Не идеальный мир для демонита! №2

Глава 1. Квартальный отчёт и другие способы себе насрать

Весна, как обычно, пришла не по календарю, а когда все уже рассчитывали дожить до лета.

Снег ещё лежал в тенях, но двор оттаял. Воняло сырой землёй, конским навозом и свежей надеждой, которую никто не заказывал.

На столе в зале лежал свиток.

Толстый.

Он смотрел на нас с тем же презрением, с каким коронная канцелярия смотрит на грязные сапоги.

— Квартальный отчёт, — произнёс Таль так, будто объявлял приговор.

— По договору, — добавил Марэн. — «В целях мониторинга обстановки и своевременной корректировки…»

— Хватит, — оборвала его повариха. — У меня от слова «корректировка» каша подсыхает.

Мы сидели как на поминках. Стражи, мастер, Элия, бордовая, Кари. Даже седой страж с ножом. У каждого перед носом — по кружке, потому что трезвым на такое смотреть тяжело.

— Давайте по порядку, — предложил я. — Сначала — что мы обязаны написать. Потом — что мы реально напишем. И в конце — чем будем вытирать кровь.

— Кровь чего? — мрачно уточнил мастер.

— Из глаз той части коронной канцелярии, которая это будет читать, — пояснил я. — Если всё сделать правильно.

Пункт первый: «Выполнение основных условий договора».

— Условие раз, — начал Таль, загибая пальцы. — Поля, которые мы должны были отдать Нордвальдам…

Он скривился. — Переданы. Частично. С картами, межеванием и прочим извращением.

— Людей при этом спрашивали? — спросил Марэн.

— Спрашивали, — ответил Кари. — Я лично стоял. Уж не знаю, что они внутри думали, но вслух говорили сами.

Он почесал щёку. — Двое всё равно ушли к волкам. Добровольно.

— Запишем как «отток кадров в связи с экономической неравномерностью», — пробормотал я.

— Запишешь как «нет, мы их не продавали, они сами дурные», — отрезала повариха. — А то опять кто‑нибудь подумает, что мы их списали как мышей с амбара.

Я кивнул:

— Ладно. Переведём на человеческий.

Перо заскрипело:

«Поля, обозначенные в договоре как подлежащие передаче, переданы. При передаче присутствовали представители обоих Домов и храма. Люди, живущие на этих землях, выбрали принадлежность сами. Часть ушла к Нордвальдам. Продавать их мы не пытались, хотя, честно говоря, было бы проще.»

— «Честно говоря» вычёркивай, — вздохнул Марэн. — Храм это оценит, корона — нет.

— А я оставлю, — сказал я. — Пусть в короне поперхнутся. Нам же нужно, чтобы кто‑нибудь там хоть раз задумался, что мы не рапорты печатаем, а живём.

— Ты специально хочешь послать бюрократов нахрен литературным способом, — заметила бордовая.

— Конечно, — ответил я. — Это единственный способ, который у меня есть по договору.

Пункт второй: «Статус застав и общая безопасность границ».

— На востоке, — начал Кари, — Нордвальды ведут себя прилично… по их меркам.

Он поморщился. — То есть не строят застав у нас на голове, не гоняют по нашим дорогам без спроса, но суют нос во всё, где есть хоть запах тракта.

— Инциденты? — спросил Марэн.

— Два, — ответил Кари. — Первый — когда их «советник» пытался выпросить список «крепких парней без семьи».

Повариха выразительно фыркнула.

— Мы его послали. Вежливо. С матом внутри.

— Второй? — спросила Элия.

— Вторая — общая дорога, — сказал он. — Они до сих пор ноют, что «надо бы по договору навести порядок» и расширить просеку «для общего блага».

Он посмотрел на меня. — Я им сказал: «общее благо закончится там, где вы поставите свой первый столб». Пока отстали.

— Значит, пишем, — сказал я: «Граница в целом стабильна. Попытки Нордвальдов расширить своё присутствие под видом “общих дорог” и “советников по порядку” фиксировались и разбирались на месте. Наши стражи по‑прежнему готовы посылать вежливо, но твёрдо.»

— Ты зайдёшься однажды от слова «вежливо», — буркнул седой.

— Зато под ним можно спрятать половину мата, — ответил я.

Пункт третий: «Исполнение положений о людях, долгах и браках».

Здесь зал глухо зашумел.

— Мы двоих управляющих уже сняли, — напомнила бордовая. — Одного — за списки, второго — за попытку гнать людей на волков «для гашения».

Она хмыкнула. — Это тоже достижение, как ни странно.

— Достижение, что мы их вообще заметили, — уточнил я. — Раньше бы это прошло как «производственная необходимость».

Марэн кивнул:

— Для храма важно отметить, что Дом сам себя чистит. Не только на показ, когда мы рядом.

— Запишем, — сказал я: «В течение первого квартала выявлены две попытки трактовать людей как “рабсилу по умолчанию” в счёт долгов. Обе инициированы нашими внутренними управляющими, а не Нордвальдами. Обе пресечены, виновные сняты с должностей публично. Дом осознал, что его собственные привычки могут быть не менее опасны, чем чужая жадность.»

— Это ты сейчас про нас или про храм? — ехидно спросил мастер.

— У всех аллергия на собственное дерьмо, — пожал я плечами. — Только у кого‑то она уже чешется, а у кого‑то ещё нет.

— Про браки… — напомнил Таль.

Элия вздохнула.

— Ко мне, — сказала она, — уже приходили двое особо умных представителей соседних Домов: «раз вас теперь нельзя прямо вписать в договор, может, вы сами добровольно...»

Она устало усмехнулась. — На «добровольно» я им так улыбнулась, что один чуть не поскользнулся.

— Храму, — вмешался Марэн, — важно, что ты их не просто послала, а потом ещё и записала куда надо.

— Запишем, — кивнул я: «Попыток использовать пункт о браках в обход договора было две. Оба раза — вежливые, с намёками на “добровольность”. Оба отправлены к храму с подробным описанием намёков. На данный момент никто из наследниц и наследников не продан под видом желания.»

Повариха хохотнула:

— «Не продан под видом желания» — это сильно. Так и оставь.

— Оставлю, — сказал я. — Пусть привыкают к честным формулировкам.

Пункт четвёртый: «Общее состояние Дома».

— Как ты это опишешь? — спросил мастер. — «Живы, но еб…ся с утроенным усердием»?

— Примерно, — ответил я. — Только без прямого глагола.

Я задумался. За окном кто‑то ругался из‑за ведра, собака лаяла на собственную тень, на стене болтались тряпки и бумага.

— Так, — сказал я наконец. — Формулировка будет такая:

«Дом Райхеров находится в состоянии устойчивого напряжения. Внутренние структуры (заставы, кухня, мастерские) продолжают работать, но к привычной нагрузке добавилась новая: необходимость следить за исполнением договора как своими, так и чужими руками. Уровень бытового мата вырос, но в основном он теперь направлен на старые привычки, а не только на внешних врагов. Люди постепенно осваивают право задавать вопросы вслух, иногда даже не дожидаясь, пока их прижмёт.»

— «Устойчивое напряжение» — это когда жопа привыкла к стулу, но стул всё равно с гвоздями, — прокомментировал седой.

— Записать это в отчёт? — уточнил я.

— Не вздумай, — хором ответили трое.

Когда основные пункты были зафиксированы, свиток перестал выглядеть как похоронная лента. Скорее как список шрамов.

— Теперь главное, — сказал Марэн. — Вывод.

— Какой ещё вывод? — напрягся мастер.

— Корона и храм терпеть не могут, когда им подают только факты, — пояснил он. — Им нужен вывод. Оценка. Желательно вежливая.

— То есть, — перевела повариха, — им надо, чтобы мы сами объяснили, хорошо нас ебут или плохо, и что мы по этому поводу чувствуем?

— Примерно, — кивнул дух храма.

— Отлично, — сказал я. — Я как раз специалист по честным ответам на такие вопросы.

Я перечитал написанное, скатал в голове все разговоры за зиму и начал писать медленно, чтобы потом не сказать, что это «случайно вышло»:

«Вывод по итогам первого квартала действия договора:

Договор работает. Не сам по себе, а потому что мы за ним следим. Там, где мы за ним не следим, он немедленно начинает протекать — как ожидаемо.Наибольшую угрозу исполнению договора представляют не только попытки Дома Нордвальдов вернуть старые схемы под новыми словами, но и наши собственные привычки решать за людей, как им лучше. Эти две силы прекрасно друг друга дополняют, если их не ловить.Храм и корона пока реагируют умеренно, но сам факт, что реакция есть, уже меняет поведение сильных. Они начинают хотя бы смотреть по сторонам, прежде чем давить.Дом Райхеров остаётся уязвимым меньшим Домом, который по‑прежнему зависит от решений сверху. Но за этот квартал мы научились хотя бы иногда заранее задавать вопрос: “а какого, собственно, хуя?” — до того, как решение падает нам на голову.Если цель договора была — превратить север из тихой бойни в управляемый бардак, можно считать, что первый шаг сделан.»Я отложил перо.

— «Какого, собственно, хуя» вычеркни, — устало сказал Марэн.

— Я заменю на «по какому праву», — пообещал я. — Смысл оставлю.

— Пятый пункт оставь как есть, — хмыкнул мастер. — «Управляемый бардак» — это лучшая похвала нашему текущему состоянию.

— И самое главное, — добавила повариха, — где‑нибудь там внизу подпиши: «писали сами, без подсказок Нордвальдов». А то ещё подумают, что нам текст завезли с юга.

— Хорошо, — сказал я. — Добавим приписку:

«Отчёт составлен внутри Дома Райхеров. Волки и прочие заинтересованные морды участия в его написании не принимали.»

— «Морды» вычеркни, — вздохнул Марэн автоматически.

— Нет, — ответил я. — Это важно для исторической точности.

Когда свиток был наконец свёрнут, запечатан и отложен, в зале повисла странная тишина.

Не облегчение. Что‑то вроде: «ну всё, отправили свои глупости в вечность».

— И это вы думаете — самое страшное? — спросил вдруг Таль.

— А что ещё? — насторожилась Элия.

Он кивнул на дверь:

— Доставлять‑то это кому?

Взгляд медленно повернулся к единственному человеку в зале, у которого конь был не только в голове.

Кари закатил глаза.

— Вот знал, — сказал он. — Знал же, что кончусь почтовой лошадью.

— Это не почта, — подмигнул я. — Это дипломатическая миссия.

— С теми же перспективами вернуться, — буркнул он.

— Тебя никто не заставляет ехать одного, — вмешалась бордовая. — Возьмёшь двоих. Одного — чтобы тебя не убили, второго — чтобы видел, если убьют всех троих, и потом духам рассказывал.

— У нас очень вдохновляющая система мотивации, — заметил Марэн.

— Ты тоже поедешь? — спросил Кари.

— Я поеду другим путём и к другим людям, — ответил храмовый. — У меня свои бумажки. Но да, встретимся где‑то по дороге и проверим, не оторвали ли тебе голову с отчётом.

— Успокоил, — сказал Кари. — Прямо спать захотелось.

Когда люди начали расходиться, Элия задержалась у стола.

— Ты понимаешь, — сказала она, — что с этого отчёта для нас начинается вторая книга?

— В каком смысле? — уточнил я.

— В том, — пояснила она, — что в первой мы пытались просто не сдохнуть и не продаться.

А сейчас мы первым же делом сами лезем наверх со словами: «вот, смотрите, как всё устроено».

Она усмехнулась. — Это либо очень смело, либо очень глупо.

— Обычно — и то, и другое, — ответил я. — Но да. С этого свитка начинаются те проблемы, о которых ты ещё будешь громко жалеть.

— Ты мог бы сказать что‑нибудь ободряющее, — заметила она.

— Могу, — сказал я. — Ты выглядишь лучше, чем этот отчёт.

Она хмыкнула:

— Это не комплимент, домовой.

— Зато честно, — пожал я плечами. — Ты же сама просила без пафоса.

Когда зал опустел, свиток ждал на краю стола.

Толстый, важный, напичканный нашей внутренней стыдливой правдой и аккуратными подменными словами вместо матерных.

Я смотрел на него и понимал:

первая книга закончилась тем, что мы подписали договор, не будучи до конца уверены, не подписываем ли себе приговор.

Вторая начинается тем, что мы сами лезем к тем, кто нас может убить, с вопросом:

«Ну что, довольны? Мы ещё живы. И у нас к вам пара претензий.»

Башня глухо ворчала над головой. На стене, за дверью, болтались тряпки и надписи.

Где‑то внизу мальчишка со своим мелом, скорее всего, уже прикидывал, что написать под новой вестью:

«ОТПРАВИЛИ ПИСЬМО ЖАЛОБЫ. ЖДЁМ, КОГДА ПРИДЁТ ОТВЕТ ИЛИ КАТАФАЛК.»

И это был правильный тон для первой главы: нервный, смешной и честно обосравшийся.

Дом вступал во вторую книгу не героически.

Он входил туда так же, как Кари собирался ехать с отчётом: матерясь, оглядываясь и всё равно шагая вперёд.

Утро следующего дня началось с лошади, которая категорически отказывалась становиться символом дипломатии.

— Встань спокойно, морда, — бурчал Кари, затягивая подпругу. — Это не на войну. Это на бумажки.

Кобыла выразительно дёрнула ухом и попыталась укусить его за плечо.

— Она умнее нас, — из дверей конюшни сообщила повариха. — Чует, что бумажки хуже войны. После войны хотя бы понятно, кто кого приложил.

Стажёр с мелом скакал рядом, как наседка:

— А вы точно вернётесь? Ну, то есть… не обязательно сразу. Можно через день. Или через два. Но вернётесь же?

— Нет, — серьёзно сказал Кари. — Я планирую героически погибнуть под тяжестью свитка, не донеся его до первой ямы.

Мальчишка нахмурился:

— Это была шутка?

— Это был способ сказать «хрен его знает», — вмешался я. — Но да, шанс вернуться у него есть. Неплохой. Процентов… тридцать.

— Ты помогаешь, — мрачно бросил Кари.

— Я честный дух, — напомнил я. — Ты же не хочешь, чтобы тебя провожали под песни?

— Если меня когда‑нибудь начнут провожать под песни, — сказал он, — я развернусь и уеду в другую сторону.

Повариха сунула ему в руки завернутый узел.

— Жрать, — пояснила. — Там хлеб, мясо, кусок сыра и пирог, который был предназначен важным людям. Но я решила, что важный — это тот, кто с нашей дурью поедет спорить с теми, у кого за спиной виселицы.

— Ты меня разнюняешь, бабка, — сказал Кари, пряча узел в сумку. — Я так не могу ехать.

— Так и едь злой, — посоветовала она. — На злости дальше протянешь.

Элия появилась в последний момент. Без плаща, заспанная, с перехваченной в спешке косой.

— Уезжаешь — без меня? — спросила.

— Ты у нас теперь официальная, — напомнил Кари. — Если тебя по дороге кто‑нибудь отловит, потом уже никакой договор не спасёт.

— Зато будет о чём писать в отчёте, — мрачно пошутил я.

Она проигнорировала.

— Помни, — сказала Кари, — короне покажут твою рожу через отчёт. Этого достаточно.

Элия кивнула. Помолчала. Потом неожиданно обняла его — быстро, как укол.

— Возвращайся, — сказала. — Мне ещё нужно, чтобы кто‑то спорил со мной на заставах.

— А вот это уже мотивация, — хмыкнул он. — Ладно. Попробую.

Отдельный цирк устроил храм.

Марэн появился в белом, с дорожной сумкой, как будто собирался на экскурсию, а не в зону повышенной концентрации волков и чиновников.

— Мы с тобой или врозь? — спросил Кари.

— Врозь, — ответил тот. — Встретимся у переправы.

Он подмигнул: — Чтобы у наших общих друзей было меньше поводов думать, что вы едете под крылом храма. И что храм ездит под крылом Дома.

— У нас и так нет крыльев, — вставил я. — Только кости и бумага.

— Тем более, — сказал Марэн. — Сформируем видимость хаоса.

— Ты сейчас это сказал с тем же выражением, с каким наши стражи говорят: «расслабься, всё под контролем», — заметила повариха. — А потом мы два месяца разгребаем.

— Это уже вторая книга, — ответил храмовый. — Тут без разгребания не обойдётся.

Выезд выглядел не как торжественная миссия. Как обычный отъезд, только все притворялись, что ничего страшного не происходит.

Стражи, которые оставались, делали вид, что заняты уздечками и воротами. Те, кто уходил, демонстративно не оборачивались.

Только мальчишка‑стажёр, нарушая все негласные правила, взобрался на корыто и заорал:

— Если что — я на стене напишу!

— Напиши: «ушли с бумажкой, вернулись без головы», — предложил кто‑то.

— Напишу: «ушли с бумажкой, а вернулись с ответом», — упёрся пацан. — А если не вернутся, всё равно так напишу. Чтоб им там стыдно было.

— Кому? — спросил я.

— Всем, — сказал он. — И тем, кто ушёл, и тем, кто не ответил.

Ответ был дурацкий и правильный.

Когда пыль от копыт улеглась, стало заметно, как Дом немного… сел.

Как будто из него вынули пару подпорок.

— Ненавижу, — тихо сказала бордовая.

— Что? — уточнил я.

— Моменты, когда кто‑то уезжает «по делу», а мы остаёмся ждать, — ответила она. — В них сразу видно, насколько мы, блядь, всё ещё зависимы от чужих решений.

— Зато теперь у нас есть минимальный шанс повлиять, что там наверху решат, — напомнил я. — Раньше уезжали молча и возвращались с «так сказали».

— Да, — согласилась она. — Стало лучше.

Пауза.

— Стало страшнее.

— Это нормально, — сказал я. — Когда ты перестаёшь быть мебелью, всегда страшнее.

День покатился как обычно.

Заставы. Кухня. Каменоломня. У кого‑то недосолено, у кого‑то недоделано, у кого‑то недопонято.

Но фон был другой.

Все прислушивались к дороге.

Ближе к вечеру ко мне прибежал стажёр. В руках — мел, лицо — взволнованное и гордое одновременно.

— Я написал, — сообщил.

— Уже? — удивился я. — Они же только за поворот ушли.

— Тем лучше, — сказал он. — Пусть их дорога с правильных слов начинается.

Мы подошли к стене.

Под нашими «конституциями» появилась свежая белая царапка:

«СЕГОДНЯ МЫ ОТПРАВИЛИ СВОЙ ГОЛОС ВДАЛЬ. ЕСЛИ ЕГО НЕ УСЛЫШАТ — МЫ ЗАКРИЧИМ ГРОМЧЕ.»

Потом, чуть ниже, помельче:

«ЕСЛИ ОТВЕТ БУДЕТ ПЛОХОЙ — МЫ ТОЖЕ ЕГО ПРОЧИТАЕМ ВСЛУХ. СТАЖЁР ДВОРА.»

— Почему «тоже»? — спросил я.

— Ну… — он почесал затылок. — Они же нам тоже бумагу пришлют, да? Не только мы им?

— В идеале — да, — сказал я.

— Вот, — кивнул он. — Тогда честно: если нам говно пришлют, нельзя же сделать вид, что не видели. Скажем вслух, что говно.

Всё очень просто. И страшно. Потому что в этих детских формулировках пряталось то, чего взрослые боялись произносить:

«Если нас обосрут, мы это не сотрем».

Вечером собрались те же, кто утром сидел над отчётом.

Без Таля — тот ушёл спать, у него после свитка дрожали руки. Без Кари — понятно. Без Марэна — ушёл своим путём.

— Ну что, — подытожила повариха. — Началось.

— А мы ещё даже ни на кого не наорали, — сказал мастер. — Уже устал.

— Ты замечаешь, — медленно проговорила Элия, — как мы за этот год привыкли к мысли, что у нас вообще есть «голос вдаль»?

— Это ты к чему? — спросил седой.

— К тому, — ответила она, — что сейчас мы переживаем за один свиток. А через пару лет будем материться, если нам ответят не вовремя.

Она посмотрела на меня. — И ты, домовой, будешь первым, кто начнёт кричать: «где, сука, ответы на наши запросы?».

— Уже, — признался я. — Внутри. Снаружи пока держусь.

Ночью Дом спал плохо.

Мне это было слышно.

Кто‑то крутился в постели, кто‑то вставал проходиться до нужника и обратно, кто‑то ругался во сне. На заставе стук шагов не затихал дольше обычного.

Я вышел к стене.

Мел ещё лежал на выступе, как будто ждал следующей фразы.

— Не торопись, — сказал я ему. — Уже достаточно.

Мел притворился, что не слышит. Камень тоже.

Пришёл пёс, покрутился, улёгся прямо у стены, как часовой с хвостом.

— Ты думаешь, он понимает, что происходит? — спросила меня тьма.

Это был Лотар. Тихий, как человек, который всю жизнь ходил по этим плитам, не спотыкаясь.

— Пса? — уточнил я. — Да. Ему всё понятно. Его люди нервничают — значит, надо сидеть ближе к символам. На всякий случай.

— Мудрый, — сказал Лотар. — В отличие от нас.

— Мы тоже учимся, — напомнил я. — Просто у нас меньше шерсти и больше проблем.

Он посмотрел на надписи.

— Ты заметил, — сказал, — как всё, что происходит, в итоге оказывается здесь?

— Это и есть ваш настоящий архив, — ответил я. — А не сундук с печатями.

— Тогда эта первая глава, — он кивнул на свежую строку про «отправили голос вдаль», — уже написана не в твоей странной книжке, а тут.

— Я не против, — сказал я. — Чем меньше от меня зависит, тем спокойнее сплю.

— Не врёшь, — усмехнулся Лотар. — Ты как раз из тех, кто начинает чесаться, когда от него мало что зависит.

Поймал.

Под утро ветер принёс с востока сырой запах. Дорога жила своей жизнью. Где‑то там, между старыми соснами и новыми столбами, наш отчёт уже кочевал в сторону города, качаясь в седельной сумке вместе с пирогом, хлебом и сжатыми зубами Кари.

Первая глава второй книги, по большому счёту, была не про свиток.

А про то, что Дом наконец сделал то, чего всю первую книгу только боялся:

сам поднял руку и сказал тем, кто привык решать без него:

— Алло, мы тут. Мы живы. И нам кое‑что не нравится.

Какой бы ответ ни пришёл, назад уже не откатить.

Даже если очень захочется.

Глава 2. Ревизор в бархате

Квартальный отчёт ещё не добрался до первой корчмы, а к нам уже вёзся ответ.

Не официальный, конечно. Официальные ответы идут медленно, с печатями, слюнями и торжеством. А вот неофициальные — летят, как мыши из амбара.

— У ворот какой‑то хер, — сообщил страж к полудню. — В бархате. Говорит, от Нордвальдов. С бумажкой. И морда у него такая, будто он всех уже простил заранее.

— Люблю таких, — пробурчала повариха. — Обычно это значит, что он приехал нас сначала убить, а потом обнять.

Мы собрались в зале. Не все, но достаточно: Элия, бордовая, Лотар, мастер, Кари всё ещё в дороге, Марэна нет. Мне уже не нравилось.

— Пусть входит, — сказала Элия. — И попробуем вспомнить, что мы теперь не мебель.

Ревизор оказался именно тем, кого я ожидал увидеть, когда слышал слова «бархат» и «Нордвальды» в одном предложении.

Невысокий, аккуратный, с руками без мозолей и глазами человека, который привык считать людей не по головам, а по строкам в учётной книге.

— Дом Райхеров? — уточнил он на пороге, как будто могло оказаться, что попал не туда, и перед ним не северный Дом, а, скажем, лавка по продаже сухарей.

— Если вы заблудились, — сказала бордовая, — вы очень неудачно заблудились.

Он вежливо улыбнулся. Та самой улыбкой, которая говорит: «Я сейчас буду говорить гадости, но вы не обижайтесь, у меня работа такая».

— Я Герхард фон Нордвальд, — представился он. — Полномочный представитель дома Нордвальдов по вопросам исполнения договора.

— А попроще можно? — вмешалась повариха. — Чтобы мы не языком подавились.

— Проверяющий, — перевёл я. — Пришёл посмотреть, не слишком ли мы тут обнаглели.

— И не слишком ли мы сами обнаглели, — мягко добавил ревизор. — Договор — дело обоюдное.

— Ну да, — буркнул мастер. — Просто у кого‑то обоюдие в три ряда зубов.

Мы усадили его за стол. Не во главе, но и не у порога. Посередине. Пусть прочувствует, что мы не то чтобы рады, но и не стелемся.

Перед ним поставили кружку, миску супа, хлеб. Повариха наложила так, чтобы было вкусно, но не щедро.

— Приятно видеть, — сказал он, понюхав суп, — что Дом держится.

— Приятно слышать, — отозвалась Элия, — что вы вообще что‑то видите на нашем севере, кроме линий на карте.

Он кивнул, как будто это было остроумие, а не укол.

— Я приехал с тремя задачами, — сказал он. —

Первая — посмотреть, как идёт передача земель и как живут люди на них.

Вторая — уточнить пару моментов договора, которые, возможно, нуждаются в разъяснении.

Третья — помочь выстроить удобное взаимодействие между нашими Домами. Чтобы меньше… — он поискал слово, — трений.

— Я уже чувствую, — пробормотал мастер, — как нам сейчас помогут.

— Начнём с первого, — сказала Элия. — Земли.

— Прекрасно, — оживился Герхард. — У меня есть список вопросов.

Конечно, у него был список.

Он достал свиток — не такой толстый, как наш отчёт, но аккуратно исписанный. Вопросы были выведены ровным почерком. Типа:

«Сколько дворов фактически перешло? Были ли случаи отказа? Как отреагировали на смену юрисдикции? Были ли жалобы?»

— Были, — честно сказала повариха, пока остальные прикидывали, как из этого выкрутиться. — На вас. На нас. На жизнь. На погоду. На цену на соль.

— Нас интересуют жалобы конкретно на наши действия, — мягко уточнил он.

— А людей интересуют все, — ответил я. — Поэтому, если вы хотите честную картину, придётся послушать и про цену на соль.

Он улыбнулся чуть‑чуть менее уверенно.

Таль, как обычно, всё это уже собрал заранее.

— По нашим данным, — начал он, когда ему кивнули, — на момент передачи земель:

— двадцать два двора выбрали Нордвальдов, — шестнадцать — остались с нами, — три ещё думают и ругаются.

— На что жалуются те, кто к нам? — уточнил ревизор, подчёркивая «к нам» так, будто мы тут временно наняты.

— На то, что у вас порядок, — сказал мастер. — «Слишком много считать заставляют, всё записывать, за каждую корову отчитываться».

— Но при этом, — вставила повариха, — едят они у вас сытнее. Так что жалуются, жуют и не уходят.

— А те, кто остались с вами? — повернулся Герхард к нам.

— На то, что у нас бардак, — невозмутимо ответила бордовая. — Но свой. И мы хотя бы ругаемся на знакомых людей.

Он записал что‑то в свой список.

— А жалобы на нас? — не отставал.

— Были, — сказал Таль. — Один наш бывший подданный жаловался, что ваш сборщик назвал его «переходным активом» и чуть не записал вместе с мельницей.

Герхард поморщился:

— Это недопустимая формулировка.

— Зато честная, — заметил я. — Вот ради таких слов мы, собственно, и поднимали шум.

— Имя сборщика? — сухо спросил он.

— Есть, — ответил Таль. — И бумага тоже есть.

Ревизор на миг потерял бархатную гладкость.

Вот за это я его почти уважил: он реально собирался наказывать своих за такие штуки, а не отмазывать.

— Пишите, — сказал он. — Это не в духе нашего Дома.

— У вас там, — не выдержал мастер, — такой дух стоит, что любой «переходный актив» сам в штаны наложит.

Элия одарила его взглядом «потом поговорим», но Герхард сделал вид, что не расслышал.

Когда с полями закончили, ревизор перешёл к пункту два: «уточнить пару моментов договора».

Вот тут началось самое интересное.

— Я ознакомился с вашими трактовками некоторых записей, — вежливо начал он. — И у меня возникли вопросы…

Он достал второй лист.

— Например, пункт о запрете использовать людей для погашения долгов без их письменного согласия.

Мы, со своей стороны, — он подчеркнул это слово, — считаем, что эта норма относится только к новым обязательствам, возникшим после подписания договора.

— А мы, — так же вежливо сказала Элия, — считаем, что если сейчас начать резать людей по старым долгам, которые они не подписывали, это будет всё то же дерьмо, от которого мы пытались уйти.

— Формально, — мягко продолжил он, — старые обязательства остаются в силе до их пересмотра.

Договор не имеет обратной силы. Это в интересах стабильности.

— Кого? — уточнил Лотар. — Стабильности чьей?

Герхард перевёл на него взгляд:

— В первую очередь, конечно, вашей. Резкий пересмотр долга мог бы…

— Перестань, — перебила его бордовая. — Ты сейчас серьёзно пытаешься убедить нас, что держать людей по старым петлям — это в наших интересах?

Он на секунду потерял улыбку:

— Я пытаюсь объяснить, что если мы завтра объявим все старые обязательства недействительными, Дом Нордвальдов понесёт такие потери, что договор можно будет свернуть.

— А если мы их не объявим недействительными, — сказал я, — Дом Райхеров понесёт другие потери. Людьми. Как и раньше.

Я развёл руками. — И тогда весь этот цирк с договорами, храмовыми свидетелями и вашей дорогой бархатной жопой здесь можно будет признать упражнением в лицемерии.

Повисла пауза.

Герхард смотрел на меня чуть прищурившись.

— И как вы предлагаете решить этот конфликт? — наконец спросил он. — Вы же понимаете, что “давайте простим все долги” — не вариант?

— Вариант, — вмешался Лотар, — но не реалистичный.

Он опёрся на трость. — Мы предлагаем следующее:

Старые долги, где люди записаны как обеспечение, пересматриваются в присутствии храма.

Если человек хочет отработать — он подписывает это сам.

Если не хочет — ищется другой способ гашения.

— А если не находится? — мягко уточнил ревизор.

— Тогда, — вмешался Марэн, который как назло именно в этот момент вернулся в зал, — храм выносит решение. И оно будет неприятно всем.

Герхард поморщился. Не от нас — от упоминания храма.

— Вы, — сказал он, — хотите поставить наши старые договоры под контроль тех, кто… не участвовал в их заключении.

— Мы хотим, — ответил я, — чтобы хоть кто‑то посмотрел на то, что вы там понаписали с людьми за последние двадцать лет. Со стороны. С глазами, не завязанными на вашу выгоду и наш страх.

Повисла ещё одна пауза, плотнее первой.

Вот этот момент и был настоящей причиной его визита: не поля, не «переходные активы». Они хотели провести свою границу, где договор работает, а где нет.

— Я не уполномочен принимать такие решения, — наконец произнёс он. — Но я уполномочен донести вашу позицию.

— Запиши, — отозвался Марэн. — Точно. Без сглаживаний.

Он даже протянул свой пергамент: — Можешь списать. Я не жадный.

Герхард хмыкнул. Безрадостно, но живо.

Пункт третий: «помочь выстроить удобное взаимодействие».

— Вот тут, — сказал он, — я надеялся, мы сможем найти общий язык.

Я вздрогнул. Каждый раз, когда кто‑то, у кого за спиной Дом Нордвальдов, говорит «общий язык», где‑то в лесу падает ещё одно дерево с крестом.

— Мы предлагаем, — продолжил он, — чтобы все ваши обращения к короне и храму, касающиеся исполнения договора, проходили через нас.

— Ага, — сказал мастер. — И сразу в костёр.

— Это позволило бы, — будто не слыша, продолжал ревизор, — избежать ненужной эскалации, недоразумений, резких формулировок…

Он дипломатично посмотрел на меня. — И случайных оборотов, которые могут быть неверно поняты.

— То есть, — уточнил я, — вы предлагаете поставить на нашу трубу вентиль. Чтобы, если нам захотелось закричать, вы первыми услышали, а дальше уже решали, доедет ли крик до тех, кто может что‑то сделать?

— Я предлагаю порядок, — сказал он.

— У нас уже был порядок, — отозвалась повариха. — Когда все письма наверх шли через вас. Чем он закончился, напомнить?

— Выжженной границей, — сухо сказал Лотар. — И Домом, который вы сейчас из вежливости называете «партнёром».

Герхард чуть опустил глаза. Этот удар он принял честно.

— Тем не менее, — мягко сказал он, — прямая линия между малым Домом и короной — это… редкость. И не всем это по вкусу.

— Это уже проблема не наша, — сказала Элия. — Мы её год решали, по куску, по капле крови. Теперь хотите — привыкайте.

— Я должен предупредить, — перебрался он к открытому шантажу, — что если вы продолжите миновать нас в своих жалобах, часть в нашем Доме будет считать это враждебным шагом.

— Считайте как хотите, — отрезала бордовая. — Мы слишком дорого заплатили за право жаловаться напрямую, чтобы теперь даром отдавать его обратно.

Я влез сверху:

— Запишите это тоже для своих:

«Дом Райхеров не согласен превращать договор в фильтр, через который всё равно течёт только то, что удобно сильному. Если вас это оскорбляет — вам придётся жить с этим оскорблением.»

— Ты обязан говорить так, как будто уже пишешь протокол, да? — устало спросила повариха.

— Профессиональная деформация, — ответил я.

В какой‑то момент разговор свернул в мелочи: — где ставить отметки на границе, — как оформлять проход наших людей через их земли, — как часто мы обязаны присылать им свои «внутренние отчёты», — и обязаны ли вообще.

Это был тот самый липкий кусок переговоров, где все делают вид, что обсуждают детали, а на самом деле меряются, у кого терпение длиннее.

— Мы бы хотели, — сказал Герхард, — получать от вас сводки о том, сколько людей фактически уходит к нам. Это нужно для планирования.

— Нам бы тоже кое‑что хотелось, — парировал мастер. — Например, чтобы по нашим дорогам перестали гонять ваших обозников без спроса. Это нужно для того, чтобы наши люди оставались живы.

— Давайте обменяемся желаемым, — вмешался Марэн миротворцем, — и посмотрим, что из этого можно оформить, не прибив друг друга стульями.

К вечеру ревизор заметно подустал. И это было хорошо. Уставший чиновник — менее опасный чиновник.

— Я вижу, — сказал он, поднимаясь из‑за стола, — что Дом Райхеров воспринимает договор всерьёз. Возможно, даже слишком.

— Соглашусь, — сказала Элия. — Мы воспринимаем всерьёз всё, что может нас снова убить.

— Я передам ваши позиции, — кивнул он. — И ваше… нежелание использовать нас как посредника в переписке.

— Передайте аккуратно, — попросил я. — Чтобы ваши старшие не подумали, что мы совсем от рук отбились. Мы пока только посылаем словами, не стрелами.

— Это временно, — тихо заметил мастер.

Герхард усмехнулся уголком рта. Впервые — по‑настоящему, не дипломатично.

— Я ожидал большего… — он поискал слово, — отчаяния. После всего, что с вами было.

— А мы его уже проорали осенью, — ответила повариха. — Теперь у нас другая стадия: хроническое раздражение.

— Это тоже нужно записать, — сказал он. — Для полноты картины.

Когда он ушёл в отведённые ему комнаты (да, мы оказались достаточно воспитанными, чтобы не селить ревизора в хлев), зал выдохнул.

— Ну что, — подвёл итог мастер, — пытались опять надеть нам старый ошейник — только с новым бантом.

— Не удивлён, — сказал Лотар. — Главное, что в этот раз мы хотя бы увидели руку, которая его держит.

— И в эту же руку, — добавила бордовая, — теперь отправится наш отчёт.

— Красиво, — заметил я. — Они хотели заткнуть нам рот, а вместо этого получили два голоса сразу: наш и храмовый.

— Не расслабляйся, — тихо сказал Марэн. — Это только первая ответная попытка. Дальше они станут осторожнее.

— И мы тоже, — сказал я. — Но не тише.

Ночью ревизор не спал.

Я это знаю, потому что у духов свои способы шпионить, не залезая в чужие сундуки.

Он сидел у маленького стола в гостевой и писал.

Не донесение. Письмо.

«Дорогой дядя, ты был прав: Дом Райхеров не так прост. Они раздражены, упрямы и, к сожалению, умеют читать то, что мы сами написали мелким шрифтом.»

Где‑то дальше он наверняка добавлял:

«Если их не учитывать, договор превратится в бумагу, которой мы же и подавимся.»

Я не мог прочитать дословно, но смысл угадывался.

И это было самое смешное и самое серьёзное в этой второй главе:

мы ещё никуда ничего толком не отправили, а в Нордвальдах уже начинали писать свои отчёты с формулировками:

«У нас тут завёлся Дом, который задаёт вопросы».

Утром ревизор уехал.

Без истерик, без угроз, без печатей на воротах.

Оставил после себя три вещи:

— недоеденный кусок пирога на тарелке, — список «уточнений» к договору, — и ощущение, что нас вежливо потрогали за зубы, проверяя, не выпали ли.

С пирогом всё было просто.

Повариха нашла его через час после отъезда, посмотрела, фыркнула:

— Надкушенный Нордвальдом пирог — это что, теперь у нас реликвия?

— Можно в храм сдать, — предложил мастер. — «Смотрите, у нас чудо: волк не доел».

— На чудо не тянет, — сказал Марэн. — Но в отчёт, возможно, войдёт.

Повариха молча взяла пирог, надкусила с другой стороны, демонстративно прожевала.

— Баланс, — объявила она. — Теперь поровну.

Мы с духом храма синхронно подумали, что это лучшая иллюстрация нашего договора за весь день.

Список «уточнений» мы разобрали вечером.

Это был свиток с невинными фразами вроде:

«По пункту такому‑то стоит согласовать единое понимание… По вопросу таком‑то — определить, кто и в каком порядке уведомляет другую сторону… По поводу пересмотра старых долгов — сформировать совместную комиссию…»

— Совместная комиссия, — повторил мастер. — Чтобы мы вместе решали, кого ещё можно законно дожать?

— Чтобы они вместе с кем‑то могли прикрыться, когда в следующий раз какой‑нибудь «переходный актив» повиснет на верёвке, — уточнил я. — Типа: «мы всё согласовали».

— По пункту уведомлений, — читала бордовая, — «все обращения Дома Райхеров, касающиеся договора, направляются также в Дом Нордвальдов для сведения».

Она хмыкнула. — Перевод: «а ну‑ка, покажите, на что вы ещё жалуетесь, кроме нас».

— Минимум, что мы можем сделать, — сказал Марэн, — это дописать: «и все обращения Дома Нордвальдов по поводу нас — присылать нам копией».

Он усмехнулся. — Посмотрим, как им понравится идея зеркальности.

— Запишем, — кивнул Таль, принимая свиток, как будто это была дохлая крыса. — Только сначала — на нашу стену, в переводе на мат.

— На стену обязательно, — согласился я. — Чтобы когда через год кто‑то скажет: «да что вы переживаете, ничего ужасного не просили», — можно было пальцем ткнуть в место, где нас официально просили завести над собой сторожевого волка.

Третье — ощущение зубного осмотра — вылезло ночью.

Во дворе было тихо. Стена сияла набором наших надписей, как странная молитвенная книга.

Я сел у камня, где всегда.

— И? — спросила из темноты повариха. Она в ночи двигалась так же бесшумно, как пёс.

— И, — ответил я, — ревизор оказался не полным мудаком.

— Разочарован? — усмехнулась она.

— Немного, — признался я. — Проще, когда у тебя по ту сторону один сплошной картонный злодей с клыками.

А этот… реально офигел от слова «переходный актив» и не стал его отмазывать.

— Так хуже, — согласилась она. — Картонный злодей не заставляет сомневаться. А такие — да.

— Он будет за нас топить? — спросил я сам себя вслух.

— Нет, — ответила она вместо меня. — Он будет топить за свой Дом. Но уже не сможет делать вид, что нас можно не считать.

Она пожала плечами. — Для начала сойдёт.

Мы помолчали.

— Самое страшное, знаешь, что? — сказала она.

— Нет, но догадываюсь, — ответил я.

— То, что я за этот год привыкла к мысли: если кто‑то из них не полное говно, мне надо с этим что‑то делать, — сказала повариха. — Раньше было проще: все волки — в одну яму, все наши — в другую. А теперь у нас внутри такие кадры, что я иногда не уверена, кого бы первой туда пихнула.

— Это и есть взрослая жизнь, — вздохнул я. — Когда чёрно‑белая картина мира идёт на тряпки, а потом из неё шьют договор.

Она хмыкнула:

— Ты хоть иногда можешь не говорить как предисловие к храмовой хронике?

— Могу, — сказал я. — Волки не только жадные, но и местами не совсем тупые. Нам не повезло.

— Вот, — удовлетворённо сказала повариха. — Совсем другое дело.

Наутро у стены появилась ещё одна строка.

На этот раз — ножом, явно рукой седого стража:

«ПРИЕЗЖАЛ ВОЛК В БАРХАТЕ. ТРЕЗВЫЙ. ВЕЖЛИВЫЙ. СТРАШНЕЕ ПЬЯНОГО С МЕЧОМ.»

Чуть ниже, мелом, приписал стажёр:

«ЕСЛИ ВОЛК УЛЫБАЕТСЯ — СЧИТАЙ ПОДШЁТЫ ЗУБОВ.»

Я прочитал, фыркнул.

— Сойдёт как резюме, — сказал я.

Дом, похоже, тоже так счёл: ветер дёрнул тряпки, пёс облаял стену — для равновесия — и лёг спать.

Ревизор в бархате уехал, но его след ещё долго шёл по нашим разговорам.

И это была главная новость второй главы:

нас впервые официально попытались мягко засунуть обратно в привычную нишу — «молчаливый меньший Дом, пишущий через старшего брата».

И мы, к собственному удивлению, оттуда уже не влезали.

Слишком выросли. Слишком расправили плечи. Слишком много понаписали на своих стенах, чтобы теперь их закрасить по чужой просьбе.

Глава 3. Добровольные крепостные

С ревизором в бархате мы разобрались. Можно было бы выдохнуть.

Но Дом, как обычно, решил: «расслабляться — для тех, у кого нет долгов и совести». У нас было и то, и другое.

Первый тревожный звонок пришёл не с заставы, не из храма и даже не из короны.

С кухни.

— У меня парень пропал, — заявила повариха на утреннем разборе. — Вчера ел, позавчера ел, сегодня — нет. Это ненормально.

— Может, заболел? — предположил мастер.

— Если бы заболел, — отрезала она, — мне бы уже три раза донесли, кто, где и чем харкает. У нас болезнь от меня не спрячешь.

Она упёрла руки в бока. — А этот исчез.

— Кто именно? — уточнила Элия.

— Тот, что с южной околицы, — сказала повариха. — Бойкий, язык без костей. Помогал бегать с мисками, подрабатывать хотел. Я ему говорила: «в кухню не суйся, тут ад», а он: «мне норм».

Я уже знала, о ком речь. Парень лет семнадцати, с вечно взъерошенной головой и глазами, в которых «мне норм» читалось так же явно, как «мне страшно, но я ржать буду».

— Какой срок отсутствия? — сухо спросил Таль, будто речь шла не о человеке, а о мешке муки.

— Три дня, — ответила она. — Вчера ещё думала, влюбился где‑нибудь за сараем. Сегодня узнала, что его мать сказала соседке: «ушёл к Нордвальдам, сам, по доброй воле, наконец‑то будет как человек».

Зал хором выдал: «Ага».

— И вот теперь, — бросила повариха, — у меня вопрос: это у нас новый вид продажи или реально дурная голова решила, что у волков трава зеленее?

Сначала — факты.

Райн вытащил на свет управляющего той самой южной околицы. Того, что в первой книге уже чуть не улетел со своей должности за «я думал, так лучше», но тогда отделался строгим разбором и обещанием «исправиться».

— Я тут ни при чём, — начал он с порога. Всегда плохой знак. — Парень сам! Они же теперь все знают, что могут выбирать. Вот он и выбрал.

— Как выбрал? — спросила Элия.

— К нему пришёл вербовщик, — признался управляющий. — Наш старый знакомый. Сказал, что у Нордвальдов сейчас набор. Платят больше, кормят лучше, перспективы есть.

Он поёрзал. — Я не успел…

— Ты не успел, — перебила бордовая, — или не очень старался?

— Я… — он попытался изобразить обиду. — Я же не могу людей за ноги держать! Они же теперь все говорят: «мы не товар, мы сами решим».

Я почувствовал, как в зале поднимается глухое раздражение.

Вот оно. То самое «добровольно».

— Ты хотя бы сообщил наверх, что к вам вербовщик пришёл? — спросил Кари, глядя так, будто сейчас вербовать будут уже управляющего — только в яму.

— Не успел, — снова сказал тот. — Он так быстро всех обошёл…

— Сколько «всех»? — уточнил Таль.

— Трое ушли. Один — наш, двое — с соседнего хутора, — признался он. — Все сами.

Марэн смотрел на это всё с выражением священника, которого пригласили на семейный скандал, а там уже тарелки в потолке.

— Формально, — сказал он наконец, — они правда могли уйти сами.

Он помолчал. — Вопрос в том, насколько это было решение, а не манипуляция.

— А разница? — бросил управляющий, цепляясь за формальности. — Они же не дети. Долги мы за их головы не отдавали, вы сами запретили. Значит, взрослые. Пусть решают.

Если бы взгляд поварихи умел жечь, от управляющего осталось бы уголь.

— Разница, — сказала она, — в том, что когда к тебе в дом приходит гладкий тип и три часа рассказывает, как у него тепло, сыто и девки в шелках, а у тебя на дворе грязь и суп через день — это не решение. Это тебе продают картинку.

Она ткнула пальцем. — И ты, сука, пустил его по дворам, даже не подняв жопу.

— Я не мог его выгнать, — возмутился тот. — Официально он ничего не нарушал. Не говорил «я от Нордвальдов, вы обязаны». Только: «если хотите, приходите». Всё честно.

— Вот это меня и бесит, — сказал я. — Всё честно.

Совет перешёл в режим «разбор с матом».

— Давайте так, — предложил мастер. — Технически, по договору, мы не имеем права запирать своих людей в амбары. Они теперь не скот. И это заебись.

Он стукнул кулаком по столу. — Но если мы будем каждый раз разводить руками: «ну, сами ушли», через пару лет у нас тут останутся только старики, собаки и мы.

— Это всё равно лучше, чем списки, — мрачно заметил седой.

— Я не спорю, — ответил мастер. — Я говорю, что нужно что‑то между: не продавать, но и не отдавать, как воду через решето.

— Просвещение, блядь, — подала голос повариха. — И разговоры.

Все посмотрели на неё.

— Что? — удивилась она. — Вы думали, я сейчас скажу «цепи»? Цепи были. Не помогло.

— Раскрой мысль, — попросила Элия.

— Очень просто, — вздохнула она. — Если вы хотите, чтобы люди не вёллись на «у нас там сыто», им надо объяснять, из чего это сытно.

Она подняла ложку. — Что у волков суп жирный, потому что они по пути съели три таких, как ты. Что у них денег больше, потому что они ваши же поля отняли. Что «перспективы» — это перспективы сдохнуть на чужой земле за чужую жопу.

— Прекрасная агитационная речь, — заметил Марэн. — Я бы её переписал и развесил по заставам.

— Перепиши, — махнула она. — Только без моих «жоп». Хотя… оставь. Так понятнее.

Элия стукнула пальцами по столу:

— Разделим задачу.

Первое: выяснить, куда и как конкретно увели этих троих.

Второе: решить, как мы будем разговаривать со своими. Не в момент, когда вербовщик уже жрёт наш хлеб, а заранее.

Третье: определиться, считаем ли мы таких «ушедших»…

Она поморщилась. — Кем мы их считаем? Предателями? Жертвами? Идиотами?

— Ответ «да» на все пункты, — буркнул мастер.

— Начнём с первого, — предложил Кари. — Я могу пойти по следу.

Он посмотрел на Элию. — Официально как кто? Как друг Дома, как личное лицо, как человек, который просто любит гулять по лесу и случайно набредает на волчьи посты?

— Как «представитель Дома, обеспокоенный судьбой ушедших подданных», — подсказал Марэн. — Чтобы потом не говорили, что мы их просто отпустили и забыли.

— Долго, — скривился Кари. — Но звучит красиво.

— А я, — неожиданно сказала повариха, — хочу с их матерью поговорить.

Все повернулись к ней.

— С ней‑то за что? — удивился седой.

— Потому что когда мать говорит «наконец‑то будет как человек», — жёстко сказала она, — мне хочется знать, что за хуйню ей в голову залили. И кем.

Она поднялась. — Я не пойду туда ругаться. Я пойду туда слушать. А потом уже ругаться.

— Набор ударной группы, — подвёл итог я. — Стража, кухня и один домовой для комментариев.

— Тебе‑то там что делать? — прищурилась повариха.

— Фиксировать, — ответил я. — Это первый случай «добровольного ухода» после договора. Потом по нему будут судить всё остальное. Мне нужно видеть его своими глазами, а не из ваших пересказов.

Она фыркнула, но спорить не стала.

Южная околица жила своей унылой жизнью.

Кривые заборы, куры, вечно перекошенная лавка, на которой местные сидели так, будто лавка держит их, а не наоборот.

Мать пропавшего парня встретила нас у порога. Женщина лет сорока, с руками, как корни старого дерева, и глазами человека, который слишком много лет слышал одно и то же: «подождём — полегчает».

— О, — сказала она, увидев повариху. — Наконец‑то. Я думала, никто не придёт.

Я ожидал истерики, обвинений, слёз. Получил — усталый, почти спокойный взгляд.

— Где он? — спросила повариха без прелюдий.

— Ушёл, — ответила женщина. — Три дня назад.

Она вытерла о фартук руки. — Сказал: «мам, я устал тут вечно считать каждую горсть. У них там работа, еда, одежда. Я же всё равно помру — так хоть не в этой дыре».

— Кто ему это сказал? — тихо спросил я.

— Тот, — она неопределённо махнула в сторону тракта, — с бумажкой. Ваш управляющий его пустил, между прочим.

Она усмехнулась без радости. — Говорил красиво. Про деньги, про порядок, про «каждый при деле». Про то, что «таких, как ваш сын, там ценят».

— А вы что сказали? — спросила повариха.

Женщина пожала плечами:

— А я… что я? Я ему сказала: «если там и правда лучше, иди. Только помни: если вернёшься в цепях — я тебя узнаю. А если в ящике — уже нет».

Пауза была тяжёлой.

— Вы злитесь на нас? — спросила Элия. Она пришла тоже, хоть мы и спорили.

— Я злюсь на всё, — честно ответила женщина. — На вас, на них, на жизнь, на себя.

Она посмотрела на Элию прямым взглядом. — Но если вы сейчас начнёте мне рассказывать, как я должна была держать его за штанину, я вас выведу за ворота и буду орать так, что храм услышит.

— Не будем, — тихо сказала Элия. — Мы сами год воюем с тем, чтобы нас не держали за штанину.

Я вмешался:

— Мы пришли не за тем, чтобы винить вас. Мы пришли понять, как это выглядело.

Потому что дальше таких случаев будет больше. И если мы не поймём сейчас, чем они отличаются от старой продажи, потом не разберём.

— Чем? — женщина вскинулась. — Да, сука, всем отличается!

Она осеклась, глянув на Элию. — Простите, госпожа.

— По делу ругайтесь, — отмахнулась та. — Я не из тех, у кого уши от слова «сука» вянут.

— Тогда слушайте, — сказала женщина. — Раньше, когда приходили и говорили: «вот этого — в счёт долгов», у нас не спрашивали. Просто забирали.

Она сжала ладони. — Теперь ко мне пришёл мой сын и сказал: «я ухожу». Не староста, не сборщик, не страж. Сын.

Она выдохнула. — И если вы сейчас скажете, что я должна была вместо него решать — вы будете не лучше тех, кто раньше решал вместо нас.

Тишина была такая, что даже куры притихли.

— А если мы скажем, — осторожно произнёс Марэн, который к нам всё‑таки присоединился по дороге, — что хотим, чтобы у вас было больше информации о том, куда он идёт?

Она посмотрела на него:

— Тогда — да. Тогда вы лучше.

Обратно в Дом мы шли молча.

По дороге я тихо, в голове, делал пометки:

«Кейс 1. Добровольный уход. — Инициатор — сам человек. — Мать не сопротивлялась, потому что не видит альтернатив. — Вербовщик не угрожал, только обещал. — Управляющий допустил, не сообщив наверх.

Разница со старой продажей: субъектом решения формально стал сам парень. Сходство: всё то же неравенство информации и безысходности.»

— Ну? — спросила повариха, когда Дом показался вдали. — Скажешь своё умное?

— Скажу, — ответил я. — Старую петлю сняли с шеи и повесили перед лицом в виде красивого венка. Теперь человек сам в него голову суёт.

Я пожал плечами. — Формально — свобода. По факту — маркетинг.

— И что с этим делать? — мрачно спросил Кари.

— Объяснять, что венок — с верёвкой внутри, — сказал я. — И да, некоторым всё равно будет похуй. Но хотя бы не из‑за того, что их никто не предупредил.

Совет вечером был ещё более тяжёлым, чем утренний.

— Есть вещи, которые мы не можем запретить, — начал Марэн. — Даже если нам очень хочется.

Он пожал плечами. — Уходить — одна из них. Мы год бились за то, чтобы человек имел право сказать: «я не хочу гасить долги собой». Теперь он, к сожалению, имеет право сказать и обратное: «я хочу уйти туда, где, как мне кажется, лучше».

— «Как мне кажется», — повторила Элия. — Вот в этих словах всё и сидит.

— Значит, — подвёл я, — нам нужно:

а) обозначить, что мы считаем допустимым, б) что — тревожным, в) и на что мы реагируем так же жёстко, как раньше на списки.

Таль вздохнул:

— То есть ещё один свод правил?

— Не закон, — поправил я. — Позиция Дома. Чтобы не каждый раз решать с нуля.

Мы писали её до ночи.

Формулировки выходили кривыми и злыми, но честными.

В итоге на бумаге оказалось:

«1. Человек имеет право уйти с нашей земли к другому Дому или в город по своей воле, если: — ему больше такого‑то возраста, — у него нет невыполненных обещаний, которые он сам подписал, — он понимает, что его ждёт (насколько это вообще возможно).

Дом обязуется: — не держать людей силой, — но и не бросать их в одиночестве перед чужой агитацией.Любой вербовщик, приходящий на нашу землю, обязан: — представиться, — назвать Дом, на который работает, — и прийти сначала к старосте/управляющему/заставе, а не шастать по дворам, как крыса.Любой наш человек, желающий уйти, должен: — прийти и сказать это вслух хоть кому‑то из ответственных: старосте, стражу, на кухню, в храм, в башню. Не за разрешением — за разговором.Дом считает недопустимым: — любые попытки “массового набора” людей с обещаниями, не подкреплёнными бумагой; — любую форму давления на родственников ушедшего: “как ты мог отпустить” или “как ты мог уйти”. За это будем бить словом, а при повторе — местом.Мы не считаем ушедших “предателями” по умолчанию. Предателями считаем тех, кто уходит, прихватывая с собой чужие жизни, сведения и имущество по заказу другого Дома.»— Жёстко, — сказал седой, читая вслух.

— Мягко, — возразила повариха. — Я бы пункт про “бить местом” расширила.

— Расширим на практике, — устало ответила Элия. — Сейчас главное — договориться хотя бы с собой.

На стене это появилось уже к рассвету.

Сначала — сокращённая версия, выведенная крупно:

«МЫ НЕ ДЕРЖИМ СИЛОЙ. НО И НЕ ОТПУСКАЕМ В ТЕМНОТУ БЕЗ ЛАМПЫ.»

Под ней — мелким, явно рукой стажёра:

«ЕСЛИ ХОЧЕШЬ УЙТИ — СНАЧАЛА ЗАЙДИ В БАШНЮ ИЛИ В ХРАМ ИЛИ НА КУХНЮ. ТЕБЯ НЕ СВЯЖУТ. ТЕБЕ ОБЪЯСНЯТ. А ПОТОМ УЖЕ РЕШАЙ. СТАЖЁР ДВОРА.»

— Ты понимаешь, — пробормотал я, — что половина народу прочитает это как «идите за разрешением»?

— Пусть приходят, — отозвалась повариха из темноты. Она, конечно, уже тут как тут. — Хоть узнаем, кто у нас ещё носится с идеей «там лучше». А то сейчас все мечтают молча, а потом бац — и вербовщик.

Стажёр смущённо переминался у стены:

— Я нормально написал?

— Нормально, — сказал я. — Для начала. Дальше жизнь допишет.

Жизнь, как водится, не заставила себя ждать.

Через два дня на порог башни явился первый.

Парень. Не тот, южный — другой. Наш, из ближнего хутора. Лицо упрямое, губы поджаты, глаза — так себе: обиженные и решительные одновременно.

— Мне сказали, — начал он с порога, — что если я хочу уйти, надо зайти сюда.

— Кто сказал? — автоматически спросил Таль.

— Стена, — ответил он и ткнул пальцем в сторону двора.

Я хмыкнул:

— Работает.

— Имя? — спросила Элия.

— Лис, — ответил он. — Ну… Листвин, если по‑дурацки. Но все Лис зовут.

— Садись, Лис, — сказала повариха, хотя это был не её зал и не её стулья. — Сейчас будем смотреть, что у тебя за блохи в голове.

Он сел. Напрягся. Руки сжал в кулаки, как будто ждал, что его начнут вязать.

— Давай так, — начал я мягче, чем обычно. — Тут не суд. Тут… предварительная беседа перед тем, как ты сам себе судьёй станешь.

Я поставил ему кружку воды. — Кто к тебе приходил и что обещал?

— В смысле? — он нахмурился. — Никто ко мне не приходил. Я сам.

Пауза.

— Это что, новый вид извращения? — тихо спросила повариха.

— Почему хочешь уйти? — прямо спросила Элия.

Он пожал плечами:

— Потому что задолбало.

Вздохнул. — Дом у нас… как бы это… живой, конечно. Весёлый. Вы тут шутите, ругаетесь, на стенах пишете.

Он глянул на надписи. — А у нас в хате третий год — «подожди, вот договор начнёт работать», а пока… всё то же. Отец в каменоломне, мать в поле, я между. И всё это под вывеской: «мы теперь не товар, мы теперь люди».

Он усмехнулся. — А по ощущениям я всё так же болт с руками.

Мастер, который до этого сидел мрачной мебелью, поморщился:

— В каменоломне у нас теперь хоть людей не списывают пачками, — буркнул он.

— Я не про списывают, — упрямо сказал парень. — Я про то, что у меня кроме этой каменоломни и поля — как будто варианта нет.

Он сжал кулаки сильнее. — А там, говорят, можно в стражу, в обозы, в службу какую‑нибудь. Не только камни и грязь.

— «Говорят», — повторил я. — Кто говорит?

— Брат двоюродный, — отрезал он. — Ушёл туда год назад. Письмо прислал. Говорит, у него там «школа грамоты для нижних», форму выдали, сапоги сухие.

Он поднял глаза: — Вы же сами учили нас писать. Вот он теперь и пишет, что «здесь тоже люди, не только скот».

Таль тихо чертыхнулся.

Это было красиво. И подло. Потому что в каждом слове было как минимум наполовину правды.

— То есть ты хочешь не к Нордвальдам, а от нас, — подвела итог повариха. — Не потому что у них так ахуенно, а потому что у нас тебе тесно и скучно.

Лис кивнул. Резко, как отрубил:

— Да.

Я поймал себя на том, что хочу сказать: «подожди ещё, Дом только начал меняться». И понял, что если скажу — буду тем самым дядькой, который всю жизнь кормит обещанием «потом».

— Слушай, — сказал я. — Ты понимаешь, что у них «школа грамоты» — это не потому, что они внезапно всем сердцем полюбили нижних?

Я наклонился вперёд. — Это потому что им нужны люди, которые умеют считать чужое добро и быстро писать отчёты, когда это добро вдруг куда‑то девается.

— Понимаю, — упрямо ответил он. — Но там хотя бы есть ещё что‑то, кроме лопаты.

Он усмехнулся. — Я не против считать чужое добро. Я всю жизнь его считаю. Только раз в год. На складе. Без сапог.

Справедливо.

— Хочешь школу — иди к нам в писарскую, — предложил Таль. — У нас и работа, и буквы, и тут же Дом.

— Ага, — хмыкнул Лис. — И до конца жизни считать, кто сколько картошки снёс, с потолка, и слушать, как вы тут спорите о договорах? Спасибо, но я хочу, чтобы мои ошибки стоили чуть дороже, чем мешок муки.

Тут в зале повисло смешное: все в глубине души понимали, что парень не просто ноет. Он хочет ставку повыше. Не только для самого себя — для ощущения, что его жизнь чего‑то стоит.

— Ты понимаешь, — осторожно спросил Марэн, — что у Нордвальдов твои ошибки могут стоить тебе жизни? Не образно. Впрямую.

— Понимаю, — сказал он после паузы. — Но лучше так, чем здесь потихоньку отсыреть.

Я почувствовал, как Дом шевельнулся внутри — неудобно.

Вот оно. Даже если мы идеальны (а мы — нет), всё равно будут такие, кто скажет: «я хочу рискнуть головой ещё раз, но на других условиях».

— Хорошо, — сказала наконец Элия. — Слушай внимательно.

Она подалась вперёд, вцепившись пальцами в край стола. — Мы не будем держать тебя силой. Не будем говорить, что ты предатель. Не будем орать на твою мать.

Она помолчала. — Но и отпускать тебя будем не как мешок.

Она кивнула на Марэна. — Храм даст тебе бумагу, что ты уходишь по своей воле, без долгов, без списков, без заставы.

Повернулась к Талю. — Ты запишешь его имя в общий список ушедших. Чтобы потом, если что, никто не мог сказать: «мы не знали, где он».

Кивнула поварихе. — Ты поговоришь с его семьёй. Не чтобы винить. Чтобы они знали, что если что — им есть куда прийти, кроме стены.

Потом посмотрела на Лиса:

— А ты подпишешь, что всё это понял. И что если через год тебя привезут в ящике — это был твой выбор. Не наш. Не их. Твой.

Он слушал не мигая.

— Подпишу, — сказал он. — А если живой вернусь?

— Тогда, — вмешался мастер, — будешь рассказывать всем, как оно там есть на самом деле. И если соврёшь — я тебя лично в каменоломню загоню. Лектором.

Лис впервые за весь разговор усмехнулся по‑настоящему:

— Договорились.

Когда он ушёл оформлять бумаги с Марэном, повариха выдохнула:

— Вот этого — мне не хочется отпускать. Не как парня. Как зеркало.

— Понимаю, — сказал я. — Он слишком чётко показывает, где мы сами ещё… тухлые.

— Мы весь год спасали Дом от гибели и продажи, — тихо сказала Элия. — А теперь Дом должен учиться не жрать собственных детей из страха, что они уйдут.

Она посмотрела в окно. — И отпускать тех, кто уходит не потому, что их продали, а потому что у них внутри зуд.

— Плохо лечится, — заметил мастер.

— Зато честно, — отозвался я. — Мы можем научиться лечить голод и страх. Зуд — вряд ли. Максимум — дать людям почесать его здесь, чтобы не чесались у волков.

Вечером на стене появилось ещё одно добавление.

Мел. Почерк тот же.

«ЕСЛИ УХОДИШЬ — НЕ ВЗДУМАЙ ВРАТЬ ПОТОМ, ЧТО ТЕБЯ ПРОДАЛИ. МЫ ТЕБЯ ТАКИМ НЕ ДЕЛАЛИ. СТАЖЁР ДВОРА.»

Кто‑то рядом ножом дорезал:

«А ЕСЛИ ВЕРНЁШЬСЯ — РАССКАЖИ ЧЕСТНО, КАК ТАМ. МЫ ТЕБЯ ЗА ЭТО НЕ УБЬЁМ. ПОКА.»

Я провёл пальцами по камню, чувствуя шероховатость букв.

Третья глава второй книги, по сути, была про одно:

мы наконец‑то дошли до мерзкого, неприятного, но честного рубежа,

где человеку можно и уйти, и вернуться, и сдохнуть по своей глупости — и Дом не имеет права всегда снимать с него ответственность, как раньше, прикрываясь: «нас продали».

Свобода — это не только «меня не продали».

Свобода — это ещё и «я сам могу сделать херню, которую потом никто не обязан за меня выправлять».

И Дом, как ни странно, решил с этим жить.

Глава 4. Мазохисты в касках

Каменоломня всегда воняла одинаково.

Пылью, потом и упрямством.

Даже когда там всё было «по‑старому», пахло тем же. Просто мы тогда не нюхали — привыкли. Теперь нюхали.

— Шапки надели, идиоты, — орал мастер с утра, размахивая списком. — Я эти каски не для красоты выбил.

Рабочие привычно косились.

Каски — новенькие, с хлипкими ремешками, блестели, как насмешка. Половина мужиков держала их в руках, как чужих куриц: неудобно, но вроде надо.

— В них жарко, — буркнул кто‑то. — Давит.

— А камень, когда на голову падает, — освежает, да? — мастер впился взглядом. — Надевай, сказал.

— Да мы всю жизнь так… — начал старый забойщик.

— Всё, — перебил мастер. — Как только кто‑то говорит «мы всю жизнь так делали», рядом где‑то уже точат косу.

Он говорил жёстко. Но без издёвки. Просто устал.

Это был тот самый человек, который в первой книге уже видел, как под завалом находят руки вместо людей. Ему хватило.

Новые правила по безопасности родились из того самого договора.

Храм прислал целый свиток: «Рекомендации по организации работ в условиях повышенной опасности».

Схемы. Расстояния. «Не подниматься выше такой‑то отметки без подпорок». «Не допускать к верхним ярусам тех, кто не прошёл обучение».

— Глянь, — говорил мастер пару месяцев назад, водя пальцем. — Они что, реально думают, что у нас есть время на все эти «обучения»? У нас камень ждать не будет.

— А люди будут? — спросила повариха. — Они у тебя, видишь ли, медленные. Пока поумирают — не заметишь.

С тех пор мастер ходил злой, но правила внедрял. По кускам. С рыком. Со скрипом. С матом.

— Ещё раз, — повторял он, стоя над свежей вырезанной в камне лестницей. — Вот тут не лазим. Сверху — только двое. Остальные внизу ждут, пока сбросят.

— Да когда мы так управимся‑то? — ныл забойщик. — Мы сдохнем от старости, пока по одному ходить будем.

— Отлично, — рявкнул мастер. — Я лично подпишусь под этим диагнозом: «сдох от старости, а не от камня по башке».

Смеха было мало.

Я наблюдал за всем этим из привычной щели в стене.

Домовой дух, ага. В каменоломне это звучало особенно странно: тут духами обычно были крики и эхо.

— Они не привыкли, — тихо сказал Марэн, который зачем‑то притащился сюда вместе со мной. — Ты же видишь.

— Я вижу, — отозвался я, — что они быстрее привыкают к боли, чем к шлемам.

Слово «шлемы» здесь прижилось плохо. «Каски» — ещё туда‑сюда. «Защита» — бесила. Слишком абстрактно.

— Эти каски, — продолжил я, — для них как приговор: «ты живой и у тебя есть что терять». А они всю жизнь жили с ощущением, что терять нечего. Только смену.

Марэн кивнул.

— Храму, — признался он, — с такого рода привычками всегда было трудно. Мы умеем объявлять что‑то грехом. А вот объявить грехом «плевать на свою жизнь» — язык не поворачивается.

— Потому что вы привыкли, что чем меньше человек о себе думает, тем легче им управлять, — заметил я.

Он криво усмехнулся:

— Ты становишься предсказуем.

Тренировка не успела закончиться.

Крик «СТОЙ!» перекрыл всё.

Мастер заорал, что есть силы:

— С ВЕРХА НЕ ЛЕЗЬ!

Но один залетный — новенький, из тех, кто вчера ещё считал, что камни падают только на других, — уже полез по свежей кромке. Без каски. С мешком за плечами.

— Я аккуратно! — крикнул он вниз. — Я ж двадцать лет тут…

Договорить не успел.

Треск. Сухой, как щёлчок пальцами. Потом скрежет.

Кусок породы, который мастер весь вчера обходил, щупал, проверял, всё равно поехал.

— ЛОЖИСЬ! — заорал кто‑то.

Большинство послушалось. Мазохисты — нет. Эти стоят и смотрят, как судьба вот‑вот ёбнет кого‑то другого.

Камень сорвался.

Я успел подумать только одну вещь: «сейчас будет “я же говорил”».

Камень прошёл по стене, чиркнул по выступам, сдул с кромки все иллюзии — и самого паренька тоже.

Ему повезло. Частично.

Его не раздавило насмерть. Ему просто снесло плечо и зацепило голову краем.

Он рухнул вниз, как тряпка. Народ к нему. Орут. Мастер бледный.

— ЖИВ? — орёт кто‑то.

Жив. Пока. Но по тому, как неестественно вывернута рука и как голова странно торчит, было понятно: дальше будет долго и дорого. Если вообще будет.

— КАРАВАЙ, СЮДА ВРАЧА! — завопил мастер.

— Вечером его тут не было, — глухо сказал один из стариков мне. — Он вчера тоже полез, мастер его с лестницы согнал. От стыда сегодня, видать, решил «доказать».

— Доказал, — отозвалась повариха, которая внезапно оказалась рядом, как будто телепортировалась из кухни. — Что он идиот.

Глаза у неё при этом были мокрые.

Потом была суета.

Носилки. Крики. Марэн, ругающийся на богов и кровь, одновременно.

— Я не чудотворец, — рычал он, заходясь в своей белой ярости. — Я не могу зашить ему мозги, если вы их сами выносите камнями!

Парня утащили в Дом. К вечеру он был ещё жив. К утру — уже нет.

Не драматично. Не с последними словами «скажи маме, что люблю». Просто сердце сказало «хватит», и всё.

— Он умер не от раны, — устало сказал наш лекарь. — Он умер от того, что у него до этого вся жизнь была в стиле «я аккуратно».

Разбор устроили через день.

Чтобы не сразу, но и не поостыло.

В зале собрались все, кто имеет хоть какое‑то отношение к камню: от мастера до последней девчонки, таскающей щебень в ведрах.

Тело уже похоронили. Без лишних слов. Родня сидела с краю. Мать — с каменным лицом.

Я стоял в своём углу, впитывая.

— Давайте по‑честному, — начал мастер. Голос у него был хриплый, как будто он всю ночь жевал песок. — Я не хочу делать вид, что это «случайность».

Он кинул на стол каску.

— Правила были. Я орал до хрипоты. Все слышали. И он слышал.

Он обвёл зал взглядом. — Но он полез. Потому что «я тут двадцать лет», потому что «я аккуратно», потому что «правила — для слабаков».

— Ты себя оправдываешь? — спросил кто‑то из тёмного угла. Старый забойщик.

Мастер посмотрел прямо:

— Нет. Я себя обвиняю. За то, что я не выбил из вас вот это из головы раньше.

Повариха хмыкнула:

— Не драматизируй. Ты их бить палкой пробовал? Я бы помогла.

— Били, — тихо сказал седой страж. — Годами. Всё равно привыкли к боли, а не к мысли.

— Давайте, — вмешался Марэн, — попробуем разделить.

Он поднялся, опираясь на спинку скамьи, как на кафедру. Но говорил не как священник. Как человек, который старается не орать.

— Есть две вещи.

Первая — вина. В ней вы, люди земли, и вы, люди камня, утонете, если будете её размазывать по каждому случаю.

Вторая — привычка. Вот она — ваш настоящий враг.

Он указал на каску.

— У нас в храме есть старое присловье: «Богу легче научить человека каяться, чем заставить его надеть сухие сапоги в дождь».

Он криво улыбнулся. — Вы же такие же. Вы готовы сожалеть после, но не готовы менять «до».

— Что ты предлагаешь? — мрачно спросил мастер. — Ещё свиток правил? До потолка?

— Нет, — сказал Марэн. — Я предлагаю честно признать, перед кем вы мазохисты.

Зал напрягся. Слово попало в цель.

— Перед теми, кто «там наверху», вы храбрые. Никто не спорит, никто не жалуется, все терпят. Потому что «так надо».

Он обвёл зал взглядом. — А вот перед камнем, дождём, лопатой и собственными привычками — вы трусы. Потому что страшно признать: «я делаю себе больно, потому что так привык».

— Смотри, философ, — тихо шепнул я, — сейчас тебя камнем и огреют.

Но никто не огрел.

Все молчали.

— Ты хочешь сказать, — медленно проговорила мать погибшего парня, — что мой сын умер, потому что был трусом?

Голос у неё был ровный. Для меня — страшнее крика.

— Нет, — мягко ответил Марэн. — Он умер, потому что его двадцать лет учили считать храбростью то, что было привычкой.

Он поджал губы. — И я в этом виноват не меньше вас. Храм никогда не ругал вас за то, что вы без касок лезете под камень. Мы ругали вас за то, что вы не платите десятину.

Повариха тихо выдохнула:

— До кого‑то, видать, дошло.

— Что мы будем делать? — спросила Элия.

Это был правильный вопрос. Не «кто виноват», а «что дальше».

Мастер поднял каску со стола.

— Первое, — сказал он, — я официально объявляю: без этого — никто наверх не лезет. Ни на шаг. Хоть голый, хоть с молитвой.

Он стукнул по каске кулаком. — Поймаю — выкину с лестницы ещё до того, как камень успеет.

— Закон? — уточнил Таль.

— Закон Дома, — сказал Лотар. — Запишем.

Он посмотрел на рабочих. — Не как «рекомендацию храма». Как наш закон. Нарушил — тебя судит не бог, а Дом.

— Второе, — продолжил мастер, — каждого нового я лично буду гонять по всем этим грёбаным пунктам. С примерами. С картинками.

Он усмехнулся мрачно. — Хочешь работать — выучи, где тебя может убить. Не выучишь — иди в поле, там другие сюрпризы.

— Третье, — вмешалась повариха, — на кухне официально принято: любой, кто приходит с каменоломни, без каски — жрёт отдельно и последнее. Пока еда не остынет. Чтобы знал, что его идиотизм мешает другим.

Зал глухо хмыкнул.

— Эффективная мера, — отметил Марэн. — У нас в храме за меньшее переставали ходить к чаше.

— Главное, — сказала она, — чтобы он выжил до того, как его оттаскают за уши.

— А что с теми, кто говорит: «я двадцать лет так делал»? — спросил кто‑то из молодых.

— С теми просто, — сказал мастер. — Вешать им на шею табличку «особо ценный пережиток прошлого» и не подпускать к верхам.

Смех прошёл по залу — нервный, но живой.

— Или, — добавил седой, — сделать их наставниками. Пусть рассказывают, сколько рук, ног и голов они видели под завалами. Без приукрашиваний.

— Во, — оживилась повариха. — Экскурсии в ад: «с нами ваш проводник — дед Семён, у которого было шесть друзей, а теперь ни одного».

Старый забойщик поморщился, но не возразил.

После собрания, когда люди разошлись, я остался с мастером наедине.

Он сел на ступень, уронив голову в руки.

— Я думал, — сказал он тихо, — что с договором у нас будет меньше смертей.

Он провёл ладонью по лицу. — А выходит — те же яйца, только в касках.

— Выходит, — ответил я, — что договор не лечит привычку биться головой о стену, если не объяснить, что это больно и бессмысленно.

Я сел рядом. — Ты сделал всё, что мог. Кричал. Писал. Жёг. Но у людей есть своя свобода быть долбоёбами.

Он усмехнулся сквозь усталость:

— У тебя талант ободрять.

— Ободрять — не моя работа, — пожал я плечами. — Моя работа — записывать, когда вы врезаетесь в очередной косяк, и орать: «смотри, вот тут было больно, давай не будем по второму кругу».

— Думаешь, не будем? — спросил он.

— Думаю, — честно сказал я, — что будем. Только чуть реже и чуть умнее. И каждый раз — с меньшим количеством трупов.

Он вздохнул:

— Считай, прогресс.

— Для севера — охуенный, — кивнул я.

К вечеру на стене появилась новая надпись.

Ножом. Строгая, ровная. Почерк мастера.

«ЕСЛИ ТЫ ПОЛАГАЕШЬСЯ НА “Я АККУРАТНО” — КАМЕНЬ НЕ ОБЯЗАН ПОДТВЕРЖДАТЬ ТВОЕ МНЕНИЕ.»

Чуть ниже, мелом, уже знакомая приписка:

«КАСКА — ЭТО НЕ СТЫДНО. СТЫДНО — КОГДА ТЕБЯ НОСЯТ НА НОСИЛКАХ, КАК МЕШОК. СТАЖЁР ДВОРА.»

Я провёл ладонью по камню.

Глава четвёртая второй книги была про это:

мы впервые честно признали, что часть нашей боли — дело наших собственных рук. Не только чужой злой воли. Не только Нордвальдов, не только короны.

С одной стороны — мерзко.

С другой — это давало странную надежду.

Если ты сам приложил руку к своей жопе, значит, теоретически, можешь и отнять.

Теоретически.

Практически север ещё долго будет чесаться, стоя в той же позе.

В тот же вечер к стене подошёл кто‑то, кого я там не ждал.

Мать погибшего.

Без платка, с растрёпанными волосами, как будто её выдуло ветром из дома.

Она долго смотрела на надписи. На каски, на «я аккуратно», на «мешок».

Пальцы у неё дрожали — не от холода. От злости.

Я приготовился к худшему: сейчас она выдерет нож у ближайшего стража и соскоблит всё к чёртовой матери.

Вместо этого она сделала другое.

Взяла у стажёра мел.

Тот встрепенулся:

— Там… это… если хотите, я…

— Молчи, — сказала она. Не зло. Так, как говорят, когда больше нет сил ни ругаться, ни плакать.

Под фразой мастера, под стажёрским «не стыдно», её рука вывела коряво, по‑деревенски:

«ОН НЕ НОСИЛ КАСКУ, ПОТОМУ ЧТО СТЫДИЛСЯ ВЫГЛЯДЕТЬ СЛАБЫМ. ТЕПЕРЬ Я НОШУ ЭТОТ СТЫД ЗА НЕГО.»

Подписываться не стала. Понятно, чьё.

— Можно… — неуверенно начал страж. — Можно я это… выше подвешу? Чтоб не занесли.

— Делай, что хочешь, — сказала она и ушла в темноту двора, как будто уносила с собой весь воздух.

Стажёр смотрел ей вслед, как щенок, который впервые увидел, что взрослые тоже ломаются.

— Это… — он сглотнул. — Это оставим?

— Да, — сказал я. — Это лучше любого закона.

Ночью каменоломня молчала.

Даже эхо притихло.

Рабочие, которые обычно после смены шли туда, как к старому другу — посидеть, покурить, на камень посопеть, — в этот раз обошли стороной.

— Ну и что ты на это скажешь, домовой? — спросила повариха, подсаживаясь рядом у стены. — Всё ещё «чуть реже и чуть умнее»?

— Да, — ответил я. Не потому что не было больно, а потому что иначе был бы ложью. — Сегодня — нет. Завтра — да. Через месяц — ещё да.

— Очень утешительно, — фыркнула она.

— Я не утешаю, — пожал плечами. — Я просто вижу, как каждый раз, когда кого‑то так припечёт, на стене появляется новая фраза.

И каждый раз потом ещё кто‑то, перед тем как сделать такую же глупость, мельком смотрит на эти буквы. И иногда — не делает.

— А иногда делает, — отрезала она.

— А иногда делает, — согласился я. — Но не потому, что «не слышал», а потому что выбрал.

И это, как ни странно, уже другой уровень ада.

Она помолчала, глядя на мелкие белые буквы.

— Ты когда‑нибудь замечал, — сказала, — что мы за этот год начали писать на стене то, что раньше шептали только на поминках?

— Да, — кивнул я. — Раньше это называлось «горе в семье». Сейчас — «правило для всех».

Под утро мастер пришёл к стене один.

Без стражи, без рабочих, без свидетелей.

Посмотрел на свою надпись. На стажёрову. На материнскую.

— Прости, — сказал он ей. Не камню — ей. Той, что ушла в темноту. — Я должен был орать раньше.

Камень промолчал. Камни так делают.

Он постоял ещё немного, потом достал нож и под своей фразой аккуратно выцарапал:

«Я ТОЖЕ БОЯЛСЯ, ЧТО НАДО МНОЙ СМЕЯТЬСЯ БУДУТ ИЗ‑ЗА КАСКИ. ПОЭТОМУ НАЧАЛ ОРАТЬ НА ДРУГИХ, ЧТОБЫ НЕ БОЯТЬСЯ ЗА СЕБЯ.»

Я чуть не присвистнул.

— Ну ты даёшь, — сказал я. — Сам себя поддел.

— А кто ещё? — буркнул он. — Если я это не скажу, все будут думать, что я такой умный родился.

Он провёл ребром ладони по надписи, стирая выступивший мелкий песок. — Пусть знают, что я такой же тупой, как они. Просто мне повезло выжить дольше.

Днём в каменоломне случилась сцена, на которую я бы с удовольствием позвал ревизора в бархате.

Новички стояли у входа. Каски — в руках. Лица — скептические, как всегда.

— Надевай, — бросил мастер.

Один, особенно крутой, хмыкнул:

— Да что вы с этими тазиками носитесь, как с младенцами. Я мужик, мне не…

— Иди сюда, — оборвал его мастер.

Он вывел его к краю, откуда было видно свежую засыпанную щель, где ещё недавно копошились люди.

— Видишь? — спросил.

— Ну… — замялся тот.

— Там вчера был такой же «мужик», — сказал мастер. — Тоже сказал: «мне не…», а дальше уже не успел.

Парень сглотнул.

— Это его мать на стене написала, — продолжил мастер. — Про стыд. Видел?

— Видел, — глухо сказал тот.

— Вот, — кивнул мастер. — Если хочешь, чтобы твоя мать потом писала рядом — дело твоё.

Он повернулся к остальным. — А для всех остальных у меня новость: теперь это требование Дома, а не моя прихоть.

Он поднял каску. — Не хотите ради себя — носите ради тех, кто потом будет читать, что вы были не полным идиотом.

Тут даже самый упёртый как‑то сдулся.

Каски надели. Неловко. С браком в движении. Как люди, впервые решившие пользоваться столовыми приборами, а не руками.

Но надели.

К вечеру я поймал себя на странной мысли.

Ещё год назад мы бы на такой случай написали: «погиб раб, камень суров, жизнь тяжела». Отметили бы галочкой, поплакали бы, пошли дальше.

Сейчас итог выглядел иначе:

— один ненужный труп, — три новые надписи, — новый закон Дома по каскам, — десяток молодых, которые сначала надели защиты, а потом полезли под камень.

Статистика всё ещё была говном.

Но в этом говне начали проступать узоры.

Ночью башня дышала медленнее.

Как человек, который всю ночь проревел, а под утро наконец устал.

Я сел у своего камня и резюмировал, как водится, вслух, для себя и для тех, кто слушает:

— Итак. За первую книгу мы научились орать на тех, кто нас бьёт. За вторую начинаем учиться орать на себя, когда сами лезем под удар.

Я усмехнулся. — Поздравляю, Дом. Ты официально вступаешь в возраст, когда «виноваты не только они».

Где‑то в глубине камня что‑то глухо отозвалось.

Не согласие, не протест.

Скорее — усталое: «ладно».

Глава четвёртая на этом, по идее, могла бы закончиться.

Но Дом, как всегда, решил добавить послесловие.

Утром стажёр принёс мне обломок мела.

— Сломался, — виновато сказал он. — Там, когда мать писала. Я новый взял, но этот… жалко выбрасывать.

Мел был маленький, стёртый, как зуб, который слишком долго точили об одно и то же.

— Знаешь, — сказал я, — это хороший знак.

— Что — сломался? — удивился он.

— Что мы начали ломать мел, — пояснил я. — Значит, мы, сука, достаточно пишем.

Он подумал, потом кивнул.

— Можно я его оставлю тут? — спросил. — У камня.

— Оставь, — сказал я. — Пусть будет как напоминание.

— О чём? — не отставал он.

— Что каждая такая палочка — это чья‑то жизнь, которую мы вписали вместо того, чтобы забыть, — ответил я.

Он аккуратно положил обломок на выступ.

Мел выглядел нелепо рядом с грубым камнем.

Но именно в этой нелепости и была вся наша новая жизнь:

камень, который всегда валится, и мел, который, несмотря ни на что, продолжает по нему скрести.

Глава 5. Клуб дрожащих задниц

Съезд назвали «охотой».

Ну да. Охота.

Только вместо зверя — повестка, вместо ружей — свитки, а вместо добычи — шанс убедиться, что соседам тоже хреново, а не только тебе.

Утро было мерзким.

Небо низко. Снег уже почти сошёл, но в лужах плавала чёрная корка льда, как в плохом супе.

— Отличная погода для дипломатии, — проворчал Кари, запрыгивая в седло. — Если кого и не прибьём, то хотя бы промочим.

— Тебе мало одной поездки с отчётом? — подняла бровь Элия.

— Отчёт — это к короне, — объяснил он. — Там ждут, чтобы ты выглядел прилично и говорил с придыханием.

Он поправил плащ. — А тут — свои. Можно материться.

— Свои, — хмыкнула бордовая. — До первого общего интереса.

Марэн выехал последним. В серой, неброской накидке. Храмовый, но не «сверху», а «между».

— Напоминаю, — сказал он, когда мы уже собирались трогаться, — официально это: «дружеская встреча малых Домов для обмена опытом и обсуждения вопросов безопасности».

Он усмехнулся. — Неофициально — клуб тех, кому страшно, но не похуй.

— Я, если что, второй вариант и записывал, — заметил я.

Место выбрали нейтральное: старый лесной тракт, у каменного обрыва, где когда‑то срезали камень ещё до того, как мастера придумали свои новые правила.

Сейчас там было просто ровное место, немного деревьев и ощущение, что если влить сюда ещё чуть‑чуть тревоги, оно само начнёт говорить.

Первые приехали Элленштейны.

Я их уже знал.

Дом, который год назад висел над пропастью: полусожженные поля, полудохлые люди и один упрямый глава, который тогда сумел сказать: «нет» волкам вслух, даже когда у него под боком пустой амбар.

Сейчас они держались ровнее.

— Смотрю, вы тоже не вымерли, — приветствовал нас их старик‑глава, снимая шапку. — Значит, договор не всех добил.

— Пока нет, — ответила Элия. — Но он старается.

Потом подтянулись ещё.

Дом с севера, у которого всегда не хватало леса и людей, но зато была охрененная кузня. Дом с болот, откуда вечно пахло сыростью и лягушками, зато они умели выращивать всё, что угодно, на любой жиже. Пара «полупризнанных» — то ли Дома, то ли большие деревни с загонами.

Все одинаково: издали — гордые. Вблизи — уставшие.

— Ну, — сказал кто‑то, когда лошади были привязаны, костёр разведен, — с чего начнём?

Он пожевал травинку. — С пьянки или с повестки?

— С определения, кто мы друг другу, — предложил Марэн. — Чтобы потом не было: «а мы не знали, что вы серьёзно».

— Кто мы? — переспросил кузнец с северного Дома. — Сукины дети одного севера. Этого разве мало?

— Мало, — сказал я. — «Сукины дети» легко кидают друг друга, когда приходит настоящий хозяин.

Я поставил кружку на землю. — Давайте так: мы — те, кого в документах называют «меньшими Домами», те, кто годами служил живой валютой, и те, кого в любой момент можно было разменять, если не орать.

Элленштейн фыркнул:

— Клуб тех, кого ебут, но они решили хотя бы обсудить расценки.

— Близко, — кивнул я. — Только с уточнением: мы здесь не для того, чтобы просто поплакать, какие Нордвальды сволочи, а для того, чтобы решить:

что мы делаем, когда одного из нас в следующий раз начнут ломать.

Тишина стала плотнее.

— Начнём с честного, — сказал глава болотного Дома. На нём всё было вяловатое: голос, лицо, плащ. — Мы все друг другу не друзья.

Он кивнул на Элленштейнов. — Если завтра к ним придут с мешком зерна и скажут: «бросьте болота и идите к нам», половина моих побежит.

— И наоборот, — не обиделся тот. — Если вам пообещают лес и камень, вы нас тоже долго не ждать не станете.

— Вот, — сказал болотный. — Поэтому давайте без «братья‑сестры». Давайте сразу: мы друг другу не семья.

Он посмотрел по кругу. — Но если мы не договоримся хотя бы о минимальных правилах, нас поодиночке сожрут и не подавятся.

— Предлагаю тост, — буркнул Кари. — За честность.

Повариха, которая приехала вместо какого‑нибудь важного управляющего (и была в этом более важной, чем половина нашей знати), хлопнула по котлу:

— Тост потом. Сейчас список.

Марэн вытащил чистый свиток.

— Я запишу, — сказал он. — Но учтите: это не храмовая бумага. Это ваша.

Он поднял взгляд: — Храм здесь — как свидетель, не как хозяин.

— Да мы уже поняли, — отмахнулся кто‑то. — Раз вы тут сидите в грязи, а не на кафедре.

— Тогда поехали, — сказал я. — Пункт первый:

Если на один из нас происходит наезд — кто‑то лезет в землю, в людей, в договор — он обязан об этом сказать другим.

Не через год, когда уже могилы, а сразу, как только понял, что к нему пришли не чай попить.

Кузнец кивнул:

— Иначе будем как раньше: «мы не звали, потому что стыдно, что нас опять ебут».

Болотный поднял палец:

— «Обязан» — это сильно. Многие стыдятся признать, что их прессуют.

— Стыдно — это людей по спискам вести, — отрезала повариха. — А сказать: «ко мне пришли с хернёй» — это не стыдно, это нормально.

Марэн записал:

«1. Любой малый Дом, ставший целью давления, обязуется в разумный срок (по возможности — сразу) уведомить остальных. Стыд — не повод молчать.»

— Пункт второй, — подхватил Элленштейн. — Если к одному придут, остальные не делают вид, что «ничего не слышали».

Он посмотрел на нас. — Минимум, что вы обязаны сделать — прислать свидетеля.

— Свидетеля? — переспросил Кари.

— Человека, который видел, — пояснил Элленштейн. — Не для драки. Для слов. Чтобы потом, когда этот Дом придёт жаловаться на Нордвальдов или корону, не было опять: «ну это ваше‑то слово против их».

Болотный вздохнул:

— Нам людей жалко.

— Мне своих тоже, — огрызнулся Элленштейн. — Но я уже видел, как отсутствие свидетеля превращает любую жалобу в «истерику меньшего».

Он резко. — Один человек. Не войско. Если мы не можем послать по человеку друг другу на беду, — он развёл руками, — давайте расходиться и сами по себе дохнуть.

Марэн записал:

«2. При серьёзных конфликтах (захват земли, людей, нарушение договора) остальные по возможности присылают не меньше одного человека‑свидетеля, который может потом подтвердить, как всё было.»

— «По возможности» — это для трусов, — буркнула повариха.

— «По возможности» — это чтобы нас потом не поймали за слово, когда гроза, наводнение и чума в один день, — пояснил я. — Но в голове пусть будет: стыдно не поехать, если можешь.

— Пункт третий, — сказал кузнец. — Листы.

— Какие ещё? — насторожился болотный.

— Такие, — объяснил он. — Если кого‑то конкретно жмут: требуют не по договору людей, земли, налоги — мы собираем один общий свиток и подписываемся все.

Он усмехнулся. — И отправляем в храм и корону копиями. Чтобы не было истории «это какая‑то местная истерика».

— И Нордвальдам, — вставила Элия. — Чтобы они сразу видели: это не только «Дом Райхеров воет», а «вот список, кому ещё не понравилось».

— Им, — согласился кузнец. — Пусть знают, что мы умеем не только по одному ныть.

Болотный снова поморщился:

— Вы верите, что эти свитки что‑то изменят?

— Уже меняют, — спокойно сказал Марэн. — У нас в храме за последний год появилось новое слово: «системность».

Он криво улыбнулся. — Раньше каждый случай рассматривали отдельно, как грех конкретного барона. Теперь видим, что это узор. На узор списывать меньше приятно.

Я, если честно, был с ним согласен.

Марэн записал:

«3. В случаях явного нарушения договора одним из больших Домов или коронных людей малые Дома по возможности составляют совместное послание, подписанное несколькими Домами, и отправляют его: — в храм, — в корону, — и, при необходимости, самому нарушителю. Один голос можно игнорировать. Хор — хуже.»

Последнюю фразу он добавил сам, под моим косым взглядом. Учился, гад.

— Пункт четвёртый, — влез болотный, наконец-то оживившись. — Приют.

— В смысле? — спросила бордовая.

— В прямом, — ответил он. — Если к какому‑то Дому лезут так, что людям приходится бежать, а не «уйти добровольно» — соседние Дома заранее решают, кто кого может принять хотя бы временно.

Он пожал плечами. — У меня, например, часть людей может пересидеть у вас на севере. Зато если вас прижмут с севера — мои болота волкам не по зубам.

— Мы и сами туда не пойдем, — заметил Кари. — Утопнем в трясине и стыде.

— Именно, — кивнул болотный. — В этом и сила.

Он понизил голос. — Главное — договориться заранее, а не тогда, когда к вам уже ломятся.

Марэн скривился, но записал:

«4. Малые Дома договариваются, кто кому может дать временный приют людям, бегущим не по собственной прихоти, а спасаясь от прямого насилия или нарушения договора. Это не рабство и не обмен. Это: “если к тебе придут с огнём — у тебя будет, куда бежать, кроме могилы.”»

Повариха кивнула ему с уважением:

— Смотри‑ка, из болота идеи выходят не хуже, чем из башни.

— Пятый, — сказал Элленштейн, — самый неприятный. Про стукачество.

— Сейчас будет весело, — пробормотал я.

— Все мы, — продолжил он, — ненавидим тех, кто «стучит». С детства.

Он обвёл всех взглядом. — «Не выноси сор из избы», «не жалуйся», «решай внутри» — слышали?

Все буркнули «угу».

— Так вот, — сказал он. — Пока мы будем считать, что говорить наверх о том, что нас ломают, — это стыдно, нас и дальше будут ломать.

Он вздохнул. — Я предлагаю договориться, что, если кто‑то из наших идёт жаловаться не потому, что «хочет выслужиться», а потому, что не видит другого выхода — мы не называем его стукачом.

Он посмотрел прямо на нас: — Ни у себя, ни друг у друга.

Тишина стала липкой.

— Ты предлагаешь… — начал болотный, — реабилитировать стукача?

— Я предлагаю поменять слово, — отрезал Элленштейн. — На «свидетель». Или на что‑то, что не звучит как плевок.

Марэн медленно кивнул:

— Храм, между прочим, всегда жил за счёт таких.

Он поднял глаза. — Разница между стукачом и свидетелем простая: первый несёт наверх, чтобы ему стало лучше. Второй — чтобы хуже не стало всем.

Он пожал плечами. — Это тоже вопрос воспитания.

— Предлагаю записать, — сказала повариха. — А потом повесить у нас на кухне: «если ты молчишь, когда нас гнут, — ты не друг, ты удобная мебель».

Марэн записал аккуратнее, чем она сказала:

«5. Мы признаём: — человек, который сообщает храму/короне/другим Домам о нарушении договора или давлении на его Дом, не считается предателем по умолчанию. — Внутри своих Домов мы учимся различать: “стукач” — кто сдаёт других ради личной выгоды, “свидетель” — кто говорит, чтобы остановить зло. За первое — презрение. За второе — защита.»

У меня внутри что‑то кислое шевельнулось.

Год назад я бы не верил, что услышу такое от уст северного главы. Сейчас — слышал.

Когда основные пункты были выдохнуты, стало немного легче. Как после того, как снял сапоги, в которых ходил неделю.

— Ну и что, — пробормотал Кари, глядя на свиток. — Это всё?

— Не всё, — ответил я. — Но достаточно, чтобы в следующий раз, когда кому‑то из нас попытаются надеть поводок, он хотя бы знал, кого дёргать за рукав.

— И достаточно, чтобы нас всех вместе начали тихо ненавидеть, — добавила Элия. — И Нордвальды, и часть короны.

— Ненависть распределится, — пожал плечами болотный. — Это даже справедливо.

Оставалось последнее: придумать название.

Я всерьёз ожидал чего‑то вроде «Союз малых Домов Севера». Благородно, скучно, с перспективой через пять лет превратиться в ругательство.

Но первым заговорил кузнец.

— Если мы собрались, — сказал он, — чтобы не стыдиться своего страха и делиться им, то и назвать надо честно.

— Ну‑ну, — сказала повариха. — Сейчас будет.

— «Клуб дрожащих задниц» — предложил он. — Сокращённо — КДЗ.

Повисло молчание.

Потом кто‑то хрюкнул.

Потом засмеялись.

Не весело, истерично — облегчённо. Как люди, которые пытались держать серьёзную мину слишком долго.

— Я против, — сказал болотный. — У меня задница не дрожит, она просто осторожная.

— А у меня — дрожит, — честно признался Элленштейн. — И оттого, что дрожит, я ещё жив.

Он хлопнул кузнеца по плечу. — Одобряю.

— Храм не может… — начал Марэн, но осёкся под нашими взглядами. Вздохнул. — Ладно. Храм может в частном порядке поддержать любое название, если оно отражает суть.

— Запишем так, — предложил я. — Для себя: «Соглашение малых Домов» — официально. «Клуб дрожащих задниц» — для стен.

— Для каких стен? — насторожился болотный.

— Наших, — успокоил его Кари. — Мы любим честные подписи.

Когда всё было сказано, свиток подписан (каждый своим корявым, но официальным), я почувствовал, как внутри что‑то щёлкнуло.

Это был уже не просто Дом Райхеров, который орёт в одиночку, и не просто Элленштейны, которые в своей яме машут факелом.

Это было мы.

Кривое, неоднородное, с разными запахами и акцентами, но — мы.

— Теперь, — сказал я вслух, — когда в отчётах короны или храма появится фраза «малые Дома», за ней будет стоять что‑то кроме статистики.

— За ней будет стоять пятно, — уточнила повариха. — Которое не отстирать.

Элленштейн стряхнул пепел:

— Ты понимаешь, домовой, что с этого момента, если кто‑то из нас ляжет — это пятно размажется по всем? — договорил Элленштейн.

— А раньше пятна не было? — спросил я. — Раньше просто каждый поодиночке утопал, и никому не было видно, в какой жиже.

— Сейчас будет видно, — мрачно сказал болотный. — Всем.

Обратная дорога домой всегда короче.

Не потому что лошади быстрее. Потому что в голове уже не «куда едем», а «что теперь с этим делать».

— Ты заметил, — спросил Кари, когда тракт свернул к нашим лесам, — что никто не сказал «это всё херня, ничего не изменится»?

— Заметил, — ответил я. — Они устали так думать вслух.

— Или боятся вслух, — добавила повариха. — Потому что если скажешь «ничего не изменится» — это как расписаться, что ты сам ничего делать не будешь.

Марэн ехал чуть позади.

— Храм, — сказал он, не поднимая головы, — уже поменял формулировку в своих бумагах.

Он криво улыбнулся. — Было: «меньшие Дома нуждаются в духовном наставничестве и контроле». Станет: «меньшие Дома начали выстраивать горизонтальные связи».

— Горизонтальные… — протянул Кари. — Звучит, как будто мы в кусты пошли.

— По сути — да, — фыркнула повариха. — Только без удовольствия.

Ближе к дому нас встретила стена.

Со своими привычными кляксами, меловыми ором, ножевыми признаниями.

Стажёр уже поджидал у ворот, как собака, которая чувствует, что принесли новости.

— Ну? — выдохнул он. — Они пришли? Они есть? Они… какие?

— Страшные, — сказал я. — Как мы. Только с другой стороны леса.

— Записывать будем? — оживился он.

— Будем, — ответила Элия. — Но сначала — свиток.

Она спешилась, не дожидаясь, пока ей подадут руку, и сразу пошла в башню. Весь день дороги висел на плаще, как колючки.

В зале свиток клуба дрожащих задниц (официально — «Соглашение малых Домов») развернули на столе.

Таль провёл пальцем по подписям.

— Криво, — сказал. — Но читаемо.

— Главное, — заметил Лотар, появляясь как тень из глубины, — что они вообще есть.

Он коснулся бумаги. — Раньше на таких свитках стояли только имена тех, кто нас покупал.

— Теперь — тех, кто не хочет, чтобы нас снова продали, — добавил я.

— Или хотя бы хочет, чтобы это стало сложнее, громче и дороже, — уточнил мастер.

— Какие у нас первые шаги? — спросила бордовая, не давая утонуть в красивых фразах.

Элия опёрлась ладонями о стол:

— Первый: мы вешаем у себя на стену нашу версию этого свитка. Чтобы люди знали, что, если к нам придут, мы не одни.

— Второй: — подхватил Марэн, — я отправляю храму копию с припиской: «подписано в здравом уме, без принуждения, в присутствии свидетеля».

Он усмехнулся. — Пусть попробуют сделать вид, что не видели.

— Третий: — сказал я, — мы начинаем смотреть по сторонам. Не только на свои беды. Если в следующий месяц у болотных вдруг начнут гореть амбары — это уже не «у них там, далеко». Это наш вопрос.

Кари вздохнул:

— Меньше спим, больше ездим.

— Меньше спим, больше живём, — поправила повариха. — Там, где раньше сны были.

К вечеру у стены уже висел новый лист.

Большими, грубыми буквами:

«МЫ ДОГОВОРИЛИСЬ С ДРУГИМИ МАЛЫМИ ДОМАМИ: — ЕСЛИ К КОМУ‑ТО ЛЕЗУТ — ОН ОРЁТ НЕ ТОЛЬКО У СЕБЯ, — ЕСЛИ КТО‑ТО ОРЁТ — МЫ НЕ ДЕЛАЕМ ВИД, ЧТО ГЛУХИЕ, — ЕСЛИ КТО‑ТО БЕЖИТ ОТ ОГНЯ — МЫ ДУМАЕМ, ГДЕ ЕГО ПРИЮТИТЬ, — ЕСЛИ КТО‑ТО ГОВОРИТ ВВЕРХ — МЫ НЕ ЗОВЁМ ЕГО СТУКАЧОМ, ЕСЛИ ОН ГОВОРИТ ЗА НАС ВСЕХ.»

Под этим — уже классическая приписка стажёра:

«НАЗВАЛИ ЭТО ВНУТРИ “КЛУБ ДРОЖАЩИХ ЗАДНИЦ”. СМЕЯТЬСЯ РАЗРЕШАЕТСЯ. ЗА ТО, ЧТО БУДЕМ МОЛЧАТЬ, — НЕТ. СТАЖЁР ДВОРА.»

Народ читал, хмыкал, перешёптывался.

— Клуб, — пробурчал один из стражей. — Мы что, теперь официально трусы?

— Официально — те, кто признаёт, что ему страшно, — отрезала повариха. — А не делает вид, что у него вместо жопы камень.

Старый забойщик, тот самый, который возмущался касками, потрогал пальцами строку про «не звать стукачом».

— Это… — он сглотнул. — Это про того пацана, что в прошлый раз про списки рассказал?

— И про него, и про тех, кто ещё придёт, — сказал я. — Чтобы в следующий раз, когда кто‑то пойдёт наверх говорить, что нас гнут, его не встречали словами: «ты нас позоришь».

Он покивал медленно.

— А как его тогда… — он поискал слово. — Не стукач, а…

— Свидетель, — подсказал Марэн, появившись сбоку. — Хорошее слово. В нём меньше слюны.

— Свидетель… — повторил старик, пробуя на вкус. — Ладно. Буду привыкать.

Поздно ночью, когда двор опустел, я сел у камня и подытожил:

— Ну что, Дом. У тебя теперь не только шрамы, но и союзники. Кривые, бедные, уставшие, но — союзники.

Ветер взъерошил тряпки.

— Это значит, — продолжил я, — что, когда в следующий раз кто‑то решит «по‑быстрому» прижать один малый Дом, ему придётся подумать, не отзовётся ли это эхом в трёх‑четырёх других местах.

Камень промолчал, но пёс, спящий у стены, дёрнул ухом. Словил интонацию.

— И да, — сказал я честно, — это ещё не спасение. Это просто договор горстки утопающих: «если кто‑то орёт — помогаем, а не топим его быстрее, чтобы самому держаться».

Я усмехнулся.

— Но для пятой главы второй книги — уже неплохо. В первой мы бы даже на это не решились. Мы бы промолчали. Из стыда. Или из привычки.

Где‑то в глубине Дома хмыкнули — то ли духи, то ли стены, то ли моя собственная совесть.

Клуб дрожащих задниц официально начал работу.

Глава 6. Линия соплей и крови

Весна решила, что хватит с нас передышек.

Снег слез, дороги разжижило, люди чуть‑чуть расслабили плечи — и в этот момент на заставу приехал обоз.

Чужой.

Не Нордвальды. Хуже.

— Купцы, — сказал страж со стены, прищурившись. — Много. Слишком упёртые, чтобы развернуться, и слишком чистые, чтобы быть просто купцами.

— Чистые? — переспросил Кари. — Значит, либо при деньгах, либо при крови.

Он поднялся на стену, глянул вниз и скривился.

Обоз был правильный.

Две дюжины повозок, кони сытые, тенты целые, слуги в одном цвете, сверху — флажок с гербом, который я не видел лет… да всю свою посмертную жизнь.

— Это кто такие? — спросил стажёр шёпотом.

— Это, деточка, — мрачно сказала повариха, появляясь из‑под стены с миской, — столица. Вылазка.

На флажке красовался знак купеческой гильдии коронного города. Той самой, у которой раньше было прекрасное право:

«покупать у Домов всё, что плохо лежит».

Включая людей.

— Ну здравствуй, прошлое, — пробормотал я.

Ворота открыли не сразу.

Пусть помнутся.

Старший каравана сидел в седле, как будто у него под задницей не лошадь, а трон. Плащ чистый, сапоги — оскорбление для любой грязи, лицо — спокойно‑надменное.

— Дом Райхеров? — уточнил он, когда его наконец впустили.

— В зависимости от того, с чем вы, — ответил Кари. — Если с претензией — да. Если с говном — ошиблись дверью.

Тот сделал вид, что шутку не заметил.

— Я Густав фон Берн, — представился он. — Уполномоченный представитель столичной купеческой корпорации по вопросам поставок.

— По вопросам чего? — уточнила бордовая.

— Поставок, — терпеливо повторил он. — Зерна, леса, кожи, руды, обученных людей…

Он чуть улыбнулся. — Но, разумеется, строго в рамках нового договора.

Тишина зазвенела.

Слово «обученных» повисло в воздухе, как нож.

— То есть вы приехали покупать… — медленно сказала Элия, — нас?

— Вас — нет, — вежливо возразил он. — Смею надеяться, что Дом держится крепко.

Он легко, как торговец на рынке: — Но, как вы знаете, после отмены прямой продажи людей у многих Домов возникли сложности с долгами и содержанием лишних ртов.

Он развёл руками. — Мы всего лишь предлагаем… цивилизованный выход.

Разговор перенесли в зал.

Купцу дали стул, воду, хлеб. Ни вина, ни пира. Никакого «мы так рады гостю».

— Объясните, — попросил Лотар, — что значит «цивилизованный выход» в вашей трактовке.

Густав кивнул, словно ждал этого.

— Разумеется.

Он вытащил аккуратный свиток. Не такой жирный, как наши отчёты, но приятно тяжёлый. — В связи с новыми условиями договора мы предлагаем Домам следующую услугу:

Он говорил, как по книге:

— Молодые люди, не обременённые семьёй и долгами, могут добровольно заключить контракт с нашей корпорацией на обучение и службу в городе. Сроком на десять лет.

Он поднял глаза. — Взамен Дом получает фиксированную плату за каждого такого добровольца. Не как за товар — а как за компенсацию за вложенное воспитание.

Повариха коротко выругалась.

— То есть, — сказала она, — вы предлагаете нам отдать вам наших детей в красивой обёртке, а взамен — мешок денег и чистую совесть?

— Не отдать, — мягко поправил он. — Предложить им возможность. Решение — за ними.

— А деньги — за вами, — заметил я. — Удобно.

Густав посмотрел на меня как на пылинку:

— А вы, простите, кто в этой сделке?

— Вредная совесть, — ответил я. — Не обращайте внимания, она у нас хроническая.

— Давайте без танцев, — предложил мастер. — Вы же понимаете, как у нас с этим словом «добровольно». Мы его теперь по ночам чешем.

— Именно поэтому, — сказал Густав, — мы действуем строго по букве договора.

Он разложил свиток. — Контракт подписывает сам человек. Не Дом. Не староста. Не родители.

Он постучал пальцем по строке. — Вот тут прописано, что он имеет право уйти по истечении срока с определённой суммой. Вот тут — что мы не имеем права продавать его дальше как товар.

— А как вы его называете внутри? — спросил Марэн. — Не в контракте. На складе.

Тень лёгкой досады скользнула по лицу Густава.

— Это юридически нерелевантно, — сказал он.

— Юридически — возможно, — согласился храмовый. — А по сути — очень даже.

Он сложил руки. — Когда вы у себя в книгах будете писать: «получено столько‑то единиц обученной рабочей силы», вы можете долго убеждать меня, что это «не товар». Но если оно ходит строем, питается по норме и числится в графе «имущество»…

— Оно числится в графе «штат», — холодно перебил Густав. — Мы не Дом. Мы корпорация. У нас другие книги.

— Книги могут быть разными, — сказал я. — Строка одна: «человек, который не может уйти, когда захочет».

Он пожал плечами:

— Он подписал контракт.

— Он подписал контракт раз увидеть город, — огрызнулась бордовая. — А не чтобы десять лет быть вашим «штатом» до первой ошибки.

— Зачем вы к нам? — прямо спросила Элия. — У вас там, возле столицы, Домов хватает. Голодающих, обиженных, желающих «вырваться».

Она скрестила руки. — Почему именно север? Почему мы?

Густав чуть наклонил голову.

— Потому что у вас репутация, — спокойно сказал он. — Дом, который любит бумагу. Дом, который пишет наверх. Дом, который не держит людей силой.

Он улыбнулся. — Это значит, что ваши люди умеют читать, считать и… верить словам на бумаге.

Я ощутил, как по залу прошёл тихий, злой ток.

— То есть, — резюмировала повариха, — вы пришли к нам, потому что мы, сука, слишком хорошо своих учили.

— Потому что вы дали им инструмент, — ответил он. — А мы предлагаем им использовать его шире.

— И платите нам за то, что мы их этому научили, — сказал Таль. — Красиво.

Он усмехнулся безрадостно. — То есть теперь нас просят не просто не мешать уводить людей, а ещё и подписать квитанцию, что нам за это дали денег и мы согласны.

Густав развёл руками:

— Вы можете отказаться. Мы не имеем права требовать.

— А если не подпишем? — спросил Лотар. — Вы уйдёте?

Он чуть улыбнулся:

— Конечно.

Пауза.

— Но к другим — нет.

Вот тут стало по‑настоящему тихо.

— Переведи, — попросил Кари. — Для тех, кто не привык к столичным «конечно».

— Он имеет в виду, — сказал я, глядя прямо на купца, — что если мы скажем «нет», обоз всё равно поедет дальше. В соседние Дома. К болотным. К кузнецам. К тем, у кого нет хронической совести.

Я наклонился. — И там им скажут «да». А к нам потом придут наши же люди с фразой: «почему у них можно, а у нас нет?».

— Вы не можете закрыть дорогу, — подтвердил Густав. — Контракт не нарушает договора.

Он деликатно: — Мы пришли к вам первыми, потому что…

Поймал мой взгляд, чуть усмехнулся. — Потому что у вас есть шанс повлиять на форму. У тех, к кому мы поедем потом, — вряд ли.

Совет разбился надвое.

— Гнать, — сказал мастер. — Нахер, с порога. И обоз перевернуть для памяти.

— Гнать — красиво, — возразил Лотар. — Практически — бесполезно. Они поедут дальше.

Он посмотрел на Элию. — А люди всё равно уйдут. Только без нашей бумажки, без свидетелей, без защиты.

— Я не хочу снова продавать людей, — упрямо сказала Элия. — Даже если это называется по‑другому.

— Вопрос в том, — тихо сказал Марэн, — продаём ли мы, если кто‑то сам подпишет контракт? Или мы только признаём факт и пытаемся хоть как‑то смягчить удары?

— Не хочу быть соучастником, — прошипела повариха. — Уже была. Хватило.

Густав ждал. Спокойно. Не дергая глазами. Он знал, что здесь сейчас не о нём спорят. О себе.

— Давайте по‑честному, — сказал я. — У нас уже есть Лис. Ушёл по своей воле. Без контракта. Без мешка для Дома.

Я развёл руки. — Разница между ним и теми, кого поведут купцы, только в том, что у тех будет бумажка и цена за голову.

— Это большая разница, — мрачно отозвалась бордовая. — Цена всегда делает проще.

— И честнее, — внезапно сказал Таль.

Все разом повернулись к нему.

— Я не за это, — поднял он ладони. — Я просто бухгалтер.

Он кивнул на свиток. — Если мы соглашаемся, у нас будет чёткий учёт: кто ушёл, по какому контракту, сколько за него получили, какие условия. Мы сможем спрашивать, писать, вмешиваться.

Он понизил голос. — Если нет — они просто тихо утекут через соседей. Без цифр. Без контрактов. Без шансов.

— То есть ты предлагаешь… — начала Элия.

— Я предлагаю, — перебил он, — если уж нам всё равно предстоит жить в мире, где люди сами себя отдают по десять лет в чужой штат, — хотя бы влезть в бухгалтерию этого мира.

Он устало усмехнулся. — Чтобы хоть раз мы знали, сколько и за что у нас забрали.

Марэн потёр переносицу:

— Храм официально не может одобрять практику, которая по сути воспроизводит крепостную зависимость.

Он помолчал. — Но и запретить её мы не можем. Она… слишком ловко обошла наши слова.

— А неофициально? — спросила повариха.

— Неофициально, — вздохнул он, — я бы хотел, чтобы у каждого такого контракта была приколочена копия к нашей стене.

Он взглянул на Густава. — И чтобы среди пунктов было два:

«1. Человек имеет право хотя бы раз в год писать домой без цензуры.

Если он погибает — Дом и семья получают правду, а не «потерялся в пути».»Густав чуть нахмурился.

— Это чрезмерно, — сказал он. — У нас своя дисциплина.

— У нас — своя, — тихо ответила Элия. — И пока вы на нашей земле, дисциплина будет смешанной.

Она поднялась.

— Так, — сказала. — Слушаем внимательно.

Нам не нравится, что вы делаете. Но мы не настолько глупы, чтобы думать, будто от нашего «нет» вы испаритесь.

Поэтому — условия.

Густав чуть наклонил голову:

— Слушаю.

Мы торговались три часа.

Как на базаре. Только вместо мешков зерна — человеческие десять лет.

— Вот сюда, — требовал Таль, — вписать, что контракт читается вслух при храмовом или домовом свидетеле. Чтобы потом нельзя было сказать: «не понял».

— Вот сюда, — указывал Марэн, — внести, что за жестокое обращение и убийство без суда ваш представитель лично отвечает перед храмом.

— Вот тут, — вклинивалась повариха, — убрать формулировку «лишние рты». Люди не лишние. Они вам нужны. Так и пишите: «желающие городского рабства».

— Это… — устало сказал Густав на двадцатом правлении, — всё уже не контракт, а политический памфлет.

— Привыкайте, — отрезал я. — Это север. У нас любая бумага — политический памфлет.

В итоге свиток стал толще.

Густав с явным отвращением смотрел на новые абзацы, как на жир на тонком куске мяса.

Но он подписал.

Потому что альтернатива была хуже: ехать к соседям с пустой бумагой и потом объясняться в столице, почему Дом Райхеров вдруг поднял вой в храм и корону.

— Я уведомлю совет корпорации, — сухо сказал он. — Что ваш Дом предпочёл сложный, но…

Он скривился. — Прозрачный формат.

— У нас вся жизнь такая, — ответила Элия. — Сложная и прозрачная. Иногда до стыда.

— Тогда, — сказал он, — мы начнём собирать желающих завтра.

Вечером у стены было тихо.

Слишком тихо.

Слух уже разлетелся. «Приехали из города. Берут на учёбу. Платят. Десять лет. Добровольно. С бумагой. Дом в доле.»

Люди ходили по двору, как вокруг ямы: близко не подходят, но глаз не отвести.

— Напишешь? — спросила повариха.

— Напишу, — сказал я. — Только не знаю, что.

— Пиши как есть, — предложил Лотар. — Что к нам приехала старая хрень в новой упаковке, и мы не нашли способа её выгнать, не подставив других.

Я вдохнул и выдохнул.

Потом взял мел.

На камне появился текст:

«СЕГОДНЯ К НАМ ПРИЕХАЛИ ИЗ СТОЛИЦЫ. ПРЕДЛАГАЮТ “ДОБРОВОЛЬНЫЕ КОНТРАКТЫ” НА ДЕСЯТЬ ЛЕТ. ЭТО НЕ ПРЯМАЯ ПРОДАЖА, НО И НЕ СВОБОДА. МЫ НЕ МОЖЕМ ЗАПРЕТИТЬ ТЕМ, КТО ХОЧЕТ УЙТИ, НО БУДЕМ: — ЧИТАТЬ ИМ КОНТРАКТ ВСЛУХ, — ТРЕБОВАТЬ ПРАВДЫ О НИХ, — ПИСАТЬ, ЕСЛИ ИХ БЬЮТ ИЛИ УБИВАЮТ.»

Чуть ниже, уже знакомой рукой стажёра:

«ЕСЛИ ТЫ ХОЧЕШЬ В ГОРОД — ПРИХОДИ СНАЧАЛА К НАМ. МЫ ТЕБЯ НЕ СВЯЖЕМ. НО ХОТЬ ОБЪЯСНИМ, ГДЕ ТАМ ВЕРЁВКА. СТАЖЁР ДВОРА.»

Я шагнул назад.

— Мягко, — заметил мастер.

— Жёстче — будет ложь, — ответил я. — Мы реально не можем их связать.

— Можем, — тихо возразила повариха. — Вопрос — какой ценой.

— Ценой того, что мы опять станем Домом, который решает за всех, — сказал Лотар. — А мы только‑только начали от этого отходить.

Она выругалась тихо, почти беззвучно.

Ночью пришёл первый.

Не купцу — к стене.

Лис.

Весь, живой, злой и уставший. В пыли, в дорожной рубахе, с глазами, которые видели больше, чем хотели.

— Ну здравствуй, — сказал я. — Ты как по расписанию.

— Я едва успел, — выдохнул он. — Услышал на тракте, что к вам из города приехали. Подумал: если не успею — опять будут рассказывать сказки.

— Ты вернулся… — начала Элия, выходя из тьмы. — По сроку ты не должен был.

— Не по сроку, — усмехнулся он. — По морде. Я там кое‑кому её начистил. С контрактом так себе сочетается.

— Тебя выгнали? — уточнил Кари.

— Отпустили, — поправил он. — Очень вежливо. Под подпись. С формулировкой «не подходит по профилю».

— По какому? — спросил Марэн.

— По профилю того, кто молчит, когда его пинают, — ответил Лис. — Я не прошёл.

Он посмотрел на надпись про «добровольные контракты», криво усмехнулся:

— Быстро вы. Я думал, ещё пару лет будете делать вид, что вас это не касается.

Мы сидели в зале. Лис — на лавке, ноги поджал, как будто всё ещё ждал пинка. Перед ним — кружка, миска, кусок хлеба. Классический, блядь, натюрморт вернувшегося.

— Рассказывай, — сказала повариха. — Без приукрашивания. Без «там всё плохо» и без «там рай».

Она ткнула в него ложкой. — Нам нужны не сказки, нам нужна инструкция, как не дать людям потом говорить: «вы нас не предупреждали».

Он кивнул.

— Ладно. Слушайте.

Глубоко вдохнул. — Город — реально другой. Там можно не знать всех по именам. Там можно потеряться. Это и страшно, и… вкусно.

Он провёл рукой по столу. — «Школа грамоты» — правда. Учить умеют. Только учат не «как жить лучше», а «как быть полезным системе».

Хмыкнул. — Я теперь умею считать три вида налогов и пять видов штрафов. Очень полезный навык, когда тебе не платят за переработку.

— Бьют? — коротко спросил Кари.

— Не сразу, — ответил Лис. — Сначала рассказывают, что ты — часть команды. Что «здесь мы все равны». Что «нам важен твой голос».

Он усмехнулся. — Потом, когда ты что‑то не успеваешь, голосу объясняют, где его место, и что он должен говорить «да, господин».

— Убивают? — спросил мастер.

Лис помрачнел:

— Официально — нет. Не принято. Нельзя портить отчётность.

Он выдержал паузу. — Неофициально… люди там «заканчиваются». Свалился с лесов. Упал с колеса. Не вернулся из ночной смены.

Взглянул на Марэна. — И очень удобно, когда дома всем говорят: «ой, простите, не смогли найти, тут такая большая страна».

Храмовый сжал кулаки.

— Тебе повезло, — сказал он. — Ты успел накосячить раньше, чем «закончиться».

— Мне повезло, что я видел ваши стены, — отрезал Лис. — И знал, что есть куда вернуться, кроме ямы.

Он ткнул пальцем в воздух. — Когда ты знаешь, что у тебя есть Дом, где тебя хотя бы выслушают, драться проще.

Усмехнулся. — А когда у человека за спиной только его контракт и пустой дом — он глотает, пока не лопнет.

— Почему выгнали? — вернулась к сути Элия.

Лис пожал плечами:

— Потому что я не захотел подписывать дополнение.

Криво ухмыльнулся. — Там внизу очень мелко было написано, что «в случае особой необходимости контракт может быть продлён на неопределённый срок по усмотрению администрации».

Он посмотрел на Таля. — Я помнил, как вы тут про мелкий шрифт орали. Вспомнил. Сказал: «нет».

Потом был разговор. Потом ещё. Потом один надзиратель очень хотел выбить из меня согласие.

Я его ударил.

Он меня — тоже.

Он вызвал стражу. Стража посмотрела бумаги. Увидела, что я — не их, а купеческий. Вздохнула. Сказала: «нахер нам этот геморрой».

И вежливо отправила меня домой. С отметкой «негоден к дисциплинированной службе».

— То есть, — подытожил я, — ты официально признан бесполезным гвоздём.

— Зато не прибитым, — отозвался Лис.

— Хорошо, — сказала повариха. — Давай теперь так: ты вытаскиваешь самое мерзкое, что там видел, а мы это в контракт впишем в виде «чего не может быть».

Она щёлкнула пальцами. — Чтобы когда наши добровольные идиоты туда поедут, у них хотя бы бумага была, за которую можно драться.

Лис задумался.

— Самое мерзкое…

Он почесал шею. — Не побои. К ним привыкаешь. Не мат. Его везде хватает.

Он поднял глаза. — Самое мерзкое — тишина.

Мы молчали.

— Когда кто‑то падает — все знают, что это не случайность, — продолжил он. — Но все молчат. Потому что боятся потерять койку, миску, койку соседа, который делится хлебом.

Он посмотрел на нас. — Там нет стены, на которой можно написать «его убили». Там даже шепчут так, будто кто‑то считает твой воздух.

Марэн вписал это в свою голову так, словно по камню резал.

— Значит, — тихо сказал он, — в наши условия добавим пункт:

«Любой наш человек имеет право обратиться к храму даже в городе. А храм обязуется не делать вид, что “далеко, не видим”.»

— И добавить, — сказала бордовая, — что если хоть одно письмо домой пропадёт «по дороге», мы поднимем такой вой, что станет слышно в столице.

Таль вздохнул:

— Официально это будет выглядеть как безумие.

Пауза.

— Но безумие, которое приходится учитывать.

Утром Густав вернулся в зал.

Выспавшийся, отглаженный. Как будто ночь провёл не в нашем сыром доме, а в теплом счёте.

— Надеюсь, вы обдумали, — вежливо сказал он. — Мы готовы открыть запись.

— Мы тоже, — ответила Элия. — Но с правками.

Она протянула ему свиток. Почерк Таля, вставки Марэна, две строчки поварихи, которые он аккуратно смягчил, но не выкинул.

Густав читал долго.

Лицо у него менялось мало.

Я смотрел не на лицо, а на пальцы. На том месте, где он держал свиток, кожа побелела.

— Вы хотите, — наконец произнёс он, — чтобы мы признавали за вашими людьми право жаловаться через храм.

Пауза.

— Чтобы мы уведомляли вас о любом несчастном случае.

Пауза.

— Чтобы наш представитель не имел права продлевать срок контракта без согласия самого человека и храмового свидетеля.

Пауза.

— И чтобы в случае систематического нарушения условий Дом Райхеров мог расторгнуть договор о поставке.

— Да, — сказала Элия. — Вы всё правильно поняли.

— Это… — он искал слово. — Это вмешательство во внутренние дела корпорации.

— Это цена за нашу подпись, — отрезал Лотар. — Хотите — платите. Нет — дорога дальше открыта.

Он холодно. — Только учтите: если вы поедете к другим, мы первыми об этом напишем наверх. С упоминанием, что вы отказались от прозрачных условий.

Густав смотрел на нас, как на зуб, который вдруг начал кусаться.

— Вы понимаете, — сказал он, — что в столице это примут за шантаж?

— В столице давно пора узнать, как на вкус шантаж с этой стороны, — спокойно ответил Марэн.

Он ушёл думать.

Часа на два.

Мы не бегали туда‑сюда, не заглядывали ему под дверь. Сидели в зале, как на похоронах.

— А если он откажется? — спросил стажёр шёпотом.

— Тогда будет честно, — ответил я. — Мы предложили ему способ делать их грязное дело чуть менее грязно. Если они даже на это не согласны — тем хуже для их легенд.

Повариха скривилась:

— Тем хуже для наших, которые всё равно поедут.

— Я не обещал, что будет хорошо, — напомнил я. — Я обещал, что будет видно.

Густав вернулся другим.

Не внешне. Внутри.

Взгляд стал жёстким. Плащ — как был.

— Совет корпорации, разумеется, не в восторге, — начал он. — Но у них есть своя арифметика.

Он положил на стол свиток с нашими правками. — Мы согласны. С оговоркой:

если вы начнёте злоупотреблять правом жалоб, мы оставляем за собой право прекратить набор из вашего Дома.

— То есть, — уточнила бордовая, — если мы будем слишком громко кричать, вы обидитесь и перестанете уводить наших людей?

— Да, — подтвердил он.

— Это худшая угроза, которую я слышала за год, — хмыкнула повариха. — Придётся ею пользоваться по максимуму.

Он чуть усмехнулся. Без радости, без злобы.

— Вы странный Дом, — признал он. — Я ожидал или полного отказа, или полной покорности. А получил…

Он поискал слово.

— Сопротивляющееся согласие.

— Привыкайте, — сказал я. — Это наш новый стиль.

Днём в зал начали заходить люди.

По одному.

Кто‑то — с горящими глазами: «город, школа, другое небо».

Кто‑то — настороженно: «посмотреть, что за бумага».

Кто‑то — просто от любопытства.

И каждый раз схема была одна и та же:

— Садись. — Читаем вслух. — Объясняем каждую строчку. — Спрашиваем три раза: «ты понимаешь, что это значит?» — Подпись. Или нет.

— Я думал, — буркнул мастер, когда третьего ушедшего записали, — что мы будем их отговаривать.

Он потёр лицо. — А мы по факту учим их осознанно себя сдавать.

— Мы учим их осознанно принимать риск, — поправил Марэн. — Разница в том, что раньше за них расписывался кто‑то другой.

— Легче не становится, — призналась повариха.

— И не должно, — ответил я. — Если станет легко — мы скатимся туда же, где были.

Вечером Лис стоял у стены и смотрел, как внизу подписывают первый десяток контрактов.

— Ну что, — спросил я. — Ревнуешь?

— К чему? — хмыкнул он. — К их наивности? Мне своего хватило.

Помолчал, потом неожиданно:

— Запишите меня.

— Куда? — не понял Кари. — Ты ж только что оттуда.

— Не туда, — отмахнулся Лис. — Сюда.

Он кивнул на стену. — В свидетели. В тех самых, кого вы там вписывали в пункты.

Он прищурился. — Если кто из наших там потом начнёт орать, что «меня обманули, никто не говорил» — вы можете честно сказать: «мы говорили, вот Лис, он сам там был, он тебе рассказывал, а ты всё равно пошёл».

Я улыбнулся. По‑чёрному, но честно.

— Добро пожаловать в клуб дрожащих задниц, — сказал я. — Отдел «бывшие добровольцы».

На стене, ближе к ночи, появилась новая строка. На этот раз ножом.

«ЕСЛИ ТЫ ПОДПИСАЛСЯ НА ДЕСЯТЬ ЛЕТ — НЕ ВРАТЬ ПОТОМ, ЧТО ТЕБЯ УНЕСЛИ ТАЙКОМ. ТЫ САМ ПОШЁЛ. МЫ САМИ ПРЕДУПРЕДИЛИ.»

Под ней — мелом, уже рукой Лиса:

«ЕСЛИ ТЕБЯ ТАМ БУДУТ БИТЬ — ПИШИ. БУДЕМ ОРАТЬ ВМЕСТЕ. ЛИС.»

Я провёл пальцами по этим строкам.

Глава шестая была про мерзкую, липкую, нечёрно‑белую штуку:

мы впервые сознательно впустили в Дом то, что раньше всегда приходило через задний ход — продажу себя за шанс на «лучшее».

Только в этот раз:

— двери открыты, — свет включен, — бумага читается вслух, — и стена честно пишет:

«мы не одобряем, но и не врём, что можем остановить».

Линия соплей и крови прошла прямо посередине двора.

И Дом, скрипя зубами, решил не зажмуриваться.

Глава 7. Храмовые мыши и чужие боги

То, что храм умеет орать, мы уже знали.

Осенью. По спискам. По кострам.

Теперь оказалось, что он ещё и шепчет.

Началось с письма.

Тонкого, как паутина, с печатью, от которой Марэн помрачнел ещё до того, как прочитал.

— От кого? — спросила повариха, не отрываясь от котла.

— От тех, кто сидит выше меня, — сухо ответил он. — Там, где воздух разреженный и совесть вентилируют через устав.

Мы собрались в зале.

Без лишних. Только те, кто умеет читать чужую дрянь, не запивая её водой.

Марэн развернул.

Читал вслух, без украшений, голосом человека, который перечитывает свой собственный приговор:

— «В связи с участившимися случаями самостоятельной интерпретации Договора между Домами и нарушения иерархического порядка жалоб…»

— Уже ненавижу, — пробормотал мастер.

Марэн продолжил:

— «…СОВЕТ ВЫСШИХ ХРАМОВ постановил:

Ограничить практику прямых обращений малых Домов к нему без посредничества старших Домов или назначенных посредников.Ввести обязательное утверждение всех “совместных посланий” через территориальные храмы.Поручить местным служителям провести разъяснительную работу о правильном канале выражения недовольства, дабы избежать разгула анархии и соблазна к смуте».Подписи. Печати. И, — он криво усмехнулся, — «благословение».

Тишина шлёпнулась на стол.

— Перевод, — попросил Кари.

— Перевод, — сказал я. — «Закройте, пожалуйста, рот, когда орёте в наш адрес. Кричите через тех, кого мы уже научились не слушать».

— Они что, охренели? — первой выдохнула повариха. — После всего этого они решили, что проблема — в канале?

— Для них — да, — устало ответил Марэн. — В их картине мира порядок важнее, чем содержание.

Он провёл рукой по лицу. — Грубо говоря, если вас режут по правилам — это терпимо. А если вы орёте не по форме — вы бунтари.

— А ты? — спросила Элия. — Ты под этим подписался?

Он поднял взгляд:

— Я под этим живу.

Помолчал. — Не подписывал. Но если продолжу делать вид, что «ничего не могу» — буду соучастником.

— Добро пожаловать в наш клуб, — мрачно сказали мы хором.

— Давайте спокойно, — вмешался Лотар. — Это — первый настоящий ответ. Не Нордвальдов. Храма.

Он постучал пальцем по письму. — Мы хотели, чтобы наверху стало видно, как у нас тут всё выходит из‑под контроля. Стало. Им это не понравилось. Они пытаются вернуть нас в загон.

— Ну да, — хмыкнул я. — Вежливо так: «дорогие овцы, блеяйте, пожалуйста, через пастуха».

— Так что? — повариха хлопнула крышкой котла. — Будем теперь все послания через местный храм гонять, чтобы они там «утверждали»?

Марэн смотрел на печать долго.

Потом аккуратно поставил письмо на стол. Пальцами — не за края, а за середину, как чужую лягушку.

— Официально, — сказал он, — мне предписано донести это до вас и обеспечить исполнение.

— А неофициально? — спросила бордовая.

Он усмехнулся. Криво. С кровью.

— А неофициально, — сказал он, — я предлагаю разделить храм на две части.

Пальцем. — Вот здесь, в бумаге, — они.

Он коснулся груди. — А здесь, в грязи, — мы.

— Объясни, — потребовала Элия. — Без притч.

— У вас есть Дом, — начал он. — Камни, кухня, стража, отчёты. Но кроме этого — есть вы, которые живут здесь, ругаются, пишут на стенах.

Он кивнул на письмо. — У нас то же самое. Есть Храм ‑ как система. И есть мы, кто на земле.

Он глубоко вдохнул. — Сегодня система сказала: «заткните рот своим Домам».

Он посмотрел нам в глаза. — А я… не хочу.

Повисла тишина. Такая, после которой либо крестятся, либо бьют.

— Ты понимаешь, — осторожно сказал Лотар, — что, если мы примем твоё «не хочу», ты официально станешь… опасным священником?

— Я и так опасный, — сухо ответил Марэн. — Я умею читать. И вслух.

Повариха фыркнула нечаянный смешок.

— Смотри, — сказала Элия. — Нас сейчас раздирает между трёмя огнями:

корона, Нордвальды, храм наверху.

Мы год учились не падать на колени перед первыми двумя. Теперь третий решил напомнить, что он вообще‑то существует.

— Он всегда существовал, — сказал Марэн. — Просто раньше вы чаще приходили за чудесами, чем с жалобами. Сейчас пропорция поменялась.

— Им не нравится быть почтовым ящиком, — заметил я. — Им больше нравилось быть курьерами от бога: «делай, раб, как велено».

— И ещё им не нравится, что вы придумали горизонталь без их разрешения, — добавил Марэн. — Ваш клуб дрожащих задниц — это же, по сути, маленькая альтернативная сеть. Без благословения.

Кари ухмыльнулся:

— Так и запишем в историю: «первую ересь севера начали с названия “КДЗ”».

— Ладно, шутки в сторону, — отрезала бордовая. — Вопрос простой:

если мы дальше будем отправлять совместные послания напрямую, что будет?

— Формально, — ответил Марэн, — храм может объявить это нарушением устава.

Он почесал висок. — На практике — мне пришлют проверку.

Криво усмехнулся. — Такого же в бархате, только с кадилом.

— И? — спросила повариха. — Нам‑то что? Мы уже видели ревизоров.

— Нам то, — мрачно сказал Лотар, — что, если здесь снимут Марэна и поставят кого‑то посговорчивей, мы лишимся одного из немногих людей, кто наверху читает наши бумаги без брезгливости.

Марэн пожал плечами:

— Я не прошу вас думать обо мне. Я прошу думать о том, что будет, если на моё место сядет тот, кто искренне верит, что «порядок важнее правды».

— Я таких видела, — процедила повариха. — Они потом объясняют, что «всё по божьей воле», даже когда списки на продажу сами пишут.

— Есть третий путь, — сказал я.

Все повернулись.

— Не нравится мне, когда ты так говоришь, — заметил мастер. — Обычно это «первый: насрать, второй: сдохнуть, третий: насрать и сдохнуть позже».

— Почти, — кивнул я. — Смотри.

Пункт первый: официально мы признаём, что «совместные послания» проходят через местный храм.

Пункт второй: неофициально мы продолжаем слать копии наверх. И в корону. И другим Домам.

Пункт третий: Марэн делает вид, что не знает о втором пункте.

Я развёл руками. — Да, это лукавство. Да, это игра. Но мы уже давно живём в мире, где притворство — валюта. Почему бы не использовать её против тех, кто её придумал?

— То есть ты предлагаешь… — медленно проговорила Элия, — открыть вторую линию связи. Дом — храм местный — Дом. И параллельно Дом — храм верхний — корона.

— Да, — сказал я. — В худшем случае нас поймают. В лучшем — у нас будут две истории на одну и ту же тему: одна благостная, другая честная.

Марэн молчал.

Потом неожиданно рассмеялся. Коротко. Нехорошо.

— Знаешь, — сказал он, — никогда не думал, что доживу до дня, когда домовой будет учить священника, как правильно грешить.

— А ты думал, святые всё за тебя сделают? — фыркнула повариха. — У нас тут коллективное творчество.

— Есть риск, — заметил Лотар, — что таким образом мы сами превратим Марэна в эту самую «серую мышь», которая шепчет одно, а вслух читает другое.

— А он сейчас кто? — спросил я. — Белый голубь?

Я кивнул на письмо. — Или человек, которого уже сейчас пытаются превратить в трубку для их голоса?

Марэн пожал плечами:

— Я давно уже не голубь. Максимум — вороньё с плохим пиаром.

— Ты уверен? — мягко спросила Элия. — Хочешь в это влезать?

Она говорила странно. Как человек, который впервые предлагает священнику совершить церковную кражу.

— Я уже влез, когда отправил ваше первое послание без купюр, — сухо ответил он. — Сейчас вопрос только в уровне глубины.

Решили просто.

Как всегда, после часа споров, мата и двух кружек поварихиного «успокоительного».

— Письмо Совета мы вывесим, — сказала Элия. — На стене. Целиком. Чтобы все видели, как наверху боятся наших голосов.

Она подняла ладонь, пресекающе. — Без комментариев. Только факты.

Повариха ухмыльнулась:

— На факты у нас комментарии пишутся сами.

— Параллельно, — продолжил Лотар, — мы создаём у себя свой порядок жалоб.

Он повернулся к Марэну. — Любое наше письмо в храм верхний будет проходить через тебя, но с правом: если ты считаешь, что его порежут, — ты имеешь право отправить копию другим Домам.

— Это уже почти конспиративная сеть, — заметил Кари.

— Это уже почти взрослая система, — поправил я. — Где мы считаем, что правда дороже спокойствия начальства.

Марэн кивнул:

— Согласен. Но предупреждаю: если меня за это снимут — вы получите кого‑то, кто будет цитировать вам такие же письма, только с радостью.

— Вот тогда, — сказала повариха, — мы официально объявим храмовую кухню оккупированной территорией и будем готовить без их благословения.

— Это уже ересь, — вздохнул Марэн.

Пауза.

— Но вкусная.

На стену письмо повесили к вечеру.

Высоко. Чтобы не сорвали от злости.

Народ толпился, читал, плевался.

Стажёр, конечно, не выдержал.

Под официальной вязью аккуратно, но с характером появился мел:

«ХРАМ ВЫШЕГО УРОВНЯ ПРОСИТ: “ЕСЛИ ВАС ОБИЖАЮТ — ГОВОРИТЕ ЧЕРЕЗ ТЕХ, КТО УЖЕ ПРИВЫК МОЛЧАТЬ.”

МЫ ВАС ВЫСЛУШАЕМ. НО И САМИ ОРАТЬ НЕ ПЕРЕСТАНЕМ. СТАЖЁР ДВОРА.»

Чуть ниже кто‑то ножом дописал:

«БОГ НЕ ГЛУХОЙ. ЕСЛИ К НЕМУ ОРАТЬ НАПРЯМУЮ.»

Я не стал это стирать.

Если богам неприятно — пусть сами приходят и спорят.

В ту же ночь Марэн пришёл к камню.

Без кадила. Без книжек. В серой, грязной накидке.

Сел рядом. Молчал.

— Ну? — спросил я. — Рассказывай, каково это — официально идти против своего же начальства.

— Смешно, — сказал он. — Меня всю жизнь учили, что смута начинается с того, что кто‑то перестаёт доверять храму.

Он посмотрел на письмо на стене. — А теперь я сижу тут и осознаю, что раньше смута начиналась с того, что храм переставал доверять людям.

— Так ты на чьей? — уточнил я. — На стороне смуты или порядка?

Он задумался.

— На стороне живых, — сказал. — Мёртвым, знаешь, уже всё равно, по какой форме их жалобы не приняли.

Мы посидели ещё.

— Ты ведь понимаешь, — добавил он, — что храм не единый зверь. Там тоже есть такие, как я. И такие, как те, кто это писал.

Он кивнул на стену. — Если вы сейчас решите, что «храм — враг», вы нас всех одним махом туда загоните.

Улыбнулся устало. — А мне бы не хотелось оказаться по ту сторону твоих надписей.

— Поздно, — сказал я. — Ты уже по обе.

Я ткнул его в плечо. — Здесь — Марэн, который ругается на богов. Там — отец Марэн, который читает письма и ставит печать.

— Двуличность? — приподнял он бровь.

— Сложность, — поправил я. — Мы тут все сейчас дву‑, трёх‑ и многоликие. Иначе не выжить.

Через пару дней пришла весть из болотного Дома.

Короткая, как плевок:

«К НАМ ПРИШЛО ТО ЖЕ ПИСЬМО. МЕСТНЫЙ ХРАМ РАДОСТНО ЗАЧИТАЛ. МЫ СКАЗАЛИ, ЧТО БУДЕМ ПИСАТЬ ЧЕРЕЗ ВАС. ПРИВЕТ ВАШЕМУ СМЕЛОМУ ПОПУ. БОЛОТА.»

Марэн прочитал, усмехнулся:

— Кажется, я официально стал междомовым нарушителем субординации.

— Поздравляю, — сказал Лотар. — Это почти как повышение. Только с риском быть сожжённым.

— Повышение с огоньком, — добавила повариха.

Вечером у стены появилась новая надпись.

На этот раз — общей рукой. Сначала нож, потом мел, потом ещё нож.

«ЕСЛИ ВАМ ВВЕРХУ ГОВОРЯТ “МОЛЧИ И ЖАЛУЙСЯ ПРАВИЛЬНО” — ЗНАЙТЕ: МЫ ЗДЕСЬ СЛЫШИМ И НЕСИСТЕМНЫЕ КРИКИ ТОЖЕ.

БОГИ ЛЮБЯТ ТИШИНУ. НО МЫ БУДЕМ ОРАТЬ, ПОКА ЖИВЫ.»

Подписей не было.

Они уже были в воздухе.

Седьмая глава второй книги была про простую, но неприятную вещь:

мы наконец‑то увидели, что храмы — не волшебный выход из игры, а ещё один игрок. Со своими страхами. Своими порядками. Своим желанием заткнуть нам рот, когда слишком громко.

И вместо того, чтобы либо лизать им руки, либо плевать в их сторону, Дом Райхеров сделал то, что умел лучше всего:

— повесил их письмо на стену, — добавил свои матерные подстрочники, — и договорился с одним из их людей, что часть правды будет просачиваться наружу даже тогда, когда сверху закручивают вентили.

Храмовые мыши шуршали где‑то в своей башне.

Чужие боги, возможно, морщились.

А мы сидели под своей стеной, дрожали и всё равно не замолкали.

Клуб дрожащих задниц обзавёлся своим первым священником.

И, как водится, не прошло и недели, как его решили испытать.

Испытание приехало не в бархате.

В сукне.

Мрачном, официальном, с вышитым знаком храма на груди и лицом человека, который слово «радость» видел только в писании и то — как грех.

— Представитель инспекционной комиссии, — объявил страж у ворот. — По душам и бумагам.

— По жопам, — поправила повариха себе под нос.

Мы вышли встречать.

Элия — официально, ровно. Лотар — тенью сбоку. Марэн — не спрячешь, всё равно его проверять приехали.

Инспектор спешился, оглядел двор с видом врача, пришедшего к пациенту, который, по его мнению, уже давно должен был умереть, но почему‑то всё ещё шевелится.

— Дом Райхеров, — сказал он. — Многоголосый в последнее время.

— Живой, — ответила Элия. — У нас это совпадает.

Разговор в зале был вязкий.

Инспектор листал наши свитки — те самые, что мы слали наверх: про договор, про Нордвальдов, про клуб малых Домов.

— Активность, — констатировал он. — Необычная для вашего уровня.

— Мы компенсируем годы молчания, — сказал Марэн. Спокойно. Почти лениво.

— И заодно, — продолжил инспектор, — нарушаете установленный порядок обращения.

Он постучал костяшкой по письму Совета. — Вы получили это?

— Получили, — кивнул Марэн.

— И что сделали? — холодно спросил инспектор.

— Повесили на стену, — честно ответил я.

Инспектор повернул голову. Впервые — на меня.

— Простите, — сказал он, — я не ослышался?

— Не ослышались, — вмешалась повариха. — У нас так принято: всё, что касается жоп Дома, висит на общей стене. Чтобы потом никто не делал круглые глаза: «я не знал».

Где‑то за спинами кто‑то тихо прыснул.

Инспектор не улыбнулся.

— Я понимаю, — произнёс он, — что у вас здесь свои… традиции.

Он перевёл взгляд на Марэна. — Но храм — структура, основанная на иерархии. Если каждый местный служитель будет сам выбирать, какие указания «вешать на стену», а какие — нет…

— То прихожане, — мягко перебил его Марэн, — будут лучше понимать, как с ними обходятся наверху.

Он сложил руки. — Разве это плохо для души?

Инспектор смотрел на него долго.

— Вы опасный человек, отец Марэн, — наконец сказал он. — Вы умеете одевать непослушание в слова заботы.

— У нас тут это модно, — вздохнул я. — Непослушание как основа гигиены.

Проверка шла весь день.

Инспектор беседовал со стражей, кухней, людьми из каменоломни. Расспрашивал про контрактников, про храм, про то, кто именно придумал писать на стене, как в хронике.

К вечеру он вернулся в зал. Выглядел уставшим, но не смягчённым.

— Я вижу, — сказал он, — Дом, который… слишком многое хочет решать сам.

Он посмотрел на Элию. — И священника, который этому потакает.

— Мы сами себя и разгребаем, — спокойно ответила она. — Священник помогает, когда зовём.

— Иногда — зовут, — добавил Марэн. — Иногда — приходят сами. Иногда — вовсе не пускают. Удивительное дело — свобода.

— Свобода, — холодно сказал инспектор, — не отменяет послушания.

— Послушание, — отозвался Марэн, — не отменяет совесть.

Пауза.

Очень тонкая верёвка натянулась между ними.

Я ждал фразы.

Типа: «вас снимут», «вас переведут», «вас отлучат».

Вместо этого инспектор достал маленький свиток. Тонкий. Почти домашний.

— У меня для вас два послания, Дом Райхеров, — сказал он. — Одно — от Совета. Другое — от…

Он чуть замялся, будто ему было неловко произносить это имя.

— От одного из старших наставников, который когда‑то служил в ваших краях.

— Это кто ещё такой? — прищурилась повариха.

— Тот, — тихо сказал Марэн, — кто в своё время меня учил считать людей, а не только свечи.

Инспектор передал ему свиток.

— Официальная часть проверки будет зачитана вам утром, — пояснил он. — А это…

Он отвёл взгляд. — Это неофициальное.

Меня это зацепило.

Храм, который шлёт неофициальные послания через своего же надзирателя. Прямо как мы.

Мы раскрыли свиток, когда инспектор ушёл спать.

В башне. В комнате для гостей, где слишком чистый воздух и слишком шуршащие простыни.

Марэн читал вслух.

— «Марэн.

Я видел ваши бумаги. И письма Совета.

Я помню тот север, где храм был только ещё одной костью в пасти у сильных.

Ты сейчас стоишь между двумя страхами:

страхом наверху, что люди научатся говорить, и страхом внизу, что богов на самом деле нет, есть только чиновники.

Мой совет, если он тебе ещё нужен:

не пытайся доказать обоим, что они ошибаются.

Просто не переставай быть связью между.

Пусть тебя ругают за то, что ты пропускаешь слишком много крика вверх и слишком много сомнения вниз.

Это значит, ты на своём месте.

Если тебя снимут — это тоже будет честный ответ системы на правду.

Не удивляйся.

И не оправдывайся.

Старый дурак, который до сих пор молится за тебя (хотя ты и материшься в ответ).»

Подпись неразборчивая. Мелочь. Но Марэн её узнал.

— Он жив, — только и сказал он. И впервые за долгое время в голосе было что‑то, кроме усталого сарказма.

— Ну, — протянула повариха. — Старший наставник благословил тебя на тихую войну.

— На громкую, — поправил я. — Просто с шёпотом.

Марэн сжал свиток так, что костяшки побелели.

— Это значит, — сказал он, — что храм тоже не единый камень.

Он улыбнулся устало. — Там тоже есть свои клубы дрожащих задниц. Только они не пишут на стенах.

— Пока, — заметила бордовая.

Утром инспектор зачитал официальное.

Сухо.

— «Местный служитель храма, отец Марэн, в целом придерживается устава, однако допускает… излишнюю близость к интересам одного Дома и избыточную свободу трактовок.

Совету видится необходимым:

— объявить ему выговор,

— оставить в занимаемой должности с предупреждением,

— взять под особое наблюдение корреспонденцию между этим Домом и храмом высшего уровня».

Он поднял глаза. — То есть, — перевёл, — вам выносят жёлтую свечу. Не красную.

— А нам? — спросила Элия.

— Вам, — пролистал он дальше, — «рекомендовано впредь воздерживаться от самовольных инициатив по объединению с другими Домами без предварительного согласования с храмом и короной».

Криво усмехнулся. — И «по возможности» ограничить публичное обсуждение храмовых распоряжений.

Повариха вытянула шею:

— То есть стену закрасить?

Инспектор потряс головой:

— «По возможности» — значит «мы будем рады, но понимаем, что вы всё равно этого не сделаете».

— О, — сказал я. — Они начинают учиться говорить на нашем языке.

Когда он уехал, стало легче.

Не потому, что всё хорошо. Потому что стало ясно: нас видят. Не любят. Не одобряют. Но видят.

— Значит так, — сказала Элия у стены. — План:

Первое. Никуда ничего не прячем.

Второе. Любое письмо, которое мы шлём наверх, идёт: через Марэна, через копию в другие малые Дома и, при случае, в корону.

Третье. Если когда‑нибудь сюда пришлют кого‑то вместо него — у нас к тому времени уже будет натоптанная тропинка мимо местного храма.

— И клуб дрожащих задниц в ризах, — добавил я.

Стажёр, конечно, вновь не удержался.

Под официальным письмом о выговоре появилась аккуратная приписка:

«НАШ СВЯЩЕННИК ПОЛУЧИЛ ВЫГОВОР ЗА ТО, ЧТО СЛИШКОМ СИЛЬНО СЛУШАЕТ НАС. МЫ СЧИТАЕМ ЭТО ХОРОШЕЙ РЕКОМЕНДАЦИЕЙ. СТАЖЁР ДВОРА.»

Чуть ниже кто‑то ножом дорезал:

«ЕСЛИ ВАМ ГОВОРЯТ, ЧТО СЛИШКОМ МНОГО СПОРИТЕ С НАЧАЛЬСТВОМ — ЗНАЧИТ, ВЫ ЕЩЁ НЕ ПРЕВРАТИЛИСЬ В МЕБЕЛЬ.»

Я провёл по этому пальцами.

Глава седьмая закончилась не ревизией, не костром, не отлучением.

А чем‑то хуже и честнее:

официальным признанием того, что:

— у нас есть священник, который слишком много нас слушает, — у них есть наставник, который шепчет ему: «так держать», — а между этими двумя пластами камня идёт тонкая‑тонкая трещина, по которой просачивается наш ор.

И если когда‑нибудь храм наверху спросит себя: «с какого хрена малые Дома перестали молчать?» — ответ будет прост:

потому что один Марэн когда‑то решил повесить их письмо на нашу стену.

А мы решили — не снимать.

Глава 8. Мертвые списки и живые лица

Первыми запахли не бумаги.

Дороги.

Точнее — те, кто по ним шёл.

На заставу ввалился обоз без флажков.

Серый, мрачный, как похмелье. Повозки — низкие. Люди — ещё ниже.

— Чьё добро? — крикнул страж со стены.

— Никоего, — отозвался возница. — Беглые.

Слово ударило тише, чем «чума», но не легче.

— Сколько? — спросил Кари.

— Десятка два, — прикинул страж. — Плюс дети. Плюс…

Он помедлил. — Плюс те, кого уже не считать.

— Пускай, — сказала Элия. — У нас клуб по части дрожащих задниц, а не железных ворот.

Ворота открылись.

Обоз въехал.

Жизнь сделала то, что умеет лучше всего: поставила перед Домом зеркало повыше.

Запах ударил первым.

Не трупный. Больничный.

Гной, старый пот, мокрая тряпка, в которой когда‑то была надежда.

Люди слезали с повозок медленно, как будто боялись, что земля под ними тоже — договор, и сейчас отзовётся мелким шрифтом.

— Откуда? — спросил Лотар.

Слово «откуда» в такие моменты значит: «кто вас жрал».

— От болотных, — ответил возница. — Почти.

— Почти? — переспросил я.

— Дом рядом, — пояснил он. — Малый. Без названия почти.

Он понизил голос: — У них там списки вернулись.

Зал вздрогнул.

Мы загнали людей в тёплое крыло. Воду. Жрать. Лежать.

Потом — по одному. В зал.

Первой привели женщину. Лет сорок пять. Руки жили своей жизнью — шевелились, дёргались, как будто всё ещё что‑то сажали, пололи, тянули.

— Имя? — мягко спросил Марэн.

— Могила, — хотела было сказать её спина. Но губы выдали другое:

— Адель.

Она огляделась. — Тут… храм свой?

— Свой, — кивнула Элия. — И Дом — свой. Рассказывай.

Адель замолчала. Не из робости. Из той усталости, когда каждое слово — работа.

— Дом маленький, — наконец заговорила она. — Поля — немного. Людей — чуть. Болотные недалеко, но мы не они, земля посуше.

Она пожала плечами. — Жили. Как все. Жрали. Как все. Долги тянули. Как все.

— Когда началось? — спросил я.

— Когда приехал писарь, — отозвалась она. — Не храмовый. Купеческий. С новыми бумагами.

Она криво усмехнулась. — Сказал: «У вас теперь тоже будет порядок. Как у больших. Списки. Учёт. Контролёры. Никакого бардака, никакой самодеятельности».

— Красиво, — заметил Таль.

— Ага, — кивнула Адель. — Сначала тоже красиво было. Нас всех записали. Сколько лет, сколько рук, сколько долгов.

Она задумалась. — Потом… через месяц… начали приходить счета.

«Столько‑то людей отработали меньше, чем должны». «Столько‑то ртов лишних». «Столько‑то рабочих дней потеряно из‑за болезни».

Она фыркнула.

— Мы тогда впервые слово «лишний» к себе на стене увидели.

— И? — подбодрила повариха.

— И глава, — продолжила Адель, — испугался.

Она посмотрела на нас. — Знаете, как это бывает: сидел‑сидел мужик, а потом ему бумажкой помахали — и он понял, что он не хозяин, а ответчик.

Она скривилась. — «Если вы не сократите потери, — сказали ему, — мы признаем ваш Дом неспособным к самостоятельному управлению. И передадим в управление более эффективному».

Условно: Нордвальдам.

Слово «эффективный» она выплюнула, как кость.

— И он начал… — начала бордовая.

— Да, — кивнула Адель. — Сами уже додумались.

Она сжала ладони. — Он не стал сразу продавать. Не дурак. Знал, что нельзя. Договор.

Он сделал хитрее:

ввёл «временные рабочие команды».

— Это ещё что за зверь? — спросил мастер.

— Такие группы, — пояснила она. — Списки: «этих — туда на две недели, этих — туда на месяц».

Вроде как на работы к соседям. Вроде как с оплатой. Вроде как Дом так оптимизирует нагрузку. Все добровольно. На бумаге — точно.

— А по факту? — тихо спросил Марэн.

— А по факту, — сказала Адель, и голос у неё стал сухим, как треснувший камень, — кто попадал в такую команду, не возвращался.

Сначала говорили: «задержались». Потом: «работа там постоянная, им там лучше».

А потом…

Она вздохнула. — Потом одна девка, дура упрямая, ночью вернулась. Одна. Вся в синяках, с порванной шкурой, без глаза.

Она ползла к дому главы и орала: «они нас продают! они нас ведут по спискам, только по новым!»

— И? — спросил я.

— И утром, — ответила Адель, — она «умерла от лихорадки». Так написали.

Она не умерла ночью, когда кровью истекала. Не тогда, когда головой об камень, пока бежала. А утром. Когда письмо надо было в храм нести.

Марэн побелел.

— Местный храм… — начал он.

— Местный храм сказал, — перебила Адель, — что «пути божьи сложны, а глава Дома несёт тяжёлое бремя ответственности, не будем судить, не зная всех обстоятельств».

Повариха тихо, но очень грязно выругалась. Даже котёл вздрогнул.

— Как вы выбрались? — спросил Кари.

Адель чуть улыбнулась. Горько:

— Мы вспомнили вашу стену.

— Нашу? — я аж оторопел.

— Ага, — кивнула она. — Один парень у нас был. Раньше у вас жил. Потом домой вернулся — стариков тянуть. Всё нам рассказывал, как вы тут пишете, как орёте, как бумаги наверх шлёте.

Мы тогда смеялись: «ну‑ну, домовой у вас там, наверное, тоже по ночам пишет».

Я кашлянул.

— А когда девку ту «лихорадкой» убили, — продолжила она, — он сказал: «всё, пиздец. Надо валить».

Мы собрались ночью. Кто мог. Стариков не всех забрали — не вытянуть, не унести. Детей — кого смогли.

И пошли.

— Болота вас не схавали? — удивился мастер.

— Чуть не схавали, — призналась Адель. — К болотным не сунулись. Знали, что у них тоже свои долги. Мы пошли вокруг. Наугад.

И когда на тракте услышали, что Дом Райхеров «писать умеет», — свернули сюда.

Она пожала плечами.

— Либо вы нас выгоните, либо хоть вслух скажете, что с нами сделали. Третьего варианта у нас уже не было.

Пока Адель говорила, другие тоже тянулись. Сухощавый старик с жабьей кожей на шее. Девчонка лет пятнадцати, с пустым взглядом. Парень с перебинтованной кистью — пальцев не хватало.

У всех истории были одинаковые. Разные детали. Одна схема.

— «Временные команды», — повторял Таль, уже чертя что‑то на полях. — Это официальная новая форма рабства. Прекрасно.

— С подписью, — добавил я. — Чтобы потом говорить: «они сами».

— Кто такой этот писарь? — спросил Лотар.

— Говорили, что от корпорации, — ответила Адель. — Знак у него был купеческий. Только круг не столичный, а поменьше.

— Региональная гнида, — подытожила повариха.

Мы сидели в зале, и воздух густел.

Были у нас уже:

— «добровольные» уходы к Нордвальдам, — «добровольные» контракты в город, теперь — «временные» команды.

Одни и те же яйца, только в новый шрифт завернули.

— Вопрос, — сказал Лотар. — Что мы можем сделать прямо сейчас, кроме как материться?

— Принять людей, — ответила бордовая. — Очевидно.

Она даже не обсуждала. — Дальше — решать, считать ли это нападением на Дом… или «их внутренним делом».

Марэн хмыкнул:

— Если считать «внутренним делом» продажу людей, мы можем смело закрывать храм и клуб. Всё остальное — тоже «внутреннее».

— Значит, — сказал я, — как минимум это повод для совместного послания. Клуб дрожащих задниц, выпуск номер два.

— Кому? — уточнил Кари. — Храму? Короне? Болотным?

— Всем, — ответил Лотар. — Но по очереди.

Первый адресат — болотные.

Им — коротко, как плетью:

«РЯДОМ С ВАМИ ДОМ НАЧАЛ ВВОДИТЬ “ВРЕМЕННЫЕ КОМАНДЫ”, ИЗ КОТОРЫХ ЛЮДИ НЕ ВОЗВРАЩАЮТСЯ. К НАМ ПРИШЛИ БЕЖЕНЦЫ. МЕСТНЫЙ ХРАМ У НИХ — В ДОЛЕ, ИНАЧЕ ТАК БЫСТРО БЫ БУМАГУ НЕ НАПИСАЛ. ВЫ ТАМ РЯДОМ. ЛИБО ДЕЛАЕТЕ ВИД, ЧТО ЭТО “ИХ ПРОБЛЕМЫ”, ЛИБО МЫ ВМЕСТЕ ПИШЕМ, ЧТО ЭТО НАРУШЕНИЕ ДОГОВОРА. ВЫБИРАЙТЕ БЫСТРО. РАЙХЕРЫ.»

Ответ пришёл к вечеру:

«ВИДЕЛИ ИХ ОБОЗЫ. ДУМАЛИ, СТРОЙКУ ДЕЛЯТ. МЫ НЕ СВЯТЕЕ ВАС, НО НЕ НАСТОЛЬКО ГЛУПЫ, ЧТОБЫ ЭТО НЕ ЗАМЕТИТЬ. ПИШЕМ ВМЕСТЕ. БОЛОТА.»

Второй адресат — храм.

Уже аккуратней. Без кнута. Но с ножом в тексте.

Мы написали вместе с Марэном:

«СООБЩАЕМ: В ТАКОМ‑ТО ДОМЕ (ПРИЛАГАЕМ СВИДЕТЕЛЬСТВА БЕЖЕНЦЕВ, ГОТОВЫХ ПРИЙТИ В ХРАМ) ВВЕДЕНА ПРАКТИКА “ВРЕМЕННЫХ РАБОЧИХ КОМАНД”, КОТОРАЯ ФАКТИЧЕСКИ ВОЗРОЖДАЕТ ЗАПРЕЩЁННЫЕ СПИСКИ ПРОДАЖИ ЛЮДЕЙ.

МЫ ПОНИМАЕМ, ЧТО ВАШ СОВЕТ ОПАСАЕТСЯ “АНАРХИИ”, НО В ДАННОМ СЛУЧАЕ АНАРХИЕЙ ЯВЛЯЕТСЯ НЕ НАШЕ КРИЧАЩЕЕ НЕСОГЛАСИЕ, А БЕЗНАКАЗАННОСТЬ ТЕХ, КТО ОБХОДИТ ДОГОВОР.

МЫ ПРОСИМ:

— ПРОВЕСТИ РАЗБОР В ТОЙ ЗЕМЛЕ С ПРИСУТСТВИЕМ ПРЕДСТАВИТЕЛЕЙ МАЛЫХ ДОМОВ (МЫ И БОЛОТА ГОТОВЫ ПРИЕХАТЬ), — ВРЕМЕННО ПРИОСТАНОВИТЬ ЛЮБЫЕ ОФИЦИАЛЬНЫЕ ОПЕРАЦИИ С ЭТИМ ДОМОМ, — НЕ НАЗЫВАТЬ ЭТО “ИХ ВНУТРЕННИМ ДЕЛОМ”, ПОТОМУ ЧТО ИХ “ВНУТРЕННИЕ” ЛЮДИ УЖЕ ЛЕЖАТ У НАС ПОД СТЕНОЙ.

ДОМ РАЙХЕРОВ. ДОМ С БОЛОТ.»

Марэн дописал внизу от себя:

«ЕСЛИ И ЭТО ВЫ СЧИТАЕТЕ НАРУШЕНИЕМ ИЕРАРХИИ ЖАЛОБ — ТАК И ОТВЕТЬТЕ. ТОГДА ХОТЯ БЫ БУДЕТ ЧЕСТНО.»

— Сильно, — заметила повариха. — Вежливо, но с хуком.

Третий — корона.

Там надо было хитрее.

Мы сели втроём: я, Лотар и Таль.

— Им нужно говорить на их языке, — напомнил Лотар. — Деньги, риски, престиж.

Письмо вышло сухим, как сухари.

«ВАШЕ ВЕЛИЧЕСТВО (И ВСЕ, КТО ЭТИ СЛОВА ОТКРОЕТ ВМЕСТО ВАС).

В ТАКОМ‑ТО ДОМЕ ВВЕДЕНА ПРАКТИКА “ВРЕМЕННЫХ КОМАНД”, ПО ФАКТУ — ПОВТОРНАЯ ПРОДАЖА ЛЮДЕЙ ПОД ВИДОМ ДОБРОВОЛЬНОГО ТРУДА.

ЭТО: — ПОДРЫВАЕТ ДОВЕРИЕ К ПОДПИСАННОМУ ВАМИ ДОГОВОРУ (ЛЮДИ УЖЕ ГОВОРЯТ: “ВСЁ ВЕРНУЛОСЬ”), — СОЗДАЁТ ПОЧВУ ДЛЯ БЕЖЕНЦЕВ (КОТОРЫХ МЫ УЖЕ ПРИНИМАЕМ), — В ДОЛГОСРОЧНОЙ ПЕРСПЕКТИВЕ ДАЁТ ПРЯМОЙ ПОВОД ТЕМ, КТО ХОЧЕТ СМУТЫ, ГОВОРИТЬ, ЧТО СЛОВА КОРОНЫ НЕ СТОЯТ БУМАГИ.

МЫ НЕ ПРОСИМ ВАС РАЗДАВИТЬ ЕЩЁ ОДИН МАЛЫЙ ДОМ. МЫ ПРОСИМ СДЕЛАТЬ ВИДИМЫМ ТО, ЧТО И ТАК ПРОИСХОДИТ:

— ЛИБО ВЫ СЧИТАЕТЕ ЭТО ДОПУСТИМЫМ И ТОГДА СКАЖИТЕ ЭТО ВСЛУХ, — ЛИБО ВЫ ЭТОМУ ПРЕПЯТСТВУЕТЕ, И ТОГДА МЫ ГОТОВЫ ДАТЬ СВИДЕТЕЛЕЙ.

ДОМ РАЙХЕРОВ.»

— Думаешь, сработает? — спросил Кари.

— Думаю, — ответил я, — что хотя бы один клерк при короне прочитает это и напишет наверх: «если мы это проигнорируем, нас потом сделают крайними».

— То есть мы сейчас играем на их страхах, — кивнула бордовая.

— А на чьих ещё? — усмехнулся Лотар. — Самых дешёвых.

Пока письма сушились, повариха сделала то, что умела.

Вышла к стене.

Взяла мел.

Написала крупно:

«ТЕМ, КТО ПРИШЁЛ ИЗ ДОМА, ГДЕ ВЕРНУЛИ СПИСКИ:

МЫ ЗНАЕМ, ЧТО ВАС ПРОДАЛИ ПОД ВИДОМ “ВРЕМЕННЫХ КОМАНД”. МЫ НЕ МОЖЕМ ВЕРНУТЬ ВАМ ВСЕХ, КТО ОСТАЛСЯ ТАМ. НО МОЖЕМ:

— НЕ НАЗЫВАТЬ ВАС “БЕГЛЫМИ СО СТЫДОМ”, — ПИСАТЬ О ВАС ВО ВСЕ ВОРОТА, — И НЕ ДАВАТЬ ЗДЕСЬ ПОВОДА ДЕЛАТЬ ТО ЖЕ САМОЕ.»

Чуть ниже стажёр дорисовал:

«ЕСЛИ ТЕБЯ ЗАПИСАЛИ В “ЛИШНИЕ” — ЭТО НЕ ПРО ТЕБЯ. ЭТО ПРО ИХ ЖАДНОСТЬ. СТАЖЁР ДВОРА.»

Адель стояла, читала и медленно, почти незаметно, кивала.

Каждая строка — как пальцем по синяку. Больно, но понятно, где болит.

— Можно… — она сглотнула. — Можно я тоже… напишу?

— Тут всем можно, — сказала повариха. — Главное — не писать «всё хорошо». У нас на это аллергия.

Адель взяла мел осторожно, как чужого ребёнка.

Под строчкой про «лишних» вывела крупно, криво, но разборчиво:

«МЕНЯ НАЗВАЛИ ЛИШНЕЙ. НО ЭТО Я НОСИЛА ИМ ВОДУ И ХЛЕБ, КОГДА ОНИ СЧИТАЛИ ЧУЖИЕ ДНИ.

ЕСЛИ КТО‑ТО С МОЕЙ ЗЕМЛИ ЭТО ЧИТАЕТ — ТЫ НЕ ЛИШНИЙ. ТЫ ИХ СТРАХ.»

Она поставила точку так, как будто прибивала гвоздь.

— Красиво, — выдохнул стажёр.

— Поздно красиво, — отозвалась она. — Но хоть не молча.

Ночью я шёл вдоль спящих.

Крыло, куда положили беженцев, дышало неровно. Кто‑то стонал. Кто‑то шептал. Кто‑то просто лежал, прижавшись лбом к стене, как будто там был их старый дом.

Лис сидел у порога.

Спиной к стене. Меча у него не было, зато была та самая новая привычка — сидеть, когда другим хуже, чем тебе.

— Как? — спросил я.

— По‑разному, — ответил он. — Вот эта, — кивок на Адель, — завтра уже ругаться начнёт.

А вот та, — девочка с пустыми глазами, — ещё долго будет думать, что любой стук двери — это за ней.

— Думаешь, останутся? — спросил я.

— Часть — да, — пожал он плечами. — Часть — нет. Как только поймут, что мы их не запираем, — пойдут дальше. Или назад.

Усмехнулся. — Люди странные. Им мало выбраться из ямы. Им надо ещё три раза туда свалиться, чтобы поверить, что земля твёрдая.

— Мы им дадим ямы на выбор, — хмыкнул я.

— Да, — кивнул он. — Но хотя бы с надписями.

Ответ из болот пришёл быстро, как плетью.

Мы сидели в зале, когда страж влетел, запыхавшись:

— От них. С глиной ещё не высохшей.

Письмо было коротким:

«МЫ СХОДИЛИ. ТЫ БЫЛ ПРАВ: “ВРЕМЕННЫЕ КОМАНДЫ” ПОШЛИ ЧЕРЕЗ КУПЦОВ ДАЛЬШЕ. МЕСТНЫЙ ГЛАВА ГОВОРИТ “МЕНЯ ЗАПУГАЛИ”. МЕСТНЫЙ ХРАМ ГОВОРИТ “МЫ НИ ПРИ ЧЁМ”.

МЫ СКАЗАЛИ ИМ:

— ИЛИ ВЫ САМИ ОСТАНАВЛИВАЕТЕ ЭТО, — ИЛИ МЫ ПИШЕМ, ЧТО ВАШ ДОМ — ЧЕРЕЗ ДОРЕЗКУ.

ПУСТЬ ХРАМ И КОРОНА СКАЖУТ ВСЛУХ, ЧТО ИМ ТАКИЕ “ЭФФЕКТИВНЫЕ” НРАВЯТСЯ.

ПРИСЫЛАЙТЕ НАШИ ПИСЬМА ВМЕСТЕ С ВАШИМИ. БОЛОТА.»

— Красиво работают, — оценил Лотар. — Без сантиментов.

— Им в болоте легче с этим, — заметила повариха. — Они привыкли: если ногу засосало — отрубай, пока не утянуло всё.

Из храма ответ пришёл спустя три дня.

Широкий свиток. Две печати. Слова — как из книжки.

Марэн читал громко, на весь зал:

— «…потрясены изложенным… недопустимо… противоречит духу Договора… будет направлена выездная комиссия… храм не может оставаться в стороне…»

Я слышал, как у него внутри скрипит: и злость, и облегчение, и «где вы были раньше, суки».

— Перевод, — попросила повариха.

— Перевод, — сказал я. — «Вы подняли такой шум, что теперь, если мы не шевельнёмся, это отразится на нас. Поэтому мы будем шевелиться. Но сделаем вид, что сами догадались».

Марэн не спорил.

В конце письма был маленький приписанный от руки абзац. Без печати.

«ПРИ ВОЗМОЖНОСТИ ПРИБУДЬТЕ НА РАЗБОР КАК СВИДЕТЕЛИ. ПРЕДПОЧТИТЕЛЬНО С ТЕМИ, КТО МОЖЕТ ГОВОРИТЬ, НЕ ТРЯСЯСЬ. М.»

— Это кто? — спросил Кари.

— Мой старый наставник, — ответил Марэн. — Тот самый.

Он сложил письмо. — Значит, нас там будут ждать не только те, кто хочет замять.

Корона молчала дольше всех.

Неделя. Вторая.

За это время беженцы начали обживаться.

Кто‑то уже таскал воду. Кто‑то — помогал на кухне. Кто‑то стоял у стены и долго‑долго читал всё, что на ней было, как молитву.

— А если корона промолчит? — спросил Лис, когда мы в очередной раз просматривали почтовый мешок.

— Тогда, — сказал Лотар, — у нас будет прекрасное основание в следующий раз не слушать песни о «чести короны» при каждом ревизоре.

— А если ответит? — не отставал Лис.

— Тогда будет повод повесить ещё одно письмо у стены, — заметил я. — И посмотреть, не послечёт ли от этого штукатурка.

Ответ пришёл на пятнадцатый день.

Толстый. С лишними завитушками. Почерк — не королевский, но близкий к нему.

Таль развернул. Пробежал глазами. Присвистнул.

— Ну? — не выдержала повариха.

— «Ваше обращение рассмотрено», — процитировал он. — «Выражаем обеспокоенность фактами, изложенными… поручено провести совместную проверку с представителями храма… в случае подтверждения — виновные лица будут лишены права управления Домом и понесут иные последствия, предусмотренные законом…»

Он поднял бровь. — И вот это: «Отдельно отмечаем, что подобные инициативы снизу, хотя и вызывают вопросы к установленному порядку, свидетельствуют о неравнодушии к слову короны».

— Перевод, — сказала бордовая.

— «Вы нас бесите, — ответил я, — но вы полезные, потому что говорите, когда нам удобнее не слышать».

Повариха цыкнула языком:

— Смотри‑ка. Ещё чуть‑чуть — и нас официально признают раздражающей совестью.

Вечером у стены появились три новых листа.

Первый — копия ответа храма.

Второй — копия ответа короны.

Третий — наш, как всегда.

«МАЛЫЙ ДОМ РЯДОМ С БОЛОТАМИ НАЧАЛ ПРОДАВАТЬ ЛЮДЕЙ ПОД ВИДОМ “ВРЕМЕННЫХ КОМАНД”. ТЕПЕРЬ:

— ХРАМ И КОРОНА ПРИЗНАЛИ, ЧТО ЭТО НЕ НОРМА, — ОБЕЩАЛИ “ПРОВЕРКУ” И “ПОСЛЕДСТВИЯ”, — И СДЕЛАЛИ ВИД, ЧТО САМИ ДО ЭТОГО ДОДУМАЛИСЬ.

МЫ ЗАПИСЫВАЕМ ЭТО ЗДЕСЬ, ЧТОБЫ ПОТОМ, КОГДА ОНИ ЗАБУДУТ, МЫ МОГЛИ ИМ ПОМНИТЬ.»

Подписей опять не было.

Стажёр только тихо дописал внизу:

«ЕСЛИ ТЕБЯ ВЕДУТ “ПО ВРЕМЕННОЙ КОМАНДЕ” — ЭТО МОЖЕТ ОКАЗАТЬСЯ НАВСЕГДА. ЕСЛИ ТЫ БЕЖИШЬ ОТТУДА — МЫ НЕ БУДЕМ НАЗЫВАТЬ ТЕБЯ ТРУСОМ. МЫ БУДЕМ НАЗЫВАТЬ ТРУСАМИ ТЕХ, КТО ТАМ МОЛЧИТ. СТАЖЁР ДВОРА.»

Адель прочитала и впервые за всё время тихо засмеялась. Неровно. Со слезами.

— Что? — спросила повариха.

— Просто, — выдохнула она. — Хорошо, когда в чужом Доме есть стена, которая за тебя ругается. Пока у тебя сил нет.

Ночью, перед тем как лечь в свой каменный угол, я устроил собственную сводку.

— Итак, Дом, — сказал я вполголоса. — На сегодня:

— один малый Дом пойман за новой формой старого рабства, — два больших зверя (храм и корона) были вынуждены сказать: «это нехорошо» вслух, — болота впервые официально вляпались в чужую беду не по горлу, а по выбору, — у нас под стеной живут люди, которых вчера называли «лишними», а сегодня — свидетелями.

Камень молчал, но воздух в башне был плотнее, как перед грозой.

— Глава восьмая, — подвёл я итог, — не про то, как мы всех победили.

Она про то, как старые списки снова вылезли наружу — только под другим именем.

И про то, что теперь, когда кто‑то пытается переписать слово «раб» на «временный», у этого слова есть шанс встретить по дороге меловую надпись:

«мы вас видим, суки».

Дом вздохнул — сквозь щели, крыши и шрамы.

А где‑то далеко уже собирались люди в мантиях и плащах, чтобы ехать к тому самому малому Дому и очень вежливо спрашивать:

«А ну‑ка покажите ваши временные списки».

Мы ещё не знали, чем кончится та история.

Но знали точно одно:

теперь она не могла кончиться тихо.