Не моргай Том - IV

Том - IV Глава первая: Все началось со смерти

Том четвертый: “Правосудие”

<<Дорогой читатель, в данный момент ты держишь в руках четвертую книгу из серии “Долг крови”. Каждая из книг в цикле рассказывает свою уникальную историю, но все они связаны ключевыми персонажами. История о людях, которые принесли клятву бороться с тьмой, что живет среди нас, и о непосредственно тьме, которая, возможно, не более чем отражение нас самих. История о мире, где нет зла и добра, только выводы, которые каждый сделает для себя сам.>>

“Где-то в окрестностях Светлогорска. Наши дни.”

<<Ольга Крылова>>

Как это часто бывает, все началось со смерти.

Эта банальная, но неотвратимая истина ныла в подсознании. Ольга Крылова потеряла свою дочь. Это случилось давно, но время не лечит, оно лишь загоняет боль глубже, превращая ее в хроническую болезнь, в гниль, разъедающую душу. Именно эта цепочка трагических событий, звенья которой были выкованы из отчаяния и безысходности, привела ее сюда, на эту ночную дорогу в прохладный кожаный салон дорогого серебристого автомобиля марки Лексус. Она оказалась заперта в этой металлической капсуле в компании не менее примечательного незнакомца, чьи руки уверенно, почти механически сжимали руль.

Они были знакомы не больше двух часов, но в этом вязком спертом пространстве время текло иначе, растягиваясь в вечность. Ее озябшие руки прятались в глубоком кармане старого потерявшего форму пуховика. Пальцы до боли, до белых костяшек сжимали такой же старый, давно просроченный перцовый баллончик. Это был жалкий, почти детский жест - цепляться за кусок дешевого пластика, словно за последнюю надежду на спасение от странного незнакомца, от ситуации, от самой себя. Смехотворная защита против тьмы, что уже давно поселилась внутри в виде ежедневно ноющей боли от потери близкого человека.

Ее возраст уже давно перевалил за границу пятидесяти лет, и жизнь не стесняясь оставила на ней свои грубые метки. Лицо покрывали глубокие траншеи морщин, но самые глубокие, самые уродливые борозды оставили не годы, а новости о потере дочери. Вместе с ними пришли и черные круги под глазами, похожие на провалы в черепе, и вечно растрескавшиеся сухие губы, забывшие форму улыбки. Она была похожа на выжженную землю, на руины, в которых еще теплится какая-то жалкая биологическая жизнь.

- Куда мы едем? - подала она голос так тихо, что его моментально поглотила ночь, жадно облизывающая стекла автомобиля.

- Я дам вам то, что вы просили... - хрипло ответил незнакомец, не отводя тяжелого взгляда от дороги, словно он видел там не асфальт, а что-то иное.

Они казались ровесниками, но прошедшими совершенно разные пути в этом проклятом мире. Он вел люксовый автомобиль, его плечи укрывало дорогое пальто, пропитанное запахом денег и власти, но... в самой сути, в том, что скрывалось под оболочкой, у них было пугающее сходство. Его глаза были такими же безжизненными, как и ее - два осколка мутного льда, в которых ничего не отражалось. А залегшие черные круги под глазами говорили о годах хронического недосыпания и липких ночных кошмарах, от которых невозможно проснуться. Они были двумя сторонами одной монеты, стертой от долгого хождения по рукам судьбы.

Их автомобиль рассекал густой ночной мрак, напоминая одинокое судно, которое попало в шторм посреди безбрежного океана. Но вместо яростных волн их окружала давящая, почти осязаемая ночь, плотная, как мазут. Казалось, что если всего на секунду потушить фары, если этот искусственный свет моргнет и погаснет, то мрак ночи неизбежно поглотит их, сомкнется над крышей, раздавив их, как насекомых. В этой ситуации, в этом движении сквозь ничто ее инстинктивное стремление удерживать старый и почти выдохшийся перцовый баллончик в кармане ее пуховика было очень глупым, почти абсурдным. Куда бы ей было бежать из этой стальной клетки? Вокруг не было ничего, кроме пустоты. Шоссе тянулось из одной точки неизвестности в другую, бесконечная серая лента, ведущая в никуда.

- Как это случилось? - вдруг подал голос водитель.

Слова упали в вязкую тишину салона тяжелыми камнями. Он не смотрел на нее прямо. Его взгляд был прикован к ее отражению в лобовом стекле - призрачному двойнику, парящему на фоне чернильной ночи. Казалось, он боялся повернуть голову и заглянуть в настоящие глаза своей спутницы, опасаясь увидеть в их бездонной тоске искаженное отражение самого себя, своей собственной гниющей души.

- Почему вы спрашиваете об этом только сейчас? - с удивлением, пробившимся сквозь корку апатии, ответила Ольга.

Все это время, пока колеса пожирали километры пустоты, незнакомец носил маску ледяного безразличия, был лишь функцией, приложением к рулю дорогого автомобиля. И вдруг - этот вопрос, острый и неуместный, как скальпель в руках мясника.

- Я тоже когда-то потерял любимого человека. Эту боль, этот особый отпечаток смерти я всегда могу безошибочно определить в глазах другого, - признался водитель Лексуса, и его голос прозвучал глухо, словно из-под толщи воды.

Ольга закрыла глаза, позволяя мраку внутри сомкнуться с мраком снаружи. Память, безжалостный палач, тут же подбросила ей тот день. Звонок в дверь, прозвучавший, как погребальный набат. Сухие казенные лица полицейских, их рты, шевелящиеся в немом ритме, выплевывающие слова о том, что ее прекрасной дочери больше нет.

Кадры из прошлого мелькали, как в старом проекторе. Вот она всего несколько месяцев назад кружится в танце, опьяненная счастьем, верящая, что вытянула счастливый билет - замужество за богатым и влиятельным человеком. А вот - всего пару месяцев спустя - тень, поселившаяся в ее взгляде. Визиты становились реже, превращались в короткие нервные перебежки, а слой тонального крема на лице дочери становился все толще, безуспешно пытаясь скрыть карту побоев, расцветавшую на ее нежной коже.

В этом проклятом современном мире брак давно мутировал, превратился в холодную бизнес-сделку, скрепленную не клятвами, а банковскими счетами. Мы радуемся количеству нулей в активах мужа и объему силикона в губах будущей жены, как удачным инвестициям. Мы скорбим о том, что век истинной любви прошел, но боимся заглянуть в бездну и спросить: а был ли он когда-то? Существовал ли он на самом деле или был лишь красивой сказкой, придуманной, чтобы продавать нам мечты? Если раньше лишь женщина была товаром на этом рынке плоти, то теперь весы качнулись. Роли изменились, выровнялись в своей циничности. Мужчина стал таким же объектом торга, куском мяса с ценником на лбу. Мы воистину сравнялись, как и желали, но это равенство оказалось со вкусом пепла.

- Муж ее бил? - спросил водитель, и в его вопросе не было сочувствия, лишь холодное любопытство патологоанатома.

- И много… - выдохнула Ольга, признаваясь в этом вслух, словно подписывая приговор.

- Изменяла ему наверное, - предположил хозяин Лексуса с той обыденностью, с какой говорят о погоде.

Ольга медленно повернула голову и посмотрела на него. В этом взгляде должны были вспыхнуть угли гнева, яростное пламя материнской защиты, но пожар в ее душе давно выгорел дотла. Там осталась лишь ледяная осуждающая пустота, страшнее любого крика. Она смотрела на него, как смотрят на насекомое.

- Даже если бы было и так, - начала она, и каждое слово давалось ей с трудом, - это повод?

Вопрос повис в воздухе, тяжелый и безответный.

- Не знаю… - честно признался водитель.

Он резко отвернулся, не в силах выдержать тяжесть ее мертвого взгляда, и снова уставился на дорогу, убегающую в никуда.

- Вы сказали... - начала Ольга, и ее голос, лишенный живых интонаций, казался монотонным, - что вы можете мне помочь. Мне все равно, куда мы едем, мне все равно на то, что случится со мной в конце этого пути, и уж точно мне наплевать на цену, которую я должна буду заплатить. Я лишь хочу услышать от вас это еще раз, то, что вы сказали мне несколько часов назад. Моя дочь может быть отомщена?

Ей показалось, что водителю тяжело даются слова, будто они были сделаны из битого стекла и каждый звук раздирал ему гортань. Он не хотел отвечать на этот вопрос, словно внутри него, за фасадом дорогого пальто и ледяного спокойствия, велась невидимая, но кровопролитная война между остатками человечности и тем, чем он стал. Его пальцы на руле побелели, сжимая кожу до скрипа.

- Да... но я все же хотел бы, чтобы вы еще раз все обдумали, - внезапно он сменил риторику. - Этот грех ляжет тяжелым бременем на ваши плечи.

Наконец она вытащила руки из карманов, где до этого судорожно сжимала перцовый баллончик, и спокойно положила их на колени. Ладони были пусты, как и ее будущее. Ставки были сделаны, рубикон пройден, и бояться больше смысла не было. Что бы ни произошло этой ночью, хуже уже не станет, так она решила, потому что ад для нее наступил еще тогда, у двери морга.

- Вы сказали, что потеряли близкого человека, - вдруг спросила она, обращаясь не к нему, а к своему искаженному призрачному отражению в боковом стекле, словно спрашивала у самой смерти.

- Потерял, - честно признался водитель, и это слово упало тяжелой гильзой на пол.

- Вам приходилось видеть тело вашего ребенка в морге в окружении стервятников в белых халатах, - она говорила со своим отражением, но мысленно находилась в том кафельном зале, пропитанном запахом формалина и гниения, переживая тот день вновь, кадр за кадром. - Когда на теле вашего ребенка нет и следа без ссадин, ушибов. Когда она вся синяя от того, что он сделал с ней. А потом они вскрывали ее, чтобы убедиться в причине смерти. В причине смерти...

Последние слова она повторила еще раз тише, пробуя их на вкус, как яд.

- Словно этого было недостаточно, - продолжала она шептать, и в ее шепоте слышался скрежет скальпеля о кость. - Словно не было понятно, отчего она умерла. Моя Вера. Моя любимая девочка...

Она не заплакала. Слезы - это привилегия живых, способ облегчить душу. Как понял водитель, она уже давно лишилась этой возможности, ее слезные каналы пересохли, как русла рек в мертвой пустыне.

- Вскрытие проводится... - начал он, словно пытаясь ее как-то успокоить, подобрать рациональные слова в этом иррациональном кошмаре, - чтобы убедиться. Молодые люди часто...

- Принимают наркотики, - пояснила она за него с ледяной ненавистью к этому слову. - Так мне сказали врачи. Они написали в причине смерти, что она упала с лестницы, будучи под тяжелой дозой каких-то препаратов. Моя Вера никогда не принимала наркотики. Она никогда не связалась бы с подобной дрянью. Я это знаю.

- И все же... - попытался снова водитель, его голос был натянут, как струна. - Вы не уверены наверняка, что это сделал ее муж, но все же просите кровь за кровь.... Вы еще не сделали ничего плохого и може...

Вдруг он закричал. Крик был резким, животным, словно что-то внутри него лопнуло. Его нога со всей силы рефлекторно надавила на тормоз, автомобиль клюнул носом, шины взвизгнули по мокрому асфальту. А его пальцы, скрючившись, схватились за виски, словно пытаясь вырвать боль, что раскаленными иглами разрывала нервные окончания под черепной коробкой. Крик притупился, превратился в сдавленный хрип, когда ком подошел к горлу и чуть не задушил его. Приступ длился недолго, но был яростным, как удар током. Ольга успела схватить его за плечо, ощутив под дорогой тканью стальное напряжение мышц, и заглянула ему в глаза.

- Вы в порядке? - заботы в ее голосе тоже не было, все было сделано механично, как проверка исправности инструмента.

- В порядке... - выдохнул он.

Он закинул голову назад, глядя в черный потолок салона, пытаясь остановить начавшееся носовое кровотечение. Густая темная кровь.

Их машина стояла во мраке в середине пути, в точке невозврата, где каждый уже решил, что пути назад нет, есть только спуск в бездну. Его рука тыльной стороной смахнула кровь из-под носа, и он посмотрел на алый влажный след, растянувшийся вдоль пальца, словно проверяя, реален ли он сам.

- Как вас зовут? - вдруг поинтересовалась она, спустя несколько часов знакомства, словно имя имело значение в аду.

- Георгий… Георгий Марков. - прошептал он, и имя прозвучало, как признание в преступлении.

- Вы хороший человек, Георгий, - вдруг прошептала она. - Но сейчас… мне не нужен хороший человек. Мне нужно то, что вы мне обещали.

- Забудьте, что я сказал минуту назад. Уговор будет исполнен.

Его пальцы коснулись зажигания, оживляя двигатель, и он бросил последний быстрый взгляд в ее сторону, пытаясь найти хоть каплю сомнения. Но ничего не увидел. Ее глаза были пусты, как выбитые окна заброшенного дома. Это были глаза матери, потерявшей своего ангела и готовой сжечь мир дотла. Матери, требующей возмездия. Требующей того единственного, что осталось у нее вместо сердца - правосудия.

***

Ольга успела увидеть, как за тонированным стеклом промелькнула дорожная вывеска, которая поприветствовала их в небольшом городе Светлогорске. Ее встретили невысокие здания и приветливые кафетерии, хоть и закрытые в это время суток. Город напоминал вышколенного мажордома, застывшего в вежливом поклоне, но гости, въезжающие в его владения, не улыбались. В их сердцах, пульсирующих тревогой, прочно застрял осколок льда, холодящий кровь.

Она с безразличием отметила, что они слишком быстро, словно убегая от чего-то, миновали городские улочки. Дорога, извиваясь серой лентой, вела их в пригород, в царство тишины и денег, к одному из множества небольших особняков, спрятанных за высокими заборами. Это было разумно, как с холодной расчетливостью считала она. Человек, способный решить ее проблему - проблему, от которой веяло безысходностью, - обязан быть при деньгах. В этом мире помощь не приходит бесплатно. Но для нее все еще оставалось мучительной тайной, покрытой мраком неизвестности, что именно она, загнанная в угол, могла бы предложить этому человеку взамен.

Серебристый Лексус, словно хищная рыба в мутной воде, взметнул сноп опавших осенних листьев - мертвых, рыжих, пахнущих сыростью и увяданием. Автомобиль пролетел сквозь длинный туннель из деревьев, чьи ветви сплетались наверху, закрывая небо. Особняк в конце этого пути буквально тонул в осеннем великолепии, в этой торжественной агонии природы, даже на минуту позволив Ольге вновь ощутить что-то, как ей казалось, давно забытое и похороненное под грузом потери.

Машина остановилась перед некогда роскошным зданием, чей фасад теперь напоминал лицо аристократа, тронутое проказой времени. Особняк в данный момент знал не лучшие дни: штукатурка местами осыпалась, обнажая кирпичные кости. Зданию требовался ремонт, и очень дорогой. Почему-то ей с внезапной и пугающей ясностью показалось, что здесь можно было провести всю оставшуюся жизнь, если бы пришлось спрятаться от всего мира.

Невероятное спокойствие, тяжелое и ватное, как перед казнью, охватило ее, парализуя волю. Она следовала за Георгием, не задавая вопросов, покорная своей судьбе. Они были не нужны, как не нужны слова приговоренному, идущему на эшафот.

Оказавшись в холле дома, она поразилась тому, насколько безжизненным, стерильно мертвым стало это помещение. Воздух здесь загустел, пропитался запахом старой бумаги и пыли. Место напоминало склеп, в котором кто-то, возможно, в приступе безумной надежды, заботливо раскидал книги, дорогие предметы мебели и изысканного интерьера, пытаясь хоть как-то создать иллюзию домашнего уюта. Но что-то незримое, темное и голодное, что обитало в этих стенах, пожирало этот уют, беспощадно и очень жадно, оставляя лишь холодную оболочку.

- Вы верите в бога? - внезапно спросил Георгий, вешая свое пальто; его движения были плавными, почти гипнотическими, когда он галантно пытался забрать пуховик Ольги.

- Верю, - честно ответила она, глядя в его непроницаемые глаза.

- В какого? - вопрос был без насмешки, он был задан искренне, с тем же будничным интересом, с каким врач спрашивает о симптомах смертельной болезни.

Ольга хотела было проигнорировать его, замкнуться в себе, ведь именно такие вопросы задают, когда пытаются оскорбить религиозные чувства или втянуть в бессмысленный спор, но все же решилась ответить цитатой из “Мастера и Маргариты”, чувствуя в этом какую-то мрачную иронию.

- Бог один, и в него я верю.

- А если я вам скажу, что бог не такой, каким вы его себе представляете? - вдруг спросил Георгий, проходя вглубь холла, и его голос эхом отразился от высоких потолков.

- Что вы имеете в виду? - Ольга последовала за ним, чувствуя, как холод этого дома проникает ей под кожу.

- Я имею в виду, что я дам вам возможность познакомиться с ним.

Ольга давно отдалась в причудливые руки судьбы и теперь лишь шла по течению. Как она успела заметить, владелец особняка был человеком религиозным и без сомнения истово верующим, как и она сама, но было одно серьезное отличие. Полки его богатейшей библиотеки были полны не только христианских догматов, но здесь также можно было найти и другие откровения: Тора, Коран, Тибетская книга мертвых, Веды, Типитаку, Авесту, Гуру Грантх Сахиб, Дао дэ цзин, Кодзики. Эпохальная коллекция которую, вероятнее всего, собирал не только он, но и многие предки до него.

Ее дочь, Вера, всегда смотрела на набожность матери как на досадный артефакт прошлого, как на тяжелую пыльную портьеру, скрывающую от нее яркий и дерзкий мир. Она с каким-то почти физическим отвращением игнорировала любые попытки Ольги затащить ее в церковь по воскресеньям, считая, что молитвы - это удел слабых и сломленных, неспособных самостоятельно распоряжаться своей судьбой. Дети пользуются своей свободой по максимуму, как только их ноги переступают порог родного дома; они спешат вырваться из родительского гнезда, не понимая, что в небесах над ними уже кружат тени с острыми когтями, ожидающие момента, когда птенец останется без защиты.

Отсутствие веры, по глубокому и непоколебимому мнению Ольги, стало той самой зияющей брешью в обороне, через которую смерть нашла дорогу к ее ребенку. Она верила, что без божественного света душа Веры была лишена ориентиров и защиты в этом холодном равнодушном мире, превратившись в легкую добычу. И именно наличие этой самой веры - темной, искаженной горем и жаждой искупления - стало той силой, что привела ее в этот дом. Но каждый раз, когда она мысленно примеряла на себя роль грешницы-мстительницы, когда губы почти касались слова "возмездие", что-то в самой глубине ее естества, какой-то ледяной осколок истины поправлял ее. Не возмездие. “Справедливость”. В этом слове не было человеческой суеты и горячности, только холодный окончательный расчет, который должен был свершиться в тишине этой ночи, восстанавливая баланс в мире, который давно сошел с рельсов.

Том - IV Глава вторая: Теология жестокости

Евреям 9:22

«Без пролития крови не бывает прощения.»

Страха не было.

Это чувство, свойственное всему живому, атрофировалось в ней, выгорело вместе с последними нервными окончаниями. Ольга давно отдалась в причудливые холодные руки судьбы и теперь лишь безвольно плыла по течению, словно щепка в мутном ледяном потоке. Как она успела заметить, владелец особняка был человеком религиозным или, по крайней мере, пытался казаться таковым. В нем угадывался истово верующий, какой была и она сама до того рокового дня, но между ними пролегла пропасть одного серьезного отличия.

Полки его богатейшей библиотеки, уходящей стеллажами в темноту потолка, были полны не только привычных христианских догматов. Здесь в пыльном полумраке соседствовали корешки, хранящие мудрость и безумие тысячелетий.

- У вас… впечатляющая библиотека, - призналась Ольга, и этот светский комментарий позволил ей на мгновение, всего на секунду забыть о страшной цели ее приезда, словно она была просто гостьей на званом ужине, а не продавцом собственной души.

Георгий шел впереди, его силуэт почти сливался с тенями, отбрасываемыми высокими шкафами.

- Когда занимаешься такой профессией, как у меня, то невольно задумываешься о таких вещах. Мне стало интересно, каков он, отец наш небесный, - ответил Георгий, проводя Ольгу через двухярусную библиотеку, напоминающую лабиринт забытых истин.

Его слова звучали сухо, без пафоса, как отчет о проделанной работе. Ольга посмотрела на него, пытаясь разглядеть за маской безразличия хоть тень ответа.

- Узнали? - она с ужасом для самой себя поймала сарказм в своем голосе, ядовитый и горький, как лекарство, которое уже не помогает.

Она была одной из тех сотен тысяч матерей, чьи сердца превратились в черный камень. Она была готова отвернуться от любых религиозных догм, растоптать любые иконы, ведь Всевышний в своем бесконечном милосердии забрал ее чадо. В такие моменты, когда мир рушится, покорность, покаяние и искупление кажутся пустыми звуками, насмешкой небес. Им на смену приходят совсем иные древние и жестокие боги: месть, возмездие и воздаяние.

Георгий остановился возле одного из стеллажей не оборачиваясь, словно изучая невидимые письмена на корешках.

- Вы не думали о том, что смерть Христа на кресте была не до конца справедливой сделкой, если подумать? Разве он не знал, что его сын воскреснет? - его голос был тихим, вкрадчивым, он задавал вопросы, которые обычно шепчут в бреду, а не произносят вслух.

Ольга поежилась. Холод в этой комнате был не только физическим.

- Это не его сын, он часть святой троицы, - парировала Ольга, неуверенно оглядывая библиотеку, цепляясь за заученные фразы, как за соломинку.

Слова прозвучали глухо, поглощенные жадным пространством огромного зала. Ей казалось, что тьма здесь имеет плотность и вес. Ей казалось, что из теней, сгустившихся в углах и на верхнем ярусе, за ними кто-то пристально наблюдает. Чей-то невидимый тяжелый взгляд четко вслушивается в их диалог, взвешивая каждое слово на весах вечности. И, чувствуя, как мороз пробегает по коже, Ольга поняла: нельзя сказать, что она совсем была не права.

- В своих изучениях я пришел к выводу, что наш Создатель вовсе не то, о чем мы привыкли думать, - произнес Георгий, и его голос, отражаясь от корешков древних фолиантов, звучал как шорох сухих листьев на кладбище. - Что если мы все ошибаемся? Что если жестокость была заложена с самого начала как фундамент этого мироздания?

В воздухе повисла тяжелая липкая тишина, в которой слова о божественной жестокости казались не богохульством, а страшной догадкой.

- Бог жесток, но справедлив, - без уверенности в голосе ответила Ольга, цепляясь и за эту фразу, как за последний оплот рушащегося мира.

- Справедлив? - Георгий позволил себе даже обернуться на нее.

На его лице, обычно напоминающем посмертную маску, появилась улыбка - холодная лишенная радости гримаса, от которой по спине пробежал мороз.

- Если бы он был справедлив, разве вы были бы здесь? Разве вы стояли бы передо мной с дырой в груди вместо сердца? А что если я скажу, что справедливость - это что-то, что надо брать самому? Вырывать зубами у равнодушной вселенной.

Внутри Ольги всколыхнулась черная волна. Ярость, застарелая и концентрированная, как яд, обожгла горло.

- Если бы это было возможно, то убийца моей дочери уже был бы мертв, - скорее прошипела она, чем ответила.

Он смотрел на нее долго и не мигая. Он что-то искал в ее глазах, буравил их своим ледяным взглядом, проникая в самую суть ее искалеченной души. Она не была уверена, что именно он хотел там найти - остатки страха или готовность переступить черту, - но его зрачки какое-то время бегали в поисках чего-то, ведомого одному лишь ему. Наконец он, кажется, нашел ответ.

- Сюда, - кивнул он, указывая на небольшую темную арку, ведущую в подвал, зияющую чернотой, как пасть чудовища. - Сейчас вы сами все увидите.

Ольгу посетило сомнение. Холодное, трезвое, оно пробилось сквозь пелену горя. Первое за всю дорогу. Она вдруг осознала, где находится: в старом доме, с незнакомцем. Она столкнулась с религиозным фанатиком, не просто верующим, а именно религиозным маньяком, чей рассудок давно блуждает в лабиринтах собственных догм. Он не сможет ей помочь. Все закончится нравоучениями, чтением псалмов или пустыми обещаниями того, что в следующей жизни в каком-то выдуманном раю убийца ее дочери поплатится за все грехи. Но из этого дома она уйдет ни с чем, снова оставшись один на один со своей пустотой. Эта мысль резанула ее так глубоко, словно скальпель прошел по старому шраму, что она даже остановилась, не в силах сделать шаг навстречу темноте арки.

- Если вы не сможете ФАКТИЧЕСКИ мне помочь… - начала она, и голос ее дрогнул, выдавая животный страх перед очередным разочарованием.

- Интересный факт о нашем боге, - не повернулся он к ней, а продолжил двигаться дальше, его силуэт уже поглощал сумрак подземелья. - Мы стесняемся попросить его о чем то ФАКТИЧЕСКОМ, всегда находя это на грешной земле у других, таких же павших, как и мы. Мы просим других павших помощь в наших делах, надеясь, что он простит.

Его слова, полные мрачной философии, странным образом успокоили и одновременно напугали ее. Она позволила сделать себе шаг дальше. Любопытство, этот древний порок и, что важнее, надежда все еще заставляли ее идти вперед, хотя надежда эта таяла стремительно и бесповоротно, как первый снег при ярком безжалостном солнце.

Ольга шагнула на первую ступень тоннеля, ведущего в подвал, и холодный затхлый воздух обнял ее за плечи. Она озиралась по сторонам, чувствуя, как реальность вокруг истончается. Древние каменные стены, сложенные веками назад, были полны странных надписей. Они пульсировали в полумраке, словно живые вены этого дома. Стихи и цитаты из священных писаний были выполнены на разных языках, создавая какофонию смыслов: иврит, арамейский, санскрит, арабский, авестийский, пали. Несчастная женщина, чье образование ограничивалось советской школой и жизненным опытом, не знала древних языков, на которых говорили первые боги, основавшие наши религии. Но некоторые тексты, словно выжженные в подсознании любого, кто хоть раз касался библии, она все же смогла узнать, и от этого узнавания кровь стыла в жилах.

Откровение 20:1–3

«…и схватил дракона…

и сковал его на тысячу лет,

и низверг его в бездну,

и заключил его,

и положил над ним печать…»

Слова казались не обещанием спасения, а приговором. Она перевела взгляд в другую сторону, где на камне была высечена арабская вязь и суровые строки:

Сура 7:13

«Низвергнись, ибо ты — из униженных.»

Каждая надпись, каждый символ на этих стенах кричали, старались предупредить ее о том, что она падает вниз. Не просто спускается в подвал, а падает морально, духовно, делая каждый шаг куда-то, откуда нет возврата. И при всем этом, игнорируя вопли инстинкта самосохранения, она продолжала движение. В ее воспаленном сознании она не совершала зло. Она не была грешницей. Она была матерью, которая лишь искала возмездия у того, кто единственный в этом мире готов был его предложить, пусть даже цена за это будет выше, чем сама жизнь.

- Как вы думаете, - вдруг спросил Георгий, и его вопрос прозвучал не как праздное любопытство, а как экзамен, - эти тексты говорят о вас или о том, к кому мы спускаемся?

Ольга сглотнула вязкий отдающий металлом ком в горле. Стены коридора словно сжимались, давили на виски, нашептывая проклятия на мертвых языках.

- Мой Бог поймет, - ответила она, пытаясь вложить в эти три слова всю оставшуюся у нее веру, но фраза прозвучала жалко, как молитва атеиста перед расстрелом.

- Уверен, что так, - согласился Георгий.

Он потянул на себя тяжелую ручку, и старая деревянная дверь со скрипом отворилась, впуская ее в чахлый пропитанный сыростью подвал. Ольга шагнула через порог и глубоко вдохнула. Воздух здесь был тяжелым, застоявшимся, он пах не просто плесенью, а запекшейся кровью и чужим страхом. Понимание, куда она попала, накрыло ее ледяной волной.

Это была не кладовая и не винный погреб. Это была настоящая комната пыток, музей человеческих страданий. В центре этого каменного мешка, словно трон безумного короля, находился деревянный стул семнадцатого века. Он был темен, почти черен, но не от лака или времени. Кровь мучеников - целых поколений несчастных, чьи имена давно стерлись из памяти мира, - настолько пропитала его волокна, что древесина изменила свою суть, стала чем-то иным.

Стул по какой-то жуткой противоестественной причине так и не сломался и не сгнил, словно сама боль консервировала его, делая вечным. Рядом на полу стояли старые оловянные миски с засохшими остатками еды, вокруг которых давно роились жирные ленивые мухи - единственные живые существа в этом склепе. Со стен, как гроздья странных плодов, свисали металлические ржавые цепи, чьи звенья, казалось, дрожали в предвкушении нового пленника.

Инстинкт самосохранения, спавший в ней месяцами, вдруг проснулся и завопил диким голосом. Ольга дернулась назад, собираясь уже броситься к выходу, к спасительному свету, но Георгий оказался быстрее. С пугающей для его спокойного облика ловкостью он захлопнул перед ней дверь и отрицательно качнул головой. В его глазах не было злобы, только холодная рассудительная пустота.

Теперь все встало на свои места. Пазл сложился в ужасающую картину. Этот человек не был спасителем. Он был хищником, пауком, который охотился на потерявших надежду людей, заманивал их в свою паутину и приводил сюда. Здесь они погибали, в муках находили избавление от своей скорби. Вероятно, именно так, через боль и смерть, его извращенный рассудок видел помощь, которую он оказывал им.

- Меня будут искать… - дрожащим голосом сообщила она, отступая в темноту подвала, спиной чувствуя холод каменных стен.

- Не будут, - отрицательно качнул он головой, и в его голосе звучала абсолютная уверенность.

Он повернул ключ в замке. Щелчок ударил ей по ушам, отдаваясь в черепе гулким эхом. Это был не звук запираемого механизма, это был лязг затвора, это был приговор.

- Впрочем, меня тоже никто не будет искать, - почему-то добавил он с той же спокойной интонацией, словно они обсуждали погоду, и указал рукой на жуткий стул в центре. - Вы хотели возмездия. Я же даю вам намного большее. Я дам вам шанс познакомиться с Создателем.

Ольга попятилась, ноги стали ватными. Его слова больше не имели смысла, они распадались на звуки, лишенные логики, но и на откровенное бегство у нее также не оставалось сил. Ужас парализовал волю. Ольга с отчаянием вспомнила, что ее единственная защита, жалкий просроченный перцовый баллончик, остался в кармане пуховика, который сейчас мирно висит на первом этаже, в другом мире, до которого ей теперь не добраться.

- Вы убьете меня? - спросила она, и ее голос сорвался на шепот.

- Нет… - таинственно произнес он.

Георгий сделал шаг к стулу, и в его руке тускло блеснул металл. Он достал старый нож с костяной рукоятью. Ольга вжалась в стену, ожидая удара. Но лезвие коснулось не ее. Старое лезвие резко, уверенным движением рассекло его собственную ладонь. Несколько тяжелых рубиновых капель крови упали на черный от времени деревянный стул. И тут произошло то, что заставило Ольгу замереть. Жидкость не растеклась лужицей. Капли не просто упали на деревянную поверхность, а моментально въелись, впитались в жадную древесину, словно горсть термитов, наконец-то добравшихся до завтрака. Стул пил эту кровь, жадно и ненасытно, словно живое существо, пробуждающееся от долгого сна.

- Что вы делаете? - с ужасом в голосе прошептала она, и эти слова, едва покинув губы, тут же растворились в густом застоявшемся воздухе комнаты.

Стена позади тяжелого дубового стула, казавшаяся до этого момента незыблемой твердыней, вдруг дрогнула. По поверхности прошла судорога, словно у здания начался озноб. Штукатурка пошла трещинами и с сухим шелестом осыпалась на пол серой пылью. Кирпичи, потеряв сцепление с реальностью, один за другим стали выпадать из кладки, глухо ударяясь о паркет, пока наконец в образовавшемся проеме, словно в раме жуткой картины, она не увидела человеческий силуэт.

Это существо, лишь издали напоминавшее человека, выплыло из темноты ниши. Оно было завернуто в древнюю истлевшую от времени хламиду, ткань которой посерела от вековой пыли. Невероятно тонкие, почти прозрачные пальцы, обтянутый пергаментом кожи череп и глубоко впалые глаза, в которых плескалась вековая скорбь. Перед ее внутренним взором мгновенно всплыли архивные черно-белые фотографии узников концентрационных лагерей - те же острые скулы, тот же немой укор в пустоту.

Но вместо ожидаемого ледяного ужаса, который должен был сковать ее сердце, Ольга испытала неожиданную щемящую жалость к этому существу. Оно казалось бесконечно слабым, измученным существованием и в чем-то даже жалким в своем величии. Несмотря на свой огромный пугающий рост не менее двух метров, оно горбилось, словно невидимый груз грехов этого мира давил ему на плечи, из-за чего существо казалось ниже даже невысокой Ольги. Уродливое лицо было искажено гримасой, застывшей маской страдания из-за полученных в далеком прошлом увечий, а рот, приоткрытый в беззвучном стоне, давно лишился зубов. Они были вырваны с корнем, грубо и жестоко, вместе с ногтями на длинных узловатых пальцах в процессе чудовищных пыток, которые, как она с тошнотворной ясностью догадалась, проходили именно здесь, в этом проклятом доме.

- Творец… - вдруг прошептал Георгий.

В этом слове было столько фанатичного обожания и страха, что Ольге стало не по себе. Она медленно перевела взгляд на своего спутника и посмотрела на него уже не как на странного богача, а как на умалишенного, чье безумие сделало его невероятно опасным человеком.

- Как долго вы удерживаете здесь этого человека? - набралась она смелости для такого вопроса, чувствуя, как внутри все холодеет от догадки.

Георгий опустил голову, пряча глаза, как ей показалось, для некоего подобия краткой безумной молитвы. Его рука скользнула в карман пальто, оттуда он выудил тяжелый вороненый револьвер. Металл тускло блеснул в полумраке. К полному удивлению Ольги, он протянул оружие ей рукояткой вперед.

- Откровение 1:17 "И когда я увидел Его, то пал к ногам Его, как мертвый", - прошептал Георгий, все так же настойчиво протягивая ей револьвер, словно предлагая причастие. - Ему нельзя нанести вред. Попробуйте. Он милостив. Вы уверуете.

Ее пальцы рефлекторно отпрянули от холодного металла, будто он был раскаленным.

- Я не стану стрелять в человека! - запротестовала Ольга, и голос ее сорвался на визг. - Вы не в себе. Вы удерживаете здесь больного человека!

- Вы не представляете, перед кем находитесь, - сказал он с какой-то бездонной вселенской грустью в голосе, глядя сквозь нее. - Я тоже не представлял… Мне тоже это было сложно принять. Я покажу вам…

Его лицо окаменело. Он резко вскинул пистолет и направил черное дуло в сторону существа в прозрачной серой хламиде. В этом жесте не было злобы, лишь холодная механическая решимость экспериментатора. Чем бы оно ни было, существо поняло его намерение. Оно открыло беззубый рот и попыталось издать звук - сухой трескучий хрип, похожий на шелест листьев. Вероятно, это было жалкой попыткой протеста. Существо, движимое древним инстинктом самосохранения, неуклюже попыталось закрыться от выстрела костлявыми руками.

Раздался грохот.

Звук выстрела в замкнутом пространстве ударил по ушам, как кузнечный молот. Вспышка на мгновение озарила комнату, выхватив из полумрака искаженные тени.

Фигура в хламиде, дернувшись, как сломанная кукла, тяжело упала на землю.

- Вы больной! - закричала Ольга, чувствуя, как паника захлестывает ее с головой.

Она вновь бросилась к двери, понимая заранее всю бесполезность этого действия, но животный страх гнал ее прочь от этого кошмара.

- Выпустите меня отсюда!

Она забарабанила кулаками о массивную деревянную поверхность, сбивая костяшки в тщетной истеричной попытке сбежать из этого склепа.

- Ольга… - тихо прошептал Георгий, не глядя на нее, его голос звучал пугающе спокойно на фоне ее истерики.

- Выпустите меня! - продолжала кричать она, царапая лак на двери.

- Обернитесь…

В его голосе прозвучала такая властная гипнотическая нота, что она замерла. Все так же прижимаясь спиной к спасительной двери, она с липким ужасом позволила себе обернуться.

На грязном покрытом пылью полу лежала двухметровая фигура, как ей теперь казалось, обычного, хоть и изуродованного человека. Под телом медленно, толчками разливалась крайне скромная почти черная лужа крови. Ей стало невыносимо, до физической боли жалко этого человека, который прошел через чудовищные нечеловеческие страдания лишь для того, чтобы найти свою кончину так нелепо, от пули безумца в заброшенном особняке.

- Вам это воздастся… - со злостью в голосе, смешанной со слезами, прошипела она, глядя на убийцу.

- Уже давно воздалось, - ответил он с той же бесконечной грустью, не опуская револьвера. - А теперь внимательно следите.

Она перевела взгляд на тело, желая лишь одного - чтобы этот кошмар закончился. Она уставилась на мертвеца, и в этот момент время в комнате остановилось. Ее сердце споткнулось и, казалось, даже на мгновение перестало биться.

Пальцы одной из рук тела, лежащего в луже собственной крови, дрогнули и зашевелились.

Том - IV Глава третья: Служить и покрывать

Левит 19:15

«Не делай неправды на суде; не будь лицеприятен к бедному и не угождай лицу великому: по правде суди ближнего твоего.»

<<Станислав Демченко>>

Белая "десятка", словно пуля, выпущенная в пустоту ночного города, прошила перекресток, оставив позади равнодушный красный глаз светофора. Водитель спешил, вдавливая педаль газа в пол с той решимостью, с какой обычно бегут от смерти, а не навстречу ей. Правила дорожного движения в этот час казались лишь условностью, блеклой и ненужной на фоне того, что его друг, человек, с которым он прошел через ад, оказался в беде. Он был готов протянуть руку помощи, вытащить его из любой ямы, вне зависимости от того, насколько глубокой и грязной она окажется.

За рулем находился не просто водитель, а живая легенда Светлогорска, капитан полиции Станислав Демченко. Его имя было высечено в сером бетоне этого города еще одиннадцать лет назад, в начале его карьеры в следственном комитете. Тогда ему выпал шанс, который выпадает раз в жизни - вычистить настоящую гниль, задержать трех растлителей малолетних, превративших жизнь города в липкий кошмар. Он упрятал их за решетку, захлопнув за ними дверь в небытие. То громкое дело, прогремевшее, как гроза над сонным болотом провинциальной жизни, было на устах каждого жителя, а имя Станислава стало нарицательным, синонимом местного, пусть и сурового, правосудия. Теперь его бывший напарник, человек, чью спину он прикрывал годами, нуждался в нем.

Его друг позвонил ему глубокой ночью час назад. Голос в трубке был напряженным, лишенным привычных интонаций. Лишь короткое сухое: "Не по телефону, приезжай, ты мне срочно нужен". Это было все, что Станислав получил от старого друга, с которым они делили одну патрульную машину и одни и те же кошмары на протяжении почти десяти лет службы в органах. Он не мог его бросить.

Отечественный автомобиль покинул пределы душного городка и устремился к зоне загородных вилл - царству тишины, высоких заборов и больших денег. Машина Станислава замерла возле одной из таких построек: модный особняк с плоской крышей и ярким евро-фасадом. Ворота виллы были распахнуты настежь, словно приглашая беду войти внутрь, а на подъездной дорожке, как темное пятно на чистом холсте, застыл чужой автомобиль. Все эти детали, мелкие, но острые, сложились в сознании следователя в картину мрачного предчувствия. Это были предвестники того хаоса, который он, вероятно, увидит внутри.

Его доверие старому другу было абсолютным, монолитным, но опыт, этот циничный учитель, требовал иного. Пальцы привычно скользнули под куртку, проверяя наличие табельного оружия. Холодная сталь “Макарова” успокаивала, давала иллюзию контроля над ситуацией. Убедившись, что пистолет на месте, он покинул салон машины. Над горизонтом медленно и неотвратимо только начинало вставать солнце.

Во внутреннем дворе, где раньше, вероятно, царила идиллия загородной жизни и был слышен детский смех, теперь лежало тело. Убитый мужчина, облаченный в дешевую потертую куртку, уткнулся лицом в землю, словно пытаясь спрятаться от стыда своей бесславной кончины, а вокруг его груди распускалось темное густое пятно крови. Смерть настигла его сзади: пуля вошла в спину, выпущенная из распахнутого зева входной двери огромного дома. "Грабитель?" - пронеслась в голове Стаса короткая мысль. Он перешагнул через труп с холодной брезгливостью, но большой палец инстинктивно в поисках единственного надежного союзника в этом хаосе коснулся рукояти его табельного "Макарова".

Переступив порог, он оказался внутри кошмара, застывшего во времени. Первым, кого выхватил его взгляд из полумрака, был его старый товарищ. Петр сидел в кресле, ссутулившись, как сломанная кукла, с пистолетом, безвольно свисающим в руке. Его взгляд был прикован к стене, он сверлил ее с таким напряжением, словно пытался что-то увидеть, но Стас, заглянув в эти глаза, увидел там лишь бездонную выжженную пустоту. На полу, образуя жуткую инсталляцию насилия, лежали тела. Несколько тел.

Глаза Станислава, привыкшие фиксировать детали смерти, хищно забегали по комнате, пытаясь подсчитать количество жертв и решить главную загадку этой ночи: были ли это враги или рассудок его старого друга треснул, устроив это бессмысленное побоище.

Среди хаоса разрушенной мебели и осколков выбитых стекол, которые хрустели под ногами, как кости, на полу распластались три трупа. Два тела принадлежали мужчинам, одетым под стать тому, что гнил снаружи - неопрятные, грязные, с лицами, обезображенными печатью порока и небритостью, с тюремными татуировками на руках. Отребье, решившее поиграть в волков. Но взгляд Станислава, словно притянутый магнитом, замер на третьей фигуре. Женщина. Одетая в легкую ночнушку, теперь ставшую ее саваном, она лежала на полу, и ее стеклянные, уже подернутые пеленой смерти глаза, полные немого осуждения, смотрели прямо в душу Станислава.

Он узнал ее сразу, и от этого узнавания внутри все похолодело. Это была жена его друга, хозяйка этого оскверненного дома. Множественные ножевые ранения, испещрившие ее бок и спину, говорили о ярости, с которой нападавший наносил удары, растягивая ее агонию. Ее юбка была задрана так высоко, бесстыдно и грязно, что не нужно было быть детективом, чтобы понять, какую именно цель преследовал зверь, прежде чем его остановили.

- Где дети? - спросил Станислав, и в его голосе не было дружеского тепла, лишь холодное недоверие следователя.

Его бывший напарник Петр Рябков, казалось, находился в другом измерении. Он не сразу ответил, даже поворот головы в сторону Стаса дался ему с трудом, словно шея заржавела.

- Наверху… - тихо ответил он, и этот шепот прозвучал громче крика, словно он боялся спугнуть саму смерть, что все еще бродила по дому. - Они и до них добраться хотели, но не успели…

Движения Петра были дергаными, механическими. Он вытащил из кармана серых мятых тренировочных штанов пачку сигарет и трясущейся рукой с третьей попытки закурил. Огонек зажигалки осветил его лицо - маску скорби.

- Ты представляешь, - его речь прервал тяжелый влажный кашель, рвущий грудную клетку. - Я услышал крик ночью, лай собаки, а когда спустился вниз, то увидел одного из них на моей девятилетней Тане.

Стас знал, что у Петра были серьезные проблемы с легкими - цена, которую он заплатил за годы службы и стресса, причина, по которой он ушел на пенсию раньше срока. Каждая затяжка была для него маленьким самоубийством, но сейчас, стоя посреди бойни, Стас не стал вклиниваться с нравоучениями. В аду не заботятся о здоровье.

- Их… успели? - начал было Стас, кивнув на тела, подразумевая самое страшное.

- Нет… - дрожащим голосом ответил Петр и отрицательно покачал головой, отгоняя эту мысль. - Только жену мою. Девочек не успели, они молодцы у меня… закричать успели. А Ольке… жене моей заткнули рот, не смогла позвать. Она первая спустилась вниз, понимаешь? Услышала, как собака лает. Подумала, что с цепи сорвалась, у нас такое бывает.

Слова падали в тишину комнаты тяжелыми камнями. Картинка сложилась. Трагедия обрела свои чудовищные очертания.

- Ты их? - спросил Стас, глядя на трупы налетчиков.

- Я, - честно ответил он, и в этом коротком слове было больше смысла, чем во всех законах мира.

Станислав медленно, словно под гипнозом, закивал. Пазл, залитый кровью и отчаянием, начал складываться в его голове в единую отвратительную картину. Он понял, почему звонок раздался посреди ночи, и понял, какая именно бездна разверзлась в этом доме. Но профессионал внутри него, холодный и расчетливый, уже начал фиксировать детали, которые могли стать приговором не для мертвых бандитов, а для живого друга.

- Слушай, - начал он, и его голос звучал глухо, как из-под воды, - я видел труп снаружи. Без оружия и с дырой в спине, понимаешь?

Петр, услышав это, даже позволил себе страшную кривую усмешку. Это была не улыбка, а спазм лицевых мышц, оскал черепа, обтянутого кожей. Его движения стали резкими, рваными, напоминающими марионетку, чьи нити дергает безумный кукловод. Это была терминальная стадия нервного срыва.

- Убежать, п*дла, пытался, прикинь? - выплюнул он слова вместе со слюной.

Он зачем-то потянулся к пачке за новой сигаретой, хотя в углу рта все еще дымилась старая, забытая и мокрая от слюны.

- Нож у него был, только бросил куда-то. Я эту бл*дь хотел нашпиговать посильнее, да ты представляешь, патроны кончились. Это ведь он на мою Таню залезть пытался. Я для этой с*ки свинца бы не пожалел… слушай, закурить не выходит, руки трясутся, помоги по-братски, а?

Станислав шагнул ближе, преодолевая тошнотворную ауру безумия, исходящую от товарища.

- Петь… - он положил тяжелую ладонь ему на плечо, ощущая под пальцами мелкую вибрационную дрожь.

Одной рукой он поправил его ночную белую майку.

- Ты уже держишь сигарету во рту, - мягко, как с душевнобольным, произнес он. - Девчонки твои точно наверху, все точно с ними хорошо? Мне надо посмотреть.

Взгляд Петра на секунду прояснился, но тут же снова затуманился.

- Проверяй, - закивал старый друг, соглашаясь с любой логикой, которую ему предлагали. - Ты что же думаешь, это я их? Ну ты и… а впрочем, в п*зду, сам бы так подумал.

Станислав отстранился и направился к лестнице. Ему пришлось перешагнуть через труп жены Петра. Этот шаг был символическим пересечением границы человечности. Как с ледяной ясностью заметил следователь, его старый друг, сидящий в кресле с разряженным пистолетом, куда больше сокрушался из-за испуга детей и чуть было не поруганной чести дочери, и куда меньше - из-за остывающего тела супруги, лежащего в луже собственной крови.

Станислав знал этот взгляд. В какой-то момент жизни в браке, где супруги не любят друг друга, где союз скреплен не чувствами, а ипотекой и привычкой, уровень взаимной ненависти достигает критической массы. Это та степень отчуждения, когда после насилия над женой муж испытывает не сострадание, а ярость к насильнику лишь за то, что тот воспользовался чем-то, что принадлежало ему, пусть и давно было не нужно. Он ненавидит преступника не за боль, причиненную женщине, а за возможные слухи, за шепотки за спиной, за то сакраментальное "а что же люди скажут".

Эта тихая бытовая ненависть между людьми, решившими пожениться исключительно из-за давления общества или потому что "пора уже", воистину не знает границ. И сейчас, глядя на стеклянные глаза женщины, Станислав понял, что в этом доме смерть и ненависть поселилась задолго до того, как сюда ворвались бандиты.

Дети были напуганы. Грубое бесцеремонное столкновение с изнанкой взрослого мира выжгло в их душах клеймо, которое не сойдет до самого гроба. Понимание того, насколько безгранично жестокими могут быть люди, чьи лица скрыты масками обыденности, навсегда застыло в их сознании страшным предзнаменованием, которое будет преследовать их в каждом шорохе ночного дома до конца дней.

Убедившись, что физически дети в порядке - по крайней мере, на их телах не было лишних отверстий, чего совершенно точно нельзя было сказать об их изувеченной психике, - Стас спустился вниз, где воздух был пропитан пороховой гарью и запахом дешевого спирта.

- Значит так, - Стас без спроса выхватил недокуренную сигарету из дрожащих пальцев друга и жадно затянулся, чувствуя, как горький дым немного успокаивает взвинченные нервы. - В теории, я смогу сгладить углы. У этих двоих обрыганов были ножи, это наш козырь. Если правильно подмажем прокурора, если найдем нужные слова и конверты, то выкарабкаемся. Но вот тот хрен на улице...

Стас коротким резким жестом указал на дверной проем, ведущий в вязкую ночную тьму, где на холодном бетоне все так же неподвижно ждало своей участи первое тело с уродливой дырой в спине.

- Брат, - продолжил Стас, понизив голос до доверительного шепота, от которого веяло могильным холодом. - Это очень серьезное превышение. У него даже оружия в руках не было, понимаешь? Чистый расстрел в спину. Если это всплывет в рапорте, прокурор моментально забудет, что мы с ним в одну баню ходили и одних девок за коленки трогали. Он будет топить и тебя, и меня с особым цинизмом, ему такие репутационные риски даром не нужны. Ему проще скормить тебя системе, чем подставлять свою шею.

- С*ки... а... - Петр снова издал короткий лающий смешок, больше похожий на кашель туберкулезника; в его взгляде, блуждающем по окровавленным половицам, читалось безумие. - На мою девочку залезть пытался... а ведь спустись я всего на минуту позже, Стас… Всего на минуту…

Станислав, не выдержав этого зацикленного бреда, размахнулся и отвесил старому другу звонкую хлесткую пощечину. Звук удара эхом разлетелся по притихшему дому.

- Эй! Приди в себя, я, бл*дь, здесь! - прошипел он, хватая друга за грудки. - У тебя в доме четыре трупа, включая твою жену, а я тут из последних сил пытаюсь придумать, как спасти твой зад от семилетки! Включайся давай, время работает против нас! Слушай меня внимательно и запоминай каждое слово, словно это “Отче наш”. Если прокурор узнает, что третий был безоружен и пытался бежать, он тебя закроет в камеру с теми, кого ты сам туда отправлял, ты понял меня?

Станислав стальными пальцами обхватил голову друга, заставляя его смотреть прямо в свои зрачки, в которых отражался весь ужас этой ночи.

- Я тебе помогу, я вытащу тебя из этого дерьма, но я не смогу все сделать в одиночку. Мне нужно, чтобы ты начал мне помогать. Ты должен объяснить девочкам, что именно им нужно говорить. Версию нужно подбить идеально. Выстрелы наверняка слышали соседи, полиция может быть здесь в любую секунду.

- Стас... - вдруг очень тонко и жалобно, словно побитый пес, выдал Петр. - Ты посмотри, кто это... просто на лица их посмотри.

Следователь, почувствовав, как по спине пробежал неприятный холодок, медленно наклонился к одному из тел, но не стал к нему прикасаться, соблюдая профессиональную брезгливость. Он достал телефон и включил фонарик, направив узкий луч света на лицо мертвеца. Использовать основное освещение в доме было опасно - лишнее внимание праздных наблюдателей сейчас было подобно смертному приговору.

- Тварь! - внезапно выкрикнул Стас, словно заразившись тем безумием, что густым туманом скопилось в квартире; его голос сорвался. - Это они?! Не может быть...

Оба полицейских - один, чья карьера уже закончилась, и второй, все еще носивший погоны, - мгновенно поняли, какая ироничная и страшная шутка судьбы разыгралась в этих стенах. Перед ними лежали те самые трое растлителей, чье громкое дело когда-то стало идеальным трамплином, удобной ступенькой для их стремительного карьерного роста. Теперь круг замкнулся.

- Вернулись, мрази, - Петр предпринял попытку встать на ноги, но они были словно из ваты и плохо слушались хозяина. - Не забыли меня... Не забыли, как я их прессовал. Всего пару дней на свободе - и сразу сюда. Уверен, Стас, что ты был бы следующим в их списке. А может, ты и должен был стать первым, но они прознали про мою семью и решили сначала погулять здесь. Решили устроить мне персональный ад.

- Так... это сейчас не имеет значения, - Стас нервно отмахнулся, пытаясь вернуть контроль над ситуацией. - Слышишь? Совершенно не важно. Они получили свое, туда этим упырям и дорога, земля им будет бетоном. Сейчас на кону твоя жизнь и будущее твоих детей. Если патрульные еще не выбили дверь, значит, вызов еще не прошел. Теперь делаем ровно так, как я сказал. Ты поможешь мне перетащить этого гада с улицы в дом. Шаг за шагом, по моей инструкции. Запомни: драка была исключительно внутри дома, в замкнутом пространстве. Ты понял? Ты защищал жилище. Ты стрелял в них с лестницы, когда они бросились на тебя, так?

- Да, - закивал Петр, его движения становились механическими, как у заведенной куклы. - Да. Первого положил на месте, вон он в углу валяется, как мешок с костями. Двое остальных увидели меня, они... они стояли прямо над Таней.

- Жена уже была мертва к тому времени? - сухим, профессиональным тоном осведомился Стас, стараясь не смотреть в сторону тела женщины.

- Да, уже. Она не дышала.

- А ты не слышал ничего? Пока они... пока все это происходило?

- Да хрен ты пристал ко мне со своими допросами! - вдруг взорвался Петр, и в его глазах снова вспыхнул опасный огонь. - Мы выпили вчера, разругались в пух и прах, как это у нас обычно бывает. И потом, мы не спим в одной постели последние лет пять, если ты не знал. Мне давно плевать, где она шароебится по дому и чем занимается. Понимаешь ты это своим умом или нет? Вроде мент, а задаешь такие тупорылые вопросы. Может, у нее и был кто-то, я не следил, бабе всегда нужен ебырь, если муж в запое, это же аксиома, понятно тебе?!

Стас примирительно поднял обе ладони, пытаясь загасить этот ненужный сейчас пожар эмоций.

- Успокойся. Ты убил первого, он держал нож и угрожал твоей дочери, понял? - начал он медленно, вбивая факты в голову друга. - Где в этот момент находились второй и третий?

- Третий стоял с приспущенными портками, копошился там... а второй как раз забирался на мою дочь, - голос Петра дрогнул, превратившись в хрип. - Но он не успел. Я как раз нажал на спуск.

- Дальше, - коротко бросил Стас, торопя его.

- Ну, второй вскочил с моей девочки, дернулся в сторону. Видимо, хотел бежать вместе с третьим, почувствовали, что пахнет жареным. Но я его подрезал выстрелом. Глаз, как видишь, все еще меткий, не пропил мастерство.

- А третий, стало быть, успел выскочить из дома, все верно? - Стас вел его по канве их будущих показаний, не давая сбиться с ритма.

- Верно, - кивнул Петр. - Я бросился за ним, я хотел его разорвать голыми руками. Догнал уже на крыльце, он почти до ворот долетел, сученыш. Но не успел.

- Идем со мной, - Стас схватил его за плечо. - Надо затащить это мясо внутрь. Мы должны сделать так, чтобы он лежал здесь, в прихожей.

- Вот ведь с*ки... это же они нам так мстили за тот срок, да? П*дорасы... мстители х*евы, решили долги вернуть.

- Хватит! За*бал ты меня своими причитаниями! - Стас грубо толкнул его в сторону выхода. - Иди со мной и делай, что велят! Нам еще кровь с крыльца отмывать, пока она не впиталась, и думать, как мы будем объяснять дежурному следователю, почему от тебя разит, как от последнего алкаша с вокзала! Работай, Петя, работай!

Петр смотрел на него пустыми глазами.

- Петя, послушай меня внимательно, - Стас наклонился к нему. - К нам из Москвы прислали редкостного упыря. Если ему дадут вести твое дело, то мы увидимся нескоро, ты понимаешь? Вот-вот рассветет. Ты должен мне помочь.