Не ловите мух...

Глава 1. По следу «Г.Г.».

История о злодеях прошлого, о сплетниках и о необычных погодных явлениях.

Глава 1. По следу «Г.Г.».

Полли Уиннифред Трикк была легкой и воздушной, как пушинка, а учитывая, что ее примечательная внешность сразу же бросалась в глаза, то, скорее, как соринка.

Вы можете проморгаться, пытаясь избавиться от этой соринки, но образ слегка курносой, улыбчивой девушки с задорным блеском в глазах и едва считываемым коварством в уголках губ останется с вами надолго. Кое-кто и вовсе полагал, будто в Габен Полли однажды принес ветер. Возможно, даже восточный. Но скорее всего, ветер был северо-западным, учитывая, что родом она была из Льотомна, который еще называют городом Вечной Осени и который располагается, если верить карте, далеко-далеко на северо-западе от Габена.

И хоть в городе Полли была относительно недавно, все же, как и любая благовоспитанная мисс, прибыла она не по воздуху, подхваченная ветром вместе с опавшими листьями, а на поезде.

Что ж, на этом ее «благовоспитанность» заканчивалась. Так считал доктор Доу. О чем он не преминул сообщить ей в своей строгой холодной манере:

– Мисс Полли, я не уверен, известно ли вам это, но благовоспитанным мисс не пристало так громко смеяться. Вы же не хотите, чтобы кто-то услышал и подумал, будто в этом доме происходит что-то, – он поморщился, – забавное.

Полли прекратила смеяться и лукаво глянула на него:

– Прошу прощения, доктор, – сказала она. – И правда, нельзя допустить, чтобы кто-то решил, что в вашей обители мрака и угрюмости живут люди, которые способны смеяться.

Доктор Доу, как всегда, сарказма не уловил и совершенно серьезно кивнул.

Дело происходило ранним утром в гостиной дома № 7 в переулке Трокар.

Горел камин, напольные часы в углу только что отбили половину седьмого, а с кухни в гостиную полз запах тостов и омлета, которые готовила экономка доктора и по совместительству тетушка Полли, миссис Трикк.

Доктор Доу сидел в кресле у камина и предавался своим любимым утренним занятиям – в ожидании почтальона с газетой, пил кофе с корицей, курил вишневую папиретку и читал один из медицинских справочников, видимо, пытаясь найти там сухое и унылое определение смеху, как симптому какой-нибудь опасной и непременно неизлечимой болезни.

На лестнице раздались шаги, и в гостиную спустился зевающий и более взлохмаченный, чем обычно, Джаспер.

– Ты смеялась, Полли? – спросил он, забравшись с ногами на диван, чем вызвал неудовольствие доктора. – Дядюшка, как всегда, сказал что-то забавное?

– Джаспер, ты же знаешь, что я избегаю всего, связанного с забавным? – хмуро поинтересовался доктор, и Джаспер с Полли, не сговариваясь, хмыкнули.

– На этот раз, – сказала Полли, – доктор не причем. А развеселило меня вот это.

Она протянула мальчику прямоугольную картонку.

– Это вылезло из той штуковины в прихожей.

– А, метеокарточка, – сказал Джаспер. – Погодная сводка. Скука смертная и… – Он прочитал то, что на ней написано, и вдруг замолчал. Округлив глаза, мальчик уставился на Полли. – Они думают, что будет листветер?

Полли кивнула.

– Доктор сказал, что в Габене его еще называют «ветром из Льотомна». Это меня и рассмешило.

– Что тут смешного? – не понял Джаспер. – Из Льотомна прилетает ветер и приносит с собой листья. У вас там разве нет лиственных бурь?

– В том-то и дело, что нет. В Льотомне и правда бывает погода, которую в Габене я пока не видела. К примеру, пушистая мгла, когда улицы затягивает розовый пух с деревьев вязень, или меланхолина, когда весь город погружается в апатию. Бывают даже перьевые грозы и нотные дожди. Но про листветер я слышу впервые.

– Жаль, в Габене нет меланхолины, – прокомментировал доктор. – Этому безумному городу не помешало бы хотя бы изредка впадать в хандру.

– Но тогда все стали бы, как ты, дядюшка! – воскликнул Джаспер, и на лице доктора появилось мечтательное выражение.

Повернувшись к Полли, мальчик хмуро добавил:

– Кажется, в этом доме и так постоянно разгуливает меланхолина… и в городе уже давно ничего не происходило. Вот бы появился какой-нибудь безумный ученый! Или жуткий монстр! Или какой-нибудь маньяк, на худой конец! Очень скучно, никаких тайн!

– Меня мучает одна тайна, Джаспер, – сказал доктор. – Почему ты все еще в пижаме?

Джаспер демонстративно застегнул верхнюю пуговку своей полосатой пижамы и с важным видом сообщил:

– Это мой новый костюм, дядюшка. И в нем я теперь буду ходить всегда.

– Не будешь.

– Буду!

– Джаспер!

– Дядюшка!

– Доктор! – вклинилась Полли.

– Что? – раздраженно спросил доктор Доу. – Вы тоже намерены разгуливать в пижаме, как… какая-то кошка?

– Кошки не носят пижамы! – усмехнулась Полли. – Но кажется, я слышала, как стукнула крышка над почтовой щелью в двери. Газету принесли!

Полли и Джаспер переглянулись, а затем оба вскочили на ноги и ринулись в прихожую на перегонки.

Полли успела первой. На коврике у двери лежала стопка писем и… никакой газеты!

– Как же так! – возмутилась девушка. – Где моя «Сплетня»?

Из гостиной раздалось самодовольное:

– Вы хотели сказать: «Где “Сплетня” доктора Доу?». Что ж, она там, где и должна быть: у меня!

Полли и Джаспер вернулись в гостиную и замерли, не веря своим глазам. Доктор Доу по-прежнему сидел в своем кресле у камина и держал в руках… свежую газету.

– Как?! – воскликнула Полли. – Как вам удалось нас опередить?!

Доктор ничего не сказал, лишь глянул на нее с таким видом, как будто хранил невероятный секрет, который вознамерился забрать с собой в могилу.

Полли бросила взгляд на окно гостиной и все поняла.

– Вы подговорили мистера Уигли! Он передал вам газету через окно, пока мы… пока мы ходили… возмутительно!

Доктор Доу пожал плечами.

– «Возмутительно» – то, что вы постоянно крадете мою газету, мисс Полли, прекрасно зная, что я предпочитаю читать ее первым. Даже самое крепкое терпение когда-нибудь заканчивается.

Полли прищурилась.

– Ладно, доктор, признаю́: на этот раз вы меня переиграли, но в следующий я точно что-нибудь придумаю.

Джаспер вернулся на диван, Полли прошествовала к своему креслу и уселась с оскорбленным видом. После чего, многозначительно округлив глаза, глянула на Джаспера. Гордость не позволяла ей спросить самой.

– Что пишут, дядюшка? – поинтересовался Джаспер. – Там есть что-то про безумных ученых или каких-нибудь жутких монстров?

– Или про Зубную Фею? – добавила Полли. – Я слышала, что она вчера схватила очередного злыдня из банды Свечников, который промышлял поддельными почтовыми марками. Это точно должно было попасть на передовицу…

Доктор Доу покачал головой, с досадой дернул щекой и вдруг сделал то, чего ни Полли, ни Джаспер от него не ожидали. Он с отвращением опустил газету и швырнул ее на журнальный столик.

– Передовица испорчена. Ни одной статьи!

Полли потянулась было за газетой, но Джаспер ее опередил. Схватив «Сплетню», он уставился на передовицу и пораженно распахнул рот.

– Что там?! – нетерпеливо воскликнула Полли, но Джаспер только зашевелил губами, словно забыл, что еще нужно добавить к этому голос.

Устав ждать, пока он объяснит, Полли взяла у него газету и развернула ее передовицей к себе.

Первая страница была почти полностью пустой – на ней лишь чернели два огромных слова:

«МУХА ВЕРНУЛСЯ!»

***

Время ползло неимоверно медленно, и Джаспер не мог найти себе места от нетерпения.

Он то и дело залезал на ржавый гидрант, стоявший на тротуаре, и спрыгивал с него прямо в кучу листьев, которые сгреб к этому гидранту дворник.

На углу переулка Трокар и улицы Фили прохожих не было – до ланча оставалось всего несколько минут, и обитатели ближайших домов как раз устраивались с кофе и пирожными второй свежести у широко раскрытых окон гостиных.

Из ближайшего окна раздавались возгласы старого отставного генерала Грымма, который выстроил кофейник и чашки в боевые порядки на столе и как раз выдвигал их в атаку против целой батареи чайных ложечек. Очень коварных чайных ложечек, которые явно готовили какой-то хитроумный маневр.

Полли стояла у фонарного столба и, глядя на Джаспера, аккуратно – по краям – обгладывала чудо-чудесное под названием «Коронная сахарная коврижка Евфалии Трикк». Тетушкины коврижки были настолько великолепными, что просто не успевали растаять во рту – и правда: как тут растаешь, когда рядом Клара, которая пускает на коврижку многозначительные слюни.

Клара, домашняя пчела доктора и его племянника, была уже такой толстой, что не умещалась на ладони. Полли, привязав пчелу на тонкий поводочек, взяла ее с собой, чтобы она немного полетала, но та просто развалилась в руке, шевеля усиками и лениво пожуживая.

– Где же он? – спросила Полли. – Сколько еще ждать?

– Должен вот-вот появиться, – ответил Джаспер и снова забрался на гидрант. – Наверное, просто зашел к кому-нибудь в гости… А может, его кто-то перехватил?

– Вот еще! Надеюсь, нет! Ведь именно мы здесь торчим, чтобы его перехватить.

Полли поджала губы. Ее деятельной натуре претило просто ждать, но иного выхода не оставалось…

Как только они с Джаспером прочитали утреннюю газету, дом № 7 в переулке Трокар наполнился радостным визгом, недоуменным сопением и классическим докторским ворчанием.

Джаспер прыгал по гостиной и вопил: «Мои подтяжечки! Муха вернулся! Муха вернулся!». Доктор Доу требовал от него успокоиться и вспомнить о манерах, а Полли ничего не понимала – передовица совершенно сбила ее с толку: что еще за муха?!

Когда занудство дядюшки и негодующее сопение ничего не понимающей Полли немного привели Джаспера в чувство, мальчик все объяснил:

– Муха – это злодей! Известный городской злодей еще из той поры, когда Габен не был скучным и унылым местом, а злодеев можно было встретить, скажем, у цирюльника или на почте.

– Не преувеличивай, Джаспер! – одернул племянника доктор. – На почте злодеев встретить было нельзя.

На что мальчик тут же ответил:

– А как же вторжение Жуткого Латунного Монстра в главпочтампт? Внутри Латунного Монстра сидел злодей Механист! Он управлял им и похитил много бандеролей! Каждый раз, как ты меня отправляешь на почту, я надеюсь, что там снова появится Механист…

Доктор Доу покачал головой:

– Механиста ты бы там в любом случае не встретил, потому что он погиб во время схватки с полицией на одной из своих подпольных мастерских. Его обугленное тело вытащили из кабины подбитого Латунного Монстра и доставили в больницу, после чего он был похоронен на Чемоданном кладбище.

Джаспер приуныл. Злодеев, к досаде дядюшки, он обожал.

– А Муха? – спросила Полли. – Что с Мухой?!

Джаспер оживился и, ничего не говоря, бросился в свою комнату. Меньше, чем через минуту, он вернулся со стопкой открыток, которые тут же с гордостью продемонстрировал Полли. Доктор Доу лишь закатил глаза.

– Это моя коллекция, – сообщил мальчик. – Я их давно собираю – целую вечность.

Полли начала с любопытством перебирать открытки – на всех в очень театральных позах были запечатлены злодеи. Одна вызвала у девушки особый интерес.

– Тут подпись, – сказала она и прочитала вслух: – «Моему другу Джасперу от Горемычника». Что это?

Джаспер бросил быстрый взгляд на дядюшку, и, слегка замявшись, пробормотал:

– Ничего особенного. Просто мой добрый друг подписал мне открытку…

– Джаспер! – строго сказал доктор Доу. – У злодеев не бывает друзей. Особенно не бывает добрых друзей.

– У тебя тоже нет друзей, значит, ты тоже злодей? – огрызнулся Джаспер.

– В моем случае, отсутствие друзей – это осознанный выбор джентльмена, и я всегда говорил, что…

– Так что с Мухой? – перебила доктора Полли, пока он не вогнал ее в сон своими глубокомысленными рассуждениями о том, что такое понятие, как дружба, изобрели наивные люди, у которых переизбыток доверия, или еще чем-то в том же духе. – Я что-то не вижу его открытки…

– У меня нет открытки с Мухой, – грустно сказал Джаспер. – И ни у кого нет. Говорят, что такая открытка существует в единственном экземпляре. Все коллекционеры в городе за ней охотятся… Мечтаю ее заполучить!

– Коллекционирование чего бы то ни было, Джаспер, – вставил доктор Доу, – это признак невежества и плохо потаенной тяги к собиранию пыли. Доктор Креберпот и вовсе считает коллекционирование – манией и причисляет его к психическим расстройствам…

– Ты коллекционируешь редкие лекарства, которые покупаешь у мистера Лемони!

– Это не так. Я использую лекарства в своей работе. Ты ведь помнишь, что я – доктор?

– Не верь ему, Полли, – сказал Джаспер, – никакой он не доктор, а заядлый коллекционер – он коллекционирует лекарства! Ты бы видела, с какой любовью он переставляет свои баночки. Он даже ведет каталог!

– Каталогизация – это лишь следствие порядка и…

– Так что с Мухой?! – воскликнула уже в который раз Полли, теряя терпение.

Джаспер забрал у нее открытки и уселся на диван.

– Муха был из числа Злодеев Золотого Века, – сказал он. – Самым неуловимым из них. Он проворачивал очень ловкие ограбления – его так и не разоблачили.

– Он был единственным, кого не разоблачили, – уточнил доктор. – Двадцать лет назад Муха просто исчез, и никто не знает, что с ним случилось.

– А почему его называли Мухой?

– Он умел ползать по стенам домов, а еще у него была пара мушиных крыльев.

– Ты забыл про жужжание! – воскликнул Джаспер.

Полли удивилась:

– Жужжание?

– Порой он издавал звук, который вызывал… гм… определенный эффект. Услышавшие это жужжание люди были настолько обескуражены и сбиты с толку, что не могли ничего предпринять, кроме как стоять и смотреть в пустоту, хлопая глазами. Благодаря этому звуку, Муха успешно проворачивал многие из своих грязных дел. Муха в целом отличался от остальных злодеев Золотого Века. Прочие были манерными и церемонными, действовали эпатажно и театрально, обожали эффектные появления и затянутые самовосхвалительные монологи, в которых зачастую раскрывали весь свой план. Муха был не таким. Он был из тех, чье появление вы не заметите, равно как и его таинственное исчезновение. Никто никогда не слышал от него ни единого монолога, а еще у него не было хорошо поставленного и отрепетированного злодейского смеха. Он действовал скрытно, его не интересовали традиционные внешние проявления злодейства. Многие говорили, что его манеры оставляли желать лучшего, и поначалу сами злодеи относились к нему с пренебрежением из-за этого.

– Поначалу?

– Да, в какой-то момент они оценили его полезность. И хоть многие злодеи конкурировали друг с другом, Муха принимал участие в делах то одного, то другого злодея, которые могли быть даже заклятыми врагами, как, например, Замыкатель и Мраккс. Его таланты пользовались спросом, потому что он мог проникнуть куда-угодно, будь то банковское хранилище, почтовый дирижабль или опломбированный вагон поезда. Он действовал практично и приземленно. Грязной работенки тоже не гнушался – одним словом, Муха.

– Так куда же он делся?

– Это загадка, ушедшая вместе с Золотым Веком злодеев.

Полли задумчиво почесала кончик носа.

– Что же произошло? Ограбления прекратились сами собой?

Джаспер закусил губу.

– Вообще-то, Муха был хитрый и умный: он прекрасно понимал, к чему все идет и что он – следующий. Думаю, когда поймали Замыкателя, он собрал чемодан и сбежал из города.

– И вот он вернулся спустя двадцать лет… Зачем?

– Уверен, он решил завершить какое-то незавершенное дело! – воодушевленно сказал Джаспер. – Мне кажется, он хочет кому-то отомстить или планирует новое ограбление…

– Или же он просто решил навестить родственников, – безразлично предположил доктор Доу. – Или вернулся, потому что вспомнил о том, что забыл выключить утюг. Но если хотите знать мое мнение, со стороны «Сплетни» было крайне невоспитанно печатать один лишь заголовок и ничего не пояснять. Надеюсь, что в полуденном выпуске газетчики расщедрятся на хоть какие-то подробности…

…Полли тоже на это надеялась. Стоя на углу, в ожидании почтальона, она пыталась думать о Мухе, но Джаспер отвлекал ее своим «мальчишеством». Племяннику доктора Доу надоели прыжки с гидранта, и он начал подхватывать листья, а затем подбрасывать их вверх, имитируя лиственный дождь.

В последние дни он редко выходил из дома, почти все время проводя над учебниками и медицинскими справочниками. Домашнему обучению Джаспера вряд ли мог бы позавидовать какой-нибудь другой двенадцатилетний мальчишка, ведь доктор Доу учил его не каким-то детским глупостям, которые преподавали в школе, а вещам сложным и взрослым. Если не сказать, жутким. На столе в его комнате стояли банки с человеческими органами, и он дотошно зарисовывал их в тетрадь, во время приемов пациентов мальчик неизменно присутствовал в дядюшкином кабинете, у него даже имелся собственный операционный фартук.

Порой Полли казалось, что Натаниэль Френсис Доу хочет сделать из своего племянника не просто доктора, а такого же зануду, как и он сам.

И все же она знала, что пока что ему это не удалось. Джаспер по-прежнему был живым, непоседливым и до невозможности любопытным. Полли считала, что они с ним очень похожи: она так же скучала, так же изнывала от тоски – что уж говорить, если даже ее тайная опасная работа превратилась в рутину. Подумать только: последним ее уловом был поддельщик почтовых марок! Город будто бы и правда залег в спячку…

И тут появляется такая новость. Как она могла ее проигнорировать?

От известия о том, что в Габене объявился настоящий злодей – не контрабандист, не мошенник, не мелкий воришка и не скучный шантажист – а тот, чье прозвище некогда не сходило с передовиц, Полли словно и сама очнулась от сна, отбросила одеяло и оторвала голову от подушки.

Она должна разузнать о Мухе как можно больше и как можно скорее, а для этого обязана первой заполучить полуденный выпуск «Сплетни». Она не могла ждать даже когда доктор первым прочитает газету, а после соизволит передать ее ей…

– Полли! – громким шепотом позвал Джаспер, и она вздрогнула. – Он здесь! Мистер Уигли!

Почтальон, усатый обладатель фуражки и сумки на ремне, вышел из дома кошатницы миссис Брейдьяк, отцепил повисшую на его шинели кошку и, зашвырнув ее обратно в прихожую, поспешно закрыл дверь.

Отряхнув одежду, он двинулся вниз по переулку, в сторону дома доктора Доу.

– Мистер Уигли! Мистер Уигли! – не сговариваясь, заголосили Полли с Джаспером, и старый почтальон обернулся.

– О, мисс Трикк, мастер Джаспер.

– Вы ведь как раз несете нам почту? – спросил Джаспер, не сводя взгляда с его сумки.

– И свеженькая «Сплетня» тоже там? – добавила Полли.

Почтальон положил руку в перчатке на сумку и с подозрением поглядел на них.

– Кхех, кхех… Господин доктор предупреждал, что вы попробуете заполучить его газету, он даже выдал мне подробные инструкции на такой случай.

Полли и Джаспер застыли.

– Что? Какие еще инструкции?

– Кхех… Он велел ни за что не отдавать вам его газету, а еще… – Мистер Уигли принялся рыться в карманах. – Где же она у меня была?.. Ах да! Вот же она. – Развернув какую-то бумажку, он прокашлялся и прочитал строгим манерным голосом, пытаясь повторить голос доктора Доу: «Я снова переиграл вас, мисс Полли. Я разочарован, Джаспер».

Полли надула губки.

– Почему вы ему подыгрываете, мистер Уигли? Это же просто газета!

– Кхех-кхех… это не просто газета, мисс Трикк, – возразил почтальон, важно вскинув указательный палец. – Это газета по подписке!

– Мы ему ее передадим, мистер Уигли, – начал было Джаспер, но почтальон упрямо покачал головой.

Полли решила действовать хитрее.

– Дорогой мистер Уигли, – сказала она, кокетливо улыбнувшись и глянув на старика из-под ресниц. – Вы сегодня так хорошо выглядите. Если бы я вас не знала, то приняла бы за солдата: какая выправка, а форма, а эти превосходно расчесанные и подкрученные усы!

Старик пожевал губами и ответил:

– Лесть и обольщение не пройдут, мисс Трикк.

– Тогда, быть может, чаевые? Уверена, пара фунтов несколько смягчат вас…

– Подкуп также не пройдет. Стыдитесь, мисс Трикк! Я ведь официальное лицо Почтового ведомства!

Полли отчаялась: она могла купить «Сплетню» в любой газетной тумбе, беда в том, что ближайшая такая тумба стояла аж на Бремроук. К тому же азарт не позволял ей прочитать другую газету – ей непременно нужна была именно газета доктора.

Кажется, у нее не осталось вариантов и пора было пойти на крайние меры.

У Полли при себе было оружие, которое практически всегда действовало безотказно – этот почтальон сейчас пожалеет, что сам не отдал газету!

Полли глянула в глаза мистеру Уигли, а затем ее лицо вытянулось, губы задрожали, и она… заплакала.

Почтальон опешил.

– Мисс… э-э-э… Трикк… Вы что это, в самом деле?

– Ми-и-истер Уи-уигли-и-и… – провыла Полли, не забывая трагично всхлипывать. – Я так хотела почитать газету-у-у… а вы-ы-ы… вы такой жестокий…

Почтальон испуганно глянул на Джаспера, лицо которого являло собой саму суть осуждения.

– Поглядите, что вы наделали, мистер Уигли, – укорил он почтальона. – Полли такая ранимая. У вас вообще есть сердце?

Сердце у мистера Уигли имелось, а еще он оказался обезврежен и обезоружен. На случай женских слез инструкций у него не оказалось. И буря, кажется, лишь грозила усилиться. Полли Трикк начала трястись и принялась утирать слезы пчелой, которую держала в руке.

– Мисс Трикк, прошу вас…

– Я та-а-ак хотела ее почита-а-ать, а вы мне ее не дае-е-ете…

Почтальон неуверенно почесал подбородок.

– Я… я дам вам газету. Прошу вас, только не плачьте, мисс Трикк.

Полли всхлипнула и поглядела на него влажным взглядом.

– Вы и правда мне ее дадите?

– Кхех… Думаю, ничего страшного не произойдет, если я вручу газету племяннику господина доктора и его… ну… возлюбленной.

Тут уж опешила Полли. Она покраснела до корней волос и, забывшись, даже прекратила плакать.

– Возлюбленной? Доктора? Фу!

Джаспер вклинился, пока она все не испортила:

– Да! Полли – возлюбленная дядюшки. Она почти-почти уже моя тетушка! Так что с газетой, мистер Уигли?

Почтальон раскрыл сумку и, достав газету, протянул ее Полли.

– Только прошу вас, не забудьте передать ее господину доктору.

– Конечно-конечно, – ответила Полли. – Спасибо вам, мистер Уигли! Вы такой добрый! Вы – самый лучший почтальон в Габене!

Почтальон скромно потупился.

– Хорошего дня, мисс Трикк. Мастер Джаспер.

– Хорошего дня!

Почтальон развернулся и пошагал к соседнему дому.

Слезы Полли мгновенно высохли, на губах появилась коварная усмешка. Все-таки мужчины такие доверчивые и предсказуемые…

– Так когда ты успела заделаться возлюбленной дядюшки, Полли? – со смехом спросил Джаспер.

– Не говори глупостей, Джаспер. Доктор Доу не умеет любить.

– Может, у вас там всякие любовные письма, поцелуйчики и прочие гадости? – не унимался мальчик – кажется, его эта тема всерьез зацепила, в то время как Полли от смущения готова была провалиться сквозь землю.

Джаспер хмыкнул.

– Тетушка Полли… хи-хи…

– Ой, заткнись, Джаспер! – буркнула Полли.

– Не злись, тетушка Полли, я буду очень послушным племянником.

– Не ври, ты не умеешь быть послушным.

Джаспер на миг задумался, а затем кивнул.

– И правда. Так что там в газете пишут?

Полли быстро прочитала передовицу, перевернула страницу и изучила разворот.

Сложив газету, она с разочарованным видом направилась к дому. Джаспер попрыгал на носочках рядом.

– Ну что? Что там Муха учудил?

– В том-то и дело, что пока ничего, – ответила Полли. – Они мало что знают, хотя понаписывали всякого. Если выжать эту статью, как мокрую тряпку, то из нее выпадет всего пара капель полезности. Муху видели в нескольких местах в Тремпл-Толл. Он забрался в гостиницу на Чемоданной площади и в меблированные комнаты на Бремроук.

– Что ему там было нужно? Вряд ли он присматривает себе жилье.

– Да уж, вряд ли. Столько усилий, чтобы добыть эту газету – и так мало сведений!

– А что в полиции говорят?

– Они отказываются комментировать, хотя старший сержант Гоббин все же расщедрился на заявление, что никакой Муха никуда не возвращался. Стандартное полицейское вранье, проще говоря.

– Сомневаюсь, что они поймают Муху.

– Да уж, насколько я могу судить, полиция Габена уже не та, что двадцать лет назад. Тогда констебли арестовали или убили всех злодеев, а нынешние могут арестовать разве что собственные носки за нахождение утром в неположенном месте.

– К тому же Муха неуловим, – напомнил Джаспер.

– Был неуловим, – сказала Полли. – Тогда в Габене не было меня.

Джаспер остановился и с восторгом воззрился на нее.

– Это значит, что ты отправишься на охоту за Мухой?!

Полли испуганно огляделась по сторонам.

– Ты можешь еще громче об этом кричать?

– Прости, Полли. Так что? – тихо спросил Джаспер. – Ты уже решила, что будешь делать?

Они подошли к дому № 7, и Полли вставила ключ в замочную скважину, но прежде, чем открыть дверь, пристально поглядела на мальчика.

– Знаешь, Джаспер, у тетушки Полли вдруг появилось непреодолимое желание пуститься в нечто опасное и рискованное. И она ни перед чем не остановится, но добудет для тебя уникальную коллекционную открытку с Мухой.

***

Гостиница «Габенн» на Чемоданной площади была местом суматошным. Особенно сразу после того, как на вокзал прибывал очередной поезд.

У стойки регистрации толклись, ожидая заселения, новые постояльцы. Весь проход был заставлен багажом. По этажам носились дети и собачонки, а в коридоре на втором этаже по стене полз чей-то сбежавший ручной спрут. Не смолкая, хлопали двери номеров, трезвонили колокольчики у стойки, то и дело кто-то восклицал: «Коридорный!».

Коридорных в гостинице было лишь трое, а один из них и вовсе представлял собой кота по имени Уинслоу, который, как ни странно, так же носил форму и шапочку. Уинслоу провожал постояльцев к их номерам с ключом в зубах и не уходил до тех пор, пока в кармашке его мундирчика не окажутся чаевые. Багажом кот себя не обременял, полагая, что он выше того, чтобы тащить куда-то чемоданы, ковровые сумки и саквояжи. Впрочем, хозяин гостиницы, господин Гаррет, и не рассчитывал, что Уинслоу справится с этим – для доставки багажа к номерам у него были два сына, которых он про себя порой называл: Старшее Разочарование и Младшее Разочарование. Разочарования вечно что-то портили, «исполнительность» для них была словом из какого-то древнего забытого языка, а о манерах они вспоминали лишь в те моменты, когда отец лупил их по бестолковым головам увесистым томиком «Правил обхождения с постояльцами уважаемой гостиницы»…

– Мисс, вы уверены, что вам нужен именно этот номер? – спросил коридорный, пыхтя и отдуваясь под весом затаскиваемого по лестнице громадного чемодана новой постоялицы.

Полли улыбнулась.

– Конечно, уверена. Все это так волнительно, Томас!

– Вы правы, мисс, – сказал коридорный и, поставив на ступеньку чемодан, поправил форменную темно-красную шапочку, после чего потер руки в перчатках и снова взялся за свою ношу.

Полли коридорный Томас сразу понравился. Этот молодой человек походил на причудливого зверька, который зачем-то обрядился в бордовый мундирчик с двумя рядами блестящих пуговиц и форменную шапочку. А еще он был милым и обходительным. В отличие от другого коридорного, его старшего брата, который следовал за Полли, очень немелодично насвистывая какую-то песенку и лениво придерживая шляпную коробку (которую он уже пару раз ронял!). Этот едкий и развязный хлыщ увязался за ними, явно надеясь на часть чаевых, хотя в его помощи нужды не было. Шляпная коробка в его руках принадлежала даже не Полли…

– Да уж, – протянул он. – Вы бы видели, мисс, с каким лицом наш Томас рассказывал о незваном госте. Он трясся и заикался. Тыкал пальцем и не мог двух слов связать. А как на его носу подпрыгивали очки! То еще зрелище! Хе-хе…

– Это не удивительно, Фредди, – заступилась за Томаса Полли. – Не каждый день такое увидишь.

– Я и правда перепугался не на шутку, мисс, – признался Томас. – Как увидел его, так и застыл. Жуткий он, и словами не передать.

– Так он жил в шестнадцатом номере?

– Что вы, мисс, конечно, нет! Должно быть, через окно забрался.

– Ох, я так заинтригована! Вы видели легендарного злодея Муху!

– Прямо достижение, подумаешь… – проворчал Фредди. Было ясно, что он завидует брату. Несмотря на показное безразличие, Фредди Гаррет и сам хотел бы увидеть Муху, а тут все носятся с Томасом, а не с ним – кому такое понравится.

– А вы можете рассказать, как все было, Томас?

Они поднялись на третий этаж, и коридорный решил сделать новую передышку. Снял запотевшие очки в круглой оправе и принялся вытирать их платком.

– Был поздний вечер…

– Ну все, началось, – пробурчал Фредди – кажется, он эту историю слушал уже в тысячный раз.

Томас продолжал:

– Я шел по коридору, направляясь к мисс Уинспилл из двенадцатого номера, чтобы передать ей новые чернильные ленты для ее пишущей машинки (мисс Уинспилл – писательница, она пишет новый роман), когда вдруг услышал музыку. Это было странно, потому что она доносилась из пустого номера. Я отпер дверь и вошел. В номере было темно, а окно распахнуто настежь. Работал старый музыкальный аппарат «Колвер», хотя до того момента я думал, что он сломан. Выключив аппарат, я уже решил было закрыть окно, и тут услышал шорох над головой. Я задрал голову и увидел его под потолком… это был Муха!

Полли драматично ахнула.

– Как он выглядел?

– На нем были узкое темно-коричневое пальто, котелок и кожаные перчатки. Лица я не видел, потому что оно было скрыто под маской, похожей на противогазовую, – с длинным хоботком и круглыми выпученными глазницами под проволочными сетками.

– И что сделал Муха, когда понял, что вы его обнаружили?

Томас поежился.

– Он приставил длинный палец (у него их на каждой руке было всего лишь по два) к маске, издал: «Тс-с-с!», прополз по потолку, выбрался в окно и исчез.

– Поразительно!

– Я бы сказал, скучно и неинтересно, – вставил Фредди, но его никто не слушал.

Томас продолжал:

– Я бросился вниз и все рассказал отцу. Сначала мне не поверили – отец решил, что я выдумываю. Фредди вот вообще сказал, что я спятил.

– Ври больше! – вскинулся Фредди. – Я сразу поверил!

– Ну да! А не ты ли советовал отцу надеть на меня смирительную рубашку, которая осталась от мистера Корчча из девятого номера?

– Но в итоге вам все же поверили, Томас? – спросила Полли.

Коридорный кивнул.

– Мы поднялись в номер и нашли на потолке царапины – они остались в тех местах, где Муха за него цеплялся. Отец вызвал полицию. Двое прибывших констеблей опросили всех, кто был в гостинице, обыскали ее от подвала и до чердака, но других следов присутствия незваного гостя не нашли. Один из них, мистер Пайпс, пришел в ярость и обвинил меня во вранье – грозился даже упечь в «собачник», но другой, старый мистер Лоусон, был испуган. По описанию он сразу же понял, кого я видел. Он сказал своему коллеге, что это был Муха, что срочно нужно стряхивать пыль со старых протоколов и оповестить все тумбы, но тот велел ему не говорить чепухи – мол, никакой Муха не вернулся. Они ушли. А когда утром в газете появилось сообщение о том, что в городе объявился Муха, уже никто не сомневался, что я сказал правду.

Томас взял чемодан и потащил его по коридору. Полли и Фредди пошагали за ним. Открыв номер с бронзовой табличкой «16», он занес чемодан и поставил его у входа, после чего зажег лампу.

Полли оглядела комнату – обычный гостиничный номер: кровать и небольшой столик со стулом. На полу – дырявый от моли ковер, на тумбе в углу стоит нечто древнее: латунный механизм с рогом и шестью цилиндрами – видимо, это был тот самый музыкальный аппарат «Колвер», о котором говорил Томас.

Полли задрала голову и посмотрела на потолок – помимо бурых пятен от протечки и трещин, оставленных временем, его действительно покрывал узор из царапин. Следы цепочкой тянулись из угла в угол, от окна – к двери, к дальней стене и к той стене, у которой стоял музыкальный аппарат.

– Как думаете, что ему здесь было нужно? – спросила Полли.

Братья-коридорные переглянулись.

– Не представляю, мисс, – ответил Томас. – Все это очень странно.

– Странно, да…

– Вы очень храбрая, раз решили остановиться в этом номере. А вдруг Муха вернется?

– Тогда он пожалеет, что решил без приглашения сунуться в номер к даме, – Полли подмигнула Томасу, и тот ожидаемо покраснел.

– Вызов коридорного вот здесь. – Он указал на шнурок, свисающий из медного кольца на стене у кровати. – Если вам что-нибудь понадобится…

– Благодарю, Томас. Держите. – Полли протянула ему бумажку в пять фунтов, и оба брата выпучили глаза от подобной щедрости. – Это вам за помощь с чемоданом и за вашу историю.

Коридорные рассыпались в благодарностях, после чего ушли, закрыв за собой дверь, и тут же устроили свару из-за чаевых в коридоре.

Полли не обращала на это внимания. Ее посетила мысль:

«Музыкальный аппарат работал не случайно…»

Она подошла к тумбе и, изучив его, потянула за рычажок. Тут же что-то зазвенело, один из цилиндров пришел в движение, и из рога потекла негромкая мелодия, настолько устаревшая и нафталиновая, что у Полли засвербело в носу и ей захотелось чихнуть.

«Что же тебе здесь было нужно? Зачем ты приходил?»

Наверху раздался отчетливый щелчок.

Полли поглядела туда, откуда он прозвучал, и улыбнулась. Квадратная ржавая решетка под потолком с двумя коваными буквами «Г» («Вероятно, это значило – Гостиница “Габенн”») была открыта, повернувшись до того на петлях.

Подставив стул, Полли забралась на него и вскарабкалась на тумбу, которая тут же качнулась под ней.

Встав на носочки, она потянулась к нише воздуховода и сунула внутрь руку, повозила там. Достав ее, поморщилась – пальцы и ладонь были все в пыли и паутине.

– Конечно же, пусто, –проворчала Полли. – Ты что-то забрал отсюда… Ты ведь именно за этим и проник в гостиницу, верно? Вот только что именно это было?

Полли закрыла решетку, и та вновь скрыла тайник.

– Что ж, это лишь самое начало расследования, – утешила она себя и, спустившись на пол, заперла дверь на ключ.

Еще раз осмотрев номер, Полли подошла к окну. За ним простиралась Чемоданная площадь, на другом конце которой высилось здание вокзала. В центре площади стоял, ожидая пассажиров, пришвартованный дирижабль «Фоннир». По мостовой вокруг него ползли экипажи, тротуары были заполнены прохожими в темных костюмах.

«Все же это была неплохая идея – остановиться здесь на какое-то время, – подумала Полли. – Отсюда вести расследование намного удобнее, чем из дома, да и риски меньше».

Кто-то осудил бы Полли за желание остаться в номере, который посещал злодей, назвал бы это легкомысленным, но она была уверена, что Муха сюда больше не вернется. К тому же какое-то время ей здесь в любом случае придется провести: если бы она съехала тут же, как вселилась, это вызвало бы ненужные подозрения. Так отчего же тогда не воспользоваться представившимися обстоятельствами?

То, что в номер зайдет кто-то из служащих гостиницы, она не беспокоилась: недаром еще у стойки регистрации отказалась от уборки, попросила оба ключа и доплатила за «не беспокойство».

Полли подтащила чемодан к кровати и, открыв замки, откинула крышку. Братья-коридорные, загляни они внутрь, были бы весьма удивлены, если не сказать, испуганы содержимым. Хотя все же вряд ли они поняли бы, что именно представляет собой багаж новой постоялицы.

Начать с того, что в чемодане лежали приспособления для слежки и наблюдения: бинокль, переносной перископ, лупа со сменными линзами, фотографический аппарат, пачка стеклянных пластин к нему и коробочка химикалий для проявки. Тут же хранились: небольшой фонограф с запасными цилиндрами, «Подслушиватель Бэббита», кожаный чехол с набором отмычек и потайной фонарь «Штурм-фитиль, опять же, Бэббита». Само собой, здесь была и одежда: свернутое черное пальто и широкополая шляпа – для тех случаев, когда не стоило привлекать к себе внимание. Особое место в чемодане занимали прямоугольный кофр-ранец на ремнях и застегнутый на пуговицы костюмный чехол.

Достав из чемодана чехол, Полли пробормотала: «Еще не время…» – и положила его на кровать. Следом она извлекла наружу папку с бумагами и сложенный план Тремпл-Толл.

Выбрав наиболее подходящую стену, она развернула карту и закрепила ее при помощи канцелярских кнопок, а затем, вооружившись красным карандашом и булавками, принялась делать на плане пометки. Вскоре она с этим закончила и, поставив стул напротив стены, уселась, разглядывая свою работу.

На плане появилось пять отметок – места, где был замечен Муха. Повезло, что он объявился пока что только в Тремпл-Толл – не хотелось бы завешивать всю стену. В том, что Муха не посещал другие районы города, Полли убедилась, изучив газеты из Сонн, с Набережных, Гари и из Старого центра. Везде были заметки о том, что его видели в привокзальном районе. Оставалось надеяться, его дела им и ограничатся.

– Газетчики в последнее время работают из рук вон плохо, – сказала Полли, не сводя взгляда с вычерченных на плане улиц, переулков и площадей. – Они просто не в силах ничего раскопать – заставляют любопытствующую девушку саму повсюду бродить и все вызнавать. Ну и что тут поделаешь? Куда отправимся дальше? Ах да… – Она поморщилась. – Меблированные комнаты. Хочется верить, что там будет хотя бы какая-нибудь зацепка.

Полли снова задрала голову и уставилась в потолок, где виднелись царапины, оставленные пальцами незваного гостя.

– Ты наследил, Муха. А это значит, что по-твоему следу можно пройти. Вот и проверим, не растерял ли ты за двадцать лет свою… неуловимость.

***

«Меблированные комнаты господина Жубера» на улице Бремроук были одним из тех мест, к порогу которого прибивались приезжие, если у них не было денег даже на плохонький номер гостиницы «Габенн». Впрочем, здесь квартировали и местные – разорившиеся, выброшенные на обочину, лишившиеся всего.

В меблированных комнатах не было коридорных, не было горничных или кухарки. Здесь были лишь Жильбер Жубер и его супруга Лоретта, личности крайне отталкивающие. У обоих – сальные волосы, толстые потные лица, разморенные багровые носы и мелкие прищуренные глазки. Они походили на брата и сестру, и в какой-то момент Полли показалось, что так и есть. При этом кто из них более омерзителен, она понять не могла.

В гостинице «Габенн» вестибюль так же отсутствовал, но здесь и вовсе был лишь темный тесный подъезд. Покрытая грязными пятнами и застывшим свечным воском, обклеенная старыми газетами стойка, за которой сидела Лоретта Жубер, карманом отрастала от стены. Сам господин Жубер присутствовал тут же – разместил свою бесформенную расплывающуюся тушу на табурете у двери. Занимался он тем, что отчищал тряпкой кровь с волосами от короткой дубинки.

– Так говорите, мисси, вы комнатку подыскиваете? – спросил он, с легким прищуром глядя на посетительницу и превозмогая одышку.

– Да, сэр. Все так. Я ехала в Уиллабет, но уморилась в дороге и проспала свою станцию.

– Бедняжечка вы наша, – осклабилась госпожа Жубер, лениво выдирая пухлыми пальцами шерсть из стоящего у нее на коленях чучела кота.

Полли сглотнула и продолжила:

– Проснулась я лишь здесь, когда поезд прибыл в Габен. А следующий поезд в Уиллабет отходит только завтра. Я искала место, где можно переночевать, и на вокзале мне посоветовали отправиться в гостиницу. Туда я и пошла, но там цены очень большие, и мне не хватило денег.

– Это да, старина Гаррет – бессовестная скотина. Они с сыновьями не просто обдирают чемоданников, а еще и чаевые требуют. Терпеть их не могу, этих любителей чая.

– Вот мы-то чай на дух не переносим, – поддержала хозяйка, пытаясь расшатать кошачий зуб в посмертно оскаленной пасти.

– Это я к чему, – пояснил господин Жубер. – Пройдоха Гаррет мог бы и сделать скидочку такой миленькой мисси. Но не огорчайтесь, милая девочка, у Жуберов отыщется для вас комнатка. Отыщется ведь, дорогая?

– Отыщется-отыщется. Как раз освободилась на четвертом этаже – только вынесли того гуталинщика на помоечку – крысам на потеху.

– Много мы с вас не возьмем – не переживайте. Всего фунтик.

– Всего фунт?! – поразилась Полли. – Так мало?

– Обычно мы берем два, – сказал господин Жубер, но тут я ничего с собой не могу поделать – запали вы мне в душу, мисси. Такая красоточка и с такой печальной историей.

Хозяин беззастенчиво оглядывал Полли с головы до ног, плотоядно приоткрыв рот. И при этом его не особо смущало, что здесь присутствует его супруга.

– Мне только одну ночь у вас провести, – жалобно сказала Полли.

– О, вам у нас понравится. Гостеприимство Жуберов известно во всей Саквояжне.

Он тяжело поднялся на ноги и сунул дубинку за пояс. После чего подковылял к стойке и вытянул руку ладонью вверх. Супруга тут же оставила чучело в покое и, выдвинув из стойки ящик, принялась громыхать в нем, перебирая сваленные без какого бы то ни было порядка ключи. Найдя нужный, она положила его на ладонь мужа, предварительно подув на него и облизав, отчего Полли всю передернуло.

– Следуйте за мной, мисси. Жильбер Жубер покажет дорогу.

– А вам не нужно записать мое имя?

– Без надобности. Мы не ведем учет – слишком часто наши дорогие постояльцы сменяются. Еще чернила переводить, да и Лоретта писать не умеет.

Толстяк направился к лестнице, и Полли шагнула за ним. Прежде, чем поставить ногу на ступеньку, она обернулась. Лоретта Жубер глядела на нее не моргая и улыбалась. Ее взгляд Полли очень не понравился, но выбора не оставалось, и она последовала за хозяином меблированных комнат.

Поднимались они долго – господин Жубер едва переставлял ноги. Звук его гулких тяжелых шагов эхом расходился по лестнице. По ступеням, испуганные, разбегались какие-то насекомые, но не всем удавалось спастись – то и дело башмак толстяка давил их с мерзким чавкающим хрустом.

Чем выше господин Жубер и Полли поднимались, тем отвратительнее это место становилось. Она будто оказалась под подкладкой пальто какого-то бродяги. Главным постояльцем здесь была вонь: прелые, сладковатые запахи вызывали тошноту, но Полли держалась, стараясь глубоко не вдыхать. Редкие засмоленные лампы высвечивали прогнившую обойную ткань неопределенного цвета, и было непонятно, где на ней пятна, а где полустертый узор. На стенах лестничных площадок между дверями антресольных комнат висели поднятые и закрепленные веревкой койки.

Постоянно оборачивающийся, чтобы полюбоваться на Полли, господин Жубер отметил ее интерес к этим койкам.

– Мы их опускаем, когда в клоповничек набивается столько народа, что мест в комнатах не остается. Такое часто бывает. В бурю мало кто хочет оказаться на улице. Болтают, что скоро грянет листветер – здесь будет не протолкнуться. Поскорее бы…

– Я слышала, что он начнется совсем скоро. Но я надеюсь, что к тому времени уже сяду на поезд.

Господин Жубер издал что-то нечленораздельное, но явно похожее на сомнение.

Они были уже на третьем этаже, когда до Полли донесся стук захлопывающихся дверей. Как будто по коридору прошел порыв ветра.

– Что это? – спросила она.

– О, любимый звук, – хохотнул толстяк. – Мыши забиваются в норы. Боятся меня – и правильно делают: кое-кто задолжал оплату за комнату. Ну, ничего: ночью мы с моей Лореттой пройдемся по всем этажам и клещами повытаскиваем всех мышей из нор. Устроим настоящую мышиную охоту.

Глядя в складчатый лоснящийся затылок хозяина меблированных комнат, Полли решила, что лучше момента, чтобы завести разговор о том, что ее в действительности сюда привело, придумать сложно.

– Господин Жубер, – добавив в голос испуганную дрожь, начала она, – а он не вернется?

– Кто не вернется?

– Ми-мистер Муха, – запинаясь будто бы от страха, сказала Полли. – О котором писали в газете.

Господин Жубер остановился и резко обернулся. Его лицо исказилось в гримасе негодования.

– Треклятый Муха! – процедил он. – После его посещения мои комнаты полдня осаждали эти писаки из «Сплетни». Пытались выудить сведения, толклись, выспрашивали. Так и знал, что не нужно было вызывать фликов, да Лоретта велела. Они-то газетчикам и проболтались, точно говорю. Сюда заявилась целая свора вонючих фликов! А этот старый хрыч Лоусон пристал, как репьях, и все допытывался, что я знаю о Мухе. Идиот трухлявый – его давно нужно вышвырнуть взашей из Дома-с-синей-крышей. Откуда ж мне что-то знать о злодейском Мухе?

Гневно топнув ногой, он продолжил путь. Полли не отставала.

– А вы его видели? Мистера Муху?

– Не видел. И на том спасибо. Его Скрипник видел – это постоялец из девятой антресольной комнаты. Муха к нему в комнатку-то и забрался.

– А зачем мистер Муха приходил?

– Мне-то почем знать, мисси, – раздраженно сказал господин Жубер. – И что за любопытство такое?

– Я прочитала, что он страшный злодей. Как бы он не вернулся и не сделал что-то ужасное.

Толстяк хохотнул.

– О, он не вернется. Можете не бояться, мисси, – Жильбер Жубер такую красотку Мухе не отдаст.

Наконец они оказались на четвертом этаже. Господин Жубер открыл третью по счету от лестницы дверь и пропустил новую постоялицу вперед.

Потревоженное ее появлением, в воздух поднялось со стен настоящее облако моли, но, когда толстяк зажег керосиновую лампу, моль испуганно разлетелась кругом и снова уселась на стены. Комнатка была небольшой: особой «меблированности» в ней не наблюдалось: узкая кровать с торчащими пружинами и худым перьевым матрасом, подушка, перевидавшая, должно быть, не одну сотню голов, и рваный шерстяной плед. Больше в комнате ничего не было.

За спиной Полли щелкнул замок. Она обернулась и попятилась.

– Господин Жубер! Что вы делаете?!

Толстяк, усмехаясь, медленно двинулся к ней.

– О, какая же ты красоточка…

– За-зачем вы заперли дверь?

– Чтобы нас не побеспокоили, разве не ясно? Сюда нечасто забредают такие красоточки – как бы я мог упустить шанс попробовать на вкус твои губки.

Полли уперлась спиной в стену и в ужасе воззрилась на него.

– Я… я буду кричать!

– Кричи… Крики этих бедняжек, которые попадают ко мне без пенни в кармане, так меня радуют. Слезливые заплаканные бедняжки, вырывающиеся и вопящие.

– А ваша супруга?

– О, она не против, поверь мне. Она знает, что мое любимое блюдо – это влажный от слез поцелуй, вот только она не может мне его приготовить. Старушка Лоретта не умеет плакать. Приходится, обходиться такими, как ты… Сюда порой заселяются глупенькие бедняжки – бесправные, беззащитные, перепуганные, часто от кого-то бегущие. Я делаю им скидочку, но взамен забираю их пропитанные слезами поцелуи.

Он подошел вплотную к Полли, и она вжалась в стену. Свет лампы, едва пробивающийся через закопченный плафон, омывал половину уродливого лица хозяина меблированных комнат. Полли уже могла различить каждую щетинку, каждый волосок, торчащий из носа. Толстяк поднял руку и упер ее в стену сбоку от головы Полли. Отмечая страх и отчаяние в ее глазах, он улыбнулся еще шире и облизнул губы.

Полли зевнула.

Господин Жубер недоуменно моргнул.

– Уэауэ. – Полли снова зевнула, на этот раз прикрыв рот ладонью. – Прошу прощения, вы что-то говорили. Я прослушала. Стало скучно.

– Ты… что это… – ничего не понимая, залепетал толстяк.

– Я обычно не слушаю гнусности, – с улыбкой сказала Полли – куда только делся ее былой страх. – Вы любите слезы, господин Жубер? Вынуждена огорчить: я плачу, только когда сама этого хочу. И сейчас что-то не хочется.

– Какая дерзкая кошка! – рявкнул Жубер. – Это что-то новенькое. Но мы еще поглядим, останется ли в тебе хоть немного дерзости после того, что я с тобой сделаю.

– Ладно, уговорили, – все тем же безразличным голосом сказала Полли. – Позвольте только задать вам один вопрос прежде, чем вы воплотите свои страшные угрозы в жизнь.

– Какой еще вопрос?

– Девятая антресольная комната находится между вторым и третьим этажами? Или третьим и четвертым? Может, между четвертым и пятым?

– Между четвертым и пятым, – машинально ответил господин Жубер.

– Замечательно! Это я и хотела узнать!

Полли вскинула руку и стремительно оплела ею руку господина Жубера, которую он по-прежнему упирал в стену. После чего резко дернула ее и в тот же миг, поднырнув, выскользнула из несостоявшихся объятий хозяина меблированных комнат. Потеряв опору и равновесие, толстяк провалился вперед и ударился лицом о стену.

Схватившись руками за разбитый нос, он заорал что-то неразборчивое.

Полли приставила ладонь к уху.

– Что? Что вы там мямлите? Можете повторить?

– Др-р-рянь! – заревел господин Жубер. – Ты больше не выйдешь из этой комнаты!

Не обращая внимания на текущую из носа кровь, толстяк выхватил из-за пояса дубинку и двинулся на Полли.

Она осталась стоять на месте, глядя на него с легкой улыбкой. Господин Жубер поднял дубинку.

– Ты поплатишься за то, что сделала!

– Сколько угроз… – сказала Полли, и Жубер ударил ее дубинкой. Вернее, ему так показалось.

За миг до того, как дубинка коснулась макушки Полли, она скользнула вперед и в бок. Поравнявшись с толстяком, она одной рукой схватила его за жилетку, другой нанесла быстрый и хлесткий удар по шее, при этом с силой ударила его ногой под колено.

Господин Жубер грохнулся на пол. Дубинка выкатилась из разжавшейся руки. Его брюхо заколыхалось, как суп, на который подули.

Полли нависла над распростертым хозяином меблированных комнат. Прием уличной драки «Косоглот», которому обучил Полли ее строгий и непримиримый наставник мистер Партридж, никогда не подводил. Помнится, она никак не могла освоить его. Она ненавидела Партриджа за его безжалостные методы обучения – в процессе громилы, которым она была брошена, ее лапали, избивали, пару раз едва не убили. Но много позже Полли поняла, что без этого приема и прочих «маневров Партриджа» она уже давно была бы мертва. Все страдания, которые она испытывала, обучаясь расправляться с негодяями, стоили того. Они стоили хотя бы этого прекрасного мгновения. Мерзкий Жубер лежит на полу, царапает досками пол, стонет и истекает слюной и кровью. Бесценно…

– А теперь слушай меня, выродок, – сказал Полли, поставив каблук на горло толстяка. – Ты думал, что твои гадкие делишки останутся в тайне? Думал, что в твои лапы попалась очередная безвольная жертва?

– Кто… кто ты? – прохрипел Жубер.

– Зачем тебе мое имя? Вы же не ведете учет. Тебе хватит и того, что меня послала сюда Зубная Фея.

Толстяк задрожал от ужаса и выпучил глаза.

– Ты ведь знаешь, кто это, не так ли?

– Мсти… мсти…

– Что ты там бормочешь?

– Мстительница… в маске.

– Верно. Мстительница. Ее работа мстить. За тех, кого мучают, кого грабят, кого похищают и убивают. И прямо сейчас она готовит новую месть. Тому, кто сует свои грязные лапы к несчастным слабым женщинам, которые останавливаются в неких меблированных комнатах. Слушай меня внимательно, жирный урод. Я здесь, чтобы предупредить тебя. Если еще раз прикоснешься хоть пальцем хоть к одной постоялице, Зубная Фея придет за тобой и заберет все твои гнилые зубы. Ты понял меня?! Говори!

– Я… я понял!

– Зубная Фея следит за тобой. И за твоей женушкой. Ты говоришь, что она не умеет плакать? Поверь мне, Зубная Фея ее научит, если придет сюда.

– Я кля… клянусь! Больше ни разу!

– Вот и проверим.

Полли убрала ногу и, наклонившись, достала из кармана толстяка ключ от комнаты.

– Я так благодарна вам за оказанное гостеприимство, господин Жубер, – сказала она прежде, чем выйти за дверь. – Провожать не нужно. Я сама найду выход.

Заперев толстяка, Полли направилась к лестнице и вскоре нашла нужную антресольную комнату.

– Мистер Скрипник? – Полли постучала в дверь на лестничной площадке.

– Кто там? – спросили из-за двери.

– Мистер Скрипник, я пришла к вам за сведениями.

– У меня нет для вас никаких сведений.

Полли была к такому готова.

– Я могу вам за них заплатить.

Дверь приоткрылась. В щели показался расширенный от удивления глаз.

Полли достала из кармана бумажку в десять фунтов и продемонстрировала ее жильцу.

– Проходите, – сказал он и, открыв дверь, отошел в сторону.

Комнатка точь-в-точь напоминала ту, что выделил Полли господин Жубер. Разве что потолок в ней был низким, а две стены сплошь заросли ржавыми трубами. На кровати лежало залатанное одеяло, подушки не было – ее заменял большой и неимоверно грязный плюшевый медведь. В углу стоял выключенный автоматон. Механоид был довольно необычным – всем своим видом он напоминал мальчика лет десяти. До сего момента Полли и не догадывалась, что такие бывают.

– Как господин Жубер вас пропустил? – спросил постоялец.

– Он был очень любезен и с радостью указал, где ваша комната.

– Гм.

Мистер Скрипник был невысоким и очень худым человеком лет пятидесяти. Серый костюм висел на нем, как платье на вороне. Тронутые сединой бакенбарды тоже провисли, редкие волосы по краям залысин походили на паутину. В руках мистер Скрипник держал открытую консервную банку и ложку – видимо, Полли оторвала его от ужина.

Окинув посетительницу подозрительным взглядом, он сел на кровать и продолжил скрести внутренности жестянки.

– Ко мне приходили констебли. И люди из «Сплетни». Но никто не предлагал заплатить за сведения.

– Ну, я не констебль и не из газеты, мистер Скрипник. Вы можете рассказать, что произошло?

Мистер Скрипник кивнул.

– Я проснулся посреди ночи от какого-то лязга. Уж думал, кто-то из Жуберов пытается проникнуть в комнату, но звук шел не от двери. Когда глаза привыкли к темноте, я различил нечто странное на той стене. – Он ткнул ложкой в стену слева от входа.

Полли подошла и принялась ее осматривать. Трубы и вентили… Ничего необычного…

– Вы разглядели его?

– О да, – дрожащим голосом сказал мистер Скрипник. – Я такого страха натерпелся. Лежал и не мог пошевелиться – лишь глядел, как он ползает по стене меж труб. Сперва я принял его за какое-то жуткое существо с выпученными глазами и длинным хоботом, но потом понял, что это человек в маске.

– Что он делал?

– Я же говорю: ползал среди труб. Как мне кажется, бесцельно.

– Он вошел через дверь?

– Нет, дверь была закрыта – я всегда ее запираю: не хочется, чтобы Жуберы заявились, пока я сплю.

Полли понимающе кивнула.

– Так как он сюда проник?

Мистер Скрипник указал на самую толстую трубу, идущую от пола и до потолка, – в ней была большая чугунная заслонка.

– Это дымоход, соединяющий все этажи. Жубер говорил, что он забит, и запрещал пользоваться печью. Думаю, Муха (его так назвал старый констебль) попал в комнату через него, потому что скрылся он через печной проем. На деле этот человек здесь был недолго – я видел его не больше минуты.

– Загадочное появление и столь же загадочное исчезновение, – прошептала Полли, разглядывая трубы. В некоторых местах ржавчина на них была содрана – видимо, именно здесь Муха цеплялся своими пальцами.

– В комнате нет музыкального аппарата? – спросила Полли.

– Что? – удивился мистер Скрипник. – Разумеется, нет. Здесь вообще ничего нет. Единственный варитель на весь дом, по одному крану с водой на этаж, да и вода там коричневая. Музыкальный аппарат, скажете тоже…

Полли нахмурилась. Муха был здесь не случайно, а это значит…

И тут ее взгляд наткнулся на еще одну чугунную заслонку – на трубе под самым потолком. В ней было кое-что странное. На маленькой круглой дверце выделялся выгравированный узор. Полли уже видела такой узор – в гостинице.

– «Г.Г.», – прочитала она. – Что это значит? Почему это здесь? Тут ведь не гостиница «Габенн»…

– Вы о чем, мисс?

– Мистер Скрипник, у вас есть стул? Мне нужно дотянуться до вот той дверцы на трубе.

Постоялец покачал головой.

– Стула нет, но вы можете встать на мой чемодан. Он крепкий – выдержит.

Мистер Скрипник отложил ложку с консервной банкой и вытащил из-под кровати большой темно-серый чемодан. Подтащив его к стене, он подал Полли руку.

– Благодарю. – Взявшись за руку мистера Скрипника, Полли забралась на чемодан и повернула вентиль на заслонке. Когда она потянула ее на себя, раздался мерзкий протяжный лязг.

– Я проснулся именно от этого звука, – сказал мистер Скрипник.

Полли заглянула в отверстие. Пусто. Судя по всему, Муха забрал то, что там лежало.

Достав из кармана пальто блокнот и карандаш, Полли вырвала страничку и приложила ее к заслонке, после чего быстро затушевала рисунок карандашом, перенеся его на бумагу.

– Думаю, больше я здесь ничего не узнаю. – Спустившись, она спрятала блокнот и карандаш обратно в карман. – Благодарю за помощь, мистер Скрипник.

Взяв протянутые десять фунтов, постоялец, нахмурил брови.

– Вы так и не сказали, кто вы, мисс, и почему разыскиваете Муху. Если вы не из полиции и не из газеты, то откуда же вы?

– Хорошего вечера, мистер Скрипник, – сказала Полли и покинула антресольную комнату № 9, оставив ее жильца наедине с его недоумением.

Спускаясь по лестнице, Полли думала. Сведений удалось получить совсем немного, и все же это уже была ниточка. Муха собирает что-то, спрятанное в тайниках с обозначением «Г.Г.». Вот только что именно он ищет? И что значит «Г.Г.»?

Полли чувствовала – она встала на след и пока что лишь оставалось гадать, куда же он ее приведет.

***

Уставшая и весьма раздосадованная, Полли вернулась в гостиницу, заперлась в своем номере и, отметив очередную точку на карте Тремпл-Толл, обновила записи в блокноте.

Таинственное обозначение «Г.Г.» пока что так и оставалось таинственным. Перед тем, как покинуть меблированные комнаты, Полли показала страничку с рисунком Лоретте Жубер, но та не знала, что это значит. «Этот знак всегда там был», – промямлила она, теряясь в догадках, отчего девчонка, которая совсем недавно ушла наверх с ее супругом, внезапно вернулась, одна, да и еще задает ей вопросы столь решительным тоном. Полли швырнула ей ключ, сказала, что подыщет местечко получше, и удалилась.

Расспрашивать самого Жубера смысла также не имело. Заслонка на трубе, как, впрочем, и сами трубы были такими ветхими, что их явно установили задолго до того, как он начал там хозяйничать.

Прочие указанные в газете места, где видели Муху, ясности в расследование не вносили, и в отличие от гостиницы и меблированных комнат, их даже нельзя было обыскать. Карниз дома на улице Харт, крыша дома на улице Сепсинн, стена дома на улице Даунинг… Свидетели, указанные в «Сплетне», отличались многословностью и эмоциональностью, но никто из них не видел, чтобы Муха куда-то забирался.

Места, в которых он появлялся, были отмечены на плане канцелярскими кнопками, под каждой стояло время, когда Муха их посещал.

Глядя на них, Полли чесала лоб в раздумьях: «Все эти перемещения не случайны. Он вернулся не просто так. Муха ищет тайники, отмеченные знаком “Г.Г.”, и забирает их содержимое. Что хранилось в тайниках? Деньги? Оружие? Клочки разорванной открытки с его изображением?..»

Время близилось к восьми часам вечера, и Полли решила на время отложить свои поиски. Она обещала тетушке, что сегодня точно будет присутствовать на ужине – не хотелось ее огорчать.

Заперев свой номер, она спустилась на первый этаж и, сообщив хозяину гостиницы, читавшему книгу за стойкой, что вернется поздно, села в кеб на площади и поехала домой, еще даже не догадываясь, что ужин ей придется пропустить. Снова.

В гостиной дома № 7 в переулке Трокар никого не было. Из кухни доносилось громыхание казанков и противней, которому подыгрывало вечернее вещание по радиофору. Готовка ужина была в самом разгаре.

Полли разожгла камин и завела кофейный варитель. Усевшись в кресле у огня, достала блокнот.

На лестнице раздались шаги, и доктор Доу в сопровождении какой-то дамы спустились в гостиную. Доктор проводил посетительницу до двери и вышел из прихожей в одиночестве.

– Мисс Полли.

– Доктор.

– Вы давно вернулись?

– Буквально только что. «Хноппиш» уже греется. Вы будете кофе?

Доктор покачал головой.

– У меня много работы. Хотелось бы успеть сделать ее перед ужином. Я буду у себя в кабинете.

Полли кивнула.

Доктор уже направился было к лестнице, но тут вдруг остановился и повернул к Полли голову.

– Я заметил, что в последнее время вы стали пить кофе, подозрительно напоминающий мой любимый кофе. Черный, с корицей и без сахара. Хотя прежде пили с сахаром. Это что-то значит?

Полли хмыкнула.

– Это значит, что у меня началась такая сладкая жизнь, что сахар еще и в кофе – это уж слишком.

Доктор какое-то время молча стоял, вероятно, пытаясь понять, шутит она, или нет, после чего направился в свой кабинет.

Полли опустила взгляд в блокнот. Вот только задумалась она вовсе не о Мухе и не о таинственном знаке, зарисованном на вырванной страничке.

«Он никогда не научится улавливать иронию, – со странной, неизвестно откуда вдруг взявшейся грустью подумала она. – Никогда не будет способен уловить шутку. Сладкая жизнь… ну конечно… И все же он прав. Почему я все это делаю? Почему начала пить такой же кофе? Почему мне так важно стащить его газету? Это все просто, чтобы позлить его? Но зачем мне его злить?»

Ответ напрашивался сам собой: Полли делала все это, пытаясь спровоцировать его, вызвать у него хоть какие-то эмоции. Может, если он будет злиться, его скорлупа треснет?

Ей вспомнились сегодняшний полдень и слова почтальона.

Если бы Полли сейчас увидела себя со стороны, то непременно отметила бы, как порозовело ее лицо.

«Возлюбленная господина доктора… это звучало так странно, так невозможно…»

Еще и этот Джаспер со своим «тетушка Полли». Она сказала ему правду: доктор Доу не способен любить. Что-то сломало его, что-то однажды сделало его… таким. Его невозможно починить.

Полли одернула себя. Почему ей не все равно? Почему она воспринимает его холодность так болезненно? Почему чувствует раздражение, когда отмечает, с каким трепетом и восторгом на него смотрят пациентки или просто проходящие мимо по улице дамы?

Неизвестно как, но он умел очаровывать. Видимо, все дело в его неприступности и безразличии. Наивные дамочки на такое падки. «Доктор Доу – настоящий джентльмен! – говорили они. – Он такой благовоспитанный! А какой он красивый! А какой у него голос!»

Полли с этим бы поспорила. Никакой он не благовоспитанный – стоило только узнать его получше, и сразу же открывалось, что он едкий циничный грубиян. И никакой он не красивый. Да, быть может, у него правильные черты лица, в какой-то степени даже роскошные, но это же всего лишь мертвая фотокарточка, стоящая на каминной полке. Да и голос у него весьма посредственный, а уж когда он заводит свое занудство…

Они просто не знали его так, как Полли. Уж она рассказала бы им, что это – мрачный, нелюдимый и законсервированный в банке человек, которого в женщинах волнуют лишь их болезни. Этим дурёхам не стоило так им восторгаться, да и вообще обращать на него особое внимание. Они заслуживали кого-то получше.

«Нет, это ты дурёха, Полли…»

– Полли? Ты вернулась? Что ты делаешь?

Она вздрогнула и подняла голову. Рядом стоял Джаспер. Полли так глубоко ушла в свои мысли, что не заметила, как он подошел.

– Я думаю о деле Мухи, – солгала она. – А с тобой что приключилось?

Волосы Джаспера по неизвестной причине стали зелеными, его лицо покрывали такого же цвета пятна, а на воротнике рубашки зияли прожженные дыры. Пахло от него чем-то лекарственным.

– Я проводил эксперименты, – сказал мальчик. – Пытался смешать две сыворотки. Но их соединение оказалось очень… как дядюшка это называет?.. нестабильным.

– Что за эксперименты ты проводишь?

Джаспер улыбнулся.

– Это тайна. Если все удастся… нет, не скажу! Это тайна! Не расспрашивай.

Полли нахмурилась.

– Не припомню, чтобы у тебя были от меня тайны. Ты ведь знаешь, что можешь мне все рассказать? Я же не доктор Доу.

– Я знаю, Полли. Я потом тебе все расскажу, – он перешел на шепот: – Так ты уже выследила Муху?

Полли вздохнула.

– Я только в начале пути. Посетила гостиницу и меблированные комнаты. Муха пробирался и туда, и туда, чтобы что-то найти. Я обнаружила тайники и на обоих был знак. Вот этот.

Она протянула Джасперу страничку из блокнота с рисунком.

Стоило мальчику лишь увидеть знак «Г.Г.», как он тут же распахнул рот.

– Я знаю, что это! Я уже видел такой рисунок!

– Где?! Когда?!

Джаспер бросил один быстрый взгляд на дверь кухни, другой – устремил в потолок.

– Пойдем со мной, я тебе покажу. Только тише, чтобы он не услышал…

…– Что это за… штуковина? – потрясенно спросила Полли, во все глаза разглядывая то, что ей показал племянник доктора Доу.

Да уж, такого она точно не ожидала…

Джаспер провел Полли в чулан в прихожей. Прежде она туда не заглядывала и не представляла, что там хранится.

Через чулан проходили трубы – одна из них, для капсул пневмопочты, шла от стены прихожей и врастала в противоположную стену, другие «соединяли» пол с потолком. Почти все место в небольшой каморке занимали аккуратно расставленные ящики и коробки, на вешалке висело несколько костюмных чехлов.

В центре чулана в полу располагалась круглая крышка люка, и Джаспер, сразу, как они вошли, склонился над ней. Быстрым привычным движением он потянул за рычаг, и крышка поднялась. Тут же потянуло сыростью и характерными запахами канализации.

Полли глянула в проем – вниз вели металлические скобы-ступени. Видно было лишь три такие скобы, остальные терялись в темноте.

– Нам туда, – сказал Джаспер.

– Что это за люк?

– Ты разве не помнишь? – спросил мальчик, и Полли покачала головой. Что она должна помнить?

– Надеюсь, ты не боишься крыс, – широко улыбаясь, сказал Джаспер.

Полли поморщилась: все зависело от того, что именно это за крысы. Она не единожды сталкивалась с крысами размером с волкодавов, а еще слышала истории, будто в Габене водятся крысы, по сравнению с которыми даже городской кеб мог бы показаться спичечным коробком.

– Осторожнее, Полли, а то тебе искусают все пятки, – со смехом сказал Джаспер и полез в люк.

Полли осторожно последовала за ним. Скобы, как ни странно, не были ржавыми, словно их установили не так давно.

Путь вниз не был долгим. Вскоре ноги Полли коснулись каменной поверхности – на удивление, довольно сухой.

Джаспер зажег стоявшую в нише керосиновую лампу.

Полли огляделась. С первого взгляда обычный коллектор: выложенный зеленоватым кирпичом тоннель с низко нависающими сводами, на стенах закреплены трубы, сыро, холодно, воняет так, будто где-то поблизости разлагается пара грустных покойников. Грустных от того, что их последним пристанищем стало это место.

И тем не менее здесь было кое-что странное. Почти сразу Полли заметила

проложенный через тоннель и ведущий в обоих направлениях узкоколейный рельсовый путь. Чуть в стороне на рельсах стоял… стояло… что это такое, разобрать было невозможно – конструкцию, словно старый комод в чехле, скрывало от глаз большое полотнище.

– Ничего не вспоминается? – спросил Джаспер, подойдя к неведомой конструкции.

Полли покачала головой, и мальчик стянул полотнище.

Ее взору предстало нечто, напоминающее открытый экипаж. Черные лакированные борта были чуть скруглены книзу, на покатых крыльях на ножках разместились две круглые фары, еще пара фонарей висела сзади. Вытянутый «нос» махины оканчивался двухлопастным пропеллером, еще парочка поменьше на распорках торчали по ее бокам; в передней части кабины стояло ветровое стекло, через дверцы блестящими линиями проходили молдинги.

Экипаж был четырехместным: обтянутые кожей кресла, с них свисают ремни, как у ранца, на одном, у рычагов управления, лежат кожаные перчатки и две пары штурманских очков.

Махина эта явно приводилась в движение при помощи пара, о чем свидетельствовали котел, топка и несколько закопченных труб.

– Что это за… штуковина?

Джаспер округлил глаза.

– Это наш «рельс-мобилер». Ты ведь на нем уже ездила.

Полли решила, что он ее разыгрывает. Если так – шутка была несмешной.

– Когда это?

– Помнишь ограбление «Ригсберг-банка»? Дом на улице Клёнов? Тебя похитили агенты банка, но мы с дядюшкой тебя спасли и привезли домой на «рельс-мобилере».

Воспоминания были не из приятных. Полли помнила, как ее похитили и удерживали в подвале. Тогда она впервые ощутила на себе действие микстуры Зубной Феи, когда злыдни заполучили ее пистолет-«Москит». Все, что произошло после того, как в нее вонзилась ампула, было как в тумане. У нее так сильно болели зубы, что она не обращала ни на что внимания до тех пор, пока боль не затихла. Неудивительно, что она ничего не помнит об этом… этом…

– Ты сказал, он называется «рельс-мобилер»?

Джаспер закивал.

– Дядюшка использует его, чтобы добираться к своим пациентам, когда плохая погода, нужно срочно спасти кому-то жизнь или уморить кого-то своим занудством.

Полли наклонилась и осмотрела колеса – они очень походили на локомотивные: литые, с ободками-ребордами.

– Эти рельсы проложены под всем городом, – с гордостью сообщил Джаспер, словно лично, не покладая рук, их прокладывал. – Но большая часть путей заброшена, кое-где тоннели завалило или затопило.

– Откуда у доктора Доу этот «рельс-мобилер»?

– Эй! – возмутился Джаспер. – Он вообще-то наш общий. Я на нем даже один раз ездил сам. Только дядюшке не говори.

– Так откуда он?

– Не знаю. Он уже здесь был, когда я перебрался к дядюшке. Нужно его расспросить, но он не будет особо счастлив. Мы держим в тайне наш подземный экипаж.

Полли вспомнила, за чем они изначально спускались в канализацию.

– Мы отправимся куда-то на этом вашем «рельс-мобилере»? Туда, где ты видел знак «Г.Г.»? Мне взять пальто и шляпку?

– Пальто и шляпка не нужны.

Джаспер двинулся вокруг экипажа и поманил за собой Полли. Остановившись у задней его части, он поднес лампу к дверце багажного отделения и указал на что-то.

Рыжий свет вырвал из темноты латунную табличку, на которой было выгравировано: «“Рельс-мобилер” для ускоренного перемещения под городом. Прототип»; и ниже стоял уже знакомый Полли символ.

– Думаю, эта отметка… ну, вроде как подпись создателя «рельс-мобилера», – сказал Джаспер. И тут он вздрогнул. – Муха же не придет за нашим «рельс-мобилером»? Полли?

Полли задумчиво покусывала губу.

– Сомневаюсь, что он явится, Джаспер. Меня беспокоит другое.

– Что?

– Мне нужно выяснить, откуда вообще «рельс-мобилер» взялся у доктора. Он может знать, что такое или кто такой этот «Г.Г.».

Джаспер кивнул.

– Тебе будет непросто разговорить дядюшку – перед ужином он всегда особенно ворчливый.

Полли вздохнула.

– А ты что будешь делать? Не хочешь помочь мне выведать у него тайну «Г.Г.»?

Джаспер насупился.

– Я не могу, Полли. Мне нужно изучить один редкий справочник, который я с трудом раскопал в книжной лавке «Переплет». А потом провести еще один эксперимент.

– Это совсем на тебя непохоже, Джаспер. Ты предпочитаешь учебу раскрытию тайны?

Он поглядел на нее так пристально и так строго, что вдруг напомнил ей своего дядюшку.

– Как ты не понимаешь, Полли. Это уже не учеба.

Полли пробрал озноб от того, как он это сказал.

– Ты меня пугаешь, Джаспер. Что происходит?

– Помоги мне накрыть «рельс-мобилер». Нужно возвращаться, пока никто не заметил, что нас нет.

***

– Доктор? – Полли постучала.

– Я очень занят! – раздалось из кабинета.

Полли возмущенно сморщила носик: «Он всегда занят, когда мне что-то нужно».

Она открыла дверь и заглянула в кабинет.

– Я только хочу кое-что узнать и… – Полли запнулась. – А что это вы такое делаете?

Доктор глянул на нее с раздражением.

– Вообще-то, это очень невежливо вторгаться к джентльмену в кабинет – особенно после слов «Я очень занят».

Доктор Доу сидел за своим столом и вел учет стоявших перед ним склянок с пилюлями. Полли знала, что ему накануне доставили две коробки редких лекарств то ли из Дженоби, то ли еще откуда-то из тех краев, которую он очень ждал, и догадалась, что именно здесь происходит.

– Занимаетесь своей коллекцией? – Полли усмехнулась, а доктор предсказуемо поджал губы.

– Каталогизирую новые лекарства. Мисс Полли, я и правда очень занят. У вас что-то срочное?

Полли как ни в чем не бывало прошла через кабинет и уселась на стул, предназначенный для пациентов.

– Как я и сказала, мне нужно кое-что узнать, и я сразу же оставлю вас с вашими пилюльками в покое.

– Это как-то связано с вашим интересом к злодею Мухе? – с подозрением спросил доктор, и когда Полли кивнула, добавил: – Мне непонятно, почему вы так всем этим заинтересовались. Джаспер сказал, что вы пообещали раздобыть для него коллекционную открытку Мухи.

– Я сказала, что сделаю все возможное, чтобы ее раздобыть, – уточнила Полли.

– Мне кажется, здесь что-то еще. Поиск открытки – лишь предлог. Вы снова ввязываетесь во что-то сомнительное и безрассудное. И мне это не нравится.

– Вам ничего не нравится, доктор, – заметила Полли. – Но вы правы. Дело не только в поиске открытки. В городе в последнее время ничего не происходит, и я изнываю от скуки.

– Быть может, вам стоит найти себе какое-нибудь занятие? Вы рассказывали, что когда-то занимались доставкой открыток…

– Ну так я ведь и доставляю открытку! Джасперу. А вообще я так взбудоражена!

Доктор вздохнул, и, пока он не выдал, что именно думает о дамской взбудораженности, Полли воскликнула:

– Все эти злодеи Золотого века! Которые будто бы остались во вчера, но вдруг один из них решил вернуться. Неужели вы сами не заинтригованы?

– Нет. Я не знаю, что вы задумали, мисс Полли, но должен напомнить: связываться со злодеями опасно. Пусть Мухой занимается полиция.

Полли наделила доктора колким взглядом, но он даже не поежился.

– Когда вы стали таким?.. Помнится, вы лично участвовали в различных неоднозначных делах…

– После дела Месмериста мне хватило различных неоднозначностей на всю жизнь. И я рад, что с тех пор ничего странного и подозрительного меня не находит.

Полли кивнула. Упомянутое дело оставило на докторе сильный отпечаток. После него он стал другим – ушел с головой в свою врачебную практику, а еще посадил Джаспера на цепь.

– Меня беспокоит ваше неумное любопытство, – продолжил доктор Доу.

– О, вы беспокоитесь за меня? Это так… приятно.

Полли могла бы поклясться, что услышала, как неожиданно треснула скорлупа Натаниэля Френсиса Доу. Доктор слегка покраснел, и все же возразил:

– Я сказал иначе. Ваша тяга встревать в опасности не приведет к добру.

– Я могу за себя постоять. Как вы помните, я разоблачила призрака с платформы «Драппгейт».

– Вы были на волосок от смерти. К сожалению, я не могу вам запрещать что-либо, как Джасперу. Ну да ладно. Вы ведь оторвали меня от дел не просто так?

– Верно. Я должна предупредить, доктор. Прошу вас, только не злитесь.

– Не злиться?

– Джаспер сказал, что вы будете недовольны.

Доктор Доу ожидаемо нахмурил брови.

– Что он сделал?

– Он мне показал…

– Что показал?

– Ваш «рельс-мобилер», – негромко ответила Полли, ожидая бури, но бури так и не последовало. С виду доктор никак не отреагировал.

– Надеюсь, он сказал вам, что пользоваться им могу только я? Большинство джентльменов считает, что дамы неспособны водить экипажи, но большинство джентльменов – бестолочи, которых и самих нельзя пускать за рычаги. Вот только, как вы могли заметить, «рельс-мобилер» – не простой экипаж. Это опасное изобретение, все особенности которого недостаточно изучены. Он обладает характером, управлять им весьма сложно, к тому же мне не хотелось бы, чтобы вы проводили время в канализации. И главное, мисс Полли: от того, что «рельс-мобилер» стоит под домом, временами зависит чья-то жизнь. Он должен всегда быть на месте, потому что никто не знает, когда он может мне понадобиться. Вы понимаете это?

– Вы не злитесь?

– Я буду злиться, если вы воспользуетесь моим «рельс-мобилером», несмотря на все мои доводы. Поэтому мой ответ: нет, вы не можете отправиться на нем туда, куда вы там решили отправиться. Возьмите кеб.

– Но я и не думала куда-то на нем ехать, – возразила Полли. – Я к вам зашла по другому делу.

Было заметно, что доктор сдержал вздох облегчения, лишь приложив определенные усилия. И все же он уточнил:

– По делу… Мухи?

– Возможно.

– Как мой «рельс-мобилер» связан с Мухой?

– Пока не знаю. Может быть, и не связан. А что это вообще за штуковина? Как она у вас оказалась?

Доктор пожал плечами.

– Когда я только поселился в этом доме много лет назад, я исследовал его от чердака и до подвала. Спуск в канализацию был заперт, но мне удалось открыть люк. Я обнаружил что под домом проложены рельсы, и мне стало любопытно, для чего они. Как вскоре выяснилось, их использовали для тайного перемещения под городом. А под домом миссис Перкс я нашел и «рельс-мобилер». Он был в плачевном состоянии, но с помощью одного из своих пациентов (он довольно умелый механик), мне удалось починить его и вновь поставить на рельсы. С самими рельсовыми путями было сложнее – я истратил едва ли не все состояние, доставшееся мне в наследство от матери, чтобы привести их в порядок, хотя удалось очистить и починить лишь три линии. К счастью, мне их хватает, чтобы добираться к своим пациентам.

– Я увидела на багажнике «рельс-мобилера» этот знак. – Полли продемонстрировала доктору страничку из блокнота, и он кивнул.

– Когда я нашел подземную железную дорогу, меня мучил вопрос, кто ее проложил. Я понял, что «рельс-мобилер» стоял под соседским домом не просто так. Понимаете, он будто бы стоял там, как на некоей…

– Станции?

– Да. Хотя позже я выяснил, что над его «платформой» располагалась старая мастерская.

– Мастерская была там, где сейчас дом миссис Перкс?

– Верно. Я решил, что соседка должна знать что-то, и отправился к ней. За чаем с шерри, который делает миссис Перкс весьма разговорчивой, она рассказала, что, когда вселялась около пятнадцати лет назад, там и правда была мастерская. Ничего о подземных рельсах она не знала и лишь назвала имя того, кто был прежним владельцем ее дома. Его имя совпадает с инициалами на «рельс-мобилере».

– Вы помните это имя? – взволнованно спросила Полли.

– Разумеется. Человека, который владел домом по соседству, зовут Германн Грызлобич.

Полли почувствовала, что вот-вот задохнется от охвативших ее эмоций. Этого просто не могло быть!

– Вы сказали, Грызлобич?!

– Да. Германн Грызлобич. Я так и не узнал, кто это. Что случилось, мисс Полли?

Полли вскочила на ноги.

– Вы мне очень помогли, доктор. Кажется, теперь я знаю, как продолжить поиск открытки для Джаспера.

Доктор Доу недоуменно на нее посмотрел и сказал:

– Я надеюсь, вы будете…

Полли, не слушая, бросилась к выходу из кабинета.

– …осторожны, мисс Полли, – договорил доктор, когда она скрылась за дверью, и, осуждающе покачав головой – нет, ну насколько же несносная особа! – вернулся к своим склянкам.

***

В гостиничном номере пахло кофе.

Коридорный Томас был так любезен, что принес постоялице не одну, а целых две чашки кофе. Черного и густого, как смола, кофе, слегка присыпанного корицей.

Две чашки кофе. Чем горче – тем лучше. Это была не просто традиция – это был ритуал, который она исполняла всякий раз перед тем, как собиралась это сделать.

– Могу я поинтересоваться, мисс? – спросил Томас, передав небольшой круглый поднос с двумя чашками постоялице, которая, к его удивлению, ждала свой кофе не в номере, а в коридоре. – У вас гость? Или обе чашки для вас?

Полли многозначительно подмигнула ему и, вручив чаевые, скрылась в номере, заперев дверь на ключ.

Томас был прав – одна из чашек предназначалась не для Полли. Вот только знать ему об этом не полагалось.

У Полли была подруга – настолько близкая, что в ином случае Полли могла бы поделиться с ней самым сокровенным, что творилось у нее на душе. «В ином случае» – это если бы ее подругу хоть сколько-нибудь волновали терзания и переживания Полли, или если бы она не была черствой, ехидной злюкой. Подруга родилась и выросла в Габене – чего же удивляться ее несносному характеру. Непоколебимая, жестокая, никто не мог ее обидеть или задеть, у них с Полли было мало общего – более непохожих людей еще попробуй вообрази, и все же…

Все же у нее никогда вдруг не возникало «неотложных дел», она появлялась по первому зову Полли, хоть и всегда ненадолго опаздывала. Это были довольно странные отношения: они никогда не разговаривали, более того даже не встречались – Полли выпивала свой кофе, не дожидаясь, пока подруга придет, оставляла вторую чашку и уходила…

Вот и сейчас она, поставив поднос на столик, взяла свою чашку и сделала глоток. Нестерпимо горький кофе постепенно вытравливал страхи. Еще глоток – сомнения тают, как масло на раскаленной сковороде. Еще парочка – и исчезают ненужные эмоции.

Поставив пустую чашку на прикроватную тумбочку, она положила рядом карманные часы, откинула крышку и отжала на них кнопку. После чего подошла к кровати и расстегнула пуговки на костюмном чехле. А затем начала снимать платье…

Меньше, чем через пять минут женщина, которая совсем не походила на Полли, вдела ремешок под подбородком в пряжку и застегнула кожаный летный шлем. На ней уже были черная куртка с меховым воротником, какие носят пилоты, и черные облегающие ноги штаны, заправленные в высокие сапоги. На бедрах были закреплены две кобуры: в одной покоился гарпунный пистолет, в другой – едва ли не самое страшное оружие во всем городе – «Москит», стреляющий ампулами с раствором, действие которого вызывало ужас у различного отребья из-под подкладки Габена.

Она надела перчатки, а следом на спину кофр-ранец, затянула лямки и два поперечных ремня.

Часы зазвонили. Женщина в черном выключила и спрятала их в карман, а затем взяла чашку с кофе и подошла к окну. Щеколда со скрипом выползла из паза, створки распахнулись – холодный осенний ветер тут же занес в номер сорванные с деревьев листья.

Глядя на подсвеченную огнями фонарей Чемоданную площадь, женщина в черном пригубила чуть остывший, но не менее жгучий кофе. Впереди ее ждало страшное место, которое было намного хуже меблированных комнат, – место, о котором в городе предпочитают лишний раз не говорить и не задумываться. Чего там – она сама посещала его лишь однажды, да и то как могла старалась забыть то, что в его стенах произошло.

След таинственного «Г.Г.» вел ее именно туда. Безумие… настоящие безумие по собственной воле туда отправляться. Впрочем, выбора не было.

Забравшись на подоконник, она в последний раз оглядела номер, опустила на глаза большие летные очки и прыгнула в окно.

Зубная Фея отправилась на охоту. На подоконнике осталась стоять пустая чашка.

Глава 2. «В комнате не осталось мух...»

В кабинете доктора Р. М. Хоггарта на третьем этаже лечебницы для душевнобольных «Эрринхаус» горела одна-единственная лампа – на письменном столе.

Фитиль едва теплился, и весь кабинет тонул в темноте. Кружок рыжего света лежал на стопке карточек с именами и болезнями пациентов, на раскрытой тетради доктора и на гипсовой голове с «вскрытым» мозгом.

Сам доктор, старик средней комплекции в черном клетчатом костюме, сидел за столом, глядя перед собой, нервно сцепив пальцы и явно пытаясь скрыть дрожь, но со стороны было видно, что сейчас ему самому не помешало бы отправиться на прием к кому-нибудь из коллег.

Когда капелька пота со лба переползла на переносицу и зацепилась за дужку пенсне, он достал из кармана платок и вытер лоб.

В дверь постучали.

– Входите! – воскликнул доктор. Собственный решительный голос будто заставил его взять себя в руки. Он подкрутил пышные седые усы и сцепил пальцы.

Дверь открылась, и в кабинет вошли двое. Громадный санитар в белой, застегнутой под горло униформе, являлся обладателем редких зализанных на бок волос, приплюснутого носа и хмурых мохнатых бровей. Другой был пациентом, что выдавала смирительная рубашка с завязанными за спиной рукавами. Голова пациента скрывалась под тугой кожаной маской с сетчатым намордником и двумя круглыми окошками, в которых виднелась пара невероятно утомленных глаз.

– Пациент № 13/47 доставлен на прием, господин доктор, – пробасил санитар, подтолкнув спутника к столу.

– Замечательно, мистер Соломонс. Только скажите на милость, зачем вы надели на нашего любезного постояльца маску и завязали ему руки? Он ведь не представляет угрозы.

Мистер Соломонс продемонстрировал доктору кисть, на которой виднелись свежие следы зубов.

– Он укусил меня, сэр.

– Полагаю, вы были с ним грубы или пытались переспорить. Снимите маску, мистер Соломонс, и развяжите ему рукава.

– Сэр, вы уверены?

– Уверен. – Доктор, чуть подняв голову, глянул на пациента через пенсне. – Вы ведь не будете кусаться, мой дорогой?

Пациент пожал плечами.

Доктора этот ответ удовлетворил, и он велел:

– Снимайте маску.

Мистер Соломонс нехотя принялся развязывать шнуровку на затылочной части маски. Когда шнур был послаблен, санитар стянул «головной убор» с пациента. Взору открылось слегка помятое раскрасневшееся лицо с согнутым вбок носом, который после маски все никак не желал распрямляться, с вислыми мешками под глазами и короткой черной бородкой. Вьющиеся волосы перепутались, как комок ниток.

– Прошу прощения за неудобства, мистер Грызлобич, – сказал доктор, и пациент поджал губы.

– Прическу испортили, – проворчал он. – А я ведь так старался – слюнявил ее, чтобы впечатлить пациентку № 09/18.

– Почему вы укусили мистера Соломонса?

Грызлобич тут же подбоченился, в его глазах появился коварный блеск.

– Потому что я злодей – хочу и кусаюсь! У меня осталось не так уж и много методов для злодейства, доктор Хоггарт, после того, как вы отобрали у меня мою вонючую бомбу.

– Это никакая не вонючая бомба, мистер Грызлобич, а пациент № 16/19. Я признаю, что он исторгает из своих отверстий весьма зловонный… гм… аромат, но когда вы попытались присоединить к нему фитиль…

Грызлобич зевнул.

– Зад чешется. Велите этому зануде почесать мне его или пусть развяжет руки, чтобы я сам избавил его от этого унизительного занятия.

– Мистер Соломонс, – кивнул доктор.

Санитар, сморщив лицо, развязал рукава, и в тот же миг Грызлобич прыгнул к столу, после чего принялся тереться о его угол своим мягким местом, при этом издавая непотребные вульгарные стоны облегчения.

– Мистер Соломонс, – сказал доктор Хоггарт. – Подождите снаружи. Я вас позову, если мистер Грызлобич снова начнет вести себя возмутительно или примется пускать слюни, чтобы меня разозлить.

– Я буду за дверью, сэр.

Когда санитар вышел, а Грызлобич перестал чесаться, доктор Хоггарт указал ему на стул:

– Прошу вас, присаживайтесь.

Грызлобич взмахнул руками, отчего длинные рукава смирительной рубашки зашелестели и, имитируя птицу, «подлетел» к стулу, а затем «приземлился» на него, забравшись с ногами на сиденье, как на насест.

– Прошлый прием был так давно! – обиженно сказал Грызлобич. – Вы давненько не заглядывали в лечебницу, доктор. Я спрашивал о вас у мистера Рэйкью и мистера Соломонса – они сказали, что вы очень заняты какими-то другими пациентами в своем городском кабинете. Я помню одну сумасшедшую, которая приходила к вам передо мной. Красивая… ее то ли Заи, то ли Зои зовут. А может, Зуи?.. Это Зуи украла все ваше время?

Доктор Хоггарт поправил пенсне и бросил взгляд на дверь.

– Вы не будете против, если я включу граммофон?

– Я против! Терпеть не могу ваши эти занудные оперетки. Меня от них укачивает…

– И тем не менее, я поставлю «Воронью сонату». Она не для вас, мистер Грызлобич. Я не хочу, чтобы мистер Соломонс за дверью услышал то, о чем будет говориться в этом кабинете.

Он завел стоявший на столе граммофон и, отодвинув стопорный рычажок, установил на пластинку головку с иглой. Из рога полилась заунывная сонливая мелодия.

Наблюдая за тем, как крутится пластинка, пациент принялся повторять ее движения вращением головы.

– Мистер Грызлобич, я вызвал вас к себе в кабинет так поздно, потому что… – доктор Хоггарт замялся. – К вам пришел посетитель.

Грызлобич наделил его недоуменным взглядом.

– Ко мне? Но ведь никто не знает, что я здесь заперт…

– Я знаю, – прозвучало из темного угла за спиной доктора.

И Хоггарт, и его пациент вздрогнули. Доктор – потому, что не мог найти себе места от волнения, а Грызлобич – потому, что узнал голос.

– Это вы! – воскликнул он.

– Добрый вечер, мистер Грызлобич.

– Добрый вечер… Зубная Фея, – с восторгом произнес Грызлобич, выглядывая в темноте обладательницу резкого металлического голоса. – Я так рад… так рад, что вы навестили меня!

– Вы рады? Я полагала, вы будете злиться, ведь именно из-за меня вы здесь.

Это была правда. Зубная Фея схватила и передала этого человека служащим «Эрринхаус». Грызлобич, яркий представитель городских сумасшедших, страдал манией – подлинной одержимостью к мстительнице в маске. Поначалу он просто коллекционировал газетные статьи с ее участием, посещал все известные места ее появлений, досаждал спасенным ею людям и собирал растерянные зубы, которых лишались различные злыдни из Саквояжного района. Его злило, что такая великолепная, как он считал, личность вынуждена противостоять не заслуживающим внимания, ничем не примечательным бандитам. И в какой-то момент Грызлобича посетила идея дать ей настоящего, в его понимании, противника. Опасного, гениального злодея, обладающего склонностью к плетению интриг и созданию ловушек. В своем лице, разумеется. К счастью, как бы он ни старался, злодея из него не вышло – у него были определенные трудности с гениальностью, а еще он был… хорошим, добрым человеком, неспособным на настоящие подлости, не умевшим ни красть, ни даже как следует обмануть. Хотя изо всех сил и пытался это отрицать, уверяя всех и каждого, но больше себя самого, в том, что он ужасный злодей.

Грызлобич был нелепым, отчасти даже забавным человеком и вызывал у Зубной Феи жалость. Он мог навредить скорее себе, чем кому бы то ни было другому, и она надеялась, что в «Эрринхаус» ему помогут.

– Как я могу на вас злиться? – искренне удивился Грызлобич. – Вы же – великолепная Зубная Фея! Тут очень трудно достать газету, но я все равно следил за вашими похождениями.

– Мы не зря не даем газеты пациентам, – вклинился доктор Хоггарт. – Городские новости их тревожат и будоражат.

– В хорошем смысле, – кивнул Грызлобич.

– Нет, в самом плохом из возможных. Взять, к примеру, это утро. Неизвестно как, но в лечебницу снова проникла газета – пациенты в западном крыле так перевозбудились, что пришлось их растаскивать по палатам и проводить дополнительные процедуры по успокоению. Последние крики затихли лишь час назад.

– С вами хорошо обращаются, мистер Грызлобич? – спросила Зубная Фея. – Вы можете говорить честно. Я никому не позволю вас мучить.

Грызлобич бросил быстрый испуганный взгляд на доктора Хоггарта и ответил:

– Хорошо… со мной хорошо обращаются. Иногда я сам даю почтенным служащим лечебницы повод, и тогда они… но я сам виноват. Это… это все моя вина, я же болен и…

– Что они с вами делают? – процедила Зубная Фея.

– Все согласно установленному лечению… – начал было доктор Хоггарт, боясь повернуться, но Зубная Фея его перебила:

– Я не вас спросила, доктор. Вы обещали мне, что лечение мистера Грызлобича будет мягким, но что-то мне подсказывает…

– У меня очень мягкое лечение, мисс Фея! – воскликнул Грызлобич. – А какие у меня в палате мягкие стены! Да и кормят здесь лучше, чем… – он опустил голову и закончил шепотом: – на свободе.

– Вы и правда хорошо выглядите, – согласилась Зубная Фея. – Несколько округлились с нашей последней встречи.

– Я тайком пробираюсь на кухню и ем то, что лежит в кладовке, – по-секрету, словно забыв о присутствии доктора, сообщил Грызлобич. – Они ничего не замечают…

– Мы замечаем, – угрюмо сказал доктор Хоггарт. – Мисс Фея, если можно, озвучьте мистеру Грызлобичу причину вашего посещения. У нас не так много времени, а мне еще делать вечерний обход.

– Причину? – Грызлобич уставился в темный угол.

– Мистер Грызлобич, я пришла к вам, потому что мне нужна ваша помощь. Я сейчас охочусь на…

– Муху! – воскликнул пациент. – Я узнал о нем из газеты! И вы пришли ко мне? Постойте-ка! Вам нужен слегка безумный, но гениальный напарник в этом деле, который поможет в расследовании и без которого вы не справитесь? Вы вытащите меня отсюда, и мы вместе возьмемся за поиски, потому что одного злодея может поймать лишь другой злодей?

– Не совсем. Мне нужны сведения. Во время расследования я натолкнулась на некое имя и полагала, что вы расскажете мне об этом человеке.

– Что за имя? – огорченно спросил Грызлобич – он уже успел себе столько всего напридумать – даже начал изобретать способ, как обмануть бдительность Зубной Феи и сбежать, а тут какие-то… сведения.

– Германн Грызлобич.

– Дедушка?! Зачем вам мой дедушка Германн?

– Я и сама пока мало что знаю. Прошу вас, расскажите мне о нем. Кем он был?

Грызлобич обнял себя руками и закачался на стуле.

– Дедушка Германн был известным человеком. О нем часто писали в газетах. Странно, что вы спрашиваете, кем он был. Хотя… – Грызлобич на миг задумался. – Это ведь для меня он был дедушкой Германном, в то время как прочие называли его «Механист».

– Ваш дедушка был злодеем Механистом?! – взволнованно спросила Зубная Фея. – Одним из этих… из Золотого Века?

– Ну да. И я пошел весь в него – унаследовал гений дедушки. Германн Грызлобич не просто был лучшим в мире механиком – он был изобретателем, чьи творения намного опередили свое время. Большинство механизмов, которые нас окружают сейчас, – это изобретения дедушки. Кофейные варители, пневмоуборщики, механические автоматоны, даже экипажи «Труддсы» – дедушка создал прототипы, а потом на его творения наложили лапы фабриканты из Старого центра. К примеру, мерзкий жирный Теодор Труддс до сих пор говорит всем, что лично сконструировал первый такой экипаж. Гадкий лжец. И некому защитить дедушкино наследие – сам-то он мертв вот уже двадцать лет. Полиция как-то пронюхала, где находится одна из его тайных мастерских, и флики взяли ее штурмом. Но дедушка не сдался – он дал бой этим фликам! Об этом грандиозном противостоянии еще долго писали в газетах. К несчастью, флики оказались коварнее, и они… они убили дедушку.

– Это очень печально, мистер Грызлобич. Но вы что-то знаете о других злодеях? Ваш дедушка работал с Мухой?

– Не напрямую. Германн Грызлобич не доверял этим прохвостам, он был замкнутым и почти никогда не вел дел с прочими злодеями. Кое-какие штуковины из их арсенала – тоже изобретения дедушки, но лично он предпочитал с ними общения не поддерживать. За это отвечал единственный человек, которому он доверял, – Эрми.

– Эрми?

– Роберт Эрман. Ученик дедушки и его подмастерье – очень расторопный был парнишка, на пару лет всего старше меня. Дедушка любил Эрми и говорил, что однажды тот займет его место и станет настоящим Механистом. Именно он от лица дедушки общался с прочими…

– Где сейчас Роберт Эрман?

Грызлобич покачал головой и шморгнул носом.

– Не знаю. Он исчез вскоре после того, как дедушка был убит.

– Вы знаете, где он жил?

– Да. У него была квартирка неподалеку от Заморочного рынка. Дымоходный переулок, дом номер пять, квартира восемь.

Зубная Фея на это ничего не ответила. Грызлобич заморгал, пытаясь ее разглядеть. В темном углу никто не шевелился.

– Мисс Фея, вы еще здесь? – спросил Грызлобич, но она ничего не сказала, и он грустно буркнул: – Ну вот, уже ушла…

– Я еще здесь, – раздался голос, но уже из другого темного угла – и как это она так незаметно переместилась?!

– Полагаю, вы узнали все, что хотели? – спросил доктор.

– И даже больше. Благодарю вас, мистер Грызлобич.

– Мисс Фея! – воскликнул пациент. – Вы должны знать, что Муха, за которым вы охотитесь, очень хитер! Мне не хочется это признавать, но он хитрее даже меня! Будьте настороже!

Окно кабинета распахнулось, и на подоконнике вырос клок мрака. На миг блеснули стеклышки лётных очков.

– Я скоро снова навещу вас, мистер Грызлобич. Приду, как только поймаю Муху, и расскажу вам о нем в благодарность за вашу помощь. Уверена, вам будет любопытно узнать все от меня, а не из газет. До скорой встречи!

Миг, и она исчезла.

Доктор Хоггарт вздохнул с облегчением. Поднявшись на ноги, подошел к окну и закрыл его, после чего вернулся за свой стол.

– Вы молодец, мистер Грызлобич, – похвалил он пациента. – Как я и просил, вы не рассказали ей о нашем лечении. Хотя и очень хотели. Но посторонние и правда не должны знать о том, что происходит в этих стенах.

– Это значит… значит, что я заслужил поощрение, доктор? Сегодня я избегу… п-процедур?

Доктор Хоггарт широко улыбнулся.

– Ну разумеется, нет, мистер Грызлобич. Напротив. Вы так хорошо себя проявили во время беседы, что сегодня вас ждет удвоенная порция процедур.

Грызлобич сглотнул вставший в горле ком и затрясся от ужаса. Повернув голову к окну, он с надеждой глянул на него, но за ним была лишь ночь.

***

Гарпун со стуком вонзился в карниз, раздался щелчок, и четыре острия, разложившись цветком, впились в камень. Черная фигура спустилась на тросе во внутренний двор, и в тот же миг, как каблуки сапог коснулись земли, сработала пружина. Гарпун сложился, катушка пришла в движение. Намотавшись, трос исчез в блоке пистолета, а острие вновь вошло в ствол.

Убрав гарпунный пистолет в кобуру на бедре, Зубная Фея огляделась.

На деле Дымоходный переулок и этот двор располагались в двух шагах от Неми-Дрё, центральной площади Саквояжного района, но всем своим видом они напоминали сущие трущобы – будто бы некое закулисье, не предназначенное для чужих глаз.

Ночь уже вовсю властвовала над Габеном. Некоторые из выходящих во двор окон светились, где-то неподалеку заунывно играл граммофон. Из-за ближайшей двери доносилась приторная мелодия заводной шкатулки или еще какой подобной музыкальной мерзости.

Зубная Фея ненавидела эти штуковины – благодаря такой шкатулке тот гипнолог подчинил себе ее волю и заставлял творить различные мерзости.

Насилу отринув неприятные воспоминания, она двинулась через двор по узкой дорожке, проложенной меж высоких куч выброшенных, должно быть, десятком поколений местных жильцов гардеробов, диванов, комодов и прочей мебели. Ее давно это не удивляло – весь Саквояжный район походил на одну большую свалку старого хлама. Если кому-нибудь пришло бы в голову раскопать одну из этих куч, он непременно нашел бы на дне что-то из вещей жителей Тремпл-Толл столетней давности.

Про себя она называла Тремпл-Толл не иначе, как «город-чулан». В этом «чулане» так же водились… крысы, и речь не только о хвостатых грызунах. Зубная Фея отлавливала крыс в человеческом обличье, которые продирали глаза и вылезали на охоту из своих нор с наступлением темноты… Ее называли борцом с преступностью, мстительницей в маске, но по сути Зубная Фея работала ловцом вредителей.

Сейчас она надеялась, что никого из таких злыдней не встретит – отвлекаться от дела не хотелось. Дело, которое привело ее в Дымоходный переулок, было невероятно важным – а забрать зубы у какого-нибудь громилы или тощего душителя, страдающего синдромом беспокойных пальцев, она всегда успеет.

Нужный подъезд отыскался быстро. Перед ним были свалены засыпанные опавшими листьями чемоданы, битые зеркала в громоздких рамах и сломанные печатные машинки. У входа висела табличка: «№ 5».

Тенью нырнув в подъезд, Зубная Фея прислушалась – обычные звуки обычного дома вечерней Саквояжни: кто-то ссорится, плачет ребенок, работает радиофор, скулит собака, какая-то хозяйка с грохотом ворочает казанки, видимо, собираясь приготовить поздний ужин. Все слишком заняты своими хлопотами, чтобы высовывать носы из квартиры. По крайней мере, она на это надеялась.

Лестница, ведущая на этажи, была будто бы неким продолжением уличной свалки. Вряд ли в этом доме жили толстяки – пойди протиснись тут между сваленными прямо на ступенях сундуками, футлярами от музыкальных инструментов и напольными часами. Повезло еще, что где-то наверху горела газовая лампа – хотя бы сломать ногу не грозило.

Поднявшись на второй этаж, Зубная Фея замерла у начала длинного коридора. Хлам был и здесь. Вдоль обтянутях бурой обойной тканью стен стояли шкафы, ящики и коробки, кто-то и вовсе вытащил сюда пианино. На самих стенах висели пустые картинные рамы.

В первую очередь Зубную Фею интересовал потолок – жители Саквояжни любили шпионить за соседями и порой для этого устанавливали перископы, но здесь труб и линз, вроде как, не было. А значит, никто ее не увидит. И все же на всякий случай она решила себя обезопасить.

Отыскав среди скопления ржавых труб у лестницы вентиль, она повернула его, и лампа на стене с хлопком погасла. Этаж погрузился в темноту. Когда глаза к ней привыкли, Зубная Фея двинулась по коридору, готовая в любой момент спрятаться, если какая-нибудь из дверей неожиданно откроется.

Она прошла почти через весь этаж, и вскоре обнаружила квартиру, которую искала.

– Этого стоило ожидать, – прошептала Зубная Фея.

Очевидно, в эту квартиру никто давно не заходил, учитывая, что дверь была заставлена шляпными коробками, ящиками со сломанными игрушками и высокой вешалкой-стойкой. Ржавый номерок «8» едва проглядывал из-за висевших на вешалке пальто и шляп.

Сумасшедший из лечебницы «Эрринхаус», сообщивший ей этот адрес, не солгал: хозяин квартиры исчез двадцать лет назад.

«На что я надеюсь? – спросила себя Зубная Фея. – Какие ответы могу там получить?»

Эрман, помощник злодея Механиста, должно быть, сбежал, когда полиция разоблачила и убила его хозяина. Но это была единственная ниточка… пыльная надорванная ниточка…

Зубная Фея оттащила в сторону вешалку, отставила ящики и коробки – меньше, чем за две минуты, дверь была освобождена. Повернув дверную ручку, Зубная Фея убедилась в том, что заперто, и достала из кармана набор отмычек.

Несколько привычных движений – замок клацнул, и все снова стихло.

Спрятав отмычки, Зубная Фея открыла дверь и быстро вошла в квартиру.

В нос тут же ударили запахи ветхости и запустения. Темно… здесь не было даже окон.

По спине пробежал подленький холодок…

Сняв с пояса переносной фонарь «штурм-фитиль», Зубная Фея уже собралась было его зажечь, но не успела.

На стоявшей в глубине квартиры тумбе загорелась электриситетная лампа.

Зубная Фея вскинула руку к лицу и, прищурившись разглядела, что вмонтирована эта лампа в странный прибор. Из латунного корпуса торчал рожок, в верхней части прибора был установлен звуковой цилиндр, как у фонографов, там же располагался непонятного назначения медный штырь с шариком на торце.

Дверь за спиной Зубной Феи захлопнулась, со скрипом провернулись шестерни, пришли в движение механические запоры. В тот же миг цилиндр в приборе начал вращаться, и из рожка раздалось скрипучее: «Вторжение! Вторжение! Незваный гость!».

«Ловушка!» – пронеслось в голове.

Зубная Фея бросилась к двери, попыталась открыть ее, но вся задняя панель представляла собой сложный механизм, и так просто с ним было не сладить.

Прибор за ее спиной не смолкал. Она выхватила из кобуры «Москит» и затравленно обернулась.

Медный шарик на штыре завибрировал. В стенах квартиры на петлях откинулись крышки скрытых ранее ящиков, и наружу полезли похожие на пауков механоиды. Одни были совсем крошечные и могли уместиться на ладони, другие – размером с кошку. Десятки, если не сотни механических пауков, перебирая латунными ногами, скопом устремились к Зубной Фее. Из установленного на самом большом пауке блока выстрелила, раскладываясь в воздухе, сеть.

Прибор на тумбе продолжал вещать: «Вторжение! Вторжение!»…

…Партридж и Бэббит часто спорили. И порой они спорили так отчаянно, что Полли начинало казаться, будто это не по-настоящему, словно все это лишь очередная уловка – новая сценка Партриджа, которую он разыгрывает специально для нее, чтобы преподать ей урок. Сильнее всего Полли злило, что этот негодяй втравливал в свои игры мягкого добродушного механика. Мистер Бэббит ее жалел, он считал, что Партридж учит Полли быть неуловимым борцом с преступностью слишком жестоко.

– Кажется, на этот раз вы перебрали с давлением, мистер Партридж, – сказал он тогда. – Котел того и гляди взорвется.

– Оставьте эту чепуху, мистер Бэббит, – отрезал Партридж. – И займитесь лучше своими шестеренками – маневренность хромает, да и вопрос слишком медленного раскрытия крыльев до сих пор не решен. Хватит ее жалеть.

Механик неуверенно потянулся в карман, чтобы достать платок.

– Но вы только поглядите на мисс Полли! Ваши упреки задели ее за живое…

– Если вы сейчас протянете ей платок, мистер Бэббит, я запихаю вам его в задницу. Протрите ваши очки: здесь нет никакой «мисс Полли». Я вижу перед собой Зубную Фею: лётный костюм, кофр-ранец с крыльями, пистолеты. У Зубной Феи не должно быть чувств. У Зубной Феи не должно быть эмоций. Ничто не может, как вы выразились, задеть ее за живое.

– Но вы пытаетесь сделать из нее автоматона! Бесчувственную машину!

– Я пытаюсь сделать ее… эффективной. Эмоции вредят. Чувства вредят. Они порождают ошибки и вызывают промедление. Мне не нужна ученица, которую в самый ответственный момент может посетить сомнение. Только хладнокровие, только трезвый расчет. Ну а мисс Полли потом, когда она появится, сможет пойти домой и поплакать. Вы согласны, Зубная Фея?

– Я вас ненавижу, Партридж, – процедила Зубная Фея, вытирая тыльной стороной руки в перчатке кровь и слезы с лица.

Партридж усмехнулся.

– Насколько сильно ненавидите?

В этом вопросе был подвох, и Зубная Фея уловила его.

– Я вас ненавижу недостаточно сильно, чтобы это помешало поставленной задаче.

– Верно. Ненависть – это эмоция. У Зубной Феи не должно быть эмоций.

– Помилуйте, мистер Партридж, но что у нее останется без эмоций? – возразил Бэббит.

– Задача…

Полли не была сумасшедшей, у нее не было раздвоения личности. По крайней мере, в психиатрическом варианте, и все же, когда она застегивала лётный шлем и опускала на глаза очки, она будто бы исчезала, а за штурвалом оказывалась Зубная Фея. Партридж знал, о чем говорит, – именно эмоции Полли привели их к тому разговору: поддавшись им, она совершила ошибку и едва не была схвачена. Но как раз Партридж был виноват в том, что Полли Уиннифред Трикк, страстная, остро реагирующая на все натура, и хладнокровная, обладающая машинным сердцем Зубная Фея все отдалялись друг от друга. Полли ненавидела Партриджа до зубовного скрежета, а Зубная Фея… понимала, что он все верно говорит – именно его уроки помогали ей выживать, благодаря ему из слабой хрупкой девушки она превратилась в самое опасное существо во всем Габене.

И все же Партриджу не удалось до конца сделать из нее бесчувственного автоматона – вредящие делу эмоции, страхи и чувства порой охватывали ее в самый неподходящий момент.

Впрочем, сейчас момент был иным.

Она так долго ждала, чтобы в этом городе что-то наконец случилось, что просто не могла позволить себе споткнуться об эмоцию в самом начале пути. Оказавшись взаперти в квартире помощника злодея Механиста, когда на нее поползли десятки механических пауков, а один из них выстрелил в нее сетью, Зубная Фея не испытала никаких чувств, ни одной эмоции. Она поняла, что сглупила, не проверив это место на ловушки, и крошечный мотылек укора в ее голове не успел даже расправить крылышки, потому как тут же был заперт в банку. Потом. Все потом. Когда вернется домой, возможно, она откроет эту банку, выпустит мотылька и как следует предастся самоуничижению, но сейчас у нее была задача.

Увернуться!

Зубная Фея резко отшатнулась в сторону и провернулась винтом. Сеть коснулась ее плеча и, пролетев мимо, ударилась в дверь.

Ближайшие пауки тем временем уже подобрались к ее ногам и, убрав в кобуру бесполезный сейчас «Москит», она сорвала с пояса дубинку-«зуболом». Удар – один из пауков, покореженный, замирает на полу. Еще удар – другой отлетает в стену. Третий удар – очередной механоид превращается в груду ломаного металла. Остальные приближались…

«Когда врагов слишком много и они нападают на вас не все сразу, – бубнил в голове Партридж, – вы не имеете права уделять внимание лишь тем, кто находится к вам ближе всего. Всегда отмечайте, что делают те, кто за ними. Возможно, они готовят какую-то подлость…»

О, она хорошо запомнила тот урок, ведь для него Партридж нанял дюжину редкостной злобы хмырей. Он не просто заплатил местным бандитам за голову Зубной Феи и заманил ее в трущобы, так при этом еще и выдал им инструкции, как действовать. В то время, как часть громил напала на нее с дубинками и обломками труб, еще один остался позади и, пока она отбивалась, выстрелил в нее ампулой со снотворным. Пришла в себя она уже в своем секретном пакгаузе, избитая и испытывающая боль во всем теле. Партридж считал, что боль и унижения помогают усвоить уроки лучше всего. И он снова был прав.

Отбиваясь от подползающих к ней пауков, Зубная Фея не забывала следить за теми, что были за ними. И вовремя заметила, как один из механоидов с футляром-блоком на спине остановился, чуть просел на своих ногах и выстрелил в нее очередной сетью.

Широким ударом разметав ближайших пауков, Зубная Фея рухнула на одно колено. Комок сети пронесся над ее головой…

От сети она уклонилась, но это позволило механоидам обступить ее со всех сторон. Зубная Фея вскочила на ноги, и отмахиваясь от них, попятилась. Уперлась спиной в дверь.

Отступать было некуда.

Пауки ползли уродливым металлическим ковром – по полу, по стенам, цепляясь за коричневый вельвет, которым они были обиты, по потолку. Самые резвые начали прыгать. Она пыталась бить их «зуболомом», но то один, то другой хватался за ее шлем, за куртку, полз по штанам.

«Их слишком много! – пронеслось в голове. – Я не одолею их всех!»

«Так всех и не нужно, – на удивление в памяти всплыл голос вовсе не Партриджа, а мистера Бэббита. – Это ведь автоматоны, мисс Полли. А автоматоны, как и вы, всего лишь исполняют поставленную задачу. Что заставляет их исполнять задачу?»

«Перфокарта! Или цилиндр с заданной последовательностью действий!»

«Слишком много потребовалось бы перфокарт или цилиндров…»

«Ну конечно!»

Весь этот внутренний диалог произошел в голове Зубной Феи за какое-то мгновение. Да и Бэббита никакого там не было, а говорила она лишь сама с собой.

И тем не менее Зубная Фея поняла, что делать. Странный прибор, стоявший на тумбе в глубине квартиры Роберта Эрмана! Он не просто исполнял роль тревожной сирены – именно он управлял пауками!

Но как до него добраться?! Зубная Фея почувствовала легкое покалывание отчаяния: «Их так много!»

«Задача, – последовал мысленный ответ. – Добраться до прибора… Исполнять».

Эта резкая и хлесткая, как пощечина, мысль сразу же отрезвила Зубную Фею. Сорвав в себя парочку успевших вскарабкаться на нее пауков, она оценила расстояние – пятнадцать футов. Между ней и прибором пауки… продираться через их полчища бессмысленно, но зачем ей через них продираться?

Зубная Фея выхватила из кобуры гарпунный пистолет и выстрелила в потолок впереди. Свистнул, разматываясь трос, гарпун пролетел через квартиру и… скользнув по потолку, срикошетил и упал на пол.

«Проклятье! Хорошо, что Партридж этого не видит…»

Второй попытки для выстрела не было. Да и пусть поздно, но она осознала, что угол для того, чтобы гарпун вонзился в потолок, слишком пологий.

Второй вариант? А что еще остается…

«Обстановка и окружение – ваши друзья, – говорил Партридж. – Карнизы, уступы, ступени, оконные рамы, водостоки и дождевые желоба…»

Зубная Фея быстро оценила обстановку квартиры. Ничего из перечисленного здесь, разумеется, не было, если глядеть на все это взглядом обывателя. Но она ведь была кем угодно, но точно не обывателем.

Шкафы, столы, трубы – все это карнизы, уступы и ступени! Какая, в сущности, разница, пробирается она по крышам и дымоходам или по шкафам?

Ей хватило всего пары быстрых взглядов, чтобы наметить и простроить маршрут. Тумба с приемником пневмопочты – гардероб – с него на буфет – дальше толстая ржавая труба – с нее на письменный стол – а затем…

Затем уже была и тумба с прибором.

Зубная Фея повесила «зуболом» на пояс, стряхнула с себя облепивших ее ноги пауков и запрыгнула на стоявшую тут же тумбу. Ее путешествие по мебели началось…

Паучьи полчища устремились за ней. Они карабкались по шкафам, ползли по обоям. Один механоид снова выстрелил в нее сетью, но на гардеробе ее уже не было.

Ловко цепляясь и перебираясь с одного «уступа» на другой, Зубная Фея нехотя мысленно поблагодарила Партриджа за тот его урок, в котором он говорил, что бывают ситуации, когда действовать порой приходится в неудобной, тесной обстановке, а тяжелый кофр-ранец с механическими крыльями может стать помехой.

«Если вы отправляетесь в канализацию, – бубнил он, – или в Саквояжные дома с узкими лестницами, а также коридорами и переходами, как бутылочное горлышко, оставляйте ваш кофр в надежном месте – ваши крылья вам там не пригодятся…»

И сейчас, пробираясь все ближе и ближе к прибору, она не представляла, как смогла бы провернуть подобное с грузом на спине. Да ей даже не удалось бы найти место между гардеробом и потолком!

Но вот уже и труба. Перебирая ногами по нижней, толстой, трубе, и хватаясь пальцами в перчатках за верхнюю, Зубная Фея продвинулась ровно на три фута, то и дело отбиваясь от ползущих к ней по стене пауков. Перемахнув с трубы на письменный стол, она сделала по нему два шага, ступая по покрытым пылью книгам и каким-то чертежам, а затем прыгнула.

Приземлилась она у тумбы. «Зуболом» нырнул в руку, она замахнулась, намереваясь разломать эту штуковину и наконец заткнуть ее раздражающие возгласы «Вторжение! Вторжение!», и в этот миг один из пауков снова выстрелил сетью.

Веревочный ком ударил Зубную Фею в спину, расплелся и охватил ее коконом. И все же она успела нанести удар.

«Зуболом» с грохотом и треском опустился на прибор. Штырь с пульсирующим медным шариком погнулся, цилиндр выпал, и вещание смолкло. От удара лампа разбилась, осколки разлетелись во все стороны. Квартира погрузилась в темноту.

Зубная Фея, опутанная сетью, упала на пол и, больно ударившись локтем, вскрикнула. А затем повернула голову и прислушалась. Тишина.

Где пауки? Они выключились?

В квартире помощника Механиста не раздавалось ни звука, и Зубная Фея с облегчением откинулась на спину, устремив через прорези в сети взгляд в темный потолок. Получилось. Она справилась!

Воображаемый Партридж недовольно цокнул языком, прошел мимо нее и оперся спиной на стену.

«У вас вечерний сон? – спросил он, достав папиретку и закурив. – Так и будете лежать и отдыхать? Или достанете нож, освободитесь и вернетесь наконец к делу, ради которого вы сюда и пришли?»

– Пошел прочь из моей головы, Партридж! – раздраженно воскликнула Полли и потянулась за ножом.

…Чиркнуло запальное колесико «штурм-фитиля», и под плафоном загорелся дрожащий рыжий огонек. Раздвинув створки на стенках фонаря, Полли осветила место, в котором оказалась.

– Ну что, поглядим, как живут помощники известных злодеев, – сказала она, подняв на лоб лётные очки.

Судя по всему, помощники известных злодеев жили небогато. В частности, так жил Роберт Эрман по прозвищу «Эрми». Квартира, по сути, представляла собой одну комнату. Причем сразу бросалось в глаза, что здесь устроил себе логово изобретатель.

Грызлобич не преувеличивал, когда называл Эрми способным. Даже если забыть о пауках, очевидно, помощник Механиста так же обладал склонностью к созданию различных приспособлений и аппаратов, как и его хозяин. Причем, «склонность» это еще мягко сказано: по всей квартире стояли удивительные и местами очень странные механизмы. К большинству из них были прикручены бронзовые таблички с выгравированными названиями, и только благодаря им в принципе можно было понять, зачем та или иная штуковина служит.

«Мистеру Бэббиту бы здесь понравилось», – подумала Полли.

Опасность отступила, и ею овладело любопытство. Стараясь не наступать на выключенных пауков, она расхаживала по квартире и изучала таблички, предварительно стирая с них пыль. «Многофункциональный уборочный аппарат Эрмана» – стояло на боку проклепанной латунной бочки на четырех «паучьих» ногах. У этого аппарата имелись шесть механических рук-манипуляторов со щетками, метелками, всасывающими пыль раструбами на гибких шлангах и пульверизаторами, в которых, видимо, были моющие растворы.

У гардероба стоял «Джентльменский костюмный портной Эрмана» – штуковина выглядела, как помесь манекена и парочки швейных машин: повсюду поблескивали иглы, шила, ножницы; из головы торчала едва ли не дюжина штырей с катушками ниток; тут же были коробы для пуговиц и валики с рулонами тканей.

Отдельное внимание Полли привлекла стена справа от входа. Там разместилось нечто такое, за что ее тетушка точно отдала бы все на свете, да и не одна она, а, должно быть, каждая хозяйка в Габене. «Механический кухароид завтраков Эрмана» представлял собой настоящую мечту. На самом деле это была целая система различных механизмов: «самовоспламеняющаяся печь», «разбиватель яиц», «поджариватель тостов», «омлетный смеситель», «намазыватель масла», ну и, само собой, «варитель для кофе и чая». И все это приводилось в движение, судя по всему, при срабатывании определенного времени, выставленного на часах.

– Подумать только! – восхищенно проговорила Полли. И хоть «Кухароид» был выключен, покрыт пылью, и в нем отсутствовали ингредиенты для приготовления завтрака, она тут же живо представила, как он работает. Звенит будильник, и эта маленькая кухонная фабрика оживает: один за другим запускаются механизмы, загорается печь, и омлет с тостами и кофе делаются сами собой! Эх…

– Я здесь не за завтраком! – вырвала себя из грез Полли. – Да и время неподходящее.

Она обернулась кругом, осматривая квартиру. Приспособления, которые здесь находились, были сугубо бытовыми домашними аппаратами, и ничего злодейского в них не наблюдалось.

«Неужели я пришла сюда и боролась с этими пауками напрасно?» – подумала Полли.

Отчаиваться, впрочем, было рано – она ведь еще не все осмотрела. Кто знает, вдруг и отыщется что-то, что подскажет, как хозяин Эрми был связан с внезапно объявившимся в Габене злодеем Мухой и что оставлял для него в тайниках, разбросанных по всему Тремпл-Толл.

Полли подошла к письменному столу. На нем стопками стояли учебники по механике и были расстелены чертежи; в спецификациях значилось: «Блуждающая афишная тумба Эрмана», «Передвижной кафе-аппарат Эрмана», «Частный летающий жук-почтальон Эрмана», «Новейший дружелюбный констебль-автоматон Эрмана»…

Да уж, этому городу не помешал бы дружелюбный констебль…

– У тебя было столько идей, – с тоской проговорила она. – И ничто не было воплощено в жизнь. Ты был мечтателем и утопистом. И почему ты выбрал злодейский путь? Где ты сейчас?

Ответов не было.

Полли проверила ящики стола: инструменты для черчения, бумага, шестеренки и пружины… И никаких следов связи с Мухой. Зато она обнаружила тонкую картонную папку. Без особой надежды развязав шнуровку, Полли раскрыла папку, ожидая увидеть очередные схемы, но там было кое-что другое. Какая-то газетная вырезка…

Она поднесла ближе фонарь и прочитала:

Сенсация! Гениальный изобретатель Джеральд Дж. Дженнинг изобрел невероятное устройство для противодействия неприятнейшему погодному явлению – туману! Смотрите все, и не говорите, что не видели! Новейший, чудеснейший и очень удобный – «Антитуманный зонтик Дженнинга»!

С фотографии широко и самодовольно улыбался стоявший в облаке искусственного тумана (искусственного – потому что фотография была сделана в кабинете) толстый господин в цилиндре, больше похожий на почтенного протирателя задницы в кресле какого-нибудь джентльменского клуба, чем на ученого. В руке, демонстрируя фотографам, он держал знакомый Полли предмет: зонтик с четырехлопастным пропеллером вместо купола – такой имелся и у доктора Доу. Заметка при этом была сплошь покрыта сделанными красным карандашом резкими записями: «Украл!!!», «Он украл мое изобретение!», «Мое самое первое изобретение!», «Треклятый Дженнинг!», «Я тебе отомщу! Все узнают, что ты украл патент!», «Это мой зонтик! Мой!», «Никто больше не украдет мои изобретения!».

Все встало на свои места. В этих коротких фразах читались невероятная ярость и отчаяние. Жирный хмырь Дженнинг украл изобретение Роберта Эрмана и, видимо, чтобы отомстить ему, тот и подался в злодеи, стал подмастерьем Механиста. Этот гадкий город создает злодеев каждый день без перерыва на обед – и самое печальное, что в истории с украденным изобретением не было ничего удивительного.

Полли вернула газетную вырезку и папку на место. Отогнав недобрые мысли о том, почему мечтатель Эрман, который явно хотел при помощи своих механизмов улучшить и облегчить жизнь людей, стал злодеем, она еще раз оглядела стол и… вдруг поймала себя на мысли, что с этим столом что-то не так. Хотя дело было не совсем в столе.

Рядом с ним не было стула. И это показалось ей странным: письменный стол без стула – само это обстоятельство вызывало некий, едва уловимый дискомфорт, словно тарелка супа без ложки.

Полли окинула взглядом комнату.

– Эй, так вот ты где!

Стул в квартире все же имелся – стоял у дальней от входа стены. Вот только почему-то он был к ней развернут. И только сейчас Полли заметила дверь. Стул находился возле нее. Еще одна комната?

Полли подошла ближе. Фонарь высветил из темноты что-то рядом со стулом, и она увидела свисающую из-под потолка трубу с окуляром. Огонек отразился на линзах.

«Перископ!»

Перископ был необычным. Рядом с поворотными рукоятками располагался медный слуховой рожок с вентилем – это устройство предназначалось явно не только для подсматривания, но и для подслушивания.

Поставив фонарь на пол, Полли протерла пыль с линз, взялась за рукоятки и приблизила глаза к окуляру.

Ей предстало какое-то помещение… нет! лестничная площадка между этажами. На стене едва теплилась газовая лампа, и все равно Полли разобрала какие-то коробки и стопки бумаг… газеты?

На площадке стояли двое: старик с грушевидным животом и тощий мужчина в жилетке. Они курили папиретки, порой прикладывались к фляжке, передавая ее друг другу, и о чем-то говорили.

Полли на миг оторвалась от наблюдения, повернула слуховой рожок, приставив его к уху, и крутанула вентиль. После чего снова прильнула к окуляру. До нее донесся приглушенный разговор – звук был тихим и искажался так, что казалось, будто собеседники заперты в бутылке.

– …да, время никого не щадит, мистер Слиппсон, – говорил мужчина в жилетке. – Петтерс уже не тот, что раньше. Шеф узнал, что за весь последний год наш Джимми Петтерс не разнюхал лично ни одной, даже самой завалящей сплетенки, и все его сюжеты добывает этот сопляк Шилли. А ведь когда-то Петтерса звали Пером-с-зубами – его хватке и вгры́зливости многие бы позавидовали.

– Эт верно, – согласился старик, сделав глоток из фляжки. – Так что шеф? Вышвырнет Петтерса на помойку?

– Само собой. Но сперва повесит его фотокарточку в рамке на стену почета. Ходят слухи, что на место Петтерса он присматривает Трилби.

– Этого хлыща?! – удивился старик.

«Трилби?! – поразилась Полли. – Они ведь говорят о Бенни Трилби из газеты?!»

– Вот только шефа смущает, что за Трилби нужен глаз да глаз, – сказал обладатель жилетки. – Он уже давно подыскивает Трилби помощника, который не позволит ему позорить редакцию и будет докладывать шефу обо всех похождениях этого хорька.

– Ну, эт не просто, да, – покивал старик.

– Верно. Трилби – скользкий, как…

– Как слизь.

– Ахх-ха-ха. Точно! В общем, чую нас ждут веселые деньки, мистер Слиппсон.

– Эх, как будто и так забот нет.

Собеседники докурили папиретки, сунули окурки в пепельный короб на стене. Мужчина в жилетке толкнул ручку, и зубы короба со скрежетом пережевали все, что в него попало.

После чего оба двинулись к лестнице и вскоре исчезли из виду.

Полли отстранилась от окуляра.

– Что это еще такое? – задумчиво пробормотала она. – Зачем ты следил за этим местом, Эрми? Ведь ясно, что тут у тебя был наблюдательный пост: перископ, подслушиватель, стул и…

Она бросила взгляд на стул и увидела, что на нем лежит какая-то небольшая книжечка. Взяв ее, Полли сдула пыль с обложки. Она полагала, что причины наблюдения Эрманом за застеньем откроются, но не смогла прочесть ни одну запись: странички сплошь покрывали нарисованные красным карандашом шестеренки разных видов и форм. Зубчатые колеса были выстроены в строки, между некоторыми проглядывали пробелы, кое-какие шестеренки повторялись, и Полли поняла, что это код. Так просто его не прочесть…

Спрятав записную книжку в карман, она повернулась к двери. Нужно было выяснить, что за ней находится. Хотя, по правде, она и так уже догадывалась.

Подойдя к двери, Полли отметила, что на ней нет ни ручки, ни замочной скважины. Зато рядом из стены торчал рычаг.

Затаив дыхание, она потянула за него. Дверь бесшумно приоткрылась, но лишь немного – что-то с той стороны ей мешало. Полли выглянула в щелочку. Газеты. Коробки с газетами…

Она чуть надавила плечом, и дверь подалась – коробки поползли по полу. Путь был открыт, но прежде, чем выбраться из квартиры Роберта Эрмана, Полли бросилась к вешалке, схватила первое попавшиеся пальто и шляпу, натянула все это, а уже затем вышла на лестничную площадку, прикрыв за собой дверь.

С этой стороны понять, что здесь есть проход, было решительно невозможно. Там, где в квартире помощника Механиста была дверь, здесь – лишь стена, панели темного дерева в нижней части и вишневые обои с цветочным узором в верхней.

Полли направилась к лестнице, ведущей наверх и, прижимаясь к стене, поднялась. Стоило ей оказаться на этаже, сомнений не осталось. Новая лестничная площадка упиралась в темный зал, заставленный столами с печатными машинками.

«Редакция “Сплетни”, – кивнула своим мыслям Полли. – Вот только зачем Эрми следил за ней? Что пытался здесь обнаружить?»

По печатному залу кто-то бродил и, прищурившись, Полли узнала того типа в жилетке, который говорил со стариком Слиппсоном. Занимался он чем-то странным – шмыгал между столами, открывал чернильницы, плевал в каждую, после чего снова затыкал их пробками. При этом он приговаривал себе под нос: «Вот тебе!», «Так тебе и надо!», «Это тебе за шуточки!», «А тебе это за то, что не поделился сэндвичем!».

Кажется, один из газетчиков решил воспользоваться тем, что остался в печатном зале один, и мелочно гадил ненавистным коллегам – что может быть лучше…

Плевака вдруг повернул голову к лестнице, и Полли, отшатнувшись, замерла в углу.

– Мистер Слиппсон? Это вы? – позвал он.

Полли слушала. В печатном зале раздались шаги, а потом скрип стула – видимо, этот тип закончил безобразничать и вернулся к себе за стол.

Взгляд Полли упал на подсвеченную лампой стену. Вся она была завешана тусклыми старыми фотографиями в рамочках. Это стена почета, о которой они говорили?

Заслуженные «сплетники» позировали с разворотом газеты в руках, и почти все выглядели грустными и подавленными – очевидно, они знали, что следует за попаданием на эту стену. Веселыми выглядели лишь трое репортеров на фотокарточке в центре стены. Они стояли, обняв друг друга за плечи, и чему-то смеялись.

Выглядела эта троица довольно забавно: у одного было тощее лицо со здоровенным носом, как будто, помимо носа, ничего и нет, у второго – копна пышных волос, разделенных пробором, похожая на курчавое облако, а у третьего сильно выступающие вперед передние зубы, а еще причудливый шрам на щеке, похожий на цифру «9». Внизу стояла подпись: «Удачник, М. и Хвастун». И чему они, спрашивается, так радовались?..

«Так, пора возвращаться, – подумала Полли. – Кажется, это тупик… Может, хотя бы записная книжка Эрми что-то прояснит? Осталось только ее расшифровать. Как хорошо, что я знаю того, кто разбирается в различных шестеренках…»

Спустившись на площадку между этажами, Полли нырнула за скрытую под обоями и панелями дверь.

Обведя темную квартиру Роберта Эрмана угрюмым взглядом, она проворчала:

– Потайные ходы, коды и шифры! Подумать только… Я будто попала в какой-то бульварный роман. Нужно повнимательнее разглядывать лица в толпе – по закону жанра у кого-то вот-вот точно должен отклеиться ус!

***

В пабе «Слюнявый Крилби» к вечернему времени было шумно и людно.

В дрожащем свете керосиновых ламп висел никогда не рассеивающийся дым от папиреток, в котором ворочались нетрезвые фигуры посетителей. Кто-то просто угрюмо пил, крепко сжимая пальцами бутылку или кружку, как последнюю подругу, кто-то играл в карты, а кто-то пел развязную нескладную песню. По столикам расхаживали хозяйские коты, а один и вовсе, как ни в чем не бывало, забрался в наполовину полную пинтовую кружку, и развалился в ней с важным видом.

Над стойкой то и дело, когда очередной заказ был готов, звенел пабный колокол. Помощник трактирщика, автоматон Бертран, скрипел плохо смазанными сочленениями, разнося кружки со сливовым элем. Его постоянно окликали и подгоняли, но пошевеливаться эта груда металлолома просто не умела.

Публика в «Слюнявом» собиралась под стать названию: хмырь хмыря хмырее – и все пускают слюни. К примеру, один рыжий из банды Свечников разбрызгивал слюни и сопли по сторонам, в то время как широкоплечий здоровяк из банды Догвиллей душил его – в наказание за карточное шулерство. На них не обращали внимания – подобное в этом заведении было обычным делом.

За круглым обшарпанным столиком в самом темном углу паба сидели трое. Выбрали они этот закуток, поскольку у них были дела, не предназначенные для ушей прочих посетителей.

– Это все очень странно, – негромко сказал А́ртур Клокворк, долговязый мистер в покосившемся залатанном цилиндре. Его длинные тонкие пальцы, торчащие из перчаток-митенок, дрожали от волнения.

– Это странно лишь для обычных записей, мистер Клокворк, – ответила Полли. Даже в жарком и душном задымленном пабе она не сняла свои пальто и шляпу, не желая вызывать у завсегдатаев резонный вопрос: что такая мисс делает в подобном неприглядном месте. – Но для шифра это вполне обычное дело.

– Шифра, да… – пробормотал Артур.

Он нервно оглядывал паб через защитные очки и явно чувствовал себя не в своей тарелке. Обычно они с приятелем Бикни не садились за столики и толклись у стойки, и сейчас ему казалось, что в любой момент кто-то из завсегдатаев подойдет и потребует освободить местечко.

Но переживал он не только из-за этого. В присутствии мисс Полли Артур испытывал легкий будничный страх, словно ожидал нагоняй за плохо выполненную работу. При том, что не работал на нее.

Мистер Клокворк работал на себя, и, как у всех, кто пытается честно делать свое дело в среде безжалостных зубастых конкурентов, его успехи, или, вернее, неуспехи отражались на его внешности. Он недоедал, был бледен и простужен, костюмчик выглядел хуже некуда. Лицо покрывал узор из синяков разной степени свежести – мистер Клокворк продавал шестеренки вразнос и порой забредал со своим чемоданчиком в такие места, куда лучше было не соваться.

Свое знакомство с мисс Полли он свел как раз в один из таких дней. В темном закоулке в трущобах у канала его окружили злыдни из банды Синие платки, которые, уяснив, что взять с нищего продавца шестеренок нечего, решили выпотрошить его и бросить на краю квартала у столба с табличкой «Чужакам здесь не рады» – для наглядности. Когда уже казалось, что песенка его спета, появилась мисс Полли – зловещей черной птицей спустилась с неба и набросилась на шестерых здоровенных громил. Мистер Клокворк был перепуган не на шутку – мало того, что он попал в довольно затруднительную ситуацию с весьма туманными перспективами, так ему еще и было прекрасно известно, кто такая эта мисс. Зубная Фея, о которой уже много дней говорили в городе, оказалась вовсе не слухом, не сплетней и даже не пересудом.

Опасная, безжалостная, неостановимая…

И все же схватка не прошла для нее просто. Одному из злыдней удалось ранить ее ножом, еще один – повредил ее крылья. Она обезвредила пятерых, но шестой загнал ее в угол. Кровь текла из раны на боку, сломанное механическое крыло волочилось по земле, лишив ее маневренности. Громила расправился бы с ней, но Артур, сбросив охватившее его оцепенение и неизвестно как отыскав в себе храбрость, стукнул его по голове своим чемоданчиком. Звон разлетевшихся по тупику шестеренок и звон головы рухнувшего на мостовую злыдня еще долго стояли у Артура в ушах.

Шум схватки привлек внимание. Откуда-то раздавались крики, на помощь дружкам бежали подельники. Невзирая на рану и поврежденное крыло, мисс Полли собиралась остаться и разобраться с остальными, но мистер Клокворк, как непослушного ребенка, схватил ее за руку и буквально утащил из того тупика. Ближайшие кварталы заполонили Синие платки – они во что бы то ни стало вознамерились отомстить Зубной Фее за своих приятелей, и о том, чтобы сбежать с волочащимся крылом, и речи не шло. Беглецы затаились на заброшенном угольном складе, пережидая, пока все не стихнет. Как справляться с ранами, Артур не знал и предложил мисс Полли осмотреть ее крыло. Он неплохо разбирался в механике, и почти сразу догадался, какие именно шестеренки нужны для замены. Чемоданчик был пуст, но, к счастью, нужные зубчатые колеса отыскались в его карманах.

Мисс Полли с виду держалась неплохо, шутила и улыбалась, но он понял, что она притворяется – пытается показать, будто все хорошо. Она кое-как перевязала рану, но это не особо помогло – она уже потеряла много крови, и с каждой минутой ей становилось все хуже.

Кварталы стихли лишь спустя три часа – видимо, Синие платки, никого не обнаружив, решили вернуться к себе на канал. Крылу требовался полноценный ремонт, но его хотя бы уже можно было сложить и спрятать в кофр-ранец. Артур и мисс Полли уже собирались выбираться из укрытия, но тут мисс Полли потеряла сознание. Сложно представить, в какое отчаяние впал тогда мистер Клокворк. Он попытался привести ее в чувство, и, ненадолго придя в себя, она назвала ему имя: «Уолтер Бэббит».

Артур знал, кто это, – механик-пьяница из мастерской у моста Слепых Сирот. Мистер Бэббит частенько покупал у него шестеренки…

Оставлять мисс Полли одну и без сознания не хотелось, но он и правда не знал, что еще предпринять. Выбравшись со склада, Артур ринулся к механику – кажется, до этого он никогда не бегал так быстро. К его облегчению, мистер Бэббит был в мастерской. Артур рассказал ему, что произошло, и вечно пьяный механик вдруг словно протрезвел. Он отправил кому-то записку пневмопочтой и, взяв чемодан с инструментами, велел Артуру показать, где он оставил мисс Полли.

Они пришли на склад. К удивлению Артура, там уже был тот человек… доктор из Фли. От одного воспоминания о нем, у мистера Клокворка мурашки бегали по всему телу. Безумный старик, больше похожий на портного, чем на врача (он все время говорил о нитках и стежках, бормотал что-то о подкладках и о заплатках), склонился над мисс Полли с плотоядной улыбкой. «Жить будет… к сожалению…» – с жутким хриплым смехом сообщил он мистеру Бэббиту.

Пока доктор занимался мисс Полли, механик взялся за осмотр ее крыльев. Он сразу же отметил работу Артура и похвалил его. «Знаете, мистер Клокворк, – сказал он, – вы недурно справились. И шестеренки подобрали отличные. В работе с… кхм… Зубной Феей мне часто приходится искать нужные. А в лавке у Когвилла с Железного рынка уже возникают вопросы, для чего мне те или иные шестеренки. Раз уж так сложилось, вы не будете против доставлять мне шестереночки за определенную плату? В плату так же будет входить взнос за… молчание». Артур согласился, и мистер Бэббит вежливо, но настойчиво проводил его к выходу. Сказав «Я напишу вам, когда потребуются шестеренки», он вручил ему целых пятьдесят фунтов (первый взнос за молчание) и запер дверь.

Мистеру Клокворку не оставалось ничего иного, кроме как отправиться домой. Он не мог найти себе места, переживал за мисс Полли, хотел узнать, как она. А еще его охватывала дрожь от одной мысли о том, что он чуть ли не единственный во всем городе, кто знает, как на самом деле зовут Зубную Фею. При этом он понимал, что не может поделиться своей тайной даже с Бикни.

На следующий вечер он обнаружил у себя возле порога записку: «Я перед вами в долгу, мистер Клокворк. З.Ф.».

Артур не считал, что она что-то ему должна, ведь ее ранили, когда она спасала его, но что тут скажешь. В любом случае записка дала ему знать, что с ней все в порядке. А потом представился случай, и мисс Полли вернула долг.

Разумеется, дело было в Бикни.

Бикни тяжело болел. Глупостью. И тягой к воровству. Неудачливый воришка вечно попадал в неприятности – однажды, сбегая от разгневанного джентльмена, к которому Бикни неудачно сунул руку в карман за кошельком, он спрятался на чердаке. Вскоре выяснилось, что этот чердак используют для тайных встреч контрабандисты – они поймали Бикни и уволокли с собой на дирижабле. Но тогда мистер Клокворк этого не знал. Бикни долго не объявлялся, и Артур начал волноваться. Когда прошло целых три дня, сомнений не осталось: что-то стряслось. И тогда он пошел в мастерскую мистера Бэббита.

Артур умолял механика помочь, и тот сказал: «Я сообщу ей. Ждите».

Через два дня Бикни вернулся. Чтобы отыскать его, мисс Полли пришлось провести настоящее расследование. Бикни не пострадал, но был полон впечатлений. Сообщил, что его спасла Зубная Фея и что она, по его словам, несомненно, в него влюбилась. Бикни был неисправим.

Сам Артур после происшествия с Синими платками мисс Полли не видел, лишь, как и было условлено, раз в две недели получал записку от мистера Бэббита со списком требуемых шестеренок (от «взносов за молчание» он с гордостью отказался, заявив механику, что и так не намерен никому раскрывать тайну мисс Полли – честный джентльмен ни за что не выдаст даму!).

И вот, каково же было его удивление, когда этим вечером в пабе он услышал голос своей таинственной знакомой. Они с Бикни стояли у стойки и подсчитывали мелочь, пытаясь понять, хватит ли им на одну-единственную кружку эля (день был неудачный, и никто не купил ни одной шестеренки), и тут за спиной раздалось: «Добрый вечер, мистер Клокворк. Как поживаете?»

Она выглядела иначе. На ней не было лётного костюма, кожаного шлема и очков – лишь длинное черное пальто и широкополая шляпа. Лицо тонуло в тени, и все равно он узнал ее. Как он мог не узнать?!

«Я очень рада, что случайно встретила вас этим вечером!» – сказала она.

«Случайно?» – с подозрением спросил Артур, и тень под полями шляпы подмигнула ему.

Бикни тут же поинтересовался, кто это, на что она ответила: «О, просто довольный клиент конторы “Мистер Клокворк и К°”. Его шестеренки никогда не подводят. Позволите я вас угощу?»

Они позволили, и все трое переместились за столик. Вскоре автоматон Бертран притащил кружки сливового эля. Бикни опустошил свою, попросил еще одну, а затем, уморившись, рухнул лицом в стол и захрапел. Что было удивительно – обычно его не могли свалить даже пять пинт.

Избавившись от «лишних ушей», мисс Полли перешла к делу. Конечно же, она оказалась здесь не случайно.

– Мистер Клокворк, мне нужна ваша помощь, – едва слышно сказала она и протянула ему записную книжечку. – Во время очередного расследования я натолкнулась вот на это. Что думаете?

Артур раскрыл книжечку. Все странички покрывали ровные ряды шестеренок. Он поднял на собеседницу удивленный взгляд.

– Это все очень странно…

– Это странно лишь для обычных записей, мистер Клокворк. Но для шифра это вполне обычное дело.

– Шифра, да… Признаюсь, я ничего не смыслю в шифрах.

Тень под полями шляпы улыбнулась.

– Но в шестеренках вы смыслите как никто другой.

Артур покивал и все же возразил:

– Но ведь мистер Бэббит разбирается в них ничуть не хуже меня. Почему вы не показали это ему?

Мисс Полли отвернулась.

– Он… Мистер Бэббит сейчас не в городе. Между тем дело срочное. Вы ведь поможете мне? Вы узнаёте эти рисунки? Может, какие-нибудь шестеренки вам знакомы?

Мистер Клокворк перелистнул странички. В некоторых рисунках и правда угадывались очертания знакомых ему зубчатых колес.

– Вот эта похожа на «Триккль Гирра», а вот эта выглядит, как «Шестизвездочник», только у нее почему-то пять зубцов, а не шесть. Остальные… гм… я, конечно, могу свериться с шестереночными справочниками, но пока что, если честно, не представляю, как подступиться к разошифрованию.

– Это называется «дешифровка», – уточнила мисс Полли. – Мне кажется, что каждая шестеренка обозначает какую-то букву. Начните с «разоблачения» каждого рисунка – может, названия шестеренок подскажут вам, что за буквы там спрятаны.

Артур кивнул.

– Конечно же, вы не скажете, кому принадлежит записная книжка? Шестереночный шифр, подумать только!

Мисс Полли слегка наклонилась над столом.

– Я уверена, что эта книжица содержит очень важные сведения, мистер Клокворк. Иначе зачем использовать шифр, верно? – Она протянула ему клочок бумажки. – Если разгадаете шифр, напишите мне по этому адресу. И прошу вас, держите все, о чем мы с вами говорили, в тайне. Я могу на вас полагаться?

Артур деловито кивнул, и мисс Полли поднялась.

– Я буду ждать от вас весточку. Прошу вас, займитесь дешифровкой как можно скорее. Это дело неимоверной важности.

Попрощавшись, она направилась к выходу из паба. Мистер Клокворк проводил ее взглядом.

Когда мисс Полли скрылась за дверью, Бикни поднял голову со столешницы, поправил котелок и с подозрением посмотрел на приятеля. Стало очевидно, что все это время он притворялся и слушал разговор.

– Шестереночный шифр? – прошептал он. – Во что ты влип, Артур?

– Не знаю, Бикни, – задумчиво ответил мистер Клокворк. – Но кажется, это что-то таинственное и очень опасное.

– Кто она такая, эта мисс Полли? Знаю я одну Полли – она живет у нашего с тобой знакомого доктора в переулке Трокар. Это была она?

– Вряд ли, Бикни. Полли – довольно распространенное имя.

Приятель глянул на него с сомнением.

– Правда? И сколько Полли ты знаешь?

Артур пожал плечами и, спрятав записную книжку в карман, встал из-за стола. Зажав под мышкой чемоданчик с шестеренками, он поправил дырявый шарф.

– Пойдем, Бикни. Думаю, мне предстоит бессонная ночь: шифр сам себя не расшифрует.

«Любопытно, – подумал Артур Клокворк, решительно направившись к двери паба. – Кому же все-таки принадлежит эта книжечка? За кем мисс Полли гоняется на этот раз?»

– Листопад усилился, – проворчал Бикни, когда они вышли на улицу. – Нет, ну точно будет листветер…

Артур кивнул.

– Да уж, надвигается буря.

***

Скрипнул вентиль, и свет в коридоре погас. Следом почти в кромешной темноте застучали две пары каблуков по паркету.

Зубная Фея, хотя правильнее будет сказать, что, невзирая на очки, кожаный шлем, лётный костюм и пистолеты, это была все же Полли (учитывая бурлящие в ней сейчас эмоции), шла по коридору мимо жутких железных дверей с круглыми окошками и вентильными запорами.

Ох, уж эти двери… В окошках проглядывали лица – корчащиеся, скалящиеся, порой плачущие или смеющиеся.

Примерно то же происходило в голове и у Полли. Разговор с мистером Клокворком должен был стать обычным разговором в пабе – слегка пропитанным таинственностью, благодаря обсуждаемому шифру, и только. Она не ожидала, что он вызовет у нее все эти эмоции. Продавец шестеренок спросил, почему она не обратится к мистеру Бэббиту. Если бы она только могла!

С недавних пор Полли была совершенно одна. После того, как Партридж развернулся и ушел, не сказав на прощание ни слова, мистер Бэббит тоже собрал чемодан и уехал. Он сказал, что ненадолго – всего на месяц или около того, но она считала, что навсегда. Всему виной были ее слова. Не нужно было их говорить! Но могла ли она знать, что ее признание вызовет подобную реакцию? И зачем она им это сказала?

Терзаемая неприятными воспоминаниями и сожалениями, Полли покинула квартиру Роберта Эрмана и вернулась в гостиницу. Она искренне полагала, что на сегодня ее поиски закончены, мечтала о ванне и об ужине, но ее мечтам не суждено было сбыться. В гостинице Полли ждало письмо.

Зубная Фея вновь отправилась на Вишневую улицу. И вот она идет по темному коридору с жуткими дверями и запертыми за ними людьми.

История эта становилась все безумнее. Причем буквально. Уже второй раз за один только этот день она привела Полли в лечебницу для умалишенных «Эрринхаус».

Стараясь не смотреть на пациентов в палатах, Полли глядела в спину идущего впереди доктора Хоггарта. Даже в темноте она чувствовала его волнение.

– Я знал, что должен сообщить вам об этом, мэм, – сказал он, тяжело дыша.

– Вы правильно сделали, доктор.

– Я велел санитарам ждать внизу, пациенты заперты в своих палатах. Нас не побеспокоят.

– Благодарю. Никто не должен знать, что я сюда приходила, иначе у полиции могут возникнуть к вам ненужные вопросы. У полиции, или у различного отребья, которое мечтает заполучить мою голову.

Доктор Хоггарт кашлянул в кулак и со смущением в голосе сказал:

– Я перед вами в долгу после того случая с Месмеристом. Если бы не вы…

– Оставьте, доктор! Вы мне ничего не должны.

– Я знаю, что вы не используете тех, кого спасли, для своих нужд, мэм, и…

– И?

– Это очень благородно, но, если позволите, вы упускаете много возможностей. Люди порой бывают весьма полезны.

Зубная Фея поморщилась. Доктор Хоггарт был прав. Известный борец с преступностью из Льотомна по прозвищу «Энигман», которым она восхищалась, не только не гнушался использовать тех, кому спас жизнь, – более того, из них он организовал целую сеть агентов. Энигман считал, что с момента спасения эти люди переставали быть собой и принадлежали ему. Они продолжали жить своей, вроде как, обычной жизнью, но как только Энигману требовалась услуга, тот или иной агент должен был оказать ее без промедления. И не важно, что показывают часы, не важно, сидишь ли ты в кресле у камина, обедаешь с семьей, исполняешь служебные обязанности или лежишь под теплым одеялом в своей кровати.

Она была другой. Уверяла себя в том, что другая. И все же… На ум снова пришел разговор с мистером Клокворком. Он мог отказать ей… наверное. Хотя это была ложь: она знала, что продавец шестеренок ей не откажет. Тем не менее до того, чтобы выдавать спасенным людям часы на цепочке с особым звонком оповещения, когда требуется их услуга, как делал Энигман, было еще далеко.

– Расскажите, что именно здесь произошло.

Доктор Хоггарт на миг обернулся, но так никого за спиной не увидел, как будто в этом коридоре он был один.

– Вообще часы посещения уже закончились, но он, видимо, подкупил кого-то из персонала, и его провели к пациенту.

– Разумеется, он подкупил кого-то из ваших людей, – проворчала Полли. – Этот тип известен тем, что может проникнуть в любую щель, как сороконожка.

– Сороконожка, да… лучше и не скажешь. Думаю, если поднять какой-то склизкий камень, под ним запросто можно обнаружить Бенни Трилби.

Зубная Фея кивнула. Доктор продолжал:

– Мистер Трилби говорил с пациентом № 03/17 недолго – минут пять, не больше, но этого хватило, чтобы у бедолаги случился приступ.

И хоть Бенни Трилби славился тем, что способен вызвать приступ даже у самого здравомыслящего и уравновешенного человека, здесь был особый случай.

– В своем письме вы написали, что он расспрашивал пациента о Мухе.

– Верно. Я не присутствовал, но мистер Соломонс сказал, что мистер Трилби интересовался Мухой. Пытался что-то разузнать у пациента № 03/17. К сожалению, это все, что мне известно. Мы пришли, мэм.

Они остановились у очередной тяжелой металлической двери. Доктор Хоггарт отошел в сторону, и Зубная Фея, приблизившись, заглянула в круглое окошко.

Где-то высоко под потолком тускло горела лампа. Стены палаты были обиты мягким войлоком. В углу, опустив голову, на полу сидел пациент в смирительной рубашке, его седые всклокоченные волосы торчали во все стороны.

– Кто он?

– Зовут его Тимоти Прингл, страдает вяло текущей схизофренией, усугубленной паранойей и манией преследования. Мистер Прингл – один из наших старейших пациентов. Поступил в «Эрринхаус» почти двадцать лет назад.

– Двадцать лет назад? Любопытно… Кем он был до того, как к вам попал?

– Боюсь, нам неизвестно ничего, кроме имени. Помимо своих основных душевных недугов, мистер Прингл страдает болезненным хвастовством. Порой любит рассказывать о том, что в былые времена знал все обо всех, водил дружбу с главным судьей Тремпл-Толл и вообще был личностью неимоверно важной, мол, от любого его слова зависела жизнь во всем городе. Но это неудивительно: здесь многие подобное рассказывают – взять хотя бы «Адмирала» из седьмой палаты или «Наследную принцессу» из двенадцатой. Мистер Прингл всегда был из спокойных пациентов, почти все время он проводил в общей комнате, складывая из кубиков слова. За все эти годы его ни разу не навещали, и до сего дня у него не было столь острых приступов.

– Как он может быть связан с Мухой? – спросила Зубная Фея, но доктор Хоггарт лишь пожал плечами. – Я могу с ним поговорить?

– К сожалению, мистер Прингл сейчас не в себе и не способен вести осмысленную беседу.

Пациент, словно вдруг услышав свое имя, поднял голову и уставился в окошко. Кажется, посетительница его заинтересовала, поскольку, опираясь спиной в мягкую стену, он встал на ноги и, покачиваясь из стороны в сторону, двинулся к двери. При этом мистер Прингл начал что-то напевать.

Зубная Фея прислушалась…

Четыре комнатные мухи сидели на окне.

Но это только слух.

Четыре комнатные мухи сидели на стене.

Не ловите мух…

Зубная Фея удивленно поглядела на доктора.

– Что это значит?

– Это просто старая детская считалка, – ответил доктор Хоггарт. – В ней не очень много смысла.

Пациент продолжил напевать:

Одна муха увязла в джеме вишневом,

Но это только слух.

Еще одну шлепнули, другую прихлопнули.

Сколько осталось мух?

– Сколько осталось мух? – словно эхо, повторила Зубная Фея.

Последняя муха съела весь джем,

Но это только слух.

В щелочку выбралась и улетела.

В комнате не осталось мух.

Пациент приблизился к окошку и глянул на посетительницу широко раскрытыми глазами. У него было круглое, покрытое морщинами и поросшее седой щетиной лицо, с искаженных губ текла слюна. Передние зубы торчали, как у мыши, но кое-что в нем по-настоящему поразило Зубную Фею. На правой щеке был старый шрам, похожий на…

– Девятка! – воскликнула она. – Шрам, похожий на девятку!

– Весьма необычная отметина, нужно признать, – согласился доктор.

– Я уже видела такую…

– Где?

Зубная Фея не ответила. Все это было не просто странно – ниточки вдруг связались в весьма причудливый узел. Ей вспомнилась подпись на фотографии с доски почета, которая висела на стене редакции газеты «Сплетня»: «Хвастун»…

– Вы сказали, что он любит хвастать?

Доктор Хоггарт кивнул.

Пациент меж тем приставил лоб к стеклу и, глядя на Зубную Фею, произнес:

– Ж-ж-ж… ж-ж-ж… Вы слышите? Ж-ж-ж…

Его голос звучал, как из консервной банки, и все равно Зубная Фея разобрала в нем страх.

– Ж-ж-ж… Он здесь. Он пришел за мной.

– О чем вы говорите, мистер Прингл? Кто пришел?

– Мертвец.

Доктор Хоггарт вздохнул.

– Я ведь говорил вам, что он…

Зубная Фея резко вскинула руку, прерывая его.

– Вы слышите это?

Ж-ж-ж… ж-ж-ж… – довольно отчетливо прозвучало откуда-то неподалеку, вот только на сей раз эти звуки издавал вовсе не пациент.

Она повернула голову и застыла.

Ж-ж-ж… ж-ж-ж…

Жужжание раздавалось в коридоре. И оно приближалось. А вместе с ним приближался…

Зубная Фея выхватила из кобуры «Москит» и это было последнее, что она успела сделать.

Жужжание буквально заполонило весь коридор и забралось в голову Зубной Феи. Мстительницу в маске будто парализовало, рядом, с разинутым ртом и выпученными глазами, замер доктор Хоггарт.

Темнота колыхнулась, и из нее крадущейся походкой вышел сильно ссутуленный человек в коричневом пальто и котелке. Его лицо скрывалось под противогазовой маской с длинным хоботком и двумя фильтрационными коробками, похожими на консервные банки. Из-за спины торчали два скругленных полупрозрачных крыла с тонкими проволочными жилками.

Муха! Это был Муха!

Зубная Фея попыталась нажать на спусковой крючок «Москита», но не смогла. Палец, а с ним и все тело отказывались слушаться. В голове не было ни одной мысли, в ней, как в пустом ящике, раздавалось лишь жужжание.

Муха подошел, вытянув правую руку перед собой. На ней, поверх рукава пальто, было закреплено ремешками какое-то устройство, похожее на механический клаксон. Жужжание вырывалось из рожка.

Муха встал рядом с Зубной Феей и приставил лоб к дулу «Москита».

Она не была в силах даже моргнуть. Глаза болели, в горле пересохло, сердце лихорадочно стучало, а в висках пульсировала кровь.

– Ну давай, стреляй, – насмешливо прошипел Муха. – Ах да, ты же не можешь… Грозная Зубная Фея влипла, как стрекоза, в пролитый джем.

Зубная Фея смотрела прямо в мелкие глазки злодея под выпуклыми окошками в маске, перетянутыми проволочными сетками. Жужжание было уже таким громким, что казалось, голова вот-вот разлетится на тысячу осколков. Перед глазами все плыло…

– Ты почти опередила меня. Но «почти» не считается.

Муха отодвинул голову от «москита», обошел ее и встал у двери.

Зубная Фея скосила взгляд. Она не могла ничего сделать – лишь беспомощно смотрела, как Муха хватается руками в кожаных перчатках за вентиль и поворачивает его.

Дверь со скрежетом открылась.

– Вот мы и встретились, – сказал Муха. – Давно не виделись…

– Ты же мертв! – в отчаянии закричал пациент. – Ты должен быть мертв!

На него жужжание, очевидно, не действовало.

– Должен быть мертв, – согласился Муха, – но я здесь. Что ты рассказал газетчику?

– Ничего! Я ничего ему не рассказал!

– Превосходно. Я так и думал. Но мне ты расскажешь все.

– Нет! Не подходи ко мне! Не трогай меня! Не-е-ет!

Крик оборвался и стих.

Зубная Фея не видела того, что происходит в палате. Она-по-прежнему стояла с вытянутой рукой и зажатым в ней пистолетом.

– Вперед, – раздалось шипение.

Мистер Прингл вышел из палаты.

– На крышу, – прозвучал новый приказ, и пациент послушно прошел мимо Зубной Феи и шаркающей лунатической походкой двинулся по коридору. Рукава его смирительной рубашки были развязаны и волочились по полу.

Муха тем временем подошел к Зубной Фее сзади и прошипел ей в самое ухо:

– Ты не знаешь, во что влипла. К столу вынесли блюдо, но дело в том, что оно холодное. Если ты попытаешься помешать мне, следующим блюдом станешь ты.

Сказав это, Муха направился следом за мистером Принглом. В какой-то момент он обернулся и, на прощание приставив пальцы к краю шляпы, скрылся в темноте.

Жужжание становилось все тише, пока наконец окончательно не смолкло. Зубная Фея моргнула, и ее рука безвольно рухнула. От неожиданности она едва не разжала пальцы и не выронила пистолет.

Тело снова ее слушалось, хотя его била мелкая дрожь. Голова кружилась.

Покачнувшись, Зубная Фея обернулась. Доктор Хоггарт оперся рукой о стену и часто-часто моргал.

– Вы в порядке? – спросила Зубная Фея.

Доктор поглядел на нее так, будто впервые увидел.

– Я… да… кажется, но…

Этого ей было достаточно.

Зубная Фея все еще не до конца пришла в себя, но медлить было нельзя. Сорвавшись с места, она ринулась в погоню. Муха и мистер Прингл не должны уйти!

Быстро преодолев коридор, она выскочила на лестницу.

«Вверх! Он велел мистеру Принглу идти на крышу!»

Не долго думая, она бросилась вверх по ступеням. Пролет! Площадка! Еще пролет! Вот и выход на крышу!

В голове вспышкой проскользнула мысль: «Холодное блюдо! Он говорил о мести! Он хочет сбросить мистера Прингла с крыши!».

Выбежав под открытое небо, Зубная Фея огляделась кругом. На швартовочной площадке никого не было – там стоял лишь старый, битый дождями грязно-белый аэроэкипаж, которым, очевидно, давно не пользовались.

Дул злобный порывистый ветер, над крышей лечебницы «Эрринхаус» носились листья. Листветер был все ближе…

Зубная Фея подбежала к невысокому парапету и глянула вниз, ожидая увидеть на земле во дворе лечебницы тело мистера Прингла, но тела там не было. Одинокий фонарь на столбе выхватывал из ночной темноты голые деревья сада, скамейки и пару дюжин расставленных рядами кресел с фиксирующими ремнями перед небольшим помостом-сценой – «зрительский зал» безумного театра сейчас, само собой, пустовал.

Если Муха и хотел отомстить пациенту № 03/17, то отложил расправу на потом. И верно: он ведь говорил о том, что хочет что-то узнать у него – видимо, прежде, чем убивать мистера Прингла, Муха попытается его допросить.

Она гневно скрипнула зубами. Злодей и его пленник сбежали…

И тут рядом взвыла сирена.

Женский голос из вещателей проскрипел: «Внимание! Совершен побег! Пациент сбежал! Внимание! Пациент сбежал!».

Зубная Фея поняла, что сейчас это место превратится в развороченный улей и ей тоже лучше покинуть его, пока на крыше не появились служащие лечебницы.

Она схватилась за рукоятки манипуляторов, торчащие из днища кофр-ранца, и наружу, раскладываясь, вырвались два механических крыла. Загудел двигатель, из сопла дыхнул жар.

Шаг на парапет. Прыжок. Пустота… и привычное ощущение полета.

Сделав круг над зданием лечебницы, Зубная Фея устремилась на юго-запад, в сторону Чемоданной площади и гостиницы «Габенн».

Безумие… И правда, все это напоминало сущее безумие. Муха появился и ускользнул. Он приходил в «Эрринхаус» за мистером Принглом, который, по всей видимости, когда-то был газетчиком из «Сплетни» по прозвищу «Хвастун». Также его навещал Бенни Трилби – видимо, он раскопал какую-то связь между ним и Мухой.

Вот только, что за сведения интересуют Муху? За что он хочет отомстить бывшему газетчику? Хвастун как-то нелестно о нем отозвался в какой-то из своих статей? Нет, тут дело явно в другом… И ответы хранятся где-то среди пожелтевшей от времени газетной бумаги и выцветших чернил.

Редакция «Сплетни»! Не зря Роберт Эрман следил за ней!

Все имевшиеся у Зубной Феи ниточки вели именно туда, в редакцию, а это значило, что она пройдет по ним и докопается до правды. Чего бы ей это ни стоило.

«Ты больше не застанешь меня врасплох, – подумала она. – В нашу следующую встречу я буду готова!»

В голове вдруг зазвучала строка из детской считалки, которую пел мистер Прингл: «В комнате не осталось мух…».

Глава 3. Ветер из Льотомна.

Глава 3. Ветер из Льотомна.

В тесной, как карман скряги, и столь же темной квартирке № 17 по адресу Семафорная площадь, 9, раздавались цокот клавиш печатной машинки и скрип старого шаткого стула.

На стуле из стороны в сторону елозил непоседливый зад Бенни Трилби, в то время как еще более непоседливые пальцы этого тощего и очень улыбчивого типа будто бы выстукивали нервный фокстрот.

Строка за строкой, на листе постепенно появлялась«рыба».

«Рыба» эта не походила на других рыб: у нее отсутствовали хвост, плавники и глупо выпученные глаза, – ее было не достать в лавке «Чешуя Фи́ллипа», а все потому, что «рыба» Бенни Трилби представляла собой заготовку. Заготовку новой газетной статьи.

«Какой еще статьи?» – спросил бы кто-то.

«Превосходной и свежей, как ваш носовой платок после затянувшегося насморка, статьи!» – ответил бы сам мистер Трилби, который именовал себя ведущим репортером лучшего в Тремпл-Толл издания, газеты «Сплетня», хотя правильнее было бы все же назвать его самым скандальным репортером газеты «Сплетня».

Скандалить Бенни не то, чтобы любил, просто каким-то невообразимым образом скандалы образовывались повсюду, где бы он ни появлялся. Этот тип мастерски провоцировал склоки и ссоры, еще лучше он выуживал грязные секретики.

Мистер Трилби-старший мог бы им гордиться. Со своего овального портрета, стоящего на столе, он взирал на сына с легко читаемым одобрительным лукавством: еще бы, ведь Бенни не просто пошел по его стопам, а с достоинством перенял должность и титул самого раздражающего человека в Габене.

Бенни был похож на отца как две капли воды, разве что у старшей версии «капли» имелась в наличии копна стильно вздыбленных волос, разделенных пробором на две неравные части (тогда подобный шевелюрный кошмар был в моде). В остальном сына и отца Трилби мало кто смог бы различить: треугольной формы лица хорьков, идентичные, едва заметные бородки и усики, извечный прищур на правый глаз и ехидная полуулыбочка, вызывавшая у всех непреодолимое желание немедленно придушить ее обладателя.

Сейчас мистер Трилби-старший непременно должен был бы зардеться (не будь он сфотографирован) от еще большей гордости за сына, учитывая тот, без преувеличения, сенсационный материал, который Трилби-младшему достался…

На стене тикали часы, время подбиралось к полудню. Свет с улицы через покрытое толстым слоем пыли окно в комнату почти не проникал, и все же нельзя было не заметить, что от пола и до потолка она загромождена различным хламом. На двух вешалках-стойкахвисело множество костюмов, которые Бенни использовал для того, чтобы притворяться другими людьми. На полках стенного шкафа, на стульях и даже просто на полу в беспорядке стояли различные приспособления для подслушивания, подглядывания и вынюхивания – просто незаменимые инструменты в работе газетчика. Еще здесь были коробки с бумагами, высоченные стопки старых номеров газет и ящички с чернильными банками и со сменными лентами для Реджинальда.

Ах да, Реджинальд. В квартирке № 17 Бенни Трилби был не единственным жильцом. Компанию ему составлял его верный помощник – автоматон-секретарь, представлявший собой стоящее на письменном столе нечто, похожее на верхнюю половину манекена из швейного ателье. У Реджинальда были: латунная голова с глазами-лампами, пара механических рук, встроенные в грудь записывающие цилиндры и печатная машинка в основании.

Именно по ее клавишам Бенни Трилби беззаботно, или, вернее, самозабвенно отстукивал свою новую статью, пока в какой-то момент датчик, отвечающий за целостность чернильной ленты, не замигал.

Бенни дернул рычажок, и где-то в недрах Реджинальда раздался звон. Новая лента встала на положенное ей место, а старая «выплюнулась» из открывшегося сбоку окошка.

Между тем газетчик не спешил возвращаться к работе. Он несколько раз крутанул ключ, торчащий из груди автоматона, и Реджинальд, зазвенев, ожил. Валики провернулись, лист бумаги исчез в латунном чреве, голова поднялась. Мигнув, загорелись глаза-лампы.

– Реджинальд! – Бенни откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди. – Воспроизведение!

Реджинальд открыл рот и, спустя несколько секунд шипения и треска, в комнате зазвучала хорошо поставленная речь – глубокий баритон мог бы принадлежать какому-нибудь немолодому степенному господину:

«Муха. Что такое муха? Вопрос, который тревожит многих, особенно в последние дни.

Ваша ворчливая тетушка скажет, что муха – это назойливое создание, которое ползает по окну, жужжит днями напролет и вызывает у нее мигрень. Соседская кухарка полагает, будто муха – это неотъемлемая приправа к котлетам, с которой мухи в принципе неразделимы. Некий занятой мистер, пришедший в занудную контору, считает, что муха, в данном случае сонная, – это клерк за столом, который исполняет свои обязанности крайне неторопливо. Читатель какой-нибудь завиральной газетенки (но только не нашей уважаемой всеми “Сплетни”, а, скажем, “Габенской Крысы”) искренне верит в то, что муха – это нечто резиновое, сродни воздушному шарику, который неблагонадежный газетчик изо всех сил стремится раздуть в настоящего слона. Ну а ваша дражайшая матушка всем и каждому рассказывает, что муха – это та, кого вы, ее любезный сынок, ни за что не обидите. К слову, констебль, стоящий у тумбы на вашем углу, очевидно, и вовсе считает, что муха – это вы, и вас непременно стоит прихлопнуть газетой, пока вы не выросли в уже упомянутого слона и не начали создавать ему лишние хлопоты, ведь пойди попробуй прихлопнуть газетой слона.

И тем не менее, все они неправы. Потому что задают неверный вопрос.

Дело не в том, что такое муха, а в том: кто такой Муха?

О, этот Муха!

Я, ваш лучший друг, Бенни Трилби, могу с непреложной уверенностью сообщить, что господин, о котором идет речь, не имеет никакого отношения к тетушкам, котлетам, резиновым слонам или констеблям…»

– Реджинальд, стоп! – Бенни Трилби раздраженно пожевал губами и покачал головой, отчего клетчатый галстук-бабочка на тонкой шее заходил ходуном. – Тебе не кажется, что вступление вышло слишком… м-м-м… велеречивым и затянутым?

Реджинальд не ответил – собственным мнением он не обладал, и Бенни продолжил:

– Поставь пометку «Снотворный вариант». Гм… – Газетчик задумался. – Но ведь «Снотворный вариант» совершенно не подходит для имеющих место сенсационных событий. Нужно что-то более резкое и острое – как выпад спицей прямо в глаз читателю, а вышло какое-то легкое покалывание, вгоняющее в сон,– одним словом, мух морить. Постой-ка! Что это?! – Он вдруг шумно втянул носом воздух и принюхался. – Ты чувствуешь это, Реджинальд? Это же запах вдохновения! Кажется, я знаю, как зауглить этот сюжетец!

Бенни вновь склонился над клавишами, сделал глубокий вдох и принялся лихорадочно печатать, бубня себе под нос: «Острое, нужно что-то острое…».

Квартира № 17 вновь наполнилась стуком клавиш, а литеры на гнутых рычагах вновь принялись молотить по чернильной ленте. Все это прерывалось лишь звоном съезжающей каретки, а после продолжалось, как ни в чем не бывало.

Время шло, дело спорилось, новый вариант статьи постепенно обретал плоть и обрастал кричащими восклицательными знаками, а затем вдруг…

Из угла комнатки раздался металлический скрежет, и в воздух поднялось густое облако серого пара.

Бенни дернулся от неожиданности и повернул голову.

– Мой кофе! Не прошло и семьдесят лет, развалюха ты треклятая!

Поднявшись со стула и переступив ящик, заполненный париками и накладными бородами, которые не раз его выручали, Бенни направился к исторгающему пар кофейному варителю.

Механическая рука, отрастающая от проклепанного медного брюха, покачивалась, держа чашку. Гармошечный механизм снова заклинил, и Бенни это традиционно разозлило.

– И какая от тебя польза, если ты не дотягиваешься до стола и мне приходится вставать? – проворчал он, с трудом разжав слегка тронутые ржавчиной пальцы и завладев чашкой.

Вдохнув запах своего любимого желудевого кофе, Бенни плеснул в него немного крепкого джина из фляжки, подумал и… добавил еще чуть-чуть. Сделав глоток, он повернулся к механическому ассистенту:

– Реджинальд, воспроизведение!

Автоматон раскрыл рот, раздалось шипение, а затем квартира № 17 наполнилась соответствующим напечатанному нервным, слегка истеричным голосом:

«МУХА ТЕРРОРИЗИРУЕТ ГОРОД!!! ПОЛИЦИЯ БЕЗДЕЙСТВУЕТ!!!

Дамы и господа! Мы считаем нашим долгом сообщить, что снова объявившийся в городе злодей по прозвищу “Муха” (“Мистер Муха”? “Человек-Муха”, “Мухочеловек”? Подобрать более современное прозвище позже) пока не пойман. Тупоголовые (понятно, что этот эпитет придется заменить, а то синемундирные бестолочи свои шлемы сожрут от ярости) констебли из Дома-с-синей-крышей разводят руками, сучат ногами, шморгают носами и хлопают глазами. Они уже дважды упустили этого невероятного и неуловимого грабителя. Расследование не сдвинулось ни на дюйм, а между тем в городе ходят слухи о том, что Муха затевает новое (придумать подходящий эпитет, который одновременно испугает и приведет в восторг этих недалеких легковерных читак) ограбление!

Нашим дорогим (“дорогим” – убрать: обойдутся после того, как пытались отлупить меня моей же газетой) читателям, вне всякого сомнения, стоит знать, что Муха снова появился в Габене спустя двадцать лет не просто так (слишком размыто и недостаточно драматично – усилить). Мы уже сообщали о двух дерзких проникновениях (для пущего эффекта лучше – “ограблениях”), которые он совершил. А также о дюжине тупоголовых (см. пометку к такому же месту выше) констеблей, которых он с невероятной ловкостью облапошил (“переиграл”, “оставил с носом”, “отшлепал, как мальчишек” – выбрать что-то достаточно унизительное для фликов, но не слишком, чтобы потом не пытались снова придушить меня моей же бабочкой).

Что редакции известно на данный момент.

Прошло уже три дня с тех пор, как Муха снова объявился в Тремпл-Толл. И за это время никто так и не смог ответить, ни кто он такой, ни чего хочет, ни кто станет целью его следующего ограбления… Муху видели возле парка Элмз, у здания главпочтамта, на улице Бремроук и даже возле здания суда. (Добавить, что Муху якобы видели на площади Неми-Дрё – мол, все говорит о том, что Муха пускает слюни на “Ригсберг-банк” и хочет повторить недавнее ограбление – надо будет придумать парочку несуществующих свидетелей, которые его якобы видели возле банка. Пусть у этих жирных банковских толстосумов поджилки трясутся).

Общественность негодует! (Ох уж, эта лицемерная негодующая общественность. Мое самое любимое клише – просто отметил. Приятно…) Что предпримет полиция?! Снова будет придумывать отговорки?

Выскажем мнение, с которым, как мы полагаем, наши тупоголовые (эх, придется убрать: “тупоголовые” – звучит для этих бестолочей слишком комплементарно!) читатели полностью согласятся: злодей Муха – слишком ловок и хитер! Он не по зубам ленивым и нерасторопным констеблям из Дома-с-синей-крышей, и поймать его может только Зубная Фея! Только в ее силах помешать Мухе совершить новое ограбление – возможно, даже “Ригсберг-банка!”.

Мы продолжим освещать разворачивающиеся в городе события.

Следите за новостями и не ловите мух…

Бенни Трилби»

Голос стих. Договорив, Реджинальд захлопнул рот и замер.

– Недурно-недурно, – сказал Бенни, опустошив чашку одним глотком и принявшись грызть не растаявшие до конца пять кубиков рафинада. – Хлестко, резко, остро. «Рыба» удалась. Как считаешь, Реджинальд?

Автоматон, как и в прошлый раз, проигнорировал.

Зато кое-кто все же подал голос. Настенные часы начали отбивать полдень.

Глянув на них, Бенни поморщился:

– Проклятье! Я совсем потерял счет времени, Реджинальд! Шеф будет в бешенстве!

Вытащив из глубин автоматона отпечатанные листы новой версии статьи, Бенни переместил их в кожаную сумку, натянул клетчатое коричневое пальто, шляпу-котелок, трижды постучал себя пальцем по носу, глянув на портрет отца (их старый секретный жест, который папа придумал, когда Бенни был совсем маленьким), после чего направился к двери.

Бросив подозрительный взгляд на щель для писем и небольшой неимоверно пыльный круглый коврик у порога, на котором, к неудовольствию Бенни, ничего не лежало, он уже было взялся за дверную ручку, как тут…

Сбоку раздался пронзительный свист, и газетчик от неожиданности едва не выпрыгнул из своих стоптанных туфель. На стене, слева от заставленного коробками зеркала висела небольшая медная коробочка метеодатчика с отрастающими от нее трубками. Из прорези торчала картонная карточка с сообщением от Погодного ведомства.

«Гм, – подумал Бенни. – Если пришла метеокарточка, значит, намечается что-то крайне неприятное… Любопытно, что там? Гроза? Буря? Ну не туманный же шквал снова!»

Бенни не угадал. И хотя он обладал острым нюхом в том, что касалось погоды (он ведь большую часть времени проводил под открытым небом, и знать, «чем нас сегодня порадует улочка», было важной частью его профессии), на этот раз нюх его подвел. И не удивительно – предугадать подобное уж точно было невозможно.

Торопливо достав карточку, он распахнул рот и даже застыл на мгновение. На ней значилось:

«Внимание!

В городе сильный листопад!

Ожидается листветер!»

Листветер, или, как его еще изредка называли, «ветер из Льотомна» – крайне редкое погодное явление. Последний раз он был в Габене больше пяти лет назад и представлял собой бурю, состоящую из принесенных неизвестно откуда (ведь во всем городе не набралось бы столько деревьев) опавших листьев. Говаривали, что их приносит из Льотомна, города вечной осени, но Бенни в этом сомневался – где Льотомн, и где Габен. В любом случае все это было крайне не вовремя…

«Только этого сейчас и не хватало!» – сморщив нос, подумал он и открыл дверь – мимо пронеслись рыжие и красные кленовые листья, подхваченные незримой рукой разыгравшегося ветра.

Выходить на улицу совершенно не хотелось.

Бенни Трилби какое-то время стоял в дверном проеме своей квартирки, задумчиво глядя на летящие листья. Предчувствие. Его посетило крайне неприятное предчувствие. И дело было не только в погоде. Бенни ждала неизвестность. Неизвестность породы тревожных неизвестностей, обычно оборачивающихся различными неприятностями. На миг ему даже показалось, что, сто́ит ему переступить этот порог, и произойдет что-то крайне гадкое и…

– Что за чушь! – бросил ведущий репортер «Сплетни», поднял воротник пальто, натянул котелок сильнее на голову и, крепко сжав ремень висящей через плечо сумки, покинул квартиру № 17.

Ветер подхватил его, будто один из листков, и понес по переулку в сторону Семафорной площади.

«Что-то крайне гадкое» было тут как тут…

…Учитывая, что листья еще не полностью покрывали брусчатку, листопад явно начался не так давно.

Бенни Трилби задрал голову: низкие тучи над городом были слегка рыжеватого цвета, словно их слепили из комков ржавой стружки, – листья сыпались прямо из них, как будто кто-то просто забыл им сказать, что они должны падать не с неба, а с деревьев.

Из-под лестницы, ведущей к квартирке миссис Пинчус на третьем с половиной этаже, раздались кошачий вой и чьи-то знакомые ругательства.

Бенни невесело усмехнулся. Мистер Совински снова сцепился с одним из питомцев соседки, когда пытался выпить молоко из кошачьей миски и был пойман на горячем (разумеется, только если миссис Пинчус сперва подогрела молоко).

Бенни не было интересно, чем закончится драка, он и так это знал: мистер Совински, расцарапанный, искусанный и униженный, уберется несолоно хлебавши (разумеется, только если миссис Пинчус зачем-то вздумала посолить молоко) на свой чердак, где и будет строить коварные планы до самого вечера, ожидая кошачий ужин.

И все же настроение газетчика слегка ухудшилось: встретить, увидеть или услышать чудака Совински было не к добру, учитывая, что он являлся одной большой ходячей приметой.

Бенни вышел из переулка и оказался на Семафорной площади.

Площадь эта была окружена домами и больше походила на двор-колодец. В ее центре располагался круг трамвайной железной дороги и там же стояла станция, заброшенная и заколоченная,– трамвай сюда давно не ходил, рельсы заросли бурьяном, ну а семафор, в честь которой станция и получила свое название, весь проржавел; плафоны на нем были разбиты – лампы в последний раз зажигались лет двадцать назад.

И тем не менее, как ни странно, у семафора на пустующей станции кто-то стоял. Это была женщина– нет, скорее, девушка – в узком кофейного цвета пальтишке, кремовом платье и шляпке в тон. Девушка держала над головой зонтик, пытаясь спрятаться от падающих с неба листьев.

Бенни уже подумал было подойти и сказать этой странной особе, что трамвая она тут не дождется, но потом вспомнил, что он – не «справочное бюро благих дел», и двинулся через площадь.

Вскоре газетчик оказался у входа в темный переулок, рядом с которым стоял видавший виды покосившийся цирковой фургончик: бордовая краска на его бортах облупилась, горбатая крыша в паре мест была криво залатана, как старое пальто, из скрюченной трубы полз дымок.

Подойдя к дому на колесах, Бенни кивнул приколоченной к двери облезлой клоунской маске, многозначительно покашлял и осторожно опустил в почтовый ящик бумажку в десять пуговичных фунтов, после чего стремительно отдернул руку: с той стороны ящика клацнули зубы. С прожорливой мухоловкой хозяина фургончика стоило быть настороже – Бенни искренне и глубоко любил все свои пальцы, и терять какой-нибудь из них сегодня не собирался.

– Фу-марфу! – раздалось из-за двери, и газетчик хмыкнул.

– Будьте здоровы! Что новенького, мистер Грю?

– За десять жалких, никчемных фунтов – ничего! – гаркнули из фургончика, после чего там что-то забулькало – хозяин то ли приложился к бутылке, то ли как раз зажимал перерезанное горло. Зная склонность этого сварливого клоуна к пьянству, Бенни предположил, что первое.

Он нехотя положил в ящик еще десять фунтов и повторил вопрос.

Из-за двери послышалось самодовольное кряхтение, и хозяин фургончика сказал:

– Ходят слухи, Трилби, что кто-то влез в психушку «Эрринхауз». Вот странность-то – оттуда же все норовят сбежать. Кому могло понадобиться туда залезать? Какому-нибудь… психу?

– О чем еще ходят слухи?

– Много о чем. У меня полные карманы отличнейших слухов с привкусом тухлятины. Вкуснотища! Говорят, что один из служащихПогодного ведомства спрыгнул с аэробакена – решил состроить птичку. Превратился в мокрое пятно! Конечно, он спрыгнул – такая-то погодка! Еще поговаривают, что на Чемоданном кладбище похитители тел снова разрыли какую-то могилку. Шикарные слухи – просто пальчики оближешь! Что скажешь?

Бенни покачал головой – все это было скукой смертной – обыденной занудностью на эдак пятую-шестую страницу, в то время как ведущего репортера «Сплетни» волновала только передовица.

– Ничего не слышали о Мухе?

– Хе-хе… Конечно, слышал. Вчера одну из супа выловил…

– Вы поняли, кого я имел в виду, мистер Грю.

– Тебе говорили, что ты зануда, Трилби? – спросил хозяин фургончика. – Ладно-ладно, не хмурься – брови выпадут. Слыхал я про твоего этого Муху… все о нем слыхали. Куда-то влез накануне этот пройдоха, что-то стащил.

– Куда влез и что стащил?

– Не знаю, но говорят, флики совсем распыхтелись, как будто им кто-то подпалил их жирные задницы. Я слыхал, этим дуболомам выдали револьверы, чтобы подстрелить Муху.

Бенни нахмурился: кажется, неуловимый грабитель и правда как следует оттягал констеблей за раздутые от важности носы. Новая статья должна была подлить масла в огонь.

Из-за двери продолжали:

– Но это же глупо! Они ни за что не попадут в Муху! Нужно было выдать им мухобойки! Каждому флику – по здоровенной мухобойке. Пусть бегают по Саквояжне и лупят всех мух – глядишь, и нужную прибьют. Или нет – выбрать самого толстого и недалекого флика, привязать его к фонарному столбу, облить сахарным сиропом и устроить засаду! Муха точно явится на такую-то липкость и сладость! Фу-марфу!

Бенни поморщился.

– Хорошего дня, мистер Грю, – сказал он с досадой, убедившись, что ничего полезного так и не узнает,– только двадцать фунтов зазря отдал.

Газетчик уже развернулся было, чтобы уйти, когда из фургона раздалось:

– Эй, Трилби. Если хочешь состряпать сюжетец и отыскать Муху, советую пошевеливаться – как бы тебя не обскакали. Говорят, эта дрянь, которая летает по городу и забирает у шушерников зубы, тоже охотится на него.

– Зубная Фея ищет Муху? – с деланым безразличием спросил Бенни. – Этого стоило ожидать: он наделал шума.

– Если хочешь взять у Мухи эксклюзивное интервью для своей вшивой газетенки, тебе стоит канифолить туфли и запастись перцем, чтобы посыпать Мухе на хвост. Фу-марфу… Любопытно, у мух есть хвосты? А почему бы им и не иметь хвосты… Ведь у каждого уважающего себя джентльмена просто обязан быть хвост, чтобы было, что ему прищемить. Как-то я прищемил одному джентльмену дверью… нет, не хвост, к сожалению, но если бы у него был хвост, вопил бы он раз в десять громче…

Бенни Трилби отдалился от фургона уже на порядочное расстояние. Мистер Грю продолжал свои абсурдные размышления, не замечая, что у двери больше никто не стоит, и постепенно его голос слился с воем ветра.

Нырнув под арку, газетчик вышел на улочку Фонарщиков и потопал к станции омнибуса.

Листопад усилился. Рыжие и красные листья сыпались уже так обильно, как будто кто-то принялся встряхивать тучи в небе. Скрипя, вращались чашечки анемометров на крышах, порой вздрагивали трубы пневмопочты, по которым шли послания в капсулах.

Над головой раздался мерный рокот двигателей, и на улочку наползла черная тень.

Бенни задрал голову: среди лиственных туч медленно плыл дирижабль «Бреннелинг», следующий от вокзала в Старый центр. Газетчик предположил, что в эти самые мгновения ко всем иллюминаторам на пассажирской палубе прильнули недоуменные приезжие – еще бы, ведь погода над Габеном даже для габенцев была весьма непривычной, а те, кто прибыл в город из других мест, наверное, и вовсе считают подобное каким-то чудом, не иначе. Хотя вряд ли им пришлось бы по вкусу то, что грядет. Листветер… Вон уже погодники из Ведомства падают с аэробакенов, хотя тот несчастный, о котором говорил хозяин фургончика, «состроил птичку» вовсе не из-за погоды, а…

Мысли Бенни оборвались в тот же миг, как он ощутил легкое жжение в носу. О, знакомое ощущение… Такое с ним бывало, когда кто-то шел за ним по пятам или пытался шушерить в его личных делах.

Бенни обернулся. Дамочка, еще недавно стоявшая у семафора на площади, вошла под арку – она пыталась совладать с зонтиком, который ветер норовил вырвать у нее из рук.

«Видимо, поняла, что ждать трамвай бессмысленно», – подумал Бенни и на всякий случай ускорил шаг: незнакомка шла вроде как вовсе не за ним, но жжение в носу не появилось просто так. Собственный нос, его лучший и единственный друг, очень редко его подводил.

Мистера Трилби охватила тревога. Женщин Бенни опасался: он знал, что от них можно ожидать чего угодно. Особенно непредсказуемы в своем коварстве были те, у которых имелся на него зуб. Дамочки прежде не раз его били, макали головой в лужу и лупили сумочками, а уж сколько изящных сугубо женских покушений на свою жизнь он избежал лишь чудом, не перечесть. Кто знает, вдруг эта особа была здесь не случайно и караулила его, чтобы как-то отомстить, потому что он оскорбил ее в одной из своих статей?

Бенни задумался, пытаясь вспомнить, что из недавних его «творений» могло пробудить в дамочке желание мести. Любопытно, можно ли обидеться на фразу «Даже мартышка Мисс Мармозетт из городского зоосада страдает меньшим слюноотделением, чем дама, увидевшая новую шляпку на витрине шляпной лавки» или возмутиться пассажем«Милое личико, к сожалению, не спасло ее от порицания, потому что личико у нее было какое угодно, но только не милое»? Еще всему виной могли быть его рассуждения на тему: «Почему нас умиляют плешивые собачки, а плешивые женщины – нет?», расписанные на две с половиной страницы…

Разумеется, по мнению Бенни Трилби, все это было чем-то слишком незначительным, чтобы пытаться всадить ему нож в спину, отравить пирожным или толкнуть под трамвай. Хотя он и признавал, что фразочка «Лучшая спутница жизни истинного джентльмена – это резная трость, а не какое-то вечно канючащее и хнычущее создание в гриме грустного клоуна» могла бы вызвать определенный резонанс, но… Да не-е-ет, вряд ли…

Бенни так глубоко задумался, что не заметил, как добежал (он даже не обратил внимание, в какой именно момент пустился наутек) до конца улицы. Оглянулся он лишь перед тем, как свернуть за угол.

Как ни странно, улица пустовала – подозрительной девушки с зонтиком не было.

«Может, она зашла в какой-то подъезд?»– подумал Бенни, и тут услышал знакомый звон.

Знакомым он был потому, что Бенни Трилби из «Сплетни» слышал его каждый день примерно в одно и то же время на этом вот углу. Звон был раздражающим, как соседский стук по трубе.

– Омнибус! Проклятье! Эй, меня подожди!

Бенни сорвался с места и бросился вслед за отходящим от станции здоровенным двухэтажным экипажем с бордовыми бортами и застрявшими меж спицами шести громадных колес листьями, который тянула четверка угрюмого вида лошадей. В салоне горела лампа, и ее рыжий свет вытекал на улицу через забрызганные грязью окна, над которыми располагался рекламный щит: «Лучшее средство от гремлинов – антигремлинский яд “Мот”».

Кучер, разумеется, ждать газетчика не стал, и привел в действие трещотку. Кони, лениво перебирая ногами, двинулись в путь, и махина, скрежеща, отошла от станции.

Бенни успел заскочить на подножку-ступеньку лесенки, которая вела на империал, открытый второй этаж экипажа, и схватился за поручень. Тут же вбок резко отодвинулось окошко, и из него высунулась голова в бордовой фуражке с ржавой бляхой.

– Биле-е-т, – проскрипел кондуктор.

– Это же я, мистер Кокри, – ответил Бенни со своей фирменной полуулыбочкой. – Не признали? Мне же всего до следующей станции…

Кондуктор убрал голову, и вместо нее высунулась рука, упакованная в форменный рукав и перчатку – в руке была зажата короткая дубинка, которая тут же принялась молотить по воздуху, пытаясь сбить полуулыбочку с губ раздражающего газетчика, а самого газетчика – с лестницы на мостовую.

– Ладно-ладно! – возопил Бенни. – У меня есть билет! Заберите вашу колотушку!

Сунув руку во внутренний карман пальто, он достал стопку билетов и принялся перебирать их в поисках подходящего. В его коллекции были билеты на: трамвай, городской дирижабль, пароход и даже на поезд, имелись там контрамарки в театры «Эксклюзион» и «Театр Мальвины де Блуа», больничный билет из Больницы Странных Болезней и билет для посещения суда, талончик на бесплатный обед в «Ночлежке мадам Роммс» и карт-пропуски во все профсоюзы Саквояжного района. Помимо этого, Бенни являлся гордым обладателем билетов на крысиные бои и «Блошиные бега дядюшки Фобба». Ну и венцом его коллекции был билет на театр боевых действий (на любую войну по желанию обладателя билета) Треклятый бордовый билетик на омнибус все никак не находился.

– Пора свежевать зайца, мистер Трилби? – щербато усмехнулся кондуктор.

– Нет-нет! – воскликнул Бенни и, наконец отыскав нужный билет (проказник прилип к купону на покупку накладных ушей в лавке «Джентльманс-маскетт»), вручил его мистеру Кокри. Тот пробил его в висящем на груди бронзовом компостере и вернул газетчику.

– Приятной поездки! – каркнул кондуктор, и окошко закрылось.

Негодуя и отчаянно скрипя зубами, Бенни поднялся на империал.

Здесь было не протолкнуться: дамы, джентльмены, их дети и досаждающие питомцы занимали почти весь второй этаж, разместившись на скамьях вдоль бортов.

К слову о питомцах. Чей-то карманный хряккс (не то тощий поросенок, не то раскормленная крыса – газетчик в четвероногих не сильно разбирался) тут же принялся хрюкать и морщить пятак, стоило Бенни подняться. К подобным мерзким созданиям, мистер Трилби относился с презрением и сейчас посчитал выше своего достоинства хрюкать в ответ.

Выбрав не худшее местечко у правого борта, он проявил чудеса протискиваемости и влез между храпящим толстяком, откинувшим голову на затылок, и тощей дамой в штопанной-перештопанной шали; в неимоверно всклокоченных волосах этой дамы застряло пару принесенных ветром листиков. Когда Бенни сел рядом, она повернула к нему свое бледное лицо и едва не ткнула его в глаз острым длинным носом.

– Нет, нет и еще раз нет, – округлив глаза, проскрипела попутчица. – Корнелиус не очень любит, когда на него садятся, дорогой.

– Что? Корнелиус?

Дама подняла руку, и Бенни увидел, что меж ее длинных сизых пальцев зажат тоненький поводочек. Проследив по поводочку взглядом, он понял, что тот тянется куда-то под его собственный тощий зад.

«Кажется, я и правда на кого-то сел», – с тоской подумал Бенни и чуть привстал, надеясь, что под ним не окажется какой-нибудь жук.

Носатая дама потянула за поводочек и вытащила придавленное незадачливым газетчиком… чучело ворона.

«И зачем таскать с собой дохлую птицу? Хотя… Это же Габен, здесь полным-полно городских сумасшедших…»

Удивление и досада, видимо, слишком явно пропечатались на его лице, и попутчица восприняла это, как приглашение начать беседу.

– Корнелиус не обижен, дорогой, – дама встряхнула чучело, и из него выпало черное перо. – Не переживай…

– И не собирался, – буркнул Бенни, но попутчица, кажется, не услышала:

– Корнелиус очень добрый, – сообщила она. – Я купила его много лет назад у продавца ворон. Тот с ним очень дурно обращался, бил его и почти не кормил. Но я спасла его и выходила, а потом мы обручились.

– С вороном?

– На самом деле Корнелиус не ворон, а заколдованный джентльмен. Но я пока не нашла способ, как его расколдовать.

«Просто замечательно… Сумасшедшая, поверившая в сказку про Джентльмена-ворона из детской книжки, – лучше компании, чтобы скрасить дорогу, не придумать…»

Дама погладила чучело по голове и, вдруг дернувшись, поднесла руку к губам и принялась на нее дуть.

– Зябко, – сообщила она. – У меня руки вечно мерзнут. Это от того, что я как-то прикоснулась к покойнику…

– Купите перчатки, – грубо посоветовал Бенни и неожиданно ощутил, как в носу снова начало жечь.

– О, дорогой, я не ношу перчатки после того кошмарного случая. Однажды я проснулась в моей мансарде на улице Граббс от того, что мои старые перчатки пытались меня задушить. Ох, и ужаса я тогда натерпелась…

Бенни ее уже не слушал. Он вертел головой, осматривая пассажиров на империале и пытаясь понять, кто из них вызвал жжение, как тут натолкнулся на немигающий взгляд двух больших карих глаз и вздрогнул.

У противоположного борта сидела… та самая девушка с зонтиком, которую он видел сперва у семафора на площади, а затем и на улице Фонарщиков! И как она здесь оказалась?! Как появилась на империале отходящего от станции омнибуса раньше него?!

«Проклятье! – пронеслось в голове. – Неважно, как она меня опередила. Важно то, что она за мной следит!»

Бенни отвернулся, сделав вид, что не заметил пристального внимания незнакомки к своей персоне, а сам принялся перебирать в уме варианты, пытаясь понять, кто она такая и что ей нужно.

Было очевидно, что эта особа – не из возмущенных его слогом читательниц. Тогда кто?

«Ее кто-то подослал… – сделал вывод Бенни. – Возможно, ее отправил шушерить кто-то из местных злыдней. А быть может, ее прислали меня заткнуть! Я недавно влипал в делишки Свечников или Мамаши Догвилль? Не припомню… Хотя, нужно отметить, что непохожа она на головорезку… обычная молодая мисс…»

Бенни перевел взгляд на стоявшего рядом с незнакомкой высоченного типа в цилиндре и пальто-футляре и продолжил ее разглядывать, но уже боковым зрением. Боковое зрение, к слову, у него было развито так же хорошо, как и обычное.

Незнакомке на вид было примерно двадцать пять – двадцать шесть лет. Довольно миловидная, если не сказать – красивая, и легкая курносость ее при этом отнюдь не портила. Темно-русые волосы до плеч, узкое лицо и большие глаза, уголки губ слегка приподняты, будто она едва сдерживает себя, чтобы не рассмеяться.

Бенни показалось, что он видел где-то раньше эту мисс. Не сегодня. В прошлом. Вот только, как он ни напрягал память, на ум ничего не приходило.

«Может, я видел ее в “Трех Чулках”? Она достаточно красива, чтобы танцевать на сцене у мадам Велюрр и… – Бенни не сдержался и поморщился. – Мередит… точно! Это она подослала эту курносую!»

Газетчик тяжко вздохнул. Порой его возлюбленная ведет себя, как самый настоящий флик – из-за своей непреодолимой ревности пытается «вывести его на чистую воду», вечно подозревает и шлет приторно-ужасающие угрозы, вроде: «Если только почую от тебя запах дамского парфюма, Бенни, и это будет не мой запах, я расколочу тебе твое изумительное личико каблуком любимой туфельки…». Отчасти из-за безумной, порой отдающей маниакальными нотками страсти Мередит, Бенни и испытывал к ней набор определенных теплых чувств, но все же самая строптивая и скандальная из танцовщиц кабаре мадам Велюрр временами перегибала палку.

Сейчас был явно такой случай: послала одну из своих подружек шпионить – нет, ну какова выдра! Как будто она не знает, что Бенни Трилби от нее без ума, что он ни о ком другом и думать не смеет (потому, что боится, как бы Мередит не воплотила одну из своих угроз в жизнь) и что ему нечего скрывать, ведь он самый честный, а еще…

Додумывать свою очевидную ложь Бенни не стал. Он вскочил на ноги, поймал недоуменный взгляд незнакомки, а затем запрыгнул на ограждение борта империала и перемахнул на фонарный столб, мимо которого как раз омнибус проезжал.

Удивленные пассажиры, не сговариваясь, повернули головы и увидели, как сидевший буквально только что спокойно тип в клетчатом коричневом пальто и котелке, обхватив столб коленками, соскальзывает по нему вниз, а затем, оказавшись на тротуаре, бросается прочь.

– Какой странный господин, – сказала носатая дама с всклокоченными волосами. – Но это ведь Габен – здесь полным-полно городских сумасшедших. Ты согласен, Корнелиус?

Чучело ворона, лежавшее на ее коленях, встряхнулось, вскочило на ноги и повернуло к супруге голову – оказалось, что никакое это не чучело. А затем улица наполнилась хриплым рваным карканьем, похожим на смех…

…Старые тисы, росшие вдоль Ламповой улицы, скрипели, будто злорадно хихикали, наблюдая за бегущим мимо незадачливым репортером.

– Как же все это не вовремя-а-а! – провыл Бенни Трилби.

Сумка на ремне подпрыгивала и била его по спине. Туфли то и дело проваливались в прикрытые павшей листвой выбоины в тротуаре и утопали в лужах, но ведущий репортер «Сплетни» славился тем, что умел «не замочить ноги».

До площади Неми-Дрё, на которой располагалась редакция, куда, Бенни, собственно, и нужно было попасть, оставалось всего два квартала, но он попросту не мог сперва не избавиться от этого милого курносого и кареглазого «хвоста», который явно задумал неладное. Курносая незнакомка стояла на заброшенной трамвайной станции, потом она шла за ним по улице Фонарщиков, затем оказалась на империале омнибуса, каким-то невероятным образом опередив его, Бенни. Кто знает, вдруг прямо сейчас она бежит следом или… – газетчика пробрал мороз – она впереди, прячется за афишной тумбой или в каком-нибудь темном подъезде одного из выходящих на Ламповую улицу домов.

Оказавшись у черного особняка под вывеской «Чайноботтам», Бенни Трилби шустро пролез между отогнутыми прутьями в ржавой кованной ограде и понесся через запущенный сад, поросший скрюченными голыми деревьями. Стараясь держаться как можно дальше от зловещего дома, он преодолел выложенную камнем дорожку и покинул сад через дыру в ограде за особняком.

Нос по-прежнему жгло, а это значило, что назойливая незнакомка все еще назойствует где-то поблизости.

«Ну, попробуй найти меня в этих дворах, Кофейное Пальто!»– подумал Бенни и припустил с удвоенной энергией.

Эти места Бенни Трилби знал лучше, чем клавиши собственной печатной машинке. Узкие проходы, лестницы и сквозные коридоры через дома – задворки «Заморочного рынка» напоминали лабиринт.

Проскочив так называемую «мусорную» аллею, место куда жители выставляли мешки с золой, Бенни взлетел по лестнице на третий этаж и выше, пронесся через чердак, выбрался на крышу, перешел по дощатым мосткам на соседнюю, и, спустившись, оказался во дворе-колодце, куда вел лишь один вход. К воротам он, впрочем, идти не стал – вместо этого Бенни отыскал старый экипаж «Бэдфорд» с дырявой крышей-гармошкой и вросшими в землю колесами; возле него был хорошо знакомый газетчику люк. Отодвинув тяжелую крышку, Бенни спустился по склизким скобам в канализацию. Зажимая нос пальцами, он прошел около сотни футов по выложенному зеленым кирпичом коллектору и выбрался из очередного люка.

Это уже был другой двор. С восточной стороны его ограничивала стена рынка. У нее суетились двое мальчишек – они то ли пытались починить, то ли доламывали древнего автоматона без ноги. Из-за стены доносился гул – торговцы и покупатели там, как и всегда, выясняли отношения в нескончаемой войне за каждый пенс.

«Заморочный рынок» жил своей обычной жизнью. Вообще, это был рынок, на котором продавали заморские товары, но местные упрямо не желали называть его «Заморским рынком»…

Бенни втянул носом воздух. О, эти запахи с рынка… специи, кофе, экзотические овощи, чайный порох фейерверков из далекого Джин-Панга и то, от чего у ведущего репортрера «Сплетни» кружилась голова, – шоколад из Ферим-Балле́.

Бенни частенько покупал этот шоколад для Мередит, но всякий раз по дороге в ее кабаре сам его съедал – просто не мог устоять.

Вспомнив о Мередит, Бенни поморщился.

«Твоя ревность сейчас совершенно не вовремя! – подумал он. – Я должен готовить сюжет о Мухе, а не скрываться от твоих навязчивых подружек!»

Высморкавшись в попытке унять жжение в носу о чьи-то висящие на бельевой веревке панталоны, Бенни поспешно двинулся через двор к лестнице. У ее основания сидел, склонившись над жужжащим-лязгающим колесом, точильщик ножей и ножниц. Он был так сосредоточен на своем деле, что не заметил прошмыгнувшего мимо газетчика.

Поднявшись на опоясывающую двор галерею, Бенни потопал вдоль бурых труб. Слева что-то дернулось, и он дернулся в ответ… но это был всего лишь мешок, отраставший от стены сморщенной грушей. Из квартиры раздался мерный гул, мешок затрепетал и начал наполняться – видимо, хозяйка включила пневмоуборщик. Из дыры в мешке полетела пыль…

Дойдя до конца галереи, Бенни шмыгнул в коридор, без происшествий прошел его насквозь и, выйдя с другой стороны дома натолкнулся на… плач.

Плач исходил от маленькой девочки в смешном красном платьице с большими пуговицами. Она сидела на старом комоде, который кто-то выставил на улицу, и сжимала в руках плюшевого мишку, похожего на ветерана парочки войн. Голова его была почти оторвана, брюшко – вспорото, наружу лез пух.

– Ну-ну, не плачь, малышка, – сконфуженно сказал Бенни и неловко потрепал девочку по светлым волосам.

– Ми-истеґ Пушисти-и-ик… – провыла она, слегка картавя, и протянула газетчику своего несчастного медведя.

– Ой, как грустно. Но его можно починить. Нужна лишь иголка с ниткой…

– Его кы-ы-ыська разодґала. Жу-у-уткая кы-ы-ыська!

Бенни кивнул.

– Кошки бывают очень свирепыми. Сам я их терпеть не могу. Мне кажется, что они вовсе не глупые комки шерсти, какими пытаются казаться, а только прикидываются. На самом деле, думаю, они строят коварный заговор. Я его пока не разоблачил.

Девочка на миг прекратила плакать, уставилась на Бенни своими громадными мокрыми глазами, а потом снова принялась рыдать.

– Не кошка! А кыська! Злая-пґезлая!

Бенни пожал плечами: кыська так кыська.

– Держи. – Он извлек из кармана леденец, который хранил для ланча, и протянул его девочке. Та округлила глаза и быстро схватила угощение. – Не плачь, малышка. Лучше отнеси Мистера Пушистика маме – пусть зашьет его.

Девочка кивнула, и Бенни пошагал к лестнице, ведущей во двор.

– Мистеґ! – воскликнула хозяйка медведя, и газетчик обернулся. – Там кыська! Она вас укусит!

– Не укусит, – усмехнулся Бенни. – Я знаю, как обращаться с теми, кто пытается меня укусить. Я как следует пну эту кыську, а если не поймет, я в нее плюну. Кыськи боятся, когда в них плюют. Однажды я очень профессионально обплевал такую кошку… гм… в смысле, кыську, и она, униженная и простуженная, убежала восвояси. С Бенни Трилби лучше не связываться!

Девочка подумала, что это шутка, и улыбнулась – должно быть, представила себе мокрую, в слюне от ушей и до хвоста, кошку, которая, пошатываясь и чихая, уползает прочь.

– Мисс. – Бенни приподнял котелок, прощаясь, и направился вниз по лестнице.

Двор, в который он попал, походил на свалку старой мебели. Гардеробы, сломанные картинные рамы, трухлявые чемоданы, останки экипажей – все это громоздилось кучами, и кое-где эти кучи достигали второго и даже третьего этажей. Между кучами хлама были проложены дорожки, тут же на растянутых веревках сушилось белье. Двор уже почти полностью замели листья.

Редакция «Сплетни» была недалеко – только пройти через все это мебельное безобразие, и упрешься в заднюю стену дома, в которой она располагается.

Следуя между кучей сломанных музыкальных инструментов и кучей прогнивших саквояжей, Бенни не сразу отметил, что жжение в носу прекратилось.

«Замечательно, – подумал он. – Кажется, оторвался и…»

И тут его посетило другое ощущение.

Стоит сказать, что мистер Трилби из «Сплетни» обладал набором особых ощущений, которые всегда что-либо да значили и неизменно помогали ему избегать, мягко говоря, неоднозначных ситуаций с возможным неприятным исходом. К примеру, чесотка в затылке означала, что его ждет нагоняй, легкий тремор мизинчика на правой руке – то, что Мередит в хорошем настроении и подарит ему поцелуй вместо того, чтобы придушить его своим боа, внезапная тяжесть в запястьях – то, что, если он не будет вести себя осмотрительнее, вскоре на этих запястьях повиснут тяжелые кандалы, которые на него наденет какой-нибудь флик, ну а острая пронзительная боль в пятке – то, что он… встал на гвоздь.

И вот сейчас Бенни ощутил настойчивое покалывание в левом ухе. О, это ухо! О, это покалывание!

Бенни любил его больше прочих своих ощущений, даже больше тремора в мизинчике, ведь оно значило, что вот-вот произойдет нечто любопытное.

Достав из сумки громоздкие очки с встроенным фотографическим аппаратом, Бенни поспешно надел их и прислушался.

До его тонкого слуха донеслось ворчание и царапанье из-за парочки сундуков, полных гнутых велосипедных колес…

Газетчик осторожно двинулся на звук, взявшись пальцами за свисавший с очков шнурок и приготовившись в любой момент запечатлеть то самое «любопытное». Чем бы оно ни было.

Украдкой выглянув из-за сундуков, Бенни увидел в потемках у стены сгорбленного карлика. Точнее в первое мгновение ему показалось, что это карлик.

Существо в темноте что-то грызло.Приглядевшись, газетчик разобрал у него хвост и странные, совсем нелюдские, уши.

Бенни похолодел.

«Вот тебе и кыська!» – пронеслось в голове.

За сундуками сидела здоровенная крыса!

Крыс Бенни не боялся, но перед ним была вовсе не миленькая чердачно-подвальная крыса с туфлю размером. Этому хвостатому мог бы позавидовать и Фонарь, псина констебля Гоббса, которая вечно пыталась откусить кусочек Бенни, – такие громадины обитают на самых нижних уровнях канализаций и нечасто выбираются на поверхность. Девочке с медведем несказанно повезло, что эта тварь расправилась с Мистером Пушистиком, а не с ней.

Бенни попятился и наступил на весьма коварно оказавшуюся вдруг под ногой старую арлекинскую маску – та хрустнула.

Крыса повернула голову.

– Нет-нет-нет! Даже не думай! – воскликнул газетчик, и тварь, сморщив нос, бросилась к нему.

Бенни успел сделать шаг назад и выставить перед собой сумку. Крыса вцепилась в нее зубами и дернула головой. Рывок был так силен, что газетчик пошатнулся и рухнул на землю.

Ремешок порвался. Здоровенная тварь отшвырнула сумку в сторону и двинулась к Бенни; в ее непроглядно-черных глазах застыл звериный голод, из приоткрытой пасти потекла слюна.

Бенни пополз по земле, в отчаянии хватая пальцами листья. Крыса приближалась…

– Прочь! Пошла прочь! – закричал газетчик, но это ни к чему не привело.

Шерсть на загривке крысы стояла дыбом, черный нос ходил ходуном. Бенни мог бы поклясться, что в какой-то миг даже увидел, как тварь облизнулась…

Он полз прочь, упирая в землю ноги и готовясь отбиваться ими, когда крыса прыгнет. Бенни не знал, прыгают ли крысы, и даже пожалел, что недостаточно изучил Крысологию – так он называл несмолкаемый треп о крысах и их укусах своего старшего коллеги, газетчика Петтерса, который за всю свою долгую карьеру не раз становился жертвой нападения этих грызунов. И все же он понимал, что, даже если бы не отмахивался от Петтерса и его крысиных советов, с такой громадиной он все равно не справился бы. Будь у него револьвер, шансы еще были бы, но револьвер отсутствовал – да и откуда бы ему взяться у простого газетчика!

«Но у меня ведь статья… Я не могу быть сожран в двух шагах от редакции! Как же все это не вовремя!»

И тут произошло нечто настолько неожиданное, что Бенни даже вскрикнул. Отползая, он зацепил что-то – какой-то тросик. В следующий миг раздался свист, треск, и на Бенни откуда-то сверху что-то упало.

Не сразу он понял, что оказался в громадной клетке.

Крыса, оставшаяся по ту сторону решетки, взвизгнула, развернулась и исчезла под какой-то грудой хлама.

Бенни ошарашенно схватился за прутья.

«Это еще что такое?! Откуда?! Зачем?!»

Газетчик сел поудобнее и попытался поднять клетку, но не тут-то было – ему удалось лишь слегка оторвать ее от земли.

Оглядев свою маленькую тюрьму, он обнаружил дверцу. Голова в дверцу могла пролезть, а это значило, что и остальной Бенни Трилби протиснуться сумеет, но дверца, само собой, была заперта. Ничего! Верные отмычки всегда на месте, ждут своего часа в кармане! Ему не впервой выбираться из мест, в которых его вечно норовят запереть…

Бенни сунул руку в карман, но достать отмычки не успел.

– Попалась! Она попалась, Смолл! – раздался чей-то восторженный голос неподалеку.

Ему тут же ответил другой, хриплый и лишенный какого бы то ни было добродушия:

– Я не стал бы торопиться с выводами, Блэки.

Из-за кучи старой мебели вышли двое. Оба являлись обладателями длинных серых пальто и форменных цилиндров.

«Крысоловы!» – с отчаянием подумал Бенни – с этими типами связываться было рискованнее, чем даже с головорезами Свечниками или громилами Догвиллями.

Что ж, кто еще мог бы поставить здесь ловушку… На ум Бенни пришла расхожая в Саквояжне поговорка: «Видишь крысиный хвост – скоро и серые цилиндры объявятся»…

Крысоловы подошли. Один из них, обладатель открытого беззлобного, но сплошь покрытого царапинами лица и перебинтованного носа, глянул на газетчика с недоумением.

– Что-то не похож он на крысу, Смолл.

Его спутник, мрачный тип с черной бородой, усмехнулся:

– О, это та еще крыса, Блэки. Ты, разве, его не узнал? Да это же Бенни Трилби из «Сплетни», любитель совать нос в чужие дела и любитель подбирать очень неудачные слова в своих статейках.

– Постой, это тот тип, который называл нас злобными вонючими котами?

– Он самый.

– Это тот тип, который распускал слухи, якобы Братство Крысоловов само разводит крыс и подбрасывает их в дома горожан, чтобы нас потом вызывали их ловить?

– Он самый.

– Кажется, босс говорил, что свернет ему хлипкую шейку, если только увидит.

– Именно. Думаю, у босса сегодня будет праздник.

Беседа крысоловов намекнула Бенни, что они отчего-то не особо его любят и уважают. И это было очень несправедливо, ведь он сам, помнится, как-то похвалил их братию: написал, что во многом именно благодаря непрофессионализму крысоловов в «Сплетне» появилась колонка «Сегодня в Тремпл-Толл крысами покусан был…».

– Почтенные, – начал было газетчик, – думаю, вышло недоразумение. Вы просто меня не так поняли.

– Не так поняли? – угрюмо приподнял косматую черную бровь Смолл.

– Ну да. Вам просто не так передали мои слова. Если бы вы умели читать и сами прочли бы мои статьи, то непременно…

– Доставай мышеловку, Блэки! – рявкнул Смолл. – Кажется, пора защемить язык этой никчемности.

– Что?! – возопил Бенни. – Но я ведь ничего такого не сказал!

Впрочем, Блэки его не слушал – он снял с пояса мышеловку и отогнул скобу, вот только воплотить угрозу Смолла в жизнь не успел.

За спиной крысолова раздалось шуршание. Он обернулся, и в следующий миг на него прыгнула крыса.

Пытаясь укусить его за горло, она тянула морду, извивалась и царапалась. Крысолов пытался уберечь лицо и, пользуясь тем, что хвостатая тварь не могла прокусить его грубые кожаные перчатки, схватил ее за загривок. При этом защемил бок крысы мышеловкой, зажав складку на ее серой шкуре.

Крыса завизжала, задергалась, и Блэки не устоял на ногах. Вместе они рухнули и, сцепившись, покатились по земле.

Смолл между тем и не думал помогать напарнику: он отошел чуть в сторону и закурил папиретку, наблюдая вовсе не за схваткой, а за Бенни Трилби.

– Вы что, так и будетепросто стоять? – изумился Бенни.

– Блэки прекрасно знает, что делать.

Блэки стонал и хрипел, пытаясь совладать с беснующимся монстром. Если он и знал, что делать, то, по всей видимости, забыл. Цилиндр слетел с его головы, он лихорадочно шарил под пальто в поисках ножа.

Смолла, кажется, нисколько не волновало, что его напарника вот-вот сожрут. Зато его внимание привлекло кое-что любопытное…

Бенни Трилби застыл от ужаса: «Нет! Только не это!».

Смолл подобрал сумку, которая лежала рядом с клеткой, и вытащил торчавшую из нее стопку листов.

– Очередные сплетни, Трилби? Кто стал твоей жертвой на сей раз? Гм… Муха? Ну разумеется! Сейчас только и разговоров, что о нем. Что ты там понапридумывал о Мухе?..

Наделив презрительным взглядом газетчика, он взялся за чтение, и Бенни понял, что с него хватит. Хуже трагедии, чем то, что кто-то прочитает «рыбу», он и представить не мог.

– Господин крысолов! – воскликнул Бенни, и, когда Смолл поднял на него взгляд, дернул за шнурок, свисавший с очков. В тот же миг раздалось громкое шипение, сверкнула ослепительная белая вспышка.

– Проклятье!

Смолл лихорадочно заморгал.

Когда кругом все снова стало различимым, чернобородый крысолов вдруг понял, что клетка открыта, а пойманного газетчика и след простыл. Вместе с ним исчезли и его сумка, а также листы бумаги, которые сам Смолл всего мгновение назад держал в руке.

На земле сидел тяжело дышащий Блэки с ножом в одной руке и кончиком крысиного хвоста в другой. Сама крыса скрылась в глубине ближайшей кучи хлама.

– Какая жалость, – проворчал Смолл. – Упустили этого вредителя… ну, ничего – поймаем его в следующий раз.

– А что делать с крысой?

– Как что? Ловля продолжается, Блэки. Нужно заканчивать здесь и возвращаться в «Логово», пока не начался листветер…

…Дверца черного хода скрипнула, и мокрый, злой, перепачкавший пальто Бенни Трилби вошел в темный коридорчик, заставленный до самого потолка стопками газет.

Крепко прижимая к груди сумку с оборванным ремешком, он фыркал, отплевывался и на приветствие старого редакционного сторожа мистера Слиппсона огрызнулся:

– Не вижу ничего доброго в этом треклятом дне!

Прежде, чем покинуть коридорчик и выйти к лестнице, Бенни шлепнул сумку на ящик и снял с гвоздика на стене щетку.

Сидевший на стульчике в темном углу сторож смотрел на то, как он в ярости чистит пальто и штаны с нескрываемым удовольствием.

– Что это с вами приключилось, мистер Трилби? Вас снова с лестницы спустили, как позавчера? Или вы из воздушного шара выпали, как вчера?

– Ни то, ни другое, – процедил Бенни, прохаживаясь щеткой по полам пальто.

Он и правда постоянно тратил время на чистку одежды в этом углу, потому что вечно попадал в различные передряги. При этом здесь его ждали не только щетка или насмешки старика Слиппсона, но и коробка с ватой для частенько расквашенного носа, свинцовыми примочками от синяков и ссадин и баночкой клея для вырванных волос (Бенни неизменно приклеивал их на место после встреч с особо недовольными его расспросами джентльменами и дамами).

– Так и что стряслось на этот раз, мистер Трилби? – не отставал неугомонный старик. Еще бы: ведь такой-то повод заполучить парочку тем для пересудов, чтобы вечерком перемыть ему все косточки вместе с печатниками из подвала.

Но сейчас Бенни Трилби был так зол и ему так требовалось выговориться, что он, скрежеща зубами, принялся жаловаться:

– Сперва эта погода треклятая! Ладно еще листопад, но литсветер! Ненавижу листветер! Ветер из Льотомна! Он ведь никогда не приносит ничего хорошего! Это уже дурная новость, сама по себе! Потом я встретил Совински – а это плохая примета. Ну и еще эта курносая! Мередит ее подослала, чтобы шпионить за мной! Думает, что за мной нужен глаз да глаз, хотя я не давал ей поводов – напротив, постоянно при ней отмечал различные недостатки причесок и туалетов других дам – женщины такое любят. Так нет же! Подослала ко мне, честнейшему и благонадежнейшему, свою шпионку! А у меня нет на все это времени! Мне нужно клеить сюжет Мухи! И вот мне пришлось спрыгивать с омнибуса и запутывать следы! И я шел через задворки, а там была крыса! Она меня чуть не сожрала! А потом я попал в ловушку этих крысятников, и они хотели мне защемить язык! Столько невзгод – и все только лишь по пути в редакцию!

Старик пожевал сухими губами и уточнил:

– То есть, ваша мисс Мередит ревнует и подослала к вам кого-то, чтобы проследить? Ну, чтобы убедиться, что вы не дарите улыбочки другим дамам, пока она не видит?

– Вот именно!

– И вы решили сбить преследовательницу со следа, поэтому спрыгнули с омнибуса и пошли через задворки, где на вас напала крыса?

– О том и речь!

Старик почесал редкую седую бороду.

– Так ведь если у вас ничего не было дурного на уме, отчего ж вы просто не доехали себе спокойно на омнибусе до редакции?

Бенни глянул на него волком. И вдруг понял, что сторож прав.

– Ой, не умничайте, Слиппсон! – рявкнул он, отшвырнул щетку прочь и, схватив сумку, направился по коридорчику к лестнице.

Мимо пробежал Шилли, помощник Петтерса. Точнее, почти пробежал. Бенни успел поймать его за шиворот.

– Эй! Пустите, мистер Трилби! Пустите! Бегу же! Бегу!

– Куда бежишь?

– Мистер Петтерс послал… он еще не написал ни словечка про Муху! У нас нет передовицы! Говорят, что эти хмыри из «Габенской Крысы» что-то накопали. Нужно хоть что-то отыскать, пока шеф не прознал!

– Его важнейшество на месте?!

– Ну да! Вас ищет! Негодует! А вы где были?

Бенни самодовольно улыбнулся.

– Писал передовицу.

Мальчишка округлил глаза.

– Что?!

– А ты думал, почему я – лучшая пиранья пера в этой дыре? У меня уже есть передовица. Старичье Петтерс может снова впадать в свою спячку.

– Вы не лучшая пиранья, мистер Трилби, – дерзко сказал Шилли. – Лучшая пиранья – мистер Петтерс. Ведь не случайно он – ведущий репортер «Сплетни».

– Что ты сказал?! Повтори, сопляк носатый!

Но мальчишка повторять не стал. Показав Бенни язык, он вывернулся из его руки и бросился прочь.

Хлопнула входная дверь, и Шилли скрылся из виду.

Бенни хмыкнул. Пусть бежит – ничего ему разнюхать не удастся. Да и если бы удалось, какой в этом толк, когда замечательная передовица уже здесь, в этой вот самой сумке?

Настроение улучшилось. Бенни уже и думать забыл о своих злоключениях. Статья… она взбаламутит этот сонный городишко. Еще бы, ведь в ней он намекает на дальнейшие планы Мухи. Подумать только: Муха планирует ограбление «Ригсберг-банка»! И неважно, что Бенни сам это придумал – новость-то, какова новость!

Весьма довольный собой, Бенни двинулся вверх по лестнице. Предаваясь приятным размышлениям о том, как представит статью, как услышит от шефа «В номер! Срочно в номер!», а потом позволит себе неплохой обед в «У Мо», немного поспит за столом и продолжит клеить сюжетец о Мухе, он преодолевал знакомые стертые ступени, едва не пританцовывая.

Никаких треволнений в душе Бенни Трилби не осталось. Губы расцвели в улыбке, на лице проступил румянец, а пальцы затрепетали в предвкушении.

«Нужно не забыть исколоть остроумными шпильками этих невежд Хатчинса и Уиггинса. Они ведь изойдут от зависти, когда я снова попаду на передовицу, а их жалкие сюжеты о каких-то скучных занудностях отправятся на третью или даже пятую страницу!»

Жизнь снова была прекрасной. Тучи рассеялись…

Бенни вошел в сердце редакции, печатный зал, где творили свои статейные, или, скорее, первостатейные чудеса «сплетники». Зал был заполнен перестуком клавиш. В воздухе висели облачка дыма от папиреток, пахло горьким кофе, дешевым джином и чернилами. Лучшие запахи на свете…

Двинувшись по проходу между столами к своему месту, Бенни увидел Хатчинса и Уиггинса – эти двое стояли в углу, дымили папиретками и о чем-то перешептывались.

– О, кто это тут решил к нам заглянуть! – воскликнул Хатчинс, встретившись взглядом с Бенни.

– Неужто все же раздобыл карту и компас, и отыскал редакцию?! – добавил Уиггинс.

Бенни со всей возможной любовью показал им «чайку», жест, настолько грубый, что оба тут же ожидаемо побагровели. Уиггинс что-то зашептал, склонившись к уху Хатчинса, и тот кивнул. Губы обоих коллег-конкурентов Бенни Трилби тут же расплылись в злорадных улыбках.

«Что-то здесь не так…» – подумал Бенни, и его посетило очередное неприятное, как зажеванный под валиком печатной машинки лист, предчувствие.

– Тебя там ожидают, Трилби, – сообщил Хатчинс, кивнув вглубь печатного зала.

Бенни не стал уточнять, кто именно его ждет, и направился к своему столу.

За столом – что было возмутительно, потому что это было только его и ничье иное место! – кто-то сидел. Девушка повернула к Бенни голову и улыбнулась.

Глаза у ведущего репортера «Сплетни» полезли на лоб, руки задрожали, а в горле встал ком размером с обезьяний кулак.

Это была она!

Курносая незнакомка в кофейном пальто!

«Что?! Почему?! Зачем?!»

Бенни взял себя в руки –свел брови, стиснул зубы и, решительно подойдя к столу, прорычал:

– Это уже переходит все границы! Передайте Мередит, что я обижен на нее! Нет, не обижен, а оскорблен до глубины души!

Девушка удивленно посмотрела на него.

– Простите, но я не знаю никакую Мередит.

Настал черед Бенни удивляться.

– Что? Но вы… вы ведь… за мной… – Газетчик нахмурился, кашлянул и продолжил уже увереннее: – Вы следили за мной по поручению Мередит! Думаете, я вас не заметил? И встаньте из-за моего стола! Это мой стол! Да и вообще, кто вас сюда впустил? Дамам сюда нельзя! Редакция – не место для женщин!

Слегка огорошенная грубостью газетчика, девушка встала со стула.

– Мистер Трилби, – начала она. – Меня не посылала Мередит. Я просто…

– То есть, вы хотите сказать, что не следили за мной?

Она смущенно потупилась.

– Я следила, но… меня никто не посылал. – Незнакомка подняла на него взгляд. – Я хотела с вами познакомиться прежде, чем…

– Прежде, чем что? – Бенни уже вообще ничего не понимал.

– Прежде, чем мы встретимся здесь. Я ждала вас на Семафорной площади, а потом… потом мне не хватило духу подойти, и я…

– Что за вздор?! Кто вы?

За спиной раздался звук шагов, сопровождаемый знакомым скрипом жилетки, натянутой на объемистый живот. Бенни обернулся. К его столу подошел господин главный редактор, пыхтящий своей неизменной сигарой.

– О, Трилби, вы уже успели познакомиться? Я рад.

– Шеф, что здесь происходит?

– Трилби, позволь представить: мисс Полли Уиннифред Трикк – она приехала в Габен из Льотомна и с сегодняшнего дня работает в нашей газете.

– Что за вздор?! – возопил Бенни, решив, что ослышался. – Кем еще работает?

– Твоей помощницей.

Бенни Трилби почувствовал, что от охватившего его ужаса он вот-вот упадет в обморок. Несчастному газетчику показалось, что его попросту разыгрывают. Ему не нужна никакая помощница! Он – одиночка! Причем настолько, что если поставить толпу одиночек на полку, он все равно стоял бы отдельно! Он всегда сам справлялся со своей работой – и весьма недурно, нужно заметить! Он подводил шефа всего раз в месяц, не раздражал его, как прочие, и с завидной регулярностью попадал на передовицу! И тут жизнь в лице шефа подкладывает ему вот такую свинью! Почему? Шеф ему мстит за что-то? Но за что?! Вроде бы, в последнее время Бенни его почти даже не позорил…

Бенни Трилби заморгал и уже потянулся было, чтобы ущипнуть себя. Может, он спит, и все это какой-то страшный сон? Бенни на миг подумал, что это все просто из-за погоды, вот только он хорошо помнил, что на метеокарточке стояло вовсе не «сомнамбулическая мгла», а «листветер», а значит, щипать себя было бессмысленно – он не спал.

– Приятно познакомиться, мистер Трилби, – кивнула ему Полли Трикк. – Я о вас наслышана. Как и сказал, шеф, я недавно прибыла из Льотомна, но уже успела…

– Не называйте его так! – воскликнул Бенни. – Он никакой вам не шеф. И кажется, ему срочно нужен доктор, потому что он заболел и отчего-то решил, будто я нуждаюсь в…

– Не забывайся, Бенни, – беззлобно одернул подчиненного господин главный редактор. – Это не обсуждается. Мисс Трикк с этого момента поступает в твое – как это говорится? – полное услужение?

– Скорее, распоряжение, – с улыбкой уточнила Полли Трикк. – И не в полное, а в рамках и в пределах обязанностей личной помощницы.

– Вот-вот, – шеф добродушно указал на новую подчиненную сигарой. – Этой мисс палец в рот не клади, Бенни, – откусит по локоть.

– За что? – проскулил Бенни и без сил опустился на свой стул. – Чем я это заслужил?! Еще и дама! Работа в газете – не женское дело!

– Ну, не привередничай, Бенни, – сказал шеф. – И ты ничего не сделал дурного. Это не наказание.

– А что же это тогда? Вы нашли мне няньку!

– Ну, не то чтобы… В общем, Петтерс не тянет. Он уже слишком стар и не может выносить, как раньше, все тяготы работы газетчика. Он потерял хватку. Стал «мочить туфли», да и в дымоходах начал застревать. Ты же хотел повышение? Ты его получил. Теперь, мистер Трилби, вы официально – наш новый ведущий репортер.

– С личной помощницей, – добавила эта отвратительная курносая Полли Трикк.

– Что ж, я вас оставляю с вашим новым начальником, мисс Трикк. Добро пожаловать в «Сплетню».

– Я вас не подведу, сэр! – с горячностью ответила Полли.

Шеф хохотнул, глядя на опустошенного Бенни, развернулся и направился в свой кабинет.

Бенни с ненавистью уставился на новую помощницу.

Та закусила губу и кивнула на его сумку:

– А что у вас там? Новая статья, да? Думаю, в ней идет речь про злодея Муху. Про кого же еще… Ой, как интересненько!

Бенни крепче прижал к груди сумку, словно своего любимого ребеночка, и застонал.

В этот миг одно из окон редакции распахнулось, и ветер занес в печатный зал охапку рыжих листьев.

Бенни бросил на них взгляд. Листопад усилился. Скоро начнется листветер… ветер из Льотомна. И кажется, на этот раз в жизнь несчастного ведущего репортера «Сплетни» (теперь официально) он принес не только проклятые листья, а еще и эту наглую, самодовольную Полли Уиннифред Трикк.

Глава 4. Срочно в номер!

Крыша дома № 24 на улице Гримлох была самой обычной крышей Саквояжного района: скособоченные будочки птичников, пыхтящие дымоходы, двери чердаков да различный старый хлам, которому не нашлось места в чулане. Повсюду висели натянутые бельевые веревки, на которых сушились: видавший виды мундир устаревшего образца, полосатые панталоны с дыркой на самом любопытном месте, темно-красное трико с тремя штанинами (владельцами, видимо, были сросшиеся близнецы из какого-то цирка уродцев) и даже потрепанное чучело ворона.

И все же кое-что на крыше дома № 24 на улице Гримлох было не совсем нормальным для крыш в этой части города. Там столпились те, кого обычно ни на какие крыши не заманишь. На трубочистов эти хмурые, скалящиеся и щеголяющие синеватой щетиной типы явно не походили. Судя по виду этих, с позволения сказать, господ, привело их сюда ранним утром весьма недоброе дело. Даже местный кот Шершавый Пью предпочел забраться в свою трубу, только бы не попасться им в лапы: еще, чего гляди, дернут за хвост, пнут или и вовсе придушат, в то время как у него осталось не так уж и много кошачьих жизней.

Все типы (а их было шестеро) курили папиретки, выдыхая тучи зловонного синего дыма, то и дело сплевывали себе под ноги, шморгали носами и не забывали браниться через слово – в общем, вели себя так, что вряд ли им были бы рады в какой-нибудь уютной гостиной на каком-нибудь приличном чаепитии.

Гаденькая погодка явно решила составить этим типам конкуренцию: то и дело поднимавшийся ветер пробирал до костей, снуя меж дымоходами по занесенной листьями крыше. Несмотря на то, что в № 24 по улице Гримлох было пять этажей, листьев сюда намело так много, что они укрывали и площадку, и скаты, и водосточные желоба сплошным ковром. И неудивительно: все погодные датчики в Габене сейчас завуалированно сообщали, что вскоре город утонет в листьях по самые чердаки.

Типы на крыше предпочли бы сейчас засесть на пару дней в темном углу паба, а не топтаться у птичников и подставлять грубые шершавые лица ветру да летящим прямо в них листьям, но пришли они сюда и правда не просто так.

– Да вы только поглядите, парни! – осклабился широкоплечий громила с черной прогалиной на месте одного из зубов. Судя по злобному виду и размерам, этот громила был вожаком. – Кажись, обед подали! Как знали, что мы голодные заявимся!

– Сервировочка между тем хромает, – поддержал шутку нескладный увалень с подкрученными усами и распухшим носом. – Могли бы и получше разложить. И где треклятые вилки с ложками, спрашивается?!

– И то верно, Домби, – хмыкнул громила, – но мы ведь из не особо притязательных.

– Поперчить-посолить – и будет в самый раз, – хохотнул еще один из этих «не особо притязательных».

– Точно, Уискер, и… – Громила вдруг потянул носом воздух и гневно сдвинул брови. – Буппиш, шило тебе в глотку, ты снова испортил воздух, свинота вонючая?

– Что вы, сэр! – покраснев, опустил глаза упомянутый Буппиш. – Чтобы я?! Снова?! Это из вон той трубы – какая-то кухарка варит свою…

Громила, разумеется, не поверил:

– Варит свою похлебку из вранья?! Это уже третий раз за десять минут! Еще раз прохудишься, зашьем тебе зад!

Буппиш продолжил оправдываться, но его никто не слушал.

Один из типов решил подойти поближе к «сервированному на крыше обеду», и из-под его башмака раздалось мерзкое чавканье.

– Проклятье! Встал в свекольный супчик!

– Да чтоб тебя, Шоппли! – рявкнул громила. – Смотри под ноги, бестолочь!

Шоппли испуганно глянул на главаря:

– Да я ж ненароком, мистер Пайпс! Думал просто разглядеть получше…

– В следующий раз бинокль захвати, – проворчал громила Пайпс. – Тут и так все прекрасно видно. Мерзость мерзенная. Хорошо, что у нас желудки крепкие, верно, парни?

Остальные согласно закивали.

И правда: то, на что эти типы глядели, представляло собой нечто крайне неприятное. У дымохода на спине лежал мужчина в порванной черной шинели. Его левая рука, согнутая в локте, торчала, как конечность какого-то уродливого насекомого, чуть в стороне лежала фуражка. Искаженные ужасом глаза проглядывали через проломы в разбитых защитных очках. Вокруг растеклась багровая лужа – в нее влип длинный черный шарф.

– Да, незадача… – буркнул Домби. – Птенец вывалился из гнезда…

Не сговариваясь, все шестеро задрали головы и устремили хмурые взгляды в столь же хмурое небо. Там, среди предгрозовых бурых туч, виднелся крошечный аэробакен для навигации дирижаблей, заставленный всевозможными метеорологическими датчиками и приборами. К крыше от него ржавой жилой тянулась толстая якорная цепь. Аэробакен чуть покачивался на ветру, семафор помигивал красным.

– Думаете, это он сделал, мистер Пайпс? – спросил Уискер, приглаживая свой ус, который решил вдруг взять и так невовремя отклеиться. – Муха сбросил служащего Погодного ведомства с аэробакена?

– Мы как раз здесь, чтобы это выяснить, Уискер, – ответил Пайпс и, поправив высокий темно-синий шлем с кокардой, повернулся к открытой двери ближайшего чердака.

– Эй! Мистер Тодди! – крикнул старший констебль Пайпс. – Сюда топайте! Хватит там отираться! Вы очевидец, или кто? Полиция ждет показания!

На крышу нехотя выглянул немолодой мужчина в таких же, как и у мертвеца, шинели, фуражке и защитных очках. Увидев толпящихся у тела констеблей, он испуганно замер и шумно проглотил вставший в горле ком.

– Да не тряситесь вы так, Тодди! Никто вас лупить дубинкой не будет… пока что. Идите сюда и расскажите, что видели! Нам очень любопытно послушать. Верно, парни?

Констебли подтвердили единодушным «Гм», и, чуть расхрабрившись, мистер Тодди подошел.

Кашлянув в кулак, он прочистил горло и начал рассказ:

– Было без двенадцати минут пять. Еще не рассвело. В это время я обычно сменяю мистера Хикклифа на посту. Оказавшись на крыше, я, как и всегда, направился к ведомственному воздушному шару, пришвартованному у вон тех труб. – Погодник указал рукой в перчатке на чуть покачивающийся в стороне шар. – Я уж было собирался, согласно уставу Погодного ведомства, просигнализировать фонарем мистеру Хикклифу о том, что прибыл, и тут… тут мистер Хикклиф…

Мистер Тодди кивнул на распростертое тело коллеги и опустил взгляд, не в силах на него смотреть.

– Что было дальше, Тодди? – «подбодрил» его звериным оскалом старший констебль Пайпс.

– Я поднял голову и увидел… На бакене был… он…

– Кто «он»? Извольте не мямлить, Тодди!

– На бакене стоял мистер в пальто и котелке. У него были противогаз и два похожих на мушиные крыла. Он и сам был похож на… на…

– Это был Муха, – беззубым ртом прошамкал молчавший до того констебль. Его невероятно сморщенное лицо покрывали морщины, седые бакенбарды торчали нечесаными лохмами, да и весь вид этого представителя закона говорил о том, что его будто бы вытащили из старого плесневелого чемодана, который отыскали на чердаке заброшенного дома в городе, куда давно не ходят поезда.

– Да у нас тут проставили штемпель очевидности, парни, – проворчал Пайпс и шумно перегнал слюну из одного уголка рта в другой. – И без тебя понятно, старичье, что это был Муха.

Старик-констебль мелко затряс головой, но ничего не ответил. С констеблем Пайпсом у них были натянутые, как кошачий хвост в присутствии собаки, отношения. Проще говоря, старший констебль старика считал раздражающей таблеткой нафталина, выкатившейся из пачки и застрявшей между половицами. Как и прочие служащие Дома-с-синей-крышей, Пайпс презирал его из-за… подметок. Старик-констебль занимался по большей части лишь тем, что предавался ностальгии по прошлому, постоянно напоминая всем и каждому, что нынешняя полиция и в подметки не годится полиции двадцатилетней давности, сумевшей победить великих и ужасных личностей, навсегда вписавших свои имена в историю этого города.

– Что сделал Муха следом? – спросил тем временем у погодника громила-констебль.

Мистер Тодди поежился от поднявшегося порыва ветра.

– Улетел, – глухо произнес он и поспешно добавил: – Куда-то в сторону Чемоданной площади. Как только я пришел в себя, тут же доложил в Дом-с-синей-крышей.

Пайпс смерил его пристальным взглядом.

– Кому вы еще доложили?

– Никому, сэр. Я получил от старшего сержанта Гоббина приказ ничего не сообщать в Ведомство, пока не дождусь вас.

– Верно-верно, – пробормотал старший констебль. – Значит, о происшествии, кроме присутствующих и господина Гоббина, никто пока что не знает. Это хорошо… Что ж, – он почесал покрытый темно-синей щетиной здоровенный подбородок, – для начала подытожим, что нам известно. Итак, ранним утром Муха прилетел сюда, а затем зачем-то убил погодника Хикклифа – столкнул его с аэробакена…

– Нет, – перебил старый констебль, и Пайпс скрипнул зубами.

– Помалкивай, Лоусон. Не смей встревать, когда я подыжожи… потыжожи… подытоживаю, в общем!

Констебль Лоусон молчать не собирался.

– Муха не убивал погодника. Я в этом уверен.

– С чего это?

– Муха – не убийца. Мне хорошо известны его методы. Когда мы охотились за ним двадцать лет назад, он ни за что бы не…

Пайпс рыкнул, и старик замолчал.

– Не зли меня, Лоусон. Будь моя воля, тебя бы здесь вообще не было. И никому нет дела, что там творилось двадцать лет назад.

Старик попытался было спорить:

– Старший сержант Гоббин хотел, чтобы я участвовал в поисках Мухи, потому что…

– Потому что он думал, что ты будешь полезен. Но пока от тебя нет никакого прока.

– Может, я и не понимаю, зачем Муха вернулся и что задумал, – с горячностью в голосе проговорил констебль Лоусон, – но я непременно докопаюсь до правды! Тогда мне не удалось его арестовать, но на этот раз…

– Кого ты там арестуешь, старая развалина? – усмехнулся старший констебль, и прочие поддержали его ехидными смешками. И только констебль Уискер, приглаживая аккуратные черные усики, хихикал наигранно, не по-настоящему, словно насмешки над стариком его не особо забавляли.

– Может, ты забыл, Пайпс, – процедил констебль Лоусон, – но именно я схватил Замыкателя! Я устроил ловушку для Горемычника в его особняке! Под моим командованием был проведен штурм мастерской Механиста! Я разоблачил Профессора Погодника и загнал в угол Мраккса, а еще…

– Это все покрытые пылью никому не интересные дедовские дела, – отмахнулся Пайпс. – Может, в свое время ты и был правой рукой Железного Комиссара, может, и ловил всех этих злыдней, но, если ты не заметил, времена изменились. Взгляни на себя, Лоусон! Ты просто ходячий и бубнящий о былом свихнувшийся старик, который накидывает себе пуха…

– …Пользуясь тем, – добавил Домби, – что никто уже и не помнит, как было дело в действительности. Может, и не ты вовсе схватил или прикончил всех этих злыдней.

– В точку, Домби! – кивнул Пайпс. – Думаешь, старик, кто-то из наших верит в твои байки?

Констебль Лоусон побагровел и запыхтел от возмущения и обиды.

– Только я помню, как все было в действительности! Золотой Век…

– Давно прошел, Лоусон, – сказал констебль Шоппли. – И он не вернется. У нас всех уже в печенках сидят твои россказни про Горемычников и Мракксов различных. Ты бы проявил благодарность за то, что тебя вообще позвали.

– Или мы тебе напомним, что такое благодарность, – закончил Пайпс.

Мистер Тодди понял, что обстановка грозит перерасти в нечто еще более неприятное. Ему отчаянно не хотелось присутствовать при том, как констебли грызутся между собой.

– Господа, если я вам больше не нужен, я бы, с вашего позволения, откланялся и…

– Заткнуться и стоять где стоите, Тодди! – рявкнул толстяк Буппиш. – Полиция беседует, ослеп?!

Пайпс надвинулся на старого констебля Лоусона.

– Если еще раз встрянешь, нафталин, пожалеешь, что не остался в Доме-с-синей-крышей. Гоббин велел тебя терпеть, но мое терпение уже прохудилось, как зад Буппиша. Меня, а не кого-то там, поставили на розыски Мухи, и я не позволю какому-то старому огрызку портить мне процедуру.

– Но я ведь пытаюсь помочь!

– Вот и помогай, поглубже затолкав пробку в горло. Высунешь ее, только если спросят.

Констебль Лоусон нахмурил седые брови и исподлобья глянул на громилу.

– Муха не убивал этого погодника.

– Разве тебя только что спросили? Если я говорю, что убил – значит, убил.

– Мне не поверили, когда я сказал, что человек, проникший в гостиницу, – это Муха! Но я был прав. И прав сейчас…

Пайпс решил, что предупреждал достаточно. Резко подняв руку, он обхватил громадной ладонью шлем старого констебля и начал его сдавливать. Послышался треск.

– Мистер Пайпс, – негромко, но решительно вклинился констебль Уискер, – время уходит. Нужно здесь заканчивать.

Пайпс нехотя отпустил шлем старика.

– Верно говоришь, Уискер. Если услышу от тебя еще хоть слово без дозволения, Лоусон, повторишь полет и приземление погодника Хикклифа, уяснил?

Констебль Лоусон, стиснув губы, кивнул, глядя на громилу с ненавистью.

Пайпс между тем уже позабыл о его присутствии и деловито положил руку на рукоять дубинки.

– Что делаем, Уискер? Твои предложения? Ты всегда хорошо поясняешь процедуру.

Констебль Уискер подбоченился и поправил шлем.

– Первым делом нужно вызвать сюда доктора Горрина из морга. Пусть заберет тело. Коронеру при этом не стоит знать, что погодника убил Муха. Скажем ему, что имело место самоубийство. Учитывая, что только мы знаем о причастности к этому Мухи, все должно оставаться в тайне. Мистер Тодди отправится с нами – посидит в «собачнике», пока Муха не будет схвачен.

– Что?! – испуганно воскликнул служащий Погодного ведомства. – Я?! В «собачнике»?! Но я же ничего не сделал!

Пайпс усмехнулся.

– Понимаю, к чему ты ведешь, Уискер. Если газетчики как-то пронюхают, они испортят нам все дело. Но они не смогут пронюхать, если никто из присутствующих им ничего не расскажет.

– Именно, мистер Пайпс. Мы заранее перекроем все вентили. Бенни Трилби или кто-то из его своры нам тут не нужен.

– Превосходно, Уискер, – похвалил старший констебль. – А что с Мухой?

– Разобравшись с телом, мы отправимся в «Колокол и Шар» и придумаем, как поймать его. Считаю, нет резона за ним гоняться по всей Саквояжне – мы его выманим. Уверен, за пинтой «Синего зайца» мы придумаем, как закапканить этого хмыря.

Констебли дружно закивали. Уискер не подвел – что может быть лучше, чем отправиться в паб? Еще и ради дела. Все складывалось как нельзя удачно.

Никто из присутствующих констеблей, за исключением старика Лоусона, не сомневался, что Муха вот-вот будет схвачен. Ну а тот, как ему и было велено, промолчал.

«Я должен закапканить Муху, – подумал старый констебль. – Именно я! Иначе от меня избавятся, как от какого-то хлама. Судьба предоставила мне второй шанс, и я его не упущу… ни за что не упущу! Скоро они все поймут, что без меня им не справиться. Скоро я верну былое уважение. И мы еще поглядим, Пайпс, кому из нас придется заткнуться… Мы еще поглядим…»

***

– Недурно! Весьма недурно! – сказал Эллиот Тибальт Вирдпен, выдохнув струю черничного дыма и оценивающе глянув на тлеющий кончик сигары.

В кабинете господина главного редактора «Сплетни» тикали часы – несколько часов в черных футлярах с золочеными ножками и блестящими стрелками стояли рядком на его столе и отчего-то показывали разное время. Несмотря на подобную странность, Полли вдруг решила, что так и должно быть.

Раздался звонок, и на приборе, установленном в углу кабинета, загорелась лампочка, осветив ячейку с надписью: «Мизантрополис». Это устройство показывало, какое именно из городских изданий выпустило очередной тираж. Шеф редакции не обратил на это никакого внимания, наслаждаясь новой сигарой.

Полли не спешила переходить к делу, ради которого пришла, позволяя господину Вирдпену как следует распробовать «подарок». Ее взгляд блуждал по кабинету, кочуя по стенам, завешанным газетными вырезками в рамках (все они были подписаны: «Элли Вирдпен»). По обе стороны от окна стояли два книжных шкафа – на их полках, среди одинаково-коричневых корешков разместились разнообразные и довольно милые бронзовые фигурки собак в очках – судя по всему, господин Вирдпен этих собак любил, учитывая, что на них не было ни пылинки. Еще один большой вишневого дерева шкаф с табличкой «Компроматы» стоял у невысокой овальной двери (табличка «Для почты» давала понять, что за дверью находится чулан для писем). Чуть правее темнел дверной проем – небольшая комнатка, по всей видимости, представляла собой место отдыха господина редактора. Там были: диван, граммофон и столик с кофейным варителем. А еще там было мрачно и пыльно, даже успела появиться паутина. Видимо, шеф туда давненько не заглядывал. И то верно: как улучить момент, чтобы посидеть в покое, когда руководишь таким нервным ульем, как «Сплетня».

Между тем Эллиот Вирдпен выглядел, как человек, которому совершенно некуда торопиться и не о чем переживать. Судя по фотографии в рамке, висящей среди газетных вырезок, времена, когда шеф был простым репортером и стаптывал туфли в городе, остались в прошлом. Со старой пожелтевшей фотографии улыбался тощий человек с взлохмаченными волосами и тонкими торчащими в стороны иглами-усиками. Нынешний господин Вирдпен избавился от усиков, их заменили пышные бакенбарды, придающие ему почтенный вид; каштановые с сединой волосы были аккуратно расчесаны и напомажены. Узкое лицо с выпирающими скулами за годы расширилось, а щеки провисли. Да и от стройности Эллиота Вирдпена не осталось и следа – судя по его довольно объемистому животу, запакованному в темно-красную клетчатую жилетку, много лет он питался исключительно собственными репортерами, которые его раздражали.

Шеф «Сплетни» Полли понравился. Может, он и растерял былую подвижность, но улыбчивость была на месте. Впрочем, и повод для его добродушия, надо сказать, имелся в наличии.

Настоящий ценитель сигар просто не мог не прийти в восторг от деревянной коробочки с изображением курящей обезьянки на крышке, которая появилась на его столе исключительно чудесным образом.

– Черника с явным ароматом полузабытых воспоминаний и легким привкусом ностальгии, – произнес господин Вирдпен, плавным движением руки отправляя облако фиолетового дыма под потолок кабинета. – Эх, как же давно все это было: приятные времена бурной беспокойной молодости, которые неожиданно вспомнились.

– Я знала, что вам понравится, – кивнула Полли. – Этот сорт сигар называется «Блэйр-гафт», его было очень трудно достать, но приказчик из колониальной лавки кое-что мне должен.

– Мне очень льстит ваше внимание, мисс Трикк, приехавшая в наш город из самого… м-м-м… Льотомна, – мягко перебил ее господин Вирдпен, – но даже слепой кот понял бы, что ему налили молочка не просто так.

– Но вы – не кот.

– И молоку я предпочитаю крепкий каштановый «Чеснутт».

Полли хмыкнула и достала из коричневого бумажного пакета бутылочку джина с мышью в висельной петле на этикетке.

Господин Вирдпен на миг замер, после чего сделал еще одну затяжку.

– Вы подготовились, мисс Трикк. Редкие сигары, мой любимый джин. Это очень непривычное чувство, скажу я вам.

– Чувство?

– Когда тебя подкупают. Для меня это в новинку – обычно это я кого-то подкупаю. И меня мучает вопрос, мисс Трикк: что вам от меня нужно?

Полли откинулась на спинку кресла и постучала пальцами по подлокотнику.

– Меня привело к вам очень необычное дело. И может, вы сделаете глоточек этого прекрасного джина прежде, чем я вам все расскажу? Не хотелось бы, чтобы вы так сразу подняли меня на смех и выгнали из своего кабинета.

Шеф прищурился, но предложение принял. Достав из внутреннего кармана сюртука, висящего на спинке кресла, штопор с головкой в виде собачьей морды (разумеется, в очках), он откупорил бутылку и налил темно-коричневую, почти черную жидкость в мутную граненую рюмку.

– Вам не предлагаю – это очень дорогой джин. Хотя вы и так это знаете…

Втянув носом каштановый аромат и сделав глоток, господин Вирдпен поморщился, его бакенбарды на миг встопорщились, а затем снова вернулись в изначальное положение.

– Замечательная гадость. Бр-р… Итак, мисс Трикк. Я уже достаточно заинтригован. Слушаю вас.

Полли осторожно начала:

– До меня дошла… хм… некая сплетня о том, что вы ищете нового «сплетника». Младшего газетчика, или как там у вас это называется. В общем, человека, который сможет, мягко выражаясь, приглядывать за одним из ваших подчиненных.

– Дошла сплетня, значит? Что ж, допустим, я и правда ищу такого человека. Но в чем ваш интерес? Вы хотите кого-то порекомендовать?

Полли улыбнулась.

– Я хочу порекомендовать… себя.

Эллиот Вирдпен вытаращил глаза.

– Либо это джин, либо воздействие сигары, но мне послышалось, что вы сказали: «порекомендовать себя».

– Вам верно послышалось. Я хочу работать в газете.

– Нонсенс! Прошу прощения за ругательство, но… нонсенс!

Полли ожидала такого ответа. Этот город и населяющие его люди славились своим предубеждением буквально ко всему. Консерватизм во взглядах, нетерпимость к новому, боязнь и недоверие к незнакомому – все это читалось на черствых лицах, в остекленевших взглядах и извечно поджатых губах. Свой пыльный снобизм они гордо называли следованием традициям, а косность оправдывали тем, что «любые перемены не к добру». Что уж говорить, если даже второе яйцо всмятку на завтрак считалось здесь экстравагантностью и склонностью к сомнительному авантюризму.

Полли Трикк обычно все это лишь забавляло. Она не считала себя бунтаркой и не пыталась привнести в Габен «свои странные льотомнские веянья», но иногда в этом городе становилось так затхло и душно, что рука сама тянулась, чтобы открыть форточку.

Как-то доктор Доу сказал, что появление в Габене Зубной Феи стало настоящим вызовом для общества. И не столько потому, что кто-то взял правосудие в свои руки, а во многом потому, что этот кто-то – дама. До нее доходили слухи, что в важных джентльменских клубах (и что удивительно, в не менее важных клубах дамских) ее называют не иначе, как «Она». Сам факт ее существования опасно кренил доски их душевного равновесия. В понимании почтенных джентльменов и их почтенных жен, матерей и тетушек дама не должна была заниматься «недамскими» делами: она не могла управлять экипажем, быть адвокатом, доктором или профессором, служить на дирижабле или вести поезд. И уж точно она не могла ловить преступников или работать в газете.

Больше всего Полли огорчало, что ее собственная тетушка считала точно так же.

Зубная Фея дралась с бандитами, противостояла безумным ученым, различным маньякам и чудовищным тварям, каждую ночь рисковала жизнью, но дело, которое предстояло Полли сейчас, было во стократ труднее. Схватить убийцу, отыскать похитителя или разоблачить заговорщиков – в этом она не знала равных, но в том, что касается изменения чьих-то настоявшихся концентрированных взглядов, опыта у нее не было. Взгляды не оглушить «зуболомом», во взгляды не выстрелить из «Москита», взгляды не опутать сетью и не обвязать веревкой. При том, что эти взгляды отличались зубастостью, вырвать у них зубы привычными методами казалось невозможным.

Тем не менее она не была бы собой, если бы, уткнувшись в запертые двери, просто разворачивалась и уходила. Особенно, если только пришла.

– Как и прочие, вы считаете, что даме не по силам работать в газете и стать хорошим «сплетником»? – спросила Полли.

Господин Вирдпен покачал головой.

– Вовсе нет. Я достаточно долго живу и достаточно долго занимаюсь своим делом, чтобы не быть идиотом. Я вам не замшелый консервативный сноб и не какая-то ханжа, чтобы отрицать, что дамам по силам многое. Просто в этом городе на фабриках производят слишком много палок в колеса любым женским начинаниям. Но милых дам, к моему удовольствию и большим тиражам, это не останавливает. Вы ведь знаете, что моя мстительница в маске, – дама?

– Ваша? – опешила Полли.

– Разумеется, моя, – широко улыбнулся Эллиот Вирдпен. – Я же о ней пишу. В конце концов, именно я сделал ее знаменитостью. Так что, уж если одна мисс может в одиночку бороться с преступностью, а другая служить в нашем городе констеблем, то и в газете какая-нибудь дама работать смогла бы.

– Что? Здесь есть дама-констебль?

– Речь не о том, мисс Трикк.

– Но если вы не замшелый консервативный сноб и не какая-то ханжа, то отчего тогда сказали – дважды! – «нонсенс»? Простите за ругательство. – Полли прищурилась. – Дайте угадаю. Вы опасаетесь, что в городе на вас будут косо смотреть, если вы наймете даму?

– Не угадали. Косые взгляды я ем вместо ланча.

– Тогда, вероятно, вы беспокоитесь, как подобное воспримут ваши подчиненные?

– Мне плевать, как все эти бестолочи подобное воспримут. Их мнение столь же незначительно, как дырявый зонтик во время урагана. Более того – идея нанять даму кажется мне весьма забавной. Так и вижу, как это встряхнуло бы наше затянутое ряской болото.

– Тогда в чем же дело?

– Понимаете ли, мисс Трикк, я ищу определенного человека на определенную должность. Мне нужен тот, кто сможет присматривать за моим самым своевольным, сумасбродным и ненадежным «сплетником». Мне нужна настоящая пиявка, которая присосется к этому «сплетнику» так, что он не сможет ее оторвать. Это должна быть пиявка с очень острыми зубами.

– У пиявок есть зубы?

– У этой должны быть. И желательно – три ряда зубов.

– Я именно та, кого вы ищете, сэр, – сказала Полли. – Я умею быть очень прилипчивой.

Господин Вирдпен вздохнул.

– Вы мне нравитесь, мисс Трикк. Вы решительны и настойчивы. И наглости вам не занимать. Вы – первая дама на моей памяти, изъявившая желание работать в газете, что весьма и весьма любопытно. И все же. «Сплетник», о котором идет речь, – способен стряхивать хвост, как ящерица. Он скользкий, неуловимый – если он захочет, проследить за ним не удастся. Думаете, я не пробовал? Никого не посылал за ним присмотреть? Даже опытные сыщики не справляются и возвращают гонорары. Он всегда ускользает. Признаться, я уже склоняюсь к мысли, что мне придется смириться со всеми этими треклятыми свиньями, которых мне регулярно подкладывает Бенни Трилби.

– Вчерашний день, – сказала Полли, наконец дождавшись от господина редактора нужных слов. – Все началось в девять часов сорок четыре минуты утра.

– Вы о чем?

Полли достала из кармана пальто блокнот и конверт. Последний протянула господину Вирдпену.

– Я знала, что мне потребуются доказательства.

Шеф развернул конверт, в котором оказалось несколько фотокарточек.

– Хм… Я все еще не вполне понимаю вас, мисс Трикк…

Полли открыла блокнот и, набрав в легкие побольше воздуха, принялась зачитывать:

- 09.44. Бенни Трилби покинул свою квартиру на Семафорной площади. У двери он споткнулся о кота, попытался ему отомстить, но был расцарапан и «подмочен». Придумывая коту обидные прозвища и громко ругаясь, он пошагал в сторону Полицейской площади.

- 10.06. Все еще ругаясь, мистер Трилби пришел на перекресток улиц Бромвью и Харт. У «Аптеки Медоуза» он отыскал мальчишку-газетчика по имени Блохастый Сэмми, поговорил с ним о чем-то и заплатил ему. Мальчишка убежал, а мистер Трилби, прицепившись к одному из кэбов, отправился на Чемоданное кладбище.

- 10.38. Прибыв на кладбище, мистер Трилби спрятался у черного входа в кладбищенский архив и принялся ждать.

- 11. 00 На кладбище пришли восемь уличных мальчишек во главе с Блохастым Сэмми. Зайдя в архив, они устроили настоящий спектакль: начали вопить, рыдать и жаловаться на жестокую судьбу, забравшую их любимую матушку. При этом они тут же принялись выяснять, кого из них матушка любила больше, и устроили драку. Воспользовавшись сумятицей и тем, что архивные служащие попытались разнять и успокоить мальчишек, мистер Трилби незамеченным пробрался в архив и отыскал в одной из книг местоположение некоей могилы.

Выбравшись из архива, он зазвонил в звонок, снятый, очевидно, с какого-то велоцикла. Мальчишки тут же прекратили кавардак и неожиданно «вспомнили», что их любимая матушка и не думала умирать, а еще то, что они даже не братья и матушки у них вообще-то разные. А затем, весело смеясь, покинули архив, оставив служащих в недоумении и ярости.

Дела мистера Трилби на кладбище пока что были закончены, и он отправился на канал Брилли-Моу.

- 11.30. Мистер Трилби прибыл на канал, где нашел человека, которого называют Отсталый Друбберт (известен Друбберт тем, что вылавливает на канале утопленников и привозит их в морг за небольшую плату). Вручив ему пакет с леденцами, мистер Трилби нанес на лицо и руки синий грим, извозился в иле на берегу и, притворившись трупом утопленника, залез в мешок (мешок он принес с собой). Отсталый Друбберт погрузил мешок с мистером Трилби на тележку и отправился в городской морг при Больнице Странных Болезней.

- 11.54. Друбберт прикатил тележку в морг, где передал мешок аутопсисту доктору Горрину. Доктор Горрин велел Друбберту положить «свежего керосинщика» к остальным телам, которые ждали его внимания, заплатил ему три фунта и отправился на обед. Оставшись в морге один, мистер Трилби выбрался из мешка и обшарил стол аутопсиста. В верхнем ящике он нашел рабочий журнал и переписал себе в блокнот из него некий адрес. После чего покинул морг.

- 12.20. Мистер Трилби пришел на Чемоданную площадь. Из тайника за трубой у Бюро потерянных вещей, он достал спрятанный там сверток и забрался в чистильный шкаф для костюмов. Оттуда мистер Трилби вышел уже с пышной черной бородой и переодетым в форму служащего Паровозного ведомства. Следом, через служебный вход он проник в здание вокзала и, выстояв очередь в вокзальном кафе, взял приготовленную для кого-то из машинистов или проводников коробку с «Паровозным обедом». После чего вернулся к чистильному шкафу. Отцепив бороду и надев свой обычный костюм, мистер Трилби устроился на скамейке станции кебов и, наблюдая за площадью, пообедал.

- 12.54. Закончив обед, мистер Трилби отправился на станцию омнибусов. Дождавшись омнибус, он забрался под его днище и, зацепившись за что-то, таким образом доехал до площади Неми-Дрё, где и «сошел».

- 13.18. Мистер Трилби вошел в здание редакции «Сплетни». На первом этаже он столкнулся с мистером Хатчинсом – обменявшись с ним «любезностями», мистер Трилби поднялся в печатный зал. Там он столкнулся с мистером Уиггинсом. Между ними возник спор на тему «чья именно мать (мистера Трилби или мистера Уиггинса) якшалась с грязной плешивой обезьяной, в следствие чего на свет и появился кто-то из них». Началась драка, закончившаяся ничьей: мистер Трилби обрел синяк под правым глазом, а мистер Уиггинс лишился клочка волос и расквасил себе нос, запнувшись в ногах и ударившись лицом о собственную печатную машинку.

После драки мистер Трилби расположился за своим столом и предался послеобеденному сну.

- 13.50. Господин главный редактор (вы, сэр) вызвал мистера Трилби в свой кабинет, где и устроил ему разнос за то, что тот до сих пор не раскопал ничего заслуживающего внимания о злодее Мухе, а затем выдал ему несколько заданий для вечернего номера: собрать материал для четырех заметок в рубрику «Саквояжных вестей», отправиться в суд, где проходит очередное разбирательство из нашумевшей тяжбы семейства Брекли, делящих оставшуюся после почившего дедушки экономку, и взять комментарий у кого-то из Брекли или их адвокатов.

- 14.20. Мистер Трилби явился в суд, но вместо того, чтобы брать комментарии у сутяжников или их поверенных, достал из тайника накладную лысину, вставную челюсть, очки и адвокатский костюм, после чего, переодевшись, лично принял участие в судебном заседании, на котором предложил «решение, которое должно удовлетворить все стороны», а именно – пригласить циркового фокусника, который попросту распилит экономку и вручит каждому из Брекли какую-то ее часть. Подобное предложение, как ни странно, не удовлетворило никого из родственников, но весьма понравилось судье Сомму.

- 15.44. Завершив дела в суде и вернув себе привычный вид, мистер Трилби отправился искать материал для колонки. «Поиск» привел его в парк Элмз. Там, на одной из оживленных аллей, он устроился на скамейке и начал наблюдать за гуляющими со своим блокнотом. У двух дам столкнулись коляски, и так появился сюжет о «Кошмарной экипажной катастрофе на перекрестке Блэр». У продавца воздушных шариков оторвалась нитка, и один шарик улетел в небо – так появилась заметка о том, что «Гремлины перегрызли якорную цепь, и ветер отогнал аэробакен, висевший над Поваренной площадью куда-то в Пыльное море, где он и затерялся». Двое мальчишек устроили свару из-за игрушечного паровоза, и так появилась новость: «Перестрелка между Свечниками и Догвиллями в Крысином лазу! Множество жертв!». Некий мистер, сидевший на скамейке напротив, подкуривал папиретку и неудачно поджег себе бороду, и так в голове Бенни Трилби родилась идея статейки: «Ужасный пожар в доме № 8 на Гардеробной улице! Возможно, в городе появился очередной поджигатель!».

- 16.20. Мистер Трилби вернулся в редакцию, где еще полтора часа печатал заметки, которые в последствии попали в номер.

- 17.50. Мистер Трилби отправил пневмопочтой письмо и покинул редакцию.

- 18.23. Мистер Трилби пришел на пустырь у Мосто́вой балки. Отыскав спрятанный кем-то среди железного лома на пустыре почтовый ящик, он забрался на фонарный столб, на котором и просидел, наблюдая за ящиком, ровно двадцать две минуты.

- 18.45. На пустырь пришел какой-то мальчишка. Он достал из ящика письмо и убежал. Убедившись, что его послание забрали, мистер Трилби спустился со столба и отправился домой, где и пребывал до половины двенадцатого.

- 23.30. Заперев квартиру, мистер Трилби отправился в паб «Вертляк». Там он выпил две пинты эля (за чужой счет), выиграл две партии в «Крота» (разумеется, применяя бессовестное шулерство»), проиграл одну, чтобы не вызывать подозрений, и спровоцировал пабную драку.

- Полночь. Мистер Трилби вышел из паба и подсел в уже ожидавший его старый экипаж марки «Бэдфорд», в котором были двое. Их имена: Пиггс и Смайли. Вскоре выяснилось, что эти джентльмены промышляют раскопкой могил и похищением тел – именно их адрес или, вернее, адрес их почтового ящика на пустыре мистер Трилби узнал в морге. После непродолжительного разговора, экипаж покатил на Чемоданное кладбище.

- Десять минут первого. «Бэдфорд» прибыл на кладбище. Какое-то время он колесил по аллеям между могил, пока нужное место не было найдено.

Отыскав могилу, ради которой мистер Трилби устроил утренний переполох в кладбищенском архиве, похитители тел взялись за дело. Меньше, чем через полчаса, могила была раскопана и на поверхность подняли гроб. Мистер Пиггс и мистер Смайли вскрыли его. В гробу был черный обугленный скелет (из разговора мистера Трилби и похитителей тел стало ясно, что покойник стал жертвой «непроизвольного самовозгорания»). Мистер Трилби лично обыскал гроб и достал что-то оттуда – какой-то продолговатый предмет (то ли кость, то ли какой-то рычаг). После чего велел Пиггсу и Смайли закрыть гроб и вернуть его на место. Что они и сделали. Когда могила вновь была закопана, мистер Трилби заплатил похитителям тел и покинул кладбище.

- Два часа ночи. Мистер Трилби вернулся домой. Судя по раздавшемуся вскоре храпу, он лег спать.

Полли замолчала. В кабинете господина Вирдпена поселилась тишина, лишь негромко вразнобой тикали часы на столе.

Шеф изумленно перебирал фотокарточки, на которых был запечатлен Бенни Трилби: на перекрестке, разговаривая с мальчишкой, у здания кладбищенского архива, забирающимся в мешок на берегу канала, у здания суда, на скамейке в парке, на фонарном столбе и на кладбище. Проклятье, да одна из фотокарточек была сделана прямо здесь, в редакции!

Все это было настолько поразительно, что у него, казалось, впервые в жизни закончились слова.

– Мисс Трикк… я… это…

– Надеюсь, после того, что я вам только что озвучила, у вас не осталось сомнений, что я именно тот человек, которого вы искали.

Господин Вирдпен сунул окурок сигары в пепельницу и, достав из коробки новую, откусил ей головку машинкой-резаком, а затем раскурил.

– Знаете, я думал сделать Бенни нашим новым ведущим репортером, но, кажется, я должен сделать им вас.

– Ну что вы, – скромно улыбнулась Полли. – Мне хватит и должности помощника мистера Трилби.

Эллиот Вирдпен покачал головой.

– Но как? Как вам все это удалось? Лучшие сыщики не справлялись…

– Мистер Трилби готов к слежке, ожидая ее от какого-нибудь мистера, но вряд ли он мог подумать, что за ним будет следить дама.

– И он ни разу вас не заметил?

– Несколько раз он меня едва не обнаружил, – призналась Полли. – А у здания суда мне даже пришлось спасаться бегством.

– И тем не менее… – задумчиво пробормотал господин Вирдпен. – Тем не менее… Я не могу не отметить, как подробно и методично вы все записали. А какие прекрасные фотокарточки вы мне предоставили! Есть те, что сделаны в ночное время: вы рисковали, фотографируя мистера Трилби, ведь он мог заметить вспышку. Но некоторые из них… кажется, они сделаны… с воздуха?

– Ради дела пришлось лазить по чердакам, карнизам и даже нанять воздушный шар.

– Изумительно… Знаете, мисс Трикк, я давненько не произносил этого слова – издержки того, что я руковожу газетой, но… изумительно!

– Звучит лучше, чем «нонсенс». Прошу прощения за ругательство.

Шеф кивнул и налил в рюмку джин. Подумав, взял вторую рюмку и налил для Полли.

– Меня мучает лишь один вопрос, мисс Трикк. Зачем вам все это? Вы так и не сказали, почему хотите работать в газете.

Полли опустила взгляд.

– Я скажу честно, сэр. Мне очень скучно. В последнее время жизнь превратилась в резиновую тягомотину – я пыталась занять себя различными делами, но все они не вызвали у меня никакого интереса. Просто сидеть дома стало совсем невыносимо. А потом до меня дошла та самая сплетня, и я подумала: «Эй! Газета – это ведь источник всего самого невероятного и захватывающего! Если на страницах столько всего происходит, то что же должно твориться в редакции, где эти страницы делают?!». Так мне и пришла в голову идея прийти к вам. Ну, и вот я здесь. Так что вы скажете, господин Вирдпен?

Господин редактор «Сплетни» выпустил струю черничного дыма и широко улыбнулся.

– Я скажу, что вы – настоящее сокровище, мисс Трикк. А еще – что вы можете называть меня «шеф».

***

Полли Уиннифред Трикк вдруг поймала себя на том, что ничего не понимает. Буквально. Люди, или правильнее будет сказать, хлыщи и проныры разной степени прожженности, которые ее окружали, говорили… нет, не на иностранном языке – язык был знакомым, но вот смысл слов…

Один из газетчиков, обладатель механического монокля, на миг оторвался от печатной машинки и окликнул сидящего за соседним столом коллегу, который, не выпуская из губ папиретку, отстукивал заметку на собственной печатной машинке:

– Эй, Шмутц, не знаю, как зауглить сюжетец шмыгаря Баргера! Вроде, хочется, запанталонить его как следует, а вроде, и жалко этого чистоплюя. Что думаешь, ты же опытный клоакер?

– Ну, ты знаешь мое мнение, Ченси: если можно заклоачить – клоачь!

Еще один газетчик, грустный владелец лишь одного уса (другой был кем-то безжалостно выдерган) сидел на краешке стола сгорбленного типа с синеватой плешью, который перебирал какие-то картонки, и жаловался:

– Вот ведь незадача! Надо чем-то забить воздух, а стекла нет.

– Затуши врезку, что может быть проще!

– И как я сам не подумал! Пару строк гавканья впишутся лучше, чем «Трудс» в фонарный столб!

В печатный зал влетел газетчик с вздыбленными красно-рыжими волосами и, негодующе разрывая на мелкие кусочки свежеотпечатанные листы, прямо с порога завопил:

– Завернули! Абзац!

– Что сказал шеф? – поинтересовался кто-то.

– «Выхлоп завоняет галстуков, а нам сейчас это не нужно».

Еще один «сплетник», воплощавший своим видом саму горечь жизни (он сидел на полу и опирался спиной о свой стол), сделал глоток из фляжки и с унылым видом поддержал:

– Мой тоже завернули!

– А у тебя что? – спросил красно-рыжий.

– Шеф сказал, что это – твид.

– Да, абзац! Я же тебе еще утром говорил, что сюжет про Милститча – это слишком кремный твид.

– Но попытаться стоило… Обидно…

– Мне бы ваши кляксы, – вставилгазетчик в настолько жеваном, помятом и пыльном костюме, как будто его засосало в пневмоуборщик. – Вот у меня абзац так абзац! Голова от селедки. И как Трилби каждый день умудряется класть кирпич, в толк не возьму…

Самого Бенни Трилби в печатном зале не было – он уже полчаса торчал в кабинете шефа и пытался призвать его к голосу разума, сжалиться, смилостивиться, признать, что все это несмешная шутка, и выгнать наконец из редакции эту Полли Трикк, которой здесь не место.

Полли меж тем, глядя во все глаза на суетящихся газетчиков и слушая их непонятные разговоры, бродила по печатному залу следом за Шилли, юрким мальчишкой лет пятнадцати, которому шеф велел показать новой сотруднице «как здесь мыши мышатся».

Вот Шилли (как будто у него других дел нет!) и вел Полли по залу и рассказывал, где кто сидит и чем занимается.

Начал он с четырех пересыльщиков, которые сидели на крутящихся стульях без спинок у батарей пневмопочтовых труб. Расположились они у больших пыльных окон, за которыми шумела площадь Неми-Дрё, а ветер носил листья.

– Сюда очки присылают слухи и сплетни, – сообщил мальчишка.

– «Очки»? – удивилась Полли.

– Ну, очевидцы разных событий, которые происходят в Саквояжне. Мы называем их «очки», потому что они глазастые и хорошо видят.

– Они все носят очки?

– А мне почем знать? Просто так мы их зовем.

Пересыльщики были заняты своим делом, и даже не повернули голов к Полли и мальчишке. Шилли продолжал экскурсию.

– Это стол мистера Фиббса. Он уточник.

– Уточник?

– Разводит уток. Мы все же – почтенное издание, и в каждом номере у нас печатаются две-три утки. Если мистер Фиббс не перепьет угольной настойки, бывает, что и четыре. Но иногда бывает, что и одна. В таких случаях шеф очень злится и говорит, что если мистер Фиббс не раскрякается, он отходит его любимой тростью по голове и лично напомнит ему, как крякать.

Полли хмыкнула. Она знала, что «Сплетня» часто выдает вымышленные новости, но не думала, что здесь есть специальный человек, отвечающий за это.

Шилли вел ее дальше по проходу между столами.

– Здесь сидит мистер Брайтон, – сказал он, ткнув пальцем в очередной стол, на котором вместо обычной печатной машинки стояло какое-то странное механическое приспособление с шильдиком «Шнырь-машина». – Он – наш редакционный перлюстратор. Мы иногда перехватываем важные сообщения через пневмопочту. Мистер Брайтон – очень ловко вскрывает конверты и так же ловко их запечатывает, чтобы адресаты ничего не поняли.

– Миленько, – прокомментировала Полли.

Шилли указал на стол напротив, за которым сидел хмурый усач с длинными бакенбардами:

– Это мистер Эрнс, – негромко представил его мальчишка. – Он отвечает за раздел объявлений и рекламных заметок, и к нему лучше не соваться. – Шилли подошел к следующему столу, за которым храпел, опустив голову на грудь, толстый газетчик в зеленом костюме. – Ну а это у нас мистер…

– Мухоловка! – воскликнула Полли, отчего газетчик всхрапнул, но не проснулся. На краю стола у печатной машинки стоял горшок, в котором и правда росла мухоловка. Растение было небольшим – всего в несколько дюймов высотой, но Полли с недавних пор к этим плотоядным сорнякам относилась с подозрением, если не сказать, со страхом.

– Вы держите здесь эту тварь? – спросила она.

– Эй, полегче, мисс! – возмутился Шилли. – Это никакая не тварь, а Мухоед Дрю, питомец мистера Смитти. Он забавный. – Увидев, как Полли побелела, Шилли рассмеялся. – Да вы его не бойтесь, мисс! Дрю не цапнет.

– Я думала, что после кошмара на улице Флоретт…

– Да это же когда было! Сто лет назад!

Полли промолчала: для нее то, что произошло на Флоретт, было будто бы вчера.

Между тем они подошли к еще одному столу. И это, вероятно, был самый мрачный стол из всех, какие Полли только приходилось видеть: черного дерева, обтянутый багровым крепом. Стоявшая на нем громоздкая печатная машинка вороненого металла напоминала старинный орган, который того и гляди загудит. Даже лист бумаги, заправленный под валик каретки, был черным. Лежащую тут же стопку таких же черных листов придавливало пресс-папье в виде человеческого черепа. От стола разило чем-то… трупным…

– Это место мистера Кролофа, – зажав нос, сказал Шилли. – Он наш некрологист. Но мы его называем трупником. Давно его не видел – может, и сам того… занекроложился…

Поспешив отойти от стола некрологиста, мальчишка подвел Полли к следующему.

– Тут сидит мистер Хатчинс. Он отвечает за колониальную колонку: чайные новости – мы их так называем. Слоны, обезьяны, гуталинщики, джунгли и все такое. За соседним сидит мистер Уиггинс – он ведет колонку, связанную с денежками: банк, биржа, акции и тому подобное, но чаще пишет про тех, кого зовут безнадегами, и тех, кто разорился. Скука смертная…

Пройдя мимо стола Бенни Трилби, они подошли к столу, стоявшему прямо у лесенки, ведущей на металлические мостки, где располагался ряд встроенных в стену печатных механизмов, – Полли уже знала, что за ними обычно сидят «рядовые сплетники», набирающие основной состав каждого номера. Сейчас все они были на обеде.

– Это самое главное место в печатном зале, – с гордостью сообщил Шилли. – Стол ведущего репортера «Сплетни», мистера Петтерса. – Он пригорюнился. – Кхм… в смысле, бывшего ведущего репортера. Но, если хотите знать мое мнение, мисс, мистер Трилби сегодня-завтра сядет в лужу, как на прошлой неделе, и мистер Петтерс снова отберет у него передовицу. Кстати, а тут сижу я!

Мальчишка демонстративно уселся на стульчик, стоящий сбоку от стола, и угрюмо поглядел на Полли.

– Я бы дал вам свои туфли, мисс, но у меня только одна пара.

– Что? – удивилась Полли. – Ваши туфли, Шилли?

– Вы теперь в моих туфлях, мисс. Вы – помощница ведущего репортера «Сплетни». Скажу я вам, это очень хлопотная работенка.

– Я догадываюсь.

– Поверьте, даже не догадываетесь. Ну что, здесь я вам все показал, пойдем вниз.

Шилли вскочил на ноги и ринулся к выходу из печатного зала. Полли устремилась за ним.

Пробравшись по загроможденной лестнице, они спустились на первый этаж. Неподалеку от выхода, устроившись на небольшой лесенке, уплетал сэндвич, пожилой джентльмен с лицом, сплошь забрызганным чернилами.

– Это мистер Кэбнет, – шепотом сообщил Шилли. – Он руководит «газетным движением». Видите ленту? – Мальчишка кивнул на длинную транспортерную ленту, которая тянулась через весь первый этаж от окошка и до лестницы, ведущей в подвал. – Сюда поступает отпечатанная «Сплетенка», люди мистера Кэбнета комплектуют из нее номера: разрезают листы и собирают развороты. Нам вниз.

Шилли провел спутницу в подвал, и ей открылся тонущий в пару и дыму зал, в котором жались друг к другу ротационные печатные машины и линотипы. Вдоль стен стояли наклонные верстаки, заставленные металлическими лотками со свинцовыми кубиками букв.

– Здесь газету и печатают, – сказал Шилли и ткнул рукой в стойку справа от входа. – Там обычно стоит мистер Энджер, второе лицо после шефа в редакции и наш метранпаж, он руководит процессом. Статьи отправляют ему прямо из печатного зала. Я нечасто сюда спускаюсь – здесь можно надышаться всяким и угореть. Только поглядите на них…

Шилли указал на работников зала, бродивших между машинами и верстаками. Все они, из-за больших круглых очков, напоминали здоровенных пучеглазых рыб. От тошнотворного запаха краски спасались эти газетчики поднятыми на лица шарфами, а от обычно стоящего здесь грохота – большущими наушниками, из-за чего головы этих «рыб» казались еще и распухшими. Сейчас, правда, машины не работали.

– А что там? – спросила Полли, кивнув на низенькую дверь в дальнем конце зала.

Шилли вздрогнул.

– Там находится архив редакции, но я туда вообще никогда не спускаюсь – и вам не советую, если жизнь дорога.

– Что за страсти?

– В архиве живет… – Мальчишка приставил ладонь к губам и прошептал: – Унылое Привидение.

Полли округлила глаза.

– Привидение? Правда?

– Не хочу о нем говорить. В архив засылают провинившихся. Это… ну… как наказание. Пойдемте наверх, мисс.

Покинув подвал, они прошли мимо печатного зала и поднялись на третий этаж. Здесь был коридор, в который выходило две двери.

– Тут у нас находится фотографическая комната, – сказал Шилли, ткнув рукой на одну из дверей. – Мистер Типпс, наш фотограф, собирает и проявляет фотографии для номеров. Ну а здесь, – он указал на дверь с табличкой «Э.Т. Вирдпен, главный редактор», – кабинет шефа. Но это место вы и так хорошо знаете, мисс, потому что именно здесь вы подлизывались к шефу. Ума не приложу, как вам удалось его подкремить и уговорить вас нанять.

Полли не стала сообщать мальчишке, что «подкремить» шефа ей стоило немалых трудов, и для этого пришлось проявить настоящие чудеса изворотливости, попутно прибегая буквально ко всем возможным методам убеждения, если исключить, разве что, шантаж, пытки и соблазнение.

Она хмуро глянула на Шилли.

– Вас тоже раздражает, что шеф нанял даму?

Мальчишка покраснел и закусил губу.

– О, нет, мисс. Меня радует все, что злит мистера Трилби. А как он разозлился из-за вашего появления! Красота! Только послушайте!

Из кабинета раздавались крики нового ведущего репортера и насмешливый самодовольный голос господина главного редактора.

– Шеф, вы не оставляете мне выбора! – вопил Трилби.

– Бенни, убери петлю, – со смехом говорил шеф. – Мы с тобой знаем, что ты не повесишься.

– Это не для меня, а для вас, шеф! Потому что как вы можете жить дальше после такого предательства! Вы прищемили мне хвост дверью! Плюнули в мой завтрак! Окатили грязью из-под колес! Вонзили мне нож в спину! Нанять эту… как ее?..

– Мисс Трикк, – подсказал шеф.

– Да! Нанять эту мисс Трикк было подлостью с вашей стороны! Вы разбили мне сердце!

– Ой, оставь, Бенни. Какое еще сердце?

– Я этого не потерплю! Девчонка в редакции! Это полный абзац! Я… я… уйду в «Габенскую Крысу»!

Шеф расхохотался, а Бенни Трилби, судя по звукам из кабинета, расплакался.

Шилли широко довольно улыбался.

– Он ни за что не перейдет к нашим главным конкурентам, – сказал мальчишка. – Господин Слиззень, шеф «Крысы», на дух не выносит мистера Трилби. Его люди несколько раз даже запирали мистера Трилби в ящике и отправляли почтой подальше от Габена, но этот пройдоха вечно возвращается.

Бенни Трилби понял, что угроза на шефа не подействовала, и принялся канючить, уговаривая его как можно скорее избавиться от Полли. Прозвучали традиционные в таких случаях фразы, вроде «Либо я, либо она!» и «Вы режете меня без ножа!».

Когда шеф предложил Бенни исправить это упущение и взять нож, репортер перешел на менее опасные для здоровья клише.

Полли надоело слушать однообразные и предсказуемые аргументы своего нового начальника.

– Что у вас тут еще есть любопытного? – спросила она.

– Только чердак.

– О, обожаю чердаки. Показывайте, Шилли!

И они отправились на чердак. Рядом с чердачной дверью располагалась дверь, ведущая на крышу, но помощник мистера Петтерса сообщил, что она всегда заперта после случая с неким мистером Молбертом, который, перебрав джина, свалился с крыши и на один день стал главной новостью.

Сам чердак оказался довольно удручающим и разочаровывающим: там, в пыли и паутине, стояли старинные печатные механизмы, ящики с цветными чернилами, несколько сломанных автоматонов, а также большой и невероятно ржавый кофейный варитель, трубы которого вели куда-то вниз (какое-то время в «Сплетне» работал свой кофейщик, снабжающий всю редакцию горячим кофе, но он умер, а нового шеф так и не нанял). Единственным, что на чердаке вызвало у Полли хоть какой-то интерес, были две вешалки с еденными молью бежевыми мундирами и фуражками.

Как пояснил Шилли, когда-то городские газетчики носили форму, но от этого предпочли отказаться по очевидным причинам. Очевидные причины – это то, что Газетное ведомство Габена закрылось, и все издания попали в руки частных владельцев, а те скоро поняли, что репортерам без формы удается проникнуть под шкуру этого города глубже и вызнать больше.

Покинув чердак, Полли и ее провожатый отправились обратно на второй этаж.

– Ну, вот и все, что здесь есть, – сказал мальчишка. – Осталась только каморка с бумагой и чернилами на лестнице, но там нет ничего интересного.

Они остановились у стены почета. Полли с живым любопытством принялась разглядывать фотографии в рамках.

Шилли насупился.

– Скоро мистер Петтерс попадет на эту стену, – сказал он. – Тут почти не осталось места – думаю, его фотографию повесят где-то под потолком.

– Но это ведь честь? Просто так на стену почета не вешают.

Шилли издал нечто нечленораздельное, а затем перевел:

– Вы что-то слышали о бывших газетчиках, мисс? Как думаете, чем они занимаются, когда выходят на пенсию?

Полли покачала головой. По правде, она не представляла.

Мальчишка почесал затылок и пояснил:

– Выходя за эти двери в последний раз, они попадают на помойку.

– Думаю, вы преувеличиваете.

– А вот и нет. Старые газетчики никому не нужны. Их никто не уважает, многие тут же припоминают им все их статейки. Нашего брата ждет только Чемоданное кладбище. А мистер Петтерс… у него же совсем никого нет, кроме меня. Да и я не знаю, что буду делать, когда его отправят на пенсию. Была надежда, что меня приставят к мистеру Трилби, но теперь… – он смерил Полли раздраженным взглядом.

– Эти трое выглядят вполне довольными жизнью, – она указала на троицу газетчиков, один из которых ее сюда и привел.

Шилли махнул рукой.

– Это особый случай. Я мало что о них знаю, но их фотографию повесили на стену почета, когда они были на пике славы – никто не собирался их выпроваживать.

– Кто они?

– Эти трое вели «злодейский раздел» целую тысячу лет назад.

– Тысячу?

– Ну, может, и не тысячу. Давно это было. Но как всех злодеев переловили, думаю, их тоже сдали в утиль. Кому нужны статьи о злодеях, если не осталось никаких злодеев, верно? – Шилли заглянул в печатный зал. – О, мистер Петтерс вернулся с обеда. Кажется, он уже знает…

Мальчишка шмыганул к столу у мостков. Признаться, вид мистера Петтерса удивил Полли: она-то представляла его каким-то стариком, но за столом сидел мужчина лет пятидесяти в сером полосатом костюме. Он выглядел разве что слегка простуженным, и только. Ну, еще и чрезвычайно раздраженным.

Мистер Петтерс косился на шумную компанию газетчиков, сгрудившихся у пересыльных труб. Во главе с Бенни Трилби они о чем-то шушукались и приглушенно хихикали.

Как только Полли вошла в печатный зал, один ткнул локтем другого, и все повернули к ней головы.

«Сплетничают», – подумала она. Ей очень не понравились их взгляды – как будто эти хлыщи что-то задумали.

Полли с деланым безразличием глянула в их сторону, взяла стоявший у стены стул и потащила его к столу Бенни Трилби. Как только она приставила его сбоку от стола и села, мистер Трилби покинул компанию коллег и подошел. Усевшись на свой стул, он возмущенно сложил руки на груди.

– Вы поторопились греть себе местечко, мисс Трикк. Я поговорил с шефом, он внял моим доводам и… вынужден огорчить, но «Сплетня» не нуждается в ваших услугах.

Он многозначительно кивнул на выход, но Полли прекрасно знала, с кем имеет дело.

– О, дорогой мистер Трилби! – сказала она, наделив его снисходительным взглядом. – Шеф предупреждал меня, что вы попытаетесь от меня избавиться. Но неужели вы рассчитывали, что подобный детский обман сработает? Вам так просто от меня не отделаться.

– Это мы еще поглядим.

Полли проигнорировала и кивнула на печатную машинку.

– Так чем мы сейчас займемся? Подготовим новую статью о Мухе?

Бенни Трилби сморщил нос и попытался отодвинуть печатную машинку подальше от Полли, но она была слишком тяжелой, и у него ничего не вышло. Впрочем, решимости для различных глупостей ему было не занимать – газетчик поднялся на ноги, схватил машинку и, пыхтя от натуги, краснея и фыркая, с трудом оторвал ее от стола и переставил ближе к краю.

– Я не могла не заметить, что она сломана, – с улыбкой сказала Полли.

– Ничего она не сломана! Это вы сломаны!

– Одной клавиши не хватает.

– Так и должно быть, ничего вы не понимаете! Эта машинка досталась мне от отца, и даже не думайте тянуть к ней свои скрюченные пальцы!

Полли подняла руку и, разглядывая свои изящные прямые пальчики, спросила:

– Ваш отец тоже был газетчиком?

– Не ваше дело! Да и вообще я не знаю, зачем вы…

Он внезапно замолчал и уставился куда-то в сторону. В печатном зале повисла тишина.

Полли повернула голову. У входа стоял шеф. Господин Вирдпен, как и всегда, курил сигару, а еще молча наблюдал за подчиненными.

Решив, что обстановка накалилась достаточно, он медленно прошел к мосткам, поднялся на второй ярус и, облокотившись на перила ограждения, обвел печатный зал сигарой. Полторы дюжины голов следили за каждым его движением. Газетчики боялись дышать. Один из них приглушенно кашлянул в кулак, еще один издал менее вежливый звук – и отнюдь не ртом.

– Подумать только, – выдохнув облачко дыма, сказал шеф, – я и не припомню, чтобы в нору набивалось столько мышей. Видимо, слухи быстро расползлись. Даже Четвертак по такому случаю почтил нас своим визитом.

Он кивнул газетчику с повязкой на голове, ногой, зажатой в колодках шины, и в высоком твердом воротнике, какие надевают на котов, чтобы они не облизывались. Четвертак опирался на костыль, все его пальцы на руках были перебинтованы.

Шеф продолжал:

– Что ж, «сплетники», у меня для вас есть несколько важных объявлений. Сперва я с грустью вынужден сообщить, что наш старый друг и коллега мистер Петтерс с сегодняшнего дня передает ведение передовицы мистеру Трилби.

Господин редактор поднял руку, прерывая начавшийся было ропот, и печатный зал тут же смолк.

– Также спешу сообщить, что пока что почетная пенсия мистера Петтерса откладывается. «Сплетня» не может отпустить такого ценного и опытного репортера, не найдя ему замены. К тому же мой человек из «Крысы» нашептал мне, что шеф Слиззень уже пускает слюни на нашего мистера Петтерса, а мы не можем допустить, чтобы его знания и опыт достались этим «крысятникам». Многие из вас, вероятно, думали, что мистер Петтерс сегодня получит расчет и отправится в фотографическую комнату мистера Типпса, но вы ошибались. С этого дня мистер Петтерс получает повышение и принимает должность…

Он замолчал, сделав затяжку, но на деле попросту выдерживая драматическую паузу.

Полли глянула на бывшего ведущего репортера и на его помощника. Сам мистер Петтерс, едва сдерживая самодовольство, с ухмылкой смотрел на Бенни Трилби. А Шилли застыл на своем стульчике, закусив пальцы от волнения.

– …Принимает специально придуманную мной для него должность редактора печатного зала. С этого момента все ваши статейки будут отправляться прямиком к нему, а уж он, проведя должную редактуру, будет отправлять ее либо мне на стол, либо мистеру Энджеру на набор.

Редакция взорвалась. Почти буквально. Газетчики на разные голоса завопили. Кажется, столько «абзацев», сколько прозвучало сейчас в печатном зале, не было ни в одном выпуске «Сплетни». Шилли подпрыгивал от радости и визжал: «Да! Да! Да!». Прочие не разделяли его чувств – их лица были искажены от ярости и возмущения. Бенни Трилби и вовсе потрясенно опустился на свой стул. Общий ажиотаж поняла даже Полли: кому понравится проходить дополнительный порог редактуры, а если учесть злорадство, с каким мистер Петтерс оглядывал теперь уже подчиненных, кажется, всех здесь ждали настоящие «веселые деньки». Видимо, во рту бывшего ведущего репортера к каждому из присутствующих имелся свой собственный зуб.

– Помимо этого, – продолжил шеф, и все тут же стихли, – как вы уже, должно быть, заметили, у нас появился новый «сплетник». Вернее, «сплетница». Позвольте представить, господа: мисс Полли Трикк!

Полли поежилась, когда все повернулись к ней.

– Даже самые плоховидящие и тупые из вас могли обратить внимание на то, что она – дама! Первая и единственная газетчица в Габене! Подобным похвастаться не могут ни «Фонарь», ни «Ржавый Трубень», ни даже «Мизантрополис». А что уж говорить о «Крысе»! Не терпится встретиться за ужином с шефом Слиззнем и увидеть его выпученные от зависти глаза! Еще бы, ведь это я, а не он, придумал первым в городе нанять даму! «Сплетня» всегда славилась своей дерзостью, мы с самого основания щелкали по носу всех и каждого! Все эти прохвосты из других газет попытаются уже завтра нанять в свои редакции дам, но они безнадежно опоздали! Им никогда не стать в этом первыми!

Полли глядела на шефа с восторгом. Все-таки это был невероятный человек – и как он так все ловко обернул в свою пользу? Он придумал нанять даму, ну надо же…

– Итак, – говорил шеф, – мисс Полли поступает в распоряжение к мистеру Трилби. Каждому из вас следует оказывать ей почтение – не разочаровывайте меня, ведь я убедил ее в том, что здесь работают воспитанные джентльмены. Манеры, господа!

Шеф пыхнул сигарой и, достав из жилетного кармашка часы, добавил:

– На этом объявления закончены. Через полчаса начинаем подготовку к дневному выпуску. На передовицу пойдет последняя статья мистера Петтерса – интервью с судьей Соммом о его предпочтениях в вопросе приговоров театралам, которые ставят разочаровывающе пресные пьесы.

– Но, шеф, – воскликнул Бенни Трилби. – А как же моя статья о Мухе?!

– Ей требуется кое-какая доработка, Бенни.

– Фактология хромает, Трилби, – мстительно усмехнулся мистер Петтерс.

– Что?! Фактология? Это еще на каком языке?

– На нашем новом редакционном языке, Трилби. Подучи словарь журнализмов. Добавишь в статью… м-м-м… скажем, три неоспоримых факта, и я пропущу ее в вечерний выпуск.

– Возмутительно, абсурд, нелепица!

– Возмутительно, абсурд, нелепица, сэр, – уточнил новый редактор. – И к слову, возмутительно, абсурд и нелепица – это все про твою бабочку, Трилби.

Шилли захихикал, ему вторили и несколько других газетчиков. Бенни же в ярости сжал кулаки.

– Как ты смеешь так говорить о моей новой помощнице, Петтерс?! Мисс Трикк – вовсе не бабочка! И даже не ночная!

Полли не успела возмутиться, а новый редактор печатного зала уже ввернул колкость в ответ:

– Я про эту мерзость на твоей хлипкой шейке, Трилби. И для тебя я теперь «мистер Петтерс».

Бенни уже явно хотел выдать, в каких именно гробах он видал таких «мистеров», но шеф прервал его:

– Хватит скалиться, «сплетники»! Готовьтесь к новому выпуску! За работу! Бенни, исправь статью и, сделай уже одолжение, почини печатную машинку! Мистеру Энджеру надоело добавлять за тебя пропущенную букву! Ты теперь ведущий репортер – у тебя должны быть все буквы на месте!

Бенни Трилби, пытаясь показать свое негодование, развернул стул спинкой к шефу и уселся на него с демонстративно неприступным видом.

– За работу! – напоследок велел шеф и, спустившись с мостков, направился в свой кабинет.

***

– А вы слышали, что у Клементины Делакруа, самой модной дамы Габена, закончились платья, и она была замечена в наряде, который уже надевала шестнадцать лет назад?!

– Подумать только! Это же, ни много ни мало, говорит о скором и неминуемом банкротстве текстильной фабрики «Мариньяк» – она вот-вот разорится, прямо как фабрика «Терру»! Дефицит тканей в цветочек грозит обернуться очередным кризисом Модных домов и волной самоубийств зацикленных субреток!

– Срочно в номер! Срочно в номер!..

Печатный зал заполнили клубы дыма. Почти две дюжины газетчиков одновременно смолили папиретки, и со стороны могло показаться, что в здании редакции начался пожар. Ссоры и склоки на время стихли – процесс под названием «Подготовка к выходу нового выпуска газеты» был в самом разгаре.

Полли вертела головой, пытаясь не упустить ничего из того, что здесь сейчас творилось.

Шеф расхаживал по мосткам, лично руководя устроившимися там «сплетниками», которые прямо из воздуха (основываясь на слухах из сводки и приходящих по пневмопочте сообщениях от «очков») создавали так называемые «вагоны» – основное наполнение номера. Полли поражалась, слушая, как из на первый взгляд непримечательных событий за какие-то мгновения вырастают настоящие События, прямо на глазах обрастая довольно неочевидными деталями.

– Но ведь это все придуманные новости! – возмутилась она, как только начали появляться первые заметки. На что Бенни Трилби утомленно пояснил ей:

– Отнюдь. Чаще всего то, что превращается в Новость, – это отражение происходящего в действительности. Может, поданное слегка эксцентрично, может, слегка раздутое, может быть, угол необычен. Событие остается событием, но мы всегда смещаем акценты на то, что вызовет любопытство у читателя. Новость должна быть интересной – никому не нужны голые факты и скупое описание событий. Восклицательные знаки продают тираж. Скандалы продают тираж…

– Сэр! – воскликнул редакционный перлюстратор. – Я перехватил отчет Паровозного ведомства в Старый центр! Сообщают, что поезд на Курруотер сломался. И это уже третий поезд за неделю!

– Замечательно, мистер Брайтон! На четвертую страницу! Заголовок: «Очередной поезд сломан! Это проделки гремлинов? Или непрофессионализм Ведомства? За что платят пассажиры?!» Срочно в номер! Займись, Фрэнк!

– Уже печатаю, шеф! – отозвался один из «сплетников» на мостках…

На «именные» рубрики и разделы Эллиот Вирдпен не отвлекался, переложив их на плечи мистера Петтерса, который, к удивлению Полли, отложил шутки, шпильки и личные обиды в сторону.

Репортеры за столами, отвечавшие за собственные разделы или колонки, не поднимая головы, молотили по клавишам, внося в заметки и статьи исправления. Когда очередной текст был обновлен, тот или иной газетчик, подпрыгивал на стуле, хватал отпечатанные листки и бросался к столу мистера Петтерса. Новый редактор, придирчиво хмуря брови, изучал статью, проставлял на ней красный штамп «В НОМЕР (без исправлений)» и передавал листки Шилли. Мальчишка несся к небольшой квадратной дверце в стене и отсылал материал почтовым лифтом вниз. Дальнейшие этапы, начиная с верстки, происходили в подвале под руководством господина метранпажа.

Полли по-настоящему потрясло, что метранпаж мистер Энджер по прозвищу «Сухарь» не умел читать. Впрочем, это не мешало ему талантливо компоновать текст на страницах, размещать фотографии и врезки. Он управлялся с блоками, как заправский диспетчер, и итоговая газета всегда представляла собой аккуратное гладкое полотно.

В общей суматохе не принимал участия только Бенни Трилби. Закинув ногу на ногу, он угрюмо попивал что-то из фляжки и с оскорбленным видом глядел на свою «рыбу», которая лежала перед ним на столе. Перепечатывать статью и вносить в нее какие-либо изменения он не торопился и, как показалось Полли, даже не собирался.

– Мистер Трилби, – сказала она, – быть может, все же стоит заняться будущей передовицей?

Глум-глум – газетчик сделал папу глотков и бросил:

– Мечты!

– Что, простите?

– Мечты. Грязные, залатанные мечты. Я мечтал стать ведущим репортером, и чем все обернулось? У меня появился новый редактор и мне всучили девчонку в няньки!

– Вы неверно на все это смотрите. Благодаря новому редактору, ваши статьи станут только лучше!

Бенни смерил ее презрительным взглядом.

– И это говорит о том, что вы ничего не смыслите в газетном деле, мисс Трикк. Моим статьям не требуется улучшение. Потому что они и так идеальны. Каждое слово выверено, каждая буква стоит на своем месте…

– Кроме той, которая отсутствует, – напомнила Полли. – Кстати, что это за буква?

Бенни проигнорировал.

– Видать, мне было мало того, что я подтверждал каждый абзац у шефа! Абзац! «Не хватает фактологии»! Как будто ненадежные свидетельства неназванного источника – это не фактология! Им недостаточно, что мистер Бубукер может поставить свою жизнь на то, что Муха планирует ограбить «Ригсберг-банк»…

Полли насторожилась.

– Муха планирует ограбить банк?

– Лживиос Бубукер говорит, что да. Но он просил не упоминать его.

– Лживиос Бубукер? Звучит, как вымышленное имя…

– Полли Трикк тоже звучит, как вымышленное имя. И тем не менее, вы здесь – режете мне сердце краями бумаги.

Полли рассмеялась.

– Не драматизируйте, мистер Трилби. Я ведь здесь, чтобы помочь вам. Давайте я перепечатаю статью за вас? Думаю, это входит в мои обязанности.

– Никто не притронется к моей статье! И к моей печатной машинке!

Полли вздохнула – она знала, что просто не будет, но не рассчитывала на подобную враждебность, хотя и понимала, что она продиктована свалившимися на Бенни Трилби обстоятельствами. Он, как герой старого водевиля, обнаружил висящую у какого-то дома ручку на цепочке, дернул за нее, и на него рухнул рояль. Что ж, в какой-то мере Полли было жалко Бенни Трилби, впрочем, его бы точно утешило, что слишком долго терпеть новую помощницу ему не придется. Она рассчитывала, что пробудет здесь всего пару дней, пока не поймет, что за тайны скрывает редакция, за кем следил Роберт Эрман и как связан с Мухой человек с фотокарточки на стене почета.

Забегая вперед, стоит сказать, что мисс Полли Уиннифред Трикк даже не догадывалась, что ее планы пойдут прахом и ей придется задержаться в этом отнюдь не доброжелательном и гостеприимном месте несколько дольше, чем пара дней.

***

В чулане было темно, как и в любом уважающем себя чулане, но Полли подготовилась и взяла с собой лампу.

Крошечная каморка между вторым и третьим этажами редакции провоняла чернилами – и не удивительно, ведь она была увешана полками, заставленными коробками с чернильными лентами для печатных машинок и большими банками, в которых темнело то, что газетчики называли «кровью новостей».

Полли быстро отыскала коробку с отметкой «Эннинг» (так называлась модель печатной машинки Бенни Трилби) и достала из нее две бобины ленты, за которой ее газетчик и отправил.

«Кажется, он все же нашел способ, как вывести меня из себя!» – с досадой подумала Полли.

И то правда: смирившись с тем, что Полли никуда не денется, Бенни Трилби переодел недовольство на злорадство, как костюм, и сказал: «Что ж, мисс Трикк, раз уж вы теперь моя новая помощница, то придется вам заняться моими насущными делами, пока я готовлю передовицу вечернего выпуска». Чувствуя неладное, Полли кивнула, и с этого момента официально началась ее работа на ведущего репортера «Сплетни». Шилли был прав, когда говорил, что она даже не догадывается о том, что ее ждет.

Сперва Бенни Трилби послал Полли в кондитерскую за пирожными. После чего – за кофе. Затем – за граммофонной записью романса Монтгомери Мо «для вдохновения», при том что у него даже не было граммофона! Потом заставил идти на почту за маркой и конвертом, хотя и первых, и последних в редакции было полным-полно! Когда Полли вернулась с почты, он сообщил, что она должна принести бутылку лучшего «Понтабрюха»: мол, это традиция – все новички в газете проставляются «Понтабрюхом». В итоге у него закончились идеи, куда еще можно Полли отправить, и он принялся передавать через новую помощницу записочки прочим «сплетникам», используя ее в качестве своего личного почтальона. В записках тех было явно что-то гадкое и оскорбительное в ее адрес, ведь не зря же, раскрывая их, «адресаты» тут же начинали зубоскалить и коситься на нее со странным самодовольным видом.

И вот, когда ее терпение уже было на исходе, Бенни наконец решил взяться за статью, и тут («Вот незадача!») вдруг обнаружил, что лента на печатной машинке совсем истончилась и на ней не осталось чернил.

Полли отправилась выполнять очередное поручение этого отвратительного типа. Впрочем, найдя ленту, вместо того, чтобы покинуть чулан, она поставила лампу на пол и уселась на ящик.

Прежде, чем возвращаться в печатный зал, ей нужно было передохнуть и подумать, в то время как во всей этой газетной сутолоке совершенно не думалось.

Первая часть плана (проникнуть в редакцию) была с успехом выполнена, вот только что делать дальше, Полли не знала.

Пытаясь увязать ниточки, она опустила лицо в ладони и задумалась.

Роберт Эрман следил за кем-то… за репортерами с фотокарточки? Они же вели «злодейский раздел» – это вполне логично. Но зачем ему это?

При этом Бенни Трилби точно что-то раскопал. Он приходил к одному из них, Хвастуну, в «Эрринхаус», и пытался что-то узнать о Мухе. Да и его похождения после вызывали подозрения. Он добыл адрес похитителей тел, заплатил им и откопал покойника. Что он достал из гроба? Все это точно как-то связано с Мухой…

Еще на кладбище она попыталась узнать, кто похоронен в той могиле, но имя на надгробии ей ничего не сказало. Артемиус А. Бьюкс. Просто еще одно имя в этой истории…

Разочаровала ее и статья Бенни. Полли удалось ее прочесть, пока газетчик был занят спорами с мистером Петтерсом, но ничего полезного в ней не оказалось. Более того: по его уточнениям стало ясно, что он придумал всю затею Мухи с ограблением банка, чтобы вызвать ажиотаж.

Одновременно три ниточки привели ее в редакцию: помощник Механиста, Хвастун и Бенни Трилби, но расследование застопорилось. Полли тянула за ниточку, будто бы распуская старую вязаную кофту, и вдруг наткнулась на узелок. Сколько ни тяни, дальше нитка не поддастся – разве что порвется. Оставалось лишь ждать, пока мистер Клокворк расшифрует записи Эрмана. А еще следить за Бенни Трилби и надеяться, что он как-то выдаст сведения о Мухе.

Впрочем, кое-то у Полли все же было. Фотокарточка на стене почета. Нужно разыскать тех двоих, помимо Хвастуна, а для этого неплохо было бы для начала узнать их имена.

«У кого же их узнать? – думала Полли. – К шефу с расспросами идти рискованно, да и вообще мой интерес к этой троице может вызвать ненужные подозрения. Может, поговорить со сторожем редакции? Как там его? Слиппсон? Он довольно старый – вдруг работал здесь двадцать лет назад…»

За дверью раздалось шкрябанье, и Полли подняла взгляд. Дверь открылась.

– Мисс, вы тут?

В чулан нырнула голова: зализанные набок русые волосы, мешки под глазами, трехдневная щетина и отчего-то коричневый нос. Полли узнала обладателя головы.

– Вы мистер Хатчинс?

– Джим Хатчинс, колониальный раздел, – представился газетчик. – Вы тут плачете, мисс?

– Нет! – возмутилась Полли. – Я просто искала ленты.

– Я услышал всхлипы.

– Вам послышалось.

Мистер Хатчинс покивал и, зайдя в чулан, прикрыл за собой дверь. Полли глядела на него настороженно – что он от нее хочет?

– Вы уверены, что вам не нужен платок, мисс? – спросил мистер Хатчинс.

– Уверена. Я не плачу.

Мистер Хатчинс глянул на нее с сочувствием и, как показалось Полли, с пониманием.

– Значит, вы сильнее меня. Помню свой первый день в редакции. Я был так испуган, что не вылезал из этого чулана.

– Хороший чулан. Мне нравится, – улыбнулась Полли.

– Я видел, как Трилби с вами обращается, мисс. Это возмутительно!

– Правда? – робко спросила Полли.

– И это еще мягко сказано. Трилби не способен оценить, какой подарок в вашем лице получил. Уверяю вас, каждый «сплетник» мечтал бы о личной помощнице, а этому болвану ничем не угодишь. Сам я или мой друг мистер Уиггинс (денежный раздел) отдали бы левую руку за то, чтобы получить помощницу. Но Трилби… Не представляю, как вы сдерживаетесь, чтобы не отвесить ему пощечину за его непотребные высказывания.

Полли рассмеялась.

– О, это и правда было трудно. Пару раз я уже едва не отходила его по наглой роже.

– Если вы все же решитесь, уверяю, вы сделаете многим здесь приятное. Хотите конфету?

Полли молча вытянула руку, и мистер Хатчинс вложил в нее конфету в полосатой обертке. Вторую, развернув фантик, сунул себе в рот.

Последовав его примеру, Полли отметила, что конфета невероятно вкусная и вдруг почувствовала себя не так гадко. Кажется, именно этого ей и не хватало.

– Вы очень добры, мистер Хатчинс.

– Я просто помню, каково это быть новичком, мисс Трикк. Что ж, вернусь за свой стол. Из городского зоосада сбежал слоненок, а мне еще писать о нашествии слонов на Габен.

Мистер Хатчинс уже повернулся было к двери, но внезапно застыл.

– Ладно, пропади все пропадом! – Он снова поглядел на Полли.

– Мистер Хатчинс? – недоуменно проговорила Полли. Газетчик достал из кармана какую-то бумажку и протянул ей. – Что это?

– Адрес. Это здесь, недалеко. В указанном месте живет миссис Румори. У нее есть кое-какие сведения, которые будут вам полезны.

– Сведения? Я не понимаю…

Мистер Хатчинс поправил галстук-бабочку и сказал:

– От сердца отрываю. Мистер Петтерс велел Трилби разыскать факты для его статьи про Муху, но я знаю этого упертого болвана (Трилби, я имею в виду), и он не станет искать никакие факты. Между тем, если вы раздобудете их за него, он не сможет не оценить. Тогда он отметит вашу полезность и станет покладистее. В нашей среде это называется «подкремить». Вам нужно его немного подкремить, и он перестанет быть ершистым, как старая щетка, забытая под кроватью. Миссис Румори – еще одна очевидица, видевшая Муху. Мне чудом удалось упросить ее никому об этом не рассказывать – я надеялся, что смогу приберечь ее сведения для себя, но… я так и не выкроил минутку, чтобы пойти к ней и расспросить ее обо всем: этот треклятый слоненок нарушил все мои планы – нужно срочно сдавать статью.

Полли слушала его с открытым ртом.

– Но вы ведь, насколько я поняла, недолюбливаете мистера Трилби. Зачем вам ему помогать?

Мистер Хатчинс покачал головой.

– Помогать Трилби?! Вот еще! Я помогаю вам, мисс Трикк! Потому что, как уже сказал, помню, каково это быть новичком. Когда-то и мне помогли. Мистер Уиггинс вытащил меня из этого чулана. Видимо, пришел мой черед сделать то же для кого-то. К тому же времени не так уж и много – скоро сведения миссис Румори устареют и превратятся в пшик. Постарайтесь вернуться до половины шестого, поскольку в шесть уже выходит вечерний выпуск.

Полли вскочила на ноги и, схватив руку мистера Хатчинса, горячо затрясла ее.

– Я и не знаю, как вас благодарить!

Газетчик смутился и осторожно высвободил руку.

– Пока рано благодарить. Вдруг у миссис Румори окажется голова от рыбы, и она не сообщит ничего полезного. Но попытаться стоит. И поторопитесь, мисс Трикк, время уходит. А меня между тем уже заждался мой слоненок…

Кивнув ей, мистер Хатчинс вышел из чулана.

Не в силах поверить своей удаче, Полли крепко сжала в кулаке бумажку с адресом. Кажется, только что у нее появилась еще одна ниточка! Все же она не допустила ошибку, устроившись в газету.

Хотелось верить, что миссис Румори действительно что-то знает и ее сведения окажутся чем-то большим, чем какой-то «крем» для Бенни Трилби…

***

Автоматон в темно-зеленой форме Паровозного ведомства открыл двери, и Полли вошла в здание вокзала. Следом за ней порыв ветра занес внутрь несколько листьев.

Зал ожидания жил своей вялой ворчливой жизнью. У билетных касс выстроилась очередь, скамейки были полны отбывающих – судя по сообщениям из вещателей, поезд на Уиллабет (платформа «Корябб») и поезд на Хомстед (платформа «Стаммп») вскоре должны были отходить.

Полли бросила взгляд на полицейскую тумбу. Оба вокзальных констебля были на посту, если это можно так назвать: Хоппер спал на лавочке, а Бэнкс пытался разжечь печку, чтобы подогреть чайник. Выходило это у него не особо хорошо – печка пыхтела и плевалась искрами, из всех труб тумбы (в том числе и сигнальных) валил дым.

Констебли сейчас были слишком заняты и вряд ли могли ей помешать.

Отметив время на часах (десять минут шестого), Полли направилась к камерам хранения багажа. У кирпичной стены, сплошь «поросшей» неимоверно ржавыми прямоугольными, квадратными и круглыми крышками, толпились пассажиры, и, ожидая, когда все они заберут или спрячут свой багаж, Полли села на ближайшую скамейку. Нужный ящик она нашла быстро: прямоугольная крышка с бронзовой ручкой и номерком «9» располагалась в нижнем ряду.

Глядя, как какой-то престарелый мистер в расшитом цветами длинном пальто, похожем на халат, и в тюрбане пытается совладать с замком своего ящика, Полли начала в нетерпении потопывать туфельками.

Ее поиск был близок к завершению, хотелось верить, что таинственный адресат еще не успел забрать отправленный ему потертый черный чемодан с птицей-пересмешником на крышке…

«Голова рыбы… – думала Полли. – Да уж, все это пахнет совершенно иначе, а вовсе не рыбьими головами…»

Миссис Румори, милая старушка из Газетного переулка, оказалась очень полезной. А когда Полли сообщила ей, что ее послал мистер Хатчинс, без утайки рассказала все, что видела.

Этим утром, незадолго перед ланчем, миссис Румори услышала странные звуки из квартиры соседки и близкой подруги миссис Уиспер. Это было странно, ведь миссис Уиспер как раз отправилась в кондитерскую на площади за пирожными к чаю. Заглянув к ней, миссис Румори увидела, что дверь квартиры открыта. Она зашла. Подозрительные звуки доносились из спальни. Подкравшись к двери, миссис Румори заглянула в щелочку и увидела того, о ком писали в газетах. Муха! Он выбрался из-под кровати миссис Уиспер с чемоданом. Миссис Румори смогла как следует рассмотреть этот чемодан: он был черным, потертым, с тиснением в виде птицы-пересмешника на крышке.

Муха в спальне не задержался. Подойдя к окну, он выбрался наружу и был таков.

Миссис Румори распахнула дверь и бросилась к окну. Она увидела, как Муха спустился по стене и, пробираясь вдоль дома, двинулся к выходу из переулка. Впрочем, он из него так и не вышел. Оглядевшись по сторонам, Муха привязал к ручке чемодана какую-то бирку, а затем сунул его в почтовый ящик для бандеролей. После чего залез в окошко ближайшего подвала и скрылся. Больше миссис Румори его не видела.

На вопросы Полли о том, что стало с чемоданом, старушка лишь покачала головой и сказала, что, видимо, его из ящика достал почтальон мистер Третч.

Поблагодарив миссис Румори, Полли отправилась на поиски почтальона. Это было что-то новенькое: Муха стащил чемодан (видимо, там было что-то важное!) и кому-то его отправил. А это значило, что, вероятно, он работает не один…

Почтальон отыскался неподалеку – возился у входа в цирюльню «Бритва Шарли» со своим трициклом, попыхивая трубкой и поругиваясь на слетевшую цепь. Мистер Третч оказался менее принципиальным, чем почтальон мистер Уигли, хотя и страдал многозначительной забывчивостью. За «чаевые» в размере десяти фунтов память к нему вернулась, и он вспомнил чемодан, который описала Полли. На ручке чемодана висел ярлычок – на нем значилось: «Ул. Граббс, 18. Оставить у консьержа».

Полли взяла кеб и отправилась по указанному адресу. Консьержем в доме № 18 служил мистер Фёрфи, шепелявый старик в вязаной шапке и залатанном пальто. Время от времени сморкаясь в дырявый клетчатый шарф, он безуспешно боролся с листьями у входа в подъезд – сметал их метлой, не замечая, что листьев наметает все больше, когда он останавливается, чтобы прочистить нос.

Консьержи – народ весьма предсказуемый, и за бутылочку угольной настойки, которую Полли заблаговременно купила в лавке на углу, он поделился с ней тем, что, и правда, едва ли полчаса назад получил указанный чемодан. Мистер Фёрфи был очень удивлен, потому как никто из жильцов его дома не сообщал ему, что ожидает какой-то чемодан. Впрочем, долго чемодан в его каморке не пролежал – всего через десять минут за ним прибежал мальчишка. Сказав, что чемодан принадлежит его дядюшке, разводчику певчих птиц, и что отправили его сюда по ошибке, он вручил мистеру Фёрфи пять фунтов «за беспокойство», забрал чемодан и куда-то его потащил. По секрету консьерж признался, что не поверил мальчишке, потому что прекрасно его знает – да и кто из местных не знает Салли по прозвищу «Шепоток», мелкого шушерника, который бегает по поручениям тех и этих. Да и дядюшки никакого у Шепотка отродясь не водилось, а между тем пять фунтов на мостовой не валяются.

Мистер Фёрфи сообщил, что мальчишка вечно отирается у уличного продавца жаренных сосисок на углу Граббс и Бромвью, и Полли направилась туда, следуя за таинственным чемоданом.

Как и сказал консьерж, мальчишка «отирался» у сколоченного из досок прилавка продавца сосисок и, когда Полли нашла его, занимался тем, что втягивал ноздрями расходящийся от жаровни запах горелого чего-то там, что вряд ли можно было назвать мясом. Продавец пытался его отогнать, но мальчишка, чумазый обладатель большой, вечно спадающей на глаза твидовой кепки, коротких штанишек на единственной подтяжке и здоровенных, не по размеру, башмаков, угрозы вперемешку с руганью не воспринимал и назойливо лез к сосискам. При этом он нашептывал: «Сосисочки… м-м-м… дядя, ну дай сосисочку… ну хоть облизнуть…». Сразу стало ясно, за что он получил прозвище Шепоток.

Подойдя к прилавку, Полли поманила Шепотка в сторону и предложила купить ему сосиску, если он расскажет ей о чемодане. Мальчишка сперва был настроен недоверчиво, но как только в деле появилась «весомый аргумент», тут же переменился в лице и потребовал две сосиски. Полли знала, что слишком щедрой быть с уличными мальчишками опасно, и снизила оплату сведений до полутора сосисок. Шепоток плюнул на руку и, поморщившись, Полли закрепила сделку рукопожатием.

Фыркая и обжигаясь, мальчишка принялся поедать горячую сосиску и рассказал, что чемодан видел, более того – собственноручно его тащил («А он тяжеленный, между прочим!»). Из сбивчивого шепотливого рассказа следовало, что мальчишке заплатили десять фунтов за доставку чемодана «в надежные руки», что он и сделал. Шепоток пожаловался, что одну половину вознаграждения пришлось отдать консьержу, а другую в итоге забрал Хромой Билли, заводила местных уличных мальчишек.

Полли между тем волновало всего два вопроса: что за дядюшка и что за «надежные руки». Дядюшка (а Шепоток дядюшками называл всех взрослых мистеров) был каким-то важным снобом «не из местных» – в цилиндре, черном пальто и в перчатках из собачьей шерсти. Ну а «надежные руки» иначе звались «Мистер Хорен, так же известный как “Цепочка-от-часов”». Как и было велено, Шепоток забрал чемодан «с птичкой» у консьержа и передал его Цепочке-от-часов…

Цепочкой-от-часов оказалась личность крайне неприятная – профессиональный нищий, который промышлял клянченьем в районе Твидовой улицы. Его коронной уловкой было приставать к прохожим с жалобой на то, что он-де потерял часы («Мил-господин, только цы́почка-то и осталася!»). Далее он узнавал время и нудил, выпрашивая пару пенсов, которых ему якобы не хватало, чтобы заплатить миссис Громбилль из Бюро пропавших вещей («Мои-то часики точно там потикивают, чем хотите клянуся!»).

Нашла Цепочку-от-часов Полли довольно быстро. Вопли, которые он издавал были слышны за полквартала. Подойдя, она стала свидетельницей изумительного в своей мерзости и драматичности театрального представления.

Мизансцена: угол Твидовой и Малой Колесной, вход в табачную лавку «Раухен», дымный столб, выдыхающий разные сорта табака из многочисленных раструбов, тротуар.

Главные действующие лица: Цепочка-от-часов, настолько грязный, что издали мог бы показаться смуглым туземцем из джунглей Кейкута, обладатель кособокого шапокляка, перчаток-митенок и рваного пальто. Пыльный Клоп, нищий из банды Слепого Бэзила, во фраке и штанах, которые будто бы пошиты сугубо из пыли.

Действие: Пыльный Клоп решил проучить забредшего на чужую территорию Цепочку-от-часов, в то время как Цепочка-от-часов искренне считал этот угол своим.

Прямо на глазах у благодарной восхищенной публики началась впечатляющая и невероятно эпичная драка двух нищих. Кто побеждает, понять было невозможно. Цепочка-от-часов получит коленом в пах и наглотался грязной воды из сточной канавы, а Пыльный Клоп отужинал горстью палых листьев.

Разнимать драчунов меж тем никто не торопился, и это пришлось делать Полли. Она выкрикнула из толпы зрителей «Флики!», чем напомнила присутствующим, что у них были какие-то срочные дела. Прохожие зашевелились, угол двух улиц вмиг опустел. Пыльный Клоп шмыганул в сторону Чемоданной площади, выплевывая листья, а Цепочка-от-часов… что ж, ему скрыться так просто не удалось.

Схватив нищего за шиворот, Полли затащила его в подворотню. Казалось, он не особо против – не каждый день его хватают миленькие дамочки. Прежде, чем этот тип принялся пускать слюни и распускать руки, Полли огорошила Цепочку-от-часов известием, что искала именно его, и сообщила, что ей нужно.

Нищий тут же напустил на себя деловой вид и предложил ей оплатить его «умственные и языковые услуги» («Пары пенсов, мисси, и за глаза бы хватило!»), но Полли знала, что ни в коем случае нельзя подавать нищим в Саквояжне. Угроза позвать констебля подействовала намного лучше вклада в пьянство Цепочки-от-часов, и он рассказал, что не так давно пристал к некоей даме в шляпке с попугаичьими перьями со своими жалобами и просьбами, на что она, к его удивлению, выдала ему поручение. И хоть Цепочка-от-часов, как и любой уважающий себя нищий, работать не любил, все же не мог проигнорировать такое «плёвое дело, да еще и за целых двадцать фунтов!». Дама сказала ему, что мальчишка Шепоток скоро притащит ему чемодан, который следует отнести на вокзал и спрятать в камере хранения (ящик № 9). Вскоре Шепоток и правда появился, а уж он, Цепочка-от-часов, доставил чемодан, куда просили. Нанимательница пообещала, что оставит оплату «умственных и ножных услуг» в водостоке возле табачной лавки – за своими денежками он и пришел, когда откуда ни возьмись вылез негодяйский Пыльный Клоп.

Оставив нищего искать в трубе свои денежки, Полли поспешила на вокзал, и вот она здесь, сидит у стены камеры хранения багажа, прожигает взглядом дверцу с номером 9 и ждет, когда же нерасторопная мадам в пальто с лисьим воротником спрячет свою ковровую сумку и уйдет.

Наблюдая за тем, как мадам пытается провернуть тугой ключ, Полли все гадала, что ждет ее в ящике № 9. При этом она высматривала, не подойдет ли кто подозрительный к камере хранения…

Дело, в которое она встряла, приняло совершенно неожиданный поворот: в нем уже участвовали джентльмен с перчатками из собачьей шерсти и дама в шляпе с попугаичьими перьями. Кто они такие? Как связаны с Мухой? Они просто исполнители или осознанно участвуют в какой-то его авантюре?

Наконец дама с лисицей отошла в сторону, и Полли вскочила на ноги. Быстро приблизившись к ящикам камеры хранения, она достала из кармана заготовленные отмычки. Три поворота, дважды нажать – и дверца с кряхтением открывается.

Заглянув в ящик, Полли едва сдержалась от радостного вопля. Чемодан был на месте!

Черный, довольно потертый чемодан с пересмешником на крышке – все, как и описывала миссис Румори.

Дрожащими от волнения руками Полли достала чемодан, захлопнула крышку камеры хранения и вернулась на скамейку.

Отмычки нырнули в замочную скважину. Щелк! Щелк! Оба замочных язычка откинулись.

Затаив дыхание, Полли подняла крышку и замерла. Внутри было что-то… странное. Почти все место в чемодане занимал собой механизм непонятного назначения. Под крышкой, закрепленная ремешками, висела пустая бутылка, заткнутая пробкой… хотя как пустая… В бутылке была муха. Обычная комнатная муха…

Еще в чемодане был конверт.

Полли схватила его и перевернула – ни имени отправителя, ни имени получателя – совсем ничего!

Нетерпеливо разорвав конверт, она вытащила сложенную бумагу и развернула ее. Короткий машинописный текст гласил:

«Срочно в номер! Срочно в номер! Полли Трикк нашла Муху! И как ей это удалось? Подлинный талант или простое везение?»

Полли вытаращила глаза, и тут она все поняла.

Впрочем, поняла она все слишком поздно. Таинственный механизм включился. Зазвенели шестеренки, цепочка натянулась, вытащив стопорный рычажок, и в следующий миг из раструба механизма вырвалась струя чернил. Чернила окатили лицо Полли, ее волосы, шляпку, шарф и пальто.

Из разжавшихся пальцев выпала перепачканная записка, на которой теперь можно было прочитать лишь: «Срочно в номер!».

***

Когда разъяренная, перепачканная чернилами и заплаканная Полли вошла в печатный зал, ее встретил громовой хохот.

Здесь были едва ли не все репортеры «Сплетни». Кое-кто из них даже не посчитал нужным, или, что вероятнее, чтобы унизить ее еще сильнее, оставил кое-что из своего «театрального» костюма.

Уиггинс, в шали и седом парике миссис Румори, согнулся пополам от смеха.

Шмутц, в фуражке почтальона мистера Третча, схватился за живот, издавая гулкое уханье.

Ченси в вязаной шапке консьержа мистера Фёрфи, хохоча, утирал слезы шарфом.

Смитти, в шапокляке и пальто Цепочки-от-часов, хлопал себя ладонью по колену и вопил: «Ну, умора!».

Был здесь и «Шепоток», который, очевидно, служил при редакции разносчиком газет. Среди прочих, ухахатывался и Хатчинс. «Как ваше журналистское расследование, мисс Трикк? Нашли Муху?!» Не было в печатном зале лишь Бенни Трилби.

Полли глядела на всех этих смеющихся и тыкающих в нее пальцами злыдней с ненавистью и отчаянием. Еще никогда она не чувствовала себя такой униженной. Мерзкие, подлые, гнусные человечишки! Никчемные! Злобные! Гадкие!

Полли била крупная дрожь, по ее щекам текли слезы, и рука сама потянулась в карман пальто…

«Вам смешно?! – стучало в голове. – Смешно?! Попробуйте посмеяться без зубов!»

Она сжала рукоять «Москита» и уже потянула его из кармана, когда смех в печатном зале неожиданно стих. За ее спиной раздалось грозное:

– Что здесь творится, хотел бы я знать?!

Полли обернулась. В двух шагах от нее стоял шеф. Его лицо раскраснелось от ярости, сигара замерла меж пальцев, в суженных глазах застыл такой гнев, что Полли даже забыла, что собиралась сделать.

Эллиот Вирдпен шагнул к Полли. Оглядев ее покрытое слезами и чернилами лицо, повернулся к подчиненным.

– Кто это сделал?! – прорычал он, и «сплетникам» мгновенно стало не до смеха. Они быстро стянули с себя парики и шляпы и начали расползаться к своим столам.

– Всем стоять где стоите! – рявкнул шеф, и газетчики замерли. – Отвечать, когда я спрашиваю! Уиггинс? – Уиггинс ничего не сказал и опустил глаза. – Шмутц? – Шмутц что-то приглушенно заблеял. – Петтерс?

Новоиспеченный редактор печатного зала, очевидно, был храбрее прочих:

– Шеф, не горячитесь. Кто-то просто устроил небольшой розыгрыш для новенькой. Ну… как посвящение.

– Посвящение, дери тебя за ногу?! Насколько я помню, посвящением у нас является заметка о ламантине, а не все это! И «кто-то» меня не устраивает, Петтерс! – Шеф повернулся к Полли. – Мисс Трикк, кто это сделал? Мне нужно знать, чтобы прикончить этого мерзавца.

Полли всхлипнула.

– Это они! Они все!

Шеф покачал головой.

– К сожалению, мисс Трикк, я не могу наказать всех. Мне нужно имя…

Полли не могла назвать имя. Во всем виноват Хатчинс, который ее обманул? Или Уиггинс, который прикидывался старушкой? Или?.. Нет, они все были виновны в равной мере.

– Они… все…

Уяснив, что другого ответа не получит, Эллиот Вирдпен сказал:

– Мисс Трикк, мой вам совет на будущее. Никогда не вините всех. Даже если вы правы и в чернилах по локоть увязли все без исключения, всегда выбирайте одного виноватого, иначе, как говорил мой дед, «наказание спрячется в толпе». Но если вы кого-то выберете, с большой долей вероятности, одна-единственная мышь с подпаленным хвостом получит за всех, и так вы отыщите хоть какую-то справедливость.

Шеф отвернулся и медленно обвел сигарой печатный зал.

– Если еще хоть раз вы выкинете нечто подобное, лучше вам не дожидаться, пока я приду, и сами начинайте выпрыгивать в окно. Хорьки недорасплющенные… Чего встали?! Через десять минут выходит вечерний номер! Видеть вас не хочу! Петтерс…

– Да, шеф! Я займусь! Уже почти все готово!

– За работу! – гаркнул господин Вирдпен и глянул на Полли. – Мисс Трикк, сходите к мистеру Слиппсону, пусть выдаст вам скипидар – нужно стереть чернила. – Он понизил голос: – Мне жаль, мисс Трикк. Если вы покинете нас после такого, я пойму.

– Нет, – процедила Полли. – Я не дам им того, что они хотят. Им меня не выжить.

Шеф кивнул.

– Я в вас не ошибся.

Сказав это, он направился к выходу и вскоре покинул печатный зал. В котором тут же очутился Бенни Трилби.

– Что я пропустил?! – спросил он с усмешкой. – Ой, мисс Трикк, что это с вами? Небось, не совладали с чернильницей? Понимаю: у них такие тугие пробки…

Полли медленно достала из кармана руку и сделала то, чего никто от нее не ожидал: согнув мизинец, безымянный и большой пальцы, она вытянула руку и показала Бенни «чайку».

Газетчик в первый миг застыл, а во-второй… уважительно кивнул.

– А у вас есть характер, мисс Трикк. Мне это нравится. Ну да ладно, меня ждет важное дело – пойду посплю у себя за столом, пока выходит вечерний выпуск.

Не прибавив ни слова, он пошагал к своему столу. В печатном зале уже все, казалось, позабыли о «розыгрыше» и усердно занимались своими делами, лишь изредка бросая на Полли быстрые взгляды и тихо похихикивая.

«Вы думаете, что все закончилось? – мысленно спросила «сплетников» Полли. – Думаете, я позволю вам меня унижать? “Хоть какая-то справедливость”? Нет уж, мне не нужна справедливость. Мне нужна месть. Я ведь мстительница, в конце концов…»

Она глянула на Бенни, который беззаботно развалился за столом, с довольным видом закинув на него ноги.

Именно он все это организовал – Полли не сомневалась. Шеф сказал, что ей нужна «мышь с подпаленным хвостом»? Что ж, она нашла эту мышь. И она знала, что сделать, чтобы подпалить ей хвост. Один ответит за всех. Напрасно они с ней связались.

«Ох, как же вы пожалеете, мистер Трилби. Как же вы пожалеете…»

Глава 5. В случае убийства напечатайте «М».

В окно влетел кирпич. Со звоном посыпалось разбившееся стекло, и в печатном зале редакции газеты «Сплетня» одновременно поднялась новая волна скулежа и вытья.

Прячущиеся почти в полной темноте по углам да под столами газетчики со страхом глядели на кирпич.

– Ченси, прочитай, что там! – велел Эллиот Вирдпен.

Устроившись в кресле на мостках – на достаточном расстоянии от окон, шеф даже не вздрогнул, когда очередной брошенный с улицы кирпич попал в печатный зал. Попивая «Чеснутт» и покуривая сигару, он будто бы не замечал ни криков, раздающихся с площади, ни воплей подчиненных, ни висящей в редакции вони. Хотя привильнее будет сказать, что он прекрасно все это замечал – просто наслаждался ситуацией.

У входа в редакцию собралась внушительная толпа и с каждой минутой она все увеличивалась. Люди подходили к зданию со всех сторон, кое-кто по такому случаю приехал на трамвае. На площади образовался затор: пассажиры и кебмены, оставив экипажи, примкнули к толпе. Скоро здесь грозил оказаться весь Тремпл-Толл…

Причиной ажиотажа был последний номер газеты, точнее, его передовица. Поначалу славные жители города хотели получить объяснения, но постепенно настроения изменились, и теперь толпа жаждала крови. Утолить эту жажду, казалось, могли разве что парочка недобросовестных газетчиков, повешенных на фонарных столбах.

Как только стало известно, что произошло, шеф велел погасить весь свет, запереть все двери и забарикадировать их. Редакция подготовиласьк осаде. Потом полетели обломки кирпичей…

– Ченси, я должен дважды повторять?!

Перепуганный Ченси вылез из-под своего стола и, прикидываясь ящерицей, прополз по полу к кирпичу. Развернув бумагу, в которую тот был упакован, как подарок на день рождения (разве что ленточкой не был повязан), он громко прочитал:

– «Проклятые лжецы!»

– Недурно, – покивал шеф. – Весьма недурно. Хотя прошлое послание «Треклятые чернильные писаки!» мне понравилось больше. Либо у них там фантазия заканчивается, либо они утомились.

Откуда-то снизу раздался грохот, который свидетельствовал о том, что возмущенные читатели даже не думали утомляться.

У входа в печатный зал появился Хатчинс, багровый и насквозь мокрый, как будто последние минут десять его варили на медленном огне.

– Сэр! Они пытаются выбить дверь!

– Ну разумеется, они пытаются. Я слышал требования. Чего они хотят?

– Они требуют выдать им Трилби.

Шеф сделал глоток джина и улыбнулся.

– Вы сообщили им, что Бенни здесь нет?

– Конечно! Мистер Кебнет им сказал, но они не верят! Они говорят, что без головы Трилби не уйдут.

– Обожаю драмы! – хохотнул шеф.

Грохот раздался теперь откуда-то сверху. Все присутствующие задрали головы.

– Выход на крышу забаррикадировали? – спросил шеф, и Хатчинс пожал плечами.

– Никто не думал, что они попытаются проникнуть внутрь через крышу…

– Шмутц! Смитти! Отправляйтесь наверх и убедитесь в том, что дверь на крышу не подведет. Пошевеливайтесь!

Газетчики бросились исполнять приказ.

На лестничной площадке они столкнулись с Уиггинсом и Шилли. Перебросившись парой ругательств с коллегами, ринулись наверх.

Ну а Уиггинс и Шилли подошли к мосткам и хмуро уставились на шефа. Оба представляли собой нечто плачевное: с костюмов и котелков капает вода, лица и руки покрыты какой-то буро-зеленой слизью. Да и пахло от «сплетников» так, что впору было зажимать нос.

– Что это с вами стряслось? – спросил шеф.

– Путь через канализацию не прошел без приключений. – Уиггинс снял шляпу и перевернул ее – на пол полилась рыжая жижа. – Я поскользнулся и упал в желоб коллектора.

– А с тобой, что стряслось, Шилли?

– Я пытался выловить мистера Уиггинса, пока его не унесло в канал, и… ну, и тоже упал…

Шеф осуждающе вздохнул.

– Вы все сделали?

Газетчики закивали.

– Как вы и велели, шеф, мы подожгли заброшенный дом на улице Граббс. Пожарные отправились его тушить.

– Превосходно!

Шеф знал, что без помощи пожарных и их лестниц негодующие читатели не смогут подняться на второй этаж и проникнуть в печатный зал. У него уже был подобный опыт, и требовалось отвлечь красномундирников, пока они не присоединились к толпе.

С улицы прозвучали крики:

– Именем закона! Открыть двери!

– О, вот и наша славная полиция пожаловала, – усмехнулся шеф. – Почти не заставили себя ждать.

– Шеф, дело принимает весьма неприятный поворот, – заметил Уиггинс. – Констебли – это уже не шутки.

– Не трясись, Уиггинс. Они тоже не смогут пробраться в редакцию.

– Но, сэр… они впадут в ярость из-за того, что их не впустили.

– Пыхтящие от ярости флики – да я уже штанишки намочил. Мистер Кебнет – опытный в подобных делах «сплетник». Уверен, он им прямо сейчас говорит, что дверь попросту заклинило. Пусть злятся на старые, вечно клинящие замки. К тому же я первым делом отправил письмо господину главному судье Сомму. Я его хорошо знаю: он сейчас, видимо, вовсю наслаждается шоу. Когда ему все это наскучит, он отзовет констеблей. Флики ничего нам не сделают.

– А нам, что делать, шеф? – спросил Уиггинс.

– Ничего не делать. У всех бурь есть кое-что общее, дорогой мой, – они все рано или поздно заканчиваются. Закончится и эта.

В печатном зале раздался смех.

Полли единственная сидела на стуле и не пряталась, не считая шефа. Устроившись за столом Бенни Трилби, она с удовольствием наблюдала за происходящим.

– Кажется, у вас это не первая такая буря, шеф, – сказала она.

– Не первая, – кивнул Эллиот Вирдпен. – И даже не десятая. Было время, когда и недели не проходило без таких вот бунтов. Вспомнить только статью «Ржавый банк – банкрот!» или передовицу «Невежды! Кругом невежды!». Вот тогда были настоящие волнения. Толпа заполоняла всю площадь, нас пытались взять штурмом с аэрокебов, даже дирижабль поднимали в воздух. Сюда швыряли вовсе не безобидные кирпичи, а зажигательные коктейли. Эх, вот были времена – скучаю по ним. Именно с тех пор мы стали подписывать статьи, чтобы читатели газеты злились не на редакцию, а на конкретного газетчика. Да и это что… Дед мне рассказывал, – шеф ткнул сигарой в портрет на стене, – что как-то один из его подчиненных умудрился разозлить главарей одновременно всех городских банд. Сюда швыряли шаровые бомбы, окна расстреливали из пулеметов, ну а «сплетники» что? Отстреливались и швыряли бомбы в ответ. На чердаке до сих пор стоит оружейный ящик…

– Надеюсь, в этот раз обойдется без пальбы и взрывов, – угрюмо сказал Уиггинс.

– Обойдется, – заверил его шеф. – Судья Сомм любит «Сплетню» – именно от нас он узнает все новости. Более того – что-то мне подсказывает, что и с Бенни все обойдется: господин Сомм питает к нему отеческие чувства – Трилби-старший как-то оказал ему услугу из тех услуг, которые не забываются. И все же… нет, ну каков негодник! Я с Бенни семь шкур спущу – такое учудил, еще и в день повышения!

Полли улыбнулась. Ее месть удалась – даже с лихвой. Именно она была виновна в том, что сейчас происходило с редакцией. Хотя, признаться, и не ожидала, что все так обернется.

Женщина в своем гневе страшна. Особенно, если это хитроумная и изобретательная женщина. Решив отомстить Бенни за унижение, Полли взялась приводить в исполнение свой план. Провернуть все было несложно, учитывая, что в самом разгаре шла подготовка к вечернему выпуску и «сплетники» занимались своими статьями, почти не обращая внимания на то, что происходит кругом.

Первым делом она заманила Шилли в чулан, где и заперла его. Затем, вернувшись в печатный зал, поговорила с Ченси. Пригрозив ему, что расскажет всем о его неподобающих пристрастиях (а это он был тем самым Плевакой, который от себя добавлял в чернильницы коллег особый слюнявый ингредиент), она потребовала, чтобы он отвлек мистера Петтерса. Тому ничего не оставалось, кроме как все исполнить. Мистер Петтерс получил от Ченси на подтверждение свою статью, все листки которой были присыпаны перечным порошком. Чихая и кашляя, он вскочил со своего стула и принялся утирать раскрасневшиеся глаза платком.

И тогда Полли сделала то, что задумала. Стащила со стола спящего Бенни Трилби его статью о Мухе, незамеченной подкралась к столу мистера Петтерса и проставила на ней красный штамп «В номер! Без исправлений!». А затем отправила ее через почтовый лифт в подвал на набор. Метранпаж мистер Энджер не умел читать – его заботило лишь наличие знакомого красного штемпеля, и он разместил статью Бенни Трилби на передовице.

Шутка Полли заключалась в том, что статья не была доделана – она представляла собой «рыбу» с личными заметками в скобках нового ведущего репортера «Сплетни». И эти заметки или, скорее, оскорбительные замечания в адрес едва ли не всех вокруг, включая полицию, в таком вот виде и попали в газету. А затем вызвали закономерную реакцию.

Когда Бенни проснулся и узнал о том, что каким-то невероятно кошмарным образом его «рыба» стала достоянием общественности, он поначалу впал в ступор, раскрывая и закрывая рот, как та самая рыба, а после схватил пальто и в ужасе покинул печатный зал. Где он был сейчас, не знал никто…

– К слову, мисс Трикк, – сказал шеф. – Если мне не изменяет память, вы должны были присматривать за Бенни. Как вы проглядели то, что его «рыба» отправилась в печать?

Полли нацепила на себя невинный вид.

– Шеф, я и подумать не могла, что такое произойдет. До сего момента я не знала отличия между статьей и «рыбой». Не представляю, как она оказалась в газете.

Шеф прищурился.

– Не представляете? Ну да, ну да… Вы ведь здесь первый день – это логично. Что ж, думаю, в этом нет вашей вины. Бенни сам виноват: возился до последнего, не перепечатал статью, облил вас чернилами…

Полли вздрогнула: «Он знает! Знает, что это я!».

Эллиот Вирдпен подмигнул ей.

«Он не злится?! Он же не может быть настолько потрясающим, чтобы все понимать и не злиться!»

Но, кажется, шеф был именно таким.

Он кивнул на окно, за которым темнела ночь.

– Время позднее, мисс Трикк. Думаю, вам стоит пойти домой и отдохнуть. Это был долгий день. Утром со свежими силами возьметесь за работу. Я жду, что вы разыщите моего сумасброда Бенни и разузнаете, чем он занимается. Если вы притащите эту мышь с подпаленным хвостом сюда (хоть бы и в мешке), я буду вам отдельно благодарен.

Уиггинс гневно посмотрел на Полли, перевел взгляд на господина редактора.

– Шеф, а можно мы тоже пойдем домой?

Эллиот Вирдпен округлил глаза.

– Разумеется, нет. Если все расползутся по норам, кто будет оборонять редакцию?

– Ну, ше-е-еф… – проканючил Уиггинс. – Почему вы ее отпускаете, а нас нет?

– Потому что я суровый и безжалостный хмырь, которому доставляют удовольствие ваши страдания.

– Это потому что она подкремила вас сигарами и джином?

– Конечно. А еще потому что вы все меня раздражаете, а мисс Трикк – нет.

Уиггинс стиснул зубы и процедил:

– Все равно она не сможет выбраться отсюда – крышка канализационного люка в подвале захлопнулась и ее не сдвинуть.

– О, не переживайте, мистер Уиггинс, – сказала Полли, поднявшись на ноги. – Я найду выход. – Она глянула на господина редактора. – Шеф.

– Доброй ночи, мисс Трикк. Жду вас утром в своем кабинете с… гм… новым отчетом о похождениях Бенни. И не забудьте сделать фотокарточки.

Полли направилась к выходу из печатного зала. Когда она поравнялась с Шилли и Уиггинсом, мальчишка зашипел, а его старший коллега с презрением вскинул голову и отвернулся.

Последним, что услышала Полли, покидая сердце редакции, был голос шефа:

– Я бы советовал вам быть осторожнее, господа. В этом пруду завелась новая пиранья и вам не стоит мутить воду – можете и пальчиков лишиться. У нашей новой пираньи очень острые зубки…

***

– Что вы сделали? – потрясенно прошептал доктор Доу.

Настолько изумленным, возмущенным и с тем испуганным Полли его еще не видела.

Она с легкой улыбкой кивнула на газету, которая лежала на журнальном столике, и повторила:

– Я устроилась в редакцию «Сплетни». Теперь я газетчик. Вижу, вы рады.

Доктор Доу раскрыл рот, чтобы уточнить, раз она сама не понимает, что испытывает он сейчас ровно противоположные радости чувства, но тут же его захлопнул.

– Полли ведь шутит, господин доктор, – проворчала тетушка Полли, Евфалия Трикк, раскладывая на столе приборы для вечернего чаепития. – Хотя, стоит отметить, что шутка вышла неудачной.

Экономка доктора Доу не была старой, скорее, ее старили чинное серое платье, фартук и собранные в тугой узел волосы. Вечно поджатые губы, прищуренный взгляд и лаконичные отрывистые движения создавали ощущение, что в гостиной присутствует самое строгое существо в Габене. Что уж говорить, если к ней обращались «миссис Трикк», при том что она никогда не была замужем.

Доктор вздохнул с облегчением, но хмуриться не прекратил.

– Хорошо, что это просто шутка, потому что я уже подумал было написать доктору Хоггарту из «Эрринхаус», чтобы он вас осмотрел, мисс Полли.

Полли решила не воспринимать его слова всерьез, а еще она знала, что на доктора Доу обижаться так же глупо, как на дождь, затекающий в щель и капающий с потолка.

– Это никакая не шутка, – сказала она. – Я и правда устроилась в «Сплетню» младшим газетчиком. Я догадывалась, что вас это смутит, но вы ведь сами советовали мне чем-нибудь заняться.

Натаниэль Доу и тетушка Евфалия переглянулись.

– Зачем вы это ей посоветовали, доктор? – спросила миссис Трикк.

– Но я же не думал, что она… пойдет в «Сплетню» и… – Он замолчал, попросту не зная, что добавить.

– Давайте я сама скажу все за вас, – предложила Полли. – «Даме не место в редакции», «Быть газетчиком – не женское дело», «Если соседи или пациенты узнают, они будут возмущены», «Начнутся пересуды, а я, важный доктор Доу, терпеть не могу, когда шепчутся за спиной…» Я что-то забыла?

Доктор сузил глаза.

– Вы забыли: «Я, невыносимая Полли Трикк, поставила себе цель испортить жизнь почтенному и всеми уважаемому доктору Доу и испортить его любимую газету»!

Полли закатила глаза.

– Не преувеличивайте, доктор! Ничего я не испорчу. Я бы не смогла, даже если бы захотела. Надеюсь, вас слегка утешит то, что мне не дают писать статьи: я просто приношу кофе, пирожные, почтовые конверты и марки, а еще слежу за тем, чтобы чернильная лента в печатной машинке вовремя обновлялась.

Доктор уставился в одну точку перед собой, в его лице не было ни кровинки. Кажется, он даже перестал дышать и словно выключился. Натаниэль Френсис Доу мог провести многочасовую операцию на сердце и даже не вспотеть, но подобного потрясения он, кажется, не выдержал.

– Полли, погляди, что ты наделала, – сказала тетушка Евфалия. Подойдя к доктору, она провела рукой перед его лицом – он никак не отреагировал. – Я ведь тебя просила: не сломай мне доктора. И ты все же умудрилась это сделать. Ну почему ты всегда поступаешь, как тебе захочется, и совсем не думаешь о других?

Полли возмущенно фыркнула.

– Я просто нашла себе занятие. Можно сказать, наконец отыскала дело по душе. Жаль, что ты этому не рада. Кажется, ты предпочла бы, чтобы я безвылазно сидела в своей комнате…

– Газета, Полли! Редакция – это сборище вульгарных проходимцев!

– Ты боишься, что они меня обидят? Поступят со мной плохо?

Тетушка покачала головой – слишком хорошо она знала Полли.

– Нет, я боюсь, что ты станешь одной из них. Или вообще возглавишь их.

– Я просто приношу кофе! – гневно воскликнула Полли. – Делаю почти то же, что и ты! Если тебе от этого станет легче, то я своего рода экономка у Бенни Трилби!

– Мне не стало легче.

– Ну, другого я и не ожидала!

– И правильно!

Доктор Доу пришел в себя. Дернув щекой, он поглядел на Полли.

– Бенни Трилби? – глухо спросил он. – Вечерняя передовица – это ваших рук дело?

Полли отвела взгляд.

– Нет, это просто совпадение.

Миссис Трикк торопливо выключила варитель, передала чашку с кофе доктору и, взяв у него из руки папиретку, достала из кармана фартука спички. Уже подожженную папиретку вложила ему меж пальцев.

Глядя на нее, Полли поджала губы – порой тетушка пытается окружить доктора такой заботой, как будто он ее сын – несмышленый мальчишка, который без ее этих увиваний вокруг него, зачахнет и умрет.

– Не переживайте, доктор, – мягко сказала экономка. – Моя племянница – очень ветреная особа, ее настроение и предпочтения меняются по сотне раз на дню. Долго она в газете не продержится – ей скоро наскучит вся эта авантюра.

– Или вам придется с этим смириться, – чуть слышно произнесла Полли.

– Что? – повернулась к ней тетушка.

– Ничего, – ответила Полли. Она и сама не собиралась задерживаться в редакции, ведь изначально попала туда только ради расследования, но с каждым новым упреком в ней все выше поднимал голову и креп дух противоречия.

Доктор сделал глоток кофе и затянулся папиреткой. Выдохнув струю темно-красного дыма, он сказал:

– Что ж, мисс Полли, несмотря на мое отношение к вашей новой работе, я должен признать, что вы – взрослая мисс и сами решаете, как вам поступать. Если вы говорите, что нашли дело по душе, я принимаю это. Дама вольна заниматься тем, чем ей хочется. Возможно, редакция и не подходящее место для дамы, но вы, кажется, настроены решительно, и я не сомневаюсь, что вы справитесь. Я не имею права осуждать вас за ваш выбор и, возможно, погорячился, сказав, что вы испортите мою газету. Есть вероятность, что с вашим появлением в редакции «Сплетня» станет только лучше.

Миссис Трикк вытаращила глаза – она не ожидала от доктора подобных слов. Полли в первый миг удивилась не меньше, но почти сразу поняла, что происходит.

– Я знаю, что вы делаете, доктор, – улыбнулась она. – Вы думаете, что, поддержав меня, заставите «невыносимую Полли Трикк» отказаться от своей затеи и поступить противоположно вашим словам, потому что, как вам кажется, я делаю все, только бы вас позлить. Очень хитро, но не выйдет!

Доктор вздохнул.

– Попытаться стоило.

***

– Мисс Полли, вы спите? – прозвучал из-за двери голос доктора Доу.

Полли захлопнула книжку, которую читала и, спустив ноги с кровати, села, поправила халат, а с ним и неприступность.

– Вы же знаете, что я не сплю. Я вас ждала. Входите, доктор.

Натаниэль Доу вошел в комнату, прикрыл дверь за собой. Подойдя к Полли, он бесстрастно оглядел ее с головы до ног, и ей снова стало невероятно неловко. Всякий раз она ощущала себя никчемной, отвратительной, отталкивающей, когда кто-то видел ее, настоящую. К счастью, такой ее видели лишь Бэббит, Партридж, Джаспер и доктор Доу.

Еще час назад Полли стерла белила, пудру и румяна, и взору открывалось ее покрытое узором из расплывающихся и порой меняющих очертания синяков лицо. Ни одного чистого пятнышка кожи – лишь эти жуткие синяки. Помимо лица, ими были покрыты ее шея и плечи.

– Вы готовы?

– С вами, доктор, я готова на все, что угодно.

Доктор нахмурился, пытаясь понять, что это значит.

– Вы только что пошутили?

– Разумеется. – Полли вздохнула. – Чем вы там собрались пичкать меня сегодня?

Доктор Доу поставил на прикроватную тумбочку небольшой стеклянный ящичек и откинул крышку.

– Здесь три новых лекарства, – сообщил он. – Довольно редких, надо сказать. Два мне прислали из самой Дженоби, и одно – на него я возлагаю особые надежды – из Снежина.

Доктор извлек одну из склянок – продолговатый флакон с сапфировой жидкостью. Налив лекарство в ложечку, он осторожно протянул ее Полли.

Та выпила, поморщилась и сказала:

– Я бывала в Снежине. Мой дядя там живет.

– Ваш дядя?

– Брат моей мамы. Мы приезжали к нему в гости. Чудесный город – всегда идет снег…

– Позволю себе не согласиться, – сказал доктор, вмиг помрачнев. – Лично я не вижу в Снежине ничего чудесного.

– Вы бывали там?

– Давно.

– На войне? Джаспер рассказывал…

Доктор Доу поджал губы.

– Я здесь вовсе не для того, чтобы предаваться воспоминаниям, мисс Полли. А для того, чтобы помочь вам.

Полли отвернулась.

– Вы мне не поможете, мне никто не поможет.

Отметив обреченность в ее взгляде, доктор осуждающе покачал головой: он терпеть не мог, когда его пациенты сдаются раньше времени, и считал, что тем самым они лишь способствуют своему недугу.

– И хоть ваша болезнь неизлечима, я не оставлю попыток найти лекарство – все же это очень интересный случай…

Она вскинула на него злой взгляд.

– Вот кто я для вас?! Всего лишь интересный случай?

– Синячная болезнь Верлунга – интересный случай, – уточнил доктор. – К вам же я испытываю совершенно другой набор эмоций, и любопытство в него не входит.

Он склонился над Полли, взял ее за подбородок, поднял ее голову.

– Эффект должен быть мгновенным. Внешне я не вижу, каких-либо изменений. Что вы ощущаете?

– Вы меня раздражаете, доктор.

– Это взаимно. Но я спрашивал о другом.

– Ничего. Головокружение… в кончиках пальцев покалывает…

Доктор вздохнул, отпустил ее и достал из ящичка вторую склянку – круглую и приплюснутую. Жидкость в ней была бесцветной, но после встряхивания обрела нежный розоватый оттенок.

Глядя на то, как Полли опустошает очередную ложечку, доктор сказал:

– Вы думаете, я не знаю, что происходит, мисс Полли? Я прекрасно знаю, что вы делаете.

– Правда?

– Вы пообещали Джасперу отыскать редкую открытку, что чревато различными неприятностями. Вы постоянно встреваете в какие-то рискованные авантюры. Вы нанялись в газету, в конце концов. Все это симптом.

– Симптом?

– Вашей болезни.

– Я не понимаю, как это свя…

– Вы рискуете собой, потому что хотите умереть? – прямо спросил ее доктор.

– Я не хочу умирать, доктор, – твердо произнесла Полли. – Я просто не хочу жить. Это разные вещи.

– Я знаю. Но почему вы не хотите жить?

– А зачем мне жить? Я в чужом городе. У меня ничего и никого нет. Я вечно всех разочаровываю и огорчаю. Я – сплошное сумасшествие, создаю кавардак везде, где появляюсь…

– Кое в чем вы не правы.

– И в чем же?

– У вас есть мы.

Повисла тишина. Они глядели друг на друга – пристально, долго… слишком долго, чтобы это ничего не значило.

– Зачем я вам? – спросила наконец Полли. Доктор вздрогнул и отвернулся, вспомнив, что в ящичке оставалось последнее лекарство.

– Джаспер вас любит и…

– И?

– Он уже просто не представляет своей жизни без вас. За то недолгое время, что вы у нас гостите, он слишком сильно к вам прикипел. Он будет страдать, когда вы нас покинете.

– Ну, я не умру, только чтобы Джаспер не страдал, доктор! – резко ответила Полли и тут же пожалела о своих словах – она ведь хотела сказать вовсе не это.

«Дура! Дура! Проклятая дура!»

– Я имел в виду, когда вы вернетесь в Льотомн. – Он протянул ей ложечку, наполненную чем-то похожим на колотый черный… лед? – Это средство очень холодное – проглотите его сразу.

Полли сделала все, как он говорил, и тут же почувствовала, как ее внутренности обожгло.

Доктор снова взял ее за подбородок, и его пальцы внезапно показались ей теплыми и невероятно мягкими. А потом он надавил на синяк на ее скуле, и она вскрикнула. Когда он ее отпустил, боль отступила.

– А вы, доктор? – спросила Полли, глядя ему в глаза. – Вы будете страдать, когда я уеду?

– Вы ведь знаете, что я не страдаю по пустякам, мисс Полли. Доброй ночи.

Полли застыла. Доктор взял свой ящичек и направился к выходу из комнаты. Полли отмерла, лишь когда он уже был на пороге.

Она в гневе схватила подушку и швырнула ее вслед доктору, но тот успел закрыть дверь. Подушка стукнулась о нее и упала на пол.

– У вас что-то упало, мисс Полли? – раздался ехидный голос из коридора.

– Я уронила вашу невыносимость! Вы забыли ее в моей комнате, когда уходили!

– Что ж, я вернусь за ней утром, если вы не против!

До Полли донесся звук отдаляющихся шагов, затем скрипнула дверь докторского кабинета.

Полли рухнула на постель и скомкав из уголка одеяла комочек, ткнулась в него лицом, не замечая тут же появившейся пульсирующей боли.

«Он сказал “мы”, – подумала она. – “У вас есть мы”… Что это значит? Он просто оговорился? Не похоже – Натаниэль Доу не оговаривается. Тогда что же он имел в виду?..»

Полли и сама не заметила, как уснула. Всю ночь ей снились погони, ловля комнатных мух при помощи банок из-под варенья, газеты выходящие с пустыми полосами, и доктор Доу, который отчего-то стоит у профессорской доски и тычет указкой в написанную мелом фразу: «Швыряться подушками – это ребячество, мисс Полли».

***

К утру погода ухудшилась – бурые тучи затянули все небо ватным одеялом и висели низко-низко, листья сыпались из них дождем – и все это в любой момент грозило перерасти в настоящий лиственный ливень. Похолодало. Полли пришлось поднять воротник, надеть теплые перчатки и застегнуть пальто на все пуговицы, и тем не менее ветер пронизывал до костей. Он дул с такой силой, что в какой-то момент ей стало боязно выходить на крышу.

Полли стояла в дверном проеме чердака и глядела на проносящиеся мимо листья. Ее вдруг посетила мысль: «Я, как один из этих листьев, ношусь по городу, не в силах найти покой…».

И то верно, утро для нее уже началось с «приключений». Первым делом она отправилась в редакцию. Шеф оказался прав: «буря» закончилась так же стремительно, как и началась. Площадь Неми-Дрё была пустынной, прохожих почти не наблюдалось, а о вечерней осаде «Сплетни» свидетельствовали лишь битые окна на втором этаже, затянутые изнутри полотнищем, да пара проломов в двери.

К семи часам утренний выпуск уже был отпечатан, и в это самое время почтальоны как раз разносили его по почтовым ящикам. В редакции было темно и пусто: шеф отпустил газетчиков по домам до полудня. Впрочем, тот, кто был Полли нужен, присутствовал – сидел на своем стульчике в глубине коридора у двери черного хода и спал, опустив голову на высокую стойку газет.

Прежде, чем к нему подойти, Полли поднялась на второй этаж и сделала то, что, вероятно, кое-кто посчитал бы очень нехорошим поступком – едва ли не крамолой. Она сняла со стены почета фотографию с троицей «сплетников», которые вели когда-то «злодейский раздел». Вытащив ее из рамки, Полли спустилась и, подойдя к мистеру Слиппсону, осторожно тронула его за плечо.

Сторож вздрогнул, всхрапнул и открыл глаза. Увидев того, кто его разбудил, недовольно пожевал губами.

– Да это же наша мисс Фрикк, – проворчал старик.

– Трикк, – с улыбкой уточнила Полли и протянула сторожу бутылочку угольной настойки и бумажный пакет, в котором были сырные лепешки из булочной мадам Поммерс и жареная сосиска, купленная у уличного торговца на площади.

Настроение старика мгновенно улучшилось – откуда ни возьмись, появилась доброжелательность, очевидно, сошкрябанная по такому случаю со стенок черствой стариковской души.

– Я еще не имела удовольствия с вами познакомиться, сэр, и подумала, что нужно исправить это упущение.

Старик улыбнулся и взялся за завтрак. Ему польстило обхождение Полли: к нему не обращались «сэр» – обычно это было «Старый хрыч», «Морщина» или в лучшем случае просто «Слиппсон».

– Это да… упущения нужно исправлять. – Сторож откупорил бутылочку, сделал пару глотков и откусил кусок сосиски. – А я-то, мисс, признаться, о вас не сильно хорошо думал. Но это ж по незнанию. Решил, что вы из этих… с задранным носом… хотя нос у вас того… задран слегка… но не в том смысле…

Полли едва сдержалась, чтобы не поморщиться, – она не любила, когда кто-то обсуждал ее нос.

Наблюдая за тем, как старик вертит лепешку, примеряясь с какой стороны лучше сделать первый укус, она спросила:

– А вы давно служите сторожем в редакции, мистер Слиппсон?

– Давненько. Ох, сколько там лет прошло, когда я на этот стульчик впервые присел, – не сосчитать. Сразу после Старой войны сюда и пришел.

– Старая война? Это та, что была двадцать лет назад?

– Э-э, нет, мисс. То была Новая война. А Старая гремела до нее – началась полвека назад и шла двадцать пять лет. Тут еще дед нашего шефа всем заправлял.

Полли кивнула: «Выходит, он точно должен их знать…».

– Может, вы тогда мне кое с чем поможете, мистер Слиппсон? – спросила она. – Вы помните этих троих?

Она протянула сторожу фотокарточку, и тот едва не поперхнулся лепешкой.

– Помню… хорошо помню. А зачем они вам?

– Насколько я знаю, они вели «Злодейский раздел», а у нас тут снова, как вы, наверное, слышали, появился один из этих злодеев. Хотела узнать побольше – вдруг, что-то полезное выяснится. Я тут думаю, как… – Полли вспомнила странное слово из разговора газетчиков: – как зауглить сюжетец о Мухе.

Старик хихикнул – кажется, она правильно применила этот журнализм.

– Это ведь не Трилби вас надоумил, так? Я его хорошо знаю: он даже в гробу не разожмет пальцы и не выпустит свой сюжетец. А еще уж он-то точно в курсе, кто эти трое. А значит, вы для себя любопытствуете. С порога пытаетесь подпалить седушку под его задницей? Уважаю.

– Эм-м… в общем, да, – не стала спорить Полли. – Хочу написать статью и доказать здесь всем, что от меня может быть толк в газетном деле. Как этих троих зовут? Где они сейчас? Вы что-то можете рассказать?

Старик глотнул настойки и пригладил бороду.

– Зовут их: Прингл, Хикклифф и Трилби.

Полли распахнула рот.

– Трилби?!

– Ну да. Этот, что по центру, Тедди Трилби, папочка нашего проныры – такой же проныра был.

Полли взяла фотокарточку и как следует рассмотрела улыбающегося газетчика по центру.

«И как я сразу не заметила сходство?! Бенни же вылитый отец! Наверное, меня сбила с толку эта кошмарная прическа Трилби-старшего…»

– А что с ним стало?

– О, вам это понравится. Тедди Трилби исчез, когда пытался разоблачить… кого бы вы думали?..

– Муху?

Старик откусил здоровенный кусок лепешки и сказал с набитым ртом:

– Да, помню, как все было. Тедди клялся, что вот-вот раскроет тайну личности Мухи. Но не вышло. Поговаривали, что Муха его первым прихлопнул. Бенни тогда лет десять было.

«Видимо, поэтому он так одержим поисками Мухи – пытается завершить дело отца…»

– А остальные?

– После того, как вышла знаменательная статья «Золотой Век злодеев Габена закончился», Прингл и Хикклиф еще какое-то время работали в редакции, но прежней славы не имели, да и работенку стали исполнять из рук вон плохо, словно утратили запал. Они переменились – вели себя, будто их преследуют. Что странно, ведь все злодеи, кроме одного, уже были к тому времени выловлены. Видать, боялись, что Муха и до них доберется, хотя все были уверены, что он покинул город. Они шарахались от каждого скрипа, проверяли всю свою почту на наличие бомб или ядов, а еще горько пьянствовали, но хуже того – вовремя не сдавали статьи, ну, и отец нынешнего шефа их вытурил. Что стало с Принглом, не знаю, а Хикклифф устроился в Погодное ведомство собирать данные с приборов на аэробакене над улицей Гримлох. До меня порой доходят слухи, что он и поныне там, дожди и ветры отлавливает. Вам с ним поговорить нужно, мисс, – он-то больше других про Муху знает…

Полли сказала, что так и сделает, поблагодарила сторожа и отправилась на поиски погодника.

Так она и оказалась у выхода на крышу единственного дома на улице Гримлох, над которым в небе висел аэробакен.

Ветер на какое-то время улегся, и Полли наконец осмелилась выйти наружу. Толстую якорную цепь, тянущуюся к тучам, она увидела сразу. Семафор на аэробакене мигнул красным, но в корзине, кажется, никого не было. Впрочем, сказать наверняка она не могла.

«Как бы туда подняться?» – подумала Полли и тут увидела воздушный шар, пришвартованный среди будочек-птичников. Управлять подобными штуковинами она не умела, но это ее не остановило.

Полли решительно направилась к шару, вот только она не прошла и пяти шагов, когда из-за ближайшего скопления труб донесся голос:

– Сорок пять футов в секунду… порывы каждые… м-м-м… четыре минуты…

Из-за труб вышел долговязый мужчина в фуражке и такой длинной шинели, что в первый миг Полли почудилось, будто на крыше появилась сама эта шинель. В одной руке мистер держал скрипучий анемометр с круглыми чашечками, в другой карандашик, которым не глядя заносил что-то на висящую на груди планшетку.

Форма, прибор и раздавшееся незадолго до этого бормотание подсказали Полли, что перед ней – служащий Погодного ведомства.

– Мистер Хикклифф? – спросила она, подойдя.

Человек в фуражке вздрогнул и повернул голову. Он явно не ожидал увидеть кого-либо сейчас на крыше.

– Нет, мэм. Меня зовут Фориш. Джилли Б. Фориш.

– Но вы ведь из Погодного ведомства?

– Так точно, мэм. Номер кокарды – 83. – Погодник стукнул себя карандашом по ржавой кокарде на фуражке.

– Мне сказали, что здесь я найду мистера Хикклиффа. Вы знаете его?

– Разумеется, мэм. Это пост мистера Хикклиффа. Он должен дежурить здесь.

– Должен? – спросила Полли. В ее душе поселилось неприятное ощущение: что-то произошло.

– А вам он зачем? – с подозрением спросил мистер Фориш.

– Я искала его, чтобы… – Полли на миг замолчала – она не рассчитывала встретить здесь другого погодника и не придумала подходящую ложь. – Я из газеты, мистер Фориш. Собираю материал для статьи. Мне посоветовали поговорить с мистером Хикклиффом. Я надеялась у него кое-что узнать.

– Из газеты? – удивился погодник. – Не знал, что там работают дамы. Впрочем, я тоже хотел бы кое-что узнать у мистера Хикклиффа. К примеру, почему его нет на посту и куда он подевался.

Подозрения Полли подтвердились.

– Он куда-то исчез? Когда?

– Не могу точно знать, мэм. Вчера он так и не явился в Ведомство с отчетом, дома он также не появлялся, и более того – он исчез не один. Мистер Тодди, другой метеоролог с этого поста, тоже исчез.

– Это очень странно, – сказала Полли, и в голове ее появилась мрачная мысль: «Кажется, Муха меня опередил…».

Погодник продолжил:

– Все это очень некстати, знаете ли. У нас тут листветер, каждый служащий на счету, и прямо сейчас двое просто берут и исчезают. Боюсь, у меня совсем нет времени с вами говорить, мэм. Очень много работы…

Погодник развернулся и направился к воздушному шару.

Полли задумчиво глядела ему вслед. Все это и правда было чрезвычайно странно: похищение бывшего газетчика Хикклиффа укладывалось в общую картину, но зачем Муха забрал второго погодника? Тот оказался не в том месте и в не то время? Муха хотел избавиться от свидетеля?..

Поднялся очередной порыв ветра. Он подтолкнул Полли в спину, и это вырвало ее из размышлений: «Нужно все хорошенько обдумать. Но не здесь. А я ведь еще даже не завтракала… в тепле, с чашечкой кофе и яичницей с тостами в “Кретчлинс” будет думаться лучше…».

Бросив напоследок взгляд на аэробакен, который будто бы подмигнул ей злым красным глазом, она повернулась и шагнула к двери чердака. Под ее ногой что-то хрустнуло.

Казалось бы, ну и что из этого – на крыше может что угодно хрустеть, но неясный порыв заставил Полли наклониться и убрать листья.

Она обнаружила несколько мелких стеклянных осколков и…

«Это еще что такое?..»

На крыше отпечатался след здоровенного, подбитого гвоздями башмака. Кто-то ступил во что-то темное и вязкое, как плавленый сургуч.

Нет, никакой это был не сургуч. Полли мгновенно узнала то, в чем отпечатался башмак, и сердце ее лихорадочно забилось.

«Да это же кровь!»

Закусив губу от волнения, Полли начала разгребать листья, и вскоре она нашла уже целую лужу успевшей засохнуть крови.

«Видимо, кто-то из погодников эту крышу на своих двоих не покинул. А может, и оба… Первая кровь в этом деле… Судя по всему, Муха промышляет не только кражами и похищениями…»

В одном месте в темно-красном, почти черном пятне что-то застряло. Склонившись, Полли стянула с руки перчатку и осторожно подковырнула небольшой перепачканный цилиндрик. Окурок!

Марка папиреток угадывалась в первую же секунду. Даже сейчас от окурка разило знакомым Полли удушающим зловонием: «Синий морж», полицейский табак.

Все говорило о том, что на крыше после происшествия, в следствие которого появилась кровь, побывали констебли.

– Кажется, завтрак откладывается, – проворчала Полли. – Если только в Доме-с-синей-крышей меня чем-нибудь не угостят. В любом случае вряд ли это будут яичница или тосты.

Идти на Полицейскую площадь по очевидным причинам ей совсем не хотелось, но кто-то из констеблей должен был что-то знать о том, что произошло на этой крыше.

Ей вспомнились слова коридорного Томаса Гаррета и господина Жубера из меблированных комнат. Они оба упоминали старого констебля… как там его звали?.. Лоусон, кажется… Что ж, нужно отыскать этого Лоусона и обо всем его расспросить. Если он ничего не знает, то пусть укажет на того, кто знает…

Прежде, чем покинуть крышу, уже в дверях чердака, Полли обернулась. Погодник стоял в корзине воздушного шара и как раз отвязывал швартовочные тросы.

– Мистер Фориш! А вы не знаете, когда начнется листветер?

Погодник глянул на нее с таким видом, будто она пошутила.

– Вы разве не заметили, мэм?

– Не заметила что?

– Листветер уже начался. Он уже здесь.

***

На втором этаже полицейского паба «Колокол и шар» раздавался громогласный храп. Четверо констеблей во главе с мистером Пайпсом разместились вокруг круглого стола у лестницы. На столе был сущий бардак: шлемы, кружки, тарелки и вилки перемешались с обглоданными заячьими костями, игральными картами, окурками папиреток, синим пеплом и разлитым липким пойлом.

Домби откинулся на спинку стула, и по его лицу ползала муха. Шоппли завалился на стол, уперев щеку в столешницу и не замечая, что она лежит в луже эля. Толстяк Буппиш традиционно притворялся трубачом и пускал газы с периодичностью один газ в две минуты. Ну а сам Пайпс со сползшим на глаза шлемом, обняв кружку, бормотал что-то во сне – то ли он с кем-то спорил, то ли умолял кого-то что-то не делать, но из его слов было ясно, что в своем кошмаре он прячется под кроватью.

В дальнем от лестницы углу второго этажа за другим столиком сидели еще двое констеблей. Лотар Лоусон бросил взгляд на храпящих коллег, усмехнулся и повернул голову к констеблю Уискеру.

– У тебя ус отклеился, Мэгги, – сказал он, и Уискер выругался. Хотя правильнее будет сказать, выругалась.

– Это из-за сырости.

Констебль Уискер одним движением оторвала усы и, достав из кармана мундира портсигар, извлекла из него баночку с клеем и кисточку. Обильно смазав усы клеем, она выудила из другого кармана круглое зеркальце и принялась прилаживать над верхней губой свою маскировку.

– Ты сделала то, что было нужно, – сказал, наблюдая за ней, Лоусон, и в ответ получил злой взгляд:

– Ты не оставил мне выбора, старик. Ты ведь грозился выдать всем мою личную тайну.

Старик хотел что-то сказать, но тут с грохотом распахнулось окно. Ветер занес в паб несколько красных листьев. Огоньки пары керосиновых ламп на столах погасли.

Лоусон кряхтя выбрался из-за стола, прошел через этаж и закрыл окно. На миг ему показалось, что в углу стоит черная фигура, но, приблизившись, он никого там не увидел, кроме стоявшего там всегда манекена в устаревшей форме констебля…

Вернувшись к своему столику, Лоусон снова зажег лампу и уселся на стул. Констебль Уискер уже управилась с усами и, сложив руки на груди, хмуро глядела в стол.

– О чем мы говорили? – спросил Лоусон, почесав крючковатый нос, на котором белели старые следы, оставленные чьими-то зубами. – Ах да, личные тайны… Тайны личности… Я будто вернулся в далекое прошлое, когда нельзя было с уверенностью сказать, говоришь ли ты с джентльменом или с его вымышленной личностью.

– Я не пойму, зачем ты втравил меня во все это. Чтобы было кому уши канифолить?

– Не злись, Мэгги. Не ворчи на старика – они все равно не слышат. Я же знаю, что ты не такая, как эти бестолочи. Мы с твоим отцом были добрыми друзьями – помнишь, ты называла меня «дядюшка Лотар», когда была совсем крохой?

– Помню. А еще помню, как ты этой ночью велел мне подсыпать сонный порошок парням в эль, иначе грозился рассказать им о том, кто я на самом деле.

– У меня не было выбора, Мэгги, понимаешь? Все завертелось, и я не могу допустить, чтобы Муху схватил Пайпс. Если я не арестую этого злыдня, ты знаешь, что со мной будет?

– Доходили слухи.

– Так вот это не слухи. Гоббин решил вышвырнуть меня на помойку. Если бы Муха сейчас не объявился, мои деньки в Доме-с-синей-крышей уже закончились бы. А полиция – это вся моя жизнь. Если они отберут у меня жетон, от Лотара Лоусона ничего не останется. Но ты, Мэгги, зря злишься. Я блефовал – конечно же, ничего бы я этим болванам о тебе не рассказал. Но я надеялся, что ты поможешь… И не для того, чтобы травить тебе старые байки. Мне и правда нужна помощь: ты – единственный констебль из нынешних, у которого есть голова на плечах. Джонни мог бы тобой гордиться.

– Давай только без лести, Лоусон! –оборвала его собеседница. – И об отце не заговаривай. До сих пор по нему тоскую, а мама и вовсе не снимает траур, хотя прошло уже три года. Лучше скажи, что ты задумал? Почему ты считаешь, что тебе удастся поймать Муху, в отличие от Пайпса и прочих?

– Потому что я знаю, что он делает.

– Откуда?!

Старик усмехнулся и, достав из кармана мундира колоду ветхих затертых карт, начал их задумчиво тасовать. Собеседница знала, что раздавать он их не собирается и попросту нервничает, оттого и пытается занять чем-то руки.

– Думаешь он просто так вернулся? Нет уж, Мэгги, у него есть незаконченное дело. Пайпс не стал ничего слушать, посчитал, что я в ностальгию впадаю, но суть в том, что хвост этой шушеры тянется как раз таки в прошлое, на два десятка лет назад. Помимо полиции, тогда за Мухой гонялась троица писак из «Сплетни» – ловкие были хорьки. Они хотели его разоблачить и состряпать сенсацию. И им это даже почти удалось. Но Муха их переиграл: заманил в ловушку одного из них, запер его в каком-то ящике, и тот… в общем, я слышал, он задохнулся по неосторожности, когда, пытаясь выбраться, – перекрыл оставленные Мухой дырки для воздуха. Двое других восприняли это как намек и прекратили искать Муху.

– Но ведь прошло двадцать лет. Какая связь с теми писаками?

– Одним из них был наш вывалившийся из корзины аэробакена погодник Хикклифф, только тогда у него было прозвище – Удачник. Ну, везло ему постоянно, баловень судьбы, понимаешь? А тут вот не повезло, расплескал, видать, удачу за годы.

– Зачем Мухе его убивать спустя столько лет?

– Так и не убивал его Муха! – раздраженно воскликнул Лоусон. – Я же говорил: Муха не убийца. Как я думаю, Муха пришел с ним поболтать, а тот либо сам спрыгнул, либо от страха вывалился.

– Так ты и правда знаешь, что Муха делает?

Старик кивнул.

– Он ищет остальных. И второго он уже нашел.

– Что? Как?

– Второго зовут Прингл, у него был псевдоним Хвастун – ох, и невыносимый тип – не зря прозвище себе такое взял. Все эти годы он провел в психушке нашей. Позапрошлой ночью Муха похитил его оттуда.

– Как это «похитил»?! И почему нам не доложили?

– А кто нам что обычно докладывает? Боятся… И не зря: еще заявятся Пайпс с братией и уволокут всех, кто под руку подвернется, в «собачник», как того Тодди, чтобы только газетчикам лишнего не сболтнули. Самому мне про дела в «Эрринхаус» мой сверчок напел по старой дружбе.

Констебль Уискер нахмурилась.

– Кажется, я догадываюсь, к чему ты ведешь, Лоусон. Мухе нужен третий. Но он ведь мертв – это же тот задохнувшийся, верно?

– Верно. И тут самое интересное. Того, кто задохнулся, звали Тедди Трилби.

– Постой-ка…

– Да-да, папаша нашего вездесущего хорька Бенни. Он был одним из той троицы, подписывался буквой «М».

– Почему «М»?

– У него второе имя – Мэлори. Его звали Теодор Мэлори Трилби.

– Думаешь, Муха хочет схватить Бенни? Но зачем ему этот пройдоха?

– Что-то мне подсказывает, что Удачник, М. и Хвастун, когда гонялись за ним тогда, что-то узнали или нашли, а может, и вовсе украли у него что-то. И Муха хочет это заполучить или вернуть. Он думает, кто-то из них точно знает, где это «что-то» лежит. А Бенни… ну, видимо, Муха рассчитывает, что отец оставил ему какой-то намек на тайник. Но все это мои догадки. В любом случае…

– В любом случае это пахнет зацепкой. Нужно найти Бенни раньше, чем Муха. А затем, если все обстоит так, как ты говоришь, мы используем Бенни, как наживку, и поймаем Муху.

– Я же говорил, что ты умная, Мэгги. – С улицы раздались протяжные гудки, и старик спрятал карты в карман. – О! Это Ньютон гудит. Я решил, что на фургоне сподручнее ловить Трилби. Прямо там, в редакции, спеленаем его. А эти пусть дрыхнут…

Констебли поднялись из-за стола и направились к лестнице. Их коллеги так и не проснулись, лишь Буппиш, когда Лоусон и Уискер проходили мимо, будто назло, выдал двойную порцию своего непотребства.

Когда старик и его спутница скрылись из виду, Полли выбралась из-за стоящего в углу манекена в форме констебля и распахнула окно. Выглянула. Лоусон и Уискер забрались в большой темно-синий фургон. Махина, громыхая, лязгая и исторгая из труб клубы черного дыма, отъехала от дверей паба и покатила в сторону Твидовой улицы.

«Они не найдут Трилби в редакции, – подумала Полли, глядя вслед полицейскому фургону. – И дома его, скорее всего, нет – вряд ли он решил бы там спрятаться после выхода передовицы. Он сейчас может быть где угодно или… – ее внезапно посетила идея, – в единственном месте, где его никто не стал бы искать. Никто, кроме меня…»

***

Кабаре «Три Чулка» на улице Граббс, как и прочие подобные места, было сугубо ночным заведением – открывало оно свои двери для посетителей лишь в десять часов вечера. Первый номер на его сцене начинался за час до полуночи: обычно это было что-то легкое, не сильно горячительное – вроде аперитива перед запоздалым ужином, состоящим сплошь из перчинок. Ну а затем восхищенным зрителям до самого рассвета выносили блюдо за блюдом, пока музыка не приедалась, вкус напитков и табака не начинал горчить, а чувство собственного присутствия в этом месте не становилось чем-то постыдным. Еще пару часов назад зрители наперебой клялись, что отдают свои сердца прекрасным дамам на сцене, а потом оказывалось, что сердца – вот незадача! – были вручены на время. Любая романтика развеивалась, как дым на ветру, посетители расползались (некоторые буквально) по домам, музыка стихала, и здание, в котором располагалось «Три Чулка» и в котором вроде бы что-то «происходило», вновь превращалось в обычный дом Саквояжного района.

Поэтому не было ничего удивительного в том, что наутро после очередной громкой и шумной ночи кабаре выглядело тихим, опустошенным и слегка тоскливым. Даже само здание будто бы испытывало сильнейшее похмелье.

Окна темнели. Фонарь над входом не горел. У стены, прижимаясь к водостоку, стоял какой-то тип – и было неясно: он опирается на кабаре, чтобы не рухнуть, или же подпирает здание, чтобы не рухнуло само кабаре.

Чуть в стороне от двери на ящиках разместились двое громил и тощий сутулый джентльмен во фраке и цилиндре. Клюя носами и время от времени прикладываясь к гуляющей по кругу бутылке, они пытались играть в карты и даже шулерить, но все трое выглядели настолько помятыми и сонными, что партия клеилась с трудом.

Когда мимо них сперва прошмыгнула, а затем быстро скользнула за двери кабаре тонкая фигурка, один громила поднял голову и устало рявкнул:

– Эй, ты это куда?!

– Да оставь, Перри, – одернул его другой громила. – Это ж не какой-то хлыщ из чужаков, а одна из наших мисси.

– Что-то не узнал я ее, – пробурчал Перри. – Не похожа она на наших.

– Да это, кажись, Шарлотта – вернулась от своего толстосума. Она часто поутру возвращается. Видать, снова оставила его в разбитых чувствах и мечтаниях. Что скажете, мистер Траверроу? Вы ж конферансье – всех наших мисси знаете-объявляете: это Шарлотта была или не Шарлотта?

Конферансье наделил его тяжелым взглядом, собрался было что-то ответить, а затем булькнул, надул щеки и, сорвав с головы цилиндр, вывернулся прямо в него.

Громилы расхохотались. Один вытащил из-под подтяжки скомканную фунтовую бумажку и протянул другому.

– Как по часам.

– Нет, сегодня на полчаса позже. Уж и не рассчитывал.

Конферансье угрюмо отставил в сторону цилиндр, добавил от себя фунт выигравшему пари громиле и проворчал:

– Держался до последнего.

– Завтра повезет, мистер Траверроу. Чей там ход? Ах да, мой…

Вся троица вернулась к игре, начисто позабыв о зашедшей в кабаре Шарлотте-не-Шарлотте…

…За то время, что Полли Уиннифред Трикк жила в Габене, кабаре ей посетить еще не доводилось.

Что ж, вот и представился случай. Еще там, на крыше, она вспомнила, слова Трилби о том, что ее дескать подослала к нему некая Мередит. Сперва она недоумевала, кто это такая, но вскоре узнала: Мередит Марш по прозвищу «Милашка Дитти» была одной из танцовщиц в кабаре «Три Чулка». В редакции то и дело подзуживали Трилби: он, мол, вляпался по самые уши в тираншу Дитти и что скоро она непременно заставит его носить чулки и корсет. А Хатчинс с Уиггинсом и вовсе порой называли его Милашкой Бенни – было видно, что они ему попросту завидуют.

Полли справедливо рассудила, что если Бенни Трилби сейчас прячется не у мисс Марш, то как минимум она должна знать, где он.

Попасть в кабаре труда не составило, но Полли беспокоилась о том, что дальше входа ее не пропустят. Стоило признать, переживала она напрасно: еще бы, ведь традиционные «последствия» ночных шоу в «Трех Чулках» ей были незнакомы.

Попав в небольшое темное помещение, где ничего не было, кроме плакатов с изображениями певиц и танцовщиц, а также окошка билетной кассы, Полли улыбнулась.

Старичок-билетер, виднеющийся в окошке, вповалку лежал на столешнице и громко храпел. Из прорези большого медного аппарата рядом с ним вылезал длинный язык сцепленных билетиков.

Тихонько пройдя мимо, Полли отвела в сторону ширму и оказалась в месте, которое она представляла себе совершенно иначе.

Что ж, вечер и ночь определенно удались.

На тумбе у входа стоял граммофон – мелодия давно закончилась, но пластинка все еще вращалась, и из рога вырывалось несмолкающее шипение.

Зал кабаре выглядел так, словно его как следует захламляли неделю напролет. Круглые столики были заставлены пустыми бутылками и грязными бокалами, повсюду валялись окурки папиреток и размочаленные клочья сигар, – тут и там от них все еще курились струйки пурпурного дыма. Пол скрывался под ковром пепла и пестрых перьев, выдранных то ли из каких-то экзотических птиц, то ли из костюмов здешних девушек. Несколько стульев лежали на боку, перевернутые.

Осторожно ступая между столиками, Полли прошла через зал. На сцене был такой же разгром, как и внизу, а еще там явно море вышло из берегов.

Море – не настоящее.

Видимо, накануне здесь ставили номер в морском духе. Через сцену проходили три ряда грубо раскрашенных синей краской фанерных волн, которые, учитывая механические устройства за кулисами, должны были двигаться. На веревках над ними нависали сделанные из ваты облачка. Тут же был и кораблик – по сути лодчонка с мачтой и парусом, стоявшая на колесиках.

За пианино в углу сцены сидел, склонив голову, автоматон в мундире и фуражке – у «морского волка» была накладная борода, а из воронки на месте рта торчала курительная трубка.

Среди волн прямо на сцене лежали несколько танцовщиц в весьма откровенного вида морской форме, от которой в Адмиралтействе точно пришли бы в ужас: две девушки укрылись краем темно-синего бархатного занавеса – из-под него торчали лишь ноги в порванных чулках и туфельках; еще одна спала прямо в шпагате, пара других посапывала из-за пианино. На самом пианино, обняв плюшевого альбатроса, устроилась полная дама с рыбьим хвостом…

«Кажется, шторм был слишком силен, и всех укачало…» – подумала Полли.

Переступив через одну из спящих девушек, которая тут же застонала во сне, Полли нырнула за занавес и оказалась в закулисном коридоре, куда выходили двери гримуборных.

В воздухе висели облачка блесток и пудры. Между дверями стояли высокие шкафы с открытыми дверцами – из них, словно внутренности у выпотрошенных обжор, вываливались костюмы и шляпки. На полу были разбросаны чулки, пудреницы, флаконы с духами, комканные нотные листки. Меж ними через коридор куда-то вдаль и за угол тянулось кажущееся бесконечным пышное зеленое боа.

Полли двинулась, следуя по нему.

Почти все двери были открыты. Проходя мимо них и заглядывая в каждую, она отмечала, что это не просто будуары, где танцовщицы и певицы прихорашиваются перед выходом на сцену, а еще и жилые комнатки – видимо, кабаристки проводили в них все время между выступлениями.

«Тетушке бы здесь точно понравилось», – хмыкнула Полли, представив, как чинная и важная Евфалия Трикк хлопается в обморок от одного вида этих «апартаментов», а потом встает, но только чтобы снова рухнуть без сознания – от вида здешних гардеробов.

Дойдя по боа до угла, Полли свернула. Тут тоже были гримуборные: те же шкафы, тот же кавардак.

Боа тянулось до самого конца коридора и заворачивало в одну из дверей. Из-за нее доносились голоса, и Полли, подкравшись, осторожно заглянула в проем.

Эта гримуборная походила на маленькую цветочную лавку. Почти все пространство в ней было заполнено букетами кроваво-красных роз – очевидно, поклонники выкорчевали все клумбы в городе.

Боа пробиралось меж букетами и, поднявшись, оканчивалось на плечах молодой женщины, сидевшей на стульчике у туалетного столика. Ее великолепное платье было сшито из множества мотыльков, и когда эти мотыльки шевельнули крылышками, Полли тихо ахнула (все они оказались живыми!). Она сразу же поняла, кого видит: это же звезда кабаре Фифи Фуантен, чьи наряды и фривольная раскраска на развешанных по городу плакатах сводили с ума консервативных дам Тремпл-Толл и их не менее важных супругов (но уже по другой причине).

Рядом с обладательницей боа, хмуро нависая над ней, стояла мадам в бордовой, расшитой цветами накидке, похожей то ли на ковер, то ли на длинную штору с бахромой. Ее серебристые волосы были собраны в высокую прическу, отмеченное годами и пристрастием к крепким напиткам лицо покрывал такой толстый слой белил, что казалось, оно вот-вот покроется трещинами, стоит мадам лишь слегка нахмуриться. В одной руке она держала мундштук с тонкой папиреткой, а в другой нотную партитуру.

– Я еще раз повторяю, дорогая, – сказала мадам в ковровой накидке, – это не обсуждается. Ты должна поскорее разучить новый романс. Сегодня мы ожидаем важных персон. Мне нашептали, что придут господин Граббс из «Граббс-банка», Вивьен Ригсберг из «Ригсберг-банка» и достопочтенный судья Сомм…

– Видимо, из «Сомм-банка»?.. Вот сама и пой для них, Жозефина, – ответила Фифи Фуантен, придерживая ладонью голову и потухшим взглядом рассматривая свое отражение в зеркале.

Полли догадалась, что Жозефина – это Жозефина Велюрр, хозяйка кабаре собственной персоной.

Ее звезда продолжала:

– У меня нет сил учить новый романс. Моя мигрень…

– Мигрень?! – грозно переспросила мадам Велюрр. – Это называется иначе. Кажется, две последние бутылки «Бижу-Бижонн» были лишними.

– Прошу тебя, Жозефина, потише… голова раскалывается…

Мадам Велюрр затянулась из мундштука, выдохнула струю пурпурного дыма, а затем… ударила свою лучшую певицу партитурой по голове. Та вскрикнула и заплакала.

Хозяйка кабаре наделила ее безжалостным взглядом.

– Никаких отнекиваний, дорогая. Только попробуй не выучить романс и выдать сегодня какое-то замшелое старье. Ты знаешь, что с тобой будет в таком случае. Ты поняла меня?

Фифи Фуантен сквозь слеза выдала: «Поняла», но мадам Велюрр это не удовлетворило.

– Как нужно отвечать «мамочке», дорогая? Попробуем еще раз? Ты поняла меня?

Фифи Фуантен подняла на нее преисполненный ненависти заплаканный взгляд и пропела:

– Я поняла, поняла, поняла…

Жозефина Велюрр с довольным видом кивнула.

– Ты знаешь, что я тебя люблю, дорогая, но не смей меня разочаровывать.

После чего швырнула ей партитуру и направилась к выходу из гримуборной.

Полли спохватилась, отпрянула и торопливо забралась в ближайший гардероб.

Через мгновение мадам Велюрр прошелестела мимо своей ковровой накидкой и, ворча себе под нос «Совсем распустилась, жалкая курица…», толкнула соседнюю дверь и вошла в комнатку.

Фифи Фуантен тем временем оскорбленно захлопнула свою дверь, защемив боа, и из ее гримуборной донеслось тоскливое:

Я вижу сон, я слышу стон, я предвкушаю…

В том городе, что никогда не спит,

Среди огней, дымов и драм, я знаю:

Однажды ты найдешь меня и увезешь…

Из города (всхлип), что никогда не спит…

Кажется, мисс Фуантен, несмотря на «мигрень», все же вняла угрозам хозяйки и принялась разучивать романс.

Между тем из соседней гримерки раздалось возмущенное:

– Ты думаешь мое терпение безгранично, Дитти? Сперва ты разместила здесь своего братца-шушерника, теперь вот это! У нас тут не гостиница! И не приют для убогих!

– Но мадам, – заискивающе ответила, видимо, Мередит Марш, – вы ведь знаете, что Ронни некуда податься после того, как его выпустили из Хайд. А Бенни здесь ненадолго – лишь пока в городе все не уляжется…

Полли подобралась. Она была права: куда еще мог спрятаться Бенни Трилби, как не под подол своей возлюбленной. Полли поморщилась: слово «возлюбленная» даже мысленно не сочеталось с образом этого отвратительного человечишки. И как его вообще можно любить? Видимо, у этой Мередит весьма специфичные вкусы, ну или она просто обожает себя мучить. В любом случае больше ей подходило старое недоброе «пассия»…

– Да уж, я читала прошлый номер «Сплетни». – Мадам Велюрр неожиданно рассмеялась. – Какой слог, Бенни, какие обороты! Не думала, что тебе хватит дерзости. Просто обожаю, когда все эти ханжи начинают дружно кого-то ненавидеть. И не меня.

– Счастлив, что смог тебя порадовать, Жозефина, – донесся до Полли угрюмый голос Бенни Трилби. – Мне нечасто удается это сделать.

– Меня еще сильнее порадует, если мой любимый газетчик подойдет и поцелует свою старую подругу Жозефину.

– Мадам! – возмущенно воскликнула Мередит.

– Всего лишь в щечку, – успокоила ее хозяйка кабаре. – Большего я не прошу. Пока что.

– Жозефина, я… – начал было Бенни, но мадам Велюрр прикрикнула:

– Быстро! Я долго буду ждать, Бенни?

Из гримерки донесся звук шагов, за которым последовало короткое липкое чмоканье.

– Ну вот, не так это и страшно, правда? – довольным голосом сказала мадам Велюрр. – Можешь переждать здесь, Бенни. Только до вечера – и не попадайся мне на глаза. А еще постарайся не отвлекать мою Дитти – ей надо готовиться, у нас сегодня важные персоны.

– Я ненадолго, Жозефина. Только дождусь, когда Ронни кое-что принесет и…

– Неинтересно! – оборвала его мадам Велюрр. – Всё. Он весь твой, Дитти. Я буду у себя. Как вернется Ронни, пусть зайдет ко мне. Мне любопытно послушать про ужасы тюрьмы Хайд из первых уст.

Хозяйка кабаре вышла из гримерки и, закрыв за собой дверь, скрылась за ширмой в тупике коридора – вероятно, там располагалась ее комната.

В тот же миг из гримуборной Мередит начали раздаваться весьма характерные звуки – кажется, несчастного газетчика собирались убить.

Полли выбралась из гардероба и, подкравшись к двери, заглянула в замочную скважину.

Открывшееся ей зрелище походило на какой-то водевиль: Бенни Трилби носился по всей гримуборной, а за ним гонялась невысокая женщина в развевающемся сиреневом платье и с «Бубикопф», короткой стрижкой «под-мальчика». Несмотря на охватившую ее ярость, женщина и правда заслуженно получила прозвище «Милашка»: огромные глаза обильно подведены тушью, чувственные губы напомажены под цвет платья, на покатых изящных скулах поблескивает россыпь золотистой пудры. Полли неожиданно почувствовала себя совершенно невыразительным бледным пятном в сравнении с предметом обожания Бенни Трилби.

Мередит была вне себя от гнева. Она лупила несчастного газетчика всем, что подворачивалось под руку: веером, сценическим зонтиком, визжащим от подобного обращения котом в боа.

– Ты! – кричала она. – Подлец! Негодяй! Изменник! Поцеловал ее!

– Только в щечку! – пискнул Бенни, запрыгнув на кровать и перебравшись по ней на другую сторону. Мередит полезла за ним.

– При мне! На моих глазах!

– А что я должен был делать?!

– Расплакаться! Убежать! Умереть!

Бенни оказался в тупике. Будучи зажат в угол, он выставил перед собой стул, пытаясь защититься от Мередит. Что разозлило ее еще сильнее.

– Ты взял… сту-у-ул?! Ах ты… негодяй!

Бенни совсем стушевался.

– Да я просто…

– Что «просто»?

– Я взял стул, чтобы предложить его тебе, дорогая. Ты так устала, гоняясь за мной, вот я и подумал, может, ты захочешь присесть передохнуть.

Для убедительности он поставил стул на все четыре ножки и развернул его сиденьем к Мередит.

Мередит, тяжело дыша и все еще кипя от гнева… уселась и закинула ногу на ногу.

– Подумал он! – Она требовательно оттопырила руку. – Мой мундштук!

– Да, дорогая.

Бенни лихорадочно оглядел гримуборную и, увидев мундштук с уже вправленной в него папиреткой на туалетном столике, схватил его, быстро вложил в руку Мередит и с опаской отошел.

– Огонь! Дама что, обязана сама зажигать себе папиретку?! Грубиян!

Бенни похлопал себя по карманам, извлек на свет коробок спичек и зажег папиретку.

– Прости меня, дорогая, – негромко проговорил он. – Ты же знаешь, что я люблю только тебя. Мне было так неприятно ее целовать…

– Нет, ну вы слыхали?! Неприятно ему…

Мередит достала из кармашка зеркальце, оглядела себя и поправила прическу.

– Ну вот, из-за тебя я где-то потеряла свою мушку.

– Ничего, найдется…

Бенни потянул носом воздух и, почувствовав, что страсти в хрупкой Мередит слегка улеглись, перевел дыхание. Встав за спинкой стула, в недосягаемости от ее ногтей и локтей, он склонился, чтобы поцеловать ее в макушку, но Мередит отстранилась.

– Сперва вытри губы после того, как целовал ее!

Бенни вытер губы рукавом.

– Ты плохо вытер!

– Нет, хорошо…

– Нет, плохо!

– Да хорошо я вытер свои проклятые губы! – утратив терпение, воскликнул Бенни.

Мередит смилостивилась:

– Хорошо. Теперь целуй.

И Бенни наконец поцеловал ее макушку.

«Ну и парочка!» – подумала Полли.

Мередит выдохнула облако пурпурного дыма и похлопала себя по колену. Кот мгновенно простил хозяйку (а быть может, ему просто прежде не раз приходилось бывать орудием в чужих руках), запрыгнул к ней на колени и, устроившись на них, замурчал. Мередит почесала его за ухом.

– Мне все это не нравится, Бенни, – сказала она.

– Мне тоже. Но это ведь Жозефина – ее лучше не злить.

– Да я не о том. Мне не нравится то, чем ты сейчас занимаешься.

Полли крепко стиснула губы. Кажется, она не зря пробралась в кабаре…

Бенни переместился на край кровати и хмуро поглядел на Мередит.

– Так и знал, что не стоило тебе все рассказывать.

– Я просто переживаю за тебя. Это очень опасно!

– Опасность – мое второе имя!

– Я прекрасно знаю твое второе имя, Бенни. И хватит шутить. Мне совсем не до смеха.

Бенни Трилби вздохнул и отвернулся.

– Ты знаешь, что я не могу иначе. Это касается моего отца…

– Знаю. И знаю, как ты его любил, но…

Бенни раздраженно на нее уставился, и она осеклась.

– Его убили, Мередит, понимаешь? Он не просто исчез двадцать лет назад.

– Ты говорил…

– И я найду того, кто это сделал. Чего бы мне это ни стоило.

– Послушай, дорогой, – мягко сказала Мередит. Переложив кота на пуфик, она подошла к Бенни и села рядом. – Это все очень подозрительно. Спустя двадцать лет кто-то присылает тебе анонимную записку и сообщает, что твоего отца убили…

– Это не анонимная записка. Отправитель подписался: «Друг твоего отца».

Мередит глянула на него с осуждением.

– Ты просто не можешь не шутить, да? Все очень серьезно, Бенни. Кто этот «друг»? Почему он подбросил тебе записку именно сейчас?

– Я не знаю.

– Ты понимаешь, что это неспроста и тебя дергают за ниточки?

– Друг отца не солгал, – упрямо сказал Бенни. – Я ведь говорил тебе, что нашел.

Мередит кивнула.

– Я тебе очень сочувствую, дорогой. Но я боюсь за тебя. Твои поиски убийцы отца добром не кончатся.

– Я должен все узнать!

– И что ты сделаешь, когда узнаешь?

Бенни сжал зубы и процедил:

– Я убью его.

Мередит на кровати рядом с газетчиком и Полли за дверью, не сговариваясь, вздрогнули. Но уже в следующий миг пассия Бенни расхохоталась.

– Что смешного? – обиженно спросил газетчик.

– Ты же не убийца, дорогой. Уж поверь, я их повидала: в «Три Чулка» захаживают убийцы. Ты не один из них.

Бенни грустно опустил плечи.

– Я пока не думал, что стану делать, – признался он. – Для начала я должен выяснить, кто за всем этим стоял и почему этот человек убил моего отца.

Мередит взяла его за руку.

– Все это связано со злодеями Золотого Века. Жуткое прошлое, в котором жил этот город, вернулось. Мне страшно, Бенни…

Бенни Трилби бросил взгляд на часы, висевшие над туалетным столиком.

– Где же носит Ронни? Сколько времени нужно, чтобы сходить в редакцию и вернуться? Он уже давно должен был быть здесь…

Мередит, покраснев и гневно нахмурив брови, отпустила руку Бенни.

– Мне не нравится, что ты втянул в свои дела моего брата. Он ведь только-только вышел из Хайд. Еще и недели не прошло!

– Но ведь именно я способствовал его освобождению.

– И я не хочу, чтобы из-за тебя он снова туда вернулся!

Полли услышала звук шагов в коридоре, а потом кто-то выругался:

– Ну что за дурацкая метелка – вечно лезет под ноги!

Она отшатнулась от двери и юркнула в уже знакомый гардероб. Вскоре мимо нее прошел худосочный тип в коричневой куртке и твидовой кепке. В руках он, пыхтя и фыркая, нес большую печатную машинку.

«Кажется, это Ронни, о котором они говорили, – подумала Полли. – Зачем же Трилби понадобилась машинка? Он просто не может прожить без своих статей? Или здесь кроется что-то еще?..»

…Когда Ронни вошел в гримерку, Бенни Трилби тут же вскочил на ноги.

– Ну наконец!

– Все сделано, Бенни. Твоя печаталка.

Ронни взгромоздил свою ношу на туалетный столик, отчего тот едва не развалился.

– Ты сказал им, как мы и условились, что хочешь забрать машинку в ремонт?

– Никто не спрашивал, Бенни.

Газетчик округлил глаза и запыхтел.

– И что, никто даже не поинтересовался, зачем тебе понадобилась эта машинка? – Ронни пожал плечами и покачал головой. – Абзац! Ну просто проходной двор: кто угодно, заходи – бери что хочешь!

– Но ведь так и задумывалось. Чтобы я зашел, ну и взял.

Бенни, подумав, кивнул. И верно. Вручив Ронни десять фунтов за труды, он задумчиво склонился над своей машинкой, кажется, позабыв обо всем на свете.

Мередит с досадой глянула на него и повернулась к брату.

– Ронни, мадам Велюрр просила тебя к ней зайти, когда ты вернешься. Ей любопытно послушать о Хайд, – и добавила: – Думаю, она хочет понять, насколько ей там будет комфортно, если ее там запрут.

– Я не хочу, Дитти. Эта женщина меня пугает. Сильнее, чем застенки Хайд.

– Просто сходи и поговори с ней. Жозефину Велюрр не стоит расстраивать. Расскажешь ей пару тюремных баек, выдашь парочку шуток про висельников…

– Ты не сказала то, что говорят обычно в таких случаях. «Она не кусается».

Мередит улыбнулась.

– Верно. Не сказала. Потому что она кусается. Иногда. Все, иди.

Ронни вздохнул, пробурчал «Если она будет кусаться, я ее стукну чем-нибудь» и направился к выходу из гримерки.

Когда дверь за ним закрылась, Мередит подошла к Бенни. Тот задумчиво вертел в руках продолговатый изогнутый предмет, похожий на спицу с круглой плоской нашлепкой на конце.

– Ты так и не сказал, что это, Бенни, и как этот рычаг поможет тебе узнать правду.

– Их было четверо, Мередит. Не трое. Тех, кто вел «Злодейский раздел» в «Сплетне». Три репортера: Хикклифф, Прингл и мой отец… И еще один – тот, кто всегда был под рукой, когда требовалось запечатлеть то или иное событие. Тот, кто был посвящен в их тайны.

– Фотограф?

Бенни кивнул.

– Мистер Прингл… он сказал, что фотограф, Арти Бьюкс, унес их общую тайну с собой в могилу. И что до нее никто не докопается. Я докопался.

– То есть как «докопался»?

– Я отправился на Чемоданное кладбище и нашел могилу мистера Арти Бюкса.

– Не продолжай! – с отвращением воскликнула Мередит.

Но Бенни продолжил:

– Откопав гроб, я открыл его. Мистер Бьюкс был там – вернее, то, что от него осталось. Среди костей и практически полностью истлевшего костюма я нашел вот это. То, чего не доставало все эти годы.

– Я не понимаю…

– Эта печатная машинка принадлежала моему отцу. И на моей памяти в ней всегда кое-что отсутствовало. Пришло время это кое-что вернуть на место.

Бенни снял с машинки крышку, обнажив полукружье рычагов с литерами. Дрожащими руками вставил в узкую прогалину добытый из могилы рычаг, а затем вернул крышку на место.

Ринувшись к кровати, он достал из-под нее свою сумку и извлек наружу чистый лист бумаги. Быстро вставил его под каретку и… замер, не в силах решиться.

– Давай, Бенни, – подбодрила его Мередит. Ей и самой было любопытно, к чему все это приведет.

– Я боюсь того, что могу найти. Тайна свела с ума мистера Прингла, из-за нее мистер Хикклифф спился и зарекся когда-либо что-то печатать, а мистер Бьюкс покончил с собой.

– Ну, Бенни, я тебя хорошо знаю: ты ни за что не покончишь с собой, тебе очень далеко до того, чтобы спиться, ну, и не стоит забывать, что ты давно слегка не в своем уме. Давай же, дорогой, смелее!

– Ладно.

Бенни сделал глубокий вдох, вытянул руку и стукнул пальцем по клавише. Рычаг ударил по ленте, и на листе отпечаталась буква «м».

В тот же миг что-то зажужжало, скрежетнуло и скрипнуло, а затем головка на торце каретки откинулась на невидимых петлях.

Бенни и Мередит переглянулись, и газетчик сунул руку в тайник. Нашарив что-то, он потянул этот предмет наружу.

– Это то, что я думаю? – прошептала Мередит.

Бенни во все глаза разглядывал тонкий цилиндр, покрытый какими-то засечками и рубцами.

– Мне нужен фонограф! Срочно! Я должен узнать, что на нем записано!

– В кабаре нет фонографа, только граммофон…

– Граммофон не подходит!

Газетчик быстро нацепил котелок, повесил сумку на плечо и направился к двери.

– Бенни!

Он встал на пороге, обернулся.

– Я все узнаю, Мередит. Скоро я все узнаю!

Не прибавив ни слова, Бенни Трилби вышел за дверь. Мередит бросила преисполненный тревоги взгляд на печатную машинку. Она боялась даже подумать о том, что будет дальше. Одинокая буква «м» на листе мало походила на хоть какой-то осмысленный ответ и уж точно она не походила на утешение. Эта буква вызвала у Мередит дурное предчувствие.

– Ты что-то понимаешь, Реджи? – спросила она у кота.

Услышав свое имя, кот глянул на хозяйку, убедился, что кормить его пока не планируют, и принялся умываться…

…Полли Уиннифред Трикк также ничего не понимала.

Она выяснила многое: что ищет Бенни Трилби, зачем он ходил на кладбище и что именно отыскал в могиле. Рычаг с литерой «м»… Тайник в печатной машинке, подумать только! Хотя, если задуматься, где он еще мог быть, учитывая, что все это дело связано с газетчиками.

Кое-что складывалось…

Констебль Лоусон предположил, что Муха ищет нечто, что газетчики у него украли. Долгие годы этот предмет был надежно спрятан, и вот теперь его вытащили наружу. Что же Мухе нужно на самом деле? Цилиндр? Или сведения, которые тот в себе таит?..

«Я должна услышать то, что записано на цилиндре!» – подумала Полли, как только Бенни Трилби открыл тайник и обнаружил его содержимое. А затем…

Газетчик выбежал из гримуборной своей пассии и ринулся по коридору к выходу из кабаре. Выскользнув из гардероба, Полли бросилась за ним. Бенни Трилби отправился на поиски фонографа, и она знала, что должна быть там, когда он его включит.

Бенни преодолел закулисный коридор, после – зал кабаре и скрылся за ширмой. Полли отставала ненамного – достаточно для того, чтобы он ее не заметил.

Последовав за Трилби, она выглянула из-за ширмы в тот момент, когда хлопнула входная дверь кабаре.

Полли выждала пару мгновений, подбежала к ней и выскочила на улицу.

– Проклятье! – воскликнула она в сердцах, озираясь кругом.

На мостовой, пробираясь сквозь лиственное море, ползли экипажи. Придерживая шляпы и прикрываясь от летящих в лицо листьев по улице Граббс шли прохожие. Лавируя между ними и с трудом удерживая руль, на служебном паровом самокате пронесся констебль. Мимо здания «Трех Чулок» прошел на ходулях тип в черном пальто и черно-белом шутовском колпаке; ветер сносил его, но он упрямо передвигал своими длиннющими ногами и даже не думал падать – две пухлые перетянутые бечевкой стопки афиш «Балаганчик Талли Брекенбока! Новая пьеса “Жалобник”» помогали ему удерживать равновесие…

Газетчика нигде не было – так, словно, покинув кабаре, он сразу же прыгнул в люк и провалился сквозь землю.

Бенни Трилби исчез.

Глава 6. «Прессштемпель» и другие неприятности.

– Винки, разгребай давай! – крикнул с передка кеба мистер Боури.

Маленький, но шустрый парнишка в латаной курточке и в большой спадающей на глаза кепке суетился перед экипажем, пытаясь хотя бы немного освободить выезд для него от листьев – он быстро орудовал метелкой, отгребая их в стороны, но они все прибывали. Кругом громоздились большие кучи, и некоторые были уже выше самого мальчугана. Станцию кебов на Чемоданной площади уже совсем замело.

– Да я и так, мистер Боури! – отвечал раскрасневшийся и насквозь промокший Винки. – Но их так много!

Кебмен нетерпеливо постукивал пальцами по рычагу. Топка пыхтела, экипаж дрожал и слегка подпрыгивал на месте, но из-за непогоды никак не мог отправиться в путь.

Открылось окошко, и наружу выглянул раздосадованный промедлением пассажир – престарелый джентльмен в цилиндре мелко трусил головой.

– Мы сегодня будем ехать?! Между прочим, я сел к вам в кеб молодым!

– Уже почти расчистили путь, сэр, – ответил мистер Боури. – Винки! Ну что там?!

– Я уже… почти-почти…

– Ай, да ладно! С дороги, Винки!

Мистер Боури сжал грушу клаксона и толкнул рычаг. Экипаж сдвинулся с места, обдав мальчика дымом из выхлопных труб.

Винки отпрыгнул в сторону. Кебмен швырнул ему четвертак, но поймать его мальчик не успел. Из ближайшей кучи листьев вдруг высунулась рука в перчатке-митенке и перехватила монетку.

Опешив, Винки уставился на нее, а затем, воскликнув «Эй, отдай! Это моя денежка!», нырнул в листья. В куче уже никого не было, зато соседняя поползла прочь. Оказавшись на краю станции кебов, она остановилась, и из нее выбрался Шнырр Шнорринг.

Ну разумеется! Кто же еще мог прятаться в листьях, как не местная знаменитость бродяжьего мира и самая гадкая личность во всем Саквояжном районе.

Винки крикнул:

– Это мой четвертак! Я его честно заработал!

– Что упало – то пропало, – осклабился Шнырр Шнорринг, оглядываясь, где бы у кого еще что можно украсть.

– Монетка даже не упала, – обиженно пробурчал Винки, но с Шнырром связываться не стал и бросился к соседнему кебу…

Широкий кованый навес над станцией, отрастающий от здания вокзала, не особо помогал. Ветер заносил листья под него, и к середине дня экипажи и скамейки уже напоминали островки в этом безбрежном лиственном море.

Полли в одиночестве сидела на скамейке под станционными часами, ела купленный в вокзальном кафе пирожок и наблюдала за тем, как уличные мальчишки пытаются очищать кебы, вытаскивают листья из прорезей между спицами на колесах, разгребают подходы к экипажам и выезды на площадь. Все их труды, впрочем, и правда казались бессмысленными – вскоре городское движение встанет полностью, и пассажиры превратятся сперва в пешеходов, а затем и в домоседов. Не лучшее время куда-то ехать…

Полли и самой хотелось отправиться домой, сесть у камина с книжкой и переждать, пока листветер закончится, но сейчас это было невозможно – вряд ли доктор Доу оценил бы, если бы назначенная Полли встреча прошла в его гостиной.

К слову, о встрече…

Под навес станции, увязая по щиколотку в листьях и озираясь по сторонам, вошел мистер Клокворк, прижимая к себе свой неизменный чемоданчик и другой рукой придерживая на голове помятый кособокий цилиндр.

Увидев темную фигуру в длинном пальто и шляпе, он подошел и опустился на скамейку рядом.

– Добрый день, мисс Полли.

– Мистер Клокворк, – ответила Полли. – Я получила ваше послание. Рада, что вы так быстро расшифровали записи и… Что с вами, мистер Клокворк?

Обычно не унывающий продавец шестеренок выглядел подавленным и мрачным.

– Я и правда расшифровал записи. Даже переписал почти половину дневника, но остальное… Я знаю, кто такой Эрман… Это все очень темные дела.

– Темные? Надеюсь, вы занимались дешифровкой при свете лампы? – пошутила Полли.

– Мне совсем не смешно, мисс. Злодеи Золотого Века…

– Что вы узнали?

– Наверное, вам не будет интересно, как я разгадал шестереночный шифр, поэтому…

– О, мне очень интересно.

Мистер Клокворк покивал.

– Что ж… Пришлось повозиться. А сколько у меня было версий! Сперва я подумал, что каждому символу соответствует первая буква в названии шестеренки, но это не сработало: много шестеренок начинаются на «К» или «З». Затем у меня была версия, что колеса без зубчиков – это гласные, а с зубчиками – согласные. Это тоже ни к чему не привело. Довольно быстро я понял лишь то, что самый часто встречающийся символ – это буква «А», а крошечные шестереночки в основании строк – знаки препинания, но дальше… Меня очень смутило, что шестеренки в блокноте выглядят не совсем так, как те, к которым я привык: в них были либо лишние зубчики, либо, напротив, зубчиков не доставало. Помните, я обратил на это внимание еще в пабе? Так вот, я долго ломал голову над этим несоответствием, перерыл имеющийся у меня «Шестереночный справочник Догвина»… Ничего – они отличались, и все тут! Потом меня посетила мысль: «А что если поискать не в современном справочнике, а в старом?». У меня под кроватью завалялось несколько таких перечней, и в одном, «Титуле зубчатых колес, пружин и маятников мастера Когга», я и нашел все эти символы. Они совпадали точь-в-точь!

– Превосходно, мистер Клокворк.

– Скажу вам, радовался я преждевременно – я разобрался в несоответствии, выяснил, что шестеренки в записях – устаревшие, беда только в том, что модели были те же, с теми же названиями. Тогда я подумал, может, номера страниц с зубчатыми колесами буду совпадать с буквами, но вышла какая-то тарабарщина. Я совсем отчаялся, перепробовал все, что мог…

– Но в итоге вы же разобрались в шифре!

– Верно. Но не сказать, что сам. Ко мне в гости иногда захаживает мой приятель, паромеханик мистер Мунк, мы перебираем шестеренки, играем в «Семь Ворон». Прошлой ночью мистер Мунк заглянул ко мне и… в общем, он сразу все понял.

– Вы показали ему шифр? – возмутилась Полли. – Это ведь тайные сведения!

Мистер Клокворк покачал головой.

– Конечно же, я все спрятал прежде, чем его впустить, но забыл убрать листок, на который перерисовал символы из книжечки. Мистер Мунк увидел их и спросил: «Они что, и тебя привлекли, Артур?». Я не понял, о чем он говорит, и мистер Мунк пояснил: дело было в часах, и не просто в каких-то там часах, а в Главных Часах Габена. Вы разве не знаете? Башенные часы на Дрёммин-сквер, дом № 1, что в Старом центре. Прежде их наладкой занимался известный часовщик Кронич, но после того, как он отравился крысиным ядом, вести их ход стало некому. В последнее время часы стали отставать на целых три с половиной минуты, представляете?! Господин бургомистр лично велел исправить данное непотребство, были приглашены лучшие часовщики в городе, но все они не справились. Была даже объявлена награда. Об этом писали в газетах. Сейчас на Дрёммин-сквер, дом № 1 ищут того, кто смог бы вернуть часам правильный ход времени.

– Мистер Клокворк, я буду вам благодарна, если вы перейдете к сути. Здесь очень холодно, и я совсем замерзла.

– Да, прошу прощения, мисс. В общем, мистер Мунк сразу же узнал изображения шестеренок и более того – углядел в них кое-что общее: все они стоят в Главных Часах Габена! А узнал он их не случайно. Мистер Мунк подумывал также побороться за награду от господина бургомистра, он даже раздобыл чертежи механизма Главных Часов. Я попросил его показать их мне, и он не смог отказать. Как только я увидел чертежи, мне открылась тайна шифра.

– Что же вы там увидели?

– Последовательность. Любой механизм – это цепочка из шагов, так называемых ступеней. Каждая такая ступень – это и есть деталь (шестеренка). Наши зубчатые колесики занимали строго отведенные места в механизме Главных Часов, и я просто сопоставил номер ступени с буквой. И так я разгадал шифр.

– Поразительно!

– Мисс Полли, – Артур Клокворк опустил взгляд, – мне стыдно, что я остановился на середине и не стал разгадывать дальше. Хотелось бы сказать, что я решил: «Это не мое дело! Главное я выполнил!», но в действительности мне стало страшно – там описываются такие ужасы, что я…

– Я понимаю, мистер Клокворк. Думаю, будет лучше, если оставшееся я переведу сама. Вы и так сделали достаточно.

Артур кивнул и протянул ей конверт.

– Здесь ваш блокнот, тетрадь, в которой я записывал перевод, и листок с «ключом» – напротив каждого символа шестеренки стоит соответствующая ей буква.

Полли спрятала конверт.

– Благодарю вас. Я кое-что положила в карман вашего пальто, пока мы говорили. Это небольшая плата за вашу помощь.

Мистер Клокворк даже подпрыгнул на месте.

– Что?! Но как вы это сделали? Когда? Я даже ничего не почувствовал! Так умеет только Бикни!

– Не только. У меня был очень хороший учитель, мистер Клокворк. Еще раз благодарю вас за помощь. Хорошего дня.

Полли поднялась и направилась к выходу со станции.

Продавец шестеренок сунул руку в карман и достал оттуда аккуратненько сложенную бумажку в пятьдесят фунтов.

Недоуменно глянув вслед удаляющейся Зубной Фее, он подумал: «Как же нам всем все-таки повезло, что эта женщина избрала борьбу со злыднями, а не стала одной из них. В таком случае с ее навыками нам точно было бы несдобровать…»

Поднявшийся ветер подхватил листья, они объяли фигуру в пальто и широкополой шляпе, и в следующий миг там, где она только что виднелась, уже никого не было.

***

Шестеренки, шестеренки, шестеренки… проклятые шестеренки!

Полли их ненавидела уже всем сердцем. Они сливались для нее в одно пятно, и тем не менее упорно и методично она подставляла букву за буквой.

Полли сидела на ковре, опершись спиной на кровать в своем номере в гостинице и расшифровывала дневник Роберта Эрмана уже почти четыре часа – повезло, что мистер Клокворк сделал большую часть, иначе провозилась она бы с этим до самой ночи. За окном бушевал ветер, листья бились в стекло, порой сотрясались трубы, из коридора доносились голоса постояльцев и служащих гостиницы, но она не обращала на все это внимания и отвлекалась лишь на то, чтобы сделать глоток кофе. Рядом с ней выстроилась уже настоящая пирамида пустых чашек.

В дверь постучали, и Полли, вздрогнув, подняла голову.

– Кто там?

– Мэм, я принес вам кофе! – ответил коридорный Томас, и, опустошив очередную чашку, Полли пошла открывать.

Коридорный, к ее удивлению, глядел на нее осуждающе.

– Что-то не так, Томас?

– Мэм, мне неловко это говорить, но у вас сейчас все чашки, которые имеются в «Габенн». Могу я попросить их обратно, если они вам больше не нужны?

– Разумеется.

Полли отдала коридорному чашки. Тот вздохнул с облегчением – видимо, опасался, что постоялица решила забрать их навсегда.

– Вам принести еще кофе?

– Думаю, пока хватит. Я уже почти закончила работу. – Полли протянула ему фунт. – За беспокойство.

– Мэм, я же так разбогатею. Вы не обязаны давать мне на чай за каждую чашку кофе.

– Я знаю.

Коридорный поблагодарил и удалился, а Полли вернулась к работе. Снова шестеренки… снова буквы…

«Почти закончила» – все же было небольшим преувеличением – занималась переводом она еще почти час.

Но вот наконец и последняя страница блокнота! Последний символ!

– Неужели этот кошмар закончился?! – воскликнула Полли и, взяв тетрадь, устроилась на кровати, подложила под спину обе подушки. – Надеюсь, здесь будет хоть что-то стоящее. Поглядим, о каких таких ужасах говорил мистер Клокворк.

Что ж, забегая вперед, стоит сказать, что стоящее здесь было. Вот, что Полли прочла:

Дневник Роберта Эрмана. Проект «Муха».

Учитель часто говорит, что все проекты требуют детальных записей, и я последую его словам. Мой новый проект – это не создание автоматона или устройства для карабканья по стенам. Но он не менее важен. А быть может, даже важнее всех изобретений, созданных великим Механистом. Учитель не воспринимает всерьез моих опасений, но это уже не просто предчувствия и догадки. Он не верит, что к участившимся – успешным! – облавам на Злодеев причастен Муха. Но я знаю, что это так: не случайно доктора Ворноффа и чету Фогг схватили, как только у них с ним появились общие дела. Клянусь: я докажу ему, что был прав. Мне удалось выяснить, что Муха связан с газетчиками, ведущими «Злодейский раздел»: только от него напрямую они могли получить сведения, которые печатают в своих статьях. Уверен, через них я отыщу и его связь с полицией. Приступаю к наблюдениям за редакцией...

День 1.

– Ничего не происходит. В перископ видна лишь лестничная площадка. Этого не достаточно! Так я не узнаю, как Муха поставляет сведения «Злодейской Троице»!

– Наблюдал за лестницей, несколько раз видел М., Хвастуна и Удачника. Ходят, курят папиретки, смеются. Муха не появлялся.

День 3.

– Установил дверь. Для этого пришлось устроить саботаж и залить кипятком зал набора. Притворился служащим по ремонту труб и под видом замены старых коммуникаций соединил проходом свою квартиру с редакцией. Газетчики ничего не пронюхали. Пока слежу через перископ. Следующей ночью опробую дверь. Муха не появлялся.

Ночь 3.

– Вышел через дверь и обследовал редакцию. Удалось обыскать столы в печатном зале. Ничего существенного не нашел. Это было ожидаемо: вряд ли кто-то из газетчиков стал бы хранить там переписку с Мухой. Но она существует, я знаю! Как-то же они получают от него эксклюзивы! Все еще уверен, что следить за редакцией было правильным решением – если они встречаются с Мухой, то только здесь. Недаром Муха так часто появляется на площади Неми-Дрё.

День 4.

– Удалось подслушать разговор двух газетчиков. Из него стало ясно: «Злодейскую Троицу» в редакции не любят, прочие газетчики им завидуют, ведь каждая их статья – это сенсация. Уж я-то знаю, откуда они берут свои сенсации...

– Один из «Троицы» – Хвастун после закрытия редакции остался работать за своим столом. Я решил проследить за ним. Незадолго до полуночи Хвастун отправил пневмопочтой послание, взял свою сумку и куда-то исчез. Я так и не понял, куда он делся – здание редакции он не покидал, но внутри его не было. Я обыскал ее сверху-донизу, но так его и не нашел. Ни через главный, ни через черный ход он не выходил.

– Утром Хвастун появился вместе с остальными. Вошел в здание редакции через главный вход. Как ему это удалось? Здесь есть еще один выход? Он покинул здание через крышу?

Ночь 6.

– Снова обыскал редакцию. Идея с выходом на крышу не подтвердилась. На двери висит замок, который судя по всему, давно не открывали.

– На этот раз работать ночью в печатном зале остался М.. Все повторилось: незадолго до полуночи он отправил послание, собрал свои вещи и исчез. Мне удалось проследить за ним до первого этажа, а потом я потерял его из виду. Куда он делся? Начал изучать стены на предмет потайных ходов, но объявился сторож. Удалось сбежать.

День 7.

– М., Удачник и Хвастун весь день провели в редакции. Отмечали свой успех. Накануне был схвачен Профессор Погодник, и «Злодейская Троица» получила эксклюзив. Настроение у них приподнятое, бурное. После полудня устроили драку с прочими газетчиками. Надеялся, что джин и эйфория от успеха заставят их просчитаться, но подозрительно они себя не вели. Вечером все трое отправились в паб, где продолжили праздновать.

– Слежка за редакцией пока что результатов не дает. Если не считать странных исчезновений, ничего подозрительного не происходило. Муха не объявлялся.

День 8.

– В шесть часов вечера Муха был замечен возле здания редакции. Ползал по стене, внутрь не проникал. В печатном зале были лишь М. и Хвастун. Где пропадал в это время Удачник, неизвестно.

– В семь тридцать Удачник вернулся, раздосадованный. Удалось подслушать разговор «Злодейской Троицы». Полицейская облава на Замыкателя провалилась. Ему удалось скрыться, попутно он поджарил молниями двух фликов. Удачник смог попасть на место событий, но чего-либо стоящего внимания не узнал. Все трое отправились в паб отмечать провал.

– Ночью ничего не происходило.

Ночь 14.

– Возвращаюсь к наблюдению за редакцией. Вынужденно сделал перерыв: Учителю требовалась моя помощь. Поступил заказ от Горемычника на новые механические руки. Пришлось создавать их едва ли не с нуля – во время стычки с полицией взрывом ему оторвало предыдущие, которые установил ему Учитель.

– За время моего отсутствия на Неми-Дрё схватили Мраккса. Готовится суд. Дело обещает быть громким: «Злодейская Троица» освещает процесс. Наблюдения ничего существенного не дают: все заняты судебными делами.

– М. привел с собой мальчишку. В то время как сам он печатал новую статью, мальчишка расхаживал по редакции и всюду совал свой нос. М.-младший вызывает раздражение.

День 16.

– Мраккс сбежал прямо из здания суда! Господин Темпл, главный судья Тремпл-Толл, в бешенстве. По всему городу проводятся рейды. М., Удачник и Хвастун носятся по Саквояжне, пытаются отыскать хоть какие-то сведения о Мракксе. В редакции появляются изредка, много времени здесь не проводят. В новостях пишут о том, что полиция вышла на след Мисс Несмолк. Думаю, им стоит поостеречься – с этой дамой не рискует связываться даже Учитель.

День 17.

– М. снова привел в редакцию мальчишку. Мальчишка, как и до того, всюду сует свой нос. Опасаюсь. Он заметил мой перископ и попытался его достать. Повезло, что М. вовремя увел его и забрал в «Засахаренные крыски мадам Мерро» есть пирожные.

– Подслушал разговор Удачника и Хвастуна. Обсуждали скорую поимку Мисс Несмолк. Откуда у них сведения?

– Решил предупредить Учителя, но это было ошибкой. Учитель не поверил и велел мне заняться более важными делами, чем шпионить за газетчиками.

День 20.

– Мисс Несмолк схвачена! Газетчики шепчутся о том, что Злодейка была арестована прямо в Доме-с-синей-крышей, где целую неделю держала всех фликов в подчинении. Никто из них не мог сопротивляться ее чарующему голосу, пока ее силы не сошли на нет. Освещать все это «Сплетне» не дают: полиция не хочет раскрывать общественности свой позор. М., Удачник и Хвастун негодуют. Сенсация уплыла прямо сквозь их пальцы.

День 21.

– Рядом с редакцией снова видели Муху.

– Говорят, что фликам удалось разоблачить и схватить Мадам Толпу. Если это правда, в Хайд им понадобится для всех ее версий очень много камер.

– Вызывает подозрения еще один газетчик. Не сразу обратил на него внимание. Элиот Вирдпен, сын господина главного редактора, говорил сперва с М., затем с Хвастуном. Обоих уверял, что обладает эксклюзивом, связанным с Филином. Обещал раскрыть карты, если его возьмут в «Злодейский раздел». Получил отказы. М. и Хвастун заявили, что «мест нет» и что «ничья помощь им не нужна». Вирдпен затаил зло, я своими ушами слышал, как он бормочет: «Ну, тогда вы сами напросились…».

День 23.

– Редакция гудит. Филин похитил Хвастуна! М. и Удачник в ярости. Элиот Вирдпен вызывающе доволен происходящим. Он попытался было сунуться к ним с вопросом: «Ну что, освободилось место?», за что был оттянут за нос.

Ночь 23.

– Господин главный редактор собрал весь состав «Сплетни». Полиция нашла и освободила Хвастуна. Филину удалось скрыться. Хвастун стал героем дня и уже начал работу над статьей под заголовком «В плену у Злодея! Хроника невероятных мучений и ни с чем не сравнимых страданий от первого лица!»

– Из важного: незадолго до освобождения Хвастуна возле места событий был замечен Муха.

Ночь 26.

– М. снова остался ночью в редакции один и снова отправил кому-то послание. После чего исчез. Мне удалось найти еще один выход из здания! Люк в подвале, ведущий в канализацию. Должно быть, именно через него газетчики и исчезали. В следующий раз я буду готов.

День 27.

– Арестован Окулус! Во время рейда он уничтожил дом, в котором прятался. В катастрофе погибла его возлюбленная, Мадам Плохая Примета.

Ночь 29.

– Послание было отправлено. Перехватить не успел. Отвлекся.

День 30.

– Убит Мраккс! Полиция взяла штурмом его логово на маяке. Пытаясь уничтожить полицейских, он применил одно из своих легендарных чудес, но не рассчитал его концентрации, и оно его развоплотило.

– В редакции ожидаемый ажиотаж. М. привел мальчишку. Позволил шутки ради напечатать ему статью. Статья всем понравилась – ее отправили в печать. Отмечали успех. Весь состав «Сплетни» лежит вповалку пьяный. Мальчишке удалось стащить отцовскую фляжку с джином. Пока все спали, он подменил газетчикам шляпы и разрисовал портрет отца господина главного редактора в печатном зале и подписал свою мазню: «С любовью, Элли Вирдпен».

Ночь 32.

– Новое таинственное послание. На этот раз его отправил Удачник. Я был готов. Уже ждал его, спрятавшись у люка в подвале, но он к нему даже не подошел! Я слышал его шаги в коридоре, а потом он исчез! Здесь точно есть какой-то тайный ход!

День 33.

– Исчез Филин! Все это очень странно. Одни говорят, что он убит. Другие утверждают, что ему удалось скрыться. Даже газетчики разводят руками. Им и правда ничего не известно? Тем не менее связь между таинственными посланиями и полицейскими рейдами на Злодеев очевидна.

Ночь 35.

– М. отправил очередное послание. Кто из Злодеев следующий?

– Решил опередить фликов и разослал предупреждения всем быть начеку. Все они ответили, что я всего лишь «прихвостень», ничего не понимаю и посоветовали принять пилюли от паранойи. Проклятые глупцы!

– Поссорился с Учителем. Он и слушать ничего не желает. Запретил мне с этого дня писать его «коллегам». Как можно быть настолько гениальным и при этом настолько слепым?! Его всегда интересовали лишь собственные изобретения. Опасаюсь, что к добру все это не приведет.

День 36.

– Горемычник разоблачен и убит! Полиции стало известно его настоящее имя. Рейд был проведен успешно. Если верить статье за авторством М., его особняк брали штурмом все полицейские Тремпл-Толл. Девять фликов мертвы, еще дюжина отправлена в Больницу Странных Болезней. Я был прав! Прав! И почему он меня не послушал?! Никто никогда не слушает «прихвостней»!

– Учитель отправляет меня на станцию «Тарабар» за деталями к его старому и самому главному проекту – «Ходячему Дредноуту «Голиаф»». Он надеется, что новые роторы помогут ему в нем продвинуться, а я надеюсь, что за те два дня, что меня не будет в городе, ничего не успеет произойти.

Ночь 38.

– Учитель мертв! Я ведь предупреждал его! И не раз! Если бы он только внял, но он никогда меня не слушал! Я не успел... не успел его спасти. Механист, величайший злодей Габена, убит. Его Механариум взорван, все труды уничтожены. Я отомщу им! Выловлю и передушу, как клопов, всех этих писак!

День 42.

– Возвращаюсь к дневнику. Выписали из Больницы Странных Болезней. Моя попытка мести провалилась. Горько описывать свой провал, но я должен это сделать. Надев последний уцелевший «мех-костюм» Учителя, я отправился к М. домой на Семафорную площадь. Он вышел из дома и направился в редакцию, и я напал на него. Вися в клешнях механического манипулятора, этот хорек дергался и извивался, молил о пощаде, уверял, что ничего не знает. Он лгал мне! Пытался вывернуться! Меня захлестнула ярость, и я – стыдно это признавать – решил разделаться с ним раз и навсегда. Решил убить его! Я никогда прежде никого не убивал. Учитель говорил, что мы ученые, а не убийцы, но ненависть возобладала.

Я едва не раздавил его, как букашку, но мне помешали. Появился мальчишка. Он выбежал из дома – хотел догнать М. и вручить ему портсигар, который тот забыл. Ярость отхлынула. Я осознал: Учитель не хотел бы этого – он не хотел бы, чтобы я стал убийцей.

Я отпустил М., а затем появился Муха. Он напал на меня. Началась схватка. У меня совсем не было опыта в управлении «мех-костюмом», в то время как Муха – быстрый, ловкий и невероятно хитрый. Он засыпал что-то в топку котла, и костюм начал нагреваться.

Выхода не оставалось. Я выбрался наружу, пока котел не взорвался, и попытался отползти. А затем прогремел взрыв. Ударная волна отбросила меня в стену. Что произошло дальше, я плохо помню. Помню лишь, что Муха склонился надо мной и принялся меня душить. Мерзавец, вероятно, и прикончил бы меня там, если бы не появился Замыкатель. Помню вспышки молний, помню, что Муха отпустил меня и бросился прочь, вынужденный спасаться бегством. Я потерял сознание, а пришел в себя уже в больнице.

Дни и ночи, проведенные на больничной койке, охладили мою ярость. Я лежал и думал обо всем, что произошло. Учитель часто говорил, что мой злейший враг – это мои эмоции. Он был прав. Если я хочу остановить Муху и его подельников, я должен действовать иначе, я должен быть хладнокровным и терпеливым. Я решил, что продолжу свои наблюдения, выясню все, что можно, разоблачу их, а уже затем отомщу. Я вернулся в свою квартирку по соседству с редакцией и вновь приступаю к наблюдениям. Они оступятся! Выдадут себя! Я знаю...

Ночь 44.

– Я все узнал! Я выяснил, куда эти пиявки исчезают! Их подвел тот, кто всегда был с ними заодно, и на кого я по своей глупости и невнимательности не обращал внимания. Арти Бьюкс. Фотограф, приписанный к «Злодейскому разделу», личность невыразительная и незаметная. Он все это время был посвящен в их тайну, был одним из них. Их должны были называть не «Злодейской Троицей», а «Злодейской Четверкой», но, видимо, Арти воспринимали лишь как прихвостня. Слишком много чести для прихвостня – видимо, так они считали.

Тайный ход в редакции был. Но он вовсе не ведет наружу! Он ведет в настоящее логово!

Видимо, М., Удачник и Хвастун были чем-то заняты, и таинственное послание отправил Арти, а затем он скрылся там, где стоит «Прессштемпель».

Проникнув туда за ним, я узнал, что именно открывает проход. Их подпись... проклятая подпись… но это было бы слишком просто. Эти мерзавцы придумали сделать ее не в обычном виде, а в негативном, как на ручном штампе. Кажется, им показалось это забавным.

Я отправлюсь в их логово следующей же ночью. Я близко...

День 45.

– Замыкатель схвачен! На вокзале при попытке сбежать из города его арестовали. Молниеносный, такой же, каким был и он сам, приговор неутешителен: «Пожизненное принудительное лечение в “Эрринхауз”»

Никого... больше никого не осталось... лишь я и... Муха. Проклятый Муха! Ничего, недолго ему осталось творить свои мерзости.

Ночь 45.

– На часах полночь, и я отправляюсь в логово газетчиков. Нужно подготовиться. А еще нужно отвлечь Призрака, который сторожит вход. Я знаю, что мне поможет, – его страсть: шоколад со вкусом рыбы.

– Надеюсь, следующая запись уже будет о том, что мне удалось отомстить».

Следующей записи не было. Дневник Роберта Эрмана закончился.

Полли откинулась на подушки и закрыла глаза. Нужно было обо всем как следует поразмыслить.

Мистер Клокворк был прав: записи ученика Механиста и впрямь казались жуткими – слежка за газетчиками в какой-то момент превратилась в хронику арестов и убийств. Муха работал с газетчиками, поставляя им сведения и выдавая злодеев. Газетчики, в свою очередь, работали с полицией: получая от него сведения, они отправляли их в Дом-с-синей-крышей и таким образом клеили свои сенсации, ведь что может взбудоражить читателей сильнее, чем новость об аресте или убийстве Злодея. И тем не менее…

Тем не менее ученик Механиста отыскал логово этих троих… вернее, четверых…

Что он такое там нашел? Он ничего не записал – такое ощущение, что больше Роберт Эрман в свою квартирку не вернулся. Грызлобич говорил, что он исчез: вряд ли ему удалось отомстить.

Что-то произошло в этом логове. Куда пропал Эрман? Что за черная кошка пробежала в итоге между газетчиками и Мухой? Что они у него украли? Куда исчез сам Муха на целых двадцать лет?

Вопросы… их стало еще больше…

Полли перечитала последние записи.

– «…затем он скрылся там, где стоит "Прессштемпель"». Это еще что такое? И где оно находится? Эрман пишет, что вход в логово сторожит Призрак и…

Она резко поднялась и соскочила с кровати.

– Призрак! Да я ведь знаю, где он обитает!

Подхватив пальто и шляпку, Полли бросилась к двери.

«Я все выясню! – пронеслось в голове. – Узнаю, что произошло в этой треклятой редакции двадцать лет назад. И Призрак мне не помешает. Уж я прекрасно умею обращаться с бесплотными духами. Скоро я все узнаю!..»

***

Полли Уиннифред Трикк уже имела дело с призраками. У нее даже был специальный набор инструментов и механизмов для их выявления и ловли, хотя сама она искренне считала, что настоящих призраков не существует.

Тем не менее для Призрака редакции «Сплетни» ей не понадобились ни очки-«фантомоскоп», ни «Ручной обнаружитель потустороннего присутствия Шейдинга». Как совладать с ним, ей подсказал дневник Роберта Эрмана.

– «Трескучая Треска» – самая вкусная шоколадка, которую только можно попробовать в Габене! – сказал Призрак Редакции, шурша оберткой.

Полли была с этим в корне не согласна. Начать с того, что самой вкусной шоколадкой она считала «Риберрироб», которую ей удалось попробовать лишь однажды и которой ей порой очень недоставало, учитывая, что она вызывала счастье. Ну, и закончить тем, что прежде, чем отправиться в редакцию, Полли и сама попробовала «Треску». Большей мерзости – и это несомненно! – ей есть не доводилось. Гадкий рыбный привкус до сих пор стоял у нее во рту, и даже чесание языка не помогало от него избавиться.

– Кто вас надоумил меня ею угостить, мисс Трикк? – спросил Призрак.

– Шеф, – солгала Полли. – Он сказал, что вы ее любите, мистер Филдс.

– Верно: люблю.

Смотритель газетного архива, несмотря на свое прозвище, был довольно вещественным, если не сказать, материальным. Сухонький старичок в нелепых крошечных очках и полосатой жилетке являлся обладателем цепкого взгляда, миниатюрных подкрученных усиков, давно вышедших из моды, и пах гвоздикой. Ни полупрозрачного савана, ни вязкой призрачной крови, ни громыхающих кандалов у него не наблюдалось. Зато наблюдались душевность, общительность и чувство юмора.

Мистер Филдс показался Полли первым приятным человеком за все время своего пребывания в редакции. Если не считать шефа Вирдпена, разумеется.

Она пристально наблюдала за тем, как он ест размягченную над керосиновой лампой шоколадку, и старик воспринял ее взгляд по-своему.

– Вы же хотите спросить, мисс Трикк. Не хочу, чтобы вопрос внутри вас раздулся и вы лопнули – это был бы не очень приятный конец для такой милой дамы. К тому же я ведь должен узнать, чем закончится пьеса.

– Пьеса?

– Пьеса под названием «Дама-газетчик». Вообще-то, я ожидаю шумное и очень мелодраматичное самоубийство Бенни Трилби в конце третьего действия.

Полли улыбнулась.

– Бенни Трилби скорее самоубьет всех кругом, чем себя.

– Верно. Итак, ваш вопрос, мисс Трикк.

– Почему вас называют Призраком?

– Призраком меня называют потому, что таков был мой репортерский псевдоним.

– Ваш…

– Думаете, я всегда здесь сидел? Нет уж, когда-то я был ведущим репортером «Сплетни».

– О! Как Бенни Трилби!

Старик усмехнулся и покачал головой.

– Вовсе не так, как он, мисс Трикк. Трилби постоянно ловят и регулярно взгревают, как мартышку-воришку. Я же за всю свою карьеру не попался ни разу. Я мог проникнуть за любую дверь – оттого и Призрак. Правда, со временем мое прозвище превратилось в Унылое Привидение. – Он обвел рукой архив. – А кто еще здесь может обитать?

Полли сочувственно вздохнула, но заметила:

– Шилли вас боится.

Старик расхохотался, и его смех эхом разошелся по архиву.

– И правильно делает. Я очень страшен, когда меня злят. Мальчишка пробовал шнырять здесь без спроса, и я как следует оттягал его за уши. Но давайте вернемся к тому, почему вы решили меня навестить. Я ожидал, что вы появитесь.

– Правда? – осторожно спросила Полли.

– Я надеялся. Вы устроились в газету, а значит, вам присуще любопытство. Думаю, вы узнали о музее газеты и захотели увидеть его своими глазами.

– Э-э-э, да, музей. Я столько о нем слышала. Не терпится все посмотреть.

Признаться, до сего момента Полли и не догадывалась, что здесь есть какой-то музей, и надеялась выведать у старика-архивиста то, что ей было нужно по ходу… пьесы.

– Тогда не будем испытывать ваше любопытство. – Мистер Филдс взял со своего стола у двери лампу. – Прошу за мной. Не отставайте, здесь легко потеряться.

Он первым шагнул в проход, по обе стороны которого до самого потолка высились стопки газет. Полли последовала за ним.

Начался путь через архив. Газеты здесь были повсюду. Они выстраивали настоящие стены, которые, в свою очередь, создавали невероятно запутанный лабиринт. Узкие проходы сменялись один за другим, заворачивали, врастали в новые. Старик сказал правду: найти здесь путь без провожатого было бы попросту невозможно. Следуя за мистером Филдсом, Полли заносила на свою внутреннюю карту весь маршрут – не хотелось бы блуждать по нескончаемым газетным проходам вечно, когда она потом вернется сюда.

Где-то наверху раздался отдаленный гул. Стопки газет задрожали, но ни одна не сдвинулась с места.

– Экипажи, – пояснил старик, не оборачиваясь. – Архив находится не только под зданием редакции, но и простирается под всей площадью Неми-Дрё. Не волнуйтесь: газеты не упадут даже если наверху произойдет крушение и несчастный «Воблиш» рухнет на площадь. Я надеюсь…

Полли тоже надеялась – быть погребенной под газетными стопками в ее планы пока что не входило.

– Их тут так много. Газет, я имею в виду.

– Это не просто архив редакции, – сказал мистер Филдс, – это история Габена. Хроники последних двух сотен лет.

– Постойте, вы хотите сказать, что «Сплетне»… двести лет?

– Именно. Все, что за эти годы происходило в городе, записано здесь. Все войны, включая Войну Районов, основание Фли, все пандемии, включая жуткую гротескиану, списки всех театральных постановок, когда-либо поставленных на здешних подмостках, описание судейских процессов, все пожары и катастрофы. Все побеги из Хайд и казни. Все знаменательные открытия и изобретения. Преступления злодеев и громкие аресты. Похождения Зубной Феи…

Полли сглотнула, а старик продолжал:

– Здесь все, что хоть как-то привлекало внимание. Если проследить жизнь города от основания газеты до сегодняшних дней, можно отметить, как менялись законы, порядки, нравы и моды.

– Вы все это прочитали? – потрясенно спросила Полли.

– Что вы, мисс! Разумеется, нет. Но я прочитал многое – а что мне здесь еще делать?

Полли не нашлась с ответом, и они продолжили путь в молчании. Новый проход… свернуть налево… затем развилка… направо…

Единственным, что хоть как-то отличалось от нескончаемых газет, была встретившаяся им неожиданно будочка.

Полли заглянула в окошко двери. В будочке стояли стол, вращающийся стул и около дюжины рогов, как у граммофона.

– А тут что?

– О, здесь записывали аудиогазету. Весь выпуск «Сплетни» можно не только прочитать, но и послушать на звуковом цилиндре – достаточно иметь фонограф или отыскать один из газет-аппаратов в городе.

– Это место выглядит запустелым. Насколько я знаю, газетные цилиндры до сих пор продаются.

– Верно, но в какой-то момент газета растолстела, и тиражи возросли настолько, что наш аудиогазетчик перестал справляться. Сейчас запись производится на Станции Вещания Тремпл-Толл возле канала Мух.

– Канал Мух? – с подозрением спросила Полли.

– Разве вы там не бывали? Там очень много мух…

Они двинулись дальше, и в какой-то момент Полли и мистер Филдс вышли на небольшую… площадь? Здесь стояло несколько столов, в коме пыли на каждом угадывалась печатная машинка.

– Во время войны здесь располагался печатный зал – архив использовали, как бомбоубежище. Эх, жуткие были времена. Одна из бомб упала на здание редакции, но, к счастью, не разорвалась. Она до сих пор стоит в музее газеты.

Они нырнули в очередной проход.

– А нам еще долго идти? – спросила Полли, опасаясь, что если путь продлится еще хотя бы столько же, она попросту не сможет запомнить направление.

– Почти пришли. Слышите?

Полли прислушалась. Откуда-то доносилась музыка.

– Мы под «Пассажем Грюммлера». К слову, надо будет вечером зайти туда и купить чай. Он уже заканчивается и… Добро пожаловать в музей газеты, мисс Трикк!

Они вышли из прохода и оказались у еще одной «площади» – довольно большое, свободное от газет пространство ограничивалось стеной – настоящей стеной из бурого кирпича. Перед ней были расставлены экспонаты – как и в обычном музее, подход к ним ограничивали латунные столбики, соединенные толстым бордовым шнуром.

«Как будто кому-то захочется потрогать все это руками», – подумала Полли.

– А это уже наша история, – сказал мистер Филдс, когда они подошли к завешанной картинами стене. – Портреты всех главных редакторов, начиная с основателя газеты мистера Бернарда Б. Брейкера. Хотя потом он, разбогатев и войдя в высший свет, сменил имя и стал именоваться господином Брейкерхоффом.

– Почему он сменил имя?

– Старое казалось ему слишком простецким. Мистер Брейкер был очень экстравагантным джентльменом – недаром однажды ему пришла в голову идея записывать сплетни, которые он слышал. К этим сплетням он добавлял свои едкие и хлесткие комментарии – стоит ли говорить, что в городе такое пришлось многим по душе. Хотя не всем. Половину времени мистер Брейкер записывал пересуды, а вторую половину проводил, судясь с возмущенными жертвами своих высказываний, что лишь повышало читательский интерес. Шляпу с пером мистера Брейкера вскоре уже знали все в городе. Он был вхож во многие салоны, но постепенно его перестали пускать на порог.

– Любопытно, почему, – хмыкнула Полли.

– А тут у нас самый первый номер, выпущенный «Сплетней», написанный им собственноручно, – сообщил мистер Филдс и протер платком стекло.

То, что хранилось в рамочке, мало чем напоминало газету – по сути это была однострачника-афишка. В самом ее верху стояло витиеватое и как следует украшенное вензелями и листьями название: «Габенские Сплетни». Ниже едва читались тусклые, выцветшие за годы даже не статьи, а записи, сделанные от руки. Записей этих было всего восемь, их разделяли тонкие линии.

– Давайте рассмотрим другие экспонаты, – предложил мистер Филдс, и они двинулись по проходу между выставленными фрагментами истории газеты.

Здесь был манекен в уже знакомой ей форме. Надо сказать, что не на чердачной вешалке, а на деревянном истукане мундир, фуражка и сумка на ремне выглядели довольно представительно.

Далее был длинный стол с самописцами, механическими устройствами для записей и фотографии.

Центр экспозиции занимал довольно большой зеленый экипаж, выглядевший довольно причудливо. Он сильно отличался от нынешних городских «Трудсов»: вздернутые крылья, низкие дверки, множество клаксонов и цилиндрический паровой котел, похожий на проклепанную медную кастрюлю. Крыша у него отсутствовала, зато большую часть салона занимала стойка с барабанами, на которых были намотаны рулоны газеты. На бортах золоченой краской значилось: «Сплетня – 1 пенс».

– Газетный экипаж марки «Флобб», – сказал мистер Филдс. – Я их уже не застал, но когда-то, говорят, у редакции был свой собственный экипажный парк. У нас был даже – вы не поверите! – свой дирижабль. Его реквизировали на нужды армии во время Старой войны. Кстати, а вот и бомба, которую сбросили сюда во время Новой войны.

С экипажем и правда соседствовала здоровенная аэробомба. Размером она была с самого старика Филдса – действительно, повезло, что она не разорвалась.

Они подошли к следующему экспонату.

– А это что? – спросила Полли, разглядывая три новых манекена: один был облачен в тропический костюм с пробковым шлемом, другой – в теплую куртку с меховой оторочкой и шапку с защитными очками, и третий – в водолазный костюм с громадным шлемом для глубоководных погружений.

– О, это облачение СВК. Специальных Выездных Корреспондентов. Когда-то в «Сплетне» был «Заграничный раздел», в него писали личности отважные и героические – нынешние газетчики им и в подметки не годятся. Эти корреспонденты разъезжали по всему открытому миру, участвовали в исследовательских миссиях и экспедициях. Порой они захаживали даже в… – мистер Филдс понизил голос, – Ворбург. Мне выпала честь знать последнего СВК – мистер Седрик Лловелей был человеком невероятного ума, обаяния и решительности. Он объездил все страны, бывал на полюсе, на неизведанных островах в океане Немых. СВК были уважаемыми газетчиками, все мечтали к ним попасть. Поговаривали, что у них было даже свое закрытое общество, которое собиралось в тайном штабе где-то в редакции.

– Неужели? Закрытое общество репортеров с тайным штабом? Это так захватывающе!

– Согласен, мисс Трикк. И так считаем не только мы с вами: шеф частенько ностальгирует о СВК и все порывается их восстановить. Пойдем дальше?

Полли кивнула, и они подошли к еще одному манекену. Длинное траншейное пальто, револьверы на перевязи, фуражка с белой лентой и надписью «Пресса», множество ремней, подсумков, рюкзак и противогаз.

– Не говорите, – сказала Полли. – Это костюм военного корреспондента?

– Именно. «Сплетня» освещала события с передовой, наши корреспонденты были приквартированы к штабам и временами попадали в кошмарные переделки.

– Сложно представить Бенни Трилби в окопе, – мрачно пробормотала Полли.

– А меня? – с легким вызовом спросил старик, и Полли вздрогнула.

– Вы были?..

– Военным корреспондентом во время Новой войны, – кивнул мистер Филдс, – состоял при штабе генерала Гроттля. Пойдемте, мисс Трикк…

Они двинулись дальше. Мистер Филдс что-то рассказывал о тех или иных экспонатах, но Полли не слушала. Она угрюмо глядела в спину идущего чуть впереди старика. При упоминании окопов у него появилось точно такое же обреченно-опустошенное выражение лица, как и у доктора Доу, когда она спросила его о войне. Страшно даже представить, что эти люди пережили. Из размышлений ее вывело знакомое название, которое озвучил старик, и она даже споткнулась.

– Что вы сказали?

– «Прессштемпель», – повторил мистер Филдс, указывая рукой на стоявшую у стены… Полли даже затруднялась сказать, что это за механизм. С виду он напоминал бронзовый шкаф со множеством труб, каких-то переключателей, маятников и педалей. В его центре размещалось несколько рядов круглых клавиш.

– Что это такое?

– Один из первых печатных механизмов. Когда-то такими набирали номер. Ему больше ста пятидесяти лет.

– Очень… занимательная штуковина, – задумчиво проговорила Полли. – Вы им когда-то пользовались?

Мистер Филдс хихикнул.

– Ну, не настолько я все же стар. Тут есть еще много любопытного. Я хочу показать вам воздушный шар и коллекцию подслушивателей.

Старик продолжил экскурсию, Полли кивала и профессионально восхищалась, когда мистер Филдс ей что-то показывал, но снова думала о своем. На этот раз все ее мысли занимал «Прессштемпель». Только лишь невероятным усилием воли она сдерживалась, чтобы не оглянуться на него, что вызвало бы ненужное подозрение у старика.

– Ну что, мисс Трикк. Кажется, я показал вам все, что у нас имеется. Надеюсь, вы не разочарованы.

– Что вы! Я узнала очень много нового. Хотя правильнее сказать, старого, учитывая, сколько вашим экспонатам лет.

Мистер Филдс кивнул.

– Тогда, полагаю, мы можем возвращаться. Меня ждет каталог, а вас – наш дорогой мистер Трилби с новой порцией эксцентричности.

Начался обратный путь через газетный лабиринт. Полли даже пританцовывала от нетерпения. Нужно только дождаться, когда редакция закроется, и мистер Филдс отправится домой. И тогда она вернется сюда, но уже в другом костюме – в своем собственном костюме СВК. Кажется, ее ждет настоящий репортаж, и для него даже не придется покидать город.

Ну а пока… поворот налево… дважды направо… снова налево…

***

Зубная Фея подняла «штурм-фитиль», и узкий луч света упал на клавиши древнего печатного механизма.

Записи дневника Роберта Эрмана привели ее сюда. Она нашла Призрака, отыскала «Прессштемпель», оставалось лишь открыть дверь…

Эрман писал, что проход открывает «их подпись». Она уже знала, что это такое, и сперва даже подивилась тому, как казалось бы, обычная, вроде как ничего не значащая фраза может быть на виду у всего города, и при этом никто даже не догадывается, что она представляет собой ключ.

Бенни Трилби унаследовал от отца не только профессию, нос и пронырливость, но еще и его подпись. «Не ловите мух…» Именно эта фраза стояла как в конце каждой статьи «Злодейской Троицы», так и в конце всех заметок нового ведущего репортера «Сплетни».

Вот только, как писал Эрман, все не так просто и в обычном виде эта подпись не сработает. «В негативном виде, как на ручном штампе» – отметил он, и с этим ей долго голову ломать не пришлось. Резьба на всех штемпелях отзеркалена, это значит…

Зубная Фея крепко сжала губы от волнения и, оглядевшись по сторонам, напечатала:

«ХУМ ЕТИВОЛ ЕН»

Клавиши слегка заедали, но тем не менее рычаги послушно поднимались один за другим и отбивали код. Стук «Прессштемпеля» расходился эхом по музею газеты и по архиву. Но вот наконец последний символ был напечатан и… ничего не произошло.

Зубная Фея ждала. Прошла минута, другая… проход и не подумал открываться.

«Я же напечатала все правильно!» – раздраженно подумала она и тут же укорила себя: – Неужели? Ну нельзя же быть такими дотошными!»

Зубная Фея предприняла еще одну попытку:

«…ХУМ ЕТИВОЛ ЕН»

На этот раз все произошло мгновенно. Как только рычаг с буквой «Н» вспорхнул и стукнулся о валик, «Прессштемпель» затрясся, и одна из его проклепанных боковых стенок со скрежетом повернулась на петлях.

– Ох, уж эти многозначительные троеточия, – проворчала Зубная Фея и посветила в недра механизма.

Внутри ящика был лаз, который вел к квадратному отверстию в стене архива. Забраться туда, казалось, мог лишь карлик.

Сняв кофр-ранец, Зубная Фея согнулась и протиснулась в «Прессштемпель», после чего, пару раз стукнувшись локтями и головой, добралась до отверстия в стене и нырнула в него.

Тут было посвободнее. «Штурм-фитиль» высветил выложенную кирпичом лестничную площадку. Ступени вели куда-то под архив.

Прежде, чем начать спуск, она надела кофр-ранец, приглушила свет на фонаре и, положив руку на рукоять пистолета на бедре, двинулась вниз.

Лестница не была длинной – всего тридцать ступеней – и привела ее к двери. Над притолокой стояла надпись:

СВК.

Если в вас живет дух приключений, добро пожаловать!

«О, во мне живет дух приключений», – подумала Зубная Фея, поворачивая ручку.

Дверь бесшумно открылась, и в тот же миг сработали какие-то механизмы – одновременно зажглось несколько висевших на стенах газовых рожков в круглых коричневатых плафонах. Помещение под архивом можно было бы назвать просторным, если бы оно не было заставлено различной мебелью. С первого взгляда это место напоминало салон джентльменского клуба. Лакированные панели на стенах, обтянутые кожей кресла, диван и несколько столиков. Здесь был даже камин.

Погасив «штурм-фитиль», Зубная Фея повесила его сбоку на кофр-ранец и шагнула на покрытый пылью ковер.

«Следы», – сразу отметила она. Весь ковер был истоптан и, судя по всему, недавно.

Напомнив себе об осторожности, Зубная Фея взялась за осмотр штаба СВК. Даже спустя много лет он был буквально пропитан авантюризмом.

В двух шагах от двери стояла стойка, в которой торчали свернутые рулонами карты. На стене висела большая карта открытого мира. По обе стороны от нее стена была завешана подзорными трубами, биноклями и оружием: револьверами, охотничьими штуцерами, присутствовал там даже гарпун для охоты на китов. К этому всему явно никто давно не прикасался. Тут же был шкаф, у которого на полу лежала шкура полярного медведя; все полки были заставлены трофеями, привезенными из дальних стран: какие-то рога, бусы, чучела диковинных рыб, ритуальные маски диких племен. Рядом стояли два больших сундука – Зубной Фее стало любопытно, что в них, но сперва она решила осмотреть помещение до конца. А здесь и без того было, на что поглядеть.

В центре штаба СВК стоял овальный стол, вокруг разместились стулья – один был отодвинут, стертая пыль на его сиденье и спинке также свидетельствовали о том, что кто-то им не так давно пользовался.

Очевидно, этот стол был сердцем СВК – Зубная Фея так и представляла, как общество собирается за ним и обсуждает свои путешествия, готовит новые экспедиции.

Подойдя, она увидела, что на столе расстелена еще одна карта, и с первого взгляда узнала план Габена.

«Кажется, это уже не имеет никакого отношения к СВК», – пронеслось в голове, и из нее тут же выветрился весь дух приключений – его заменили подозрения с легким привкусом мрачности.

В разных местах на плане были расставлены бронзовые фигурки… мух, которые, вне всяких сомнений, занимали свои места не случайным образом. Рядом с каждой такой мухой прямо на плане красными чернилами была сделана надпись.

Зубная Фея прочитала одну из них:

– «Парк Элмз. Особняк. Карл Ворнофф».

Прочитала несколько других:

– «Ул. Сепсинн, 13. Мистер и миссис Крейхорн, Чета Фогг», «Пыльная площадь, 5. Рудебар Дэйн, Мраккс», «Ул. Слив, 28. Эобард Тоун, Филин», «Ул. Бремроук, 24. Кабаре «Тутти-Бланш». Вифания Треббероу, Мисс Несмолк», «Площадь Лантерн-сквер, 1. Гидеон Дэрроу, Горемычник».

Одной фигуркой мухи был отмечен и знакомый адрес: «Пер. Трокар, 9. Германн Грызлобич, Механист».

«Значит, это правда, и по соседству с доктором Доу когда-то жил один из Злодеев Золотого Века. Интересно, что сказал бы на это Джаспер…»

Впрочем, сейчас ее больше заботили сделанные открытия. Газетчики поработали на славу, а Муха сдал всех: на карте были отмечены дома и настоящие имена Злодеев. Сами собой напрашивались выводы о том, что происходило двадцать лет: этот мерзкий тип втирался в доверие к каждому из них (вероятно, находил к ним индивидуальный подход), разоблачал их инкогнито и сообщал обо всем своим подельникам в газете. Эрман понял это, но что он сделал, когда узнал, где М., Удачник и Хвастун прячутся?

Зубная Фея обошла стол. Под ее ногой что-то зашуршало. Склонившись, она подняла тетрадь, похожую на те, в которых приказчики в лавках ведут учет проданных товаров. Озаглавлена тетрадь была так: «График пользования «УКМ».

«Что еще за “УКМ”? Очередной шифр?» – подумала Зубная Фея, листая странички. Все они были покрыты чем-то вроде расписания. Каждая графа была дотошно разделена на ячейки: день, время и прозвище. М., Хвастун и Удачник пользовались этим УКМ по очереди.

«Уникальная Корреспондентская Машина»? Уличный Клуб Машинистов? Уборная Коварных Мышей?»

Может, что-то здесь хоть как-то объяснит странную находку?

Зубная Фея огляделась. У дальней от входа стены, у очередного (на этот раз обнаженного) манекена, стоял какой-то странный ящик – большой стеклянный аквариум, к которому вели уходящие в стену складчатые шланги и какие-то трубки. Дверца была распахнута настежь.

Зубная Фея подошла и заглянула внутрь. Вода в аквариуме, само собой, отсутствовала, но его стенки были покрыты засохшей, похожей на ушную серу, желтой комковатой пленкой. В нос ударил резкий запах: дивный аромат тухлых яиц и каких-то химикалий.

Судя по следам возле аквариума, из него вытащили что-то большое…

Сбоку и сверху раздался вдруг гул, потянуло сквозняком, и Зубная Фея повернула голову.

«Ну надо же!»

У стены справа расположились рычаги, шестерни и барабаны с цепями, там же была и небольшая одноместная площадка подъемника, огражденная медными перилами.

Зубная Фея изучила ее. Задрав голову, она увидела проделанное в потолке большое круглое отверстие – цепи тянулись вверх и терялись в темноте колодца.

«Должно быть, он ведет на крышу – вот только что это за крыша: здания редакции? или какого-то из соседних зданий?»

Решив исследовать колодец позже, она снова оглядела штаб СВК, хотя правильнее будет сказать, штаб «Злодейской Троицы». Зубная Фея опустила взгляд… следы в пыли… кто же сюда приходил? Сам Муха? Искал своих старых подельников? Или же, напротив, зная, что тут давно никого нет, решил обустроить себе здесь логово после возвращения в город?

Пытаясь отыскать хоть какие-то намеки на присутствие Мухи, она двинулась по следам. Единственная дорожка в пыли, которую она еще не изучила, вела к камину.

Проследовав по ней, Зубная Фея осмотрела камин. Темнеющая ниша была затянута паутиной – огонь здесь много лет не зажигали, но вот наверху, на каминной полке…

Там стояла фотография в рамочке – с нее стерли пыль. На фотографии были изображены пятеро: все сидели здесь же, вокруг стола с планом Габена. Трое уже знакомых Зубной Фее газетчиков, еще один, с фотографическим аппаратом на груди (должно быть, это их фотограф, Арти, догадалась она) и пятый… его лица не было видно – кто-то сошкрябал его, судя по всему, ножом.

Фотокарточка была подписана и, прочитав надпись, Зубная Фея вскрикнула от неожиданности:

– Будь я проклята!

Не веря своим глазам, она еще раз перечитала надпись:

ТАЙНОЕ ОБЩЕСТВО «МУХА»

И тут до нее дошло. Все связалось. Она бросила взгляд сперва на пустой манекен у аквариума, затем на подъемник, после чего – на оставленную на столе тетрадь с графиком пользования УКМ.

«Муха не был их подельником! Он не поставлял им сведения! Они и были Мухой! М., Удачник, Хвастун и Арти! М-У-Х-А! Трое из них надевали костюм по очереди, выбирались из штаба на подъемнике и отправлялись разоблачать очередного Злодея, чтобы…»

– Чтобы потом написать сенсацию. Эти хитрые мерзавцы сами делали свои сенсации! Будь! Я! Проклята!

УКМ – это У-какой-то-там Костюм Мухи! Что же тогда получается? Кто-то из них снова его надел? Но ведь Арти много лет как на кладбище, М, погиб еще тогда, Хикклифф выпал с аэробакена, а Прингл до недавнего времени был в «Эрринхауз». Остается…

За спиной раздался приглушенный стон, и Зубная Фея отреагировала мгновенно. Выхватив из кобуры «Москит», обернулась.

В штабе Тайного Общества Мухи никого не было. А затем стон повторился.

Держа наготове оружие, Зубная Фея двинулась на звук. Шел он из сундука. Подкравшись к нему, она осторожно подняла крышку.

В сундуке лежал старик с всклокоченными седыми волосами, на нем была туго затянутая смирительная рубашка, во рту торчал кляп.

Увидев Зубную Фею, старик отчаянно замычал.

– Мистер Прингл?!

Зубная Фея вытащила изо рта бывшего газетчика кляп на подбородок пленника тут же потекли слюни, но его это не особо заботило.

– Он здесь?! – прохрипел бывший газетчик. – Он где-то здесь?!

– Если вы о Мухе, то его здесь нет.

Его безумный мечущийся взгляд остановился на ней.

– Я знаю, кто вы. В лечебницу попадают газеты. Вы пришли меня спасти или… схватить его?

В глазах старика читалась такая надежда, что Зубной Фее даже стало не по себе.

Убрав оружие, она развязала рукава смирительной рубашки и помогла мистеру Принглу вылезти из сундука.

– Я не позволю ему вам навредить, – пообещала мстительница в маске. – Только расскажите мне все. Я знаю, о тайном обществе и о том, что вы делали.

Старик обнял себя руками и затрясся-закачался, имитируя маятник.

– Он пришел за мной, – затараторил бывший газетчик. – Все эти годы я боялся, что он придет. Думал, мы заключили сделку, но он пришел. Только это был не он.

Слова старика напоминали горячечный бред – и неудивительно, учитывая, где он провел долгие годы.

– Кто такой Муха? – решительно спросила Зубная Фея, надеясь, что ее твердый тон заставит его прийти в себя. – Кто сейчас в костюме? Это пятый, с фотографии? Тот, без лица?

Мистер Прингл понял, о ком она говорит, и отчаянно закачал головой.

– Я так думал. Думал, что костюм надел Слепень.

– Слепень?

– Он основал тайное общество «Муха». Собрал нас и убедил, что мы прославимся. Слепень шантажировал мэтра Шэрака, которого называли Злодейским Портным, и тот изготовил костюм. Он принес УКМ сюда и научил нас им пользоваться.

– Кто он?

– Никто не знает – Слепень всегда скрывал лицо.

– Значит, он надел костюм и пришел за вами в «Эрринхауз»…

– Нет же! Это был не он!

Зубная Фея ничего не понимала.

– Тогда кто? Мистер Трилби и Арти давно мертвы, это не мог быть и мистер Хикклифф. В обществе состоял кто-то еще?

– Вы не понимаете! – воскликнул мистер Прингл. – Я думал, что человек, забравший меня из «Эрринхауз», – это Слепень, но как же я ошибался… мы все ошибались… Это возмездие. За то, что мы сделали. Мы считали, что он мертв, но он вернулся. Он был последним, кто надевал костюм. Как-то он смог выжить в ящике.

Зубная Фея вспомнила слова констебля Лоусона.

– Уж не хотите ли вы сказать, что…

Мистер Прингл не слушал. Продолжая раскачиваться, он лихорадочно озирался кругом, не в силах остановить свой взгляд хоть на чем-то. И при этом бубнил себе под нос:

– Он пришел отомстить. Всем нам – тем, кто остался. Он допытывался… пытался узнать у меня, кто такой Слепень. Но я не знаю. Я сразу же узнал его голос – голос старого друга.

– Что вы сделали, мистер Прингл?

Бывший газетчик вжал голову в плечи и затрясся с новой силой.

– Он обезумел, понимаете?! Заключил сделку с одним из Злодеев. Решил оставить костюм себе. Слепень разгадал его замыслы и раскрыл нам его план. У нас не оставалось выбора. Мы должны были его остановить!

– Что вы сделали, мистер Прингл? – повторила Зубная Фея, и бывший газетчик бросил быстрый взгляд на аквариум.

– Да, что вы сделали, мистер Прингл? – спросил кто-то.

Зубная Фея обернулась.

Из колодца у подъемника выглядывала голова в котелке и противогазовой маске.

Муха!

Выхватила из кобуры «Москит», Зубная Фея направила его на Муху. Тот что-то прожужжал и, выбравшись из колодца, пополз по потолку.

– Стреляйте! – в ужасе закричал мистер Прингл. – Стреляйте в него!

Но Зубная Фея, провожая Муху дулом «Москита», все не решалась выстрелить.

Перебирая конечностями, Муха цеплялся за потолок своими раздвоенными перчатками и зацепами на башмаках, его механические крылья были сложены за спиной и чуть колыхались от каждого движения. Добравшись до середины помещения, Муха замер, повернул голову. Его глаза скрывались под выпуклыми сетчатыми окошками маски, и было непонятно, куда именно он глядит.

– Я догадывался, что ты так просто не отцепишься, Зубная Фея.

– Мистер Трилби! Тедди… я могу вас так называть?.. Спускайтесь – и мы поговорим…

– Мы уже говорим.

– Прошу вас! Я не хочу стрелять… Я просто хочу…

– Зачем ты пришла? – перебил Муха. – Остановить меня? Схватить? Кажется, наша замечательная мстительница в маске считает, что мстить в этом городе позволено только ей!

– Что произошло с мистером Хикклифом? – спросила Зубная Фея, и мистер Прингл возопил:

– Не-ет! Только не Роджер! Ты убил Роджера, Тедди?!

Муха склонил голову на другой бок.

– Его никто не убивал. Я просто хотел поговорить с ним по-дружески, вспомнить старые добрые деньки, расспросить его о Слепне, но, увидев меня, он так испугался, что свалился с аэробакена.

Это походило на правду. Если они все боялись возмездия за то, что пытались убить своего друга, появление его спустя двадцать лет должно было вызывать ужас.

– Почему сейчас?! Почему вы ждали двадцать лет? Бенни думает, что вы мертвы! Он ищет того, кто, как он считает, вас убил!

Муха качнул головой.

– Так зачем ты здесь, Зубная Фея?

Было ясно, что он не хочет говорить о сыне – она не знала, обладает ли этот человек совестью, способен ли он испытывать стыд. И все же что-то удерживало его от того, чтобы дать знать Бенни, что он жив.

Неожиданно ей в голову пришла идея, и она решила сказать правду:

– Я… я пришла за открыткой.

– Что?

– Я знаю, что существует открытка – с изображением Мухи. Единственная в своем роде – невероятная редкость. Дорогой мне человек коллекционирует их. Он мечтает получить Муху в свою коллекцию.

– У меня нет этой открытки.

– Но как же?! – разочарованно протянула Зубная Фея. – Я думала, что она у вас. Может, поищите по карманам?

– Говорю тебе, у меня нет дурацкой открытки, и вообще мне кажется…

Что именно Мухе казалось, договорить он не успел. Воспользовавшись тем, что он отвлекся, Зубная Фея выхватила из кобуры на бедре «лов-пистолет» и выстрелила в него сетью.

Муха отреагировал стремительно. Отцепил свои крючки и спрыгнул на стол. Развернувшаяся сеть ударила в потолок в том месте, где он только что был, и упала на пол.

– Подлая Зубная Фея! Заговаривала мне зубы… Ну, сама напросилась!

Муха поднял руку и включил свой «жужжальщик».

Зубная Фея бросилась в сторону, сунула пальцы под кожаный шлем, нащупывая вмиг заболевшие уши. Мистер Прингл за ее спиной пытался зажимать уши рукавами смирительной рубашки, но все было без толку. Штаб тайного общества заполонил мерный гул. Стекла шкафа с трофеями и плафоны на лампах задребезжали.

Зубная Фея подняла «Москит», вот только палец так и застыл на спусковом крючке. Как, впрочем, и она сама.

Муха слез со стола на пол и медленно подошел к ней.

– Я тебе не какая-то мелкая шушера, за которой ты гоняешься по Саквояжне. Думала, можешь заболтать меня, опутать своей сетью и отдать фликам? Чтобы потом Бенни написал очередную сенсацию? Не сегодня. С тобой я разберусь позже, а сперва ты.

Он повернулся к бывшему газетчику, который стоял чуть в стороне, замерев в нелепой позе. Подойдя к нему, Муха что-то переключил на своем устройстве, и мистер Прингл отмер.

– Ты мне все расскажешь.

С ужасом глядя на старого друга, мистер Прингл попятился.

– Ты ничего от меня не добьешься, Тедди. Я не знаю, кто такой Слепень…

– Я сам выясню, кто такой Слепень. Сейчас меня интересует другое. Она. Кто она?

– Она? Я не понимаю, Тедди.

– Величайшая злодейка Габена. Та, по сравнению с кем и Горемычник, и Замыкатель просто жалкие уличные щипачи.

– Ты сошел с ума, Тедди…

– И об этом мне говорит человек в смирительной рубашке? Что ж, у меня есть парочка способов развязать тебе язык. Обещаю, будет очень больно.

Муха вытянул обе руки и приблизился к мистеру Принглу, а затем… почувствовал движение сбоку.

– Мерзавка!

Зубная Фея нанесла удар «зуболомом», и Муха успел увернуться в самый последний момент.

– Ты же должна… дрянь, прохиндейка, жалкая фейка!

Она глядела на него через стекла летных очков, видимая под ними часть лица не выражала ни одной эмоции.

– Вы, верно, сейчас радуете меня высоким поэтичным слогом, мистер Трилби, – сказала она. – Вынуждена вас огорчить: я ничего не слышу.

Зубная Фея подготовилась к новой встрече с Мухой. Не желая попасть в ту же ситуацию, что и в коридоре «Эрринхауз», она использовала невероятное изобретение, которое мог бы по достоинству оценить даже мистер Бэббит. Главное оружие Мухи – его «жужжальщик» – было совершенно бессильно против… обычных ушных затычек.

Тем не менее, Муха не зря считался самым изворотливым из всех Злодеев Золотого Века – его рукава и карманы содержали множество козырей, которыми могла быть бита любая из карт Зубной Феи.

Бросив в нее очередное ругательство, он выложил на стол один из этих козырей…

В штабе тайного общества, глубоко под землей началась схватка мстительницы в маске и последнего Злодея Золотого Века.

Глава 7. Кое-что о неверных вопросах.

Схватка напоминала шахматную партию. Такую партию, в которой один из игроков то и дело пытался украсть чужую фигуру или перевернуть доску, а другой зачем-то достал колоду карт и принялся ее тасовать.

Зубная Фея могла бы собой гордиться. Прямо, как Энигман, она сражалась с настоящим злодеем! Вот только ей не слишком повезло с упомянутым злодеем. Те, жуткие личности, что противостояли Энигману в Льотомне, применяли невероятные силы – порой в городе и в небе над ним происходили завораживающие в своей масштабности сражения, о которых потом еще месяц повсюду судачили. Говорят, сам король оформил подписку на «Вечерний Льотомн» именно для того, чтобы лично обо всем читать.

В то же время схватка Зубной Феи с Мухой вряд ли заинтересовала бы короля – максимум вызвала бы у него досадливое «Гм».

Муха всячески избегал прямого столкновения, прекрасно зная, что вблизи его прихлопнут, как его назойливых, ползающих по столу комнатных сородичей. Он держался на расстоянии, действовал гадко и подло.

И ему это было не сложно, учитывая, что весь штаб СВК тонул в тучах бурого дыма, в которых он и прятался, почти неотличимый от этого дыма в своем коричневом костюме.

Дым этот выпускал, собственно, костюм Мухи: он сочился через открывшиеся спаренные отверстия на пальто – стало понятно, почему Муха все время носит противогазовую маску.

Зубной Фее уже приходилось сталкиваться со злыднями, которые пытались ее задушить, усыпить или отравить газом, и была к такому готова – как только Муха начал дымить и зловонить, она надела респиратор. И все равно ощущала мерзкий запах жареных бродяжьих носков, которые тот носил, не снимая пару лет. Зубная Фея быстро пожалела, что мистер Бэббит так и не доделал свое устройство по выкачиванию дымов и газов из помещений – сейчас оно бы пришлось кстати…

Муха же был в своей дымной вонючей стихии. Он всегда нападал сбоку или из-за спины. Не использовал ни нож, ни дубинку – у него было кое-что… другое. Мэтр Шэрак, создавший этот костюм, проявил недюжинную изобретательность, снабдив его парой тонких выдвигающихся конечностей с зазубренными металлическими когтями. То и дело эти когти вырывались из дыма, пытались полоснуть Зубную Фею, но она всякий раз или отпрыгивала в сторону, или успевала отбить их «зуболомом».

Свой «Москит» она не применяла: иглы у ампул были слишком короткими – они не смогли бы пробить толстую кожу пальто Мухи. К тому же все имевшиеся у нее блоки с сетью для «лов-пистолета» были растрачены…

Все усложняло и то, что Зубная Фея ничего не слышала, впрочем, вытащить затычки она не решалась – Муха мог снова включить «жужжальщик», а может, он его и не выключал.

«Не теряй головы, – бубнили мысли голосом Партриджа. – Он тебя заманивает. Жди. Поджидай…»

И она поджидала. Вместо того, чтобы бросаться на поиски Мухи и бессмысленно рыскать в дыму, Зубная Фея уступала ему в этой партии, и лишь отвечала. Всякий раз, как он нападал, она подгадывала момент, ныряла в тучу следом за исчезающими механическими конечностями и наносила удары «зуболомом» туда, где Муха должен был стоять. Уже не единожды ее дубинка находила свою цель, но Муха то ли не ощущал ударов, то ли они проходили вскользь, и он снова исчезал.

Все это продолжалось, пока он не оставил попытки достать ее и, будто бы сменив тактику, тоже принялся выжидать.

Зубная Фея вглядывалась в дым, пыталась развеять его рукой. Муха слишком долго не нападал – казалось, он скрылся… а потом она вдруг ощутила движение над головой и посмотрела наверх.

Муха висел под потолком прямо над ней! Из его боков вырвались механические конечности. Разложившись, они вцепились в ее кофр-ранец, попытались стащить его.

Зубная Фея извернулась и схватила одну из них у нижнего локтевого сопряжения, потянула на себя, намереваясь сорвать Муху с потолка, но тот крепко держался, будто врос в него. Тогда она ударила по другой конечности «зуболомом». Обе механические «руки» рванулись прочь и стремительно сложившись, исчезли за небольшими дверками в пальто Мухи.

Сам Муха развернулся и пополз по потолку, собираясь вновь скрыться в дыму.

«Нет уж, на этот раз не уйдешь!» – подумала Зубная Фея и, ринувшись за ним, одним движением вскочила на стул, с него – на стол.

Муха повернул голову и резко передвинулся в сторону – удар дубинки прошел в пустоту, чиркнув по потолку. Уяснив, что теперь его можно достать, Муха, быстро перебирая руками и ногами, уполз. Дым поглотил его.

Понимая, что нельзя позволить ему ускользнуть, Зубная Фея сунула «зуболом» в петельку на кофре и бросилась следом за Мухой по столу. Добежав до края, она прыгнула прямо в неизвестность…

Партридж, приверженец строгой тактики и ярый ненавистник того, что он презрительно именовал «глупыми экспромтами», явно не оценил бы необдуманный поступок своей ученицы. Но Зубной Фее повезло…

Хотя вряд ли это можно было назвать везением. Ей удалось схватиться за пальто Мухи, и она повисла на нем. Всего на миг.

То ли Муха в этот момент плохо держался за потолок, то ли он как раз неудачно оторвал ногу или руку, но удержаться самому и удержать висящую на себе Зубную Фею не смог. Они вместе рухнули вниз.

Зубная Фея приземлилась удачно, а Муха попросту свалился на пол. И тем не менее он перевернулся, дернулся всем телом, словно отряхиваясь, и, не теряя времени, бросился на нее.

Сцепившись, они покатились по полу. В кофре за спиной Зубной Феи что-то треснуло, но она этого попросту не услышала.

Перед глазами все смешалось. Рваные клочья дыма, рыжие кляксы ламп на стенах, маска Мухи, попадающаяся на пути мебель.

Зубная Фея схватила Муху за «хоботок» противогаза, пытаясь стащить с него маску, а Муха рванул рукой и ударил ее по лицу. Два длинных пальца, покрытых загнутыми и похожими на шипы розы зацепами, скользнули по летным очкам, прошлись по щеке и разорвали ремешок респиратора. Тот повис на другом. Зубная Фея закричала и ударила в ответ кулаком, целясь в скулу Мухи, чуть выше одной из круглых фильтрационных коробок противогаза.

Она попала. Муха отпустил ее, безвольно обвис, навалившись на нее всем своим весом, и прекратил шевелиться.

Оттолкнув его в сторону, Зубная Фея поднялась. Голова кружилась, комната подпрыгивала, в глазах рябило. Лицо неимоверно жгло – она прикоснулась к щеке и вытащила застрявший шип с перчатки Мухи.

Схватка закончилась. Дым поднимался к потолку и медленно таял. Муха лежал без сознания у ее ног.

«Кажется, я недурно его приложила…»

Зубная Фея склонилась над ним и потянулась, чтобы сорвать с него наконец маску, и тот неожиданно вскинул руку.

Это еще не конец! Муха прикидывался!

Она отпрянула, но было поздно. Из-под манжеты рукава Мухи выдвинулась тонкая форсунка, похожая на бутылочное горлышко, и из нее хлынула вязкая желтая слизь.

Зубная Фея уперлась спиной в стену и пригнулась. Муха промахнулся лишь незначительно. Слизь обдала плечо, бок и руку Зубной Феи, приклеив ее к стене. Она задергалась, пытаясь освободиться, но гадкая липкая слизь не подавалась ни на дюйм…

Муха встал на четвереньки, медленно пополз к ней. Сейчас он применит что-то по-настоящему страшное из своего арсенала!

Зубная Фея неистово дергалась, пыталась достать «зуболом», но никак не могла до него дотянуться. Тогда она выхватила из-за голенища сапога нож, но сделала эта так торопливо, что тот, как назло, выскользнул из руки.

Глядя на нее сейчас, Партридж, наверное, тут же выпил бы за ее здоровье целую бутылку джина с ядом.

И тут Зубная Фея поняла, к какой именно стене приклеил ее Муха. И Муха, видимо, тоже это понял. Он остановился в шаге от нее.

Зубная Фея сорвала со стены длинноствольный револьвер и направила его на Муху. Тот повел головой, разглядывая оружие в ее руке через выпуклые сетчатые окошки на маске, а затем, сделав какие-то выводы, пополз назад.

То ли он знал, что оружие, висевшее многие годы на стене штаба СВК, не заряжено, то ли был уверен, что Зубная Фея не выстрелит.

В любом случае он был прав, но отчего-то не напал. Зубной Фее почудилось, что он что-то сказал, но она не слышала.

Добравшись до подъемника, Муха встал на ноги, отряхнул пальто.

– Нет! Стой! – крикнула Зубная Фея, догадавшись, что он собирается делать.

Но Муха не слушал. Повернув голову к сундуку, в который сразу, как началась схватка, забрался мистер Прингл, он расправил свои мушиные крылья, дернул рычаг, отвечавший, судя по всему, за люк где-то наверху, и исчез в колодце.

Зубная Фея опустила револьвер. Вот теперь и правда все было кончено.

Вернув оружие на стену, она подтащила к себе ногой нож, и, подняв его, перерезала слизь – влажные желтые обрубки заколыхались.

– Ну и гадость…

Освободившись, Зубная Фея спрятала оторвавшийся респиратор, вытащила ушные затычки и перевела дыхание. По щеке текла кровь – раны не были глубокими, и ими можно было заняться позже. Перед этим следовало кое-что доделать.

Слегка пошатываясь, она подошла к сундуку.

Когда крышка поднялась, из-под нее вырвались две руки в длинных рукавах смирительной рубашки. Они принялись яростно хлестать Зубную Фею. Она схватила бывшего газетчика и встряхнула его.

– Это я, мистер Прингл! Успокойтесь! Он ушел. Я его прогнала…

«Прогнала» – было все же слишком громко сказано. Неизвестно, чем все обернулось бы, если бы Муха сам не решил отступить. И тем не менее ее слова несколько успокоили старика.

Бывший газетчик выглядел меж тем еще безумнее, чем до того: глаза выпучены и не моргают, лицо искажено в гримасе отчаяния. Пережитый страх явно ухудшил его состояние.

– Нам нужно с вами многое обсудить, мистер Прингл, – сказала Зубная Фея.

– Я не знаю, что ему было нужно! Клянусь, не знаю!

– Я вам верю. Расскажите мне другое, мистер Прингл. Рычаг с буквой «М» из печатной машинки Тедди Трилби. Это ведь вы спрятали его в могиле Арти?

Он поглядел на нее. Прозвучавшее имя будто высосало из него всю энергию, оставив лишь невероятную усталость и опустошенность. Мистер Прингл понуро опустил плечи.

– Арти… бедолага Арти… – едва слышно проговорил старик. – Он не смог смириться с тем, что мы сделали, и съел фотографический фосфор. Это было ужасно. Мне порой снятся его похороны, а мы… мы с Роджером спрятали цилиндр и ключ к нему. Тогда нам казалось, что вместе с Арти мы похороним и прошлое.

Зубная Фея могла не спрашивать, почему они не уничтожили, вероятно, доказательство убийства Тедди Трилби и зачем оставили ключ, который мог их разоблачить. Чувство вины порой заставляет людей совершать странные вещи. Судя по всему, в глубине души газетчики надеялись, что цилиндр отыщут и последующая расплата избавит их от мук совести.

– Что записано на цилиндре?

– Причина. Почему мы так поступили.

– Мне нужны подробности.

Мистер Прингл замотал головой.

– С Тедди умерли и мы. Его больше не было, Мухи больше не было – от нас ничего не осталось… После того, что произошло, мы сюда больше не спускались. Но прошлое, как глубоко его ни закапывай, все равно всегда находит лазейку… Когда Тедди не стало, мальчишку забрали в приют, но Бекнар Вирдпен, тогдашний шеф, забрал его. Мальчишка жил здесь, при редакции, он постоянно был здесь, понимаете, и мы не могли…

Зубная Фея кивнула.

– Бенни был живым напоминанием о вашем злодеянии.

Старика передернуло от этого слова и от того, с какой безжалостностью Зубная Фея его произнесла. Но она и не думала смягчать: они совершили ужасный поступок – трое друзей сговорились и убили своего друга, оставили сиротой его десятилетнего сына. Так они считали, пока не оказалось, что Тедди Трилби смог выжить и вернулся, чтобы отомстить.

Полли Трикк на ее месте было бы мерзко даже просто говорить с убийцей, но жестокую Зубную Фею не смущали подобные моральные мелочи. Ее заботили куда как более реальные вещи – сведения. Это лоскутное одеяло старой грязной тайны постепенно сшивалось. Ее злило лишь то, что новые лоскуты появлялись в ее руках слишком медленно. Эти лоскуты словно приклеились к пальцам участника тех событий слизью Мухи, и она отдирала их с мясом.

– Вы говорили о какой-то сделке. Что требовал от вас Слепень?

Старик отвернулся.

– Мы должны были забыть Муху и все, что с ним связано. Слепень угрожал, что, если мы хотя бы раз упомянем Муху, он придет за нами и случится кое-что намного хуже разоблачения. В последний раз я видел его на похоронах Арти. Слепень любил намеки, часто говорил многозначительно – тогда, на кладбище, мне показалось, что он предупреждает: «Если вы станете болтать, то вас ждет то же, что произошло и с Арти». Он ушел, и началось худшее время. Я не мог писать статьи, не мог есть и спать – боялся, что он передумает, что не оставит нас в покое. В каждой тени мне чудился Слепень. Роджер испытывал то же, но ему всегда удавалось глушить страхи в «Пантабрюхе».

Еще один «лоскут» таился в руке мистера Прингла, и Зубной Фее требовалось его забрать:

– Что случилось с Робертом Эрманом?

– В комнате не осталось мух…

– Что?

– В комнате не осталось мух… – повторил старик и принялся водить по ковру рукавами своей рубахи. – В комнате не осталось мух…

– Мистер Прингл?

Бывший газетчик ее не слышал и продолжал бормотать. Зубная Фея вздохнула: было ясно, что больше от старика она ничего не узнает.

– Пришло время вернуть вас обратно, мистер Прингл, в вашу палату.

Она знала, что, помимо палаты, бывший газетчик и участник Тайного общества «Муха» вскоре вернется и в свой искаженный болезнью мир прошлого, где останется наедине с Арти, Роджером Хикклифом, Тедди Трилби и Слепнем.

Мистера Прингла больше не было. Его место занял лишь некто, проигравший схватку со своим чувством вины. Она понимала, что этот человек сам наказал себя – и намного ужаснее, чем это сделали бы тюремщики в Хайд…

– Мне жаль, – сказала Зубная Фея. Или это была Полли?

***

– Эх… старость. Проклятая спина…

Констебль Лоусон согнулся-разогнулся, и в спине что-то хрустнуло. Стало еще хуже.

Морщаясь от боли, он сел на ящик, снял шлем и вытащил из кармашка под подкладкой горсть пилюль. Сунув их в рот, он вернул шлем на место и принялся жевать. Горечи старик не чувствовал – с этими пилюлями он давно свыкся, и только они не давали ему пока что совсем развалиться.

А каким он был когда-то! Ловкий, быстрый, сильный! Он дрался со злодеями и порой даже ничем им не уступал…

Лоусон с тоской глянул на свою сухую сморщенную кисть. Этим вот кулаком он, помнится, отправил «ловить звезды» здоровенного Горбэка, прихвостня Мисс Несмолк. Этими же пальцами он держал за шиворот миссис Кроукло, помощницу Горемычника. А потом она укусила его за нос. Коварная женщина. Изумительная, невероятная, восхитительная. Порой Лоусону казалось, что в их с Горемычником парочке именно она – босс. Констебль всегда был в нее влюблен, и испытывал настоящие душевные терзания от воспоминаний, как нелепо и глупо она погибла. Если бы не та шальная пуля… Город без нее стал блеклым и невыразительным. Без нее и без прочих. Когда их не осталось, все утратило смысл…

Промозглый ветер на крыше одного из зданий площади Неми-Дрё пронизывал до костей, и старик поежился в своем мундире. Стемнело рано, погода к вечеру ухудшилась, но просто пойти домой или в паб сейчас было решительно невозможно – да и как тут уйдешь, когда счет идет на минуты и ловушка вот-вот захлопнется…

Он был готов. Хотел думать, что готов. Уискер сейчас караулит парадный вход. Эх, Мэгги… она думает, что Муха сунется внутрь со стороны площади.

Лоусон намеренно оставил ее там. Он должен поймать Муху в одиночку – в этом вся соль. Это не просто вернет ему уважение и заслуженный почет в Доме-с-синей-крышей, но и станет завершением старого дела. Его последнего дела…

Место это было выбрано им не случайно. Целый день наблюдения за редакцией в итоге дал свои плоды: двадцать минут назад Муха появился на крыше и проник в здание через люк колодца, вход в который был замаскирован под птичник. Тогда началась работа… Лоусон знал, что рано или поздно Муха появится снова, и тогда он его встретит, как подобает.

Муха между тем не заставил себя ждать. Раздался скрежет, птичник затрясся и его стенки разъехались в стороны, створки люка откинулись.

Лоусон поднялся на ноги и притаился за располагавшейся тут же метеорубкой, сжимая в руке электриситетный щуп, который он позаимствовал у старого приятеля, констебля из Гари…

Все дальнейшее произошло стремительно. Не подозревая о ловушке, Муха вылетел из колодца и угодил в натянутую поверх люка «Паутину П-17».

Лоусон толкнул рычаг, и люк под ним захлопнулся. Муха сперва не понял, что произошло и продолжал лететь, но «Паутина П-17» была не простой сетью. Тонкие нити, эластичные и невероятно липкие, оплели его. Он поднимался все выше, дергался, но с каждым его движением они лишь сильнее опутывали его конечности. Муха потянулся, видимо, за ножом, вот только сжимающаяся «Паутина П-17» прижала его руку к телу, крылья оказались переплетены, и он рухнул на крышу.

Муха что-то кричал – какие-то ругательства, но никак не мог выбраться. Улучив момент, Лоусон подскочил и ткнул его электриситетным щупом. Раздался треск, и Муха затих в липком коконе.

– Да! – воскликнул старый констебль. – Ты мой, дружок! Попался! Я схватил Муху!

За спиной кто-то расхохотался. Лоусон испуганно повернул голову и попятился.

Из-за дымохода выступил Пайпс. Он громко свистнул, и на крыше появились остальные. Все они медленно двинулись к старику и его добыче.

– Что, не ждал, нафталин? – осклабился Пайпс.

– Я… э-э-э… поймал Муху, – запинаясь, проговорил Лоусон. – Как раз собирался вас искать, чтобы…

– Ой, да не заливай, старичье! – рявкнул Пайпс. – Я прекрасно знаю, что ты задумал. Подговорил констебля Уискера усыпить нас и сцапать Муху в одиночку.

– Что? – делано возмутился Лоусон. – Да чтобы я…

– Отставить вранье, рухлядь! Констебль Уискер оказался надежным парнем и все нам рассказал. Он и не думал нас усыплять. Мы притворялись, что, неясно?

– Но как же… это…

Из-за спины Пайпса показалась и Уискер.

– Не нужно отнекиваться, Лоусон, – сказала она, подкрутив ус. – Я им все рассказал. Мы понимали, что ты что-то знаешь, и позволили тебе поймать Муху. Для нас. Неужели ты и правда думал, что я пойду против парней?

Лоусон глянул на констебля Уискера с яростью. Подобного предательства он не ожидал.

– Ах, значит, вот как?! А что вы скажете, если узнаете…

Кулак Пайпса врезался старику в живот, и тот согнулся пополам, хрипя и хватая ртом воздух. Старший констебль вырвал из руки Лоусона электриситетный щуп и схватил его за воротник мундира.

– Да все и так знают, старичье. Думаешь, мы настолько тупые, чтобы все эти годы не замечать очевидного? И знаешь что? Нам плевать. У Уискера есть голова на плечах, он – настоящий констебль, невзирая на то, что он – дамочка. Без обид, Уискер.

– Никаких обид, мистер Пайпс.

– Другое дело ты, Лоусон. Считал, что поимка Мухи задобрит Гоббина? Нет уж, ему будет любопытно послушать, как ты вставлял палки в колеса коллегам. Думаю, больше в Дом-с-синей-крышей ты не вернешься.

Пайпс ткнул в Лоусона щупом. Тот закричал и, распростершись на крыше, задергался в судорогах.

Старший констебль повернулся к своим.

– Буппиш, Домби, взять Муху! Шоппли, даже близко к нему не подходи, а то снова что-то испортишь! Сейчас мы узнаем, кто там у нас под маской. Ставлю на то, что это какой-то уродец.

Констебли склонились над пребывающим без сознания Мухой и принялись стягивать с него маску. Прочие сгрудились кругом.

– Что за возня?! Можно побыстрее?

– Сэр, она не снимается! – ответил Домби.

– Да, тут какой-то хитроумный механизм, – добавил Буппиш, испортив воздух от натуги.

Пайпс махнул рукой.

– Ладно. Это терпит. Грейбисону точно удастся снять с него треклятую маску – не зря он на всякой механике собаку съел. Я тут подумал: не стоит наших лишать такой забавы – мы откроем личико Мухи при всех, в присутствии старшего сержанта Гоббина. Везем его в Дом. Но сперва…

Пайпс склонился над Лоусоном и снова ударил его щупом.

– Давайте парни. Поблагодарим нашего заслуженного старичка за помощь. От каждого – индивидуальная благодарность.

Он передал щуп Буппишу, и тот с довольной усмешкой ткнул им старика, после был черед Домби и остальных. От каждого удара током тело Лоусона сотрясалось и корежилось. Только констебль Уискер не стала «выносить ему благодарность».

Взяв щуп, она сказала:

– Кажется, с него достаточно, сэр. Стоит заняться Мухой. Быстрее привезем его в Дом – быстрее снимем маску и получим вознаграждение.

Как бы Пайпсу сейчас ни хотелось, окончательно разделаться со старикашкой, он вынужденно признал, что Уискер права.

– Спускайте Муху. В фургон его. И держите этого хмыря покрепче, парни, – если он вывернется, с каждого башку сниму.

Констебли перерезали нити «Паутины П-17», которые были привязаны к трубам и дымоходам крыши, подняли Муху и потащили его к ближайшей чердачной двери. Напоследок плюнув в стонущего и хрипящего Лоусона, Пайпс двинулся за ними. Вскоре они скрылись из виду. У лежащего старика осталась лишь констебль Уискер.

– Ты сам виноват, Лоусон. Ты утратил хватку. Ты уже давно не тот, кем был. Лучше тебе и правда больше не появляться в Доме-с-синей-крышей.

Сказав это, констебль Уискер поспешила за остальными. Дверь чердака хлопнула.

Лоусон перестал дергаться и со злостью прошептал:

– О, я вернусь туда, Мэгги. Можешь мне поверить…

***

Фургон едва полз через ночной Тремпл-Толл. Ветер уже нанес столько листьев, что порой колеса не просто увязали в них, а еще и прокручивались на месте, отчего фургон то и дело останавливался.

Констебль-рычажник Нюьтон усилил огонь в топке и подбавил химрастопки, но махина лишь скрежетала, пытаясь пробиться сквозь непогоду.

Ньютон скрипел зубами, ругался и уже, кажется, в сотый раз огрызнулся на глубокомысленные рассуждения сидящего рядом Буппиша о том, как правильно управлять рычагами и рукоятками:

– И без тебя знаю, Буппиш! Еще один непрошенный совет, и отправишься в топку – уверен, твоя жирная задница славно будет в ней гореть!

Констебль Ньютон нервничал и злился: мало того, что именно от него сейчас зависело, как скоро они доставят заключенного в Дом-с-синей-крышей, так еще и на передок фургона к нему сослали невыносимо зловонного Буппиша.

Окошко за его спиной открылось, и в очередной раз старший констебль спросил:

– Мы уже скоро доедем, Ньютон?

– Мы все на том же дрянном квартале, сэр.

– Может, подбавить химрастопки?

– Сэр, закройте окошко и дайте мне спокойно делать мою треклятую работу, иначе я за себя не ручаюсь!

В отповеди рычажника было столько ярости, что даже Пайпс предпочел оставить его в покое.

– Ладно-ладно, я просто спросил.

Окошко захлопнулось.

Буппиш вдруг резко махнул рукой и задел Ньютона.

– Что это ты вытворяешь, жирдяй?!

– Да я просто… мух отгоняю.

– Каких еще мух?! Сиди смирно, иначе сброшу тебя вниз, и будешь бежать следом за фургоном на своих двоих. Понял, Буппиш?

– Да понял я, – обиженно проворчал толстяк.

На штурманские очки самого Ньютона села муха и поползла по стеклышку. Он махнул рукой, но стало только хуже – на очки сели уже две мухи.

– Видать, дружки нашего арестанта, – пробормотал рычажник и дернул головой – мухи улетели…

В самом фургоне тем временем нервозность и нетерпение уже вовсю правили бал.

Пайпс хрустел пальцами, не сводя взгляда с лежащего в проходе между лавками Мухи – в сознание тот пока так и не пришел: видать, неслабо стукнулся при падении.

Уискер тревожно глядела на карманные часы – промедление ее беспокоило. С каждой минутой, что они оставались в городе, предчувствие констебля вырисовывало в ее сознании все более мрачные картины – успокаивало лишь то, что Муха, как всем известно – одиночка, ведь в ином случае, будь у него подельники, они могли бы напасть на фургон и попытаться освободить арестанта.

Домби и Шоппли изучали найденное в карманах пальто Мухи.

– Любопытно, для чего нужна была эта штуковина, – сказал Домби, вертя в руках приспособление с вывороченными пружинами и гнутым медным рожком.

– Должно быть, это что-то звуковое, – ответила Уискер. – Теперь уже не понять – оно сломано.

– Эта странная штука тоже, видать, сломана, – вставил Шоппли.

Он держал в руке небольшой, похожий на часы, предмет: стрелки и цифры на нем отсутствовали, зато имелся маятник. Видимых повреждений на устройстве не было, но оно определенно не работало – констебль туда-обратно переключал рычажок, маятник принимался раскачиваться, изнутри корпуса раздавалось тиканье, но потом все стихало, и маятник останавливался.

– Этому хламу два десятка лет, – со значением заявил Пайпс. – Не удивительно, что он неисправен. Ну, ничего – попадем в участок, и все разузнаем у самого этого прихлопнутого типчика. – Фургон снова встал, и старший констебль гневно воскликнул: – Если мы сегодня туда доберемся!

Он уже повернулся к окошку, чтобы узнать у Ньютона, отчего он такой бездарный рычажник, когда Шоппли вдруг сказал:

– Ой, оно как-то странно зажужжало…

– Дай сюда!

Пайпс раздраженно отобрал у вечно все портящего Шоппли штуковину с маятником и поднес ее к уху.

– Ничего оно не жужжит.

– Сэр, я тоже слышу жужжание, – сказала Уискер.

Тут уж и сам Пайпс услышал. Вот только жужжание раздавалось вовсе не из непонятного устройства. Оно шло… отовсюду.

С передка донеслись вопли рычажника:

– Эй! Отвалите! Не лезьте ко мне!

Ему вторили возгласы Буппиша:

– Попробуй их есть, Ньютон! Я уже съел парочку и… Ай! Она забралась мне в глаз!

– Ньютон! – гаркнул Пайпс, открывая окошко. – Что там у вас творится?!

Он успел лишь увидеть, как рычажник и толстяк, словно в безумии машут руками, а затем в окошко залетела целая стая крошечных жужжащих насекомых. Мухи! Их были десятки, сотни! Они мгновенно облепили Пайпса и принялись его кусать.

Прочие констебли с недоумением уставились на него, и тут в зарешеченное окошко дверей залетели еще мухи. С каждым мгновением их становилось все больше.

Отмахиваясь руками, констебли повскакивали на ноги, но мушиное облако уже затянуло собой все в фургоне. Мухи ползали по лицам, забирались под манжеты и воротники мундиров, некоторые умудрились даже залезть под шлемы. Свет висящего под крышей фургона фонаря дрожал – из-за обилия летающих перед ним мух.

В попытке стряхнуть мух с лица Уискер смахнула с себя усы. Домби утратил самообладание и нелепо пытался приказывать мухам:

– Отставить! Я приказываю отставить! Не сметь лезть к поли…

Он не договорил, потому что ему в подбородок врезалась дубинка Шоппли. Тот не нашел ничего лучше, чем отбиваться от насекомых, как от простых шушерников.

Домби рухнул навзничь, задев и Пайпса, который завалился на стену фургона, отчего тот слегка накренился. Уискер плюхнулась на лавку, и дубинка размахивающего ею Шоппли прошла прямо над ее шлемом и угодила в фонарь. Стекло разбилось, огонек погас.

В кутерьме никто из констеблей не заметил, как скрипнул замок на дверцах, и они открылись. Служители закона не обратили внимания, что одна муха, или, вернее один Муха стремительно покинул фургон.

Произошло именно то, чего и опасалась констебль Уискер: подельники помогли Мухе сбежать.

***

Ночной переулок Трокар напоминал забитую листьями трубу. Гидрантов больше не было видно, фонарные столбы будто вырастали из лиственных куч, а мостовая с виду уже проходила вровень с узкими тротуарчиками.

По одному из них в сторону дома брела Полли. Тело ломило от усталости: беготня по городу, полеты в костюме, схватка с Мухой… Ночевать в гостинице она пока не решалась – тетушка была бы очень недовольна. Хранить от нее секреты с каждым днем становилось все сложнее…

Она точно спросит, что у нее с лицом и получит традиционное вранье: Полли поцарапала ветка дерева. С Полли вообще порой приключались разные неприятности – еще бы, ведь она была очень неловкой: то она споткнется за выбоину в брусчатке, то упадет в открытый люк, то ее покусает бродячая собака, то ее стукнет дверью. Габен вообще очень недоброжелателен по отношению к неловким людям. Пока что тетушку это удовлетворяло. Или она делала вид…

Прежде, чем зайти в дом № 7, Полли подошла к соседнему.

Окно гостиной на первом этаже светилось, по комнате с чашкой в руке расхаживала миссис Перкс.

Здесь жил Механист… Обычный, с виду ничем не примечательный дом. Когда-то у Злодеев, помимо их преступлений и сражений с полицией, была какая-то другая жизнь. Они завтракали, пили чай, читали газеты, делали покупки в лавках и, как ни в чем не бывало, жили рядом с простыми людьми. Для обитателей переулка Трокар Механист был всего лишь Германом Грызлобичем…

«Не только у Злодеев есть другая жизнь…» – подумала Полли и, достав ключ, открыла дверь дома, который не был ее домом, но который стал ей родным.

Еще в прихожей она поняла, что в доме кипят какие-то страсти.

«Страсти – и без меня?!»

Быстро повесив пальто и шляпку на вешалку, Полли вошла в гостиную.

Доктор Доу мрачной тенью замер у камина. Учитывая, что его папиретка тлела в пепельнице на журнальном столике, а рядом стояла недопитая чашка кофе и лежала раскрытая газета, что-то случилось прямо посреди его вечернего моциона. Доктор не любил прогулки, и «моционом» называл «Сидение в кресле, отгородившись от мира разворотом “Сплетни”».

Тут же был и Джаспер. Он стоял в трех шагах от доктора, гневно опустив голову и сжав кулаки. Полли надеялась, что успела вовремя, и в гостиной еще не прозвучало «Тошнотворная Ворона» – так мальчик называл любимого дядюшку, когда злился на него.

У стола с кружевными салфетками для ужина на сгибе руки стояла и тетушка Полли. Евфалия Трикк была чем-то возмущена. Пчела Клара притихла, прикидываясь соусницей на столе, так словно не знала, что экономка доктора Доу скорее утопится в канале, чем допустит, чтобы в ее доме был полосатый сервиз.

Когда Полли вошла, все повернулись к ней.

– Что я пропустила?

– Приходил доктор Горрин, – сказал доктор Доу, и Полли хмыкнула: его огорчал сам факт существования в городе Грегори Горрина, который вечно напрашивается на чай и страдает от неразделенной с ним дружбы.

– Как провели вечер? – поддела его Полли. – Пили чай? Обсуждали новости? Играли в карты?

– Не говорите глупостей! – резко ответил доктор Доу. – Вы же знаете, что мой вечер не подразумевает совместных чаепитий, обсуждения новостей и… фу… карт! Как не подразумевает и самого участия в нем доктора Горрина. Доктор Горрин привел Джаспера.

Тут уж Полли удивилась по-настоящему.

– Как это привел? Откуда?

– Из Больницы Странных Болезней, куда Джаспер проник, как какой-то воришка.

– Ничего я не проник, – пробурчал Джаспер. – И ничего не украл.

– Ты проник! – твердо сказал доктор Доу. – И украл книгу из больничной библиотеки. Что если бы ты попался старшей медсестре Грехенмолл?!

Джаспер воззрился на него с яростью.

– Если бы ты пошел со мной, как я тебя просил, мне не пришлось бы туда проникать и ничего красть!

– Ты же знаешь, что я ненавижу это дрянное место.

Полли тоже это знала. Когда-то доктор работал в больнице, но до сих пор ей так и не удалось выяснить, что стало причиной его особой нелюбви к этому месту. Там должно было произойти что-то действительно отвратное, учитывая, что даже в плане города, который стоял на полке в книжном шкафу, рукой самого Натаниэля Доу квадратик с больницей был вырезан.

– Зачем ты влез в Больницу Странных Болезней, Джаспер? – спросила Полли.

Мальчик не ответил. Зато ответил доктор. Покосившись на миссис Трикк, он сказал:

– Джаспер думал, что найдет там… гм… сведения о… гм… кое-каких болезнях и… гм… устаревшей полумифической рецептуре, чтобы… гм…

Доктор вел себя странно. Он прежде не вставлял в свою речь столько «гм».

– Может, вам выпить стакан воды? Кажется, у вас в горле застрял слишком большой кусочек многозначительности.

Джаспер не выдержал:

– Я искал намеки на лекарство от твоей болезни, Полли! Я не хочу, чтобы ты умерла!

В гостиной поселилась звенящая тишина. Полли похолодела и бросила взгляд на тетушку.

– О чем вы, мастер Джаспер? – недоуменно спросила Евфалия Трикк. – Почему это Полли должна умереть?

– Даже не ду… – начала было Полли, но мальчик успел ответить:

– Потому что она больна смертельной неизлечимой болезнью, и все дурацкие лекарства дядюшки не помогают!

– Ну спасибо, Джаспер!

– Полли, что это значит?

Это значило, что знать о болезни племянницы и без того нервной тетушке не стоило, и Полли скрывала ее как могла.

Она посмотрела на доктора. Тот вздохнул.

– Правда раскрылась, мисс Полли.

Тетушка Евфалия испуганно поднесла руки к губам и ахнула.

– Полли…

– Не переживай, тетушка, я умираю вовсе не завтра. Завтра у меня еще очень много дел.

Евфалия Трикк поджала губы и пронзила племянницу взглядом, от которого у Полли отчего-то закололо в затылке.

– Не смей шутить, Полли! Только не сейчас! – Она стремительно собрала те салфетки, что уже были разложены на столе. – Мы отправляемся во флигель, и ты мне все немедленно расскажешь. Ужин отменяется! За мной, Полли!

Она направилась к двери кухни, Полли возмущенно глянула на Джаспера и побрела следом.

– Почему это ужин отменяется? – угрюмо спросил доктор Доу. – Мисс Полли ведь сказала, что не собирается умирать завтра, а это значит, что сегодня моему ужину ничего не мешает…

Экономка проигнорировала и исчезла в кухне.

Доктор вернулся в свое кресло, демонстративно взял газету.

– Отправляйся в свою комнату, Джаспер, – велел он. – Ты наказан.

– Нет, это ты наказан! – ответил мальчик.

– О, я был наказан еще в тот день, как ты поселился в этом доме…

Что сказал на это Джаспер, Полли уже не слышала. Ей предстоял долгий и тяжелый разговор с тетушкой…

…Часы в доме отзвонили полночь.

Полли поднялась на второй этаж и, подойдя к двери комнаты Джаспера, постучала.

– Джаспер, ты здесь?

Из комнаты раздался ответ:

– Меня здесь нет.

Полли открыла дверь и вошла. Она уже собиралась высказать Джасперу все, что думает о его длинном языке, но просто не смогла произнести ни одного упрека.

Джаспер сидел на кровати, отвернувшись к окну. Он выглядел таким несчастным, что у Полли защемило сердце.

– Он забрал книгу! – пожаловался мальчик. – А ты даже не представляешь, чего мне стоило ее добыть. В ней содержится один рецепт, который я хотел проверить.

– Я благодарна тебе за то, что пытаешься найти лекарство, – сказала Полли. – Но я не хотела бы, чтобы ты рисковал собой и подвергал себя опасностям.

– Ты постоянно рискуешь собой ради Габена!

Полли поспешно закрыла дверь.

– Тише, прошу тебя.

– Он все равно не услышит, – со злостью в голосе проговорил Джаспер. – Он считает себя самым умным, но это не так. Даже если ты прогуляешься перед ним в костюме Зубной Феи, он все равно ничего не поймет.

– Уверена, это не так. Джаспер, эта больница – одно из худших мест во всем городе. Ты мог навсегда пропасть там.

Джаспер промолчал, и Полли поняла, что он был близок к такому исходу.

– Ты же знаешь, что от моей болезни нет лекарств.

– Нет лекарства, пока я его не нашел! – с вызовом ответил племянник доктора Доу.

– Ты очень умный, Джаспер, но если даже он не нашел…

– Тошнотворная Ворона так же сказала. И хочешь я повторю, что я ей ответил?

– Повтори.

– Поиск лекарства не так уж и сложен. Это просто тайна, а я в тайнах очень хорош: нужно просто сделать исследования, изучить архивы и найти улики – пройти по истории этой болезни, разыскать всех, кто с ней сталкивался и пытался лечить ее. Кто-то из них точно знает, что делать. И так, по крупицам, я разоблачу проклятую болезнь и найду лекарство.

Полли вздохнула.

– Я догадываюсь, что доктор Доу тебе ответил.

– Он запретил мне применять против него логику! У него просто не было аргумента! А ведь он сам меня научил, – Джаспер довольно умело сымитировал голос дядюшки: – «последовательному мышлению».

Полли грустно улыбнулась.

– Кажется, ученик превзошел учителя.

– Мне плевать, Полли! – воскликнул Джаспер, повернув к ней голову. – Я делал это не для того, чтобы что-то ему доказать. Обычно я хочу ему что-то доказать. Но не сейчас. Я просто… ты не можешь умереть. Я не допущу этого! А он даже не разозлился. Сказал, что понимает меня. Сказал, что ему грустно наблюдать, как меня «пожирает ощущение бессилия».

– Но он ведь прав, Джаспер?

– Прав.

Джаспер отвернулся. Полли подошла, забралась к нему на кровать и обняла его.

– Пообещай мне, что не станешь больше рисковать.

– Не буду ничего обещать!

– Джаспер!

– Не буду!

– Прошу тебя…

– Ладно, обещаю.

– Ты скрестил пальцы?

– Нет, я просто лгу.

Полли понимала, что все просьбы бессмысленны: если Джаспер что-то решил – он это сделает, невзирая на риск или на запреты дядюшки. Он ведь такой же, как она.

– Я тебя очень люблю, Джаспер, – прошептала она. – Ты – мой лучик света в этом отвратном темном городе. Я осталась здесь только из-за тебя.

– И из-за него тоже.

– Он меня злит… эта его раздражающая чопорность, его отвратительные манеры, его высокомерие. Иногда мне хочется его чем-то прибить.

– Думаешь, я ничего не замечаю? Все это симптомы и…

– Не смей применять против меня свою логику, Джаспер Доу! – с улыбкой сказала Полли.

Джаспер поднял голову и заглянул ей в глаза.

– Мы не сможем без тебя, Полли. Больше нет. Раньше были только мы с ним. А теперь есть он, я и ты. Я найду лекарство, только подожди… потерпи немного…

Джаспер вдруг снял маску «слишком взрослого как для своего возраста» мальчишки и превратился в обычного ребенка. И заплакал.

На глаза Полли навернулись слезы.

– Пожалуйста, не умирай… – прошептал Джаспер.

***

Наступило обычное суматошное габенское утро. В редакции «Сплетни» раздавались крики. Они звучали из кабинета шефа, и все равно долетали до печатного зала.

Несмотря на это, Хатчинс, Уиггинс и Полли топтались прямо за дверью, чтобы не упустить ни одной даже мало-мальской подробности.

– Кто-то знает, что произошло? – шепотом спросила Полли – она только пришла и еще не знала новостей.

– Он прибежал десять минут назад, – таким же шепотом ответил Уиггинс. – И сразу же потопал сюда. Я ни разу не видел его в таком настроении.

В кабинете что-то стукнуло – кажется, там перевернули стул.

– Уймись, Бенни! – велел шеф. – Твое поведение возмутительно!

– Ах, возмутительно?! – гневно воскликнул Бенни Трилби. – Я даже еще не начал настоящий кавардак!

– Я уже жалею, что сделал тебя ведущим репортером. Сперва ты пропускаешь в печать «рыбу», затем исчезаешь на целый день, и вот заявляешься ко мне со своими…

– Вы всегда его ненавидели, – перебил шефа Бенни.

– Что? Ты о ком?

– О моем отце. Я был мальчишкой, но я хорошо помню! Вы враждовали!

Элиот Вирдпен вздохнул.

– Бенни, мы были молоды и глупы. Порой мы и правда выходили за нормы приличий, но это была лишь обычная репортерская конкуренция. Я уважал твоего отца – он много сделал для газеты.

– Тогда скажите мне то, что я хочу знать!

– Я не понимаю, о чем ты толкуешь, Бенни.

– Мне нужно имя! Злодейка! Самая страшная из всех…

Полли затаила дыхание. Бенни Трилби тоже ищет эту таинственную злодейку?! Да он ведь наступает на пятки Мухе! Он говорил с отцом?

– Я ведь уже сказал, – ответил шеф. – Мисс Несмолк. Мы все были ею очарованы. Опаснее нее никого не было.

– Не она. Когда всех схватили, в городе осталась самая страшная Злодейка. Я знаю всех Злодеев Золотого Века – изучил все, что есть на них в архиве, но она… ее я так и не нашел.

Элиот Вирдпен, казалось, утратил терпение.

– Так, Бенни. Достаточно. Я должен знать, чем ты сейчас занимаешься.

– Повторяю: я иду по следу Мухи. Я узнал, что он ищет ее. Я должен найти ее первым!

– Бенни, я…

– Ну и ладно! – воскликнул Бенни Трилби. – Я сам ее разыщу. Без чьей бы то ни было помощи! Впрочем, как всегда!

До подслушивающих газетчиков донесся звук быстрых приближающихся шагов, и они тут же предпочли сделать вид, будто просто занимаются своими скучными делами, а то, что они собрались у кабинета шефа – это просто совпадение.

Дверь распахнулась. Бенни Трилби бросил на них разъяренный взгляд, и направился к лестнице.

– Да, дела… – почесал макушку Хатчинс. – Что за муха его укусила?

План в голове Полли выстроился за какое-то мгновение, и она бросилась следом за Бенни.

Удалось догнать его ей лишь на лестничной площадке.

– Мистер Трилби!

Он остановился и, обернувшись, с досадой произнес:

– У меня сейчас нет времени на вас и ваши бредни, мисс Трикк! Я очень занят и вообще, даже не заговаривайте со мной после того, что сделали! Я-то знаю, что это вы подложили мою «рыбу» Энджеру! Будь моя воля…

Полли подошла и обняла его. От неожиданности Бенни Трилби поперхнулся словами.

– Что вы делаете, мисс Трикк?! Отпустите меня!

– Не отпущу.

Бенни попытался вывернуться, но она крепко держала его.

– Я буду вынужден защищаться, мисс! Я сейчас применю к вам… что-то! Вы ведь знаете, что обнимать джентльменов попросту неприлично?!

– Мы в газете, мистер Трилби. Здесь не работают приличия.

Бенни решил сменить тактику и заканючил:

– Ну пожалуйста, отпустите…

– Мне очень жаль, мистер Трилби, – прошептала она ему на ухо. – Я вам очень сочувствую.

Бенни опешил уже во второй раз.

– Вы мне… сочувствуете?

– Ваш отец. Мне рассказали. К его смерти причастен Муха. Мне так жаль.

Бенни забулькал, не зная, что сказать. В глаза газетчику попала пыль, и они сразу же взмокли. Он поднял было руки, чтобы обнять Полли в ответ, но тут же совладал с собой и решительно сказал:

– Мисс Трикк, прошу вас, отпустите меня. Если кто-то увидит, что я обнимаюсь с посторонними дамочками, и донесет Мередит, нам с вами несдобровать.

Против этого аргумента у Полли ничего не было, и она разжала объятия.

Бенни Трилби, всклокоченный, насквозь промокший и багровый до корней волос, отпрыгнул от нее на шаг.

Полли стыдливо потупилась – весь ее вид выражал крайнюю степень смущения, и ведущий репортер «Сплетни» чуть смягчился.

– Я все еще злюсь на вас за «рыбу», мисс Трикк. И вас ждет суровое наказание. Но сейчас у меня очень много дел. Я спешу!

Он шагнул к лестнице, но прежде, чем уйти, повернул голову и сказал:

– Спасибо, мисс Трикк.

А затем скрылся из виду.

Полли не притворялась – ей на самом деле было стыдно. Но вовсе не из-за сыгранного утешения. Ей было стыдно за то, что она сделала. Бенни Трилби сейчас выглядел совершенно раздавленным и потерянным. Он и правда считает, что его отец мертв – каково же будет его отчаяние, когда он узнает, что его отец – это Муха…

Тем не менее пошла на обман Полли не просто так. И свидетельством тому, что он увенчался успехом, был зажатый в ее руке фонографический цилиндр.

Партридж превосходно обучил ее красть – он называл это жизненно-необходимым навыком, который намного важнее, чем завязывать шнурки или правильно держать столовую ложку. А тогда она, помнится, возмутилась: Полли не хотела учиться красть – зачем ей это в ее работе Зубной Феи?! Партридж, как и всегда, был непреклонен, и ей не оставалось иного выбора, кроме как выучиться забираться в чужие карманы так, чтобы владелец этих карманов ничего не почувствовал. До сего дня ей это умение не пригождалось…

Полли огляделась кругом и, убедившись, что поблизости никого нет, открыла потайной ход, ведущий в квартиру Роберта Эрмана.

Она должна выяснить, что записано на цилиндре. Должна вклиниться в эту безумную гонку, которую устроили Бенни Трилби и его отец, злодей по прозвищу Муха…

…Щелчок.

Взведенный и наскоро протертый от пыли фонограф заработал. Из рога раздалось шипение, к нему добавился какой-то стук, а затем характерный звон стекла – кто-то бил в него, судя по всему, кулаком. Почти сразу зазвучал голос:

– Этот ящик вам не разбить, мистер Эрман. Или мне называть вас «Эрми»?

Полли узнала голос. Хоть он и звучал приглушенно, говорил Тедди Трилби.

И тут же она услышала другой голос – заговорил человек, которого, как ей казалось, она знала, как своего старого друга после всего, что смогла о нем выяснить. Хозяин квартиры, в которой Полли сейчас находилась, воскликнул:

– Западня! Вы заманили меня сюда! Но Муху я уж точно не ожидал увидеть…

«Видимо, он в костюме, – подумала Полли, почувствовав, как от волнения задрожали кончики пальцев. – Сейчас раскроется тайна, куда же исчез Эрман!»

Муха меж тем ответил:

– Разумеется, я знал, что вы следите за нами. А после того, как вы устроили нападение, я понял, что нужно делать.

– Решил поквитаться? – со смесью презрения и ненависти, сказал ученик Механиста. – Ну давай, Муха! Чего ты ждешь?

– Я не хочу с вами поквитаться, – возразил Муха – его голос звучал ровно и спокойно, словно он не изловил очередного Злодея, а буднично сообщал о том, что, кажется, дождь отменяется и можно не брать зонтик. – Вы мне нужны для других целей.

Полли закусила губу: «Каких еще целей?».

Роберт Эрман был удивлен не меньше:

– Каких еще целей? – спросил он.

– Мне нужна ваша помощь, мистер Эрман.

Ученик Механиста рассмеялся.

– В этот резервуар пущен какой-то дурманящий газ? Потому что мне послышалось, что тебе нужна моя помощь.

– Вы не ослышались.

Роберт Эрман снова ударил кулаком по стеклу.

– Ты, верно, спятил, если считаешь, будто я стану помогать мерзавцу, виновному в гибели моего Учителя. Лучше просто убей меня.

– Я не убийца.

– О, каково лицемерие! Может, ты и не убивал лично, но способствовал этому.

– О чем жалею. Если бы я смог все отменить…

– Как радостно, что я стал свидетелем этого чудесного раскаяния, – насмешливо сказал Эрман. – Но мне, знаешь ли, плевать на твои душевные терзания.

– Зато я знаю, на что вам точно не плевать, мистер Эрман. Вы ведь пришли сюда отомстить? – Ученик Механиста промолчал, и Муха продолжил: – Слепень… Тот, кто все это организовал, кто направлял нас – он работает на того, кому было выгодно избавиться от Злодеев.

– И кто же он?

– Она. Именно она за всем стоит – одного за другим она устранила всех Злодеев со своего пути. Их не должно было остаться. Слепень связался с Консьержем – он придумал план и придумал Муху.

Полли вздрогнула. Консьерж?! Неужели он принимал во всем этом участие тогда?!

– Это ложь, – процедил Эрман. –Консьерж ни за что нас не предал бы.

– Подумайте, мистер Эрман: только с помощью Консьержа все могло сработать. И эта дама получила то, чего хотела. Вы знаете, о ком я говорю, – худшая из всех, самая коварная и безжалостная. Я должен ее остановить, пока еще не поздно.

– Я знаю, о ком ты. К ней невозможно подобраться, ее невозможно остановить.

– Возможно. Если это сделает Муха вместе с… Механистом.

– Механист мертв!

– Ваш учитель мертв, – уточнил Муха. – Но вы живы.

– Я не Механист. Я всего лишь ученик… «прихвостень».

– Вы много лет учились у гения. Вы помогали ему с его изобретениями. Вы и сами много чего изобрели. Старый Механист мертв, но новый Механист отомстит за его смерть. Вы ведь все еще хотите отомстить?

– Хочу, – сквозь зубы проговорил Эрман. – Но даже если бы мог… Я не совершу ошибку, которую допустили все те, кто тебе доверился. Чем это для них закончилось?!

– Мне нет смысла обманывать вас, мистер Эрман. Зачем мне это? Вы уже в моих руках.

– Я… не знаю! Это какой-то изощренный план человека в маске! Ты пытаешься убедить меня, что тебе можно верить, но при этом скрываешь свое лицо.

– Вы правы, мистер Эрман. Одно мгновение…

Полли завороженно глядела на медленно вращающийся цилиндр: «Он же не станет?..».

Что-то зашипело, и в следующий миг Эрман потрясенно воскликнул:

– Трилби?! Все это время Мухой был ты?! Но как?! Я ведь напал на тебя, и там был…

– Мухой был не только я. Порой Мухой были Удачник и Хвастун. Мы надевали этот костюм по очереди.

– Поэтому Муху никто не мог разоблачить, – с запоздалым осознанием сказал Эрман. – Когда его видели, кто-то из вас был поблизости. Даже Муха не мог быть одновременно в двух местах, поэтому вас и не подозревали. Но где сейчас остальные?

– Здесь только я.

– Где остальные?

– Они не знают, что я задумал. Они помешали бы мне, если бы узнали. Золотой Век Злодеев закончился, мистер Эрман, всех перехватали или убили, и последний Злодей – Муха – на очереди. Я уже слышу, как по Мухе звонит колокол. Скоро разделаются и со мной. Это произойдет. Неизбежно. Завтра. Через неделю. Но произойдет.

– И тогда останется только… она, – закончил Ученик Механиста.

– Нас использовали мистер Эрман. Мы были лишь инструментом. Муха отыграл свое. Мои друзья пока что этого не понимают. Они убеждены, что нас не тронут, они заигрались в Муху. Пора заканчивать эту игру. И я закончу ее за них. За нас всех.

– И как ты намерен поступить с костюмом, когда все закончится?

– Я уничтожу его. Муха должен уйти вместе с прочими.

Из рога ничего не раздавалось, и Полли уже решила было, что запись закончилась, но тут Эрман наконец сказал:

– Хорошо. Если я помогу тебе… Что именно ты собрался делать?

– То, что Муха умеет лучше всего: я проберусь в ее логово и украду ее самую большую ценность. А потом…

– Потом?

– Потом я разоблачу ее, открою всем ее гадкое лицо.

– Ты ведь понимаешь, что это билет в один конец, Трилби? Она отомстит.

– Меня это не волнует. Я должен исправить содеянное и помешать ей.

– Кое в чем ты уже просчитался: исправить содеянное невозможно…

На этом месте запись действительно закончилась. Раздался щелчок, и цилиндр встал.

Полли опустилась на стул и уперла подбородок в сцепленные кисти. Нужно было как следует все обдумать – слишком много она узнала.

Что в итоге произошло с Эрманом, так и осталось загадкой, зато прояснилось, почему Арти, Хвастун и Удачник решили убить М.. Он не просто захотел оставить костюм себе – он собрался разоблачить их таинственную нанимательницу, а заодно и их самих.

Что произошло дальше? Учитывая, что никаких громких разоблачений не последовало, план Тедди Трилби провалился, и его заперли в том же стеклянном ящике, в котором он до того запер Эрмана.

Видимо, Тедди Трилби вернулся, чтобы завершить начатое. Полли уже в который раз задала себе вопрос: «Почему он ждал так долго?».

Что-то должно было произойти…

Она задумалась, перебирая в памяти все хоть сколь-нибудь значащие события в городе незадолго до возвращения Мухи. И ничего не приходило на ум. В Габене все было, как и всегда. Разве что Погодное ведомство предупредило о приближающемся листветре. Но ведь он случался и до того…

– Я что-то упускаю… – пробормотала Полли. – Поведение Мухи говорит о том, что его старый план актуален до сих пор. А это значит, что «самая страшная Злодейка» и поныне здесь.

Как и Бенни Трилби, как Элиот Вирдпен – даже как мистер Прингл, она не понимала, о ком идет речь. Эта дама скрывается, действует из тени – она слишком глубоко забралась под подкладку города, иначе уже как-то выдала бы себя. Впрочем, навыки в скрытности и, очевидно, гениальность той, кто смогла чужими руками устранить всех Злодеев Золотого Века, не вызывали сомнений.

Хуже было другое. В охоте на Злодеев Золотого Века участвовал мистер Блохх. Консьерж преступного мира, Мистер План, тот, кто подскажет вам и поможет, если вы задумали злодеяние… Выходит, он уже тогда оплел Габен своей паутиной. Он знает эту таинственную злодейскую даму, ведь разработал план специально для нее. Кажется, он и Слепень – единственные, кто о ней вообще знает…

Полли подняла голову, на миг даже ужаснувшись от посетившей ее идеи.

– Ну нет! Я же не сошла с ума, чтобы сделать подобное?

Но чем больше она думала, чем дольше вертела эту идею в голове, ей все больше начинало казаться, что на данный момент – это ее единственный выход.

Полли достала из кармана крошечные часики на цепочке: еще можно успеть перед выпуском свежего номера. Поднявшись на ноги, она направилась к двери, ведущей в редакцию.

Сейчас она напишет небольшую заметку о том, что некая мисс желает осуществить кое-что сомнительное и ей нужна для этого помощь человека, который лучше других разбирается в «сомнительном». После чего она отдаст заметку мистеру Эрнсу из раздела объявлений и упросит его пустить ее в номер. А затем…

Она пока не думала, что будет «затем».

Если бы Партридж здесь сейчас присутствовал, он, несомненно, заявил бы, что Полли Уиннифред Трикк и правда окончательно и безоговорочно сошла с ума.

***

Вокзал пытался жить своей обычной жизнью, как будто все идет, как и всегда, но ему это не удавалось.

Отправления были прерваны. Из-за обрушившегося на Габен листветра все поезда, которые должны были прибыть, стояли на станциях в ближайших городах до тех пор, пока непогода не пройдет и пути не расчистят. Когда именно это произойдет, никто не знал.

Тем не менее зал ожидания был полон. Будущие пассажиры занимали все скамейки, набились в привокзальное кафе и оккупировали платформы.

На платформе «Корябб» тут и там были устроены импровизированные «салоны» – джентльмены устроились прямо на чемоданах, курили папиретки, читали газеты и обсуждали новости.

Голос из вещателей, который обычно сообщал о прибытии или отправке поезда, вовсю бубнил, выдавая рекламные объявления: «“Мори и К°. Прокат слуг-автоматонов”. Заглядывайте в “Мори и К°” на Чемоданной площади! Там вы сможете подобрать себе замечательного механического слугу!», «“Похлебка и паштет Подрика”! Не упустите возможность задобрить желудок в будочке у станции кебов! Вы не только заморите всех известных червяков, но и станете свидетелем удивительного шоу парящих ножей, которое вам покажет мистер повар всего за фунт!». К этому добавлялись и правила присутствия на вокзале: «Проход на платформу “Дурчинс” в нечищеной обуви запрещен!», «Напоминаем: вокзальное Бюро потерянных вещей – это не склад для наскучивших жен и утомительных мужей!», «Начальство вокзала настоятельно просит всех самоубийц, решивших броситься на рельсы, воздержаться – свести счеты с жизнью сейчас бессмысленно, так как ближайший поезд прибывает нескоро!»…

Несмотря на то, что у входа в здание вокзала были вывешены объявления о временной остановке сообщения между городами, тех, кто не обременял себя чтением скучных табличек, с каждой минутой все прибывало.

Среди них была и Полли. Оказавшись в зале ожидания, она огляделась. Нужную скамейку нашла быстро. Хотя по правде это были две скамейки, приставленные спинками друг к другу.

Несмотря на столпотворение, на одной из них пустовало местечко. Тут же расположились, видимо, самые сонные на всем вокзале пассажиры. На обоих скамейках все спали, будто не замечая стоявших в зале ожидания гула и суматохи.

Полли посетила неприятная мысль: «Все это неспроста. Вряд ли все они вдруг одновременно решили заснуть…»

И все же она подошла и села на свободное место. Как и было условлено, раскрыла «Сплетню» трехдневной давности и начала ждать.

Старые новости, как, впрочем, и свежие, Полли сейчас не интересовали, и театрально листая странички, она наблюдала за жизнью вокзала, выглядывая поверх разворота.

Мимо прошел автоматон с тележкой; чемоданов на ней было не меньше дюжины – колонна эта опасно колыхалась, а сидящая на самой вершине карликовая собачонка исходилась в испуганном лае. К натиральщику обуви выстроилась очередь, и он отмечал каждую начищенную туфлю пропахшей нафталином житейской мудростью, вроде: «Морщины на лбу – это признак комка газеты, забытого в обуви» или «Высота каблука не всегда равна глубине лужи».

Чуть в стороне стояла синяя полицейская тумба. Оба вокзальных констебля были на месте. Здоровяк Хоппер, совершенно красный от напряжения, зачем-то забрался на тумбу и замер на ней в странной позе на одной ноге, словно пытался воспарить под своды зала ожидания – в поднятой руке он сжимал тонкую металлическую ножку с медным шариком на конце. Толстяк Бэнкс был внизу. Он вертел рукоятки на видавшем виды радиофоре и покрикивал: «Выше! Еще выше! Ты вот-вот поймаешь сигнал!». Они явно пытались наладить радиофор, но самое забавное было то, что от ножки с шариком к приемнику должна была тянуться медная проволока, а она отсутствовала. Поймать сигнал вокзальные недотепы смогли бы, лишь очень-очень сильно постаравшись.

Внимание Полли привлекла девушка в темно-зеленой униформе Паровозного ведомства. Девушка была слепой. Постукивая тростью, она подошла к просившему подаяние профессиональному нищему – известному в Тремпл-Толл Слепому Бэзилу. Полли даже стало любопытно, о чем они говорят, – судя по активной жестикуляции и отеческой позе нищего, тот явно давал девушке какие-то рекомендации из мира слепых. Самое неприятное в этом всем было то, что Бэзил на самом деле слепым лишь притворялся.

– Добрый вечер, мисс, – раздался за спиной тихий шелестящий голос, и Полли пробрало. – Не оборачивайтесь. Сейчас на этой скамейке не происходит ровным счетом ничего любопытного. Пассажиры ждут поезд. Вы просто читаете газету.

На миг Полли посетила мысль: «Схватить его! Разоблачить его прямо здесь и сейчас!» – но ей удалось сдержать свой порыв. Внутри что-то твердо и непреклонно убеждало: «Не стоит».

– Я был удивлен, увидев ваше объявление в газете, мисс Трикк, – сказал мистер Блохх.

– Ну конечно же, вы знаете, кто я, – проворчала Полли.

– Племянница экономки доктора Доу из переулка Трокар, – проговорил обладатель шелестящего голоса, будто зачитывал досье. – Приехала из Льотомна, но отчего-то задержалась в гостях. С недавнего времени служит младшим газетчиком в «Сплетне» под началом Бенни Трилби.

– Это все? – пытаясь скрыть тревогу, спросила Полли.

– Вы о том, знаю ли я, что вы принимали участие в некоторых неоднозначных историях, включая «Дело улицы Флоретт» и «Дело Призрака с платформы “Драппгейт”»? Я знаю.

«Могло быть хуже, – подумала Полли. – Не хотелось бы, чтобы этот тип знал о моей другой личности».

Мистер Блохх продолжал:

– Выскажу предположение, что и сейчас вы занимаетесь чем-то подобным. Возвращение Мухи наделало шума – я не удивлен, что вы им заинтересовались. Но я удивлен тому, что вы захотели связаться со мной и заключить договор.

– Что?! – Полли вспыхнула. – Я не хочу заключать никакой договор. Уж мне точно не место в Клубе заговорщиков мистера Блохха.

За спиной раздался тихий надтреснутый смех.

– Клуб заговорщиков мистера Блохха. Ну надо же…

– Так вашу… гм… организацию называют доктор Доу и его племянник.

– У меня нет никакой организации, мисс. Я – всего лишь консультант. Но если вы не хотите заключать договор, то, что же вам от меня нужно? Я очень занятой деловой джентльмен и, к сожалению, не обладаю лишним временем, чтобы…

– Я обратилась к вам за сведениями.

– Я не торговец сплетнями, мисс Трикк. Это по части вашей газеты.

– Мне очень нужны сведения, мистер Блохх. Если бы у меня был выбор, я ни за что не обратилась бы к вам. Это очень важно. Я выяснила, что вы помогли создать Муху. Некто по прозвищу Слепень пришел к вам. И вы придумали план.

– Уж не думаете ли вы, что – даже если вы правы, а я не подтверждаю, что это так, – я бы выдал вам своего клиента? И тем не менее… я заинтригован – кто знает, вдруг я и смогу вам помочь.

– Но?

– Вы знаете, как я работаю. Если я вам расскажу кое-что, мне потребуется от вас взаимная услуга.

– Я ожидала этого, но…

– О, не переживайте. Эта услуга будет совершенно незначительна. Для вас. И не приведет к существенным последствиям. И… да, это не часть одного из моих планов. Вы мне поможете кое с чем личным – с тем, что я очень давно откладывал.

– В итоге никто не умрет?

– Никто. Ничего страшного не произойдет. Это всего лишь…

– Личное, – закончила Полли. – Что ж, тогда я согласна. Что от меня потребуется?

– Просто прийти кое-куда. Но не сейчас. Я напишу вам время и место.

– Итак, мистер Блохх? – нетерпеливо сказала Полли.

– Вы кое в чем ошиблись, мисс Трикк. Проект «Муха» был и правда создан при помощи Консьержа преступного мира, но тогда, двадцать лет назад, таким консьержем в Габене был не я.

– Не вы?!

– Тише, мисс Трикк. Продолжайте листать газету. Тогда услуги в консультациях оказывал мой учитель, господин Паппеншпиллер. Слепень пришел к Консьержу за планом, он его получил.

– Кто такой Слепень?

– Я не могу сказать.

– На кого он работал? Я знаю, что это была самая страшная из Злодеек того времени. Некая таинственная особа.

– Я не могу сказать.

– Но вы ведь знаете?

– Разумеется.

– А что вы можете сказать? Дайте мне хоть что-то!

Какое-то время Мистер Блохх молчал, раздумывая, и Полли уже решила было, что он ушел.

– Вы не там ищете, мисс Трикк. Я так полагаю, вы побывали в логове Тайного общества «Муха». Тогда отчего же вы задаете неверные вопросы?

– А какой вопрос верный?

– «Кто сейчас носит костюм Мухи?»

– Это я и так знаю. Тедди Трилби по прозвищу «М.».

– Нет. Тедди Трилби не покидал логово последние двадцать лет. Насколько мне известно, он все еще там.

– Но я его обыскала вдоль и поперек.

– И тем не менее.

– Говорю вам, я его обыскала…

Мистер Блохх ничего не сказал. Полли ждала, что консьерж преступного мира пояснит, что имел в виду, но тот продолжал молчать.

– Мистер Блохх?

Никакого ответа.

– Вы здесь, мистер Блохх?

– Вы это мне, мисс?

Полли повернула голову. На нее недоуменно глядела какая-то старушка с огромной ковровой сумкой. Кругом зашевелились соседи Полли по скамейке.

Полли вскочила на ноги и огляделась. Консьержа преступного мира рядом не было или… он мог быть кем угодно.

«Что же ты имел в виду?» – подумала Полли…

…Снова штаб СВК. Снова она стоит на пороге.

Повсюду были следы ее схватки с Мухой. Ковер и стену покрывали пятна слизи, со стола сполз план города, тут и там валяются перевернутые стулья.

За исключением этого, здесь все было точно так же, как и до того, как она впервые сюда попала. Разве что в сундуке больше нет мистера Прингла…

«Сундук!»

В штабе СВК был и второй сундук. Заглянуть в него Полли в прошлый раз не успела.

Подойдя к нему, она подняла крышку, посветила внутрь «штурм-фитилем» и зажала нос и рот ладонью от нестерпимой вони.

В сундуке лежал одетый в какой-то серый комбинезон мертвец. Это был не скелет, а самый настоящий труп! Коричневатая иссушенная кожа сморщилась и вросла в кости. Нос запал, скулы провалились. Задеревеневшие веки почти полностью скрывали глаза, но оставались узкие щелочки, отчего казалось, что мертвец подглядывает.

Полли видела похожее состояние у древних мумий из Эгины в Археологическом Музее Габена – видимо, какой-то газ в аквариуме не позволил мертвецу полностью истлеть.

Впрочем, то, почему именно он так сохранился, ее сейчас не особо интересовало.

В частично сохранившихся волосах еще угадывалась прическа – раздвоенная, некогда пышная шевелюра. Это несомненно был Тедди Трилби.

Глядя на мертвого газетчика, Полли задала себе тот самый «верный» вопрос.

Если Тедди Трилби мертв, то кто же сейчас в костюме?

***

Щеколда медленно отодвинулась, и створка распахнулась.

Пара длинных – слишком длинных, как для человека – пальцев придержала ее, и Муха пролез в окно. Вместе с ним в небольшую темную комнатку ветер занес листья.

Оказавшись на подоконнике, заставленном головами, Муха неловко повернулся, и несколько голов с грохотом упали на пол, с них слетели парики.

Сейчас не до них… вряд ли кто-то услышит. И верно: неподалеку звучала музыка, как будто кто-то собрал вместе дюжину граммофонов и запустил их одновременно.

Муха спустился на пол, но не успел сделать и шага. Из коридора донеслись голоса:

– Я за тебя поручилась, остолоп! Что будет, если она узнает?!

– Да ничего она не узнает.

– Я как чувствовала, что ты примешься за старое! Но это уж слишком! Совсем совесть утратил – красть прямо в зале!

– А что такого? Там же полным-полно этих толстосумов, и они не следят за своими бумажниками…

– Если ты не оставишь прежних привычек, то снова окажешься… – Дверь открылась, и в гримерку зашли Мередит и ее брат Ронни… – в Хайд.

Муха уставился на них. Брат и сестра Марш застыли на пороге. Глаза Мередит округлились, а Ронни распахнул рот.

Муха потянулся к затылку, нащупал крючок за ухом, и потянул за него. В тот же миг скрытые закрепы один за другим отщелкнулись, и он стянул с головы противогазовую маску вместе с котелком.

Мередит пришла в себя и захлопнула дверь.

– Бенни! – гневно воскликнула она. – ты совсем спятил?! А если кто-то увидит?!

– Мередит… – прохрипел Бенни Трилби и покачнулся.

Ронни бросился к нему и успел подхватить его. С изумлением поднял взгляд на сестру:

– Дитти, его подстрелили!

Мередит подбежала к ним. В пальто на боку зияла дыра от револьверной пули, по костюму расплывалась кровь.

Она схватила Бенни за руку – та была обжигающей.

– Бенни… что произошло? Кто это сделал?!

– Я… нашел Слепня, – прошептал Бенни Трилби, и его глаза закрылись.

Глава 8. Мушиные сенсации.

Когда ты лежишь с закрытыми глазами, а рядом кто-то ведет беседу, обсуждая при этом именно тебя, – это очень неприятное чувство. Голоса блуждают по комнате, то отдаляются, то приближаются, звучат над головой, раздаются слева и справа. И глаза не открыть, и не сказать им всем, чтобы проявили немного такта или хотя бы почесали тебе нос.

Еще менее приятное чувство, когда в твоем теле образовалась дырка, в следствие наглой пули, а после этого кто-то в тебе еще и покопался…

– Он выживет, доктор? – спросила Жозефина Велюрр.

– К сожалению, – ответил обладатель хриплого голоса. – И, боюсь, продолжит творить свои безобразия на страницах газеты, как только придет в себя. Я извлек пулю и зашил рану. Также я применил несколько регенераторов – полагаю, он быстро встанет на ноги. Нам всем очень не повезло, что этим вечером я оказался в вашем гостеприимном заведении, мадам Велюрр.

– О, я согласна, доктор Грейхилл! – ответила хозяйка кабаре. – Мы все вздохнули бы с облегчением, если бы Бенни переселился на Чемоданное кладбище.

– Мадам! – возмущенно воскликнула Мередит. – Не говорите так!

– Но это ведь правда, Дитти. Бенни только тем и занимается, что портит окружающим жизнь.

– Мне не портит!

– Портит, – убежденно сказала Жозефина. – Просто ты по уши в него влюблена и не замечаешь этого. Он ведь явился к тебе прямо посреди кабаре-вечера после того, как его продырявил какой-то шушерник. Как будто у тебя здесь сестринский приют. Ты сейчас должна быть на сцене, а не возиться с этим прохвостом.

Вклинился доктор Грейхилл:

– Я здесь закончил, мадам. Полагаю, я еще успею вернуться в зал к главному номеру.

– Доктор Грейхилл, – мягко сказала хозяйка кабаре, – я надеюсь, вы не станете выдавать кому-то то, что здесь произошло. Мне не то чтобы требуется пристальное внимание синемундирников, если вы понимаете, о чем я.

– Конечно-конечно, мадам Велюрр. Никакой огласки, если…

– Давайте без многозначительности! – раздраженно сказала хозяйка кабаре. – Мы с вами прекрасно знаем, чего вы хотите.

– Я никому ничего не скажу, если прелестная Фифи Фуантен споет для меня. Лично. Одну-единственную песенку. Это возможно?

– Мы что-нибудь придумаем. А пока прошу в зал. Я велю принести вам лучшие сигары и коктейль – за счет заведения, само собой.

Доктор направился к двери, Жозефина проследовала за ним, но, прежде, чем покинуть гримуборную, прошипела:

– Когда Бенни придет в себя, вышвырнешь его отсюда. Ноги его не должно быть в моем кабаре. Ты поняла меня, Дитти?

– Поняла, мадам.

Дверь захлопнулась с грохотом, в котором выражались все чувства, испытываемые сейчас Жозефиной Велюрр.

Бенни между тем был в сознании и все слушал, хоть и старательно делал вид, что пребывает сейчас в мире грез – ну, или в другом месте, куда ты попадаешь, когда тебя подстрелили.

Рядом осталась лишь Мередит. Она держала его руку, всхлипывала и тихонько приговаривала:

– Эх, Бенни… ну как же так вышло?

И правда: как же так вышло? Все ведь шло по плану.

Бенни и сам не заметил, как вернулся мыслями на полторы недели назад, когда все началось…

А началось все с невероятно острой дилеммы.

По квартире, в которой жил Бенни Трилби, сжимая в руке стеклянный шприц с мутной коричневатой жидкостью, расхаживала медсестра мисс Сьюти. Цокая каблуками изящных туфелек по полу, она подошла к вешалке и с подозрением изучила висящие на ней костюмы, после чего открыла дверцы гардероба, но и в шкафу, к ее досаде, никого не было.

Подкравшись к заставленной газетными стопками кровати, она резко согнулась и заглянула под нее, но обнаружила там лишь несколько обувных коробок.

Разогнувшись, медсестра поправила закрепленный шпильками на подвитых кремовых волосах чепчик и разгладила складочку на белом фартуке.

– Ну же, дорогой! – позвала она. – Это не так уж и страшно. Вы почувствуете только легкий укус комарика.

Выйдя в коридорчик, медсестра открыла дверь чулана, но и каморка пустовала.

– Это лучшее лекарство из всех, что есть в нашей замечательной Больнице Странных Болезней, – сказала она. – От него вам непременно станет лучше! Вы даже не заметите побочного эффекта в виде… хм… скоропостижной кончины.

Мисс Сьюти вернулась в комнатку. Снова оглядела ее, и увидев неплотно приставленную к стене стопку чемоданов, улыбнулась – места там хватало, чтобы испуганный пациент мог спрятаться.

Сунув голову за чемоданы, она с досадой пожевала губами – прятались за ними лишь сонные пауки, бесшумно похрапывающие в сетях паутины.

– Где же вы прячетесь, дорогой?

Ответа не последовало, и медсестра, выставив перед собой шприц, как кинжал, подошла к большому круглому окну, из которого открывался довольно меланхоличный вид на Семафорную площадь. Окно было приоткрыто, и выглянув в него, мисс Сьюти огорченно вздохнула – на карнизе пациент не прятался, и на водостоке никто не висел.

– Это бессмысленно, дорогой! Я все равно вас найду и сделаю укол. Как говорит доктор Грейхилл, от лечения не спрятаться и не убежать и… ах, вот где вы!

Медсестра подошла к письменному столу.

– Ну и заставили же вы меня поискать вас. Не шевелитесь, дорогой… всего один укольчик…

Чуть вскинув подбородок и собрав губы в комочек, она пару раз потыкала иглой шприца в латунный лоб автоматона-секретаря, который отозвался легким звоном.

После чего медсестра открыла рот, направила в него шприц и нажала на поршень. Коричневая жидкость прыснула. Мисс Сьюти проглотила ее и опустилась на стул. Глянула на свое отражение в стоявшем рядом с автоматоном зеркальце. Покрытое толстым слоем пудры лицо выражало сомнение. Длинные подвитые ресницы мелко дрогнули, подкрашенные черной тушью глаза прищурились, напомаженные губы поджались.

– Думаешь, они заметят, Реджинальд? – спросила изменившимся голосом медсестра мисс Сьюти, недовольно разглядывая свои тонкие усики и короткую бородку. – Проклятье! Конечно, заметят! Они же не слепые! Они сразу узнают в миленькой медсестре мисс Сьюти ведущего репортера «Сплетни» Бенни Трилби – мою замечательную лицевую шевелюру ни с чем не спутать. Я думал, что мушка на скуле, которую я украл у Мередит, сможет отвлечь их от усов и бороды, но… да кого я обманываю!

Бенни Трилби проглотил еще одну порцию джина из шприца и с тоской откинулся на спинку.

– Кого я обманываю! – повторил он. – Если я хочу притвориться медсестрой, мне придется сбрить их. Но я не хочу! Понимаешь, Реджинальд? Это очень острая дилемма. С одной стороны мне нужно проникнуть в эту душегубку и выведать, что там творится, но с другой… Что?! Да не могу я притвориться доктором, Реджинальд: будет странно если в больнице вдруг появится новый незнакомый доктор. В то же время медсестра – это идеальный вариант. Их намного больше, чем докторов, они ходят повсюду и не привлекают внимания. – Чуть задрав подол темно-серого платья, Бенни задумчиво почесал ногу в чулке. – Что же делать? Мне нравится этот образ, но я же не смогу появиться потом в редакции. Хатчинс с Уиггинсом меня заживо сожрут: уж они не упустят случая спросить, где я потерял усы с бородой. Что еще остается?

Бенни снова глянул в зеркало и машинально поправил чепчик, накрутил на палец локон на лбу. А затем наделил злым взглядом автоматона, как будто тот что-то сказал.

– Нет уж, пациентом я больше притворяться не буду. Мне хватило и прошлого раза – едва удалось сбежать прямо с разделочного стола в хирургическом театре. У меня потом еще неделю дергалась нога, текли слюни и снились кошмары, а я, знаешь ли…

Слова Бенни прервал стук в дверь, а затем громыхнула крышка почтовой щели.

– Ты кого-то ждешь? – шепотом спросил Бенни у Реджинальда. – Вот и я никого…

Он поднялся и направился открывать, по пути взяв с собой любимую (левую) туфлю, чтобы отбиваться, в случае чего, от незваных гостей.

В прихожей на коврике у двери лежал конверт. Прежде, чем брать его, Бенни поставил туфлю на пол, подпрыгнул и повис на ручках перископа. Труба, а с ней и сам газетчик опустились, и Бенни заглянул в окуляры. За дверью никого не было.

– Странно…

Склонившись над конвертом, он пристально осмотрел его. Никаких надписей или печатей – значит, он пришел не по почте.

Любопытство пересилило осторожность, и Бенни открыл конверт. Внутри была короткая записка. Прочитав ее, он покачнулся, пальцы задрожали. Ему показалось, что это розыгрыш – очередная уловка Хатчинса и Уиггинса, – но чем дольше он об этом думал, тем больше сомневался: даже они на такое не пошли бы. Вот только если это не розыгрыш, тогда что?

В записке было сказано:

«Тайна раскроется. Если хочешь узнать, куда исчез твой отец, найди ПД № 137/21.

Друг твоего отца».

Да уж, такого Бенни точно не ожидал увидеть…

…Окно было приоткрыто, и в какой-то момент в него залетел ветер – потрепал бумаги на столе, пошевелил волосы парика и отправился дальше разгуливать по городу. В комнату заглянул соседский кот, но зайти не решился – он прекрасно помнил, что было в прошлый раз: хозяин квартиры загнал его в шкаф, а потом несколько часов декламировал ему свои лучшие статьи – более скучного и утомительного занятия, чем их слушать, кот попросту не мог себе представить…

Бенни Трилби, впрочем, сейчас явно был не в настроении для общения с котами. Он сидел за столом и уже пятнадцать минут переводил взгляд с записки на стоявшую на столе фотокарточку. Отец, как и всегда, лукаво улыбался.

Эта фотокарточка была для Бенни живым напоминанием о том, что произошло, о его прежней жизни…

Свою мать Бенни не знал. Отец сказал ему, что спустя некоторое время после его рождения она собрала чемодан и сбежала в другой город – говорить о ней Трилби-старший не любил, да и Бенни не особо расспрашивал.

Отца ему всегда хватало. Тот был добрым и забавным, служил для Бенни примером. С точки зрения каких-нибудь занудных родителей, отцом Трилби-старший был ужасным: играл с сыном в карты, обучил всем существующим бранным словам, водил в места, куда ни за что прочие не взяли бы ребенка: таскал по притонам и кабаре, показывал подпольные крысиные бои, хуже того – несколько раз брал с собой в суд.

Больше всего Бенни любил бывать в редакции. Отец ни разу не сказал, что хочет, чтобы Бенни пошел по его стопам и стал газетчиком, но это будто бы и так подразумевалось. Он освоил печатную машинку прежде, чем научился писать, а запаху конфет всегда предпочитал запах чернил.

Бенни с юного возраста знал, как выглядит, чем пахнет и что представляет собой мир взрослых. Несмотря на это, его детство было лучшим из возможных – просто замечательным, пока в один день отец не исчез.

Сперва Бенни думал, что он вернется (тот и раньше порой пропадал), но затем, когда пришел констебль, чтобы забрать его в приют, все стало ясно. Бенни не верил, что отец мог его бросить, и понял: отца не стало. Он был в ужасе – его замечательная жизнь мгновенно переменилась, но не это его на самом деле волновало – Бенни потерял единственного друга, потерял бо́льшую часть себя. Он жил жизнью отца и вдруг оказалось, что никакой жизни не осталось.

До приюта Бенни между тем так и не доехал. Он до сих пор помнил то утро. Помнил, как стоит с чемоданом и глядит на то, как констебль запирает дверь их квартиры, а потом раздались шаги и появился… Эллиот Вирдпен.

Этого типа Трилби-старший не любил – считал его нелепым неудачником, и Бенни, во всем доверяя отцу, считал так же.

Эллиот Вирдпен отвел констебля в сторону, что-то ему тихо сказал, что-то всучил, после чего подошел к Бенни и сообщил ему:

– Бенни, ты уже взрослый и, наверное, все понимаешь, поэтому я не стану тебе лгать и говорить, будто все будет хорошо. Мы не можем допустить, чтобы сын одного из наших отправился в приют. Мне удалось уговорить отца, и он разрешил устроить тебя в редакции. С этого дня ты будешь жить там под нашим присмотром – тебе выделят каморку, где хранятся бумага и чернила для машинок. Отец… гм… господин главный редактор, сказал, что это никакая не благотворительность («Сплетня» не занимается благотворительностью), поэтому за каморку ты будешь платить три фунта в неделю. Тебя уже записали под начало Одноуха – ты теперь один из наших разносчиков газет.

Бенни молча выслушал его и задал лишь один вопрос:

– Где дядя Роджер, дядя Тимоти и дядя Арти?

Эллиот Вирдпен поморщился, но ответил:

– Хикклифф, Прингл и Бьюкс уже третий день не просыхают в пабе. К сожалению, они поддались горю утраты и забыли, что имеют некоторые обязательства по отношению к сыну лучшего друга. Хочется верить, что вскоре они о них вспомнят. А пока о тебе позабочусь я, если ты не против…

Так Бенни оказался в редакции под присмотром человека, которого всегда презирал и, как оказалось, единственного, кому на него отчего-то не было плевать.

Никто не знал точно, что произошло с отцом Бенни, никто не знал, где он, но по редакции ходил слух, что Трилби-старший погиб по какой-то нелепой случайности, пытаясь разоблачить Муху.

Лучшие друзья отца тоже ничего не знали. Но самое неприятное, что они как будто были не рады видеть Бенни в редакции – всячески его сторонились, натянуто улыбались при встрече, сыпали отговорками. Эллиот Вирдпен сказал, что им просто нужно время.

Но время шло, а раны по-прежнему не затягивались. Бенни днями напролет проводил в городе, разнося газеты. Прежде другие мальчишки, которые служили при редакции, относились к нему с почтением (он ведь был сыном одного из ведущих репортеров, как-никак), но как только он стал одним из них, тут же принялись его шпынять – частенько Бенни бывал побит не за дело, еще чаще – за свой острый язык. А еще у него постоянно болели уши, за которые его оттягивали взрослые, когда он пытался вызнавать у них сведения.

С потерей отца Бенни так и не смирился и все свободное время тратил на то, чтобы выяснить хоть что-то о том, что с ним произошло. Понимая, что никто не поможет ему выяснить правду, Бенни начал поиски сам. И в какой-то момент он, казалось, ухватился за ниточку.

Последним местом, где видели отца, был Дом-с-синей-крышей, вот только просто так туда не попадешь. Бенни требовалась помощь, он пошел к Тимоти Принглу, рассказал ему, что выяснил, но тот был очень занят (вернее, пытался таковым выглядеть) и отправил его к Роджеру Хикклиффу. Роджер Хикклифф помочь Бенни тоже не мог по причине собственного крайнего опьянения, из которого практически не выходил. И тогда Бенни направился в фотографическую комнату – Арти всегда был самым добрым среди друзей отца, он уж точно должен был помочь. Но все обернулось не так, как Бенни ожидал.

Разговора не вышло. Арти был на взводе, ничего не желал слушать. Бенни знал, что он переживает гибель Трилби-старшего сильнее остальных, но ему предстал совершенно надломленный и опустошенный человек.

Когда Бенни вышел от него, он еще не знал, что тот собирался сделать. На следующее утро Арти нашли. Он обсыпал себя фосфором, который использовал для фотосъемки, и поджег его.

Вскоре после похорон Роджер Хикклифф и Тимоти Прингл навсегда покинули редакцию. Бенни продолжал поиски отца, но так ничего и не нашел. Муха скрылся из города, а в город пришла начавшаяся незадолго до этого война…

Шли годы. Бенни подрос и стал помощником газетчика – и не просто какого-то рядового «сплетника», а на тот момент ведущего репортера Эллиота Вирдпена. Еще через несколько лет Эллиот Вирдпен заменил на посту главного редактора своего почившего отца, а Бенни наконец назначили репортером. Он получил собственную крошечную колонку – «Саквояжные вести». Что на самом деле произошло с отцом, он так и не выяснил…

И вот спустя столько лет он держит в руках эту записку.

Кто ее написал? «Друг твоего отца» – это Роджер Хикклифф? Или Тимоти Прингл? Или… кто-то другой?

Бенни стащил с себя чепчик медсестры и парик, уже начисто забыв, что собирался делать и куда идти. Все изменилось. Его захлестнули воспоминания и эмоции. Где-то в глубине, под шкурой, побаливала ранка от крючка, на который его поймали, но ему не было до этого дела. В голове под воображаемый стук клавиш печатной машинки грохотала лишь одна, раз за разом повторяемая фраза: «Если хочешь узнать, куда исчез твой отец, найди ПД № 137/21».

– Я узнаю, что с тобой произошло папа, – сказал Бенни, глядя на улыбающегося с фотокарточки Трилби-старшего. – Я все выясню…

Он перечитал записку: «…найди ПД № 137/21».

– И кажется, я знаю, что это такое и где оно лежит…

***

Старший констебль Айвори Иввз был славным парнем. Как минимум в глазах коллег. Он больше других знал полицейских шуток, травил байки про шушерников, в карман к себе долго не лез, чтобы поставить приятелям пинту «Синего Зайца», да и в целом считался душой Дома-с-синей-крышей. Всякий раз, как он появлялся, настроение у прочих констеблей мгновенно улучшалось.

Вот и сейчас, стоило ему лишь зайти в Дом-с-синей-крышей, его тут же начали окликать:

– Эй, Иввз, как поживаешь?!

– Эй, Иввз, есть новые шутки?!

– Эй, Иввз, планируешь вечерком в паб?!

Старший констебль, попутно здороваясь с коллегами, подошел к сержантской стойке, за которой скучал сержант Кручинс. Тот просто терпеть не мог здесь прозябать – и сейчас занимался тем, что раскладывал пасьянс, шулеря против себя же и начисто игнорируя неподходящие карты – главное, чтобы пасьянс складывался! И пасьянс складывался.

Подошедшего Иввза тут же обступили коллеги. Без традиционных шуток его отпускать никто не собирался, и старший констебль не мог их не порадовать.

– Эй, Брюзггс! Знаешь, кого полиции сложнее всего поймать за руку?

Упомянутый Брюзггс пожал плечами и переглянулся с прочими.

– Кого?

– Торговца мылом.

Констебли рассмеялись.

– Ну умора! Он ведь скользкий тип!

Коллеги потребовали добавки, и Иввз спросил:

– А знаете, кто мешает констеблю расследовать убийство?

Последовали предположения:

– Адвокат! Лживый свидетель… нет, постой! Добротный завтрак!

– Нет. Жертва нападения, которая сопротивляется.

Констебли дружно расхохотались, а Коппни и вовсе, забывшись, хлопнул на эмоциях по стойке, отчего карты сержанта подпрыгнули.

– Всё! Достаточно! – гаркнул Кручинс. – Разошлись, ленивые бестолочи!

Служащие Дома-с-синей-крышей нехотя расползлись по своим углам. Когда у стойки остался лишь Иввз, сержант наделил его хмурым взглядом. Он единственный никогда не смеялся над шутками подчиненного, потому как попросту их не понимал.

– Шутки старые, как панталоны моей женушки, – проворчал сержант Кручинс. – Посвежее ничего не придумал?

– Да что-то совсем без настроения, сэр, – признался старший констебль.

– Что с тобой, Иввз? Выглядишь так, будто тебя пыльным мешком отделали.

Иввз и правда был сам на себя не похож: не улыбается, борода нечесана, под глазами залегли синяки. Еще и к скуле что-то приклеилось – какая-то странная крошечная черная нашлепка.

– Просто слегка приболел, сэр. – Он кивнул на папку, которую держал в руке. – У меня тут доклад по происшествию в башмачной лавке на улице Файни. Догадка подтвердилась: все туфли втайне стаптывала супруга башмачника.

– И мужские тоже?

– Очень экстравагантная особа, сэр. В общем, дело закрыто. Проставите печать?

Кручинс не глядя открыл папку и стукнул в протокол штемпелем, и Иввз уже развернулся было, чтобы уйти.

– Куда потопал?! – рявкнул сержант. – Забыл процедуру? Тащи папку к Дилби.

– Я думал, вы сами отнесете ее, сэр.

Сержант ожидаемо возмутился: он терпеть не мог, когда кто-то ленится, в то время как мог лениться он сам.

– Еще чего! Сам ее волочи в архив. Я тут занят, не видишь?

Иввз вздохнул, взял папку и направился к лестнице.

«Осторожнее! – подумал старший констебль, оглянувшись прежде, чем начать спуск, – Кручинс уже вернулся к своим картам. – Возьми себя в руки – они могут что-то заподозрить, Бенни!»

И тут же одернул себя: «Эти бестолочи? Заподозрить? Что уж говорить, если я умудрился дослужиться до старшего констебля, почти здесь не появляясь, а они ничего и не поняли!».

И все же взять себя в руки Бенни Трилби было непросто. Он почти даже не соврал сержанту Кручинсу – он действительно приболел. Душевно. В тот миг, как прочитал таинственную записку.

Спускаясь в полицейский архив, Бенни вновь и вновь прокручивал в голове то, что в ней прочитал. Выводы делать было между тем рано: хотелось верить, что ПД № 137/21 хоть что-то прояснит, ведь не случайно же его за ним отправили…

Толкнув дверь, мнимый старший констебль вошел в полицейский архив. За столом у входа никого не было, но из-за заставленных коробками стеллажей доносилось бормотание – кто-то негромко пел столь же старую, как и пыль на здешних полках, песенку:

Пришушерив шушерника,

Жучку прижучив,

Кота откатав и

Плюнув в пожар,

Констебль Констебльсс

Констебль Констебльсс

Ударил себя же,

Но даже не всхлипнул

Но даже не всхрюкнул –

Держать он умел лучше прочих удар...

– Эй, Дилби, ты там где?! – позвал Бенни, бормотание оборвалось, и из прохода высунулась голова младшего констебля Дилби.

Увидев, кто пришел, полицейский архивист улыбнулся.

– О, мистер Иввз. Давно не заглядывали.

– Я тут принес дело в секцию «Закрытых» и еще мне нужно… – Достав из кармана мундира бумажку, Бенни (как будто он мог забыть) сверился с ней и прочитал:

– «ПД № 137/21».

Дилби задумчиво почесал соломенные бакенбарды.

– Это же в самой глубине архива…

– Пошевеливайся! Быстрее начнешь копать – быстрее откопаешь. Сержант Кручинс не в настроении – он велел мне это дело изучить как можно скорее.

– Конечно, мистер Иввз. Но может, сперва… шуточку?

Бенни извлек из памяти очередную плесневелую полицейскую шутку:

– Знаешь, почему известную деревянную куклу Петруччино посадили в тюрьму? – Младший констебль замотал головой, и Бенни пояснил: – Она раскололась на первом же допросе.

Дилби нахмурился.

– Гм… Не совсем понял шутку, сэр.

Бенни вздохнул – младший констебль Дилби был очень недалеким – и пояснил:

– Ну, она же деревянная, вот и раскололась, как полено.

До Дилби дошло, и он хлопнул себя по лбу:

– Точно! И как я не догадался! Петруччино раскололся!

– Шутки в сторону, Дилби. ПД № 137/21.

– Уже иду, сэр…

Младший констебль скрылся в проходе за стеллажами, и Бенни, нетерпеливо покусывая губу, сел за стол самого Дилби – выносить дела из архива было запрещено, но никуда нести нужное дело ему и не требовалось – хватило бы и просто прочитать его.

Бенни узнал этот код в тот же миг, как его взгляд впервые упал на таинственную записку. «ПД» – это «полицейское досье». Оставалось лишь гадать, на кого оно заведено…

Дилби долго себя ждать не заставил и вскоре появился с папкой в руках. Увидев, что его место занято, он недовольно поморщился.

– Давай сюда, – велел Бенни и, когда младший констебль протянул ему папку, добавил: – Тебе не нужно там пыль протереть или еще что-то сделать срочное в этой бумажной дыре?

Дилби намек понял и исчез в глубине архива. До Бенни вновь донеслось его бормочущее пение, но он уже с головой погрузился в дело.

Развязав папку и увидев заголовок, Бенни заскрипел зубами.

Личное дело № 137/21. Полицейское досье. Подозреваемый: Муха.

Придвинув поближе лампу, Бенни взялся за чтение. Описание, приметы и похождения злодея его не интересовали, и он проглядывал их с такой скоростью, будто ему пришло сообщение с вокзала о том, что его поезд вот-вот отойдет.

Протокол сменяется протоколом. Первое появление Мухи. Свидетельские показания. Допросы свидетелей, ужасные несфокусированные фотокарточки… Ограбление дирижабля «Венчурр». Проникновение в «Граббс-банк»... Похищение алмаза «Хартумская Слеза»… Совместное с Профессором Погодником нападение на маяк «Пыльное Море № 19»…

Бенни и сам все это прекрасно знал. Он уже давно изучил все, что касалось Мухи. Но кое-что для него в этой папке было новым. Листая подшитые страницы, он вдруг наткнулся на самого Муху. Из папки вывалилась открытка: Муха был запечатлен на фоне кирпичной стены какого-то дома. Перевернув ее, Бенни ничего не обнаружил, кроме названия серии: «Величайшие злодеи Габена».

Отложив открытку, он долистал содержимое папки до самого конца. И уж последний лист начал изучать так внимательно и дотошно, что от напряжения даже глаза заболели.

«Протокол по делу Мухи № 48-5.

В деле появились подвижки. “Сверчок”, которого удалось выловить на Фонарне, запел, когда к нему было произведено определенное воздействие.

Он заявил, что не знает текущее местоположение Мухи, но тем не менее сообщил, как отыскать его логово. Из того, что ему известно, стало ясно несколько фактов: логово находится в Тремпл-Толл (что подтвердило мои догадки), оно располагается поблизости площади Неми-Дрё и тайный проход в него охраняет нечто, что “сверчок” назвал “Персштимель”...»

Бенни едва не выронил папку.

– «Прессштемпель»! – прошептал он нервно. – Быть не может…

«…Что это такое, “сверчок” не знает, но уверен, что это какое-то механическое устройство. Между тем архивные поиски ничего не дали. Такое ощущение, что этого “Персштимеля” попросту не существует.

За площадью Неми-Дрё установлено наблюдение. Рано или поздно Муха объявится в своем логове, и тогда мы его схватим.

Мы считаем, что, отыскав логово Мухи, найдем и спрятанное в нем тело последней жертвы Мухи, газетчика Тедди Трилби.

Сержант Лотар Лоусон».

Рядом раздалось вежливое покашливание, и Бенни поднял взгляд.

– Сэр, с вами все в порядке? – спросил младший констебль – судя по всему, Дилби стало скучно, и он решил высунуть свой нос, ткнув его в дела «коллеги».

Бенни протер взмокшие глаза и ответил:

– Пыль. Ты в этой дыре вообще не убираешь?

– Так ведь единственный на весь Дом-с-синей-крышей пневмоуборщик сломан.

– Точно.

– Вы нашли, что искали, сэр?

– Пока нет, Дилби, – сказал Бенни возвращая протоколы обратно в папку. Глянув в последний раз на открытку, он в гневе сунул ее туда же, и завязал шнуровку. – Но я найду, можешь мне поверить.

***

«Прессштемпель». Если бы «сверчок» не напутал и правильно назвал констеблям это слово, полиция давно разыскала бы его. Во всем Саквояжном районе остался лишь один «Прессштемпель», и Бенни сейчас глядел на него.

В газетном архиве под площадью Неми-Дрё никого не было – Призрак отправился домой, и Бенни едва дождался момента, когда сможет спуститься сюда и проникнуть в музей газеты. Жертвой его нетерпения стали обгрызенные ногти на обеих руках.

Даже сейчас, отыскав эту штуковину, он все еще не верил: Муха устроил свое логово прямо под редакцией?! Как же так вышло, что его так и не нашли?

О том, что Бенни понял все правильно, свидетельствовал еще один неподписанный конверт. Он торчал прямо между клавишами «Прессштемпеля».

«Кажется, меня ведут по следу, как сладкоежку по просыпанным леденцам…» – подумал Бенни. Достав конверт, он извлек из него записку и прочитал:

«Тайна в шаге от тебя. Соберись с духом – то, что ты найдешь, ужаснет тебя. Используй УКМ, чтобы все узнать, – только он поможет».

– Что еще за УКМ? – задумчиво пробормотал Бенни, но, как ни старался, разгадать странную аббревиатуру не смог. Вряд ли «УКМ» было Уткой, Крадущейся Машинально, или Улиткой Красиво Маринованной.

Подписана записка была так же, как и прошлая: «Друг твоего отца», – но на этот раз к ней булавкой прицепили клочок газеты. На нем была пропечатана лишь одна фраза, которую Бенни мгновенно узнал.

«Не ловите мух…»

И рядом от руки красным карандашом стояла приписка в скобках: «поднеси зеркало».

Зеркала у Бенни с собой не было, но он и так понял, что подразумевалось. Осторожно, букву за буквой он напечатал на «Прессштемпеле»: «…хум етивол ен», не забыв начать с многоточия – уж Бенни лучше многих знал, как важны порой бывают знаки препинания.

Когда в боковой стенке «Прессштемпеля» открылась дверка, Бенни прошептал: «Поищем новый леденец – главное не сломать о него зубы…» – и, не раздумывая, забрался внутрь. Далее был узкий лаз, за ним – лестница, и вот он уже стоит у двери и читает надпись над входом…

– СВК? – Бенни нахмурил брови и почесал подбородок. – Значит, слухи не врали – у вас был свой штаб…

Он взялся за дверную ручку и замер.

Таинственный друг отца обещал, что его ужаснет то, что он там найдет. И вдруг Бенни перехотел заходить в эту дверь. Он догадывался – нет, точно знал! – что обнаружит в штабе СВК, и просто не мог перебороть охвативший его вдруг страх.

Прошло двадцать лет, а он будто бы снова стал собой десятилетним. Он ведь смирился с тем, что произошло. Он просто не переживет, если…

«Давай же! – мысленно прикрикнул на себя Бенни. – Ты должен. Ты ведь хотел узнать. Ты вот-вот выяснишь правду…»

Страх даже не думал отступать, но Бенни все же взял себя в руки и повернул ручку. Дверь открылась, и он вошел в штаб СВК…

– Это ложь… – прошептал Бенни. – Это ложь… ложь… ложь! Гадкая треклятая ложь!

Он сидел за столом, на котором был расстелен план Габена, опустив лицо в ладони.

Нет, найденное в штабе СВК его не ужаснуло. Для ужаса нужно хотя бы верить в происходящее, а он считал, что найденное – какая-то дурацкая треклятая мистификация. Убеждал себя в этом.

Изучив подземную гостиную, он обнаружил ровно то же, что через некоторое время должна была найти здесь Зубная Фея. За одним исключением: стеклянный ящик в глубине штаба СВК не был пуст.

Бенни заметил его сразу же и первым делом направился к нему. Подойдя, он даже протер глаза, потому как они его явно подводили – как такое могло быть взаправду?!

В ящике, на дне, облокотившись на заднюю стенку и опустив голову, сидел Муха.

Узнать его труда не составило: он выглядел точь-в-точь, как на открытке из полицейского архива. Коричневое пальто, котелок и противогазовая маска с длинным хоботком и парой круглых фильтрационных коробок.

Да уж, рассчитывал увидеть Бенни здесь совсем не его.

Муха не шевелился, и сразу же стало ясно, почему: уж сколько Бенни перевидал за свою жизнь мертвецов.

«Значит, ты не сбежал из города, – подумал он. – Тебя не поймали, потому что ты был мертв…»

Пока что ничего не понимая, Бенни обшарил ящик со всех сторон, нашел рычаг в стене и дернул его. Стеклянная дверь с шипением открылась, выпустив из ящика облако зловония и желтоватой пыли, которая тут же осела на пол, смешавшись с обычной комнатной пылью.

Задержав дыхание, Бенни осторожно сунул голову в ящик и ткнул пальцем Муху в плечо. Тот никак не отреагировал – разве что слегка завалился набок.

«Сейчас я узнаю, кто под маской!»

Бенни попытался стянуть с мертвеца противогаз, но тот не поддался ни на дюйм – даже котелок на его голове не шелохнулся, словно был с противогазом единым целым.

«Не все так просто… И тем не менее он должен как-то сниматься – ты же не мог ходить все время в маске…»

Бенни оглядел голову Мухи и нашел небольшой, едва заметный крючок на затылке, под тульей котелка. Потянул за него.

Маска отщелкнулась, спала сама собой вместе со шляпой, и Бенни предстало лицо мертвеца.

Если бы ноги вдруг не отказались слушаться, он отшатнулся бы. Возможно, даже запнулся бы о складку ковра и упал бы. Но упомянутые ноги налились тяжестью, словно к ним приковали чугунный шар. Бенни остался стоять на месте.

Ощутив, что начинает задыхаться, он раскрыл рот и жадно, лихорадочно задышал, потянулся было к бабочке, чтобы послабить ее, но так и застыл, держась за нее рукой.

Это был он! Отец! Бенни узнал его в первое же мгновение, хоть и выглядел тот так жутко, что впору было бы искать вазон с цветком, в который можно было бы опорожнить желудок. И все же… это был он.

«Друг отца» не солгал. Открывшееся зрелище ужасало. Бенни вдруг почувствовал себя запертым в гробу, и его непонимание вошло в этот податливый гроб длинным ржавым гвоздем.

Отец… в костюме Мухи… но почему он в костюме Мухе?! Почему?!

Очевидный вывод прозвучал в голове гаденьким голоском: «Потому, что он и есть Муха. Он всегда был Мухой».

– Нет, – едва слышно прохрипел Бенни и закричал: – Нет! Нет! Я отказываюсь в это верить!

Тут же в памяти услужливо всплыли обрывочные воспоминания из детства. Отец ползет по стене дома, а когда Бенни увидел это, подмигнул и сказал: «Липкая стена попалась, дружок!»… отец велит ему заткнуть уши и спрятаться, когда к ним в квартиру влез грабитель, вот только Бенни их не заткнул – и застыл, парализованный жутким жужжанием… отец бегает радостный по квартире и смеется: «Я придумал замечательную подпись Бенни! – вопит он, не в силах совладать с эмоциями. – “Не ловите мух”! Если бы они только догадались, что это значит!»… отец выбирается через окно, думая, что Бенни спит: взобравшись на подоконник, он надевает странную пугающую маску с котелком и исчезает…

– Но ведь… – потрясенно проговорил Бенни. – Я же… видел Муху. Когда ты забыл портсигар, помнишь? На тебя напал тот механоид, а затем появился Муха и… Я схожу с ума, папа?

Мертвец не ответил, и Бенни, схватившись за голову, попятился. Натолкнувшись на стол, обернулся. План Габена, бронзовые фигурки мух и подписи…

Прочитав их, Бенни будто бы ухватился за тонкую ниточку, на которой все еще колыхалось его сознание, грозя в любой момент свалиться в бездну безумия. Тут же лежал и какой-то… журнал?

Дрожащей рукой Бенни открыл его.

– «График пользования УКМ». Стоп, что?! УКМ?! Это ведь то, о чем говорилось в записке…

Прозвища в тетради прояснили все быстрее, чем от прикосновения пальца вскакивает рычаг на печатной машинке, чтобы отбить букву на листе.

– УКМ – это костюм Мухи. Они… что?..

Бенни выронил тетрадку, и она упала на пол. Его мечущийся взгляд наткнулся на каминную полку. Фотография!

Подойдя к камину, Бенни протер рукой пыль с фотографии и смог выдавить из себя лишь одно слово:

– Абзац!

Это было уж слишком. Ощущение распадающегося сознания усилилось. Бенни вернулся к столу и, отодвинув стул, рухнул на него, спрятал лицо в ладони.

– Это ложь… – прошептал он. – Это ложь… ложь… ложь! Гадкая треклятая ложь!

Тайное общество «Муха»! Отец и его друзья надевали костюм и были – все вместе – одним из злодеев Золотого Века! Как такое возможно?!

Бенни вдруг подумал о своем тайном ящике под кроватью. В этом ящике он хранил то, что отыскал в нише под половицей, когда вернулся в их с отцом квартиру. Устройства для слежки, подслушивания и карабканья по трубам. Перчатки с зацепами, башмаки с «клейкими» носами… Тогда он удивился и воспринял все это лишь в виде рабочих инструментов, которыми пользовался отец, чтобы выуживать материал для статей. Судя по всему, он использовал их для кое-чего другого. Бенни посчитал, что эти штуковины ему самому пригодятся, чтобы стать лучшим репортером в городе, научился ими пользоваться…

– Я что, тоже какой-то… Муха? Муха-младший… Мушонок… Наследная Муха… Муха Нового Поколения…

Поймав себя на том, что перебирает прозвища, в поисках наиболее звучного и интригующего, Бенни перевел дыхание.

«Нет уж, если я начал работать с прозвищами, я пока все еще в своем уме, а это значит…»

Это ничего не значило. Он был в штабе СВК, в котором устроило логово тайное общество, занимавшееся тем, что – Бенни бросил взгляд на план Габена – выявляло злодеев.

Но это ведь еще не все! Самое главное!

Бенни вскочил со стула и снова бросился к стеклянному ящику.

Остановившись перед ним, он закусил губу и срывающимся голосом проговорил:

– Если не Муха тебя убил, папа, то кто?..

…Бенни и сам точно не знал, сколько он провел в штабе СВК. Времени смотреть на часы не было.

Он сидел на полу перед открытым стеклянным ящиком и глядел на отца.

Столько лет он искал его, и вот нашел. Бенни уже давно не был мальчишкой, за все эти годы, что он был один, город не то чтобы закалил его характер – скорее, город научил Бенни холодно и трезво воспринимать жизнь и ее отвратительные сюрпризы. И только это не позволило ему сойти с ума от ужаса, когда он снял маску с мертвеца. Если бы он обнаружил отца еще тогда, будучи мальчишкой, высока вероятность того, что он стал бы самым юным пациентом «Эрринхаус».

Между тем удивление, потрясение и даже шок черствеют, как оставленная на столе краюха хлеба. Эмоции покрываются коркой, и то, что казалось прежде животрепещущим сперва становится просто трепещущим, а затем и вовсе перестает трепетать. Вот и эмоции Бенни улеглись. Остались лишь горечь и любопытство – словно негостеприимные хозяева, они изгнали все прочее из головы Бенни и заперли дверь. А потом началась драка между горечью и любопытством.

Горечь твердила: «Теперь я знаю. Отца убили… он двадцать лет провел в стеклянном ящике… ужасная смерть – он задохнулся от газа, когда фильтры в его маске перестали работать, и в ящике не осталось воздуха…».

Любопытство отвечало: «Ничего я не знаю. Кто это сделал? Кто его здесь запер?».

Любопытство оказалось сильнее, ведь Бенни был воплощенным любопытством.

И он стал раскручивать «историю», как делал всегда.

Ключевой частью всякого убийства является рука, которая держит нож, давит на спусковой крючок, или, как в данном случае, поворачивает вентиль, наполняя ящик газом. А еще у всякого убийства должна быть причина.

– Зачем отца кому-то убивать? – спросил себя Бенни, и тут же сам ответил: – Ты серьезно? Он ведь был Мухой. Кто угодно мог это сделать. Кто-то из затаившихся злодеев решил отомстить за то, что Муха сдавал его коллег полиции? Сами полицейские, решившие «закрыть дело злодеев раз и навсегда»? Или тут что-то личное?

Друзья отца не могли не знать о том, что произошло. Но почему они делали вид, будто ничего не знают? Потому что они причастны?

– Нет, слишком много вариантов. Так дело не пойдет… А что если ты сам мне скажешь?

Бенни не стал идти в спиритический салон, чтобы устроить сеанс по вызову духа отца, – лишь поднялся на ноги и вошел в ящик.

– Прости, папа, – прошептал он и принялся обыскивать карманы мертвеца.

Среди его находок было несколько странного вида и непонятного назначения устройств, но не они его сейчас волновали. Искал Бенни кое-что определенное.

И вот, в одном из карманов он и нашел то, что искал. Старый портсигар. По словам отца, принадлежал тот еще дедушке Бенни – Тедди Трилби с ним почти не расставался.

Приложив усилие, Бенни открыл его – папиретная бумага истлела, и наружу высыпалось табачное крошево. Просунув ноготь под подложку, Бенни надавил и потянул ее. Подложка выдвинулась на пружине, отошла в сторону.

– Да!

Отцовский блокнот был на месте, и Бенни начал его листать. С первой же страницы он вспомнил манеру отца вести записи: непоследовательно, сумбурно, часто поперек листа или по диагонали. Что-то вычеркнуто, что-то обведено или подчеркнуто. Обрывки сюжетов перемежались с рабочими заголовками статей, чьими-то именами и названиями заведений, а также просто мыслями и напоминаниями, вроде «Не забыть подложить Элли пол стол дохлую кошку»…

– Эх, папа, – пробормотал Бенни, – если бы ты только знал, какой этот Элли на самом деле…

Долистав до последних записей, Бенни удивился: в отличие от прочих, они шли по-порядку, сделаны были с несвойственными отцу тщанием и прилежностью. Да и в целом напоминали запись из дневника:

«Э. пришлось делать устройство втайне и из подручных материалов. Он сообщил, что оно готово, но за ним следят. После того, что мы сделали, это неудивительно: они следят за всеми. Э. скрывается – он оставил детали устройства в городе. Для завершения нашего плана мне придется действовать самому. Нужно разыскать все части устройства, собрать его и включить, когда придет время. Это самое важное. Это главное дело… главный сюжет моей жизни…»

– Кто такой этот Э.? – спросил отца Бенни. – Это он тебя убил? Вряд ли… Вы ведь готовили какой-то план. И что же вы такое уже сделали, отчего за вами должны были следить?

Вопросов было слишком много, и Бенни снова опустил взгляд в блокнот. Ниже шел список мест, к каждому прилагались инструкции:

1. Гостиница «Габенн». Номер 16. Музыкальный аппарат «Колвер». Мелодия № 4. Поставить задом-наперед.

2. Улица Харт. Карниз дома № 8. Дымоход эркера. Кирпич с отметкой «Г.Г.».

3. Меблированные комнаты Жубера. Антресольная комната 9. Труба с отметкой «Г.Г.»

4. Улица Сепсинн. Дом № 17. Чердак. Третье стропило справа от входа…

И так далее… Всего в списке было восемь мест.

Бенни перечитывал их снова и снова, и что-то подсказывало, что отец так и не посетил эти места. Просто не успел. Он пришел в штаб СВК и больше его уже не покинул…

– Ты ведь так и не забрал детали устройства, верно? Так и не написал «главный сюжет своей жизни». Видимо, тебе не позволили его написать. Этот «сюжет» напрямую связан с тем, почему тебя убили?

Бенни сдвинул брови.

– Пройдя по этому сюжету, я все выясню и исполню то, чего ты хотел. Вот только как мне это сделать? С чего начать?

И в памяти вдруг всплыл совет таинственного «друга отца»: «Используй УКМ».

Бенни ужаснулся от одной мысли об этом.

– Как это «используй»? Мне что, нужно?.. Нет!

Бенни сделал шаг назад. Тяжело задышал.

– Я не могу… это же…

Он почувствовал тошноту и головокружение, в груди заболело. Кажется, его тощее тельце уже не могло вмещать в себя так много переживаний.

– Я не могу… – повторил он. – С меня хватит!

Бенни развернулся и бросился бежать.

Выскочив из штаба СВК, он добрался до тайного хода, выполз из «Прессштемпеля» на четвереньках, а затем ринулся через газетный архив.

«Ни за что! – грохотали в голове мысли, когда он поднялся в редакцию и выбежал на улицу. – Я никогда туда не вернусь! Клянусь! Никогда! Никогда! Никогда!..»

***

Вернулся в штаб СВК Бенни уже на следующую ночь. Да, он поклялся себе, что не сделает этого, но, как и все газетчики в городе, считал, что «клятва»– это просто набор символов и еще то, чем люди сами себя ограничивают, когда им вдруг становится скучно жить.

Неужели у него был выбор?

Целый день Бенни провел там, где прятался от всего мира, когда пребывал в разбитых чувствах, – под кроватью в гримуборной Мередит.

Возлюбленная Бенни ничего не понимала – сперва она пыталась выудить его при помощи своего кота Реджи, используя его когти, как крючья «кошки», но Бенни огрызался, плевался и щелкал Реджи по носу, требуя от Мередит и ее лохматого питомца оставить его в покое. Тогда Мередит поняла, что это не обычный, как она это называла, «приступ Трилбизма» и сменила тактику. Она положила на пол у кровати коробку конфет и принялась ждать. Рука Бенни раз за разом выбиралась наружу, хватала конфету и исчезала, пока коробка не опустела. Затем на смену конфетам пришла чашка кофе, в который Мередит плеснула джина. Чашка исчезла под кроватью, и вскоре из-под нее раздалось бессвязное бормотание вперемешку со всхлипами.

Мередит и правда решила оставить его в покое. Но только лишь на время – она знала, что он непременно ей все расскажет, когда будет готов. Бенни всегда ей все рассказывал.

Вот только у Бенни, казалось, впервые в жизни закончились слова. Он попросту не знал, как о таком расскажешь. Лежа под кроватью и, время от времени сморкаясь в розовое боа Мередит, которое нашел тут же, он думал обо всем, что произошло.

Так он провел остаток ночи и весь следующий день, а затем, дождавшись, когда Мередит отправится на сцену плясать для различных мерзких жирных толстосумов, выбрался и, размяв затекшее тело, направился к выходу из гримуборной.

Прежде, чем вернуться в штаб СВК, он заглянул в комнату Жозефины и стащил у нее бутылку джина. Подумав, прихватил еще одну – нужна была помощь «Слепого Каторжника», поскольку он знал, что в трезвом состоянии ни за что не решиться сделать то, что собирался.

По пути в редакцию Бенни опустошил обе бутылки, и в логово тайного общества проник, уже будучи изрядно навеселе. Впрочем, с «веселостью» его состояние ничего общего сейчас не имело.

Подойдя к стеклянному ящику, Бенни сказал:

– Это… ик… снова я, папа… ик…

И трижды стукнул себя пальцем по кончику носа. На их общий секретный жест отец никак не отреагировал.

Джин действовал. Еще там, в кабаре под кроватью, Бенни полагал, что планирует кощунство, но как бы ни пытался это отрицать, как бы ему ни было отвратительно даже думать о таком, это нужно было сделать. Он должен снять костюм и использовать его, как и советовал «друг отца».

В пользу этого было несколько весомых причин: в костюме ему будет намного проще собрать детали устройства и пройти по «главному сюжету», а еще рано или поздно в своем поиске он столкнется с убийцей, и костюм поможет ему с ним справиться. Ну, и кроме того, ему в любом случае придется доставать отца из костюма – он заслужил обрести долгожданный покой и быть достойно погребенным. Так почему это не сделать сейчас?

Бенни вздохнул. Если кто-то и притронется к отцу, то это будет он. И никто другой.

Зайдя в ящик, он наклонился и, просунув руки под колени и плечи отца, поднял его. Тот был на удивление легким.

Бенни вытащил его из ящика и положил на пол.

– Думаю… ик… ты рад наконец выбраться оттуда, да, папа?

На глаза навернулись слезы, и, смахнув их, Бенни принялся расстегивать пуговицы на коричневом пальто…

Несмотря на две выпитые бутылки «Каторжника», Бенни было стыдно и жутко, он заставлял себя думать, что так надо, что без этого никак! Это было ненормально, дико, отвратительно. В морге и похоронном бюро постоянно проворачивали подобное, но даже для Бенни, который чем только ни занимался в своей жизни, это было в новинку.

Все усугубляло то, что за годы в ящике отец задеревенел, и порой приходилось прикладывать невероятные усилия. Всякий раз, как раздавался хруст, Бенни отчаянно надеялся, что хуже отцу не станет, и просил у него прощения.

Он боялся, что перчатки срослись с пальцами, но на удивление они легко отстегнулись, когда он отсоединил уходящие под манжеты струны; под ними оказались еще одни перчатки – тонкие и серые…

Но вот наконец Трилби-старший избавился от пальто, перчаток и башмаков, как орех от скорлупы. В своем вросшем в кожу сером комбинезоне, он и правда чем-то напоминал орех – сморщенный, усохший, будто бы слегка подгорелый.

«Ты не можешь просто лежать на полу», – подумал Бенни, оглядываясь кругом. Его взгляд упал на один из стоявших у стены сундуков.

Нетвердой походкой подойдя к нему, он поднял крышку и извлек наружу стопки атласов, путеводителей и экспедиционных дневников СВК. А потом перенес тело отца и положил его в сундук.

– Это ненадолго, папа. Ик… Обещаю, скоро ты обретешь покой, но сперва я… ик… доведу до конца твой последний… ик… сюжет.

С тяжелым сердцем опустив крышку, Бенни вернулся к костюму и принялся его изучать.

«Эх… сейчас бы не помешала какая-нибудь инструкция…»

УКМ был не просто костюмом – он представлял собой довольно сложную конструкцию. Начать с «корсетной» подкладки. Между ней и кожей пальто что-то было спрятано, но разрезать ее Бенни не решился. Через каждый рукав протягивались по четыре струны – две из них крепились к сложенным за спиной мушиным крыльям, прочие уходили внутрь под «корсет». В правом рукаве, помимо струн, также была тонкая трубка, оканчивающаяся спрятанной под манжетой форсункой, другой конец трубки вел к внутреннему карману – в нем находилась бутылочка, заполненная вязкой желтоватой жидкостью. Сунув руку в перчатку, Бенни нащупал четыре кольца – именно к ним прежде крепились струны. Видимо, предназначены они были для управления костюмом.

Он уже было начал присоединять струны к кольцам, когда вдруг почувствовал, что джин берет свое. Запах от костюма исходил мерзеннейший – даже имевшего привычку копаться в мусорных кучах Бенни пробрало. Нужно было срочно выбраться на свежий воздух, иначе штаб почтенных СВК грозил быть опозоренным тем, что плескалось в желудке одного незадачливого газетчика.

Бенни собрал костюм (пальто, башмаки и перчатки), не забыл противогаз и направился к подъемнику. Осмотрев его, он встал на площадку и опустил рычаг. Пришли в движение механизмы: цепи натянулись и завращали барабаны, площадка дрогнула и медленно поползла вверх.

Задрав голову, Бенни глядел в темноту колодца. Его начало укачивать: на общем протяжении подъемник работал довольно плавно, но порой что-то будто застревало в механизме, и цепи совершали рывок – в такие моменты Бенни приходилось зажимать рот рукой.

Вскоре площадка наконец подняла его на крышу.

Бенни огляделся. Дом по-соседству с редакцией. Люк в колодец маскировал птичник, стенки и навес которого разводились при помощи хитроумного устройства.

Легкий ветерок, смешанный с дымом из труб, слегка отрезвил Бенни, и, устроившись у карниза, он продолжил изучать костюм. Надеясь, что подсоединил все струны правильно, Бенни повертел в руках перчатки.

– Эй, я придумал! – воскликнул он. – Так как у Мухи всего по два пальца, это значит, что он всегда показывает всем «чайку»!

Бенни огляделся кругом, но оценить его шутку на крыше было попросту некому – разве что голубям на карнизе да лениво прогуливающемуся по водосточному желобу коту, и он сам над ней посмеялся.

Что ж, пришло время испытаний…

Бенни переобулся, а затем снял свое пальто и надел пальто Мухи, всунул руки в перчатки, но застегнуть пуговицы не успел. Когда его пальцы вошли в кольца управления костюмом, он случайно потянул за одно, и тут же заработало левое крыло. Оно зажужжало и затрепетало, а затем оторвало газетчика от крыши.

– Э-э-эй! – заорал он испуганно.

Крыло тянуло его вверх, но так как другое не работало, Бенни повис под углом.Распахнутые полы пальто забились на ветру.

Бенни задергал пальцами правой руки, пытаясь стабилизировать полет, но, кажется, он потянул за неверное кольцо, и из выдвинувшейся в рукаве форсунки ударила струя желтой слизи.

Крыло меж тем потащило его над крышей, и Бенни стукнулся о кирпичный дымоход. Следом был еще один дымоход, а затем его проволокло по жестяной крыше метеобудки. В стороны разлетались потревоженные голуби, потрясенный этим представлением кот испуганно шмыгнул в окошко одного из чердаков.

– Абза-а-ац! – орал Бенни и дергал кольцо за кольцом, но добился лишь того, что из-под пальто повалил бурый дым, а из-под подкладки над карманом вырвался длинный механический манипулятор.

Вопящее и кашляющее дымное облако носилось над крышей, казалось, целую вечность, пока когти мушиной конечности не зацепились за какую-то трубу. Бенни дернул наконец нужное кольцо. Крыло выключилось, и он рухнул у самого карниза. Повезло, что падать было невысоко, и все же Бенни неслабо ударился локтем и головой.

Хорошо еще, что он перед всем этим кошмаром опустошил две бутылки джина, ведь, как говорят: «Джентльмен навеселе может споткнуться, свернуть шею, жениться – и даже этого не почувствовать». Будь Бенни сейчас трезвым, он бы, наверное, не пережил такого «полета».

Он застонал и потянулся было нащупать выскочившую на макушке шишку, но вовремя себя остановил – с этими перчатками шутить не стоит: механизм очень чувствительный.

– «Рыба» вышла неудачной, – заметил Бенни. – Нужно все переписать. Попробуем еще раз…

Вытащив руки из печаток и стянув с себя пальто, он отошел от костюма подальше (на всякий случай) и задумался.

– «Используй УКМ»! – с досадой воскликнул Бенни. – Легко сказать! А можно было к записке приложить хотя бы краткий учебник?!

«Кажется, придется осваивать лётный курс путем набивания дурацких шишек», – заключил он и начал готовиться ко второй попытке.

Первым делом Бенни снял одну из висевших на крыше бельевых веревок и привязал себя за ногу к трубе, и только после этого осмелился вновь влезть в костюм.

На этот раз действовал он крайне осторожно. Надеть пальто с висящей механической конечностью было непросто, но Бенни справился. Он всунул руки в перчатки, умудрившись даже не потянуть ни за одну из струн.

– Здесь множество устройств, – заметил Бенни. – И сейчас мы узнаем, какое из колец за что отвечает.

Решив опробовать перчатки последовательно, он аккуратно согнул указательный палец на правой руке и…

Ничего не произошло.

– Так же не должно быть? Может, это устройство сломано?

Бенни потянул за кольцо сильнее. По-прежнему, ничего. И тут он почувствовал, что с его рукой что-то произошло. Хотя на деле – вовсе не с рукой, а с перчаткой. Из двух мушиных пальцев выдвинулись зазубренные шипы-зацепы.

– Ага! Значит, это кольцо отвечает за то, чтобы цепляться…

Он тут же проверил свою догадку, потянув за кольцо на указательном пальце левой руки. Сработало.

На очереди были средние пальцы. И уж тут Бенни возблагодарил свою дальновидность и похвалил себя за идею привязаться к трубе – они точно отвечали за крылья. Одно крыло заработало, и Бенни взмыл на фут в высоту, но тут же потянул и другое кольцо. Полет мгновенно выровнялся…

Выключались крылья, если полностью согнуть средние пальцы.

«Главное – не делать этого в воздухе!»

На очереди были кольца на безымянных пальцах. Как оказалось, они отвечали за те самые механические мушиные конечности. Бенни долго их испытывал, но пока научился только «выстреливать» их из пальто и затягивать обратно. Жвала умели хватать, могли тянуть и – главное! – были способны вытягиваться туда, куда было нужно, но Бенни не понял, как это все работает, отложив изучение этих дополнительных рук на потом.

Оставалась еще пара колец, и тут все было проще. Кольцо на правой руке управляло форсункой и плюющейся слизью (очень липкой – Бенни даже ее потрогал – и едва смоготорвать палец), кольцо на левой – отвечало за выпуск дыма.

На первый взгляд больше костюм Мухи не таил в себе секретов, и Бенни выбрался из него.

– Думаю, на сегодня хватит. Завтра ночью можно будет по-настоящему опробовать полет.

Бенни надел свое пальто, взял костюм Мухи и, слегка ковыляя, отправился домой. Его все еще мутило, шишка на голове раздражающе пульсировала… Хотелось верить, что будущий полет пройдет чуть более успешно, чем сегодня…

***

Зазвенел варитель, сообщая о том, что кофе приготовился, и Бенни направился к нему, попутно задевая ногами расставленные по квартире чемоданы, коробки и ящики.

Причиной его нынешней неловкости была маска Мухи, которую он напялил, чтобы «узнать, как она работает» и немного к ней привыкнуть.

Бенни сейчас выглядел довольно нелепо: потертые тапочки, домашний полосатый халат с дырами от моли и противогаз с котелком, – но своего вида он нисколько не смущался, ведь, помимо него и Реджинальда, в квартире никого не было.

Утро началось с того, что Бенни сделал то, чего не делал никогда: взял выходной, сказавшись больным. Новости обождут, считал он, а шеф и так найдет, чем заполнить три сегодняшних номера. У него самого между тем и без того было чем заняться.

Перед тем, как пробовать летать, он решил изучить приспособления, найденные в карманах пальто Мухи, и проверить работу маски.

Противогаз неимоверно вонял, был слишком грязным даже по меркам Бенни, и почти час тот оттирал его в мыльном растворе, а затем вывесил за окно сушиться.

Устройства из карманов, несмотря на то, что их не включали два десятка лет, работали исправно. В этом Бенни убедился, когда запустил то, что назвал «Мушиным маятником». Вскоре после того, как «маятник» пришел в движение, в квартиру, созванные будто бы со всей Саквояжни, налетели мухи. Они проникли через окно, дымоход, щель над порогом и принялись кружить вокруг Бенни назойливым роем.

Он тут же выключил «маятник», и мухи, прекратив досаждать, рассредоточились по квартире, оккупировали стены и потолок, а затем, видимо, заскучали и постепенно улетели восвояси.

Далее Бенни опробовал чудесное изобретение, которое с его легкой руки получило название «Универсальный взломщик». Небольшая коробочка представляла собой механическую отмычку, кототорая меняла форму, подстраиваясь под определенный замок.

– И как я жил без этого раньше?! – восторженно провозгласил Бенни и принялся вскрывать все имевшиеся в квартире замки.

Когда запертых замков не осталось, Бенни отложил «взломщик».

Последнее устройство он включать пока не решился, и без того догадываясь, как оно работает и что из себя представляет. Нечто, похожее на заводную шкатулку с медным рожком, было главным оружием Мухи. О нем в старых газетах времен Золотого Века злодеев не говорилось, но зато подробно описывался эффект, который оно производит. Испытывать его стоило лишь в маске (пытаясь ее отчистить, Бенни обнаружил вшитые под кожу на боках противогаза круглые твердые пластинки – видимо, они блокировали жужжание и не позволяли владельцу устройства самому оказаться парализованным.

– А сейчас мы опробуем перчаточки и башмаки, – заявил Бенни, тут же все это надев их. – Поглядим, лучше ли вы работаете, чем те, что я нашел под половицей.

С перчатками он уже был знаком, но с обувью Мухи настоящее знакомство еще не свел. В каждом башмаке также было по кольцу, и Бенни ощутил довольно неприятный холодок, когда вдел большие пальцы ног в эти кольца. Слегка утешало, что колец в башмаках всего два.

Согнув пальцы, он убедился, что тут же врос в ковер, разогнув – отцепился.

Подойдя к стене, Бенни задрал голову, выдвинул зацепы на руках и ногах и начал подъем по стене. Обойная ткань трещала, но приколочена она была на славу и пока что выдерживала.

Приноровился он довольно быстро: отцепиться, переставить руку, зацепиться… отцепиться, подтянуть ногу, зацепиться… Новых ощущений Бенни не испытал – он и прежде лазил по стенам, разве что с экипировкой Мухи делать это было намного проще, чем с тем, что он отыскал в отцовском тайнике.

Поднявшись на самый верх, Бенни хмыкнул:

– Интересно, получится?

Он осторожно зацепился за потолок, подтянулся и… вот некий мистер Трилби, хозяин квартиры, уже висит вниз головой, держась под потолком всеми четырьмя конечностями.

Что ж, это были уже совершенно новые ощущения. Головокружительный восторг или восторженное головокружение. Комната оттуда, где висел Бенни, казалась очень странной, а еще он увидел свою любимую чернильную ручку, выглядывавшую из-под стула, – он ее уже обыскался, а вот же она!

– Эй, Реджинальд! – позвал Бенни своего автоматона-секретаря. – Гляди на меня! Я тут! Вишу под потолком!

И только он это сказал, как зацепы внезапно исчезли в своих пазах, и Бенни полетел вниз. Но вовсе не как Муха, а как кирпич.

Бенни успел подумать, что ничего страшного – он просто упадет на кровать, – а затем рухнул на пол, в каком-то дюйме от кровати.

– У-у-у… Видимо, мне часто придется падать…

Немного полежав на полу, Бенни кряхтя поднялся, снял башмаки и перчатки, включил варитель и взял уже успевшую высохнуть маску. Сунул в нее нос: пахло внутри уже не так отвратно. Заменив фильтры в коробках, он натянул противогаз на голову.

Душно, стягивает череп, через перекрытые проволочными сетками окошки плохо видно…

«Что поможет лучше разносить туфли, чем пойти в них прогуляться?!»– подумал Бенни и взялся за рутинные дела. Сперва проверил почту: писал шеф – он, разумеется, в болезнь своего подчиненного не поверил и требовал немедленно явиться. Бенни поступил так же, как и всегда поступал, когда его пытались выловить: сунул письмо обратно в капсулу, прикрепил ярлычок «Труба адресата повреждена. Посылка не доставлена» и отправил цилиндрик на станцию «Канал Брилли-Моу», где он и должен был затеряться. Вскоре после этого пришло послание от Мередит: она требовала немедленно ей все объяснить. С Мередит уловка «поврежденная труба» не работала, и нехотя Бенни написал ответ, в котором сообщал, что придет вечером и все расскажет.

Разобравшись с корреспонденцией, он перебрал ящик с париками и накладной лицевой шевелюрой – расчесал всклокоченный рыжий парик, который использовал для проникновения в банду Свечников, и отложил длинные усы-иглы – возможно, они понадобятся.

Тут зазвенел варитель, Бенни взял чашку с кофе и машинально попытался отпить, но лишь облился, позабыв, что был в маске.

«Неплохо! Кажется, я уже к ней достаточно привык!»

Ударили часы, и Бенни подскочил на месте. Именно этого он и ждал – самое время опробовать «жужжальщик»!

Глянув в перископ и убедившись, что за дверью никого нет, Бенни снял противогаз и, как был – в халате и тапочках, вышел из квартиры. Затем быстро поднялся по лесенке, пробежал через галерею на третьем этаже и забрался на чердак. Выйдя на крышу, он притаился за дымоходом и принялся ждать.

Меньше, чем через пять минут, появилась миссис Пинчус. Поставив у карниза миску с молоком, она отправилась обратно к себе. Стоило ее шагам затихнуть, из кучи старой ветоши, лежащей неподалеку, вылез тощий ссутуленный тип в заплесневелом пальто, цилиндре с драной тульей и в латунной полумаске с большими круглыми прорезями для глаз, в которых от каждого движения трепыхались спирали, когда-то, видимо, удерживавшие стеклышки. Маска эта придавала ее обладателю схожесть с совой – впрочем, и прозвище он взял себе соответствущее.

В Саквояжне многие слышали о мистере Совински, но никто не знал, как его зовут на самом деле. Личность эта за годы обрела славу живой городской достопримечательности – причем настолько, что про мистера Совински местные дети даже сочинили песенку-считалку.

Ни работы, ни дома, ни определенных занятий у мистера Совински не было – он жил нигде и везде одновременно, газет не читал, воевал с голубями, еду не клянчил – честно ее подворовывал. Чаще всего из кошачих мисок.

Вот и сейчас он, по своей устоявшейся традиции, решил отобедать, пока не появился хвостатый хозяин миски.

Лучше испытуемого для эксперимента было даже не представить. Бенни надел маску Мухи и, направив на мистера Совински звуковое устройство с рожком, преключил рычажок.

Подойдя к кошачьей миске, мистер Совински взял ее, наклонил голову и, высунув язык, уже приготовился лакать молоко, но тут застыл, как стоял,– с вытянутым языком и миской в руках.

Бенни был доволен. Устройство работало. Сам он слышал лишь едва уловимый гул.

Переключив рычажок обратно, он глянул на мистера Совински. Тот отмер, поежился и …шлеп-шлеп – начал лакать молоко как ни в чем не бывало.

Бенни на цыпочках перебрался за соседний дымоход – чуть дальше от мистера Совински – и снова включил «жужжальщик».

Воришка кошачьего молока застыл, как и в прошлый раз.

Попятившись к двери чердака, Бенни переступил порог и продолжил отступать шаг за шагом, наблюдая за мистером Совински через дверной проем. Газетчик был уже у лестницы, когда мистер Совински отмер, не смотря на то, что «жужжальщик» все еще был включен.

– Хм. Значит, он действует в пределах тридцати шагов. Нужно запомнить…

Выключив устройство, Бенни снял маску и отправился домой – впереди его ждало самое сложное: разговор с Мередит, а после – полет.

***

– Абзац! – кричал Бенни. – Цепь! Ты же летишь прямо на цепь!

Толстая якорная цепь аэробакена была уже в двадцати футах, и расстояние до нее все сокращалось. Бенни пытался маневрировать, но костюм пока что слушался из рук вон плохо. Все ухудшал так невовремя понявшийся ветер.

Дернув рукой и наклонившись набок, Бенни удалось слегка уйти в сторону и облететь цепь…

Бенни прежде летал над городом – в аэрокебах (однажды даже снаружи, зацепившись за колесо), на воздушных шарах, безбилетно пробирался на борт дирижабля и не стоит забывать о его тайном личном устройстве для полетов, но им он пользовался крайне редко. И тем не менее летать просто так – вне аэростатата или специального устройства – ему еще не приходилось.

Ощущения были столь же малоприятными, как и разговор с Мередит, который состоялся не больше часа назад.

Мередит… неизвестно как, но она обладала поразительной способностью вытягивать сведения. Ты обещаешь себе, что ограничишься лишь намеками, легко повиливая честностью из стороны в сторону, но вдруг и сам не замечаешь, как выкладываешь ей все свое самое сокровенное. И Бенни рассказал ей – и про записку, и про отца, и про Муху. Выдал ей сокровенное и… немного переживаний в виде эпилога. Он не боялся, что она его кому-то выдаст – Мередит умела хранить тайны, ее бы, возможно, даже звали Мередит «Могила», если бы у нее уже не было сценического псевдонима «Милашка Дитти». И все же с три порции упреков, увещеваний и даже требований все это оставить Бенни получил с лихвой. Закончила она свою речь театральной сценкой рыданий, и, как ему показалось, местами плакала даже вроде как по-настоящему.

Спас Бенни появившийся внезапно Ронни, помятый и потрепанный так, словно подрался с дюжиной констеблей, хотя на деле он «обменялся любезностями» лишь с одним.

Воспользовавшись тем, что «мамочка» переключила свое строгое внимание на Ронни, Бенни ускользнул из гримерки, а затем выпорхнул из кабаре с изяществом лягушки, проглотившей чемодан.

Чувствовал он, по крайней мере, себя именно так: в животе поселилось нечто тяжелое и громоздкое…

С таким грузом не полетаешь, но спасаться «Каторжником» в этот раз не хотелось: ему требовалось быть собранным, иначе наутро выйдет замечательная статья, описывающая, в какой позе был найден один глупый газетчик, с отдельным упоминанием, что очертания лужи крови вокруг него напоминали то ли слона с бантиком, то ли луну, в которую вонзился дирижабль.

Бенни в целом опасался, что во время полета произойдет какая-то подлость и гадость, и когда оннапомнил себе, ради чего это делает… страх хоть и притупился, но от того, что тебя тычут в подмышки тупой иглой, легче особо не становится.

«Мне торопиться некуда», – твердил себе Бенни, поднимаясь на уже знакомую крышу.

«Я не стану рисковать из желания покрасоваться», – убеждал себя Бенни, натягивая костюм Мухи.

«Все пройдет лучше, чем в прошлый раз – это не так уж и сло… абза-ац…» – подумал Бенни, включив механические крылья.

Но все и правда вроде как шло неплохо. Сперва Бенни летал невысоко над крышей, потом чуть осмелел и перебрался на соседнее здание, а с него – на следующее. Мушиные крылья не выглядели надежными, но механизм был мощным – он мог поднять в воздух, казалось, троих таких, как Бенни, и даже не начал бы нагреваться.

В механике газетчик из «Сплетни» разбирался не особо, но даже он понял, что работают крылья на топливе. А это привело его к мысли, что топливо может закончиться. Где-то дожны были храниться запасы, и Бенни слегка приноровившись к крыльям, описал круг над площадью Неми-Дрё и вернулся в штаб СВК.

Догадка оказалась верной: топливо – в виде небольших цилиндров с коричневатым газом хранилось в логове тайного общества «Муха». Второй стоявший там сундук был заполнен чуть более, чем наполовину цилиндрами с газом, а еще запасами для клейкой смеси и крошечными, в палец длиной, прямоугольными коробочками с химикалиями, которые при нагреве превращались в уже знакомый Бенни бурый дым.

Но главное и отвратительное – там лежала тонкая тетрадка, озаглавленная: «Уникально-универсальный Костюм Мухи мэтра Шэрака. Руководство по применению и ремонту».

– Ну и где ты было раньше, дурацкое руководство? Я уже и так всему научился!

Тем не менее Бенни на всякий случай спрятал тетрадку в карман.

Заправив механизм крыльев, он решил снова испытать костюм, но летать над городом бесцельно ему уже было скучно. К тому же о череп изнутри постоянно чесалась мысль: «Я должен идти по сюжету…».

И так Бенни отправился в путь. Логичнее всего было пойти прямо по списку в записной книжке отца и начать с поиска деталей устройства. Этим он и занялся, попутно все больше осваиваясь в воздухе, – постепенно ему уже требовалось все меньше усилий, чтобы маневрировать, пальцы неплохо приноровились менять скорость, но треклятые дымоходы, ротонды и цепи аэробакенов то и дело появлялись прямо на пути, будто только и ждали, чтобы он в них врезался…

Первой в списке стояла гостиница «Габенн». Бенни прекрасно знал ее планировку, как и планировку всех меблированных комнат, апартаментов и крысиных нор в Тремпл-Толл, где можно было снять уголок, – в своей работе он часто их посещал. Нужный номер отыскать труда не составило, как и попасть внутрь через запертое окно – Бенни в совершенстве познал то, что он называл «Щеколдной наукой».

Тайник располагался там, где и было указано. Открыв его, газетчик извлек на свет странный блок: круглый медный сердцевик с отрастающими от него тонкими сигарными патрубками.

Спрятав его в карман, Бенни уже направлялся к окну, когда дверь номера внезапно открылась и в комнату вошел младший сын хозяина гостиницы. Бенни надеялся, что он его не заметит, но муху размером со слона в комнате не приметить было сложно…

«Ну вот! – с досадой подумал газетчик. – Первое же дело, и все так неудачно сложилось!»

Встреча эта была особенно неприятна тем, что, будь на месте этого коридорного его старший брат Фредди, можно было бы договориться, чтобы не поднимали шум: Фредди Гаррет порой за небольшие чаевые поставлял Бенни сведения о разных любопытных постояльцах.

Его младший брат тем временем во все глаза уставился на Муху под потолком и распахнул рот. О чаевых за секретность договариваться было поздно…

Бенни не стал задерживаться в номере и скрылся через окно. Оставалось надеяться, что коридорному никто не поверит.

«Нужно действовать осторожнее!» – велел себе Бенни.

– Сам не верю, что говорю это, – проворчал он, – но сенсация мне сейчас совершенно не нужна. С этого момента я превращусь в тень, в призрака, сольюсь с тьмой ночного города. Больше никто не увидит Муху!..

…Стоит ли говорить, что тень и призрак из Бенни вышли хуже не придумаешь.

Он умел прятаться у всех на виду, будучи собой, – да, с накладной бородой или в форменном мундире какого-нибудь ведомства, но когда он надел костюм Мухи, сразу же себя выдал, как жалкий новичок в деле конспирации. Оказалось, что оставаться неприметным в таком виде не так уж и просто.

С каждым новым посещением тайников Муху видело все больше людей, и сенсация, которой Бенни старался избежать, появилась сама собой.

Вынужденно отложив мушиные дела на ночь, утром он пришел в редакцию – нужно было притвориться, что все идет, как и всегда. Бенни знал, что подозрительных личностей в первую очередь выдает изменение их всем известных привычек: если бы он просто перестал являться, возникли бы вопросы.

Уже догадываясь, что его ждет, Бенни вошел в здание редакции, но даже он недооценил ажиотаж.

«Сплетня» бурлила. По лестнице бегали газетчики, сверху раздавался рокочущий голос шефа.

Когда Бенни поднялся в печатный зал, на него даже не обратили внимания. Хатчинс и Уиггинс сидели за своими столами – оба молотили по клавишам печатных машинок. Прочие, не понимая, что печатать, просто бездумно перебирали пишущие принадлежности на столах. Основная суматоха происходила у труб пневмопочты. Шеф расхаживал за спинами пересыльщиков и восклицал:

– Быстрее, идиоты! Я не могу ждать! Если шеф Слиззень меня обскакает, я с вас шкуру спущу!

– Что за кутерьма? – спросил Бенни, подойдя.

Шеф обернулся и наградил его яростным взглядом.

– Это я у тебя должен спросить!

Бенни на миг растерялся.

– У меня?

– Тут сенсация десятилетия, а ты неизвестно где прохлаждаешься! У нас ничего нет, а Шилли пронюхал, что у «Крысы» эксклюзив! Мне нужны сведения!

Бенни вздохнул с облегчением.

– Не переживайте, шеф: я уже здесь, а это значит, что есть, кому сервировать и подать сенсацию. Жалкий эксклюзиффчик «крысятников» – ничто по сравнению с моим эксклюзиффом. Ведь все знают, что мое второе имя…

– Бестолочь! – рявкнул шеф. – Твое второе имя! А первое – «Я тебя сейчас придушу, если ты не принес ничего ценного»!

Бенни широко улыбнулся.

– Вообще-то я много чего разузнал и как раз готовлю статью, – солгал он, не моргнув и глазом. И тут же выдал свою ложь: – Так чего все переполошились? Пыльное море избавилось от пыли? Бургомистр вышел из своего затворничества и решил прогуляться в парке?

Шеф пыхнул сигарой и исподлобья глянул на подчиненного:

– Муха вернулся.

– Что еще за муха?

– Тот самый Муха! Объявился на мою голову, а мы не готовы! У нас вообще ничего нет! Пустой карман! Передовица с пустым карманом! Такого не позволяли себе ни мой отец, ни дед… До выхода номера осталось пять минут! Еще и Петтерс так невовремя застрял в дымоходе…

Бенни почесал нос. Сенсация – сама его нашла. И как он мог забыть, что это очень своевольная дама: ее не запрешь в бутылку, ее не отложишь в коробку для обуви и не спрячешь под кровать. С сенсацией можно поступить лишь одним-единственным образом – схватить за шиворот и засунуть на передовицу. И кажется, у него не осталось выбора: в любом случае вся его таинственность развалилась, как карточный домик, в который влетел артиллерийский снаряд. Единственное, что он мог сейчас сделать – это направить сенсацию на нужную ему колею.

Состроив изумление на лице, Бенни спросил:

– Постойте, шеф, вы сказали, тот самый Муха?

– Бенни, если у тебя нет сведений…

– Шеф! – крикнул Бенни, прерывая его, и весь печатный зал вдруг смолк, головы присутствующих повернулись к ним. – У меня есть кое-что получше сведений. У меня есть передовица! И вам это понравится, уж можете мне поверить!

– Выкладывай, да поживее! Мистер Энджер внизу уже заждался.

– Мы выпустим передовицу, на которой будет всего два слова: «Муха вернулся». Ну, и восклицательный знак надо не забыть.

Шеф так побагровел, что, казалось, сейчас попросту лопнет.

– Ты из ума выжил?!

– Нет же! Вы сами подумайте, шеф! Мы выпускаем такую передовицу, и весь город сходит с ума! Какова интрига! Каждый цепочник, каждая мадамка, каждый работяга на фабрике и каждый сноб из джентльменского клуба – все будут строить теории! При этом все станут гадать, отчего мы не написали больше! Уж не от того ли, что нам известно такое… такое?! Это и правда сенсация десятилетия – мы не можем зауглить ее банально. Но самое главное… и тут вы должны оценить мою гениальность… мы делаем не одну сенсацию, а две! Заголовок без статьи – такого прежде еще не бывало! Да следующий тираж можно смело утраивать – даже покойники с Чемоданного кладбища выберутся из могил, чтобы прочитать следующий выпуск!

Шеф выслушал его внимательно и даже прищурился.

– А не плохо, Бенни. Если мы выпустим лишь заголовок, то подожжем фитиль. А пока выиграем немного времени на то, чтобы подготовить подобающую случаю статью. Один лишь вопрос: хватит ли у меня дерзости на такое?

Бенни хмыкнул.

– У вас хватит дерзости, шеф?

– Это был риторический вопрос, Бенни. Срочно в номер!

Глава 9. Мушиные сенсации. Продолжение

Медленно крутились чашечки анемометра, и Бенни столь же медленно, с душой, морщился.

Эти приборы были развешаны на крышах по всей Саквояжне, и его они всегда раздражали. Дело в том, что от одного их вида Бенни укачивало. Порой его посещала совершенно ребяческая мысль застопорить все анемометры, но их было так много… к тому же погодники из Ведомства тут же запустили бы их обратно.

– Ты измеряешь скорость ветра сейчас, дядя Роджер? – удивился Бенни, глядя на стоявшего у открытого окна крошечной мансарды бывшего газетчика Роджера Хикклиффа.

– Это важная работа, Бенни, – ответил погодник, высунув руку с анемометром еще дальше в окно.

– Вероятно, местные просто не смогут отправиться на обед, не зная, какой сейчас ветер гуляет по городу, – иронично заметил Бенни.

– Ты бы удивился, услышав обо всех связанных с погодой странных причудах жителей Саквояжни.

– А не лучше ли было бы подняться на крышу? Дома не создают… не знаю, какие-то помехи?

Роджер Хикклифф раздраженно глянул на него с видом, который говорил лучше любых слов: «Ой, не умничай, Бенни!». Тем не менее он ответил:

– Я замеряю сейчас средневысотный ветер. Это уровень чердаков. Есть еще нижневысотный – это уровень улицы. И верхневысотный – его мы считываем на бакенах.

Бенни с сомнением поцокал языком. Что-то подсказывало ему, что это – вранье. Он догадывался, что именно делал сейчас старый друг отца, у которого внезапно на пороге объявился тот, кого он меньше всего желал видеть. На языке «сплетников» это называлось «суетить дохлятину», что на простой язык переводилось, как «имитировать занятость в надежде, что незваный гость уйдет туда, откуда пришел».

Вот только от одного из самых прилипчивых людей в городе так просто было не отделаться. Особенно сейчас, когда он явился сюда с вопросами, которые, честно говоря, стоило задать уже давно – сразу же, как он получил таинственную записку и увидел подпись.

– А вы в Ведомстве замеряете дуновения в канализации? Порой там такие сквозняки, что…

– Ты как, по делу заглянул, Бенни? – перебил Роджер Хикклифф, наконец уяснив, что его спокойный день в привычном одиночестве был испорчен уже в тот миг, как он открыл дверь своей мансарды на назойливый стук Бенни Трилби. Судя по вытянутому лицу погодника, он жалел о том, что не прикинулся, будто никого нет дома.

Закрыв окно, Роджер Хикклифф сложил анемометр и повесил его на пояс. После чего сел на ящик, служивший ему стулом, и устроился у накрытого ветошью другого ящика, служившего ему столом.

Глядя, как бывший газетчик вернулся к прерванному его появлением обеду (каше прямо из котелка, консервированным бобам в жестянке и парочке голубиных яиц), Бенни подволок еще один ящик и уселся напротив.

– У меня не так уж и много времени, Бенни. Скоро начинается смена на бакене.

– Я ненадолго, – заверил его Бенни. – Я к тебе за советом, дядя Роджер.

– Ну да! – удивился бывший газетчик. – Что за совет может дать тебе старый пьяница, вроде меня?

Роджеру Хикклиффу и самому, казалось, не помешала бы парочка советов. К примеру, на тему, как наладить жизнь. Он ютился в заставленной коробками и футлярами с погодными инструментами каморке, спал в гамаке, висящем между двумя деревянными колоннами, что поддерживали крышу, да и пахло от него джином так, что впору нос затыкать. Бенни догадывался, что запах этот не способен развеять ни один ветер, на каком бы уровне замеров тот ни носился.

– По редакции ходит слух, что Петтерса вот-вот отправят на стену почета.

– Быть не может, – искренне поразился мистер Хикклифф, а затем пожал плечами и махнул рукой, забыв, что в руке была ложка, а в ложке каша. – Что ж, еще одного из наших выбросят на помойку истории – рутина. Он как, совсем не тянет уже?

Бенни вытер с лица и пальто кашу и ответил:

– Почти не выбирается из печатного зала, а по сюжетам гоняет своего прихвостня Шилли. Недавно вот решил тряхнуть стариной и залез в один дымоход. В нем он и застрял – пришлось звать трубочиста и пожарных, чтобы его достать. Вызвали даже китобоя с гарпуном.

Роджер Хикклифф с недоверчивым видом прожевал кашу.

– Ну, не накучивай, Бенни, вряд ли там был китобой с гарпуном.

– В общем, поговаривают, что шеф его разгалстучит и…

– О, я вижу, куда ты катишь толстуху, – усмехнулся Роджер Хикклифф. – Думаешь, Элли сделает тебя новым ведущим репортером «Сплетни»?

– Ну не Уиггинса с Хатчинсом же, – сказал Бенни, вот только собеседник не знал упомянутых господ. Впрочем, его интонация вырисовала их совокупную никчемность лучше любой, даже самой подробной биографии. – Так вот я и пришел к тебе за советом, чего делать, чего избегать, где в лужах спрятаны гвозди, кому лучше не маслить глаза, а кого стоит подкремить.

Роджер Хикклифф отложил ложку и принялся счищать кожуру с голубиных яиц.

– Ну, мне лестно, что ты подумал обо мне, Бенни, но с адресатом ты явно ошибся. Я ведь давно уже не стираю подметки. Город изменился, народец изменился, да и новости стали другими…

– Но вы ведь когда-то были ведущими репортерами с дядей Тимоти и моим отцом. Так просто это не проходит.

– Не знаю, чем помочь, Бенни.

Бенни решил, что достаточно потратил времени на то, чтобы подвести разговор к нужной теме, и можно осторожно «подлазить под подошву».

– Эх, если бы отец был жив, – сказал он, пристально следя за реакцией собеседника. – Я бы спросил совета у него. Знаешь, я скучаю по нему, дядя Роджер, все гадаю, куда же он исчез, и втайне надеюсь, что он не умер – представляю, будто его похитили контрабандисты и отвезли на необитаемый остров в океане Немых, где он и жил все эти годы.

Роджер Хикклифф, видимо, вдруг почувствовал, что в горле пересохло, и приложился к фляжке.

– Я тоже по нему скучаю, Бенни, – сказал он, отведя взгляд. – Ни дня не проходит, чтобы я не вспоминал старину М.. Какие славные были времена – мы были звездами в редакции, занимались любимым делом…

«…И летали по городу в костюме Мухи», – про себя закончил Бенни.

– У тебя не было мыслей, где он? Отец же просто взял и пропал. Почему вы его не искали?

– Да были мысли. Столько теорий настроили, и ни одна ни к чему не привела. Если бы мы только знали, куда он подевался.

Бенни едва сдержался, чтобы не состроить на лице сомнение: за годы без практики профессиональная лживость бывшего газетчика поистрепалась, и через прорехи проглядывали уродливые очертания правды, которую тот бездарно пытался скрыть.

Роджер Хикклифф был уже приправлен как следует, и Бенни понял: самое время применить «Скользкого Барти». Эта уловка никогда не подводила, когда требовалось спровоцировать кого-то выдать потаенное. Первым шагом в «Скольком Барти» было «потоптаться на мозоли», то есть надавить на больное.

– Я злился на вас, когда был ребенком, – почти даже не солгал он. – Никак не мог понять, почему отец отправился разоблачать Муху в одиночку – он не мог вам ничего не рассказать.

– Но это так. Ни я, ни Хвастун, ни Арти ничего не знали. Уж мы пошли бы с ним, но М. решил действовать сам: ты ведь помнишь, каким он был, – если что-то задумает, его было не остановить.

– Если не вы трое, то, может, еще один друг отца что-то знал?

– Ты о ком?

– Ну, тот мистер, с которым работал отец. Не помню, как его зовут. Вроде бы имя на «Э» начиналось.

Хикклифф вздрогнул и, казалось, мгновенно протрезвел. Бенни почувствовал, что попал в цель, вот только при этом он ощутил на лице грязные мерзкие брызги, поднявшиеся из лужи, в которую он только что, образно выражаясь, сел.

Бывший газетчик прищурился, поднес к губам горлышко фляжки, но так и не сделал глотка.

– Думаешь, я не понял, что ты меня обхаживаешь, как сердцеед скромную субретку на бульваре? Ты не за советом пришел, ты пришел сунуть палец под подкладку.

– Дядя Роджер, я… – начал Бенни, но было поздно – его замысел разгадали.

– Муха вернулся. Все в этом крысятнике читают «Сплетню». Тебя Элли подослал?

Скрытничать больше не имело смысла, и Бенни сказал прямо:

– Шеф меня не посылал. Я сам пришел. Верно: Муха вернулся. Я должен найти его, чтобы выяснить, что случилось с отцом. Расскажи мне, что знаешь. Ради своего друга, ради старины М..

Не в силах глядеть на Бенни, Роджер Хикклифф уставился в окно.

– Бенни-Бенни, – сказал он, – не стучи по перине. Все это знатно запылилось. И лучше не поднимать пыль, не сдувать ее с прошлого.

– Для меня это никакое не прошлое. Муха ответит за то, что сделал. Помоги мне…

– Прости, Бенни.

– Дядя Роджер, прошу тебя!

– Нет! Я не могу! – воскликнул мистер Хикклифф. – Это такие дела, от которых сходят с ума и попадают…

– Куда?

– Никуда. Я сказал достаточно. – Бывший газетчик со значением посмотрел на часы, но Бенни не шелохнулся. – Послушай, Бенни, я рад, что ты заглянул, но мне уже пора. Скоро начинается смена на аэробакене. Я не могу опаздывать – датчики обезумели, у нас тут буря намечается.

Бенни проигнорировал.

– Почему Муха вернулся спустя двадцать лет?

Роджер Хикклифф задрожал уже так явно, что фляжка в его руке запрыгала, как будто в нее что-то вселилось.

– Хотел бы я знать. Его возвращение никак не дает мне покоя, потому что…

– Потому что это невозможно?

Бывший газетчик не ответил, но это было и не важно: Бенни хоть и не узнал, что хотел, но его догадка подтвердилась. Старые друзья отца прекрасно знают, что с ним случилось.

Роджер Хикклифф просил его «не стучать по перине»? Что ж, он постучит по ней как следует и выбьет всю пыль из этой проклятой прогнившей перины…

***

– У вас десять минут, не больше, – пробубнил короткостриженый громила в белой больничной форме, застегнутой на два ряда пуговиц под самый подбородок. – Когда появится доктор Хоггарт, вас здесь быть не должно. Уяснили, мистер Трилби?

– Мистер Трилби уяснил, мистер Соломонс. Приятно иметь с вами дело.

Бенни протянул санитару две скомканные бумажки, тот разгладил их и недовольно пожевал губами. Пришлось расщедриться еще на двадцать фунтов.

Громила спрятал полученную взятку и открыл дверь.

Общей комнатой в «Эрринхауз» было довольно просторное помещение, которое запросто могло находиться где угодно и вовсе не в лечебнице для душевнобольных, если бы не зарешеченное окно, присутствие толстой медсестры в чепчике и переднике поверх полосатого черно-белого платья, ну и те самые душевнобольные.

Тех, кто не проявлял признаков буйности, допускали в общую комнату за примерное поведение, где они могли пообщаться, поиграть в игры и послушать граммофон.

Бенни тут же и сам почувствовал легкое душевное недомогание, глянув на прокручивающуюся пластинку, – из рога вытекала настолько тоскливая мелодия, что от нее руки сами тянулись к горлу, чтобы придушиться.

У стен стояли потертые кресла, по всей общей комнате были расставлены столы. Некоторые из пациентов сидели за ними – играли в карты (как они умудрялись это делать, было решительно непонятно, учитывая, что карты были пустыми), другие раскрашивали открытки (в одни лишь оттенки серого, так как у них не было цветных карандашей), еще кто-то играл в «Ботанический сад» (все искали в коробке мухоловку, которая должна была сожрать прочие растения).

Собравшиеся здесь люди вели себя как вполне нормальные… дети. Лишь одна старушка порой начинала крякать. Агрессии они не выказывали, но на всех были смирительные рубашки с номерами, правда с распущенными рукавами.

Между ними расхаживала упомянутая медсестра с висящей на шее на ремешке коробкой – она выдавала пациентам пилюли, после чего проверяла, проглотили ли они все до последней. Тех, кто пытался спрятать пилюлю под языком, она обзывала «гнусными лжецами» и «гадкими номерами», затем вытаскивала своими толстыми пальцами пилюлю изо рта пациента и сама запихивала ее обратно, принимаясь трусить голову бедолаги, обхватив его за уши, пока тот наконец не проглатывал лекарство.

Был здесь еще один санитар – тип с редкими волосами, свисающими сальными прядями по сторонам вечно потеющего лица. Его звали Рэйкью, и с ним дел Бенни предпочитал не иметь: говаривали, когда-то он был то ли надсмотрщиком в тюрьме Хайд, то ли и вовсе заключенным.

Мистер Рэйкью стоял в углу, облокотившись на деревянные перила своего «гнезда», расположенного на вершине невысокой лесенки, и зорко следил за порядком. Как только кто-то нарушал установленные в общей комнате правила, он бросался к несчастному, хватал его за шиворот, отчитывал и возвращался на свой пост, где заносил что-то в планшетку.

Случалось это, впрочем, не слишком часто: пациенты, может, и не знали, кто они или что голоса в голове – лишь плод их больной фантазии, но прекрасно осознавали, что такое наказание. В целом, в общей комнате было спокойно – если не сказать кататонически меланхолично.

Порой кто-то шмыгал носом, еще кто-то яростно со скрипом чесался, с гулом переворачивались квадратные ячейки часов под потолком.

Бенни наконец увидел того, к кому пришел.

Тимоти Прингл… друг отца… Он изменился за годы, что они не виделись, – сильно исхудал и постарел. В нем больше не было той живости, которую помнил Бенни. От него, казалось, вообще ничего не осталось, даже имени – лишь номер на смирительной рубашке: «03/17».

Тимоти Прингл сидел за столом под часами и мастерил из салфеток какую-то поделку, мелко трусил головой и что-то бормотал. На миг Бенни почувствовал жалость к этому спятившему старику, но тут же отринул ее, напомнив себе, что жалость не помогает добывать сюжеты.

Подойдя, Бенни кивнул ему:

– Ну здравствуй, дядя Тимоти. Ты не против, если я присяду?

Тимоти Прингл никак не отреагировал, продолжая заниматься своим делом, и Бенни опустился на свободный стул.

– Как ты здесь поживаешь? – спросил он, оглядывая общую комнату. – Полагаю, отвратительно.

Его взгляд натолкнулся на фигуру в кресле неподалеку – эта пациентка единственная из всех в общей комнате была надежно затянута в смирительный кокон, голова ее скрывалась под тугим капюшоном с маской, из прорези которой выглядывали лишь глаза. На ее груди чернел номер: «05». Бенни удивился: номера без дробей соответствовали палатам из так называемого Темного крыла лечебницы – там никогда не включался свет, пациентов оттуда не выпускали… что же она делает здесь?

Пациентка № 05 смотрела на него не моргая. От этого взгляда у Бенни по спине пробежали мурашки.

Насилу отвернувшись, он снова поглядел на Тимоти Прингла.

– Я хотел прийти раньше, но все никак не мог найти свободную минутку. Ты же знаешь: в нашей работе порой сложно выловить момент, даже чтобы пообедать. Хотя у вас тут, наверное, с этим получше обстоит: хотя бы кормят по расписанию…

В стороне раздался плач, и Бенни повернул голову. У стены на полу сидела очень худая женщина с обритой головой. Над пациенткой склонился мистер Рэйкью.

– Ты нарушаешь правила поведения в общей комнате, № 09/18, – прошипел санитар. – Ты же знаешь, что здесь не сидят на полу. Сядь на стул.

– Нет, не хочу… не хочу…

– Я сказал тебе сесть на стул!

Мистер Рэйкью схватил пациентку за запястье. Та вскрикнула и дернулась. Служащий лечебницы отвесил ей пощечину.

Пациентка взвыла и сжалась на полу в комочек, прикрываясь руками. Санитар вскинул руку для нового удара.

Бенни уже поднялся на ноги, чтобы остановить это безобразие, но не успел. Его опередили. Другой пациент, до того стоявший у зарешеченного окна и пытавшийся незаметно перепилить прут ниткой, бросился к санитару и его жертве.

– Эй ты, – закричал он, – гадковолосый хмырь, не трогай ее!

Пациент попытался задушить повернувшегося к нему санитара, нелепо обхватив его горло рукавами своей смирительной рубашки. На помощь коллеге уже спешил мистер Соломонс.

– Отпусти его, № 13/47!

Он схватил пациента за плечо, но тот извернулся и укусил его за руку.

Мистер Рэйкью тем временем сорвал с пояса короткую, обмотанную бинтом дубинку и ударил буйного пациента в живот, отчего тот согнулся и начал хватать ртом воздух.

Санитары схватили его, умело завязали рукава за спиной и поволокли к двери. На форму мистера Соломонса и на смирительную рубашку № 13/47 текла кровь из прокушенной руки.

Произошедшее взбудоражило почти всех, кто был в общей комнате. Одни пациенты начали выть, другие – визжать, а старушка, воображавшая себя уткой, громко пронзительно закрякала. Никак не отреагировали лишь пациентка № 05 и пациент № 11/14 – Тимоти Прингл.

– Ты отправляешься в палату для буйных, № 13/47! – прорычал мистер Соломонс.

– Мы наденем на тебя намордник, № 13/47! – добавил мистер Рэйкью. – И отобьем у тебя всякое желание кусаться!

– Она ненавидит стулья! – кричал уволакиваемый пациент. – Не заставляйте ее садиться на стул!

Все трое покинули общую комнату, и вскоре крики № 13/47 стихли.

Оставшаяся в помещении толстая медсестра велела пациентам угомониться и принялась угрожать, что в ином случае запишет все номера и передаст их доктору Эбергорту, главврачу лечебницы. Услышав страшное имя, один за другим они успокаивались и возвращались к прерванным делам.

Бенни вновь опустился на стул и глянул на непонятной формы комок из салфеток, который по-прежнему, как будто здесь только что ничего не произошло, приминали тонкие бледные пальцы старика.

– У него вышла странная нога, – заметил Бенни.

– Это не нога, – ответил Тимоти Прингл. – Это плавник. У него вообще нет ног. Только хвост, плавники и зубы.

– О, я рад, что ты еще в себе, – с облегчением сказал Бенни. – Я опасался, что они тут из тебя весь мозг высосали, и ты теперь только и способен, что делать из салфеток каких-то странных животных.

– Вообще-то, у меня выходят самые лучшие фигурки! – похвастался мистер Прингл. – Пациент № 34/06 говорит, что у него лучше, но он еще не видел этого красавца. Когда я его закончу, № 34/06 снова будет биться об пол от зависти.

– Старый добрый Хвастун в деле, – усмехнулся Бенни. – А что именно за существо ты делаешь?

– Это же сточный сом, разве не видно? – Мистер Прингл продемонстрировал салфетку, которую скатал в тоненький валик. – А это его ус, Кэти.

Бенни поднял бровь.

– Давай без этого, дядя Тимоти. Ты прекрасно знаешь, кто я. Не настолько ты безумен, чтобы меня забыть.

Мистер Прингл вздохнул – уловка не удалась. Видимо, он рассчитывал, что посетитель, оказавшись «неузнанным», тут же уйдет. Радушием друзья отца не отличались.

– Что тебе нужно, Бенни? – спросил бывший газетчик, подняв на него резкий взгляд – слишком осмысленный как для пациента «Эрринхауз».

– Просто пришел повидать тебя.

Старик скривился.

– Мне можешь слизня за пазуху не засовывать. До меня дошли слухи. Пациент № 21/14 достал утреннюю газету – я видел твою передовицу.

– С чего ты взял, что она моя?

– Заголовок без статьи – такое мог придумать только сын М.. В любом случае я ничем не могу тебе помочь. Я ничего не знаю о Мухе.

Бенни был готов к такому ответу и решил воспользоваться уловкой «Говорливый Хью». Как выяснить что-то у одного из тех, кто хранит общую тайну? Сказать, что ее выдал другой. «Говорливый Хью» всегда заходил с козырей:

– А дядя Роджер считает иначе. Он мне все рассказал.

Потрескавшиеся губы Тимоти Прингла расползлись в усмешке.

– Тебе еще учиться и учиться, Бенни. Думал, со мной пройдет «Говорливый Хью»? Если Роджер, по твоим словам, все тебе рассказал, то что тогда ты делаешь здесь?

Бенни с досадой прикусил губу. Пребывание в «Эрринхауз» нисколько не подточило острый ум бывшего газетчика, но отступать он был не намерен: «Хью» еще мог сработать – нужно только рассовать ему по карманам немного правдивых сведений.

– Дядя Роджер сказал, чтобы я спросил у тебя, что произошло с отцом, потому что ты знаешь.

– Что?! Откуда мне знать?

Бенни выжидающе глядел на Тимоти Прингла, и тот покачал головой. Тогда Бенни одними губами произнес, перебивая прежде выложенные собственные козыри самой сильной картой во всех колодах – Смертью-в-шутовском-колпаке:

– Он сказал, что вы состояли в некоем тайном обществе, дядя Тимоти.

– Бредни!

– Я тоже так подумал, пока он не показал мне кое-какую фотокарточку.

«Говорливый Хью» ударил мистера Прингла под дых. Тот хрипло задышал и выпучил глаза.

– Что?.. Он… Он не мог…

Бенни наклонился над столом и прошептал.

– Он мне рассказал, чем вы занимались. Кем вы были. Кем был мой отец.

– Почему?

– Почему что?

– Почему он тебе рассказал?

Бенни пожал плечами.

– О, он боится. Очень боится. Страх развязал ему язык. И не зря, ведь Муха вернулся.

– Муха не мог вернуться. Это утка.

– Нет, дядя Тимоти, он снова здесь. Как думаешь, почему он вернулся?

– Я не знаю… Это не Муха, ведь Муха…

– Мертв? – процедил Бенни. – Нет уж, мой отец жив. Дядя Роджер боится, что он навестит его.

– Это невозможно. Невозможно!

– Это возможно.

– Нет!

– Почему?

– М. мертв! Я видел его труп!

Бенни откинулся на спинку стула. Его глаза торжествующе блестели.

– Если отец был Мухой, то не Муха его убил. Кто это был?

– Бенни, я не могу…

– Кто убил моего отца?

– Я не знаю.

– Я же вижу: ты знаешь, кто сейчас в костюме.

Мистер Прингл затряс челюстью и часто-часто заморгал. Кажется, отдирая засохшую ранку с воспоминаний этого человека, Бенни ненароком открыл какой-то клапан, по которому потекло вязкое, с трудом удерживаемое безумие.

– Скажи мне. Тайна должна быть раскрыта.

– Это не может быть он…

– Отец и дядя Арти мертвы, дядя Роджер почти не вылезает из своей фляжки, ты здесь. Это может быть лишь один человек. Кем был пятый? Человек с фотокарточки со стертым лицом.

Тимоти Прингл выронил салфетного сома и обхватил себя за плечи.

– Не проси меня. Я не должен…

– О, я не пришел просить, дядя Тимоти, – твердо проговорил Бенни. – Мне нужно имя.

– Я не могу… Ты не понимаешь. Мы не должны упоминать… Это очень старая тайна. Арти унес ее с собой в могилу.

– Дядя Арти унес, но ты – нет. Имя!

– Бенни, для твоего же блага, я прошу тебя.

– Я не уйду без имени.

– В комнате не осталось мух…

Бенни дернулся.

– Что?

– М. шлепнули, Арти прихлопнули, Роджер увяз в джеме, я съел весь джем и вылетел в щелочку.

– Хватит нести чепуху! Сейчас не до детских песенок! Мне нужны отве…

И тут вдруг Бенни понял. Никакая это не чепуха. Это ведь буквально то, что произошло! Отец убит, дядя Арти, судя по всему, тоже не случайно обсыпался фосфором и сгорел, дядя Роджер увяз в «джеме», то есть в выпивке, а дядя Тимоти «вылетел в щелочку» – это же старый журнализм, который значит «спятить»!

Вот только в детской песенке был еще один персонаж и еще один куплет.

И Бенни пробормотал его:

Один толстый слепень, вожак стаи мух,

За всех наелся всласть.

И это был никакой не слух:

Его игра удалась.

Тимоти Прингл, как заведенный, протараторил:

– Его игра удалась. Его игра удалась…

– Кто он?

– Слепень наелся всласть…

– Кто такой Слепень?!

Дверь открылась, и в общую комнату вернулись санитары. Мистер Соломонс с перевязанной рукой глянул на часы и направился прямиком к Тимоти Принглу и его посетителю.

– Ну давай же! – взмолился Бенни. – Дядя Тимоти, прошу тебя! Я должен найти его. Скажи мне хоть что-то!

– В комнате не осталось мух… – ответил Тимоти Прингл.

Мистер Соломонс подошел к столу.

– Время вышло, мистер Трилби. Вам пора.

– Но я не узнал того, за чем приходил!

Санитар был не в духе, да и кто был бы на его месте, будучи покусанным.

– Был уговор. Десять минут. Вы и так задержались. Доктор Хоггарт уже в здании. Вы либо прямо сейчас выйдете отсюда через черный ход, либо останетесь здесь. У нас найдется для вас палата.

Выбор был не слишком приятным, но с тем очевидным. Бросив последний взгляд на бывшего газетчика, Бенни резко поднялся на ноги, развернулся и направился к двери.

Вслед ему неслось:

– Слепень наелся всласть… Слепень наелся всласть…

***

Посещение «Эрринхауз» не прошло даром. И дело даже не в том, что Бенни узнал прозвище того, кто мог быть, как он считал, либо таинственным автором анонимок, либо убийцей отца – либо обоими и играл с ним в какую-то игру…

Бенни всерьез озадачили и заинтересовали слова Тимоти Прингла: «Арти унес тайну в могилу». Могло так быть, что Тимоти Прингл говорил вовсе не образно? Да запросто! Старые газетчики славились тем, что не тратили слова попусту. В любом случае эту ниточку следовало проверить.

А это значило, что нужно исследовать могилу дяди Арти, вот только все усложняла парочка весьма неприятных обстоятельств. Во-первых, Бенни не знал, где именно похоронен Арти Бьюкс, а во-вторых, для «интервью с покойником» ему нужна была помощь, так сказать, профессионалов.

Первое обстоятельство было решено ловко, быстро и блестяще. Бенни применил уловку «Кошачья драка». Суть ее заключалась в том, чтобы устроить нечто, что отвлечет присутствующих, пока некий газетчик проникнет туда, куда не смог бы проникнуть у всех на виду. Название уловки говорило само за себя: когда дерутся коты, все головы поворачиваются к ним.

Наутро, выйдя из своей квартиры, он направился прямиком к «Аптеке Медоуза». Там, на перекрестке Бромвью и Харт, в это время всегда продавал газеты его личный «наперсток», Блохастый Сэмми. Сообщив мальчишке, что от него требуется, Бенни провернул «пиявку», то есть прицепился сзади на кеб, и так, на перекладных, добрался на Чемоданное кладбище.

Блохастый не подвел – он и его приятели сработали, как надо, и вскоре Бенни стал счастливым обладателем местоположения могилы Арти Бьюкса, которое лично выудил из могильной книги начальника кладбищенского архива, пока тот вместе с подчиненными пытался разнять «кошачью драку».

Полдела было сделано, и Бенни отправился на канал…

Ему предстояло то, что он называл про себя «вскрыть консерву», – к сожалению, все усложняло то, что пара «консервных ключей» на дороге не валялись, а, если на чистоту, то они весьма неплохо скрывались – и не удивительно, если учесть, чем они занимались.

Бенни знал того, кто знает, как их найти, и начал подготовку. Талантливо сыграв выловленного из канала утопленника (это никогда не подводило!), он в мешке был доставлен в морг при Больнице Странных Болезней.

Самый главный «трупник» в Тремпл-Толл, доктор Грегори Горрин, обычно на порог не пускал людей из газеты – отчего-то он их всей душой ненавидел, но говорить с ним Бенни и не требовалось. Достаточно было дождаться, когда аутопсист отправится на обед.

Стоило негостеприимному доктору уйти, Бенни покинул свой мешок и отыскал в докторском столе его рабочую тетрадь, озаглавленную, как «Мое трупное меню» (Бенни поморщился – доктор Горрин был известен своим мерзким черным юмором), и нашел там некий адрес. Вероятно, адрес этот был промежуточным, но мистер Трилби из газеты славился тем, что «всегда едет до конечной».

Еще несколько дней назад он и не рассчитывал, что вскоре ему представится случай продвинуться по делу, которое он однажды отложил. Одна из его так называемых «повисших строк», то есть незавершенных сюжетов, под рабочим заголовком «ПОХИЩЕНИЯ ТРУПОВ ПРОДОЛЖАЮТСЯ! КУДА ПРОПАДАЮТ ТЕЛА С ЧЕМОДАННОГО КЛАДБИЩА?!» однажды привела его к удивительным открытиям: в городе не просто промышляют похитители трупов, но их услугами по разным причинам пользуются порой весьма почитаемые джентльмены и дамы. Одним из таких «клиентов» был доктор Горрин, что казалось странным – уж у него недостатка в мертвецах быть не должно было.

Впрочем, о трупной потребности городского аутопсиста Бенни размышлять было не интересно. Переписав адрес в блокнот, он покинул морг, пока излишняя оживленность одного из «мертвецов» не была замечена, и отправился на обед…

…Как только дирижабль «Воблиш» пришвартовался, а его овальный посадочный люк открылся, к трапу тут же устремились будущие пассажиры, желающие как можно скорее покинуть негостеприимный Тремпл-Толл и оказаться в Старом центре.

Бенни их искренне не понимал: Саквояжня ведь лучшее место в мире – нужно просто узнать ее получше.

Откусив кусок сэндвича, он перевел взгляд на прохожих. В людском потоке, текущем вдоль здания вокзала, происходило что-то интересненькое. Какой-то тип на ходулях улепетывал от преследующего его на самокате констебля. Флик орал, требуя дать дорогу, сжимал грушу клаксона и пытался стряхнуть вцепившуюся в его шлем мартышку.

Нет, ну точно! Саквояжня – лучшее место в мире! Где еще подобное увидишь?

В иное время Бенни сорвался бы с места и бросился бы за беглецом и констеблем, в попытке узнать, что творится, и взять интервью – у ходульщика, флика или на худой конец у мартышки, но сейчас его занимали куда более важные вещи.

Наблюдая за суматохой Чемоданной площади, Бенни размышлял о том, что уже выяснил, и все больше склонялся к тому, что узел, который он пытался распутать, начал вроде как шевелиться. Единственное, что Бенни удручало, это траты. За эти дни он существенно поиздержался – взятки дело дорогое, и так много разденеживаться на один лишь сюжет ему еще не доводилось.

«Это того стоит…» – напоминал себе Бенни, мысленно подсчитывая оставшиеся сбережения. Ночью его ожидали самые большие расходы…

Репортер со своей колонкой в «Сплетне» получал тридцать фунтов в неделю. Сорок пять фунтов получал ведущий репортер, но что бы Бенни ни рассказывал всем и вся, будто это именно он, его и Петтерса жалованье выдавало, кто из них на самом деле ведущий репортер. Были, разумеется, надбавки: за первую полосу, за эксклюзифф, за «паркет», то есть за освещение событий в официальных местах, и прочие «мелочи».

Этих денег хватало разве что на пирожные и джин, в которых Бенни себе не мог отказать, на регулярное посещение лавки «Джентльманс-маскетт», где он покупал парики, накладные бороды, усы, брови и прочие инструменты для маскировки, ну и еще львиная доля уходила на уже упомянутые взятки: подкремить одного, другого…

Вообще, Бенни не работал ради денег. Он был человеком искусства. Искусства раздражать. И все же даже он понимал, что именно денежки – это масло, способное смазать в нужный момент определенные шестеренки. Поэтому Бенни бессовестно пользовался тем, что прикидывался служащим в тех или иных местах, и не забывал являться за «положенным ему» жалованьем. Так он получал жалованье старшего констебля в Доме-с-синей-крышей, клерка из «Отдела южного направления» в Паровозном ведомстве, талантливого сочинителя либретто в «Театре Мальвины де Блуа», почтальона с главпочтамта Тремпл-Толл и даже паркового смотрителя Скверного сквера. Все это помогало Бенни держаться на плаву и временами радовать Мередит подарками. Хотя он не сказал бы, что она прямо уж заслуживает подарки, но выбора не оставалось: получая какую-то безделушку, она становилась (на время) не такой колючей, как обычно.

Бенни сверился с внутренним календарем, и появилась надежда слегка пополнить прохудившиеся карманы – сегодня в суде должно рассматриваться некое дело, к которому он причастен. Можно намекнуть «клиенту», что его «лучший в городе адвокат» нуждается в прибавке.

До вечера оставалось еще много времени, и Бенни, подавив в себе нетерпение, вернулся в редакцию и занялся своей настоящей работой, надеясь, что она сможет отвлечь его от тревожных мыслей.

День был на удивление скучным: его не смогли скрасить даже драка с Уиггинсом и послеобеденный сон за столом. Скуку слегка развеял шеф – он был расстроен тем, что о Мухе пока нет новых сведений, и Бенни всерьез задумался о том, что отчего-то совсем не пользуется ситуацией. У него ведь под рукой был неограниченный источник для статей, заметок и громких заголовков. Сейчас он сам представлял собой один большой ходячий эксклюзифф.

Придумывая, как обратить себе всю ситуацию на пользу, Бенни пошел в суд. Тогда-то он снова ощутил жжение в носу – кто-то следил за ним, и вскоре он выяснил, кто.

«Ну разумеется, она не могла остаться в стороне!» – раздраженно подумал Бенни, заметив на крыше здания Гильдии адвокатов черную фигуру, притаившуюся у носатой улыбающейся горгульи.

Зубная Фея! Он уже не раз с ней «обнимался», то есть сталкивался лично. Прежде она порой приходила к нему за сведениями, когда охотилась на того или иного злыдня. Теперь именно он был таким злыднем. Помимо жжения в носу, заныли зубы – легкая капризная боль пока что была… преждевременной, но кто знал, к чему все могло прийти.

Бенни терзали сомнения: если она не нашла его, не потребовала рассказать все, что ему известно о Мухе, это значит… она подозревает его? Вряд ли она осведомлена о том, что происходит на самом деле, ведь в ином случае не стала бы отираться у горгульи, а уже приперла бы его к стенке. Нужно выиграть время и отвлечь ее – но как?!

Раздумывая над всем этим, Бенни загримировался под адвоката, вошел в здание суда и принял участие в заседании. Притворяться адвокатом было проще простого: главное начинать реплики со слов «Ваша честь!», сыпать различными заумностями, вроде «поправок», «параграфов» и «прецедентов», вставлять пару раз за фразу «закон» и выглядеть так, будто все кругом – ничтожные слизняки. Со своей ролью Бенни справлялся отлично. Он считал, что и сами адвокаты лишь притворяются адвокатами и что их деятельность с любой законностью имеет столько же общего, как плавники с собакой.

Отыграв роль и выписав счет за услуги своему «клиенту», Бенни потуфлил в парк Элмз, где всегда можно было подыскать парочку идей для заметок, если городская жизнь не сподобилась предоставить реальные происшествия.

Зубная Фея была где-то рядом – что ж, пусть наблюдает – давать ей подозрения раньше времени не стоило.

Бесцельно слоняющиеся вдохновители для идей подкинули ему материал для четырех статей, и каждой Бенни гордился так, как будто лично поприсутствовал на местах событий. Как-то ему сказали, что его талант сочинителя чахнет в редакции и что ему бы писать романы, и эта мысль назойливым сорнячком укоренилась в голове Бенни. А что, из него и правда вышел бы неплохой писатель – вряд ли он натянул бы нос знаменитой Кэт Этони, но и свой кусочек славы романиста можно было бы урвать. Бенни даже придумал себе писательский псевдоним и выбрал жанр – его душа лежала к детским книжкам: взрослых историй ему хватало и в «Сплетне». Эх, найти бы еще время…

Вернувшись в редакцию, Бенни принялся печатать заметки и даже не заметил, как пролетело время. Сдав материал шефу, он отправил письмо на адрес, который добыл в обед в морге, и вместо того, чтобы ждать ответа, бегом покинул печатный зал, преследуя собственное письмо с воодушевлением дворняги, гонящейся за хвостом хвостатого мистера Шиммера.

И вот он на месте – Мосто́вая балка на границе Саквояжни и Гари. Бенни мог бы не идти туда и просто дождаться ответа, но считал, что всю цепочку связи с личностями, которых он нанял, выяснить лишним не будет. Он уже давно собирался разоблачить их, и когда сюжет с «повисшей строкой» вновь вернется в работу, у него уже появится достаточно материала, чтобы «направить на них фонарь».

В балке, среди куч железного лома, Бенни нашел требуемый пустырь и стоящий на нем одинокий почтовый ящик. Заняв наблюдательный пост на фонарном столбе, вскоре он дождался «курьера». Им оказался мальчишка: вишневая вязаная кофта, штаны на подтяжках, кожаная сумка через плечо, на ней висит небольшой тубус.

Мальчишка огляделся по сторонам, подошел к ящику, открыл его ключом и достал конверт, после чего убежал.

Гнаться за ним смысла не имело – найти его потом труда не составит, ведь Блохастый Сэмми знает всех мальчишек в Тремпл-Толл.

Спустившись с фонарного столба, Бенни направился домой – ожидать ответа, а затем уже наконец встретился с героями своей старой «повисшей строки»…

…Их звали Пиггс и Смайли. Пиггс был широкоплечим верзилой с повадками бывшего солдата, в Смайли считывалось нечто юркое, крысиное. Оба при этом насквозь провоняли «подкладкой» Габена, куда даже Бенни старался не соваться.

Когда он, как и было указано в письме, подсел в их экипаж «Бэдфорд», ждали его там встреча марки «мышеловка» и несколько неприятных минут.

Как только хлопнула дверца и Бенни умостился на заднем сиденье, один нож приставили к его горлу, а другой не сильно, но ощутимо ткнулся кончиком ему в живот.

– Какая честь, мистер Пиггс, – сказал Смайли – его голос звучал глухо из-за натянутого на лицо красного клетчатого шарфа. – Да к нам пристала самая кусачая блоха в Саквояжне.

– Кто бы мог подумать, мистер Смайли, – в тон ему ответил Пиггс, чье лицо терялось в тени от полей шапокляка.

– Вы польщены, мистер Пиггс?

– С утра не был так польщен, мистер Смайли.

Бенни понял, что сюжет свернул куда-то не туда, и попытался вывернуться:

– Господа, верно, вышло какое-то недоразумение, я не хотел бы…

– Чш-ш-ш! – Смайли приставил палец к шарфу, за которым прятались губы. – Кажется, наш мистер Бенни Трилби все же сунул нос в капкан. Ну что, хорек, доставай блокнот с карандашиком. Пиши…

– Что писать? – испуганно пискнул Бенни.

– Некролог свой пиши, – пробурчал Пиггс.

– Не-некролог? – запинаясь, выдал Бенни.

– Думаешь, мы не знаем, что ты под нас копаешь, Трилби? Так вот, мы знаем. Думаешь, мы не видели, как ты сегодня на фонаре воронил, следя за Карликом Джо? Так вот, мы видели.

«Карликом? – подумал Бенни. – Это что, не мальчишка был?! Теряю хватку…»

– Вот только, – сказал тем временем Пиггс, – было ошибкой к нам соваться. Думал сыграть найм, увидеть наши методы, а потом сдать нас фликам?

Бенни возмущенно ахнул.

– Нет же! Я нисколько о таком не думал! Мне в самом деле нужны ваши услуги! Я не работаю с фликами!

«Если не считать того, что я служу фликом», – мысленно добавил он.

– А что со статейкой?

– Признаюсь, я готовил сюжет о похищении трупов, но, подумав как следует, решил им не заниматься. Зачем мешать делу таких уважаемых господ.

– Зачем явился, Трилби? – спросил Смайли. – И говори правду, а то вместо раскопок мы сегодня займемся закопкой.

– Я ведь уже сказал: мне нужна помощь! – проныл Бенни. – Это не для статьи. Кое-что личное.

– Почему сам не занялся?

– Потому что я знаю: меня схватят сразу же, как я начну копать на кладбище, в то же время у вас, я так полагаю, какие-то свои… гм… договоренности с кладбищенским смотрителем.

– Гладко плетет, мистер Смайли.

– Слишком гладко, мистер Пиггс. Лжет, своей лопатой клянусь.

– Да понятно, что лжет. Режем газетчика, мистер Смайли?

– Режем.

Бенни заверещал.

– Нет, я… вы… не надо!

Пиггс и Смайли вдруг расхохотались и убрали ножи. Бенни почувствовал, как пот заливает лицо.

– Да мы же пошутили, Трилби! Шуток не понимаешь?!

– Давно б тебя прирезали, если бы не знали, что ты у судьи Сомма в любимчиках. Оплату принес?

Бенни, судорожно сглотнув, кивнул.

– Поехали, мистер Смайли. Нас ждет работенка.

Смайли толкнул рычаг, и экипаж тронулся в путь. Бенни все еще колотило – шутка удалась…

…Нужную могилу нашли, к удивлению Бенни, довольно быстро. Господа похитители трупов знали Чемоданное кладбище, как грязь под собственными ногтями.

Когда все высадились из «Бэдфорда», мистер Смайли зажег фонарь с крышкой, не позволявшей свету уходить вверх, отчего тот стелился по земле – несмотря на договоренности со смотрителем, лишний раз мозолить ему глаза они не хотели. Мистер Пиггс достал пару лопат и ручной ворот, велел Бенни не путаться под ногами, и похитители трупов взялись за дело.

Бенни, поежившись, отошел в сторону – на достаточное расстояние как от ног, так и от рук Пиггса и Смайли.

Ворот вгрызся в землю, проворачиваясь со скрипом, от которого у газетчика по спине бегали мурашки.

Бенни огляделся. По полуночному кладбищу блуждал ветер, фонарь Пиггса и Смайли, казалось, был здесь сейчас единственной живой искоркой, и со всех сторон к нему подступала клубящаяся дрожащая тьма. Ему показалось, что кто-то за ними наблюдает. Вот только кто это был? Смотритель? Или кто похуже?

Пытаясь совладать с расшалившимися нервами, Бенни отвинтил крышку со своей фляжки и приложился к горлышку. Похитители трупов, глянув на него, рассмеялись.

Когда земля была в нужной степени разрыхлена, в ход пошли лопаты.

Действовали эти типы и правда профессионально – ни одного лишнего движения, ни одной «половинчатой лопаты». Мистер Пиггс курил папиретку, мистер Смайли что-то бубнил себе под нос. Дело спорилось, и вскоре лопата здоровяка стукнулась о крышку гроба.

Бенни осмелился подойти и заглянул в раскопанную могилу. Напоминала она спуск в подвал, в который на странные скрипы идти совершенно не хотелось.

«Да уж, кто мог подумать, что до такого дойдет?»

Освобожденный от земли гроб между тем обвязали веревкой и подняли на поверхность.

– Замочная скважина, – заметил мистер Смайли.

– Не люблю я их, – ответил Пиггс. – Мне больше старые добрые гвозди по душе. А ты что предпочитаешь, Трилби?

Бенни спрятал дрогнувшие руки за спину.

– Я предпочел бы сейчас оказаться подальше отсюда.

Смайли склонился над замочной скважиной и, достав какую-то баночку, что-то залил в отверстие. Послышалось шипение, а затем… щелчок.

Похитители трупов взялись за крышку и подняли ее на скрипнувших петлях. Из гроба в воздух тут же поднялось облако золы и пыли. Запахло горелым.

– Ты не предупреждал, Трилби, что тут «уголек», – проворчал Смайли. – Пожар?

– Непроизвольное самовозгорание.

– Это как?

– Горячая была натура, – отстраненно пояснил Бенни. –Переживала все слишком остро, и однажды вспыхнула.

– Сам будешь собирать эти головешки в мешок.

Бенни покачал головой.

– Мешок не нужен. Покойник никуда не едет.

– Как это, не едет? – удивился Пиггс.

– Мне просто нужно было достать его. Понимаете, я пропустил похороны и хотел бы проститься со старым другом. Сентиментален. Вы не против оставить нас наедине? Я прощусь с ним, а потом вы закроете гроб и закопаете его обратно.

Пиггс и Смайли переглянулись. Подобная странность была для них в диковинку. Тем не менее Смайли сказал: «Как угодно, Трилби. Только не затягивай…» – и они направились к экипажу.

Оставшись у гроба в одиночестве, Бенни надел перчатки, взял с земли фонарь и заглянул внутрь. Зрелище ему открылось преотвратное. Мертвец действительно напоминал головешки – обугленный скелет в почерневших остатках костюма развалился, покрытый сажей череп с фрагментами вплавившейся кожи глядел будто бы прямо на Бенни.

– Ну здравствуй, дядя Арти, – прошептал он. – Давно не виделись. Меня прислал дядя Тимоти. Он сказал, что ты унес тайну с собой в могилу. Ты не против если я ее заберу?

Покосившись на беззаботно болтавших о чем-то похитителей трупов, Бенни наклонился над гробом, поднес ближе фонарь.

«Только бы это не была игра слов… – мысленно взмолился он. – Прошу, только не игра слов…»

Помимо мертвеца, в гробу, казалось, ничего не было, и тут… что-то блеснуло в свете фонаря.

Это «что-то» торчало из золы в глубине меж ребрами.

– Прости, дядя Арти.

Сцепив зубы, Бенни сунул руку в то, что осталось от грудины покойника, и достал непонятный предмет. Вытер его о пальто и обомлел.

Он держал в руке рычаг от печатной машинки; на одном конце его была клавиша с буквой «М».

***

Эмоции, сомнения, страхи, переживания… Кто-то открутил вентили, и все это хлынуло в котел по имени «Бенни Трилби», замешиваясь в нем и бурля.

Он был мертв! Бенни убил его…

Это по-настоящему ошарашило его, выбило почву из-под ног. Бенни чувствовал себя подушкой, которую нещадно взбивают, мстя ей за то, что не удается уснуть.

Впервые в жизни он попросту не знал, что делать. И не потому, что уперся в тупик – напротив: путей было слишком много, и варево из чувств мешало выбрать хотя бы один из них.

Он слишком давно работал в газете, слишком долго общался с городом на «ты», и еще там, на кладбище, получил подтверждение догадки, о том, что именно произошло двадцать лет назад с тайным обществом «Муха». Находка ошарашила его, но то, что произошло следом…

Первым делом он порывался отправиться в редакцию, вставить рычаг в отцовскую машинку и достать то, что там было спрятано, но тут же остановил себя.

«Нет! Машинку я заберу последней! Сперва я снова соберу вместе это треклятое тайное общество!»

Друзья отца как-то причастны к его гибели – это неоспоримый факт. Они должны присутствовать, когда он вытащит на свет их тайну. И тогда они не отвертятся. Муха им не позволит…

Начать Бенни решил с Тимоти Прингла и, надев костюм, полетел в «Эрринхауз».

Каково же было его негодование, когда он увидел там ее. Зубная Фея отыскала Прингла, она шла по следу, наступая Бенни на пятки! Как она нашла бывшего газетчика его, впрочем, сейчас интересовало не особо.

«Жужжальщик» превосходно исполнил свою задачу, и вскоре Зубная Фея осталась с носом. Еще вчера Бенни не упустил бы случая искупаться в ванне самолюбования (единственные ванны, которые он принимал) от того, как он ловко выдрал Прингла из ее пальцев, но клокочущие в нем эмоции перекрыли все остальное.

Прингл был доставлен в штаб СВК. Когда Бенни выключил «жужжальщик», бывший газетчик пришел одновременно в себя и в ужас, осознав, где находится и кого видит перед собой.

Старый дурак, он принял Бенни за его отца. Бенни не стал разубеждать Прингла и потребовал ответов: тайное общество не могло собраться в полном составе (из тех, кто был жив) без таинственного человека с фотокарточки. Слепень…

Несмотря на страх и отчаяние, Прингл отказался называть его имя. Не помогли угрозы, не помогли механические мушиные конечности, сдавившие горло старика. Что ж, по-настоящему Бенни задавать вопросы еще не начал. Времени устраивать то, что флики называли «пристрастным дознанием», не было – ему требовалось опередить Зубную Фею: если она вышла на Прингла, то и обнаружение Хикклиффа было лишь вопросом времени.

Заперев Прингла в сундук, он отправился за погодником, надеясь, что тот будет посговорчивее или что его хотя бы слегка отрезвит возвращение его собственного прошлого.

Заблуждение Прингла, что в костюме его старый друг, Тедди Трилби, навело Бенни на мысль: «Что поможет развязать язык лучше, чем воплощенное возмездие?».

Роджер Хикклифф занимался на аэробакене вовсе не тем, чем должен был, – вместо того, чтобы сверяться с погодными датчиками, он «сверялся» со своей фляжкой.

Подняв взгляд и увидев висящего у аэробакена Муху, он побелел и выронил ее.

– Ну вот, все разлил, – сказал Бенни. – Как неудачно вышло. Где же твоя удача, Удачник? Неужто всю расплескал за годы, что мы не виделись, дружище?

– Ты! – воскликнул Хикклифф, протирая руками стеклышки защитных очков – он думал, что ему мерещится. – Ты мертв!

– Все мы мертвы. Просто пока не знаем об этом. Арти передавал привет. Зачем вы спрятали в его могиле рычаг от моей машинки, Роджер?

– Ты… раскопал его? Как ты узнал, о рычаге?!

– Тимоти мне рассказал. Он мне все рассказал, Роджер.

Роджер Хикклифф потрясенно схватился за грудь.

«Только сердечного приступа нам сейчас и не хватало», – подумал Бенни.

– Тедди, я… – заголосил погодник. – Как ты можешь быть жив?..

– У меня тоже есть вопрос, Роджер. Как ты мог смотреть в глаза Бенни после того, что произошло?

Роджер Хикклифф начал хватать ртом воздух. Свет раскачивающегося на ветру фонаря то падал на его лицо, то позволял темноте на него наползти.

– Я н-не мог… Прости… прости меня… Мы все пожалели о том, что сделали! Мы не хотели! Но ты не оставил нам выбора! Ты предал нас! Предал наше дело! Собирался разоблачить нас! Слепень предоставил нам доказательство.

– Слепень… – медленно и с издевкой проговорил Бенни. – Я навещу его следом.

Хикклифф уставился на него, не веря.

– Ты выяснил, кто он? Никто не знает, кто он такой!

– Ты знаешь. Тимоти и Арти знали…

– Нет! Он же всегда скрывал лицо. Менял голос…

– Вы поможете мне его найти, Роджер. Ты и Тимоти. Я пришел за тобой. Мы отправляемся домой. Тайное общество «Муха» снова в сборе.

Роджер Хикклифф замотал головой.

– Нет! Я никуда не отправлюсь! Это закончится здесь и сейчас. Арти не смог жить с тем, что мы сделали. Мне казалось, что я смогу, но жизнь закончилась двадцать лет назад. Ты прав, Тедди. Мы все давно мертвы. Но теперь я знаю об этом.

– Что ты…

Роджер Хикклифф неожиданно отшатнулся и уперся поясницей в ограждение аэробакена.

– Прощай, Тедди. Прости меня за все.

– Не-е-ет! – закричал Бенни и, устремившись к бывшему газетчику, поднял руку, включая «жужжальщик».

Он не успел.

Роджер Хикклифф перевалился через ограждение и полетел вниз.

Бенни опустил голову. Все произошло так быстро…

Внизу, на крыше, лежала черная фигура в форменной шинели Погодного ведомства…

…Бенни лежал в своей кровати. Стоявшая на столе керосиновая лампа давно потухла – масло в ней выгорело, но в комнату проникали предрассветные сумерки.

В душе у Бенни тоже были сумерки – липкие и вязкие – как успевший высохнуть джин из выроненной фляжки.

Муха сидел на стуле. Так можно было подумать, глядя на него со стороны, – на самом деле там просто лежало пальто со сложенными крыльями, на которое Бенни взгромоздил маску в котелке. Муха был чем-то похуже совести – он был орудием убийства, лежащем на самом видном месте и постоянно напоминающим: «Ты сделал это…».

Отчаяние и шок уже отступили. После случившегося на аэробакене Бенни отправился в «Три Чулка» – он не мог найти себе места, хотел рассказать все Мередит и услышать от нее хоть что-то утешительное, но забраться в ее гримерку так и не решился. Мередит была в ярости и отчитывала за что-то Ронни. Кажется, в таких чувствах она была не лучшим слушателем и утешителем, и он полетел домой.

Сняв с себя костюм Мухи, Бенни без сил рухнул на кровать, но забыться во сне не удалось.

«Я его убил…» – пронзала голову игла мысли.

Хикклифф был мертв, и это уже не просто «что-то пошло не по плану».

Бенни раз за разом прокручивал в голове то, что произошло на аэробакене, перед глазами все еще стоял образ переваливающегося через перила бывшего газетчика, в ушах звучал его крик.

«Я его убил…»

Но чем больше проходило времени, тем сильнее осознание трагедии подковыривало коготками отрицание: «Я его не сталкивал – он сам спрыгнул…».

Это, конечно, было так, вот только Бенни не мог спорить с тем, что если бы он не прилетел к нему, если бы не притворился отцом, Роджер Хикклифф сейчас был бы жив.

Отрицание – это тварь, которая не знает жалости, она ищет отговорки, подбирает аргументы – и всегда их находит. Она очень убедительна. И так к утверждению «Я его убил» в какой-то момент добавился знак вопроса.

Бенни отчаянно цеплялся за него, ведь вопрос не казался таким ужасным, как точка, закрывающая данность.

«Но он ведь и не жил вовсе, – твердило безжалостное отрицание. – Все последние двадцать его лет вели именно к этому моменту. Между ним и Арти Бьюксом разница была лишь в том, что Арти решил закончить все сразу же, не вынеся бремени вины. Вина пожрала их всех – от нее Тимоти Прингл сошел с ума…»

– Это не я его убил, – прошептал Бенни, глядя в постепенно синеющий потолок. – Он сам себя убил. Он сам довел себя до этого. Я не хотел его смерти.

И тут он вдруг поймал себя на том, что это правда. Бенни не хотел, чтобы он умер – он просто хотел знать, что именно произошло с отцом. Он заслуживал это знать!

– Если бы я только успел включить «жужжальщик»…

Но он не успел. Все уже произошло, и никак этого не исправить. Оставалось жить с последствиями…

Откуда-то с площади донеслись звуки веселой карнавальной мелодии, за ними последовал чей-то крик: «Проклятый клоун! Выключи свою шарманку! Все спят!».

Обитавший в фургончике на краю площади Бетти Грю, на удивление, внял, и музыка оборвалась.

Бенни думал о том, что делать дальше. Все завертелось… старая тайна вовлекла в свои сети уже едва ли не весь Тремпл-Толл, у нее появилась первая (и Бенни надеялся, что последняя) жертва. И тем не менее отступать он не мог. Отца убили и, кажется, это сделали его лучшие друзья. Тем не менее многое оставалось непонятным. Почему они так поступили? Кто такой Слепень? Кто отправил те записки? Мог ли это быть сам Слепень? И если да, то зачем ему это? Все то же чувство вины?..

Ломая над этим голову, Бенни пролежал так до тех пор, пока окончательно не рассвело и утро не вступило в свои права.

«Найденный в могиле рычаг должен все прояснить. Мне нужно в редакцию…»

Бенни слез с кровати и убрал костюм Мухи в чулан – сейчас он не мог на него смотреть. Удивительное дело – как только дверь чулана закрылась, Бенни вдруг ощутил, что будто бы даже легче стало дышать.

В голове заскреблись его обычные мысли.

– Нельзя просто так идти в редакцию. Нужно сперва решить, что делать с тем, что произошло.

Бенни включил варитель, взял с подоконника черствый сэндвич, который лежал там уже пару дней, и, задумчиво глядя в окно, принялся его жевать.

За окном ветер носил листья. Как-то их было слишком много даже для разгулявшейся осени…

– Гибель Хикклиффа вызовет вопросы, – с набитым ртом произнес Бенни. – Вряд ли кто-то видел его падение. Но даже если видел, вопросы возникнут не ко мне, а к Мухе. Значит, Муха пока должен залечь на дно.

Сэндвич был таким сухим и твердым, что в какой-то момент у Бенни даже заболел зуб.

– Точно! Зубная Фея! Она слишком целеустремленная и если уж за что-то взялась, то доведет дело до конца. Нужно ее как-то отвлечь… запутать…

Первой мыслью было договориться с ней о встрече и наболтать ей всякого, но Бенни тут же ее отмел: это рискованно – Зубная Фея может что-то заподозрить.

Уже вторая мысль показалась ему более удачной.

Некоторые события разворачиваются естественным путем, сами собой, словно текущая по водостоку и подхватывающая все больше ржавчины внутри трубы дождевая вода. Но некоторые события «текут» неоправданно медленно, порой не туда, куда нужно, и тогда их нужно ускорить. И слегка направить.

Бенни Трилби был как раз тем, кто не просто следил за событиями, но и сидел на вентиле, следя за событийным напором, и подчас подставлял под струю желобок, перенаправляя ее по своему усмотрению.

И ему даже не было стыдно. Если то или иное событие не ускорить, с большой долей вероятности оно так и не станет тем, в чем нуждался Бенни, – Новостью.

– Я напишу статью – так я убью двух крыс одним брошенным башмаком. Наконец дам шефу передовицу, которую он ждет, и отвлеку Зубную Фею.

Бенни сел за стол и включил Реджинальда.

– Немного поработаем, – сказал он, похрустев пальцами. – Напишу статью, а потом пойду в редакцию, вставлю рычаг в отцовскую печатную машинку и наконец все выясню. Самое время набросать «рыбу»…

…Хотелось сказать, что все прошло как по маслу, но если оно по нему и прошло, то Бенни умудрился на этом масле поскользнуться. И на сей раз в этом даже не было его вины.

План был прост и ясен, но отвратительным непредвиденным обстоятельством в него вклинилась эта девчонка.

Полли Уиннифред Трикк! Неизвестно откуда свалившаяся на его голову, она появилась в его жизни не просто раздражающим перышком в подушке – о, это громадное «перышко» могло составить конкуренцию опахалу султана из Кейкута.

Это все шеф. Так считал Бенни. Устав от его бесконечных выходок, Элиот Вирдпен вытащил эту Полли Трикк из кармана и решил с ее помощью посадить Бенни на цепь. И нужно сказать, ему это почти удалось!

От столь прилипчивой особы никак было не отцепиться. Бенни перепробовал все известные ему методы, чтобы изгнать Полли Трикк из редакции, – был с ней крайне груб и неприветлив, гонял ее по бесконечным утомительным поручениям, даже устроил ей унизительный розыгрыш, в следствие которого она умылась чернилами. И… ничто не сработало. Она никуда не делась и стала лишь более навязчивой.

Если бы Бенни не испытывал ярость, то, вероятно, даже оценил бы ее упертость, но своим присутствием она оттягивала его сюжет – ему так и не удалось узнать, что скрывает отцовская печатная машинка…

Долгожданное повышение до ведущего репортера утешало мало…

А потом случилось ужасное. Его «рыба» отправилась на передовицу. И не просто отправилась – туда ее отправила эта курносая дрянь – так она решила ему отомстить. Хуже всего, что это было крайне не вовремя.

Ощутив своей немытой кожей, к чему идет публикация «рыбы», Бенни был вынужден спасаться бегством и прятаться у Мередит. Лишь на следующее утро он смог слегка перевести дыхание. Вышел новый выпуск «Сплетни», в котором на первой странице был комментарий господина главного судьи Сомма: «Что я думаю о прошлой передовице? Я давно так не смеялся. Бенни Трилби удалось поднять мне настроение, но наше судейшество теряется в догадках, отчего столько шумихи посвящено какой-то шутке какого-то газетчика, когда грядет поистине грандиозное событие! Да, я говорю о судейском бридже, который скоро состоится! Ожидаю увидеть в будущих номерах “Сплетни” статьи о том, как я готовлюсь разнести в пух и прах главных судей прочих районов – особенно главного судью Набережных, господина Китчинсли!».

Этот небольшой комментарий дал Бенни понять, что дело замяли и затолкали под ковер, а «новостной сквозняк» потянул в другую сторону.

На глаза шефу все же попадаться было слишком рано, и Бенни отправил за машинкой в редакцию Ронни. Брату Мередит он доверял, несмотря на его извечную ностальгию по Хайд (с последствиями). Ронни был человеком надежным – если уж он помог Бенни выбраться из тюрьмы, куда тот однажды угодил за сюжетом, переодевшись заключенным, то и с таким простым заданием, как сходить в редакцию, забрать машинку и принести ее в кабаре, должен был справиться…

Мередит сомневалась больше, считая, что ее брату ничего важного поручать нельзя, но Бенни знал, что сейчас Ронни отвлекаться на различные глупости, вроде того, чтобы забраться кому-то в дом или в карман, не станет – еще бы, ведь он исполняет поручение «самого Бенни»: Ронни отчего-то рассматривал нового ведущего репортера «Сплетни», как отважную и едва ли не героическую личность – даже восхищался им. Бенни его не разубеждал.

Тем не менее чем дольше Ронни не возвращался, тем меньше места Бенни себе находил. Еще и Мередит со своими причудами и ревностью! В какой-то момент Бенни захотел ее придушить, но не осмелился, и, когда Мередит отвернулась, принялся душить ее любимую фарфоровую куклу. Миранда из «Коллекции для хороших девочек» всегда раздражала Бенни, как и все куклы, коллекции и хорошие девочки. Впрочем, любимица Мередит вызывала у него особенно неприятные чувства, а все потому что за ней была какая-то тайна. Эту куклу Мередит «получила в подарок от почитателя» накануне памятного туманного шквала и наотрез отказывалась говорить, что это за гадский почитатель такой. Ревнивым Бенни был сугубо по нечетным числам календаря, а Мередит лишь подливала масла в огонь, заигрывая с различными уродцами именно в эти дни.

Впрочем, сейчас Бенни, несмотря на все календари, не обратил бы внимания, даже если бы к гримерке Мередит выстроилась целая очередь разодетых франтов, желающих осыпать звезду подмосток комплиментами, цветами и мерзкими куклами. Да и напускная легкомысленность самой Мередит на время куда-то подевалась, изгнанная происходящими событиями.

На ее памяти Бенни в подобные кавардаки еще не встревал – она боялась, что его убьют и заодно испортят его миленькое личико, которое она обожала. Бенни мог бы ей напомнить, что всегда выходит сухим из воды, кроме тех случаев, когда его окатывают грязью из-под колес экипажа или выливают ему на голову ведро помоев, но настроения не было.

А потом наконец появился Ронни, и печатная машинка исторгла из себя тайну, надежно спрятанную в ней двадцать лет назад…

…Найти фонограф было несложно. Сложнее оказалось совладать с эмоциями.

Когда зазвучала запись, Бенни будто бы накрыло колючим одеялом застарелой боли. Он с дрожью слушал голос отца, улавливал уже позабытые нотки. Медленно вращающийся цилиндр вдруг стал для него неким подобием машины времени, вернувшей его в другую жизнь, беззаботную и лишенную горестей. На миг ему показалось, что отец жив, что он сейчас обратится прямо к нему, Бенни, и скажет: «Подслушиваешь, сынок? Молодец. Подслушивать хорошо и очень полезно…».

Не сразу он поймал себя на том, что почти не улавливает смысла сказанного, но лишь осознав это, тут же запустил запись сначала.

Прослушав ее до конца, Бенни вытащил цилиндр из фонографа и побрел… куда-то. Такое с ним было впервые. Он не глядел по сторонам, не глядел под ноги и не обращал внимания на гудки экипажей, когда переходил мостовую на красный свет семафора.

Все его мысли вертелись вокруг услышанного.

Разговор в штабе СВК прояснил почти все. Тот «Э.» из блокнота отца, оказался Эрманом! Помощником самого Механиста! Но не это взбудоражило Бенни сильнее всего.

Заговор внутри заговора…

Отчасти раскрылось, что задумал отец и почему от него решили избавиться, но при этом появились новые вопросы: по-прежнему не было понятно, кто такой Слепень, а еще… кто же эта невероятно могущественная и таинственная злодейка, которую хотел разоблачить отец?..

Бенни пришел в себя посреди улицы. Рядом хмурой громадиной нависал дом, который местные называли «Колесом Дурнхаузена» из-за того, что тот был круглым и с воздуха отдаленно напоминал, собственно, колесо; владел им когда-то самый богатый господин в Тремпл-Толл, Эфиннес Дурнхаузен, однажды исчезнувший при загадочных обстоятельствах. Быть может, он тоже как-кто о чем-то задумался и куда-то забрел? В руке у Бенни почему-то было надкушенное заварное пирожное.

«Как я здесь оказался? Где я взял пирожное? Не припомню, чтобы покупал его…»

Пирожное не выглядело так, будто его только что купили – оно было слегка зеленоватым, по нему ползали муравьи – и Бенни с отвращением выбросил его в ближайшую урну.

А затем достал, стряхнул всех муравьев и принялся его не без удовольствия есть.

«И чем это я занимаюсь?! – одернул себя Бенни, когда от пирожного ничего не осталось. – Бесцельно брожу по городу, поедаю сладости! А я ведь должен все разузнать, пока не начался листветер!»

Прицепившись к кебу, который, раскачиваясь на ветру, полз в сторону Неми-Дрё, Бенни отправился в редакцию. Если где-то и есть сведения, которые ему нужны, то только там…

Но как бы не так! Образно говоря Бенни с разбегу влетел в тупик, расквасив себе нос о непонимание. Он попытался выяснить хоть что-то о таинственной личности, упоминавшийся на записи, но и Призрак в архиве, и сторож мистер Слиппсон, и шеф разводили руками. Старожилы редакции знали всех злодеев Золотого Века – тех было не так уж много – пересчитать этих личностей хватило бы и оставшихся пальцев точильщика ножей мистера Брури, и тут оказывается, что никто не знает эту злодейку.

Единственным источником сведений, который мог что-то рассказать, оставался Тимоти Прингл и, надев костюм Мухи, Бенни отправился в штаб СВК, чтобы наконец поговорить с ним по душам, ожидая, что заключение в сундуке слегка привело бывшего газетчика в чувство. А затем произошло то, чего он не ожидал. В этой истории вдруг возникло гадкое слово, которое Бенни старательно избегал в своих статьях.

И слово это было «однако».

Однако разговора с Принглом не вышло. Зато вышла принеприятнейшая встреча с Зубной Феей. Очевидно, затея с ложным следом, который Бенни по широте своей репортерской души предоставил ей на передовице «Сплетни», не сработала.

В схватке с Зубной Феей костюм показал себя превосходно. Если не считать многочисленных ушибов, непрекращающейся головной боли и тошноты, Бенни сумел унести из штаба СВК ноги и все свои зубы.

Она пришла туда за открыткой Мухи. Ну конечно! Неужели эта мерзкая фейка и правда полагала, что сможет его заболтать? Того, кто искусство забалтывания познал раньше, чем выучился считать до десяти!

И тем не менее вряд ли это можно было назвать победой. Она обнаружила штаб СВК, а значит выяснила все про тайное общество и, скорее всего, нашла отца. Также Зубной Фее достался Прингл. Было очевидно: она поймет, кто скрывается под маской, быстрее, чем он произнесет «Не ловите мух…». Времени почти не осталось, как не осталось и догадок, что предпринять дальше…

Дополнительных переживаний ему подбросила полиция, которую он легкомысленно списал со счетов. Они поймали его! Страшно представить, что произошло бы, если бы в деле не участвовал вечно все портящий констебль Шоппли. Традиционная бестолковость Шоппли никогда не подводила, и Бенни оказался на свободе.

«Я должен быть осторожнее, – твердил себе Бенни. – Зубная Фея, флики… все хотят меня схватить! Ну и попал же я в передрягу! Спасибо, папа, ты не мог просто оставить мне в наследство сотню фунтов, правда? Ты решил: эй, а не оставить ли мне Бенни в наследство заговор, тайну, угрозу ареста и старый вонючий злодейский костюм?! Это так в твоем духе! Абзац!»

***

«Настырная, настырная, настырная особа!» – отстукивало в голове Бенни, пока его собственные каблуки отстукивали по ступеням лестницы редакции.

И дыра в кармане, и отпадающий каблук на туфле, и смолкающие с его приближением разговоры так не раздражали Бенни, как настырность Полли Уиннифркд Трикк. Но даже он не мог не признать, что это ее качество – неплохая черта как для газетчика, и при иных обстоятельствах она могла бы стать «сплетником» получше некоторых. При иных обстоятельствах – если бы она не носила платье. Хотя больше Бенни испытывал досаду вовсе не в отношении ее сомнительных с репортерской точки зрения гардеробов, а в том, что она висела над его душой, как потерявшееся привидение.

«Интересно, кто это ей рассказал про отца и Муху?» – думал он, ежась на ходу и тем самым пытаясь отряхнуться от почему-то все еще ощущавшихся объятий этой особы.

Впрочем, Полли Трикк была изгнана из мыслей Бенни еще до того, как он спустился на первый этаж и открыл дверь редакции.

Выйдя на площадь, он тут же замер.

– А куда я, собственно, направляюсь? – спросил себя Бенни, с неудовольствием глядя на кружащиеся повсюду листья.

Что бы Бенни ни говорил шефу, разгадать тайну неизвестной злодейки он не мог. У него попросту закончились дельные мысли. Последней такой мыслью было пойти к шефу и расспросить его. Но она ни к чему не привела, и Бенни остался наедине со своей, как он это назвал, безыдейной бездарностью.

Куда идти? У кого вынюхать сведения? Кого расспросить?

В этом проклятом огромном городе будто бы никого не осталось! И Муха ему сейчас был не помощник…

Что-то тревожило его. Какое-то легкое, но неприятное ощущение. Допущенная ошибка? Или упущенная возможность? Как будто он уже давно должен был что-то понять, с кем-то поговорить. Этот кто-то стоял рядом на расстоянии вытянутой руки, причем уже какое-то время…

– Что я забыл? О чем не подумал? Кажется, у меня уже есть все, что мне надо, но…

Самое неприятное в этом всем было то, что то самое осознание вертелось и жужжало где-то прямо над макушкой.

Бенни направился к трамвайной станции, тасуя в голове факты, – быть может, если разложить из них пасьянс, что-то раскроется?

Как назло, пасьянс не складывался… Бенни застрял. Застрял, как наполовину заметенный листьями трамвай на станции. Он перебрал в уме все, что знал, и понятнее ничего не стало. Но зато ему почти удалось ухватить то самое ощущение-упущение, которое его тревожило.

Усевшись на скамейку под навесом, Бенни закрыл глаза и мысленно вернулся к началу. Это тревожное чувство появилось не сразу. Его не было, когда он получил первую записку, не было, когда он нашел отца, не было, когда он собирал детали устройства, спрятанные в тайниках Робертом Эрманом. Его не было, когда он пришел к Роджеру Хикклифу домой. Его не было, когда после этого он отправился…

– Эй! Вот же оно! – воскликнул Бенни, перепугав старушку, сидевшую на той же скамейке.

«Эрринхауз»! Это ощущение появилось в лечебнице для душевнобольных, когда он пришел к Тимоти Принглу.

Бенни прокрутил в уме весь тот разговор. Из него он узнал прозвище пятого члена тайного общества «Муха».

Бенни почувствовал, что он неимоверно близок… Если это и не было «оно!», то как минимум он уже почти различал тень этого «оно!» в щели под дверью.

– Ну и что из этого? – пробормотал Бенни. – Человека со стертым лицом называли Слепнем. Как будто мало в городе различных Слепней, вот даже я знаю одного Сле…

«Оно!» повернуло ручку и вошло в комнату.

– Нет… – Бенни даже выпучил глаза от собственной догадки. – Этого не может быть, ведь если это и правда так, то я…

– Сумасшедший, который говорит сам с собой? – любезно подсказала соседка по скамейке.

Бенни воззрился на нее.

– Вообще-то, я имел в виду «болван, который не замечает очевидных вещей».

– Ничуть не лучше.

– Нет, это лучше, – возразил Бенни.

– А я говорю: не лучше, – ответила старушка.

Бенни вскочил на ноги.

– Ждите здесь! Мне нужно кое-что проверить, и я сразу же вернусь, чтобы с вами доспорить.

Сорвавшись с места, Бенни бросился обратно, к двери редакции.

– Совсем спятил, – пожала плечами старушка, глядя ему вслед. – Ну а я спятила, если решила, что этот трамвай сегодня куда-то поедет!..

…Бенни отпер замок, открыл дверь и вышел на крышу редакции газеты «Сплетня».

– Как я мог быть так слеп?! Почему я не подумал об этом сразу же?!

Подойдя к краю крыши и оглядевшись по сторонам, Бенни вытащил из дождевого желоба веревочный рулон. Одним быстрым движением перекатил его через край и отпустил. Рулон развернулся, превратившись в веревочную лестницу.

Осторожно перегнувшись, Бенни перебрался на лестницу и пополз вниз. Ветер норовил сбросить его. Листья били в лицо, и в какой-то момент один, наиболее яростный, порыв ветра сорвал с его головы котелок и унес его куда-то.

Тем не менее Бенни упрямо спускался, и вскоре уже добрался до скопления ржавых труб, меж которых и был спрятан его… «Слепень».

По правде, «Слепень» принадлежал Бенни лишь по принципу «Вещи не могу быть ничейными, и если никто на что-то не предъявляет свои права, то значит, оно является моей собственностью, и пусть кто-то с этим поспорит!».

Нашел «Слепень» Бенни, можно сказать, благодаря некоему счастливо-несчастливому случаю. Около полугода назад мистер Молберт, автор колонки «Животрепещущие рутинности», перебрав джина, свалился с крыши, куда он частенько захаживал, чтобы спрятаться от гнева шефа.

Такова была официальная версия, но Бенни знал, что не все так просто. Незадолго до того, как мистер Молберт решил прикинуться голубем и полетать, Бенни своими ушами слышал их со стариком Слиппсоном разговор. Мистер Молберт убеждал сторожа, что нашел на крыше странную веревочную лестницу, которая ведет неизвестно куда, и клятвенно заверил его, что лично все выяснит. Слиппсон, разумеется, словам известного пьянчужки Молберта не поверил, как не поверил им, собственно, и Бенни.

Ну а затем, после «полетного трюка Молберта», Бенни заинтересовался. Он поднялся на крышу и нашел ту самую веревочную лестницу. Вернее, ее обрывки. Она была старой, трухлявой – видимо, находилась на крыше много лет. При этом она и правда, казалось, вела в никуда. Не стоило бедолаге Молберту пытаться по ней спускаться. Ох, не стоило…

Желая раскрыть тайну непонятной веревочной лестницы, Бенни притащил другую, относительно новую и, как ему хотелось думать, надежную, закрепил ее там же, где была привязана предыдущая, и спустился.

Тогда-то он и обнаружил «Слепень».

То, что устройство так называется, он узнал, стерев грязь и уличную сажу с шильдика на его борту. На нем стояла гравировка: «ПЛМ “СЛЕПЕНЬ”». Что такое это «ПЛМ», Бенни так и не выяснил – в расшифровке аббревиатур он был не силен, считая, что любые сокращения слов – для лентяев и идиотов.

Но сам «Слепень» по-настоящему восхитил его. Это был одноместный летательный аппарат с шестью механическими ногами, похожими на конечности насекомого. Внутри ничего не обнаружилось, кроме кресла, фиксирующих ремней и панели управления.

С ней Бенни разбирался долго – целую неделю, и все же, изучив, что там к чему, он запустил «Слепня».

Тайна этого устройства так и осталась для него загадкой.

Кто владелец «Слепня»? Зачем его использовали? Откуда он взялся на стене здания редакции? Почему его оттуда не забрали?

На все эти вопросы Бенни ответил разом: «Учитывая, что много лет он никому не был нужен, никто не будет против, если я на нем немного полетаю».

Летательный аппарат стал для него верным помощником – существенно экономил ему время и помогал избегать дубинок кебменов – не всегда «пиявка» проходила незамеченной… Несмотря на это, слишком часто на нем летать было рискованно: кто-то мог заметить столь диковинную штуковину, и тогда «Слепня» у него отобрали бы. Возможно даже, объявился бы хозяин. Поэтому Бенни использовал его не чаще чем раз в две-три недели – в основном чтобы добраться до Гари или Набережных. В последний раз он летал на нем во время памятных событий на улице Флоретт…

И как можно было забыть о нем, когда в этом деле всплыло прозвище «Слепень»?!

Тайна летательного аппарата неожиданным образом приоткрылась.

«Кажется, я знаю, почему мой «Слепень» был на стене редакции! Да ведь тот Слепень из тайного общества на нем прилетал сюда! Это его аппарат! Поверить не могу, как все сошлось…»

Бенни понимал, что вряд ли найдет внутри что-то полезное. Он изучил «Слепень» вплоть до мельчайшей заклепочки – там ничего не было.

«Но вдруг… – робкая надежда поселилась в его душе… – вдруг я что-то упустил? Может, там есть тайник, в котором найдется летный журнал или какая-то подсказка, как отыскать человека со стертым лицом?»

Надежда эта была довольно наивной. Чтобы вдруг обнаружилось то, что Бенни позарез нужно? Нет уж, таких совпадений и подобного везения попросту не бывает.

Дернув рычаг и открыв тем самым люк, Бенни заглянул внутрь. От охвативших его эмоций он едва не повторил судьбу мистера Молберта.

Да уж, к везению то, что он увидел, никакого отношения не имело.

«Еще одна!»

Бенни забрался в «Слепня» и взял с кресла оставленный там кем-то конверт. Развернул его.

Записка гласила:

«Ты близко. Кажется, нам пришло время поговорить. Тебе нужен дом по адресу: ул. Гримо, 17, квартира № 23. Я жду тебя.

Друг твоего отца.»

***

Улица Гримо располагалась на западном краю Тремпл-Толл, в трех кварталах от разделяющего его со Старым центром канала Мух.

В этом была своя ирония, учитывая, что Бенни прилетел сюда в костюме Мухи. Но вот в чем он не видел никакой иронии, так в том, что это была за дыра – и то правда: приветливые места кварталами Трехногих Псов называть не станут.

Внутри Саквояжни словно был еще один район – здесь заправляли свои порядки, среди тесно стоящих, покрытых сажей домов не было ни одной полицейской тумбы, а спроси вы у кого-то из местных «Вы слышали о судье Сомме?», вам бы тут же ответили: «Это еще что за хмырь? Уж я хорошо знаю только Струпного сома – его у нас все знают».

Узкие улочки и еще более узкие проходы между ними здесь не убирали, ни один фонарь на столбе не горел, а трубы пневмопочты на карнизах домов зияли проломами вследствие того, что местные пытались достать из них капсулы. Это было одно из худших мест Тремпл-Толл, уж точно. Учесть только, что здесь располагался паб «Ворон и Пес», завсегдатаями в котором были ветераны Враньего полка – личности из таких, о которых говорят: «У него меньше причин не доставать нож, чем доставать».

Бенни предпочитал считать, что улицы Гримо в его городе попросту не существует, а еще он думал, что сюда не забредала даже Зубная Фея. Что ж, он был бы очень удивлен, узнай, что ей пришлось здесь побывать еще в самом начале своего пути мстительницы в маске.

«Друг отца», конечно же, просто обязан был жить именно здесь, – со злостью думал Бенни, попутно пытаясь найти указанный в записке адрес. – Да лучше бы он обретался на дне канала Брилли-Моу!»

Дом № 17 располагался в середине улицы Гримо, рядом с лавкой по продаже устаревших автоматонов («Возможны заедания, поломки и взрывы. Механоиды возврату не подлежат. Случайная гибель владельца компенсации не подлежит!»). Нужную квартиру, вернее, ее окно, Бенни нашел быстро, а чтобы проникнуть внутрь не пришлось даже возиться со щеколдой: стекло отсутствовало, и рама была затянута склеенными между собой старыми газетами.

Попав в квартиру, Бенни прислушался.

«Кажется, никого нет дома – не очень-то меня тут и ждали…» – подумал он, зажигая переносной фонарь.

Крошечную комнатку, в которой Бенни оказался, можно было охарактеризовать одним лишь словом: «старье».

Обойная ткань побурела от времени, и, судя по дырам на стенах, шторах и обивке стульев, главным постояльцем здесь была моль, а тонкий, вытертый ногами ковер давно стоило выбросить на помойку, хотя и помойка устыдилась бы такого соседства. В углу во всех смыслах стояли напольные часы: стеклышко пошло трещинами, гирьки и стрелки проржавели, а маятник не висел, как ему и положено, а прислонился к задней стенке.

Камин использовали, как шкаф: в нем проглядывали чемодан, шляпная коробка, пара туфель с деревянными колодками внутри и невероятно пыльный футляр для скриппенхарма. Рядом примостился диванчик – судя по подушке, похожей на жеванный ком, и лоскутному пледу, хозяин спал здесь.

Ни следа женской руки в этой, с позволения сказать, гостиной не наблюдалось – если в ней и прибирались, то еще в прошлом веке.

Бенни вдруг поймал себя на мысли, что место это – пристанище невероятно одинокого человека. Бессмысленность его существования и какая-то вязкая удушающая беспросветность ощущались здесь буквально во всем… Ему самому захотелось прилечь где-то в уголке, заснуть и больше не просыпаться. Единственное, чего не доставало квартире «друга отца», – это висельной петли.

Выйдя в коридор, он повыше поднял фонарь.

На полу лежала бесцветная ковровая дорожка, которая даже не думала заглушать звук шагов. У входной двери стояла вешалка – на ней висели: пальто, шапокляк и зонтик. Тут же разместился приемник пневмопочты, но им, очевидно, давно не пользовались – круглая крышка была открыта, патрубок затянула собой паутина.

В коридор выходила еще одна дверь, и Бенни подошел к ней.

Кухня… Печка, круглый стол и единственный стул. Посуды здесь не наблюдалось, а на столе стояло несколько кошачьих консервов «Мистер Мяуси», рядом лежали ключ для них и вилка с погнутыми зубчиками.

На первый взгляд котов у хозяина квартиры не водилось. Видимо, опустошал эти консервы он сам.

На столе стоял странный аппарат, и Бенни не сразу понял, что это радиофор – конструкция была такой древней, что уместнее смотрелась бы в каком-нибудь музее. Аудиовещание Старого центра – только мух морить, считал Бенни, но что еще оставалось тому, кто здесь жил? Разве что слушать радио и развлекать себя ловлей вредителей.

О последнем Бенни сделал вывод, заглянув под стул. Там стоял ящик, в котором лежало какое-то дохлое мерзкое существо. Существо походило на хорька, в его коричневой шкуре зияли покрытые гнилостными струпьями проплешины, выпученные глаза выглядели, как два мутных белесых шарика, а оскаленная пасть была полна еще не успевшей высохнуть зеленоватой слюны. Шея у этого «хорька» была свернута.

С отвращением разглядывая грызуна, Бенни едва сдержал нерациональное, но очень манящее желание ткнуть в него пальцем.

Неподалеку раздались голоса. Женский и мужской.

Что говорила женщина, разобрать не удалось, но ответ мужчины Бенни расслышал хорошо:

– А мне откуда знать, где ошивается эта ваша дрянь, миссис Флеххербах?! Если хотите мое мнение, вашу мерзкую ласку давно стоило бы сдать в Будку! Ах, вы возмущены?! Да у нее же бешенство – она уже покусала юного Солли из девятой квартиры! Так что надейтесь, что этот ваш гадостный питомец мне не попадется! Уж я найду на него управу!

Быстро погасив фонарь, Бенни выбежал из кухни и нырнул в комнатку с окном, через которое попал в квартиру. Затаился у напольных часов, ожидая.

Скрипнул ключ в замочной скважине, дверь открылась, и в коридор кто-то вошел.

Мимо гостиной проковылял невысокий мужчина, бурча себе под нос, что он думает о разных старухах, разводящих бешеных ласок.

Бенни немного выждал, а затем бесшумно направился к двери и выглянул в коридор. Из дверного проема кухни потек дрожащий рыжий свет керосиновой лампы. Загрохотали чем-то, судя по звукам, чугунным.

Стараясь соблюдать тишину, Бенни подкрался к двери кухни.

Хозяин, тощий тип с седыми волосами, возился у печурки, пытаясь при помощи отсыревших спичек разжечь огонь под засмоленным чайником, и негромко поругивался.

Одет этот человек был в темно-синий мундир, на столике рядом стоял полицейский шлем.

– Добрый вечер, мистер Лоусон, – сказал Бенни.

Старик обернулся. На его лице проявился испуг, а затем он улыбнулся.

– Ну здравствуй, Бенни. Рад, что ты нашел мою записку. Я знал, что рано или поздно ты догадаешься и свяжешь «ПЛМ “Слепень”» и мое старое прозвище. Хочу приготовить чай, но вот сахара совсем не осталось…

– Я пришел к вам не пить чай.

– Разумеется, нет. А я вот выпью – в горле за день совсем пересохло.

Старик не проявлял враждебности, и Бенни вошел в кухню, но приближаться к нему не стал – кто знает, что на уме у того, кто тебя ждал и дождался.

– Что значит «ПЛМ»?

– Как, ты не знаешь? – в первый миг удивился Лоусон, а потом хмыкнул и покивал. – Ну да, и верно: откуда тебе знать. Полицейский Летательный Механизм – прототип, который так и не был запущен в серийное производство и поставлен в Дом-с-синей-крышей.

– Полицейский?

Бенни сглотнул. Он лишь представил, как флики летают на таких штуковинах по городу целым роем, и ему от этой, к счастью, несбыточной фантазии стало слегка дурно.

Лоусон вздохнул.

– Много чего так и не было поставлено в полицию, многое не было воплощено в жизнь. Впрочем, речь сейчас не об этом. Долго же пришлось тебя ждать… Я-то думал, ты лучший репортер в этой дыре и быстро все поймешь. Кажется, я слегка перегнул с таинственностью.

Лоусон наконец разжег огонь и сел за стол.

Бенни продолжал стоять, где стоял, не спуская с него взгляда.

– Зачем вы все это устроили, мистер Лоусон? Зачем привели меня в штаб СВК? Зачем раскрыли, что случилось с отцом? Это чувство вины?

Старый констебль удивился:

– Вины? Но я не испытываю вину. Лишь проголодался слегка – обед был так давно.

– Значит, никакой вины? – прорычал Бенни, теряя самообладание. – А как же то, что вы сделали с моим отцом?!

Лоусон снова вздохнул и покачал головой. Вот-вот в кухне должен был прозвучать скрип и скрежет ломаемой комедии, но спектакль только начинался.

– Я ничего с ним не делал.

– Вы убили его!

– Бенни, я не убивал твоего отца. Мы были друзьями. Когда я узнал, что Удачник, Хвастун и Арти решили сделать, я попытался остановить их. Я хотел спасти твоего отца, но было поздно. Когда я прибыл в наш штаб, он уже надышался ядовитым газом. Я не успел.

– Не лгите мне! Вы избавились от него! Вам нужно было уничтожить последнего злодея – того, кого вы создали, и…

Лоусон резко нахмурил брови, Бенни запнулся и замолчал.

– Не стоит кричать, парень. Здесь очень тонкие стены, а соседи испытывают тягу к подслушиванию. Кое в чем ты прав. Пока оставался Муха, злодеи не были бы побеждены окончательно, и я собирался избавиться от Мухи, но не так, как ты думаешь.

Клокоча от ярости, Бенни фыркнул, но из-под маски вырвалось лишь странное бульканье.

– Не так? Что это должно значить?

Посчитав, что чайник достаточно подогрелся (а быть может Лоусон просто не любил кипяток?), старик налил себе чаю. Сделал глоток и передернулся. Бенни пока что проявлял чудеса выдержки, хотя ему очень хотелось схватить констебля за воротник и потребовать: «Говори! Говори правду!».

– Я готовил мистификацию, – сказал наконец Лоусон. – Это должно было быть театральное представление. Я все продумал: мы с Мухой разыгрываем масштабную схватку на виду у всего города, я героически его побеждаю, но Муха в этой схватке не выживает и погибает во взрыве. Остается лишь сильно обгоревший труп в костюме. Муха побежден… Может, снимешь маску, Бенни? Зачем она тебе сейчас?

– Не буду я снимать проклятую маску! И не пытайтесь меня забалтывать!

– Я и не пытаюсь. – Лоусон на миг задумался, словно вспоминал, о чем они говорили, и продолжил: – В общем, как ты можешь догадаться, с мистификацией ничего не вышло. А все потому, что я недооценил тех, кто мне помогал. Сперва я недооценил Удачника и Хвастуна – им слишком нравилось быть Мухой, понимаешь? Этот костюм, та сила, которую он дает… Они хотели и дальше использовать УКМ и добывать сенсации. Но это не главное – думаю, с их амбициями я бы справился. Другое дело – М.. У твоего отца было кое-что похуже амбиций. У него вдруг проснулась совесть. А совесть, скажу тебе, – худший враг заговорщика. М. решил всех разоблачить – как будто это могло исправить то, что он предавал своих новых друзей – злодеев – одного за другим. Думаю, его подкосил арест мисс Несмолк. У них с ней была не просто интрижка – полагаю, эта неприступная особа каким-то невероятным образом влюбилась в М.. Хотя… он был весьма обаятельным и острым на язык. Предать ее ему было сложнее всего.

Бенни выпучил глаза, но из-за маски этого не было видно. Отец и мисс Несмолк?! Впрочем, не это его сейчас волновало…

– Вы плохо знали моего отца, мистер Лоусон, если считаете, что дело в совести. У моего отца ее не было. Дело в страхе. Он понял, к чему все идет.

– Ты о чем?

– Оставьте, прошу вас! Вы прекрасно понимаете, о чем я! Вы записали их с Эрманом разговор. Я никак не мог взять в толк, о какой такой злодейке они говорят. Худшая из худших… Когда я прилетел сюда, когда понял, что это были вы, все встало на свои места. Как я мог быть таким идиотом? Вы создали Муху, работая на эту злодейку. Злодейка… Полиция Габена – именно она чужими руками устраняла остальных.

Лоусон наградил его тяжелым взглядом.

– Полиция… да… М. боялся нас. С каждым побежденным злодеем, мы захватывали все больше мрачных технологий, а затем использовали их для ловли следующих злодеев. М. осознавал, чему потворствовал, он и правда боялся того, во что превратится город с такой полицией. Но я ни за что не причинил бы ему вреда.

– Я все равно вам не верю, старый вы хрыч! Вы же так и сказали, что отец хотел всех разоблачить.

– Я переубедил твоего отца, Бенни.

– Неужели?

– Я нашел единственный аргумент, который мог заставить М. держать язык за зубами.

– И что это за аргумент?

Лоусон ткнул в него рукой.

– Ты, Бенни, разве не ясно? Я описал ему во всех красках, во что превратится твоя жизнь, если он сдастся или напишет статью-разоблачение. Сын злодея – думаешь, тебе дали бы спокойно жить в городе, прознай кто-то, кем был твой отец и что он делал?

Это слишком походило на правду. Хотелось верить, что отец мог пожертвовать своими планами ради того, чтобы не втягивать его, Бенни, во все это.

– Допустим, – осторожно сказал он. – Но они с Эрманом провернули что-то. Скажите, что они сделали. И если вы хотите, чтобы я вам поверил, говорите правду, потому что у меня есть кое-какие догадки и я сразу же распознаю ложь.

Старик отвел взгляд и уставился на свой радиофор, словно ожидал, что тот вот-вот включится, и из рога раздастся вещание о событиях двадцатилетней давности.

– Они совершили ограбление. Последнее ограбление Мухи. М. с Эрманом влезли в Дом-с-синей-крышей и опустошили особую секцию полицейского хранилища. Знаешь, что там было?

Бенни кивнул.

– Технологии злодеев. То, что вы присваивали, чтобы подчинить себе их силы, а затем стать самым могущественным «клубом по интересам» в городе и, захватив Габен, устроить здесь полицейский произвол.

– М. гордился бы тобой, Бенни. Ты сам все понял.

– Ну вот, отец похитил все плоды ваших трудов и за это вы его…

Лоусон впервые за все время разговора разозлился.

– Уймись, Бенни! Я уже тебе сказал: я ничего не делал.

– Я не верю!

– Ты ничего не понимаешь! – воскликнул в отчаянии старый констебль. – Мне не нужно было, чтобы полиция обрела могущество злодеев! Я видел, как Железный комиссар помешался на их технологиях – буквально спятил, изучая их. За то время, что мы сражались с теми, кого вскоре назвали злодеями Золотого Века, полиция изменилась. Очень неприятно изменилась, и все стало бы лишь хуже. Я пришел в полицию, чтобы служить и защищать, чтобы ловить преступников, я не мог допустить, чтобы мы сами превратились в тех, кого ловим. Если злодеи использовали свои технологии для обогащения, из чувства мести, из-за одержимости и по причине сумасшествия, то мы использовали бы их для угнетения. И я помешал им, пошел против начальства. Именно я придумал весь план. Я организовал и подстроил последнее ограбление Мухи!

– Вы?!

Бенни уже ничего не понимал. Все перемешалось…

Старик выглядел искренним, но все это отчетливо походило на какую-то игру.

– Куда отец дел технологии злодеев? – спросил Бенни.

– Уничтожил их, чтобы они никому больше не достались. Но этого ему показалось мало. Вернее, не столько ему, сколько… Эрман желал мести – он хотел отомстить за своего учителя и подговорил твоего отца. Я не знаю точно, что они планировали, но думаю, это должно было быть что-то громкое, если ты понимаешь, о чем я. Я всегда записывал все, что происходит в штабе нашего общества, и последняя запись меня всерьез обеспокоила. Я дал ее послушать Удачнику, Хвастуну и Арти, мы договорились, что они отберут у М. костюм, когда он появится, но… – Лоусон гневно сжал кулаки. – Проклятье, мог ли я подумать, что они убьют его?! Своего лучшего друга?! Это было немыслимо! – Старик чуть успокоился и вновь нацепил маску рассудительности: – Мне кажется, за время существования тайного общества они слишком вошли в роль Мухи, стали думать, как он – как злодей. Злодеи устраняют угрозы. И они… устранили. Впрочем, они мгновенно пожалели о содеянном, но сорванный с ветки листик обратно не приклеишь. Когда я прилетел на площадь Неми-Дрё и спустился в штаб, твой отец еще был жив.

Бенни поперхнулся эмоциями и выдавил:

– Что?!

Лоусон отвернулся.

– М. понимал, что ему недолго осталось, и сказал… его последние слова так много лет не выходят у меня из памяти. Он говорил о тебе.

– Что… – голос Бенни дрожал. – Что он сказал?

– Он сказал, что не хочет, чтобы ты стал таким, как он, чтобы создавал сенсации и замарал вместе с руками в чернилах и душу. Он говорил, что ты должен сам понять, каким человеком и репортером тебе стать. Ты должен был сделать выбор, и он надеялся, что ты сделаешь правильный. Он попросил меня кое о чем…

– О чем?

– Сохранить в тайне, кем он был, потому что это могло разбить тебе сердце, и еще он просил передать тебе одну вещь. Я так и не понял, о чем он говорит. Речь шла о чем-то, что существует якобы лишь в единственном экземпляре, – мол, ты сам поймешь, что тебе с этим делать, когда придет время. Он почему-то думал, что эта вещь у меня. По его словам, это была едва ли не самая ценная вещь в городе. Я не знаю, о чем он говорил, – видимо, его в тот миг уже одолел бред.

«Что существует в единственном экземпляре?» – Бенни вспомнился разговор с Зубной Феей. Нет! Это же глупость! Быть такого не может…

– Если вами двигала не вина, мистер Лоусон, то что? Зачем все это было нужно?

Констебль отставил чашу, скрестил руки на груди и чуть подался вперед.

– Неужели ты не рад тому, что все наконец узнал?

– Я не рад. Но я спросил не это. Не катите в сторону, мистер Лоусон! Почему сейчас? Почему не устроили возвращение Мухи раньше?

– Кое-что произошло, Бенни. Поползли слухи о моей скорой бесславной отставке – ее должны были подписать со дня на день. Видишь ли, старший сержант Гоббин ненавидит меня, он давно хотел меня выгнать, и в итоге добился своего.

– Я не понимаю…

Тут уж и сам Лоусон забыл и о тонких стенах, и о соседях. Побелев от ярости, он закричал:

– Они хотели меня вытолкать из Дома-с-синей-крышей! Забыли все мои заслуги! После всего, что я сделал!

– Вы сделали?

– Я разоблачил и загнал всех злодеев.

– Муха разоблачил злодеев.

– Но ведь Муху создал я. Я организовал тайное общество, я заставил мэтра Шэрака сделать костюм. Я продумывал планы, а Муха… он была лишь инструментом.

– Чтобы втираться в доверие?

Лоусон скривился.

– Не нужно этого осуждения, парень. Я делал свою работу. Злодеи были настоящей угрозой. Ты был мальчишкой и вряд ли помнишь, что здесь творилось, во что они превратили город. И никто ничего не мог им противопоставить. Полиция всегда была на три шага позади, пока меня не назначили на их отлов!

Бенни не верил своим ушам. Он рассчитывал услышать, что угодно, любую из безумных причин, но подобное… это было так разочаровывающе, что он даже на миг потерялся в мыслях.

– Значит, вы устроили всю эту кутерьму с записками, позволили мне найти отца и вернули Муху просто… потому что вас решили уволить?

– Просто?! Оглядись, Бенни. Нет, ты оглядись! У меня нет жизни – служба все, что у меня осталось. Я не могу оказаться на улице. Ты молод, и тебе этого не понять! У тебя есть любимая работа, дама сердца, будущее! А я…

– Прошлое не вернуть. Никто не может сесть на поезд, следующий до станции «Вчера».

Лоусон стукнул кулаком по столу.

– Я знаю это лучше других, Бенни! Мне об этом напоминают каждый день! Но я и не пытался отправиться в прошлое. Мой дом – не эта каморка! Мой дом – это Дом-с-синей-крышей! Я не могу его лишиться. Муха должен был вернуться, а я должен был его схватить и восстановить свою репутацию.

Бенни попятился.

– Э-э-э… постойте-ка. Что значит «схватить»?

Лоусон глянул на него исподлобья.

– У Мухи, то есть у тебя, была лишь одна задача: наделать шума и быть схваченным.

– А если бы я не надел костюм?!

– Ну, в таком случае я бы придумал что-то еще. Но не пришлось – ты его надел.

Бенни замер, прислушиваясь, оглядел кухню…

– Вы заманили меня сюда. Это ловушка!

– Нет, это сделка, Бенни.

– Что?

– Я позвал тебя, чтобы заключить сделку. Мы с тобой сыграем спектакль. Я тебя арестую и приведу в Дом-с-синей-крышей. И тем самым заставлю их всех кусать локти.

– И что дальше?! – презрительно бросил Бенни. – Меня отправят в Хайд?

– Нет, перед тем, как все начнется, ты напишешь статью, в которой расскажешь, что Муху арестовал констебль Лотар Лоусон, расхвалишь как следует подвиги и жертвы, на которые мне пришлось пойти, чтобы избавить город от злодея, но главное – пройдешься по бездарностям, вроде Пайпса и Уискера. Когда арест станет достоянием общественности, я помогу тебе сбежать, и Муха исчезнет навсегда – почти как в прошлый раз.

– Почти?

– Кроме того, что Муха будет мертв. Он покинет город. Возможно, его даже увидят в Льотомне или еще где. Я не хочу, чтобы тебя арестовали и судили по-настоящему, ведь если это произойдет, рухнет весь план. Никто не узнает, что это был ты.

Бенни нервно рассмеялся.

– Это бред! Как, скажите на милость, они не узнают?! Они же первым делом снимут с меня маску!

– У них ничего не выйдет. Мы сломаем механизм, а пока они будут возиться и решать, что да как, я устрою твой побег.

– Вы действительно полагали, что я на такое пойду? Что мешает мне просто прийти на Полицейскую площадь и все им рассказать?

Лоусон, очевидно, ожидал такого ответа.

– Мы оба знаем, что ты так не поступишь. Сейчас ты на месте своего отца, парень. Единственное, что у тебя осталось от Тедди Триоби, кроме упертости, носа и фамилии, это добрая память о нем. Он был ведущим репортером «Сплетни», его уважали. Что станет с его именем? Подумай, во что превратится твоя собственная жизнь, если все узнают, что он был Мухой? О работе в газете можно будет забыть. Да и никто особо не станет ни в чем разбираться – ты не убедишь никого, что просто нашел костюм. Всех будет заботить лишь то, что ты – это Муха. И тут же припомнят тебе несчастный случай с погодником Хикклиффом.

Все это было, к досаде Бенни, весьма правдоподобно, но план Лоусона вонял безумием так же, как и общая комната в «Эрринхауз».

– Зачем мне рисковать собой и помогать вам, Лоусон? Что я с этого получу?

– Сенсацию. Я дам тебе интервью, в котором расскажу, как выслеживал Муху. За такой эксклюзив, ты сможешь потребовать какой угодно гонорар, и шеф Вирдпен с радостью тебе его выплатит. Ты станешь настоящей звездой редакции – последний злодей Золотого Века будет схвачен, и именно ты осветишь все события. Мы с тобой провернем то же, что проворачивали с твоим отцом. Что скажешь, Бенни?

«Что я скажу?!»

На языке у Бенни вертелся целый набор ругательств, но выбрать то, что в должной степени передало бы его возмущение, было сложно.

– Это все очень заманчиво, но вы просчитались, мистер Лоусон, – сказал он. – Я – не мой отец. Вы напрасно передали мне его последние слова – он ведь не хотел, чтобы я стал таким, как он. Увы, я должен отказаться. Боюсь, вам придется искать кого-то другого на роль подставного Мухи.

Лоусон кивнул и почесал уши. На миг Бенни показалось, что он в них что-то засунул

– Что ж, был шанс, что ты так отреагируешь, Бенни. Но, как ты понимаешь, план уже запущен. Иного пути нет. Жаль. Все могло быть намного проще.

Бенни уже хотел было спросить, что это значит, и тут Лоусон резко поднял руку. Из рукава его мундира на хитроумном устройстве выскочил револьвер.

Бенни расхохотался.

– И что, вы убьете меня?

– Ни в коем случае, – проскрипел старик. – Это просто метод убеждения. Раз ты не хочешь помочь мне по своей воле, мне придется лишить тебя любой воли.

– Но я ведь выдам Гоббину все, что знаю, как только вы приведете меня к нему!

Не отводя от Бенни револьвер, Лоусон достал из кармана склянку с какой-то мутной белесой жидкостью.

– У меня осталось кое-что с тех времен. Не хотелось бы его применять, но ты не оставил мне выбора, Бенни. Печально это говорить, но данное средство лишит тебя памяти. Ты забудешь даже свое имя.

Тут уж Бенни стало не до смеха.

– И вы пойдете на это, только чтобы вас не уволили?

– Прости, Бенни. Хотел бы я, чтобы все обернулось иначе.

– Ну тогда попробуйте меня схватить!

Бенни отшатнулся, но старый констебль, вместо того, чтобы выстрелить, качнулся вперед и быстро перевел рычажок на своем радиофоре. Который оказался вовсе не радиофором.

Из рожка раздался гул, и Бенни застыл.

– «Жужжальщик» новой модели, – пояснил Лоусон, поднимаясь из-за стола. – Мы так и не успели его опробовать. Он очень долго ждал своего часа.

Бенни пытался шевельнуться – и не смог. Жужжание проникало в голову. Защитные накладки на ушах не могли спасти его – звук пробирался под них, как записка с уведомлением о выселении под дверь.

Задвинув револьвер, обратно под манжету, Лоусон достал из кармана футляр, оттуда извлек стеклянный шприц и, наполнив его жидкостью из баночки, осторожно двинулся к Бенни.

Мысли метались в голове. Он хотел закричать «Не подходи!», но губы лишь беззвучно шевельнулись.

«Нет! Я не могу все забыть! Не могу! Абзац! Абзац! Абза-а-ац!»

Лоусон был уже в шаге от него. Лицо старика выражало жалость, но недостаточно, чтобы остановиться и одуматься. И это было страшнее всего – просто стоять и ждать, пока к тебе движется неотвратимость.

«И почему я не подыграл?! Почему не согласился для вида! Проклятая гордость! Идиот! Какой же я идиот!»

Бенни попытался дернуться, но добился лишь того, что все тело заболело так, словно его придавило железнодорожным вагоном.

«Я должен сделать хоть что-то! Нельзя… просто… стоять…»

«Жужжальщик» Лоусона был сильнее. Намного… От гула голова раскалывалась, мысли начали терять связность…

Лоусон встал прямо перед ним и поднял шприц, выбирая место, куда сделать укол.

«Одно… – в рваном сознании появился лоскуток мысли, – хватит одного… движения… хотя бы палец…»

Бенни встретился взглядом со стариком. Тот не мог видеть его глаз под маской, но тем ее менее пытался что-то разглядеть под сеткой и стеклышками.

Бенни сдвинул взгляд чуть правее. Стол… «Жужжальщик»…

«Лишь… один… палец…»

Лоусон прикоснулся к нему и отвернул воротник пальто.

– Мне жаль, парень.

Игла вошла в шею, и это пробудило в Бенни волну отчаяния и ужаса, которая смела какой-то внутренний шлюз. Единственный импульс пробился через барьер, и Бенни шевельнул безымянным пальцем на правой руке.

Кольцо оттянуло струну, и в тот же миг из костюма вырвалась механическая мушиная конечность.

Лоусон, так и не успев нажать на поршень, дернулся в сторону, и манипулятор, пролетев мимо, ударил в стоящий на столе за его спиной аппарат.

«Жужжульщик» с грохотом рухнул на пол. Гул в ту же секунду стих.

Тело вновь слушалось! Бенни дернул за то же кольцо, и вернул манипулятор в костюм, а затем развернулся и бросился прочь.

Он все еще не осознавал происходящего, не понимал, что делает. Вперед его гнала даже не мысль, а рефлекс – бежать!

За спиной раздался крик.

Бенни не оборачивался. Влетев в гостиную, он бросился к окну, забрался на подоконник и…

Прогремел выстрел.

Бенни повернул голову. В дверях гостиной стоял Лоусон, в его поднятой руке дымился револьвер.

В первое мгновение Бенни показалось, что старик промахнулся, но тут его бок пронзила острая боль.

Он вскрикнул, пошатнулся и выпал в окно.

***

Мередит перебирала разложенное на туалетном столике содержимое карманов пальто Бенни. Он недовольно косился на нее, разрываясь между тем, чтобы продолжать притворяться без сознания (что имело определенные выгоды) и велеть ей убрать свои загребущие красивые пальцы от его вещей.

Когда она принялась вертеть в руках его миниатюрный переносной фонограф, который он использовал для интервью, терпение у Бенни лопнуло, и он произнес:

– Мередит, не трогай. Сломаешь.

Мередит резко обернулась.

– Ты пришел в себя! – воскликнула она, бросившись к зашевелившемуся Бенни.

– Э-э-э… да.

– Рада, что доктор оказался прав и ранение было не серьезным.

Бенни возмутился: что?! как это «не серьезным»! да что она вообще понимает в ранениях! Спорить, впрочем, он не стал.

Оглядев гримуборную, Бенни спросил:

– Где мой костюм?

На лице Мередит тут же появилось раздражение:

– Рада, что в первую очередь ты подумал о своем гадком костюме, а не о моих чувствах!

– Где. Мой. Костюм. Мередит?

– Под кроватью. Пришлось повозиться, чтобы тебя из него вытащить. Еще больше пришлось повозиться с тем, чтобы уговорить Жозефину не устраивать сцен. Если бы ты присутствовал в ее комнате и слышал все, что я ей…

– Он надежно спрятан? – прервал ее Бенни.

– Кто?

– Да костюм же!

– Куда он денется! Надежно он спрятан, костюм этот твой отвратительный и совершенно не модный!

– Проверь!

Мередит с досадой наклонилась, отдернула край одеяла и заглянула под кровать.

Молчание затягивалось. И это Бенни очень не понравилось. Он вдруг почувствовал, как заледенели пятки.

– Почему ты молчишь?

Мередит подняла на него испуганный взгляд.

– Костюм, Бенни! Он исчез!

Глава 10. Старое доброе злодейство

Дверь открылась, и Полли Уиннифред Трикк буквально ввалилась в прихожую.

С улицы в дом полетели листья – их было так много, словно прямо за порогом стоял мощный генератор, выпускающий их через раструб. Ветер выл и подхватывал пальто на вешалке, даже газовый огонек лампы задрожал – несмотря на то, что прятался под плафоном.

Пыхтя и ругаясь сквозь зубы, Полли не без труда закрыла дверь и, прислонившись к ней спиной, повернула ключ, после чего каблуком задвинула щеколду на заплясавшей было крышке щели для газет.

И только тут заметила стоящего в прихожей доктора Доу. Тот замер с книгой в руках и с неизменным осуждением глядел на племянницу своей экономки.

– Добрый вечер, мисс Полли, – сказал он, и Полли возмутилась:

– Добрый?! Вы видели, какой там буран?!

Доктор поднял бровь.

– Не вижу связи. Это всего лишь погода, а погода не может улучшить или же ухудшить мой вечер. И замечу, что всего минуту назад этот вечер был не так уж плох. А сейчас… Я пока не решил.

Полли не стала уточнять, что, будь он на улице, а не здесь, вряд ли его настроение было бы таким… занудно возвышенным… Или какое там у него сейчас настроение?

– Вы даже представить не можете, каких трудов мне стоило добраться сюда. Кебы уже не ходят. Как и трамваи.

Доктор со значением глянул на пол.

– Верно, не могу представить. Но я знаю, что вам предстоит потрудиться еще немного – поглядите, как много листьев вы занесли в дом. Нужно от них избавиться. Пылевой мешок вы найдете в чулане.

Полли глянула на него волком, хотелось ответить что-то в духе «Сами избавляйтесь от этих листьев!», но спорить ни сил, ни желания не было.

Повесив шляпку и пальто на вешалку, она открыла дверь чулана, и взяв наполовину заполненный мешок для пневмоуборщика, принялась сгребать в кучу листья, которых и правда намело немало.

Доктор вернулся к прерванному ее появлением занятию и вновь склонился над столиком для корреспонденции.

– Это книга Джаспера? – спросила Полли.

– Это книга из библиотеки Недугов, которую стащил Джаспер. Я ее как раз заворачивал, чтобы утром отправить обратно в Больницу Странных Болезней.

Полли хмуро промолчала, и доктор неожиданно повернул к ней голову.

– Я хотел бы извиниться за своего племянника. По его вине ваша тайна раскрылась.

Полли принялась собирать листья в мешок. К ее облегчению, они хотя бы были сухими – страшно представить, сколько бы здесь было грязи, если бы снаружи еще шел дождь.

– Я на него не злюсь, – сказала она, разглядывая один из листков, – тот и правда выглядел, как небольшой привет из дома: льотомнский горбатый дуб – здесь такие деревья не растут. – Джаспер поступил так из благих побуждений.

Доктор Доу дернул щекой.

– Терпеть не могу непрошенные благие побуждения. Они неизменно приводят к недопониманию и различным неприятным ситуациям.

Спорить с этим было сложно.

Последний листик переместился в мешок, сам мешок вернулся в чулан, а доктор по-прежнему стоял у отрастающего от стены столика для корреспонденции и задумчиво глядел на книгу, лежащую поверх приготовленной упаковочной бумаги.

– Вам помочь ее завернуть? – спросила Полли, и доктор вздрогнул.

– Нет, благодарю. – Он убрал бумагу и взял книгу. – Все равно я не смогу ее сейчас отправить. Заверну утром. Пойдемте.

– Куда?

Доктор вздохнул и направился в гостиную.

Ничего не понимая, Полли сбросила туфли и последовала за ним. Оказавшись в гостиной, она ахнула. У камина на журнальном столике стояли две чашки кофе и блюдо с ревеневым пирогом; там же разместились два блюдца и приборы.

– Восхитительно! – воскликнула она и, сорвавшись с места, обогнула доктора. Усевшись в кресло и схватив чашку, вдохнула чарующий аромат. На миг даже зажмурилась от удовольствия. – Как славно, что тетушка меня ждала и все приготовила!

Доктор прошел к своему креслу. Опустился в него с важным видом и сообщил:

– Это я приготовил кофе и принес с кухни пирог.

– Вы-ы-ы?! – поразилась Полли.

– Вы пропустили ужин, и я подумал, что от кофе и ревеневого пирога не откажетесь.

Полли глянула на него с подозрением.

– Вас что, снова загипнотизировали?

– Разумеется, нет. Я принял меры, чтобы это не повторилось.

– Но я прежде не замечала от вас столь явных признаков… м-м-м… заботы? Вы знаете это слово? Оно значит…

– Я знаю, что оно значит, мисс Полли. Вы ведь осведомлены о том, что у меня очень обширный словарный запас, который я раз в неделю пополняю чтением словаря?

Полли хмыкнула. О, она знала. Более забавную и нелепую привычку было сложно придумать, а ведь она приехала из Льотомна, города, где иметь странные привычки – признак хорошего тона.

– Значит, вы меня ждали? – подмигнула ему Полли.

Доктор кивнул и отрезал два кусочка пирога – придирчиво осмотрел их, и тот, что был меньше, положил на блюдце Полли. После чего достал портсигар.

– Не смейте, доктор! Тетушка запрещает вам портить вкус ее пирогов этими папиретками.

– Она сейчас у себя во флигеле, слушает радиофор и вяжет Джасперу шарф. Она не узнает.

– Узнает. Потому что я ей расскажу.

– Даже вы не способны на такое предательство.

– Еще как способна. Сперва пирог, потом папиретки!

– Когда вы стали такой… занудой?

Полли не поверила своим ушам. Он ее обвиняет в занудстве?!

– Хорошо, что Джаспер этого не слышит. К слову, где он?

– В своей комнате. Играет с этой несносной пчелой. Я слышал, как он жаловался ей на какую-то тошнотворную ворону. Это странно, ведь мне казалось, он обижен на меня. Вы знаете, что это за ворона?

– Догадываюсь. Я полагаю, что он имел в виду…

– Как продвигаются поиски открытки? – перебил ее доктор.

Полли бросила взгляд на кофе, перевела его на пирог, затем вновь посмотрела на доктора и улыбнулась. Все встало на свои места: его просто одолело любопытство, и он так расстарался всего лишь, чтобы это любопытство удовлетворить.

– Вас и правда интересует открытка? Или как продвигаются поиски Мухи?

Доктор раздраженно поглядел на газету, лежавшую на края журнального столика.

– В «Сплетне» не пишут ничего внятного. Я не хочу сказать, что это по причине вашего присутствия в редакции – данная газета и прежде меня порой разочаровывала, но со стороны господина главного редактора держать читателей в неведении после ажиотажа с пустой передовицей и скандальной статьи мистера Трилби… Я возмущен!

Доктор Доу выглядел скорее потерянным, чем возмущенным. За последние пару недель, что прошли после истории с Месмеристом, он, как и Джаспер, впал в хандру. Ежедневный прием пациентов, обеды, завтраки и ужины по расписанию. Никаких тайн, расследований, опасностей – с виду обычный городской доктор. Он неоднократно говорил, что наконец его жизнь превратилась в достойную рутину почтенного джентльмена, но Полли чувствовала, что ему не хватает того самого следования по ниточке. Поставь она себя на место доктора, должно быть, ощущала бы, что город отвернулся от нее, что все самое любопытное происходит где-то там, за дверью, а, стоит приоткрыть эту дверь и выглянуть в щелочку, любопытное тут же прекращает происходить.

При этом она прекрасно понимала, отчего доктор с недавних пор старается держаться подальше от всего, что «происходит за дверью». Он едва не совершил непоправимое, и только чудо остановило его руку. Именно страх, что подобное может повториться, и запер его в кабинете.

Сидя в кресле и держа блюдце с чашкой, он грустно глядел в сторону, словно не ожидал, что племянница его экономки чем-то с ним поделиться.

Полли решила сжалиться.

– А что вы скажете, доктор, если я вам по секрету сообщу, что раскрыла тайну Мухи?

Взгляд черных глаз тут же ожидаемо впился в нее, и она улыбнулась.

– Какого именно Мухи? – уточнил Натаниэль Доу. – Злодея, который исчез двадцать лет назад? Или того, кто надел его костюм сейчас?

Полли едва не выронила блюдце с ревеневым пирогом.

– Вы что, знаете?!

Доктор сделал глоток кофе.

– Значит, мои предположения были верны. Понимаете ли, учитывая происходящее, наиболее правдоподобным вариантом было то, что вниманием всего города сейчас завладел вовсе не злодей Золотого Века, а некто, надевший его костюм. Некто… моложе. Из тех крох сведений, что писали в газетах, мне стало ясно, что Муха что-то ищет, словно ведет собственное расследование.

Полли раздраженно качнула ножкой.

– Если бы вы мне раньше озвучили свое предположение, возможно, это навело бы меня на верный путь сразу же. Но вы правы. Впрочем, я раскрыла тайну обоих Мух.

– И кто же скрывался под маской двадцать лет назад?

Полли лукаво на него глянула.

– Роджер Хикклифф…

– Удачник? Репортер из «Сплетни»? Не удивляйтесь: у меня прекрасная память на имена, а «Сплетня» – моя любимая газета.

– А еще под маской скрывался Тимоти Прингл по прозвищу «Хвастун». И Тедди Трилби по прозвищу «М.».

Недоуменно округленные глаза доктора Доу были лучшей наградой для Полли. Только ради этого взгляда стоило затевать расследование.

Она пояснила:

– Эти трое надевали костюм по очереди. Муха… Хотя правильнее было бы назвать все это М.У.Х.А.… В общем, это тайное общество, целью которого было втираться в доверие к злодеям, чтобы затем сдавать их полиции и писать эксклюзивные статьи о том, как их разоблачили. Я нашла логово этого общества под редакцией.

Полли рассказала все, что ей удалось узнать. О штабе СВК, о дневнике Роберта Эрмана, о мертвом погоднике и о сумасшедшем пациенте «Эрринхауз». Умолчала лишь о причастности Зубной Феи.

Доктор молчал. Негромко тикали напольные часы в углу, за окном ветер носил листья, в камине подрагивал огонь. Поедая пирог, Полли и сама не заметила, как дошла до конца истории.

– Когда я нашла тело Тедди Трилби, – сказала она, – стало очевидно, что ни о каком возвращении спустя двадцать лет не идет и речи. В костюме сейчас кто-то другой, и я догадываюсь кто.

– Бенни Трилби, сын М., – сказал доктор.

Полли кивнула, но заметила:

– Я знаю, как вы не любите поспешные выводы, доктор. Само собой, я учла вариант, что костюм мог надеть таинственный Слепень или еще кто.

Полли не стала говорить, что уже получила подтверждение своей догадки. Обнаружив тело Тедди Трилби, она покинула штаб СВК и направилась в кабаре, чтобы допросить Милашку Дитти, если Бенни там не окажется. Проникнуть в «Три Чулка» Полли не успела – да это и не нужно было: она своими глазами видела Муху, который сорвался с крыши кабаре и куда-то полетел. Полли решила за ним проследить, но, к своему огорчению, потеряла его в районе улицы Гримо из-за листветра.

– Нет, я с вами согласен, – сказал доктор Доу. – Это Бенни Трилби. Его появление в «Эрринхауз» незадолго до похищения Хвастуна, его раскопки могилы фотографа Бьюкса и прочее… Все это намекает на то, что он действовал не только в качестве репортера. Вероятно, он нашел тело отца и, что логично, попытался выяснить, кто его убил и почему.

Полли вздохнула.

– И тем не менее в этом деле еще много непонятного. Слепень, таинственная злодейка, на которую он работал, неизвестный механизм Эрмана, части которого Бенни Трилби забирал из тайников. То, что М. вместе с Эрманом украли у злодейки и что они собирались предпринять дальше… Я пока не знаю, что Бенни задумал, что он планирует делать и как ему помешать.

– Боюсь с этим вам я не могу помочь, мисс Полли. Но прошу заметить, что мистер Трилби, несмотря на всю мою к нему нелюбовь, заслуживает узнать правду.

Полли возмутилась.

– Вы предлагаете ничего не делать и просто дождаться, когда Бенни Трилби найдет Слепня и его нанимательницу? И отомстит?

Доктор посмотрел на нее с удивлением.

– А как вы можете ему помешать? Он обладает костюмом и приспособлениями, справиться с которыми вряд ли смогла бы даже полиция. Вы, в свою очередь, просто…

– Младший газетчик, – закончила Полли и наигранно насупилась. – Не хочется этого признавать, но вы правы. Зубная Фея справилась бы с Мухой, но не я. У меня даже оружия нет, да и будь оно, я не стала бы применять его против Бенни Трилби.

– Почему?

– Жалко его. – Полли поймала себя на том, что говорит искренне. – Он бывает очень раздражающим, порой невыносимым. Но это же… Бенни Трилби. Знаете, доктор, я боюсь, что в попытке докопаться до правды он сделает что-то ужасное. Или с ним сделают что-то ужасное.

– Все к этому идет, – согласился доктор. – Предчувствие мне подсказывает, мисс Полли, что вся эта история ничем хорошим для мистера Трилби не закончится. Чем бы она ни закончилась…

…Вечер постепенно превратился в глубокую ночь. Огонь в камине почти погас, пирог был давно доеден, а чашки опустели. Доктор Доу сидел в своем кресле и читал книгу, которую собирался вернуть в больничную библиотеку, а Полли изучала коллекцию Джаспера.

Перебирая открытки, она с любопытством разглядывала запечатленных на них злодеев, почти не обращая внимания на джентльменов. Дам среди представителей злодейской профессии было немного. Самой таинственной и впечатляющей среди них ей показалась женщина в темном платье и боа. Ее лицо скрывалось под вуалью, на которой были вышиты сложенные в улыбке губы. Цвет губ на старой открытке распознать было невозможно, но Полли отчего-то не сомневалась, что они кроваво-красные. На обороте, помимо названия серии, стояла надпись: «Мисс Несмолк».

– Что вы знаете о злодейках Золотого Века, доктор? – спросила она, и Натаниэль Доу оторвался от чтения.

– Немного. Вас интересует конкретная дама?

«О да!» – подумала Полли, но вслух сказала:

– Я бы послушала обо всех. К примеру, эта Мисс Несмолк. Кем она была?

Доктор отложил книгу и зажег очередную папиретку.

– Мисс Несмолк… Она была певицей – пела на сцене кабаре «Тутти-Бланш». Эта женщина обладала необыкновенным голосом – считалось, что никто из мужчин не мог перед ним устоять.

– Обольстительница?

Доктор покачал головой.

– Не только. Она была способна вызвать любые чувства: ненависть, ярость, горе, но также и счастье, воодушевление. Мисс Несмолк могла утешить и подвигнуть на великие свершения.

То, как доктор говорил об этой женщине, Полли очень не понравилось. В его тоне звучали легко читаемые ностальгические нотки, что обычно ему было не свойственно.

– Вы слышали ее голос?

Доктор отвел взгляд.

– Да. Его слышали все в этом городе, кому больше двадцати лет. Ее голос звучал из вещателей. Когда началась война, она говорила с нами, успокаивала, утешала. Записи отправляли на фронт – их проигрывали в траншеях. Вы знаете, как я отношусь к преувеличениям, поэтому можете мне поверить на слово: буквально не было ни одного солдата, который не был бы в нее влюблен. Она воодушевляла, пробуждала бесстрашие, заставляла подниматься и идти в атаку.

– Невероятная сила!

– Ужасная сила.

Полли нашла еще одну даму. На открытке был изображен какой-то салон или клуб. Женщина, сидевшая в кресле, в одной руке держала папиретку на мундштуке, в другой бокал. За спинкой выстроились еще четыре дамы, и Полли вдруг с удивлением поняла, что все они совершенно неотличимы друг от дружки и от той, что сидела в кресле. Перевернув открытку, она прочитала:

– «Мадам Толпа».

Доктор покивал.

– Мадам Толпа славилась тем, что умела создавать собственные копии.

– Как это?

– Если вас интересует процесс, то мне он не известен. Я знаю лишь то, что она могла создать одновременно дюжину версий себя и на весьма незначительное время, после чего они попросту исчезали.

– Очень полезное умение, – отметила Полли. – Эх, я бы столько всего успела, умей я создавать свои копии.

– Особенно будь вы авантюристкой и мошенницей, как Мадам Толпа.

– О, а это очень любопытно, – сказала Полли, разглядывая еще одну открытку. Дама, изображенная на ней, стояла на улице под зонтиком, и дождь шел строго над ней, будто облачив ее в рукав. Узкое лицо дамы покрывал странный грим: левая половина была черной, другая белой. – Мисс Плохая Примета.

– Одна из неприятнейших особ, – поморщившись, отметил доктор. – Встреча с ней могла испортить целый день. Один мой знакомый стал ее жертвой. Двенадцать часов подряд после встречи с Мисс Плохой Приметой у него все валилось из рук, он дважды едва не угодил под колеса экипажа, промочил ноги в луже, сломал ключ в замке, затем трость, потерял шляпу, забыл на скамейке саквояж, а на столике в кафе очки, раз пять облился горячим чаем, трижды поперхнулся и, разумеется, опоздал всюду, куда собирался. Я уж молчу о том, во что превратился его костюм, – все местные птицы вдруг посчитали свои долгом «разукрасить» его белыми пятнами…

– Зачем она с ним это сделала?

– Само собой, ради денег. Мисс Плохая Примета, помимо прочего, была шантажисткой. Люди готовы были платить, только чтобы все это прекратилось.

– Прекрасно понимаю, – кивнула Полли и тут же воскликнула, отыскав среди открыток еще одну даму: – Ой, какой-ой, нос!

Доктор Доу прищурился.

– Полагаю, я знаю, о ком вы. Госпожа Ворона.

Женщина на открытке и правда походила на ворону: очень длинный заостренный нос, шаль из черных перьев, острые когти. Запечатлена мадам была сидящей на уличном фонаре. Она в целом выглядела странно. Белоснежная кожа, поверх черных очков в круглой оправе выглядывают жуткие смоляные глаза без зрачков.

– Она была чем-то больна?

– Нет. Она всего лишь не-птица. Все не-птицы так выглядят.

– Что еще за?..

– Не хочу об этом говорить, – резко ответил доктор, и Полли удивленно на него посмотрела.

– Вы ее встречали?

– Ее? Нет.

– А что она делала? Ну… злодейского? Она ведь не просто так попала на открытку.

– Госпожа Ворона была кошмаром этого города. Безжалостная убийца и фанатичка. Она похищала людей и даже детей. И вырезала у них сердца.

– Что она с ними делала?

– К счастью, мне это неизвестно.

Полли заинтересовалась не на шутку. Судя по всему, эта злодейка подходила на роль той, кого она искала, лучше остальных. Ей вспомнился дневник Роберта Эрмана – в нем ни слова не говорилось ни о какой Госпоже Вороне.

– Ее ведь так и не поймали, верно?

– Нет. Ее убили. Задолго до появления Мухи. Один из констеблей выследил Госпожу Ворону, отыскал ее логово и разделался с ней. Сам при этом едва не погиб. Ему удалось спасти троих похищенных детей.

Полли разочарованно вздохнула. Если Мадам Ворону убили, она не могла быть «самой опасной злодейкой».

Больше дам на открытках не было, если не считать парный портрет женщины и мужчины в черных бархатных масках, с баллонами за спинами и с трубами в руках, из которых вытекал туман. Дама с этой открытки напоминала простую грабительницу. На обороте было написано: «Чета Фогг».

В дневнике Эрмана говорилось, что эти Фогги были одними из первых, кого поймали двадцать лет назад.

– Здесь не все открытки из серии?

– Я не слежу за коллекцией Джаспера, мисс Полли, – ответил доктор Доу, но не выдержал пристального взгляда Полли и нехотя сказал: – Помимо Мухи, не хватает еще семерых: Доктора Аффективника, Подземщика, Часовщика, Барабаса, Господина Зонтика, Леди Вуаль и Профессора Погодника. Довольно редкие карточки. Как-то, посещая одного из пациентов, я видел у него дома на стене открытку с Господином Зонтиком и едва сдержался, чтобы купить ее у пациента, но Джаспер в те дни вел себя разочаровывающе, так что…

– Здесь не хватает еще одной открытки, – хмыкнула Полли. – Вашей. Вы бы стали превосходным дополнением серии. Доктор Черное Сердце. Или нет! Доктор Разочарованный Всеми.

– Я не настолько тщеславный, чтобы позировать для открытки, мисс Полли и…

Окно гостиной внезапно распахнулось. Ветер начал заметать в дом листья.

Доктор быстро поднялся на ноги и поспешно закрыл его, с трудом совладав со створками.

– Вынужден признать, что вы были правы, мисс Полли: погода разоча… – Он сам себя исправил: – Отвратительна. Если бы все это творилось двадцать лет назад, я бы предположил, что за листветром стоит Профессор Погодник.

Полли усмехнулась.

– И как бы ему удалось создать все это?

– Как-то же он умудрялся создавать бури, ливни и шторма. Ходят слухи, что и туманный шквал – дело его рук. Дело, которое, ко всеобщему несчастью, осталось этому городу в наследство после его смерти.

– Но зачем насылать на город погодные бедствия?

– Профессор был безумцем, – ответил Натаниэль Доу, вернувшись в свое кресло. – Я ведь не доктор Хоггарт и предпочитаю не копаться в головах душевнобольных. Кто знает, что им двигало. Единственное, мне известно, что Профессор Погодник был очень мстительным: дождь, который вечно преследовал Мадам Плохую Примету, – это его ей наказание за свой очень неудачный день.

Полли вновь глянула на открытки.

– Одна из тех, которых не хватает. Леди Вуаль, вроде бы?

– Умерла в застенках тюрьмы Хайд много лет назад. Об этом как-то вышла заметка аж на пятой странице. Способность становиться невидимой не помогла ей избежать ареста.

– Невидимой? – завистливо проговорила Полли. – Я понимаю, почему Джаспер сожалеет об этих злодеях. Невидимость, управление погодой, способность насылать неудачи. Если бы только все эти невероятные способности достались хорошим людям!

Доктор наделил ее хмурым взглядом. Она ожидала, что он сейчас скажет: «Хороших людей не существует, мисс Полли», – но Натаниэль Доу промолчал и вновь уставился в книгу.

***

Крошечная фигурка на механических крыльях неслась, едва не задевая подкладку бурых туч.

Обычно ее замечали, останавливались, тыкали пальцами и с восторгом или раздражением восклицали: «Зубная Фея! Это же Зубная Фея!» – но сейчас задрать голову было попросту некому.

Город внизу казался покинутым.

Саквояжный район тонул в листьях. За ночь их налетело столько, что все движение на мостовых застыло. Прямо посреди улиц и площадей, на мостах и в переулках стояли пустые, будто вросшие в лиственный ковер экипажи. Омнибус на маршрут не вышел, трамваи еще со вчера ржавыми громадинами громоздились то тут, то там.

Не только трамвайщики не вышли на службу. Стоявшие на перекрестках полицейские тумбы угадывались лишь по торчащим из куч листьев синим трубам. Все они пустовали – мерзнуть у них сейчас смысла не было, поэтому констебли заняли посты, рассредоточившись по пабам и вооружившись до зубов кружками с элем и запеченными цыплячьими ножками.

Кое-где жизнь все еще ощущалась, но в целом город впал в спячку. Тремпл-Толл был необычайно тих. Рокот механизмов смолк, колокольчики над лавками не звенели, нервный топот шагов и вечный сумбурный гомон прохожих не раздавались – все это перебралось в дома, превратившись в унылое расхаживание по полу и не менее унылые беседы.

К утру буран стих, листья падали вяло, и тем, кто никогда не сталкивался с листветром, могло показаться, что он закончился. Между тем Погодное ведомство заявляло, что это лишь затишье и через несколько часов ветер снова выйдет на службу. Пик непогоды ожидался уже к вечеру.

Утреннюю «Сплетню» тем не менее отпечатали – почти все полосы были заняты, конечно же, листьями: происшествия, события и курьезы – все это облачилось в костюм из листьев. Даже обычно острые интервью сейчас отдавали сонным порошком, а неизменные восклицательные знаки заголовков пожухли, съежились и превратились в скучные точки. Передовицу занимала статья за авторством Уиспера Ченси, в которой он рассуждал о том, откуда вообще появляется листветер.

Взятое по случаю интервью у мистера Беттса из Погодного ведомства мало что проясняло. Погодник поделился невероятно унылыми наблюдениями: впервые листветер обрушился на город пятнадцать лет назад, после чего повторялся еще четыре раза. Помимо этого, он сообщил то, что многие и так знали: листья, согласно исследованиям ведомства, не принадлежат ни к одной из габенских пород деревьев, а представляют собой, как он выразился, часть шевелюры льотомнских крюченных вязов, трехглавых тисов, горбатых дубов и прочих деревьев, которые растут в Городе Вечной Осени. И хоть, по его, словам, листья там вырастают и опадают за считанные часы, Погодное ведомство не представляет, каким образом они преодолевают тысячи миль до Габена. Удалось выяснить и подтвердить разве что очевидную для всех вещь: их источником являются бурые тучи. Но как в этих тучах листья накапливаются, пока что оставалось загадкой, а то, что они именно накапливаются, словно тучи их создают, было очевидно – мистер Беттс настаивал на том, что за все года ни разу не было замечено «облачное прибытие» – всякий раз тучи появлялись и разрастались уже над городом.

Облака и тучи над Габеном и прежде вели себя странно – взять к примеру Хмарного Толстяка – никогда не рассеивающуюся чернильную тучу над Трухлявым островом на канале Брилли-Моу…

Занудное интервью мало что проясняло, а заявление мистера Беттса о том, что исследования продолжаются, вызывали лишь зевки: никто не сомневался, что Погодному ведомству не по силам разгадать тайну происхождения листветра.

Впрочем, прочитать статью могли далеко не все. До адресатов газета доходила с сильным опозданием. Почтальоны, пробираясь по колено в лиственном ковре, пока еще разносили периодические издания и корреспонденцию, но главпочтамт уже выпустил официальное заявление: полуденный выпуск газеты в связи с непогодой доставлен не будет.

Чрезмерно разочарованы в этом, стоит отметить, были лишь доктор Доу из переулка Трокар и еще несколько любителей помучить себя колдобинным слогом «сплетников», их преувеличениями и снисходительным тоном.

Тем не менее мистер Беттс не солгал: исследования продолжались. И свидетельством тому был небольшой воздушный шар Ведомства, зависший в небе над улицей Граббс у края одной из туч.

Это был очень необычный воздушный шар: корзина представляла собой полностью закрытую остекленную рубку, по сторонам от оболочки торчали проволочные «паутины» для ловли молний, а из-под днища выглядывали форсунки с винтовыми рессеивателями, похожими на антитуманные зонтики. Помимо этого, шар был увешан зеркалами нефоскопов, термометрами, манометрами и анемометрами.

– Сэр! Вы видели?! – воскликнул стоявший за штурвалом в рубке парень лет восемнадцати в темно-красном комбинезоне и кожаном летном шлеме. – Это была она! Зубная Фея!

Замерший рядом немолодой мужчина в таком же комбинезоне даже не поднял головы, пристально следя за показаниями на датчиках метеорологической радиолокационной станции.

– Не отвлекайся, Стэнли, – задумчиво проговорил он. – Нам сейчас не до Зубной Феи. И пусть мы аэрологи, нас не может заботить все, что творится в воздухе.

– Слушаюсь, сэр. Не отвлекаться. Но… это же она была!

Старший аэролог вздохнул. Проверив диаграммную ленту, со скрипом вылезающую из щели прибора, он покивал своим мыслям.

– Перемещение отсутствует. Туча замерла.

– Что прикажете, мистер Роббинс?

Старший аэролог подошел и уставился в обзорное окно.

– Летим внутрь.

Стэнли решил, что ослышался.

– Сэр, вы сказали «летим внутрь»? Но ведь это запрещено. Нас отправили проводить исследования снаружи.

Мистер Роббинс фыркнул.

– Стэнли, знаешь, что отличает зоолога от посетителя городского зоосада?

– Знаю, сэр. Посетителю зоосада не нужно входить в клетку. Или… Забираться в пасть зверю.

– Но мы ведь с тобой не зеваки, верно? Мы облачные зоологи. Как мы что-то узнаем, не исследовав зубки этой тучи? Может, что-то обнаружится в глубине. Нужно воспользоваться моментом, пока в буре наступил разрыв.

Младший аэролог взволнованно схватился за рукоятки штурвала.

– Жду приказа, сэр.

– Зажечь носовые облачные прожекторы! – велел мистер Роббинс. – На три единицы!

– Зажигаю, сэр! Три единицы!

Четыре прожектора мигнули, а затем разгорелись. Тучу пронзили лучи. Они были слабыми – полосы света отходили от воздушного шара всего на десяток футов.

– Малый вперед!

– Есть малый вперед!

Пропеллеры глухо заработали. Стэнли аккуратно надавил на штурвал, и исследовательский воздушный шар Погодного ведомства нырнул в тучу.

Все кругом тут же погрузилось сперва в сумерки, затем во мрак. Стекла рубки покрылись влажным налетом.

Стэнли щелкнул тумблером на приборной доске, и в движение пришли щетки. Мистер Роббинс прильнул к окулярам перископа, на котором стояли незапотевающие, незамерзающие и – что сейчас было важнее всего – ненамокающие линзы.

И тем не менее видимость оставляла желать лучшего.

– Стэнли, усиль прожектора на две единицы.

– Слушаюсь, сэр. На две единицы.

Прожектора разгорелись чуть ярче, лучи удлинились. В слегка поредевшем мраке появились листья – они чуть заметно колыхались впереди, висели в воздухе редко, словно были нанизаны на невидимые нити.

Мистер Роббинс отошел от перископа и склонился над датчиками.

– Облакомер показывает повышенную концентрацию стандартных аэрозолей. Влажность – 4,5-5,2… Нет, уже 5,5… О чем это нам говорит, Стэнли?

– О том, что сейчас должен идти дождь, сэр.

– Верно. И тем не менее… Что у нас по везикюлярной плотности? Хм… так я и думал.

Старший аэролог говорил о так называемых везикюлях, пузырьках воздуха, словно в костюмчики, облаченных в водяную пленку. Собственно, из таких везикюлей, по мнению служащих ведомства, тучи и состояли.

Отметив данные, мистер Роббинс занес их на планшетку, после чего повернулся к помощнику.

– Запускай «Дефогг».

– Запускаю, сэр.

Два щелчка тумблеров – и лопасти над форсунками пришли в движение, по шлангам из баков пополз раствор. Пропеллеры принялись распылять его кругом. В туче на несколько футов впереди начали появляться дыры.

– Я хочу сделать забор листьев. Проверим, отличаются ли те, что в туче, от тех, что из нее выпадают.

– Мне остановить шар?

– Не стоит.

Мистер Роббинс взялся за рукоятки в борту, и от его легкого, но уверенного движения ожил механический манипулятор. Автоматонная рука с небольшим сачком выдвинулась вперед, и старший аэролог ловко подхватил один из висевших в воздухе листков. Затем еще один, и еще…

Когда несколько образцов было собрано, мистер Роббинс вернул манипулятор и, открыв лючок шлюза, забрал сачок. Вытащив охапку листьев, он обомлел.

– Ничего не понимаю…

Голос старшего аэролога задрожал, и Стэнли повернул голову. Мистер Роббинс глядел на него, округлив глаза.

– Сэр?

– Это листья льотомнского горбатого дуба и крюченого вяза, но…

– Что не так, сэр?

– Они… теплые.

Тут уж и Стэнли потрясенно распахнул рот.

– Но как такое может быть?

– Я не знаю. Это невозможно. Здесь невероятная влажность и температура соответствующая, но…

Мистер Роббинс спрятал листья в ящик для образцов и шагнул к перископу.

– Мне все это очень не нравится, Стэнли, – пробурчал он. – Мы должны выяснить, что здесь творится.

– Сэр, вы ведь помните, отчего нам запрещают углубляться в бурые тучи?

– Я прекрасно помню, Стэнли. Но если мы не нарушим этот запрет, как докопаемся до правды? Я ведь взял тебя с собой, поскольку мне показалось, что ты не из трусливых. Я ошибся?

Стэнли вскинул подбородок и крепче взялся за штурвал.

– Вы не ошиблись, сэр. Меня не пугают истории о тех, кто прежде пропадал в тучах.

– Вот и славно.

Несмотря на свои слова, мистер Роббинс не был уверен, что поступает правильно. За годы исследования листветра в тучах исчезли четверо погодников. Говорили, что виной всему облачные киты, удары молний и тому подобное, но старший аэролог Ведомства чувствовал, что за исчезновением коллег стоит нечто… иное. Он не для того так долго ждал, когда начнется новый листветер, чтобы упускать шанс наконец все выяснить.

Шар постепенно углублялся в тучу. Оба аэролога во все глаза наблюдали за обстановкой за окнами рубки. Лишь мрак, вяло колышущиеся редкие листья и ничего более. Как и предполагал мистер Роббинс, в тучах подобного типа не живут ни облачные киты, ни прочие представители воздушной фауны. Вот только старшего аэролога не отпускала уверенность: что-то здесь точно есть…

Исследование обещало быть долгим: согласно предварительному изучению, данная туча была длиной в четыре мили и примерно в такую же ширину. Добавить к этому толщину в три мили, и напрашивался вывод, что провозиться здесь придется прилично.

И все же поспешные выводы, как знали многие ученые, зачастую рассыпаются на практике в пух и прах. То же вышло и сейчас.

Исследовательский шар пробирался сквозь тучу едва ли двадцать минут, когда что-то начало происходить. Сперва приборы принялись показывать нечто странное. Беспорядочно замигали лампочки, стрелки на датчиках завертелись, а стрелка на компасе и вовсе решила превратиться в карнавальную карусель, самописец будто принялся биться в припадке.

Поочередно начали вспыхивать датчики, сигнализирующие о поломках. Заныла сирена.

– Стэнли, мы ведь не падаем?! – воскликнул мистер Роббинс.

– Нет, сэр. Устройства шара работают в штатном режиме. Я не знаю, что творится…

Старший аэролог снова глянул в перископ.

– Отключи сирену, Стэнли. Держи прежний курс.

– Слушаюсь, сэр!

Звуки стихли, и иллюминация на приборных досках продолжала безумствовать уже почти в полной тишине. Снаружи лишь доносился приглушенный рокот пропеллеров, негромко ворчал огонь в топке, да поскрипывала труба перископа, поворачиваемая из стороны в сторону.

В таком состоянии шар летел еще минут пять, когда мистер Роббинс вдруг воскликнул:

– Стэнли, внимание! Вижу какой-то объект и… свет! Около восьмидесяти футов впереди, в трех градусах левее от курса и в пятидесяти-шестидесяти футах над нами!

Младший аэролог принялся щелкать тумблерами, щетки кое-как очищали окно, но, как ни пытался, Стэнли ничего мог рассмотреть.

– Сэр, видимость почти нулевая. Может, усилить прожекторы?

– Отставить! Наоборот погаси их – мы не знаем, что там.

– Сэр, но как я?..

– Я буду твоими глазами. Штурман Роббинс пост принял. Гаси прожекторы, Стэнли!

Младший аэролог исполнил приказ, и мистер Роббинс отдал новый:

– Смена курса на три градуса влево!

– Есть, сэр! Три градуса!

Штурвал наклонился, рули повернулись, и шар изменил курс.

– Начинаем подъем!

– Подъем!

Стэнли открутил два вентиля, отвечающих за плотность газа в оболочке, и повернул рули высоты. Шар начал… нет, не подъем – это было едва ли не карабканье старичка по лестнице. Туча сопротивлялась…

Вскоре мистер Роббинс воскликнул:

– Мы почти на требуемой высоте! – Когда Стэнли выровнял рули и закрутил вентили, старший аэролог добавил: – Держи курс и будь…

– Я вижу, сэр! – воскликнул младший аэролог. – Там, впереди!

В туче зиял будто бы провал, словно там располагалась прозрачная стеклянная сфера. И в центре этой сферы висел…

– Аэростат? – пробормотал мистер Роббинс, потрясенно глядя на воздушный шар, размерами примерно втрое меньше исследовательского шара Погодного ведомства. К этому аэростату на тросах крепился какой-то ящик.

– Сэр, что это там? Молнии?

Свет, который заметил мистер Роббинс, создавали электриситетные разряды, исходящие из подвешенного к неизвестному шару ящика.

– Стэнли, двигаемся к нему. Осторожно. Будь готов мылить подметки при первом признаке угрозы.

Младший аэролог был так взволнован, что забыл ответить по уставу.

Шар Ведомства медленно сокращал расстояние до неизвестного аэростата. В рубке повисло напряжение. Мистер Роббинс, не отлипая от окуляров перископа, до скрипа сжимал зубы. Его помощник пытался рассмотреть странный объект и тянул шею, выглядывая через зазор между ползающими по стеклу щетками.

До неизвестного аэростата было уже сорок футов… тридцать… двадцать пять…

На двадцати мистер Роббинс отдал приказ:

– Стоп-машина!

Пропеллеры замерли. Шар по инерции прополз еще немного, и остановился в нескольких футах от неизвестного аэростата.

Вблизи стал различим и тот самый «ящик», соединенный с оболочкой тросами. Это определенно было какое-то механическое устройство. Отдаленно оно напоминало сундук с «шевелюрой» из гармошечных шлангов. В его верхней части помигивали электриситетные лампочки, ходили ходуном маятники, подрагивали крыльчатки. В самом верху корпуса были установлены медные шарики на распорках – между ними с треском ходили голубые разряды. Но особое внимание аэрологов привлекли две конструктивные особенности непонятного механизма: широкая продолговатая щель, похожая на почтовую в двери дома, куда почтальон кладет газету, и циферблат по центру устройства. То, что стрелка на нем, отмечая каждую отметку громким «тук!», шла в обратном направлении, мистера Роббинса испугало.

– Что это такое, сэр? – вырвалось из пересохшего горла Стэнли.

– Да пусть меня ударит молния, если это не генератор.

– Генератор? Но для чего? Вы же не хотите сказать?..

– Не хочу, – прервал его старший аэролог. – Но скажу. Эта штуковина создает листья. Предположу, что и в других тучах такие висят, а это значит, что листветер создан искусственно.

– Вы думаете, его создал?..

– Тише, Стэнли! Не произноси это.

– Но я думал, что он… что он давно…

Очередное «тук!» встряхнуло мистера Роббинса и вырвало его из оцепенения.

– Так, Стэнли. Убираемся отсюда. Если я правильно понимаю, скоро начнется новый цикл, и из щели полетят новые листья. Когда это произойдет, нам лучше находиться отсюда как можно дальше.

– Но что мы с этой штуковиной будем делать?

– Ничего. Вернемся на станцию и обо всем доложим. В Ведомстве должны об этом узнать.

Стэнли затряс головой, соглашаясь. Он засуетился у приборной панели, запустил пропеллеры и, потянув на себя рукоятку на цепочке, отклонил в сторону штурвал. Шар Погодного ведомства облетел вокруг аэростата с генератором и двинулся в обратный путь.

Старший аэролог не спускал взгляда с висящего в сердце тучи генератора через перископ. Электриситетные разряды обрели некую нервозность и изломы на них удлинились. Ящик принялся трястись.

Начиналось!

– Полный вперед, Стэнли! – велел мистер Роббинс, и шар сперва перешел на средний ход, а затем рванул сквозь тучу выпущенной из револьвера пулей.

Он все отдалялся, но старший аэролог увидел, как один из разрядов хлыстом сорвался с медного шарика и осветил недра тучи. Генератор включился и зарокотал. Раздался настоящий гром, раскаты разошлись кругом. А затем из генератора полетели листья…

– Скорее, Стэнли! Скорее! – закричал старший аэролог.

– Я выжимаю все, что могу, сэр!

Генератор исчез из виду, окутанный облаками листьев, которые начали разлетаться во все стороны. Даже находясь внутри рубки, мистер Роббинс осознал, что туча изменила свою структуру.

– Скорее… скорее… – приговаривал старший аэролог, уже жалея о том, что залез в брюхо этой треклятой туче! Еще и мальчишку с собой затащил…

Последнее он ненароком произнес вслух, и Стэнли повернул к нему голову.

На его губах неожиданно появилась улыбка, а в глазах сверкнул задор.

– Вы затащили не просто мальчишку, сэр! – воскликнул он. – Вы взяли с собой самого храброго погодника в Ведомстве. И он… в смысле, я… нас отсюда вытащит! Держитесь, сэр! Мы выберемся! Ну или пусть тогда меня ударит молния!

Сзади раздался очередной не сулящий ничего хорошего раскат…

***

Полли чувствовала, что отстает. Всегда на шаг. Раз за разом ей не хватает какого-то дюйма, чтобы дотянуться, схватить Бенни Трилби за шиворот и встряхнуть как следует. И это неимоверно ее злило.

Ведущий репортер «Сплетни» был, вероятно, самым изворотливым существом во всем Габене. Она не сомневалась, что, даже окажись этот тип привязан над костром голодных людоедов на каком-то острове в океане, он непременно умудрился бы выкрутиться, недоуменные людоеды даже не поняли бы, что уже полчаса пытаются зажарить вместо бледной обезьяны собственного вождя, а «бледная обезьяна» стоит рядом, с ухмылочкой наблюдает за процессом и берет у поваров интервью: «Считаете, достаточно соли и перца, господа?».

Но сейчас был иной случай. Полли считала так же, как и доктор Доу: вся эта история ничем хорошим для Бенни не закончится. Как минимум потому, что она лично его убьет. Этот паршивец доигрался! Ну сколько можно терпеть его выходки!

Добравшись до здания кабаре на улице «Граббс», Полли облетела его и приземлилась в Панталонном переулке. Поблизости никого не было – да и кто поутру, еще и в непогоду будет ошиваться на задворках «Трех Чулок»?

Черных ходов у этого места, как ни странно, было два. Один (дверь под эркером) вел прямо в зал, другой (дверь на лесенке, обклеенная старыми афишами), если Полли верно запомнила план здания, должен был вести в коридор, где располагаются гримуборные.

Сложив крылья и спрятав их в кофр-ранец, она поднялась по лесенке и потянула на себя дверь.

В коридоре мерцали газовые лампы. Чистота и порядок, стоявшие там, удивили Полли – она ожидала увидеть тот же гардеробный разгром, что и в прошлое свое посещение кабаре. На этот раз не было валяющихся на полу костюмов, боа или зонтов, в воздухе не висели облака пудры и блесток, дверцы шкафов плотно закрыты… Уборочка удалась на славу. Впрочем, не это сейчас волновало Полли.

Отцепив с пояса «зуболом», она быстрым уверенным шагом двинулась по коридору. Сильно бить Бенни в ее планы не входило, но пару раз по ноге он точно получит: пусть снова попробует сбежать – вряд ли ему удастся далеко проковылять.

Ее появление незамеченным не прошло, но Полли и не скрывалась. Хватит подглядывать, хватит прятаться в шкафу и подслушивать! Она прямо сейчас схватит Трилби и вытрясет из него одно из двух: либо сведения, либо его жалкую душонку.

На пути ей попадались кабаристки, одетые как-то уж слишком прилично для своей профессии, – встреть этих дам в городе, ни за что не поверишь, что совсем недавно они отплясывали на сцене. Увидев ее, они замирали на месте, распахивали глаза, в недоумении подносили ладошки к губам. По коридору пошел шепот: «Это она!».

– Бенни Трилби! Где он?! – воскликнула Полли, и одна из девушек, вытянув руку, указала в конец коридора.

Ну разумеется, где же ему еще быть?! Спрятался под подолом у Милашки Дитти!

Зубная Фея ускорила шаг. Останавливать ее между тем никто не пытался. Напротив, одна из девушек восторженно выдохнула, когда она шла мимо:

– Мы вас обожаем!

В другое время и при иных обстоятельствах Полли бы это польстило, но сейчас все ее мысли занимала задача: отыскать хорька Трилби. Партридж бы ею гордился…

Подойдя к двери гримерки Милашки Дитти, Полли распахнула ее и застыла на пороге, как дурное предзнаменование.

Хозяйка обнаружилась тут же – прихорашивалась у зеркала. А увидев разгневанную мстительницу в маске, отпрянула и спряталась за кровать, присев на корточки.

Быстро оглядев гримерку, Полли перешагнула порог.

– Где он, Мередит?!

Над кроватью показались подведенные тушью глаза.

Раздался перепуганный писк:

– Я… я ничего…

– Трилби! Где он?!

– Не знаю…

Зубная Фея обошла кровать и, схватив Милашку Дитти под локоть, рывком подняла ее на ноги. И тут уже опешила она сама. Перед ней стояла вовсе не Милашка Дитти!

То же платье, та же прическа-«бубикопф», так же разукрашенное лицо, но на нее глядела другая девушка.

Полли взялась кончиками пальцев за ее волосы и стянула с головы парик. Наружу выбились вьющиеся красные локоны.

Обманка!

– Где они?!

Девушка залепетала:

– Мисс Фея… я… меня просто попросили… я и не думала, что…

– Как тебя зовут?

– Шарлотта… моя гримерка напротив… Я не знаю, чем…

Зубная Фея перебила:

– Слушай внимательно, Шарлотта. Сейчас ты мне расскажешь, где Мередит и Бенни Трилби. Я сегодня в очень плохом настроении, так что лучше тебе ничего не скрывать. Итак, где они?

Шарлотта дернула головой.

– Я не знаю, мисс Фея! Дитти собрала чемодан, у Бенни тоже был чемодан. Они сели в кеб и уехали.

– Когда это было?

– Три часа назад. У них были билеты на дирижабль. Они очень торопились – говорили, что дирижабль вот-вот отчалит. Я только знаю, что они решили покинуть город. А меня Дитти попросила сыграть ее на случай, если их будут искать…

Полли закусила губу. Все было напрасно? Она опоздала?! Но как же так?! Не может же быть такого, что у Бенни внезапно завелись мозги, и он решил сбежать, пока все не зашло слишком далеко.

И что делать теперь? Если они сбежали три часа назад, а дирижабль должен был вот-вот отчалить, то уже нет смысла за ними гнаться…

«Нет! – одернула себя Полли. – Что за бред?! Я хорошо знаю Трилби. Это очередная уловка. Он ни за что не покинет Габен! Скорее, он понял, что его укрытие в кабаре скомпрометировано, и решил подыскать другую нору…»

– Какой нелепый обман, Шарлотта, – сказала она. – Выгляни в окно. На улице листветер. Все дирижабельные рейсы отменены.

– Ну может… может… – сбивчиво произнесла девушка, – билеты были не на дирижабль, а на пароход… Я точно не помню… Они очень торопились…

Это вранье было еще нелепее, и Зубная Фея стиснула зубы, за стеклами летных очков сверкнули злые глаза.

– Ты знаешь, где они. Куда они направились, Шарлотта?

Девушка хотела ответить – видимо, выдать очередную ложь, но не успела. Рядом раздалось:

– Миау-у…

А следом прозвучало шепотом:

– Абза-ац…

Полли резко повернула голову. Мяуканье и шепот раздались как будто в двух шагах от нее. Но беда в том, что рядом ничего не было, кроме туалетного столика и стены за ним.

Она снова глянула на Шарлотту. Та с невинным видом захлопала ресницами.

Полли состроила такую страшную гримасу, что Шарлотта не выдержала. Указав на столешницу, она одними губами произнесла: «Там, слева…».

Отыскав рычажок, Полли дернула его – тут же отодвинулась часть стены слева у столика. Потайной ход в гримерке! И зачем он здесь нужен?

«Как раз на такой случай», – напомнила она себе и нырнула в проем.

Потайной ход представлял собой узкий коридор, оканчивающийся лестницей. На лестнице на миг показался подол сиреневого платья.

Зубная Фея сорвалась с места и бросилась в погоню.

Когда она добралась до лестницы, на ней уже никого не было. Поднявшись на этаж выше, Зубная Фея увидела еще один темный коридор. В конце его стоял Бенни в неизменных пальто и котелке. К нему, держа на руках кота, бежала Мередит, обмотанная длинным пышным боа.

– Трилби, стой! Я просто хочу поговорить!

Газетчик проигнорировал. Схватив за руку свою пассию, он скрылся за какой-то дверью.

Зубная Фея ринулась следом. До нее донесся грохот, сопровождающийся треском. Как будто что-то упало. Что-то большое.

Коридор привел ее к гардеробной комнате, затянутой облаком пыли. Стоявшие, вероятно, до того у стен шкафы с костюмами лежали вповалку. За этим мебельным нагромождением темнела еще одна лестница.

– Думаешь, меня это остановит, Трилби?!

Запрыгнув на один шкаф, Зубная Фея перебралась на следующий, а с него – еще на один. Под ее ногами трещали дверцы, скрипели вывалившиеся корсеты и каркасы кринолинов.

Но вот и лестница!

Зубная Фея взбежала по ней, и ей предстал новый коридор.

«Да сколько же их здесь?!»

Вдоль стен стояли шкафы, как и у гримуборных, но эти были железными, на каждой располагался вентиль, а еще в коридоре были штабеля ящиков с нарисованными через трафареты свечными огоньками и собачьими мордами. Все это явно не имело отношения к ночным выступлениям в зале.

«Контрабанда! – пронеслось в голове Полли. – Кажется, эти дамочки не так просты!»

Ее внимание привлекло шевеление в дальнем конце коридора. Она пригляделась: то, что Бенни и Мередит там делали, возмутило Полли!

Вставив под заднюю стенку одного железного шкафа доски, беглецы пытались столкнуть эту громадину вниз и перегородить проход!

– Не смейте!

Зубная Фея бросилась по коридору.

Разумеется, ее никто не послушал. Шкаф кренился все ниже и ниже, и в какой-то момент он наконец не удержался.

Бенни и Мередит отбежали в стороны, и железное громадное страшилище рухнуло с таким грохотом и лязгом, как будто в коридоре потерпел крушение аэрокеб.

Коварный план беглецов отчасти сработал – шкаф перегородил проход, но они просчитались: надолго задержать преследовательницу он вряд ли бы смог. К тому же они не учли, что если толкать шкаф с обеих сторон, то и, когда тот упадет, окажетесь по обе стороны от него.

Путь побега для Мередит оказался отрезан, ну а Трилби… Оценив ситуацию и, очевидно, посчитав, что его шкура важнее, он помахал Мередит ручкой и скрылся за дверью.

Вот проходимец! Бросил свою пассию и предпочел спастись сам, хотя чего еще от этого хорька было ожидать?!

А может, он посчитал, что Зубная Фея не тронет Мередит, ведь разъяренной мстительнице в маске нужна вовсе не она? Что ж, он был прав – Милашка Дитти Полли не интересовала.

С разбегу запрыгнув на один из ящиков у стены, Зубная Фея перескочила на соседний, а затем оттолкнулась и, едва не задев потолок, пролетела над баррикадой и прижимающей к груди кота танцовщицей.

Приземление вышло ощутимым. Зубная Фея, поднялась и, покачиваясь, поспешила к проему, за которым начиналась узкая деревянная лесенка.

Двери на ее вершине не было – лишь багровая ширма, за которой проглядывало небо. Крыша!

«Он планирует надеть костюм Мухи и сбежать!» – подумала Зубная Фея.

Вернув на пояс «зуболом», она выхватила из кобуры на бедре «лов-пистолет». Ну, пусть попробует…

Оставшиеся ступени мстительница в маске преодолела за считанные мгновения. Отодвинув ширму, выбежала под открытое небо, быстро огляделась.

Снова поднялся ветер. Листья летали меж труб и дымоходов. Беглец обнаружился довольно быстро.

Что бы ни задумал Бенни Трилби, костюм Мухи он не надел. То ли не успел, то ли попросту не взял его с собой. В любом случае это была его ошибка.

– Стоять, Трилби! – крикнула Зубная Фея. – Бежать больше некуда!

Фигура в коричневом пальто и котелке замерла на краю крыши. Бенни Трилби стоял спиной к преследовательнице, понуро опустив плечи и, разглядывая, судя по всему, тротуар улицы Граббс.

Спуститься без костюма Мухи он мог лишь одним способом: сиганув вниз. Вот только приземление с третьего этажа вряд ли в таком случае было бы мягким.

Зубная Фея это понимала.

Бенни Трилби должен был это понимать.

– Все закончится здесь и сейчас, Трилби! – воскликнула Зубная Фея. – Сдавайся! Отойди от края и медленно повернись!

Бенни Трилби проигнорировал.

Зубная Фея сделала шаг вперед.

– Я выстрелю! Поворачивайся!

Она лукавила. Стрелять было нельзя – этот идиот точно свалится с крыши. И кажется, он знал это, поскольку так и стоял, где был, даже не думая оборачиваться.

Она сделала еще несколько шагов.

– Трилби… – произнесла Зубная Фея сквозь зубы. – Не заставляй меня это делать. Пока что ты не совершил ничего непоправимого. Я уверена, что с погодником Хикклиффом произошел несчастный случай!

Бенни Трилби вздрогнул, но не повернулся.

– Хватит! Мне все это надоело! – Она подошла еще ближе. – Если ты сейчас же не повернешься, я выстрелю! Хочешь лишиться зубов?!

Угроза подействовала.

– Не стреляйте, мисс! – воскликнул Бенни Трилби, повернувшись и вскинув руки перед собой. И оказалось, что никакой это не Бенни Трилби.

Это произошло снова! Да что здесь творится?!

Перед Зубной Феей стояла Милашка Дитти в костюме своего возлюбленного, с наклеенными усиками и бородкой.

До Зубной Феи запоздало дошло: он был там, в том коридоре! Он напялил платье и парик Милашки Дитти, взял ее кота для достоверности и, воспользовавшись тем, что Зубная Фея погналась за человеком в пальто и котелке, скрылся. Вот гаденыш… Они оба!

– Где он?! – крикнула Зубная Фея.

– Он сбежал! Вы его упустили! Мы вас провели!

– Провели? Неужели?

Зубная Фея шагнула вперед и, испуганно взмахнув руками, Мередит отшатнулась. Нога ее зацепилась за парапет. Утратив равновесие, она с криком покачнулась и завалилась назад, с края крыши.

Прыгнув к ней, Зубная Фея в последний момент схватила ее за ворот пальто и затащила обратно.

Милашка Дитти трусила головой, хватала ртом воздух. Ее взгляд метались из стороны в сторону.

Убрав пистолет, Зубная Фея встряхнула танцовщицу.

– Куда он направится?

– Я… н-не…

– Послушай, Мередит, я не собираюсь ему вредить. Я всего лишь хочу помешать ему наделать глупостей. Мне нужно знать, что он задумал.

Милашка Дитти глядела на нее, распахнув глаза.

– Он не сказал…

– Бенни собирается отомстить за отца?

– Откуда вы?..

– Он нашел Слепня? Разоблачил злодейку?

Милашка Дитти неожиданно схватила Зубную Фею за рукав летной куртки. Взгляд ее наполнился мольбой.

– Бенни не плохой…

– Я знаю. Но он не представляет, что произойдет, если попытается отомстить. Ты же не хочешь, чтобы он стал убийцей? Или чтобы его убили, Мередит?

Милашка Дитти закачала головой.

– Он никого не хочет убивать. Он просто хочет… хочет…

– Чего, Мередит?

– Чтобы все закончилось. Те, кто убил его отца, уже ответили сполна за свое злодеяние: один в «Эрринхауз», а другой… он умер. – Она воскликнула: – Но Бенни его не убивал! Тот человек спрыгнул с аэробакена! Он был пьян, его пожирала вина… Он спрыгнул!

– Я тебе верю. Но скажи мне, куда Бенни направился, что он планирует делать?

– Он не говорил, – в отчаянии произнесла Милашка Дитти. – Сказал только, что ему нужно собрать механизм. Я не знаю, для чего он нужен.

Это уже было хоть что-то. Зубная Фея нахмурилась.

– Где этот механизм сейчас? Здесь, в кабаре?

– Что? Нет! Он его оставил… Не могу! Я не могу его выдать!

Терпение Зубной Феи было на исходе.

– Где? Говори, Мередит! Не вынуждай меня применять к тебе то средство, о котором пишут в газетах! Ты же не хочешь стать самой беззубой кабаристкой в «Трех Чулках»?

– Он… дома. Бенни спрятал его у себя дома на Семафорной площади!

У Зубной Феи было еще множество вопросов – Милашка Дитти знала больше: Трилби не мог с ней не поделиться. Вот только расспросить ее она не успела.

– Э-хей! – раздалось за спиной. – Поглядите, кто залетел к нам в гости!

Зубная Фея резко обернулась.

У ширмы стояла Жозефина Велюрр, собственной персоной. В длинных пальцах она сжимала мундштук, от папиретки расходилось пурпурное облачко.

Обращалась хозяйка кабаре к вышедшим из-за дымоходов танцовщицам, которые были одеты довольно странно: все – в мужских пальто и штанах, волосы спрятаны под шляпы-котелки. В руках они держали нацеленные на Зубную Фею револьверы со взведенными курками.

– Мы счастливы, видеть вас у себя, мисс Фея! – с улыбкой сказала Жозефина Велюрр. – Мы – самые горячие ваши поклонницы! То, как вы экстравагантно расправляетесь с этими мужланами, вызывает восхищение! Правда, Бланш?

Она отступила в сторону, и тут же произошло поразительное. На краю крыши загорелся прожектор. Его луч был хорошо виден в стоящих кругом сумерках от низко нависающих туч.

Круг света упал на ширму, и из-за нее, словно из-за театрального занавеса, выступила полная дама, в полосатом костюме-тройке и с выбивающимися из-под кокетливо сдвинутой набок шляпы золотистыми кудрями. В зубах у дамы торчал мундштук с папиреткой, а в руках у нее был – Зубная Фея вытаращила глаза, не в силах им поверить – шестиствольный рычажный пулемет, с длинной патронной лентой. Мадам сжимала изогнутую ручку и всем своим видом демонстрировала готовность ее запустить.

Прочие дамочки захихикали и засвистели.

С разных уголков крыши раздались одобрительные возгласы:

– Красотка Бланш!

– Ай да наша Бланш!

– Шикарный выход, Бланш!

Выход, стоило признать, и правда, был шикарным.

Когда голоса подруг стихли, Бланш пыхнула папиреткой и сказала:

– Вы правы, мадам. Мы просто обожаем Зубную Фею!

Облокотившись на плечо Бланш, как на дверной косяк, Жозефина Велюрр рассмеялась.

– И недели не проходит, чтобы какой-то хлыщ не продемонстрировал мне свою новенькую вставную челюсть. Нам еще не доводилось встречаться, мисс Фея, поэтому позвольте высказать вам свое почтение: многие мои старые знакомые на себя не похожи. В этом городе появилась строгая воспитательница, и процесс перевоспитания хмырей проходит отлично! Между тем… что я хотела сказать, Бланш?

– «Хоть мы вас и обожаем, но…», – подсказала полная дама.

– Точно! Хоть мы вас и обожаем, но мы не любим, когда к нам приходят без приглашения. Ваши дела с Бенни Трилби нас не касаются. Его здесь нет, и мы были бы рады, если бы вы продолжили разрушения и разгром где-нибудь в другом месте. Мы даже не особо огорчились бы, если бы вы прибили наконец этого утомительного слизняка. Мы с девочками были чрезмерно польщены вашим посещением, но, к сожалению, мы сейчас очень заняты. Не лучший момент. Поэтому… Бланш?

– Вам пора, мисс Фея!

Зубная Фея кивнула. Дело даже не в том, что ситуация складывалась не в ее пользу – драться с этими дамами она не планировала, но главное – она уже выяснила, куда Трилби направится.

Поднявшись на парапет, Зубная Фея окинула взглядом крышу.

– Благодарю за гостеприимство, мадам Велюрр! – воскликнула она. – Дамы!

Зубная Фея приставила два пальца к виску, а затем сделала шаг назад и исчезла.

– Вау! – раздалось многоголосое и восхищенное со всех концов крыши, и в следующий миг Зубная Фея показалась снова. Из кофра за ее спиной вырывалось пламя, черные механические крылья пронесли ее над зданием кабаре «Три Чулка». А затем она исчезла где-то среди крыш домов на улице Граббс.

– Невероятно! – восклицали танцовщицы. – Изумительно! Какой уход!

– Хватит пускать слюни, девочки! – одернула подчиненных мадам Велюрр. – У нас много работы. Нужно успеть, пока не начался шквал. За дело!

***

Свечники. Они как комнатные клопы, шныряющие по подушкам и одеялам Саквояжного района. Вытравить их невозможно, да и никто особо не пытался. Кроме Зубной Феи.

Время от времени кого-то из них ловили, порой даже отправляли в Хайд, где их с распростертыми объятиями встречал Фитиль Бёрнс, кузен главы банды, Фламмелиха Бёрнса.

С начала своей карьеры городского борца с преступностью Зубная Фея поймала лично одиннадцать Свечников.

До сих пор ей так и не удалось выяснить точное количество членов банды. А порой и вовсе казалось, что в ней состоит половина Тремпл-Толл. В костяк банды входило около дюжины Свечников – так называемые «джентльмены». Они носили серые пальто и цилиндры, посещали доверенного цирюльника, были вооружены до зубов. Помимо них, существовали так же и «огарки» – различная мелкая шушера, большую часть времени притворявшаяся добропорядочными горожанами – клерками, приказчиками, посыльными – и напяливавшая свечной парик лишь ради дела.

Как-то отловив одного из таких «огарков» и узнав, что тот в действительности простой помощник часовщика, Зубная Фея поинтересовалась у него, зачем он во все это встрял. Ответ ее ошеломил: «Быть Свечником модно».

Она была этим несказанно возмущена, но что тут поделаешь. Оставалось надеяться, что очень заразная зубная боль, от которой с определенного момента начали страдать Свечники, эту моду слегка придушит.

А пока что приходилось мириться с тем, что эти проходимцы появлялись тут и там, будто выпрыгивали из-за деревьев, соскакивали с фонарных столбов, выбирались из-под скамеек и выпадали из окон прямо под ноги Зубной Фее.

Вот и сейчас характерная жертва моды со вскриками и стонами свалилась ей под ноги. Правда, она не выпала из окна, а покатилась по лестнице, обхваченная сетью, которая вырвалась из «лов-пистолета».

Пересчитав тощим телом ступени, Свечник, хотя сейчас он больше походил на выловленного из городской лужи сточного сома, принялся ворочаться…

Зубная Фея глядела на него с досадой: без вашего участия и тут не обошлось!

Покинув кабаре и отправившись на Семафорную площадь, она рассчитывала опередить Трилби, дождаться его и схватить, когда тот вернется за таинственным механизмом. И каково же было ее удивление, когда неподалеку от двери квартиры газетчика, на лестнице, она заметила рыжую прическу с понуро провисшим кончиком, похожую на грустный огонек свечи.

Кто-то из прихвостней Фламмелиха Бёрнса шпионит за квартирой Трилби – в этом не было сомнений. Оставалось только выяснить, каким боком Свечники причастны к Мухе и его делам…

Что бы ни говорила мадам Велюрр, а настоящее обеззубливание габенская мстительница в маске применяла редко – все же она была не настолько жестока и пока что хватало слабой концентрации сыворотки «Адентия», заправленной в ее ампулы. Но немного припугнуть этого рыжего типа стоило: у нее совсем не было времени с ним возиться – Трилби мог объявиться в любой момент.

Зубная Фея направила на Свечника «Москит», и тот заверещал:

– Нет! Только не снова! Мисс Фея, не трогайте мои зубы!

– Снова?

Она пригляделась. Да быть не может! Знакомые бакенбарды торчком, глаза будто гулящие сами по себе… Поддельщик почтовых марок – вот так встреча!

– Косоглаз? Я ведь тебя уже ловила неделю назад! Ты должен быть в «собачнике»!

– Я был, мэм! – отчаянно заголосил Свечник. – Но меня выпустили утром… Я не сбегал, своей прической клянусь! Флики меня сами освободили! Босс был огорчен тем, что меня поймали – еще и на стороннем… гм… промысле, и не торопился меня вызволять, я и сам не ждал…

– Почему тебя выпустили и что ты тут делаешь?

– Я тут услугу за освобождение отрабатываю. Все официально!

Полли поморщилась: «услуга за освобождение» – это так называется! Сперва она ловит различных проходимцев, а потом их сами же флики и выпускают…

– Кто тебя выпустил?

– Старый флик. Лоусон. Он велел идти на Семафорную площадь и караулить газетную крысу Трилби. И, если тот явится, спеленать его.

– Почему констебль Лоусон отдал тебе такой приказ? Что ты должен был сделать с Трилби?

Свечник попытался послабить сеть, но добился того, что та лишь сильнее его сжала. Откуда ему было знать, что в «Самосжимающихся сетях Бэббита» не стоит дергаться, да и вообще лучше не шевелиться.

– Я не знаю, мэм, – застонал Косоглаз. – Он не сказал. Велел только схватить газетчика и попридержать его у себя до завтра. А потом отпустить. Старый флик говорил, что Трилби будет путаться под ногами, а ему это не нужно. Ну а я что? Дельце не пыльное, да и к тому же: как можно ослушаться полицию? Даже мы, Свечники, понимаем, что разочаровывать фликов не стоит. Страшнее полиции у нас тут никого нет и не настолько мы…

Полли вздрогнула.

– Что ты сказал?!

– Так я не договорил. Не настолько мы глупы, чтобы…

– Нет. Ты сказал: «Страшнее полиции никого нет».

Косоглаз недоуменно на нее уставился. Хотя, учитывая его разгулявшиеся глаза, правильнее будет сказать, что уставился он на крышку почтовой щели в двери и на свисающий из отверстия в стене мешок пневмоуборщика.

– Ну да, флики они ведь это… злющие… – забормотал Свечник. – Может, в Сонн или на Набережных полиция – это полиция. А у нас, в Саквояжне, – это… ну… банда, как… э-э-э… мы, только… заправляет всем. Мисс, я что-то не то сказал?

Полли обругала себя на чем свет стоит: нет уж, этот тип сказал именно то, что было нужно. И как она сама не догадалась?! Все ведь было так очевидно… Но кто мог подумать, что это настолько буквально: полиция устраняла злодеев одного за другим, значит, Муха работал на фликов, а уже это значит…

– Именно констебль Лоусон тебя отпустил? Был кто-то еще?

– Да. То есть, нет. Старик открыл дверь «собачника» и вывел меня через черный ход.

– Что он говорил о своих планах?

– Ничего, мисс, просто сказал, что все будут в восторге от передовиц завтрашних газет. Я не уточнял, что это значит. Да и вообще я, если хотите знать…

За дверью квартиры № 17 что-то грюкнуло, и Полли вскинула руку, призывая Свечника замолчать. Косоглаз скосил правый глаз на дверь, другой направил на трубу пневмопочты.

Звук не повторился, но и без того было ясно, что происходит. Трилби! Разумеется, он не воспользовался дверью, а проник в собственную квартиру через окно или какой-то потайной ход.

– Ты не видел, как газетчик входил? – шепотом спросила она, убрав пистолет и достав отмычки.

Косоглаз покачал головой.

Приставив палец к губам, Полли наклонилась и осторожно приподняла крышку над почтовой щелью. Полутемный коридор. Никого… А это что там такое?! На стене слева шевелилась тень – кто-то был в комнате…

Вернув крышку на место, Полли просунула отмычки в замок, подцепила-провернула-надавила, и тот щелкнул. Свечник глядел с завистью, а Полли уже и не замечала, как просто и быстро это проделывает – большинство замков в Тремпл-Толл были занудно одинаковыми.

Жестами велев Косоглазу оставаться на месте и не шуметь (как будто он мог сейчас пойти прошвырнуться до паба «Вертляк»), она повернула ручку и открыла дверь. Крепко сжав рукоятку пистолета, на цыпочках вошла в прихожую.

Тень все еще была на стене. Тот, кто ее отбрасывал, стоял по ту сторону дверного проема, в комнате.

Полли сделала шаг, и квартирка Бенни Трилби, такая же склочная, как и ее хозяин, решила показать характер. Под ногой скрипнула половица.

Проклятье!

Тень дернулась и растаяла.

Уяснив, что дальше красться смысла не имеет, Полли рванулась к проему, заглянула.

Посреди заставленной коробками и газетными стопками комнаты лежал опрокинутый стул – видимо, это он издал стук, привлекший ее внимание. Край ковра рядом с ним был отброшен в сторону, как и крышка люка, в котором чернела опустошенная ниша тайника.

Обе створки круглого окна на дальней стене были распахнуты, и на подоконнике стоял…

Муха!

Он держал переброшенный через плечо мешок и глядел на нее из-под выпуклых сетчатых окошек маски.

Зубная Фея вскинула «лов-пистолет» и выругалась. Проклятый Косоглаз! Она истратила сеть на эту мелочь!

Муха между тем воспользовался ее замешательством и вылез в окно. Миг – и он исчез, лишь шторы колышутся на ветру.

Зубная Фея бросилась за ним, но прежде чем выбраться наружу, одернула себя: уши! Не хватало еще застыть, как тогда, в коридоре «Эрринхауз», если Трилби включит «жужжальщик».

Вставив в уши затычки, она выглянула и задрала голову. Фигура в коричневом пальто, ловко перебирая руками и ногами, карабкалась по стене и уже была у самой крыши.

«Медлить нельзя! Он снова уйдет!»

Зубная Фея влезла на подоконник и прыгнула. Привычно отжав рукоятки на манипуляторах, она развернула крылья, из сопла в днище ранца вырвалась струя пламени.

Вверх!

Пролетев вдоль стены дома два этажа и оказавшись над крышей, она переключила режим и зависла на одном месте.

«Где он?! Куда он исчез?!»

Зубная Фея вертела головой, во все глаза высматривая Муху, но крыша была пуста. Дымоходы, какие-то сколоченные из досок будки, пустующие бельевые веревки, неизменный тремпл-толльский хлам…

Он ускользнул? Или прячется где-то там?

И тут Зубная Фея почувствовала… это. В мыслях неожиданно возник Партридж. Ее наставник всегда появлялся, когда она глупила или не знала, что делать. Партридж в ее голове был всего лишь эхом от тех многочисленных уроков, что он ей давал. И сейчас его голос прогудел: «Не забывайте оборачиваться, мисс Полли…».

Повернув голову, она увидела висящую за ее спиной в воздухе фигуру в пальто и котелке. Мешок куда-то подевался, а сам Муха уже тянул руки к ее крыльям, чтобы там что-то испортить.

Мерзавец! Незаметно подобрался, пока она пыталась отыскать его на крыше!

Зубная Фея действовала стремительно.

Она крутанулась и провернула маневр, который, помнится, долго ей не давался и который мистер Бэббит категорически запрещал ей применять – ударила крыльями.

Муха отпрянул, и правое крыло Зубной Феи прорезало воздух прямо перед его спрятанной под противогазом мордой.

В руку Зубной Феи скользнул «зуболом». Муха растопырил руки, и из его странных удлиненных пальцев вылезли едва заметные изогнутые шипы.

Они застыли друг напротив друга. Их разделяло всего футов пять-шесть. Прошел миг… другой… А затем будто сработал невидимый спусковой крючок – и они бросились навстречу.

В небе над городом началась схватка мстительницы в маске и того, кого, вне всяких сомнений, уже можно было назвать настоящим злодеем.

***

– Вот ведь рухлядь! – в сердцах воскликнул широкоплечий верзила.

Приподняв шапокляк, он вытер со лба пот, и вернул шляпу на место.

У паба «Вертляк», на краю Семафорной площади», стоял старенький экипаж «Бэдфорд». И чувствовал он себя явно не очень хорошо. Потрепанная крыша-гармошка заклинила в наполовину собранном состоянии, большинство зеркал было разбито, колеса опасно кренились в стороны, да и спиц на них не хватало. Левая фара на подгрызенном гремлинами крыле уже не зажигалась, в то время как правая то и дело сама внезапно вспыхивала.

Это, впрочем, для данного экипажа было делом обычным, учитывая, сколько лет он уже колесил по разбитым мостовым Саквояжни. Новые поломки меж тем случались регулярно. Вот и сейчас крышка над двигателем была откинута, из-под нее валил дым.

Склонившийся над ней мистер Пиггс поругивался, не выпуская из зубов папиретки. Его руки, лицо, бакенбарды, рубаха и жилетка были покрыты сажей и машинным маслом, с лица уже сошел десятый пот, но причина поломки так и оставалась невыявленной.

Дверь паба открылась, и на пороге показался щуплый тип в красной клетчатой кепке и с таким же шарфом.

– Как успехи, Пиггс? – спросил он, подойдя.

Пиггс злобно на него зыркнул и стукнул по крышке разводным ключом.

– Успехи, Смайли? – рыкнул обладатель шапокляка. – Эту дохлятину не оживить подручными средствами!

– Уверен, у тебя все получится. Ты же помнишь, что он нам нужен на ходу, когда листветер закончится? Муженек вдовы Шенниуорт сам себя не откопает.

– Я помню, Смайли. И знаешь что? Нам давно нужно брать с заказчиков предоплату. Денежки от Трилби уже все потрачены на детали для этой развалюхи!

Пиггс в гневе пнул экипаж по колесу. Тот опасно заскрежетал в ответ и качнулся. Из его глубин раздался не предвещающий ничего хорошего звон,

Пиггс и Смайли замерли, ожидая худшего, но их «Бэдфорд» устоял и не развалился окончательно. Пока что.

Здоровяк вздохнул.

– Все знают, как мне дорога эта жестянка, ведь она досталась мне от отца. Но мое терпение уже на исходе, Смайли. Наверное, мы единственные во всей Саквояжне, кто еще ездит на «Бэдфорде» – все давно пересели на «Трудсы».

Смайли почесал затылок.

– «Трудсы» громоздкие и неповоротливые, а «Бэдфорд» легко провести между могил. А еще они шумят и сжирают намного больше топлива, чем наш старичок.

– У нашего старичка складная крыша, – проворчал Пиггс. – Зачем в Габене с его смогом и гарью окидывать крышу?

– Никогда не знаешь, когда захочется насладиться ветерком, – возразил Смайли. – Ну или погреться на солнышке.

– И давно ты тут солнце видел, Смайли?

Смайли задрал голову, словно пытался разглядеть упомянутое солнце среди туч, и так и замер.

– Пи-и-игс!

Пиггс поднял голову и обомлел.

– Закопать меня и не выкопать! – воскликнул он, а Смайли, развернувшись на каблуках, ринулся ко входу в паб.

Распахнув дверь, он крикнул:

– Эй, вертляки! Там драка! Зубная Фея дерется с Мухой!

В первое мгновение никто из завсегдатаев «Вертляка» не отреагировал, глядя на него мутными пропитыми глазами, а затем все повскакивали со своих мест и гурьбой повалили к выходу.

Из паба вывалились все, кто там был, включая хозяев, братьев Райли, старого шарманщика и злющую хозяйскую кошку по кличке Псина.

В небе над площадью вовсю происходило сражение. Две фигуры носились над крышами, то сталкиваясь, то разлетаясь в стороны.

– Делаем ставки, господа! – воскликнул Том Райли, младший из хозяев «Вертляка». – Один к трем против Мухи!

– Не дури, Томми, – одернул его старший брат Уолтер. – Тут равные шансы. Давайте, вертляки, лезем в карманы! Кто за Муху – скидываем Томми, кто за мисс Фею – мне!

У входа в паб началась суета. Раздались возгласы:

– Ставлю пять фунтов на Муху!

– Десять – на зубодралку!

– Еще два – на Фею!

И тому подобное. Хозяева паба принимали ставки и взносы. Приобщились и Пиггс со Смайли.

Разобравшись со ставками, довольные зрители уставились в небо.

Муха и Зубная Фея как раз снова сцепились. Мстительница в маске пыталась ударить своего противника дубинкой, тот рвал и царапал ее летную куртку и шлем руками в раздвоенных перчатках, стараясь добраться до лица. Они крутились и вертелись, слившись воедино.

В какой-то момент Зубной Фее удалось провести быстрый удар. Муха подался назад, и дубинка врезалась ему в плечо. А затем произошло то, что заставило зрителей ахнуть.

Из пальто Мухи вырвались две тонкие механические конечности. Словно иглы на швейной машинке, они начали «прошивать» Зубную Фею. Та отбивала стремительные выпады, но удары опускались на нее один за другим.

Казалось, тут-то ее шансы на победу снизились, но Зубная Фея не зря считалась грозой Тремпл-Толл. Отбив два удара мушиных конечностей, она рванула вверх, совершила впечатляющий пируэт над Мухой, перевернулась через голову и, перекрутившись, обеими ногами влетела злодею в спину.

Толчок был так силен, что Муху отбросило на несколько футов. Если бы только удар пришелся чуть выше, Зубной Фее удалось бы повредить его насекомьи крылышки…

Муха быстро пришел в себя, и уже в следующий миг, когда его противница замахнулась дубинкой, вскинул руку и будто бы выстрелил. У него не было револьвера, но зато имелось кое-что опаснее и более мерзкое.

Струя желто-зеленой слизи вырвалась из рукава его пальто.

Зубная Фея явно была к такому готова. Она вильнула в сторону, и слизь прошла мимо. Новый залп из рукава не заставил себя ждать, но мстительнице в маске снова удалось уклониться.

Третий залп был вялым. Слизь даже не долетела до Зубной Феи. Муха затряс рукой, но ничего не произошло.

– Видать, эта жижа у него вся вышла! – отметил Том Райли.

Прочие зрители одобрительно зашумели.

Противники снова столкнулись. На этот раз Зубная Фея двигалась резко, зигзагами, перемещаясь из стороны в сторону. Механические конечности Мухи били в пустоту, не в силах достать Зубную Фею или хотя бы ее задеть.

Снизу не было видно, кто побеждает. Зрители боялись моргнуть и упустить что-то важное… Но тут Муха и Зубная Фея переместились вбок и скрылись за крышей одного из домов.

– Ну нет! – крикнул Уолтер Райли. – Вернитесь!

Завсегдатаи «Вертляка», чувствуя себя обманутыми, разочарованно глядели на крышу. Представление закончилось? Но как же так! На самом интересном месте!

Правда, не успело прозвучать ни одного огорченного «Эх», когда злодей и мстительница в маске вновь показались. За то короткое время, что их не было, они отлетели на добрую сотню футов и вновь «вышли из-за кулис» над крышей углового дома Флюгерной улицы.

– Да! – заголосили счастливые зрители. – Это еще не конец!

Не замечая их, там, наверху, Зубная Фея волочила Муху по черепице. Тот пытался отбиваться, но все удары его механических конечностей ее даже не задевали. Наконец он зацепился механическими конечностями за дымоход и пнул ее коленом. Удар не был силен, но это заставило Зубную Фею выпустить его пальто.

Муха покатился по скату крыши, но у самого дождевого желоба, перевернулся. Схватился за него и при помощи дополнительной пары «рук» уцепился за трубу. Вскарабкавшись наверх, он забрался на дымоход, и в самом деле напоминая гигантское насекомое. После чего снова запустил крылья и спрыгнул.

Зубная Фея была рядом. Облетев по дуге, она набросилась на него, раз за разом опуская дубинку.

Даже старый близорукий шарманщик, который обычно не замечал того, что творилось под самым его носом, понял, что Муха в ярости. Механические конечности принялись наносить удары с невероятной скоростью. Когда один из крючьев подцепил элерон на крыле Зубной Феи и рванул его, до зрителей донесся резкий скрежет.

Несмотря на то, что крыло было повреждено, Зубная Фея по-прежнему держалась в воздухе. И ее ответ не заставил себя ждать.

Увернувшись от очередного удара, мстительница в маске нанесла свой. Дубинка врезалась в механическую конечность – прямо в шарнир, – и та провисла.

А затем произошло то, чего никто не ждал. То ли Муха уяснил, что проигрывает в схватке, то ли решил, что с него хватит. И его, и Зубную Фею объяло облако ржавого дыма.

– Что происходит?! – воскликнул Смайли. – Вы их видите?!

Туча разрослась и углубилась. Ветер подхватывал ее края, но никак не мог развеять все прибывающий дым, и вскоре бурое марево затянуло собой уже значительную часть крыши…

Зубная Фея показалась снова. Она висела в воздухе, из сопла ее ранца вырывался багровый огонь. Поврежденное крыло дергалось, но пока что удерживало ее.

Мстительница в маске высматривала Муху, но тот прятался в созданной им туче. Снизу его тоже не было видно.

Дым клубился недолго. Усилившийся ветер разорвал его в клочья, которые вскоре развеялись полностью. Вместе с тучей исчез и Муха.

Зубная Фея облетела крышу, заглянула за каждый дымоход и в каждый птичник, но безрезультатно. Муха сбежал.

Тут она наконец увидела толпящихся у входа в паб завсегдатаев «Вертляка», и те наперебой засвистели и заулюлюкали.

Никак не отреагировав, Зубная Фея развернулась в воздухе и полетела на север, в сторону площади Неми-Дрё.

На этом представление и правда закончилось.

– Ну и что решаем, мистер Райли? – спросил Пиггс, повернувшись к старшему из братьев. – Кто победил? Похоже на ничью.

– Зубная Фея победила! – воскликнул кто-то.

– Только потому что Муха сбежал! – возразили ему.

– Но ведь в том-то и дело, что он сбежал! То есть сдался!

– Нет! Этот ловкач оставил ее с носом!

Споры грозили затянуться.

Уолтер Райли поежился от холода. Эмоции отступали, азарт тоже угас. Отметив усилившийся листопад, он кивнул на дверь паба.

– Предлагаю решить, кто вышел победителем из этой впечатляющей схватки, внутри.

Никто не спорил.

Хозяева паба и завсегдатаи скрылись за дверью. У входа остались стоять лишь Пиггс и Смайли.

– Что думаешь, Пиггс? – спросил его компаньон, глядя на все уменьшающуюся фигуру Зубной Феи.

– Думаю, что следующая их встреча должна выйти любопытной. Надеюсь, они прихлопнут друг друга.

Смайли кивнул.

Они еще какое-то время глядели в хмурое небо, а затем присоединились к остальным в «Вертляке».

И только тогда из полукруглого чердачного окошка дома напротив выбралась фигура в коричневом пальто и котелке. С мешком за плечом Муха вскарабкался по стене, перебрался на крышу и исчез где-то среди дымоходов.

Семафорная площадь опустела, если не считать старенького все еще дымящегося «Бэдфорда».

Из паба доносился шум веселой попойки, зазвучала шарманка, стукнули кружки. Провыл ветер, принося все больше листьев, и откуда-то из темного проулка раздалось обиженное:

– Эй! Вытащите меня из этой дрянной сетки! Здесь кто-нибудь есть?!

Глава 11. Служить и защищать

Дверь распахнулась, и в зал общей работы Дома-с-синей-крышей вошел констебль Боуги.

Ворвавшийся следом порыв ветра сорвал со стены один из плакатов самой популярной в Габене пьесы «Его разыскивает полиция…». Лист с изображением пучеглазого типа с вислыми бульдожьими щеками, прошелестев, взмыл в воздух и, покачиваясь из стороны в сторону, плавно опустился на пол.

Оглядевшись по сторонам, констебль Боуги почесался, шумно к чему-то принюхался и подошел к стойке. Сидевший за ней старший сержант Гоббин тяжко вздохнул.

– Проклятье, Боуги! Ты до сих пор стоял на посту? Никто не удосужился сообщить тебе, что я всех отпустил, пока не закончится листветер?

Констебль округлил глаза и в ответ… гавкнул.

Любой другой на его месте уже получил бы от Гоббина в зубы, но старший сержант лишь снова вздохнул: к Боуги было особое отношение, поскольку однажды он спас от покушения Меррика самого судью Сомма. Получив пулю в голову вместо судьи, он, правда, спятил, но что уж тут поделаешь: исполнительными констеблями в Доме-с-синей-крышей разбрасываться не привыкли.

– Взгляни на свой вид, Боуги, – проворчал Гоббин. – Шлем напялил задом-наперед! Перчатки на не верных руках! А это что у тебя на поясе? Поварешка? Куда служебную дубинку дел?

– Раф-раф-раф, – ответил констебль.

– Ладно, не важно. Отчеты за смену принес? Давай их сюда.

С непонимающим видом констебль в очередной раз огляделся кругом, словно забыл, где находится, и, устав ждать, Гоббин прикрикнул:

– Отчеты давай, дурья твоя башка!

Боуги дернулся, издал: «Гр-раф!» – и сунул руку за пояс.

Свернутые мятой трубочкой несколько листков переместились на стойку.

Гоббин расправил их и поморщился. Единственное, что в отчетах было понятным, это пропечатанное в заглавии: «Тумба № 15. Ул. Граббс. “Колесо Дурнхаузена». Ниже страницы сплошь покрывали «р-раф», «гр-р-р», «гав» и «ха-р-раф».

Убрав «отчеты» в ящик стойки, Гоббин наделил подчиненного утомленным взглядом и велел:

– Свободен, констебль. Жду завтрашние отчеты. Завтра!

Констебль Боуги почесал затылок и уточнил:

– Гар-раф?

– Да-да. Иди домой. Мои традиционные сожаления миссис Боуги.

Отдав честь (констебль не приставил два пальца к краю шлема, как того требовал устав, а почесал его), Боуги развернулся и направился к двери.

– За что мне все это? – понуро сказал Гоббин.

Наблюдавший за сценой констебль Лоусон пожевал сухими губами, поднял с пола отклеившийся плакат и с почтением вернул его на стену.

После чего бросил взгляд на часы под потолком.

Гоббин отметил это и пробурчал:

– Хватит пялиться на часы, старичье. Это раздражает. Как будто у тебя много важных дел…

Лоусон изобразил на лице нечто для себя необычное – какую-то странную ярость.

– У меня много важных дел, – глухо сказал он. – И скоро будет еще больше. Что-то мне подсказывает: вам не удастся сделать то, что вы задумали, господин старший сержант. Никуда я отсюда не уйду.

– Что я там еще задумал? – удивился Гоббин.

– То, о чем ходят слухи. Думаете, я не знаю, что вы уже все подготовили? Одного не пойму: как вам удалось обойти приказ Железного комиссара?

– Что за чушь ты мелешь? Совсем спятил, как Боуги?

Лоусон сжал кулаки.

– Зачем отнекиваетесь, сэр? – с вызовом спросил он. – Тут все знают, что мои деньки в Доме-с-синей-крышей сочтены и что вы решили меня вышвырнуть.

– Эх, мечты-ы-ы, – протянул старший сержант. – Будь моя воля, я бы давно от тебя избавился. Но ты лучше меня знаешь, что господин комиссар велел тебя терпеть и…

– Хватит лгать! – перебил его Лоусон. – Уже состряпали приказ на разжалование?

Гоббин гневно округлил правый, затянутый пленкой глаз, при этом прищурил левый.

– Да что на тебя нашло?! На выговор напрашиваешься? И вообще, тебе еще не пора возвращаться в свою конуру на улице Гримо? Не припомню, чтобы у тебя были смены или присутственные часы. Давай, иди домой – не мигрень меня.

– Я тут жду кое-кого.

– Кого ты еще ждешь?

– Пайпса, Уискера, Шоппли, Домби и Буппиша. Разговор к ним есть.

– Плевать. Забейся в какой-то угол и не мозоль мне глаза. Не видишь? У меня много работы с отчетами в Старый центр. Не до тебя сейчас.

– Как прикажете, с-с-сэр.

Лоусон отошел от стойки и уселся на лавку для арестованных. Гоббин тут же забыл о его присутствии и склонился над отчетами.

«Что на меня нашло?! – подумал старый констебль, не спуская преисполненного ненависти взгляда с Гоббина. – Ты узнаешь, что на меня нашло. Вы все узнаете…»

Лоусон закашлялся, стукнул себя кулаком в грудь и достал платок. Вытирая губы, он снова посмотрел на часы. Уже скоро…

Тем не менее, старик укорил себя: «Не стоило срываться. Этот хмырь мог что-то заподозрить. Нужно проявить терпение: все решится уже через час. Пусть пишет свои отчеты, которые никто в Старом центре не читает, пусть лжет, но… – Старик почесал затылок. – Зачем Гоббин притворяется, если все уже решено?»

Лоусон этого не понимал. Гоббин просто хочет поглумиться над ним напоследок?

Как бы старший сержант не отнекивался, Лотар Лоусон своими ушами все слышал. Именно с этого все и началось…

Это произошло почти две недели назад. Был обычный служебный день. Констебль Лоусон, как всегда, купил газету на Неми-Дрё, заглянул в «Подвальчик Понтабрюха», а затем направился в Дом-с-синей-крышей.

Все здесь еще гудело после того, что учинил Месмерист. Гоббин был не удовлетворен завершением дела, пребывал в ярости и требовал от подчиненных схватить наконец и притащить в «собачник» злодейскую Зубную Фею. Все носились как белки с подпаленными задницами, а для него, Лотара Лоусона, задания, как обычно, не нашлось. Получив приказ не путаться под ногами и узнав, что его искал Грейбисон, старик вышел во двор участка и заглянул в мастерскую.

Грейбисон как раз возился у поврежденного в перестрелке с Догвиллями фургона. Ему помогал Буппиш: пока констебль-механик был занят ремонтом, констебль-вонючка, сидя на ящике, зачитывал ему очередную главу полицейского романа Коббни Пиллоу «Человек с пулей в зубах».

Когда Лоусон подошел, Буппиш оторвался от чтения, а Грейбисон, высунув нос из паровой машины фургона, вытер тряпкой черный от копоти лоб и сказал:

– О, хорошо, что ты здесь, Лоусон. Сходи к мадам Клуд и забери у нее разводной ключ, который она взяла у меня два дня назад, чтобы починить свою печатную машинку, и до сих пор не вернула. Он мне нужен, а лично соваться к этой карге мне боязно.

Лоусон пообещал мигом вернуться и уже вышел из мастерской, когда до него донеслось:

– Бедный старик.

В голосе Грейбисона прозвучала такая жалость, что Лоусон замер и, прильнув к двери, весь превратился в слух.

– Ну да, – согласился Буппиш. – Все старики бедные. Они вечно простужены, все на свете забывают, а еще у них ломкие кости, которые ноют на погоду.

– Да я не о том, – ответил констебль-механик. – Ты разве не слыхал?

– Само собой, слыхал. А ты о чем?

– Гоббин нашел способ наконец выгнать старика.

Буппиш рассмеялся.

– Так это же давняя история. Гоббин много лет мечтает отделаться от Лоусона.

– Нет, – возразил Грейбисон. – На этот раз все серьезно. Сам слышал, как он обсуждал это с Кручинсом, Все-по-полочкам и Доффером. Гоббин был вне себя от радости, чуть ли не пританцовывал. Все, мол, уже решено.

– Так ведь старик последний из комиссаровых людей. И комиссар не позволит его выпереть.

– Чем слушаешь, Буппишь? Сказано же: Гоббин нашел способ. Какой – не знаю, но Лоусону недолго осталось. Может, неделя, может, немного больше. Жалко его: что старика ждет? Думаю, без службы он не протянет – так хоть при каком-то деле был. Буду скучать по его историям про всех этих злодеев и былые деньки. Считай, закончилась эпоха…

Не в силах все это слушать, Лоусон побрел прочь. Его охватила… нет, даже не тоска – это была стремительно разрастающаяся в груди пустота.

Неужели всё? Конец?

Он брел, ни на что не обращая внимания. Кто-то его окликал, кто-то велел ему убираться с дороги, кто-то бросал вслед очередную шуточку про пыль и нафталин. Лотар Лоусон не слышал.

Голоса превратились в неразборчивый гул. Темные стены, стойка, лавка для арестованных, часы, стена с планом города – все расплывалось… Констебли кругом превратились в размытые синие тени. Подумать только, он не плакал целых двадцать лет! В последний раз в его глазах стояли слезы, когда закапывали помощницу Горемычника – Занозу. Бросив черную розу на спущенный в могилу гроб своего заклятого врага и с тем своей тайной любви, он вернулся в Дом-с-синей-крышей – вернулся к работе, пытаясь с ее помощью заглушить боль в груди.

Он жил службой, служба – последнее, что у него осталось… оставалось. Без нее он всего лишь старик. Для него это был не просто Дом-с-синей-крышей. Это был его дом! И теперь его отнимают…

«Нет, я им не позволю! Только не так! Меня не выгонят взашей! Они не отберут мой жетон! Я им его не отдам!»

Вытерев слезы, Лоусон направился к лестнице и спустился на подвальный этаж. Он принял решение. Это всяко лучше, чем унизительно выйти за двери Дома в последний раз, со спиной, горящей от насмешек и презрительных взглядов.

Путь его лежал в конец коридора, где располагалась оружейная комната. Сейчас он возьмет «реддинг», вернется в зал общей работы и выстрелит себе в висок прямо у стойки хмыря Гоббина. Он уйдет отсюда только на своих условиях!

Лоусон прошел мимо двери склада улик, оставил за спиной распахнутую дверь склада механизмов, куда братья Тофферы как раз затаскивали автоматона-констебля Шарки, чтобы вернуть его на место – к остальной дюжине его латунных коллег. Он уже был почти у оружейной комнаты, когда путь ему преградила… что? Колонна картонных папок?

– Мистер Лоусон! – воскликнул кто-то. – Как удачно, что вы появились! Мне нужна ваша помощь!

Из-за бумажной колонны выглянуло круглое лицо с соломенными бакенбардами и большими голубыми глазами. Джон Дилби, констебль-архивист, – не до тебя сейчас!

– Джонни, я бы с радостью, но я сейчас очень занят. Давай позже. Я кое-что сделаю, вернусь и помогу тебе…

Дилби нахмурился.

– Сэр, с вами все в порядке? Выглядите неважно.

– Все в порядке, Джонни. Не обращай внимания – это просто старческое.

Дилби свел губы в комочек и передвинул этот комочек вбок.

– Да не настолько вы уж и стары, сэр. Ну пожалуйста, помогите мне. Тут этих показаний из «Эрринхауз» от очевидцев по делу Месмериста столько, что я их буду до завтра в архив затаскивать. С меня пинта «Зайца». А вы расскажете, что у вас стряслось.

– Сказано же, Джонни! – огрызнулся Лоусон. – Занят!

Старик прошел мимо, но сделал всего пару шагов и обернулся: ему стало стыдно за свою отповедь – Дилби был славным парнем, не хотелось, чтобы последнее воспоминание о Лотаре Лоусоне у него было бы о том, что тот ему нагрубил.

– Ладно, давай помогу тебе. Только недолго. У меня важное дело.

Вместе они переместили папки в архив, где Дилби принялся освобождать для них полку. Новенькая табличка «Месмерист» уже была выгравирована констеблем Грейбисоном и ждала своего часа.

– Так что произошло, сэр? – спросил Дилби. – Мистер Гоббин снова на вас наорал?

Лоусон тяжко опустился на стул архивиста и упер локти в стол.

– Все плохо, Джонни, – сказал он. – Ты уже слыхал?

– О чем?

– Гоббин подписал приказ. Меня выгоняют.

В первый миг Дилби распахнул рот, а затем усмехнулся и махнул рукой.

– Не воспринимайте всерьез, сэр. Это же мистер Гоббин – он всегда ворчит и угрожает.

– Нет, Джонни. На этот раз это не пустые угрозы. Уже все знают.

– Странно, я ничего такого не слышал.

Лоусон хмуро на него глянул из-под кустистых седых бровей.

– Еще услышишь… Ладно, раз я все равно зашел сюда… Не принесешь мне мои старые дела? Гляну их напоследок перед тем, как… уйду.

Дилби кивнул и отправился в «злодейский» раздел архива. Вскоре он вернулся, сжимая несколько папок.

Лоусон развязал завязки…

– Эх, какие имена… Механист, Замыкатель, Мраккс, Мисс Несмолк. – Его взгляд упал на одну из папок, и он раздраженно отодвинул ее в сторону: – Муха…

Дилби смотрел на него с сочувствием. Он умел принимать достаточно близко к сердцу чужой душевный раздрай. Служба пока не очерствила его.

– Сэр, я считаю, отчаиваться рано, – сказал Дилби. – Нужно дать знать в профсоюз. Уверен, мистер Брекенрид сможет надавить на мистера Гоббина. Он выбьет для вас лучшую пенсию, на которую может рассчитывать констебль.

– Дело ведь не в пенсии, Джонни. – Старик взял папку Горемычника. – Я… я остановил их всех. Я был не просто полицейским, я ничем им не уступал. Рискуя жизнью, я неоднократно спас этот город. И всем плевать, никто уже об этом не помнит. Все мои заслуги забыты…

– Сэр, не говорите так, – попытался утешить его Дилби, но Лоусон не слушал и продолжал сокрушаться:

– Думаю, это расплата, Джонни. За то, что я сделал. Им показалось мало отобрать у меня сержантские нашивки. Они долго ждали, чтобы отплатить мне за то, что я остановил их и не позволил им захватить Габен.

– О ком вы говорите, сэр? О злодеях?

– О худших из худших. Никого уже не осталось, только Железный комиссар…

– О чем вы? Я не понимаю…

Лоусон покачал головой. Если бы Джонни знал, что творилось здесь двадцать лет назад и что готовилось, у него бы волосы встали дыбом. Лучше ему и не знать.

– Сэр, – твердо сказал Дилби. – С вами поступили очень несправедливо, но, поверьте, есть люди, которые все помнят и знают, что вы сделали. Я, например.

– Тебе-то откуда помнить, Джонни? Сколько тебе тогда было? Лет пять?

– Я старше, чем выгляжу, сэр. Забыли, мы же в прошлом месяце отмечали в пабе мои тридцать два?

– Двенадцать, значит, было…

– Вы делали хорошее дело. Благодаря вам в городе больше нет настоящих злодеев. Я, может, и не помню всего, но мама мне рассказывала, насколько опасно тогда жилось. Она говорила, что страшно было выйти на улицу: нескончаемые перестрелки, погони, взрывы, крушения. Не говоря уже о тех силах, которые они применяли. Да и сейчас оторопь берет, когда доносится эхо от тех событий: помните мистера, который наложил на себя руки, когда к нему попала запись голоса Мисс Несмолк? А банк на Площади – они же там травят людей порошком из арсенала Горемычника. И это если забыть о разгуливающих по городу шаровых молниях Замыкателя. Я уж молчу о туманном шквале, который, говорят, сотворил Профессор Погодник…

– Да знаю я, знаю…

– Каждый раз, как кто-то находит что-то из тех времен, у нас появляется работа. Представить страшно, как здесь все было бы, продолжи эти хмыри творить свои бесчинства.

– Люди забыли, – с тоской проговорил Лоусон. – Им плевать. Столько лет прошло…

– Верно, – согласился Дилби. – Очень много лет. Злодеев уже нет, а их дети уже взрослые, но…

– Дети?

Дилби пожал плечами.

– Не знаю точно, были ли у злодеев дети, но, уверен, что кто-то из них обзавелся наследничком. Вы сделали хорошее дело хотя бы в том, что их дети не пошли по стопам родителей. Этот город точно окончательно развалился бы, появись здесь какой-нибудь Мраккс-младший или Юная Мисс Плохая Примета. Сэр… Что с вами?

Лоусон глядел на него не моргая. Вызванная словами Дилби мысль, в первый миг испугала старика, но затем ее придавила будто выпавшим из окна сундуком другая: «Джонни, ты гений! Это выход! Они все не воспринимают меня всерьез, потому что больше нет тех, с кем я сражался когда-то. Но вот если бы кто-то из злодеев прошлого объявился вдруг в Габене… Что они стали бы без меня делать?»

Мысль, словно за ниточку, потянула за собой идею, а идея начала оформляться в план.

«Рано я списал себя со счетов…»

– Ты кругом прав, Джонни, – сказал Лоусон, подобравшись. – Нельзя опускать руки. Мы еще поборемся.

Дилби вздохнул с облегчением.

– Мне нравится ваш настрой, сэр. А то я уже успел за вас испугаться.

– Ты не против, если я посижу здесь немного? И еще воспользуюсь твоей чернильницей? Мне нужно написать кое-кому записку.

– Разумеется, сэр. Мне все равно требуется разместить все эти показания на полке.

Дилби взялся за работу, а Лотар Лоусон раскрыл папку, которую прежде отложил. Достав из нее открытку, он кивнул своим мыслям: «Ну здравствуй, М.. Кажется, пора тебе выходить из спячки…»

– Это рискованно, – прошептал старый констебль. – Очень рискованно, но если все удастся, они ни за что меня не выгонят. Ну а если нет… Что ж, это всяко лучше, чем глупо и бессмысленно застрелиться.

Взяв со стопки на столе лист пищей бумаги, Лоусон макнул ручку в чернильницу. Перо скрипнуло, выводя:

«Тайна раскроется. Если хочешь узнать, куда исчез твой отец, найди, – Лоусон переписал код из заглавия папки: – ПД № 137/21»

Поставив внизу подпись «Друг твоего отца», он дважды перечитал написанное…

– Злодей вернется, – пробормотал старик. – И ты мне в этом поможешь. Я проведу тебя по ниточке – шаг за шагом. Ты узнаешь всю правду. Раскроешь все секреты. А взамен ты станешь тем крошечным шансом, который сохранит мне мою жизнь.

Взяв записку, Лоусон поднялся и направился к выходу.

В дверях архива он обернулся:

– Спасибо, Джонни! – воскликнул старый констебль. – Ты меня выручил! За мной должок!

А потом он покинул и архив, и Дом-с-синей-крышей – пришло время навести шороху и как следует встряхнуть Саквояжню…

…В зал общей работы Дома-с-синей-крышей ввалилась толпа констеблей. Все они были с ног до головы облеплены листьями, лица их взмокли и раскраснелись.

Чихая, фыркая и отплевываясь, они подошли к стойке.

– Новости, Пайпс, – проскрипел старший сержант Гоббин. – Мне нужны хорошие новости. Как продвигаются поиски Мухи?

Здоровяк Пайпс кашлянул в кулак.

– Пока вяло, сэр. Мы никак не можем найти Трилби. Муха обязан за ним явиться, но треклятого газетчика и след простыл. Зато поглядите, кого мы нашли возле его дома.

Домби и Шоппли вытолкали вперед потрепанного и хмурого Свечника.

– Косоглаз! – гневно воскликнул Гоббин. – Ты же сейчас в «собачнике» должен быть! Побег учинил?

Вместо Свечника ответил Пайпс:

– Нет, сэр. Его выпустил Лоусон. Этот рыжий хмырь много чего интересного рассказал. Старик приставил его шпионить за Трилби, но нашего приятеля Косоглаза перехватила Зубная Фея.

– Так и знал, что эта дрянь не останется в стороне. Где она сейчас?

– Мы не знаем, сэр. Видимо, пережидает листветер, чтобы возобновить ловлю Мухи. Думаю, и сам Муха где-то схоронился на время непогоды. Мы тут это… гм… сейчас вернем Косоглаза в «собачник», а потом отправимся в «Колокол и Шар», если у вас нет каких-то приказов.

– В паб?! Когда ни Муха, ни Зубная Дрянь, терроризирующие мой город, не схвачены?

– Так листветер же, сэр, – подал робкий голос констебль Уискер. – Там уже настоящий буран. Ничего не видать, никуда не добраться. Мы сюда-то едва доползли. Фургон Ньютона застрял на Тёрнс.

– Верно, – покивал Пайпс. – По домам расходиться нет смысла – не доберемся, а до паба рукой подать и…

– Хватит! – рявкнул Гоббин. – Я понял. Ваше счастье, что вся работа встала. Но как только этот треклятый буран закончится, в «собачнике» мне нужен кое-кто весомее какого-то Косоглаза. Уяснили?

– Так точно, сэр. Уяснили. Как не уяснить…

– Убирайтесь с глаз моих. Мне нужно поработать в тишине: в Доме уже почти никого не осталось, и от вас проку никакого нет – только шум создавать будете. К слову, вас тут Лоусон дожидается. Эй, старичье, у тебя же был разговор…

Гоббин повернул голову, но лавка для арестованных, на которой еще пять минут назад сидел старый констебль, пустовала.

Лоусон исчез.

Над головой начали бить часы.

Не успели они отзвонить три часа дня, как дверь неожиданно распахнулась, в зал общей работы полетели листья.

Того, кто стоял за порогом, различить не удавалось. Объятая бураном, там застыла темная фигура.

– Меня ждете? – раздался насмешливый голос, перекрывший вой ветра.

***

Петли беззвучно провернулись, и тяжелая металлическая дверь в подвальном этаже Дома-с-синей-крышей открылась. Ни лязга, ни скрежета, ни скрипа – у Грейбисона все, что можно, смазано, все, что нужно, прилажено, все, к чему прикасаются его руки, работает как часы.

Вот только не ко всему его рукам удается коснуться.

Лотар Лоусон перешагнул порог и вошел в просторное помещение, спрятанное под Полицейской площадью. Сейчас свет здесь не горел, но старик превосходно видел в темноте: спустя много лет все еще действовала «Совиная сыворотка», которую он и его люди обнаружили в логове Филина, а потом, после изучения, вкололи себе, что сделало их столь же опасными ночью, сколь и днем.

Механический склад Дома-с-синей-крышей был заполнен устройствами и приспособлениями, которые по большей части не использовались в полицейской работе, многие из них стояли тут годами – даже десятилетиями.

Далеко не все они были неисправными – многие не применяли сугубо «за ненадобностью». В последние годы полиция Тремпл-Толл редко проводила сложные предприятия по розыску и захвату с использованием специальных приспособлений.

С тем, что полиция обмельчала, никто бы не поспорил, но отчасти причиной этому послужило и обмельчание преступников.

Было время, когда каждый констебль проходил инструктаж по использованию полицейских механизмов, но нынешнее поколение служителей закона и порядка считало, что прекрасно справляется и без всех этих заумных штуковин. И то верно: те, кого они ловили, не заслуживали того, чтобы ради них изучать схемы и возиться с «железяками». Чаще хватало и простого, но верного удара дубинкой по голове.

Констебль-механик постоянно просил у Гоббина разрешения снова пустить в дело тот или иной полезный механизм, но неизменно получал ответ: «Отставить, Грейбисон! Без надобности!». И в данном случае дело было не в известном самодурстве старшего сержанта: ну скажите на милость, зачем нужен ПЭС («Полицейский экипажный силок»), когда никаких погонь на экипажах больше нет, или в каком случае применить ПУПД («Полицейское устройство посадки дирижаблей»), когда, помимо трех городских дирижаблей в Тремпл-Толл вряд ли сейчас наберется даже десяток частных, и все их владельцы – личности законопослушные (если особо к ним самим не присматриваться, а к их делам не принюхиваться). То же обстояло и с приспособлениями для карабканья по стенам, проникновения в дома через окна, быстрого спуска с крыши. Нынешней полиции лень всем этим заниматься – всегда можно выбить дверь, никто через окна больше не сбегает, а преследовать злоумышленника по мосткам и карнизам Крыш-города?.. Нашли дураков!

Таким образом все это ржавело, покрывалось пылью и вызывало тоску одним своим видом…

Воспользовавшись отсутствием Грейбисона, Лоусон двинулся вглубь склада.

Справа от прохода разместились стеллажи, заставленные ловушками различных форм и размеров. Справа – ползающие клетки, ящики с самозамыкающимися кандалами и железными захлопывающимися намордниками.

Старого констебля все это сейчас не интересовало.

Ряды стеллажей в какой-то момент закончились, и теперь проход по обе стороны ограничивали ящики с ППП – «Полицейскими пауками-преследователями»; когда-то такие штуковины держали в каждой тумбе. Также тут были и манекены, облаченные в тяжелые меха-костюмы – их использовали во время штурмов злодейских логов, для схваток с сверхсильными злоумышленниками и даже монстрами…

Вскоре все они остались позади, и Лоусон наконец добрался туда, куда вел его план.

Вот она, гордость полиции Тремпл-Толл. Гордость, которую спрятали подальше с глаз и забыли.

Перед ним рядами стояли здоровяки в темно-синей форме и шлемах с кокардами. Молчаливо застыли, словно глиняные солдаты, найденные археологами в какой-то древней гробнице в пустыне. Автоматоны-констебли, грозившие однажды заменить живых служителей закона в Тремпл-Толл, чего так и не произошло. Считалось, что все они сломаны: автоматоны не подчинялись приказам, крушили все подряд, пытались обезвредить и арестовать каждого, кого видели. Долго они на посту не простояли – всего через три дня после их запуска произошел общий сбой, и латунных полицейских выключили.

За их спинами на восемь футов возвышался «Громила» – боевой армейский механоид. Вот он работал как полагается, хоть и применялся всего однажды: благодаря ему удалось справиться с «Семиногом» – кошмарным механическим спрутом, творением безумного ученого доктора Ворноффа. «Громила» отвлекал спрута, принимал удары его громадных щупалец и стойко держался до тех пор, пока сержант Лотар Лоусон не проник в рубку «Семинога» и не остановил управлявшего им гомункулуса.

С тех пор он и стоял здесь. Впрочем, сейчас Лоусон пришел сюда не ради него…

Старик подошел к стоявшему на тележке рядом с автоматонами-констеблями устройству, опустил на пол мешок, который принес с собой, и одним движением стянул полотнище. Первым, на что упал его взгляд, был привинченный к стенке ящика шильдик с гравировкой «Р. Э.». Двадцать лет назад никто не знал, кому принадлежат инициалы – полагали, будто это аббревиатура, которая расшифровывается как «Резонатор электриситетный».

С виду механизм напоминал большую шарманку с установленным над крышкой штырем, который был увенчан медным шариком. Весь прибор покрывали проволочные провода, от него отрастали катушки с медной проволокой и стойки с маятниками. Кое-чего недоставало.

Подняв крышку, Лоусон извлек из мешка и вставил в пустое отверстие блок, похожий на сердце, после чего заменил в ложе программный цилиндр с шипами. На очереди были четыре большие катушки – они заняли свои места там, где прежде стояли старые.

Лоусон знал, что делает: тот, кто все это спрятал в тайниках, разбросанных по всей Саквояжне, оставил подробную инструкцию.

Присоединив к устройству провода, он достал из мешка последнее и самое важное, что там хранилось. Дрожащими от волнения пальцами старик откинул крышку футляра и осторожно извлек на свет блок-панель с дюжиной электриситетных ламп. Отыскав на устройстве требуемые разъемы, он установил панель.

Готово.

Собравшись с духом, старый констебль потянул вниз рычаг и отошел от устройства на пару шагов.

Из недр механизма раздались несколько щелчков, что-то загудело, и маятники пришли в движение. Помимо этого, ничего не происходило, но Лоусон не отчаивался – устройству требовалось время, чтобы нагреться: в инструкции и об этом было сказано.

Подойдя к одному из констеблей-автоматонов в первом ряду – единственному, чья форма была вычищена от пыли, – он выжидающе уставился на его лишенное черт латунное лицо.

– Ну что, друг мой Шарки, настало твое время. Лотар Лоусон пришел, чтобы позволить тебе наконец исполнить свою службу.

Хоть Шарки и перенял странным образом сбой прочих здешних механоидов, словно заразился от них, он отличался: чуть ли не ровесник самого Лоусона, он был последним представителем самого старого поколения полицейских автоматонов – другие констебли модели «П. А. Шарки» давно ржавели на свалках. А еще он был единственным среди механоидов со склада, кто появлялся наверху. Лоусон с Грейбисоном порой включали его, чтобы немного встряхнуть зал общей работы и подшутить над Гоббином. Интересно, понравится ли новая шутка старшему сержанту?

Когда прочих «П. А. Шарки» списали в утиль, в Доме-с-синей-крышей полагали, что на замену им никого уже не пришлют, а потом появилась эта дюжина.

Когда их доставили, никто из служащих Дома-с-синей-крышей, кроме Лоусона, не заподозрил неладное. «Подмога из Старого центра! – говорили они, восхищаясь новенькими латунными коллегами. – Наконец они там вняли нашим просьбам и прислали пополнение!»

Один лишь Лотар Лоусон в это не верил. Он начал копать и выяснил, что Дом-в-башне Старого центра ничего не знает ни о каком «пополнении». Лоусон пытался предупредить тогдашнего старшего сержанта Доббегарра, но тот и слушать ничего не стал. Его уже тогда никто не слушал.

Вскоре он выяснил, что значит «Р. Э.» и кто прислал латунных констеблей. Ну а когда Лоусон услышал запись разговора М. с Робертом Эрманом, все встало на свои места.

Эти конструкты вовсе не были сломаны и никакого сбоя не произошло. Напротив, якобы взбунтовавшись, они попытались действовать, следуя сугубо заложенной в них программе.

Автоматоны были ловушкой – хитроумным планом ученика Механиста: Эрман намеревался сделать так, чтобы его автоматоны арестовали всех констеблей и заменили их. Как ни странно, его план был вполне реализуем: на замену всех полицейских Тремпл-Толл в Старом центре даже не обратили бы внимания – там всем плевать на то, что творится в Саквояжне. Тогда даже дюжины конструктов вполне хватило бы, чтобы захватить Дом-с-синей-крышей: потери личного состава в войне со злодеями были ужасающими – при одном лишь штурме особняка Горемычника погибло тринадцать констеблей.

Неизвестно, знал ли о планах ученика Механист, – Лоусон склонялся к тому, что нет. Видимо, Эрман таким образом планировал выйти из тени своего учителя. Вот только он допустил ошибку: оставил возможность выключить механоидов каждого индивидуально. Впоследствии он это учел и внес корректировки в станцию управления – теперь, пока она работала, ни одного латунного констебля было не выключить.

Согласно последнему плану Эрмана, они с М. должны были проникнуть в Дом-с-синей-крышей и запустить станцию, но потом что-то пошло не так. Лоусон не знал, что именно произошло, почему Эрман оставил исполнять задуманное М. в одиночку и куда он исчез. А М. попросту не успел добраться до тайников и воплотить в жизнь задуманное – лучшие друзья убили его, заперев в стеклянном ящике.

«Судьба – та еще ироничная стерва, – подумал Лоусон. – Кто мог знать, что однажды я сделаю то, что планировал один из этих злыдней?!»

От станции раздалось легкое потрескивание, и старик обернулся. На панели зажглись все лампы. медный шарик завибрировал. В ушах появился легкий писк.

Следом в темноте подземного склада медленно-медленно по одному стали зажигаться глаза механических констеблей.

Констебль Шарки поднял голову.

***

Мышь добровольно шагнула в мышеловку. Она была слишком глупа или отчаянна, эта мышь, но сама она себя уверяла, что так надо, что без этого никак, а еще в ее голове одна за другой прокручивались мысли, которые обычно посещают недалекого грызуна, учуявшего запах сырка.

Раздалось шипение, и «штурм-фитиль» загорелся.

Зубная Фея подняла повыше фонарь, огляделась.

Во всем городе было несколько мест, которые ей ни за что не стоило посещать, и Дом-с-синей-крышей в этом списке стоял на первом месте. Для нее было безопаснее заглянуть на чаепитие к Меррику с канала, зайти в гости к Свечникам или посетить Фли. Да что угодно было безопаснее, чем «псарня», где ее мечтают схватить, разоблачить и выпотрошить – причем в любом порядке.

И тем не менее она здесь.

Зубная Фея приняла решение, которое на первый и все последующие взгляды казалось опрометчивым. Партридж, вероятно, щелкнул бы себя по виску, посчитав ее сумасшедшей, расскажи она ему об этом решении, но, по правде, выбора у нее не оставалось.

Ей нужно было помешать Бенни Трилби. Невыносимого газетчика охватило помутнение – он явно собирался пойти до конца и добиться своей цели: отомстить тому, кого считал виновным в гибели отца.

Разговор со Свечником заполнил пробелы. Теперь все казалось настолько очевидным, что возникал вопрос: как можно было не догадаться раньше? Двадцать лет назад полиция Тремпл-Толл ловила и убивала злодеев при помощи Мухи, которого полиция сама же и создала. И за всем этим стоял конкретный человек. Тот, кто скрывал лицо и представлялся прозвищем «Слепень». Констебль Лоусон…

Лоусон отправил Косоглаза к Бенни Трилби, чтобы схватить его и, как выразился Свечник, попридержать до завтра, а это значило, что старый констебль точно знает, кто скрывается под маской Мухи. При этом и сам Лоусон что-то задумал, а Бенни как-то мог помешать его планам. Что-то должно было произойти. Сегодня.

Забрав мешок, Трилби просто обязан был отправиться за Лоусоном. Зубная Фея не знала, где живет старик, – оставалось надеяться, что он окажется на Полицейской площади. Шансы того, что этот тип будет здесь, были неплохими: вряд ли он стал бы воплощать какой-то непонятный план дома.

По пути в Дом-с-синей-крышей Зубная Фея заглянула в Гнездо. Стараясь не думать о том, как там стало тихо и пусто без Партриджа и Бэббита, она пополнила запас блоков для «лов-пистолета». Что-то подсказывало: ей понадобятся сети. Много сетей.

Ну а затем прямо из Гнезда, едва справляясь с крыльями и борясь с непогодой, она полетела на Полицейскую площадь. С удовольствием представив, как бы шокировало ее появление констеблей, войди она в Дом-с-синей-крышей через парадный вход, Зубная Фея предпочла все же менее экстравагантный вариант и проникла внутрь через крышу.

Чердак, на котором она оказалась, весьма походил на чердак редакции «Сплетни». Как минимум тем, что здесь тоже стояли вешалки с формой устаревшего образца.

Подойдя поближе к одной из них, Зубная Фея присмотрелась: основное отличие заключалось в том, что на старых мундирах было два ряда гербовых пуговиц вместо одного, как на нынешних.

Что ж, и помимо вешалок, здесь хранилось множество того, что напоминало о былых временах. Рядом с выходом на крышу у стены лежала ржавая наполовину разобранная полицейская переносная вышка, которая, судя по всему, должна была крепиться к фонарному столбу. Рядом кучами громоздились вещатели для оповещения горожан и постовые колокола, которые предшествовали сигнальным тумбам. Все кругом было засыпано зеленоватыми порошком – антигремлинский яд зачем-то должен был уберечь весь этот хлам от вредителей…

Колоннами до самой крыши высились стопки пожелтевших от времени тонких брошюрок. Взяв одну с самой низкой стопки, Зубная Фея сдула пыль и прочитала витиеватую надпись в шапке: «Кокарда. Самые свежие новости в мире поддержания закона и порядка».

Заголовки сообщали о новейших методах извлечения беглеца из дымохода, предлагали изучить пять способов выудить кого-то из канализации, не спускаясь в люк, советовали заучить основные приметы, отличающие лгуна от лгуньи, а также рекламировали новый полицейский роман Коббни Пиллоу «Украденный поцелуй».

«У них была своя газета?» – удивилась Зубная Фея.

Слева от газетных стопок стояло то, что удивило ее еще больше: высокий книжный шкаф синего дерева.

«Они читают книги? Страшно подумать…»

Зубная Фея пробежала глазами некоторые названия на корешках: «Правила приличий», «Манеры», «Инструкция почтенного обращения», «Словарь вежливых слов и выражений»…

Ну надо же! А ведь когда-то эти книги изучали, и констебли, видимо, даже применяли на практике то, что из них почерпнули.

Подтверждением этому были и плакаты, висевшие на стене в рамочках.

Зубная Фея стерла пыль со стекла, и ей предстало изображение улыбчивого усатого констебля, уважительно приставившего два пальца к шлему; над ним значилось: «Не бойтесь: констебли Дома-с-синей-крышей – ваши друзья! Смело обращайтесь с любым затруднением! Констебли Дома-с-синей-крышей вам помогут!» На другом плакате был нарисован констебль с паровозом на раскрытой ладони; подпись гласила: «Полиция Тремпл-Толл с радушием встречает приезжих!» На еще одном плакате был изображен полицейский шлем с традиционной кокардой: ребристой восьмиконечной звездой, в центре которой располагался круг с гравировкой «Т-Т» в обрамлении дубовых листьев; над шлемом аркой стоял гордый девиз «Служить и Защищать!»

Но сильнее всего Зубную Фею поразили два плаката, которые просто невозможно было представить, не знай, что они существуют: с одного Дом-с-синей-крышей зазывал горожан на спектакль-водевиль «Пшик» («Все роли исполняют констебли! Постановка будет проведена прямо на Полицейской площади!»), другой приглашал на ярмарку кексов, испеченных констеблями лично.

– Да уж, – тихо произнесла Зубная Фея. – Кому расскажешь – не поверят. Были же здесь времена, когда полицейские походили на людей.

И куда все это подевалось? Видимо, сменив форму, они сменили и нравы. Судя по всему, новая форма была слишком чесучей, что вызывало у ее обладателей нескончаемую раздражительность, она оказалась слишком тесной – в таком костюме не возникает желания шевелиться, а еще в ней появилось слишком много карманов, куда можно положить взяточку-другую. Зато от старой формы остались белые перчатки – символ добродетели превратился в символ нежелания пачкать руки.

Все это вызывало грусть: каким мог бы быть Тремпл-Толл, не пожри Дом-с-синей-крышей алчность.

– Если бы они остались прежними, я была бы не нужна, – напомнила себе мстительница в маске.

Когда именно полиция стала «худшей из городских злодеек»? Что к этому привело? В памяти всплыла запись на цилиндре. М. говорил Роберту Эрману, что проберется в логово злодейки и украдет самую большую ее ценность. Учитывая, что подразумевалась самая большая ценность полиции Тремпл-Толл, то о чем именно шла речь? Чем таким обладали констебли, что исчезновение этого должно было их подкосить? Это нечто все еще здесь?

Даже если и так, то ничего выяснить она уже не успела. Ответом на многочисленные вопросы Зубной Феи стал отдаленный грохот выстрелов, донесшийся вдруг откуда-то снизу.

Началось!

Быстро сняв со спины кофр с крыльями, она спрятала его в углу среди ящиков и, достав их кобуры «Москит», направилась к двери.

В голове возник еще один вопрос: «Я опоздала?»

***

Фигура, облаченная в костюм из листьев, качнулась и переступила порог Дома-с-синей-крышей.

Все, кто стоял у стойки, не сговариваясь, вздохнули с облегчением, увидев темно-синий шлем и знакомые усы.

– Ну и буран! – воскликнул старший констебль Айвори Иввз, с трудом закрыв за собой дверь.

Гоббин наклонился над стойкой.

– Что ты здесь делаешь, Иввз? Я ведь всех отпустил еще три часа назад!

– Да я и сам теряюсь в догадках, сэр, – сказал старший констебль, подойдя. – На улице ничего не разглядеть: я-то направлялся в «Колокол и Шар», а оказался здесь.

– Не повезло, Иввз, – хмыкнул Домби, и незадачливый старший констебль покивал.

– А что у вас тут за собрание? Ищете способ, как насолить профсоюзу Брекенрида?

Лицо старшего сержанта тут же вытянулось, что с ним случалось всякий раз, стоило ему услышать о полицейском профсоюзе, который он всей душой ненавидел.

– Да мы тоже в паб собирались, – пояснил Пайпс. – Просто вышла задержка.

– Ну, паб наш в этой буре сейчас не отыскать. Легко можно потеряться… – подмигнул ему Айвори Иввз. – Хотя если найти достаточно длинную веревку и обвязаться, то, глядишь, и дойдем до «Колокола и Шара». Возможно, в таком случае даже Буппиш не улетит. Так и вижу, как ветер уносит толстяка, а потом он цепляется за какую-то крышу, повисает на ней, как флюгер, вопит и пускает газы. Самый вонючий флюгер в Габене.

Констебли дружно расхохотались, даже Гоббин усмехнулся, представив описанную Иввзом картину. Один лишь Буппиш хмурился: висеть на крыше ему не хотелось.

– Пойду поищу веревку, – сказал он и направился к чулану.

Иввз кашлянул в кулак и мгновенно стал серьезным.

– Шутки в сторону, сэр. На самом деле я заглянул, потому что мне нужно отнести отчет Дилби.

Старший констебль продемонстрировал картонную папку, и Гоббин кивнул на свою стойку:

– Дилби уже давно дома. Оставь здесь, я потом отнесу в архив.

– Зачем вам утруждаться, сэр? Я сам отнесу.

– Сказано, Иввз: оставь отчет здесь.

– Да мне не сложно, сэр. К тому же сержант Кручинс обычно велит таскать отчеты в архив без его участия.

– Я что, похож на Кручинса?

– Нет, но…

– Отчет на стойку, Иввз.

Старший констебль прижал папку к груди.

– Я мигом, сэр. Зачем вам вставать? Одна нога здесь – другая там.

– Обе ноги здесь! – теряя терпение, рявкнул Гоббин. – У тебя листья в уши набились?

– Сэр, ну что вы так взъелись? Я же просто…

– Отчет. На. Стойку.

Иввз пожевал губами, но папку отдавать не спешил. Казавшийся таким простым план проникнуть в архив неожиданно усложнился, споткнувшись о непредвиденную гоббинову неуступчивость.

– Сэр, может, все же…

– Не зли меня, Иввз! Думаешь, я не понимаю, что ты пытаешься сделать?

Айвори Иввз вздрогнул, из-под шлема на лоб потекла капелька пота.

– Пытаюсь сделать?

– Что там у тебя в отчете? Хочешь протащить его, минуя меня, и схоронить поглубже в архиве? Боишься, что я обнаружу прокол?

Старший констебль боялся вовсе не этого: его в дрожь бросало от одной мысли, что Гоббин развяжет папку и обнаружит, что там пустой бланк. Айвори Иввз так торопился попасть в Дом-с-синей-крышей, что попросту не успел его заполнить.

– Отчет, Иввз. Немедленно! Я устал ждать!

Старший констебль осторожно положил папку на край стойки, опасаясь, как бы стойка эта не развалилась, придавленная весом его вранья.

Гоббин тут же схватил папку. Прочие констебли принялись перешептываться, гадая, что же там такого, в этом отчете. С любопытством тянул шею арестованный Свечник…

– Что ж, если вы не против, сэр, я тогда пойду в паб…

– Стоять где стоишь, Иввз!

Крепко стиснув зубы, Айвори Иввз наблюдал за тем, как скрюченные пальцы Гоббина развязывают шнуровку. Этот момент настал! То, чего старший констебль так боялся вот-вот произойдет: его разоблачат!

Он с замиранием сердца глядел на то, как узел подается, шнуровка развязывается, папка открывается и…

– Сэр! – раздался крик Буппиша, и все повернулись к нему. Толстяк пятился от лестницы, сжимая в руках веревку.

– Что такое, Буппиш?!

– Сэр, там!

И тут уже все услышали. Лязг, скрежет, грузный топот, будто издаваемый подкованными башмаками. На лестнице, ведущей в подвал, появился свет фонарей. Кто-то поднимался…

А затем в зале общей работы появился констебль-автоматон.

– Стоять! Вы арестованы! – прозвучал механический голос. – Именем полиции Габена! Стоять! Вы арестованы!

– А, это всего лишь Шарки, – махнул рукой Пайпс.

– Старый добрый Шарки снова перебрал машинного масла, – нервно хохотнул Иввз.

Но это был не только Шарки. За спиной латунного констебля показалось больше шлемов с кокардами, лучи из глаз-ламп пронзили полутьму первого этажа Дома-с-синей-крышей, сходясь на тех, кто стоял у стойки.

На первый этаж, мерно покачиваясь, поднялась еще пара механоидов… затем еще двое и еще…

Латунные констебли всё прибывали. В руках у них были дубинки. Тяжело ступая и скрежеща сочленениями, они двинулись к застывшему старшему сержанту Гоббину, его подчиненным и Свечнику.

Двое механоидов отделились от общего строя и встали у входной двери. Задвинув засовы, развернулись и замерли грозными молчаливыми монументами. Еще парочка перегородила дверь, ведущую в коридор черного хода.

Из Дома-с-синей-крышей больше не сбежать.

***

Дверь под табличкой «Сыскной отдел» приоткрылась. Из кабинета в щель пролез нос. Нос пару раз с шумом втянул воздух, а затем дверь открылась чуть шире, и наружу выбралась голова.

Принадлежала она девочке лет десяти-двенадцати.

– Что это там такое? – прошептала девочка, прислушиваясь к грохоту, доносящемуся, судя по всему, из зала общей работы. Она забормотала, размышляя вслух: – Мистер Шоппли снова пальнул в пол, когда пытался спрятать револьвер? Нет, не похоже… А может, снова голубь залетел, как на прошлой неделе, и все открыли на него охоту?

Все стихло. Голубя пристрелили? Или мистера Шоппли?

– Нужно посмотреть. И забрать у мистера Уискера пять фунтов, если это мистер Шоппли снова учудил. На этот раз он не отвертится, и Нэнси Брум устроит себе настоящий праздник в кондитерской «Помм»!

Уже предвкушая выигрыш в пари и едва ли не ощущая вкус конфет во рту, Нэнси Брум вышла из кабинета и направилась к лестнице. Ее дядя Грегор часто говорил, что она не должна ничему радоваться преждевременно, но это ведь мистер Шоппли, которому она лично придумала прозвище Все-порчу. Будет обидно, если это голубь…

До лестницы оставалось всего три шага, когда Нэнси услышала скрип и тяжелую поступь. Поднимался кто-то явно очень толстый и, кажется, с механической ногой. Так топать мог только мистер Брюзггс – самый толстый констебль в Доме-с-синей-крышей, но с другой стороны механическая нога была только у мистера Габбли.

Открыв рот, чтобы узнать у Брюзггса-Габбли, что там происходит, Нэнси так и замерла, забыв его закрыть. Сперва на этаже появился свет фонаря, а затем из темноты вышел…

– Шарки? – удивленно спросила Нэнси. – Ты что тут делаешь? Мистер Лоусон снова проказничает?

В ответ механический констебль качнул латунной головой и неожиданно поднял дубинку. Это был не Шарки.

– Стоять! Вы арестованы! – пророкотал автоматон. – Именем полиции Габена!

– Эй, ты чего?! – гневно нахмурилась Нэнси. – Меня арестовывать?! Да я же самый ценный констебль в До…

Механоид шагнул к ней.

Нэнси похолодела от ужаса и медленно попятилась. Лучи глаз-ламп слепили ее, она пыталась прикрывать глаза рукой, но свет был невероятно ярким…

Отметив, что девочка не желает исполнять приказ, автоматон зажужжал и ускорил шаг.

Нэнси развернулась на каблуках, чтобы дать деру, но ей не позволили. Механическая рука схватила ее за плечо.

Девочка закричала и задергалась. Задрав голову, она увидела, как взмывает рука с дубинкой, а затем…

– Отпусти ее, жестянка! – воскликнул кто-то.

Голова в шлеме повернулась на голос, и в следующий миг на этаже появилась черная тень. Нырнув вбок, она увильнула от лучей и срослась с темнотой коридора, а затем возникла снова, но уже с другой стороны.

Нэнси ничего не успела понять, когда автоматон вдруг лязгнул и, пошатнувшись, с грохотом рухнул на пол. Лампы, вмонтированные в его голову, погасли.

– Ты в порядке? – раздался уже знакомый голос, и тень перед девочкой приобрела очертания женщины в летной куртке, кожаном шлеме и больших защитных очках. – Он не успел причинить тебе вреда?

Нэнси округлила глаза.

– Мисс Фея! – с восторгом воскликнула она. – Я вас узнала! Вы были в газете!

– Ти-и-ише, – прошипела Зубная Фея, бросив быстрый взгляд в сторону лестницы. Девочка закивала. – Кто ты и что ты здесь делаешь?

– Я Нэнси, мисс. Нэнси Брум.

– Брум? Сержант Брум твоей отец?

– Нет, что вы! Он мой дядя. Но сейчас его здесь нет. Меня должен был отвезти домой мистер Гоббин, но он занимался отчетами. Мадам Клуд разрешила остаться у нее в кабинете и порисовать. Я полицейская рисовальщица! Видели плакаты злыдней в городе? Это я их рисую…

– У тебя недурно выходит. Благодаря этим плакатам я поймала несколько… гм… злыдней.

Нэнси продемонстрировала небольшую планшетку с листочком, которую сжимала в руке.

– Хотите я и вас нарисую?

– Может быть, потом. Ты знаешь, что здесь происходит?

Нэнси быстро-быстро закачала головой.

– Я рисовала и вдруг услышала выстрелы. И грохот. И крики. Выглянула посмотреть, а потом он… На меня… Вот железяка! Подлая консервная банка!

Нэнси Брум гневно засопела и пнула механоида.

– Кто это такой? На нем полицейская форма.

– Латунная задница! – раздраженно фыркнула Нэнси.

– Сразу видно полицейскую девочку, – улыбнулась Зубная Фея, но улыбка тут же исчезла. – Что это за латунная задница? И сколько их еще здесь?

– Это констебль-автоматон. Наверное, он как-то включился и выбрался с механического склада. Это в подвале. Я туда редко захожу. Думаю, этих автоматонов там всего десять… ну, или пятьдесят.

Зубная Фея невесело хмыкнула и склонилась к девочке.

– Послушай, Нэнси. Тебе нужно спрятаться. Запрись в кабинете и ни за что не открывай, поняла?

– А вы?

– Я сейчас спрячу эту жестянку где-нибудь и разберусь, что здесь творится, – сказала Зубная Фея и шепотом добавила: – А затем откручу голову одному старикашке.

***

Старший сержант Гоббин крепко сжал голову руками. Он изо всех сил пытался думать, но как тут свяжешь воедино хоть одну мысль, когда со всех сторон раздается это галдеж, которому вторят крики, ругательства и удары по решетке.

– Заткнитесь все! – пророкотал Гоббин, и кругом все стихло.

Он поднял голову: та все еще гудела от удара. Дубинка треклятого механоида прошлась вскользь по его лбу, но этого хватило, чтобы каждое движение теперь отдавалось звоном в черепной коробке. Будет ему урок, зачем нужно носить шлем не снимая.

Но как он мог предположить, что шлем ему понадобится у его же собственной стойки?! В его же собственном Доме-с-синей-крышей!

Подчиненные глядели на него не моргая. Все они сейчас представляли собой весьма жалкое зрелище: у Пайпса ссадина на скуле, Шоппли потерял два зуба, Домби зажимает расквашенный нос, а Уискер прижимает к груди вывихнутую кисть; на плече у него разорван мундир – собственная пуля отрикошетила от латунной головы одного из автоматонов. Сильнее прочих досталось Буппишу – толстяк до сих пор не пришел в себя. Повезло еще, что его заперли не вместе с ним, Гоббином, а поместили вместе с зеленым от ужаса и исходящих от толстяка испарений Свечником.

Старший сержант едва сдерживал ярость, и все же с виду для того, кто увидел «собачник» изнутри, он был невероятно спокоен.

Каталажка для арестованных, подумать только…

Все произошло слишком быстро. Ни дубинки, ни револьверы не помогли от внезапно обезумевшего, как казалось, старого хлама, который десятилетиями пылился в подвале.

Гоббин так и не понял, что заставило включиться автоматонов, но винил он во всем механика Грейбисона: ведь и распоследнему идиоту ясно, что этот шестеренщик втайне их смазывал, не позволяя им ржаветь. Грейбисон ведь постоянно вился над ухом, жужжал мухой, в попытках уговорить начальство вернуть механоидов в строй.

Откуда ему было знать, что эти автоматоны уже прибыли сломанными, с механическими мозгами набекрень. Эх, нужно было давно от них избавиться и выбросить на свалку, но это ведь собственность полиции, в них средства вложены, жалко было выбросить.

Сейчас Гоббин, разумеется, поступил бы иначе.

– Сэр, что нам делать? – подал голос из-за решетки камеры напротив Пайпс. – Будут приказы?

– Какие еще приказы, Пайпс?! – возмутился старший сержант. – Чтобы этот предатель услышал?

Он подразумевал механического констебля Шарки, который стоял у выхода из «собачника», оставленный охранять арестованных, пока его латунные приятели обыскивают Дом-с-синей-крышей.

Да и что тут прикажешь?

Автоматоны захватили здание. Даже не бушуй сейчас снаружи листветер, внутрь любой подмоге было бы не попасть: главный вход перекрыт – точно также, как и черный, ведущий во двор. А они между тем здесь, распиханы по камерам. Из камер этих не выбраться: решетки крепкие – их ставили еще в те времена, когда сюда запирали тех, кто не чета нынешним громилам. Многие из прихвостней старых недобрых злодеев прошлого выпивали и вкалывали себе сыворотки, значительно увеличивавшие их силы. Нечего и думать о том, чтобы сломать замки или решетки.

– Жестянкам не удалось схватить Иввза, – подал голос Уискер. – Может, он что-то…

– И что он сделает? – проворчал Гоббин. – Шуточками всех закидает?

Уискер понизил голос, косясь на стоявшего у двери Шарки:

– Уверен, он где-то сейчас прячется и выжидает, чтобы в нужный момент…

Слова констебля прервали гневные возгласы, донесшиеся из зала общей работы. Гоббин вздрогнул, узнав голос.

В следующий миг дверь «собачника» открылась, и один из автоматонов завел выдирающуюся и вопящую Нэнси Брум.

– Пусти меня, ты, железяка! Ты не знаешь, с кем связался! Я тебя на шестеренки пущу!

Механоид на ее слова не реагировал.

Увидев старшего сержанта, Нэнси задергалась еще сильнее.

– Сэр! Они вас заперли?! – Девочка задрала голову и уставилась в лишенное черт лицо механоида. – Как вы посмели запереть мистера Гоббина, паскуды?! Ну вы у меня попляшете!

– Мисс Брум, не вырывайтесь! – велел Гоббин. – Это приказ. Пусть сделает то, что собирался.

Нэнси зафыркала, но дергаться прекратила. Механоид доволок ее до пустой камеры, затолкал внутрь и запер решетку. Девочка тут же подбежала к ней и схватилась за прутья.

Как только автоматон вышел за дверь «собачника», она разразилась такой отборной руганью, что присутствующие констебли даже слегка порозовели.

– Хорошо, что этого не слышит ваш дядя, мисс Брум, – сказал Гоббин.

– Сэр! – исчерпав запас красноречия, воскликнула Нэнси. – Я должна вам сообщить! Нас спасут! Она здесь! Она велела мне запереться и ушла, но я не послушалась… Мне стало любопытно, и я выглянула из кабинета, и тут меня этот казан на ножках и схватил!

– Она? – ничего не понимая, нахмурился Гоббин. – Мадам Клуд? Она ведь еще утром ушла домой.

– Нет же, не мадам Клуд, а…

Девочка не успела договорить, когда дверь «собачника» снова открылась, и пара механических констеблей заволокла в помещение Лоусона. Старик висел на их руках, хрипел и отплевывался.

– Жалкие тр-р-русы! – рычал он. – Только и можете, что вдвоем нападать. А давайте по-одному, я вам тогда всем надеру ваши латунные задницы!

Подтащив старика к последней пустой камере, автоматоны зашвырнули его внутрь. Лязгнула решетка. Ключ провернулся в замке.

Механоиды направились на выход и вскоре скрылись из виду.

– Я совсем забыл, что ты тоже здесь, старичье, – невесело усмехнулся Гоббин. – Где ты был?

Лоусон приблизился к решетке.

– Пытался попасть на склад с оружием, да там автоматоны стояли. Одному я разбил глаз и сломал его механизм на ноге. Он не скоро встанет в строй. А вы скольких одолели, сэр?

Гоббину не хотелось озвучивать, что все вместе они не обезвредили ни одного латунного болвана. Кто бы мог подумать, что они настолько эффективны. Эх, не будь эти автоматоны сломаны…

– Мы повредили пятерых, – солгал Пайпс, избавив начальство от унижения. – Ну ничего, только мы выберемся, и остальные…

– Никуда вы не выберетесь, – раздался внезапно глухой голос откуда-то сверху, и все прильнули к своим решеткам, пытаясь увидеть того, кто говорил.

Под потолком висела темная фигура. Гоббин прищурился и разглядел очертания котелка и носатого противогаза.

И, очевидно, не он один узнал их обладателя.

– Муха! – воскликнул Пайпс. Прочие заголосили, а Нэнси Брум выхватила из волос карандашик и клочок бумаги, после чего тут же принялась зарисовывать.

Муха между тем перебрался к стене и, оказавшись на ней, пополз к полу вниз головой, по-насекомьи перебирая руками и ногами.

Наконец спустившись, он распрямился и воскликнул, разглядывая заключенных через выпуклые сетчатые окошки в маске:

– Какая картина! Думали, что схватите меня? Но это я вас схватил! Как вам «собачник», грязные флики? Уже обжились?

– Если ты думаешь, ублюдок… – начал Гоббин, но Муха его перебил:

– Я думаю, сержант, что вы все здесь на своем месте.

– Ты устроил все это безобразин! Но как ты заставил механоидов учинить бунт?

– Заставил? Хе-хе… Никто их не заставлял: видимо, они и сами думают, что нынешняя полиция – это преступники, которые должны быть арестованы. И не поспоришь: воры, вымогатели и убийцы, напялившие форму. Времена вашей безнаказанности прошли!

Гоббин взялся за прутья и приблизил лицо к решетке.

– На что ты рассчитываешь? – процедил он. – Что автоматоны заменят настоящих полицейских? Что нас выгонят или отправят в Хайд? Это все долго не продлится. Ты кое-чего не учел, Муха: как только закончится буран, сюда явятся две дюжины констеблей под командованием моих сержантов. Они превратят автоматонов в металлолом, выпустят нас, и тогда я…

– Нет же, старший сержант Гоббин! Не настолько я наивен, чтобы думать, будто вы здесь останетесь навсегда. Я заглянул к вам не за этим. Вы так и не поняли? Не шевелитесь. Можете скорчить какую-нибудь страшную рожу.

– Чего?

Муха попятился и, вытащив из футляра, который висел у него на ремне через плечо, фотографический аппарат, дернул шнурок. «Собачник» на несколько мгновений поглотила белая вспышка.

– Мерзавец! – заревел Гоббин, протирая глаза, и в ответ раздался гулкий смех из-под маски. – Что ты сделал?!

– Вы слишком тупы, чтобы занимать свою должность, старший сержант. Я вас сфотографировал. Зачем? Нет мыслей? Я отправлю снимки в редакции всех газет – читатели будут в восторге. Предвкушаю заголовки: «Собаки в “собачнике”!», «Муха арестовал всех фликов в Саквояжне!».

– Это не опубликуют!

– Пари, Гоббин? Поверьте, эти пираньи с радостью опубликуют такую-то сенсацию и еще передерутся за то, кто будет первым. Но не это главное. Чемоданникам так понравится зрелище, которое я им покажу, что они начнут говорить: «А так ли нам нужны эти бездари?», «Их обвел вокруг пальца и порассаживал по собственным клеткам всего один человек!» У важного начальства из Старого центра возникнет вопрос: «А и правда: не заменить ли этих ничтожеств на автоматонов?»

– Этого не произойдет!

– Даже если нет, репутация вашей псарни будет окончательно вываляна в грязи. Не стоило вам за мной гоняться.

Муха повернулся к камере напротив и поднял фотографический аппарат.

Пайпс не хотел быть запечатлен в униженном подавленном виде и, не придумав ничего лучше, занял героическую позу.

Щелчок, вспышка – и Муха идет к следующей камере.

– Тебе не сойдет это с рук, – в бессильной ярости глядя на него, сказал Гоббин. – Я лично прослежу, чтобы ты отправился в Хайд.

– О, Ха-а-айд… – протянул Муха. – Милое местечко. Вы только и можете, что засовывать туда невиновных. Думаю, однажды все вы лично ощутите на своей шкуре тамошнее гостеприимство.

Сфотографировав Домби (тот отвернулся), Шоппли (попытался спрятаться в угол, полагая, что вспышка не выхватит его из темноты) и Лоусона (никак не отреагировал), он подошел к камере Нэнси Брум, и та показала в объектив «чайку». Далее была очередь Уискера, но констебль вместо того, чтобы стоять, как положено, вдруг начал дергаться и метаться по камере.

– Что ты делаешь, флик?

– Тебе меня не сфотографировать, – пропыхтел Уискер. – Понравится твоим газетчикам размытое пятно, гад?

Муха не стал дожидаться, когда констебль выдохнется, и задумчиво почесал затылок.

– Кое-кого не хватает. Мне нужен вожак вашей облезлой своры. Главная псина. Железный комиссар в клетке – это значительно усилит эффект.

Муха решительно двинулся к выходу. В дверях он остановился и обернулся.

– Никуда не уходите. Я скоро вернусь. Только притащу сюда Железяку…

Сказав это, Муха скрылся за дверью.

Вслед ему несся многоголосый рев, приправленный пожеланиями смерти и проклятиями.

***

Второй этаж Дома-с-синей-крышей был пуст. В глубине темного коридора тускло светился единственный газовый рожок. Двери шести кабинетов стояли распахнутыми настежь – механоиды здесь уже все обыскали.

Зубная Фея заглянула в каждую щель, осмотрела все помещения.

За дверью с табличкой «Кабинет фотокартирования» обнаружилась крохотная комнатка с расставленным на деревянной треноге фотографическим аппаратом. Объектив его был направлен на большую раму с грязно-белым полотнищем, в самом верху которого расположилась выведенная черной краской через трафарет надпись:

«Полиция Тремпл-Толл

Арестованнный».

Также в кабинете имелась ширма в углу, за которой стояли стеллажи с фотографическими пластинами, судками и химикалиями для проявки.

Соседняя дверь («Кабинет бартильонажа») вела в комнату, все стены которой были завешаны разновеликими планками с графическими отметками – эти линейки использовали для замера антропометрических параметров задержанных; также там имелась и впечатляющая коллекция жутких на вид краниометров и кронциркулей для измерения голов.

«Комната дознания» заставила Зубную Фею поморщиться: Партридж в мельчайших подробностях рассказывал ей о том, как проходят допросы на Полицейской площади. В центре располагался стул, на котором лежали кандалы с цепями, вмонтированными в скобы на полу. Здесь же был столик с инструментами: емкостями с воском для расплавки и нанесения на кожу допытываемым, банками с живыми осами, мышеловками для пальцев, сборниками ужасной поэзии, механизмом-царапщиком с небольшой грифельной доской и латунной рукой с заостренными когтями. Но самым мерзким были большие ножницы с хищными зубастыми лезвиями – их применяли, когда требовалось допросить даму: вооружившись ими, констебль прямо на глазах у потрясенной допытываемой принимался медленно резать ее шляпку, ридикюль, зонтик, туфли… Мерзость и варварство!

Помещения по другую сторону коридора тоже не выглядели так, будто там кто-то мог спрятаться.

В «Тренировочной комнате» висела паутина, а гири, гантели с чугунными шарами и прочий инструментарий для тренировок были покрыты толстым слоем пыли – очевидно, сюда давно не заходили.

«Обеденная комната» вызвала у Зубной Феи приступ тошноты: помещение со столом и двумя грубыми лавками встретило ее запахом гнили, едкого табака и чего-то отвратительно-горячительного. Оно было заставлено пустыми бутылками, завалено мятыми консервными банками, засыпано синим пеплом, обглоданными костями и комками жирной бумаги, в которую некогда были завернуты, судя по запахам, сэндвичи, пирожки, рыба и цыплячьи ножки.

Чистотой также не блистал и кабинет под табличкой «Лазарет». Это место походило на кабинет доктора Доу, но лишь отдаленно. Хирургический стол, покрытый давно высохшими пятнами крови, больше напоминал пыточную дыбу, рядом примостился столик с инструментами – даже в полутьме Зубная Фея поняла, что почти все они ржавые. Также здесь были стойки с бобинами бинтов, мешок ваты, полупустой шкаф для лекарств с треснувшим стеклом на дверцах и письменный докторский стол, беспорядочно заваленный папками, штампами и письменными принадлежностями. На полке у окна стояли пять почти одинаковых чучел черных котов.

Зубную Фею посетила мысль: «Доктор Доу, увидь он все это, получил бы глубокую душевную травму».

Больше на этаже ничего не было, как отсутствовали и любые намеки, которые могли бы прояснить, что происходит в Доме-с-синей-крышей. Нужно было идти вниз.

Покинув лазарет, Зубная Фея уже было двинулась к лестнице, когда до нее донесся топот.

Она вжалась в стену и слилась с темнотой.

Мимо вверх по лестнице промчался кто-то в форме констебля. Почти сразу раздался знакомый рокот и металлический лязг. Механоиды преследовали беглеца…

«Нужно опередить их и догнать констебля! – пронеслось в голове. – Может, это Лоусон…»

Зубная Фея скользнула на лестницу и, преследуемая лучами света из глаз-ламп, ринулась наверх.

На третьем этаже констебль не задержался и бросился выше – Зубная Фея на миг заметила его мундир, но, когда она поднялась на четвертый этаж, там уже никого не было.

«Куда же он подевался?»

Констебль мог скрыться за одной из трех дверей. Мог подняться на чердак.

Тяжелая поступь механоидов между тем становилась все громче, лестницу залило светом.

Раздумывая, куда двинуться дальше, Зубная Фея не рассчитала времени. Опомнилась она, лишь когда автоматоны появились на лестничной площадке. Всего пролет – и они будут здесь!

Выбора особо не было, и она бросилась к ближайшей двери. Распахнув ее – на счастье, та была не заперта, – она влетела в помещение. Поспешно закрыв за собой дверь, мстительница в маске застыла, вдруг позабыв и о механоидах, и о том, что здесь делает.

Место это представляло собой старинный, богато обставленный кабинет: деревянные панели вишневого дерева на стенах, камин, множество картин в тяжелых рамах, ковер на полу и большой письменный стол. За столом сидел…

Зубная Фея моргнула. Горло свело, дрогнули похолодевшие пальцы. Она сразу же поняла, кого видит, хотя никогда не встречала этого господина и в газетах не печатали его фотографии.

В кресле с высокой спинкой сидело громадное нечто, мало похожее на человека. Со стороны могло показаться, что хозяин кабинета закован в броню, но в действительности это и было его тело. Проклепанный латунный корпус напоминал полицейский мундир, механические руки безвольно лежали на столе, хоть в длинных пальцах правой и была зажата ручка, занесенная над листом бумаги. Голова в таком же латунном шлеме, как и «мундир», склонилась на грудь, но все равно незваная гостья различила, что и большая часть лица хозяина кабинета покрыта металлом, а в левую глазницу вмонтирована круглая лампа. Массивный нос и нижнюю челюсть с подбородком также заменяли латунные протезы. Единственным, что оставалось человеческим, были правая часть лица и пышные седые бакенбарды, переходившие в подкрученные усы.

Железный комиссар! Так вот, откуда у него такое прозвище. До сего момента Зубная Фея полагала, что главу полиции Тремпл-Толл так называют за его характер…

Хозяин кабинета не обратил внимания на вторжение.

«Кажется, он спит», – испуганно подумала Зубная Фея.

Человек в кресле не шевелился. Лампа в глазу не горела, другой был закрыт, а из груди, откуда-то из-под латунного костюма, раздавались мерное тиканье и едва уловимый звон шестеренок. Из чернеющих ноздрей время от времени вырывались две тонкие струйки пара.

«Как же он стал таким? – подумала она. – Это следствие ранений или… безумия? Он из тех, кто теряет себя в попытках себя же улучшить? Комиссар ведь пациент доктора Доу – тот должен знать об этом все. Нужно будет его…»

Мысль Зубной Феи оборвалась, и ее тут же заменила другая: «Это все сейчас неважно. Главное – что комиссар спит. Но что те, другие? Где они?»

Как ни странно, с этажа не доносилось ни звука. Ушли?

Стараясь двигаться как можно тише, Зубная Фея повернулась и, нервно сжав зубы, приоткрыла дверь. Этаж был пуст. Лестница темнела.

Бросив напоследок взгляд на спящего комиссара, она выскользнула в коридор и закрыла дверь.

Зубная Фея сделала всего два шага к лестнице и вдруг остановилась. Ощущение… Что-то не так… Западня!

Резко прыгнув в сторону, она прильнула к полу, перекувыркнулась и, вновь оказавшись на ногах, выхватила из кобуры «Москит».

В то место, где она только что стояла, ударила волна буро-зеленой слизи, залепив часть стены и пола мерзким грязным покровом.

– Какая ловкость, – насмешливо произнес кто-то наверху, и она задрала голову.

Под потолком висел Муха.

– Трилби! – прорычала Зубная Фея. – Мое терпение лопнуло! Прекрати дурить – или будешь собирать свои зубы с пола!

– Прекратить? Что ты! Мы же только начали!..

…Безумная пьеса, охватившая Тремпл-Толл неделю назад, на сцене которой в какой-то момент оказалась Зубная Фея, и не думала кончаться.

Все повторялось, как будто в этой пьесе всего лишь сменялось действие за действием…

Это была уже их третья схватка. Во время первой Муха приклеил ее к стене и сбежал, в прошлый раз он выпустил облако бурого дыма и исчез в нем. Но сейчас Зубная Фея пообещала себе: что бы ни случилось, она больше не позволит ему скрыться.

И все же она не оставляла попыток образумить этого спятившего газетчика, возомнившего себя злодеем:

– Трилби, угомонись!

Увернувшись от удара механической конечности, она рухнула на одно колено и стремительно сменив блок на «лов-пистолете», выстрелила. Комок пролетел мимо и распался, так никого и не захватив. Третья сеть была растрачена впустую.

Достать Муху никак не получалось. Видимость усугубляла дымная туча, которую он напустил в коридор.

Что-то изменилось. Этот хмырь уже не пытался ускользнуть, как прежде, и вместо этого, напротив, нападал. Если в штабе СВК их схватка напоминала какую-то странную, с легким налетом абсурда игру, а в небе над Семафорной площадью он пытался помешать Зубной Фее себя схватить, то здесь, в коридоре четвертого этажа Дома-с-синей-крышей, решил не просто устранить угрозу, а разделаться с ней раз и навсегда.

Казалось, Муха забыл обо всех своих уловках: сменив тактику и наступая в лоб, как какой-то громила из трущоб, шаг за шагом он теснил Зубную Фею в тупик коридора.

Окутанный дымом, Муха медленно, но уверенно придвигался. Механические конечности били, целясь ей в грудь и в голову, стремительно сокращались и столь же стремительно раскрывались для очередного выпада.

Зубная Фея пыталась отбиваться, но с каждым мгновением делать это было все сложнее. Удары проходили быстро… Сверху, слева, снова сверху, справа, сверху, сверху, справа…

Ей удавалось лишь уворачиваться и отбивать летящие в лицо штыки на концах этих конечностей «зуболомом». «Москит» был бесполезен: подобраться к Мухе на расстояние удара дубинкой не выходило.

В мыслях, словно карты в колоде, сменялся один «маневр Партриджа» за другим: «Перевертыш», «Джек-из-табакерки», «Перечница», «Скользящий рывок»… Ничто из этого не удалось бы применить. Когда она пыталась сдвинуться в ту или иную сторону в попытке зайти к Мухе сбоку, он реагировал молниеносно, и ей не оставалось ничего иного, кроме как все также пятиться, ожидая, что вот-вот ее спина упрется в стену.

Из «колоды» маневров вдруг вылезли одновременно две карты: «Пыль в глаза» и «Ковровый перекат». Это была рискованная комбинация, но что ей еще оставалось?..

Отбив один выпад, Зубная Фея проигнорировала другой и швырнула «зуболом» в голову Мухе. Тот резко дернулся в сторону, и дубинка пролетела мимо, но это был лишь один из маневров. Зубная Фея прыгнула вперед, вытянув руки. Перекатившись через голову по полу, на излете кувырка она обхватила Муху за ноги. Толчок. Рывок. Муха теряет равновесие.

Зубная Фея придавила одну из механических конечностей коленом к полу и ударила Муху кулаком в скрытую под маской скулу, второй удар пришелся в сетчатое окошко глазницы, оставив в ней вмятину. Звякнуло разбившееся стеклышко.

Муха зашипел. Хотя правильнее будет сказать, что шипение издал его противогаз. Из открывшихся шести мелких отверстий на торце хоботка вырвались струйки… пара? Или это был дым? Болотистая зеленая пылевая субстанция с резким запахом объяла голову Зубной Феи.

Мстительница попыталась отстраниться и закашлялась, но Муха не ждал, пока она придет в себя. Дернув рукой, он привел в движение свободную механическую конечность, и та, разогнувшись, ударила Зубную Фею в грудь.

Зубная Фея отлетела на несколько футов и врезалась в стену. Удар был столь силен, что она на пару мгновений утратила способность соображать. Голова кружилась. Перед глазами все плясало и подпрыгивало. От столкновения со стеной сбилось дыхание, и ей никак не удавалось сделать вдох. Ноздри жгло от той отравы, что выпустил Муха.

Сам Муха тем временем поднялся. Механические конечности исчезли под пальто. Выругавшись, он пощупал продавленную сетку глазницы, а затем завел руку за голову и снял противогаз с котелком. Перевернув маску, Муха вытряхнул из нее осколки стекла, после чего вернул ее на место. И повернулся к Зубной Фее.

Та попыталась подняться, но не смогла и привалилась спиной к стене. Взгляд затуманился. Чем бы Муха ее не отравил, это не походило на снотворное: яд не вгонял в сон, но вызывал невероятную отупляющую усталость, как будто дюжину часов без остановки она до этого перетаскивала с места на место ящики, полные гвоздей. Приходилось прикладывать недюжинное усилие, чтобы просто шевельнуть рукой или ногой. Даже голову было трудно держать ровно, и она провисла на расслабившейся шее. Зубная Фея застонала.

Муха шагнул к ней.

– Жалкая, ничтожная девчонка. Неужели это та грозная Зубная Фея, о которой я столько слышал?

Зубная Фея глядела на Муху, борясь с отяжелевшими веками. Он решил разразиться тем самым классическим злодейским монологом, о котором рассказывали доктор Доу и Джаспер? Но ведь они говорили, что Муха такими монологами не отличался. К тому же это ведь был не тот, старый, Муха.

Что он тут же подтвердил. Вероятно, посчитав, что сказал достаточно, Муха достал из-под пальто нож.

– Что ты… делаешь?! – спросила Зубная Фея, едва ворочая заплетающимся языком.

– Я не должен был убивать фликов, но о тебе речи не шло. Думаю, никто не будет особо огорчен, если я прирежу Зубную Фею. Вообще, это не то чтобы мой метод, но ты сама напросилась.

– Остановись… Ты же не убийца… Трилби…

Из-под маски раздался хохот, а затем последовал ответ:

– Трилби, может, и не убийца. Вот только я не Трилби.

И тут Зубная Фея осознала, что и правда не узнает этот голос. Она думала, что его искажает маска, но ведь прежде голос человека в костюме Мухи был другим – чуть выше, более нервным. Он был голосом Бенни Трилби. Но сейчас…

– Кто ты?

Муха качнул головой.

– Лоусон? Констебль Лоусон?

– Еще одна попытка?

Муха приблизился. Она попыталась ударить его, но он оттолкнул ее ногу в сторону. У нее уже не оставалось сил предпринять что-либо еще. В голове не было больше ни одного маневра.

– Прощай, Зубная Фея.

Муха схватил ее за воротник летной куртки и поднял нож…

За его спиной вдруг раздался отчетливый щелчок. Муха резко повернул голову.

У лестницы, ведущей на чердак, стоял констебль. В руке он держал направленный на Муху револьвер с взведенным курком.

– Га-а-адство… – протянул обладатель коричневого пальто и противогаза. – Выходит, не все флики в «собачнике».

– Флики? В «собачнике» все, не считая комиссара, – сказал констебль. – Брось нож и отпусти ее.

– А если нет?

– Я с радостью пристрелю тебя.

– Ты не станешь этого делать.

Констебль прищурился.

– Проверишь? Ты взял то, что тебе не принадлежит, вор! Так ты мне отплатил за то, что я для тебя сделал?!

Муха на миг опешил.

– Что ты несешь, флик? Я тебя впервые вижу!

– Нож! – рявкнул констебль, и тут даже Муха понял, что следует исполнить приказ.

Когда он отшвырнул оружие прочь, констебль велел:

– Отошел от нее! И без фокусов!

Муха послушался.

– Что ты задумал, флик? Хочешь посадить меня в клетку? Внизу полным-полно механоидов: ты и шагу не ступишь на первый этаж – они тебя схватят.

– Верно. – Констебль отошел на несколько шагов в сторону и кивнул, указывая на лестницу. – Вперед.

– Что?

– Мы сейчас с тобой отправимся на чердак и потолкуем. И только дай мне повод тебя пристрелить – у меня руки чешутся. Выкинешь что-то – и я стреляю без предупреждения.

– Кто ты такой?

– Напрасно муха решила прочитать газету, – сказал констебль. – Этой газетой ее и прихлопнули. Шевелись!

Муха медленно двинулся к лестнице. Подойдя, он остановился у первой ступени, и констебль качнул револьвером, веля ему подниматься.

Когда он пошагал наверх, констебль бросил быстрый взгляд на Зубную Фею и, ничего не сказав, направился следом.

Зубная Фея сжала зубы.

Нужно встать! Нужно подняться! Давай же!

Все тело противилось этому – оно будто забыло, как двигаться. Что может упавшая на сцену марионетка с перерезанными нитками?

Нельзя здесь сидеть!

Зубная Фея сжала кулак… или он сам сжался? Уперев руки в пол, она приподнялась и, придерживаясь за стену, разогнулась.

Да!

Зубная Фея сделала шаг, но тут непослушные ноги подогнулись, и она упала на колени.

С губ сорвался очередной стон.

Над головой чиркнула воображаемая спичка – кто-то закурил папиретку. Перед глазами появились черные клетчатые штаны и знакомые лакированные туфли.

– Да уж, – раздался насмешливый голос Партриджа. – Это маневр вашего собственного изобретения, мисс Полли? Не впечатляет…

– Заткнись, Партридж! – заорала она.

Волна поднявшейся в ней ярости рывком дернула ее на ноги. Зубная Фея качнулась, но устояла. Рядом никого не было. Да и откуда бы здесь взяться Партриджу и его насмешкам?

До боли в пальцах сжав кулаки, она сделала еще шаг и вдруг почувствовала, что тело снова ей принадлежит. Оно больше не казалось ватным. Безмерная усталость отступила…

Хотелось думать, что это ее воля, ее злость и ненависть преодолели действие яда, но какой смысл был себя обманывать? Скорее всего, яд хоть и вызывал мгновенный эффект, но эффект этот был скоротечным.

Зубная Фея почти полностью пришла в себя. С каждым пройденным шагом она чувствовала себя все увереннее.

Подобрав «зуболом», мстительница повернулась к лестнице, и тут где-то наверху прогремел выстрел.

– Нет! – в отчаянии воскликнула она и бросилась к лестнице.

Взлетев по ступеням, Зубная Фея толкнула приоткрытую дверь и застыла на пороге.

Шкаф с книгами лежал на полу, из-под него выглядывала латунная голова в шлеме. Стоявшие до того у стены стопки полицейской газеты также были свалены, и под ними проглядывали механические конечности другого механоида.

Дверь, выходившая на крышу, была распахнута. Выл ветер, за дверью почти сплошной стеной клубились листья, залетая и внутрь.

В центре чердака стоял констебль, сжимая в руке дымящийся револьвер. Мухи нигде не было.

Констебль повернул голову и, увидев Зубную Фею, указал на дверь.

– Он сбежал. Я пытался заставить его снять костюм, но он вытащил свои механические конечности.

Зубная Фея бросилась к двери и, превозмогая беснующийся снаружи буран, закрыла ее. Лязгнул задвинутый засов.

– Вы попали в него? – спросила она.

– Промазал.

– Как вас зовут?

Зубная Фея подошла, и он представился:

– Старший констебль Айвори Иввз.

Она покачала головой.

– У вас ус отклеился, мистер Иввз.

Констебль поспешно поднял руку и, нащупав провисший правый ус, в первый миг машинально попытался вернуть его на место, но затем просто сказал «Да ладно» и оторвал его окончательно.

Зубной Фее предстало знакомое узкое лицо с не менее знакомыми прищуром и извечной ухмылочкой. Но на этот раз ухмылочка была пресной и едва заметной, как слово «ухмылочка», пропечатанное через старую растратившую чернила ленту пишущей машинки.

– Мистер Трилби, – процедила она. – Какой же вы болван. Вы это знаете?

– Мисс Фея, я…

– Вы мне все сейчас расскажете, и надейтесь, что я… – Она опустила взгляд. – Вы ранены! Муха вас ранил!

Мундир был пропитан кровью.

– Нет, не Муха, – сказал Бенни Трилби, поморщившись. – Эту рану я получил, когда… Неважно. Видимо, швы разошлись. Это не так серьезно, как выглядит. Уверен, я…

– Нужно оказать вам помощь как можно скорее, – прервала его Зубная Фея. – Но сперва… Скажите, кто сейчас в костюме Мухи.

– Это уже неважно. Он сбежал.

– Не злите меня, мистер Трилби! Кто в костюме?

Бенни Трилби вздохнул.

Глава 12. Человек в костюме

Запах свободы мало чем отличался от запахов, которые жили за глухими черными стенами тюрьмы Хайд.

Более того, зловоние снаружи обладало дополнительными тонами и ароматами, которых в тюрьме не унюхаешь: химрастопка, от которой режет нос и першит в горле, чад, исторгнутый выхлопами экипажей, и разнообразные омерзительные парфюмы, которые отчего-то считаются модными и приятными…

При этом здесь были те же запахи немытых тел, эманации запущенных болезней и крысиная вонь.

Свобода пахла не ахти. Может, стоило ее как следует разнюхать?

Ронни Марш втянул носом воздух и едва сдержал себя, чтобы не скривиться: нет уж, запах свободы был просто не способен вскружить голову.

Сидевший за столом в полосатой будочке у бокового входа тюрьмы человек в черном мундире с воронеными пуговицами повторил сказанное ранее:

– Ты слышишь меня, Марш? Гляди, чтобы запах свободы не вскружил тебе голову. Иначе ты снова попадешь в Хайд.

– Что вы, мистер Шепшоу, – пробурчал Ронни. – Несмотря на ваше всем известное гостеприимство и на то, что я люблю Хайд больше всего на свете, боюсь, у меня будет очень много важных дел – я их откладывал три года. Не до вскруженных голов.

Старший надзиратель Шепшоу пристально на него глядел.

– Нет каких-либо жалоб, Марш? Может, на условия содержания? Или на тюремную еду?

Ронни был не так глуп, чтобы попасться на эту уловку: Шепшоу не выудить из него даже крохотную жалобу, ведь все знали, что жалоба на Хайд приравнивается к оскорблению Хайд, а за оскорблением Хайд следует немедленное возвращение в его уютные стены.

– Жалоб нет. У меня был лучший ящик на ярусе, с самыми отборными клопами. А еда… Знаете, сэр, я ведь давненько не заглядывал в рестораны, но, уверен, что даже у госпожи Примм с Чемоданной площади подают блюда менее изысканные, чем здесь. Если меня кто-то спросит, то я выдам наилучшие рекомендации о своем пребывании в Хайд и о сэре Ньюгейте, господине коменданте тюрьмы.

Мистер Шепшоу не поверил ни единому слову и уточнил, продолжая сверлить бывшего заключенного взглядом:

– Может, есть жалоба на жестокое обращение со стороны кого-то из надзирателей?

– Вы о чем, сэр? Да меня мать наказывала сильнее.

Это была правда: старуха Марш делала с ним и с его сестрой ужасные вещи. Завидуя красоте дочери, она не раз пыталась изуродовать Мередит, и если бы не Ронни, ей это бы удалось. Ну а Ронни свою порцию побоев получал за то, что вступался за Дитти и прятал ее. Самый счастливый день в их жизни был, когда мать упала с лестницы и свернула шею. Обнаружив ее внизу, Ронни правда был удивлен: он не видел, чтобы у нее в груди торчал нож, когда толкал ее.

– А что скажешь о тюремном труде? – продолжал провоцировать мистер Шепшоу. – Желаешь отметить какие-либо недочеты в распорядке? Кто-то рассуждает, будто труд у нас похож на каторгу.

– Нет, сэр. Когда руки трудятся, в голову не лезут дурные мысли. Так говорит трудовой надсмотрщик, мистер Шмерц.

– Верно, он так говорит…

– Моя бумага, сэр… – напомнил Ронни, неловко сжимая в руках облезлый, покрытый какой-то слизью котелок.

– Ах да. – Старший надзиратель макнул ручку в чернильницу, что-то быстро черканул и громыхнул штемпелем. После чего протянул небольшую картонку Ронни. – Здесь сказано, что Рональд Р. Марш отныне официально свободный человек и что с этого момента ему возвращено обращение «мистер».

Дрожащей рукой Ронни взял картонку.

– Благодарю, сэр.

– Напоминаю, что в Тремпл-Толл запрещено расхаживать без головного убора, – сказал старший надзиратель Шепшоу и, когда Ронни, пытаясь подавить отвращение, натянул котелок, добавил: – До скорой встречи, мистер Марш.

– Хорошего дня, сэр.

Развернувшись, Ронни двинулся к переулку Хилли. Сзади заскрипел стул, когда старший надзиратель Шепшоу откинулся на спинку.

Ронни знал, о чем этот человек думает. Каждый раз, когда кого-то выставляли за порог, что случалось нечасто, надзиратели заключали пари: сколько продержится их подопечный прежде, чем снова «встанет в смолу» и вернется?

Бывший заключенный по застенкам Хайд ностальгии не испытывал, но, несмотря на это, продержался лишь до конца переулка.

Выйдя на улицу Ллейн, он огляделся.

Станция кебов пустовала. Вдали у кованой ограды больничного сквера стояли два белых экипажа с багровыми буквами «БСБ» на дверцах. По улице в обоих направлениях шли прохожие – всякий раз, оказываясь рядом с Ронни, они отшатывались, морщили носы и старались пройти мимо как можно быстрее. Он и сам от себя отшатнулся бы, если бы мог: с изрезанным бритвой тюремного цирюльника подбородком, грязный, в вонючем костюме, вытащенном из подвала с вещами, оставшимися от покойников… Еще и котелок этот мерзкий. Нужно было привести себя в порядок, прежде чем попадаться на глаза сестре.

Воспользовавшись отсутствием поблизости служащих станции кебов, Ронни украдкой забрался в большой шкаф с инструментами для починки экипажей и вытащил разводной ключ, пассатижи и кусачки, после чего двинулся к ближайшему дому.

По пути он обзавелся мотком проволоки, который «откусил» от провода какого-то радиофора, сверлом от механической дрели из мастерской мебельщика и гнутой ручкой для завода граммофона, стоявшего в открытом окне сонной старушки. У двери мастерской по ремонту малых домашних механизмов Ронни задержался. Там стоял большой ящик с настоящим сокровищем: сломанными деталями варителей, паровых гладильных аппаратов и пневмоуборщиков. Достав пару пружин, почти целый вал, два колесика и ремень, он зашел в подъезд.

Открутив от стоявшей возле лестницы вешалки для верхней одежды три гнутых рога, предназначенных для шляп, Ронни принялся мастерить. О, он был в этом хорош – кое-кто даже поговаривал, что мистер Марш способен собрать из хлама дирижабль, впрочем, сам он никогда не пробовал такое провернуть. И правда, зачем ему дирижабль? Другое дело – кое-что более полезное.

Собрав свой механизм, Ронни поднялся на самый верхний этаж дома и притаился в темноте на лестнице.

Примерно десять минут ничего не происходило, а затем раздался скрип двери на этаж ниже, и Ронни тихонько спустился.

Из квартиры, сжимая под мышкой фыркающего хряккса, вышла дама в сером платье.

– Не сопи, Энтони, – сказала хозяйка этого крысосвиноподобного существа. – Мы как раз направляемся в лавку, чтобы купить тебе грибов. Потерпи немного…

Дама и хряккс удалились, а Ронни вернулся на свой пост. Две следующие открывшиеся в доме двери также не принесли того, чего он ждал (в первый раз появился мальчик с игрушечным паровозом на веревке, а во второй – старуха с лорнетом и стопкой книг, перевязанной бечевкой), но вот затем…

На третьем этаже раздались ругательства, и темно-зеленая дверь под номером «24» распахнулась. Из квартиры выскочил мистер в пальто и шапокляке. Лихорадочно сунув часы в карман жилетки, он запер дверь и ринулся к лестнице, бормоча на ходу: «Проспал! Как я мог проспать?! Миссис Бейндж меня придушит!»

Когда он скрылся из виду, Ронни собрал из стоявших вдоль стен в коридоре чемоданов стопку. Приставив ее к ближайшей двери, он зажег свечу и, взобравшись на чемоданы, поднес свечу к линзе перископа. Закоптив ее как следует, он проделал то же и с другими квартирными перископами на этаже. Теперь, даже если кому-то и захочется понаблюдать за коридором, никто из жильцов ничего не увидит.

Обезопасив себя подобным образом, Ронни Марш подошел к двери под номером «24», недолго постоял, прислушиваясь, а затем взялся за дело.

Стащив свою вонючую куртку и закатав рукава облезлой шерстяной кофты, он приставил к двери над замком механизм, который собрал. Упер в дверь рога вешалки, исполнившие роль ножек, и, схватившись за ручку граммофона, принялся ее вращать. Пружина заскрипела, вал провернулся, и сверло со скрежетом вгрызлось в дверь.

Ронни переполнял позабытый за годы в Хайд восторг. Он снова при деле! В его руках пусть и не особо надежная, но вполне неплохая «балерина»! Он занимается тем, что умел лучше всего! Вероятно, единственным, что он умел…

Чтобы просверлить дыру и выломать замок, много времени не понадобилось. И вот Ронни уже открывает дверь и ныряет в квартиру, строя надежды и составляя в голове список того, чем можно было бы поживиться…

Минут через десять он покинул квартиру № 24 с полупустым мешком на плече и разочарованием на лице: обитатель квартиры, хоть и был цепочником, что следовало из его часов на цепочке, оказался из тех, о ком говорят, что они поедены молью. Все, что смог добыть Ронни, – это резной гравированный фонарь, чайный сервиз из четырех чашек и блюдец с изображением дроздов и пять рыбных консервов. Из денег он отыскал жалкие лишь десять фунтов, выуженные из старой кофейной жестянки.

Ронни утешало, что ему хотя бы удалось сменить отвратительный мертвецкий костюм. Теперь, в темно-коричневых штанах, неплохих, хоть и потертых туфлях, добротной коричневой куртке и твидовой кепке, его было и не узнать.

Так он думал, закрывая за собой дверь. Но то, что прозвучало в следующий миг, полностью это развенчало.

– Взялись за старое, мистер Марш?

Ронни дернулся и резко повернулся.

У лестницы, облокотившись на перила, стоял немолодой констебль в короткой темно-синей пелерине поверх мундира.

Гнаться за ним флик, казалось, не собирался. Он просто курил папиретку, распространяя кругом синий дым, и с ухмылкой глядел на оторопевшего Ронни.

Наблюдая за тем, как заметались глаза грабителя, констебль покачал головой и сказал:

– Не суетите, мистер Марш. Я не планирую вас арестовывать и возвращать старине Шепшоу.

– Нет? – удивился Ронни. Фликов он ненавидел и считал, что подлее них в Габене никого нет.

Констебль ткнул папиреткой в дверь квартиры № 24.

– Посчитаем все это забавным недоразумением: вам просто слегка вскружил голову запах свободы. Сейчас вы вернете то, что в мешке хозяину (костюмчик можете оставить), а потом мы с вами прогуляемся на площадь до паба. Есть разговор.

– Я не разговариваю с фликами, – проскрежетал Ронни.

Констебль усмехнулся.

– Это благодарность за то, что я вытащил вас из Хайд?

– Бенни Трилби вытащил меня из Хайд!

– Бенни Трилби, мистер Марш, старался – не спорю. Канифолил уши судье Сомму, оббивал порог суда. Но это могло затянуться еще на год-два. Я же лично положил ваше дело в самый верх папки на судейском столе и проставил в нем штамп «Рекомендуется к помилованию».

– Зачем тебе это, флик?

Констебль отлип от перил.

– Я все расскажу. Поверьте, мистер Марш, в накладе вы не останетесь. Я буду ждать вас на площади Семи Марок через десять минут. Паб «Тюремная Роба». Само собой, я угощаю.

Не прибавив больше ни слова, констебль развернулся и двинулся вниз по лестнице.

Ронни глядел ему вслед, лихорадочно соображая и пытаясь понять, что здесь происходит. Это, определенно, была подстава. Но вот в чем она заключалась? Флик мог бы схватить его прямо здесь, мог просто вернуть в Хайд… Что же он задумал?..

…Кружка стукнула о стол, и Ронни вытер с губ налипшую на них бурую пену. После чего с остервенением вгрызся в запеченную ножку хрум-кроля.

Запах свободы Ронни не оценил, но вот ее вкус пришелся ему по душе. Он уже и забыл, каково это – есть хоть что-то, помимо жареных крыс и угольной каши.

Паб «Тюремная Роба» с последнего раза, когда Ронни Марш переступал его порог, совсем не изменился. Знакомый керосиновый привкус эля «Висельник», висящие повсюду комья дыма от табака «Гордость Гротода», столы и пол засыпаны черным пеплом. За стойкой стоит все тот же хмурый мистер Бэконер, на стене за ним под стеклом висят плакат о вознаграждении с лицом его деда и его собственный ветхий арестантский костюм: полосатые штаны, рубаха с номером 6954 и шапочка. Как и всегда, на высоком пабном стуле сидит Хваткин, хозяйский черный пес породы харкер – единственный за всю историю тюрьмы Хайд пес, который, разозлив самодура-судью, получил пять лет заключения, отсидел и вышел на свободу. Так же мерно тикают старые тюремные часы, идущие в обратную сторону…

Все, как и тогда…

Стоило Ронни вернуться сюда, как его одолели воспоминания. Именно здесь состоялся его последний на свободе ужин. Он не любил это место: оно навевало дурные мысли, но это был ближайший паб к почтовому отделению на площади Семи Марок, куда, как он и его подельники выяснили, тайно доставили кляссер, в котором находились невероятно редкие и дорогие почтовые марки. Берни Догвилль говорил, что ни один шушерник никогда не заглянет перед делом в «Робу», но Ронни лишь посмеялся, посчитав это замшелой дурной приметой. Что ж, примета подтвердилась: они просчитались, флики нагрянули раньше и схватили всех. Догвиллям в итоге удалось вывернуться – их отстаивал какой-то ушлый пройдоха из «Гришем и Томм», ну а Ронни сперва поел в «Тюремной Робе», а затем эту робу и натянул.

И тем не менее какие же здесь вкусные хрум-кроли…

Наблюдавший за ним констебль Лоусон (старик представился, когда Ронни вошел в паб и, отыскав столик в самом темном углу, подсел) так и не притронулся ни к своей кружке, ни к тарелке с кролями. Он тасовал засаленную колоду карт и не сводил взгляда с Ронни, явно пытаясь понять, что происходит у него в голове.

– Так что тебе от меня нужно, флик? – спросил Ронни, исподлобья глядя на старика.

– Флик, – задумчиво сказал Лоусон. – Вы ведь знаете, что это оскорбительное словечко, мистер Марш? Конечно, знаете, поэтому его и произносите. Хотя, не спорю, у вас есть свои причины оскорблять констеблей. Мне известно, как вы относитесь к нашему синемундирному брату.

– И что тебе известно?

– Я читал ваше дело. Мистер Марш-старший… Он ведь был механиком? Я ничего не путаю?

– Верно. Отец был лучшим механиком в Саквояжне. Добрейший человек был.

– Я так понимаю, таланты передались вам от него.

Ронни сжал зубы. Об отце с этим фликом он говорить не хотел. Да и вообще, за одним столом с ним чувствовал себя преотвратно. Лоусон верно заметил, что он терпеть не может их братию, и у этого была причина. Живший по соседству с семейством Марш флик задушил свою надоедливую женушку и подставил отца Ронни. Никто из тех, кто знал механика Марша, не поверил, что он мог кого-то убить. Зато поверили прочие флики и судья. Этого хватило, чтобы отца отправили в Хайд, где его вскоре и повесили. Если бы этого не произошло, жизнь Ронни и Дитти была бы другой: они не остались бы со злобной женщиной, которая называла себя их матерью…

– Ближе к делу, флик. Не знаю, что ты от меня хочешь, но читай вывеску: ты не на того напал, я твоим «сверчком» не буду. Да и вообще не стану ничего для тебя делать.

– Мне не нужен «сверчок», мистер Марш, – ответил Лоусон, перебирая карты. – Но на вашем месте я бы не был столь категоричен в том, что касается моих планов. То, о чем пойдет речь, это не полицейское дело. Тут личное. Мое и ваше.

– Что у нас с тобой может быть личного?

– Скоро в Тремпл-Толл кое-что начнет происходить. Уверен, это кое-что встряхнет Саквояжню.

Ронни с безразличным видом сделал глоток «Висельника»: до различных треволнений в городе ему не было дела. Но ему очень не понравилось то, что старик говорил о личном. Все это насквозь провоняло шантажом и угрозами.

Как Ронни ни ломал голову, ему пока не приходило на ум, как выкрутиться: он уже едва ли не чувствовал покалывание рыболовного крючка под губой…

– Я сейчас скажу то, что вряд ли озвучил бы какой-нибудь другой констебль, – произнес Лоусон. – Полиция Тремпл-Толл зазналась, зажралась и утратила совесть. И в последнее время все стало хуже. Ни у кого нет управы на полицию, никто не может поставить ее на место.

– Разбуди, когда захочешь поговорить о чем-то, что не все знают, – по-прежнему ничего не понимая, сказал Ронни.

– Вы ведь были бы рады, унизь кто-то полицию, мистер Марш? Если бы кто-то хлестко, дерзко, без страха отхлестал бы их по жирным щекам.

Все это походило на провокацию в духе старшего надзирателя Шепшоу. Что произойдет, если он согласится со словами этого старого флика? И тем не менее… Лоусон своими глазами видел, как он, Ронни, ограбил квартиру в доме на улице Ллейн – это было намного хуже, чем подтверждение каких-то оскорблений. К тому же Лоусон (если ему верить) вытащил его из Хайд. Неужели для того лишь, чтобы сразу же вернуть его туда?

– Ну, я считаю, что в целом полиция не так уж и плоха, – на всякий случай сказал Ронни.

– Ой, оставьте, мистер Марш, – раздраженно ответил Лоусон. – Я не пытаюсь у вас ничего выудить. Я говорю о том, что полицию никто давно не ставил на место.

– Допустим, мы оба знаем, что кошка чешется, когда ее кусают блохи. Но к чему ты клонишь? Зачем тебе это? Ты ведь один из них.

– Скажем так, между мной и полицией Тремпл-Толл пробежала искусанная блохами черная кошка. Я на своей шкуре ощутил, чего стоит жизнь, положенная на служение закону. По сути, она ничего не стоит.

Кое-что начало проясняться. Ронни легко распознал обиду и чувство несправедливости – многие из его соседей по ящикам тащили обиду сквозь годы, как чугунный шар, прикованный цепью к ноге. Обида способна отравить всех – она с легкостью надевает любой костюм, даже форму.

– Решил отплатить им?

– Неблагодарные мрази, – процедил Лоусон. – Сперва они меня разжаловали, затем много лет травили насмешками, а теперь и вовсе решили вышвырнуть на помойку.

– Ты знал, кому служишь, старик. Но при чем здесь я?

– Я планирую унизить полицию, так сказать, чужими руками.

– Моими?

– Что вы! Разумеется, нет. За меня их унизит мистер Трилби.

– Хочешь, чтобы он накарябал статейку?

– Не только. Что вы знаете о злодее Золотого Века по прозвищу Муха, мистер Марш?

Ронни нахмурился. В темных карцерах Хайд, куда никого не допускали, сидело несколько злодеев и злодеек Золотого Века. Он ни разу не видел никого из них, но многое слышал о самых опасных заключенных тюрьмы. О неуловимом Мухе он тоже слышал.

– Его давно нет, – сказал Ронни. – Одни говорят, что он помер. Другие – что перебрался в Рабберот.

– А что если я вам скажу, мистер Марш, что Муха все еще здесь.

– Как это «здесь»? В Габене?

– Думаю, больше вас удивит другое: дружок вашей сестры Мередит, мистер Трилби, имеет к Мухе определенное отношение.

– Бенни? Какое еще отношение?

Оглядевшись по сторонам и отметив, что прочие посетители паба заняты своими делами, Лоусон наклонился над столом и зашептал. Слушая его, Ронни хлопал глазами, не в силах поверить, что все это правда.

Когда старик закончил, он присвистнул и схватился было за кружку, но, увидев, что там ничего нет, с досадой пожевал губами. Лоусон придвинул к нему свою кружку.

– Я вижу, вы потрясены, мистер Марш. В это все действительно сложно поверить.

– Я больше потрясен тем, что за авантюру ты выдумал, Лоусон. Она ни за что не сработает.

– Она сработает. Я все просчитал.

– Я тоже, казалось, все просчитал, отправляясь на последнее дело, но вот он я, только выполз из Хайд. Просчитал – да просчитался.

– С вашей помощью, мистер Марш, моя, как вы выразились, авантюра сработает. Мне нужно, чтобы вы присматривали за Бенни Трилби и тут же сообщали мне обо всем, что он будет делать: куда направляется, с кем говорит, что обсуждает с вашей сестрой.

– Ты хочешь, чтобы я следил за Бенни?

– Не только. Бенни Трилби непредсказуем. Есть вероятность, что, когда газетчик все узнает, он откажется участвовать или выкинет какой-нибудь фокус. И тогда мне понадобится замена на его роль.

Ронни решил, что ослышался.

– Ты хочешь, чтобы я надел костюм Мухи и устроил представление в «псарне»?

– В том случае, если Бенни решит все испортить, – напомнил Лоусон. – Мне нужен надежный человек на роль Мухи, который меня не подведет.

– Надежный? Ты забыл с кем разговариваешь?

– Даже флюгер показывает верное направление, если дует ветер, – заметил Лоусон.

Ронни скривился.

– О, именно этого я и ждал. Начались угрозы… Что еще там за ветер заставит меня смотреть в нужную сторону? Или помешает мне пойти к Бенни прямо сейчас и все ему рассказать?

– Ваша сестра, мистер Марш.

– Ну разумеется.

– Вы ведь знаете, чем занимаются в кабаре «Три Чулка», когда свет на сцене гаснет?

– Я не понимаю, о чем ты.

– Конечно. Но вам стоит знать: то, о чем вы не понимаете, давно привлекает внимание Дома-с-синей-крышей. За кабаре негласно наблюдают, все полученные сведения собирают в некую папку. Я не говорю, что это я наблюдаю, но может, и я. Милашка Дитти участвует в делах Жозефины Велюрр. Ее имя в той же папке. Если вы мне поможете, эта папка исчезнет с той же легкостью, с какой ваше дело попало на глаза судьи Сомма. Вы ничего не теряете, мистер Марш. Напротив. Если вы мне поможете, полиция, которую вы так ненавидите, будет унижена, ваша сестра не отправится в Хайд, а вашему приятелю Трилби не свернут шею.

– Все это звучит очень сиропно, но ты не учел одного, старик. Если мне придется заменить Бенни и я должен буду влезть в костюм… Как я буду им управлять? Или мне просто стоять и ждать, когда меня схватят, а ты получишь свое повышение или уважение, или что ты там хочешь получить?

Лоусон сунул руку в карман мундира и вытащил какую-то тетрадь. Протянул ее Ронни. На обложке было написано: «Уникально-универсальный Костюм Мухи мэтра Шэрака. Руководство по применению и ремонту».

– Уверен, с данной тетрадью вы справитесь. Изучите эту инструкцию как следует. Тем не менее, я надеюсь, что все пройдет, как надо, и Бенни Трилби сделает то, что от него требуется.

– Уже набрал в меха ветер, чтобы повернуть флюгер Бенни в нужную сторону, старик?

– Ветер еще не подул, мистер Марш, но вскоре подует…

…Ветер. Треклятый, дери его псина, ветер.

Констебль Лоусон учел многое, но не это. Вряд ли он ожидал, что его подельник окажется вдруг в сердце листветра. Буран бил и толкал, листья залепливали пальто, обклеивали глазницы на маске.

В тюрьме Хайд было множество изматывающих, как это называли надзиратели, исправительных занятий. Сильнее всего Ронни Марш ненавидел «шаговую мельницу» – механическое устройство, по ступеням которого заключенные шагали часы напролет, не в силах куда-либо подняться. Но даже мельница не шла ни в какое сравнение с взбесившейся погодой.

Ронни Марш держался за стену. Механические конечности вцепились в карниз, зацепы на перчатках и башмаках вошли между кирпичей кладки. Буран пытался сорвать его и унести с собой, но он не знал, с кем связался.

На стене висел Муха. А Муха не собирался так просто сдаваться – особенно после того, как обрел цель.

Уникально-универсальный костюм Мухи превратил обычного шнифера, то есть взломщика, в кого-то особенного. Сделал из неожиданно оказавшегося на свободе жалкого Ронни Марша личность. С историей. В этом костюме не было Ронни – в нем был Муха. Тот самый, единственный и неповторимый. Муха, который водил за нос полицию и благодаря которому были побеждены грозные джентльмены и дамы прошлого. Муха, который ничем не уступал Зубной Фее.

Новый обладатель костюма, надев эту маску, будто впитал в себя память своих предшественников, их гнев, надежды и амбиции. Он не продолжал их дело – теперь это дело было его собственным. Его не волновали заговоры, тайные общества, он просто не представлял, зачем ему притворяться, когда можно быть.

УКМ был поистине чем-то невероятным. Да, им удалось бы кое-как управлять без подготовки, но это мало чем отличалось бы от того, чтобы сесть за рычаги экипажа с завязанными глазами.

Вот только прожженный шнифер и бывший заключенный Хайд привык знать, что делает.

Несмотря на слова старика о том, что мистер Марш – всего лишь запасной вариант на случай, если Бенни Трилби покажет зубы, тот подошел к тренировке с максимальной серьезностью.

Ронни во всех подробностях изучил руководство, которое дал ему Лоусон. И просто чтением он себя не ограничил – в первую же ночь, оказавшись в «Трех Чулках», брат Милашки Дитти собрал то, что называл тренировочным устройством.

Все следующие вечера, когда кабаре открывало свои двери для всех этих снобов-цепочников, а на сцене начиналось представление, Ронни поднимался на крышу и тренировался. Его конструкция напоминала жилет с подведенными к нему струнами и флажками на коротких жердях. Само собой, манипуляторы, механизмы открывания клапанов и запуска крыльев в нем отсутствовали, но в первую очередь Ронни нужно было запомнить, какое кольцо за что отвечает, а также наловчиться в их переключении. Он тренировался часами, дергал то или иное кольцо – и один из флажков подскакивал на своей жерди, сигнализируя о том, какое из «устройств» отреагировало на натяжение. Поначалу было сложно – он постоянно путал кольца, но попытка сменялась попыткой, и дело пошло…

Запуск крыльев… Дымовой клапан… Форсунка для слизи… Левый манипулятор… Правый манипулятор… Выпустить зацепы… Спрятать зацепы…

Также он раздобыл противогаз. Ронни справедливо рассудил, что тесная душная маска будет сдавливать голову, ограничивать обзор и создаст множество других трудностей. Требовалось к ней привыкнуть…

Попутно Ронни не забывал и о своем задании. Следить за Мередит с Бенни и подслушивать их разговоры ему не нравилось, к тому же большую часть времени эти двое ссорились, мирились и обсуждали какую-то совершеннейшую чепуху. Но все же кое-что узнать удалось. Из того, что Бенни рассказывал Дитти, Ронни сделал вывод, что поиск газетчика продвигается чрезвычайно медленно. Лоусон говорил, что не хочет его спугнуть, но казалось, старик слишком все усложнил со своими подсказками.

Тем не менее дело постепенно сдвигалось: шаг за шагом Бенни шел по ниточке. Когда он отправил Ронни в редакцию за печатной машинкой, стало ясно, что развязка близка. Газетчику требовалось прослушать запись на фонографе и узнать правду…

Ронни между тем продолжал неустанно тренироваться: забирался на дымоходы, бегал по парапетам, карабкался по карнизам, учился оценивать обстановку через небольшие круглые окошки противогаза. Ожидая своего часа, он учился быть Мухой. И вскоре этот час настал.

Когда Бенни, подавившись пулей, объявился в гримерке Мередит, когда, истекая кровью, он рухнул без сознания, Ронни понял: изначальный план Лоусона провалился. А значит, в силу вступал запасной.

Мередит была не в себе – скулила и подвывала, как собачонка с отдавленной лапой.

Ронни проверил газетчика и, повернувшись к сестре, сказал:

– Жив. Пока что.

Его слова Мередит вовсе не утешили, она дрожала, ее лицо заливали слезы.

Ронни встряхнул сестру за плечи:

– Соберись, Дитти! Сейчас нельзя раскисать!

Мередит взяла себя в руки и кивнула.

– Нужно позвать кого-то! – воскликнула она. – В кабаре приходят доктора! Я позову на помощь!

Ронни невесело усмехнулся:

– Да, и заодно позови сюда парочку фликов.

– Чего-о?!

– На нем же костюм Мухи, дуреха! Хочешь, чтобы его заштопали и сразу же забандеролили в Хайд?

Мередит отчаянно покачала головой.

– Нужно сперва снять костюм, Дитти!

Сестра кивнула, и вдвоем они начали вытаскивать Бенни из пальто. Мередит суетилась и только мешала, пытаясь стянуть со своего возлюбленного перчатку, и брат велел ей отойти.

Склонившись над газетчиком, Ронни первым делом отодвинул край левого лацкана на пальто и, просунув палец в петельку, потянул за нее. Он знал, что в этот момент должны были затянуться узлы блокирующего устройства: теперь от непроизвольного движения никакой из механизмов не включится.

Ронни посетила мысль: «Судя по тому, как петелька влипла в лацкан, ее не трогали много лет. Неужели Бенни не пользовался блокирующим устройством? У него ведь была инструкция… Нет, он не настолько глуп, чтобы надевать и снимать костюм во включенном состоянии…»

Заблокировав устройства, Ронни сунул руку под пальто Бенни и одну за другой быстро отстегнул струны, а затем снял перчатки.

– Откуда ты знаешь, как с этим всем обращаться? – наблюдая за ним, с удивлением спросила Мередит.

– Тут все очень просто. Ты не забыла, что я дружу с механизмами?

Сестра была слишком взволнована, чтобы усомниться.

Ронни и Мередит затащили Бенни на кровать, когда тот полностью избавился от костюма. Рубаха и жилет газетчика были все в крови, и ее становилось лишь больше.

– Беги за доктором! – велел Ронни.

– А ты?

– Я пока присмотрю за Бенни…

Как только сестра выбежала за дверь, Ронни спрятал костюм в мешок, а мешок сунул в гардероб в коридоре. Лишь после этого он вернулся к газетчику.

Расстегнув жилет и рубаху Бенни, Ронни стиснул зубы, глядя на рану.

– Да уж, приятель, досталось тебе…

Схватив тряпку, которой Дитти протирала зеркала туалетного столика, он вдавил ее в рану. Газетчик дернулся, но не очнулся.

– Ничего-ничего, Бенни. Все будет хорошо, поверь мне, я знаю: мою шкуру не раз дырявили. Этот хмырь не хотел тебя убивать – если бы пуля попала немного правее…

Меньше, чем через десять минут, Мередит появилась в сопровождении хозяйки кабаре и доктора. В ответ на многозначительный взгляд сестры Ронни шепнул ей: «Костюм под кроватью» и, воспользовавшись тем, что внимание всех присутствующих переключилось на раненого газетчика, попятился к выходу. Схватив мешок, он тут же бросился к лестнице и поднялся на крышу.

Когда Ронни доставал из мешка костюм, руки его дрожали: неужели он вот-вот наконец наденет УКМ?!

Соединив струны с кольцами, Ронни натянул перчатки и застегнул пуговицы.

Пальто было тяжелым и оказалось на размер больше, чем нужно, но при этом, как ни странно, не сковывало движения. Чтобы привыкнуть к нему, Ронни обошел крышу вдоль и поперек, пару раз пробежал через нее. Он чувствовал, как ходят струны под подкладкой от каждого его шага, как они снуют подобно жилам.

Возможно, кто-то недостаточно умный на его месте тут же решил бы испробовать самое главное устройство УКМ и полетать, но Ронни знал, что нетерпение и спешка способны загубить любое дело.

Он снял костюм и проверил все резервуары. Колба с химикалиями, которые превращались в слизь, была почти полна, резервуар с дымной химикалией пустовал, а в отсеке крыльев оставалась лишь треть топлива. Ничего, он его пополнит: лететь туда, где хранились запасы, недалеко – всего три-четыре квартала. Должно хватить.

Вновь надев костюм и предусмотрительно закрепив себя веревкой, Ронни закрыл глаза, успокоил дыхание и мысленно перечислил все этапы запуска УКМ. И только после этого оттянул петельку блокирующего устройства.

Испытания начались с самого простого – выпуск зацепов для карабканья по стенам. Кольца и тяги отреагировали медленнее, чем Ронни ожидал – на своем тренировочном устройстве он сделал их не такими тугими, к тому же сказывалась закрытая форма конструкции. Зацепы вышли из перчаток, снова спрятались, показались еще раз. То же было проделано и с башмаками.

«Теперь манипуляторы», – подумал Ронни.

В руководстве говорилось, что это самое сложное в управлении из всех устройств УКМ – оно требует осторожного и вдумчивого использования. К счастью Ронни, оно мало чем отличалось от манипуляторов, которые сейчас применялись повсеместно. Как-то для вскрытия замков в почтовом вагоне он сам собрал четырехрукий механизм на манер тех, что стояли на хирургических машинах. Может, во времена мэтра Шэрака, создавшего костюм, такие устройства еще были в диковинку, но сейчас…

Опробовав механические конечности, Ронни взялся за изучение летного устройства. Вот это было для него и правда чем-то новым. Запустив крылья на тихом ходу, он плавно оторвался от крыши, чуть качнулся вперед – пролетел около ярда. Подался назад – крылья отнесли его обратно.

Костюм работал, а это значило, что можно отправляться на дело. Сперва требовалось провернуть ограбление. И к сожалению Ронни, его ждал вовсе не «Ригсберг-банк». Хотя что ему мешало заняться им после?

Отвязав веревку, он взмыл в небо. Путь его лежал на запад. Оказавшись на площади Неми-Дрё, Ронни Марш проник в тайный ход здания редакции «Сплетни», следуя указаниям старого констебля, и в штабе СВК пополнил запас во всех резервуарах, и только после этого направился на улицу Гримо.

Когда Ронни прилетел к Лоусону, тот был в сильном душевном раздрае: сидел на ковре, прислонившись спиной к дивану, пил «Угольщик» прямо из горлышка. Вращал перед собой на полу револьвер.

Увидев Муху, старик отреагировал странно: усмехнулся, допил все, что оставалось, и швырнул в него пустой бутылкой.

– Эй! Это я, флик! Ронни Марш…

Лоусон махнул рукой и крутанул револьвер. Дуло указало на него, и, схватив оружие, старик приставил его к виску и нажал на спусковой крючок.

Раздался глухой щелчок. Лоусон крутанул барабан и, вернув револьвер на пол, начал следующий раунд своей рулетки.

– Ну уж нет, старый флик! – рявкнул Ронни и бросился к Лоусону. Схватив констебля за ворот, он рывком поднял его на ноги. – Ты меня в это втянул, и так просто ты из экипажа на ходу не выскочишь!

– Отпусти!

Ронни разжал пальцы и стянул противогаз с котелком. Увидев его лицо, Лоусон несколько раз моргнул и тряхнул головой.

– Мистер Марш?

– Нет, твоя матушка, старик! Ты упустил Бенни, но я здесь. План все еще в силе.

– План, да…

– Ты чего это удумал? – яростно процедил Ронни. – Решил вышибить себе мозги в шаге от окончания дела?

Лоусон рассмеялся, и Ронни показалось, что он окончательно спятил. Усевшись на диван, старик подобрал с пола револьвер и сказал:

– Хотите покажу фокус, мистер Марш?

– Мне сейчас не до… – начал было Ронни, но Лоусон приставил револьвер к виску и нажал на спусковой крючок.

Щелк. Поворот барабана… Щелк… Еще один… Щелк…

– Да что ты вытворяешь?!

– Это игра, мистер Марш. Всего лишь игра. Я играю в нее по нечетным дням уже двадцать лет.

Ронни все понял и с облегчением вздохнул.

– Безумный старик. Он ведь не заряжен… А я-то уж решил…

Лоусон с широкой улыбкой выдвинул барабан и наклонил револьвер. Из каморы на ковер выпал патрон.

– Я играю в эту игру уже двадцать лет. И я не могу проиграть, мистер Марш. По нечетным дням. Я вообще не могу проиграть – в любые игры. Поэтому и не играю в карты: скучно.

– Но… как?

– Когда-то давно я поймал Мисс Плохую Примету. Мне удалось разгадать ее секрет.

– Что за секрет?

Лоусон клацнул языком и отшвырнул револьвер. Прищурившись, оглядел Ронни с головы до ног.

– Значит, вы забрали костюм у мистера Трилби. Он…

– Выживет. Доктор его подлатает.

– Превосходно. Рад, что вы здесь, мистер Марш. Это говорит о том, что я в вас не ошибся. Что ж, предлагаю обсудить дело. Муха готов щелкнуть полицию Габена по носу?..

До самого утра они сидели в гостиной у старика, обсуждали дело. Лоусон разложил план Дома-с-синей-крышей, и они изучили чертежи всех этажей. Старик объяснил, где и кто из участников грядущей драмы должен быть, описал внешность, характер и чего ожидать от каждого из констеблей. Ронни больше интересовали их гнусные привычки и гадкие проступки. Старик рассказывал, а он скрипел зубами.

– Это всего лишь старая добрая авантюра, мистер Марш, – с подозрением глядя на него, сказал Лоусон. – Напоминаю, что никто из причастных не должен погибнуть. Нам не нужна трагедия.

– Думаю, если кто-то из этих прогнивших насквозь фликов нечаянно споткнется и свернет себе шею, это будет не то чтобы трагедия.

– Нет, мистер Марш! Никаких трупов. Я знаю, как вы ненавидите моих коллег, но, прошу вас, держите себя в руках. Если у вас зачешутся эти самые руки, можете сломать кому-нибудь нос. К примеру, Пайпсу.

– Пайпс – это который с дырявой задницей?

– Нет, то Буппиш. Пайпс – высоченный тип с нашивками старшего констебля.

– Запомню…

– Надеюсь, мы друг друга поняли, мистер Марш?

Ронни в ответ усмехнулся. Лоусон понимал, что ему сложно будет не разделаться с каждым фликом, который попадет к нему в руки, и вздохнул.

– Дело не в моей особой любви к коллегам, мистер Марш. Но у нас есть план, а план требует их всех унизить. Убитых унизить не выйдет. Их будут жалеть. Нам нужна насмешка, а фамилии жертв в газетах несколько подпортят нашу насмешку.

Ронни кивнул. В этом старик был прав.

– Вернемся к плану… В первую очередь нужно добыть устройство. Отправитесь за ним к Трилби домой и принесете его мне.

– Механоиды арестовывают фликов и рассаживают их по клеткам… – с удовольствием проговорил Ронни. – Это зрелище стоит любых рисков. И у меня будет место в первом ряду…

– Нам предстоит опасное дело, мистер Марш, – сказал Лоусон. – Я очень надеюсь, что все пройдет, как задумано. Эх, мог бы я сделать ставку на успех нашего предприятия, но листветру, как назло, захотелось нагрянуть именно в четный день недели. Так что на удачу уповать не стоит…

Незадолго до полудня Ронни отправился на Семафорную площадь. И тут-то ему наконец представился случай опробовать УКМ по-настоящему – в бою. Забравшись в квартиру Бенни через окно, он нашел тайник и уже собирался так же незамеченным скрыться, когда услышал голоса за дверью. Свечник, которого Лоусон приставил присматривать за квартирой, принимал участие в весьма любопытном разговоре. Так Ронни узнал, что она за ним – теперь уже за ним – охотится.

Зубная Фея. Вероятно, единственная, кто мог нарушить все планы. При попытке Ронни сбежать из квартиры газетчика она бросилась следом. И тут-то он продемонстрировал свои знания в обращении с УКМ.

Мстительница в маске, о которой шепотом рассказывали в Хайд, и правда оказалась грозным противником – не будь у Ронни костюма Мухи, не потрать он столько времени на тренировки и не окажись удача на его стороне, он бы уже несомненно вернулся в Хайд – прямиком в распростертые объятия старины Шепшоу. И вероятно, без зубов.

Тем не менее ему удалось одурачить Зубную Фею и спрятаться, а затем, когда она улетела прочь, он схватил мешок с деталями устройства и отправился на Полицейскую площадь.

На чердаке одного из выходящих на нее домов Ронни, как и было условлено, встретился с Лоусоном и передал ему мешок. Они обсудили последние нюансы.

– Будьте готовы, мистер Марш, – сказал старик. – И помните: мы не должны отступать ни на шаг от плана.

Взяв мешок, он ушел, а Ронни остался на чердаке. Началось ожидание…

Глядя через круглое окно на тонущую в листьях Полицейскую площадь, он думал: о том, как все будет, о фликах, которые пока ни о чем не догадываются, о Зубной Фее, с которой он сражался на равных и – более того! – которой он едва не повыдергал ее крылья.

Подумать только, а ведь совсем недавно Ронни Марш был одним из сотен мало чем отличающихся друг от друга заключенных без жизни, с мутными, как осадок на дне бутылки, перспективами, без каких-либо планов…

Когда часы на площади пробили три раза, он покинул чердак. Начиналось…

…Отпустить стену – значило сгинуть. Но оставаться на месте было нельзя, и Муха, не отцепляя манипуляторов, осторожно оторвал одну руку, переставил ее, вновь схватился за кирпичную кладку, затем переставил другую руку. На очереди были механические конечности…

Сопротивляясь ударам ветра, почти вслепую из-за носящихся кругом листьев, он пополз вниз. Его вела ярость…

Сперва Зубная Фея, потом тот флик…

Очередной флик… Его тошнило от одной мысли об этих мразях. Что бы Лоусон ни говорил, старик даже представить не может, что Ронни Марш к ним испытывал.

Проклятые флики…

Чем ниже Муха спускался, тем больше скрипел зубами. С него хватит этих дурацких игр. Зачем он потворствует старику на самом деле? Что он получит в итоге? Клетку? Лоусон говорил, что подстроит побег, когда коллеги оценят его «подвиг» и с ног до головы осыпят заслуженными лаврами, но верить флику – то же самое, что шагнуть в раскрытую пасть канального сома.

Все, кто носит шлем с кокардой, – прогнившие, двуличные лжецы.

Так зачем?! Зачем участвовать в интригах этого обиженного на весь мир старика? Зачем играть по его правилам? Зачем следовать его плану? Зачем притворяться слабым жалким ничтожеством, когда ты держишь в руках оружие, противопоставить которому мало что можно?

Лоусон совершил ошибку, вручив УКМ человеку, который не мог починить единственный механизм – собственный моральный компас, сломанный еще в далеком детстве одним жившим по соседству фликом. Вручив его человеку, для которого такое понятие, как «закон» было лишь чем-то, о чем бормотал жирный судья, вынося очередной приговор. У Ронни Марша были свои понятия законности: к примеру, он считал, что существует лишь законное воздаяние. У Мухи их не было вовсе.

Медленно, но верно спускаясь по стене, он думал о том, что сама судьба привела его к этому. Даже покинув тюрьму Хайд, Ронни Марш не сбросил путы, до сего момента руки его были связаны. Что он мог? Затевать бессмысленные драки с фликами? Прятать ярость и ненависть? Нарываться на очередной арест?

Проклятые флики…

Ему вспомнилось, как они с Дитти, будучи детьми, стояли у ограды висельного двора Хайд и глядели, как вешают их безвинного отца за то, чего тот не делал. Никто за это так и не ответил.

Ему вспомнилось, как плакала сестра, зажмурившись. Вспомнилось, как он не мог отвести взгляда от дергающихся отцовских ног.

Старший надзиратель Шепшоу говорил, что Ронни ждет та же участь. О, как же он был разочарован, проставляя печать на бумаге об освобождении.

Запах свободы… Бессилие, отчаяние и несправедливость. Только воздаяние, только месть должна была развеять эту вонь. Лишь надев противогаз Ронни Марш ощутил, как легкие наполнил чистый воздух, хоть и не понял этого сразу.

Теперь он понимал.

Проклятые флики…

Муха лез, спускаясь все ниже…

***

– Шовчик, шовчик, лоскуток, – негромко проговорила Зубная Фея. – Лоскуток-заплатка…

Она подняла взгляд. Бенни Трилби глядел на нее с ужасом. Лицо белое, по нему стекает пот, расширенные глаза вот-вот выкатятся из створок век.

– Где?.. – вырвалось из пересохшего горла газетчика. – Где вы это услышали?

– Не шевелитесь, мистер Трилби. Мне нужно сделать еще один шов…

«Штурм-фитиль Бэббита» горел довольно ярко, и оставалось надеяться, что его свет никто не заметит через щель над порогом. Они были в лазарете Дома-с-синей-крышей. Увидев, что Бенни Трилби ранен, Зубная Фея едва ли не силой притащила его сюда.

Первым же делом она велела ему снять мундир и рубаху, после чего указала на хирургический стол и принялась стаскивать с полок различные банки.

Спорить Бенни не стал и, сняв окровавленную одежду, уселся на стол. Зубная Фея осмотрела его рану и, сказав «Швы разошлись», подкатила столик с инструментами. Выбрав на нем наименее ржавую иглу, она сняла перчатки и принялась вправлять в нее нить.

Бенни глядел на нее во все глаза.

– Сейчас вы выпьете вот это. – Справившись с нитью, Зубная Фея протянула ему банку с этикеткой «Регалин». – Два глотка – не более. Если не хотите заснуть на ближайшие шесть часов. Далее проглотите вот эту пилюлю – она снимет воспаление. После этого я вас снова заштопаю. Вам повезло, что швы разошлись не сильно.

– Откуда вы все это знаете? – спросил Бенни с подозрением. – Постойте! Вы ведь медсестра! Вы служите в Больнице Странных Болезней… ну, когда не летаете над городом по ночам. Я прав?

– Мистер Трилби, – строго сказала она, – даже не думайте, что вам удастся выявить мою настоящую личность.

– Я и не думал, но…

– Все эти «но» зачастую ведут к очень неприятным последствиям – возможно, даже к потере зубов.

– Я понял-понял, мисс Фея… Я ни за что не стал бы лезть в ваше инкогнито и даже если вы из больницы, меня это не касается.

Зубная Фея вздохнула. «Меня это не касается» из уст Бенни Трилби было столь же неправдоподобным, как «гав», озвученное котом.

Она не опасалась, что этот хорек раскроет ее инкогнито, разглядывая и слушая ее: мистер Бэббит сконструировал маску таким образом, чтобы она с виду подменяла черты носителя, а Партридж выдрессировал свою ученицу менять голос, мимику и походку в момент «превращения» в Зубную Фею. Помнится, он раскритиковал ее прежний подменный голос – обозвал его бездарным и легко узнаваемым. Чтобы исправить это, он позвал знакомого актера и вдвоем они вылепили для нее новый голос – жесткий, звенящий, с нотами потаенной угрозы.

Тем не менее с Бенни Трилби стоило держаться настороже – он был хитер и умел выудить сведения даже у немого.

– «Регалин», мистер Трилби. Сейчас.

Когда Бенни последовал приказу, она принялась считать про себя. Обезболивающее средство начало действовать через минуту, и Зубная Фея взялась за дело. Смочив вату в обеззараживателе, она прочистила рану, протерла кровь вокруг нее и взялась за иглу.

Бенни вскрикнул.

– Я еще не начала. И постарайтесь не дергаться, если не хотите, чтобы я вышила на вашей коже какое-нибудь ругательство. Лучше расскажите мне пока, что это за чучела. – Она кивнула на черных котов, занимавших полки в лазарете. – Уверена, вы здесь не впервые под видом констебля, мистер Айвори Иввз.

Бенни Трилби скосил взгляд и мрачно произнес:

– Лучше вам не знать ничего о чучелах, мисс Фея. Это одна из мерзких полицейских традиций. Фс-с-с… – прошипел Бенни, когда игла пронзила кожу.

Зубная Фея обладала большим опытом в том, чтобы латать себя, но других ей зашивать еще не доводилось. Пытаясь успокоить нервы, она забормотала считалку «Шовчик, шовчик, лоскуток»…

– Так где вы ее услышали? – испуганно спросил Бенни.

– Эту песенку любит напевать один джентльмен за работой.

– Я знаю. Жуткий убийца из Фли. Эта, как вы выразились, песенка, предвосхищает кошмарные операции. За ней следуют блеск скальпеля и шорох нити, прошивающей кожу. Его называют Лоскутником, потому что он отрезает от своих жертв лоскут за лоскутом, затем сшивает их и… Вы за ним охотились?

– Можно и так сказать, – уклончиво ответила Зубная Фея.

Бенни Трилби не стоило знать, что часть швов на ее собственном теле – работа этого изверга.

– Я все еще жду ответ на свой вопрос, мистер Трилби, – напомнила она, делая стежок. – Кто сейчас в костюме вашего отца? Я знаю, что ко всему этому причастен констебль Лоусон, но я сомневаюсь, что тот, с кем я дралась, – это старик. Говорите – и ничего не утаивайте.

Бенни вздохнул, а затем рассказал ей о разговоре с Лоусоном, о том, как тот его ранил, и об исчезновении костюма. Слушая его, Зубная Фея закончила со швами и в очередной раз протерев рану, смазала ее «заживином», после чего принялась обматывать Бенни бинтом.

– Значит, это брат мисс Марш, – подытожила она, когда газетчик закончил рассказ и обзавелся повязкой.

– Когда я пришел в себя и обнаружил, что костюма нет, все стало очевидно. Взять его мог только один человек. Дитти не верила – она спрашивала: «Но зачем он Ронни? Что он с ним будет делать?» Признаюсь, меня этот вопрос так же волновал. Само собой, я подумал, что Ронни хочет с помощью костюма взяться за старое – провернуть ограбление или еще что, но, когда мы с Дитти нашли в его комнате устройство для тренировок и руководство по использованию УКМ, сомнений не осталось: Ронни в сговоре с констеблем Лоусоном. Никто иной не мог бы выдать ему инструкцию. Видимо, Ронни был у старика… гм… заплаткой на случай, если я ткну ему «чайку» под нос в ответ на его любезное предложение.

Зубная Фея коротко кивнула.

– Значит, прямо сейчас мистер Марш пытается провернуть то, что Лоусон требовал от вас.

– Старик так и не рассказал мне свой план, но, полагаю, что так.

Глядя, как Бенни, морщась, надевает рубашку и застегивает пуговицы, Зубная Фея угрюмо проговорила:

– Столько усилий, манипуляций и интриг лишь для того, чтобы не оказаться на улице. Возможно, при других обстоятельствах я бы и пожалела старика, но все зашло слишком далеко. И тем не менее я не понимаю еще кое-чего, мистер Трилби.

– Чего же?

– Зачем вы здесь?

Бенни натянул мундир.

– Я должен помешать им, Лоусону и Ронни, – сказал он. – Нельзя позволить им осуществить задуманное.

Было что-то еще – Зубная Фея понимала это, но допытываться не стала.

– Что бы ни задумал Лоусон, это как-то связано с тем устройством, которое Ронни Марш по его приказу забрал из вашей квартиры. Что оно собой представляет?

Бенни пожал плечами.

– Там были с виду не связанные между собой детали: цилиндры, магниты и коробка с лампочками.

– Лампочками?

– Электриситетными…

Зубная Фея дернула головой и бросила взгляд на дверь. Еще один пробел в этой истории неожиданно заполнился. В памяти всплыло ее первое посещение квартиры Эрмана. Механические пауки, мерцающая лампа…

– Если эти детали нужны не для маяка, управляющего автоматонами, то я съем свои очки.

– Маяк, который управляет автоматонами? – задумчиво проговорил Бенни.

– Уверена, это он. Знаете, что я думаю, мистер Трилби? То, что сейчас происходит в Доме-с-синей-крышей, – это воплощение плана двадцатилетней давности. Ваш отец и Роберт Эрман… Они собирались остановить полицию. Полагаю, именно это и задумывалось: они хотели включить автоматонов, чтобы те арестовали всех здешних констеблей. Именно так Эрман планировал отомстить полиции за убийство своего учителя, Механиста.

– Но они так этого и не сделали, – закончил Бенни. – Эрман исчез, а отец не успел забрать детали устройства. Что же им помешало тогда?

– Это очень хороший вопрос, мистер Трилби. Но сейчас у нас нет времени копаться в тайнах прошлого. Вам удалось прогнать мистера Марша, но автоматоны по-прежнему здесь.

– Все констебли, присутствовавшие на момент захвата здания, сейчас в «собачнике». Что вы планируете делать?

– Сколько всего автоматонов в Доме-с-синей-крышей?

– Не меньше десятка. Думаю, больше. Со всеми даже вы не справитесь, мисс.

Зубная Фея решительно вскинула голову.

– Устройство. Я отключу его, и они все превратятся в груды металлолома. Где оно может находиться?

Бенни задумался.

– В подвале. Лоусону требовалось их запустить, а значит, он проник на механический склад. Видимо, устройство тоже там.

– Значит, подвал.

– Но вы туда не попадете. Два автоматона караулят в общем зале у лестницы – я их видел, когда собирался проникнуть в… Еще я мельком углядел парочку внизу. С боем туда не пробиться.

Зубная Фея пристально на него глянула. Блеск, появившийся в глазах газетчика, вызывал подозрение.

– У вас есть план, мистер Трилби?

– Я бы не назвал это планом. Скорее, у меня наклевывается сюжетец…

– Если ваш этот «сюжетец» включает ваше участие, то этого не будет. Вы ранены, мистер Трилби, и останетесь здесь, пока все не закончится.

– У вас нет выбора, мисс Фея, – твердо сказал Бенни. – Одна вы не справитесь. К тому же я знаю, что делать. А вы?

Зубная Фея скрипнула зубами. Сейчас ей отчаянно захотелось прихлопнуть этого настырного типа. Жаль, под рукой не было свернутой в трубочку газеты.

***

– Как думаете, что они сейчас делают? – спросил констебль Уискер.

– Потрошат Дом-с-синей-крышей, – глухо ответил Гоббин. – Что же еще? Треклятый Муха…

– Что-то его долго нет, – заметил Домби. – Он ведь собирался притащить сюда господина комиссара…

– Может, господин комиссар открутил ему голову? – предположил Шоппли.

– Нет уж, на это полагаться не стоит, – ответил старший сержант. – Господин комиссар впал в спячку. Схватить его сейчас не составит труда.

– Я знаю! – воскликнула Нэнси Брум. – Этот гадкий Муха встретил Ее! И она надавала ему по его дурацкой…

– О ком вы говорите, мисс Брум? – спросил Гоббин.

– Зубная Фея! – ответила девочка. – Она здесь.

Бормотание в «собачнике» мгновенно стихло. Старший сержант застыл. Казалось, хуже уже ничего и не придумаешь, так нате вам! Еще и преступная мстительница в маске решила заглянуть в Дом-с-синей-крышей!

– Вы уверены, мисс Брум? – спросил Уискер. – Вы своими глазами видели Зубную Фею?

Девочка закивала.

– Я говорила с ней. Она спасла меня от дрянного механоида. А потом она велела мне спрятаться, но я выглянула в коридор и…

– Треклятая Зубная Фея! – пророкотал Гоббин. – Это не полицейский участок, а какой-то проходной двор! Я в ярости! Сегодня худший день для полиции Тремпл-Толл!

Лоусон просунул руки меж прутьев клетки и положил их на поперечину.

– Если хотите знать, сэр, – сказал он, – это все вина Пайпса и остальных.

– Чего ты сказал, нафталин?! – прорычал побагровевший Пайпс. – А ну-ка повтори!

– Да запросто. То, что сейчас здесь творится, – это твоя вина и вина твоих прихвостней.

Пайпс грюкнул по решетке.

– Ну дай только выберусь отсюда…

– Заткнулся, Пайпс! – прикрикнул на старшего констебля Гоббин и повернулся к старику. – О чем речь, Лоусон?

– Я с самого начала говорил, что Муха вернулся в город, сэр. Но меня никто не слушал. А когда начались поиски и нашли тело того погодника, я пытался помочь, подсказать, как выйти на след Мухи. Так Пайпс пригрозил, что если я буду «умничать», он из меня душу вытрясет.

– Это все гнусный поклеп, сэр! – возопил Пайпс, но Гоббин снова велел ему заткнуться.

Лоусон продолжал:

– У меня есть свидетель, сэр. И Пайпсу очень не повезло, что он сейчас здесь, с нами.

– Кто может подтвердить слова Лоусона? – угрожающе процедил Гоббин. – Шоппли? Домби?

Констебли угрюмо молчали, и Пайпс усмехнулся.

– Эй! – воскликнул Лоусон, повернув голову. – Погодник из камеры № 7! Говори, как было дело!

Усмешка Пайпса растаяла и поплыла, как кусок рафинада над свечкой. Он и забыл, что здесь все еще сидит служащий погодного ведомства, которого они приволокли, чтобы избежать огласки.

Из камеры № 7 раздался перепуганный голосок:

– Это правда. Старший констебль угрожал. Я сам слышал.

– Да ничего ты не… – начал было Пайпс, но Гоббин так на него глянул, что слова застряли в горле.

Лоусон уже не мог молчать:

– Я решил продолжить розыски в одиночку. У меня был план, как отыскать и схватить Муху. И мне это удалось, сэр! Я устроил ловушку, и Муха в нее попался. Но тут появились Пайпс и остальные. Они меня избили и забрали Муху. Пайпс хотел выслужиться, хотел, чтобы вся слава досталась ему. Но эти идиоты даже не удосужились отключить устройства Мухи, и ему удалось сбежать. Ничтожные бездари. Если бы они мне не помешали, в «собачнике» сейчас сидел бы Муха, а не мы.

– Все было так, как он говорит? – спросил Гоббин, оглядывая белые лица подчиненных за прутьями решеток. – Отвечайте!

– Все было так, как говорит старик, – выдавил Уискер. – Шоппли нечаянно включил одно из устройств, налетели мухи, и в суматохе этому гаду удалось скрыться. Сэр, мы не виноваты – если бы не это…

– Хорошая работа, кретины! – перебил его старший сержант. – Не думал, что скажу это, но Лоусон прав: вы все ничтожные бездари. Первым делом, как выберемся отсюда, напомните мне, чтобы я каждому из причастных выписал взыскание с лишением жалованья на месяц, а ты, Пайпс…

– Сэр, я просто… просто хотел…

– Этот провал так легко для тебя не пройдет, Пайпс. С этого момента ты понижен в звании до регулярного констебля и, как закончится буран, возвращаешься к своей старой тумбе.

– Но, сэр, – в отчаянии провыл Пайпс, – вы же знаете, как я ее ненавижу!

– Знаю. И именно поэтому так решил. И только посмей начать скулить: я тебя не к своей тумбе верну, а приставлю в подчинение к чьей-то еще…

Подобное было для бывшего старшего констебля наихудшей из напастей, и он предпочел промолчать. Неудовольствие патрона и внезапное разжалование подломило его обычную деланую бравость, и он тяжко опустился на лавку. На глазах выступили слезы. Внезапно на месте страшного Пайпса появился жалкий подавленный Пайпс.

Гоббин глядел на него с презрением.

– Что-то происходит, сэр! – воскликнул Домби.

Его камера была ближе всего к выходу, но тут даже старший сержант услышал грохот и крики, доносящиеся из зала общей работы.

Механический констебль Шарки поднял голову. Лампы-глаза ярко зажглись, и он вышел за дверь.

– Может, прибыло подкрепление от Брума, Кручинса или Доффера? – предположил Шоппли.

– Не неси чепухи. На улице все еще буран… Эй, что это делаешь, Лоусон?!

Старик внезапно засуетился. Он и правда вытворял нечто странное. Сняв башмак, он принялся проворачивать каблук, пыхтя, краснея и раздувая щеки.

На вопрос Гоббина Лоусон не ответил. Наконец открутив каблук, он что-то достал из-под него. Затем вернул каблук на место, а башмак натянул на ногу.

В руке у старика блеснул металл. Ключ? Отмычка?

Лоусон просунул свой непонятный предмет в замочную скважину, покрутил-повертел, раздался щелчок, и замок раскрылся!

Миг – решетка открывается. Еще миг – и старик оказывается снаружи!

Прочие констебли загудели.

– Что там у тебя, Лоусон?

– Да вот приберег на всякий случай «язычок». Когда-то отобрал его у Четы Фогг. Не думал, что пригодится. Погодите, сэр, я вас сейчас выпущу…

Гоббин боялся поверить в такую удачу. От Лоусона он ожидал освобождения меньше всего.

Старик подошел к его решетке и просунул «язычок» в замок, резко провернул его и…

– Да чтоб меня!

– Что там такое?

Лоусон скривился и продемонстрировал ему отмычку: та погнулась, вытянутый кончик прямо на глазах у Гоббина отвалился и упал на пол.

– Проклятье!

Лоусон сжал кулаки.

– Не волнуйтесь, сэр, я сейчас пойду туда и поищу связку ключей. Я быстро. Только раздобуду ее – и вернусь.

– Нет, Лоусон, стой! – попытался остановить его Гоббин, но старик не слушал.

Шагнув к двери, он приоткрыл ее, выглянул и затем скрылся из виду…

***

«Сюжетец». Проклятый, треклятый, четыреждыклятый «сюжетец»!

Зубная Фея была сыта и Бенни Трилби, и его сюжетами по горло.

Отбиваясь от очередного автоматона в мундире и шлеме, ее уже в который раз за последние десять минут посетила мысль, что этот лживый репортеришка ее провел. Не стоило так стараться, штопая его рану, – доброго отношения этот хорек точно не заслуживает.

Его «сюжетец» был прост, и это – простота всего плана – ее и подвела. В него, казалось, невозможно вставить уловку.

Как Трилби и сказал, путь на подвальный этаж охранялся. Вот только лестница была не единственной возможностью спуститься. На втором этаже располагалась высокая двустворчатая дверь грузового лифта. По словам Трилби, когда-то на этом лифте спускали и поднимали «Громилу» – боевого полицейского механоида. По узкой подвальной лестнице громоздкий «Громила» ни за что бы не протиснулся – впрочем, и на лифте его поднимали всего несколько раз: для сражения с каким-то монстром одного из безумных ученых и для полицейских парадов. Несмотря на это, Трилби уверил Зубную Фею, что механик Дома-с-синей-крышей констебль Грейбисон держит лифт в рабочем состоянии.

Между тем пришлось изрядно повозиться, просто чтобы раздвинуть створки. Площадка была наверху и, увидев ее, газетчик расплылся в самодовольной улыбке. «Все получится! – сказал он. – Дело за вами…»

Что ж, именно этим делом Зубная Фея как раз и занималась. Ей нужно было выманить автоматонов из подвала, отвлечь их на себя и тем самым дать Трилби время и возможность спуститься на лифте в подвал, отыскать склад и выключить устройство.

Ей повезло, что стоявшие у главных дверей Дома-с-синей-крышей автоматоны никак не отреагировали на ее появление – вросли в пол и лишь светили своими лампами, неукоснительно исполняя задачу никого не выпускать. Но что касается других…

В зале общей работы уже лежали два погнутых, покореженных механоида. Другие наступали. И если первых автоматонов-констеблей ей удалось обезвредить без особых сложностей, то с поднявшимися следом все обстояло иначе. Ни одна из ее уловок, ни один из маневров не срабатывали. Это уж точно были не пауки Эрмана…

Зубная Фея носилась по залу, обмениваясь ударами то с одним, то с другим механоидом. Они пытались окружить ее, отдавить в угол. В зале их было уже шестеро, седьмой появился из-за двери «собачника», присоединившись к «коллегам».

Объединенные общим машинным разумом, они действовали умело и слаженно, и все равно всякий раз ей удавалось выскользнуть. Пока что.

Переполох, устроенный мстительницей в маске, захлестнул и ее. Лучи из ламп слепили, все кругом тонуло в скрежете сочленений и топоте тяжелых ног, мимо проносились удары дубинок, и все перекрывал единый рокот: «Вы арестованы! Сдавайтесь!»

Зубная Фея не могла отвлечься ни на миг. Она носилась вокруг сержантской стойки, порой забиралась на нее. Один раз ей удалось удачно спрыгнуть на автоматона, отчего тот завалился и больше не поднялся, ломано дергая конечностями на полу.

Вдруг ей показалось, что она слышит лязг. Грузовой лифт пришел в движение?

Даже если это было и так, расслабляться не стоило.

Автоматоны были медленными, но она уставала. Тело ныло и просилось прилечь в уголочке. Мысли начали путаться. С каждым мгновением Зубная Фея все больше теряла концентрацию и вскоре уже перестала понимать, что происходит. Несмолкающий рокот стоял в ушах, латунные рожи слились в одну, она и сама уже действовала сугубо механически: удар… прыжок… вильнуть в сторону… отбить «зуболомом» дубинку… удар… отпрыгнуть…

В голове была лишь одна мысль: «Где же Трилби?! Почему так долго?!»

Будь здесь сейчас Партридж, он точно изрек бы нечто глубокомысленное вроде: «Зубной Фее не пристало быть приманкой. А еще Зубной Фее стоило бы придумать запасной план прежде, чем слепо довериться самому двуличному хмырю в городе…» Впрочем, и без занудства своего наставника она это прекрасно понимала. Другое дело – что план был неплох.

Вот только время все шло, и ничего не происходило. Мог ли газетчик сбежать? Мог ли подставить ее? Конечно, мог…

От усталости сознание начало уплывать. В голове будто появилась толпа. И тени из этой толпы выкрикивали какие-то обрывки фраз, мыслей, названия маневров, которые уже ничего не значили. Сдаться? Отступать на этажи? Драться, пока дубинка одного из механоидов не врежется ей в голову?

Она не знала. Что же делать? Что?! Ее состояние сейчас напоминало борьбу со сном, когда начал действовать снотворный порошок. Тело всячески противится любому осознанному движению, происходящее кругом превращается… нет, пока еще не в сон, а в какую-то вязкую всеобъемлющую бессмысленность. Ты смотришь – и не видишь, раздаются голоса, но ты не реагируешь. «Кто-то что-то сказал?» Что вообще происходит?

– Ну давайте, консервные банки! – закричала Зубная Фея, пытаясь собрать оставшиеся силы в кулак. – Хватит угрожать! Схватите меня уже наконец! Эй ты, развалюха! Что встал?! Давай!

Она ударила автоматона по голове, и тот с грохотом завалился на бок. Развернулась к другому, вскинула «зуболом» и… замерла.

Механический констебль просто стоял. Его голова опустилась на грудь. Глаза-лампы не горели.

Она обернулась кругом.

Что-о?

Автоматоны не шевелились. Они стояли в зале общей работы, как странные статуи, руки их провисли, головы в шлемах поникли. Даже те двое, что были у входа, больше не подавали признаков жизни.

Зубная Фея проворачивалась волчком. Не сразу до нее дошло, что происходит.

«Он справился?» – появилась в голове первая за долгое время осознанная мысль.

Осторожно приблизившись к ближайшему автоматону, Зубная Фея вытянула руку и ткнула его в грудь «зуболомом». Никакой реакции.

«Выключен… Они все выключены!»

– Нужно найти Трилби… Убедиться… Я должна…

Не убирая «зуболом», мстительница в маске двинулась к лестнице, ведущей в подвал. Быстро спустилась.

Ее встретил длинный коридор. Справа были широко раскрытые створки грузового лифта. Две двери на противоположной стороне также были распахнуты. За одной обнаружился архив. Другая привела ее на склад. В его глубине горела лампа. Судя по всему, это было место, о котором говорил Трилби.

Нырнув внутрь, Зубная Фея быстро пошагала по проходу между стеллажами.

Бенни Трилби обнаружился в глубине склада. Сидел на каменном полу, прислонившись спиной к стеллажу. Рядом стояло разломанное устройство, наружу торчали пружины, повсюду валялось битое стекло от лампочек. У устройства ничком лежал автоматон.

– Мистер Трилби, с вами все в порядке?

Газетчик поднял голову. В его лице не было ни кровинки.

– Мы справились? Я успел?

– Вы успели, – сказала Зубная Фея и повторила свой вопрос.

– Кажется, я переоценил свои силы, мисс. Тут стоял этот… охранял устройство… Пришлось применить хитрость. Я хотел взять интервью, но автоматон был не особо разговорчивым…

– Швы не разошлись?

– Нет. Но эффект от «Регалина» прошел, боль вернулась… Как будто в рану кто-то пальцами пытается вмять комок газеты. Мне нужно немного… времени. И я приду в себя.

– Мы справились, мистер Трилби. Муха сбежал. Автоматоны выключены. Осталось найти Лоусона и выпустить констеблей. Это все должно закончиться прямо сейчас.

– Вы не против, если я пока?..

– Да, побудьте здесь. Я освобожу всех и вернусь за вами. Теперь у вас есть повод написать в вашей газете, что вы всех спасли.

– Фу. Я ведь пишу о других, а не о себе.

– Поговорим об этом после. Я вернусь. Дождитесь меня.

Бенни Трилби кивнул, и Зубная Фея направилась к выходу со склада.

До нее донеслось задумчивое:

– «Бенни Трилби героически всех спас»… Фу, нет! Ужасный заголовок. В это уж точно никто не поверит. И почему мне никто никогда не верит? Я ведь никогда не лгу…

***

Когда дверь, ведущая в «собачник», закрылась и Зубная Фея за ней исчезла, констебль Лоусон, вылез из-за сержантской стойки.

– Да, дела… – оглядывая творившийся в зале общей работы разгром, пробормотал он и тут же отметил, как по-стариковски это прозвучало.

Подойдя к одному из выключенных автоматонов, Лоусон постучал костяшками пальцев его по груди. Из-под мундира раздался звон металла.

– И что нам теперь делать, друг мой Шарки?

Механический констебль не ответил, но и без него было ясно, что план пошел вкривь и вкось. Пока не стоило посыпать волосы пеплом, но произошедшее вызывало тревогу.

Согласно плану, Лоусон должен был наблюдать здесь сейчас совершенно другую картину. До этого момента все шло, как и задумывалось. Он включил автоматонов, те отправили Гоббина и остальных в «собачник», появился Муха, который унизил старшего сержанта, Пайпса и его свору. Сам он, Лоусон, сыграл свой арест. Это было сделано всего лишь, чтобы отвести от себя подозрение, но все вышло даже лучше, чем он предполагал: Гоббин понизил Пайпса. На очереди в плане стояла отметка «Самая важная часть» – должна была развернуться пьеса, которую он придумал двадцать лет назад. По крайней мере, ее версия с некоторыми изменениями. Его ждало событие, которое должно было вскоре занять все передовицы: грандиозная схватка Лотара Лоусона и злодея Мухи. Роль Мухи занял не Тедди Трилби, а шнифер Ронни Марш, декорации для сражения из города были перенесены в Дом-с-синей-крышей. Сейчас от успеха этой пьесы зависело намного больше, чем тогда. Все было выверено, все шло безупречно, и вот такое-то гадство!

Гадство по прозвищу Зубная Фея. Исполнительница сугубо третьестепенной роли решила вдруг выйти на авансцену, наплевав на сценарий и тем самым переписав финальный акт.

При лучшем из вариантов Зубная Фея и вовсе не должна была появиться в Доме-с-синей-крышей, но Лоусон все равно учел шанс того, что она прознает о готовящейся авантюре и попытается втиснуть в нее свой любопытный нос. На этот случай был припасен особый ход.

После схватки с Зубной Феей над Семафорной площадью, Ронни Марш убедил его в том, что справится с ней. Он хвастался, что, мол, припас для нее парочку сюрпризов. И где же эти сюрпризы? Где сейчас он сам?

Напрашивался неутешительный вывод: Зубная Фея одолела его. А из этого следовало, что весь план пошел коту под хвост. Проклятые коты с их проклятыми хвостами!

Пытаясь придумать, что предпринять дальше, Лоусон двинулся к лестнице. В последний раз он видел Муху, когда тот отправлялся наверх, чтобы притащить комиссара. Вероятно, где-то на этажах они с этой дрянной девчонкой в маске и столкнулись. Может, он все еще там?

«Если она его связала или заперла, нужно как можно скорее его освободить, – думал Лоусон. – И тогда еще не все потеряно. Но если она его обезвредила и он больше не в состоянии доиграть роль до конца, нужно убедиться, что он ничего не разболтает…»

Старый констебль был уже у основания лестницы, когда до него донесся грохот. Он обернулся. Захлопнули дверь черного хода?

Лоусон в оцепенении слушал звук приближающихся шагов. Кто там?

Дверь открылась.

Перед ним стоял Муха. Он был с ног до головы облеплен листьями, покачивался, руки его исходили мелкой дрожью.

– Вот вы где! – воскликнул Лоусон, и, одернув себя, понизил голос: – Где вы были? Что вы делали снаружи? Что произошло?

Муха не отвечал. Голова в противогазе повернулась. Он будто не понимал, где находится…

– Вы меня слышите? Зубная Фея выключила устройство. Сейчас она в «собачнике» – вероятно, пытается освободить наших заключенных. У нас мало времени: если мы сейчас сделаем все, как договаривались, то это уже будет и неважно. План еще можно спасти…

– Никакого плана больше нет, старик, – глухо произнес человек в маске.

Лоусона охватила дрожь от того, как он это сказал.

– Что?

– Ты разве не понял, что мне нет дела до твоей уязвленной гордости, старик? Мне плевать на твои планы и интриги. Ты думаешь, что я позволю себя арестовать, чтобы о тебе написали хвалебную статейку в газете? Думаешь, я так просто отдам УКМ?

Лоусон побелел. В памяти всплыл разговор с Удачником и Хвастуном. Они говорили почти то же самое.

«Проклятье! Да он хочет оставить костюм себе!»

– Но я… Как же?.. – сбивчиво проговорил старый констебль. – Вы же тоже были не против унизить полицию.

– О, я ее унижу. В этом можешь не сомневаться. С меня хватит фликовской гнили. Законченные мрази, обирающие честных людей, избивающие беззащитных, отправляющие невиновных в Хайд или на виселицу. Они все одинаковые. Никто не в силах избавить от них этот город. Кроме меня.

– Что вы задумали? – потрясенно спросил Лоусон.

В голосе человека в маске сквозило помешательство. Это был больше не тот хмурый, но, в общем-то, рассудительный шушерник. Ронни Марш исчез, и его место занял Муха. Костюм завладел им…

– Порассаживать фликов в клетки, сфотографировать их и показать всю их никчемность на передовице «Сплетни»… Все это детские игры. Пора разобраться с ними раз и навсегда. Они больше не покинут «собачник». А когда я от них избавлюсь, я сожгу это отвратное место. Вот зачем Муха вернулся на самом деле, старик.

– Убив этих констеблей, вы не отомстите за отца!

– Зато я отомщу за других отцов. За братьев и сыновей. То, что я сделаю, не пройдет даром. Оставшиеся флики будут дрожать, они будут озираться по сторонам и мочиться в штаны от одной мысли, что Муха доберется и до них. И я доберусь. Зубная Фея закрывала глаза, отводила их в сторону, когда флики творили мерзости. Муха не станет.

Человек в маске шагнул к двери «собачника», и Лоусон преградил ему путь.

– С дороги, старик.

– Одумайтесь, мистер Марш! Вы же не убийца…

– Неужели? Думаешь, моя злобная мать сама упала с лестницы? Я лучше других знаю, что человеческую мерзость останавливает только смерть. Все эти годы… Впервые я попал в Хайд за драку с фликом – вступился за старушку, которой этот урод отвесил пощечину за непочтительный взгляд. Я всегда ненавидел синемундирных псов и, поверь мне, разделался бы с каждым, будь у меня возможность. Теперь у меня есть такая возможность.

– Я не позволю вам совершить то, о чем вы говорите!

– И что ты сделаешь, старик? Остановишь Муху? Если не хочешь к ним присоединиться, убирайся с дороги. Больше я повторять не буду.

Повисло напряженное молчание. Снаружи доносились отзвуки беснующегося бурана. Дом-с-синей-крышей, казалось, застыл.

Лоусон пытался разглядеть хоть что-то под сетчатыми окошками маски, но там была лишь темнота. В какой-то момент он не выдержал и… отошел в сторону.

Муха сделал шаг и, поравнявшись с ним, повернул голову.

– Ты не такой же, как они, Лоусон. Ты – не флик, ты – честный констебль, ты спас этот неблагодарный город. Они вытерли об тебя ноги. Они не заслуживают твоей жалости.

Сказав это, Муха двинулся к двери. Старик глядел ему в спину, боясь моргнуть. Дверь бесшумно открылась, и человек в маске шагнул за порог.

Ощущение беспомощности, чувство леденящего отчаяния сковало Лотара Лоусона крепче кандалов. Он сам к этому привел. Он извлек из пыльного прошлого злодейский костюм, научил этого типа с ним обращаться, лично вложил ему в руку оружие. И вот теперь…

– Что я наделал? – прошептал Лоусон.

Глава 13. «Бутылка в сомином брюхе»

«Собачник» Дома-с-синей-крышей, как ни странно, получил свое название вовсе не потому, что отношение к арестованным там было, как к бешеным бродячим собакам. И даже не потому, что заключенные в тесных камерах сидели там, как собаки в будке.

Когда-то Полицейская площадь звалась Собачьей площадью, и на ней располагался единственный на тот момент в Тремпл-Толл рынок. Место, где сейчас были камеры для арестованных, занимала собой псарня. В те времена к собакам в Габене было особое отношение: в каждом доме жил пес. Они были полноценными членами семьи, ловили крыс, служили посыльными и охраняли город от волков, которые устраивали нашествия из окружавших Габен дремучих лесов. Но время шло, лес вырубили, а город захватили кошки…

Рынок на Собачьей площади постепенно зачах, башню городской стражи в ее центре перестроили, и новое здание выстлали синей черепицей. Стража превратилась в констеблириат, а затем и в полицию.

И хоть собак здесь давно не держали, запах в помещении для арестованных напоминал о былых славных зловонных деньках.

Когда Зубная Фея появилась в «собачнике», ее сперва встретило гробовое молчание, а затем кто-то будто вытащил пробку. Казалось, даже попади она в Хайд, ее бы не ждал подобный прием.

Констебли что-то наперебой горланили, стучали по решеткам, сыпали проклятиями. И лишь бывший старший констебль Пайпс не обратил никакого внимания на появление мстительницы в маске – сидел на лавке и безучастно глядел перед собой.

– Знакомые лица, – с усмешкой сказала Зубная Фея, следуя по проходу между камерами. – Почти каждый из вас за мной гонялся. Как ваш нос, мистер Домби? Ваш локоть уже не болит мистер Шоппли? Все еще ковыляете, мистер Пайпс?

Она остановилась у решетки, за которой стояла Нэнси Брум, и осуждающе покачала головой: говорила же ей не высовываться…

– Преступная Зубная Фея в моем «собачнике», – проскрежетал Гоббин. – Не так я себе это представлял.

Зубная Фея повернула к нему голову.

– Уверена, вы рассчитывали, что все будет наоборот.

– Зловредная, гадостная девчонка, возомнившая себя борцом с преступностью! Отравляющая мой город своим присутствием и решившая, будто ей позволено вершить самосуд на моих улицах! Самонадеянная, зазнавшаяся дрянь, поправшая закон!

– Оставьте комплименты для интервью в газете, старший сержант. – Зубная Фея подняла кольцо с ключами от камер и встряхнула его. – Как бы мне ни нравился вид вашего лица за решеткой, я пришла, чтобы освободить вас.

– Можешь засунуть свои добрые намеренья себе в…

– Но, сэр, она же хочет помочь! – воскликнула девочка.

– Молчите, мисс Брум! Полиции не требуется помощь от преступницы!

– А выглядит все так, что вам сейчас пригодилась бы любая помощь. К тому же я не преступница.

Гоббин принялся загибать пальцы.

– Нападения, включая нападения на полицейских, причинение тяжелых травм и ранений, похищение и удержание людей против воли, неправомочные аресты, использование запрещенных технологий, незаконное инкогнито, полеты над городом без лицензии, сопротивление при попытке ареста, многочисленные оскорбления в адрес представителей закона, нарушение общественного порядка, провоцирование перестрелок, погони, повреждение частной собственности, взлом и проникновение, слежка, гнусное вранье, порочащее честь полиции Тремпл-Толл…

Зубная Фея постучала себя пальцем по летному шлему.

– Как жаль, что вы не можете добавить к списку неношение головного убора в публичном месте.

– Зато я могу добавить возмутительные насмешки и недопустимую иронию! Судья Сомм каждую неделю выписывает все новые предписания на твой арест.

Зубная Фея подбоченилась и звякнула ключами.

– Я всегда удивлялась тому, как можно быть таким жирным и при этом таким работоспособным.

– Да у нас тут оскорбление судьи! Домби! Запомни, чтобы я потом приобщил к ее делу!

– Слушаюсь, сэр! Запомнил, сэр!

– Не дурите, Гоббин! – теряя терпение, воскликнула Зубная Фея. – Мы и раньше с полицией заключали перемирие в чрезвычайных обстоятельствах. Вы хотите просидеть здесь, пока буран не закончится? А если он будет длится три дня? А если неделю?

– Неделю он длится точно не…

– Сэр! – не выдержал констебль Уискер.

Гоббин и сам понимал, что спорить глупо, но его упрямству мог бы позавидовать и паровоз, несущийся в стену на всех парах. Скрестив руки на груди, он сопел, раздувая ноздри, и угрюмо глядел на мстительницу в маске.

– Сэр, позволите? – спросил Уискер и, когда тот нехотя кивнул, осторожно продолжил, не спуская взгляда с начальника: – Мисс Фея, учитывая, что обязательный формальный обмен любезностями состоялся, полагаю, можно перейти к делу. Как и сказал господин старший сержант, полиции не требуется помощь, но при этом полиция не стала бы препятствовать вашему желанию открыть решетки. Дело не в том, что мы не смогли бы выбраться сами, а в том, что у нас накопилось много работы в связи с нападением на Дом-с-синей-крышей. Пора разгрести весь этот бардак. Я прав, сэр?

Гоббин дернул головой, что можно было перевести, как согласие. Уискер с важным видом упер руки в бока и сказал:

– Как вы верно заметили, полиция прежде заключала с вами временное перемирие и, полагаю, сейчас похожий случай. Хочу отметить, что полиция не прощает ваши проступки, но, трезво рассудив, расставляет приоритеты в пользу более опасного преступника. Мухи. Поэтому полиция гарантирует вам защиту от ареста…

– Уискер! – рявкнул Гоббин.

– …Пока вы находитесь в Доме-с-синей-крышей, – поспешно уточнил констебль. – С момента, как вы его покинете, вы снова станете вне закона.

Зубная Фея повернулась к старшему сержанту.

– Вы согласны, мистер Гоббин?

– Согласен, – произнес тот с таким видом, будто у него из ноздри потянули щипцами длинного отчаянно сопротивляющегося червяка.

– Замечательно! Думаю, с вас, констебль Уискер, мы и начнем.

Зубная Фея подошла к клетке Уискера и тихо сказала:

– Хорошо, что вы здесь служите. Немного здравомыслия этому месту не помешает… мисс.

Лицо констебля Уискера порозовело, рука потянулась, чтобы пригладить усы.

– Доложите обстановку! – велел Гоббин. – Где Муха?

– Муха покинул Дом-с-синей-крышей, – сказала Зубная Фея. – Мы выключили автоматонов. Все закончилось. Почти…

– «Мы»?

– Мы со старшим констеблем Иввзом. Он лично прогнал Муху и сломал устройство, включившее автоматонов.

– Ай да старина Иввз! – воскликнул Домби.

– А я ведь говорил, что Иввз справится! – добавил Уискер.

Гоббин кивнул.

– Иввз не подвел. Нужно будет приставить его к награде. Где он?

– На механическом складе. Он ранен. Не переживайте: рана несерьезная, но ему нужно время, чтобы прийти в себя.

Зубная Фея нашла на кольце ключ с номером камеры констебля Уискера и вставила его в замочную скважину. Но повернуть не успела.

– Сзади! – закричала вдруг Уискер.

Зубная Фея обернулась, и в следующий миг ее обдало струей слизи.

Липкая зловонная масса приклеила мстительницу в маске к решетке. Из руки выпала связка ключей.

Фигура в коричневом пальто, котелке и противогазе шагнула к ней.

Зубная Фея задергалась, но ничего этим не добилась – гадкий покров слизи застыл.

– Как удачно вышло, что и ты здесь, – раздалось из-под противогаза. – Что ж, это и правда судьба…

Констебли издали единый возглас отчаяния – свобода была так близко!

Муха подобрал ключи, а затем по очереди отпер две самые дальние от входа камеры.

– На выход!

Свечник по прозвищу Косоглаз и служащий Погодного ведомства неуверенно выглянули из камер.

– Вон! – закричал Муха. – Убирайтесь, вас это не касается!

Его голос будто подстегнул их, и оба поспешили к выходу из «собачника». Когда они скрылись за дверью, Муха достал фотографический аппарат.

– Хочешь добавить Зубную Фею в свою коллекцию? – спросил Гоббин. – Что ж, я не против.

Впрочем, вместо того, чтобы запечатлеть дергающуюся на решетке Зубную Фею, Муха вытащил стеклянную фотопластину и высоко поднял ее над головой.

– Это, – воскликнул он, – свидетельство позора полиции Тремпл-Толл! Но мне не нужен ваш позор! Больше нет!

На глазах у изумленных констеблей и мстительницы в маске он швырнул пластину на пол. Во все стороны полетели осколки.

Муха повернул голову, разглядывая «собачник».

– Здесь всегда стоит такая вонь. Я помню ее… Она никогда не развеивается. Значит, в этой дыре нет воздуховодов, верно?

– Что тебе надо?! – гневно произнес Гоббин. – Что ты задумал?!

– Вы спрашиваете, что я задумал, старший сержант?

Муха встал в середине прохода и резко согнул средний палец на левой руке. В тот же миг на его пальто открылись клапаны, и в воздух с шипением пополз ржавый дым. Муха принялся медленно оборачиваться кругом.

Зубная Фея первая поняла, что происходит.

– Не делай этого! – воскликнула она. – Пути назад не будет!

– Я и не собираюсь идти назад.

До Гоббина наконец дошло, что делает Муха. Но он отказывался верить: все это какая-то уловка, считал старший сержант, очередная игра.

– Этот ублюдок хочет нас удушить дымом! – крикнул Домби. Он пнул решетку, но та лишь отдалась звоном.

Прочие констебли начали биться в своих камерах. Даже Пайпс сбросил оцепенение. Оторвав от пола лавку, он ударил ею по решетке… раз, другой, третий. Без результата.

«Собачник» стремительно наполнялся дымом и руганью. Ржавое облако проникло через прутья.

– Лоусон говорил, что ты не убийца! – крикнула Уискер, пытаясь призвать Муху к голосу разума. Но если этот голос и звучал в голове Мухи, то он затерялся среди множества других.

– Лоусон много чего говорил, но он меня не знает, – ответил Муха. – Вы все здесь сгинете.

В ответ отовсюду зазвучали угрозы и проклятия. Из камеры Нэнси Брум раздался плач, прерываемый кашлем.

Гоббин в бессильной ярости схватился за прутья.

– Отпусти хотя бы девчонку! Она здесь не причем! Она же всего лишь ребенок!

Муха подошел к нему и покачал головой.

– Она вовсе не ребенок, – безжалостно произнес он. – Она ведь называла себя констеблем. И это правда. Причем она едва ли не худший из вас – благодаря ее рисункам ловят славных парней.

– Хочешь, чтобы я умолял?! Ладно! Молю тебя, отпусти ее!

– Нет.

Осознав, что уговоры бессмысленны, Гоббин так сильно сжал прутья, что заскрипели пальцы.

– Ты за это ответишь, ублюдок. Тебе не скрыться. Мои сержанты перевернут весь город, но найдут тебя, где бы ты ни спрятался.

– О, поглядим. Я передам им от вас привет, старший сержант Гоббин.

В «собачнике» уже почти ничего нельзя было разглядеть, заключенные забрались на лавки, пытаясь зажимать лица рукавами мундиров, но зловонный дым все прибывал и поднимался следом за ними.

Зубная Фея билась о решетку в попытках высвободится. До боли сжав зубы, она тянула руку, но та едва двигалась под налипшей слизью. Этот застывший вязкий кокон крепко держал ее. Дым постепенно начал заполнять легкие – противоудушливую маску было не достать. Голова кружилась, горло начало резать. Где-то за спиной кашляла констебль Уискер.

– Лезьте по решетке! – закричал Гоббин. – Все наверх, под потолок!

Это могло помочь лишь на какое-то время, дым вскоре должен был добраться и туда, но все исполнили приказ. Все, кроме Зубной Феи.

Муха приблизился и, остановившись в двух шагах от мстительницы, замер, наблюдая за ее судорожными попытками освободиться.

– Не стоит, – сказал он. – Тебе не вырваться. Все кончено, Зубная Фея.

Она не слушала. Сквозь боль, сквозь ярость и бессилие Зубная Фея заорала в исступлении:

– Партри-и-идж! Что мне делать?! Скажи мне!

Но Партридж и его непрошенные советы, как назло, сейчас куда-то подевались. В отяжелевшей голове было пусто.

Дым заполонил уже весь «собачник». Каждый новый вдох давался с таким трудом, будто пробирался сквозь толпу. Грохот, который издавал Пайпс, колотя лавкой о решетку, стих, как и плач Нэнси Брум. В помещении уже почти ничего не раздавалось, кроме свистящего дыхания Мухи в противогазе.

Уже даже дым не просачивался через клапаны на пальто – видимо, химикалия в резервуаре закончилась.

Зубная Фея дернулась в последний раз и застыла. Голова ее провисла. Сил сопротивляться не осталось.

– Я больше… – прохрипела она. – Не могу…

А ее убийца все глядел на нее из-под сетчатых окошек маски. Боялся моргнуть, боялся упустить ее последний миг.

– Перед смертью, – негромко сказал он, – ты должна понять, что все это время ловила не тех, кого нужно было. Настоящие преступники здесь. Ты так и не смогла остановить их. Муха смог. Я – настоящий мститель в маске. Я убил фликов и…

Его слова прервал грохот, с которым распахнулась дверь «собачника».

Муха резко обернулся.

Зубная Фея подняла голову. В дыму на миг показалась громадная фигура. Удалось разобрать лишь шлем и кожаный противогаз.

– Именем полиции Габена! – раздался низкий утробный голос. – Муха! Ты арестован!..

…Дым мутными бурыми пологами застилал «собачник», напоминая развешанные над проходом ветхие театральные занавесы.

Стоявшие в противоположных концах «собачника» двое глядели друг на друга сквозь этот дым. Два взгляда испепеляли друг друга через стеклышки противогазов.

Это продолжалось всего несколько мгновений, но за столь короткое время будто успел произойти неслышимый для других разговор. А затем Муха не выдержал:

– Ты опоздал, старик!

Констебль Лоусон не ответил и толкнул большим пальцем рычажок на рукоятке устройства, которое держал в руке.

Из здоровенного короба, висящего у него за спиной, раздался утробный гул, и в испещренный множеством крошечных круглых отверстий раструб на конце шланга пополз дым. Гул становился все громче, а дым сперва медленно и нехотя, но постепенно начал всасываться все быстрее.

ПУВДиГ, или Полицейское Устройство Всасывания Дымов и Газов, работало превосходно – механик Грейбисон знал свое дело: не зря он поддерживал его в рабочем состоянии все эти годы.

Дыма в «собачнике» с каждым мгновением становилось все меньше, он проникал в отверстия на раструбе, словно пыль в пневмоуборщик, проходил через гармошечный шланг и оседал в резервуарах короба.

Лоусон водил раструбом из стороны в сторону, продолжая очищать помещение. Дым, закручиваясь спиралями, тянулся к устройству бурым вихрем.

Муха стоял в оцепенении – он не верил, что такое возможно, а дым все редел. Сперва он утратил плотность, затем превратился в дымку…

Стало видно, что Лоусон явился в «собачник», подготовившись. На нем был бронированный меха-костюм, отдаленно похожий на хитин насекомого, на руки он надел механические перчатки. Броня, судя по всему, много чего повидала: металлический нагрудник покрывали дыры и царапины, оставленные пулями, в некоторых местах виднелись окалины, но старика это явно не смущало…

Последние жгуты дыма втянулись в раструб с легким хлопком.

Сбоку раздался кашель, и Лоусон повернул голову. Буппиш, казалось, сейчас вывернется наизнанку. Сотрясаясь в приступе кашля, он тем не менее пытался привести в чувство лежащего вповалку Шоппли.

А затем кашель зазвучал уже из всех камер.

Удовлетворенно кивнув, Лоусон стащил со спины короб и отставил его в сторону вместе со шлангом и раструбом. А затем расстегнул ремешки на затылке и стянул с головы противогаз.

– Сэр, вы живы?! – воскликнул он.

Из камеры Гоббина донеслись хрипы:

– Схвати… схвати эту мразь, Лоусон!

Муха сбросил оцепенение.

– О, ты думаешь, что это тебе поможет?! – в ярости закричал он. – Я ведь говорил: не стой у меня на пути, старик!

– Ты ошибся во мне, Муха, – процедил Лоусон. – Я вовсе не другой. Я такой же, как они. Всего-навсего флик.

Они двинулись навстречу друг другу одновременно. Констебль поднял дубинку. Муха резко шагнул вперед и извлек механические конечности…

…Тесный проход между камерами сдавливал их тисками. Не прыгнуть, не отскочить в сторону – особо даже не развернуться.

В воздухе все еще висел запах тухлятины, оставшийся от дыма, он отуплял, вызывал рвотные позывы. Но Лотар Лоусон не позволял себе думать ни о чем, кроме противника.

Муха нанес удар первым. Рванул в сторону Лоусона обоими манипуляторами. Старик отшатнулся, и металлические жвала захватили лишь воздух. Следующий выпад был точнее, но Лоусон отбил его дубинкой, а затем перехватил манипулятор механической перчаткой. Раздался скрежет, и насекомья конечность провисла, погнутая и переломанная.

Муха заревел и ударил другой. Резко, хлестко. Лоусон чуть повернулся. Манипулятор скользнул по нагруднику, выбив из него искры.

Вскинув руку, Муха направил форсунку на старого констебля, и вырвавшаяся из нее струя слизи ударила его в грудь. Но буро-зеленое месиво и не подумало облепливать Лоусона – слизь с мерзким хлюпаньем стекла по нагрудной пластине на пол.

– Что за?.. – разъяренно начал Муха.

– Не ждал такого? – ответил Лоусон. – Твоя слизь бесполезна – броня смазана специальным раствором.

Констебль перешагнул лужу и двинулся к Мухе.

«Собачник» наполнился лязгом и скрежетом. В свете единственной керосиновой лампы, висевшей у двери, в проходе столкнулись две фигуры, перемещаясь вдоль него туда и обратно, когда пятился один из них.

Сердце в груди старого констебля стучало, как один из тех полицейских колоколов на столбах, которые он еще застал. Несмотря на возраст, Лоусон еще мог удивить.

Это его дело, его работа, его жизнь. Он не обращал внимания на боль в суставах, на нытье плаксивой поясницы, на придавливающую к полу тяжесть меха-костюма. Лотар Лоусон вернулся! Он снова здесь! Будто и не было всех этих лет прозябания на лавке в зале общей работы. Он словно только вчера сражался с неуловимым Филином на крыше здания суда Тремпл-Толл.

Его называли стариком, хотя ему едва перевалило за пятьдесят. Возможно, для несения службы, для сражений со злодеями и погонь по улицам и мостам он был староват, но все, кто на словах уже умащивали его в гроб, несколько поторопились.

Волнение, забытое ощущение схватки пронизывали все его тело дрожью. Даже если в бою у него остановится сердце и он рухнет замертво – это того стоило…

Констебль шагнул вперед и нанес удар дубинкой. Зашипев, Муха увернулся в сторону и врезался в простенок между камерами. Здесь не попрыгаешь. Этот коридор – удавка. Шаг вправо – решетка, шаг влево – кирпичная стена.

Стук сапог, скрежет механизмов, тяжелое дыхание старика и свист, раздающийся из-под маски Мухи – все они смешались. Что-то вопили констебли в камерах. Лоусон не слушал: кажется, они подбадривали его, раздавали советы, а Пайпс… злобный проходимец Пайпс вроде бы поддерживал Муху.

Сейчас старику не было до всего этого дела. Его толкала вперед одна лишь мысль: отдавить Муху в тупик – там, где глухая стена, у него не будет шансов.

Просто так сдаваться его противник, само собой, не собирался: бил механической конечностью, то и дело пытался рвануть его по лицу зацепами на перчатках. Он был быстр и ловок – молодость играла свою роль. А еще он был слишком хорошим Мухой. Эх, не стоило давать ему руководство по применению УКМ.

Лоусон стойко держался. На рожон не лез, вперед сильно не подавался, но делал шаг за шагом и, отбивая удары, теснил противника.

Мухе не доставало опыта, всеми его движениями управляла ярость. Он метался, дергался из стороны в сторону. Понимая, что задумал Лоусон, Муха действовал все злее, но ничего не мог ему противопоставить. Он начинал осознавать, что положение у него рискованное: слизь на исходе, да и она подвела его, левый манипулятор поврежден, теснота прохода играла на руку старому констеблю.

Муха сам себя загнал в угол: по стене или решеткам не перебраться. Если бы он только мог как-то преодолеть наступающего Лоусона, тогда у него был бы шанс скрыться, вот только гнев не позволял ему даже подумать о том, чтобы сбежать. И он наносил удар за ударом. Бил быстро и тут же возвращал манипулятор, чтобы Лоусон его не перехватил.

Один удар пришелся точно в цель. Если бы констебль в последний момент не наклонил голову, его лицо пронзило бы механическое жвало, но и столкновение со шлемом старик ощутил едва ли не всем своим телом. По голове, казалось, стукнули молотком. В ушах зазвенело. Следующий удар он все же смог отбить, но затем…

…Наблюдавшая за схваткой Зубная Фея скосила взгляд.

– Уискер… Вы меня слышите?

Из-за спины донесся голос:

– Да, мисс Фея.

– Нож… за правым голенищем сапога. Достаньте его. Помогите освободиться…

– Сейчас, мисс…

Зубная Фея почувствовала прикосновение внизу, а затем услышала хлюпы. Уискер начала резать слизь…

…Муха понимал, что отступать дальше некуда, и пошел на хитрость. Проведя удар манипулятором недостаточно быстро, чтобы задеть констебля, он позволил ему отбить его дубинкой, а затем резко присел и сделал очередной выпад. На этот раз он не целился ни в грудь старика, ни в голову. Мушиная конечность, стремительно разложившись, подхватила констебля под колено, рванула.

Лоусон потерял равновесие, покачнулся и с грохотом рухнул на пол. Удар усилила его собственная броня. Дыхание перехватило, словно сверху на него свалили еще и чугунный якорь.

Муха прыгнул и оказался над поверженным констеблем. Старик махнул дубинкой, но Муха отбил удар ногой, и оружие Лоусона отлетело в сторону.

Нависнув над стариком, Муха встал на его руку, из-под башмака раздался скрежет.

– Это такое же старье, как и ты, Лоусон.

Муха обхватил горло констебля обеими руками, а затем выпустил зацепы.

Лоусон закричал. Из многочисленных разрезов потекла кровь.

– Давайте же, Уискер, скорее! – воскликнула Зубная Фея. – Он его сейчас убьет…

– Я стараюсь… стараюсь, мисс…

Нож резал и рвал слизь, отделяя мстительницу в маске от решетки, но слишком медленно…

Безумные крики боли наполнили «собачник». Констебли с ужасом глядели на то, как Муха душит Лоусона, как из-под его перчаток течет кровь, но ничем не могли ему помочь…

Зубная Фея дернулась. Слизь все еще держала…

Лоусон прекратил кричать, теперь он беззвучно хватал ртом воздух, дергал в судороге придавленной рукой, пытаясь вызволить ее из-под башмака Мухи.

Хобот противогаза нависал прямо над его лицом. За сетчатыми окошками будто на миг показались глаза.

– Я сделаю то, что хотел, старик, – прошипел Муха. – Ты их не спас… Ты всего лишь стал первым дохлым фликом в этом…

Он запнулся. Из-под маски раздался хрип.

Муха не понял, что произошло. Никто из тех, кто наблюдал за схваткой, сперва не понял, что произошло. В шее Мухи, между нижним краем маски и воротником пальто, торчал шприц. И он был пуст.

Лоусон больше не дергался. В «собачнике» повисла тишина.

Муха застыл. Несколько мгновений он не шевелился, а затем недоуменно оторвал руки от шеи старика и уставился на них, пытаясь понять, что происходит. Двухпалые перчатки были в крови – в ней поблескивали кривые зацепы. Они раз за разом уходили в перчатки и появлялись снова.

Тряхнув головой, Муха уставился на Лоусона. Из-за маски не было понятно, что происходит на его лице, но со стороны казалось, что он не понимает, где находится, что творится и кто этот старик, которого он придавил к полу.

Время будто замерло. Старик хрипел, на его губах выступила пена, но он не отводил взгляда от Мухи, даже не моргал, а затем он… улыбнулся.

Раствор в шприце подействовал. Ронни Марш исчез, в голове человека в костюме Мухи больше не было ничего. Как будто все странички календарика его памяти и прошлого оборвали и остался лишь корешок. Корешок настоящего.

Он не помнил себя, не узнавал этот темный проход, решетки и людей за ними, не представлял, как здесь оказался. Все планы, желания и мысли развеялись, словно дым на ветру.

А потом в сознании забрезжила новая мысль.

Старик на полу с иссеченным горлом. Кровь на зацепах перчаток…

Неизвестно, что было мгновение назад и что ко всему этому привело, но с каждой секундой в голове крепла уверенность: это все не просто так.

Муха снова глянул на свои руки, на старика…

В голове будто загорелась электриситетная лампочка: «Нужно доделать дело…»

Муха потянулся к шее старика, но вдруг уловил движение сбоку. Он обернулся, и в следующий миг в его голову врезалась дубинка.

Безвольное тело Мухи упало на распростертого Лоусона.

Убрав «зуболом», Зубная Фея оттолкнула его в сторону и склонилась над стариком.

– Теперь… – прохрипел констебль. – Я… могу умереть…

– Нет уж, мистер Лоусон, – сказала Зубная Фея. – Ваша служба еще не окончена.

***

Старший сержант Гоббин поднял свой стул, с любовью поставил его на прежнее место и уселся за стойку.

Обведя хмурым взглядом зал общей работы, он уставился на лежащий перед ним костюм Мухи. Пальто с крыльями, перчатки, башмаки и штаны громоздились грязным бурым комом. Противогаз с мерзавца снять так и не удалось, но это старшего сержанта не особо огорчало: в глубине души он надеялся, что фильтры в хоботе испортятся, и Муха, кем бы он ни был, задохнется.

Впрочем, подумав, Гоббин все же решил, что подобное – слишком легкий исход для этой мрази. Пусть пока на своей шкуре проверит гостеприимство камеры в «собачнике», а уж когда буран наконец закончится… Муха думал унизить полицию? Что ж, он сам будет унижен, представ перед объективами фотографических аппаратов газетчиков в нижней рубахе, кальсонах и своем дурацком противогазе. Уж хмыри из «Сплетни» перемоют ему все косточки, а потом Муха отправится в Хайд.

Гоббину не терпелось прочитать заголовки. Полиция справилась. Именно констебли Дома-с-синей-крышей провели хитроумную процедуру: заманили злодея на Полицейскую площадь, обезвредили и арестовали. Так это будет подано. Зубная Фея согласилась придерживаться данной версии событий и пообещала воздержаться от интервью. И тем не менее все висело на волоске…

Гоббин принюхался. В ноздри полезла тлетворная вонь.

Он резко повернул голову к толстяку, сидящему за столом почтового пересыльщика.

– Буппиш, дырявая ты задница! Хватит заванивать здание!

– Сэр, ну что вы! Я и не думал…

– Еще раз испортишь воздух, я велю притащить устройство Лоусона! Что там с письмами? Разослал?

Толстяк затрусил головой.

– Капсулы Кручинсу, Бруму и Дофферу ушли. Работаю над письмом в переулок Трокар.

– Идиот! Его первым нужно было отправить! Хочешь, чтобы наш старик успел склеить подметки, пока доктор сюда доберется?

Буппиш почесал подбородок.

– Конечно, нет, сэр. Но я все не возьму в толк, как доктор Доу сюда доберется во время бурана.

Старший сержант, по правде, этого тоже не понимал и уж точно он меньше всего хотел видеть в Доме-с-синей-крышей доктора, который вызывал у него изжогу одним своим видом. Гоббин до сих пор не простил доктору Доу свой сгоревший дом, а в пожаре он винил именно его. И хоть дом был уже почти восстановлен, новый гарнитур в гостиную на замену старому все никак не отыскивался, да и художник тянул с новым семейным древом славного рода Гоббинов.

– Неважно, – тем не менее сказал Гоббин. – Мне плевать, как он сюда доберется: на воздушном шаре, в подводной лодке, на цирковых ходулях… Главное, чтобы он успел. Зубная Фея сказала, что у него есть способ добраться быстро. Думаю, она знает, о чем говорит.

Буппиш покивал и вернулся к письму, добавив к требованию явиться немедленно приписку: «Плевать, как вы это сделаете: на воздушном шаре, в подводной лодке, на цирковых ходулях».

С лестницы донесся лязг, и в зале общей работы появились Домби и Шоппли. Они стащили вниз очередного автоматона.

– Сэр, что прикажете с ними всеми делать? – спросил Домби. – Отволочь к черному ходу?

– Зачем это?

– Ну, чтобы, когда закончится буран, вызвать сюда металлоломщиков и отправить всех этих дрянных механоидов на свалку.

Гоббин наделил подчиненного хмурым взглядом.

– Ты спятил, Домби? Это собственность Дома-с-синей-крышей. И мы только что убедились, что эти автоматоны вовсе не сломаны. Думаю, мы приведем их в порядок и вернем в строй.

Домби и Шоппли недоуменно переглянулись.

– Сэр, вы это серьезно? После того, как они нас схватили?

– Серьезнее некуда. Имевшее место… гм… происшествие доказывает лишь то, что они превосходно умеют исполнять поставленную задачу. Другое дело – что задача была неверной. Сразу же отдам Грейбисону приказ заняться ими. Нужно будет вызвать кого-то из «Счетт и Криптекс» или мистера Нортона с Чемоданной площади – пусть напишут им новые протоколы. Эти латунные парни еще послужат городу.

– К-кхм… – ответил Шоппли.

– Гхлм… – добавил Домби. – Что ж, вам виднее, сэр. Тогда обратно на механический склад их?

– Разумеется.

Констебли вытерли платками пот и, подхватив автоматона, поволокли его к лестнице, ведущей в подвал.

– Эй! С дороги! – рявкнул Пайпс и проскользнул мимо прежде, чем они успели перекрыть проход.

Подойдя к стойке, бывший старший констебль поправил шлем и, кашлянув в кулак, отрапортовал:

– Обыскал весь Дом, сэр. Иввз как сквозь землю провалился.

– Куда же он подевался? – задумчиво пробормотал Гоббин.

– Он мог покинуть Дом только через канализацию. Мне отправиться на поиски, сэр?

После освобождения из камеры Пайпс нацепил на себя костюм чрезмерной исполнительности, что не могло не раздражать. Он явно считал, что его понижение – временная мера, и стоит немного постараться, старший сержант сменит гнев на милость и т3т же вернет ему нашивочки.

– Мое решение не изменится, Пайпс, – сказал Гоббин, и констебль приуныл. – Месяц у тумбы.

– Месяц? – с надеждой спросил Пайпс.

– Пока месяц – там поглядим. Если не будешь меня разочаровывать, может, вскоре снова станешь старшим констеблем. Ты перегнул палку со стариком.

– Я понимаю, сэр. Розыски Мухи слегка сдвинули мне мозги набекрень.

– Ты должен все исправить, Пайпс. Именно ты вручишь ему нашивки старшего констебля.

Пайпс выпучил глаза.

– Мои нашивки?!

– Его нашивки. За превосходную работу, спасение констеблей от гибели, включая начальство и твою собственную шкуру. А также за арест Мухи. Хочешь сказать, он не заслужил?

Пайпс понуро опустил плечи.

– Заслужил, сэр.

Гоббин наклонился над стойкой. Нахмурил брови.

– И чтобы я больше не слышал оскорблений в его адрес. Этого нафталина имею право третировать только я. Уяснил?

– Уяснил, сэр.

– Превосходно. Буппиш, что там с письмом?

– Капсула ушла, сэр, – отозвался толстяк. – Эх, надеюсь, листветер долго не продлится – проголодался совсем.

Гоббин потер подбородок.

– Думаю, можно открыть шкаф с припасами. Устроим себе славный ужин.

Дважды говорит не нужно было. Буппиш вскочил со стула и ринулся к лестнице.

– Сэр, а что делать с Зубной Феей? – спросил Пайпс. – Мы что, ее и правда отпустим?

Гоббин вздохнул.

– На этот раз мы ее отпустим. Поймаем проходимку в следующий. Она все еще здесь?

– Наверху, сэр. В лазарете с Лоусоном.

Старший сержант задрал голову и, глянув в потолок, произнес:

– Надеюсь, она не рассчитывает на ужин. Не собираюсь делиться с ней своими любимыми консервами с тунцом.

***

– Затяните… потуже, мисс, – едва слышно проговорил Лотар Лоусон.

– Вы совсем спятили, констебль? – раздраженно спросила Зубная Фея.

Старик лежал на хирургическом столе и глядел в потолок лазарета. Зубной Фее удалось остановить кровь, и она как раз накладывала повязку вокруг изрезанной мушиными зацепами шеи Лоусона. Это была временная мера – здесь требовался настоящий доктор, и Зубная Фея надеялась, что он скоро сюда прибудет.

Констебль был бледен, сухие губы дрожали, но вроде бы пока что умирать он не собирался, хотя со стариками не всегда понятно: умрут ли они вот-вот или же это их нормальный вид.

– Никто не подумает на вас, – продолжал констебль. – Просто затяните потуже. Они решат, что я… сам…

– Знаете, мистер Лоусон, меня всегда учили почтению к старшим, но… Может, прекратите уже нести чушь, старый вы идиот?

Лоусон всхлипнул.

– Я заслужил. Если бы я не…

– Тихо, – шикнула на него Зубная Фея и, повернувшись к двери, воскликнула: – Мисс Брум, у вас глаз скоро превратится в замочную скважину! Я как-то двусмысленно выразилась, когда запретила вам подглядывать и подслушивать?!

Из-за двери донесся возмущенный голосок девочки:

– Но я же не просто так подглядываю, мисс Фея! Я вас рисую!

– Что еще за новость?!

– Нужно обновить плакаты о розыске, – как ни в чем не бывало, ответила девочка. – Ну, чтобы вас потом легче было поймать!

Зубная Фея даже потеряла дар речи от возмущения:

– Ах ты… – Едва сдержав ругательство, она добавила наиболее строгим тоном, на который была способна: – Мисс Брум, у вас давно болели зубы?!

– А-а-а! – испуганно заголосила девочка, и до Зубной Феи донесся отдаляющийся по коридору топот ножек.

Повернувшись к старику, она аккуратно завязала бинт.

– Так что за чушь вы там говорили, мистер Лоусон?

– Это моя вина. То, что произошло. Ну, вы и так знаете…

Зубная Фея не спорила.

– Конечно, это ваша вина. Не устрой вы всю эту кутерьму с Бенни Трилби и извлечением из могилы Мухи… Вам невероятно повезло, что все закончилось хорошо и никто не погиб.

– Если бы умерла девочка… Нет, я не могу себе простить. – Лоусон попытался подняться, но Зубная Фея помешала ему.

– Куда собрались, мистер Лоусон? Срочные дела появились?

– Я сообщу обо всем Гоббину и сдамся. Они должны знать. А я… Мое место в Хайд.

Зубная Фея глядела на этого подавленного пожилого человека, и ей было его по-настоящему жалко. Он казался совершенно разбитым и несчастным, потерянным, как ржавый ключ от часов, завалившийся под кровать и там пролежавший последние пятьдесят лет. По нему было и не сказать, что безумный план его только что удался. Видимо, он получил не совсем то, чего хотел.

– Слушайте меня внимательно, мистер Лоусон, – твердо проговорила Зубная Фея. – Вы никому ничего не расскажете. Гоббину и остальным о вашем участии знать не следует.

– Что? Почему?

– Потому что все закончилось. Муха схвачен. Полиция обезвредила и арестовала его. Гоббина волнует лишь это. Ваши дурацкие сожаления и чувство вины никому не нужны. Вы подумали, что произойдет, если все узнают, что вы стояли за Мухой?

– Я не…

– Так вот, я скажу. Допустим, вас осудят и отправят в Хайд. На вас всем плевать. А что будет с остальными?

– Остальными?

– Бенни Трилби. Вы решили и его за собой утянуть? После того, что сами во все это и втравили. Я уж молчу о памяти его отца. А мисс Марш? Думаете, кто-то поверит, будто она не знала, что ее брат был Мухой и пытался убить констеблей?

Лоусон угрюмо молчал, и она вздохнула:

– Версия событий, которая есть сейчас, всех устраивает. Муха лишен памяти – я не скажу, что кто-либо заслуживает утратить себя, но он пытался совершить ужасный поступок. Как бы то ни было, если бы вы не появились и не остановили его, все мы сейчас были бы мертвы.

– Но если бы я его не привел…

– Что ж, это была бы очень скучная неделя. – Зубная Фея натянула перчатки и бросила очередной подозрительный взгляд на чучела котов. – Мне пора, мистер Лоусон. Я и так здесь задержалась. Скоро придет доктор Доу – он осмотрит ваши раны. Думаю, с вами все будет в порядке. Ждите его здесь. И постарайтесь не делать глупостей – их и так было сделано предостаточно.

Она кивнула на прощание и направилась к двери. Уже взялась за дверную ручку, когда за спиной раздалось:

– Нам всем повезло, что вы здесь, а не в Льотомне.

Зубная Фея вздрогнула и обернулась. Лоусон глядел на нее.

– Что вы сказали?

– Я сказал, что нам всем повезло, что вы приехали в Габен в начале осени и решили здесь остаться, мисс Трикк.

Зубная Фея округлила глаза.

– Вы… знаете?

– Конечно. Я узнал, кто вы, почти сразу. После дела Призрака с платформы «Драппгейт» я обратил внимание на ваш метод – тогда вы еще не взяли себе псевдоним. А когда о вас стали писать в газетах, я все разузнал. Я ведь ловил величайших злодеев – разгадать вашу тайну не составило труда.

– Но почему вы тогда?..

– Не выдал вас?

– Вместо интриги с Мухой вы просто могли рассказать Гоббину, кто я и где живу.

– И забрать у этого города надежду? – хрипло спросил старый констебль. – Вы – лучшее, что случалось с Габеном на моем веку, мисс Зубная Фея. Вы поразительны. А я знаю, что говорю, так как был знаком с поразительными людьми. Не беспокойтесь, ваша тайна останется в сохранности. От меня никто ничего не узнает.

Зубная Фея вышла за дверь. Голова шла кругом.

«Пожалуй, хватит с меня пока приключений, – подумала она. – Пора возвращаться домой…»

***

«Рельс-мобилер» встал, и доктор Доу щелкнул тумблерами на приборной доске. Круглые фары медленно погасли. Слегка закрутив вентиль, доктор послабил огонь в топке – тот тут же уменьшился, вода перестала бурлить, и весь механизм заурчал, словно забормотал во сне.

Доктор Доу огляделся и поморщился. Канализационный тоннель впереди разветвлялся, и все его рукава уходили под Полицейскую площадь. Он не зря остановился именно здесь: подъезжать прямо под логово констеблей было рискованно – вдруг кого-то отправили вниз его встречать.

Отсоединив страховочные ремни, доктор выбрался из «рельс-мобилера», снял большие очки для езды и заменил перчатки на черные кожаные, после чего подхватил с заднего сиденья саквояж, взял фонарь и быстро пошагал по тоннелю, выбрав второе ответвление справа.

Свет фонаря тек по зеленоватым стенам, отражался на воде в сточных желобах и в глазах рассевшихся, словно зрители в театре, на трубах крыс. Эхо от шагов расходилось по тоннелю, и в этих гулких отзвуках не хватало только аплодисментов хвостатых наблюдателей.

Настроение у доктора оставляло желать лучшего. Выходной, который у него выдался в связи с обрушившимся на город листветром, был безнадежно испорчен. Пациенты по очевидным причинам сидели по домам, новое поступление в коллекцию лекарств было дотошно занесено в список. Он уже устроился в своем кресле с книгой, которую Джаспер украл из больничной библиотеки, и, несмотря на скепсис, даже нашел в ней кое-что любопытное, когда неожиданно пришло послание в капсуле пневмопочты. Проигнорировать его доктор не мог – и вот он уже идет в одно из своих самых нелюбимых мест в городе, гадая, что же такого могло произойти в Доме-с-синей-крышей во время бурана, что вызвали не кого-нибудь, а его.

Преодолев тоннель, доктор Доу остановился у каменной лестницы, прочитал надпись на табличке. Пару мгновений он стоял, не шевелясь, а затем, собравшись с мыслями и, нацепив на лицо неприступное выражение, поднялся.

Когда дверь за ним закрылась, в погрузившемся в темноту тоннеле загорелся «штурм-фитиль».

Зубная Фея уселась на ящик и, достав план городских канализаций, принялась его изучать. Коллекторы она знала плохо и без лишней нужды старалась в них не соваться. Выбора между тем не оставалось: иначе она домой сейчас не попадет. Вот только возникал вопрос, куда именно ей идти. Если она заявится в переулок Трокар, у тетушки, Джаспера и доктора, когда тот вернется, могут возникнуть подозрения.

«Кажется, гостиница сейчас – наилучший вариант, – решила Зубная Фея. – Она намного ближе…»

Проследив путь до Чемоданной площади на плане, мстительница в маске поднялась и двинулась по тоннелю на юго-восток. Все ее мысли занимали ванна, ужин и много-много кофе.

Когда шаги Зубной Феи стихли, а пятно света от «штурм-фитиля» растворилось в темноте, в скоплении труб в некотором отдалении от лестницы чиркнула спичка.

Она тут же погасла, раздалось приглушенное ругательство, а затем загорелась еще одна. Огонек переселился на фитиль керосинового фонаря, вырвав из темноты канализации бледное узкое лицо Бенни Трилби.

Ведущий репортер «Сплетни» поставил фонарь на трубу и достал из-под мундира то, зачем на самом деле проник в Дом-с-синей-крышей.

Бенни задумчиво разглядывал то, что существовало лишь в единственном экземпляре. Наследство, оставленное ему отцом.

Открытка с изображением Мухи.

Подумать только, она ведь уже была в его руках, когда он приходил в Дом-с-синей-крышей в прошлый раз, но мог ли он тогда знать, что она важна? Таких трудов стоило ее добыть…

Разумеется, план, который Бенни озвучил Зубной Фее в лазарете, имел скрытую цель: пока она отвлекала механоидов, он собирался проникнуть в архив, найти дело отца и забрать открытку. И план сработал. Воспользовавшись тем, что подвальный этаж опустел, Бенни нашел то, что искал, и спустился в канализацию: у него и мысли не было помогать Зубной Фее и отключать устройство, да и вообще он считал, что, раз дело сделано, самое время канифолить подметки.

Бенни прошел по тоннелю уже почти сотню ярдов, когда его что-то вдруг кольнуло. Что-то тоненькое, острое, смазанное ядом на кончике. Что-то мерзкое. Совесть. Возвращаться в охваченный безумием Дом-с-синей-крышей было опасно и чрезвычайно глупо – прежний Бенни ни за что так не поступил бы, но вот нынешний – Бенни-из-свежего-номера – заразился совестью. Наверное, подхватил от Зубной Феи или еще кого. Он не помнил, чихала ли она на него, но, скорее всего, дело было именно в этом.

До недавних событий совесть никогда прежде его не мучила, она мешала работе, он знал, что на ней не раз прокалывались даже маститые пираньи пера прошлого. Но эта зараза проникла в его мысли, несмотря на регулярно принимаемые для профилактики пилюли безразличия.

Убеждая и уговаривая себя: «Это никакая не совесть. Я просто должен узнать, чем все закончится. Я плохой репортер, если возьму и сбегу с места событий», он вернулся. Его шкурка и без того была подпорчена, но Бенни рискнул ею еще раз. Чуть не попался автоматону, сторожившему устройство, чуть не был прибит за свою сердобольность, широту души и глубокое искреннее чувство героизма. Хуже того – чуть не лишился того, что добыл с таким трудом.

Но все прошло почти гладко. Мадам Удача схватила его за воротник, притянула к себе и впилась в губы поцелуем. (Главное, чтобы Мередит об этом не узнала). Он уберег шкуру, никто его не разоблачил, ноги ему не оттоптал, волосы не выдергал и в лицо не плюнул. В руках он держит настоящее сокровище, которое, правды ради выглядит, если переводить на язык газетчиков, как «лысый хвост». Многообещающее нечто, обернувшееся пшиком.

Бенни глядел на открытку и не понимал. Это ведь просто картонка. Да, такой больше нигде нет. Возможно, она чего-то да стоит в среде коллекционеров – возможно даже, немало стоит, но… Плевать на деньги. Неужели это «лысый хвост»?!

– Я неверно истолковал слова Лоусона? – с сомнением пробормотал Бенни. – Нет, он точно говорил об открытке. Но тогда зачем ты просил старика передать мне ее, папа?

Его вдруг посетило подозрение. Папа ведь был хитрецом, он никогда не делал ничего просто так и уж точно, предчувствуя скорую смерть, не стал бы тратить последние слова на какую-то открытку, если в ней ничего не скрыто. Может, это вовсе не «лысый хвост», а наоборот, «бутылка в сомином брюхе»?

Данный журнализм Бенни обожал, потому как много лет мечтал найти такую «бутылку». В обиход среди газетчиков тот вошел после истории с выловленным из канала здоровенным сомом, в желудке у которого обнаружили бутылку с давно утерянным завещанием почившего магната-промышленника. В этом завещании тот оставил в наследство племяннику миллионы, фабрики, дома, экипажи и даже личный дирижабль. С того дня и повелось называть так нечто обыденное, кажущееся незначительным, но скрывающее при этом нечто грандиозное.

Вдруг здесь такой же случай? Бенни не рассчитывал на миллионы – да и откуда бы им взяться у отца. Но он надеялся, что Трилби-старший оставил ему хотя бы что-то – пускай крошечное послание. Пуская прощание. Этого Бенни хватило бы с головой.

Пытаясь разглядеть скрытые подсказки, какие-нибудь символы, он поднес открытку поближе к огню. Приблизил ее к глазам. Муха на фоне кирпичной стены дома. Какое-то окно… Может, нужно отыскать этот дом и это окно?

Бенни перевернул открытку и, не сдержав эмоций, воскликнул:

– Припечатать меня на этом самом месте!

На обороте проступил скрытый до того рукописный текст – невидимые чернила! Бенни мгновенно узнал почерк отца.

Он сперва даже не понял, что прочитал, а когда до него дошло, его руки так сильно задрожали, что открытка едва не выпала.

На ней был список:

«Джозеф Дерри. Тремпл-Толл, ул. Парковая, № 19, квартира № 21. Горемычник.

Тильда Меттен. Сонн, ул. Севелл, № 14, коттедж «Кроны». Мисс Плохая Примета.

Филлипп Таунсенд, Набережные, причал Черных Птиц, судно «Греймор». Мраккс.

Сьюзен Девенпорт. Старый центр. Проспект Ринтакет, № 111, апартаменты «Бреннан». Мадам Толпа.

Альфред Перкс. Набережные. Улица Пэдуэй, № 18. Механист…»

И так далее и тому подобное. Список был длинным.

Бенни не верил своим глазам.

– Это они?! – прошептал он. – Они что… живы?

Надписи начали блекнуть, а потом и вовсе исчезли. Да уж, это, вне всяких сомнений, была «бутылка в сомином брюхе».

Когда оборот открытки вновь стал чистым и скрыл от глаз то, что хранил, из горла ведущего репортера «Сплетни» вырвалось, вероятно, единственное, что соответствовало моменту.

– Абзац! – пронеслось по подземному тоннелю, а потом даже эхо стихло.

Эпилог

Исследовательский воздушный шар Погодного ведомства не был предназначен для слежки и погонь, но младший аэролог Стэнли Уирк использовал его сейчас именно для этого.

Горели носовые облачные прожекторы, щетки сновали по стеклам, а шар все углублялся в тучу, следуя за таинственным аэростатом.

Стэнли щелкал тумблерами на приборной доске, а в его душе раз за разом переключался еще один, прыгая туда-обратно с отметки «азарт» на отметку «страх». Младший аэролог был поглощен слежкой, но то и дело его охватывали сомнения: «Я не должен этого делать… Не должен туда лететь…»

Он не боялся туч… кроме этой. Хмарный Толстяк – так называли гигантскую черную тучу, которая никогда не рассеивалась и никогда не сдвигалась, зависнув над тем местом, где канал Брилли-Моу впадал в Пыльное море. Прямо под тучей располагался Трухлявый остров, представлявший собой одну большую свалку металлолома.

Природу Хмарного Толстяка так и не удалось разгадать, он появился в небе над Габеном тридцать или сорок лет назад – данные разнились. Служащие Погодного ведомства неустанно бились над загадкой этой тучи, строили теории касательно ее появления, но до сих пор никто так и не смог объяснить, чем она является на самом деле. Молодых погодников стращали жуткими историями о том, что в Хмарном Толстяке водятся настоящие монстры, о пропавших в его глубинах воздушных шарах… В память Стэнли особенно четко врезалась история о милой мисс Мэгги, которая летела в Сонн навестить тетушку, но ветер отнес ее шар к Хмарному Толстяку, и тот поглотил его, как гигантский обжора.

Разумеется, один из запретов Ведомства гласил, что ни в коем случае нельзя приближаться к туче, но вот Стэнли здесь. Он один, внутри, и никто не знает, куда он отправился.

Эх, был бы сейчас рядом мистер Роббинс, но старшего аэролога отстранили после того, как они со Стэнли нарушили запрет и углубились в бурую тучу листветра.

Они пытались рассказать о том, что увидели, говорили о неизвестном аэростате с генератором, создающим листья. Разумеется, их подняли на смех. Глава отдела аэрологии старый мистер Чапнек и слушать ничего не пожелал. Он пустился в пространную речь о службе аэрологов, об уставе и подобных вещах.

Вот только выражение его лица, его тон и подозрительно задергавшаяся щека выдали: он знает. Стэнли не был уверен, не показалось ли, но отчего-то где-то внутри появилась уверенность: старик не впервые слышит о генераторе и всячески пытается замять эту историю.

Мистер Роббинс, конечно же, был зол, он спорил, приводил аргументы, напоминал мистеру Чапнеку, что их задача – исследовать. Все обернулось предсказуемо. Глава отдела аэрологии заявил, что основная задача его подчиненных – не перечить начальству. Мистер Роббинс был выдворен со службы, «пока не образумится», то есть до перемены настроения мистера Чапнека, а Стэнли отделался выговором: что, мол с него взять – он просто подчинялся приказу старшего.

Но если мистер Роббинс был на службе давно и привык к подобной несправедливости, то Стэнли воспринял произошедшее, как настоящее предательство. И еще – как вызов.

Он должен был разобраться, в чем тут дело. Листветер – вовсе не природное явление, он создан чьими-то руками. Кто-то развесил над городом генераторы, кто-то нагонял бурые тучи. Требовалось выяснить, кто за всем этим стоит и зачем ему создавать листветер.

Дождавшись окончания бурана, Стэнли украдкой пробрался в эллинг Ведомства, открыл шлюз и поднял в небо шар.

Влетев в одну из бурых туч, он нашел аэростат с генератором. Это труда не составило: туча уже практически растаяла. Прождал он недолго. В какой-то момент генератор выплюнул несколько последних листьев и выключился. Заработали пропеллеры, аэростат развернулся и направился на северо-восток. Стэнли, держась на некотором расстоянии, последовал за ним.

Когда таинственный аэростат вылетел к каналу и двинулся на север, младший аэролог понял, куда именно тот направляется.

И правда, вскоре его шар был уже возле Хмарного Толстяка. Стэнли увидел и другие аэростаты – около двух дюжин. Один за другим они влетали в тучу и исчезали в ней.

Выхода не оставалось. Подбадривая себя мыслью: «Значит, я разгадаю две загадки махом: узнаю, кто создает листветер, и раскрою тайну Хмарного Толстяка», он направил шар за одним из таинственных аэростатов.

Пытаясь пересилить страх, младший аэролог действовал так, как учил его мистер Роббинс. Первым делом включил носовые прожекторы. Нормой было три единицы, но кругом стоял такой мрак, что пришлось запустить их на семь – и то едва удавалось что-либо разглядеть.

Далее он включил распылители «Дефогга», но и тут все обстояло ненамного лучше. Аэрозоль плавил тучу неохотно, и Стэнли увеличил напор.

«Так я минут за пятнадцать израсходую весь запас», – подумал он, но что еще оставалось. Ни в коем случае нельзя было потерять из виду аэростат.

Стекла рубки затянула какая-то вязкая серая поволока, щетки на боковых окнах в какой-то момент заклинили. Благодаря тому, что основной напор «Дефогга» шел вперед, щетки на обзорном окне пока что справлялись.

За спиной что-то лихорадочно выводил самописец, датчики показывали нечто странное, а стрелка компаса впала в безумие – крутилась по кругу.

Курс определить было невозможно, но у Стэнли все еще оставался ориентир – ползущий впереди вглубь тучи аэростат с генератором.

Обстановка за окнами рубки была прежней: вязкий колышущийся мрак.

Судя по бортовым часам, полет длился двенадцать минут, когда вдалеке показались огни. Их было несколько – рыжие искры во мраке расположились цепью.

Стэнли крепче сжал рукоятки штурвала. Он уже близко, вот-вот он узнает, что здесь творится…

Вскоре выяснилось, что именно являлось источником света. Аэростат с генератором листветра проскользнул между двумя висящими в воздухе воздушными шарами – вместо корзин у них были похожие генераторы, но прорези для листьев на них отсутствовали, а ящики были оснащены раструбами, похожими на выхлопные трубы экипажей, из которых, клубясь, вытекала темно-серая дымчатая субстанция.

«Именно они создают Хмарного Толстяка!» – понял Стэнли.

Шар Погодного ведомства прополз между двумя генераторами тучи и вылетел на свободное пространство. Оно было громадным, размером с Чемоданную площадь, и в центре его висел…

Стэнли распахнул рот и, на миг отпустив штурвал, протер стеклышки защитных очков.

Впереди, на расстоянии примерно в полторы-две сотни футов, висел дом!

Аэростаты летели прямиком к нему и один за другим исчезали в открытых шлюзах в его основании.

С виду трехэтажный особняк в сердце тучи мало чем отличался от домов в Тремпл-Толл. Но чем ближе шар Погодного ведомства к нему был, тем больше отличий видел Стэнли.

Бурые, тронутые ржавчиной стены были металлическими, как и чешуя кровли. Окна сплошь представляли собой иллюминаторы, балконы ограничивали железные перила, как на кораблях, а крыльцо напоминало швартовочный причальный мостик, по краю которого висели отбойники. На этом мостике стоял даже почтовый ящик.

Дрожащей рукой Стэнли взялся за рукоятку перископа и, заглянув в окуляр, накрутил линзу увеличения. Он прочитал надпись на ящике:

– «Дум-дер-рош»… Будь я проклят!

Дом в туче принадлежал Гилберту Думдеррошу, печально известному Профессору Погоднику!

– Ну конечно! – воскликнул Стэнли. – Кто еще мог стоять за листветром! Но ведь он давно мертв!

Свет в иллюминаторах не горел. Хозяин не дома?

Младшего аэролога пробила дрожь. Дом был уже в пятидесяти футах, а шар по-прежнему летел к нему, и это расстояние все сокращалось. Тридцать футов… двадцать…

– Хватит! – одернул себя Стэнли. – Нужно лететь отсюда, пока меня не заметили!

Он качнул вправо штурвал, и шар начал заходить на поворот.

«Нужно как можно скорее выбираться из тучи, – думал младший аэролог. – Я вернусь в Тремпл-Толл и найду мистера Роббинса. Расскажу ему все. А уж он-то придумает, что со всем этим де…»

Мысль оборвалась. Большой иллюминатор над входом в дом неожиданно открылся, и наружу выбралась громадная механическая рука с клешней на конце.

– Нет! Нет-нет-нет-нет! – завопил младший аэролог, но сделать ничего не успел.

Механическая рука устремилась к шару и обхватила рубку. Шар вздрогнул, раздался дикий, режущий уши скрежет, а затем рука начала сокращаться, потянув за собой и шар.

В рубке выла сирена, датчики мигали.

Стэнли закричал.

Механическая рука затащила шар Погодного ведомства в дом, иллюминатор закрылся. А потом все стихло.

***

Метелка дворника шуршала по старой выщербленной плитке, вздымая в воздух облачка бурой пыли. Это было все, что осталось от листьев, налетевших на город. За два дня они истончились и засохли, словно каждый из них уже год занимал место на страничке гербария.

Листья рассыпа́лись в труху даже при слабом прикосновении, и со стороны могло показаться, что они представляют собой самоуничтожающуюся улику в каком-нибудь хитроумном преступлении, вот только никто не знал, что это за преступление такое.

Ветер разметывал листья, подключились дворники, и город погрузился в коричневое трухлявое облако. Ему, городу, было не привыкать…

Бенни Трилби сидел на скамейке центральной аллеи парка Элмз и наблюдал за поползновениями метлы. В руках у него были блокнот и карандаш, но грифель так и не коснулся странички.

Когда на скамейку рядом опустилась стройная фигура в длинном пальто и широкополой шляпе, он даже не повернул головы. И тихо сказал, будто бы рассуждая вслух:

– Судье Сомму пришлось разориться, чтобы оплатить счет, выставленный Гильдией дворников. Они не упустили возможности как следует его потрусить, а у него и выбора-то нет: кроме них, никто не уберет все это безобразие.

Соседка по скамейке хмыкнула в поднятый воротник пальто.

– Почему он просто не пригрозил им?

– О, габенские дворники – не те, кому можно взять и пригрозить: это довольно неприветливые господа, которые не понимают шуток и совершенно глухи к угрозам. А господин главный судья Тремпл-Толл не рискует с ними связываться – он прекрасно помнит прошлый раз, когда он пытался угрожать. Тогда его спальный дом у моста Погга был до самой крыши завален мусором.

Собеседница уставилась на дворника: ветхая шинель, покрытая пылью фуражка, в длинной бороде застряла труха от листьев. Обычный дворник и совсем не выглядит опасным…

– Вы позвали меня, чтобы поговорить об уборке мусора, мистер Трилби?

Газетчик достал из кармана часы и, бросив короткий взгляд на циферблат, вернул их на место.

– Они скоро появятся.

– Кто?

– Увидите…

Какое-то время они сидели молча. Вместе наблюдали за тем, как плитка аллеи постепенно очищается. Слушали меланхоличную мелодию, которая звучала из граммофона на тележке дворника.

Зубная Фея нарушила молчание:

– Я так и не выразила вам соболезнования, мистер Трилби.

Бенни вздохнул.

– Утром были похороны. Все прошло очень… по-семейному. Место я выбрал удачное: рядом с Ивовой аллеей, рядом большой куст чертополоха. По соседству похоронен писатель, там стоит печатная машинка на постаменте. Думаю, папа сможет одалживать ее на время. В Багажном отделении хотели поставить полночь на часах надгробного чемодана: вы ведь знаете, что они ставят полночь, когда неизвестно время смерти? Но папа не любил полночь, и я с казал им, что он умер в два тридцать. В два тридцать у него был обеденный перерыв, и они с друзьями ходили в паб. Это было его любимое время. Теперь оно стоит там навечно. Как будто они все там, в пабе, выпивают и смеются, обсуждают свои сюжеты… Папа наконец обрел покой.

– А вы, мистер Трилби? – спросила Полли.

Бенни не ответил и вместо этого сказал:

– Все закончилось. Когда над могилой выпустили надгробных бабочек, а оркестр господина Пруддса сыграл последний скорбнянс, в отцовском сюжете была поставлена точка. В комнате больше не осталось мух…

– Я читала статьи, – сказала Полли. – Громкое интервью старшего констебля Лоусона не сходит с уст читателей. «Последний злодей Золотого Века пойман». Это должна была быть ваша статья. Почему вы уступили ее мистеру Петтерсу?

Бенни пожал плечами.

– Старику Петтерсу нужен был красивый эпилог в его карьере репортера, а я… От одной мысли, чтобы говорить с констеблем Лоусоном, тошно.

Полли покивала.

– Они ведь так и не узнали личность Мухи…

– Лоусон уничтожил все следы существования Ронни в архиве Дома-с-синей-крышей: протоколы арестов и остальное. Предусмотрительный гад.

– А как мисс Марш все это переживает?

– Не верит. Надеется, что Ронни вспомнит ее, но ей придется смириться: Ронни больше нет. Во время листветра появился Муха – теперь есть лишь он. Человек чистый лист.

Полли молчала. Все слова сейчас казались глупыми и нелепыми.

Бенни встрепенулся и, достав что-то из кармана пальто, протянул это что-то собеседнице.

– Я хотел кое-что вам отдать. Вы ведь ее искали?

Полли потрясенно глядела на открытку.

– Но где?.. Как вы ее раздобыли?

– Она была в полицейском архиве – лежала в деле Мухи все эти годы. Но это неважно. Важно другое. Эту открытку оставил мне отец – думаю, она бесценна. На обратной стороне невидимыми чернилами написаны имена и адреса.

– Чьи имена и адреса?

– Злодеев Золотого Века.

– Что?!

– Вернее тех, кем они сейчас притворяются. К примеру, Джозеф Дерри живет тут недалеко, у парка. Двадцать лет назад он был известен под прозвищем Горемычник. Там есть и остальные. Все они.

Полли не верила своим ушам.

– Вы хотите сказать…

– Они живы. И многие из них до сих пор здесь. Я не знаю, как им это удалось – вероятно, двадцать лет назад была проведена какая-то гениальная инсценировка. Даже не представляю, кто похоронен на Чемоданном кладбище и заперт в тайных карцерах Хайд, но это не злодеи Золотого Века. На этой открытке все сведения, как их найти. Каждого.

– Но ведь это эксклюзив! Почему вы так просто отдаете мне эту открытку?

– О, это не эксклюзив. Это новость века.

– Так почему?

– О, вот и они, поглядите.

Бенни ткнул головой, указывая на продавца воздушных шариков мистера Баллуни, стоявшего в некотором отдалении с тележкой. У его ног вдруг раздалось кряканье, и по аллее закружилась механическая утка на колесиках.

Пытаясь понять, что это за странный предмет и откуда он тут взялся, мистер Баллуни склонился над уткой и не заметил того, как из-за его тележки высунулась рука с ножницами. Ножницы щелкнули, и пальцы в перчатках быстро подхватили за нитку освобожденный шарик.

Шарик исчез из виду, а затем на аллее появился сутулый старик в цилиндре. Сжимая в руке нитку шарика, он засеменил прочь, кряхтя и опираясь на трость, не забыв при этом разразиться хихиканьем.

Впрочем, хихиканье быстро переросло в кашель. Престарелый воришка вынужденно остановился и начал шарить по карманам пальто в поисках платка.

Тем временем к мистеру Баллуни подошла старушка в длинной шали. Выключив утку, она спрятала ее в старомодный ридикюль с бахромой и заплатила продавцу за «украденный» шарик. Тот приподнял котелок, приветствуя старушку и с улыбкой взял деньги. Ничего объяснять ему не потребовалось – видимо, эта сцена была не первой.

Пожилая дама подошла к воришке, когда тот наконец прокашлялся.

– Вы видели, миссис Кроукло? – спросил он, широко улыбаясь. – Видели, как я ловко обвел вокруг пальца этого простофилю и стащил шарик?

– Видела, мистер Дерри, – тяжело вздохнув, сказала она. – Просто изумительно, восхитительно и гениально. Пойдемте, нам нужно зайти в лавку. Скоро обед.

– А можно мне на обед кролика, запеченного с грибами?

– Разумеется, нет. Вы же помните, как вас от этого кролика потом мутит?

Старик приуныл.

– А хотя бы булочку с сыром у Баскина можно?

– Я подумаю. Пойдемте, мистер Дерри. И застегните пальто: на улице осень. Что это за юношеские замашки? Хотите снова простыть?

Старик и не думал застегивать пальто и, будто не услышав, замер, любуясь шариком. Его спутнице пришлось ему помочь, и они продолжили путь по аллее, в сторону выхода из парка.

Полли задумчиво глядела им вслед.

– Она назвала его Дерри. Неужели этот старик…

– Горемычник, да. А старушка – его приспешница Заноза, некогда одна из самых опасных женщин во всем Габене. Вы спросили, зачем я отдал вам открытку? Отец оставил ее мне, чтобы я решил, каким репортером хочу стать. Да, разоблачение их всех мгновенно сделало бы меня звездой городской прессы, но… Вы только посмотрите на них. Они ведь просто старики. У грозного Горемычника осталась последняя радость в жизни: воздушный шарик и булочка с сыром. Кем нужно быть, чтобы натравить на них полицию? И ради чего? Ради новости? Ради заголовка? Ради репортерской славы? Не знаю, что вы думаете обо мне, но я не монстр.

Полли покачала головой.

– Я никогда не думала, что вы монстр, мистер Трилби. Но что вы хотите, чтобы я сделала с этой открыткой?

– Вам решать.

– Ах вот как? – Она рассмеялась. – Видите ли, расследуя всю эту историю со старыми газетными тайнами, я поднабралась различных словечек и выражений из вашей репортерской ругани. И сейчас у меня на языке вертится одно такое выражение…

– Какое же?

– Вы пытаетесь столкнуть на меня толстуху?

Бенни Трилби улыбнулся.

– Не буду спорить. Зачем мне обременять себя дилеммами, сложными выборами и моральными терзаниями, когда есть такая замечательная вы, на которую можно все это спихнуть. А у меня вообще-то и так очень много дел. Мне нужно искать материал для новой статьи – желательно что-нибудь громкое, едкое, обязательно то, что оскорбит всех кругом и заставит волосатых лысеть, а лысых потеть. Может, у вас есть для меня что-нибудь подобное?

– Пока нет, но я вам напишу, когда что-нибудь появится.

Бенни шморгнул носом и, поднявшись со скамейки, задрал голову, глядя в серое осеннее небо.

– Скоро будет гроза. Во время грозы в Габене всегда что-то происходит. Жду не дождусь.

Полли не ответила. Пока что не наблюдалось ни намека на грозу. Но если Бенни Трилби был прав, это значило, что некую ее знакомую впереди ждало много работы.

– Жду не дождусь, – словно эхо, сказала она.

***

Дождь стучал по зонту, а ветер пытался вырвать его из рук. Темное небо прорезала молния. Громовой раскат прошелся над крышами.

Канавы вдоль всего переулка Трокар бурлили, мостовая уже превратилась в одну сплошную лужу.

Гроза, которую предвещал Бенни Трилби, обрушилась на город, и, вероятно, где-то и правда сейчас происходило нечто таинственное, опасное и зловредное, но Полли пока что об этом не знала.

В эти мгновения она думала лишь о том, как бы не вымокнуть до нитки. Хотелось как можно скорее попасть туда, где сухо, тепло и пахнет свежеиспеченными коврижками.

Она была уже почти у самого дома № 7, когда взгляд ее упал на окутанное дождем окно гостиной дома миссис Перкс. Полли остановилась.

Миссис Перкс расхаживала по комнате с чашкой в руке. Неизвестно, что именно привлекло внимание Полли, но что-то во всем этом было странное. Соседка вела себя, как и в прошлый раз, когда Полли ее видела: как заведенная, точно так же блуждала по кругу, точно так же держала чашку. Словно не прошло несколько дней. Казалось, она расхаживала так все это время…

«У меня уже начинается паранойя», – подумала Полли и пошагала домой.

Оставив зонтик в прихожей, она повесила шляпку и пальто на вешалку, сняла туфли и вошла в гостиную.

Встретила ее любимая картина: доктор сидел в кресле с газетой, Джаспер устроился на диване, гудел варитель, а на журнальном столике стояло блюдо с коврижками.

– Добрый вечер, мисс Полли, – раздалось из-за разворота газеты.

– Добрый вечер, доктор. Привет, Джаспер.

Полли села в соседнее кресло и протянула руки к камину.

– Осторожнее, Полли, – с улыбкой сказал Джаспер. – Дядюшка ведет себя подозрительно.

Полли удивленно изогнула бровь. Газета на миг опустилась, и всем присутствующим было явлено докторское лицо с застывшим на нем классическим снисхождением.

– Я не вижу в своих поступках и словах ничего подозрительного, – сказал доктор Доу.

– Ты похвалил меня за то, что я украл книгу в больничной библиотеке, – ответил Джаспер. – Это очень подозрительно.

– Несмотря на твой опрометчивый поступок, я нашел в этой книге кое-что, что навело меня на определенные мысли. Я уже написал мистеру Лемони – мы попробуем создать лекарство от… – он выразительно глянул на Полли, – некоей болезни. Не стоит строить надежд и излишних ожиданий, но, кто знает, вдруг это к чему-то приведет.

– Я уже давно не строю надежд, доктор.

Видимо, посчитав это признаком благоразумия, Натаниэль Доу кивнул и снова скрылся за разворотом газеты.

Зазвенел варитель, и Полли взяла протянутую ей механической рукой чашку. Сделав оживляюще горячий глоток кофе, она искоса глянула на Джаспера. Мальчик, вероятно, уже в тысячный раз перебирал свою коллекцию открыток.

Поймав взгляд Полли, он воскликнул:

– Все еще не верится, что тебе удалось добыть Муху!

– Я и сама до сих пор не верю.

– Восторг-превосторг! – хмыкнул Джаспер.

Полли откусила кусочек коврижки и сказала: «Ням-ням». Доктор, как ни странно, проигнорировал. Страничка газеты перевернулась под ворчание о птицах, обувной ваксе, о том, что «восклицательные знаки не уместны при описании тихоходок» и «отвратительно избыточном применении многозначительных многоточий».

– К слову, о «Сплетне»… – начала Полли, но доктор тут же проворчал:

– Не уверен, знаете ли вы, мисс Полли, но выражение «к слову» применяется, когда требуется добавить что-то к уже сказанному.

Полли усмехнулась.

– Да, так вот. Завтра в «Сплетне» выйдет моя первая статья. Можете в это поверить?!

Джаспер округлил глаза.

– Ого! Это же здорово, Полли! А о чем она?

Полли подмигнула ему.

– Не буду портить вам удовольствие. Завтра сами все прочитаете. Скажу только, что она будет связана с… ламантинами.

– Ламантинами? Это еще что такое?

– Ламантин – это животное, Джаспер. Учитывая, какой ты ленивый, предположу, что он твой дальний родственник.

Джаспер не замедлил с ответом:

– Тогда и твой тоже!

Доктор строго на него глянул и уже собирался ответить нечто явно ехидное, когда дом внезапно вздрогнул.

Полли и Джаспер подпрыгнули на своих местах. Стекла зазвенели. А потом все стихло, и только за окном продолжал шуметь ливень.

– Что это было?! – испуганно спросил Джаспер.

– Всего лишь гром, – сказал доктор Доу.

– Но громыхнуло совсем рядом, – возразила Полли. – Еще было какое-то лязганье. И я не припомню, чтобы во время грома тряслась земля.

– Странно, я ничего не почувствовал, – сказал доктор.

– Знаешь, откуда берется гром, Полли? – спросил Джаспер. – Это злобный великан лупит громадной дубиной пролетающие в небе дирижабли.

Доктор Доу закатил глаза.

– Это детские сказки, Джаспер, то есть – ненаучная чепуха.

– А то, что у меня родственник – ламантин, – научная чепуха?

Дом больше не дрожал, и Полли успокоилась: видимо, это и правда был просто гром.

В гостиной затянулся очередной спор с легким привкусом абсурда, и она с удовольствием откинулась на спинку кресла. На какое-то время все тревоги, волнения и заботы Полли исчезли. Остались лишь кофе, коврижки и эти двое – смешные, нелепые и такие дорогие.

Ее взгляд упал на открытку Мухи.

«Тетушка Полли все же смогла ее раздобыть. “Тетушка Полли”… Как же все-таки странно это звучит…»

Полли сделала глоток кофе и улыбнулась.

***

Городские кебы в Тремпл-Толл были традиционно темно-серого цвета, но среди кебменов да и простых жителей Саквояжного района ходила легенда о черном кебе.

Черный кеб не был приписан ни к одной из станций, никто не знал, откуда он здесь мог взяться, но многие клялись, что видели его своими глазами. Говаривали, что появляется он лишь во время грозы, а в салоне сидит чуть ли не сама Смерть, разъезжая по адресатам и навещая тех, чей час пробил. Множество разных слухов ходило об этом неуловимом экипаже. Появилась эта легенда еще во времена, когда в кебы были запряжены лошади, и кеб самой Смерти тогда якобы волочил кромешно-черный конь с горящими глазами. Ныне все экипажи были на паровом ходу, ну а Смерть (чем она хуже остальных?) не отставала от технического прогресса и так же установила на свой кеб котел.

Как и водится с городскими легендами, отчасти они были правдивы: черный кеб действительно существовал, вот только на деле все обстояло куда прозаичнее.

В эту грозу он также появился на улицах города, но сидела внутри отнюдь не Смерть и даже не кто-либо из ее легендарной свиты.

В салоне друг напротив друга разместились два джентльмена. Один, в котелке, защитных очках и с поднятым на нос шарфом, заносил что-то в блокнот, и тряска ничуть ему не мешала. Другой, мужчина лет сорока с черными волосами, в которых виднелась седая прядь, и в угольном костюме, нервно постукивал пальцами по стоявшему на сиденье рядом небольшому кофру.

Отодвинув шторку, он глядел в окно и скрипел зубами всякий раз, как ему на глаза попадался какой-нибудь «Трудс», словно эти экипажи вызывали у него то ли гнев, то ли ярость, то ли все вместе.

Захлопнув блокнот, человек в котелке спрятал его во внутренний карман пальто и глянул на попутчика. Отметил раздражение на его лице.

– Вы злитесь, профессор?

– Р-разумеется, я з-злюсь, – слегка заикаясь, ответил профессор. – Все могло п-пройти куда как лучше, мистер Блохх.

Мистер Блохх склонил голову.

– Все прошло именно так, как и задумывалось. Не хуже и не лучше. Идеально. Так и должен работать исправный механизм.

Профессор повернул голову и уставился на него исподлобья.

– Н-не рассказывайте мне о т-том, как должны работать м-механизмы, мистер Блохх, – в этом г-городе нет никого, кто знает о них б-больше меня.

– Не стану с этим спорить. Но спешу напомнить, что это была всего лишь первая ступень плана. Констебль не задавал вопросов?

– А вы как д-думаете? Конечно, задавал. Он хотел узнать, в чем участвует. Не б-беспокойтесь, я не стал вдаваться в п-подробности. Грейбисон – надежный человек. Он был моим лучшим студентом и п-просто не мог не помочь.

– Он поддался вашему влиянию в университете?

– Я ведь говорил, что д-дело не в этом. Он очень похож на меня. К сожалению, ему т-тоже довелось стать жертвой кражи патента на его изобретение.

– Его не оскорбила роль шестеренки?

– Н-напротив. Он осведомлен о том, что стоит на кону. Но откуда вы узнали, что Слепень не п-проверит то, что услышал от Грейбисона? Он мог тут же п-потребовать ответов от старшего сержанта. И тогда он бы выяснил, что никто не собирается его увольнять.

Мистер Блохх покачал головой.

– Это всего лишь ход шестерней, профессор. Шестеренка по имени Грейбисон запускает механизм, другая, крошечная и с виду незначительная, шестеренка по имени Дилби, сама того не зная, приводит в движение следующую – по имени Лоусон. А та цепляет зубчиками шестеренку Трилби. И вот уже определенные люди оказываются в нужных мне местах и делают то, что от них требуется. И самое изумительное во всем этом то, что весь механизм интриги Мухи при должном отдалении оказывается всего лишь небольшой деталью для куда более сложного и грандиозного устройства.

– Чем устройство п-проще – тем оно эффективнее, – возразил профессор. – Так г-говорил Учитель.

– Он был прав, но я напоминаю, что ваш Учитель работал с бездушным металлом, в то время как в моей работе… кхм… Скажем так, души требуют более тонкой наладки. Кто-то, возможно, заявит, что мои планы чрезмерно переусложнены, но мало кто понимает, как именно ограничивается вариативность в поведении людей, и совсем уж единицы могут просчитать последствия манипуляции на две, три и более ступеней. Далеко идущие цели требуют создания условий, а для этого приходится усложнять всю конструкцию. На первый взгляд может показаться, что та или иная шестеренка не задействована, но это не так: на самом деле она ждет своего часа.

Профессор отвернулся и снова поглядел в окно. Кеб свернул с улицы Бремроук на Фили.

– Я н-ничего не смыслю в людях.

– И именно для этого вам я. Вы считаете, что я все усложняю? Что ж, вы можете убить всех членов клуба УПП, но ведь вы хотите не их смерти, а разоблачения. Восстановление справедливости – довольно нетривиальная задача, профессор, и требует основательного подхода. Шестеренки уже закрутились.

Профессор дернул головой, вновь повернулся к мистеру Блохху и проговорил на этот раз без единой запинки:

– Смерть Учителя толкнула рычаг. Двадцать лет я сдерживал ярость ради него. Но теперь, когда его нет, эта ярость вот-вот вырвется на свободу. Они все поплатятся. Я отберу у них все, что у них есть, я растопчу их.

– Не будем забегать вперед, – сказал мистер Блохх.

Экипаж свернул на улицу Худых Ставен, немного проехал вдоль стены Рынка-в-сером-колодце и встал.

Мистер Блохх достал из портфельчика несколько бумаг и протянул их попутчику.

– Теперь, когда вы увидели, как я работаю, когда демонстрация прошла успешно, мы можем заключить договор.

Взяв бумаги, профессор сорвал с руки перчатку. Из указательного пальца выдвинулось перо, и он сделал три быстрых росчерка, поставив подпись.

Мистер Блохх удовлетворенно покивал, забрал договор и протянул ему еще один листок.

– Что это?

– Это дополнительное соглашение на случай нарушения плана, включающее компенсацию, если по каким-либо причинам я не смогу исполнить свою часть договора.

Профессор взял листок и… скомкал его.

– Н-никакого нарушения плана. Мне не нужна к-компенсация. Я сделаю то, что задумал, или п-погибну, пытаясь. Меня устроит любой исход.

Мистер Блохх кивнул.

– Что ж. Тогда я приступаю, мистер Грей. Мне потребуется время, чтобы все подготовить. Я напишу вам.

Профессор надел цилиндр, взял кофр и, покинув кеб, раскрыл над головой зонт.

Экипаж тронулся и вскоре растворился в грозе.

Профессор вошел в переулок Трокар, но почти сразу же дверь дома № 3 распахнулась, и на пороге появился старик в ночной рубахе, колпаке и с саблей наголо.

– Эй, кто это расхаживает по моему переулку?! Назовись! Звание! Чин! Пароль!

– Д-добрый вечер, г-генерал Грымм.

Старик прищурился.

– Профессор Перкс? Это вы? А я уж думал, что в наш переулок заглянул вражеский шпион.

– Это всего лишь я, генерал.

– Пришли навестить вашу почтенную матушку?

– Д-да.

Генерал собирался еще что-то спросить, но тут где-то в доме раздался возмущенный женский голос:

– Я ведь спрятала эту проклятую саблю! Как вы ее постоянно находите?!

Дверь захлопнулась, а профессор Перкс продолжил путь по переулку.

Вскоре он уже был у дома № 9.

Оглядевшись по сторонам, профессор отпер дверь ключом и вошел.

Прихожая встретила его темнотой и тишиной, но из гостиной раздавался непрекращающийся звон.

Сложив зонтик, профессор нажал на педаль у основания вешалки, и две ее механические конечности аккуратно сняли с него пальто и цилиндр, после чего замерли.

Профессор вошел в гостиную и вздохнул.

– П-привет, мама.

Миссис Перкс не обратила на его появление никакого внимания. Она кружила по комнате с пустой чашкой в руке, словно он к ней даже не обратился.

Пройдя к окну, профессор задернул шторы и только после этого перехватил заклинившую старушку. Остановив ее, он дернул рычажок, спрятанный в ее волосах, и она, издав напоследок жужжание, выключилась. Руки провисли, голова опустилась на грудь. Открыв дверку на ее затылке, профессор кое-что настроил в глубине головы «мамы», вернул все на место и вновь ее включил.

Старушка часто-часто заморгала, губы шевельнулись, и раздался механический голос:

– Ро-берт Эр-ман.

Протокол узнавания был исполнен и в действие вступил стандартный протокол.

– О, Роберт! – воскликнула миссис Перкс уже обычным человеческим голосом, увидев его перед собой. – Ты решил меня навестить! Я так рада!

– Стоило прийти раньше, – сказал профессор. – Но я был занят.

– Погоди, Роберт, я сделаю чай. Расскажи мне пока, как дела в университете.

Миссис Перкс поспешила к варителю и начала возиться с баночками, открыла коробку рафинада.

– У тебя же не изменились вкусы? Ты по-прежнему пьешь чай с лимоном?

Доктор механических наук Роберт Эрман, он же – профессор Перкс (под этим именем его знали там, где он жил и преподавал – на Набережных) сел на диван и задумчиво покивал, блуждая взглядом по стенам гостиной.

В этом доме он вырос. Будто только вчера мальчишка, которого называли Эрми, появился на пороге с крошечным чемоданчиком и механическим котом на плече. Его встретила эта женщина… Тогда он думал, что она женщина. Экономка мистера Грызлобича сказала, что господин работает в мастерской, и показала Эрми его новую комнату на втором этаже. А потом он встретил и его самого. Эрми долго не знал, кто такой Германн Грызлобич, и думал, что он просто эксцентричный изобретатель.

Германн Грызлобич был поразительным человеком, он заботился о сироте, не позволял своим многочисленным злодейским родственникам над ним подшучивать и всякий раз, когда кто-то из них называл Эрми никчемным приемышем, говорил, что однажды парнишка станет великим. Эрми любил его…

– Учитель умер, – одними губами произнес он. – Д-двадцать лет я присматривал за стариком – с того м-момента, как меня позвал к себе тот, кто, как я думал, был мертв. Горемычник. Я хранил общую т-тайну, не в-высовывался. Я п-просто не хотел огорчать учителя.

Миссис Перкс вроде бы не слушала – в ее протоколы не входило отвечать на печальные рассуждения, но то, как она вдруг застыла, когда он сообщил ей о смерти хозяина, выдало, что она все поняла.

Роберт Эрман продолжал:

– Он д-думал, что я смирился и забыл о т-том, что с нами сделали эти мерзавцы из к-клуба УПП, я д-дал ему слово, что не стану ничего п-предпринимать… Д-дал слово… Умирая, Учитель освободил меня от обещания.

Альфред Перкс ушел тихо и мирно, и никто так и не узнал, кем на самом деле был чудаковатый старик из мастерской на улице Пэдуэй. Также никто не знал, кем был «племянник» старика. Но ничего, скоро они узнают. Скоро все узнают…

Зазвенел варитель, и миссис Перкс передала Роберту чашку.

– Б-благодарю, мама.

Пригубив чай, он поднялся и, сказав напоследок: «Протокол № 11-9-7», вышел в прихожую.

Вот она, дверь чулана, куда много лет Учитель запрещал ему заходить.

Чулан дома № 9 в переулке Трокар, вероятно, был самым странным чуланом во всем городе. По центру располагалось кресло с высокой кожаной спинкой, к нему были подведены трубы перископов, место подлокотников занимали рычаги, а в наклонной подножке имелись три педали. Перед креслом разместилась приборная панель со множеством регуляторов, переключателей и датчиков. Там же был и большой двузубый штурвал.

Усевшись в кресло, Роберт Эрман сделал еще один глоток чая и поставил чашку в специальную выемку на панели. После чего извлек из кофра устройство, похожее на гироскоп, и вставил его в отверстие по центру панели, затем щелкнул несколькими тумблерами. Некоторые датчики тут же осветились. Далее он перевел большую рукоятку на середину, и дом задрожал. Трубы загудели. Из котельной донесся приглушенный гул. Один за другим загорелись датчики, подписанные «К-1», «К-2», «К-3» и «К-4».

В доме погас весь свет (иллюминация осталась лишь в рубке), а из главного дымохода повалил дым.

Пока разогревались топки, Роберт Эрман запустил процесс отсоединения. На дверях и окнах защелкали замки. Труба пневмпопочты и прочие трубы, уходящие под землю, были перекрыты заглушками, крышка люка в канализацию несколько раз провернулась и замерла.

А потом началось то, что любому непосвященному показалось бы безумием.

В рубке поселились нескончаемое щелканье тумблеров и скрип поворотных регуляторов и рукояток. Скрытые до того под плющом и сложенные четыре механические паучьи ноги пришли в движение.

Дом приподнялся.

Все эти годы Роберт Эрман не просто так посещал переулок Трокар, вот только он не навещал маму – он проверял механизмы, готовил их и сам готовился именно к этому моменту.

Некогда здесь не было никакого переулка, и Учитель, выбрав тихое уединенное место, привел сюда свой дом. Прочие дома со временем выросли кругом, когда Тремпл-Толл разросся.

Роберт Эрман прежде не приводил все эти механизмы в движение, но сейчас действовал быстро и умело. Это его наследство. Теперь это его дом. Старый Механист ушел – и новый Механист дождался.

Прильнув к окулярам перископа, он взялся за рычаги. Толкнул один, вдавил педаль, и дом № 9 шагнул вперед, переставив по очереди все четыре конечности.

Механист не боялся, что соседи устроят панику, – гроза должна была скрыть рокот механизмов. Но даже если кто-то и решит выглянуть в окно… Что они сделают?

Покачиваясь и лязгая, дом № 9 вышел в переулок, повернулся и, перебирая ногами, двинулся в сторону канала.

На том месте, где он только что стоял, теперь был пустырь. Тут и там из земли торчали заглушенные трубы, дождь стучал по задраенному люку, ведущему в канализацию, а в «мусорном» проходе осталось забытое механическое пугало.

О том, что здесь был дом, напоминал лишь красный почтовый ящик с надписью «№ 9. Перкс».

Небо прорезала очередная молния, над крышами прокатился громовой раскат. Подсвеченный на миг переулок Трокар опустел.

Дом № 9 исчез.

Конец.