Не Гамлет

Пролог

Нет! Я не Гамлет и не мог им стать; Я из друзей и слуг его, я тот, Кто репликой интригу подтолкнет, Подаст совет, повсюду тут как тут. Т. С. Элиот «Любовная песнь Дж. Альфреда Пруфрока»

***

Сигнал будильника в телефоне мерзко начал напоминать о необходимости вставать и ехать в институт. Я протянул руку, но источник звука не нащупал. Пришлось открыть глаза. Оказалось, я был рядом с целью, не хватило жалких десяти сантиметров. А ведь сам вчера положил его туда. Именно чтобы так утром случилось. Обижаться можно только на себя.

— Дима, совесть иметь надо, — сонно проворчала жена. — Дай поспать спокойно.

И сразу засопела, всем проснувшимся на зависть.

Я нащупал ногами тапочки и пошёл в туалет. Утренний ритуал начался. Всё выверено до минуты. Заминка произошла на кухне. Кофемашина сначала выдала полный набор капризов: “Очистите поддон”, “Засыпьте зёрна” и “Долейте воду”, а потом вместо кофе заскрипела и замолчала, выдав запах жжёной изоляции. Ладно, перейдём к плану Б. Чайник, кипяток, растворимая дрянь. Пока коричневая жижа остывала, я оделся. Соорудить бутерброд — секундное дело. Для этого продаются нарезки. Я откусил, начал жевать и почувствовал, как пломба пошла путешествовать куда-то вместе с хлебом. Да что же за день такой! От неожиданности я дёрнул рукой, в которой держал чашку, и кофе вырвался на волю, обильно заливая рубашку.

Самое обидное, что запасной глаженой не было. Лида вчера предлагала погладить, но я отказался. Ладно, доеду до работы в мятой, там специалисты найдутся.

Вернулся в спальню, открыл шкаф, потянулся за вешалкой и ударился ногой об уголок дверцы. Ясен пень, я зашипел от боли.

— Дима, какого? — проворчала жена. — Я в отпуске. Зачем ты меня будишь?

— Извини, Лидуся, — я наклонился и поцеловал её в щёку. — Побежал.

***

В месте повреждённой при ударе стенки мелкой вены немедленно запустился каскад коагуляции. Обычная, миллионы раз отработанная организмом реакция. Всё произошло быстро и заняло несколько десятков секунд.

***

Вот кто так паркуется? Какой-то гад на своей ушатанной «Гранте» оставил мне для влезания за руль щёлочку, в которую пролезет разве что кошка. Пришлось показывать чудеса акробатики, забираясь через пассажирское кресло. Когда я уселся за руль, возможное опоздание составляло минут десять.

Я нажал педаль тормоза, вдавил кнопку запуска, и... Стартёр бодро закрутился, но двигатель крутнул коленвал, попытавшись изобразить электродрель на последнем издыхании, и затих. На приборке — пусто. Бортовой компьютер выдал издевательское: «Система трансмиссии: продолжение движения возможно», а секунд через пять потух.

Мастер на сервисе взял трубку с третьего раза.

— Здравствуйте, Дмитрий Григорьевич. Прошу прощения, что только сейчас ответил. Что-то случилось?

— Нет, блин, доброго утра решил пожелать! Извини, что-то день не задался. Машина не заводится. Стартёр вертится, на приборке ни хрена не светится.

— Скорее всего, мозги отказали, — немного подумав, сказал мастер. — У седьмой серии бывает. Точный ответ после диагностики. Машина где сейчас?

— Возле дома.

— Я пришлю эвакуатор, потом отзвонюсь.

— Надолго это?

— Не знаю. Может, сегодня отдадим, может, дольше придётся. Я, Дмитрий Григорьевич, как и вы, по телефону диагнозы не ставлю.

— Ладно, жду звонка.

И я принялся выбираться через пассажирское сиденье.

***

Просвет мелкой вены, извитой от варикоза, тромб закрыл полностью. В обычных обстоятельствах он бы так и остался маленьким синячком на тыле стопы. Но повторный удар почти по тому же месту, хоть и гораздо более слабый, в смеси с турбулентным кровотоком, оторвал тромбик и пустил его в плавание по подкожной вене. Задерживаясь в клапанах, он неспешно пробирался вверх.

***

Такси приехало через двенадцать, блин, долгих минут. Всё это время я смотрел на экране телефона, как водила, будто нарочно, собирал все светофоры.

Опоздание уже получалось безобразно большим. Пришлось звонить начальству. У меня его мало, но предупреждать о форс-мажоре всё равно надо.

— Николай Аркадьевич? Утро. Слушай, я задержусь немного. Тачка сдохла, пришлось такси вызывать.

— Хорошо, что позвонил. Как приедешь, давай ко мне. Разговор есть.

И бросил трубку.

Для вручения наград так не зовут. Это гадость какую-нибудь всучить спешат. Ладно, пришла беда — отворяй ворота.

Такси, несмотря на категорию «Комфорт», было так себе. На грани. Ещё и водила решил меня порадовать с утра родными мелодиями. Мне и автохтонные певуны удовольствия мало доставляют, а уж среднеазиатские — и подавно.

— Музыку выключи, — буркнул я.

— Да, извините.

Дорогу на работу я решил испортить чтением новостей. Прилетело, полетело в ответ, наши сказали, те ответили, санкции, биткоин куда-то стремится. В пятницу НИИ общей реаниматологии имени Неговского исполняется сорок лет. Офигеть. А я ведь там начинал, как раз в восемьдесят пятом. Надо поздравить. Не забыть бы только.

***

Тромб надолго завис перед бедренной веной. Просто скорость кровотока в расширенной подкожной была намного ниже. Но когда нога разогнулась, он скользнул дальше и продолжил путешествие вверх — прямо к нижней полой вене, без остановок.

***

— Дима, надо съездить на конференцию. Два дня, Смоленск. Выступишь с обычными докладами — и свободен.

Начальник сидел в своём кресле и курил трубку. Наверное, думает, что так выглядит умнее. На самом деле видок у него при этом — как у конченого засранца. Но это не моё дело. Членкорам уже можно нести почти любую дичь. Им до небожителей один шажок остаётся. Но мне и в профессорах хорошо. Комфорта примерно столько же, зато политики намного меньше.

— Не поеду. Пусть Гаврилов прокатится. Я в отпуске с понедельника. Опять гостиница и фуршет. Во где у меня эта радость стоит, — показал я на горло. — Дай отдохнуть.

— Дима, спонсоры просили тебя. Я всё прекрасно понимаю, но будешь кобениться — денег не дадут. Потерпишь ещё один фуршет. Не умрёшь. Давай, оформляй командировку.

— Тебе не кажется, что скоро спонсоры начнут рассказывать, когда сортир посетить можно?

— Если заплатят больше, я послушаю. Дима, не мне тебе рассказывать, что иногда приходится делать не очень приятные вещи. Чтобы потом жилось лучше.

Тут бы спросить, почему спонсоры тогда зажали деньги на лекарства. Только зачем? У начальника тоже своё кладбище. И оно побольше моего.

— У меня машина сломалась. Мне что, на поезде ехать? — трепыхнулся я напоследок.

— Возьми мою, — щедро предложил начальник. — Пока вернёшься, твою починят, — он задумчиво пыхнул вонючим дымом и начал выбивать трубку. — Но и на поезде четыре часа потерпеть можно.

— Сам знаешь, как я эти паровозы ненавижу. Ладно, разберёмся. Будешь должен, — вздохнул я. — А мне к стоматологу надо срочно.

***

Пройдя нижнюю полую вену, тромб без остановок попал в правое предсердие. У трёхстворчатого клапана попал в турбулентность и застрял между гребенчатыми мышцами на межпредсердной перегородке.

***

Когда долго катаешься по конференциям и съездам, начинаешь понимать рок-звёзд, которые путают города. Везде плюс-минус всё одинаково. Организаторы, гостиница, выступления, похожие вопросы, молодые ординаторы, пытающиеся навести мосты. Кофе-брейки и фуршеты с едой, которую, кажется, выпускают в одном и том же месте.

Кровать в гостинице была ужасно неудобной, и я долго пытался найти позу, в которой мог бы уснуть. В итоге утром опять чувствовал себя как варёный. Пора в отпуск, ну их в болото, всех этих спонсоров, организаторов, членкоров, автосервис, аспирантов... Хотя, последних можно оставить. Люди, добровольно записывающиеся в рабство, иногда годятся.

Завтрак в этой гостинице оказался вполне пристойным. Даже яичницу сделали правильную, как я люблю — чтобы желток прожарился не полностью, но не растекался. Жизнь иногда делает приятные сюрпризы.

А иногда — не очень. На повороте водитель не заметил выбоины, и машину ощутимо тряхнуло.

***

Тромб отнесло к овальной ямке, посередине которой сохранилось крохотное отверстие овального окна. Толчок протиснул сгусток в левое предсердие, откуда через митральный клапан его вынесло в левый желудочек, и без остановок — в аорту.

***

Ассистент традиционно оказался тормозом. Сначала долго тыкал куда-то микрофон, а потом застрял с проектором. Модератор объявил программу конференции, которую я даже не попытался запомнить. Основной доклад — мой. Дождался перечисления регалий и пошёл к трибуне.

— Здравствуйте, дорогие коллеги и уважаемые гости. Пока наш помощник ищет возможность показать вам слайд с моим именем, я ещё раз представлюсь. Меня зовут Дмитрий Григорьевич А...

***

Из дуги аорты тромб вынесло в подключичную артерию, а оттуда — в позвоночную. Он завис на мгновение, когда сердце расслабилось, а потом двинулся к стволу мозга, лишь чуть сбавив скорость.

***

Фамилию я так и не успел произнести. Внезапно закружилась голова, в глазах всё поплыло и задвоилось, накатила тошнота. Я понял, что не могу ничего сказать. Попытался схватиться за край кафедры, но рука решила жить отдельно от моего угасающего сознания. Уже падая, я успел подумать: «Стволовой инсульт? Прости, господи, за...».

Глава 1

Как же мне хреново! Голова кружится, тошнит, во рту горечь от рвоты. Да я себя так отвратительно после обильных пьянок не чувствовал!

Ладно, я потерял сознание на конференции. Значит, не ствол. Откачали. Иначе меня бы здесь не было.

Правда, запах не больничный. Каким-то сараем воняет, что ли. Или казармой. И почему нет кислорода? Меня не интубировали? Ладно, но канюли я тоже не чувствую. И не шумит ничего. Нет привычных звуков гудения монитора. Не в реанимации? Ладно, хрен с ней, неврология, наверное. Но уж койку могли бы и получше...

Я попытался открыть глаза, и новый приступ головокружения последовал сразу. Пришлось отложить разглядывание окрестностей. Что-то у меня с руками не то. Правую почти отлежал. Но стоило мне повернуть голову, как стало ещё хуже. А ведь пару секунд назад казалось, что это уже край. Транзиторная ишемия после потери сознания? Но почему даже не капают ничего? Что за больничка такая? Музей земской медицины? Где персонал?

Совсем рядом, за дверью, наверное, послышались голоса.

— Привет, Юзик. Как ты, устроился?

— Да, расслабиться не дают. Сразу в работу включился. А у вас как?

— Нормально. Вот, зашёл к Давыдову, он обещал журнал занести.

— Ладно, Володя, пойду я. Бывай.

И через секунду тот, который отзывался на Юзика, спросил чуть издалека:

— Неговский, а ты не обратил внимания, почту на вахту принесли?

***

Фамилия ударила сильнее головокружения. Надо же.

Дверь противно скрипнула. Я даже не пытался открыть глаза — хватило одного раза.

— Ты чего разлёгся, Никита? Обещал журнал вернуть, помнишь? Я сам эту статью не читал, кстати. Выпивали вчера, что ли?

Странный врач. Какой журнал? И это вместо лечения. И почему я — Никита? Перепутал пациентов?

— Где?.. — прошептал я. — Что произошло?

— Что? — удивлённо спросил вошедший. — Вроде спиртным не пахнет. Ты заболел? Давай-ка посмотрю.

Он подошёл ко мне и оттянул веко. Левое, верхнее. Изображение получилось мутным из-за набежавшей слёзы. Да ещё и двоилось вдобавок ко всему. Но я увидел: за склонённым надо мной молодым человеком что угодно, только не больничная палата!

***

А ещё лицо. Он выглядел так, будто с портрета молодого Неговского сошёл. В принципе, дедушка реаниматологии за свою жизнь мало изменился внешне — разве что залысины стали побольше, да выражение лица приобрело печать лёгкого раздражения. А этот — ну, будто со старой фотографии взяли. Одет в какой-то поношенный синий плащ. И на рукаве капли незасохшей грязи!

— Никита, ты точно не пил ничего?

— Не-е-ет, — промычал я.

Почему он называет меня этим странным именем, да ещё и тыкает?

Взгляд чуть прояснился, и я снова обратил внимание на облупленные стены и одежду, висящую на гвоздях. Мой гость подтащил табурет, причём сделал это привычным жестом. И достал карманные часы! На цепочке! Старые, потёртые, с глубокой царапиной. Щёлкнула крышечка, и он схватил моё запястье холодными пальцами.

Потом снова оттянул мне веки, дёрнул голову, поворачивая к свету. Опять накатило головокружение.

— Пульс восемьдесят четыре, терпимо, хорошего наполнения. Зрачки одинаковые, реакция на свет...

— Володя, — прошептал я. — Я встать не могу. Дай воды немного... рот прополоскать.

Он только сейчас посмотрел на пол.

— Да тебя вырвало, и не раз. А я и не заметил. Сейчас уберу. Да, вода.

И скоро мне в губы упёрся край глиняной кружки. Я глотнул немного, только во рту освежить. Лучше потерплю.

— Спасибо.

— Слушай, ты лежи пока, я Машу попрошу, она позже подойдёт. А я с Наткой дома посижу. Жена всяко лучше управится. Хорошо? Журнал я заберу, если ты не против.

***

Вариант первый: у меня галлюцинации после ишемии. Отсюда и головокружение. Мозг просто подхватил воспоминания о работе, выдал такую картинку. Весьма правдоподобную, кстати. Но этот Володя меня трогал! Двигал мою голову! Онейроид? Делирий? Надо было попытаться прочитать текст в журнале.

Может, это розыгрыш? Организаторы решили сляпать для выздоравливающего высокого гостя спектакль? Я чуточку приоткрыл глаза и поднял левую кисть. Нет, всё же онейроид. У меня даже ногтевые пластинки не такой формы. И пальцы эти от худого человека.

Это пройдёт? Или сейчас меня сплавят в психбольницу? Помурыжат немного до стабилизации, да и отправят в столицу. В какой-нибудь стационар попристойнее.

Да нет же! Какой, нахрен, онейроид? Вон, из коридора вполне ясно слышатся голоса, отчётливо произносят связные фразы. Комната стабильна, не меняется. Даже запахи керосина и подгоревшей картошки никуда не делись. Плюс сдохшая от сырости тряпка где-то недалеко. Слишком статично всё для галлюцинаций. Впрочем, я не специалист. Да и когда я последний раз смену в блоке дежурил? В прошлом столетии? То-то же.

***

Я всё-таки уснул. Мозг отключился от непонятного самым доступным способом. Подождать, а там, может, и разъяснится всё.

Разбудил меня скрип двери и цоканье каблучков по деревянному полу.

— Здравствуй, Никита, — услышал я женский голос. Обычный, совсем не примечательный. И поздоровалась вошедшая, будто извиняясь: тихо и робко.

Я открыл глаза. Молодая, лет двадцать пять, не больше. Симпатичная. Росточку среднего, плащик серенький, пояском подвязанный, береточка белая на гладко зачёсанных тёмно-каштановых волосах, сзади, наверное, собранных в пучок. Из косметики — немного помады. Маша, так назвал её Неговский. Больше некому.

— Привет, — тихо ответил я и снова закрыл глаза.

— Володя, конечно, невозможный человек, — сказала девушка сквозь шелест снимаемого плаща. — Хоть бы убрал немного. Покормить не догадался? Прибежал, говорит, сходи к Никите, он заболел. А сам в свои бумаги полез. Где тут тряпка? Ага, есть. Я сейчас.

Громыхнуло железо. Наверное, ведро. Дверь она закрывать не стала, и общажная смесь запахов пригоревшей картошки, тухлых тряпок и керосина хлынула в мой нос с новой силой. И лизол. Какая древность, им ещё пользуются?

Наверное, сон пошёл на пользу. По крайней мере, сейчас голова кружилась совсем немного. Если не шевелиться. И глаза открывались безболезненно.

Маша вернулась скоро. Поставила на пол ведро с водой, вытащила из него тряпку, отжала немного, а потом бросила у кровати.

— Засохло всё, пусть отмокнет. Ты отравился, Никита? Бледный совсем, как покойник.

— Нет. Это от головы, — снова ответил я. — Пройдёт.

— Я бульон принесла, давай, попей, пока тёплый. Вот, в полотенце завернула.

Она завозилась за моей головой, в той части комнаты, которую я ещё не видел.

— Потом. Сейчас, боюсь, не удержится. Вы мне воды дайте немного. Пожалуйста, — добавил я.

— Какой-то ты странный, Никита. Разговариваешь, будто мы совсем не знакомы. Сейчас напою тебя.

И она тут же поднесла кружку, чуть приподняв мою голову свободной рукой — неожиданно приятной, мягкой и тёплой.

— Давай, осторожно, чтобы не облиться. А то придётся лежать на мокрой простыне.

Я глотнул раз, второй. Потом остановился, хотя вода впитывалась ещё в пищеводе, не долетая до желудка.

— Спасибо. Слушай, а что в мире творится? А то лежу тут...

Я таким нехитрым приёмом хотел сориентироваться во времени. А получился совсем козырный заход.

— Так вот же, газета лежит, «Известия». Дать почитать?

— Свежая?

— Нет, позавчерашняя. За двадцатое число. Кстати, это же наша! Вот, написано «Нег» и номер дома. Почтальон отмечает. Володя сказал, что потерял.

— Наверное, оставил, когда приходил. Почитаешь? Мне легче с закрытыми глазами.

— Сейчас.

Маша пододвинула табурет, села и зашелестела газетой.

— Так, ну, тут на первой странице, как всегда — двадцатой годовщине наш ударный труд. Дальше... Ага, станция «Северный полюс» готова к старту. Подготовка к беспосадочному перелёту в Америку... Вот интересное, об испанской войне, секундочку.

Я дальше уже не слушал. Потому что ясно видел первую страницу газеты «Известия». Номер сто восемнадцать за двадцатое мая тридцать седьмого года. И там действительно рапортовали о подготовке к юбилею Октября.

Сторонний участник воспроизвёл то же, что вижу я сам. Значит, гипотеза с галлюцинацией отпадает.

***

Я умираю. Мой мозг в последние секунды создал эту симуляцию жизни, поместив меня в тело Никиты, живущего в тридцать седьмом году. Взял знакомые имена, и мне кажется, что я — это он, молодой, худощавый. Других предположений у меня нет. Сказки про матрицу и прочую хрень из кино оставим восторженным молодым людям, которые научились не замечать противоречий в теории.

Сколько мне осталось? Да какая разница! Рассказы о светящихся коридорах и прочий фольклор говорят, что время — штука тягучая. К чему рассуждать об этом? Надо жить. Изменились условия — хрен с ними. Оттянемся на полную катушку. Неговский только начал работать. Кто во всём мире лучше меня знает реаниматологию на текущую дату? Никто. Какие критерии регистрации смерти используют? Зеркальце и воткнутый в сердце флажок? Если это действительно тридцать седьмой, Нобелевскую премию можно было бы заказать заранее! Вот только... А надо оно мне? Жизнь в удовольствие никак не вяжется с научной карьерой. Это скольких же гадов придётся в дёсны целовать для достижения целей? Я знаю — гораздо больше, чем можно себе представить. Простым научным сотрудником проживу куда счастливее. Ладно, старшим.

И тут пришло воспоминание, которое я до этого, наверное, старательно глушил. Мои. Лида, Варя, Сашка. Что с ними будет? Смерти не надо бояться, сначала нет её, а потом нет меня. Слабое утешение. И мне захотелось один разочек, последний, прикоснуться к ним, обнять, заглянуть в глаза. Сказать какие-то слова. Любые, лишь бы услышали. Нет. “Выйдя вон, плакал горько”.

***

Маша закончила политинформацию и бросила газету на стол за моей головой.

— Оставь себе. Я уже всё прочитала, а заворачивать у нас есть во что. Пожалуй, отмокло, — сказала она, двинув ногой тряпку. — Сейчас протру.

Сквозь полуприкрытые веки я наблюдал, как она, подоткнув подол, начала протирать полы. Юбка задралась так высоко, что я увидел мелькнувшую прямо перед моим лицом резинку от чулка. Впрочем, слабость была такой жестокой, что я даже не подумал о возможных нормах приличия.

— Слушай, а ты не рассказывал, почему из Харькова решил уехать? — Маша продолжила разговор, отжимая в очередной раз тряпку в ведро. — Там же у Даниила Евсеевича перспективы, сам рассказывал, когда Володя приводил тебя к нам в гости.

Я пару секунд завис, сопоставляя имя и отчество, довольно знакомые, и город. Потом будто увидел потёртую обложку учебника патологической физиологии и фамилию автора.

— Мы с Альперном не сошлись во взглядах на одно место из блаженного Августина.

— Ха-ха, представляешь, я совсем недавно перечитывала Дюма. Очень смешно.

— Просто не захотелось лет до пятидесяти носить за мэтром портфель на лекции и ждать, что он потом отпустит на вольные хлеба. Тянет одеяло на себя, ничего сделать не даёт без своего ведома.

Я плёл отговорки без участия коры головного мозга. Большинство руководителей научных школ так себя и ведут. Вряд ли Альперн был исключением.

— Ничего, зато Володя ещё молодой и портфель носит сам. Думаю, вы сработаетесь.

— Так он ещё даже не кандидат. Вот станет профессором, тогда и адъютант появится, и студенток третьего курса отгонять придётся.

— А вот сейчас не смешно было, — Маша распрямила спину и попыталась сдуть в сторону выбившуюся прядь волос, лезшую в глаз.

— Извини. Действительно, не очень хорошая шутка. Спасибо, что поухаживала за мной.

— Ерунда, мне не трудно. Кстати, у тебя будильник есть? Не проспишь завтра? Володя говорил, будете какой-то новый эксперимент ставить. Ой, а ты... сможешь?

— Думаю, да, — ответил я. — Разве что для страховки... Попроси мужа, пусть зайдёт за мной.

***

Чтобы так гладко всё прошло... Даже не верится. Пришла эта Маша и рассказала важные детали моей биографии. Занимался патфизо у Альперна, переехал в Москву, работаю у Неговского. Остальное постараюсь придумать.

Я сел, нашёл взглядом домашние туфли, стоявшие чуть в стороне. Наверняка Маша сдвинула, когда убиралась. Встал, схватившись за спинку кровати, потом обулся. Голова закружилась сильнее, но я постарался не обращать на это внимание. Не падаю — и ладно. Посмотрел по сторонам. Обстановочка спартанская. Даже шкафа нет. Вещи частично висят на гвоздях, а ещё — лежат в чемодане, обитающем в углу. Вон, воротничок рубашки торчит.

Но не это главное. Мне надо в туалет. И срочно. Ладно, плевать на головокружение. Дойду. Найду по запаху. Я же в какой-то общаге. Значит, всё рядом.

Дверь была выкрашена синей краской, того самого противного казённого оттенка, от которого голова болеть начинает просто так. Правда, случилось это довольно давно. Снаружи небрежно намазюканный белой краской номер — триста двадцать.

Кто-то шёл по длинному коридору навстречу, но я не смотрел, сосредоточившись на стене, за которую я держался, чтобы не упасть. Подумают, что пьяный? Вот уж что меня меньше всего беспокоит. Я уже достиг того возраста, когда понимаешь, что на самом деле о тебе никто не думает.

Уборная нашлась дверей через десять, у выхода на лестницу. И тоже всё скромненько — четыре чаши Генуя в рядок, без перегородок, бачки под потолком. На полу — обрывки газет, которые местные используют вместо пипифакса. Даже руки помыть негде. Я упёрся рукой в стену, расстегнул брюки и сделал своё дело. На душе легче стало. Ничего, освоюсь, дайте время. Найду и умывальник, и кухню. Это всё мелочи. Детали. А пока надо поискать документы Никиты. Вернее, мои. Посмотреть, кто же я такой.

***

Слабость. Вот что беспокоило меня, когда я наконец-то вернулся в комнату триста двадцать. Трясущимися руками я взял баночку с еле тёплым бульоном и выпил его, закусывая краюхой чёрствого серого хлеба. И только после этого начал обыск. Хотя, если честно, мест для выяснения, чем владел Никита, было не очень много.

В чемодане, который я счёл главным хранилищем, не было почти ничего. Две пары кальсон, заношенных до сеточки в паху, штук пять синих сатиновых трусов, носки с подтяжками, белая рубаха, с начинающейся бахромой на манжетах и опасно прохудившимся сгибом воротничка, и её сестра серого цвета, столь же сильно уставшая от жизни. А часть чемодана занимала кучка грязной одежды. Тоже негусто.

На гвоздях в углу комнаты висели брюки, не очень хорошо выглаженные. Низ бы истрепался, но подшитая тесёмка предохранила их от этого. В карманах — расчёска с несколькими потерянными зубьями, да мелочь. Тридцать две копейки. Похоже, вопрос «Куда девать деньги?» для меня не актуален. Оставались пиджак и рубаха, висящие на самодельных плечиках из проволоки.

В рубашке, желтоватой от старости, с пристёгивающимся воротником и манжетами, даже карманов не было. А пиджак принёс добычу. Во-первых, свёрнутый галстук. Такое себе, дешевенький и не очень чистый. Может, даже видевший не одного владельца. Во-вторых — портмоне. Натуральной кожи, почти новое. В кармашках — не густо. Тридцать пять рублей. Незнаком с нынешними ценами и обязательными тратами, но подозреваю, что это — слёзы. В-третьих — паспорт. Немного потёртая серая книжица с чёрным советским гербом. Ну, здравствуй, Никита Алексеевич Давыдов, восьмого октября девятьсот двенадцатого, город Полтава, русский, служащий. Двадцать пять лет. Всё только начинается. Фотографии нет, зато написано, что не женат и прочерк в графе «Отношение к прохождению воинской службы». Место работы: сначала Харьковский мед, уволен в марте тридцать седьмого, сейчас — Центральный нейрохирургический институт. Прописка — Стромынка, тридцать два.

Сунул паспорт назад, в карман. Ага, вот ещё чемодан, под столом. Закрыт и обмотан верёвкой. Еле открыл. Мог бы и не тратить сил. Зимние вещи. Наверняка той же породы, что и остальное. Да ещё под кроватью парусиновые туфли. Писк моды для нищих. Чем их хоть белили? Мелом или зубным порошком?

Кстати, а вот и мыльно-рыльные принадлежности. Умывальник серии “дачный простой”. Зубная щётка, уже порядком растрёпанная, из натуральных материалов, коробочка зубного порошка, безопасная бритва, помазок с облупленной ручкой, стаканчик, в котором, наверное, надо взбивать мыльный порошок. Обмылок. Вафельное полотенце.

Долго же я оттягивал этот момент. Взял зеркальце, протёр углом полотенца. Подождал немного и заглянул. Обычный парень, тощий, волосы тёмно-русые. Щетина не очень густая, дня два. Губы тонковаты, нос с горбинкой. Зато ресницы густые. И глаза светло-серые с зеленцой. Уши торчат слегка. Не супермен. Терпимо.

***

Необязательные сведения

Неговский Владимир Александрович — отец-основатель реаниматологии. Стал академиком, дожил до 2003 года. Маша — его жена, Мария Васильевна.

Альперн Даниил Евсеевич — харьковский патофизиолог, автор учебника, которым мучили студентов-медиков долгие годы.

Темы 118 номера «Известий» соответствуют реальным.

Онейроид? Делирий? — ГГ перебирает различные состояния, сопровождающиеся галлюцинациями. Один из способов проверки — попросить участника событий прочитать текст, он проходит.

«Выйдя вон, плакал горько» — ГГ цитирует Евангелие, историю с отречением апостола Петра.

Глава 2

Понятное дело, это не все вещи. На подоконнике невысокая стопка книг, стоит фунфырик с одеколоном. Рядом с одеждой висит темно-серая фетровая шляпа. На столе несколько разномастных тарелок, еще какие-то мелочи. Я глянул мельком – потом разберусь. Это не срочно. Оставалось необследованным еще одно место: постель.

Под подушкой ожидаемо ничего не лежало. Там только у героя дешевого романчика пистолет на взводе хранится. А так – выскочит легко, да еще и при неловком движении на пол может упасть.

Зато под худеньким матрасом нашелся убогий тайничок. Снизу к пружинному основанию был примотан сверточек. Ближе к изголовью, у стены. Не очень большой, да и, судя по внешнему виду, не тяжелый.

Я размотал тесемку и вытащил нечто, завернутое в газету. Четыре письма, отправленные из города Шахты Азово-Черноморского края. Отправитель: Давыдова М. Е. Не очень-то приятно лезть в чужую переписку, но теперь это вроде как моё.

Мать, как и думал. Все послания написаны с июля по октябрь тридцать шестого. Ничего интересного, на первый взгляд. С деревенским «В первых строках своего письма сообщаю, что мы все живы и здоровы». Стандартные слова беспокойства о быте: не голодает ли сын, купил ли пальто на зиму, как собирался, на работе не лезь вперед, угождай начальству, и прочее.

А вот последнее, октябрьское, отличалось. Начало всё то же, зато потом: «Я, сыночка, уезжаю в командировку в Иркутск. Там на завод берут табельщицей. Как устроюсь – сообщу. Но это, может, и не скоро. Я напишу тете Люсе Маркиной, а она тебе новый адрес отправит. А сам не беспокойся. Устроюсь как-нибудь». Что-то не то. Какой завод? Прошло уже хрен знает сколько времени, а тетя Люся молчит. По крайней мере, больше ничего в стопке нет. Ссылка? Бегство? Вот и думай, что там было. Но это тоже сильно потом. Не сейчас. Пока спрячу переписку назад. Вот двести рублей, лежащих рядом с конвертами, трогать не буду. Но переложу в не столь очевидное место.

Будильник, кстати, нашелся. Как я его раньше не услышал? Лежал за чемоданом и тикал, изображая часовую бомбу. Стоит на четверть седьмого. Значит, так и оставлю. Пару минут я вспоминал, что там и в какую сторону надо заводить.

Побрился перед сном, чтобы утром время не терять. Лезвие тупое, но менять не стал. Три раза порезался с непривычки, пришлось заклеивать ранки обрывками газеты. Как в свою молодость вернулся. Разве что тогда в моем распоряжении зеркальце побольше имелось, и вода горячая текла из крана.

***

Утром удалось погасить противное дребезжание будильника почти сразу. Для первой попытки — неплохой результат. Посмотрел по сторонам. Ничего не изменилось. Та же нищая комната с тряпьем, на которое и бомжи в мое время вряд ли позарились бы. Разве что луч солнца, упавший на стену, добавил мысли о мытье окон. И делать это придется самому. Не Машу же просить.

Смешно, конечно, я уже воспринимаю окружающее как своё. Думаю, чем мыть стекла. Впрочем, утренние занятия надо начинать традиционно. Я оторвал четвертинку газетного листа и пошел знакомым маршрутом. Голова уже не кружилась. Да и слабость если и чувствовалась, то совсем немного.

Отстоял небольшую очередь, человек пять. Разговоры никто не вел. Наверное, как и я, все пытались не проснуться окончательно. Так что буркнул «Доброе утро» и получил в ответ эхо вразнобой, такое же неразборчивое.

Когда я вернулся, в комнате сидел Неговский.

- Привет, смотрю, встал уже.

- Да, прихожу в себя.

- Давай побыстрее, времени нет. А если тебя тащить придется, то опоздаем.

- Начальство не опаздывает, - на автомате выдал я и макнул влажную зубную щетку в коробочку с порошком.

- Так из нас двоих начальник только один, - улыбнулся Володя. – Тебе грех жаловаться. Мы в такой же комнате втроем кукуем.

- Я гол как сокол, видишь же, - продолжил я, и прополоскал рот.

- Не прибедняйся. У тебя зимнее пальто почти новое и бритва безопасная. К тому же устроился один, без соседей. Всем бы так нищенствовать.

Я на секунду замер. Вот эта несчастная бритва – признак достатка? Одиночки живут в таких чуланчиках с соседями? Да уж, лучше молчать, а то окажется, что и наличие второй рубашки – непозволительная роскошь.

Одевался я нарочито неспешно, будто каждое движение дается мне с трудом. Да, хотел показать, что ещё слаб и мне трудно. Потому что помню слова о новом эксперименте. Я и старые-то не очень хорошо представляю. Лучше побыть калекой.

- Никита, давай, ты отдохнешь сегодня? В выходной потом выйдешь.

Может, и вправду, не так резко? Второй день здесь и сразу в незнакомые обстоятельства, к тому же вряд ли простые. А что тянуть? Времени у меня не много. Тратить его на бесцельное лежание на кровати? Ни за что.

- Нет, пойду. На месте разберемся. А если надо будет дополнительно что-то сделать, то и так поработаю.

***

Окно у меня выходит на восток. Потому я и не сориентировался, когда смотрел на улицу. Увидел парк, какие-то здания, довольно старые, людей в белых халатах. А адрес в паспорте и вовсе скользнул в голове не задерживаясь. И только на улице, посмотрев на фасад, я понял, где живу. Екатерининская богадельня, студгородок. А вид из окна – на психбольницу. Чуть подальше – Матросская тишина, тюрьма. Что там сейчас, выяснять пока не хочется.

Отсюда до метро – минут пятнадцать прогулочным шагом. Максимум - двадцать. Еще знать бы, куда ехать, потому что, к стыду своему, я никогда не интересовался, где находилась первая лаборатория.

Неговский шел быстро, но я такой темп поддерживать не стал. Даже если он немного позлится, не умру. Умирающего лебедя надо отыгрывать до конца. Посмотрю лучше на окрестности. Хотя не очень-то они отличались от привычных мне. Фасады победнее, магазинов и кафе практически нет. Машин сильно меньше. Не та обстановка, чтобы тщательно изучать. Парочка зданий, не сохранившихся до моего времени, погоды не делают. Обычный спальный район.

Первый косяк случился, когда я вошел в метро. Я не знаю, сколько стоит проезд! Хорошо, что в кассу выстроилась небольшая очередь. Сейчас подсмотрю.

- Ты же собирался купить абонементную книжку, - недовольно сказал Володя. – Только время терять на билеты. И дешевле выходит.

- Забыл, - согласно кивнул я. – На обратном пути возьму.

Тридцать копеек! Натуральный грабеж! Почти вся мелочь ушла на поездку. А если дальше придется ехать? Ладно, рубль у кассира разменяю. С такими ценами у него точно сдача найдется.

Народу, кстати, не так уж и много. Наверняка на поверхности подешевле проезд. Трамвай, который поворачивал на Матросскую Тишину, был забит до отказа. Судя по схеме, станций сейчас маловато. Одна линия от Сокольников до Парка Горького с ответвлением до Смоленской. Никакого кольца и в помине нет.

Нам с Неговским даже достались сидячие места. Куда едем – не знаю. Так что притворюсь, что дремлю и буду подсматривать за провожатым. Оказалось – до «Охотного ряда». Самый центр города. Теперь куда?

Опачки, да у них тут по Тверской, которая сейчас Горького, трамваи ходят! И нам на нем куда-то ехать в сторону Садового кольца. Вот здесь уже пришлось потолкаться. Занесло меня как раз перед кондуктором.

- Чего ждем? – завопила она громовым голосом. – За проезд платим!

Передо мной подал гривенник какой-то музыкант, судя по скрипичному футляру. И сказал, что ему до Пушкинской площади! А я замешкался. Сейчас это бой-баба спросит, куда мне, а я не знаю.

- Слушай, мелочи нет, заплати, пожалуйста, я потом отдам, - попросил я Неговского.

Он вздохнул, порылся в кармане и достал монетки.

- Два до Маяковского.

- Спасибо.

Ну вот, осталось только узнать конечный пункт, и я смогу добираться на работу самостоятельно.

***

Дальше пошли пешком. Значит, всё рядом уже. Или туда транспорт не ходит?

Неговский уверенно повернул на 1-ую Тверскую-Ямскую, и с нее – в Первый того же имени переулок. И тут я начал догадываться. Конечно, где же еще? Только в этом месте. И когда мы подошли к тому, что я знал как поликлинику НИИ имени Бурденко, не удивился. Различий почти нет. Разве что вывеска покороче, и написано, что это Центральный нейрохирургический институт. Ни одной мемориальной доски, конечно же. И фасад явно требует косметического ремонта.

- Что ты замер, Никита? – спросил Неговский. – Будто первый раз пришел. Давай, двигай ногами, опаздываем.

И я вслед за Володей шагнул внутрь. Да уж, и внутри тоже признаки не то чтобы разрухи, но некоторого упадка имеются. Но мы здесь не задержались. Прошли здание насквозь и вышли во двор.

Интересно, куда теперь? Вот этот флигелек? Я бы сказал даже «сарайчик». Ладно, все с чего-то начинали. Поработаю и здесь. Не смертельно. Хорошая шутка, кстати, учитывая обстоятельства.

Внутри всё было совсем уж лаконично. Всё, из чего родится мировая реаниматология, уместилось в закуток, в котором стояло пять столов, да лабораторию, совмещенную с операционной. Даже у начальника своего кабинета не имелось. Все его привилегии заключались в том, что стол не приходилось делить ни с кем.

А еще я увидел стенгазету. Посвящена она была субботнику. Его вроде в апреле проводят, празднуют день рождения Ильича. И вот там была суперподсказка. Посередине — большая фотография всей лаборатории с лопатами и граблями, а снизу кто-то аккуратным чертежным почерком подписал каждого. Наверное, чтобы начальство не перепутало ударников труда. Как хорошо, что лица я запоминаю очень быстро. Все вы отпечатались в моем мозгу: А. Макарычев, А. Шустер, М. Гаевская, В. Губарь, Е. Смиренская, М. Теличева, В. Ермоленко, А. Яковлева, А. Белоусов, А. Ставицкая. Еще там стояли Н. Давыдов и В. Неговский, но этих я и так знаю. Фамилии запомнил, а имена потихонечку сами придут.

***

Эксперимент ничем новым не являлся, по крайней мере, для всех, кроме меня. Надо было привести из вивария собаку, обездвижить ее, обезболить, а потом и обескровить. Остатки сдать назад.

Меня от активной работы освободили, но когда я услышал, чем собираются заняться, то решил всё же поучаствовать. И вовсе не из живодерских стремлений. Просто вдруг захотел приобщиться к процессу. Наверняка Никита упокоил уже не одну Жучку, но меня-то тогда не было.

И сразу внес свежую идею:

- А давайте электрокардиограф подключим. Для более четкого контроля ситуации.

- Никита, обязательно сделаем это. Как только нам его передадут, - обломал меня Неговский. – Обсуждали ведь.

- Просто подумал: а вдруг он уже есть.

- Для нас – пока нет.

Ну, про энцефалограмму помолчу тогда. Ответ наверняка будет ещё более таким же.

Даже не думал, что всё уже так далеко продвинулось. Маша Гаевская, биохимик, собиралась вскрыть черепную коробку и брать пробы мозга для изучения изменений. А я, наивный, думал, что сейчас приду и всем расскажу, как делать науку. Они и без меня неплохо справлялись.

Довольно крупного песика привела лаборант Ставицкая. Ее имя я пока не узнал, к ней обращались в основном обезличенно. Ага, лучшее выход из ситуации – извините, пожалуйста.

Наркоз тут суровый – под кожу вводят пантопон, на морду – маску с эфиром. Ясен пень, никакого аппарата ИВЛ нет. Американцы пока еще застряли на стадии «железных легких» с пассивным дыханием. С одной стороны – просто, с другой – громоздко. Весь организм, кроме головы, внутрь помещать приходится. Да что аппарат, даже амбушки нет, вентиляция легких с помощью мехов. Надо подумать, как это дело улучшить. Позорище натуральное, с таким хламом работать.

Короче, я справился. Быстро получил доступ к бедренной артерии, воткнул и закрепил канюлю. Кровь потекла, начался отсчет времени.

- Фиксирую прекращение сердечной деятельности, - сказал Неговский. – Агональный вдох. Ждем.

И спустя несколько минут:

- Начали! Вентиляция легких, нагнетание крови. Быстрее!

Когда закончили, я подошел к Неговскому.

- Слушай, я тут подумал. Может, это глупость, но считаю, что надо проверить.

- Что же? - повернулся ко мне Володя.

- Смотри, если нажимать на грудину, то у нас получится аналог систолы, так? Ну, сердце сожмется и произведет выброс. Тот же массаж сердца, но без торакотомии.

- Да, но выброс будет мал. Неэффективно.

- Ты это заявляешь так, без проверки? Надо измерить величину выброса, определить, какая частота нажатий обеспечит хотя бы минимальную перфузию.

- Где прочитал? – Неговский посмотрел на меня с легким подозрением, будто пытался понять, почему сам не видел этого в журнале.

- Какая разница? Нигде. Сам придумал. Или мы должны только следовать чьим-то статьям?

- Не кипятись, Никита. Идея… интересная. Да, надо проверить. Давай, составь программу эксперимента, покажешь мне. Подумаю, как сделать.

Скажешь тоже, «интересная». Гениальная. Просто ты об этом еще не знаешь. Для порядка надо, конечно, пару-тройку первых попыток сделать через пень-колоду. Зато потом… Я вас обеспечу свежими дебютными идеями, куда вы от меня денетесь.

***

Не рано ли я предложил революцию? А что тянуть? После того как методика появится на свет, почти все будут жалеть, что не придумали такой простой вещи.

Писать бумагу для Неговского с обоснованием я сел после обеда. Кстати, у всех сотрудников есть талоны на питание в институтскую столовую. Первое в виде рыбного супа, второе из перловки с какой-то подливой и компот из сухофруктов. Плюс салатик из капусты и хлеба сколько хочешь. Бедненько, но бесплатно и ходить никуда не надо. Так что плюсов всё равно больше.

Если ты основную часть своей жизни занимался наукой, то рутинные процедуры затруднений вызывать не должны. Программа эксперимента? Да легко. Даже мозг подключать не надо, на одних рефлексах. Цель, задача, методы, время, инструменты, участники. Остановился только на статистике. Нет пока среди ученых больших любителей алгеброй гармонию поверить. Надо будет – изобразим. Вон, сотрудников достаточно, чтобы и коэффициент корреляции вычислить, и критерий Стьюдента вычислить. Вся это наукообразная хрень нужна только для придания весу публикации. Так что не стоит заряжать в программу вилку ожидаемого результата. В конце концов, тут руководитель есть, который должен иметь возможность поправить и указать на недостатки.

Сколько раз повторить для понимания, что мы на верном пути? Запишем десять, хотя и пяти хватит. Может, хотелки и урежут вдвое, согласно традиции.

Самая большая трудность оказалась в перьевой ручке. Не «Паркер» ни разу. Бумагу царапает, в стороны брызгает. Так что на выходе у меня получился вовсе не образец каллиграфии. И ладно. Черновик черновика, покатит. Кому не нравится, перепишет красиво.

Я перечитывал на предмет описок и прочего. Давненько руками, без компьютера, ничего не изображал. Но получилось вроде неплохо. Я потянулся за промокашкой и услышал в коридоре кусок диалога. Неговский с кем-то разговаривал. Второй был вроде не из наших, такого голоса сегодня не слышал. Вот они шагнули внутрь, и неизвестный продолжил вещать:

- После операции больному нужен абсолютный покой. Так процесс заживления пройдет лучше.

Не знаю, что меня дернуло, но я, не поворачивая головы, вклинился в разговор:

- Глупость несусветная.

- Это почему же? Обоснуйте!

Судя по голосу, он стоит почти за моей спиной. Я медленно повернулся, и ответ застрял у меня в горле. Этот человек мне знаком. Его портреты я видел не одну сотню раз. Бурденко собственной персоной.

- Здравствуйте, Николай Нилович, - проблеял я, вставая со стула.

***

Необязательные сведения – 2

Город Шахты Азово-Черноморского края – административная область просуществовала с января 1934 по сентябрь 1937 года. Разделили на Краснодарский край и Ростовскую область.

Екатерининская богадельня, студгородок – здание существует до сих пор, Стромынка, дом 20. ГГ из окна видит психиатрическую больницу №1, которая сейчас носит имя Гиляровского (психиатра, не писателя). Чуть дальше расположен следственный изолятор «Матросская тишина» (в описываемое время - Кожевническая исправительная колония).

Тридцать копеек – проезд на метро изначально стоил 50 копеек. Потом в течение 1935 года цену дважды снижали и остановились на 30 копейках за поездку. По абонементной книжке цена и вовсе была 25 копеек.

…повернул на Первую Тверскую-Ямскую – историческое здание, где располагался центральный институт нейрохирургии (первый в мире, кстати) можно найти по адресу 1-й Тверской-Ямской переулок, 13/5.

Все вы отпечатались в моем мозгу – список сотрудников взят из докторской диссертации В. А. Неговского.

Закрытый массаж сердца разработал Коувенховен примерно в 1950 году. ГГ сильно опережает время.

Глава 3

Бурденко не выглядел ни злым, ни возмущённым. Он смотрел на меня с любопытством. Но не как академик, услышавший от простого ординатора какое-то суждение, идущее вразрез с их представлениями. Этот взгляд я знаю — так взирают на внезапно заговорившего кота. Ему просто интересно. Потом он будет думать, как реагировать, а пока...

— Ну же, что вы замолчали, Никита Алексеевич? — почти ласково спросил Николай Нилович.

— Извините. Наверное, не стоило так категорично.

— Ничего. Так что глупого в длительной неподвижности больного?

— Во-первых, опасность гипостатической пневмонии. Ну, застой в лёгких, всё вот это, — я махнул рукой, обозначая нечто вполне понятное слушателям и не нуждающееся в подробном озвучивании. — К тому же кровоснабжение тканей становится хуже, значит, и заживление замедляется.

Под конец я раздухарился и даже сбился на лекторский тон. Наверное, слишком явно, потому что и Бурденко, и Неговский посмотрели на меня слегка удивлённо.

— Хм, логично, — сказал Николай Нилович, немного помолчав. — Надо бы проверить. Ладно, Владимир Александрович, занимайтесь, — бросил он Неговскому. — Не провожайте, я сам.

Володя долго смотрел на дверь, затем резко повернулся ко мне. Бледный, с каплями пота на лбу.

— Никита, ты понимаешь, что своим хамским поступком поставил под угрозу существование нашей лаборатории? Ведь мы здесь на птичьих правах! Завтра он скажет, что не видит смысла в нашем существовании — и всё! Вся работа... накроется медным тазом из-за одного умника!

— Нет.

— Что?

— Не закроет. Наоборот, даст то, чего не было. Потому что Николай Нилович учёный. Если я ошибся — он это докажет. Если прав — тем более станет проверять. Да, прозвучало не очень корректно, виноват. Задумался, не узнал его по голосу. Попрошу прощения. Но я ведь был прав?

— Да кого это волнует? — махнул рукой Неговский.

— Ладно, посмотри программу эксперимента. Вот, набросал вчерне.

— Давай, — раздражённо сказал Володя и выхватил у меня из руки листок, чуть не разорвав его.

***

Пока Неговский читал моё творение, я вышел на улицу, подышать воздухом. Хорошо, тепло. Пожалуй, можно просто в пиджаке ездить на работу. Утром, конечно, свежо, зато сейчас — красота. Кстати, а у меня есть зонт? Вчера не видел. А когда здесь денежное довольствие? Четвёртого — перевод, двадцать третьего — перевод, как в песне? Надо бы осторожно поинтересоваться. Потому что денег — мало. Лезть в Никитину заначку пока не буду.

Утром Володя сказал одну вещь, на которую я сначала не обратил внимания, а сейчас вспомнил. Я сумел устроиться в комнате один, без соседей. Вряд ли это случилось потому, что я такой хороший парень. И не из-за вида. Значит, договорился с комендантом. А теперь вопрос: это была разовая акция? Или надо платить регулярно? Если второе, то когда и сколько? Ладно, в случае чего заинтересованные лица и сами подойдут. Пока отбросим это, но забывать не стоит. Что же ты, братец, не оставил блокнотик со списком дел? А теперь крутись, как знаешь.

— Признавайся, где Никита? — спросил сзади Неговский.

— А? Что? — недоумённо оглянулся я.

Володя стоял и держал мою программу так крепко, что ногти побелели.

— Что с тобой? Ты раньше бумаги составлял из-под палки, грыз ручку за столом. После тебя приходилось переделывать половину. А тут — хоть в рамочку вешай образец. И написал, как из пулемёта строчил. Идеи высказываешь, Николаю Ниловичу дерзишь. Ты же его боялся до дрожи в коленках.

— Это как его... Переход качества в количество. Вернее, наоборот. Я составлял бумаги долго, а сейчас научился. А Бурденко не боялся, просто стеснялся. Авторитет, начальник.

— У тебя почерк изменился, — буркнул Неговский и посмотрел мне в глаза.

Косяк, однако. Да такой, что и не спрячешь. Вот об чём не думал совсем. И я потянул паузу, соображая, что такое сказать, чтобы сменить тему.

— Не обратил внимания. Даже предположений никаких. Самому странно. Может, у меня опухоль мозга? — улыбнулся я. — Читал, на начальных стадиях могут появиться ранее не замеченные способности. Шучу, — добавил я, увидев, как Неговский опять начинает бледнеть.

— Так вот откуда этот приступ слабости и головокружения! Пойдём! — потянул он меня за рукав.

— Куда?

— К Бурденко. Забыл, он же нейрохирург!

— Ты с ума сошёл? Для подтверждения гипотезы Николай Нилович сделает мне трепанацию. Нет опухоли, я же говорю, пошутил. Вчера, наверное, съел что-то. Всё прошло уже. Никакой неврологии, как видишь. Глаза не перекошены, двигательные функции сохранены. Почерк изменился, потому что я волновался, примешь ли ты моё предложение. Нет повода для паники. Лучше скажи: согласен?

— Да, завтра запустим серию, — кивнул Володя. — Но насчёт тебя... Если повторится, я даже спрашивать не буду, пойдём к Бурденко.

***

Разговор о странностях почерка закончили. Разошлись по местам. Неговский — думать свои начальственные думы, а я — изображать бурную деятельность. И размышлять, что делать с внезапно возникшей заковыкой. Для начала я всё же нашёл образец почерка Никиты. В принципе, задача оказалась не такой уж и трудной. Вон, журналы есть, протоколы подшитые. Сделать вид, что ищешь что-то крайне необходимое — и копайся сколько угодно.

Разница есть. Не радикальная — наклон традиционный, разве что у меня буквы больше вправо, да покрупнее прежних. Ну, и Д у Давыдова с хвостиком вверх. Наверное, сейчас так принято. Плевать. Менять ничего не буду. Главное: строка не пляшет, как при треморе, нет явного уменьшения букв, как при паркинсонизме. Всё меняется, на том и буду стоять. А изводить себя тренировками, пытаясь изображать то, что было раньше, смысла не вижу. Скоро всем будет не до того, как я пишу.

***

В конце дня я вышел пораньше, как только выяснилось, что можно заканчивать. Смылся в первых рядах как настоящий бездельник. Мне захотелось погулять, несмотря на усталость после первого дня здесь. Надо поисследовать мир. Потому что адский маршрут работа-дом-работа-дом к хорошему не приведёт. Не успеешь оглянуться — и жизнь прошла.

И побрёл я прочь от Садового кольца, к Миусской площади. Даже не знаю, зачем. Как-то раньше это моим любимым местом не числилось. Да и идти немного — минут пять, наверное, если прогулочным шагом.

Вот тут меня ждал первый сюрприз. Вместо Дворца пионеров стоял огромный храм. Он просто нависал над площадью, рядом с ним остальное казалось мелким. Видно, что здание заброшено, но если представить обновлённые стены и целые купола... Вот куда туристов бы возить. Когда хоть его снесли? И зачем? Наверное, не смогли приспособить под овощехранилище или склад.

От Миусской я повернул направо и двинулся в сторону Самотёки. Вот там я гулять любил. Детей в уголок дедушки Дурова водили сто раз, наверное. Вот и понесло, вспомнить.

Только оказался я совсем в другом месте, не в том аккуратном парке, к которому привык. Театр зверей оставался на прежнем месте, правда, без новой сцены. Такой, каким до Олимпиады был. А остальное — старая церковь, какие-то лавки, да уродская доска почёта передовых колхозов, прыщом торчащая ближе к Цветному бульвару.

Честно говоря, расстроился. Вместо приятных воспоминаний — почти чужое место. Пойду лучше по Цветному. Уж на нём точно испортить ничего не могли. Наверное.

Но и здесь куча мелких лавок, стихийных рыночков. Прямо как в девяностые, только ещё беднее, и люди не такие злые.

Я остановился у небольшого прилавка со всякой ерундой случайно: попытался незаметно подтянуть сползшие брюки и застегнуть ремень на одну дырочку дальше. Плохо выбритый дедуля интеллигентной внешности в сером поношенном костюме начал предлагать свой товар. Я уже хотел отмахнуться от него, но взгляд зацепился за блокнот, который продавец совал со словами: «Возьмите, вы же видите, вещь хорошая, вам точно понравится. Недорого». Коленкор на уголках потёрся, но чем-то эта книжечка привлекала. Я взял её в руки. Вот несколько страниц вырезали. Пытались сделать это аккуратно, но не получилось. Впрочем, остаток составлял листов восемьдесят. Я посмотрел на клочки щетины на подбородке и щеках продавца, дрожащие тонкие длинные пальцы и отдал деду рубль не торгуясь. Он тоже один. А блокнот пусть будет. Память лучше доверить бумаге. И, сунув его в карман пиджака, продолжил держать рукой. Просто рядом какая-то торговка завопила: «Обокрали! Кошелёк вытащили!». Голова понимала, что воришки наверняка сбежали, но всю оставшуюся дорогу машинально придерживал блокнот рукой.

И я почувствовал, что устал. Не столько от ходьбы, сколько от впечатлений. Никуда это время от меня не денется, можно и потом устроить себе экскурсию.

Дошёл до Трубной площади и присел на лавочку. Отдохну минут десять, потом по Рождественке дойду до Лубянки, которая площадь Дзержинского, и домой. Только надо не забыть купить абонементную книжку. И какой-нибудь еды, потому что в общаге даже тараканам жрать нечего, а мне и подавно.

Неожиданно пахнуло сиренью. Сон так не пахнет. Даже не знаю, что и думать.

***

Еду я купил уже на Стромынке: три пирожка с капустой и два с ливером. Больше у продавщицы не было. И в продуктовом взял кирпичик чёрного хлеба и бутылку постного масла. Можно налить его в тарелку, макать хлеб, посыпать солью и запивать чаем. Как в детстве.

Про заварку я вспомнил, когда отошёл от продовольственного метров сто. Но вернулся. Хоть наверняка и дрянной чай, ни разу не цейлонский, а вечером что-то попить — за счастье.

Покупки я распихал по карманам — кроме масла и свёртка с пирожками, и понёс добычу домой. Надо бы завести портфель, как у Неговского. Носить в нём бумаги и покупки. А то хожу как оборванец какой-то, хотя у самого дома целая безопасная бритва.

Под дверь кто-то сунул записочку. На сложенный квадратик бумаги я обратил внимание не сразу и даже прошёлся по нему. Разложил на столе свои продуктовые богатства, а потом поднял. «Зайди ко мне, когда придёшь. ВН».

Интересно, это куда? Не спросил я ни у Володи, ни у Маши. И на «Известиях» номер комнаты не написали. Но тут я услышал за дверью, как кого-то окликнули: «Юзик!», и тот отозвался. Совсем рядом. Я бросился в коридор и увидел симпатичного еврея с открытым и чуточку насмешливым взглядом.

— Здравствуй, Юзик, — сказал я.

— И тебе не хворать, Никита, — улыбнулся он. — Ты меня чуть с ног не сбил.

— Извини. Не подскажешь, в какой комнате Неговский живёт? Что-то я запутался совсем в нашей нумерации.

— Во, даёшь! Как это ты не помнишь? Четыреста пятнадцатая. Вы там с оживлением мертвецов совсем заработались.

— Да ладно. Знаешь первую степень мужской забывчивости?

— Не слышал. Что-то новое, наверное.

— Идёшь по улице, здороваешься с дамой, а потом вспоминаешь — это жена.

— А последняя тогда какая?

— Она совсем грустная, нам с тобой до неё ещё жить да жить.

— Лишь бы не забыть к тому времени, — хлопнул меня по плечу Юзик. — Ладно, счастливо. Неговским привет.

***

Сразу я не пошёл. Оставалось одно дельце, практически ерунда, пустячок. Хотя, с какой стороны посмотреть. Допустим, для мужчины пропавшая кастрюля — событие примерно одного порядка с потерянным носком. Даже друзьям не расскажешь об этом. Женщина же способна помнить такую историю годами. Анекдот про ложечки наверняка придумал кто-то из них.

Так что я баночку, в которой Маша приносила бульон, помыл и протёр. Потом вернулся с полдороги. Как нехристь какая-то шёл в гости без подарка. Вот и пошли в ход мои пирожки. Оставил только один на утро. С ливером.

Дверь у Неговских выкрашена не противным синим, как у меня, а суриком. Тоже цвет суровый и глаз ни разу не радующий. Может, у них для каждого этажа свой особый казённый цвет. Или красили тем, что было.

Постучался и голос Неговского сообщил, что открыто.

— Вечер добрый. А где твои? — спросил я, зайдя в комнату.

— Гулять пошли, — ответил Володя, не вставая из-за стола.

— Вот, баночка ваша.

— Поставь там, Маша уберёт.

И снова уткнулся в лежащий перед ним листок.

Да уж, точно не хоромы. Комната примерно размером с мою, только перегорожена занавесками, призванными обозначить разделение пространства. На стене фотография: Володя с Машей и младенцем. И образец абстрактной живописи, карандашный набросок авторства Натальи Владимировны. Мебели чуть больше: есть платяной шкаф и раскладушка, на которой, наверное, спит дочка Неговских. Только сейчас я понял цену вчерашнего бульона. Они и сами не купались в достатке. Значит, отдали не лишнее.

— Ты записку оставил, — напомнил я.

— Ага. Садись поближе. Я просто посмотрел твой черновик ещё раз.

— И что там не так?

— Всё не так, Никита! Не писал ты так раньше!

— А сейчас начал. Володя, у тебя есть претензии к моей записке? Обозначь, хотя бы устно, я переделаю.

— Если честно... Наверное, мне просто обидно немного, что я сам до такой элементарной вещи не додумался.

— Мы вместе работаем. Забудь о приоритетах. Я тебе даже больше скажу: для пользы дела, если идея получит подтверждение, лучше будет, чтобы автором считался ты. Лаборатория только начала работу, руководитель сразу выдал результат. Наверху такое любят. А я — без претензий. Какая разница?

У меня получилось сказать это так беззаботно, что Неговский только продолжил кивать. Спохватился он через несколько секунд.

— Да ты что? Нет. Так нельзя.

— Я не хочу делать карьеру, Володя. Не моё это. Потом, когда ты станешь профессором, я года через три кандидатскую защищу. Для порядка. Чтобы у тебя в лаборатории человек без степени не болтался. И хватит. А ты двигай науку. Я помогу.

— Ты ещё месяц назад...

— Ерунда всё. В голове что-то на место встало.

В коридоре послышались быстрые шаги, потом детский смех. Скрипнула дверь, и вошла Маша, ведущая за руку девочку, совсем крошечную. Года три, наверное. Красивая, с волнистыми русыми волосами, заплетёнными в две тоненьких косички.

— Папа, мы на качелях катались! Пойдём ещё? Я тебя отведу!

— Здравствуйте, — поднялся я с табурета. — Я там пирожков принёс. К чаю. И баночку вашу. Спасибо, Маша, за бульон. Очень ты меня выручила.

***

Мы посидели немного, попили чаю, закусив моим гостинцем. И я ушёл: ребёнок явно засыпал, да и разговоры все можно перенести на завтра.

В общаге зато жизнь не утихала ни на минуту. Где-то устроили танцы под патефон, в коридоре под лампочкой две девушки готовились к занятиям, уткнувшись в тетрадку с конспектом. В одной комнате явно квасили: после звона упавшей на пол посуды послышался пьяный смех.

Зато у меня царила относительная тишина. Всё спокойно. Звук водопада из сортира за помеху не считал, секундное дело. Да и слышно его, только когда мимо проходишь.

В комнате я посмотрел на себя в крохотное мутное зеркальце и решил не бриться. Процедура не очень приятная, перенесу на завтра. Развесил на проволочные плечики одежду и сел за стол. Надо бы глянуть, что там у Никиты за книги на подоконнике, может, что интересное найдётся. Но сначала решил полистать купленный блокнот.

И тут я заметил то, что не бросилось в глаза при покупке. Сейчас свет просто по-другому падает. Остались следы какой-то записки, вдавленные карандашом, да такие чёткие, что мне не составило труда прочитать. Писали давно, с десятичными «И» и ятями.

«Дорогой Дмитрій, извините, что такъ долго тянулъ съ отвѣтомъ. Повѣрите: времени нѣтъ совершенно, даже сейчасъ пишу чуть ли не на бѣгу. Спѣшу васъ успокоить, всѣ ваши теперешніе трудности преходящи, и скоро вы будете вспоминать о нихъ съ улыбкой. Искренне вашъ Н.»

Совпадение, конечно. Выглядит как листочек из печенья с предсказаниями. Некий Н обращается ко мне, используя то, старое имя. Вот и не верь после такого в судьбу. Ведь реши я привести в порядок одежду секундой позже... Но остановился я именно в том месте.

Надо спать. Завтра на работу. А я сижу и рассматриваю чужую записку, будто от неё что-то зависит.

***

Необязательные сведения

«Четвёртого — перевод, двадцать третьего — перевод» — ГГ вспомнил песню Александра Галича «Облака».

Глава 4

Сон мне приснился из прошлой жизни. Будто я забрал из ремонта свой бумер, приехал на нём на работу, а там обнаружил, что машина не моя. И вообще, всё казалось совершенно непонятным. Потом пытался войти в здание, но оказалось, что пропуска нет. Я стоял у проходной, надеясь, что кто-нибудь проведёт меня внутрь, но всякий раз что-то мешало.

Только проснувшись, я понял, что смотрел обычную ерунду. Толковать сновидение, как учил нас великий Фрейд, не обучен, а потому глянул на будильник, выяснил, что в запасе целых двадцать минут, и решил устроить утреннее чаепитие. Всё равно пирожок до вечера хранить негде, а в тепле он испортится. Тем более, что за ночь изрядная доля его свежести утрачена.

Пока пил чай, смотрел на страницы блокнота, но больше писем себе не обнаружил. Какие-то цифры, линии, да и те не столь явные, как записочка. Было бы весело, возникни там что-то новое, но нет, это просто блокнот, который старик, похоже, продал не от хорошей жизни. Сходить бы, спросить, кто такой Дмитрий и что значит «Н», но зачем? Блокнот может оказаться не его. Нет смысла.

Вот собачку сегодня откачивать будем с помощью закрытого массажа сердца, об этом стоит поразмышлять. Потому что в псиной анатомии я не силён, даже нормальной физиологии не помню толком. Сколько у них пульс в норме? Артериальное давление? Сердце расположено так же, или есть особенности? Всё надо учесть. У меня рыбки были, и ещё я трёх хомяков подряд для дочки покупал. Трёх - потому что настоящий хомяк должен за свою жизнь сделать три вещи: пожрать, поспать и сдохнуть. Так что лучше спросить у спецов.

Уже собираясь, подумал, что придётся по местам вчерашней экскурсии пройтись. Я ведь собрался портфель купить. А на развалах наверняка найдётся что-нибудь пристойное, хоть и не новое. Я даже представил его: красно-коричневый, почти вишнёвый, с тусклыми медными застёжками и ремнём, чтобы можно было носить через плечо. Хотя куплю, конечно, что попроще. Нечего выпендриваться, народ такого может и не понять.

***

До лаборатории я добирался сам. Неговский не заходил, я даже не знаю, кто из нас раньше вышел. На рабочее место попал раньше Володи. Хотя можно и вместе ездить, но это надо осторожно выяснить. Мало ли что, вдруг ему компания не нравится.

Эксперимент начали готовить с утра пораньше. И мне, как инициатору, пришлось объяснять.

— Предлагается проверить, насколько эффективен закрытый массаж сердца, без торакотомии. Понятно, что это быстрее, менее травматично и доступно для любого врача. Обычный способ ввода в клиническую смерть не подходит — мы проверяем возможность перфузии. Предлагаю массаж каротидного синуса. Кто возьмётся за это?

— Я сам сделаю, — вызвался Неговский. — Опыт есть.

— Отлично. Измеряем давление в аорте и бедренной артерии. До остановки и после начала массажа. Результат очень приблизительный, но пока достаточно, нам ведь надо просто выяснить, есть ли смысл в этом. Получится — начнём искать подробности.

— А кто будет массаж делать? — поинтересовался Белоусов.

— Ты, раз спросил. Я подменю. Наверняка физически это будет трудно. Главное, грудину не проломить, а то чистота эксперимента пострадает.

Кто-то хохотнул. Вряд ли из-за веселья. Скорее, от нервов. Здесь не третьекурсники собрались, думать, что будет дальше, обучены. Может, догадываются, что до нас этого никто не делал.

Подготовка заняла больше времени, чем эксперимент. Так обычно и бывает. Пока начали наркоз, прилаживали канюли, измеряли — минутная стрелка заканчивала второй круг.

— Начинаю массаж каротидного синуса, — сообщил Неговский. — Время для протокола.

— Десять ноль три.

— Асистолия, — через пару минут доложила Яковлева.

— Приступаю к массажу, — сказал Белоусов и начал нажимать на грудину.

Очень скоро хрустнуло ребро. Пожалуй, надо помягче. И локти не сгибать, корпусом работать, а то через пару минут рядом с реанимируемым ляжешь.

— Давай, сменю, — я оттеснил Белоусова и занял его место.

Опыт не пропьёшь. Я двигался как робот. Эту собачку можно пару часов качать, если нужда возникнет: нажатия сантиметра по три, рёбра эластичные.

И главная новость на сегодня:

— Есть давление... в аорте... бедренная артерия тоже.

Красота, дорогие товарищи. Квод, как говорится, эрат демонстрандум. То, чего ждёт любой экспериментатор. Получилось.

***

Аплодисментов не прозвучало. Эксперимент закончили, тело подопытного пса вывезли на госпитальный отвал. Начали оформлять протокол, кто-то собирал инструменты. Я сидел в углу и смотрел на черновые показатели.

— Поздравляю, Никита. Всё получилось.

Неговский произнёс это довольно спокойно, почти без эмоций.

— Ничего пока не вышло. Ты видел эти цифры давления? Даже двадцати процентов не набралось. На таких величинах кора мозга погибнет почти так же быстро, как и без этого мероприятия. Надо разбираться в технике, чтобы не получить на выходе растение вместо больного.

— Это частности, Никита. Главное: твоя гипотеза подтвердилась.

— Наша. Мы договаривались. Статью писать будешь, просьба: поставь меня третьим соавтором. Да хоть шестым. В любом случае метод твой. И не спорь. Лучше думай, где найти газоанализатор. И пока подожди рапортовать. Давай сначала проведём серию опытов, оформим. А доклад – потом.

— Согласен, спешить не надо. У нас для отчёта и так материалов хватает. Это исследование вне плана, у нас другая программа была.

Он схватил блокнот и начал что-то быстро писать.

— Что делаешь?

— План следующей серии.

— Мы же ещё этот эксперимент не оформили.

— Потом, успеется. Пока горячо.

— Ты очень быстро согласился.

— Почувствовал, что это — настоящее.

***

Вот о чём не думал, так о комсомоле. Комсомольский билет видел, лежал вместе со всеми документами. Даже отметил, что взносы уплачены. И забыл тут же, как и о профсоюзной книжке. Мало ли какая ерунда валяется.

Зато помощник партии нашёл меня сам. Сначала я услышал, как кто-то поздоровался. Но внимания не обратил. Мало ли какой Лёня тут ходит. Правда, потом услышал фамилию:

— Давыдов здесь?

И ответ:

— А где ещё ему быть?

А потом шаги, довольно быстрые и уверенные. Ага, вот и Лёня. Рыжеватый, подтянутый, лет двадцати трёх. На вид самый обычный парень. Только глаза... Такие бывают у людей, которые твёрдо знают, как правильно жить. И готовы объяснить это всем остальным.

— Привет, Никита.

— Здравствуй, — буркнул я и посмотрел на лист бумаги перед собой. — Извини, занят сейчас.

— Не извиняю. Ты должен был подготовить стенгазету вместе с Авдеевой. Захожу к ней, говорит, Давыдов даже не появлялся. Тебе не кажется, что комсомольцы должны относиться к поручениям более ответственно?

Таких деятелей встречать приходилось. У них в голове газета «Правда» и инструкция из райкома. Взболтать, но не смешивать. С ними придется говорить на их же языке, нормальный человеческий им уже не понять. Чем пафоснее, тем лучше.

— Я, Леонид, занимаюсь очень важным и ответственным делом, которое мне поручила страна. Провожу эксперименты вместе с коллективом. Если я буду тратить время на стенгазету, то наша работа замедлится и советские люди не получат результат, который ждут от нас.

— Ты коллективом не прикрывайся! — общественник сжал кулаки, покраснел. — Комсомольская организация поручила тебе оформить стенгазету. А ты, Давыдов, на комсомол наплевал!

— Ты на меня кричишь, Леонид, — спокойно ответил я. — Не могу продолжать нашу беседу. Приходи, когда успокоишься.

Комсомолец вскочил, прошипел: «Хорошо» и почти выбежал из лаборатории.

— Напрасно ты так с Банько, — сказал из угла Белоусов. — Он у нас доставучий.

Я пожал плечами и вернулся к протоколу.

***

После работы я снова пошел на Цветной бульвар. Может, в других местах выбор побогаче и цены пониже, но мне казалось важным сделать покупку именно здесь. Вроде до этого во всякие знаки судьбы и прочую мутотень не верил, а тут вдруг начал обращать внимание.

Вчерашнего деда, кстати, на месте не было. Или не там смотрел? Портфель я купил. Старый, кожаный, с медными уголками, один из которых оказался утрачен, оставив после себя темно-зеленый, почти черный, след. Еще была отодрана именная табличка, судя по свежим дырам, не очень давно. Предпродажную подготовку проводили, не иначе.

— Не смотрите, что старый. Кожа хорошая, мягкая, пощупайте, — совала мне в руки товар толстушка средних лет в синей шелковой блузке с желтыми мелкими цветочками. Одежка шилась не на нее: в плечах свободно, в груди тесно. Но торгашка богатой тряпкой явно гордилась, как бы не сегодня впервые надела: то и дело поглаживала, проверяла пуговицы. Привычную вещь так не носят.

Я открывал портфель, проверяя замок, раздвигал отделения, прикидывая, много ли туда войдет. Места хватало с избытком. Влезут бумаги, книги, покупки... При желании и всю лабораторию можно будет напоить, если бутылки поплотнее сложить. А что, когда наладим закрытый массаж... И я тут же себя одернул. Во-первых, решение не мне принимать. Во-вторых, денег мало. Сейчас, даже если удастся сбить цену на рубль, бюджет похудеет на пятерку. А я вчера уже покутил знатно. Надо искать столовку какую-нибудь и там питаться. А пирожки — по праздникам. И в памяти у меня как-то больше сведения по работе, а координат клада, даже самого завалящего, нет.

Сейчас, кстати, надо дойти до Трубной, где вчера так славно пахло сиренью, и записать то, что можно постепенно отдавать Неговскому. Не всё сразу. Сначала то, до чего они могли бы дойти и сами. За этим — вещи посложнее. И только напоследок — совсем уж невозможное для тридцать седьмого года. А потом соображать, как поднести это, чтобы поменьше внимание к себе привлекать.

***

Утром я позавтракал половиной стакана холодного чая и куском хлеба с солью. Больше ничего не нашлось. Да я и не искал, и так помнил. Портфель показался слишком большим. Я представил, как иду с ним в своих брюках, старой рубашке и нелепом пиджаке, который стоило отдать в починку и, как минимум, нашить заплатки на локти. Но зря, что ли, я вчера доводил покупку до ума, оттирая въевшиеся остатки прошлого пользования? И я бросил в необъятные глубины свой блокнот, карандаш, а потом решительно застегнул замок, щелканье которого для моего уха звучало не хуже закрывающейся дверцы дорогой тачки. Не то что я свой статус приподнял, но на душе легче стало. Осталось часы приобрести. Впрочем, сейчас любой хронометр на руке или в кармане воспринимался если не как «Вашерон Константин», то не меньше, чем «Лонжин» в мое время. А ведь обладатель карманных «Буре» Неговский попрекал меня ерундовой бритвой!

Но сейчас я даже прицениваться не буду. Обойдусь как-нибудь будильником и бесплатными часами в общественных местах. А пока надо закрепить закрытый массаж сердца, а потом без пауз переходить к амбушке. Ничего сложного: камера от мяча, два клапана да пружины для поддержки формы. Пока Володя будет писать статью и выступать с докладами, я сварганю эту фигню. Как его назовут? Мешок Неговского? Точно нет, слишком сложно и труднопроизносимо. Неважно, пусть именованием занимаются другие. Придумают, никуда не денутся. Пожалуй, на этот год хватит. Смотришь, Неговского за открытие наградят. Рано об этом думать. Публикации нужны. И лучше сразу за границей. «Ланцет» сейчас котируется? Или пока впереди немцы с французами? Хотя такие вещи тоже решаются где-то наверху.

О чем я хоть думаю? Какая же чушь в голову лезет. Одно только и успокаивает: занимался я этим в вагоне метро на перегоне от «Сокольников» до «Охотного ряда». Убил время почти с пользой. Но в следующий раз надо бы взять книгу, а то так я додумаюсь до вопроса, каким образом сейчас Каролинский институт извещает лауреатов.

***

Не удержался Володя, притащил Бурденко. Вот зачем, а? Ведь тот просто начальник, ни разу не патофизиолог. Но высказывать претензии, тем более публично я не стал. Влезет тот в соавторы? А кто его знает, как у Николая Ниловича хватательный рефлекс развит. Хотя зачем мне это знать? Не мое дело, и всё тут. Плевать, на кого запишут. Я тоже не сам придумал, а нагло потырил.

Сегодня я встал на позицию массирующего с самого начала. Белоусов даже не спорил, еще вчера признал, что получалось у меня намного лучше.

Кстати, я выяснил, что в норме пульс у собак такого размера, которые живут у нас в виварии, примерно сто двадцать в минуту. Значит, надо качать в полтора раза чаще, чем человеку. В принципе, и показатели измеренного вчера давления об этом говорили.

Перед самым началом я подошел к Неговскому и тихо, чтобы никто не услышал, сказал:

— Давай посмотрим зрачковый рефлекс. При качественной перфузии он должен восстановиться.

И Володя просто кивнул, мол, принято.

Сегодня подготовка прошла быстрее. И канюли поставили, и асистолию вызвали, как в учебнике. И я начал качать. Первые минуты две тишину нарушали только отсчет времени, объявления давления, шум мехов и моё хэканье. И вдруг Неговский объявил:

— Реакция зрачков на свет восстановилась.

Я остановился, и тут же Белоусов сказал, что есть самостоятельный ритм. Завели, значит. Вот и думай теперь, от чего мозги заработали. Хотя ствол, конечно, не кора, от неё там уже мало что осталось. Впрочем, и это тоже результат. Можно продолжить чуть позже. Объект всё равно подготовлен.

Бурденко стоял у стены и смотрел.

Повторный опыт показал, что при сохраняющейся асистолии зрачки всё равно работают. Потому что сегодня давление составляло почти половину от нормы. Вот с этим уже можно и на трибуну встать.

***

Устал я. Руки потряхивало, когда мыл. Да и рубашка на спине взмокла. Всё в кучу: нервы, физическая нагрузка. Ерунда. Главное, получилось, причем лучше вчерашнего. Результат хороший, повторяемый. Думаю, серию можно сделать и короткую. Раз пять, чтобы без косяков и стабильно. И всё. Надо только на Володю нажать немного, чтобы статью побыстрее написал. Я помогу. И назвать сразу погромче: «Об успешной методике закрытого массажа сердца». Выводы в стиле эпохи: огромный практический потенциал, спасение тысяч жизней в перспективе. Старшие товарищи подскажут. А о триумфе советской науки и без нас напишут.

Сходили на обед. Без претензий: горячий, съедобный, хоть и маловато. И пшенка второй день подряд. Ничего против не имею, но хотелось бы разнообразия. Пора становиться блогером. Который по еде, у меня точно получится. Я же помню, к чему можно стремиться. Выбор продуктов, правда, не очень.

На том мое хорошее настроение и кончилось, потому что приперся товарищ Банько. Интересно, у него отчество какое? Наверняка Евгеньевич. Или Егорович. На худой конец Иванович. Тогда всё точно складывается.

Приперся этот фрукт в лабораторию, когда еще не все вернулись с обеда. Зашел, не поздоровался, встал в позу народного трибуна, подбоченясь и выставив правую ногу чуть вперед, и сразу завел шарманку:

— Комсомолец Давыдов! Я смотрю, объявления бюро комитета комсомольской организации для тебя не указ? Пять минут до заседания осталось, а ты тут прохлаждаешься! А там твой вопрос рассматривать будут! Как знал, зашел проверить.

Оправдываться я не стал. Молча снял только что надетый халат, повесил на спинку стула, поправил бумаги, лежащие передо мной, и развернулся к комсомольскому вожаку.

— Спасибо, что зашел за мной, Леонид. Я готов.

Сказал и подумал: а стоило ли дразнить гусей? Недалекий активист может причинить неприятности, и даже не теоретически. Такие кадры обидчивы, завышенная самооценка дает им чувство стопроцентной правоты. Как говорится, не ковыряй, запах будет не таким сильным. Но слово уже сказано. И любви ко мне у товарища Банько вряд ли добавилось в последнюю минуту.

В дверях я чуть не столкнулся с Неговским.

— Владимир Александрович, извини, я тут отлучусь, меня на бюро комитета комсомола вызывают. Как вернусь, допишу начатое.

Банько зыркнул на меня исподлобья и бросил:

— Не задерживайся, товарищ Давыдов!

— Иду я, что, не видишь?

***

Необязательные сведения

В главе довольно много медицинских терминов. Прошу прощения, но без них никак. Объясню их здесь, хотя кому-то это и покажется избыточным.

Торакотомия — вскрытие грудной полости.

Перфузия — если совсем на пальцах, то это процесс, когда кровь течет через сосуды и снабжает органы и ткани кислородом и прочими полезностями.

Каротидный синус — находится в сонной артерии, если на него воздействовать, то можно добиться замедления скорости сердечных сокращений и даже остановки сердца. Не стоит экспериментировать на себе и окружающих: последствия могут оказаться фатальными.

Квод эрат демонстрандум — ГГ транслитерирует латинское выражение Quod erat demonstrandum, известное также по сокращению QED. Имеется и отечественный аналог Ч.Т.Д. (что и требовалось доказать).

…если не как «Вашерон Константин», то не меньше, чем «Лонжин» — ГГ сравнивает безбожно дорогие часы с просто дорогими.

Зрачковый рефлекс - реакция зрачков на свет. В момент клинической смерти они максимально расширяются. При восстановлении мозгового кровотока реакция восстанавливается, иногда не сразу. Один из ляпов фильма Хичкока “Психо” — у мёртвой Мэрион зрачки сужены.

Глава 5

Комсомольское бюро находилось на первом этаже основного корпуса. Наверное, в будущем в этой комнатке будут хранить всякие бумаги из регистратуры. Слишком уж удобное расположение. И объявления я увидел. Просто не обращал внимания, они висели прямо возле главного входа.

Банько всю дорогу шёл, не поворачивая ко мне головы. И не разговаривал, конечно же. Перед дверью с кривовато написанной табличкой «Бюро комитета ВЛКСМ» он остановился и произнёс, не скрывая удовольствия:

— Здесь подожди, Давыдов. Вызовем.

Ага, я уже не товарищ и не комсомолец. Просто фамилия. Он меня за стенгазету исключать собрался? Ладно, посмотрим.

Страшилки про «тридцать седьмой год» я, конечно же, слышал. Мол, могли посадить за использование в сортире газеты с ликом вождя и прочее. Судя по обилию в общажном сортире обрывков газет с портретами и без, это, если и случалось, то не везде. Так что грядущие неприятности оставались неопределёнными.

Промурыжил меня комсомолец минут пять. Всё это время из-за двери раздавался невнятный бубнеж. Участников вроде трое. По крайней мере, я выделял два мужских голоса и один женский. Чтоб не терять времени даром, я ознакомился со стенгазетой, вывешенной тут же. Ничего выдающегося. Наверное, даже я, никаких художественных талантов не имеющий, смог бы что-то такое сделать. Заголовок, рукописная заметка, явно заимствованная из какой-то газеты, парочка карикатур, тоже откуда-то скопированных. Даже рамку не нарисовали, не говоря уже о всяких виньеточках.

— Заходи, Давыдов! — наконец-то крикнул Банько.

Скромненько в комитете комсомола. Два старых стола, стоящих под прямым углом. У одного под ножкой сложенная бумажка, чтобы не шатался. Неужели Леонид не может найти молоток и пару гвоздей, чтобы довести мебель до ума?

Полы простые, дощатые, когда-то давно крашеные суриком, но с уже хорошо протоптанной лысиной. Разномастные стулья, книжный шкаф с творениями вождей и папками. И горшок с геранью на подоконнике. Вот и всё, кроме красного знамени на стене. Под ним как раз и сидели члены бюро. Четверо. Сам Банько, рядом с ним совсем молодой чернявый парень в косоворотке. С другой стороны сидела девушка в тёмно-зелёном платье с пришитым кружевным воротничком. Серая мышка, по-другому и не скажешь. Жидкие, почти бесцветные волосы заплетены в косичку, на лице следы проигранной борьбы с акне. Перед ней лежала амбарная книга, открытая примерно посередине. Протокол будет вести, всё серьёзно. И чуть поодаль — ещё девушка. Обладательница каштановых волос, затянутых на затылке в хвост. Из одежды мне была видна только тёмно-синяя блузка с перламутровыми пуговицами. Смотрит в сторону шкафа. Скучает, наверное. Или думает, какое произведение Ильича взять почитать. И у всех комсомольские значки на груди слева. А у меня нет.

— Начнём, пожалуй, — сказал Банько. — Ольга, пиши протокол.

***

— ...бюро в составе Банько, Караваева, при секретаре Гапоновой. Присутствует Авдеева... — бубнила Ольга.

Ага, скучающая девушка — та самая, с которой я должен был делать стенгазету. Очень надеюсь, что Никита с ней не крутил романчик. Девушка миловидная, спору нет. Сейчас главное не это.

— У нас сегодня один вопрос. Поведение комсомольца Давыдова. Он у нас недавно, но за это время успел продемонстрировать свою лень и пренебрежение коллективом. Из-за этого оказалось сорвано комсомольское поручение. Мало того, он даже не посчитал этот проступок чем-то значимым. Когда я сделал ему замечание, Давыдов сказал, что есть вещи и поважнее. Считаю, что его поведение недостойно высокого звания комсомольца.

Ого, куда его понесло. Но интересно, почему мы не заслушиваем вторую участницу эпопеи? Товарищ Авдеева сидит как ни в чём не бывало и явно ждёт, когда всё это кончится и её отпустят.

Я переводить стрелки не собираюсь. Не хватало ещё начинать оправдываться. Первый признак вины, проверено многократно. Так что лучше помолчать.

— Может, товарищ Давыдов объяснит нам случившееся? — спросил Караваев.

— Тебе слово, — кивнул Банько.

— Болел. Потом у нас действительно проводился большой эксперимент. Времени не было, — буркнул я.

— Времени не нашлось на комсомольское поручение! — припечатал комсомольский вожак. — Если коллектив тебе доверил, отговорки не принимаются. Ты должен был сообщить об этом нам!

Следующие минут пятнадцать прошли в таком же духе. Лёня сыпал лозунгами, я лениво отбрёхивался. Но абсурдность собрания удивляла только меня. Остальные ничего особенного в происходящем не замечали. Может, потому, что они сидели, а я стоял?

Наконец, Банько вспомнил, что поручение похоронил не один я. Очередь дошла и до Авдеевой. А я переживал. Никто не забыт, как оказалось.

— Что ты можешь нам объяснить, Анна? — сурово спросил он.

Мне вдруг стало смешно. Манера называть всех полными именами показалась совсем глупой. Нервы, не иначе.

— Я всё подготовила, — сказала Авдеева. — Ватман, краски. А комсомолец Давыдов не пришёл в условленное время. О чём я и сообщила тебе, Леонид.

Сказала и села. А голос у неё приятный: низкий, почти контральто, с лёгкой хрипотцой. Послушать бы, как она поёт. Даже любопытно стало.

— Предлагаю объявить Давыдову выговор. Авдеевой устное замечание, — озвучил желаемое Банько.

— Не согласен, — вдруг вставил Караваев. — Мне совершенно непонятно, что за эксперимент они там у себя проводили. Если Давыдов действительно был занят, это объективная причина. Надо заслушать начальника лаборатории, Неговского. Он ведь тоже комсомолец? Давайте пригласим его. Ты предлагаешь очень серьёзное наказание. Что не сообщил о занятости... Думаю, замечания достаточно.

— Я тоже за то, чтобы пригласить руководителя. Узнать, как Давыдов выполняет свою работу, что думают о нём в коллективе. Вообще, это на бюро, ещё и в неполном составе, не надо было разбирать. Для таких вопросов есть собрание.

Ого, а у меня защита есть. Вернее, они не за меня. А против начальника, который желает прибрать себе побольше власти.

— Хорошо, — нехотя согласился Банько. — Ольга, позови к нам Неговского. И так уже столько времени потеряли.

Интересно, кто же его потратил на свою пустую болтовню?

Девушка отложила гроссбух и начала выбираться из-за стола. Караваев что-то сосредоточенно начал выводить карандашом в блокноте. Судя по размаху - рисовал. Я взял стоящий у стены стул, подтащил к себе и сел. Надоело торчать как на допросе. Банько быстро взглянул на меня, но потом уткнулся в какие-то бумаги перед собой.

И только Авдеева проявляла какой-то интерес. Пару раз я заметил, как она на меня смотрит искоса, думая, что никто не замечает. Впрочем, никакой симпатии или сочувствия она не проявляла. Наверное, просто думала, чем закончится судилище.

***

Гапонова привела Володю минут через пять. за это время я успел пересчитать корешки папок в шкафу. Двадцать семь. Насчет окончательного количества полной уверенности не было: в одном месте могла быть папка, которую слишком далеко задвинули.

Неговский вошёл, не снижая скорости, широким шагом, и остановился рядом со мной. Коль скоро начальник рядом стоит, и мне сидеть негоже. Я поднялся ровно в тот момент, когда он громко и отчетливо спросил:

— Что за срочность? У нас там работа застопорилась. Если можно, коротко.

— Мы тут разбираем поведение комсомольца Давыдова, - сообщил Караваев.

— В рабочее время, — хмыкнул Неговский. — Сейчас Никита должен выполнять свои обязанности, а не прохлаждаться здесь. Если вас интересует моё мнение как руководителя, то Давыдов практически незаменим. Его вклад в наши исследования огромен. Я готов ответить на ваши вопросы.

— Он не выполнил комсомольское поручение, — снова завёл шарманку Банько. — Ссылается на состояние здоровья и занятость.

— Всё правда, — быстро ответил Володя. — Я тому свидетель. Подтверждаю. Мало того, я всерьез рассматривал вопрос, не госпитализировать ли его. Так что сейчас комсомолец Давыдов выполнит ваше поручение. После работы.

Банько смотрел на него пару секунд. Потом выдал резолюцию:

— Что же, по рекомендации членов бюро вопрос будет включён в повестку ближайшего комсомольского собрания. Не задерживаю.

И откинулся на спинку стула. Артист. Наверное, репетировал перед зеркалом царственную расслабленность.

Володя схватил меня под локоть и вывел из кабинета.

— Спасибо, — тихо сказал я.

— Ты просто мастер по влипанию во всякую хрень, — прошипел Неговский.

— Спасибо, что не бросил.

— Ты повторяешься. И вообще, почему ты проволынил эту стенгазету? Там даже Натке моей на полчаса работы.

— Веришь: забыл. После того приступа головокружения...

— Товарищ студент, если у вас в голове ничего не держится, записывайте это в книжечку, как я.

— Я слышал этот анекдот, только про военных.

— Суть не меняется. Закрой долг, и побыстрее.

Блин, Авдеева! Где её искать? Обладательницу ватмана, красок и прочих богатств? Ладно, придумаю что-нибудь. У вахтёра спрошу. Сейчас бы выдохнуть свободно после незапланированного судилища. Отстанет от меня Банько? Потому что от деятеля, разговаривающего лозунгами, трудно ждать человеческого отношения.

В лаборатории я сел на своё место за столом и пододвинул журнал, сиротливо дожидавшийся меня.

— Как освободишься, подойди, подумаем, что можно изменить завтра, — сказал Неговский.

Я кивнул и взял карандаш. И тут моя гипотеза о великолепной мозговой симуляции получила ещё одно подтверждение.

— Слушай, Никита, ты так быстро убежал, пришлось идти за тобой. А что за эксперимент? Девчонки в лаборатории говорили, будто директор сказал, за такое орден дать надо, — произнёс у меня за плечом тот самый низкий голос с лёгкой хрипотцой. — Поделишься?

Авдеева. Сама пришла, искать не пришлось. Молодец.

— Расскажу. Но позже. Давай сегодня эту стенгазету после работы сделаем, там и просвещу.

— Договор. Только ты не забудь. Буду ждать в биохимии.

***

Биохимическую лабораторию мне показал вахтёр. Кто ещё лучше знает, где и что находится? К тому же этот вопрос затерялся среди сотен других, так что через секунду он, наверное, и не помнил.

На лестнице меня чуть не сбили с ног две дамы бальзаковского возраста. Они обсуждали нечто важное, ничего не замечая, и я в последнюю секунду избежал столкновения, прижавшись к перилам.

Авдеева уже успела разложить на столе лист ватмана, прижав уголки мерными колбами.

— Я думала, опять сбежишь, — улыбнулась она.

— Как видишь, прогноз ошибочный, — ответил я.

Нет, голос у неё — бомба. Неважно, что она говорит, но чувствуется это как... Даже сравнение подобрать трудно. Мужики, наверное, штабелями к её ногам падают. Ей бы петь что-нибудь типа блюза. Или, с поправкой на время, романсов.

— Ты раньше делал стенгазеты? — уточнила Авдеева.

— Нет. Но кто меня спрашивал?

— Лёня у нас такой, — хмыкнула она. — Ладно, я заголовок подновлю, а ты перепиши текст из передовицы «Комсомолки», вон, лежит газета. Я даже отметила, чтобы искать не пришлось. Почерк у тебя получше моего, так что постарайся.

Писать пером для меня не в новинку. Если тебе дарят «Паркер» или «Монблан», то рано или поздно начинаешь пользоваться. Да, местные ручки без картриджа, перо не иридиевое, а простая стальная штамповка, но я приспособился довольно быстро. А написать хотя бы относительно аккуратно можно. Главное, не спешить.

— Жду рассказа об эксперименте, — напомнила Авдеева.

— Ты же имеешь представление о массаже сердца?

— Примерно да. Я же лаборант, не врач.

— Неважно. Короче, сейчас есть методика прямого массажа. Это когда врач рассекает грудную клетку или диафрагму, и сжимает сердце рукой. Возможно только на операционном столе. Мы придумали делать это без прямого доступа к сердцу. И тогда любой медик сможет повторить процедуру после недолгого обучения.

— Ничего себе, — пробормотала Авдеева. — Очень интересно. Хотелось бы и мне в таком поучаствовать.

— Ничего романтичного, Аня, — я впервые назвал её по имени, и она никак на это не прореагировала. — Кровь, доставка собак из вивария и вывоз трупов в госпитальный отвал. Один и тот же опыт повторяют десятки раз, чтобы достичь уверенного результата.

— Бедные собачки.

— Они не мучаются, если тебе это так важно. Перед опытом им дают наркоз.

Она посмотрела на меня и покачала головой.

— Всё равно жалко. Даже если они не чувствуют боли.

— Мне тоже, — сказал я. — Но иначе эту методику не проверить.

После беседы об изнанке экспериментов разговор заглох. Я переписал ещё одну заметку, Авдеева наклеила листочки на ватман, и мы закончили. Основа для стенгазеты многоразовая. Наверняка в обороте два или три листа бумаги, на которые цепляют заметки. Очень надеюсь, что больше меня к этой ерунде привлекать не будут.

***

В общежитие я вернулся поздно. Вроде и не тянули с этой газетой, а всё равно времени потратили вагон. Хорошо, что Авдеева не начала намекать, что её надо бы проводить куда-нибудь в Лефортово или Дорогомилово. Правильно, комсомолке такое чуждо. А то я бы даже половинку чёрного в магазине купить не успел, вбежал в булочную перед закрытием. Пришлось бы по соседям побираться. Или умирать с голоду.

Оказывается, я устал. Хотелось просто снять ботинки и вытянуть ноги, пошевелив пальцами. Надо сменить носки. Рубашка ещё день проживёт, терпимо. Я взял из стопки книг, лежащих на подоконнике, верхнюю. Что тут у нас? Богомолец, учебник патфизо, второй том. Издание двадцать четвёртого года. Полистал и бросил назад. Отец-основатель, конечно, спору нет, но читать это я не могу. Если сохранить, то для коллекции пригодится. А как источник знаний — уже нет.

Варенье. Обязательно сливовое. Или вишнёвое, но без косточек. Ладно, я согласен даже на яблочное. Вот чего мне захотелось. Но искать, на ночь глядя, в общежитии не стал. Соль или хлеб — ладно, это вещи необходимые. Никто не пойдёт просить то, без чего можно обойтись.

Но заняться этим надо. Купить на рынке или у торговок возле метро. Сколько бы ни стоило. Заварить чай, взять хлеб, намазать на него ложкой варенье, укусить... Некоторые ещё и масло мажут, но я считаю это напрасным фиглярством. К тому же без холодильника... Ничего с ним не случится, если хранить в подсоленной воде. И оно будет мягким. Ладно, масло реабилитирую. А сегодня — тот же хлеб, но с постным маслом, и посыпать солью. Чесночку бы ещё. Нет, несогласен, на ночь не стоит, будет сушить во рту. Так что три куска — и хватит. Не забыть ещё кипяточку в заварку. Утром в самый раз пойдёт.

И статья. Надо писать. Разговоры уже пошли. Я сомневаюсь, что у Неговского тему перехватят, кроме него этим вопросом никто не занимается. Но чувствую: время уходит. Если сейчас довести дело до первого в мире отделения реанимации, а потом и до отдельного института... А ведь можно такое сделать буквально за год. Ладно, два. В тридцать девятом... Покатит. Думаю, вполне реально. Вот тогда и об ИВЛ можно думать. Эх, мечты. Вот сейчас перекушу и сяду, набросаю план.

***

Необязательные сведения

Богомолец, учебник патфизо — Александр Александрович — автор учебника, выдержавшего множество изданий. И да, один из основателей патологической физиологии.

Глава 6

Утром, выходя из общежития, я увидел Неговского. Он шёл к метро, опережая меня шагов на пятьдесят. Ерунда для молодого организма. Суставы не болят, одышки нет, так что даже окликать, чтобы подождал, не пришлось. Догнал за минуту, особо не торопясь, и позвал, когда начал наступать на его тень, метра за три.

— Володя! Не помешаю? Доброе утро, кстати.

Неговский повернул голову, притормозил, и через секунду мы поравнялись.

— Привет. Что это ты так официально?

— Мало ли. Ты же не предлагал вместе до работы добираться.

— Можно и вместе. Договоримся.

— Я набросал вчера начало статьи о закрытом массаже. Буквально полторы страницы. Ты посмотри, продолжить надо. Цифры потом вставим. Концепция ведь ясна уже?

— Ты же сам говорил, что спешить пока не стоит.

— Новые мысли появились. Да и эксперимент пошёл лучше, чем я думал.

— Ну, излагай.

— Ты только до конца дослушай, не перебивай.

— Начало тревожное.

— Короче, сейчас быстренько заканчиваем с массажем и нужны публикации. Хотя бы в виде коротких сообщений. Чтобы ты мог показать их в Наркомздраве. А в идеале: Молотову.

— Ему зачем? Он дал распоряжение открыть лабораторию. Нам выделили средства...

— Чтобы появился новый приказ. О создании реанимационного отделения. Можно и здесь, на базе клиники. Возникнет огромное количество материала для новых тем. Лаборатория продолжит научную работу, а там — практика. Понимаешь? Другой уровень. За следующий год можно всё масштабировать.

— Зачем? Сотрудников не хватит.

— Новых набрать, обучить.

— Так, Никита, ты к чему ведёшь?

— К институту реаниматологии.

— Как ты сказал? Реаниматология? Сам придумал?

Ну вот, спалился. Просто для меня термин ходовой, а тут...

— На поверхности лежит. Надо же как-то назвать науку. Конструкция простая.

— Институт... Прожектёрство, вот как это называется.

— Сказал парень, который в... Сколько тебе было, двадцать семь? Письмо Молотову написать не побоялся. И аргументы нашёл. Так вот, публикации — это новые доводы. Если результаты появились быстро, имеют большое значение и перспективу развития, надо расширяться. Наверху должны понять, что тут работы — непочатый край. Ты же соображаешь?

— Слишком быстро получается.

— Ладно, не институт, для начала отдельная лаборатория. Или ты будешь стоять в сторонке и смотреть, как американцы или ещё кто-то развивают твои начинания. Володя, подумай!

— Одного массажа мало. Скажут: случайная удача.

— Идеи есть.

— Какие?

— Того же уровня. Но говорить об этом будем после статьи.

***

Мы провели ещё один эксперимент с закрытым массажем, а потом Неговский скомандовал всё это притормозить. Ведь ещё недельку таких стахановских вахт, и виварий института нейрохирургии опустеет. Наступило время приводить всё в божеский вид — протоколы, отчёты, таблицы. Выбрать из кучи стёкол пристойные препараты и разложить их в нужном порядке. Та самая рутина, из которой и состоит наука. Пара процентов остаётся на зрелища, а остальное тонет в бумажках.

И это у нас ещё ничего, терпимо. У каких-нибудь фармакологов вообще тоска смертная. В отсутствие компьютерного моделирования остаётся только тупой перебор. Меняется концентрация, температура, ещё какие-то параметры. Без железной задницы открытие невозможно. Вон, красный стрептоцид немцы из «Байера» соорудили даже не с сотой попытки. Или только пробуют? Не помню. Давно рассказывали. В голове осталось только, что перед войной. Лишнее знание. Формулы я не помню, в фарме не силён. Так что пенициллин не придумаю. Сами как-нибудь. Потому что фамилию дамы, которая его в Союзе воспроизвела, позабыл.

У меня должен быть библиотечный день, кстати. Раз в месяц. Обычно его используют, чтобы на законных основаниях прогуливать, но мне и вправду надо полистать подшивочки, хотя бы года за три. В немецком я не силён, но должны же быть в Ленинке американские журналы. И «Ланцет», конечно же. Решено, завтра еду в Пашков дом, приобщаться к источнику знаний. Пойду-ка, осчастливлю непосредственного руководителя. Но не сейчас. Слишком уж сосредоточенно он смотрит на лист бумаги перед собой.

Наконец, Неговский вздохнул и отодвинул листочек. А потом откинулся на спинку стула, сложив руки на затылке. Самое время, пока начальник делает вид, что задумался над стратегической задачей.

— Володя, я завтра хочу взять библиотечный день. Надо бы посмотреть периодику.

— Тебя точно подменили, Никита, — хмыкнул Неговский. — Ладно, жду потом устное сообщение для коллектива. Чтобы следующий не читал те же журналы. Сейчас, минуту, — он порылся в ящике стола и достал папку. — Изучай.

Я просмотрел список. Немцы. Большей частью «Дойче Медицинише Вохеншрифт». Понятное дело, авторитет, спору нет. В одном из апрельских номеров девяносто седьмого я есть. Или буду. Скорее всего, нет. Тогда был тренд, тиснуть в заграничное издание при желании можно было почти что угодно, лишь бы география удовлетворяла. «Немецкий медицинский еженедельник» к тому времени уже подрастерял силы, но вот сейчас, пожалуй, котируется в первой десятке мировых изданий.

— Я «Ланцет» посмотрю. Допустим, с тридцать четвертого года и сколько получится.

— Стоп, а почему у тебя в анкете не указано знание английского?

— Забыл, наверное. Намного лучше немецкого владею. Не носитель, но для чтения хватает.

— Ты же в Ленинке не записан ещё?

— Нет.

— Тогда возьми в отделе кадров справку, что тебе зарубежные издания нужны для научной работы. И внеси знание языка, за него доплачивают, если тебе это важно.

***

Какой же я придурок! Распушил хвост, решил показать крутизну. Ляпнул бы ещё про уровень владения С1, вот бы Неговский призадумался, что это такое. Нет бы поинтересоваться аккуратно, что с языками, но дуракам закон не писан. Как же, «Ланцет» читать иду. В газету бы ещё об этом написал, чтобы все знали. Кстати, была возможность, удивительно, что не воспользовался. Интересно, сколько доплачивают за иностранный язык? А вдруг потребуют подтверждающие бумаги? Ведь так любой может заявить, что владеет китайским, чтобы получать надбавку.

В отделе кадров, кстати, сидел мужик. Офигеть. Первый раз в жизни вижу. Начальника отдела видел, а чтобы простой инспектор — никогда. А тут — пожалуйста. Без пиджака, но в жилете. Нарукавники, галстучек скромненький, круглые очки в роговой оправе. Типичный рядовой бюрократической армии. Назвался Виктором Семёновичем. Справочку он мне выдал, как положено, с синей печатью. А насчёт языка произошла закавыка. Вернее, история оказалась небыстрой.

Сначала я обрадовался, что доплатят аж десять процентов от оклада. Можно начинать думать о покупке «Роллс-Ройса» с небольшим пробегом, забогатею же. Но потом суровая действительность внесла уточнения.

— Вот вам бумага, Никита Алексеевич, — подал он мне сероватый листик. — Пишите.

— На чьё имя?

— Заместителя директора по научной работе, Синегубова Аркадия Фёдоровича. Можно инициалы. Заявление. Успеваете?

— Секундочку. Готово.

— Прошу направить на комиссию с целью проверки знаний иностранного языка. В скобочках... Что там у вас?

— Английский.

— Да. Далее: «для начисления надбавки за знание иностранного языка». После указываете, что закончили.

— Самоучка.

Он посмотрел на меня поверх очков с лёгким любопытством.

— Тяжело вам будет. Могут и срезать, — заговорил кадровик совершенно человеческим языком, даже с некоторым сочувствием. — Ладно. Написали? Число, подпись. Недели через две вызовут вас.

— А куда?

— В педагогический институт иностранных языков, в Петроверигском переулке.

— Спасибо за помощь.

— Для того и работаем.

***

Я сунул справку в карман и неспешно пошёл назад. Экзамена я не боялся. Ну что там могут спросить такого, чего я не знаю? Им, наверное, большей частью попадаются специалисты уровня «Май нэйм из Вася. Москау из зы кэпитэл ов Совиет Юньен». Возможно, разумнее будет чуточку притормозить. Произношение колхозное продемонстрировать, сделать вид, что слова подбираю, и не спешить. А то ведь могут на всякий случай и шпионом объявить.

Ещё завтра в библиотеке узнать про учебники. Спросят, по чему учил, а мне что отвечать? Слушал передачи БиБиСи, а потом смотрел «Breaking Bad» в оригинале? Так что пособия, словари, да ещё и поинтересоваться, как выглядят. Добавить репетитора в Харькове, какого-нибудь Айзека Азимовича. Покатит, надеюсь.

— Взял справку? — спросил Неговский, как только я переступил порог лаборатории.

— Да. И заявление на знание языка написал. Сказали, недели через две. Ты, кстати, тоже сдавал в пединституте, да? Не сильно зверствуют?

— Ерунда. Дадут тебе статью из журнальчика старого перевести, страницу не очень сложного художественного текста своими словами пересказать. Ну, может, ещё несколько вопросов зададут.

— Пятнадцать минут позора — и на свободе, как говорят студенты.

— Примерно так. Зато в кармане потяжелее будет после получки. Так что советую подготовиться. Но почему ты сразу язык не указал?

— Забыл. Если бы про библиотеку не заговорили... — я махнул рукой. — Как подумаю, сколько недополучено.

— Хватит ёрничать, — остановил моё шутовство Володя. — Паспорт завтра не забудь. Без него не пустят. И про отчёт помни.

***

В Ленинке я бывал. Десятки, если не сотни раз. Студентом, аспирантом, и даже кандидатом. Потом, когда стал профессором, появились рабы, нужда ходить в библиотеку отпала. Лень и врожденная доброта не давали уподобляться какому-то хрену, который каждое утро проверял, все ли аспиранты пришли в читальный зал. А интернет убил даже теоретическую потребность в бумажных изданиях. Но память осталась. Это как первая любовь, не ржавеет.

В моей молодости большинство обходилось «Медицинским реферативным журналом», в который безвестные негры от советской науки собирали выжимки из мировой прессы. Если ты не лентяй, то пойдёшь и прочитаешь оригинал. А нет, так и ладно. Некоторые и «МРЖ» читать ленились.

Короче, ничего особенного в Ленинке образца тридцать седьмого года я не увидел. Мелкие детали не в счёт. Больше всего в память на первом этапе врезалась незапланированная трата за регистрацию. А в читальном зале зарубежной периодики, похоже, вообще всё так и осталось.

Так что стульям я внимания уделил мало. Пошёл сразу к хозяйкам здешних недр, трём суровым дамам. Но я знаю: они хорошие, особенно если чётко формулируешь вопрос.

— Здравствуйте, мне подшивку «Ланцет» за тридцать шестой год. Хотя, нет, давайте начнём с номеров текущего года. А потом пойдём по нисходящей.

И пока сидящая слева библиотекарша открывала рот, чтобы спросить, имею ли я право, или так, тварь дрожащая, я вытащил справку из института и положил рядом с читательским билетом.

Документ признали годным, и левая пошла к картотеке. Покопавшись с минуту, она тихо сказала:

— За этот год шестнадцать номеров. Последний — апрельский.

— Очень хорошо. Давайте.

— Сейчас закажу, ожидайте. Тридцать шестого года пятьдесят номеров, вы в курсе?

— Да, конечно.

Следующие часа два я честно просматривал оглавления. Как и ожидалось, ничего по нашей теме. Хирургия, терапия, педиатрия, новые лекарства, «а вот ещё случай был, сейчас расскажу». Глубже тридцать четвёртого года я решил не копать. Выгрузил последнюю подшивку в возврат и пошёл на поклон к библиотекаршам.

— Следующий год? — спросила левая, которая, наверное, на сегодня стала моим персональным ассистентом.

— Нет, достаточно, — скупо улыбнулся я. Надеюсь, она воспримет это как сочувствие её тяжёлому труду. — Мне нужны публикации одного автора.

— Фамилию напишите, — пододвинула она мне формуляр. — И период.

Я изобразил печатными буквами «Kouwenhoven» и обозначил нижнюю границу поиска тридцатым годом.

— Придётся подождать, — прошептала библиотекарша.

— Тогда я схожу, пообедаю, потом вернусь, — ответил я. — Вот вам к чаю.

Я достал из портфеля плитку шоколада и положил перед ней. Знал, куда иду.

Библиотекарша покраснела и подвинула подношение ко мне чуть дрожащим пальцем.

— Вы что! Уберите сейчас же, — прошипела она. — Не положено!

— От чистого сердца. Я знаю: вы и так найдёте. Просто день сегодня хороший. Возьмите, не обижайте меня.

Она посмотрела на своих коллег, старательно смотревших в другую сторону, и кивнула:

— Спасибо. Обедайте, конечно. А я пока поищу.

***

Эх, знать бы, где искать, заказал бы этот «Американский физиологический журнал» с самого начала. Две из трёх годных публикаций нашлись именно там. Ещё одна — в «Трудах Американского института инженеров-электриков».

Что Коувенховен раскопал на сегодняшний день? При разной частоте тока воздействие отличается. Казалось бы, ерунда. Но пока американцы не сделали следующий вывод, самый главный. До него ещё времени пройдёт — вагон и маленькая тележка. Но я знаю, кто в этой истории станет автором идеи. Очень странно, что они до сих пор не заметили столь очевидной вещи. А ещё - что до сердца доходит одна десятая разряда. Пока это выглядит забавным наблюдением, но как дело дойдёт до дефибриллятора, придётся учитывать.

Больше мне в библиотеке делать нечего. Переписал данные в записную книжку, попрощался и пошёл на свежий воздух. Что было надо, я нашёл. И теперь речь пойдёт не о гениальном озарении, а о развитии идеи. И на вопрос: «Где прочитал?» можно дать ответ. А это уже не так подозрительно. Когда делаешь вид, что стоишь на плечах гигантов, брехать намного проще. Да и верят охотнее.

Времени оставалось куча. И я снова пошёл гулять. Внутри Садового кольца можно долго ходить, не повторяя маршрутов.

Но подсознание сыграло со мной нехорошую шутку. Какое-то время я размышлял, что понадобится для самого примитивного дефибриллятора, который бы худо-бедно работал хотя бы на открытом сердце, а когда остановился, оказалось, что стою у своего дома. Вернее, там, где его построят хрен знает, сколько лет спустя. Сейчас на его месте убогий доходный дом, который соорудили в конце девятнадцатого века из дерьма и палок для мелких чиновников и полунищих студентов.

Тоскливо мне всё равно стало. Даже возникла мыслишка жахнуть грамм двести. Но я отогнал её довольно легко. Лекарства от горя нет. Эту фразу я сотни раз говорил родственникам пациентов. Теперь вот себе повторил. Точно так же не сработала. Выпить перехотелось, но тоска осталась.

***

Хорошая столовая нашлась рядом с общагой. Если идти от метро до берега Яузы, то как раз справа будет трамвайное депо, а рядом с ним — общепит. Народу, конечно, многовато — смешались в кучу работяги со студентами, но дёшево и сердито. Не сказать, чтобы ого, как сытно, но если скооперироваться с кем-нибудь и брать три порции на двоих, то в самый раз будет. Почти как в грустной шутке про то, почему врачи работают на полторы ставки. В любом случае кормиться здесь лучше, чем сажать желудок пирожками, хоть они и вкусные.

Что-то вымотала меня прогулка. Больше уже никуда не хотелось. Из доступных развлечений только учебники по патфизо и бубнеж радиоточки в коридоре. Может, купить радио? Тоже, наверное, относится к категории предметов роскоши. Надо было на букинистическом развале взять какую-нибудь фигню типа «Граф Монте-Кристо» или «Женщина в белом». Видел же, дореволюционных изданий много, и цены на них не заоблачные, почти мусорные. Но идти сейчас не хочется. Буду лежать и жалеть себя. Иногда можно себе позволить.

В дверь постучали, но не успел я ответить, открыли.

— Привет, Никита.

Юзик. Тот самый, которого я первым услышал, когда здесь очнулся.

— Здравствуй.

— Что смурной такой? Не заболел?

— Да ну, скажешь тоже. Устал немного.

— У тебя случайно нет ничего по микробиологии? Забыл вот, надо вспомнить.

— Я же патофизиолог, мне можно микробов и не помнить, — улыбнулся я.

— Пойду дальше искать, извини, что побеспокоил.

Он вышел из комнаты, и тут же кто-то крикнул издалека:

— Иосиф! Рапопорт! Омелянского нашли! Подойдёт?

А мы, оказывается, уже знакомы. В восемьдесят пятом меня представили члену-корреспонденту. Вряд ли он меня запомнил, конечно. Боевой дед. Грудь в орденах, пиратская повязка. Легенд о нём рассказывали много, и, глядя на него, верилось, что все они — правда. Надо бы сфотографироваться с ним как-нибудь.

Список тех, с кем стоит увековечиться, оказался вполне достойной заменой прыгающим овцам, и я уснул не раздеваясь.

***

Необязательные сведения

Ты письмо Молотову написать не побоялся. — История реаниматологии началась с письма Неговского на имя Молотова. Как ни странно, письмо дошло, и решение было принято очень быстро. При этом отправитель был простым аспирантом, без особых связей.

... педагогический институт иностранных языков, в Петроверигском переулке. — Сейчас Московский государственный лингвистический университет. С 1939 года расположен на Остоженке.

Иосиф Абрамович Рапопорт — легендарная личность. Добровольцем ушел на войну в 1941 году, перед защитой докторской диссертации. Воевал до 1945 года, был ранен, потерял глаз. Пишут, что трижды был представлен к званию Героя Советского Союза. Номинировался на Нобелевскую премию.

Омелянского нашли — Неизвестно, какой именно учебник микробиологии за авторством В. Л. Омелянского нашли: то ли «Основы» 1909 года издания, то ли «Практическое руководство» 1922. ГГ не видел.