подобное занятие интересное и захватывающее. Служа в ЦБИТе ВМФ, я, как начальник оганизационно-планового отдела, отвечал за делопроизводство и имел доступ к переписке части за несколько десятилетий. Такого начитался! Петросян отдыхает. Но самый примечательный документ внутренней переписки я прочел намного позже, служа уже в другой войсковой части. Даже копию с него снял. Оцените сами, и прошу прощение за нецензурные выражения (читать следует сначала рапорт, а потом резолюцию).

Дело двигалось к весенним каникулам. В начале второй половины марта со мной произошло событие, которое вполне могло привести к тому, что этих воспоминаний не было бы, или писал бы их кто-то другой. Началось с того, что я почувствовал легкое недомогание, думал, простудился. Через день появилась противная боль в горле и поднялась температура. Хотели положить в санчасть, но впереди было увольнение с субботы на воскресенье и каникулы. В общем, из санчасти я сбежал. Температура росла, состояние становилось все хуже. В субботу я не смог пойти на занятия, и Александр Сергеевич Козин отпустил меня домой. И он, и я надеялись, что за выходные подлечусь.

На такси доехал до дома, очень довольный тем обстоятельством, что в отпуске не придется лежать в лазарете училища. Я все еще надеялся, что у меня простуда, и я скоро пойду на поправку. Три дня мама и папа пичкали меня лекарствами, натирали водкой, прикладывали холодные полотенца – ничего не помогало. Температура колебалась от 39,5°С до 40,1°С. В горле, на языке, на нёбе появилась мелкая красноватая сыпь. Тошнило, мучился ужасно. Начались каникулы, и мне очень не хотелось провести их в госпитале. Наконец, я сдался. Вызвали скорую, которая диагностировала воспаление легких. Мне было очень плохо и вовсе не до шуток, но, помню, я шутил с санитарками, увозившими меня в больницу.

Первое, что я сделал в приемном покое госпиталя, это наблевал на стол врача, проводившего со мной первичную беседу. Меня тут же увели в палату, где вкололи пенецилин, и я забылся глубоким сном. Наутро температуры не было, и я так обрадовался, что было, заговорил о выписке. Никто меня не выписал, зато на осмотр привели целую толпу студентов медиков. Врач пытался прощупать мой живот и все время просил расслабиться, я, искренне недоумевая, что от меня хотят, честно отвечал, что полностью расслаблен, просто мышцы пресса такие.

Пневмония не подтвердилась. С моим диагнозом промучились еще сутки и вынесли вердикт – корь! К тому времени уже появилась красная сыпь на теле, а мне объяснили, что натирание водкой не давало возможность ей сделать это раньше, потому сыпью покрылись внутренние органы. Не знаю, так ли это, но я здорово приуныл, поняв, что мой отпуск «накрылся медным тазом». Но вскоре мне стало не до этого. Действие пенецилина перестало помогать, опять подскочила высоченная температура, и я впал в какое-то полузабытье. Я не хочу утомлять читателей рассказом о протекании болезни, скажу только, что протекала она крайне тяжело, и я своими стонами надоел всей палате.

Провалялся две недели. Врач при выписке сказал, что корью в шестнадцать лет болеют крайне редко и что я был на грани. А потому я хоть и был несколько озадачен, но ничуть не удивился, когда прибыв в училище, услышал от ребят: «А нам объявили, что ты умер». До сих пор не могу понять была это шутка или имевший место факт.

С учетом того, что я все весенние каникулы провалялся на больничной койке, мне дали некоторое время отдохнуть дома, набраться сил. Это было очень кстати, но болезнь, незаметно протекающая у детей, в моем случае дала осложнения: побаливало горло, и я подолгу заходился в «лающем» кашле. «Проклятые рудники», – шутил. К середине апреля вернулся в систему и приступил к занятиям, наверстывая пропущенный материал (приложение 8).

После чудесного исцеления отец повел меня в фотоателье сделать снимки «для истории». Вот так мы выглядели в те годы.

Капитан 1 ранга Пархоменко В.Н. и нахимовец Пархоменко А.В. 1987 год.

Хотелось бы упомянуть еще об одной важной детали жизни нахимовцев. Касалась она, правда, далеко не всех, уж точно не меня, потому много написать про это не смогу. Впрочем, общее представление читатель получит.

В период нашего обучения в НУ такого предмета как «Пение» не было, хотя, насколько мне известно из книг и воспоминаний выпускников Нахимовского училища старшего поколения, раньше преподавали и танцы, и вокал, и даже учили играть на музыкальных инструментах. Был в училище и хор. С 1954 года руководителем хора была педагог и композитор Маргарита Анатольевна Кочетова. В 1975 году ей было присвоено звание «Заслуженный деятель культуры РСФСР».

После поступления всех нахимовцев прогоняли через сито отбора в этот элитный музыкальный коллектив. Помню, как она наиграла мелодию на рояле и попросила меня спеть «Не слышны в саду даже шорохи». Я что-то проблеял дрожащим голоском и, естественно, для хора не подошел. Слух у меня присутствовал хоть в какой-то мере, но голоса не было никогда. Но от нашего класса несколько человек в хор к Кочетовой (курсанты называли ее ласково – Мама) попали. В их числе точно был Дима Мацепуро, Костя Рыбалка, Андрей Сафроняк, может кто-то еще, не помню. Тогда казалось, что это только дополнительная нагрузка и бесполезная трата и без того небольшого свободного времени. Но оказалось, что участие в хоровом пении имеет свои несомненные плюсы. Во-первых, вокалист мог вполне на законных основаниях пропустить уроки, сославшись на занятость в хоре; во-вторых, он всегда имел надежную поддержку в лице Маргариты Анатольевны, а она могла деликатно, но авторитетно походатайствовать и об увольнении, и об оценке; и, наконец, в-третьих, хор выезжал на различные музыкальные конкурсы по стране. Как пример – конкурс «Когда поют солдаты», проводившийся в Москве и транслировавшийся по телевизору. На таком конкурсе наш хоровой коллектив занял второе место, пропустив вперед себя только ансамбль, состоявший из военных, отслуживших в Афганистане.

В качестве почетных участников выступали на этом конкурсе и известные артисты советской эстрады. Помню, по телевизору показали, как Костя Рыбалка в новенькой нахимовской форме вручил Александру Розенбауму цветы и пожал ему руку.

Хор успешно гастролировал по СССР, а впоследствии и по странам ближнего зарубежья и даже становился дипломантом музыкальных конкурсов, наравне соревнуясь с профессиональными музыкантами.

Наверное, под этой главой пора подводить черту. Второй выпускной курс подходил к концу, как и обучение в Нахимовском училище в целом. Хотя распределение по высшим учебным заведениям по желанию выпускника было привилегией только золотых медалистов, конечно, наши просьбы и просьбы родителей принимались во внимание и в большинстве случаев удовлетворялись. Так что, каждый примерно знал, куда попадет после окончания НУ. Оставалось только поставить точку – сдать выпускные экзамены.

[3] Человек нетрадиционной сексуальной ориентации попытался завлечь к себе с целью вступления в половую связь.

Глава 10. Экзамены

В нынешнее время всевозможными экзаменами, зачетами, сдачами нормативов, тестированием никого не удивишь. Сдаются они по самым разным поводам: потому что положено, по прихоти местечковых начальников, с целью отобрать лучших или избавиться от неугодных, бесплатно или за взятки, а во многих случаях вполне на законных основаниях за деньги по утвержденным тарифам. Изменились и формы оценки знаний, подход, а как следствие, конечный результат всех испытательных тестов. Например, в вооруженных силах в период реформ 2009 – 2011 годов стали уделять особое внимание физической готовности военнослужащих. Дело, безусловно, нужное, но если подходить к самому правильному делу без головы, то ничего хорошего из этого не получится. Не буду описывать всей сложной системы принятия зачетов по физической подготовке, скажу только о двух вещах. Первое – офицеры, прослужившие восемнадцать, двадцать и более лет, с годами, естественно, растерявшие хорошую спортивную форму, иногда калечась при сдаче нормативов, оказались настолько в невыгодном положении перед молодыми лейтенантами (разрядниками, КМСами и мастерами спорта), что зачастую получали денежное довольствие в два – три раза меньшее, чем молодежь. А это вытекало из второго – на итоговом кону этих зачетов стоял не «неувал» в город, как у курсантов, и не только месячная получка военнослужащих, но и премия по итогам квартала, в среднем тридцать – тридцать пять тысяч рублей. Причем, если ты получал неудовлетворительную оценку два раза подряд, то дело шло к переаттестации и увольнению из рядов вооруженных сил. В условиях тотального сокращения армии и флота, прекрасная возможность избавиться от ветеранов.

Офицеры старшего поколения, особенно те, кто забрался повыше по служебной лестнице, добивались положительных оценок, используя имеющиеся связи. Некоторые решали это при помощи взяток. Несмотря на то, что офицерам кафедр физической подготовки в несколько раз увеличили (как?) получку, они не гнушались и этим. Что касается меня лично, то я, сорокалетний капитан второго ранга, получил неудовлетворительную оценку, в полтора раза перекрыв положенный зачетный норматив по баллам, только за то, что пробежал стометровую дистанцию на 0,1 секунду хуже, чем нужно по приказу. С учетом того, что я вряд ли в таком возрасте увеличу скорость бега, пришлось выбрать более гибкую линию поведения (я никогда ничего не прошу) и поставить себя так, что на следующей сдаче нормативов мне предложили скинуть лишнюю долю секунды.

Но это все лирика, а в том, уже далеком, 1987 году экзамены на аттестат о среднем образовании, были моим первым серьезным испытанием, если не считать зачетов после окончания восьмилетней школы.

Начинались они с июня, а накануне первомайских праздников я загремел в санчасть. Чем болел – не помню, по-моему, что-то с ногой, рецидив травмы, полученной в спортзале при прыжке через коня (описывал раньше), но подготовка к экзаменам была перенесена на более позднее время. От этого я особенно не страдал, тем более что шла кроссовая подготовка, а бегать я не мог и не просто так, а по уважительной причине. Но к предэкзаменационной контрольной по математике 8 мая меня выписали.

Вообще выпускные экзамены у нас были расписаны так: первого июня – сочинение, пятого – литература (устно), восьмого – алгебра (письменно), одиннадцатого – физика (самый трудный предмет для меня, потому что учить и готовиться приходилось серьезно), шестнадцатого – химия, девятнадцатого – английский язык и, наконец, двадцать четвертого – история и обществоведение. Очень плотный график, промежутки между экзаменами не позволяли рассчитывать на то, что времени на подготовку предмета хватит. Так что готовиться надо было заранее.

Для себя я решил, что химию, английский язык и историю готовить не буду. Английский я знал неплохо, на истории надеялся на подвешенный язык, а по химии решил выучить один - два билета, которые и расскажу на экзаменах, не зависимо от того, что вытяну. Может проскочит, а больше тройки у химички мне и не надо.

Судя по тому, что в аттестате о среднем образовании у меня трояк по русскому языку, сочинение первого июня я написал не очень хорошо. Зато к литературе я подошел серьезно и выучил абсолютно все, за исключением трех вопросов. В прочем, здесь мне перегибаться особенно не пришлось – литературу я любил всегда, а при таком преподавателе как Дубровина Наталья Владимировна эта любовь только усилилась. После нашего выпуска Наталья Владимировна преподавала еще два года и ушла на заслуженный отдых в 1989 году.

По жребию в класс я заходил четырнадцатым. Мне достался вопрос об образе советского коммуниста по роману Шолохова М.А. «Судьба человека». Я бодро начал отвечать. Через несколько минут в середине моего рассказа меня остановили. Оказалось, что я перепутал произведения Михаила Александровича и описывал героев «Поднятой целины». То-то меня смутило, что там коммунистов много, а просят рассказать о конкретном образе. Признаюсь честно, я испугался за итоговую оценку, несколько растерялся, но быстро сосредоточился и переключился с героев одного романа на героя другого. В общем, на пять баллов наболтал.

Не успел порадоваться успеху по литературе, как впереди замаячил призрак «Джуди» с письменным экзаменом по алгебре. Надо сказать, Анастасия Александровна за два года здорово натаскала нас по математике, так что к этому экзамену я почти не готовился, так полистал кое-какие записи, а два дня до алгебры использовал для подготовки вопросов по физике.

Вообще, на тот период жилось нам не слишком сладко: постоянная зубрежка учебных предметов при полном отсутствии увольнений в город, отмененных в связи с подготовкой к выпускным экзаменам. Для меня это сидение в системе было тем более тяжким, что в мае я купил себе новую гитару, с широкой полированной декой и прекрасным звуком, по сумасшедшей для нахимовца цене – шестьдесят пять рублей. На месяц я был лишен возможности играть на ней.

Запись из дневника сделанная 7 июня 1987 года.

Года через три – четыре моей расчудесной гитаре пришел конец. В новогоднюю ночь я хватил лишку спиртного, поссорился со своей девушкой, в сердцах раздавил в кулаке стакан с вином, порезался и, схватив гитару, выбежал из квартиры, где отмечали праздник, на улицу. За мной пошел, проконтролировать, чтобы я не наделал еще больших глупостей, мой друг и однокашник по училищу Дзержинского Женя Бессонный. Он заплатил за меня в метро, куда я ломанулся, не опустив пятака в щель турникета, чем вызвал бурное негодование контролера. Внизу я, все еще одурманенный парами алкоголя, в каком-то бешеном отчаянии расколотил гитару о мраморные сиденья. До сих пор не забуду пофигистски спокойного лица «Джона» – кличка Жени в училище – когда он сматывал с искалеченного грифа серебряные струны. В моих глазах мелькнул осмысленный интерес, признак прихода в нормальное состояние.

– Это зачем? – спросил я.

– Тебе потом пригодятся, когда новую гитару купишь.

Больше никаких глупостей в ту ночь я не натворил. С девушкой потом помирился, а с Женькой мы дружили до начала третьего тысячелетия. К сожалению, после пятнадцатилетнего общения жизнь развела нас по разным углам. Слишком уж на далеких друг от друга ступенях финансовой лестницы мы стали занимать места.

Женя Бессонный и я перед выпуском из ВВМИУ имени Ф.Э.Дзержинского.

Если уж я заговорил о гитаре, то нельзя не вспомнить еще одного моего нахимовского одноклассника Ваню Дзержинского. Вот уж кто действительно хорошо владел инструментом. Бог не наградил Ваню звонким голосом, а потому, не вдаваясь в тонкости вокала, он оттачивал мастерство игры. И это у него здорово получалось.

Ваня Дзержинский (фото из выпускного альбома), 1987 год.

Ваня с женой Ксюшей и преподавателем русского и литературы Дубровиной Натальей Владимировной,

двадцатилетие выпуска, 2007 год.

Иван приобрел страшно дорогую и дефицитную по тем временам двенадцатиструнную гитару и выучивал на ней длинные последовательности классических или просто хорошо известных и полюбившихся народу музыкальных произведений.

Когда я впервые познакомился с Ваней в 1985 году, он был ростом чуть выше меня. Едва ли не после первых же нахимовских каникул в училище вернулся совсем другой Дзержинский – за пару недель он вымахал сантиметров на восемнадцать. Такая метаморфоза позволила ему передвинуться на построениях со шкентеля строя в первые ряды.

После выпуска я несколько раз встречался с Ваней в Севастополе, мы даже как-то вместе возвращались оттуда поездом. Помню, я тогда лежал на верхней полке и пытался заснуть, а Иван что-то оживленно обсуждал с моей первой женой. Они громко смеялись и часто бегали курить в тамбур, хлопая дверьми купе. Меня это сильно раздражало.

Появлялся Ваня на похоронах и годовщинах смерти Сергея Дмитриева. В последнюю мою поездку на Серафимовское кладбище нахимовцев было всего четыре человека, и именно Ваня развозил нас на своем уютном пикапчике.

Ваня Дзержинский и Костя Рыбалка, июнь 2007 года.

Был он и на двадцатилетии нашего 39-го выпуска, куда приехал со своей на тот момент беременной женой Ксенией.

Ваня Дзержинский на встрече выпускников, июнь 2007 года.

У кафе, где отмечали двадцатилетие выпуска, 2007 год.

Слева направо: Коля Свириденко, Ксения Дзержинская, Ваня Дзержинский.

Но далее об экзаменах. Алгебру сдавали письменно. Написал хорошо и, думаю, в любой средней школе города Ленинграда я получил бы пять баллов, но у «Джуди» для этого надо было выкинуть что-нибудь экстраординарное, например, решить задачу двумя способами или одним, но не известным ей. Пришлось довольствоваться «четверкой». На медаль я не претендовал, так что это меня вполне устроило.

По физике выучил практически все. Сильно плавал лишь в двух вопросах, но притом, что их было всего шестьдесят четыре, вероятность, что попадутся именно не выученные, сводилась к минимуму. На этом я и погорел (описывал это в главе 3, где писал про преподавателя В.Г.Мальцева). Хорошо еще, что оценка за экзамен выставлялась с учетом не только ответов на конкретные вопросы билетов, но и всего обучения в целом за два года. Получил «четыре», хотя явно претендовал на «пять».

А вот по химии вышел явный конфуз. Сдавали мы ее 16-го июня непосредственно в кабинете химии, а 13-го я загремел в санчасть с больным горлом, текущим носом, раскалывающейся головой и небольшой противной температурой. Готовиться не хотелось совершенно, но я все же выучил два билета и вооруженный такими, более чем скромными познаниями, прямо из санчасти явился на экзамен. К этому моменту температура спала, но я всячески пытался демонстрировать, что сильно болен. Состояние мое, действительно, было не очень хорошим.

Заходил я ближе к концу, а потому многие билеты были уже вытянуты. Оставалось с десяток нетронутых. Тех двух, что знал я, в их числе не было. Дело в том, что про мои «химические» проблемы узнало ротное начальство в лице офицера–воспитателя Козина А.С. и командира роты Тарасова С.И., они-то, особенно последний, и пытались мне помочь, «засвечивая» билеты. Но, увы! Заходить надо было раньше. Одним словом, я был обречен. Зашел в кабинет, доложил по форме, вытянул пятый билет, но отвечать стал на второй (который знал). Химию я не понимал никогда. Какой-то крекинг нефти, какие-то перегонные кубы – чушь собачья. Наш преподаватель Тройницкая Н.М. была далеко не дура и прекрасно поняла мою, шитую белыми нитками, хитрость. В конце концом, она с позором выгнала меня, сказав, что буду пересдавать 22-го числа. Эта была первая и единственная пересдача в моей жизни, если, конечно, не считать зачетов по бегу – там через раз случались какие-то накладки. Не буду больше никого утомлять и скажу сразу – пересдал, мне попросту натянули этот минимально необходимый «трояк».

Запись из дневника о единственной пересдаче за все экзамены, которые сдавал за сорок лет.

Но перед пересдачей химии по расписанию был английский язык. Ну, тут проблем не было. Спасибо преподавателям, я даже сейчас, спустя два десятилетия, за которые ни разу не открывал учебника по английскому, кое-что понимаю по-басурмански. Правда тогда на экзамене я несколько переоценил свои знания, а может, просто несерьезно отнесся, и получил лишь «хорошо», а ведь вполне мог и «отлично». До следующего экзамена было целых пять дней и можно было немного передохнуть и подвести кое-какие итоги, помечтать о предстоящем отпуске.

Я уже совершенно точно знал, что распределен, куда и хотел, во ВВМИоЛУ имени Ф.Э.Дзержинского. Вступительные экзамены выпускникам Нахимовского училища сдавать не надо, после отпуска необходимо просто прибыть в училище. С этой стороны никаких сложностей не просматривалось. Да и вообще, не было их у меня, без пяти минут выпускника НУ, ни с какой стороны. Была лишь приятная забота, от начала и до конца придуманная мною. Дело в следующем. У меня был школьный друг – Леша Шарков. Вот ему-то я и предложил отправиться летом, когда у меня будет отпуск, в поход вокруг Ладожского озера. Предложил месяца два назад и теперь при каждой встрече мы детально прорабатывали и обсуждали маршрут. Каждый из нас тщательно вымерял расстояния по картам, вычерчивал направления движения, составлял график временного прохождения. Встречаясь, мы сравнивали наши наработки, вырабатывая оптимальный вариант. Это был настоящий охотничий азарт, который усиливался нашим юным возрастом, а в моем случае еще и тем, что я ужасно «задолбался» сидеть в системе. Наш маршрут я уже не единожды прошел в своей голове в мечтах, когда я, Леха, Димка Семенов, а если сможет, то и Андрей Кузьмин, ехали на поезде, шли по лесам, со слегой в руке преодолевали топкие болота, форсировали широкие реки. Оставалось только воплотить это в жизнь наяву.

Леша Шарков и я. Получил лейтенантские погоны, июнь 1992 года.

Но планы планами, а жизнь вносит свои коррективы. Никуда мы не пошли. Сразу откололся Андрей, потом Димка, а затем и у Лехи нашлись какие-то более важные дела, связанные с поступлением в техникум. Один я, естественно, не пошел. Но испытанное чувство жгучей увлеченности идеей, которую сам придумал и детали которой каждый день прокручиваешь в своей голове, как и глубокое разочарование от ее нереализованности, я запомнил на всю жизнь. Вот и сейчас, в процессе написания этих воспоминаний, я испытываю подобное чувство. Но надеюсь на этот раз довести до конца задуманное и издать эту книгу, пусть и небольшим тиражом, хотя бы для тех, кто в ней упомянут.

Последним выпускным экзаменом шла история и обществоведение. Это были, пожалуй, самые тяжелые для меня дисциплины в тот период. Химия – что? – ее я просто не знал и не понимал ни в школе, ни в Нахимовском, ни в Дзержинке. Мог выучить наизусть, но разобраться – не получалось. Потому ничего трудного в ней не видел. А предметы, которые вел Валерий Николаевич Селиванов, я учил и, рискну предположить, разбирался в них, имел свое мнение, которое далеко не всегда совпадало с мнением преподавателя. Прекрасно зная свой строптивый нрав и неуступчивость в споре, и объективно оценивая свои шансы, я понимал, что «удовлетворительно» – это уже хорошо, а «хорошо» – это отлично!

Помощь пришла с неожиданной стороны. У нахимовцев была традиция: сдавать предметы «Шарапова» при помощи радиотехнических устройств. Уж не знаю, насколько она глубоко уходила корнями вглубь времен, но инициативная группа нашего класса решила ее не нарушать. Ребята, рубящие в физике не только в рамках школьной программы, такие как Игорь Яруткин, Андрей Кретов, Дима Сабельников, Леня Суриков (очень боюсь быть неточным и приношу извинения, если назвал не тех), опираясь на опыт старших товарищей и рабочую силу в лице своих одноклассников, накануне экзамена, смонтировали из проводов, нескольких наушников и кассетных магнитофонов типа «Весна», радиопередатчик. Принципиальную схему этой конструкции чертить не стану, но кое-что о ней расскажу. Магнитофоны располагались в рундучной, через стенку от нашего класса. От них через дырочки в стене были протянуты провода к партам класса. Для того чтобы провода не были заметны пришлось вскрыть паркет, протянуть их по голому бетону и уложить деревянную мозаику на место. В нижнюю столешницу парт были вкручены пара шурупов, к шляпкам которых, собственно, и крепились провода от магнитофонов. Шурупы (гвозди) проходили столешницу насквозь, так чтобы хорошо чувствовалось острие, направленное к полу. Так выглядел передатчик информации от подсказчика к экзаменуемому. У последнего было смонтировано устройство приема: две металлические пластины, закрепленные под брюки на голые ноги, чуть выше колена, от которых под фланкой шли проводки на наушник, спрятанный в прорези воротника.

Также была разработана система знаков, позволяющая подглядывающим в вентиляционную отдушину из соседнего класса курсантам, принимать односложные просьбы типа тише, громче. Номера вытянутых билетов и фамилии тех, кто их вытянул, передавали через дежурных, вкладывая записки с информацией в тряпки для вытирания досок.

Нахимовец, получив билет, должен был передать его номер дежурному, после чего сесть за парту, приподнять колени и, проткнув брюки торчащими остриями шурупов, соединить их с наколенными металлическими пластинами, тем самым замкнуть приемо-передающую цепь. Далее следовало чуть приподнять подгюйсник, приблизив встроенный микрофон к уху, и спокойно ждать начала передачи. Дежурный, в свою очередь, сообщал в рундучную, находящимся у магнитофонов нахимовцам, обложенных книжками по истории, обществоведению, кучами шпаргалок, какой номер билета у экзаменуемого и за каким столом он сидит. Вот и все. Проще пареной репы, однако, в процессе работы не все пошло гладко.

Припоминается такой эпизод. Регулировать громкость задиктовывания ответов на вопросы можно было только из рундучной. Для этого был придуман специальный знак: нахимовец сдающий экзамен, гладящий себя по голове сверху вниз, просил диктовать потише, чтобы преподаватель не услышал, если же курсант зачесывал волосы назад, значит, ему было плохо слышно, и он просил добавить громкости. Леше Полякову очень громко диктовали материал, и он все время приглаживал челку вниз, а кто-то, по-моему, Коля Свириденко, перепутав знаки громче – тише, оторвав взгляд от вентиляционной щели, кричал через плечо вниз:

– Не слышит! Громче давайте, громче!

Даже Валерий Николаевич деликатно возмутился:

– Это уже переходит всякие границы. Имейте же совесть.

Надо упомянуть, что наш учитель Селиванов В.Н. в процессе подготовки класса к «радиоигре», заглянул к нам и даже дал пару полезных советов. Так что он прекрасно знал про передатчики и считал это вполне нормальным. Я думаю, что ему даже льстило такое внимание к его предмету. Но нормальным это было до определенных пределов и когда бухтение динамиков стало уже неприлично громким, он потребовал добровольно сдать средства связи. Закончилось все это как раз на мне. Я вышел в коридор, разоблачился, снял металлические пластины, вынул микрофон и, зайдя обратно в класс, положил на преподавательский стол. Так что воспользоваться радиотехническими средствами связи при сдаче экзамена мне не довелось. Неожиданная помощь лично для меня оказалась фикцией, и предмет я сдавал по старинке, рассчитывая только на свои знания и память. Впрочем, сдал нормально, вполне оставшись доволен результатом.

Раз уж я упомянул Колю Свириденко, вот удобный случай сказать о нем несколько слов. Это был сухощавый, спортивный, чуть выше меня ростом парень с несколько крупноватым носом. Говорил он грудным басом, мягко и обволакивающе, таким голосом хорошо усыплять маленьких детей, читая им сказки на ночь. Впрочем, обычно вещал он громко, и спать никому не хотелось.

Коля здорово подсел (особенно на втором курсе) на «работу с металлом». Он накачал себе довольно рельефный торс, «банки» на руках, грудные мышцы. Грудь вообще была его «слабым местом» и предметом постоянных приколов со стороны одноклассников. Дело в том, что Коле очень нравилось шевелить рельефными накаченными мышцами груди, после чего он постоянно ее трогал. Проверял он крепость мускулов, щупая их, и на руках, и на ногах. Можете себе представить, сколько шуток было отпущено нами в его адрес по этому поводу.

Коля Свириденко (фото из выпускного альбома), 1987 г.

Николай Свириденко на двадцатилетии 39-го выпуска. Слева сидят Дубровина Н.В. и Тройницкая Н.М.

С Колей мы были в хороших приятельских отношениях, не ссорились, взаимно уважали друг друга за спортивные успехи. Иногда вместе занимались в зале или вертелись на турнике в роте. Коля активный участник «войны кубриков» и разборки с «голубым». Именно его, активно разошедшегося, я оттаскивал от незадачливого кавалера Сергея Дмитриева.

Коля Свириденко с преподавателем химии Тройницкой Нелли Михайловной, июнь 2007 года.

Я впервые увидел его после окончания Нахимовского училища на встрече нахимовцев 39-го выпуска в июне 2007 года. Изменился он не сильно, а внешне, особенно носом и стрижкой, походил на графа Монмерая из фильма «Пришельцы» в исполнении Жана Рено. Николай находился в прекрасной спортивной форме, он явно продолжал качаться, мы даже немного об этом поговорили.

Коля уже не служил на флоте, он был, если не ошибаюсь, главным прокурором города Пскова. Вполне в соответствии с правилами своей работы, он взял на себя бремя лидерства за праздничным столом в кафе, где выпускники отмечали встречу, и своим бархатным, но громким голосом довольно удачно вел застолье.

Коля Свириденко в компании Димы Сабельникова и С.Тарасова (42 взвод).

У входа в кафе, июнь 2007 года.

Мы виделись после еще один раз, после чего он опять исчез из моего поля зрения. Надеюсь, встретимся в июне 2012 года.

Итак, выпускные экзамены были позади, до выпуска оставалось переночевать три ночи в училище. Аттестаты о среднем образовании, как и ленточки на бескозырку с надписью высшего учебного заведения, куда мы были распределены, нам будут выданы на последнем построении 27-го июня 1987 года. Нам осталось только подготовить форму к торжественному событию. Очень грустно было перешивать три курсовые галки на одну, хоть и со звездочкой наверху. Из «питонов» мы опять превращались в «карасей», но это было не унизительно, а почетно.

Фото Лени Сурикова за двадцать с небольшим дней до окончания Нахимовского училища.

Сзади на доске указано количество часов, уроков и т. п. до выпуска.

Нам выдали выпускные альбомы. Плотный зеленый переплет с золотым тиснением «Нахимовское училище», такие же плотные картонные страницы, с наклеенными не всегда ровно фотографиями. Альбом был сработан надежно, лучшее тому подтверждение это то, что он до сих пор как новенький лежит у меня в шкафу. Именно оттуда я надергал, увеличив их, портретные фотографии командиров, преподавателей и нахимовцев 1985 – 1987 годов. Качество, естественно, ухудшилось, тут уж не обессудьте. Единственный его недостаток в том, что скучный он какой-то. Ни тебе любительских фотографий, ни смешных рисунков и историй в комиксах, ни фотографических коллажей. Ниже привожу несколько страничек из этого альбома. Как видите, все довольно сухо и официально. Вот тогда-то мне первый раз и пришла мысль, что о таких, пусть не героических, но насыщенных, интересных, ярких годах моей жизни альбом должен быть несколько другим, более озорным, что ли. Фотографий должно быть больше и наряду с профессиональными снимками надо вставлять случайные любительские кадры, не слишком заботясь о качестве, потому что на такие фото хоть и смотрят глазами, а видят их душой.

Чуть позже в отпуске, а потом на протяжении чуть ли не всего периода обучения в училище Дзержинского, я, когда удавалось выкроить свободную минутку, сортировал нахимовские фотографии, восстанавливал в памяти и записывал хронологию прошедших дней, разделял события по степени важности и прочее, и прочее.

Два листа из выпускного нахимовского альбома.

Я купил себе большой альбом с гладкими абсолютно пустыми листами и вклеивал туда фотографии, снабжая их многословными комментариями. Между снимками помещал описания происходивших событий и свое мнение о них. Неумело, топорно, но я все-таки сделал листов двадцать в том альбоме, зафиксировав едва ли десятую долю того, что хотел сохранить в памяти. Потом появилась семья, ребенок, куча проблем. Мой альбом куда-то пропал. Долго я хранил несколько оборванных страничек из него, но со временем потерялись и они. А жаль, сейчас бы он мне очень помог в работе.

Есть мнение, что истории любых закрытых учреждений вообще пишутся хулиганами (В.Грабарь). Концепция этого утверждения такова: примерный курсант отлично учится, не имеет «залетов», не попадает в приказы о наказании и в сводки происшествий и, в конце концов, «не наследив», получает выпускной диплом. Курсант же, не являющийся, мягко говоря, примером для других, постоянно «влипает» в различные истории и на долгие годы оставляет память о себе в различных приказах, журналах учета, стенгазетах и т. п. Я не в полной мере разделял это мнение, пока ко мне в руки не попал (взамен утраченного) другой альбом под названием «Журнал учета травм с трудопотерями. НВМУ». После просмотра этого журнала был вынужден полностью согласиться с мнением писателя В.К.Грабаря. Сосканировав несколько листков из документа, примерно того периода, когда там учился мой брат Вова, я выложил их в Приложении 9. Не поленитесь, посмотрите, очень любопытно (прошу прощения у нахимовцев, невольно вошедших в мое повествование на страницах этого Приложения). Так что экзамены, выпускные альбомы и пожелтевшие фотографии не самые надежные носители памяти о курсантских годах.

Глава 11. Последний день в Нахимовском училище

800x600 Normal 0 false false false RU X-NONE X-NONE MicrosoftInternetExplorer4 st1\:*{behavior:url(#ieooui) } /* Style Definitions */ table.MsoNormalTable {mso-style-name:"Обычная таблица"; mso-tstyle-rowband-size:0; mso-tstyle-colband-size:0; mso-style-noshow:yes; mso-style-priority:99; mso-style-parent:""; mso-padding-alt:0cm 5.4pt 0cm 5.4pt; mso-para-margin:0cm; mso-pagination:widow-orphan; font-size:10.0pt; font-family:"Times New Roman",serif;}

Выпуск из любого учебного заведения событие всегда торжественное. Наверное, каждый человек, окончивший школу, помнит свой «последний звонок», что уж говорить о выпуске из такого привилегированного учреждения, как Нахимовское училище. За два года обучения мы здорово изменились, как внешне, так и внутренне: и то сказать, мы ведь фактически отслужили в армии минимум на два года раньше, чем в нее попадали самые добросовестные граждане Советского Союза. 27 июня 1987 года в парадном строю стояли повзрослевшие, возмужавшие, познавшие и тяготы, и лишения воинской службы курсанты теперь уже различных военно-морских училищ: Дзержинцы, Поповцы, Ленинцы, Ленкомовцы, Фрунзаки, Нахимовцы (ЧВВМУ им. Нахимова), Товвмушники, курсанты Калининградского училища, Севастопольского училища в бухте Голландия. Миша Войтик решил даже поступать в Киевское политическое. Объединяла их только крепкая мужская дружба, возникшая за два проведенных в Нахимовском училище года. Тогда мы об этой дружбе и не подозревали, у каждого свои симпатии и антипатии, а впереди целая жизнь, полная радужных надежд, новых событий и новых друзей. Лишь спустя два десятилетия мы поняли, как крепко связали нас эти два года. Я в корне не согласен с В.К.Грабарем, выражающим в своей книге «Нахимовское училище» сомнения по поводу сплоченности нахимовских коллективов двухгодичного периода обучения, сетующем на отсутствие былого единения курсантов. Все у нас было и сплоченность, и единение. И лучшее подтверждение тому – наш 43-й класс.

Выпускник Нахимовского училища 1987 года.

Так я выглядел 27 июня 1987 года. Уже курсант ВВМУ.

Тогда в 87-м, мы стояли в строю на Петроградской набережной, счастливые тем, что все прошли, все выдержали и стали выпускниками одного из самых престижных заведений города Ленинграда. Стояла прекрасная солнечная, по-летнему теплая погода. На выпуск понаехало море народу: родители, друзья, девушки, родственники, всем было любопытно посмотреть на новоиспеченных курсантов.

Построение выпускников НУ на Петроградской набережной 27 июня 1987 года.

В первом ряду стоят слева направо: Д.Титов, Н.Свириденко, А.Поляков, А.Пархоменко,

Е.Новожилов, А.Тащан, А.Кретов, П.Байдаков, М.Войтик.

В общем-то, ничего нового, во всяком случае для нас, не было: те же «Равняйсь!», «Смирно!», «Равнение на знамя!», прохождение знаменной группы, выдача «Военных билетов», речи командиров и ветеранов. Церемония напоминала посвящение в нахимовцы, только на этот раз мы не зачитывали обязательств, давая клятву быть примерными воспитанниками, мы прощались с училищем, уже навсегда влившись в «питонское» братство.

По очереди офицеры–воспитатели взводов выкрикивали наши фамилии, мы строевым шагом выходили из строя, докладывали по форме и вместе с поздравлениями и пожеланиями успехов в дальнейшей службе, получали военный билет курсанта высшего военно-морского училища, отпускной билет с указанием месячного срока отпуска и предписание, согласно которому должны были прибыть в высшее училище, в соответствии со своим распределением. Получив документы, теперь уже курсанты высших училищ, начинали прямо в строю обмениваться впечатлениями, вертеться, всем не терпелось закончить официальную часть и насладиться сладостными минутами в кругу родных и близких.

Последнее построение 43-го класса. Л.Суриков отдает рапорт капитану 3 ранга Козину А.С.

Наконец, прозвучала команда «Смирно! К торжественному маршу…» и мы под музыкальное сопровождение училищного оркестра повзводно прошли мимо трибун с начальниками и гостями. Тогда я думал, что это последнее прохождение нахимовцев нашего выпуска. На деле оказалось не совсем так. Об этом чуть ниже.

Правофланговым нашего взвода, как, впрочем, и всегда, шагал Сергей Луговской, высоченный за метр девяносто парень, даже Сурикова перерос.

Сережа Луговской уроженец города Пинска. Он командовал у нас первым отделением и, как и все остальные «комоды», был назначен за высокий рост, но со своими обязанностями справлялся хорошо.

Физиономично и по комплекции Луговской напоминал одного из главных героев вышедшего через пару лет фильма «Однажды в Америке», партнера Роберта де Ниро. Если Вы поняли, кого я имею ввиду (фамилии не помню), то представить себе Сережу довольно просто. Сергей был несколько худощав, но при таком росте мышечная масса делала его необычайно сильным, я уже писал о его роли загребного на шлюпочных гонках и о том, как он разбил трехсантиметровое стекло в рекреации. Здоровый был, короче, мужик, но не конфликтный (конфликтность, вообще, черта малохарактерная для нахимовцев, во всяком случае, в своей среде). Не помню так же, чтоб у него была кличка.

Сергей Луговской (фото из выпускного альбома), 1987 год.

Л.Полякова связали при помощи только швабры. Сверху вниз: Л.Суриков, С.Луговской, А.Сафроняк, Л.Поляков

Он не входил в число моих близких друзей, и общались мы с ним не так уж много. После окончания Нахимовского училища я ни разу не видел его. Знаю только, что Сережа был распределен на штурманский факультет ВВМУПП в Питере, после окончания которого в 1992 году служил несколько лет на Северном флоте. Женат, живет в Бресте.

Сергей Луговской с одноклассниками на корабельной практике в высшем училище.

Ла-Манш, примерно 1990 год.

Сергей Луговской, фото 2010 года.

Но далее о событиях 27 июня. После прохождения торжественным маршем нас распустили. Строй рассыпался, выпускники Нахимовского училища, а ныне курсанты первого курса высших военно-морских училищ спешили обнять, пришедших на церемонию, родных, близких, знакомых. Вокруг царила атмосфера всеобщей радости и праздника. Казалось, что теперь будущее военно-морского флота, наконец-то, в надежных руках. Впоследствии, время развеяло наши юношеские заблуждения, но тогда никто не сомневался, что 39-й выпуск Нахимовского училища самый перспективный. Сохранились пожелания, вписанные однокашниками в выпускной альбом Лени Сурикова за день до последнего построения. Некоторые удивительно точно сбылись через 20-ть лет (Приложение 10).

Л.Суриков с мамой. На заднем плане справа – я, 1987 год.

По воскресным и праздничным дням, получив увольнительные билеты, никто из нахимовцев после роспуска строя долго не задерживался в училище, сегодня же – никто не спешил уходить. Пообнимавшись с родственниками, похваставшись новенькими военными билетами, курсанты опять стали кучковаться между собой, жать руки, хлопать по плечам, обмениваться адресами и телефонами, фотографироваться. Вдруг оказалось, что за два года мы ни фига не наговорились друг с другом и что расстаться просто вот так, после официальной церемонии, мы не можем. Необходимость последней встречи, уже вне стен училища, была одобрена всеми без исключения. Договорились встретиться вечером у станции метро «Горьковская».

Выпускники и гости праздника еще долго толпились на плацу перед спальным корпусом, на набережной, сидели на скамейках у фонтана. Курсанты, переходя от одной группы людей к другой, знакомили своих родственников и друзей между собой. Раздавали пригласительные билеты на выпускной концерт, который был подготовлен нахимовцами и должен был начаться в 18 часов в актовом зале Нахимовского училища. Концертная программа выпуска обещала много интересного, но меня волновала только вечерняя встреча на «Горьковской», так что на концерт я так и не пошел. Так сделали многие из курсантов, а вот родители их, наоборот, предпочли присутствовать на выпускном концерте, так что старания его организаторов не пропали даром.

Сохранившиеся у меня Пригласительный билет 39-го выпуска и программка Праздничного концерта.

Несколько человек нашего класса сфотографировались у стеклянного холла входа во второй спальный корпус, который более чем семьсот дней и ночей был их домом. Нас всего шесть человек, но любопытно, что таким составом с тех пор мы не встречались еще ни разу.

Выпускники 43-го класса НУ, 27 июня 1987 года. Слева направо:

Д.Климов, А.Пархоменко, Е.Новожилов, Д.Мацепуро, А.Сафроняк, А.Кретов.

У нахимовцев всех поколений существовала давняя традиция: курсанты – выпускники начищали до блеска нос Петру I. Его бронзовый бюст возвышался на гранитном постаменте в скверике за домиком Петра на Петроградской набережной. Не нарушили эту традицию и курсанты 39-го выпуска: нос основателя города на Неве сиял в ярких лучах июньского солнца. Обычай этот, хотя довольно и странный, но не оригинальный, а корнями уходит в далекие времена правления царской семьи дома Романовых (имеется в виду не ЛНВМУ, а юнкерские военные училища того периода). Что же касается нашего времени, то подобными «визитными карточками» отличались практически все военно-морские и сухопутные училища: кто-то начищал нос бюсту, кто-то яйца коню, в училище Дзержинского выпускники, вообще, шили и надевали тельняшку на мраморную статую Геракла, установленную в Сашкином саду перед зданием Адмиралтейства.

Лично я никогда не принимал активного участия в этих мероприятиях, но всегда относился к ним с пониманием и одобрением – традиции есть традиции, даже если они несколько смахивают на акты вандализма. В конце концов, я подсчитал, что бронзовый нос Петра сотрется на треть примерно за сто лет, а это срок! У нас империи рушатся за куда более короткое время.

Бюст Петра I с надраенным нахимовцами носом в сквере домика Петра на Петровской набережной.

К традициям более новых поколений выпускников Нахимовского училища относится гравировка фамилий и инициалов курсантов, окончивших НУ, год их выпуска на латунных перилах парадной лестницы главного корпуса училища. Насколько я знаю, впервые придумал и осуществил это в конце девяностых годов, когда там учился мой брат Вова, начальник НВМУ контр-адмирал Малов Н.Н. Поначалу, казавшееся абсурдным мероприятие, теперь прочно вошло в обиход училищной жизни. Единственное опасение вызывает то, что перила вот - вот кончатся.

Гравировки на перилах в НУ. Вверху Пархоменко А.В., внизу Савчук В. и Степанов И.В. – все 43-й класс.

Выпускники 1987 года ищут свои фамилии на перилах парадной лестницы Нахимовского училища.

Слева фотографирует Игорь Яруткин.

В общем, торжественная часть выпуска была завершена. Неофициальная то же подходила к концу, родители и близкие перезнакомились друг с другом, все наговорились и потихонечку стали расходиться, держа в уме, кто праздничный концерт в шесть вечера, кто договоренность о встрече у станции метро «Горьковская». Я уехал домой, чрезвычайно довольный и новой курсантской формой, и полученным военным билетом, и тем, что уже находился в отпуске, но главную гордость испытывал за то, что выпускной знак нахимовца теперь могу носить на законных основаниях (у многих выпускные знаки появились раньше, чем их вручили официально). Я тоже относился к таковым: мой друг Димка подарил мне нестандартный разборный знак выпускника ЛНВМУ.

Нагрудный знак за окончание НВМУ был утвержден приказом МО в 1958 году. В то время выпускникам выдавалось удостоверение на право ношения, и делалась соответствующая запись в личном деле. Но через пять лет этот порядок был отменен. Мы получали выпускной знак без всяких бумаг, подтверждающих законность ношения. Его вообще тогда можно было купить на рынке нумизматов в ЦПКиО, правда, недешево. Но каждый из нас знал, что заслужил его по праву, в прямом смысле кровью, потом и слезами, и гордился им не меньше, чем иной герой орденской лентой, недаром нагрудный знак выпускника иногда называли «питонским орденом». Срисованный разработчиком с медали Ушакова, он и выглядел как орден.

Нагрудный знак выпускника Нахимовского училища.

В начале двухтысячных годов стали появляться различные медали Нахимовского училища. Они не имели статуса государственных наград, но в отличие от государственных были красочно оформлены и вид имели притягательный. Первая из них была приурочена к 60-летию НВМУ, выдавалась исключительно выпускникам училища и имела красивую и правильную надпись на аверсе: «За службу Родине с детства».

Различные виды медалей Нахимовского училища периода 2000-х годов.

Прошли долгие годы после того, как я впервые надел «Питонский знак», но до сих пор он, наравне со знаком об окончании училища Дзержинского, дороже любых медалей, благодарностей, грамот и званий. Я ношу его не только на форме: уменьшенная копия значка об окончании Нахимовского училища красуется на лацкане моего костюма, на воротнике летнего пиджака прикреплена, сделанная специально на заказ, золотая фигурная буквочка «Н», символизирующая принадлежность к «питонскому братству».

Итак, побыв немного дома с родителями, приведя форму в порядок, я отправился на встречу с друзьями. Сейчас трудно вспомнить точно, как развивались события того вечера: собрались на «Горьковской», большинство в форме, кто-то «по гражданке», прошли парком мимо памятника «Стерегущему», повернули к Заячьему острову, вдоль канала – слева Петропавловская крепость, справа Артиллерийский музей. Там пофоткались.

Леня Суриков и Андрей Сафроняк у входа в Артиллерийский музей. Вечер 27 июня 1987 года.

В то время и в том возрасте мы еще не употребляли спиртные напитки, а если кто и употреблял, то делал это весьма умеренно. Нам было просто хорошо и весело друг с другом и это веселье не нуждалось в стимулировании водкой. Да и купить спиртное тогда было не так-то просто. Правда у кого-то было пиво, но что касается меня, я даже не смотрел в его сторону. Это сейчас мы обросли историями, в которых все случившиеся приключения, от уморительно смешных до трагически закончившихся, происходили под воздействием алкогольных паров. Одно время я даже подумывал написать отдельную книгу таких приключений, может и напишу.

Костя Рыбалка и Леша Новожилов у Артиллерийского музея.

Так и гуляли по городу «на сухую», дурачились, что-то вспоминали, делились планами на будущее. Несколько человек пришли со своими девушками. Стыдно признаться, но у меня тогда девушки не было. Я вообще был, что называется, не «ходок». Моя первая девушка стала моей женой и долгие годы так и оставалась первой и единственной. Время и бытовая рутина стерли чувства и через пятнадцать лет мы разошлись. Долгое время я оставался один, накопил знания и опыт, осознал ошибки. Слава Богу, давшему мне еще один шанс в виде второго брака. Теперь я женат на прекрасном, умном, терпеливом, горячо мною любимом создании по имени Наташа. С моей стороны это точно последняя попытка.

Наташа Пархоменко, 2010 год.

А в то время я даже с некоторой завистью и искренним недоумением посматривал на ребят запросто заговаривающим с незнакомыми девушками, назначающим им свидания, ну и все такое. Были у нас свои ловеласы: Мацик, Кот, Новик. Впрочем, тот же Кот через год женился и вот уже более двадцати лет является любящим мужем и примерным отцом. Вообще в этих вопросах уровень моей осведомленности крайне невысок, да и тема щекотливая – пишешь вроде бы о событиях давно минувших дней, но в свете временных изменений, вдруг чей-то моральный облик окажется скомпрометированным. Хотя с моей точки зрения – это полная ерунда. Вот Новик гуляет со своей барышней вечером выпускного дня. Оба довольны и счастливы, как и должно быть всегда, если ты правильно выстроил свою жизнь, с учетом того, что это строение не мешает другим. Как там, у Омара Хайяма:

От стрел, что мечет смерть, нам не найти щита:

И с нищим, и с царем она равно крута.

Чтоб с наслажденьем жить, живи для наслажденья,

Все прочее – поверь! – одна лишь суета.

Володя Клименко со своей девушкой после окончания Нахимовского училища.

Слева в кадре Андрей Сафроняк, 27 июня 1987 года.

Пожалуй, это хороший повод немного рассказать о Вове Клименко (кличка Новик). Выше среднего роста, худощавый, а потому подтянутый Вова, был образцом спокойствия. Это проявлялось во всем: в манере разговаривать, растягивая слова, в плавных движениях, жестах, даже в скорости ответа на задаваемые вопросы. Я, поначалу, вообще думал, что он «тормознутый», но потом понял, что это такая особая манера поведения. Новик опускал заделанную «утюгом» бескозырку на самые брови, к переносице, и чтобы она не свалилась, ему приходилось все время задирать голову вверх. Так и ходил с вздернутым подбородком, смотря на всех сверху вниз.

Насколько мне помниться, спортом Вова не слишком увлекался, хотя все необходимые зачеты по физической подготовке сдавал успешно. Наиболее тесно контактировал с Димой Мацепуро, Костей Рыбалка, Витей Подчиненковым. Любил «побренчать» на гитаре, но, на мой взгляд, делал это неважно, а уж когда запевал под собственный аккомпанемент, слушали его только из вежливости. Впрочем, Володю это мало смущало. К счастью, пел он редко, но как он попал в училищный хор, уму непостижимо?

Все это никак не портило Новика, а даже придавало ему определенный шарм и некоторую таинственность. Когда он смотрел своим сверху вниз взглядом, с едва заметной усмешкой на губах, создавалось впечатление, что он знает про тебя что-то такое, что тебе не хотелось бы обнародовать.

Вова Клименко (фото из выпускного альбома), 1987 год.

Вова Клименко и Костя Рыбалка в кафе на 20-летии выпуска из ЛНВМУ, июнь 2007 год.

После окончания Нахимовского училища В.Клименко был распределен во ВВМУПП имени Ленинского Комсомола. Сам он родом из Мурманска и после выпуска из «Ленкома» удачно распределился на Север, где и служил до 2010 года. Мы встречались с ним несколько раз в 1 Центральном Научно-Исследовательском Институте кораблестроения МО РФ, где в последние годы служу я в отделе физических полей. Вова был в умопомрачительном кожаном пальто до пят, а,ля Жан-Поль Бельмондо. Он приезжал к «вооруженцам», деловой, вечно куда-то метущийся, то диссертация, то вопросы службы. Несмотря на его занятость, мне удалось один раз затащить его к себе в отдел, где мы даже выпили маленькую коньячка, под шоколадку и задушевный разговор. Прощаясь, я подарил ему брошюрку своих стихов и песен.

Я не помню, чтобы Володя принимал участие в мероприятиях посвященных 60-летию и 65-летию Нахимовского училища, приезжал на годовщину смерти С.Дмитриева, но на двадцатилетии нашего выпуска он был точно. С какой-то длиннющей цепью и крестом непонятного металла на груди, Новик радовался встрече с друзьями детства.

На 20-летии нашего выпуска. Вова Клименко переписывает телефоны однокашников в компании Л.Сурикова, меня и А.Сафроняка, лето 2007 года.

Уже после моей окончательной редакции этой монографии, в сентябре 2011 года, Вова вновь появился в 1 ЦНИИ. Мы пообщались и я, рассказав ему о проекте, связанном с изданием книги к 25-летию выпуска, попросил написать немного о себе, для включения в рукопись. Новик воспринял это слишком буквально и накатал прямо таки служебную справку. Не беру на себя смелость корректировать ее и привожу полностью с незначительными сокращениями: 1992 г. – командир БЧ-3 АПЛ пр. 949; с 1992 г. по 1993 г. брак с Ивановой Любовью Николаевной; с 1993 г. по 1996 г. стоял на ремонте в Северодвинске, в этот же период заключил второй брак с Кожевиной Ириной Ивановной (женат по настоящее время); 1996 г. – 1997 г. учеба во ВСОК ВМФ (факультет командиров АПЛ); 1997 г. – 2000 г. помощник СПК «Киров», АПЛ пр. 949, 971 РТМК; 2000 г. – 2003 г. заместитель начальника отдела ГЦМП (г. Северодвинск); 2003 г. – 2005 г. учеба в ВМА имени Кузницова; 2005 г. – 2009 г. заместитель начальника отдела ГЦМП (г. Северодвинск); 2010 г. по настоящее время – начальник испытательной базы Владимировская Ладожского озера, куда настойчиво и приглашал меня на рыбалку.

Оставляю будущего Володю в покое, а тот, прошлый, идет в обнимку со своей девушкой теплым вечером 27 июня 1987 года в компании однокашников по училищу, неторопливо приближаясь к Дворцовому мосту. Я уже и не помню каким образом, по предварительному ли сговору или по случайности, но довольно большая масса выпускников ЛНВМУ в районе восьми – девяти часов вечера собралась на Дворцовой площади. Кто-то высказал мысль, что надо бы устроить торжественное прохождение, «последний парад». Идея была принята на «Ура». Началась подготовка.

Выпускалось три роты, в роте, в среднем, по сто десять человек. На Дворцовой собралось (без девушек и друзей со стороны) треть. Половина пришедших не пожелала принимать участие в «потешном» параде. Но человек пятьдесят все же построились и по маршруту, которым шли осенью предыдущего года под сводный оркестр, вновь застучали подошвы форменных ботинок. «Счет! И-и-и… раз!!» подбородки вскинулись вверх, и голова резко повернулась направо. Мы прошли строевым шагом всю дистанцию парадного расчета, как бы прощаясь с Нахимовским училищем, большинство с парадами, многие с Ленинградом и абсолютно все со своим детством, и со смехом рассыпались в разные стороны. Вот это и было последним прохождением нашего выпуска (я обещал рассказать о нем ранее), нашим третьим парадом, о котором знали только мы и очень близкие нам люди.

Побродив еще по улицам родного города и сфотографировавшись на память, мы стали прощаться. Прощались уже не на определенный срок, не до какой-то даты, прощались, понимая, что может быть уже никогда не увидимся. Прощались весело, но всем было грустно.

Я сел в метро на Канале Грибоедова, доехал по «синей» ветке до тогдашней конечной «Удельной», вышел и пересел на трамвай. Было около 23 часов, трамвай неторопливо вез меня домой. Я сидел, прижавшись лбом к еще теплому, но уже начинающему остывать от вечерней прохлады стеклу, и прокручивал в голове события сегодняшнего дня, а заодно и двух последних лет. В какой-то момент я поймал себя на том, что автоматически смахнул невольно навернувшуюся слезу. Я никому об этой слезе не рассказывал, может разве Димке Семенову. Тогда мне было стыдно, что я расплакался, как девчонка. Сейчас я ею горжусь – это была самая, что ни на есть настоящая скупая мужская слеза.

Последнее фото 43-го класса. Вечер 27 июня 1987 года.

Через месяц я уже прибыл в распоряжение начальника ВВМИоЛУ имени Ф.Э.Дзержинского. А еще через тридцать дней принял уже самую настоящую воинскую присягу. Было мне тогда шестнадцать лет.

После принятия присяги в Дзержинке. Леша Поляков, Дима Семенов и я, сентябрь 1987 года.

Вместо эпилога

Вот и все. Нахимовцы 43-го класса стали курсантами высших училищ, многие закончили и офицерами разных рангов разъехались по местам службы, кто-то уволился и благодаря новому общественному строю ушел в коммерцию, кто-то без всякого бизнеса «пашет» за копейки на обновленную Россию. Все, что знал об этом – написал.

Время, случай и возможности расставили нас по социальной лестнице в соответствии с тем, что было предначертано. Конечно, все мы считаем, что достигли (или не достигли) всего сами, но я лично, будучи фаталистом, думаю: это не совсем так. «Любое событие неизбежно, иначе оно бы не произошло». Единственно, что действительно подвластно лишь нашей воле – это чувства, которые мы испытываем, наши симпатии и антипатии. Случай может свести нас с кем угодно, но он не навяжет нам друга, не подарит любовь, не заставит уважать.

Тем радостнее, что спустя двадцать лет после окончания училища, питоны 43-го класса, разбросанные по всему бывшему Союзу, откликнулись на предложение собраться выпуском и почти в семидесяти процентном составе собрались у стен родного училища.

Начальная фаза сбора выпускников в июне 2007 года.

Из двадцати пока прибывших человек четвертой роты – половина 43-й класс.

Из 114-ти выпускников четвертой роты на двадцатилетие прибыло 70 – 75 человек, из них около двадцати – 43-й класс. С учетом того, что некоторые прибывали из других городов и даже других государств – редкое единодушие. Те, кто не смог приехать, связывались по Интернету или звонили по телефону. Мне, например, дважды отзвонился Коля Мамонтов, сначала просил приютить его на время сбора нахимовцев, потом поздравлял и долго извинялся, кляня обстоятельства, не позволившие ему выехать из Севастополя (уже писал).

Первое, что мы сделали, когда рота окончательно разбилась повзводно, а наш класс временно, перед основным застольем, «осел» в пивном ресторанчике – это выписали телефоны каждого на длинный лист и сфотографировали его.

Телефоны (список не полный) нахимовцев 43-го класса на июнь 2007 года.

Это был наш первый «большой сбор». Я много слышал потом, мол, чаще надо собираться! Да вся прелесть таких встреч и состоит в том, что они редки. Двадцать лет конечно многовато, а пять – в самый раз. Надеюсь, учтя весь опыт организации двадцатилетия выпуска, на юбилейный четвертьвековой сбор откликнется еще большее количество выпускников. Хотелось, чтобы Дима Мацепуро, взяв в руки гитару, затянул, как в середине 80-х годов нашу старую нахимовскую песню (текст приводится в оригинальном варианте, хотел подправить хотя бы рифмы, но без разрешения автора делать это не корректно, а кто он – не известно).

Гимн Питонов.

Настанет час, когда июньским теплым днем,

Последний раз по плацу строем мы пройдем,

Последний раз увидим блеск печальных глаз,

Последний раз, последний раз.

Огнем зажжется знак питонский на груди,

Нам не забыть в системе прожитые дни,

Но жизнь идет, вдаль уплывает кораблем,

Прощай мой друг со странным именем Питон.

Припев:

Забудем невзгоды, обиды простим,

Пусть дружба сияет тебе, как маяк.

Хоть праздник сегодня мы все же грустим,

Ведь нас провожает училища флаг.

Ты этот знак по жизни с честью пронеси,

И не забудь друзей на свадьбу пригласить,

А если вдруг тебя ударит в спину жизнь,

Ты на плечо питона – брата обопрись.

Пусть эта песня прозвучит еще сильней

В подводных крылья океанских кораблей,

И в пенном следе уплывающих торпед,

И в грозном реве баллистических ракет.

Нальем вина, чтоб зельем с сердца смыть печаль,

Ведь завтра мы покинем первый свой причал.

Так выпьем же за наш питонский дружный класс,

Последний раз, последний раз.

Припев:

В этой книге нет ни одной фотографии Нахимовского училища. Это не «прохлоп» автора, все так и задумано.

Обложку практически каждого из произведений о НВМУ украшает фасад главного корпуса, красиво, конечно, но слишком приелось. Я, признаюсь честно, тоже выбирал из нескольких десятков фотографий Нахимовского, но к однозначному мнению не пришел, да и как выбрать среди такой красоты что-то наиболее подходящее? Наверху несколько фотографий – судите сами. Потому разместил на обложке фото слияния реки Невы и Большой Невки, чуть влево стоит легендарный крейсер «Аврора», а напротив одно из красивейших зданий Санкт-Петербурга - Петрограда - Ленинграда - Санкт-Петербурга – НАХИМОВСКОЕ УЧИЛИЩЕ. Там по-прежнему учится мой сын, он перешел на пятый курс. И я еще не раз туда вернусь!

Фото из выпускного альбома. 43 класс 39 выпуска ЛНВМУ, 1987 гою.