Не ешь меня

Глава 1

Я открываю глаза.

Осторожно. Потому что если резко — умру.

Тошнит. Голова раскалывается. Язык как наждачка. Ноги трясутся.

Господи.

Закрываю лицо руками. В голове — вчерашний шашлык, жареные грибы, танцпол и водка. Много водки.

Вспоминаю.

Я танцевала. Я была богиня. Маленькая, плотная, круглая пышечка. Сто пять килограмм чистого огня. Я думала: «Зоя, ты красотка. Ты зажигаешь. Все смотрят и завидуют».

А сейчас лежу. И понимаю.

На меня смотрели, потому что я занимала ползала. И да, пролила чей-то коктейль. И орала песни, которых никто не знал.

Что я вчера творила?

Мама дорогая.

Вчера — огонь. Сегодня — почти труп. Нет. Трупу легче чем мне. Наверное.

Звонит телефон.

Наташка.

Сбрасываю.

Звонит снова.

Снова сбрасываю.

Смс: «Зой, я к тебе еду. С огурчиками. Похмелимся — и на речку. Погода — жара, народ уже там».

Я смотрю в экран. Мне плохо. У меня похмелье. У меня голова раскалывается. Меня тошнит даже от слова «речка».

Пишу: «Наташ, не надо. Я умру».

Ответ: «Не умрёшь. Я через двадцать минут. Открывай».

— Господи, — шепчу я в потолок. — зачем.

Я больше никогда. Никогда, слышишь? Никогда в жизни больше не пойду с Наташкой в пятницу в кафе. Никогда не буду пить. Никогда.

Но это всё потом.

Сейчас надо хотя бы до туалета доползти.

Потому что Наташка едет. Похмеляться. И на речку.

Глава 2

Звонок в дверь.

Даже не звонок — набат. Как будто кто-то молотком решил проверить, выдержит ли моя дверь конец света.

— Зоя! Открывай! — голос Наташки. Бодрый. Громкий. Слишком громкий.

Как она это делает? Мы пили вместе. Мы пили ОДИНАКОВО. Я вчера была огонь, сегодня — труп. А она?

Открываю. На пороге Наташка. Свежая, как будто не она вчера гуляла. Глаза блестят, улыбка до ушей.

— Ну чё, подруга, похмеляться будем? — и проходит без приглашения, будто к себе домой.

Ведьма. Явно ведьма. А иначе и быть не может?

Кряхтя, хромая и матерясь под нос, тащусь в ванную. Потому что если сейчас не приведу себя в порядок, Наташка меня такой на речку утащит. И там я утону. Или меня съедят комары. Или я сама себя съем от стыда.

Открываю дверь ванной. Свет включаю. Поднимаю глаза.

В зеркало на меня смотрит НЕЧТО.

Глаза заплывшие — щёлочки какие-то. Лицо — как блин, который пережарили, потом остудили, потом опять пережарили. Волосы — гнездо для птиц. Тушь под глазами — как будто я две недели не спала.

Мама. Что это?

— Зоя, — шепчу я себе, — ты красотка. Ты пушка. Ты...

Не получается соврать. Даже себе.

— Я больше не буду пить, — говорю вслух. Честно. Искренне. В этот раз точно.

Наташка из кухни:

— Зой, я стол накрыла! Огурчики, хлебушек, беленькая из морозилки. Давай, шевелись!

Беленькая. Из морозилки. Господи.

Достаю патчи под глаза. Наклеиваю криво, но хоть как-то. В стакане развожу витамин С. Тот самый порошок, который обещает, что ты не умрёшь. Врут они, конечно. Но я пью.

Хорошо хоть на работу только в понедельник. Есть два дня, чтобы воскреснуть. Или хотя бы перестать выглядеть как зомби.

Сейчас бы в кроватку. Залезть под одеяло. Никого не видеть. Ни с кем не разговаривать. И спать. Спать.

Но эта ведьма уже на пороге. С беленькой.

— Зоя! Выходи, а то я сама зайду! — орёт Наташка.

— Иду-иду, — кряхчу я.

Потому что Наташка — ведьма. Я же говорю. Спорить с ней бесполезно.

— Ну что, богиня, — говорю своему отражению. — Похмеляться так похмеляться.

Глава 3

Перемещаемся с кухни.

Потому что на кухне нормально помещается кто-то один. Я, например. И то вплотную к холодильнику. А Наташка — она вроде и не большая, но вдвоем мы там как селедки в банке. Не развернуться, не вздохнуть. И кошку не позвать — она обидится и уйдет на шкаф.

В общем, берем стаканы, огурчики, беленькую, и перебираемся в комнату.

Я плюхаюсь на диван. Диван кряхтит. Я молчу. Потому что если диван кряхтит — это проблемы дивана. У меня своих хватает.

Наташка садится рядом. У нее места полно. У меня — по краюшку, но я привыкла. Жизнь вообще заставила привыкать к неудобствам.

— Зой, — говорит Наташка, щелкая пультом. — Давай шоу посмотрим. Ну то, про которое я говорила.

— А оно идет?

— Идет. Щас самое соковыжималка будет.

Я откидываюсь на подушку. Голова еще гудит. Патчи уже отклеились и валяются где-то на полу. Мне лень их искать.

На экране — «Супер-Пух». То самое шоу, где над толстушками издеваются по-взрослому.

Ведущий Вован Гладкий. Рваные джинсы, улыбочка хищная, глаза как у удава. Стоит с весами. Напротив него — девушка. На вид как я. Пышка. Но молодая, лет двадцать пять. Стоит и плачет. Уже плачет, а еще не начали.

— Привет, страна! — орет Вован. — Сегодня у нас Настя. Вес — сто двадцать. Цель — минус двадцать за месяц. Будем голодать, потеть и страдать. Настя, ты готова?

Настя рыдает в голос.

Я смотрю и жую огурец.

— Ну и дура, — говорю я. — Зачем согласилась?

— Денег дают, — отвечает Наташка. — Ты бы пошла?

— Ни за что. Да я лучше на огороде картошку посажу. Или в мебельном клиентам врать про «итальянские фасады». Это бесплатно, зато без весов.

На экране Настю уже взвешивают. Весы показывают сто двадцать три. Вован радостно:

— О! Сама обманулась! На три килограмма больше! Ну что, Настя, будем исправлять?

Настя рыдает еще громче.

— Вот козел, — говорю я.

— Козел, — соглашается Наташка. — Но зрелищно.

Тренер выходит. Тощий, накачанный, с лицом, как будто всю жизнь лимоны жует. Командует: «Приседаем! Бежим! Еще! Плачем, но делаем!»

Настя падает. Вован комментирует: «Встаем, толстушка! Родина не плачет, Родина худеет!»

Я смотрю на свой живот. Он лежит на коленях. Мне лень даже вздохнуть.

— Наташ, а ты бы пошла?

— Я? — Наташка задумывается. — Если бы они не орали. И если бы не надо было бегать. И если бы весы не показывали.

— То есть нет?

— То есть нет.

На экране реклама. Худеющие йогурты. Худеющие таблетки. Худеющие трусы. Все худеют, кроме меня.

— Слушай, — говорит Наташка. — А давай заявку подадим?

— Куда?

— В «Супер-Пух». На испытание.

Я медленно поворачиваю к ней голову. У меня шея болит. Похмелье.

— Ты дура?

— Ну а что? Посмотрим, как они мучают. Потом уйдем. Или нет. Или останемся и поржем.

— Наташ, я сто пять килограмм. Я на беговой дорожке умру на первой минуте. А на второй — воскресну и умру снова.

— Ну и что? Зато прикол.

Я закрываю глаза.

— Я больше никогда. Никогда, слышишь? Никогда не пойду с тобой ни в какое шоу.

— Ты так про кафе тоже говорила.

— Заткнись.

Наташка смеется.

На экране снова Настя. Она уже зеленая. Бежит по дорожке. Вован рядом прыгает и хлопает в ладоши.

— Я так не хочу, — говорю я честно.

— А как хочешь?

Я думаю.

— Хочу, чтобы меня любили такой. Без бега. Без диет. Без этих вот Вованов с весами.

— Эх, Зоя, — вздыхает Наташка. — Мечтать не вредно. Вредно не мечтать.

Она наливает еще по маленькой.

Я смотрю на Настю. Настя уже не плачет. У нее нет сил плакать.

— Бедная, — говорю я.

— Зато похудеет, — отвечает Наташка.

— И что? Душу ей никто не вернет.

Наташка молчит. Я молчу.

На экране Вован орет:

— Еще километр, корова!

Я выключаю телевизор.

— Все. Хватит.

— Зой, — говорит Наташка тихо. — А если правда есть другое шоу? Где не мучают?

— Нет такого, Наташ. Не бывает.

— А я говорю — бывает.

Она смотрит на меня. Глаза хитрые. Ведьма.

Я вздыхаю.

— Наливай давай.

Она наливает.

Глава 4

Вот сидим мы с Наташкой.

В комнате. На диване. Телевизор работает — я его включила, потому что Наташка хочет смотреть. На экране «Супер-Пух». Вован орёт на очередную несчастную.

— Смотри, смотри, — Наташка тычет пальцем в экран. — Сейчас она заплачет.

— Она уже плачет, — вздыхаю я.

— Ну, значит, сильнее заплачет.

Тощий тренер командует: «Приседаем! Бежим! Не ныть!» Девушка падает. Вован ржёт.

— Вот козёл, — говорю я.

— Козёл, — соглашается Наташка. Но не отрывается от экрана.

Огурчики уже почти доедены. Беленькая — тоже. На столе остался только стакан с моим витамином С. Я его уже выпила. Или не выпила? Глаза слипаются.

— Наташ, — говорю. — Давай спать.

— Зой, погоди. Там сейчас реклама будет. А после рекламы — взвешивание.

— Какое взвешивание? Уже ночь.

— Ну и что? Я хочу посмотреть, сколько она сбросила.

— Она ничего не сбросит. Она умрёт. У неё сердце остановится. А Вован скажет: «Следующий!»

Наташка не слушает. Она смотрит в экран, как заворожённая. Глаза блестят. Ведьма.

— Слушай, — говорит она вдруг. — А давай заявку подадим?

— Ты спятила?

— Ну а что? Посмотрим, как они мучают. Потом уйдём. Или нет. Или останемся и поржём.

— Наташ, я сто пять килограмм. Если я на беговую дорожку встану, она сломается.

— Ну и что? Зато прикол.

— Ты — дылда, — говорю я. — Рост сто семьдесят пять, вес восемьдесят пять. Хочешь семьдесят. Зачем тебе это?

— Хочу влезть в джинсы тридцать восьмого размера, — вздыхает Наташка. — И вообще... стыдно.

— Кого стыдно?

— Себя. Перед зеркалом.

Я смотрю на Наташку. Красивая. Высокая. Нормальная. И ей стыдно. А мне должно быть стыдно вдвойне. Но мне лень. Даже стыдиться лень.

— Ладно, — говорю я. — Давай заполним. Но если нас возьмут, я тебя убью.

Наташка достаёт телефон. Экран уже двоится. Я плохо вижу.

— Алиса, — говорю я в потолок. — Как пишется «участие»?

— Участие пишется через «а» после «ч», — отвечает колонка.

— Ты уверена?

— Нет. Через «е». Я запуталась.

— Алиса, ты дура.

— Спасибо. Хотите, найду рецепт безалкогольного коктейля?

— Заткнись.

Алиса замолкает.

Наташка заполняет анкету. Я диктую:

— Вес: сто пять. В скобках: счастье.

— А я? — спрашивает Наташка.

— Ты: восемьдесят пять. В скобках: но кажется, что семьдесят.

— Дальше. Рост.

— У меня — сто пятьдесят пять. У тебя — сто семьдесят пять. Пиши: дылда.

— Зоя!

— Шучу. Пиши как есть.

— Цель участия?

— Получить деньги и свалить. Красиво. Или некрасиво.

— Про меня пишу: хочу семьдесят. И перестать стыдиться.

— Диеты?

Я откидываюсь на подушку.

— Понедельник — гречка. Вторник — гречка с кефиром. Среда — срыв. Кексы. Четверг — опять гречка. Пятница — шашлык, водка, танцпол. Суббота — похмелье. Воскресенье — клятвы.

— А результаты?

— Никаких. Потому что кексы сильнее.

— Про меня: творог, творог, срыв, творог, пятница с тобой, похмелье, клятвы. Результат — восемьдесят пять.

— И ни граммом, — добавляю я.

Последний вопрос:

— Почему хотите на шоу?

— Пиши, — говорю. — Потому что меня Наташка заставила. А я дура, но красивая. Пышка.

— А я пишу: хочу семьдесят. И чтобы Зоя перестала называть меня дылдой.

— Не перестану.

— Вот поэтому и хочу.

Наташка нажимает «отправить».

— Всё, — говорит. — Отправлено.

— А если не возьмут?

— А если возьмут?

Смотрим друг на друга. В глазах у Наташки чёртики. В моих — сон.

— Тогда будем решать, — говорю я. — Но не сегодня.

— А что сегодня?

— Сегодня мы пьём.

Алиса:

— Вы пьёте уже целый день.

— Заткнись, Алиса.

Я закрываю глаза.

Наташка доливает остатки.

Завтра будет похмелье.

Глава 5

Я открываю глаза.

Осторожно. Потому что если резко — умру.

Тошнит. Голова раскалывается. Язык как наждачка. Ноги трясутся.

Господи.

Я лежу на диване. Это мой диван. Я его знаю. Он кряхтит подо мной. Я под ним.

Рядом, на полу, надувной матрас. На матрасе — Наташка. Матрас куплен специально для таких ночёвок. Потому что на моём диване вдвоём не поместиться. Я одна — и то впритык.

Наташка спит. Храпит. Негромко. Ведьма — она и храпит по-человечески.

Я смотрю в потолок. Вспоминаю вчерашнее. Заявка. Вован. Огурчики. Беленькая. Алиса с её дурацкими советами.

— Алиса, — шепчу я. — Который час?

— Девять утра. Воскресенье. Ваш пульс учащённый. Похмелье — это...

— Алиса, заткнись.

— Хорошо. Я запомнила.

Наташка шевелится. Открывает один глаз.

— Зой? Ты жива?

— Не знаю. А ты?

— Дышать могу. Значит, жива.

Она садится на матрасе. Глаза красные. Волосы дыбом. Но всё равно красивая. Дылда.

Звонит телефон.

— Зой, привет! — голос Юльки. Слишком бодрый для воскресного утра. — Вы как там?

— Почти, — говорю я.

— Я на дачу еду. Бассейн. Качелька. Грядки с луком полоть надо. Поехали, отмокнете. Поможете.

Я смотрю на Наташку. Наташка кивает. Ведьма — она всё слышит даже с матраса.

— Поехали, — вздыхаю я.

— Я за вами через полчаса! — Юлька счастливо охает и вешает трубку.

— Наташ, — говорю я. — У меня похмелье. Я не могу полоть лук.

— А ты не поли. Ты в бассейне отмокай. А я полоть буду.

— Ты такая добрая?

— Я такая хочу завтра в джинсы влезть. А грядки — это фитнес.

Я кряхчу. Встаю. Голова гудит. Тело не слушается.

Через полчаса Юлька у подъезда. Я сажусь назад. Пристёгиваюсь. Потому что если резко повернёт — меня вырубит.

— Юль, зачем мы едем? — спрашиваю я.

— Грядки полоть. И вообще, отдохнёте.

— А почему лук?

— Потому что лук просто полоть. Не то что морковь.

Я закрываю глаза. Дорога трясёт. Каждая кочка — как удар по голове.

Дача. Домик. Ухоженно. Бассейн стоит. Вода в нём уже нагрелась. Рядом качелька. И грядки. Много грядок. Лук везде.

Юлька выходит. Свежая. Загорелая. Улыбается.

— Располагайтесь! Я на грядки, а вы отдыхайте.

Наташка сразу тянет купальник. Полезла в бассейн.

— Зой, давай! Вода класс!

Я подхожу к качельке. Сажусь. Качаюсь. Медленно. Чтобы не укачало.

— Зой! — орёт Наташка. — Айда купаться!

— Не хочу.

— Тогда хоть ноги помочи.

Я снимаю тапки. Сую ноги в бассейн. Вода тёплая. Голова болит. Но уже меньше.

Наташка плавает. Юлька полет лук. Я сижу на качельке. Качаюсь. Ничего не делаю.

Через час Наташка вылезает. Ложится рядом на траву.

— Зой, а помнишь, мы вчера заявку подали?

— Не напоминай.

— А если возьмут?

— Не возьмут.

— А если?

— Тогда... я тебя убью. Но сначала похмелюсь.

— Ты это уже говорила.

— Повторю.

Юлька подходит. В руках пучок лука.

— Это вам, — говорит. — Свежий. С грядки.

— Я лук не ем, — говорю я.

— А зря. Он полезный. Похмелье снимает.

— От похмелья только сон и шашлык снимают.

— Тогда давайте шашлык делать, — смеётся Юлька.

Я качаюсь на качельке. Ветер треплет волосы. Солнце печёт. Птицы орут. Юлька полет лук дальше. Наташка снова лезет в бассейн.

— Наташ, — говорю я. — Ты правда хочешь на шоу?

— Хочу, — отвечает она из воды. — Хочу семьдесят килограмм. Хочу влезть в джинсы.

— А если не получится?

— Получится. Я ведьма.

— Ведьмы не худеют. Ведьмы колдуют.

— Значит, буду колдовать на похудение.

Я качаюсь. Думаю.

Шоу. Вован. Весы. Беговая дорожка. Страна, которая смотрит, как ты плачешь.

Нет. Это не для меня. Но Наташку не отговоришь.

— Ладно, — говорю я. — Давайте шашлык.

Юлька откладывает лук. Наташка вылезает из бассейна. Я встаю с качельки.

Голова болит. Но жить можно.

— Завтра понедельник, — напоминаю я. — Работа. Клиенты. Кухни.

— Не напоминай, — вздыхает Наташка.

— А я напомню. Чтобы вы знали.

Юлька разводит мангал. Мы сидим втроём. Смотрим на огонь.

— Зой, — говорит Наташка. — А если нас не возьмут на шоу?

— Значит, не судьба.

— А если возьмут?

— Тогда увидим.

Я смотрю на небо. Оно голубое. Без облаков. Хорошее небо для воскресенья.

Шашлык скоро будет.

Глава 6

Понедельник.

Сижу. Никого не трогаю. Сплю.

В прямом смысле. Пришла на работу, села за стол, положила голову на каталог с кухнями и вырубилась. Потому что воскресенье на даче — это, конечно, отлично. Бассейн, качелька, свежий воздух. Но лук полоть меня всё-таки заставили. Сказали, что ты, Зоя, отмокаешь уже два часа, иди помоги. Я пошла. И теперь сплю.

В салоне тишина. Срочных заказов нет. Красота. Хозяин, он же бывший, Анатолий Павлович Мышкин, пусть ему икается — уехал по делам. Да. Так бывает. Привыкла я к нему и его закидонам. Нет, конечно, сначала бесилась, когда он шмотки собрал и к стройняшке укатил. Но потом подумала. И решила. Так даже лучше. Деньги платит, мозг почти не выносит. И я свободна.

В общем, я одна. Смотрю сны. В них я стройная и ем кексы без вреда для фигуры. Волшебство.

И тут дверь открывается.

Сначала я думаю — приснилось. Потому что входная дверь у нас тяжёлая, скрипучая, как моя совесть по утрам. А тут тихо так, аккуратно. Будто кто-то боится разбудить.

Не разбудили. Я сплю дальше.

Потом чувствую — на меня смотрят.

Открываю глаза.

Передо мной старушка. Божий одуванчик. Честное слово. Ростом с меня. Кругленькая. В платочке. С авоськой. В авоське — бутылка и пучок зелени.

— Здравствуйте, — говорит она тихонько. — Вы работаете?

— Работаю, — говорю, вытирая слюну с каталога. — Присаживайтесь.

Она садится. Осторожно так, как будто стул может сломаться. Стул у нас крепкий. Я на таком вон сижу. И ничего.

Я вздыхаю про себя. Потому что старушки — это святое. Но сложно с ними. Очень сложно.

Они хотят красивую кухню. Смотрю ей в глаза — в них мечта. Она хочет, как в телевизоре. Чтобы глянец, чтобы столешница каменная, чтобы вытяжка с подсветкой. Чтобы внуки пришли и ахнули.

Но бюджет.

У неё бюджет — пенсия. А пенсия, сами знаете, какая.

И приходится продавать не мечту, а реальность. «Фасады простые, столешница какая есть самая бюджетная. Петли за десять рублей оптом, зато без доводчика». И смотреть, как у неё в глазах гаснет огонёк.

Я уже приготовилась. Улыбнулась привычной улыбкой менеджера, который сейчас будет врать про «отличный вариант за свои деньги».

— Ну что, — говорю. — Давайте посмотрим, что у нас есть по бюджету...

— Доченька, — перебивает она. — А у вас есть кухни... ну... дорогие? Чтобы красиво. Я хочу себе подарок сделать.

Я смотрю на неё. На авоську. На платочек. Вздыхаю.

— Есть, — говорю. — Но это дорого.

— А сколько?

Называю цену. Ну, самую маленькую из дорогих. Всё равно большую.

Она не моргает.

— А вот эту можно? — тычет пальцем в каталог. В самую дорогую. С итальянскими фасадами. С подсветкой.

— Можно, — осторожно говорю я. — Но это ещё дороже.

— А подороже это сколько?

Я офигеваю. Откровенно. Сижу с открытым ртом.

— Вы... вы серьёзно? — спрашиваю.

Она открывает авоську. Достаёт кошелёк. Старый, потёртый, кожзам уже слезает. Из кошелька — карточка. Платиновая. Та самая, которую я только в кино видела.

— Доченька, — говорит она. — Я сорок лет на кухне в столовой отстояла. Кастрюли гремели, краны капали, плита ещё советская. Мужа похоронила. Детей вырастила. Внуков понянчила. Теперь я хочу жить красиво. Пенсия у меня маленькая, но накопления есть. Большие. Я откладывала всю жизнь. Не на похороны. На кухню.

Я сижу. Молчу.

Потому что у меня сломало шаблон.

Я привыкла, что пенсионеры экономят на всём. Привыкла, что старушки торгуются за каждую петлю. Привыкла говорить «простите, но дешевле уже никак».

А тут она. Божий одуванчик. С платиновой карточкой.

— Давайте, — говорю тихо. — Посмотрим, какую вы хотите.

Она выбрала. Итальянские фасады. Столешницу из искусственного камня. Фурнитуру Blum. Фартук с рисунком — розы. Ей розы нравятся.

— Я в молодости розы любила, — говорит она. — Муж дарил. Теперь сама себе дарю.

Я оформляю заказ. У меня руки трясутся. Сумма такая, что я за такой заказ получу премию. Может, даже две.

Она подписывает договор. Спрашивает:

— А карточкой можно?

— Можно.

Она платит. Всю сумму. Предоплата сто процентов. Я глазам не верю.

— Спасибо, доченька, — говорит и уходит. С авоськой. Счастливая.

Я сижу. Смотрю на договор. Потом на дверь. Потом на потолок.

— Алиса, — шепчу я в телефон. (Алиса — колонка у меня дома, но в телефоне тоже есть. Я её везде с собой таскаю. Как талисман дурной.)

— Да, Зоя, — отвечает Алиса из телефона.

— Алиса, только что бабка в платочке с платиновой карточкой купила самую дорогую кухню.

— Поздравляю. Вы продали мечту.

— Нет, Алиса. Она купила свою мечту. Сама. Без меня.

— Это называется «клиент с деньгами». Такие бывают.

— Но она в платочке!

— Платок — это не показатель бедности. Платок — это показатель того, что у неё есть голова и ей холодно.

— Алиса, ты гений.

— Я колонка.

— Заткнись. И выключись.

Алиса выключилась. А я решила, что это дело надо отметить, и пошла обедать.

У нас рядом ларёк с шаурмой. Я обычно мимо прохожу. Потому что диета. Но сегодня — особый день. Бабушка в платочке с платиновой карточкой купила дорогую кухню. Надо отметить.

Беру шаурму. Большую. С курицей, с сыром, с соусом, с капустой, с огурчиками.

Откусываю. Кайф.

— Зоя! — голос Наташки. Я аж подавилась.

— Ты чего орёшь?

— Я мимо проходила. Увидела. Ты же на диете?

— Сегодня не на диете. Сегодня я продала кухню.

— На какую сумму?

Называю.

Наташка белеет. Потом розовеет. Потом говорит:

— Шаурму мне тоже. И колу. И ещё шаурму. Я всё съем.

Сидим на лавочке. Жуём. Отмечаем.

— Зой, — говорит Наташка с набитым ртом. — Может, и нас возьмут на шоу?

— Не возьмут.

— А если возьмут?

— Тогда будем худеть. Но не сегодня. Сегодня мы едим шаурму.

Доедаем. Расходимся.

Работать надо.

Я после шаурмы счастливая. Сытая. Добрая.

Смотрю в окно. А там бэха чёрная тормозит. Парень выходит и в нашу сторону. Я аж живот втянуть попробовала. Не получилось. Блин. Шаурма зараза. Сижу улыбаюсь.

Парень заходит. Молодой. Лет тридцать пять. Одет дорого, но со вкусом. Часы на руке — я такие только в журналах видела. Ботинки начищены до зеркального блеска. В руках — планшет.

— Здравствуйте, — говорит уверенно. — Мне нужна кухня. Вот эскиз, в другом салоне посчитали, но дорого.

— Покажите, — говорю деловым тоном. Живот всё ещё пытаюсь держать, но безуспешно.

Он протягивает планшет. Я смотрю. Красивая кухня. 3 метра в длину. В эскизе — холодильник для напитков отдельно. И барная стойка.

— Давайте я вам сейчас посчитаю, — говорю и начинаю нажимать на калькуляторе.

Считаю. Называю цену. Он не краснеет, не моргает. Смотрит спокойно.

— Дороговато, — говорит. — Я на Озоне дешевле в три раза нашёл.

— На Озоне? — переспрашиваю я. — И что там?

— Ну, кухня. Такая же.

— Покажите.

Он достаёт телефон. Показывает. Я смотрю. Ну да, размеры те же, 3 метра. Фасады — ЛДСП. Никакой МДФ. Фурнитура — китай ноунейм. Столешница — тонюсенькая. Я такие и бабушкам не продаю.В описании написано «столешница есть», но какая — непонятно. И холодильник для напитков — обычный мини-холодильник, не встраиваемый, будет стоять отдельно, как в общежитии.

— Так, — говорю я медленно. — Сейчас объясню. Это кухня из ЛДСП. Она может вздуться от влаги. Петли без доводчиков — через год дверцы начнут открываться сами. Столешница самая дешевая — поцарапается от первой кастрюли. И фасады не МДФ, а просто ЛДСП. А холодильник — он не встроенный, будет стоять как инородное тело. Ну, и смотрится как дешёвка.

Он слушает. Молчит.

— У нас такое тоже есть, — продолжаю я. — Обычно бабули берут на дачу. Или съёмные квартиры. Если хотите надолго — нужны МДФ фасады, влагостойкая столешница, нормальная фурнитура, встроенный холодильник для напитков. И обязательно надо добавить фартук, плинтус, цоколь, сушку. Я считаю заново.

Нажимаю на калькулятор. Называю цену.

Он смотрит. Чешет затылок.

— Ну, это всё же дороже, чем на Озоне.

— Конечно дороже. Потому что на Озон — одноразовая кухня. А здесь — на годы. И холодильник встроенный, и петли с доводчиками. И фасады не вздуются.

— А можно фасады не МДФ, а попроще?

— Можно. Но тогда это будет та же кухня, что и на Озон. Только с доставкой из нашего салона и с моей улыбкой.

Он улыбается. Я тоже улыбаюсь. Мы оба понимаем: он хочет красиво и дёшево. Так не бывает.

Он смотрит на планшет. Потом на меня. Потом на свой телефон с Озоном.

— Ладно, — говорит. — Я подумаю.

— Думайте, — говорю. — Только если решите экономить на петлях, потом жена придёт и скажет «ты что, придурок, зачем мы эту дешёвку взяли?». Я таких знаю. Сколько раз потом мужья приводили жён, которые плакали над фасадами.

— Да я не женат, — говорит он.

— Пока не женаты, — говорю. — А появится — и придётся за новой кухней идти. Я таких историй знаю десятки. И холодильник для напитков она назовёт «твоим идиотским агрегатом», и будет права.

Он смеётся. Неуверенно так, но смеётся.

Выходит. Бэха уезжает.

Я смотрю в окно. Эх, мужики, мужики. Бэха дорогая, а кухню как запорожец хотят. Зато холодильник для пива — это святое. Ладно, его дело.

Входит Анатолий Павлович, он же бывший.

— Ну что, Мышкина, — говорит. — Продала что?

— Продала. Одной бабушке.

— Хорошо. А этот? — кивает на дверь.

— Этот на Озоне ищет. Бэха у него. А фасады хочет ЛДСП. И холодильник для пива отдельно, не встроенный.

— Придурок, — говорит бывший.

— Сам такой, — отвечаю я. — Это ж мужики. Им лишь бы дёшево и пиво холодное. А потом жёны страдают. Хотя этот пока не женат.

— Скоро женится, — говорит Анатолий Павлович. — Такие быстро находят. И быстро разводятся.

— Это ты про себя, что ли? — ухмыляюсь я.

— Я про жизнь, — говорит он и уходит в кабинет.

Я остаюсь одна.

Смотрю в окно. Думаю о бабушке с платиновой карточкой. О мужике с бэхой и кухней с Озон. О бывшем, который козёл, но зарплату платит.

Вечером я дома.

Ем чипсы. Смотрю «Супер-Пух». Вован орёт на толстушку.

Листаю ВКонтакте. Розыгрыш майки с Микки Маусом. Делаю репост. Отмечаю Наташку, Юльку и Алису.

Зачем? Не знаю.

Глава 7

Тишина затянулась.

Пара дней пролетела как один. На работе ни клиентов, ни срочных заказов. Я сидела, смотрела в окно, пила кофе, разговаривала с Алисой. Она уже начала меня бесить, но я привыкла. Дождь то шёл, то не шёл. Лето в этом году — как моя диета: обещает тепло, а по факту сырость и пустота.

Анатолий Павлович, который бывший, заходил пару раз. Посмотрел на меня, ухмыльнулся, сказал: «Скучаешь, Мышкина?» Я ответила: «По зарплате, Толя, по зарплате». Он обиделся и ушёл. Козёл. Но зарплату выдал.

Я даже начала скучать по клиентам. Даже по тем, кто торгуется за каждую петлю. Потому что без них день тянется как резина. А я не люблю резину. Она меня не любит тоже. Тянется в разные стороны, но не туда, куда надо.

Вечером я дома. Ела пельмени. Смотрела «Супер-Пух». Вован орал на кого-то нового. Девушка плакала. Я жевала и думала: «Слава богу, я не на её месте». Но иногда думала: «А может, и надо? Деньги дают». Потом съедала ещё один пельмешек и передумывала.

Телефон молчал. Наташка не звонила. Может, умерла от голода на своей диете. Или нашла нового придурка и теперь разрывает его на части своим языком. Скорее второе.

И вот когда я уже начала привыкать к тишине, во вторник или в среду — я сбилась со счёта — зазвонил телефон.

Наташка.

Я беру трубку, потому что если не возьму — она приедет. А если приедет — я не услышу ни одного клиента, потому что она будет орать про мужиков, про диету и про свою жизнь.

— Зой, — говорит она с порога, даже не поздоровавшись. — Ты не поверишь.

— Во что? — спрашиваю я. Потому что с Наташкой может быть что угодно.

— Мне написал один придурок, — говорит она.

— Очередной?

— Очередной. Но этот — особенный. Я с ним пару дней переписывалась. Нормальный вроде был. Комплименты делал. Про жизнь спрашивал. А вчера прислал мне фото.

— Ну, — говорю я. — Это сейчас норма. Присылают. Со штангой, с машиной, с удочкой.

— А этот прислал без всего, — говорит Наташка. — И написал: «Наташ, я хочу тебя. Я не могу без тебя. Ты моя мечта».

— У меня, конечно, хорошая фантазия, но давай подробней. Что значит «без всего»?

Она смеётся.

— Он прислал фото, где он сидит в одних носках на диване. Ну, в общем, решил, что я оценю. А я смотрю: на фоне пыльный диван, носки , и он такой довольный, как будто показал мне всё. А показал диван и носки.

— А он сам?

— Ну, мужик как мужик. Ничего особенного. Но носки... Зачем он голый и в носках? Мне казалось, такое только в анекдотах бывает.

Я смеюсь. Наташка умеет рассказывать.

— И что ты ему?

— А я ему: «Милый, ты бы ещё фото своей микроволновки прислал. Или пылесоса. Тоже интересно». Он обиделся. Написал, что я не ценю мужскую красоту.

— А ты ему?

— А я ему: «Мужская красота — это когда мужик умеет красиво ухаживать, дарить цветы, в кино водить. А не сидеть в носках на фоне пыльного дивана и думать, что я упаду в обморок».

— Наташ, ты жестокая.

— Я честная, — говорит она. — Он сам прислал. Я его не просила. Если у мужика есть что показать — пусть покажет нормальное фото. На природе, с улыбкой, в приличном виде. А не это.

— А он что?

— Он сказал, что я дура и не понимаю мужчин.

— А ты ему?

— А я ему: «Я в мужчинах разбираюсь. Я была замужем. У меня есть глаза. И я вижу, что ты просто мужик без фантазии. Иди, надень брюки и сфоткайся на фоне цветочков. Может быть, я и заинтересуюсь».

Я хохочу.

— Наташ, ну зачем ты так?

— А зачем он так? — возмущается она. — Это он первый начал. Я нормально общалась. А он — бах, и присылает мне «зрелище». Ну, зрелище. С диваном пыльным.

Мы ещё минут десять обсуждаем эту переписку. Она зачитывает мне самые смешные фрагменты. Про носки, про пыльный диван, про то, как он обиделся и написал «ты меня не достойна».

— Представляешь, — говорит Наташка. — Я его не достойна? Это он меня не достоин. Он — мужик в носках и без идей. А я женщина с чувством юмора и чувством собственного достоинства.

— И с диетой, — добавляю я.

— И с диетой, — вздыхает она. — Но хотя бы без пыльных носков.

— Наташ, а ты ему ответила ещё что-то?

— Ответила. Написала: «Милый, ты бы ещё фото своей микроволновки прислал. Она, наверное, тоже впечатляет. Но ты ещё и носки снял бы, для комплекта. Не стесняйся».

Я уже не могу дышать от смеха.

— Наташ, тебя надо в стендап записывать.

— Меня надо в шоу записывать, — поправляет она. — Там я покажу Вовану, как надо комментировать участников. А не орать на них «корова».

— Ты там всех уволишь, — говорю я.

— Вот и хорошо, — говорит она. — Пусть ищут нормальных ведущих. А не мужиков с пыльными диванами.

Мы смеёмся. Вместе. Прямо по телефону. У меня живот болит. Наташка говорит:

— Зой, у меня живот болит от смеха. Это лучше, чем все мои диеты. Может, мне просто надо, чтобы придурки присылали фото с носками? И я буду смеяться и худеть.

— Если бы так работало, — говорю я, — мир бы уже похудёл.

Она смеётся.

— Ладно, — говорит. — Я иду. Буду дальше смеяться.

— Иди, — говорю я. — А я буду работать.

Она кладёт трубку.

Я сижу за столом. Смотрю в окно. Дождь закончился. Выглянуло солнце.

Думаю о Наташке. Об её остром языке. И о том придурке, который прислал ей фото с носками. Надеюсь, он теперь понял, что не надо присылать такое, если у тебя не хватает смелости принять ответ.

— Алиса, — говорю я в телефон. — Ты слышала?

— Слышала, — отвечает колонка. — У него кризис носков.

— Алиса, ты тоже стебёшь?

— Я колонка. У меня нет чувства юмора. Но я анализирую.

Я закрываю глаза.

Солнце за окном припекает. В салоне тихо. Только холодильник с водой гудит где-то в углу. И тишина. Такая, что слышно, как за стеной чихает соседский охранник.

Я думаю. О том, что Наташка сейчас дома. Смеётся над очередным придурком. Жрёт сельдерей. Мечтает о семидесяти килограммах. И о том, чтобы её кто-то любил. Не за носки и диваны. А просто так.

Я тоже о таком мечтаю. Только я ещё и про кухни думаю. И про пельмени. И про то, что завтра снова будет день. И, может быть, клиент. Или звонок. Или ещё какой-нибудь абсурд.

Вдруг телефон снова звонит.

Я смотрю на экран. Наташка. Опять.

— Зой, — говорит она. — Ты не поверишь. Он мне переслал фото. Теперь он в трусах. Но носки те же.

Я хохочу так, что чуть не падаю со стула.

— Наташ, он влюбился в тебя.

— Влюбился? — переспрашивает она. — Он влюбился в свои носки. А я тут ни при чём. Я ему написала: «Милый, смени носки. Может, и повезёт».

— И что он?

— Он обиделся. Сказал, что я бессердечная. И что он меня блокирует.

— И блокирует?

— Нет, — смеётся она. — Он ждёт, что я побегу за ним. А я побегу за пельменями. Или за тобой.

— За мной не надо, — говорю я. — Я дома.

— Я знаю. Я просто хотела сказать: спасибо, что слушаешь.

— Слушаю, — говорю я. — Потому что ты смешная.

— Я знаю, — говорит она. — Ладно. Спокойной ночи.

Я кладу трубку.

Смотрю в окно. Уже вечер. Солнце садится. Город за окном такой же, как всегда. Машины, люди, деревья. Ничего не меняется.

Кроме меня.

Я смеюсь. До слёз. До живота.

Потому что жизнь — она такая. Дурная. Нелепая. Полная мужиков с носками, платиновых бабушек, кухонь из Озона и заявок в шоу, которые, возможно, никто не прочитает.

Но я смеюсь.

И это хорошо.

Я закрываю глаза.

Завтра будет новый день.

Может, с клиентом. Может, с Наташкой. Может, со звонком из шоу.

А может, просто с дождём.

Но я готова.

Глава 8

Тишина кончилась.

Я шла с работы. Домой. Мимо трамвайных путей. Мимо ларька с чебуреками, откуда пахло так, что у меня свело желудок. Я шла и смотрела в ту сторону. Просто смотрела. Потому что диета. И вообще я сильная женщина. А сильные женщины не сворачивают на запах жареного теста. Они идут прямо. И нюхают. И страдают.

И тут — как коршун на цыплёнка.

— Девушка! Девушка! Можно к вам на минуточку?

Я обернулась. Ко мне бежала женщина. Лет сорока. Улыбка от уха до уха. Бейджик на груди. В руках — бумажка и ручка.

— Мы проводим презентацию, — сказала она, даже не дав мне опомниться. — Бесплатно. Всего один вечер. Вы узнаете, как можно похудеть без диет, без голодовок, без изнурительных тренировок. Чудо-таблетка существует!

Я остановилась. Потому что слово «похудеть» на меня действует как красная тряпка на быка. Только я не бодаюсь. Я тупею и соглашаюсь.

— А где? — спросила я.

— Да здесь, недалеко, — сказала она и махнула рукой куда-то в сторону трамвайных путей. — Всего две остановки на трамвае. У нас отдельное крылечко, вы сами увидите. Очень уютно. Приходите, посмотрите. Ничего не покупайте, просто посмотрите. Вечером в семь.

Она сунула мне в руки визитку. Я взяла. Потому что не умею отказываться. Это моя проблема. И моя судьба.

Вечером я поехала.

Две остановки на трамвае. Я вышла. Огляделась. Офис оказался в старом здании, с отдельным входом. Лестница вверх. Дверь. За дверью — свет, музыка и запах обещаний.

Я вошла.

Стулья. Столы. Весы. На весах, наверное, хоронили чьи-то надежды. Или взвешивали их. Но так никто и не узнал, в чём измеряется надежда. В килограммах? В сантиметрах? В звоне монет, которые уходят на «чудо-таблетку»?

На входе меня встретили. Та самая женщина, которая поймала меня на улице. И ещё одна. И парень с улыбкой, которая не помещалась на лице. Мне показалось, что её научили в компании. Три месяца тренировок перед зеркалом. «Улыбайся так, чтобы человек думал, что ты знаешь секрет его счастья». А секрет простой — продать.

— Здравствуйте! Вы Зоя? Очень приятно! Я Светлана. Это Ольга. Это Дмитрий. Мы здесь, чтобы помочь вам изменить свою жизнь! Проходите, раздевайтесь, чувствуйте себя как дома!

Я разделась. Сняла куртку. Потому что дома я себя не чувствовала. Дома я ем пельмени и смотрю, как Вован орет на толстушек. А здесь — стулья, столы, весы и десять человек таких же, как я. Кто надеется. Кто верит. Кто уже готов купить чудо.

— Заполните анкету, — сказала Светлана, протягивая мне листок.

Я села. Взяла ручку. Анкета была длинная. Имя, возраст, вес, рост, чем болеете, что едите, сколько пьете, сколько двигаетесь, мечтаете ли о стройной фигуре, готовы ли изменить свою жизнь.

— Пишите честно, — сказала Ольга, заглядывая мне через плечо. — Это важно для результата.

Я написала.

Имя: Зоя Мышкина.

Возраст: 35.

Вес: 105. (И приписала: «всё счастье»). Рост: 155.

Что ем: всё, кроме сельдерея. И сельдерей тоже, если нет выбора.

Мечтаю ли о стройной фигуре: мечтаю, но мечты не кормят.

Потом меня поставили на весы.

Я закрыла глаза. Весы показали 105. Я и так знала. Но каждый раз — как удар под дых. Светлана сказала:

— Зоя, не переживайте. Мы вам поможем.

— Ага, — сказала я. Потому что верить не верила, но надеялась. Глупо, да? Но я — человек надежды. И кексов.

Народу было немного. Человек десять. В основном женщины. Такие же, как я. Пышки. Круглые. С надеждой в глазах. И один мужчина. Тоже пышка. Тоже с надеждой.

Мы сидели на стульях. Ждали. Потом включили музыку. Громкую. Бодрую. Такую, что хотелось танцевать. Я не танцевала. Я сидела и думала: «Господи, зачем я сюда пришла?»

Потом музыка смолкла. На сцену вышел Дмитрий. Улыбка во весь рот.

— Здравствуйте, друзья! — сказал он. — Мы так рады, что вы пришли! Это ваш первый шаг к новой жизни! К здоровью! К красоте! К успеху!

Я сидела и молчала. Потому что первый шаг я делала уже сто раз. И сто раз возвращалась к пельменям.

Дмитрий рассказывал. Про компанию. Про то, как она работает по всему миру. Про то, что их продукты — это не просто еда, а биологически активные добавки, которые меняют жизнь. Про коктейль «Формула 1». Что в нём белок, клетчатка, витамины и минералы. Что он заменяет завтрак или ужин. Что он помогает контролировать вес. Что он содержит аминокислоты, которых нет в обычной пище.

Я слушала. И хотела верить.

Потом показывали слайды. Красивые картинки. Стройные женщины и подтянутые мужчины. До и после. Они улыбались. Они были счастливы. Они пили коктейль и худели.

— А теперь, — сказал Дмитрий, — мы вам дадим попробовать!

Он смешал в шейкере порошок с водой. Встряхнул. Разлил по маленьким стаканчикам. Мне тоже дали.

Я взяла. Понюхала. Пахло чем-то сладким. Искусственным. Как будто химия решила стать едой. Как будто кто-то смешал пыль со сном и сказал: «Пей, и ты станешь красивой».

— Пейте, Зоя, — сказала Светлана. — Это вкусно и полезно.

Я выпила.

На вкус — как молочный коктейль, только не совсем. С привкусом витаминов. Или химии. Или того, что обещает, но не выполняет. Он был сладкий, но внутри оставался привкус искусственности. Как будто я пила не еду, а рекламный слоган.

— Ну как? — спросила Светлана.

— Сладко, — сказала я честно. — Но пить можно.

— Это всего одна порция! — сказал Дмитрий. — А представьте, если вы будете пить это каждый день! Вместо завтрака! Вы похудеете! Гарантируем!

Я смотрела на стаканчик. Потом на себя. Потом на других людей. Они пили. Улыбались. Кивали.

— Сколько это стоит? — спросила я.

Дмитрий назвал цену. Я чуть не подавилась.

— Дорого, — сказала я честно.

— А что дороже? — спросил он, глядя мне прямо в глаза. — Ваше хорошее настроение, лёгкая походка? Или лишний вес, больные суставы и диабет, который уже стучится в двери? Выбирайте, Зоя.

Я молчала. Потому что он был прав. И это бесило.

— К тому же, — добавила Светлана, — все эти коктейли вы можете получать бесплатно. Если начнёте не просто покупать, но и работать в компании. Рассказывать людям о продукте, приглашать на презентации. Это же бизнес, Зоя. Вы будете не только худеть, но и зарабатывать.

— А если я не хочу работать? — спросила я. — Я просто хочу похудеть.

— Тогда вы просто покупаете, — улыбнулась Светлана. — Но если вы попробуете, вы поймёте, что это выгодно. И полезно. И вкусно.

Я посмотрела на стаканчик. В нём была надежда. Или химия. Или то, что обещает, но не выполняет.

— Хочу, — сказала я. — Но я ещё хочу жареную картошку на сале , шашлык и мороженко.

Все засмеялись. Не надо мной. Вместе со мной. Потому что я сказала правду. А правда — она смешная.

Я сидела. Слушала дальше. Про то, как надо пить коктейль. Про то, как надо заменять им еду. Про то, как организм очищается, худеет, становится красивым.

Я хотела верить. Правда. Мне надоело быть толстой. Надоело не влезать в платья. Надоело, что бывший ушёл к стройняшке. Надоело, что я не могу смотреть на себя в зеркало без слёз.

Но я ещё хотела есть пельмени. И картошку на сале. И кексы. И пирожки.

Внутри меня шла война. Хочу похудеть — хочу есть. Хочу быть красивой — хочу быть сытой. Хочу верить — хочу не обманываться.

Дмитрий закончил презентацию. Все захлопали. Я тоже похлопала. Из вежливости.

Светлана подошла ко мне.

— Ну что, Зоя, — сказала она. — Берёте? Есть специальное предложение. Сегодня — скидка.

Я посмотрела на неё. Потом на стаканчик. Потом на весы. Потом на свой живот, который лежал на коленях.

— Я подумаю, — сказала я.

— Подумайте, — сказала она. — Но недолго. Предложение действует только сегодня.

Я кивнула. Взяла визитку. Встала. Пошла к выходу.

На улице был вечер. Трамвай уже не ходил. Пришлось идти пешком. Две остановки. Холодно. Ветрено. В кармане — визитка с обещанием чуда. В голове — вкус сладкого коктейля, который оставил пустоту.

И тут я увидела его.

Тот самый ларёк. С чебуреками. Свет горит. Пар валит. Запах жареного теста и мяса бьёт в нос, в голову, в самое сердце.

Я остановилась.

«Диета», — сказал голос внутри. «Слабость», — сказал второй голос. «Ты же хочешь похудеть», — сказал третий.

Но четвёртый голос, самый громкий, сказал: «А хочешь чебурек?»

Я хотела.

Я подошла. Купила. Взяла бумажный пакет. В пакете лежал он. Горячий. Хрустящий. Пахучий. Настоящий чебурек. А не какая-то там еда из порошка, смешанная с водой и обещаниями.

Я откусила.

Корочка хрустнула. Сок брызнул. Горячий, мясной, жирный сок. Он потек по пальцам. Капал на землю. Я облизывала пальцы и жевала. И мне было плевать.

— Господи, — сказала я вслух. — Это вкусно. Это по-настоящему вкусно.

Я стояла на улице. Ветер трепал волосы. Чебурек остывал в руках. Сок застывал на пальцах. Я была счастлива. По-настоящему. Без коктейлей, без слайдов, без обещаний.

Потом я пошла домой. Доела чебурек по дороге. Вытерла руки о штаны. Потому что салфеток не было. И мне было плевать.

— Алиса, — сказала я в телефон. — Я только что съела чебурек.

— Это вредно, — сказала колонка.

— Это вкусно, — сказала я.

— Вы хотели похудеть.

— Я хотела счастья, — сказала я.

— Чебурек — это не счастье.

— Ты просто не пробовала чебурек, — сказала я.

Алиса замолчала.

Завтра будет новый день. Может, с коктейлем. Может, с диетой. Может, с новой попыткой изменить свою жизнь.

Но сегодня я ела чебурек.

И это было настоящим.

Глава 9

День был обычным. Ни клиентов, ни заказов. Я сидела за столом в мебельном салоне, пила третий кофе и смотрела, как за окном проезжают трамваи. Лето перевалило за середину, а погода всё никак не могла решиться — то дождь, то солнце, то снова тучи. Как моя жизнь: то диета, то чебурек, то надежда, то снова срыв.

Телефон зазвонил в тот момент, когда я уже собиралась достать из сумки печенье. На экране высветилось «Наташка». Я взяла трубку, не ожидая ничего особенного.

— Зой! — голос подруги звенел так, будто она выиграла в лотерею. — Зой, они позвонили! Я еду!

Я застыла с печеньем на полпути ко рту.

— Куда едешь? — спросила я, хотя уже догадывалась.

— На шоу! В Москву! Меня взяли! Только что договор подписала!

Она тараторила, не давая мне вставить ни слова. Сначала я вообще ничего не понимала, пришлось переспрашивать. Ну а как иначе? Она сыпала цифрами и условиями, а я сидела с открытым ртом и пыталась уложить всё в голове.

— Так, стоп, — сказала я. — Давай по порядку. Что за проект? Расскажи нормально.

— Это «Супер-Пух», — затараторила она. — Снимают в Москве, в специальном центре за городом. Там всё по-взрослому: тренажёрный зал, бассейн, диетологи, психологи. Участники живут прямо там, в отдельном корпусе. Своих комнат нет, по две-три человека в номере. Кормят по расписанию, диетическим меню. Завтрак, обед, ужин — всё по часам, без вариантов.

Я молчала. Печенье в руке застыло.

— А что, нельзя просто приезжать на тренировки и уезжать?

— Нет, — сказала Наташка. — Это не курорт. Это реалити-шоу. Полное погружение. Каждый день — спорт, диета, взвешивания. В прямом смысле. Там камеры везде, кроме туалета и душа. За тобой наблюдают круглосуточно. Тренеры, врачи, психологи — все на месте. И если ты не справляешься, тебя могут снять с проекта.

— Снять? Как снять?

— Ну, если ты не худеешь или нарушаешь режим — выгоняют. Или если команда проигрывает, и тебя выбирают на вылет. Такие правила.

Я нахмурилась.

— Команда? Какая команда?

— Участников делят на группы. С каждой работает личный тренер. А ещё у каждого своя диета, своя программа тренировок. Но главное — еженедельные взвешивания. Кто меньше сбросил — того могут выгнать. Это же шоу, Зой, там драма нужна.

Я представила себе эту картину: Наташка бежит на дорожке, изнемогает, а тренер орёт на неё. Или она стоит на весах, а ведущий с хищной улыбкой объявляет её результат на всю страну.

— А сколько это длится? — спросила я.

— Месяц, — ответила Наташка. — Ровно тридцать дней. Без выходных. Каждый день — тренировки, диета, лекции с психологами. Говорят, там ещё учат работать со стрессом и принимать своё тело. Ну, как принимать — худеют и принимают.

Я усмехнулась про себя. Принимать своё тело, когда тебя заставляют от него избавляться. Звучит логично. Абсурдно, но логично.

— И что ты получаешь в конце?

— Пятьдесят тысяч просто за участие, — она повторила то, что уже говорила. — Даже если ничего не сброшу. А если похудею — двести. Ты представляешь? Двести тысяч! Я год могу не работать. И ещё все эти тридцать дней я живу за их счёт — питание, проживание, тренировки. Всё включено.

— А если травма? Или заболеешь?

— Есть врачи, — сказала она. — Они следят за здоровьем. Если что-то серьёзное — снимают с проекта. Но это крайний случай. Там все хотят, чтобы ты дошла до конца. Им же нужен результат. И зрителям — тоже.

Я молчала. Внутри поднималось что-то липкое, нехорошее. Я пыталась его задавить, но оно не уходило. Дылду взяли. Сто семьдесят пять сантиметров, восемьдесят пять килограмм. Для своего роста она не толстая. Ей надо сбросить всего ничего — какие-то пятнадцать килограмм. А я? Вес больше сотни, рост метр пятьдесят пять. Мне надо скинуть целую жизнь.

— А почему тебя? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ты же не самая...

— Не самая толстая? — перебила она. — Я знаю. Там есть девушки под сто двадцать, под сто тридцать. Они берут не только по весу. Они смотрят на историю. У меня есть мотивация, я уже худела, я знаю, что такое диеты. И я не сдаюсь. Это им понравилось.

— А моя история? — спросила я. — Моя не подошла?

Наташка замялась.

— Зой, ну... Ты же сама написала в анкете про кексы и про то, что хочешь денег и свалить. Они ищут тех, кто готов бороться. А ты... ну, ты как-то не очень звучала.

Я хотела обидеться. Правда. Но она была права. Я сама себя закопала. Написала правду. А правда — она смешная. Только никому не нужная.

— Ладно, — сказала я. — Ты едешь. Это круто. Я рада за тебя.

— Ты не злишься? — спросила она с сомнением в голосе.

— С чего бы? — удивилась я, хотя внутри всё кипело и хотелось реветь. — Ты этого хотела. Ты боролась. Ты ходила на массажи, ела сельдерей. А я? Я сидела на месте. Ела чебуреки. И мечтала. Только мечтала. Конечно, взяли тебя. Кому нужна мечтательница, которая ничего не делает?

Мы ещё поговорили. Она рассказала, что через три дня вылетает. Что билеты уже купили, в аэропорту её встретят и сразу отвезут в центр. Что там будет сложно, но она справится. Что ей нужна моя поддержка.

— Зой, обещай, что будешь болеть за меня, — сказала она.

— Буду, — ответила я. — Я буду сидеть перед телевизором, есть пельмени и смотреть, как ты бегаешь на дорожке. И кричать: «Давай, Наташка! Не сдавайся!»

Она засмеялась.

— Ты дура, — сказала она.

— Знаю, — ответила я.

Мы ещё поболтали, потом попрощались. Я положила телефон на стол. Печенье в руке застыло. Я посмотрела на него, откусила. Жуя, смотрела в окно и думала.

Наташка уедет. Будет там, на экране, в телевизоре. Её будут показывать по всей стране. Она похудеет и станет ещё красивее. Тридцать дней. Целый месяц. Она будет жить в этом «инкубаторе» для худеющих, есть по расписанию, тренироваться до седьмого пота. А я останусь здесь. В своём салоне, со своими клиентами, которые торгуются за каждую мелочь. И буду смотреть на неё и думать: «А могла бы быть я».

Я представила себе, как там всё устроено. Наташка сказала, что за ними наблюдают круглосуточно, кроме туалета и душа. Что тренеры, врачи, психологи — все на месте. Что участников делят на команды, и каждую неделю взвешивают. Кто меньше сбросил — того могут выгнать. И что меню строгое, без вариантов. Я представила Наташку, которая ест овсянку без сахара вместо чебурека, и мне стало смешно. И грустно одновременно.

А если серьёзно — я бы не выдержала. Месяц под камерами, без права на ошибку, без возможности съесть лишний кусок? Нет. Я бы сломалась на второй день. Наверное, поэтому меня и не взяли. Они чувствуют, кто готов, а кто нет. Я — не готова. Но от этого не легче.

Я встала. Пошла к столу, где стоял чайник. Налила ещё чай. Села.

— Алиса, — сказала я колонке. — Почему её взяли, а меня нет?

— Потому что она соответствует критериям, — ответила колонка. — У неё есть мотивация и история. У вас — чипсы и желание оставить все как есть.

— Алиса, ты жестокая.

— Я колонка. Я говорю правду.

Я вздохнула. Она права. Наташка хотела. Она боролась. А я — просто мечтала. И этого мало.

Вечером я шла домой. Снова мимо того самого ларька с чебуреками. Я хотела купить, но рука не поднялась. Не хотелось. На душе было странно — пусто и немного горько.

Пришла домой, разулась, села на диван. Включила телевизор, но не смотрела. Просто сидела и думала о Наташке. О том, как она там будет. О том, как я буду смотреть на неё по телевизору и, возможно, завидовать. И о том, что я тоже хочу измениться. Только не знаю, с чего начать.

Глава 10

Наташка улетела.

Я провожала её в аэропорту. Стояла у входа в зону вылета, смотрела, как она идёт по стеклянному коридору, такая высокая, стройная, с рюкзаком за плечами и красными волосами, которые мелькали между другими пассажирами. Она обернулась, помахала мне рукой, улыбнулась широко, по-своему — так, что ямочки на её щеках, если они у неё были, стали видны даже отсюда. Я помахала в ответ. Потом она скрылась за поворотом, и я осталась одна.

Я поехала домой. В автобусе было пусто. Я смотрела в окно на проплывающие дома, деревья, остановки, и думала о том, что месяц — это много. Тридцать дней. Четыреста двадцать часов. Это целая жизнь. За это время можно изменить себя до неузнаваемости. Или остаться прежней.

Я вышла на своей остановке. Прошла мимо ларька с чебуреками — он ещё работал, пахло жареным тестом, но я не остановилась. Пошла дальше, домой.

Дверь в квартиру я открыла ключом, который всегда заедает. Квартира встретила меня тишиной. Запахом пыли и старого дерева. Хрущёвка. Моя крепость. Моя клетка.

Я разулась, прошла в комнату, села на диван. Телефон молчал. Наташка, наверное, уже летитт. Или ещё нет. Я не знала. Я смотрела на экран, на её фотографию в контактах, и думала: «А что теперь?»

Я встала. Подошла к зеркалу. Тому самому, старому, в деревянной раме, которое висело в прихожей ещё с советских времён. Оно было чуть мутноватым, но я видела себя.

Я смотрела на женщину в синем платье с цветочками. Куплено на Озоне, материал дешёвый, мягкий, удобный. Оно было большим, свободным, прятало всё, что я не хотела показывать. И я привыкла к нему. Как привыкла к своей квартире, к своей работе, к своей жизни.

Эх Зоя. Уже тридцать пять. Талии не видать, живот выпирает вперёд, даже если я стараюсь его втянуть. Руки полные, ноги короткие, но крепкие. Лицо круглое, с пухлыми щеками, с ямочками, которые появляются, когда я улыбаюсь. Но сейчас я не улыбалась. Глаза светло-карие, в них — усталость. Волосы русые, собранные в небрежный пучок на затылке. Никакой косметики, никаких украшений. Я даже не помню, когда в последний раз красила губы или ресницы.

Я смотрела на себя и видела то, что обычно старалась не замечать. Мягкие плечи, полные бёдра, живот, который не скрыть даже под свободной тканью. Я видела женщину, которая привыкла прятаться. В балахоне. В тени. В тишине.

Но сегодня я не хотела прятаться. Сегодня я смотрела на себя дольше, чем обычно. Смотрела внимательно, словно впервые пыталась понять, кто она — эта женщина в отражении. И зачем она здесь.

Я провела рукой по стеклу зеркала. Провела по своему отражению, по щеке, по плечу. Потом опустила руку на живот. Мягкий, тёплый, живой. Он был частью меня. Всегда был. И никогда не уходил, сколько бы я ни пыталась его игнорировать.

Я помню, как в школе меня дразнили. Помню, как на уроке физкультуры я боялась вставать на весы. Помню, как в магазине продавщица смотрела на меня и говорила: «У нас таких размеров нет». Помню, как я заедала обиду. И как обида оставалась, а я — росла вширь. Не в росте, а в весе.

Я научилась не смотреть в зеркало. Я научилась не замечать. Я научилась говорить: «Я такая. И это нормально». Но внутри всегда шевелился тот самый маленький червяк. Он шептал: «А что, если бы ты была другой? Что, если бы ты решилась?»

Наташка решилась. Она улетела. А я осталась.

Я провела ладонями по бокам. Почувствовала мягкость кожи, тепло, которое исходило от тела. Я была настоящей. Живой. Полной жизни. Но почему-то мне казалось, что я не имею права на эту жизнь. Что я некрасивая, неправильная, слишком большая. Что меня никто не полюбит такой.

Иногда, по ночам, я мечтала. Мечтала проснуться и увидеть на весах семьдесят килограмм. Мечтала надеть узкие джинсы и не бояться, что они порвутся. Мечтала встать утром перед зеркалом и увидеть не жирную женщину, а ту, кто нравится себе. Мечтала купить красивое платье — настоящее, в магазине, а не на маркетплейсе, и выйти в нём на улицу, чувствуя взгляды прохожих, но не прячась, а гордясь собой.

Но все эти мечты были где-то далеко. А реальность была здесь. В синем платье. В пустой квартире. В тишине.

Я вздохнула. Сняла платьеПереоделась в футболку и домашние штаны. Снова посмотрела на себя. В отражении была я. Полная, круглая, с мягким животом и короткими ногами. И я подумала: «А может, я — это тоже красиво?»

Я не знала ответа. Но я хотела его найти.

Я отошла от зеркала. Пошла на кухню, заварила чай. Села за стол, обхватив кружку ладонями. За окном вечерело. Город готовился ко сну. Где-то там, на другом конце страны, Наташка уже, наверное, приземлилась. Или готовилась к посадке. Завтра начнётся её новая жизнь. А моя — продолжится. Пока что — как раньше.

Но что-то изменилось. Я не знала, что именно. Но я чувствовала это внутри. Может, это была обида. Может, зависть. А может, просто желание доказать, что я тоже могу.

Я поставила кружку на стол. Посмотрела на телефон. На экране — фотография Наташки. Она улыбалась. Я улыбнулась ей в ответ.

— Ну что ж, — сказала я вслух. — Посмотрим, кто из нас двоих изменится быстрее.

Я взяла телефон. Открыла заметки. И написала:

«Я хочу изменить свою жизнь. Не знаю, с чего начать. Но я хочу. Честно.»

Потом я сохранила запись, выключила телефон и легла на диван. Завтра будет новый день. И, может быть, он станет первым днём новой жизни.

Глава 11

Глава 11

Наташка улетела.

Я стою у окна на своей кухне и смотрю, как за стеклом пролетают редкие облака. Чай в кружке давно остыл. Я даже не заметила когда. В голове всё еще звенит её голос: «Зой, я тебе позвоню, как только прилечу!». А потом — тишина. Гулкая такая, что я слышу, как в коридоре тикают бабушкины часы с кукушкой. Кукушка уже не работает, но тиканье осталось. Оно напоминает мне о времени. О том, что месяц — это до фига. Тридцать дней. Сорок тысяч минут. За это время можно изменить себя до неузнаваемости. Или вообще ничего не менять. Это как диета — можно начать в понедельник, можно — во вторник, а можно — никогда. Я обычно выбираю «никогда».

Я отошла от окна и оглядела свою кухню. Маленькая. Тесная. Зато сколько в неё вбухано! Я как сейчас помню: мы только-только купили эту квартиру. Денег — ноль. В кармане — ветер. Но мы уже тогда делали мебель. В гараже. Пилили, шкурили, красили. Пахло лаком и надеждой. И Толик говорит: «Зоя, давай сделаем косметику, и хватит. На первое время сойдёт». А я ему: «Ты чё, с ума сошёл? Я буду жить в этой квартире. Я хочу красивую кухню. Чтобы шкафы до потолка, чтобы пыль сверху не собирать. Чтобы столешница была каменная — на века. Чтобы я на неё кастрюлю могла поставить и не бояться, что след останется. Это надёжно, Толик. Понимаешь?» Он вздыхает, закатывает глаза, но я стою на своём.

А что, я крутая. Я умею стоять на своём. Особенно когда речь идёт о кухне. Я тогда в офисе каталоги листала, перебирала образцы, трогала фактуры. А когда выбрала — фасады голубые, ручки хромированные, столешницу из камня — я чувствовала себя королевой. Толик посмотрел и говорит: «Зоя, ты бы ещё золото положила». А я ему: «Не ссы, прорвёмся». И мы прорвались. Поставили. Всё сами. Ну, почти сами. Мастер помогал. Но я контролировала. Каждый винтик. Я вообще люблю контролировать. Потому что когда ты всё контролируешь — ты в безопасности. Или тебе так кажется.

А посудомойка — это отдельная песня. Я копила на неё полгода. Отказывала себе в походах в кино, в новых шмотках. Толик ржал: «Зоя, да мы и руками помоем, ты чё, королева английская?» А я ему: «Ты не понимаешь. Это свобода. Это моё время, которое я могу потратить на тебя, а не на оттирание сковородок. И вообще, это моя мечта, и я её куплю». И купила. Когда она заработала в первый раз, я чуть не разревелась. Толик тогда обнял меня и говорит: «Ты у меня молодец, Зоя». И я поверила. Думала, что он это серьёзно.

А потом я вспомнила Наташку. И то, как она ворвалась в нашу жизнь.

Мы только-только открыли офис. Сняли помещение, поставили столы, разложили образцы. Денег — кот наплакал. Клиентов нет. Сидим втроём: я, Толик и наш мастер Витя. Голодные, злые, уставшие. Я смотрю на бумаги и думаю: «Хоть бы чаю кто принёс». И тут дверь открывается, и вваливается она. Рыжая. С огромной сумкой. И улыбка такая, что я сразу подумала: «Ну, сейчас развод какой-нибудь».

— Здравствуйте! — орёт она с порога. — Я Наталья. Я приношу обеды. Вкусные, домашние, полезные. Хотите попробовать?

Я на неё смотрю, она на меня. Толик хмурится, Витя вообще ничего не понимает.

— Слушайте, — говорю я, — мы не заказывали. И денег нет. И вообще, вы ошиблись адресом.

А она улыбается ещё шире и начинает доставать контейнеры из сумки. Один, второй, третий. Борщ, котлеты с пюре, салат. Потом пирожки. Потом пиццу. Потом суши. Я смотрю и не верю своим глазам.

— Это что? — говорю.

— Это обед в подарок, — говорит она. — Для новых клиентов. Бесплатно. Чтобы вы попробовали и поняли, что это вкусно.

Я смотрю на это всё и думаю: «Господи, ну кто в своём уме раздаёт бесплатные обеды? Ну идиотка!» А потом смотрю на борщ — и у меня слёзы наворачиваются. Так захотелось есть. Я беру ложку, пробую — и понимаю, что это божественно. Настоящий. Домашний. С мясом. С капустой.

— Бесплатно? — переспрашиваю я. — Серьёзно? Вы серьёзно?

— Абсолютно, — кивает она.

И мы съели всё. Всё, что она принесла. Втроём. В обнимку. Толик говорит: «Наталья, вы нас спасли. Вы даже не представляете». А она смеётся и говорит: «Вы мои первые клиенты в этом районе. Так что мы квиты».

С того дня Наташка стала появляться каждый день. Сначала она привозила нам обеды, а потом оставалась на чай. Мы разговаривали. Она рассказывала о своей жизни, о том, что она разведена, что у неё нет детей, но она не унывает. Она была лёгкая. Как ветер. Как солнечный зайчик. Я смотрела на неё и думала: «Вот бы мне так. Вот бы мне научиться жить, не оглядываясь».

А она смотрела на меня и говорила: «Зой, ты красивая. Ты просто этого не видишь». И я хотела верить. Но не верила. Потому что я была домохозяйкой. Спокойной, уравновешенной,в потрепанном костюме с дырками. А она — бабочка. Стрекоза. Рыжеволосая ведьма, которая умела зажигать людей.

Мы стали подругами. Она знала всё про меня. И я знала всё про неё. Она знала про мою кухню, про Толика, про то, как я его люблю. Она слушала часами. А я слушала её. И мы смеялись. Иногда до колик. До слёз.

Я стою на своей кухне. Одна. Моя столешница, мои шкафы, моя посудомойка. Я провожу рукой по холодному камню — и понимаю: всё, что я создавала, я создавала для них. Не для себя. Я хотела, чтобы они оценили. Чтобы Толик сказал: «Зоя, ты у меня молодец». Чтобы Наташка сказала: «Зой, у тебя классная кухня». А они уехали. Оба. Один — к другой. Вторая — на шоу. А я осталась. С этой кухней. С этой пустотой.

Я завариваю чай. Сажусь на диван. Включаю телевизор, но не смотрю. Просто смотрю в стену и думаю: «Господи, ну зачем я всё это делала? Зачем я вбухала столько сил в эту кухню, если теперь я ем на ней одна?»

— Алиса, — говорю я в телефон.

— Слушаю, — отвечает колонка.

— Я — дура?

— Вы — человек, — говорит Алиса. — Вы делали то, что считали правильным.

— А сейчас?

— А сейчас вы можете сделать что-то другое.

Я смотрю на телефон. Потом на потолок.

— Например? — спрашиваю я.

— Например, съесть круасан. Он у вас в холодильнике.

Я открываю холодильник. Там лежит круасан. Вчерашний. Но ещё свежий. Я смотрю на него и думаю: «А ведь Наташка улетела. И неизвестно, когда вернётся. И я одна. Но эта вкусняшка — он со мной. Она не предаст».

Я беру круасан, отламываю кусочек, жую. Вкусно.

— Алиса, — говорю я. — Ты считаешь, я справлюсь?

— Вы уже справляетесь, — говорит она. — Вы едите . Это уже победа.

Я смеюсь. Впервые за вечер.

— Ты дура, Алиса.

— Я колонка.

— Заткнись.

И я жую. И думаю о Наташке. Которая улетела. Но которая обязательно вернётся.

А пока я буду есть .

И мечтать.

О том, что однажды я тоже улечу. Не на самолёте. Просто вперёд. В свою новую жизнь.

Глава 12

На улице пасмурно. Как и моё настроение.

Вчера звонила Наташка. И плакала. Я слышала, как она плачет — и не могла ничего сделать. Всего неделя на проекте. А я уже не понимаю, куда делась моя Наташка. Та, которую за глаза называют «рыжей ведьмой». Женщина из огня и металла. Которая могла рассмешить меня в любой ситуации. Которая говорила: «Зой, ты красивая, ты просто этого не видишь». А сегодня она плакала в трубку, и вместе с ней плакало моё сердце.

— Зой, — говорила она сквозь слёзы, — они меня убьют. Я не могу больше. Семь утра подъём. Десять вечера отбой. Бег. Тренировки до пота. Вован орёт на меня так, что я ненавижу своё имя. Они заставляют меня таскать мешки с песком. По двадцать килограммов. Говорят: «Почувствуй, сколько ты хочешь скинуть». Зой, я не хочу скидывать. Я хочу домой.

Я сжимала трубку и молчала. Потому что что я могла ей сказать? Что всё будет хорошо? Что она справится? Она — Наташка. Она всегда справлялась. Но сейчас я слышала в её голосе не просто усталость. Я слышала — отчаяние.

— Наташ, — говорила я, — ты можешь уйти. Ты же сильная. Просто скажи им «нет» и возвращайся.

— Не могу, — всхлипывала она. — Там неустойка. Если я уйду сама — я должна буду заплатить. А я не могу. У меня нет таких денег.

— Какая неустойка? — не поняла я.

— Я не читала договор, Зой. Я подписала, потому что они сказали «быстро». А там штраф. Если я сама ухожу — пятьсот тысяч. Ты представляешь? Я лучше почку продам, чем заплачу им эти деньги.

Я закрыла глаза. Пятьсот тысяч. Это же целая жизнь. Это же год работы. Два года. А она подписала. Потому что не читала. Как я. Как все мы. Мы не читаем. Мы подписываем. И потом плачем.

— Наташ, — говорю я. — Держись. Ты сможешь. Ты — рыжая ведьма, помнишь?

Она попыталась засмеяться. Но вместо смеха — снова всхлип.

— Я постараюсь, — сказала она. — Но я больше не могу слышать Вована. Он орёт на меня так, что я хочу его убить. И я бы убила. Но тогда мне пришлось бы заплатить ещё больше.

Мы поговорили ещё немного. Я слушала её и успокаивала. А когда мы попрощались, я положила трубку и долго смотрела в стену.

Я вспомнила, как мы смотрели «Супер-Пух» и смеялись над участницами. Как мы говорили: «Бедные, зачем они туда идут». А теперь она там. И она плачет. А я здесь. И я поняла: я рада, что меня не взяли. Я лучше сама начну. С зарядки. Завтра. А не как она — в семь утра на тренировку, в десять вечера в койку. Я не хочу так. Я хочу по-своему. Но я пока не знаю, как.

Я сидела на работе. Смотрела в окно. Пасмурно. Хмуро. Как в моей душе.

Я вспомнила, как договаривалась с Толиком о правилах. Это было после развода. После того, как мы разделили имущество. Он забрал салон и бизнес. Я — квартиру. Я согласилась. Потому что бизнес — это боль. Потому что салон — это место, где я оставила душу. Но я не хотела терять и его.

И тогда я сказала ему:

— Я остаюсь работать. Но чтобы её здесь не было. Никогда. Мы оба знаем, кто она и откуда она взялась. Я не хочу её видеть. Не хочу её слышать. Не хочу, чтобы она ходила по моему салону. Договорились?

Он кивнул. Сказал:

— Договорились.

Я поверила. Наверное, зря. Потому что я всегда верила его словам. А он всегда нарушал обещания.

В этот момент дверь салона открылась. Я подняла голову. И увидела их.

Он. И она. Она вошла первой. Как королева. Медленно. С достоинством. Она была в дорогом платье, с идеальной укладкой, с украшениями, которые я не могла себе позволить даже в самых смелых мечтах. Она оглядела салон, как свою гостиную. Как будто она здесь хозяйка. А я — всего лишь одна из статуэток на полке.

Я смотрела на неё и чувствовала, как внутри меня поднимается волна. Она пришла. Нарушила договор. Переступила черту. И она знала, что я здесь. Она знала, что я увижу. Она хотела, чтобы я увидела.

— Здравствуй, Зоя, — сказал он. Его голос звучал спокойно, как будто ничего не произошло. Как будто он не нарушил обещание. Как будто она имела право здесь быть.

— Здравствуйте, Анатолий Павлович, — ответила я.

Я не смотрела на неё. Я смотрела на него. Прямо в глаза. Я хотела, чтобы он понял: я помню. Я помню наш договор. Я помню, что он обещал. Но он отвёл взгляд. И я поняла: ему всё равно.

— Мы просто зашли посмотреть, — сказал он. — Думаем, может, обновить кухню на даче.

— Конечно, — сказала я. Улыбнулась. Как учили. Как требовала профессия. — Я покажу вам каталоги.

Она прошла мимо меня. Я чувствовала запах её духов. Дорогих. Пряных. Она прошла к стенду с образцами, провела пальцем по фасадам. Её маникюр был идеальным. Её пальцы — тонкими, ухоженными. Я посмотрела на свои руки. Короткие пальцы, без маникюра, с чуть обветренной кожей. Руки женщины, которая всегда работала. Которая держала этот бизнес, пока он отдыхал.

— Милый, — сказала она, не оборачиваясь. — А почему у нас не было таких фасадов?

— У нас была другая квартира, — ответил он.

— Жаль, — сказала она.

И на секунду она посмотрела на меня. Едва заметно. С лёгкой улыбкой. Она знала. Она знала, что я здесь. Что я вижу. Что мне больно. Она хотела, чтобы я это чувствовала. И я чувствовала.

Я смотрела на неё. На её длинные волосы. На её платье. На её тонкую талию. И я вспоминала, как он говорил мне: «Зоя, потерпи, ещё чуть-чуть, мы встанем на ноги». Я ждала. Терпела. Молилась. А он — купил ей это платье. Привёл её сюда. Чтобы она посмотрела на меня. На моё лицо. На мой живот. На мою жизнь.

Я стояла с каталогом в руках и чувствовала, как внутри меня поднимается что-то знакомое. То самое чувство, которое я научилась прятать. Не боль. Не злость. Смирение.

Я смирилась. Я поняла это в тот момент. Я смирилась с тем, что он выбрал её. Что она красивее, стройнее, моложе. Что она — его жена. А я — просто продавец в его салоне. Я приняла это. Я не боролась. Я не плакала. Я просто стояла и улыбалась.

— Я подумаю, — сказала она, закрывая каталог. — Созвонимся.

Я кивнула. Проводила их до двери. Улыбнулась на прощание. Дверь закрылась. Я осталась одна.

Я села за стол. Посмотрела на дверь, за которой они только что стояли. На место, где она дефилировала. На пустоту, которую она оставила. И я не заплакала. Я просто сидела и смотрела.

Потому что я уже выплакала всё. Тогда. Когда он уходил. Когда он сказал: «Зоя, мы не подходим друг другу». Когда он собирал вещи. Когда он не оглянулся.

Я смирилась. Я научилась жить с этой болью. Я научилась улыбаться, когда хочется завыть. Я научилась работать в его салоне и не ненавидеть его. Я научилась. Но сегодня, когда она вошла, я поняла: смирение не лечит. Оно просто притупляет боль.

Я взяла телефон. Мне надо успокоиться. А значит — чипсы. Солёные, хрустящие, жирные. Я всегда ем чипсы, когда нервничаю. Они не спрашивают, не осуждают. Они просто есть. Я открыла приложение доставки, чтобы заказать. Но вместо привычного меню на экране выскочила реклама.

Я хотела закрыть. Пальцы уже потянулись к крестику в углу. Но я зацепилась взглядом за слова. И замешкалась.

«Хватит жить по инерции. Пора брать свою жизнь в свои руки. Ответь на пару вопросов».

Я смотрела на экран. На эти слова. На пустую стену перед собой. На свою жизнь, которая каждый день была похожа на вчерашнюю. На ту самую инерцию, которая тащила меня вперёд, но не туда, куда надо.

Я не знаю, что меня заставило. Может быть, тишина в салоне. Может быть, усталость. Может быть, тот самый голод — не физический, а душевный, который чипсы уже не могли заглушить.

Я не думала. Я просто ткнула в экран. И страница загрузилась.

Глава 13

Я сидела на диване. В пустой квартире. За окном — серый Волжск, дождь, который льёт уже третий день. Обычный вечер. Таких у меня было много. Слишком много.

На столе стояла кружка с чаем, который давно остыл. Рядом — пустая пачка из-под печенья. Телефон в руке, я листаю ленту, не видя картинок, читаю, не запоминая слов.

Я одна.

Наташка в Москве, на этом дурацком проекте, плачет по ночам и таскает мешки с песком. Толик — там, со своей новой женой, смеётся, пьёт кофе и не вспоминает обо мне. А я здесь. В своей хрущёвке. С тишиной, которая громче любых звуков.

— Алиса, — говорю я, — мне скучно.

— Тебе страшно, — отвечает колонка.

Я хочу возразить, но не могу. Потому что она права. Мне страшно. Страшно от того, что так будет всегда.

Я беру телефон, чтобы заказать еду. Хочу пельменей. Или шаурму. Или просто что-то, что заполнит пустоту. Но вместо привычного меню на экране появляется реклама. Я хочу закрыть её, как делаю всегда, но вдруг замечаю слова.

«Хватит жить по инерции. Пора брать свою жизнь в свои руки. Ответь на пару вопросов».

Я смотрю на экран и понимаю: я не хочу жить по инерции. Я хочу что-то изменить. Только я не знаю как.

Я нажимаю на ссылку.

Страница загружается. Анкета простая — несколько полей.

Имя, фамилия, возраст, город.

— Да что ж такое, — говорю я вслух, — ну хоть бы что-то другое спросили. Всегда одно и то же.

Я заполняю: Зоя Мышкина, 35, Волжск.

Образование, работа.

Я пишу про мебельный салон. Про дизайн кухонь. Про людей, которые приходят, выбирают, торгуются, а иногда даже покупают. Я не пишу про Толика, который сидит в соседнем кабинете и каждый день напоминает мне о том, что я когда-то была чьей-то женой, а теперь просто продавец.

Когда закончились последние отношения?

Я задерживаюсь на этом вопросе. Пять лет. Пять лет, а я всё ещё чувствую, как он собирает вещи. Как хлопает дверь. Как не оглядывается.

Я пишу: «Пять лет назад. Он ушёл. Я осталась».

О чём вы мечтаете?

Я смотрю на этот вопрос и чувствую, как внутри поднимается что-то тяжёлое. О чём я мечтаю? Чтобы кто-то ждал меня вечером. Чтобы было кому сказать «доброе утро». Чтобы я перестала бояться смотреть в зеркало.

Я пишу: «Мечтаю, чтобы не быть одной. Чтобы кто-то обнял меня и сказал, что я не одна. Чтобы я могла смотреть на себя в зеркало и не отворачиваться».

Потом я прохожу дальше и натыкаюсь на вопросы, от которых у меня перехватывает дыхание.

Верите ли вы в сказку?

Я смотрю на телефон и не знаю, что ответить. Верю ли я в сказку? В детстве — да. В юности — да. А теперь? Теперь я не знаю. Я перестала верить, когда поняла, что он не вернётся.

«Хочу верить, — пишу я. — Но разучилась. Слишком много раз обманывали».

Что вы сделаете, если увидите пришельца?

Я смеюсь. Громко. Одна в пустой квартире. Смех звучит странно, но мне становится легче.

«Попрошу забрать меня с собой, — пишу я. — Здесь мне ничего не держит».

А если у вашего мужа будут жабры?

«Лишь бы он был добрым. Жабры не страшно. Страшно, когда человек смотрит и не видит тебя».

Вы хотели бы оказаться в книге? В какой?

Я пишу: «В той, где героиня не худеет. Её любят такой, какая она есть. Она просто живёт. И не боится быть собой».

Я отправляю анкету и откладываю телефон.

— Алиса, — говорю я, — я только что ответила на вопросы про пришельцев. Это нормально?

— Нормально, — говорит она. — Ты делаешь шаг. Это всегда страшно.

Я не знаю, что будет завтра. Но сегодня я сделала что-то другое. Не просто ела пельмени и смотрела в стену. Я ответила на вопросы. Я призналась, что хочу изменить свою жизнь.

И это уже начало.

Глава 14

Через два дня мне позвонили. Я сидела на диване, смотрела в стену и думала о том, что надо бы сходить в магазин. Холодильник пустой, в кошельке — ветер, а на душе — тоска. Телефон завибрировал, я взглянула на экран. Незнакомый номер.— Зоя Мышкина? — спросил приятный женский голос. — Вас приглашают на собеседование в рамках проекта. Завтра в десять утра, онлайн. Вам подойдёт?Я чуть не выронила телефон. Собеседование. Я заполнила ту дурацкую анкету про пришельцев, и теперь меня зовут на собеседование. Пальцы задрожали, я сглотнула и выдавила:

— Да. Конечно. Подходит.

— Отлично, — сказала девушка. — Завтра в десять. Мы пришлём ссылку.

Я положила телефон на колени и уставилась в стену. Внутри всё дрожало, как будто я только что прыгнула в холодную воду.

— Алиса, — сказала я, — меня позвали на собеседование.

— Ты удивлена? — спросила колонка.

— Я не знаю… Я думала, это просто так. Заполнила анкету, посмеялась и забыла. А они позвонили.

— Значит, ты им подходишь.

— Или они звонят всем подряд, — пробормотала я.

Но в голосе уже звучала надежда. Та самая, которую я прятала годами. Та, которую я боялась выпустить наружу, чтобы снова не разочароваться.

На следующий день я сидела перед ноутбуком. Надела то, что выглядело прилично — чёрную водолазку и джинсы. Распушила волосы, подвела глаза. Хотела выглядеть не как продавец кухонь из Волжска, а как женщина, готовая к переменам.

На экране появилась девушка. Полная, как я, с добрыми глазами и спокойной улыбкой.

— Зоя, здравствуйте! Я Ольга, координатор проекта. Рада познакомиться.

— Здравствуйте, — ответила я, чувствуя, как голос предательски дрожит.

Она задавала вопросы. Я отвечала. Сначала — простые. Про жизнь, про работу, про то, что я хочу изменить. Я говорила честно, хотя слова давались с трудом. Я рассказала, что устала быть тенью, что хочу научиться любить себя, что боюсь, но хочу попробовать. Она слушала, не перебивая. Иногда улыбалась. Иногда кивала.

— Зоя, — сказала она, — ты готова уехать из дома? Проект будет длиться два-три месяца. Это не просто поездка. Это полное погружение в новую жизнь. На это время ты станешь частью нашей команды. Ты готова?

Я замерла. Два-три месяца. Это не просто пара дней. Это целая жизнь. Я никогда не уезжала так надолго. Я вообще никуда не уезжала.

— Я… я не знаю, — ответила я честно. — Я никогда не уезжала так далеко.

— Это нормально, — сказала она. — Мы будем рядом. Мы обеспечим тебя жильём, питанием, медицинским обследованием и психологической поддержкой. А ещё мы будем платить тебе зарплату — тридцать тысяч в месяц. Ты можешь взять с собой всё, что тебе нужно. И помни: ты всегда можешь вернуться, если поймёшь, что это не твоё.

— А если я не захочу возвращаться? — спросила я. И сама удивилась этим словам.

Она улыбнулась.

— Тогда ты останешься там, где будешь счастлива.

Я сглотнула. Тридцать тысяч в месяц. Два или три месяца. Это больше, чем у меня было за всю жизнь. Это шанс.

— Я согласна, — сказала я, не веря собственным словам.

Она улыбнулась.

— Мы вышлем тебе билеты. Ждём тебя в Абакане.

Разговор закончился, экран погас, а я продолжала сидеть перед ноутбуком, глядя в тёмное стекло и не веря, что всё это происходит со мной. Два-три месяца. Я оставлю всё, что у меня есть, и уеду в неизвестность.

— Алиса, — сказала я, — я согласилась.

— Я знаю, — ответила колонка.

— Я лечу в Сибирь на два-три месяца. Я оставлю всё, что у меня есть.

— Это называется шанс, — сказала Алиса.

Я закрыла глаза и улыбнулась.

На следующий день я пришла в салон. Шла по знакомой улице, мимо знакомых домов, и чувствовала, что это — последний раз. Последний раз я иду сюда как его работница. Последний раз я улыбаюсь клиентам, пока внутри всё выворачивается наизнанку. Последний раз я смотрю на него.

Толик сидел в кабинете. Как всегда. Пил кофе. Я зашла без стука. Он поднял голову и нахмурился.

— Я увольняюсь, — сказала я. Голос звучал ровно, хотя сердце колотилось.

— Шутишь? — спросил он.

— Нет, — сказала я. — Я серьёзно.

Он встал, обошёл стол, подошёл ближе.

— Ты не можешь уволиться, — сказал он. — Ты — основа. Без тебя салон рассыплется.

— Тогда тебе стоило ценить меня, — сказала я.

Он помолчал. Потом вдруг сказал:

— Я подниму тебе зарплату. На десять. На двадцать. Тысяч тридцать. Как хочешь. Только не уходи.

Я посмотрела ему в глаза. И вдруг поняла: он не ценит меня. Он просто боится, что ему придётся работать самому.

— Ты предлагаешь мне деньги, — сказала я. — Чтобы я осталась?

— Ты предлагаешь мне нормальную зарплату, — повторила я. — Спустя десять лет. Спустя пять лет после того, как ты ушёл к другой. Спустя столько времени, сколько я работала на тебя за копейки, потому что я верила тебе.

Он молчал.

— Ты не понимаешь, — сказала я. — Дело не в деньгах.

— А в чём? — спросил он.

— В том, что я хочу жить, Толик. По-настоящему. А не быть твоей тенью. Я хочу изменить свою жизнь. И я ухожу.

— Ты уйдёшь — и что? Куда ты пойдёшь? Кому ты нужна?

Я остановилась. Медленно повернулась и посмотрела на него. Впервые за долгие годы я не чувствовала ни боли, ни страха. Я чувствовала только ярость, которая копилась внутри меня все эти годы.

— Ты думаешь, что я останусь на всю жизнь? Удобная, старая, потрёпанная? Как та тумбочка, которую не выкинули, потому что жалко? Нет, Толик. У меня есть я. Я знаю, что я хочу. И это — не ты.

Он открыл рот, но я уже повернулась к столу, взяла лист бумаги, написала заявление. Просто. Чётко. «Прошу уволить меня по собственному желанию».

— Вот, — сказала я, кладя лист перед ним. — Подпиши.

Он смотрел на бумагу, потом на меня.

— Ты с ума сошла, — сказал он.

— Возможно, — ответила я. — Но я хочу сойти с ума. Я хочу жить.

Я развернулась и вышла. Больше я не оборачивалась.

На улице было пасмурно. Ветер трепал волосы, но я чувствовала тепло внутри себя. Свобода. Она была такой непривычной, что я почти не верила в неё. Я шла по улице, мимо ларька с чебуреками, мимо знакомых домов, мимо людей, которые жили своей жизнью. И я знала: моя жизнь только начинается.

Вечером я сидела на диване и смотрела на открытый чемодан. В голове крутилась мысль, что я не знаю, что брать с собой. А потом я вспомнила про платье.

Мы купили его с Наташкой. Тогда, года три назад. Мы гуляли по городу, зашли в бутик, и она увидела его на манекене. Алое, с кружевом, летящее. Она сказала: «Зой, это твоё платье. В нём ты будешь королевой». Я тогда засмеялась. «Королевой чего? Кухонь?» А она: «Королевой себя. Просто примерь». Я надела. И стояла перед зеркалом, не веря, что это я.

Мы купили его. Наташка уговорила, я согласилась, и мы вышли из магазина, держась за руки, смеясь и чувствуя себя счастливыми. Я тогда думала: «Когда-нибудь я его надену. В ресторан. Или на выставку. Или просто — чтобы почувствовать себя красивой». Но того случая так и не случилось. Платье всё висело в шкафу, ни разу не выгулянное. Как и я. Просто висело. Ждало.

Я встала, подошла к шкафу, открыла дверцу. Оно висело среди балахонов и свитеров. Алое, яркое, шелковое. Я провела по нему рукой. И вдруг поняла: я возьму его с собой. Вдруг там, в Сибири, случится тот самый случай.

Я сняла платье с плечиков и аккуратно сложила в чемодан.

— Алиса, — сказала я, — завтра мы летим.

— Я готова, — ответила колонка.

Я закрыла чемодан. Легла на диван, глядя в потолок. Внутри дрожь — где-то между страхом и надеждой. Я не знаю, что будет завтра. Но я знаю, что я ухожу. Я меняю свою жизнь.

Я готова попробовать.

Потому что я — Зоя Мышкина. И я хочу жить. По-настоящему.

Глава 15

Билеты пришли на почту через два дня. Я сидела на диване, смотрела в экран телефона и не верила своим глазам. Поезд. Я никогда не ездила на поезде. Тем более одна. Волжск — Самара — Красноярск — Абакан. Трое суток. Три дня в одном вагоне. Я смотрела на маршрут и чувствовала, как внутри поднимается паника.

Я тут же набрала Наташку. Она взяла трубку после третьего гудка — бодрая, звонкая, с нотками смеха в голосе.

— Зой! Ты чего не спишь? У тебя там ночь!

— Наташ, мне пришли билеты. На поезд. Волжск — Самара — Красноярск — Абакан. Трое суток.

— Ого! — Наташка присвистнула. — Ну ты даёшь! Я думала, ты на самолёте полетишь, а ты — на поезде. Трое суток! Зой, это же целая жизнь!

— Я никогда не ездила на поезде, — призналась я. — Я вообще никуда не ездила.

— Да ладно? — удивилась она. — Ну, слушай, это приключение. Ты хотя бы знаешь, что с собой брать?

— Не знаю, — честно ответила я.

— Зой, слушай меня внимательно, — Наташка перешла на деловой тон, как будто готовила меня к экспедиции. — Самое главное — еда. Там же вагон-ресторан — это дорого и невкусно. А ты будешь три дня. Бери бутерброды. Много. С колбасой, с сыром, с маслом. И чипсы. Обязательно. И печенье. И яблоки. Я бы взяла. Ну, если бы я ехала. В поезде, Зой, есть хочется всегда. Даже когда ты не голодная. Это как закон. Там воздух такой.

Я слушала её и чувствовала, как внутри меня разливается тепло. Наташка была голодной. Она мечтала о еде. Но она думала обо мне.

— А вода? — спросила я.

— Воду не бери, — отрезала она. — Там кулер есть в вагоне. Или у проводницы чай купишь. А вот термос бы не помешал. И книжка. Большая. Но у тебя же есть Алиса?

— Алиса в рюкзаке, — сказала я.

— Ну вот, — удовлетворённо сказала Наташка. — У тебя есть Алиса. Она тебя и развлечёт, и успокоит.

— Наташ, — сказала я, — а ты как там?

— Ой, Зой, — она засмеялась. — Ты не поверишь, что здесь происходит. Я, кстати, уже семь килограмм скинула. За две недели! Ты представляешь?

— Семь?! — я аж привстала. — За две недели?

— Да! — гордо сказала она. — Но, Зой, я так хочу есть! Нет, не так. Я ХОЧУ ЕСТЬ! Мне снилась котлета. Жареная. С картошечкой и салом. Зой, я сейчас заплачу…

— Наташ, ты же на проекте. Вы там кушаете?

— Кушаем, — вздохнула она. — Только всё какое-то… невкусное. Пресное. Ни соли , ни сахара. Как будто кто-то украл еду и оставил в тарелке только запах. А вчера подали крабов! Крабов! Я крабов никогда не ела. Они были такие красивые, красные, с клешнями. Мы сидим, смотрим друг на друга и не знаем, что делать. Рядом сидит девушка из Владивостока, она попыталась нам показать, как это есть, но у неё клешня упала в суп. В общем, мы так и не поняли, с какой стороны к ним подходить. Потом Вован зашёл, посмотрел на нас и говорит: «Кто не умеет есть крабов, тот пойдет спать голодным!». Мы все чуть не заплакали.

Я невольно улыбнулась. Наташка говорила с таким жаром, что я на секунду забыла о своих страхах.

— А ещё мы учились ходить по подиуму, — продолжала она. — Очень серьёзно. Походка, осанка, взгляд. Я шла, представляла себя моделью… а потом — бац! — и ступенька под одной девушкой сломалась. Она упала, чуть не утащила за собой ведущую. Все засмеялись. Даже Вован сказал: «Не корова, а танк». А она чуть не расплакалась.

— Бедная, — сказала я.

— Не бедная, — возразила Наташка. — Она потом встала и прошла так гордо, будто так и надо. Мы все поняли: это шоу. Мы здесь, чтобы быть смешными. И мы смешные. И это нормально.

Я слушала Наташку и чувствовала, как страх уходит.

— Наташ, — сказала я, — а как ты… ну, с соседками?

— А, — она засмеялась. — Я уже договорилась. Ленкас Байкала, Светка из Питера. Они тоже не местные. Мы собираемся после проекта поехать к Ленке на Байкал. Там, говорят, шаманские места, омуль и красота. А из Питера Света обещает привезти настоящие пирожки. Я не знаю, как мы встретимся, но главное — есть план, Зой. Надо что-то планировать. Чтобы было, чего ждать.

— Я тоже хочу планировать, — сказала я. — Но я даже не знаю, что будет завтра.

— Завтра ты сядешь в поезд, Зой. Плацкарт это ж романтика. И это будет самый страшный и самый лучший день в твоей жизни.

Мы попрощались. Я положила телефон на стол. В голове звучал её голос. Весёлый, живой. Она уже не плакала по ночам. Она адаптировалась к новым условиям. И я тоже смогу.

На следующее утро я стояла на перроне. Вокзал был старый, с высокими потолками и гулкой тишиной. Люди с чемоданами, с детьми, с пакетами. Я сжимала свой билет в руке и смотрела на табло. Поезд № 505. Волжск — Самара — Красноярск — Абакан. Отправление через час.

Я стояла, слушала гул голосов, смотрела на огни и чувствовала, как сердце стучит быстрее. Мне было страшно. Но внутри, где-то в глубине души, теплилась надежда.

Глава 16

Я залезла на верхнюю полку и поняла, что совершила ошибку. Полка оказалась узкой, жёсткой, и когда я легла, мои ноги упёрлись в стену. Рюкзак я положила в изголовье, Алису — в карман куртки, чтобы слышать её, если что. Пахло в вагоне. Не так, как пахнет дома или на работе. Это был запах носков, жареной курицы, мокрой одежды и ещё чего-то кислого, что я не могла опознать. Пахло дорогой. Настоящей дорогой.

Снизу сидела женщина в цветастом платке. Она что-то доставала из авоськи, перекладывала, шуршала. Я смотрела на неё сверху. Сверху видно всё. Кажется, что можно управлять миром, если лежать на верхней полке и смотреть вниз. На самом деле — нет. Ты просто видишь всех, а тебя никто не видит.

Поезд тронулся. За окном поплыли дома, деревья, поля. Я лежала и думала: «Я еду. Я действительно еду. В Абакан. Три дня. Одна. В плацкарте». Пока ещё не поздно, можно было бы сбежать. Но поезд набирал скорость, и Волжск оставался позади.

— Впервые в поезде? — услышала я голос снизу.

Я наклонилась и увидела, что женщина смотрит на меня. Она улыбалась. Было в ней что-то такое, от чего я сразу перестала бояться.

— Да, — призналась я. — Впервые.

— Ну, слезай, — сказала она. — Чего там наверху сидеть? Сейчас чай пить будем. Познакомимся.

Я слезла. Это было неудобно. Ноги не слушались, я чуть не наступила на её пакет. Она подвинулась, освобождая мне место за маленьким столиком.

— Меня Анна Петровна зовут, — сказала она. — Еду к внукам в Новосибирск. А ты, милая, куда?

— В Абакан, — сказала я. — На проект.

— Проект? — она удивилась. — Это как? Что за проект?

Я запнулась. Рассказывать про шоу было неловко.

— Ну, меня пригласили на программу. Там участницы худеют, проходят обучение, работают над собой.

Анна Петровна внимательно посмотрела на меня, потом кивнула.

— Понятно, — сказала она. — А я вот без всяких проектов езжу. У меня дочка в Новосибирске, внуки. Я их уже сто раз видела, а всё равно радуюсь. Родные — они главный проект в жизни.

Она достала две кружки. Металлические, поцарапанные. Потом пакетики с чаем — «Принцесса Нури», три штуки в одной упаковке. Потом пошла к титану за кипятком. Я смотрела на неё и думала: «Бабушка, ты моя спасительница. Без тебя я бы лежала наверху и боялась спуститься».

Она вернулась, поставила кружки на маленький столик.

— Пей, — сказала она. — В поезде без чая нельзя. У нас тут своя культура. Ты, главное, запомни: пассажирам верхних полок разрешается спускаться вниз три раза в день. На завтрак, обед и ужин. Семь утра до десяти — завтрак, полчаса. Двенадцать до трёх — обед, час. Семь до девяти — ужин, полчаса. В остальное время сиди наверху и не мешай людям. А если кто-то говорит, что это не так, — не верь. Это правила. Я уже двадцать лет езжу, знаю.

Я слушала и кивала. Она говорила так уверенно, будто читала лекцию о жизни. И я верила ей.

— А вы всегда так ездите? — спросила я.

— Всегда, — сказала она. — Дочка в Новосибирске, внуки там. Без меня скучают. А я без них. Вот и мотаюсь.

— А в поездах страшно? — спросила я. — Ну, всякое бывает?

— Бывает, — вздохнула Анна Петровна. — Я расскажу тебе одну историю. Был у меня случай года три назад. Еду я в плацкарте, всё спокойно. Напротив меня женщина сидела, очень крупная, на вид килограмм сто пятьдесят. Ростом под два метра, мощная. В общем, не баба, а целый шкаф. Так вот, она решила на верхнюю полку залезть. У неё был билет наверх, а она боялась. Я ей говорю: «Милая, да ты не влезешь. Давай поменяемся, я наверх полезу». А она упёрлась: «Нет, у меня билет наверх, я так хочу». Спорить с ней было бесполезно. Она начала лезть. Ручки держит, ножками перебирает, а сама сверху свисает, как мешок. Соседи хохочут, проводница прибежала, а она — ни в какую. В итоге она залезла. И упала. Прямо на проход. Хорошо, что никто не стоял рядом. А она встала, отряхнулась и говорит: «Ну, я же говорила, что не надо, а вы меня заставили». И ушла.

Я слушала и не могла сдержать улыбку.

— А что, потом она не поехала?

— Поехала, — сказала Анна Петровна. — На другой полке. Ей проводница место дала. А ту, с которой она поменялась, — девушку молоденькую, — посадили на её место. Так и ехали. А она всю дорогу спала. Наверное, устала от борьбы за жизнь.

Я засмеялась. Анна Петровна тоже. Поезд качнуло, и чай чуть не пролился. Она ловко подхватила кружку.

— Вот так, милая, — сказала она. — В поезде всё бывает. Главное — не бояться.

На следующий день я проснулась от запаха. Кто-то рядом заваривал доширак. Запах куриного бульона и химии заполнил весь вагон. Соседка снизу поморщилась. Она не любила эту гадость.

— Доширак, — сказала она, — он убивает. Но люди едят, не понимая. А я вон, нормальную еду взяла. Хлеб, масло, яйца. Бутерброд настоящий.

Я смотрела, как она ест. Она макала хлеб в масло и запивала чаем. Я вспомнила Наташку. Она бы сказала: «Зой, это настоящая жизнь. Настоящая еда. Никакого доширака».

Мы сидели, пили чай. Я рассказывала ей про свою жизнь, про Наташку, про Толика, про то, как я уволилась. Она слушала, качала головой.

— Молодец, — сказала она. — Правильно сделала. Ты ещё молодая, у тебя всё впереди. А он… ну, его потеря.

Я смотрела на неё и чувствовала, как внутри меня разливается тепло. Я не знала эту женщину. Мы встретились случайно. Но она стала мне почти родной.

К вечеру она собрала вещи.

— Завтра утром я выхожу, — сказала она. — Ты, милая, держись. В Абакане тебя встретят. Ты только не бойся. Там, куда ты едешь, тоже люди. Такие же. Просто они ещё не знают тебя.

Она улыбнулась и вышла из вагона. Я смотрела в окно, как она идёт по перрону, как её встречают дети. Это были её внуки. Она шла к ним, не оглядываясь.

Я осталась одна. До Абакана оставались сутки.

— Алиса, — сказала я, — я, кажется, начинаю понимать, что такое дорога.

— Это хорошо, — ответила она. — Значит, ты едешь в правильном направлении.

Я закрыла глаза и улыбнулась.