Не по Сеньке шапка...

Глава 1. Влип.

Михей орал. Нет, не так. Михей ОРАЛ. Так, что у меня в ушах закладывало, а в голове, кажется, начала пульсировать какая-то жилка, о существовании которой я раньше даже не подозревал. Он орал так, будто его не просто какая-нибудь бешеная оса укусила за задницу, а целый рой ос, предварительно договорившись с пчелиным ульем, устроил там себе зимовье, и усердно напоминали о себе. Слюна летела мне в лицо. Горячая. Липкая. Противная. Я стоял и думал: отвернуться или хоть бы глаза закрыть, что ли? Вот только закрыть глаза значило показать слабость, а показывать слабость перед Михеем было нельзя. Тем более что он был, конечно, не прав, но осадочек, как говорится, остался.

— Выпороть! — орал Михей, и его палец-сарделька вколачивался в мою грудь с регулярностью кузнечного молота. — Выгнать из деревни к чертям собачьим! Джунджурик ему отрубить, нахрен!

Я поморщился. Не от страха — от слова «джунджурик». Это ж надо такое придумать. У нас в деревне так только совсем уж древние старухи выражались, которые ещё при прадедах родились. А Михей — мужик вроде бы ещё не старый, а туда же. Звучит как название заморской зверюшки. Или как болезнь. «У меня, знаете ли, давеча джунджурика приключилась». Я чуть не заржал в голос, но вовремя сдержался — Михей был уже на взводе, и лишний раз его злить не стоило. Его палец снова вонзился в меня, как тупое долото, и я отступил ещё на полшага. Скоро упрусь задницей в стену, и тогда этот хмырь меня окончательно пригвоздит, как лягушку к доске.

Я перевёл взгляд на старосту. Еремей сидел за своим столом и выглядел так, будто его только что на спор заставили выпить кружку кислого молока. Он морщился, ёрзал на стуле и явно мечтал оказаться где-нибудь подальше отсюда. Например, на рыбалке. Или в соседней деревне. Или вообще в другом королевстве. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но получился только какой-то жалкий писк, который тут же потонул в новом залпе Михеева ора.

— Погоди, Михей... — проблеял он.

— А вот и хрен вам! Не погожу! — рявкнул Михей и развернулся к нему всем корпусом. — Ты мне, староста, скажи — что с этим поганцем делать?! Он за моей Нюркой подглядывал! У купальни! Она теперь опозорена! Кто её замуж возьмёт, а?!

Я чуть не поперхнулся. Замуж? Нюрку? Замуж. Ну-ну. Кто ж её возьмёт-то, если она одна целую телегу заменить может? Тут не жених нужен, а целый полк. Я представил эту картину и снова чуть не заржал. Но вовремя прикусил язык. В голове крутилось: «Сенька, молчи, Сенька, не лезь, оно тебе надо?». Но язык мой — враг мой, причём враг, который , как и ожидаемо, всегда готов напасть первым.

— Да не подглядывал я! — сказал я в третий раз. — На хрена мне твоя Нюрка сдалась?

Михей на секунду замер. Палец дрогнул. Дыхание сбилось. В избе повисла звонкая тишина, какая бывает перед дракой. Я видел, как его лицо медленно меняет цвет — с красного на свекольный, а потом почти в синий. Еремей перестал изображать статую и уставился на меня с таким видом, будто я только что голой задницей на угли сел.

— Чё-ё-ё? — выдохнул Михей, медленно наливаясь кровью. — Это ты кому сейчас?..

Я прикусил язык. Но было поздно. Слово — не воробей, вылетит — джунджурик отрубят. Вот же блин, прицепилось всё-таки... Я стоял и понимал, что сейчас начнётся. Михей сжал свои кулачищи так, что костяшки побелели. Еремей, кажется, перестал дышать. А я вдруг подумал, что если б у меня был выбор — стоять тут или вне очереди чистить свинарник, я бы выбрал свинарник. Там хоть не орут, ну разве что только свиньи.

Михей уже набрал воздуха для нового ора, но тут дверь скрипнула. Я не успел повернуть голову, как в избу влетела мамка. Не вошла — именно влетела, как ураган, который случайно зацепил по дороге чью-то крышу. Руки в боки, глаза горят, челюсть стиснута, а сама наклонена вперёд, как таран. Она обвела взглядом избу — Михея с его всё ещё поднятым кулаком, Еремея, который уже почти спрятался под стол, и меня, прижатого к стене. Тишина повисла такая, что я слышал, как у меня в животе бурчит от голода. Завтрака-то нормального не было, а день уже катился к обеду.

Михей, как самый смелый, решил, что молчание затянулось и ткнув в меня пальцем, набрал воздуха и открыл рот:

— Этот... этот щенок!..

— Заткнись, — сказала мамка, не поворачивая головы.

Михей поперхнулся. Буквально. Я прям увидел, как его кадык дёрнулся, а глазки забегали. Он явно не привык, чтоб ему так отвечали, да ещё при всех. Он стоял, хлопал ртом, и вид у него был, как у рыбы, которую выбросили на берег.

— Чего-о-о? — протянул он.

— А того! Я не у тебя спрашиваю, — мамка по-прежнему не смотрела на него. Она повернулась к Еремею. — Староста. Докладывай.

Еремей нервно зачесал шею. Я слышал этот звук — шурх-шурх-шурх — его ногти скребли по щетине, как мыши за стенами. Он переводил взгляд с мамки на Михея и обратно, прикидывая, кто из них сейчас для него опаснее. По всему выходило, что мамка. Михей-то просто орёт, а мамка — она, если разозлится, может и за кочергу схватиться. Или за сковородку. Или за что похуже.

— Ну... это... — начал он, заикаясь. — Михей, значит, обвиняет твоего Сеньку... в том... ну...

Он осёкся. Мамка сверлила его взглядом, не мигая.

— В чём? — спросила она ледяным тоном.

— В том, что он подглядывал за Нюркой... за дочкой Михеевой... у купальни, — выпалил Еремей и тут же вжался в стул, будто ожидал, что его сейчас ударят.

Мамка слушала. Не перебивала. И это было страшнее, чем если бы она орала. Она смотрела на Еремея и молчала, и под этим молчанием староста съёживался всё сильнее. Потом перевела взгляд на Михея. Михей набычился, выпятил грудь и уже открыл рот, чтобы снова завести свою шарманку. Мамка подняла руку. Всего один жест — и Михей осёкся, как будто ему в рот кляп вставили. Я даже немного зауважал мамку в этот момент.

А потом она посмотрела в окно. За окном, на лавочке, сидела Нюрка. Она в дом не полезла — видимо, побоялась, что вместе с ней мы там не поместимся. Ждала снаружи. Жевала что-то. Кажется, пирожок. Или два. Или три. С такого расстояния было не разобрать, но щёки её ходили ходуном методично и неустанно. Сидела такая вся из себя оскорблённая невинность, только крошки летели.

Я смотрел на неё и думал: ну вот как, как можно было решить, что я за ней подглядывал? У нас в деревне полно симпатичных девок. Та же Манька с мельницы — статная, коса до пояса, идёт с коромыслом, улыбнётся — и у меня под ложечкой сосёт, ну или как там называется. Или Катька-рыжая, что смотрит всегда с каким-то вызовом, от которого коленки слабеют. Да даже дочка кузнеца — конопатая, как перепелиное яйцо, но зато весёлая. А эта... Нюрка... Да её, прости господи, шестеро мужиков не обхватят. И ладно бы если я про грудь, так нет - я про всё остальное. Она ж в дверь боком проходит. Отъела задницу так, что скоро одна телегу с сеном таскать будет. Впрягут её — и поехали, шестерых лошадей заменит.

Я, кажется, ухмыльнулся. Просто представил эту картину — и ухмыльнулся.

— Ты чего лыбишься?! — вдруг рявкнул Михей.

Я вздрогнул. Ухмылка сползла с лица, как будто её и не было.

— Ничего, — буркнул я.

Но Михей уже завёлся снова. Его палец опять устремился ко мне и на этот раз попал прямо в солнечное сплетение. Я аж охнул.

— Девку мою опозорил! — заорал он. — Молодую! А он тут скалится, как конь на выгоне! Да я тебя сейчас...

— Заткнись, — уже громче сказала мамка.

И Михей заткнулся. Опять. Я уже начинал думать, что у мамки есть какая-то магическая сила — может, слова особые знает? Может, её бабка научила? Но нет — просто характер. Характер у мамки был такой, что даже Михей, который кулаком быка свалить может, перед ней пасовал.

Мамка наконец отвернулась от окна. Перевела взгляд на Михея, потом на меня, потом снова на Михея. И в глазах у неё было что-то такое, от чего у меня внутри всё сжалось. Что-то среднее между «я вам сейчас устрою» и «господи, за что мне это всё».

— Ну, — сказала она. — Я ему сейчас покажу.

И тут я заметил, как её рука тянется к углу, где стояла хворостина. Еремей, видать, держал её там для антуража, а может, специально для таких случаев. Мамка схватила хворостину и развернулась ко мне. В глазах у неё горел тот самый огонь, который я знал с детства. Огонь демонстрации. Она не злилась — она наказывала за дело. Но хворостина от этого мягче не становилась.

Я открыл рот, чтобы возразить, но не успел. Хворостина уже свистнула в воздухе.

ХЛОБЫСЬ!

Удар пришёлся ровно пониже спины. Я подпрыгнул на месте и взвыл. Не столько от боли — хотя было больно, чего уж там, — сколько от неожиданности. Хворостина была гибкая, свежая, ещё даже кажется пахла берёзовым соком, и каждый удар обжигал, как будто меня стегали не прутом, а раскалённой проволокой.

— Мам, ты чё?! — заорал я, но она уже замахивалась снова.

— А ну пошёл отсюда, паршивец! — рявкнула она.

ХЛОБЫСЬ!

Ещё раз. Я дёрнулся к двери, и мамка погнала меня, как пастух гонит отбившуюся овцу. Мы вылетели на крыльцо, и тут началось представление. Деревня у нас не то чтобы большая, но народу в этот час было достаточно. Бабки у колодца, мужики, возвращающиеся с полей, дети, что носились между домами. И все они стали свидетелями моего позора.

— Вот он! — заорала мамка на всю улицу. — Полюбуйтесь, люди добрые! Герой-развратник!

Я пробежал мимо колодца, где бабка Федотья как раз набирала воду. Она выпрямилась, приставила ладонь к глазам и уставилась на нас. Мамка тут же добавила громкости:

— За девками подглядывает, а мамке потом красней перед всем честным народом!

Бабка Федотья покачала головой и что-то пробормотала себе под нос. Я хотел крикнуть ей, что я вообще ни при чём, но хворостина снова прилетела, и я только взвыл. Мы миновали кузницу. Кузнец, здоровенный мужик с чёрным от копоти лицом, отложил молот и заржал. Прямо в голос.

— Чё, Сенька, попался? — крикнул он.

— Да пошёл ты! — огрызнулся я, но тут же получил ещё один удар и прибавил ходу.

Мамка гнала меня через всю деревню. Мимо дома мельника, где Степан высунулся из окна и только присвистнул. Мимо трактира, где на крыльце стояли двое работяг и с интересом наблюдали за процессией. Мимо тётки Марфы, что вечно судачила у забора и теперь, раскрыв рот, провожала нас взглядом, явно запоминая каждую деталь для вечерних сплетен. И мамка не умолкала ни на секунду.

— Вот тебе! Вот так! — приговаривала она, и хворостина свистела в воздухе с методичностью хорошо отлаженного механизма. — Будешь знать, как за девками подглядывать! Будешь знать, как мать позорить!

— Мам, ну мы ж уже отбежали! — взмолился я, когда мы поравнялись с околицей. — Никто не видит уже!

ХЛОБЫСЬ!

— Ай! Ну мам!

— Я тебе покажу «никто не видит»!

Она гнала меня до самого дома. Я уже не бежал — я летел. Задница горела так, будто в костёр сел. Глаза слезились. Я хватал воздух ртом, потому что дышать ровно уже не получалось. В боку кололо.

Только у калитки мамка наконец остановилась. Хворостина ещё раз взвизгнула в воздухе, но уже для вида, и улетела в крапиву. Мы стояли молча. Я пытался отдышаться. Мамка тоже дышала тяжело. Потом она как-то обмякла, плечи её опустились. Подошла ко мне, обняла за плечи и прижала к себе. От неё пахло дымом и травами. Родной запах. Я уткнулся носом в её плечо и стоял так, не шевелясь.

— Дурацкий ты мой герой-любовник, — сказала мамка тихо, и в голосе её не было злости. Только усталость. — Если б я тебя сейчас не отхлестала, Михей бы тебе не просто задницу надрал. Он бы тебе, дураку, чего похуже придумал. А так — отделался горящей жопой.

Я молчал. Она была права. Михей бы не успокоился. Он бы до ночи орал у старосты, а потом бы ещё и мужиков собрал. А так — спектакль. Показательная порка. Все видели, что меня наказали. Михей доволен, соседи довольны, все довольны. Кроме моей задницы.

Мамка отпустила меня, заглянула в лицо. Глаза у неё были серьёзные, тёмные, как грозовая туча перед дождём. Она взяла меня за плечи и развернула к себе.

— А теперь рассказывай, — сказала она. — Что там на самом деле произошло. Только честно.

Я вздохнул. Почесал затылок. Потом почесал шею. Потом зачем-то потрогал ухо. Мамка ждала. И под этим взглядом врать было невозможно — она всегда чуяла неправду, как свинья чует трюфели.

— Короче, мам, — начал я, глядя куда-то в сторону, потому что смотреть ей в глаза в этот момент было выше моих сил. — Ты ж помнишь, на прошлой неделе король наш опять дурацкий указ выпустил.

Мамка нахмурилась. Она не любила, когда я начинал издалека. Она любила, когда сразу и по делу. Но тут по делу не получалось.

— Ну тот... Ну про нужду, — пояснил я. — Ну, про то, что справлять нужду теперь можно только в отхожее место. А ежели отхожего места нету, то в кусты. Но не в те, что у дороги, а в те, что далеко-далеко, чтоб ни одна живая душа тебя не увидела. Король сказал — народ обязан исполнять. До ветру сходить и то по закону.

— И? — мамка уже начинала терять терпение.

— И... ну я ж с утра яблок наелся. У бабки Федотьи взял, она их у калитки выставила. Они, видать, плохие были. Или просто слишком много я съел. Ты ж знаешь, я когда голодный, я не считаю. Короче, скрутило меня. Да так скрутило, мам, что я аж вспотел весь. В глазах потемнело, в животе — бунт. Я глядь туда — нет нужника. Глядь сюда — нет нужника. А терпеть уже невозможно, ты ж понимаешь, когда приспичит — тут не до королевских указов.

Мамка едва заметно кивнула. Она понимала. Она вообще много чего понимала, хотя никогда не говорила об этом вслух.

— Короче, рванул я куда глаза глядят, — я уже разговорился и теперь не мог остановиться. — Смотрю — кусты. Густые такие, хорошие, прямо как по заказу. Далеко от дороги, никто не увидит. Я туда прыгнул, штаны долой, и давай... ну, ты понимаешь. Делать своё грязное, чёрное дело.

Я замолчал, пережидая самое стыдное. Мамка не перебивала.

— А там, — я вздохнул, — озеро. Наше озеро. Я ж не знал, что эти кусты прямо к воде выводят. И вот сижу я, никого не трогаю, и тут выходит она.

— Кто? — спросила мамка. Голос у неё был спокойный, но я чувствовал, что за этим спокойствием собирается гроза.

— Нюрка. Дочка Михеева.

Мамка медленно закрыла глаза. Потом открыла. Потом снова закрыла. Я видел, как она про себя считает до десяти. А может, и до двадцати.

— И что она стала делать? — спросила она ледяным тоном.

— Купаться! — выпалил я. — Разделась до рубахи и давай в воду лезть! А я сижу в кустах с голым задом и не знаю, что делать. Вылезать — стыдоба. Не вылезать — она ж меня увидит. И я притих. А она ножкой своей воду пробует. Пальчиком так — тык, тык. И хихикает. Но ты ж понимаешь... она ж... ну... эээ... Большая. Ну, я не выдержал, рассмеялся, а от смеха живот подвёл. И я... В общем, я выдал такого петуха, что она завопила и давай орать, что за ней подглядывают.

Я замолчал. Мамка молчла.

— А я вскочил, штаны кое-как натянул и побежал, — закончил я уже совсем тихо. — И вот сейчас понимаю: не надо было бежать. Надо было просто сидеть и не высовываться. Ну, поорала бы она и ушла. А я побежал, и меня заметили. И началось: ага, бежит — значит, виноват. Логика деревенская, чтоб её.

Я замолчал окончательно. Всё. Признание состоялось. Я чувствовал себя так, будто с души свалился камень размером с стог сена. Мамка смотрела на меня, и в глазах у неё было что-то странное. Она не злилась. Она как будто прикидывала что-то в уме. Перебирала мои слова, как чётки.

— Яблоки, значит, — сказала она наконец.

— Яблоки, — подтвердил я.

— У бабки Федотьи.

— У неё.

— В кустах у озера.

— В них самых.

Мамка вздохнула. Потёрла переносицу. Я видел, как уголок её рта дёрнулся — то ли от злости, то ли от смеха. Она долго молчала, а потом сказала ту самую фразу, которую я, кажется, буду помнить всю оставшуюся жизнь:

— Значит, не герой-любовник ты у меня. Обосравшийся Дон Жуан какой-то.

Я хотел возразить, но осёкся. А что тут возразишь? Всё по делу. Я сидел в кустах с голой задницей, чуть не помер со смеху, а потом бежал через лес, как заяц. Вот и весь "Дон Жуан", кто бы он ни был. Деревенского разлива.

— Ладно, — сказала мамка и поднялась с лавки. — Раз провинился — иди за свиньями убирать, а то Прохор сегодня плох. И чтоб до вечера там всё блестело. Не можешь с девками нормально — может, хоть со свиньями у тебя получится.

Я открыл рот, закрыл, развернулся и пошёл. Спорить было бесполезно. Сам виноват, чё уж. Нечего было те яблоки жрать. И смеяться громко тоже не надо было. И бежать не надо было. Короче, всё мне не надо было, а я всё сделал.

Свинарник встретил меня своим обычным ароматом. Я бы не сказал, что был ему рад, но после того, как меня прилюдно выпороли, а потом еще и назвали обосравшимся Дон Жуаном, запах навоза казался почти успокаивающим.

Почти. Но не совсем.

Местный свинопас — мужик по имени Прохор, но все звали его просто Прошка, а за глаза так и вовсе Пьяный Прошка — сидел на перевёрнутом ведре и выглядел так, будто жизнь его крепко побила, а потом добавила ещё раз, для верности. Глаза у него были мутные, как лужа после дождя.

— А, Сенька, — промычал он. — Пришёл... работу мою отбирать?

— Не боись, Прошка, — сказал я. — Твою работу даже королевским указом не отберёшь.

Он что-то пробормотал в ответ, но я уже не слушал. Я смотрел на его штаны. Что-то с ними было не так. Я пригляделся и понял: Прошка надел штаны задом наперёд. Карманы болтались сзади, хотя должны были быть спереди. Я попытался представить, как он их надевал, и картина вышла такая, что я чуть не заржал.

Я вздохнул, оглядел свинарник и приступил к работе. А работы было много. Свиньи у нас были упитанные, жрали хорошо, и, соответственно, на выходе получалось столько добра, что хоть телегу грузи. Я налегал на лопату, методично сгребал всё в кучи, и постепенно вокруг меня вырастали горы навоза.

В этом однообразии было что-то успокаивающее. Машешь лопатой, думаешь о своём. И я думал. О том, как глупо всё вышло. О том, что если б я не съел те яблоки, ничего бы не случилось. О том, что если б не побежал, а просто отсиделся, Нюрка бы ушла и никто бы меня не заметил. Но я ж всегда так — сначала делаю, потом думаю. Хотя нет, вру. Я даже не думаю потом. Я просто делаю, а потом удивляюсь, почему всё пошло наперекосяк. Это у меня с детства. Мамка говорит — в отца. Я отца почти не помню, он в армию ушёл и пропал, но мамка говорит, что характер у меня его. Такой же дурной.

Куча под моей лопатой росла и росла, и в какой-то момент я заметил, что она уже напоминает что-то. Снеговика. Только не из снега, а из навоза. Я улыбнулся сам себе. Дерьмовик. Памятник моей глупости.

— Сенька! — донёсся до меня Прошкин голос. — Ты чё там размечтался? Ты чё, снеговика лепишь?

Я посмотрел на кучу. Потом на Прошку. Потом опять на кучу.

- Ага. Снеговик-дерьмовик. - я нервно хихикнул. Ну и денёк.

Вообще, за этими лепёшками даже иногда из города приезжали. Серьёзно. Прикатят на телеге, погрузят и увозят. Я сначала думал — на удобрения. Но наш деревенский учитель — тот, что всё пытался вдолбить мне в голову грамоту, — говорил, что городские делают из свиного навоза какую-то особую штуку для кожаных изделий. Чтобы кожа мягкая была и блестела. Я слушал его и думал: ну какой дурак будет мазать сапоги свиным дерьмом? Они ж вонять будут так, что лошади шарахаться начнут.

Нет, я больше верил мельнику Степану. Он мужик практичный. Он говорит, что никакая это не кожа, а всё проще. Городские контрабанду в навозе прячут. Сверху лепёшку прилепят, а внутри — товар запретный. И собаки, говорит, не находят. Потому что даже самая злая ищейка не сунется в свиное дерьмо по доброй воле. Вот это я понимаю — логика. Народная.

Я закончил работу уже ближе к вечеру. Солнце клонилось к закату, тени стали длинными, а воздух — прохладным. Прошка к тому времени уже спал, уронив голову на грудь и тихонько похрапывая. Я воткнул лопату в землю, отряхнул руки и выглянул из свинарника. По деревне ползли сумерки. И где-то там, среди этих сумерек, мог бродить Михей. Проверять не хотелось. С него станется опять на меня наорать. Или хуже — руки распускать. Мне моя голова ещё дорога.

Решил я идти через лес. Так надёжнее. Напрямик, через рощу, и выйду почти к заднему двору. Никто не увидит. И главное — подальше от озера. Потому что если эта дура опять там купается, а я случайно мимо пойду — всё, второй пытки мне не пережить.

Я накинул на плечо и двинул в сторону леса. Там было прохладно и пахло прелой листвой. После свинарника это было почти блаженство. Почти. Тропинка петляла между деревьями, и я шагал по ней почти на ощупь. Я, конечно, знал эту тропинку как свои пять пальцев. Подождите. Пять? Или всё-таки десять? Я остановился и задумался. Пальцев на руках десять. А на ногах ещё десять. Значит, всего двадцать. Так, может, говорить надо «знаю как свои двадцать пальцев»? Нет, как-то не звучит. Я потряс головой, отгоняя дурацкие мысли.

И в этот самый момент, когда я пытался решить эту сложнейшую математическую задачу, моя нога зацепилась за что-то твёрдое. Я полетел вперёд, как мешок с картошкой, который неудачно бросили в погреб. Прокатился по мокрой траве, ободрал руки, локти, колени и, кажется, ещё что-то, о чём я пока не хотел думать. Полежал немного, ругаясь сквозь зубы на всё подряд — на коряги, на Михея, на Нюрку, на королевские указы, на яблоки, на свою глупость.

— Да что ж за день-то такой, — прошептал я в пустоту.

Пустота мне не ответила, но зато я нащупал рукой то, обо что споткнулся. Что-то твёрдое. Холодное. Металлическое. Я подтянул находку к себе. В темноте было не разобрать. На ощупь — округлое что-то. С выступами, с бугорками. Тяжёленькое. Может подкова, а может, кто-то безделушку-сувенир с ярмарки потерял? Я ковырнул находку ногтём. Вроде бы грязь. Или ржавчина. Я вздохнул и сунул её за пазуху. Может, продать получится трактирщику. Он любит всякую ерунду на стены вешать.

Я поднялся, отряхнулся и похромал дальше. У мельницы горел фонарь. Мельник Степан как раз зажигал его. Я подошёл поближе к свету, полез за пазуху и достал находку. В свете фонаря штуковина выглядела ещё более жалко. Грязная, помятая, вся в какой-то засохшей дряни. Я кое-как обтёр её рукавом и поднёс ближе к свету. Ну, точно. Обруч с зубцами, как в сказках рисуют. На ярмарках такие выдают за сбитое яблоко. Прикольно. Может, и правда удастся сторговать у Лысого пару медяков.

Я сунул находку обратно за пазуху и потопал в сторону таверны.

Трактирщик Лысый стоял за стойкой и протирал кружку. Это было его любимое занятие — он мог протирать кружки часами, даже если они были абсолютно чистые. Я думаю, это его успокаивало.

В зале было шумно. Местные мужики, работяги с полей, только-только повозвращались и теперь набивали брюхо всем, до чего могли дотянуться. Я пробрался к стойке, увернувшись от чьей-то ручищи, и кивнул Лысому.

— Чего хотел, Сенька? — спросил он, не поднимая глаз.

Вместо ответа я положил на стойку находку. Она звякнула, ударившись о дерево. Лысый перестал тереть кружку и уставился на неё.

— Это чё за хлам? — спросил он, прищурившись.

— Сувенир, — ответил я. — В лесу нашёл. Дай, думаю, тебе занесу. Может, на стену повесишь, для антуража.

Лысый хмыкнул и взял железку в руки. Повертел. Поднёс к свечке. Сощурился. Потом зачем-то попробовал на зуб. Я чуть не заржал. Он что, думает, это золото?

— И чего ты за неё хочешь? — спросил он.

— Ну, — я почесал затылок, — кружку эля, может? Или похлёбки тарелку?

Лысый ещё раз повертел находку, хмыкнул и вдруг полез в подпол. Я услышал, как он там гремит, чертыхается, что-то двигает. Через пару минут вылез обратно с небольшим бочонком. Поставил на стойку. Потом ушёл на кухню и вернулся с котелком. От котелка шёл такой запах, что у меня тут же заурчало в животе.

— Держи, — сказал Лысый и пододвинул ко мне бочонок и котелок.

Я уставился на него. Потом на бочонок. Потом опять на него.

— Чё, серьёзно? — вырвалось у меня.

— Бери, пока добрый, — буркнул Лысый и отвернулся к своим кружкам.

Я спорить не стал. Схватил бочонок под мышку, котелок в обе руки и потопал домой. Вот мамка-то обрадуется. Дом Михея я на всякий случай обошел огородами.

Дома я с гордостью водрузил добычу на стол. Мамка как раз хлопотала на кухне. Увидев бочонок и котелок, она замерла. Сначала посмотрела на еду. Потом на меня. Потом опять на еду. В глазах у неё читалось явное подозрение.

— Это ты где взял? — спросила она.

— В лесу железку нашёл, — отмахнулся я. — Типа короны. Трактирщику сдал. Он расщедрился.

Мамка продолжала сверлить меня взглядом. Потом подошла, заглянула в котелок, понюхала. Вид у неё стал задумчивый.

— Сенька, — сказала она тихо. — Ты хоть понимаешь, что бочонок эля и такой котелок похлёбки стоят с десяток монет? Это два-три дня работы в свинарнике.

Я присвистнул. Десяток. Три дня. Я отдал Лысому железку, которая валялась в грязи, а он мне за это — десять монет. Что-то тут не сходилось. Я сидел и думал об этом весь ужин, и чем дольше думал, тем сильнее меня грыз червячок сомнения. Десять монет за ржавый сувенир? Не бывает так.

Спал я хреново. Ворочался с боку на бок, одеяло скомкал, подушку переворачивал, как блин на сковородке. Мысли, как назойливые мухи, крутились в голове. Если эта штука настоящая, а я её за похлёбку отдал? А если она краденая? А если завтра стража припрётся? Я кое-как забылся только под утро.

Проснулся от того, что наш рыжий петух заорал в полную мощь. Открыл глаза. Зевнул. Повернул голову...

И чуть не грохнулся с лавки.

На маленькой табуретке, аккурат рядом с моей головой, лежала она. Та самая. Грязная, помятая, с налипшей неизвестно чем. Как будто никуда и не девалась. Как будто я её трактирщику не отдавал. Как будто она сама сюда пришла.

— Да ну на хрен, — прошептал я.

Первым делом я позвал мамку. Вернее, попытался.

— Мам! Ма-а-ам!

Тишина. Мамки не было — ни свет ни заря потопала грехи мои отмаливать в церквушку. Я перевёл взгляд обратно на находку. Лежит, сволочь. И от её вида у меня внутри всё холодом обдало. Страшно стало. Реально страшно.

Я медленно, как будто она могла укусить, взял кочергу. Подцепил эту дрянь и швырнул в открытое окно. Она звякнула и улетела в утренний полумрак. Я захлопнул ставни, задвинул засов, перекрестился. Отдышался. И тут до меня дошло: выкинул-то я её на дорогу. Вот идиот. Я выскочил во двор. Облазил всё — и под окном, и у калитки, и в канаву заглянул. Нигде. Как корова языком слизнула. Ну и фиг с ней. Я пожал плечами и зашёл обратно в дом.

Она лежала на столе. Аккуратненько так. Посередине. Как будто я её никуда не выкидывал.

— Да что ж ты такое, — прошептал я и попятился.

Дальше началась паника. Я зачем-то схватил оглоблю, одной рукой открыл печную дверцу и швырнул находку прямо в печь. Железка глухо стукнулась о кирпичи. Затем я захлопнул дверцу - раз. Закрыл засов - два. Нижнюю дверцу печи — три. Поддувало — четыре. Подпёр всё это оглоблей и отошёл, тяжело дыша. Сердце колотилось где-то в горле. Я стоял и ждал. Минуту. Две. Десять. В печи было тихо.

Входная дверь внезапно скрипнула. Я подпрыгнул и приложился макушкой об полку. Кажется из глаз полетели искры.

— Ты чего творишь-то, Сенька? — раздался мамкин голос.

— Я это... дрова... сжигаю, — почему-то промямлил я.

Мамка хмыкнула, отодвинула оглоблю и открыла дверцу печи. Я зажмурился.

— Ну и что ты тут палил? — спросила она. — Тут пусто. Зола одна.

Я открыл глаза. Пусто. Реально пусто. Я чуть не засмеялся от облегчения. Пропала! Сгорела без огня? Испарилась? Да какая разница! Главное — нет её.

Мамка повернулась ко мне, чтобы сказать что-то ещё. И вдруг замерла. Глаза её расширились, рот приоткрылся, и она медленно подняла руку. Палец дрожал. Она показывала куда-то вверх, над моей головой.

Я почувствовал, как внутри всё холодеет. Медленно, нехотя, будто шея заржавела, я поднял голову.

Эта дрянь висела в воздухе. Под потолком. И медленно, плавно опускалась. Прямо на меня. Мы с мамкой стояли как вкопанные и не могли пошевелиться. Мы просто смотрели, как она плывёт вниз. Когда холодный металл коснулся моих волос, я зажмурился. Думал — всё. Сейчас охватит меня бесовское пламя, или падёт чёрное проклятие, или вообще в крысу или жабу превращусь. Но ничего не произошло. Она села на голову, как влитая. Не жглась. Не кусалась. Я поднял руки и попытался её снять. Дёрнул раз, другой. ДАже зачем-то упёрся ногами в пол и потянул изо всех сил. Хрен там. Сидела крепче, чем присосавшийся клещ.

Следующие несколько часов мы с мамкой потратили на безнадёжное, отчаянное сражение. Я тянул. Мамка тянула. Мы тянули вместе. Пытались зацепить. Мама даже разок упёрлась ногами в плечи, как будто репу из грядки выдёргивала. Бесполезно. Эта дрянь сидела на моей голове, как будто её туда гвоздями приколотили. Потом мамка сбегала к соседям и принесла масла — думала, может, скользнёт. Я намазал голову так, что волосы слиплись в жирные сосульки, а по шее текли ручьи. Это было странно. Корона крутилась на голове легко, как колесо на оси. Хоть пальцы под неё подсовывай, хоть всю ладонь. Но стоило потянуть вверх — и всё. Как будто я не железку пытаюсь снять, а собственную голову с плеч оторвать. Больно не было, но ощущение — жуткое.

— Может, ещё раз в печь? — предложил я, но тут же осёкся.

Как я туда с головой полезу то? Мамка только покачала головой. Она не видела, чем это закончилось в прошлый раз. Но мы понимали: печь не поможет. Ничего не поможет. Мы переглянулись, и в мамкиных глазах я прочитал то же, что чувствовал сам: нам страшно. Очень страшно.

А ещё эта чистота. Мамка вдруг сказала, что корона блестит. Я сначала не поверил — как она может блестеть, если я вчера её из грязи выковыривал, как сорняки? Но подошёл к ведру с водой, глянул на своё отражение и обомлел. Она сияла. Ни царапин, ни вмятин, ни следа грязи. Как будто только что из-под молота вышла. Камушки в ней переливались и подмигивали мне из отражения, ловили свет, играли с ним. Я смотрел на себя — уставшего, с всклокоченными волосами, в мятой рубахе — и на эту сияющую дрянь у меня на макушке. Сочетание было такое нелепое, что я бы ухмыльнулся, если б не было так жутко.

К обеду я знатно приуныл. Сидел на лавке, охватив голову руками — ну, насколько это вообще было возможно с короной на макушке, — и смотрел в одну точку на стене. Точка была старая, ещё с прошлой зимы осталась — кажется, я тогда запустил в стену ложкой, когда наглая муха за которой я гонялся меня взбесила. С тех пор точка никуда не делась, и вот теперь я сидел и разглядывал её, потому что других занятий у меня всё равно не было.

Мамка сидела напротив и молчала. Она уже не пыталась мне помочь — просто сидела, сложив руки на коленях, и смотрела на меня. В глазах у неё была такая усталость, которую я видел у неё каждый раз, когда жизнь подкидывала нам очередной сюрприз. А жизнь подкидывала их часто. То батя пропал без вести. То корова сдохла. То крыша потекла. То я что-нибудь натворю. Но такого, как сегодня, ещё не было. Даже мамка, которая повидала всякого, не знала, что делать.

Мысли в моей голове крутились тяжёлые, как жернова. На улицу выйти я теперь не мог. Вообще. Стоит мне показаться на пороге — и всё, конец. Если священник узнает— сразу окропит святой водой и потащит в церковь на изгнание бесов. Если староста — в тюрьму, несмотря на то что он сам меня боится больше, чем я его. А если стражники — то и вовсе на плаху. Этак шутка - она у меня на голове. Как приговор.

Я представил себе эту картину: стражники выламывают дверь, хватают меня, волокут в город, а там — суд, темница, плаха. И мамка стоит на обочине и смотрит, как её единственного сына увозят в цепях. От этой мысли у меня внутри всё сжалось в тугой комок. Мамка-то в чём виновата? Она ж ни сном, ни духом. Это я дурак. Это я в лесу споткнулся не на ту железку. Это я потащил её трактирщику. Это я теперь сижу с этой дрянью на башке, как последний болван.

— Мам, — позвал я тихо.

— Чего? — отозвалась она. Голос у неё был уставший, но уже не испуганный. Скорее, обречённый.

— А что, если это...

Я хотел сказать что-нибудь глупое — вроде «может, само рассосётся» или «может, отвалится к вечеру». Но не успел. Потому что именно в этот момент в дверь постучались. Вернее ПОСТУЧАЛИСЬ. Так, что она задрожала в петлях, а с потолка посыпалась мелкая побелка. Я подпрыгнул на лавке, да так резко, что чуть не свалился на пол. Мамка схватилась за сердце и побледнела ещё сильнее, хотя, казалось бы, дальше уже некуда.

Мы замерли и переглянулись. Может, показалось? Может, это просто соседский мальчишка балуется?

Стук раздался снова. На этот раз ещё громче. Ещё настойчивее. И зычный, командирский голос рявкнул так, что у нас в ушах зазвенело:

— ОТКРОЙТЕ! ИМЕНЕМ ЗАКОНА!

Вот теперь я понял окончательно и бесповоротно: это конец. Пришли. Не знаю, как они узнали — может, трактирщик доложил, может, кто-то из соседей заметил, может, у них там свои способы есть, — но факт остаётся фактом: за мной пришли. И деваться некуда.

Я обречённо посмотрел на мамку. Она стояла у стены — бледная, губы дрожали, в глазах стояли слёзы. Я никогда не видел, чтобы она плакала. Даже когда батя пропал. Даже когда корова сдохла. Даже когда у нас последнюю муку украли. А сейчас — стояла и вот-вот готова была заплакать. И от этого у меня внутри всё перевернулось. Я подошёл к ней, обнял крепко-крепко. От неё пахло травами. Родной запах. Наверное, последний раз чувствую.

— Всё будет хорошо, мам, — соврал я.

Она ничего не ответила, только всхлипнула где-то у моего плеча. Я ещё раз прижал её к себе, глубоко вздохнул — и шагнул к двери. Каждый шаг давался с трудом, будто ноги налились свинцом. Я отодвинул засов. Обречённо открыл дверь.

В дверном проёме, заслоняя собой весь белый свет, стоял он. Здоровенный мужик. Метра, наверное, под два ростом. А может, и все два с половиной. В пластинчатых доспехах, что блестели на солнце так ярко, что я на секунду зажмурился. На поясе — здоровенный меч в ножнах. На плечах — наплечники размером с хорошую сковородку. Лицо суровое, обветренное, с аккуратным шрамом через левую бровь — такие шрамы бывают у тех, кто не раз бывал в бою и не понаслышке знает, с какой стороны у сабли остриё. Он наклонился, пригнулся, шагнул через порог и выпрямился во весь рост, чуть не снеся головой нашу люстру. Люстра — это, конечно, громко сказано. Верёвка с лампой.

В доме сразу стало тесно. Очень тесно. Как будто он занял собой всё свободное пространство, вытеснив воздух и тишину. Тишина, впрочем, и так уже была не та — с улицы доносилось какое-то движение, топот ног, звяканье металла. Я скосил глаза и увидел, что за спиной у здоровяка маячат ещё люди. Много людей. Целая толпа. Но в дом пока зашёл только он. Остальные ждали снаружи, выстроившись в каком-то странном порядке, будто не в деревню приехали, а на парад.

Я ожидал чего угодно. Что он схватит меня за шкирку. Что достанет меч. Что повалит на пол, скрутит руки за спиной, выведет из дома под белы рученьки и бросит в телегу, как мешок с тряпьём. Я уже мысленно попрощался и с мамкой, и с домом, и со свиньями, и даже с Михеем — чтоб ему икалось.

Но то, что он утворил, не укладывалось в голове вообще.

Здоровенный мужик уставился на меня. Точнее, на мою голову. На эту дрянь, что сияла у меня на макушке. И замер. Я видел, как он пытается осмыслить то, что видит перед собой: замурзанный деревенский пацан, в мятой рубахе, с всклокоченными волосами, а на голове — непонятная штука, от которой исходит ровное, спокойное сияние.

Мы стояли так несколько секунд — он смотрел на меня, я смотрел на его шрам.

А потом он вытянулся. По стойке смирно. Да так вытянулся, что макушкой всё-таки задел люстру, и лампа жалобно звякнула, качнувшись на верёвке. Он прижал руку к груди, отдал честь и громким, поставленным голосом гаркнул так, что у меня чуть уши не заложило:

— Здравия желаю, Ваше Величество! Позвольте представиться — командир вашего почётного караула и личной охраны, Гордей!

Я замер. Мамка за моей спиной перестала дышать. Муха, что билась в стекло, и та замолкла. В голове у меня взорвалась маленькая шутиха, и осколки мыслей разлетелись в разные стороны. Ваше Величество? Почётный караул? Личная охрана? Что за бред? Какой я, к чертям собачьим, Величество? Я вчера ещё свиное дерьмо лопатой сгребал и лепил из него дерьмовика. Я тем же утром прятался от Михея и получал хворостиной по заднице. Какое ещё Величество?

— Чё?.. — только и смог выдавить я.

Видимо, здоровяк подумал, что я его не расслышал. Потому что он набрал в грудь побольше воздуха и снова рявкнул. Да так, что на полке зазвенела посуда, а мамка за моей спиной тихо охнула.

— Здравия желаю, Ваше Величество! Командир вашего почётного караула и личной охраны, Гордей!

А потом он вдруг опустил руку и добавил, уже чуть тише, но всё ещё зычно:

— Ваше Величество, разрешите пригласить вашего первого советника?

Советника. Первого советника. У меня. Я стоял и хлопал глазами, пытаясь переварить услышанное. Какой ещё советник? Откуда? Я ж вчера ещё за свиньями убирал. Я не знаю никаких советников. Я вообще не знаю никого важнее нашего старосты, да и тот — тряпка. Я неопределённо мотнул головой. Не то «да», не то «нет», не то «я сейчас в обморок упаду, и вы делайте что хотите».

Гордей, видимо, принял это за согласие. Он шагнул в сторону, освобождая проход.

В дом, аккуратно пригнувшись, вошёл ещё один человек. Полная противоположность Гордею. Высокий, худой, как жердь, с бледным лицом, которое, казалось, не видело солнца уже лет десять. На переносице у него сидели небольшие странные очки — такие стёклышки в тонкой оправе, что поблёскивали на свету и делали его похожим на учёную цаплю. В руках он держал целую кипу бумаг, свитков и каких-то журналов, прижимая их к груди, как драгоценность. Одет был чисто, аккуратно, но без доспехов — в тёмном камзоле, застёгнутом на все пуговицы, и в начищенных до блеска сапогах, на которых не было ни пылинки, хотя на улице только что прошёл дождь.

Он вежливо поклонился — не в пояс, но достаточно почтительно, чтобы я сразу почувствовал себя не в своей тарелке.

— Первый советник королевской канцелярии, Никор. К вашим услугам, Ваше Величество.

Я открыл рот. Закрыл. Снова открыл. Хотел что-то сказать, но из горла вырвался только какой-то нечленораздельный хрип. В голове билась одна мысль: какого хрена здесь творится? Но ответа мне не давал никто. Гордей стоял по стойке смирно и смотрел на меня с выражением суровой преданности, словно я был не деревенским пацаном, а по меньшей мере боевым генералом. Никор смотрел на меня выжидающе, чуть склонив голову набок, и в его глазах читалось спокойное профессиональное любопытство. А мамка за моей спиной дышала так, будто только что пробежала через всю деревню с полными вёдрами.

Честно говоря, мне поплохело. Впервые в жизни мне стало по-настоящему плохо — не от голода и не от усталости, а от того, что реальность вдруг треснула пополам и посыпалась, как разбитый горшок. Я, как какая-то девка, которая увидела паука, начал медленно заваливаться на бок. Ноги подкосились, в глазах потемнело, и сознание поплыло куда-то в сторону, в серую муть.

Слава богу, Гордей оказался достаточно ловким для своих габаритов. Он подхватил меня одной ручищей, как пушинку, и аккуратно усадил, привалив спиной к стенке. А потом начал орать, раздавая приказы — но теперь не на меня, а куда-то в сторону:

— Лекаря! Живо! Травы нюхательные! Отвар укрепляющий! Быстро, не стоим, швабры вы лохматые!

Я пытался было понять причём тут швабры, но тут началось такое, чего я не видел никогда в жизни. В дом набилась целая толпа. Я смотрел на них сквозь мутную пелену и не мог понять, где все эти люди помещались раньше. Они что, под окнами ждали? В сенях прятались? На чердаке сидели? Люди текли в нашу кухоньку, как горох из мешка. Какие-то тётки с корзинами, мужики с флягами, парень с деревянным чемоданчиком, из которого торчали пучки сушёных трав. Все они суетились, что-то делали, куда-то бежали. Мне в лицо тыкали чем-то вонючим — не то полынью, не то ещё какой-то дрянью, от которой нос закладывало напрочь. Кто-то лил мне на голову холодную воду, и я чувствовал, как капли стекают по шее за шиворот. Кто-то совал под нос кружку с горячим отваром, и я машинально сделал пару глотков — горько, зараза, аж скулы свело. Кто-то мазал мне виски чем-то липким и пахучим. Я пытался отбиваться, но руки были ватными и не слушались.

Когда я наконец пришёл в себя, первое, что я увидел — склонившуюся надо мной женщину в тёмном платке. Лицо у неё было доброе, но взгляд... Так смотрят лекари, которые повидали всякого и которых уже ничем не удивишь. Она медленно, методично промакивала мой лоб влажной тряпкой. Прохладная вода стекала по вискам, и это было единственным, что удерживало меня в реальности.

А рядом сидел Никор. Пристроился на табуретке, прямой как жердь, со своими дурацкими очками на носу. Он говорил с мамкой — тихо, спокойно, размеренно, как с ребёнком объясняют, что прививка это не больно.

— ...и дело в том, уважаемая, — говорил он, поправляя очки кончиком пальца, — что артефакт выбрал вашего сына. Это древняя вещь, и она сама определяет, кто достоин её носить. Ваш сын оказался достоин. Теперь он — наш король.

Мамка открыла рот, чтобы что-то возразить. Но Никор просто остановил её, мягко подняв ладонь.

— Это не страшно. Это хорошо. Поверьте, теперь ваша жизнь станет гораздо проще. Вы больше не будете нуждаться. У вас будет всё, что нужно. И у вашего сына тоже.

Я скосил глаза на мамку. Судя по её лицу, она вообще не понимала, как на это реагировать. Она переводила взгляд с Никора на меня, с меня на эту дрянь у меня на голове, с этой дряни на толпу чужих людей, что всё ещё толпилась в нашем доме, как сельди в бочке. И в глазах у неё было одно большое, вселенское непонимание, смешанное с отчаянием и крохотной искоркой надежды.

Никор тем временем повернулся ко мне. Поправил очки и достал из своей кипы какой-то свиток. Развернул его — он был длинный, исписанный мелким почерком, с гербовыми печатями и красными лентами. Положил передо мной на стол, прижал уголки, чтоб не сворачивался.

— Я понимаю, Ваше Величество, вы пока не готовы принять происходящее, — сказал он тем же ровным, спокойным голосом. — Но позвольте мне показать вам документы.

Я посмотрел на свиток. Буквы плясали перед глазами, сливаясь в одну большую серую кляксу. Там были какие-то завитушки, печати, вензеля, подписи. Я смотрел на них и чувствовал, как внутри поднимается истерический смех.

Я виновато усмехнулся.

— Этот фокус не сработает, — пролепетал я.

Никор замер. Поправил очки. Посмотрел на меня. Потом на бумаги. Потом опять на меня. И по его лицу медленно, как рассвет, расползлось понимание. Он всё понял. Понял, что я не просто упрямый деревенский дурак, а ещё и неграмотный. Он обречённо вздохнул. Как вздыхают люди, которые только что осознали, что задача перед ними стоит более сложная, чем они рассчитывали. Снял очки, протёр их платком, снова надел. Потом аккуратно собрал свиток и отложил в сторону.

— Хорошо, — сказал он терпеливо. — Тогда давайте я расскажу всё с самого начала. Слушайте внимательно...

Глава 2. О магах, королях и прочих умниках.

Никор прокашлялся, поправил очки и уже открыл рот, чтобы начать, но я его опередил.

— Погодите, — сказал я, потирая всё ещё гудящую голову. — Прежде чем вы начнёте рассказывать, у меня один вопрос. Вы вообще уверены, что не ошиблись дверью? Может, вам всё-таки нужен какой-нибудь лорд или барон? Я... я ещё только вчера дерьмовика лепил...

Никор замер с открытым ртом. На его лице отразилась глубокая работа мысли, но явно не в том направлении.

— Прошу прощения, — осторожно произнёс он, — что именно вы лепили?

— Дерьмовика, — повторил я уже менее уверенно. — Ну, это... типа снеговика. Только из дерь... из навоза. Снеговик-дерьмовик. Ну, знаете, лепишь ком, потом второй, потом голову... Поняли, нет? Потом вместо носа ему что-нибудь...

Никор не понял. Он перевёл взгляд на мою маму, словно искал перевода. Мамка нахмурилась так, что я сразу осёкся и почувствовал себя полным дебилом, сморозившим какую-то явную чушь.

— Ладно, простите, — буркнул я. — Давайте уже свою легенду.

Никор ещё раз поправил очки и начал.

— Ваше Величество, — вздохнул Никор, — Корона не ошибается. Но чтобы вы поняли, почему она не ошибается, мне придётся начать издалека. Очень издалека.

— Ну, валяйте. Только можно я пока похлёбки поем? - Я потянулся к остаткам в котелке и принялся уплетать прямо из него.

Мамка мгновенно отвесила мне подзатыльник, но тут же испуганно одёрнула руку. Никор сделал вид, что ничего не заметил.

— Итак, — начал он. — Никто не знает, когда и как появилась эта Корона. И кто её изобрёл — тоже никто не знает. Но очень долгие исследования показали, что руку к ней приложил великий и могучий волшебник по имени...

Никор выдержал театральную паузу.

— ...Этот, как его там.

Я перестал жевать.

— Чего? Как вы его назвали?

— Этот, как его там, — терпеливо повторил Никор. — Нет-нет, вы не ослышались. И у хрониста, записывавшего это, не было старческого маразма. Мага действительно так и звали. Причём «как его там» — в одно слово.

— То есть, — я отставил котелок, — вот эта хреновина у меня на голове, — я постучал пальцем по короне, — сделана мужиком, по прозвищу «Эй, этот, как тебя там»?

— Без «эй». Просто Этот, как его там. И это не прозвище. Это официальное имя, записанное во всех документах.

— А чего ж он так странно назвался? Родители у него были с чувством юмора? Или он сам придумал?

— Хороший вопрос, — Никор чуть заметно улыбнулся. — Существует несколько версий.

— О, а давайте все, — я устроился поудобнее. — Обожаю такие истории.

— Первая версия связана с магией имён, — начал Никор. — В те времена считалось, что если узнать истинное имя мага, можно было навлечь на него проклятие или подчинить волю. Поэтому маги часто скрывали свои настоящие имена за псевдонимами.

— Ну, это я понимаю, — кивнул я. — У нас в деревне, когда проверяющие приезжают, Прошка, наш свинопас, тоже чужим именем называется. Чтоб долги не нашли.

Никор прищурился и зачем-то сделал пометку в своем блокноте.

Я осёкся. Вот же ж блин. Сдал Прошку с потрохами. А если его теперь арестуют? Он же, считай, единственный свинопас на всю округу. Если Прошку заметут, кто будет за свиньями убирать? Правильно. Я. Потому что мамка мне этого не простит. Она скажет: «Раз ты его сдал, то, будь добр, ты и отрабатывай». И я снова окажусь в свинарнике. Только теперь не в наказание, а на постоянной основе. Без выходных. Без продыху. До конца жизни.

Я представил себе эту картину: Прошку уводят стражники, он оборачивается и кричит мне: «Сенька, ты предатель!», а я уже стою с лопатой в окружении свиней, которые смотрят на меня с немым укором.

— Давайте дальше, — быстро проговорил я. — Просто рассказывайте дальше. Про мага, который Этот, как его тама...

Никор посмотрел на меня, как мне показалось, с легкой ухмылкой.

— Допустим. В общем, никто не подошёл к вопросу маскировки так изящно, как Этот, как его там. Представьте: злобный колдун вызывает демона и приказывает: «Порази великого мага Этого, как его там!». Как вы думаете, что сделает демон?

— Ну... не знаю... Переспросит? — почесал я шею, - А может решит, что вызывающий пьян, и уйдёт обратно.

— Именно. Имя оказалось идеальной защитой.

— Ну да. Ловко, — признал я. — А вторая версия?

— По другой версии маг был шутником. И когда хронист спросил, как записать его имя для потомков, маг ответил: «Запиши меня как Этого». Хронист уточнил: «Этого... кого?». А маг сказал: «Нет, так и пиши — Этого. А фамилию — Как его там».

— И что это ваш хорист даже не усомнился, так и записал? — заинтересовался я.

— Вот именно. Так и записал. А что ему оставалось? Маг, который может легко, поигрывая молниями, удалить тебя из генофонда?.. Я бы тоже записал наверняка.

— Вот это мужик! — я хлопнул по столу. — Не то что наши короли — указы про нужду в кустах выпускают, а потом честных людей обвиняют в... То есть... Этот бы, наверное, указ выпустил, чтобы все люди... эээ.... ну... В общем придумал бы что-то.

Никор глубоко вздохнул и не дожидаясь продолжил:

— Третья версия ссылается на то, что у мага было настолько невыговариваемое имя, что никто не мог его произнести. Что-то вроде Кхтх'рззгл'бффр'нг'льюи'тх. С двенадцатью апострофами. И, после многократных попыток правильно произнести его имя, кто-то в сердцах сказал: «Короче, этого... как его там!». И прижилось.

— Да уж, — присвистнул я. — С таким-то именем... Слушайте, а может, он не скрывался вовсе, а просто устал ждать, пока его представят? Я бы на его месте тоже попросил: «Зовите меня Эй, этот, как там тебя». Чтоб время не терять.

Я попытался повторить имя вслух. Вышло что-то вроде «Кхт-тру-зглык». Никор поморщился. Гордей за моей спиной подозрительно закашлялся. Кажется я ляпнул что-то неприличное.

— Ладно, — признал я. — Действительно не выговариваемое. А еще версии есть?

— Есть, — Никор вздохнул. — Некоторые исследователи полагают, что маг страдал старческим склерозом. И он попросту забыл своё имя и честно отвечал: «Я... ну, этот... как его там...». А все вокруг думали, что это глубокий философский концепт.

— А почему он не мог записать куда-то?

— Этого мы уже не узнаем, — Никор развёл руками.

— И какая версия правильная?

— Никто не знает, — Никор посмотрел на меня поверх очков. — Но, положа руку на сердце, какая разница? Речь сейчас не о том, как звали мага. Речь о том, что он создал. О великом артефакте. О Короне.

— Вот с этого и надо было начинать, — оживился я. — Потому что у меня на голове эта хреновина сидит уже полдня, и я до сих пор не понимаю, какого лешего она ко мне прицепилась и почему не снимается. Может, хоть теперь что-то в голове прояснится.

— Прояснится, — пообещал Никор. — И для этого я и попытался начать издалека. Чтобы понять, как действует Корона, нужно сперва понять, почему она вообще была создана. А для этого нам придётся окунуться на много лет назад, во времена, когда великий маг ещё только начинал свою службу при дворах.

— Опять предысторию слушать, — вздохнул я, но спорить не стал.

— И так, как я и говорил, великий маг жил очень долго, — продолжил Никор. — Он служил при разных дворах, в разных королевствах. И везде наблюдал одно и то же. Пороки правителей. И они всегда были универсальны... одинаковы в общем. Менялись языки, менялись знамёна, но каждый новый монарх первым делом принимался набивать собственное брюхо, или кошель, или скупать безделушки для личных прихотей, а также удовлетворять плотские утехи.

— Не понимаю, — перебил я. — Допустим, набил он брюхо. И чего, прям вот сразу дорогу нельзя построить? У нас вон мельник Степан — у него и амбар полный, и мельница работает, и мост через ручей он сам починил. Никто ему не говорит: «Степан, давай или амбар, или мост, а то жирно будет». Чего у королей по-другому?

— Боюсь, ответ на этот вопрос маг искал столетиями, — вздохнул Никор. — И не нашёл. Он предлагал строить ирригационные системы, акведуки, дороги. В ответ его высмеивали. Советники шептали королю: «Он опять со своими фантазиями. Пусть лучше погоду предскажет. А если уж совсем припрёт — отразит нападки варваров. А казну тратить не надо».

— Ну эт какая-то фигня, — не выдержал я. — То есть он им про урожай, а они ему про погоду? Это как если бы я сказал мамке: «Мам, давай крышу починим, пока не протекает», а она мне: «Нет, Сенька, лучше подожди ее покрась, а чинить пока не будем». Бред же.

Мамка нахмурилась, но промолчала.

— Очень точное сравнение, — неожиданно согласился Никор. — Маг, знаете ли, и сам примерно так же возмущался. Только в его случае речь шла о судьбах целых народов. За свою долгую жизнь он не единожды был с позором изгнан со двора. Но сохранился один задокументированный эпизод, который вошёл в хроники.

— Дайте угадаю, — усмехнулся я. — Очередной король-дурак?

— Почему вы так решили?

— Ну а кто ещё? Если кто-то даёт умный совет, а его за этот совет выгоняют — значит, тот, кто выгнал, точно дурак. Чего тут непонятного? Ну в сказках так, как я помню.

— В целом вы правы. Хотя история несколько сложнее, чем в сказках. Маг явился ко двору и предложил лечить скот. От болезни, которая выкашивала целые стада. Он брался заговаривать животных, чтобы те перестали дохнуть. Он просил потратить малую долю казны на покупку ингредиентов, а все остальное он бы сделал сам. Бесплатно.

— Погодите, — я аж подался вперёд. — Он предлагал бесплатно вылечить всю скотину в королевстве? И ему попросту отказали?

— Именно. Король заявил, что не собирается тратить казённые деньги на «тупых и грязных животных». Мага выгнали с позором. При всём дворе. Под хохот советников, которые не стесняясь, прямо в лицо назвали его пособником врага...

— ВРАГ!!!

Я чуть не свалился с лавки. Мамка взвизгнула и схватилась за сердце.

Гордей стоял посреди кухни, выхватив меч. Глаза его горели безумным огнём.

— Где враг?! — рявкнул он. — Я слышал! Кто сказал «враг»?!

Никор устало потёр переносицу.

— Гордей. Успокойтесь. Никакого врага нет. Вы, похоже, опять уснули стоя.

Гордей замер с поднятым мечом. Медленно, очень медленно, до него начал доходить смысл сказанного. Он опустил меч. На суровом лице проступило выражение глубочайшего смущения.

— Прошу прощения, Ваше Величество. Это больше не повторится.

— Да ладно, — я всё ещё сидел на полу, куда свалился с лавки. — Только меч уберите. А то у нас кухня маленькая, вы им с вашего места чуть до нас не достали.

— Вы уж простите Гордея, Ваше Величество, — сказал Никор. — Он не всегда такой. Просто мы ищем нового короля уже четвёртые сутки без сна. Объездили полкоролевства. Гордей всё это время не спал — охранял меня. Так что теперь он спит на ходу. Это не безответственность. Это, как я сказал, он на ногах почти неделю.

Я перевёл взгляд на Гордея. Тот уже снова вытянулся по стойке смирно. Однако, из-под шлема уже доносилось тихое, ритмичное похрапывание.

— Понял, — зачем то шёпотом сказал я. — Не буду его осуждать. Пусть спит.

Никор кивнул.

— На чём я остановился?

— На том, что мага выгнали за то, что он хотел вылечить скот. А король назвал животных тупыми и грязными.

— Верно. И так, в итоге через год практически весь скот в королевстве пал от болезни о которой предупреждал маг. Начался голод. Вспыхнули бунты. Но король не слал гонцов к магу с мольбами о помощи. Он горделиво считал что маг сам наслал на королевство беду за то, что ему отказали. А самого мага объявил злодеем.

— И что маг? Разозлился и уничтожил дурака? Или сжалился и помог?

— Нет. Вместо этого он ушёл на свободные земли, куда не дотягивались руки ни одного королевства. Провёл там с помощью магии границу — да так, что она засияла в ночи, — и сказал: отныне это земля, где будут заботиться о народе. И пригласил всех пострадавших под своё крыло.

— Погодите, — я аж ладонь выставил. — Что значит «провёл границу»? Нарисовал прям на земле? И вот ну, сияет она. И чего? У нас в деревне тоже по весне гнилушки светятся. Красиво, но толку ноль. Эта граница от волков защищала или как?

— И от волков тоже, — кивнул Никор. — Эта граница была не просто светом. Говорят, что она пропускала только тех, кто шёл к магу с чистым сердцем — просить защиты, убежища, работы. А вот тех, кто шёл туда с буйным мечом или дурным умыслом, она просто не пускала. Упирались в неё, как в стеклянную стену, и сколько бы ни бились — пройти не могли.

— Так, стоп, — я нахмурился. — Если граница не пускала никого с дурным умыслом, значит, к магу вообще никто не смог бы прийти. Как ни крути, дурные мысли в голове и у блаженного иногда бродят. У нас вон бабка Федотья — святая женщина, а как увидит, что куры её капусту поклевали, так такое про этих кур орёт на всю деревню, что никакая граница не выдержит. И что, она бы тоже не прошла?

— Прошла бы, — ответил Никор. — Граница была не идеальна. Она разворачивала только тех, кто действительно желал зла. А вот если бы к ней подошёл, скажем, солдат — он же не со злым умыслом идёт. Он приказ выполняет. Граница бы его пропустила.

— То есть как это — пропустила бы? — я аж привстал. — Он же с мечом! Он же убивать идёт!

— Идёт, — согласился Никор. — Но сам он никому не желает зла. Он просто делает свою работу. Ему приказали — он пошёл. Его командир — может быть, тот и пылает ненавистью к магу, и его бы граница не пропустила. А солдата — пропустила бы.

— Ну и дырявая же у него граница была, — хмыкнул я.

— Именно поэтому, как только государство окрепло, маг её убрал. Толку от неё всё равно было не очень много, а торговле она мешала. Даже честные купцы побаивались соваться.

— Ладно, я все равно в этом не разбираюсь, — мотнул головой я. — Продолжайте лучше про корону.

— Будет и про корону. Но всё же позвольте закончить. И так: Люди шли семьями, бросая свои дома. Потому что там, у мага, и хлеб был, и вода чистая, и, самое главное, обещание. Он дал обещание, что сам найдёт и воспитает достойного правителя, который будет заботиться о благе человечества.

— Не понял. Он основал государство не для себя? А чтобы там воспитать нового правителя?

— Именно. Хотя, поначалу он правил сам. Но параллельно начал искать преемника. Он собрал совет из старейшин — простых людей, беженцев, что пришли под его крыло. И объявил испытание.

— Испытание? — переспросил я. — Это типа, на мечах рубиться?

— Нет, — покачал головой Никор. — Испытание проверяло не силу и не знания. Оно проверяло, как человек мыслит. Что для него важнее: выгода или справедливость? Безопасность или свобода? Сытое брюхо или чистая совесть? Маг смотрел не на ответы. Он смотрел на то, как люди спорят друг с другом, как принимают решения.

— Странное испытание, пришел поспорил и что? И как понять кто победил то? Много было тех, кто "прошёл" его?

— Достаточно. Но и тех, кто не проходил, никто не наказывал. Им просто говорили: «Ваш путь иной». И такие попросту возвращались к своей жизни, к работе. А тех, кто прошёл его странное испытание, маг начинал учить. Но не магии — магии он не учил никого. Он учил управлению. Справедливости. Ответственности. Из них выросли советники, министры, судьи. И лишь один из них — всего один — должен был встать во главе. Тот, на кого маг возлагал самые большие надежды.

Никор замолчал. Я чувствовал, что сейчас он перейдёт к чему-то важному. Но, тот зачем то выжидал какую то показательную паузу.

— Ну-же, не тяните! — не вытерпел я.

— В итоге он такого нашел, — ответил наконец Никор. — И этот ученик оказался лучшим из всех, кого маг когда-либо видел. Маг вложил в него все знания, всю мудрость, всё, что знал о справедливости и управлении. А когда обучение вышло на финальную стадию, так и вовсе посадил его на трон. И первые годы правления нового короля вошли в историю как Золотая Заря.

— Золотая Заря, — повторил я, пробуя слова на вкус. — Красиво звучит. Прямо вот всё-всё было хорошо?

— Почти. Ученик снизил налоги для простого народа — не в угоду толпе, а потому что лично проверил, сколько зерна уходит в казну, и понял, что можно урезать. Он строил школы. И не для галочки — настоящие, с учителями, которым платили из казны. Он открывал больницы. Требовал рыть колодцы в засушливых районах, кстати в тех самых районах, о которых маг твердил предыдущим королям. И завёл правило раз в неделю лично разбирать жалобы в открытом зале, куда мог прийти любой.

— От такого у нас бы в деревне офигели, — хмыкнул я. — У нас староста если раз в месяц на сход приходит, и то все в обморок падают от счастья. А тут целый король — и аж каждую неделю. Но я так понимаю счастье было недолгим, раз вы сказали "почти"?

— Недолго, — вздохнул Никор. — В соседних землях, у перспективных союзников, разразилась катастрофа. То ли мор, то ли война, то ли и то, и другое сразу. И маг, будучи крайне ответственным, отправился туда лично. Ученика оставил на хозяйстве.

— Ох ё, — вырвалось у меня. — Вот тут-то всё и началось, да?

— Вы проницательны, Ваше Величество.

— Да нет, просто я видел, как это бывает. У нас когда трактирщик Лысый отлучается в столицу за закупками, а своего поварёнка за главного оставляет, так тот первым делом или чан перевернёт с варевом для всей округи, или пиво перегреет. А тут целое государство. И даже сложно представить что ученик на троне могу натворить. Он там что, казну пропил что-ли?

— Ну не пропил, конечно, но да — и казну, и земли, и права на сбор налогов, — кивнул Никор. — Хотя не сразу. Поначалу он держался. А потом начал скатываться. Сперва начались пиры. Как утверждают хроники - это был простой способ отдохнуть после долгого трудного дня.

— Ну, это я понимаю, — кивнул я. — После работы-то грех не побаловать себя сытным ужином. Картошечкой там, с грибочками или кашицы с мяском... М-м-м... Блин, аж есть захотел...

— Вы малость недооцениваете масштабы королевских "сытных ужинов". — Покачал головой Никор. — Вино там лилось рекой, а столы ломились от яств. И самое печальное то, что простому люду даже объедки не доставались. Но и это было не всё. Ведь потом начались регулярные азартные игры. Хотя поначалу были лишь мелкие ставки, просто, как развлечение.

— О, — сказал я. — Знакомая песня. У нас тут в соседней деревне Никола-плотник тоже так начинал. Сперва по мелочи ставил — пару медяков, ну может пять максимум, но не больше. Думал, просто развлечься получится, а коли повезёт, то и выиграть чего. А потом запросы всё больше и больше росли, и уже через пару месяцев, говорят, проигрался так, что свои же портки свои проиграл. Буквально! Домой без штанов возвращался. Вот позорище-то было. Так потом он и вовсе, говорят, пытался, представляете, жену втихаря на кон поставить! Думал, никто не узнает. А жена узнала. И так его отходила коромыслом, что он теперь на игорные дома смотреть боится. И заикаться начинает, когда его зовут партейку в кости перекинуться. Вот что с людьми азарт делает.

— Эх, эту бы женщину да тому королю-то в спутницы... — продолжил Никор. — Ведь у короля ставки тоже росли. Да и друзья, с которыми он начинал играть, куда-то исчезли. Вместо них появились шулера и проходимцы. И, как обычно бывает, они льстили, поддавались, а потом начинали выигрывать. И король, вместо того чтобы остановиться, только повышал ставки. А потом появились девки.

— Девки? — переспросил я.

— Распутные. Хищницы, которых интересовали не отношения и не он сам, а только его власть и золото. Они лезли к нему не в душу, Ваше Величество. Они лезли в его штаны и в его казну.

— Хм, — я почесал затылок. — Вот честно, мне такие не встречались. Не знаю, может, они только в столицах водятся, поближе к деньгам? Ну, которые вот так сразу... в штаны... И даже без каких то ухаживаний... Или это есть какой-то способ чтоб сразу в штаны вот?.. Не... Не знаю... Но звучит... Э-э-э... ну, в общем, понятно, почему он поплыл.

— Именно, — кивнул Никор, пропуская мои сумбурные размышления мимо ушей. — И в итоге, дворец наполнился шумом пиров и звоном монет. Государственные печати покрылись пылью, проекты, которые он начинал строить, зарастали сорняками.

— А эти, ну которые "совет"? — спросил я. — У него же был совет из тех, кого маг обучил? Они что, не пытались его остановить? Ну там вытащить и взбучку ему устроить... У нас, когда староста запил, мы его прям в реку всей деревней скинули.

— Они пытались, наверняка. Но король на голову выше каждого, у него и охрана при оружии. А советники, при всём их уме, ничего не могли сделать — они не имели права вмешиваться в дела или отменять указы короля.

— Да уж... дела конечно, — пробормотал я.

— А потом грянула та самая ночь, — продолжил Никор. — Ночь Великого Проигрыша, как её называли в хрониках. Если верить сохранившимся свиткам, король, изрядно набравшись, сел играть в какую то незатейливую игру. Вот только, против него сидели люди, специально обученные и нанятые. Они знали, что делают. И они методично, шаг за шагом, обирали его до нитки. Сначала ушли золото и драгоценности. Потом — налоги с целых провинций. Потом — земли. Он ставил на кон всё, что у него было. К рассвету он проиграл почти всё государство. Всё, кроме трона — его он чудом отыграл обратно, а может шулеры сделали вид что ему начало везти.

Я откинулся к стенке.

— То есть он просрал всё, — медленно произнёс я. — Школы, больницы, и даже колодцы. Всё, чему его учили. Просто взял и просрал за одну ночь каким-то картёжникам.

— Именно так.

— И что маг?

— А вот это, — Никор вздохнул, — Подводит нас к другой истории. Но прежде чем я её расскажу, позвольте перевести дух.

Никор выдохнул и обернулся к двери.

— Эй, малец! — негромко позвал он.

В кухню бочком протиснулся парнишка лет двенадцати, что регулярно мелькал во дворе вместе со стражниками. Вид у него был слегка запыхавшийся.

— Передай Гарсьену: пусть накрывает ужин, — распорядился Никор. — Для Его Величества и для всех, кто за столом.

Парнишка кивнул и исчез. Я проводил его взглядом и хотел было начать расспрашивать что это за парнишка и кто такой этот Гарсьен, но не успел — события понеслись как ужаленная осой дворняга.

Сперва в дом ввалились двое дюжих мужиков в фартуках. Они деловито оглядели кухню, подхватили наш старый стол и, не спрашивая разрешения, вынесли его во двор. Мамка ахнула. Я открыл рот, чтобы возмутиться, но другие мужики уже вернулись, неся новый стол. Свежесколоченный, пахнущий деревом и лаком, он был заметно больше прежнего и куда крепче. За ним последовали две лавки — тоже новенькие, с ровными ножками и без единой занозы.

И тут до меня дошло. Весь этот стук и грохот, что доносился со двора последние несколько часов и который я по привычке списал на работу нашего плотника, — это были не соседи. Это свита Никора сколачивала мебель прямо у нас под носом. А я, сидел и думал, значит, кто это крышу чинит. Думал, чего это Михей вдруг взялся за молоток в такую рань. Дурак.

Мужики, что установили стол, накрыли его белой скатертью — белой! у нас в доме отродясь такой не водилось! — и удалились так же молча, как и вошли. А им на смену уже шёл, видимо, Гарсьен.

Гарсьен оказался здоровенным мужиком с объёмным брюхом и усами, какие в наших краях носили только отставные военные. Он важно вплыл в кухню в белом фартуке и смешном поварском колпаке, с засученными по локоть рукавами. За ним семенили двое поварят с корзинами, свёртками и какими-то пузатыми горшками. Повар окинул нашу кухню хозяйским взглядом, и как-то странно хмыкнул — мол, сойдёт — и принялся командовать.

Через пять минут стол было не узнать. На нём теснились блюда с холодным мясом, нарезанным тонкими ломтями, миски с соленьями, краюхи свежего хлеба, горшочек с топлёным маслом, пучки зелени и внушительный кувшин, из которого пахло чем-то явно благороднее простой воды. Гарсьен лично водрузил в центр стола блюдо с запечённой птицей — не курой даже, а чем-то вроде фазана, — и отступил на шаг, скрестив руки на груди.

Рядом с моей тарелкой сиротливо лежали ложки. Много ложек. Я насчитал четыре штуки разного размера, не считая вилок и какого-то загадочного предмета, похожего на маленькую лопату. Я перевёл взгляд на Никора. Никор смотрел на меня с лёгкой улыбкой. Мамка, прижав ладони к щекам, только охала и то и дело порывалась вскочить — то скатерть поправить, то хлеб подвинуть, то ещё что-то. Но Никор каждый раз мягко её останавливал.

— Отдыхайте, — говорил он. — Гарсьен знает своё дело.

Я сидел и тупо пялился на ложки. Какую брать? Самую большую? Или ту, что поменьше? А может, начинать с вилки? И эта лопата вообще для чего нужна? Я покосился на фазана. Фазан смотрел на меня запечённым глазом и, кажется, тоже ждал, что я опозорюсь.

— Вы можете есть любой ложкой, какая вам нравится, — негромко сказал Никор. В его голосе послышалось что-то даже отеческое. — Этикету и традициям застолья вы научитесь позже. И то если захотите. А пока — просто ешьте.

— А, ну ладно, — сказал я и потянулся за самой большой ложкой.

Я уже зачерпнул было самый большой кусок, как вдруг заметил, что никто больше не ест. Гордей, который проснулся от запаха еды и теперь сидел за столом с таким видом, будто готовился к штурму вражеской цитадели, не двигался. Мамка тоже почему-то замерла с куском хлеба в руке. Даже Гарсьен, и тот стоял столбом.

— Чего это они? — шёпотом спросил я у Никора, наклонившись к нему, будто меня никто не слышал.

— Они ждут, — так же шёпотом ответил он.

— Чего ждут-то? - Шептал я в полной тишине, прекрасно понимая что мой шёпот слышно даже за дверью.

— Вашего разрешения. Никто не начнёт есть, пока вы не позволите. - развел руками Никор.

Я чуть не поперхнулся воздухом. Разрешения? Еды? Я вскочил, схватил тарелку и принялся накладывать в неё всё подряд — мясо, хлеб, соленья, — а потом сунул её прямо в руки Гордею.

— Ешь! — скомандовал я. — Чего сидите-то? Ешьте давайте! Все ешьте! Еды же валом!

Гордей уставился на тарелку так, будто это была не еда, а по меньшей мере вражеский стяг. Никор негромко рассмеялся — впервые за весь вечер по-настоящему, открыто.

— Ваше Величество, — сказал он, — достаточно просто пригласить всех к столу. Гарсьен позаботится, чтобы каждый получил свою порцию. Вам не нужно никого кормить с ложечки. Просто скажите: «Угощайтесь».

Я замер с очередной тарелкой в руках. Почувствовал, как краснею. Поставил тарелку обратно на стол, откашлялся и сказал уже спокойнее:

— Ну ... э-э-э... Угощайтесь. Типа все. Пожалуйста. Эм.... аппетита там приятного и всё такое.

Никор одобрительно кивнул. Гордей, не дожидаясь повторного приглашения, взялся за ложку. Мамка наконец выдохнула и приступила к еде. Гарсьен, всё так же молча, принялся разливать по кружкам какие то напитки.

Я сел обратно, взял свою ложку — самую большую, как и собирался, — и подцепил кусок фазана. Жевать под пристальным взглядом целой свиты было, честно говоря, не очень привычно. Но фазан того стоил. И я намеревался успеть наесться пока с меня эту корону дурацкую не сняли.

Когда я съел почти целую ножку, я вдруг заметил краем глаза какое-то движение в сенях. Дверь была прикрыта неплотно, и в щели мелькали тени. Много теней. Я отложил ложку и прислушался: снаружи доносились приглушённые голоса, чьё-то покашливание и даже, кажется, детский шёпот.

— А чего это они там стоят? — спросил я, кивнув в сторону двери. - Может их тоже за стол пригласить?

Никор на мгновение замялся. Переглянулся с Гарсьеном, потом посмотрел на меня и ответил — осторожно, словно подбирая слова:

— По традиции, Ваше Величество, слуги и остальная свита ужинают после того, как завершится королевская трапеза. Им достаётся то, что осталось от пира.

Я замер с куском хлеба в руке. Сначала до меня не дошло. А потом как дошло.

— То есть как это — что осталось? — медленно переспросил я. — Вы хотите сказать, что они сидят там и ждут, пока мы тут всё сожрём, а потом им, как собакам, крошки со стола скинут?

Никор поправил воротник.

— Это не совсем крошки, — начал он. — После королевской трапезы обычно остаётся довольно много...

— Да какая разница, много или мало! — перебил я. — Они что, не люди? Я так не могу. Мне не по себе, когда за дверью куча народу ждёт, пока я наемся. У меня кусок в горло не лезет теперь. Это ж... Как это вообще? Как так то? "то что останется" ... Я так не могу.

Мамка посмотрела на меня с каким-то странным выражением. Не то чтобы гордым, но близко к тому. Никор тяжело вздохнул и обернулся к Гарсьену.

— Гарсьен, вы сможете накормить всю свиту? Не остатками, а нормально? Чтобы всем поровну?

Повар на секунду задумался, что-то прикинул в уме, потом кивнул:

— В принципе, это возможно. Припасов должно хватить. Но тогда я снимаю с себя ответственность за завтрашний завтрак, предупреждаю сразу. Придётся докупать в местной харчевне или сильно урезать разнообразие блюд.

— Ну во! — я аж руками всплеснул. — Видите? Нормальный же мужик. Приготовит на всех. А вы говорите — «остатки», «традиция»...

Никор устало махнул рукой:

— Делайте.

Гарсьен кивнул и принялся раздавать команды. Поварята засуетились, из сеней послышались радостные голоса, и вскоре там закипела совсем другая жизнь — зазвенели тарелки, застучали ложки, кто-то даже засмеялся.

Я удовлетворённо кивнул и уже хотел вернуться к своему фазану, как вдруг до меня донёсся шум со двора. Не просто шум — гул. Такой, какой бывает, когда собирается очень много народу. Я встал, подошёл к окну и аккуратно выглянул наружу.

И офигел.

Наш двор был заставлен обозами. Телеги, лошади, фургоны, какие-то тюки, бочки — всё это тянулось вдоль забора и уходило куда-то за калитку, где, судя по звукам, размещался целый лагерь. Десятки людей сидели прямо на земле, на бревнах, на перевёрнутых корзинах и ели из мисок, которые разносили поварята Гарсьена. Это была не свита. Это была, мать его, целая армия.

— Никор, — позвал я. — А это всё — тоже свита?

— Да, Ваше Величество. Ваша свита. Почти в полном составе.

Я ещё раз оглядел толпу. Во дворе, вдоль заборов и у сараев, сидели люди. Стражники в полном облачении хлебали похлёбку из общего котелка, какие-то писари, или кто это вообще, что-то обсуждали вполголоса, не выпуская из рук свитков. Несколько конюхов чистили лошадей. А около забор и вовсе сидели музыканты и настраивали лютни, тихо переругиваясь между собой. Вся наша деревня, наверное, не собирала столько народу за раз.

— А эти двое, — я ткнул пальцем в окно, — Разве они тоже из свиты?

Никор прищурился, всмотрелся и медленно покачал головой:

— Нет. Впервые их вижу.

Я ухмыльнулся. За дальним столом, среди приезжих стражников, сидели Фимка Кривой и дядька Ероха. Про Фимку вся деревня знала, что он может пролезть без очереди куда угодно — хоть на ярмарке, хоть на поминках, хоть к соседке в погреб за соленьями. А дядька Ероха славился тем, что вечно прикидывался больным и немощным, когда нужно было работать в поле, но стоило где-то накрыть стол — и он чудесным образом выздоравливал. И эти двое сейчас уплетали мясо за обе щеки и старательно делали вид, что обсуждают какие-то государственные вопросы.

— То есть они просто зашли и сели жрать? — уточнил я. — С вашей королевской кухни?

— Похоже на то. — невозмутимо ответил Никор.

Я хотел было возмутиться, но потом посмотрел на эту картину ещё раз. Фимка деловито кивал стражнику, который что-то ему рассказывал, а Ероха, не растерявшись, уже пододвинул к себе вторую миску. И ведь не прогонят же — косятся но не прогоняют. Ведь сидят же за столом, значит так надо.

Я вздохнул и махнул рукой. Ладно. Пусть едят. В конце концов я сам только лишь как четверть дня король.

В конце ужина я откинулся на лавку, сытый до такой степени, что, казалось, ещё один кусок — и лопну. В животе странно урчало, а веки предательски норовили закрыться. Эх, хорошо, получается, быть королём. Сытно. Я даже глаза прикрыл на минутку, представляя, как завтра пойду важно по деревне раздавать свои указы. Или что там короли делают по утрам?

И тут меня будто молнией ударило. Я резко выпрямился и уставился на Никора. Он как раз собирался что-то сказать, но я его опередил.

— Стойте! — воскликнул я, хлопая по новенькому столу. — А про корону-то! Мы же из-за неё тут! Вы мне так и не рассказали, как она работает, и почему не снимается, и чего мне теперь с ней делать!

Никор как-то устало поправил очки, и на его лице вновь читалось выражение бесконечного терпения, с которого начался наш разговор.

— Я как раз к этому и подхожу, Ваше Величество. Если вы готовы слушать дальше.

— Готов, — кивнул я, отодвигая в сторону пустую кружку. — Теперь точно готов. Давайте. Что там дальше с магом и его учеником? Вы остановились на том, что ученик всё просрал подчистую.

Никор кивнул и продолжил свой рассказ.

Глава 3. Про нападение, бунт и грубиянов.

Я сидел за столом и уже перестал понимать, где я и который час. Голос Никора звучал ровно и однообразно, как жужжание шмеля, который залетел и бьётся в окно, но не может найти выход. Я слышал, что он говорит, но слова не задерживались в голове — они залетали в одно ухо, растерянно смотрели по сторонам на идеальную пустоту, и вылетали обратно, не оставляя следа.

Маг. Артефакт. Выбор. Корона.

Я кивал. Я даже, кажется, говорил «ага». Но я не запоминал ничего. Всё, что Никор рассказал про магию и выбор, смешалось в моей голове в одну постную кашу. Я смотрел на него, но видел только пляшущие очки, а также руки, которыми он постоянно перекладывал какие-то бумаги. Единственное, о чём я думал — это когда всё это кончится и можно будет просто лечь.

Глаза слипались. Я моргал, тряс головой, прикусывал губу, но ничего не помогало. Веки становились тяжёлыми, и я постепенно проваливался в тёплую темноту, где не было слов, не было Никора, не было короны.

— …по сути, кроме него и не нужно никому было…

Я дёрнулся. Открыл глаза. В голове звенела пустота, но последние слова Никора зацепились где-то внутри и не давали покоя.

— А? — выдавил я, пытаясь сфокусироваться. — Что? Вы сказали «не нужно»? Кому не нужно? Я бы забрал. Мне всё пригодится в хозяйстве!..

Никор поднял брови.

— Я про Мага, Ваше Величество. Я говорю о том, что никто не брал на себя ответственность за корону. Кроме самого создателя.

Я, на всякий случай, улыбнулся и кивнул. Я не понял, что он сказал. Но я кивнул, чтобы не казаться дураком. Хотя кажется было уже поздно притворяться. Да и Никор смотрел на меня так, что мне потихоньку стало стыдно.

Я уж было собрался духом чтобы признаться, что ничего не запомнил за последний час, как вдруг, на мое спасение, где-то снаружи грохнуло так, что в доме кажется все подпрыгнуло.

Грохот был страшный. Как будто с чердака скинули все вёдра, таз, и чугунную сковороду. Потом добавили туда инструменты, потом приложили телегу, и все это в пустой колодец для эффекта. А следом раздался мат. Такой отборный, что у меня даже сон слетел мгновенно, а брови невольно поползли вверх.

Мамка схватилась за сердце.

— Грабют! — выдохнула она.

Гордей, который стоял до этого неподвижно, вдруг ожил. Меч вылетел из ножен быстрее, чем я успел моргнуть. Пинком открыв дверь в сени, он начал быстро отдавать приказы:

— Тревога! — рявкнул он. —Все к оружию!

Я сидел и смотрел на распахнутую дверь.

— Никор, — сказал я тихо. — Что происходит?

Никор не ответил. Он смотрел туда же, куда и я, и лицо его было встревоженным и бледным.

А за дверью уже вовсю гремело, и кто-то орал, и вроде бы снова падали вёдра. А я же сидел и думал одно: «Вот так. Хотел просто поспать — а тут какая-то война началась».

Шум стоял такой, что у меня внутри всё перевернулось и никак не хотело вставать обратно. Я сидел на лавке и глупо смотрел на дверь, которая ходила ходуном от ударов снаружи, хотя никто в неё не стучал. Это просто стражники бегали мимо, и от их топота вся изба дрожала, как будто началось землетрясение.

— Взять нарушителя! — орал Гордей, стоя в дверях. — Живо! Всем выйти! Окружить дом! Никого не пускать!

Я видел как он кричит не выходя наружу. Он держал меч наготове в любой момент готовый броситься, чтобы прикрыть меня, а я смотрел на него и почему-то думал: «Он сейчас лопнет от гнева. Он вот прямо сейчас лопнет, и мне придётся объяснять мамке, почему на полу лежат куски командира стражи». Но Гордей, вопреки моим опасениям, просто стоял и буквально орал, да так, что у меня уши закладывало.

— Да чтоб тебя! — донеслось снаружи. — Он туда побежал!

Я дёрнулся. Кто-то пробежал мимо окна так быстро, что я не успел разглядеть лицо. Только мелькнула тень, и снова грохот — на этот раз как будто кто-то скинул лестницу на землю.

— Вон он! Вон он! Кажись, на чердак лезет!

— Держи его, держи! Не упусти!

— Да как я его держать то?!.. Ай! Тварь! Он меня ранил!..

Я вскочил с лавки, подбежал к окну и попытался аккуратно выглянуть наружу. Во дворе творилось что-то невообразимое. Стражники бегали туда-сюда мимо расставленных столов, за которыми они ели буквально несколько минут назад, и все они были в полном обмундировании — в доспехах, с мечами, с щитами, с касками, которые то и дело съезжали на глаза. Они носились по двору, как стадо перепуганных коров, которые увидели лохматого пса и приняли его за медведя.

Я видел, как один стражник попытался залезть на крышу по приставной лестнице. Он поднялся на три ступеньки, и лестница под ним прогнулась, потому что весил он, наверное, как две бочки с водой. Он замер на мгновение, потом аккуратно переставил ногу выше и лестница с сухим треском лопнула под ним. Я услышал, как он упал и выругался так, что даже я неодобрительно покачал головой и невольно покосился на маамку.

Я перевёл взгляд на крышу. Если кто-то из стражников решит полезть туда в полном обмундировании, то она точно не выдержит.

— Кто на нас напал? — спросил я, повернувшись к Никору.

Никор стоял у стола, трясущейся рукой сжимающий невесть откуда взявшийся кинжал, а второй рукой держался за стену, будто боялся упасть.

— Я не знаю, — сказал он. — Но судя по тому, как они бегают… Нападающий очень подготовленный.

— А кто? — спросила мамка из-за моей спины. — Кто там?

Я не успел ответить. Потому что в этот момент один из стражников попытался залезть на крышу с другой стороны, но его доспехи зацепились за обод старой бочки. Бочка покатилась, стражник схватился за неё, чтобы удержаться, но не смог и кубарем полетел в крапиву.

— В трубу залез! — заорал кто-то. — Он в трубу залез!

— В какую трубу?! — заорал другой. — Здесь нет трубы, идиот!

— А эта что, по-твоему?!

— Это дымоход, придурок!

— Да какая разница?!

Я не выдержал. Я шагнул было в сторону двери, где маячила спина Гордея, но тут же отскочил обратно, потому что с проломленного потолка с матами и чертыханиями прямо в кухню грохнулся один из стражников.

— Ваше Величество! — заорал Гордей, — Зайдите обратно! Там опасно!

— Опасно? — переспросил я, глядя на стражника неуклюже пытавшегося подняться — От чего опасно? От них? Они же мне сейчас дом разнесут!

Гордей не ответил. Он уже снова орал приказы, потому что тень перепрыгнула с крыши на дерево растущее за забором. И тут началось такое, от чего я даже рот открыл от удивления.

Стражники медленно окружили дерево и даже попытались взять его штурмом. Все двадцать. Я не шучу. Они облепили дерево и начали использовать друг друга чтобы подняться вверх. Кто-то сорвался, упал и повис вниз головой, размахивая руками.

— Снимите меня! — орал он. — Снимите меня, я не могу дышать!

— Как я тебя сниму, кретин! Сам слезай!

— Я не могу, у меня сапог зацепился!

— Тогда отстегни его, мать твою!

— Да не могу я отстегнуть, я вишу вниз головой, слепой что-ли?!

Я стоял в кухне и слушал эти крики. Никор подошёл ко мне, встал рядом и оценивающе посмотрел на дыру в потолке. Мы молчали. Потому что говорить было нечего.

Прошло ещё минут десять, а может, и все двадцать. Я перестал считать, потому что каждая минута была похожа на предыдущую — стражники бегали, орали, лезли на деревья, падали с деревьев, снова бегали. Неуловимая тень мелькала то на крыше, то на заборе, то в кустах. И каждый раз, когда казалось, что её поймали, она уворачивалась и исчезала в другом месте. Даже гордей, как-то обреченно махнул рукой и стоял около меня, оценивая стены. Возможно он прикидывал какую из них можно будет экстренно проломить, чтобы спасать меня.

Наконец наступила тишина. Я не поверил своим ушам. Никакого топота, никаких криков, никакого лязга доспехов. Только тишина.

Я покосился в сторону двери. Стражники, которых я видел, стояли и тяжело дышали. Все они были потные, красные, и выглядели так, будто только что проиграли войну, хотя противник был один.

— Поймали? — спросил я у Гордея.

Гордей ничего не ответил. В избу ввалился сержант. Я чуть не поперхнулся, когда увидел его. Он был весь в порезах — лицо, руки, даже шея. Кровь сочилась из нескольких длинных борозд на лице, и он вытирал её рукавом, но кровь не останавливалась, и он лишь размазывал ее. Мамка побледнела и, ахнув, села на лавку.

— Нарушитель пойман, командир! — доложил сержант, пытаясь вытянуться по стойке смирно.

Гордей шагнул к нему так резко, что сержант даже не успел среагировать, хотя я бы на его месте наверное бы побежал.

— Пойман? — переспросил Гордей сквозь зубы. Голос у него был тихим, но таким, что у меня мурашки побежали. — Двадцать человек, полчаса погони, и вы поймали одного нарушителя? В этом дворе, который можно весь перевернуть вверх дном за минуту?

Сержант открыл рот, чтобы ответить, но Гордей не дал ему.

— Двадцать человек! — повторил он, зачем-то начав загибать пальцы. — В полном обмундировании! С мечами! С щитами! Вы не смогли взять одного человека в маленьком дворике? Как вы вообще можете считаться королевскими гвардейцами?!

— Командир, он слишком ловкий, — начал сержант, но Гордей перебил его снова:

— Молчать! Я не хочу слышать оправданий! Ловкий? Он что — акробат из цирка? Он по стенам бегал? Или он вас за нос водил, как малолетних сопляков? Вы — элита! Вы должны были взять его за минуту! А вы полчаса гонялись за ним!

Сержант втянул голову в плечи и попытался вставить слово, но Гордей уже разошёлся.

— Где нарушитель? — рявкнул он. — Привести его сюда! Я лично буду его допрашивать! Я ему покажу, как позорить меня и моих людей! А потом казню! Чтобы другим неповадно было!

Сержант развернулся и крикнул в темноту:

— Привести нарушителя!

Наступила тишина. Потом снова топот, чья-то возня, и в дверь протиснулся стражник.

Я узнал его — это был парень с светлыми усами, который полчаса назад стоял у калитки. Сейчас он выглядел так, будто его только что пропустили через мясорубку. Мундир был порван, шлем съехал набок, на щеке алела свежая кровь.

А в руках он держал… я не поверил своим глазам.

Кота.

Он держал кота на вытянутых руках, как подожжённую бочку с порохом. Кот был весь в пыли, взъерошенный, с горящими зелёными глазами. Он шипел, царапался, вырывался и норовил вцепиться стражнику в нос. Его хвост был похож на толстую пушистую трубу, а спина выгибалась так, будто он собирался прыгнуть на Гордея и разорвать его в клочья.

Я узнал его. Это был Рыжик. Соседский кот, который каждое утро орал под моим окном, и которого мамка подкармливала, когда он приходит на крыльцо. Мы называли его пушистым рекетиром, потому что он имел привычку пройтись по всей округе и выпросить вкусняшек.

Гордей уставился на кота. Кот уставился на Гордея. Казалось бы, должна была повиснуть тишина. Но утробное завывание кота не сулило ничего хорошего ни солдату, ни гордей ни вообще кому-то ни было.

— Это что ещё за выкрутасы? — наконец спросил Гордей. Голос у него был таким, каким бывает, когда человек уже понял, что произошло, но отказывается в это верить.

Сержант выдохнул и выпалил:

— Командир, это кот. Это был кот. Мы не знали, мы думали, там человек, он так шумел, он перевернул вёдра, потом полез на крышу, мы его полчаса не могли снять, он слишком ловкий, а мы в доспехах, мы неповоротливые. Этот кот, он… э-э-э… он оказал сопротивление. Он меня подрал, — сержант показал на лицо, — и его, — он кивнул на стражника с светлыми усами, — тоже подрал.

Гордей смотрел на него с таким лицом, будто сержант только что признался, что он шпион соседнего королевства.

— Кот? — переспросил он. — Вы полчаса гонялись за котом?

Сержант молчал. Стражник с рыжими усами молчал. Кот шипел и вырывался.

Гордей перевёл взгляд на кота. Потом на меня. Потом снова на кота. Он тяжело дышал, и я видел, как его кулаки сжимаются и разжимаются от бессилия.

— Уберите это, — сказал он сквозь зубы. — Выкиньте его за калитку.

Стражник уже повернулся было к двери, но Рыжик вдруг перестал шипеть. Он замер на мгновение, потом резко вывернулся из рук стражника, как будто был сделан из масла. Он упал на пол, оттолкнулся лапами и в два прыжка оказался на печке. Забрался на самый верх, сел там, как король на троне, и оттуда зашипел и даже зарычал на всех. Я даже не знал, что коты умеют так рычать.

Гордей вновь смотрел на кота. Кот смотрел на Гордея. Тишина затягивалась.

— Пошипи мне тут еще! — огрызнулся Гордей. — Закон един! Нарушителю спокойствия короля можно и голову оттяпать!

Кот не отвечал. Вряд ли он вообще понимал о чем речь. Я сидел и не знал, что делать. Я хотел сказать, что это соседский Рыжик, что он просто глупый кот, который ищет приключений. Но слова застревали в горле.

И тут мамка шагнула вперёд. Она взяла со стола плошку со сметаной — одну из тех, что Гарсьен оставил для соуса, — и поднесла её к коту.

— Рыжик, — сказала она ласково, как будто он был не диким зверем, а её любимым внуком. — Иди сюда. Кис-кис. Никто тебя не тронет.

Кот, который секунду назад шипел на весь дом, принюхался. Уши его дрогнули. Он посмотрел мамку, потом на сметану. Через мгновение он уже не шипел. Он просто сидел и смотрел на неё и облизывался.

Мамка поставила плошку на край печки. Кот спустился на один ярус, потом на другой, потом аккуратно, как по тонкому льду, подошёл к плошке и начал лакать. А потом и он и вовсе замурлыкал. Он мурчал так громко, что было слышно, наверное, даже на улице.

Мамка осторожно погладила его по голове. Рыжик прижался к её руке, продолжая лакать сметану. Его шерсть, которая ещё минуту назад стояла дыбом, начала разглаживаться.

Гордей стоял и смотрел на эту картину. Его лицо было красным, но он молчал. Он перевёл взгляд на стражников, которые всё ещё стояли во дворе и ждали приказов.

— Уберите его, — сказал он снова, но в голосе уже не было той злости. Было что-то другое. Стыд. Обреченность. Или усталость. Или и то, и другое.

Но мамка не двинулась. Она взяла Рыжика на руки, и кот, облизнувшись, устроился у неё на коленях, свернувшись калачиком.

Гордей развернулся, подошёл к столу и сел. Он смотрел в стену и молчал. И лишь желваки на его скулах ходили ходуном.

Я перевёл взгляд на Никора. Он стоял с каменным лицом, но я видел, что его глаз дёргается за очками.

— Никор, — прошептал я. — Может, вы… ну, успокоите его? Он сейчас или кота зарубит, или сержанта…

Никор вздохнул, подошёл к Гордею и положил руку ему на плечо.

— Гордей, — сказал он негромко. — Это всего лишь кот. Соседский. Мы все ошиблись. Завтра посмеёмся. Сегодня — просто забудем. Идёт?

Гордей не ответил. Он махнул рукой и проворчал что-то про двадцать лет стража и вселенский позор.

Я сидел за столом, смотрел на мамку с котом на коленях, на Гордея, который делал вид, что ничего не было, и чувствовал, как усталость накатывает с новой силой.

— Первый день на посту короля, — сказал я, ни к кому не обращаясь. — Пока что-то не нравится. Хату вон разнесли мне…

— Ваше Величество, — начал Никор, — это не существенно. Крышу починят. Более того, теперь, когда вы король…

Я почти не слушал. Что-то было не так. Гордей, который только что стоял у двери как вкопанный, вдруг сделал полшага влево. Потом ещё полшага. Будто бы случайно. Но я слишком хорошо знаю, как двигаются люди, когда хотят что-то скрыть, ведь сам регулярно так делал. Особенно когда что-то разбил или порвал ненароком.

Я присмотрелся. Точно. Здоровенная трещина на кувшине для воды, идущая ровно на уровне его меча. Он явно его зацепил и теперь пытался встать так, чтобы мамка не заметила.

— …и в целом, — продолжал Никор, — это помещение можно будет перестроить. Или выделить вам новые покои. Или отремонтировать. В любом случае…

Я медленно, не поворачивая головы, поймал взгляд Гордея. Он смотрел на меня с выражением загнанного зверя. Я показал глазами на кувшин. Потом на мамку. Потом снова на кувшин. Гордей не понял. Тогда я едва заметно кивнул вправо. Он сделал шаг влево. Трещина снова стала видна. Я замотал головой. Гордей сделал шаг вправо, но переусердствовал. Теперь трещина была видна ещё лучше.

— …что касается расходов, — бубнил Никор, — казна покроет все убытки, связанные с…

Я начал махать рукой у бедра — мол, сдвинься чуть. Гордей нахмурился и вообще отступил назад. Прямо на горшок. Раздался тихий хруст. Гордей замер. Я замер. Никор, кажется, тоже замер, потому что перестал говорить.

Мамка быстро повернула голову.

— А ну-ка, — сказала она, глядя на Гордея, — отойди, милок.

Гордей, как настоящий воин, сделал вид, что не слышит. Он даже не обернулся. Вместо этого он вдруг поднял голову и уставился на светильник под потолком.

— Любопытный какой, — произнёс он. — Светильник. Ручная работа?

Мамка не ответила. Она смотрела на него прищурившись, и взгляд её был тяжелее меча, который висел у него на поясе. Гордей, чувствуя этот взгляд, ещё раз шагнул в сторону. Буквально на пару вершков. Трещина на кувшине стала видна ещё отчётливее.

— Гордей, — тихо сказал я. — Уже поздно. Она всё видела.

Гордей замер. Потом медленно, очень медленно повернулся к мамке.

— Ваше Величество, — снова начал Никор. — Это всего лишь кувшин. Право слово…

— Да ладно. Все равно он старый был. И слава богу, что мамка не заметила, что дверь с петель снесли, — ляпнул я, не подумав. — Ой… то есть…

Мамка медленно перевела взгляд на дверь. Дверь висела на одной петле и жалобно поскрипывала. Гордей закрыл глаза и покачал головой. Никор открыл рот, потом закрыл.

— Так, — сказала мамка. — А ну-ка вы, оба…

Но что именно она собиралась сказать, я так и не узнал, потому что в этот момент Гордей внезапно оживился и шагнул в сени:

— Ты! — рявкнул он куда-то вглубь, — А ну быстро найди мне ремонтника, да поживей!

Мамка тяжело вздохнула. Потом, не говоря ни слова, наклонилась, подняла с пола какую-то щепку, повертела в руках и, подвинув меня, вышла из-за стола. Затем подошла к углу, взяла веник и начала мести. Медленно, обстоятельно, собирая мусор в аккуратную кучку.

Гордей дёрнулся было помочь — шагнул к ней, протянул руку к совку, но мамка, не оборачиваясь, бросила через плечо:

— Сядь уже. И не шевелись. А то посносишь ещё чего-нибудь.

Гордей замер на полпути, так и не донеся руку до совка. Потом медленно, как нашкодивший пёс, попятился к лавке и сел. Он старался занимать как можно меньше места, но выглядел очень нелепо — колени вместе, руки на коленях, спина прямая. Получилось плохо: он всё равно выглядел как огромный медведь, которого пытались усадить на маленькую табуретку.

— Ваше Величество, — снова начал Никор, откашлявшись. — Я ведь, собственно, только что говорил: всё это несущественно. Крышу починят, двери заменят, посуду привезут. Казна покроет расходы. Теперь, когда вы правитель, нет нужды беспокоиться о таких мелочах.

Мамка, не прерывая подметания, махнула рукой.

— Обещания эти ваши, — сказала она. — Вилами по воде писаны.

Никор поперхнулся.

— Но позвольте, — возразил он, — это не обещания. Это официально зафиксированные обязательства. У меня есть документы, я, в конце концов, могу хоть сейчас печатью заверить…

— Документы, — повторила мамка всё тем же ровным голосом. — А у меня вон потолок на полу. И дверь на соплях. И горшок вдребезги. Твои печати это починят?

Никор поднял палец.

— Собственно, я хотел сказать…

— Вот лучше и не говори, — перебила мамка. — Лучше помоги прибраться, если руки чешутся. Вон под столом приберись.

Никор посмотрел вниз. По его лицу было видно, что веник в его руках — это что-то из области невозможного.

— Я, пожалуй, воздержусь, — сказал он.

Гордей с лавки хмыкнул. Мамка покосилась на него, и он мгновенно отвёл взгляд и, кажется, начал насвистывать что-то под нос.

Я же сидел на лавке у стены и смотрел на всё это. Мамка мела. Гордей упорно изображал статую. Никор откровенно пытался донести какую-то, вероятно, важную мысль. И лишь Рыжик, зараза, дрых, нагло свесив лапу. А я, как последний дурак, не знал, куда себя деть.

Снаружи послышался топот. Дверь скрипнула, и в сени кто-то вошёл. Судя по тому, как напрягся Гордей, пришёл стражник.

— Командир, — раздался голос. — Ремонтника привели.

Гордей вскочил так резво, будто его подбросило.

— Пусть войдёт, — велел он.

Дверь отворилась шире, и в избу бочком протиснулся мужик в фартуке, с ящиком гвоздей под мышкой. За ним маячил стражник. Мужик был сонный, лохматый и, судя по взгляду, ещё не до конца понимал, куда попал.

— Кто тут ремонтника вызывал? — спросил он, подняв глаза. И осёкся.

Потому что увидел сквозную дыру, а затем меня с короной на башке, а также дверь на одной петле и мамку, всё также хмуро смотрящую на Гордея и осколки кувшина.

— Пу-пу-пу… — протянул мужик. — Знатная у вас гулянка, видимо, была, да?

Ремонтник ещё раз оглядел избу, хмыкнул, почесал затылок и шагнул вперёд, чтобы получше рассмотреть дыру.

— Ну, что скажешь? — спросил я.

Мужик задрал голову, поцокал языком.

— Что скажу… Крыша гнилая. Вся. Тут не латать — тут перестилать. Если утром дай бог наконец привезут доски, то к обеду сделаю.

— К обеду? — Гордей выпрямился. — А если раньше?

— Если раньше, то тяп-ляп будет, — спокойно ответил мужик. — А я так не хочу. У вас вон тут солдат целый полк наверное. Я уж лучше на всякий случай на совесть сделаю.

Гордей нервно побарабанил пальцами по столу. Тишина затянулась.

— Ну, я пойду, — сказал ремонтник осторожно. — Утром, как только привезу лес… А вы тут… это… постарайтесь больше ничего несломать…

Гордей проводил ремонтника взглядом до двери, потом развернулся к Никору. Тот стоял у стола, складывая свои бумаги и, кажется, уже смирился с тем, что тут творится чёрт знает что.

— Никор, — сказал Гордей. — У нас же есть шатёр. Походный. Давай попросту поставим его для Его Величества и для матери. Я могу отдать приказ, или на это нужен отдельный протокол? Или может какой-то указ?

Никор замер. Потом медленно, очень медленно поднял голову. Выражение его лица было такое, что если бы у него в руках был не свиток, а что-нибудь потяжелее, он бы, наверное, запустил им в стену.

— Знаете, — начал он, и голос у него был тихий, но с таким обречённым спокойствием, что мне его стало жалко, — если бы мне дали договорить, я бы уже давным давно сообщил, что шатёр уже велено было поставить. Не сейчас. Не только что. А несколько часов назад, как только мы начали трапезничать.

Он обвёл нас взглядом.

— Если бы хоть кто-нибудь меня выслушал, мы бы уже давно туда переселились. Но нет. Сначала все решили, что нужно устроить массовый пир. Потом началась охота на кота. Потом рухнул потолок и снесли дверь. И теперь вы спрашиваете меня, нужен ли указ на шатёр. Указ. На шатёр.

Он снял очки, и устало потёр переносицу.

— Шатёр, — повторил он, — уже стоит. Там, за домом. Охрана выставлена. Постели, я уверен, уже готовы и подогреты. А бедняга слуга, наверное уже дремлет сидя в ожидании.

Гордей выслушал его молча. Лицо у него было непроницаемое. Он только кивнул и сказал:

— Значит, перебираемся.

— Наконец-то, — выдохнул Никор. — Спасибо, что спросили. Хоть кто-то спросил.

Я уже было решил, что вечер наконец-то переходит в спокойное русло, как снаружи послышались голоса. Сначала неясные, потом всё громче. Женские, резкие, злые. Они перебивали друг друга, и в их гомоне выделялись отдельные выкрики.

— Я тебе покажу, как по чужим столам побираться, позорище!

— А ну выходи, скотина, я знаю, что ты там! Я видела твой кафтан!

— Где этот проходимец? Он что опять к приезжим в слуги пристроился?!

Гордей оказался у двери раньше, чем я успел моргнуть, и выглянул в сени, не высовываясь наружу.

— Что там? — тихо спросил я.

— Бабы, — так же тихо ответил он. — Идут сюда. С рогатинами.

— Чего-о-о? С чем? — переспросила мамка.

Гордей не ответил.

— Ваше Величество, оставайтесь здесь, — сказал он. — Я выйду и разберусь.

Я хотел было возразить, но в этот момент снаружи донеслось настолько громкое «ВОН ОН!», а затем странный шум и грохот посуды, что я передумал.

Никор подошёл к окну и осторожно выглянул. Лицо у него вытянулось.

— Там, кажется, вся деревня, — пробормотал он. — И они выглядят отнюдь не дружелюбно.

Я всё-таки не усидел и на крыльцо. Гордей пытался менязагородить, но я кое-как умудрился пролезть между ним и косяком.

Во дворе, возле столов, где недавно ужинали гвардейцы, а также примкнувшие к ним деревенские хитрецы, собралась толпа. Почти все женщины нашей деревни. В руках у них было то, что попалось под руку: рогатины, ухваты, мокрые тряпки, у кого-то даже были вилы. Они стояли полукругом и кричали на стражников, которые, в свою очередь, пытались их успокоить, но делали это очень вяло и неуверено, регулярно оглядываясь то на Гордея, то на сержанта.

— Где мой муж? — орала одна баба прямо в лицо гвардейцу, размахивая полотенцем. — Я знаю, он здесь! Он вчера весь деньпро халявный пир трещал!

— Женщина! В который раз повторяю — я не знаю вашего мужа, — пытался парировать стражник.

— А это что?! — баба ткнула полотенцем под стол, где кто-то затаился, илишь быстро втянутые ноги в местных лаптях выдавали в нём местного.

— А это разве ваш муж? — холоодно спросил стражник.

— А я почём знаю?! — взвилась баба. — Ты мне сам покажи раз не пускаешь!

Стражник наклонился, заглянул под стол и вытащил оттуда мужика за шиворот. Мужик был лохматый. На нем почему-то был надет гвардейский шлем. Но штаны и рубаха у него были отнюдь не казённые.

— Это не мой, — разочарованно сказала баба. — Да и мой-то пониже будет.

— Вот видите, — выдохнул стражник.

— А ты не радуйся! — баба снова наставила на него полотенце. — Раз он не мой, значит, чужой. Эй Людка, а не твой ли это часом? А ты давай-ка мне всех сюда веди!

Стражник беспомощно оглянулся на своих. Те лишь пожали плечами.

Я смотрел на это безобразие и не знал, то ли мне смеяться, то ли плакать. Ситуация была нелепой.

— Ваше Величество, — негромко позвал Никор. — Если мы не вмешаемся, они устроят скандал, который может перерасти в малый бунт.

Гордей переступил с ноги на ногу. Я видел, что он сдерживается из последних сил. Ему, как военному, было проще выхватить меч и построить всех в две шеренги, чем стоять и слушать этот базар.

— Я могу арестовать зачинщиц, — сказал он сквозь зубы. — Всего-то десяток-другой деревенских баб.

— И что потом? — спросил я. — Посадишь их куда? В мою хату? В свинарник? Да меня потом за это…

— Тогда пусть идут по домам, — сказал Гордей.

— Они не пойдут, — покачал головой Никор. — Они пришли за мужьями и не уйдут, пока не найдут их.

Я вздохнул. Надо было что-то делать. Я шагнул вперёд, намереваясь хотя бы попытаться перекричать толпу. Гордей снова встал впереди, но я лишь махнул рукой: мол, отойди.

— Женщины! — крикнул я. — Послушайте меня!

Никто не обернулся. Я попробовал ещё раз, громче:

— Эй! Уважаемые бабы! Хватит орать!

На этот раз ближайшие ко мне бабы обернулись. Они посмотрели на меня, на корону, на Гордея.

— Это ещё кто? — спросила одна, прищурившись.

— Это — сам Король, — сказал Гордей.

— Какой ещё король? — не поверила баба.

— Ну которого выбрал артефакт, который сделал Этот, как его там, — вставил я, не подумав.

Бабы нахмурились. Никор шумно выдохнул и что-то зашептал, кажется, молитву.

— Сенька это, — вдруг сказала другая баба. — Агафьин сын. Я его с пелёнок знаю.

— Сенька? — первая баба уставилась на меня. — А чего у него корона?

— Так, а я откуда знаю? — развела руками баба с рогатиной. — Наверное, спёр.

— Я не спёр! — возмутился я.

— А чего тогда нацепил? — не унималась первая.

— Она сама нацепилась! — я начал злиться. — Прицепилась, и всё!

Бабы переглянулись. Я буквально кожей чувствовал, как в воздухе начинает зреть новая волна сплетен.

— Слышь, — одна из них, худая, с острым носом, подалась вперёд, — а я слышала, что он у Лысого корону украл. У трактирщика.

— Да ну? — ахнула толстая.

— Вот те крест! — перекрестилась носатая. — Лысый вчера всем рассказывал, что у него из-под прилавка какую-то цацку увели. А потом пришёл этот малохольный, в очках, и давай расспрашивать.

— Позвольте, но я не малохольный, — тихо возразил Никор, но его никто не слушал.

— Так это что же выходит? — толстая баба снова повернулась ко мне. — Ты у нас теперь вор?

— Да не вор я! — я уже почти кричал. — Это моя корона! То есть не моя, а… Ох, да что вы понимаете!

— А чего тут понимать? — встряла ещё одна баба, до этого молчавшая. — Вон, корона на голове. А у трактирщика нашего Лысого спёрли. Значит ты и спёр. И стража за тобой ворюгой приехала. А под шумок мужей наших в армию загрести хотят небось.

— Да всё не так! — рявкнул я. — Ваши мужья не в армии, они просто поели и спрятались!

— Ага, поели! — подхватила толстая. — А кто завтра пахать будет? Ты, что ли?

— Да почему сразу я-то? — я уже не понимал, как остановить этот поток. — Они сами сюда припёрлись! Я их не звал!

— Ага, не звал он, — носатая баба упёрла руки в боки и махнула в сторону Никора. — А я слышала, что этот специально столы накрыл, чтобы мужиков сманить. Королевской-то едой!

— Какой едой?! — я едва не задохнулся. — Это была обычная еда! Из походных запасов!

— Походных! — подхватила толстая. — Ага! Походных! Значит, вы всё-таки их с собой забрать хотели! В поход! И они в походе и сгинули бы!

— Да куда им сгинуть-то?! — я уже орал в голос. — Они вон, под столами! Живые, целые, только напуганные!

— Напуганные! — носатая наставила на меня палец. — А чего это они напуганы? Вы их угрозами застращали? А? То-то же!

Я перевёл взгляд на Гордея. Тот стоял с лицом человека, который уже понял, что меч тут не поможет. Никор за его спиной шептал уже не молитвы, а, кажется, проклятия. И лишь мамка, вышедшая следом, просто смотрела на толпу и качала головой.

В какой-то момент вперёд вылезла самая активная из сплетниц. Она протиснулась вперёд и оглядела толпу с таким видом, будто собиралась сообщить нечто такое, от чего все остальные версии померкнут.

— А я слышала, — сказала она, — что Сенька этот… — она сделала паузу, чтобы все замолчали, — …вовсе не сын Агафьи!

Повисла тишина. Даже я замер. А мамка аж закашлялась.

— А чей же? — осторожно спросила толстая.

— А вот тут самое интересное, — баба понизила голос до заговорщицкого шёпота. — Говорят, что он — внебрачный сын… самого трактирщика Лысого!

Я поперхнулся воздухом.

— Чего?! — вырвалось у меня.

— А то! — баба торжествующе подбоченилась. — Лысый-то наш не просто так трактир держит! Он, может, не трактирщик вовсе, а… ну, из этих… из тайных царей! Иначе откуда у него корона-то? А Сенька — его наследник! Вот они и корону не поделили! Поэтому Сенька её спёр, а Лысый на него стражу навёл!

— Да вы что, совсем уже?! — я схватился за голову. — Какой я вам наследник?! Я с Лысым даже не разговаривал до вчерашнего дня!

— Так до вчерашнего и не разговаривал! — носатая аж подпрыгнула. — А вчера, значит, разговаривал! И корону спёр! А потом ещё и про наследство узнал! Так?

— Нет! — я уже не кричал, а хрипел. — Всё было не так!

— А как? — спросила толстая.

Я открыл рот, чтобы объяснить, но вдруг понял, что объяснять тут нечего. Потому что правда звучала ещё нелепее: я нашёл корону в лесу, продал её трактирщику за похлёбку, а ночью она вернулась и прицепилась ко мне, как репей. Но сказать это вслух я не решился. Потому что в их версии хотя бы была логика. Дикая, бредовая, но логика.

Пока я соображал, сзади послышался голос Гордея:

— Так! Все, кто распускает слухи, будут наказаны!

— Ой, да кто тебя боится, — отмахнулась носатая. — Ты вон сначала кота поймай, который тебя по двору гонял. Вся деревня с хохоту лежала!

Гордей побагровел. Никор закрыл лицо рукой. А я понял, что теперь уже ничто не остановит лавину: бабы принялись обсуждать, как именно Гордей ловил кота, сколько раз упал и почему это доказывает, что король у них ненастоящий. Сплетня набирала обороты, и остановить её было уже невозможно. Оставалось только ждать, когда она сама перерастёт во что-нибудь настолько абсурдное, что все просто устанут её обсуждат. И именно в этот момент, когда я уже готов был согласиться на арест всех, на дороге послышался топот копыт. И такое громкий отборный мат, что все как по команде замерли. Даже Гордей перестал сверлить взглядом баб и уставился на ворота.

Всадник, весь в грязи, на взмыленном коне, влетел во двор и резко осадил коня. Не дожидаясь, пока животное остановится, он спрыгнул на землю, выхватил из-за пазухи железную бляху на ремне и поднял её над головой.

— Именем короны! — прохрипел он. — Всем заткнуться!

Бабы притихли. Стражники подтянулись. Гонец сунул бляху обратно, оглядел двор, усмехнулся и сказал:

—А ну все разошлись. Мне срать на то, что у вас тут происходит! Дела государственной важности!

И, не дожидаясь ответа, направился к крыльцу, на ходу бросив Гордею:

— Где тут король? Мне бумаги передать надо. И пожрать бы.