(Не)добрый молодец

Глава 1 Тятя, тятя, наши сети притащили мертвеца

«В лето 7106, от Рождества Христова 1598 года, вступил на престол Борис Годунов; дарами, ласкательством, обещаниями и угрозами привёл к тому бояр и народ, что его на царство выбрали и посадили мимо Фёдора Никитича, которого он в ссылке постриг. Царевича Димитрия убил во Углече в лето 1583. Тогда же, назвавшись именем царевича Дмитрия, чернец Гришка Отрепьев Рострига, женившись в Польше, привёл с собою в Россию множество поляков и литвы, которые рассеялись по всей России и многиям россиянам творили озлобления».

«В лето 7112, а от Рождества Христова 1604 года, Фёдор Борисович Годунов по смерти отца своего наречён на царство от всех чинов московского народа, который ему и учинил присягу; однако же, в войске больша часть дворян взволновались и предались Ростриге почти со всеми полками. Но Рострига старанием князя Василия Ивановича Шуйского убит позорною смертию; мёртвый сожжён, и пепел его развеян. Фёдор Борисович на престоле был шесть недель».

Гусиное перо на мгновение повисло в воздухе. Капля дорогих чернил упала с него на выскобленный добела деревянный стол и расплылась чёрной уродливой кляксой.

- Эх, ты ж!

Старый монах досадливо махнул рукой, глядя на расползающееся пятно.

- Эх, будь ты неладна! – вслух сказал он, - где промокашка? Промокашка нашлась на полу, куда сам же её невзначай смахнул. Подняв кусок разлохмаченной верёвки, старец стал протирать стол, обдумывая только что написанный текст. Вроде всё хорошо. Закончив протирать стол и очистив от чернил руки, он снова взял в них рукопись.

Все буковки выглядели ровными и тщательно выполненными. Хорошо! Полюбовавшись своей работой, монах вздохнул и перекрестился на образ, висевший в углу. Благо, что клякса упала на стол, а не на рукопись. Столько труда было бы насмарку…

Чернец ещё раз вздохнул, подошёл к иконе и очистил в лампадке еле видный фитилёк. Огонёк под пальцами издал трескучий звук, очищаясь от остатков нагара, и засветил ровным пламенем, освещая скорбный образ богоматери.

Монах снова вздохнул, ещё раз перекрестился и опять сел к столу. На сегодня работа была окончена, и он, взяв песочницу с мелким песком, почти пылью, аккуратно посыпал им лист пергамента, дав высохнуть чернилам свеженаписанных строк. Встряхнул лист и задумался. Размышлял он недолго и, решившись, дописал ещё несколько строк.

«В лето 7116, а от Рождества Христова 1608 года, случилось в земле русской великое бедствие: мертвецы стали вставать, да на люд нападать. Откуда сия напасть пришла, то никому не ведомо, да видно, за грехи наши тяжки, да междоусобицу. Не прощает никому земля предательство, на то доля наша тяжкая, токмо верующие, да оружные справляются с ними, а всем остальным препятствия и смерть чинится, ну, да на то Воля Божья. А пошло сиё бедствие от Ростриги, сожжённого тотчас опосля смерти. А ежели кто пострадает от мертвецов, так тот бесноватым становится».

Инок снова отстранил от себя написанный текст и, близоруко прищурясь, осмотрел рукопись. Вот теперь она выглядела законченной! Бережно взяв в руки лист, он положил его к остальным, что вскоре должны были стать книгой. Внезапно за дверью послышался шум. Отставив дела, старый монах успел только поправить клобук, съехавший на затылок, как дверь распахнулась настежь.

- Иеремий! Напали!

- Кто?

- Так вестимо кто, поляки у ворот стоят или казаки, все они один лях!

- Иду! Иду! Опять? Господи, да деется-то што?! Третьего дня только отбились от мертвяков, упокоив всех, а теперь энти припёрлись. Да не упокоить-то всех, а и отличи, попробуй, бесноватых от живых ночью! Эх, народу много побили за три года голода и неурожая.

- Быстрей, Иеремий! Они уже у стен! – кричал насмерть перепуганный молодой послушник.

- Иду, иду я! – старый монах засуетился и, побросав вещи, быстро вышел из кельи.

***

- Тятя, тятя, наши сети притащили мертвеца! – мальчишка лет семи вприпрыжку прибежал на поле, где работал отец.

Ещё не сильно пожилой крестьянин вытер пот рукавом домотканой рубахи и посмотрел на сына.

- Какого рожна брешешь? Шо гуторишь, откель мертвец?

- Не знаю, тятя. Мы с братом рыбачили на запруде. Там течение слабое, бросили бредень, потянули, а он чижолый, еле вытянули. Глядь, а там мертвец, и шевелится, мы - тикать. Братуха в лес побежал, а я к тебе в поле.

- Мертвец встал? – нахмурил брови отец, довольно крепкий и ещё не старый селянин.

- Да, тятя.

- Так, може, он живой, а вы его за мертвеца приняли?

- Не, тятя, он уже весь распухший, раскорёженный, морда нечеловечья ужо, лохмы кожи свисают и зубы видны через щёку. Ужас, я и в портки надул от страха, а братишка, вроде, и наложил в них.

Вспомнив это, малец, по глупости малолетской, невольно хохотнул.

- Ладысь. Беги к мамке и предупреди её обо всём, а я соберу народ и на речку.

Отрок согласно кивнул и бросился бежать. Голые, чёрные от грязи пятки так и замелькали за его спиной. Мужик отвернулся и окинул взглядом свой инвентарь. Что за напасть случилась, непонятно, однако, надо собираться скопом и итить, упокаивать снова. А может просто труп или бесноватый это?

- Трифон, - окликнул мужик крестьянина с соседнего участка. – Сынок мой прибегал, говорит, мертвеца сети притащили, да он вроде как дышит, почти што живой.

- Так это, живой, наверное?

- Нет, малолетка не станет мне врать, и описал мертвеца не первого дня. Надо иттить, упокаивать.

- Вот етить твою разтудыть. Идём, а чем упокаивать будем, не лопатами же деревянными?

Мужик окинул взглядом свою лопату и согласился с Трифоном. Плуг тоже деревянный, а косы с собой и не было. Ладно, хоть нож широкий прихватил.

- Надо дубинки выломать и идти.

- Да, я себе дрын выломаю и пойдёмо, но, поди, наврал тебе мальчонок.

- Пойдём, раньше сходим, раньше возвратимся.

- И то дело, - крякнул Трифон и направился к перелеску, чтобы сломать подходящее деревце.

Через десяток минут крестьяне, вооружившись дубинками, отправились в сторону запруды. Довольно быстро они вышли к речке, и уже издалека услышали дикий женский вопль. Оба поневоле ускорили шаг, страшась того, что могут увидеть. Наконец, они выбежали с дрекольем к берегу.

Визжала старая Аглая, что пришла на речку стирать бельё. Вернее, пришла она с внучкой, но внучка, увидев мертвеца, так побежала с речки, что уже и видно не было. А у Аглаи от страха ноги отнялись. Старая клуша не смогла убежать от разлагающегося мертвеца. А тот, делая неуверенные шаги к ней, протягивал руки с длинными ороговевшими ногтями, уже превратившимися в когти.

- М, ммм, мя…, мяс…… агрх, - неуверенные шаги, трясущаяся голова на шее, объеденной рыбами, и протянутые вперёд руки.

- Мамочки! – старая женщина попятилась и собралась сбежать, но левая нога поскользнулась на мокрой траве, и она упала на спину, распластавшись перед мертвецом, а тот сразу впился в неё гнилыми зубами, пуская то ли слюну, то ли слизь. Аглая завизжала, словно девчонка.

Такую картину застали оба крестьянина и сразу бросились на помощь, ужасаясь от происходящего. Руками они побоялись оторвать мертвеца от старухи, но дрекольем не получалось. Наконец, Трифон смог отодвинуть голову мертвеца от груди Аглаи, а отец мальчика тут же с размаху саданул по мертвецу, перерубив ему шею.

Они ещё долго возились, разжимая зубы мертвеца на голове, что и не думала помирать. Всё же, разжав хватку, отбросили прочь, но она так и продолжала клацать челюстями. Конец этому положила дубина Трофима. Хрясь, и расколотый череп показал зелёно-чёрное содержимое.

- Ааааааа! Аааааа! – орала старуха, пока крестьяне несли её в деревню. Там ей омыли раны, приложив к ним распаренные лечебные травы. По деревне поплыл слух. Толпа селян отправилась на речку, чтобы прочесать её, но кроме одного мёртвого тела ничего больше не нашли. Тело сожгли там же, а пепел закопали в овраге.

А ночью случилось продолжение истории. К вечеру старуха совсем занемогла и стала метаться в горячечном бреду. Ничего не помогало, она пылала жаром, как печка. Дед, что был ей супругом, направился к местной знахарке.

- Ты бы помогла чем, Серафима, совсем старуха занемогла.

- Что же я сделаю, коли её мертвец укусил? Только молитва животворящая может ей помочь. Иди к священнику, проси его.

- Так далеко он, и не пойдёт на ночь глядя.

- Тогда сам молись, дённо и нощно. А то оборотится в кого другого.

- Ото ж, твоя правда, - пригорюнился старик. – Пойду я, жаль ладана не достать, налью хоть конопляного в лампадку.

А ночью всё село поднял истошный крик Агашки, внучки Аглаи.

- Ааааа, бабка умерла и снова поднялась, аааааа!

Пока все собрались, пока сбежались, а Аглая уже успела перегрызть горло своему старику, и откель только силы взялись. Взглянула она на людей, да как прыгнет, а все - врассыпную. Трифон бежал быстрее всех, проломив соседский забор и грохнувшись наземь.

Кто-то с ходу запрыгнул в колодец, кто-то спрятался в овин, кто - на стог, кто на крышу, кто в землянку. А старуха, дико визжа, стала искать себе поживу, гоняясь за всеми подряд. Волна страха донеслась до дома кузнеца, схватив со стены топор, он выскочил из дома. Люди, бежавшие во все стороны, завидев его, стали собираться вокруг, вооружаясь всем, что попадало под руку. Кто схватил нож, кто ухват, кто косу, кто багор. Собравшаяся внушительная толпа кинулась обратно. А старуха, так напугавшая всё село, уже бросила старика и забралась в хлев, где схватила порося, жадно его пожирая.

Там её и нашёл кузнец. Толпа галдела, а Трифон заорал: «В голову её бей, в голову». Кузнец не стал спорить, и когда старуха обернулась к нему, оскалив остатки зубов, он с размаху врезал по её голове топором.

Хрясь, и череп старухи раскололся, как спелый арбуз, потекла серо-зелёная жижа. Тело ещё немного постояло и рухнуло на землю, упав рядом с истерзанной свиной тушей. Толпа кинулась во все стороны.

К утру всё прояснилось. Не желая больше рисковать, оба трупа были брошены в дом. Туда же затащили внучку, несмотря на её рыдания, и кинули убитого поросёнка. Поднесли смоляной факел, и дом озарил столб огня. Ревущее пламя поднялось к небу, уничтожая и мёртвых, и живых. Дикий рёв огня поглотил слабые крики связанной девчонки. Вскоре все стихло, а к вечеру от дома стариков остались лишь одни угли и серый пепел.

Такие истории стали появляться в разных уголках большой страны, где-то они имели единичные случаи, а где-то приобретали размер стихийного бедствия, внезапно начинаясь и также внезапно заканчиваясь. А в стране и без этого наступила Смута, или как писали в летописях гораздо позже – Смутное время.

Глава 2 Попаданец

«В лето 7114, а от Рождества Христова 1606 года Василий Иванович Шуйский избран царём и самодержцем Всероссийским после гибели Ростригиной. В бытность его боляре и весь народ российский разделились на разные части. Междоусобные войны, разбойничества и нашествие поляков и шведов под видом спомогательства так утомили Россию и власть царскую умалили, что некоторые бояре, выбрав на царство польского королевича Владислава, постригли царя Василия Шуйского и польскому королю отдали. И было разорение во всей земле русской, какого и от татар не бывало.

Плач и стон стоит во земле русской, а все боляре каждый во свою мошну смотрит, да власти делит. Оскудела русская земля людьми честными, людьми любящими, да добро творящими, только голь перекатная по дорогам ходит, да убивцы и душегубы по лесам прячутся, честному народу жить не дают. Да на Христа Спасителя всяк надежду возлагает, да на его волю уповает. Днесь воскресе земля Русская, да смочь ли кто ношу ту взять?»

Иеремия отложил перо и задумался. Дума его была тяжкой и нерадостной. Да что тут можно поделать?! На всё воля Божья! Монах вздохнул и, ткнув гусиным пером в чернильницу, добавил в летопись ещё одну строчку.

«В тоже лето 7114, а от Рождества Христова 1606 года, из лесу близ монастыря вышел необычный отрок, речь его странна, а одежда неведома. Да на то всё воля Божья!»

Устало задув свечу, монах навел порядок на столе, покрестился на икону с горящей под ней лампадкой. Махонький огонёк трепетно дрожал, освещая лик божий. Ладан же распространял в келье благостный воздух. Прочитав «Отче наш» три раза, монах размашисто перекрестился и, покряхтев, улёгся спать. Перед его глазами долго кружились кони да люди, упыри да убивцы, пока не замельтешили чёрной круговертью, погрузив монаха в крепкий сон.

Полдень XXI век

Вадим Белозёрцев ака «avral» сидел перед компьютером и играл по сети в Warcraft, а именно: - в Wrath of the Lich King, когда в его комнату в общежитии зашёл приятель.

- Опять хнёй страдаешь?

Вадим поморщился. Что значит опять? Наоборот, опять… пришёл Олег. И не просто так пришёл, а права качать. Надоел уже. Вечно лезет со своими нравоучениями: «Зачем институт бросить хочешь?». И тут же: «А пойдём бухать!». Что за тип… Тоже мне, друг называется.

Хотя он сам виноват. Ну, а какие могут быть друзья, с такой замкнутостью и нелюдимостью? Разве что животные, хотя Олег с его жизненной позицией недалеко от животных ушел. Хрен с ним, поиграю ещё. Мысли Вадима перескакивали с одного на другое, настроение портилось, а Олег не отставал.

Сам Вадим представлял собой худого, довольно нескладного парня двадцати лет от роду, русоволосого, голубоглазого и скромного до безобразия. Роста среднего, ума большого, комплексов многих. Даже не многих, а оооочень многих.

Учился Вадим на четвёртом курсе Государственного университета землеустройства по специальности «Геодезия и дистанционное зондирование». Будущая профессия его откровенно не радовала, но, что поделать, родители решили, что она - самое то. Без куска хлеба не останется.

Будучи «бесхребетным» юношей, он облегченно вздохнул, когда за него всё решили, и благополучно поступил на бюджет, но чем дальше, тем меньше этому радовался. Страшно неинтересной оказалась эта самая геодезия, вот она ему и не зашла. А ещё на их факультете почти не было девчонок. Точнее, была одна, толстая и похабная Рита Нахамкис, которую с большим натягом можно было назвать девочкой. Весьма импозантная особа, ну в её семье все такими были, импозантными… Поэтому от неё стоило держаться подальше, а то, мало ли что.

Так или почти так думали и все остальные его однокашники, правда, Риту это нисколько не трогало. Она могла, ничуть не смущаясь, подойти к любому парню, с размаха хлопнуть его по заду и спросить: «Хочешь меня?»

Вопрос обычно ставил в тупик. Изредка кто-то мог выдавить из себя ответ: «Нет!». Но это бывало крайне редко, и большинство старалось уйти, как от ответа, так и подальше, дабы не нервировать даму. Рита же ждала ответного хлопка, но открыто на него никто не решался, и тогда она искала следующую жертву…

Белозёрцев вздохнул, прервав размышления.

- Что ты от меня хочешь? Видишь, я «рублюсь»?

Приятель взглянул на плоский экран старенького монитора, где вовсю бушевали масштабные магические схватки. Взрывы, потоки стрел, огняи ещё какой-то непонятной лабуды мелькали на нём, как в калейдоскопе, быстро сменяя друг друга. Объёмно-плоские фигурки игроков непоколебимо размазывали врагов по карте развернувшегося боя. Игра шла онлайн, и поэтому любое отвлечение от экрана грозило резким проигрышем всей команды. И Олег это знал. И в его адрес тут же пойдёт поток оскорблений и неприятных пожеланий.

- Видишь?! Не мешай!

- Так я и не мешаю! Давай подсказывать буду?

Вадим не ответил, напряжённо вальцуя своего противника. В это время послышалось шипение и скрежет открывающейся пробки на бутылке. Вадим раздражённо повернулся и увидел, как приятель, зажав в руке бутылку пива, присосался к ней губами. Бутылка, откупоренная варварским способом, хлестнула вверх фонтаном белой, резко пахнущей пены. И теперь, кряхтя от наслаждения, Олег судорожно сглатывал пенящуюся жидкость.

- Ять…, сколько тебе раз говорить, что не хрен ко мне с пивом ходить?! Мне это не нравится.

- А что тебе вообще нравится, Вадик-падик? - передразнил его мнимый товарищ. – ЖооЗ?

- Не ЖООЗ, а ЗОЖ, косноязычный ты наш. На тебя пиво плохо влияет. Ещё марихуану покури и вовсе дебилом станешь.

Скосив глаза на этикетку, Вадим прочитал на ней: «Крепкое». В это время картина боя на экране компьютера резко сменилась, и герой Вадима, получив критический удар, благополучно издох.

- Твою мать! – Вадим резко отодвинул от себя выдвижную клавиатуру и разразился детскими ругательствами.

- Опять всё насмарку, меня забанят из-за этого. Щас в личку начнут писать, что я никто, руки из жопы и…

- Да ладно тебе, ты лучший, Вадик, - Олег энергично размахивал бутылкой пива, - ты их всех одной кнопкой заклацаешь. Это они тебе завидуют, черти. Ты даже в соревнованиях по игре хотел участвовать, но тебя просто не взяли из-за сессии.

И Олег невозмутимо отхлебнул из бутылки.

- Да, но всё равно ты мне помешал!

- Не спорю, - рыгнув, Олег снова сделал очередной глоток пива. Он знал, что сейчас Вадик немного позлится и успокоится. Не впервой чудаку буянить. Олег про себя Вадика иначе, как чудаком, и не называл, но всё же ценил. Белозёрцев помогал ему с учёбой, и очень сильно помогал. Глупо терять человека, благодаря которому вытянул не одну сессию. Чудак он или не чудак, какая разница, главное, что задачу свою он выполнял.

- А ты летом что будешь делать? – Олег перевёл разговор на другую тему.

- Домой поеду.

- Ааа, правильно. Дома хорошо. В твоей Рузаевке чудо, как хорошо.

Вадим промолчал. Какое Олегу дело до его небольшого городка. Ну, не очень там хорошо, ну и что. Он же не лезет к нему с критикой и советами..

- Что молчишь?

- Думаю, как бы тебя повежливее послать.

- Да ладно, я тебе ещё пригожусь! – и Олег подмигнул.

Вадим поморщился, Олег действительно оказывался полезен, но Вадиму не хотелось об этом вспоминать. С ним всегда можно было снять уступчивых девушек на один вечер. А вот без него не получалось. Вадим вздохнул.

- А ты зачем спрашиваешь?

- Так это, - Олег снова отхлебнул из бутылки, - ты слышал, парни с юрфака собираются в поход?

- И что?

- Так там Снежана будет.

Вадим замер, сердце ёкнуло. Снежана, красивая крашеная блондинка с нежной белой кожей и длинными ногами давно пленила сердце Вадима. Вот только шансы на ответную симпатию совсем отсутствовали. Были бы деньги или харизма, пополам с мужской красотой, тогда да, а при нынешнем раскладе - увы.

- И куда они едут?

- В Козельск.

- А зачем?

- Да там такое дело. Сын нашего профессора увлекается раскопками на местах боёв. А под Козельском в лесах много было сражений, вот он туда и собрался, да других на это дело подбил. Сам он не первый раз в подобном участвует, знает всё, а вот девчонки - нет. Но зачем-то им захотелось тоже поехать. Точно не знаю, я не вникал, слухи только.

- И сколько человек едут?

- Семеро, но чем больше соберется компания, тем лучше. Пока только пять парней и две девчонки: Снежана и Ритка наша. И это, бро, плохая для тебя новость.

- ???

- Ритка хвастается, что обязательно с тобой переспит. Нравишься ты ей чем-то. Так что, если хочешь поехать с ними, я поговорю с сынком, он возьмёт тебя. Будет у вас любовный треугольник, - и приятель хохотнул, тут же сделав очередной глоток.

Пиво пошло не туда, и он поперхнулся. Откашлявшись, мнимый друг прочистил горло и сказал.

- Шутка плохая, сознаю. Но если ты хочешь не упустить шанс поиметь Снежану, надо пробовать. Подойдёшь к Снежане и скажешь: «Снежаночка, меня Маргарита везде преследует, помоги мне, можно мне переспать с тобой в твоей палатке?». А? Как идея? – и он одним богатырским глотком допил злополучное пиво.

Вадим скривился. Что тут скажешь: и хочется, и колется. От мысли хоть рядом побыть со Снежаной у него по телу пробежала приятная дрожь. Переспать вряд ли получится, нереально это, но всё же. Хотя бы прикоснуться рукой, ну или коленом, сидя у костра.

- Я согласен, но зачем Снежане ехать в лес комаров кормить?

- А, ну так лучший друг профессорского сынка — это Алмаз Сурепов, у того и денег немеряно. Не у него, конечно, у родоков, но когда это смущало девушек? Может, и она им заинтересовалась. Но самое главное, ей, по слухам, сразу пойдёт зачёт на сессию. Зимнюю, правда, но зимой готовься к лету, а летом - к зиме. Да, «художник»? – и Олег снова захохотал.

Художником звали Вадима, но не за умение рисовать, а за худобу. Худой или художник, так вроде красивее было, и он не обижался.

- Хорошо. Я поеду с ними.

- Лады. Поможешь мне тогда с сессией?

- Помогу, - буркнул Вадим и отвернулся обратно к монитору.

Олег одобрительно хлопнул товарища по плечу и вышел из комнаты.

И вот, ровно через два месяца, Вадим стоял на перроне Киевского вокзала, чтобы сесть в электричку, следовавшую в Калугу. Он стоял немного в стороне от группки студентов. Вместе с ним стоял и Олег, непрерывно наставляя, не забывая при этом смотреть на других.

- Смотри-ка, Ритка-то Нахамкис, что делает? Во даёт!

Одетая в добротный камуфляж Маргарита Львовна Нахамкис в это время достала из рюкзака большую курительную трубку, изогнутую крючком, и, насыпав туда табака, зажгла её толстой спичкой.

Деловито пыхнув густым дымом, она с наслаждением втянула его в себя, а потом, округлив губы, стала выдувать из него колечки. Она даже не закашлялась, видимо, долго тренировалась, надеясь произвести впечатление. И своего добилась.

- Видал, сосун какой? Это тебе не Вош энд Гоу какой-нибудь! Знойная женщина, мечта свободного художника! Бойся!!! – и, хлопнув Вадима по плечу, Олег ушёл, а Вадим направился к вагону.

Железнодорожный вокзал в Калуге встретил группу студентов обычной суетой и гомоном. Десять человек, одетых в разнородный камуфляж и увешанных рюкзаками, ковриками и маленькими лопатками, направились на автовокзал, который располагался прямо напротив железнодорожного вокзала. Здесь они купили билеты и стали ожидать рейсового автобуса, переговариваясь и громко смеясь над шутками.

Пока Вадим жадно рассматривал смеющуюся Снежану, Ритка успела забить новую трубку и громко пыхала ею, распугивая как мужиков, так и женщин. Прохожие недоумённо смотрели на упитанную девушку и её трубку, только качая головами.

- А давайте поедим, вон столовая, - махнул рукой Алмаз Сурепов, и вся группа, подхватив рюкзаки и сумки, с радостью направилась обедать.

- Я плачу за всех! – крикнул Алмаз, получив одобрительно-смущённое кхеканье парней и восторженное щебетание девушек.

«Как же, за них заплатили, крохоборки» …, - с обидой подумал Вадим и, схватив на линии поднос, встал в общую очередь. Обед получился плотный и для всех бесплатный.

«Ну, хоть что-то, раз ничего другого не предвидится», - сумбурно подумал Вадим и зашагал к автостанции вслед за остальными. Вскоре подошёл автобус и тёплая компания, толкаясь рюкзачками, быстро заскочила в него.

Через час они прибыли в город-герой Козельск, а ещё через час уже бодро шагали по заросшему лесу к местам жестоких боёв. Найдя подходящий для лагеря участок, они принялись его расчищать и устанавливать палатки. Потом последовал нехитрый ужин, песни под гитару и крепкий здоровый сон.

Несколько дней группа занималась раскопками, и всё это время Вадим выцеливал Снежану, а его выцеливала Ритка. Они дышали целебным лесным воздухом, копались в старых, оплывших от времени траншеях и беспрерывно болтали друг с другом. Наконец, Снежана соизволила заговорить с Вадимом и даже пригласила в свою палатку, где жила ещё с одной девочкой, которая присоединилась к группе в последний момент.

Вадим пришёл и даже успел немного поговорить с девчонками, пока его вежливо не попросили на выход. Окрылённый, он вернулся себе в палатку, долго думал, вспоминая её взгляды и слова, и всё-таки решился вечером вновь прийти к Снежане. Как говорил Олег, лучше один раз получить по морде за попытку поцеловать, чем всю жизнь потом об этом жалеть.

Расхрабрившись не в меру, Вадим быстро направился к палатке Снежаны. Уже подходя, он услышал весьма характерные звуки. Не веря своим ушам, парень приблизился вплотную к палатке. Так и есть, Снежана вовсю занималась любовью с кем-то ещё. А он тут со своими дурацкими поцелуями...

- Давай, давай! – послышался хриплый голос девушки, и шум резко усилился.

- Что?! Как же так, как же так! – бормотал Вадим про себя, пятясь в сторону от палатки. Волна обиды, гнева и отчаянья, поднявшись откуда-то, захлестнула его. В голове зашумело, он резко развернулся и, не разбирая дороги, быстро побежал, куда глаза глядят. Пытаясь справиться с нахлынувшими чувствами, он сначала бежал, потом, запыхавшись, побрёл, не запоминая, куда, и вскоре заблудился. И осознал это далеко не сразу.

Ведь уже наступила ночь, и его окружал темный лес. Развернувшись, Вадим поспешил обратно. Ночная сырость, обычный страх и усталость снизили накал чувств и прояснили мозги. Обида ушла, уступив место страху. Он стал искать лагерь, петляя по лесу, но только ещё больше зашёл вглубь. Поняв, что ночью бесполезно искать выход, и он всё равно ничего не найдёт, Вадим присел возле широкого дерева и решил ждать утра. Через некоторое время небо стало сереть, потом светлеть, запели птицы. И наконец, наступило утро.

Вадим огляделся. Местность показалась ему совсем незнакомой, видимо, он ушёл далеко от лагеря. Надо идти обратно, и Белозёрцев пошёл, пытаясь найти дорогу. Через некоторое время под ногами захлюпало болото, придется поворачивать обратно. Он вернулся, но опять впереди оказалось болото, он стал метаться из стороны в стороны, пока совсем не потерял голову. Остановился, достал телефон. Связи не было, ни одной палки! Чертыхнувшись, Вадим бросил телефон обратно в карман и двинулся дальше.

Поскальзываясь на выступающих корнях, судорожно хватаясь руками за торчащие из воды ветки, кусты и кочки, он пытался найти выход из болота и не находил. Он устал, вымотался, покрылся липкой грязью с головы до ног, но так и не нашёл пути назад. А потом, неведомо откуда, на болото опустился туман.

В животе уже давно урчало, никакой еды не было, ведь он шёл к Снежане, и не стал с собой ничего брать, кроме фонарика и телефона. А вот сейчас оказался полностью беспомощным. В его кроссовках хлюпала вода, камуфляжная куртка и штаны были истрёпаны сучьями и ветками. Руки покрылись кровоточащими ссадинами и царапинами, и что дальше делать, он не знал.

Но тут Белозёрцев почувствовав под ногами твёрдую почву и пошел вперед, сам не зная куда. Он просто брёл и брёл в тумане, пока тот не стал постепенно редеть и истончаться. Резкий порыв ветра вдруг сдёрнул клочки слабой дымки, ещё цеплявшейся за ветки, и Вадим резко вывалился на ковёр из опавших прошлогодних иголок.

- Хрр, хрр, - хрипел он всей грудью, отчаянно радуясь тому, что смог вырваться из цепких объятий огромного болота. Вадим пытался сдерживаться, но усталость и собственная беспомощность навалились на него тяжёлым покрывалом, и он зарыдал, содрогаясь всем своим худым нескладным телом. Да и было отчего. Нарыдавшись, он сел и вытер с лица слёзы, а успокоившись, огляделся.

Лес казался вроде бы прежним, и в то же время совсем другим. Что-то было в нём не так. Вадим долго не мог понять, что, и только гораздо позже до него дошло, что лес оказался древним и очень мрачным. Деревья гораздо толще, кроны мощнее, и нигде не были видны следы деятельности человека. А вокруг не должно было быть глухих и по-настоящему таёжных углов.

А сейчас лишь только звериные тропы указывали на то, что здесь кто-то живёт. Не было ни старых следов былых боёв, ни участков давно заброшенных дорог, ни старых, сгнивших столбов электропередач или строений. Ничего не было, только лес кругом. Вадим снова достал телефон, глянул в него. Всё оказалось ещё хуже, чем вчера. Не было даже намёков на то, что связь есть или должна вот-вот появиться. Зарядка была уже 50 процентов и уменьшалась с каждой минутой.

С трудом поднявшись на ноги, Вадим побрёл вперёд, стараясь придерживаться одной линии. Продираясь через заросли, он окончательно истрепал одежду, а к тому времени, когда вышел на берег небольшой речки, его хвалёные китайские кроссовки фирмы «Nike» почти развалились. Ходьба по болоту и по пересечённой местности не оставила им никакого шанса уцелеть.

«Надо было берцы купить, - пожалел сам себя Вадим. Но что уж теперь?!». Хлюпая кроссовками, он спустился к берегу небольшой узкой речки и умылся. Очень сильно хотелось есть. Но с собой не было ни крошки еды, а вокруг не наблюдалось ничего съедобного.

Вадик с трудом нашёл немного земляники и с тоской посмотрел на мальков, резвившихся на мелководье, но как их поймать, он даже не представлял. А голод уже вовсю давал о себе знать. Был вариант с лягушками, но зажигалку он потерял, когда бродил по лесу, а палочками разжигать огонь не умел. Поэтому обед из жареной лягушки отменялся.

Он хотел было прыгнуть в речку и тем самым оглушить мальков, но понял, что это бред его уставшего от всех перипетий мозга. Оглянувшись, он обломал маленькое деревце и сделал из него тонкий дрын, чуть заострённый на конце. С ним и пошёл дальше.

Посмотрев по сторонам, Вадим здраво рассудил, что лучше идти вдоль берега вверх по течению. А там будь, что будет. Шёл он довольно долго, постоянно оскальзываясь и раздвигая высокую траву, пока река не вывела его. Деревья стали редеть, и он буквально вывалился из леса, остановившись на опушке.

Деловито прогудел большой шмель, торопясь спикировать на цветок клевера, прошуршала в траве большая мышь, цвиркнула в вышине какая-то птица. Прямо перед Вадимом оказался небольшой луг, а за ним, зажатое со всех сторон полями,виднелось на малом пригорке небольшое село.

Белозёрцев вздохнул с большим облегчением и радостно рассмеялся. И откуда только силы взялись! Он подхватился и быстро-быстро засеменил вперёд, хлюпая водою в кроссовках. Да только сначала левый, а потом и правый подвели его, быстро лишившись подошвы. Она ещё держалась, но уже не позволяла идти спокойно.

Остановившись, Вадим люто заматерился, чего за собой раньше не замечал. И тут из осоки кто-то поднялся. Он оглянулся. Твою мать - человек… был когда-то… То есть, труп, то есть…

- Ааааа, - Вадима накрыла волна ужаса, он бросился бежать, но в разорванных кроссовках не сильно-то и побегаешь. А мертвец молча кинулся за ним. Вадим оглянулся, мертвец догонял. Кого-то он ему напоминал? Точно! Это же из фильма америкосов про этих, как его, про живых мертвецов!!!

А что нужно делать, что нужно делать? Нужно в голову стрелять, стрелять из чего? Нет, в голову бить надо, в голову бить. Вадим упал, а мертвец подобрался, готовясь сделать последний прыжок. Они ударили одновременно, Вадик выкинул перед собой дрын, а мертвец кинулся на него, оскалив зубы.

Тонкое, слегка заострённое древко вонзилось глубоко в глазницу черепа, выдавив из него целый фонтан чёрной слизи. Мертвец дёрнулся и затих, его челюсти разжались, и из них вывалился длинный, уже порядком почерневший язык. Вадик тоже дёрнулся и быстро-быстро засучил ногами. Окончательно потеряв кроссовки, он задал такого стрекача, что через минуту оказался вблизи крайних домов села. Впопыхах он и не заметил, что из его кармана вывалился телефон, а потом выскочил и фонарик.

Добежав до одного из домов, он поскользнулся голой ногой в грязи, упал и врезался головой в лежащую недалеко от дома чурку. Сознание вспыхнуло миллионом белых искр и тотчас погасло. Он отключился.

Глава 3 Борьба за выживание

Вечер. Вадим Белозёрцев понял это сразу, как открыл глаза. Солнце красным яблоком медленно закатывалось за горизонт, предвещая близость ночи. Жужжали мухи, шевелилась от ветра листва каких-то кустов. Красота. Он лежал на клочке сена, что кинули на землю под него. Вокруг стояли люди: несколько мужиков и одна старуха. Одетые в какое-то домотканое рваньё, которое Вадим видел вообще в первый раз, да и сам покрой этой одежды оказался для него незнаком, может только в учебнике по истории он видел его. Точно! В учебнике по истории! Блин, что за недоразумение?!

Подняв голову, Вадим произнес стандартную фразу.

- Где я?

- О, борзо обаче, - сказал один из мужиков.

Остальные слова Вадим разобрать не смог, они были для него сплошной абракадаброй. Старуха тоже что-то затараторила, баять, обадить, нети, алкать.

- А вы кто вообще? Это что за село? Что за странная одежда? – Вадим не переставал надеяться на лучшее.

В ответ послышалась целая мешанина слов, смысла которых он решительно не понимал. Всё это было для него чужеродной речью, совсем непонятной. Сказанные им слова тоже не доходили до сознания обступивших его людей. Да и одеты они были странно, словно в одежду незапамятных времён.

Ноги босы, впрочем, как и у него самого, на тело наверчены какие-то портки, по-другому и не скажешь. На старухе колыхался безразмерный балахон, да платок на голове из ветхой ткани. Оба мужика были весьма грубой наружности, кудлаты, с лицами, заросшими густым волосом. Да и одежда на них была под стать. Свободные рубахи, подпоясанные верёвками, портки, опять же, а в руках они держали топоры.

Селяне снова заговорили. По их жестам и поведению Вадим понял, что их намерения не так уж и безобидны, его и прибить могут. Запросто. И Вадим испугался! Волна запредельного страха накрыла его с головой, перед глазами потемнело, и он перестал вообще что-либо соображать.

Хотелось куда-то бежать без оглядки, спрятаться, скрыться, вернуться в лагерь. И хрен бы с этой Снежаной, век бы её не видеть, лишь бы выжить. Страх, страх, страх полностью заполнил сознание Вадима. Затылок словно раскалывался на сотни маленьких осколков, звеневших на все лады. Он сильно тряхнул головой, пытаясь избавиться от звона. От тряски в голове зашумело громовым набатом и резко всё замолкло.

Крикливые голоса окружающих крестьян звенели в предвечерней тишине занудным тонким комариным писком. Снова накрыла сильная боль, ударив в виски хлёстким выстрелом. На несколько мгновений он потерял сознание, а когда очнулся, то мир сначала поплыл, а потом резко сфокусировался на одном месте.

Смутно и не сразу, но он стал разбирать речь окружающих. Очень плохо, скорее, по наитию, чем понимая произносимые слова, но всё же, разбирая. Они говорили по-русски, но на старорусском, многие слова которого имели другой смысл или впоследствии переродились.

Собственные слова давались Вадиму с великим трудом, нехотя собираясь в громоздкие фразы, малопонятные для местных аборигенов. Да и кто они такие, он так и не разобрал, он и сам себя не понимал, но пытался сказать так, чтобы его поняли. Ему просто хотелось выжить.

- А может быть, он из этих, из мертвяков? – крестьяне, как ни в чём не бывало, продолжали свой диалог.

- Да не, Мирон, не. Живой он, только полоумный и одет непонятно во что. Может литвин, але поляк?

- Не, не поляк, литвин, стало быть. Так не будем его резать?

- Так что вы гуторите мужики! Он же живой, но худой, видно, работящий, - влезла в разговор мужиков старуха.

- Какой он тебе работящий? Глянь на его руки, ни одной мозоли нет старой, все свежие и истерзан весь ветками, а не битвой с кем-то.

- Но это же он мертвяка завалил возле реки.

- Да, мертвяк по ней приплыл, выполз и на этого наткнулся. А и парень тоже выполз, только из леса. Его Маришка издалека видела, как он из лесу скорее выполз, чем вышел.

- Значится, воин.

- Та не, холоп он, и не боевой. Боярский человек, отбился от боярина, аль заплутал, и попал сюда. Вдоль речки шёл, людей искал. Видно, долго шёл. Но вот что на нём за одёжа, мне непонятно. И цвет необычный, издалека и не увидишь, и ткань ненашенская. И ни лён, и ни шерсть. Не пойми какая!

-Так басурманская ткань, не иначе. Слыхал я, что на Востоке какой только ткани нет. Она это! Честно говорю, она! И цвет будто бы блёклый, а крепка, крепка.

До Вадима стало доходить, что это и не сон, и не бред, и не съёмки фильма «Холоп-2», а самая, что ни на есть, реальность. Да не виртуальная реальность, а обычная, житейская. Но как же он попал сюда?

Всё этот гадский туман. Знал же, что ничего хорошего он не приносит, да толку-то. И всё ещё из-за Снежаны, повёлся, понимаешь, на её красоту и длинные ноги, слюни пустил. И Олег его подбил, сам предложил этот поход, за Снежаной, блин. Езжай, вдруг что обломится?! Вадим не хотел винить себя за собственную глупость. Зачем, когда есть те, на кого можно всё свалить…

Но, всё же, он не смирился с тем, что его забросило непонятно куда. Может быть, он ошибается, это аномалия, которая в любой момент рассеется. И откуда здесь живые мертвецы? Или это местная причуда? Может быть, это другой мир, магический?

А может быть, он уже умер и это его персональный ад или рай? От этой мысли Вадим весь похолодел и ущипнул себя за руку. Нет, всё было нормально, и кожа отозвалась тупой болью. Гм, если он умер, то почему ощущает боль? А может, он в тумане нанюхался чего-то, и его накрыло наркотическим бредом. Почему нет? Может, из Калуги облако химии приплыло с гадостью какой, да накрыло его.

Или местные наркоманы рассыпали китайскую соль, она попала в костёр, раскурилась сама и поползла дурманом в лес. Версии нагромождались в его уставшем мозгу, как ледовые торосы в Арктике, чем дальше, тем фантастичнее.

Он оглянулся вокруг. Нет, всё казалось реальным, и в то же время необычным. Убогие домишки, рассыпанные по обеим сторонам просёлочной дороги, отсутствие любых признаков цивилизации. Люди, мало похожие на людей, а скорее, на сказочных персонажей.

Ни одной машины, или хотя бы железа какого-то в округе также не наблюдалось. Вадим поднял голову вверх, может самолёт пролетит или квадрокоптер. Но небо отдавало глубокой синевой и постепенно темнело. Никаких инверсионных воздушных следов на нём не виднелось. Вадим перевёл взгляд вниз.

Крыши убогих одноэтажных домишек были застелены либо старой, давно перепревшей соломой, либо кусками коры. «Дранкой», - всплыло у него в мозгу. Ничего похожего на листы жести, шифера или черепицы и в помине не было видно. И это уже становилось очень странно. Но внутренне Вадиму по-прежнему верить в то, что случилось, категорически не хотелось! Правда, местным это не нужно знать.

- Дайте еду, эээ брашно.

- А, так ты сначала нам расскажи, кто ты, а потом берсень дадим. Большего и не получишь, - сказала бабка, загадочно поблёскивая глазами. Была она похожа на миниатюру бабы-яги, но не по канону. Слишком она беззубая, да и нос совсем небольшой, ну, а седые патлы и древний вид, это, да, было.

- Зовут меня Вадим Белозёрцев.

- О, как! Я же говорю, холоп, да не от простых бояр.

- Не, какой же он холоп? Имя странное, и фамилия есть, а не прозвище. Это литвин, да из поместных людей. Дурачком прикидывается. Ну, да ничего, расскажет. Староста из Козельска приедет к вечору, пусть он и решает. Да, Марья, твой же он сын, что скажешь?

- Так закрыть его в сарай и пусть ждёт.

- Я исти хочу! – прервал я их торг.

- Ладно, берсеня принесу тебе (крыжовника), - ответила старуха и ушла.

Один из мужиков ткнул в Вадима деревянными вилами и указал направление пути, загнав в дощатый, пустой сейчас сарай. Судя по обилию навоза, здесь жили овцы и козы. Этот запах вышибал слёзы из глаз, но Вадим терпел, голод и жажда жизни оказались сильнее.

Сопротивляться заключению он не стал, надеясь заглушить чувство голода подачкой крестьян. Вскоре явилась бабка и принесла в берёзовом рваном туеске несколько жменей крыжовника. Вадим, еле сдерживаясь, подхватил туесок и мгновенно опустошил его. Кисло-сладкие ягоды лопались соком у него во рту, набивая оскомину, и проваливались внутрь желудка, немного усмиряя в нём пожар голода.

Желудок, мучивший хозяина голодными позывами, поглотил весь крыжовник и отозвался на это резкой болью. Всё, теперь понос обеспечен. Вадим горько усмехнулся про себя. Но другой еды не было, и он сомневался, что сможет её скоро найти. А бабка всё не уходила.

- А ты и вправду поместный чоловик, вона весь холёный! – рассуждала она. – Руки-то у тебя белые, что у девицы на выданье. И ноги лаптей, та босоногости не ведали, и рожа твоя больно хитрая, а на басурманина не похож, хоть и морда холёная. Ладно, стало быть, сын мой прискачет, он разберётся. Может, пристроит к работе, а может и прочь погонит, много сейчас вас таких по дорогам шастает. Кто ты, нам неведомо, и не похож ты ни на кого, значится, нам знакомого, - вынесла свой вердикт бабка.

Сказав эти слова, старуха ретировалась, захлопнув за собой бревенчатую дверь с толстыми щелями. Вадим нехотя встал и прильнул к промежутку из продольных досок. Если бы он хотел сбежать, то вырвать пару жердин не составляло бы особого труда. Весь вопрос в том, что делать дальше?

Сил у него почти не осталось, а этот гадский крыжовник грозил обернуться для него очередной бедой. Он снова прислушался к животу, но тот стоически молчал, переваривая гадкую пищу. А ведь есть ещё бактерии, вирусы, грязь. Бррр. Нельзя исключать и заражение крови.

Вадим невольно вспомнил коронавирус, который совсем недавно терроризировал всю страну. Ну, как терроризировал, больше нагнетания было, чем самой болезни. Он тоже переболел этой дрянью, даже не температуря. И плюсы смог в ней найти, вроде того, что две недели не чувствовал запахов. Вот бы сейчас это ему пригодилось! Вадик поморщил нос от ядрёного запаха свежего навоза.

Мысли с вируса сами собой перескочили на ходячих мертвецов, их ведь тоже накрыл неизвестный науке вирус. В том, что это были живые мертвецы, он не сомневался. А может, и не живые мертвецы, а мёртвые мертвецы, как их классифицировать? Мистикой или болезнью? Насмотрелся он на них в фильмах и в книгах читал про зомби-апокалипсис. Но почему это произошло здесь и почему в деревне их не сильно боятся? Одни вопросы.

Вадим попытался достать свой телефон, но его не оказалось в кармане. Он похолодел. Связь с цивилизацией окончательно прервалась. Он вывернул все карманы, но они были пусты. И телефон, и фонарик канули, что называется, в лету. Вадим опустился на корточки, прислонился к стене и прикрыл глаза. Оставалось только надеяться и ждать. Ждать и надеяться.

Постепенно темнело, и к сараю направилось стадо овец, подгоняемое девчонкой-подростком. К девчонке присоединился один из давешних мужиков, который, открыв дверь убогого сарая, выгнал оттуда сначала Вадима, а потом загнал внутрь овец.

- Пошли. Староста приехал.

- А как это село называется? – решился спросить у угрюмого мужика Вадим.

- Седьмицы.

- А речка?

- Клютома.

- Ааа.

- Пасть свою захлопни.

Но до старосты им было не суждено дойти. Внезапно с противоположной стороны села послышались громкие крики, резкие звуки и топот коней.

- Эсь, никак напали, ироды. Опять душегубцы, да грабители. Ратуйте, люди!

Мужик оставил пленника и бросился бежать, очертя голову. Вадим покрутил головой в разные стороны и увидел, как из-за крайнего дома выскочили три всадника с саблями наголо.

Ни их внешний вид, ни их настрой не сулили ничего хорошего. Несмотря на некую инфантильность, присущую его поколению, Вадим не был дураком. Родители работали на «железке», а Вадим рос обычным парнем, как и любой другой в небольшом городке в глубинке России. В данном случае, в Мордовии. Он даже драться умел, но не любил это занятие от слова совсем.

Надежда хотя бы поесть умерла внутри Вадима окончательно и бесповоротно. Сейчас больше было шансов потерять голову, чем живот. Не разбирая дороги, Вадим сиганул через невысокий плетень и помчался вперёд, надеясь уйти от вооружённых всадников.

- Эххх, кудаааа! – послышалось сзади него, но это только удесятерило силы убегавшего.

- Куда подальше, - хотелось ему крикнуть в ответ, но кричать не было ни сил, ни желания. Несмотря на свою худобу, а может быть и благодаря ей, Вадим хорошо бегал. Дрался плохо, а бегал хорошо.

Уже стемнело, и разбирать дорогу было трудно, в конце концов он оступился, споткнулся и полетел головой вперёд в заросли глухой крапивы. Прокатившись кубарем, Вадим затих, упав на поломанные жгучие стебли.

Один из всадников, который погнался за ним, остановился, покрутил головой, смачно выругался и, развернув коня, ускакал. Вадим немного полежал, потом осторожно поднялся, высматривая врагов. Но всё вокруг было спокойно, и он решился выползти из своего убежища, сразу же наткнувшись на заплесневелый сруб старого колодца.

Вода находилась совсем близко, и Вадик, недолго думая, стал жадно пить чистую родниковую воду, зачерпывая её ладошкой. Как давно он не пил хорошей вкусной воды. Вода в речке не внушала ему доверия, а мокрая одежда и общая обстановка не провоцировали жажду.

Но вот сейчас он остро почувствовал, как ему хочется пить. Зачерпывал воду ладонями он долго, пока не напился вволю. Закончив, прислушался, словно заяц, навострив уши. По селу шёл вой убиваемых, насилуемых и характерный шум грабежа. Ничем помочь жителям он не мог, следовало позаботиться о себе, но как же хотелось есть! Он поднялся, и тут же мелкие лягушки, испугавшись, запрыгали от него в темноту.

Отойдя от колодца, Вадим стал осторожно пробираться через огороды, подальше от дороги, туда, откуда ощутимо несло прохладой в вечернем воздухе. В одном огороде он остановился, чтобы накопать неизвестных ему корнеплодов и сорвать несколько найденных там же огурцов. Рассовав всё добро по карманам и за пазуху, он выбрался к реке и быстро зашагал вдоль неё, постоянно оступаясь и скользя по влажной траве.

Наконец, он посчитал, что отошёл достаточно далеко от села, чтобы спокойно устроиться на ночлег. Остановившись на небольшом удобном пятачке, он тщательно умылся, а потом стал доставать из карманов добро, наворованное с крестьянских огородов.

При свете звёзд и тонкого серпа Луны он осмотрел прихваченные корнеплоды и огурцы и принялся тщательно их мыть. Удовлетворившись мнимой чистотой овощей, схватил первый попавшийся огурец и жадно стал его есть. А потом приступил и к неизвестным корнеплодам. Вкус неведомого овоща, что оказался впоследствии репой, больше напоминал клубни топинамбура. Его Вадим успел попробовать ещё в детстве.

В общем, то, что он сейчас торопливо жевал, обладало слегка сладким привкусом плотной, но мягкой мякоти. Съев порядка пяти репок, он пересчитал остальные, их оказалось одиннадцать штук. Довольно неплохо, если учесть, что он уже сожрал пять штук.

Внезапно послышался шум, и в темноте показалась маленькая тёмная фигурка. Вадим отшатнулся в испуге и схватился за дрын. Тень замерла, а потом от неё прозвучал тоненький детский голос.

- Тятя, дай исти!

- Ты кто? – Вадим от звука человеческого голоса едва не подпрыгнул, намереваясь просто дать дёру.

- Агафья!

- Какая Агафья?! – по-глупому переспросил он.

- Из села.

Девочка робко придвинулась ближе и теперь при свете звёзд и Луны Вадим смог немного рассмотреть её. Девочка не была похожа на мертвячку или на известную ему по сказкам нечисть.

- Что ты тут делаешь?

- Я сбежала.

- А, ну да, там кто-то напал.

- Я сбежала раньше.

Вадим принюхался, от девочки ощутимо несло костром. Да и при ближайшем рассмотрении её одежда имела следы горения, а волосы и вовсе оказались наполовину сожжены. Возрастом девочка была около 10 лет, и её явно привёл к нему голод. Да и вообще, ребёнок без взрослого долго не проживёт хоть где.

- Есть хочешь?

- Да!

- На! Но у меня только огурцы и хрень какая-то.

- Девочка было схватила один огурец, но он не дал.

- Подожди, он грязный, его помыть нужно.

- Я так съем.

- Нет, сейчас помою и ешь.

Он помыл все овощи и тогда только отдал их девочке.

- А почему от тебя костром воняет?

- А меня хотели сжечь!

- За что? – не понял Вадим.

- К нам мертвяк пришёл, бабку укусил, а она начала на всех нападать. Её упокоили и занесли в избу вместе с дедом, которого она загрызла. А у меня родителей нет, бабка с дедом воспитывали, вот меня на всякий случай туда и кинули с ними. А потом запалили избу, а я, когда разгорелось, под избу залезла, там щель маленькая оставалась, и убежала. А в село боялась иттить, - хрустя репкой, вещала проголодавшаяся, как волк, девочка.

- А тут, я гляжу, ты сидишь и жрёшь! И на наших не похож.

- А что же ты не испугалась меня?

- Я своих больше боюсь, чем чужих. Они поймают и обязательно убьют, а чужие, вона, огурцами кормят! – не по-детски серьёзно ответила девочка.

Вадим только подивился её сообразительности.

- А лет тебе сколько?

- Почитай двенадцать зим исполнилось!

- Угу, понятно.

- А ты тоже сбежал?

- Да, напал кто-то.

- Мертвяки?

- Нет, всадники живые.

- Ага, казаки, небось, с Окраины или поляки, или воры!

Вадим промолчал, девчонка тоже заткнулась, съедая все его запасы, но отнять овощи у него рука не поднялась.

Отвлёкшись, Вадим стал проверять наличие своих карманов и вообще всего, что у него оставалось от прошлой жизни. А было там совсем немного. Помимо попутного мусора, вроде листьев и травы, нашёлся бумажный билет на автобус, платок и около тридцати рублей мелочью. На этом всё. Фонарик он благополучно потерял в процессе скитаний, да он бы уже и сел. Толку-то теперь от него.

Кроме найденного, у Вадиме имелась майка, куртка с капюшоном и штаны. Всё грязно-серого с зелёными разводами цвета. На ногах не осталось ни кроссовок, ни носков. И то и другое уже давно порвалось и потерялось. Теперь на изрезанных и исколотых ногах видны были только грязные следы навоза, земли и травы, по которой он шёл.

Вадим опустил ноги в прохладные струи воды, чтобы дать им очиститься от грязи и скопившейся крови. Что будет дальше, он не знал, и как ему теперь жить, тоже.

Поболтав ногами по воде, он стал думать, что делать. Чувство голода пока притупилось, но без обуви далеко не уйти. Да и куда идти? Те, кто сейчас хозяйничали в селе, в гости его явно не ждали. И это не было сказкой. Такое не придумаешь, и не состряпаешь на скорую руку. Он действительно попал неведомо куда. Это была или параллельная вселенная, или прошлое, или ещё что.

Вадик был почти дипломированным геодезистом без практики. Что он умел? Карты рисовать, измерять рельеф земли, да работать в специализированных программках, вроде ГИС «Интеграция». Конечно, ещё немного его научили ориентироваться на местности, пользоваться измерительными приборами и прочими инструментами. И на этом всё! Самостоятельно он читал про способы выживания, поиск еды в лесу и похожие трудности, но реальность оказалась намного хуже. Ноги опухли и стали ощутимо болеть, а что будет дальше?

Обуви нет, огня нет, кругом демоны… Что делать, неизвестно. Он оглянулся. Девочка, наевшись, свернулась клубочком и уже вовсю посапывала. И что теперь с ней делать, он сам ведь, как ребёнок, а тут ещё ответственность за кого-то придётся брать? Так ничего для себя и не решив, он забрался в густой кустарник, росший у самой реки, и, поворочавшись там, как медведь, заснул.

Река же послушно несла свои воды дальше, кустарник шелестел под порывами ночного ветра, а птицы возились в листве, устраиваясь на ночь. Мир продолжал жить своей жизнью, даже не заметив присутствие в себе чужеродного элемента.

Утро для Вадима наступило с пением соловья на этом самом кустарнике. А может быть, это был и не соловей, он ведь не орнитолог, чтобы узнать сразу птаху. Повернувшись, он внезапно ощутил, что он не один спал в кустарнике! Рядом с ним пыхтела грязным носом давешняя девчонка, что прижалась к его боку и спала, свернувшись в калачик.

Покряхтев, словно старый дед и стараясь не разбудить девчонку, Вадим осторожно выполз из кустарника, чтобы обозреть окрестности. Тут же шмыгнула в траву ящерица, плеснула на мелководье рыба, квакнула на отмели невидимая лягушка, закричала сойка в лесу. Вадим громко вздохнул, тяжело ступая по мокрой траве. Его ноги за ночь опухли ещё больше. Их нужно было перемотать и вылечить, что очевидно. Осталось только понять, как и где это сделать. Взгляд упал на девочку, что неведомым образом уже оказалась стоящей возле него.

При свете дня теперь он смог хорошо её рассмотреть. Девочка оказалась светловолосой и очень грязной, с перепачканным в золе и грязи длиннополым платьем и сильно обгоревшими волосами. Сгорели и ресницы, и брови, оставив на молочно-белой коже красные пятна ожогов. Лицо простоватое, конопатое, нос курносый, глаза голубые, характер, очевидно, нордический.

Эх…Утро выдалось хмурым, и более чем. Лёгкий прохладный ветерок ворошил мелкой рябью поверхность небольшой речки. Низко пронеслась парочка серых уток, громко закрякав. Высокий камыш тихо закачал длинными стеблями, плеснула рыба.

Кстати, о рыбе. «Не репой единой, - вспомнил Вадим название корнеплода, - надо бы и рыбки наловить».Но чем, вот же вопрос. «Морду» Вадим плести умел, дед в своё время научил. Но огня-то не было!

- Я хочу есть! – напомнила о себе девочка.

Не привыкший о ком-то заботиться, Белозерцев нахмурился.

- Я тоже хочу, но осталось три репки и один огурец, как делить будем?

Девочка потупилась.

- Мне две репки.

- Ладно.

Он поделил овощи и каждый стал хрумкать своими. Для завтрака сойдёт, но что делать дальше? Подкрепившись, Вадим решил остаться здесь на один день, всё равно он не знал куда идти, хотя у него и оказался рядом проводник из местных. Но даже двигаться сейчас для Вадима оказалось тяжело. Его ноги жутко распухли и нещадно болели, а ещё немилосердно жалили комары, и деться от них было просто некуда.

Скудный завтрак немного притупил чувство голода, но нужно что-то придумывать на обед!

Кинув взгляд на замызганную девчонку, он бросил ей.

- Иди, искупайся, - и отвернулся, обдумывая, как лучше сделать приспособление для ловли рыбы.

Наломав ивовых прутьев, Вадим принялся мастерить небольшую морду, плетя два конуса, один большой, другой намного меньше. С горем пополам у него это получилось. Найдя кусок бревна, привязал его шнурком, оставшимся от обуви, к корзине и отволок морду к камышам. Здесь он утопил корзины, воткнул в них еловые ветки и вернулся обратно.

Теперь требовалось только ждать, и пока Вадим решил попробовать сплести себе обувь, вроде тех же лаптей. Изготавливались они из лыка, его надо было драть, но как драть, и с какого дерева, Вадим не знал. Поэтому городил конструкцию в меру своего понимания и навыков.

Получилось грубо, и передвигаться в такой обуви оказалось очень больно. А ещё у него не было ничего острого. Из металла у Вадима остались только монетки из прошлой жизни. Достав одну из них, Вадим принялся искать на берегу реки подходящий камень, чтобы сточить край монетки. Да только не так просто оказалось его найти. Это же не горы, а равнина, да ещё и песок кругом.

Через какое-то время он смог найти нужный экземпляр под корнями куста, куда его видимо забросили рыбаки или прохожие. А может быть, речка во время наводнения вынесла на берег. Провозившись до обеда и изрядно намучившись, Вадим получил желаемое. Как говорится, если долго мучиться, что-нибудь получится.

С помощью острого края монетки он распластал рукава куртки на полоски и разрезал майку. Можно было бы и трусы, но «хозяйство» надобно беречь, а то, поди, откусит жаба какая во сне, и больше не будет ему нужна никакая Снежана. Да и Агафья мала ещё для подобных зрелищ.

Настало время вытягивать и вершу, или морду, и Вадик побрёл к камышам. Там, где вода доходила по грудь, а парень был чуть выше среднего роста, он нащупал руками искомое и потянул к берегу.

Судя по весу,рыба попалась в морду. Уже на берегу Вадим оценил свой улов и оказался весьма доволен. Несколько крупных карасей, один налим, две небольшие щучки и сом. Вадим стал вынимать извивающуюся рыбу по одной и пластать монеткой на тонкие куски.

Хорошо было бы её завялить, но средняя полоса России — это не Средняя Азия, здесь солнце нежаркое, да и соль у него, опять же, отсутствовала. Очистка и обработка рыбы заняла довольно много времени, солнце уже стало клониться к закату, когда Вадим управился с ней. Дальше он сложил чистые куски рыбы, очищенные от костей и шкуры, в листья лопухов. Всё это время Агафья занималась своими детскими делами, с любопытством посматривая на него. А увидев его синие, сделанные из вискозы трусы и вовсе обалдела, от переизбытка эмоций сунув в рот грязный пальчик.

- Ты руки чаще мой, - обратил на неё внимание Вадим, - и не суй в рот палец. А то микробы заведутся.

- Какие микробы? – широко распахнув глазёнки, еле выговорила Агафья.

- Мелкие и жирные. Вон у мертвяков видела черви какие ползают! А они в земле живут, яйца откладывают.

- Яйца, черви?!

- Да.

- А что у тебя за портки такие короткие?

- Трусы это.

- Трусы?! А что это?

- Это трусы. Хватит уже болтать, надо идти к людям.

- В деревню не пойду, там меня убьют.

- Я в деревню и не собираюсь. Там и меня могут убить. Ладно, пойду я.

- Я с тобой!

- А ты знаешь, куда идти можно?

- Знаю, а ещё я тебе лапти связала, смотри!

Вадим с удивлением посмотрел на вынутые из травы новые лапти. Пока он ловил рыбу, девчонка времени даром не теряла и приготовила ему лапти. Грубо и плохо, но связала.

- Молодец! – удивился он, - спасибо!

- Возьмёшь меня с собой?!

Белозёрцев с сомнением посмотрел на мелкую девчонку, да только куда деваться. Она здешняя, а он пришлый, да ещё с другого мира.

- Ладно, возьму, всё равно сидеть у реки бесполезно, нужно искать людей, а вместе с ними еду и кров. А ночевать на одном месте две ночи просто опасно. Деревня недалеко, и кто-то из её грабителей может заглянуть и сюда. Получим тогда приключений на свои задницы.

Девчонка только кивнула, размазав сопли по лицу, она уже приготовилась было плакать, упрашивая, чтобы не остаться одной. Вадим вздохнул. Искать приключений в его планы не входило.

- Пойдём тогда. Есть тут что тихое и спокойное поблизости? Город там или посёлок?

- Монастырь есть рядом, там нас защитят и примут! – пискнула в ответ девочка. Я поведу. Правда, дорогу я плохо знаю. Один раз только туда на богомольство и ходили. А ты не здешний?

- Нет, я далеко отсюда живу. Веди уже, давай.

Девчонка подхватилась и, подняв какую-то палку с земли, бодро зашагала впереди, смешно подкидывая обрез своего истерзанного платья.

Глава 4 Прибытие в монастырь

Путь их проходил по еле заметной тропе в лесу. Девчонка сначала молчала, но постепенно осмелела и беспрерывно болтала, щебеча, как маленькая птичка. Общество мелкой, грязной, да ещё полулысой девчонки Вадима совсем не радовало, но одному здесь оказаться ещё хуже, а так получилось даже веселее. А девчонка закидывала его вопросами: кто он, откуда, да чем занимается. Вадим отделывался разными непонятными для неё словами, единственным знакомым из которых оказался город.

Так, отвечая на вопросы девчонки, он бодро шёл за ней в обрезанной одежде иновых лаптях, держа в руках сплетённый из прутьев свёрток, наполненный рыбой. Идти в непривычной обуви оказалось весьма неудобно, опухоль на ступнях немного спала, но при каждом шаге мозоли, раны и потертости напоминали о себе. Лапти-то из лыка, а не из кожи. Чтобы хоть как-то приспособить неудобную обувь, он положил внутрь листы мать-и-мачехи с подорожником, ногам стало немного помягче и идти оказалось легче.

Сами же ступни он обложил листами подорожника, сложив их плотным прессом и обвязав надёрганными из ткани нитками. В такой обуви быстро идти не получалось, но он уже и не спешил, а то неизвестно, куда успеет. Пройдя небольшой перелесок, они углубились в лес, где вскоре вступили под сень вековых елей.

Здесь царила тишина и темнота. Солнце только-только стало опускаться за линию горизонта, а внутри уже наступил вечерний сумрак. Вадим не боялся леса и присутствующих в нем животных. А боялся он людей, самых жестоких хищников на земле, поэтому и ушёл от реки. Вдоль берега идти, к тому же, оказалось крайне тяжело, тучи комаров клубились над водой, выискивая себе аппетитную жертву.

А ещё страшно хотелось есть и ему, и девчонке. Попадались же только грибы, которые пришлось есть сырыми: и пресловутые сыроежки, и белые, остальные они собирали и несли с собой, надеясь найти огонь и зажарить их на костре.

Они ушли уже далеко от речки, двигаясь по еле видной тропинке, вьющейся между могучими стволами в глухом лесу. Девочка уже давно шла рядом с ним, а не впереди.

Вадим уже хотел остановиться, чтобы немного отдохнуть, когда впереди уловил неясное движение. Быстро среагировав, он шепнул Агафье.

- Прячемся!

Девчонка тут же отскочила в сторону, укрывшись под кроной пушистой невысокой ели. Сам Вадим спрятался под другой.

А по тропинке, не заметив их, тяжело двигался человек, одетый во всё чёрное. Когда он подошёл ближе, Вадим понял, что это был то ли монах, то ли кто-то ещё из этого племени. Уж больно одежда напоминала рясу, да и голову незнакомца покрывала чёрная складная шапочка. Человек нёс за спиной небольшой мешок, явно для него неудобный.

«Надо помочь! - решил Вадим, - заодно и к людям выйдем». И выскочил из-за ёлки.

- Ааа! - заорал монах.

- Не бойтесь, я свой!

Монах взглянул на него, отпустил мешок и без сил рухнул на землю, непрерывно крестясь.

- Извините, что напугал, - хотел сказать Вадим, но получилось что-то вроде: «Не пужайся, не вели гневаться», или ещё как-то. Вадим уже постепенно стал привыкать к своей новой речи, но ему не хватало практики. Нужно было больше разговаривать с аборигенами, чтобы говорить на их языке более свободно. Впрочем, Агафья в этом ему невольно сможет помочь.

Монах оказался уже пожилым мужчиной.

- Кто ты? - еле слышно произнёс он.

- Я мимо проходил, путешествую, а тут на село напали, я и сбежал.

- Кто напал?

- Разбойники, лихие люди. Я только трех на лошадях видел, еле сбёг от них, потом прятался, и вот сейчас иду, людей хороших ищу.

- Эхе-хех, где их теперь, хороших-то, найти. Одни лиходеи кругом, да мертвяки из земли лезут, спасу нет. Так и их похуже есть, те одержимыми зовутся. Я уж подумал, что всё, на одержимого попал, конец мне, и помолиться не даст, загрызёт. А я в село иду, надеялся там хлеба купить, но видно не судьба.

- А у меня рыба есть, но нет огня. Была ещё репа, но я её уже съел.

- Мы съели! - вынырнула из-под ели девочка.

- А это кто?

- Агафья, прибилась ко мне, из того же села.

- Эх, отрок, отрок, - укоризненно покачал головой монах. - Кто ж ты такой? Ладно, утром разберёмся. Пойдём место для ночлега устраивать. Есть у меня и огниво, и трут, мигом костёр разожжём.

Уже вместе они сошли с тропинки и, немного поплутав по лесу, нашли подходящее место под старой елью, нижние ветки которой давно ссохлись, и сама она вот-вот собиралась упасть от прожитых годов. Вывороченный корнями соседского дерева ком земли защищал от посторонних глаз их костёр.

Наломав лапника, они смастерили себе постели и заодно набрали сушняка для очага. Чиркнув огнивом, монах разжёг костёр, огонь запылал жарким пламенем, даря и тепло, и уют. Нанизав на тонкие прутья куски рыбы, они обжарили их на костре, и сразу, обжигаясь, принялись употреблять нехитрый ужин.

Монах ел осторожно, а Вадим, еле сдерживаясь, торопливо и почти не жуя, проглатывал рыбу. Девочка жевала неспешно, смешно при этом дуя на неё и морща свои белёсые бровки.

- Да, оголодал ты, отрок. Да и не мудрено. Издалека идёшь?

- Издалека, обувка вон вся развалилась. Заплутал я в лесу, отбился от своих. Вышел на село, не успел познакомиться да поспрошать, как на него напали поляки.

- Ммм, а чей будешь?

- Я Вадим Белозёрцев, так меня зовут.

- Вадииим, - протянул монах, словно пробуя имя на вкус. - Редкое имя, ты литвин?

- Да, - не стал спорить Вадим, а сам подумал: «Какой из меня, блин, литвин?»

- А чьих будешь? Ты же из поместных дворян, коль и имя, и фамилию имеешь? И к чьим вотчинам принадлежишь? Ближний боярин к тебе кто?

Вадим стал перебирать в уме фамилии бояр, которые слышал ещё в школе, но в голову ему ничего подходящего не лезло. Она была пуста, как барабан. Потом в сознании все же промелькнуло что-то из истории.

- Романовых бояр я человек.

- А, слышал. Странно, что ты далеко от их вотчины оказался. Ну, да это твоё дело.

- А вы куда идёте?

- Я-то? В монастырь. Оптина пустынь. Слыхал о таком?

- Слыхал, как не слыхать. Большой он.

- Да какой большой. Ты что?! - махнул рукой монах. – Церковь, да два дома дворовых, да избы и подсобные постройки, вот и весь монастырь. Даже стены толковой вокруг нет, так, штакетник из тонких брёвнышек, а нужна большая и высокая. Мертвяки до нас ещё не доходили, да их уже меньше стало. Схлынула их волна покамест, но то ли ещё будет! Ведь кто-то же поднял их из сырой землицы да на живых людишек натравил. От них зараза пошла, бесноватые те же появились, мертвяками покусанные. А ишо, я ужо упоминал, одержимые, коих от нормального люда не всякий отличить может. Но не буди лихо, пока оно тихо. Не ровен час, появятся, а мы беззащитны перед ними. Токмо одной молитвой и спасаемся.

- А возьмите меня с собой, а то у меня никого не осталось? Я у Романовых на птичьих правах был. Отец погиб, мамка померла, а братьев и сестёр Бог не дал, - начал врать Вадим.

- Выгнали, чтобы не кормить, и службу не дали? – прямо спросил монах.

- Да, - не стал спорить Вадим. – Не успел я военному мастерству обучиться, да и к грамоте больше склонен, чем к службе.

Нужные слова словно сами собой всплывали у Вадима в голове, наверное, от страха. Он и не думал ничего про службу, но логично, что в это время любой дворянин должен был уметь воевать. Собственно, изначально он и был для этого предназначен.

- Знакомо. Да уж, сколько сейчас боярских холопов по дорогам ходят, побираются. А ещё и боевые холопы есть. Вона слышал, Болотникова гурьба была?

Вадим кивнул, смутно припоминая, кто же это такой – Болотников?

- Ну, так вот. Он же боевым холопом был, да его на все четыре стороны отправили со двора. Он и пошёл. А что умеют боевые холопы? Воевать, а больше и ничего. Вот он и разошёлся, а бояре, как поняли, что он только пограбить, а не против Годунова, так и хлопнули его. Щас-то Шуйский на престоле… Ещё тот злыдень, да токмо что поделать. Давай спать уж ложиться. Возьму я тебя с собой, нам люди нужны. Ты, видно, и грамотный, и умный, да и руки на месте. Возьмём. И…

- А как же я? – звонко и плаксиво прозвучал голосок Агафьи.

- А девчонку возьмёшь с собою или одну в лесу бросишь? – отчего-то лукаво спросил его монах, - Чай, не твоя она кровь! Вдвоём нам легче будет идти.

- Возьму, вместе спасались, вместе и в помощь пойдём, - не стал колебаться Вадим. – Жалко одну бросать.

- О то дело! Грех ребёнка в лесу бросать. Мне-то тяжело будет её защищать, а вдвоём всё сподручнее: и защищаться, и в лесу путешествовать.

- А как вас звать-то, величать?

- Отец Анисим меня величают. Давай молитву прочитаем и спать.

Монах стал вслух читать, а Вадим вслед за ним повторять еле слышно, боясь, что тот поймёт, что он не знает ни одного слова. Всё обошлось, и вскоре путники улеглись и заснули, спрятавшись под кроной очередной ели. Летом звери не агрессивны, и потому одинокая волчица, что вышла на ночную охоту, почуяв человеческий дух, обошла стороной молодую ель.

Рысь, спрыгнув с соседнего дерева, деловито повела ушами с кисточкой и не проявив к людям никакого интереса, неслышно заскакала в сторону протоптанной зайцем тропы. И только древний лесовик, больше похожий на еловую шишку, зашевелился, спрятавшись в глубокой норе под корнями векового дуба. Окончательно проснувшись, он вылез оттуда и повёл своим сучком на месте носа.

- Человеческим духом пахнет! - проскрипел он на лесном языке и пополз в сторону запаха.

Наткнувшись на ель, за ветвями которой спали люди, он было сунулся, чтобы украсть у них чего, но почувствовав святую силу монаха, тут же отпрянув, оставив на опавшей хвое ребристый след.

- Чур меня, чур! От напасть!

Его чешуйчатое рыльце сморщилось и, ругаясь на своём лесном языке, он заспешил в другую сторону. Больше за ночь никто из нежити и зверей не посетил место ночлега. А других людей рядом и не было.

Проснулись путники почти одновременно. Сначала закряхтел монах, потом простонал и сам Вадим. Тело за ночь окоченело и ломило болью, особенно сильно беспокоили истерзанные дорогой ступни.

Это заметил и старик.

- А ну, показывай, что там у тебя!

Вадим раскатал травяные обмотки и показал ступни. Не сказать, что они стали хуже выглядеть, но и улучшений не наблюдалось.

- О-хо-хо. Ты всегда ходил в обуви?

- Да.

- И даже в детстве?

- Да.

- Тогда ты не так прост, как хочешь казаться.

- У моих родителей была возможность покупать мне обувь. И я многое забыл, на нашу вотчину напали. Не знаю кто, может быть, разбойные люди, может поляки, а может и мертвяки. Начался кромешный ад и ужас, и я многое не помню. Просто забыл и всё.

Монах на эти слова только покачал головой и подкинул хворост в костёр. Вадим уже мог внятно изъясняться с монахом. Ещё попадались, конечно, некоторые оговорки, но в целом он уже мог сносно выговаривать новые для него слова. Да и монаха он стал понимать намного лучше, чем раньше. Мозг, попав в непростые условия и пребывая в состоянии стресса, разблокировал какие-то механизмы неизвестных коммуникативных навыков и дал возможность разговаривать на старославянском языке. Да он ведь и есть родной, видимо, дала о себе знать родовая память.

Ничего больше не спрашивая, монах стал разворачивать слежавшиеся в кашицу листья подорожника. Воды у них с собой не было, поэтому он оборвал свежие берёзовые листья и обтёр ими ступни Вадима.

- Так, нагноение пока слабое, сейчас почистим и смажем мазью. Эх, что только нам не приходится делать в дороге, вьюноша. И лечить, и спасать, и причащать, и отпевать. Но мы знаем, на что идём, и готовы к любым испытаниям. Разожги пока костёр, а я пойду, воды найду.

Отец Анисим полез в свой мешок, покопавшись там, вынул небольшой котелок и отправился искать лесной бочажок. Пока Вадим, ползая на коленях, собирал дрова, складывал их горкой, бил кресалом, пытаясь зажечь сначала бересту, а потом и поленья, монах уже возвратился с полным котелком воды. Агафья тоже не сидела без дела, а искала хворост и несла его Вадиму, попутно собирая грибы да ягоды.

Спустя некоторое время радостно запылал костер, облизывая жаркими язычками пламени закоптелые бока котелка. Немного зажарив над костром грибы, найденные в лесу, путники съели их и разделили рыбу, оставшуюся с вечера. Да ещё пара ржаных сухарей была добавлена монахом в общий котёл.

Вода вскипела, и Вадим, намочив платок, принялся обтирать израненные ноги. Монах внимательно следил за его действиями, потом достал маленький туесок с мазью дегтярного цвета, имеющую едкий специфический запах, и принялся наносить её на ступни Вадима.

Перевязав ноги обратно своими тряпками, Вадим вопросительно посмотрел на монаха, тот правильно понял его взгляд.

- К вечеру опухоль спадёт, идти будет легче, а вот твои лапти никуда не годятся. В них только по болоту ходить, а не по лесной дороге. Но ты других и не умеешь делать?

- Их Агафья мне сплела.

- Ммм, молодец, девонька, молодец, но нужно лыко драть и трепать его, чтобы мягче становилось. Ладно, пойдёшь пока в них, а я по дороге другого лыка надеру, да вечером перед сном свяжу тебе хорошие лапти.

Так они и сделали. Монах пошёл вперёд, отыскивая нужную дорогу, а Вадим взялся нести его мешок. Отец Анисим прекрасно ориентировался в лесу, то и дело посматривая вверх на облака или внимательно рассматривая деревья. Вскоре они вышли на узкую тропинку и зашагали уже по ней. Шли они довольно долго, так как старик в силу возраста быстро идти не мог, а Вадим хромал, да и Агафья порядком притомилась. Тропинка вывела их к перекрёстку с лесной дорогой, возле которой они и остановились.

- Стой и слушай! – монах не вышел на дорогу, а спрятался за сосну и остался стоять там чёрной тенью. – Как услышишь что-то необычное, шепни, понял?

Вадим кивнул, конечно, нужно поберечься. Он всегда был сообразительным, особенно здесь. Чем дальше, тем ему больше казалось, что в эти условия он попал навсегда, и вся его прошлая жизнь нереальна. Как будто бы и не было ни детства, ни учёбы в Москве, а всё время лес, лес, лес и эти странные и непонятные для него люди.

Он внимательно прислушался, но вокруг царила тишина, нарушаемая только пением птиц и шуршанием мелкий зверей в траве, лес жил своей обычной жизнью. Не трещала возмущённо сорока, не слышалось ржание или топот коней, только шумела листва, щебетали птицы, да жужжали вездесущие оводы.

- Пойдём, отрок, пока всё тихо.

За такое обращение Вадик не обижался на монаха, у него действительно было лицо не двадцатилетнего юноши, даже мужа, а лицо подростка, лет семнадцати, по местным меркам. Мелкие, едва пробивавшиеся на его лице усики, да куцая бородка, которую он специально не сбривал, вот и вся мужественность.

Путники пересекли перекрёсток и дальше пошли по узкой тропинке, прихотливо вьющейся сквозь лес. Уже отойдя довольно далеко, они услышали негромкий топот, который доносился с лесной дороги. Чей-то конный отряд пролетел по ней, скача неведомо куда. Ну, и скатертью дорога, стало быть.

Остановившись, они ещё некоторое время с тревогой прислушивались, а потом снова двинулись вперёд. Наступающий вечер застал их на небольшой лесной прогалине, где они и решили заночевать. Пока Вадим ходил за водой, разжигал костёр и жарил на нём грибы, монах вязал ему лапти.

Ужин оказался в очередной раз постным: только грибы, земляничный чай, горсть черники, да чёрствая краюха ржаного хлеба. Зато грибов было много, и живот оказался ими плотно набит. Размотав повязку на ногах Белозёрцева, монах одобрительно качнул головой и смазал его ступни свежей мазью, и тут же протянул ему новые лапти. Вадим примерил их, монах переплёл пару элементов, и они сели по ноге, как влитые.

- С обновкой тебя, путник Вадим.

- Спасибо вам за всё, отец Анисим, и за лечение, и за лапти, - Вадим прижал к груди руки и невольно задрожал от еле сдерживаемых слёз.

- Ну-ну, ты же не детка, ты уже вьюноша! – монах, не трогая Белозёрцева, лишь словами пожурил его. – Все мы рано или поздно спасаем друг друга, но главная борьба идёт за наши души между диаволом и Господом. Самое ценное в человеке – это душа! Она и бессмертна, и всемогуща, а тело… Тело – тлен. А теперь давай ложиться спать. Завтра нам нужно засветло прийти в Пустынь. На это нужно много сил. Спи, отрок.

На следующее утро ступни Вадима выглядели уже намного лучше. Смазав их и перемотав, они подкрепились варёными грибами, очередной маленькой краюхой хлеба и поспешили отправиться в путь. Тропинка постепенно всё больше расширялась и стала выглядеть утоптанной. Людей пока видно не было, лишь иногда вблизи появлялись звери.

То заяц проскочит мимо, то лисица мелькнёт облезлым рыжим хвостом, то мыши, зашуршав лестной подстилкой, метнутся прочь. Более крупные хищники так и не появились. Волк и медведь стороной обходили людей. А вот крупные птицы иногда срывались с ветвей деревьев, громко ударяя крыльями и пугая путников, старого и молодого. Ночью, где-то недалеко от них жутко ухал филин, пугая всё живое вокруг, но сейчас он и другие совы спали, как спала и лесная нежить.

Постепенно лес стал редеть, всё больше радуя открытыми полянками и молодыми деревцами, пока, наконец, не выпустил их на волю. Впереди они заметили несколько двухэтажных вытянутых домов, в центре между ними высилась небольшая деревянная церковь, с маленькой звонницей наверху.

- Вот она, благословленная Оптиная пустынь! Как же я долго не был здесь! – монах чуть было не прослезился, но быстро взял себя в руки. - А ты хоть знаешь, отрок, почему она так названа?

- Нет.

- Раньше она Макарьиной называлась, а после того, как Опта умер, стала Оптиной пустынью называться. Был когда-то здесь один вольный человек, который на Козельской засеке жил. Стал он разбойником, а потом явилась к нему Богородица во сне и сказала, чтоб оставил он душегубство и все силы свои направил на добро, грехи свои тяжкие замаливая. Вот и стал он основателем сей пустыни, её первым настоятелем. Давно это было, но мы его труд и веру помним. Придём, сам увидишь. Но маленькая у нас пустынь, что тут говорить. Пойдём скорее, меня уже, наверное, заждались, - и монах ускорил шаг, а вслед за ним поспешили и Вадим с Агафьей.

Монах заинтриговал его, да и голод уже давал о себе знать, а тут хоть какая-то радость и возможность нормально поесть. Люди, жильё, уверенность в будущем. Вадим почти смирился с окружающей его действительностью. Правда, надежда на возвращение у него ещё оставалась, но совсем слабая. Хочешь или не хочешь, но придётся интегрироваться и выживать в новом мире.

Они дошли до пустыни. Вблизи оказалось, что зданий не два, а три. Ещё одно скрывалось за церковью, и было небольшим странноприимным домом для немногочисленных паломников. Паломников действительно оказалось очень мало, потому что пустынь находилась в глухом лесу, и мало кто знал к ней дорогу.

Странноприимный дом представлял собой небольшой барак. Внутри находились лавки да полати, комната для приёма пищи, удобства во дворе, как и везде. Обычное суровое убранство, без всяких излишеств. Печка имелась одна, но большая и хорошая. Окна все затянуты бычьими пузырями, старыми и потемневшими, сквозь которые и свет-то почти не пробивался, но Вадиму уже было всё равно. Ему хотелось хотя бы раз поспать не на голой земле, а на кровати. Пусть это простые полати, то есть нары, но зато в тепле и с крышей над головой.

Скидывая с себя на ходу вездесущих кровососов: комаров да клещей, он с любопытством осматривался вокруг. Заметив прибывших, к ним стали подходить люди. Было их немного: несколько пожилых монахов и монахинь, послушники и сам нынешний настоятель.

Им оказался благообразный старик, который тепло приветствовал отца Анисима.

- А мы, было, думали, что сгинул ты насовсем, и искать уже - не найдёшь, и весточки не пришлёшь.

Отец Анисим в ответ поклонился и ответил.

- Да, было дело, еле отбился по пути от мертвяков, да и отрока с девкой малой встретил, что о разбойниках предупредил.

- Об этом говоришь? – кивнул настоятель на Вадима.

- Да, в лесу встретил, из поместных он, говорит, что все погибли только он один и выжил, да и сам пострадал.

- Ну, поговорим о том опосля, а сейчас пойдём, Анисим, поедите с дороги, да отдохнёте от пути длинного.

Поприветствовав других монахов и монахинь, что проживали отдельно от остальной братии, они прошли сразу в столовую. Здесь им накрыли на стол, и Вадим смог, наконец, наесться. Каша из пшена, листья ревеня, солёные огурцы ещё прошлого урожая и варёная рыба - стол оказался небогат, но весом.

После еды глаза Вадима стали постепенно закрываться, да и дело уже шло к вечеру. Агафья, что ни на шаг не отходила от него, тоже стала клевать носом, и одна из монахинь отвела её к себе. А Вадима один из послушников отвёл в странноприимный дом, где Белозёрцев улёгся на полати, укрытые тонкой дерюжкой и, не в силах справиться с нахлынувшей на него усталостью, крепко заснул.

Глава 5 Беседа

Отец-настоятель Оптиной пустыни Варфоломей стоял на коленях перед иконой и молился, когда в дверь кельи тихопостучали. Варфоломей дочитал молитву и тяжело поднялся с колен.

- Заходи, Анисим, я давно жду тебя.

Отец Анисим, спокойно ожидающий приглашения, потянул дверь кельи на себя, она оказалась не заперта. Анисим знал, что настоятель его ждёт и ждёт с вестями. Он вошёл.

- Садись, Анисим, - кивнул настоятель на грубый табурет у небольшого стола. – Ну, рассказывай, что видел, что слышал. А то в нашей глуши токмо медведи бают, да волки воют, да собаки наши лают, вот только мы их не разумеем. Что в Москве-то творится?

- Эх, творится там неладное, Варфоломей. Да ты и сам о том без меня ведаешь. Совсем Русь оскудела справедливыми да честными. То, что при Бориске трёхлетний недород случился, то ещё не вся беда казалась, и то, что Расстрига власть взял да поляков привёл, то лишь половина беды, что на Русь обрушилась. Боярский раздор, да напасть страшная и нелепая,— вот наша беда! Поднялась из могил мертвечина, да явились ею укушенные, что в народе прозвали бесноватыми, а хуже них только одержимые бесами. Бают, что поляки с нечистью договор какой заключили, чтобы люд русский с земли своей извести, да власть с их помощью захватить. На всё, твари поганые, готовы, и душу дьяволу продать, и людей отдать!

Настоятель вздохнул, покачал в сомнении головой.

- Твоя правда, Анисим. До твоего ухода в Москву мы о той напасти страшной и помыслить не могли. Не было мертвяков здесь, и не слышали мы о них. Мало и сейчас о них знаем. Рассказывай дальше.

- Борис, бают, - продолжил Анисим, - умер своей смертью да из-за поражений от Расстриги, а может, околдовал кто. Видели накануне его смерти, как старуха в чёрном во дворце ошивалась, а никто и не знает её. Сглазили али прокляли! Начал сохнуть он и помер. Фёдор шестнадцати лет взошёл на престол, да предали и его бояре. Невмочь им с худородным царём ниже его быти. Переметнулись один за другим к самозванцу, а тот и рад, всю Москву прелестными грамотами засыпал. Вызвал Отрепьев к себе бояр московских и приказал: «Или вы изничтожите Фёдора Годунова, да мамку его, Малюты Скуратова дочь, или я вас всех вместе с ними. А не то не искупить вину перед ним вовек».

И бояре изничтожили всю семью Годунова, а труп Бориса выкинули из склепа на поругание, а потом всех в одной могиле закопали, за оградой монастыря убогого, одна только дочь Ксения и выжила.

Да судьба её незавидной оказалась. Красавица, она внимание Расстриги привлекла. Да токмо полякам Гришка обещал жениться на полячке. Ксению Гришка обесчестил, наигрался, а потом в монастырь постриг, что на Белоозере.

Тут и свадьба подоспела. Мария Мнишек стала царицей, а Гришка объявил себя императором, чем Сигизмунда III прищемил. Тот с ним тайные грамоты заключал, да деньгами снабжал, а тут вона как дело пошло. Да всё кувырком пошло, бояре недовольны, но сапоги лижут, духовенство всё недовольно, но вслух не ропщет.

А ляхи да немцы-наёмники по Москве всех задирают да грабят. В дома врываются, добро отнимают, девок бесчестят. Зароптал народ, а всё пуще бояре. И пошла потеха, заговор созрел. Шуйский Васька пойман с поличным был, да каялся и плакал, другие бояре вступились за него. Даже Басманов, уж на что пёс верный Гришке стал, а и то слово за Шуйского замолвил. Да только зря. Убили его потом. Голицын кинжалом вдарил, да с Красного крыльца скинул, ну это опосля сильно было. До того сказ ещё дойдёт.

- Так это, Анисим! Шуйского навроде давно хотели казнить, да смиловали, и ещё до свадьбы то было? – усомнился Варфоломей, до которого вести, всё же, доходили и раньше.

- Да-да, запамятовал я. Шуйского Гришка помиловал ещё до свадьбы, а след передумал и вернул из ссылки, и простил, дабы не мешали они ему и дали жениться на полячке.

- Про то я знаю, что дальше-то было?

- А дальше?! Дальше Васька новый заговор образовал, да и недовольных много уж случилось. И братья наши во Христе тут ему помогали, да и как не помочь, когда он во главе церкви хитрого грека поставил, а старца Иова прочь от себя отринул и в дальний монастырь сослал. А сам обычаи все наши понарушил, веру предал. Двух чернецов, что про него правду народу говорили, поймали и тихо утопили в реке. Ничем не брезгует ирод! Да судьба к нему не благосклонна оказалась. Как ты, так и тебе. Проклял его Иов страшным проклятием.

- Ммм, неужели мертвецы встали из-за этого? – невольно перевёл разговор настоятель.

- Не ведаю того, отец-настоятель. Только лишь слухи по земле Русской идут. Слухами и земля полнится, а чем дальше, тем слухи страшнее. Как будто бы их поднимают да в противовес друг другу!

- А что не так с мертвецами?

- Так не к ночи будет поведано. Разные они.

- Как это разные? – удивился настоятель, - Мёртвые они и есть мёртвые. Может, только скелет или свежий труп, а або ничем больше отличаться они не могут.

- А вот так. Одни, не ведомо почему, из земли восстают, другие по речкам приплывают, а те, кого они кусают, потом на людей живых нападают и загрызают их, если смогут. А самые опасные становятся те, кого укусил мертвяк. Они, вроде, как и живые: болеют, в бреду мечутся, а потом встают, и не мёртвые они, но уже и не живые. А как переродятся, то начинают, аки волки бешеные, на всех кидаться и убивать, не разбирая, человек ли перед ним али скотина. Вот их и называют бесноватыми.

И чем сильнее и поганее при жизни был человек, тем сильнее он становится после укуса. Создатель наш не берёт таких ни в ад, ни в рай. Вот они и бродят по земле, алкают крови и убийств. Да не так просто их упокоить. На куски иных рубят, а голова, если цела остаётся, то зубами так щёлкает, аж жуть.

И зубы уже не человеческие вырастают, а звериные клыки, если сразу не убить нелюдь. А с каждым убийством нелюдь только сильнее становится, так бают. И только святая молитва их упокоить может, но не всякому то дано. Только истинно верующий во Христа на то способен! И чудотворная сила идёт к тем, она же и упокаивает мерзких нелюдей. Да, говорят, что оружие есть, что может с одного раза и мертвяка, и бесноватого упокоить. Да мало о том кто ведает. А ещё бают, что не токмо поляки договор с нежитью заключили, но и Шуйский, только не с нежитью, а с ведьмами с Севера. Меня Бог миловал с ними встретиться, только слышал. Вот отрок про них, кажется, больше знает. О мертвяках, не о ведьмах, - счёл нужным пояснить в конце свою мысль отец Анисим.

- Об отроке поговорим позже, Анисим, а что там дальше было с Шуйским?

- Так Васька Левая рука (шуя – левая рука, десница-правая) восстание всё же поднял. Бросились они, значитца, на штурм, а стрельцы и сопротивляться не стали, поляки почти все разбежались, немцы одни и сражались. Народ бает, Расстрига из парадных покоев в баньку бросился по потайному ходу. По нему он проник в каменные палаты, а с них уже через окно спрыгнул, да неловко, ногу повредил. Высоко больно было. Тут его караул казаков южной окраины подхватил и в ближние хоромы спрятал, так его всё равно нашли и на площадь перед хоромами привели, дак и глумиться начали.

А Гришка плакаться стал: «Мол, дозвольте на Лобном месте перед народом повиниться». А заговорщики побоялись этого. А ну-ка, если он прощение у народа вымолит? Тогда уж не снести мятежникам собственной головы, всех казнят. Пока они журились, купец из мятежников по имени Мыльник ружьишко поднял и выстрели в Гришку. Тому сразу и каюк, да его стали добивать, Бога гневить.

А Мыльник рядом стоял, да орал: «Нечего, мол, еретикам оправдываться, получи благословление!» А в Расстригу и стреляли, и ножами кололи, пока не добили. А в это время толпа пластала поляков, кто не успел бежать, да не боевые холопы или дворяне нападали, а все подряд, кто случился к тому времени у места быти. Кто пограбить хотел, кто справедливости, а кто и за компанию приключился.

- Господи! Что деется-то, что деется?! – отец Варфоломей, прервав Анисима, обратился к образам и несколько раз перекрестился на них. То же самое сделал и отец Анисим.

- А Шуйские и на том не успокоились, - продолжил отец Анисим свой рассказ, - раздели тело, и давай его таскать по всему городу. Бросили в грязь на рынке, а рядом тело пса его верного – Басманова. Народ-то до вечера возле них теснился, тогда мятежники принесли прилавок из торговых рядов и взгромоздили на него тело Расстриги. А Басманова так и оставили под прилавком.

Так и на этом не остановились, а подвергли тело торговой казни. Псы Шуйские приехали, да давай тело его мёртвое хлестать кнутом, приговаривая, что убитый вор и изменник, и зовут его Гришка Отрепьев. Опосля нашли во дворце хари маскарадные и самую страшную бросили на вспоротый живот Гришки, а в рот ему сунули дудку. А сами пошли в царские палаты, власть делить и думу боярскую думать. А в народе бают, ведьмы в оплату приказали так сделать, чтобы силу себе набрать.

Анисим замолк, переводя дух. В горле совсем пересохло, да и стар он стал, чтобы речи длинные сказывать.

- Вот, поди же ты, на всё готовы люди ради власти. Эх, Русь-матушка, что же с тобой предатели делают, - в сердцах вскричал настоятель, горько качая головой.

- Мне один «рыцарь» баял, - продолжал отец Анисим, - что долго они судили-рядили. И Голицины, и Шуйские, и Романовы, и Мстиславский на себя корону возложить хотели. Многие и вовсе предлагали царство на множество княжеств разделить. Всё никак власть поделить не могли. Но Шуйский и здесь вылез сухим из воды, его избрали.

Начали короновать, а тело Расстриги так и лежало в грязи, медленно разлагаясь, потом по приказу Васьки забрали его с площади. Труп привязали к лошади, выволокли в поле, там и закопали у обочины дороги. Народ напужался и молчал.

Да токмо не так долго это было. Начались зловещие знамения да колдовство. И ляхи-то старались, да злорадствовали. А может, и вправду мы Бога прогневили, и наслал он на нас напасть Великую, грех сатанинский, да испытание проклятием. То мне неведомо, но бают, знамения случились тотчас.

- Какие знамения? – насторожился настоятель.

- А когда труп Лжедмитрия везли через крепостные ворота, то налетела буря и сорвала с них верх. Потом грянули холода, и вся зелень в городе пожухла. А подле ямы, где Гришку захоронили, люди видели голубые огни, поднявшиеся прямо изнутри, и земля шевелилась.

- Да не может быть такого, врут всё, поди? – усомнился Варфоломей.

- Так может и врут, а токмо с того времени и обрушились на нас бедствия с мертвецами. В Москве духовенство собралось решать, что делать с трупом колдуна и чародея. А как его иначе называть, коль он из простого холопа до царя дорос? Колдун и чернокнижник он, иначе и не скажешь. По совету монахов выкопали его из ямы и провезли по улицам города, чтобы все видели, что Гришка мертвее мёртвого, потом увезли в село Котлы.

А вот там, бают, и случилось то самое, труп начал шевелиться. Три монаха принялись читать молитву, пока остальные стали складывать огромный костёр. Гроб с телом бросили на него, облили маслом и подожгли, а пепел потом развеяли на все четыре стороны. Вот. А после того избрали патриарха Филарета Фёдора Романова. Он же и отправил во все стороны людей, чтобы оповестить, как с новой напастью бороться, да упредить людей, не знающих о том. Вот такие дела творятся в Земле Русской.

Настоятель помолчал, задумавшись. Годами он был немного моложе отца Анисима, когда-то считался посадским человеком, да в чернецы подался. И вот стал настоятелем этой пустыни.

- Да, многое ты мне поведал, Анисим, очень многое. В нашей глуши таких вестей и не сыщешь, а народ приходит, спрашивает. Сам знаешь, не прокормиться нам самим без крестьянской помощи. А крестьянам что нужно? Не токмо пища для желудка, но и новости. Слухи, страхи, вспомощничества и уверенность, что они первыми узнают о любой опасности. Вот о мертвяках мы им как раз и поведаем. Миссию свою ты полностью выполнил, а и денег привёз?

- А то как же! – Анисим распустил широкий пояс и извлёк оттуда множество мелких серебряных чешуек. Это оказались серебряные копеечки. Воши, как их называли в то время. Да и как им такими мелкими не быть?

На Руси испокон веков не имелось серебряных рудников, и всё серебро шло в страну с Запада или Востока. Вот и скудно на монету серебро искать. А чешуйки штамповали кустарным способом из серебряной проволоки. И видны на них только всадника рельеф да буквы, и более ничего.

- Слава Богу, дошёл ты до нас, и не токмо с вестями, но и с деньгами! А что же за отрока ты нашёл? Кто он и откуда? Непонятный какой-то и словно не русский. На вятича не похож, на мокшу или черемиса тоже. Немец али поляк? Тоже не похож. И одет странно, никогда такую одежду, да цвета такого не видал.

- То история отдельная. Непонятный он, вроде и врёт, а вроде и не врёт. Говор удивительный, по-нашему говорит неправильно и всё время слова ищет, а то говорит словечки, по слуху вроде и русские, а по пониманию странные, не понимаю я его. Коверкает всё до неузнаваемости. Литвин он. Только не чистокровный, а и поляков днесь кровь в нём есть, и латгаллов, а то и немцы приложили семя своё к его предкам. Вот он и не похож ни на кого. Бает, что служилый дворянин его батька у Романовых был. Да проверить сейчас трудно, да и надобно ли?

- То мы не сможем сделать, да и зачем? Пристроим пока. А как он насчёт мертвяков?

- Так вроде и не боится их, бает, что на их поместную деревню они напали, а он испужался и многое забыл. Может, он и испужался, да токмо, кажется мне, что свой страх он страхом и выбил. Не видно по нему, что он сильно их опасается, будто знает, что управа на них есть. А ещё одежда на нём странная. Я, когда он спал, пощупал её. Даже и сказать ничего не могу. Вроде и ткань, а плотная. Видно, что уже временем потраченная, но лён или шерсть уже давно бы разлезлись, а энтой хоть бы хны. Непонятно. И вообще, он странный, словно не от мира сего.

- Мм, может, его направил кто?

- Так, а зачем? Кому мы здесь нужны? Да и не токмо мы, а вообще? Эх, грехи наши тяжкие, кажный день что-то необычное происходит. Не знаешь, то ли удивляться, то ли горевать. И думаю, что не бесноватый он и даже не одержимый, - предвосхитил Анисим вопрос настоятеля.

- Почему?

- Так девчонка к нему прибилась, и хоть пигалица ишо, да дурному делу не препятствие. А он приютил и кормил, хоть сам голодный, аки волк. А ишо, спрашивал я его, будет ли брать её с собою или нет? А он и отвечает, что жаль, мол, девчонку, с ним пойдёт, и сказал искренне, чувствую я. А ежели одержимым или бесноватым оказался, то вовеки веков таких слов не произнёс бы. Нет у них ни сердца, ни души, не сказал бы он так.

- Твоя правда, Анисим, ты повыспроси его завтра как след, кто он и что он. А более того, что умеет и что дальше намерен делать. Там и посмотрим. Парнишко-то, навроде, простой, но и ухо востро с ним держать надобно. Может, он нам и вспоможет в чём. Жизнь нашанехитрая, лишними руки не окажутся. А там видно будет, али к нам прибьётся и пользу какую принесёт, али пойдёт туда, куда и шёл. Наш скит-то мал, да на месте удобном расположен. Надо думать, а не гадать, сейчас любые руки нам важны. А богат ли он али беден?

- Не знаю, но ничего у него с собой не увидел я: ни вещей, ни денег, только то, что на нём, да звенел монетками мелкими. Я таких и не глядал ни разу. Он одну показал. Цифирь какая-то на ней видна, больше ничего не уразумел.

- Эхе-хех. Ладно, Анисим, утро вечера мудренее, завтра всё вызнаешь, да и я поспрашаю, а там будет видно, как поступить. Ступай уже к себе, отдыхай. День непростой, тяжёлый, а завтра снова работать. Ступай.

Анисим кивнул и, перекрестившись на образа в углу кельи, вышел, оставив настоятеля наедине с собственными мыслями.

***

Вадим крепко дрых сном праведника, когда над его ухом кто-то стал кричать. Хотелось послать крикуна далеко и надолго, но Вадик сдержался. Хай живе, студент, и перевернулся на другой бок. Но не тут-то было.

- Вставай, отрок, солнце уже поднялось, а ты спишь. Вставай!

Вадим протёр глаза, и тут же всё вспомнил! На мгновение он зажмурился, не решаясь открыть глаза и увидеть то, что и должен был увидеть. Судорожно вздохнув, он распахнул сомкнутые веки. Так и есть…

- Ну, отрок, ты и горазд спать, вон даже храп Акима тебя не разбудил, - склонившись над ним, произнес отец Анисим.

Что за Аким, Вадим не понял, когда засыпал, он никого не видел, да и сейчас в небольшой комнатушке с четырьмя деревянными лежанками никого кроме них не имелось.

- Ушёл уже он, - пояснил Анисим. - Ему воды нужно натаскать для скотины. Я тебе покажу наше хозяйство, а ты мне расскажешь, что умеешь. Я вчерась с настоятелем поговорил, он согласился оставить тебя у нас. А ты потом решение примешь: или трудником будешь, или послушником. Пойдём.

Вадим внутренне весь сжался, но вышел вслед за монахом, боязно, да он так толком ничего и не умел.

- Отец Анисим, а когда можно будет, эээ… потрапезничать?

- А мы сейчас узнаем, что ты умеешь, и тогда разберёмся с тобой, по заслугам и еда будет. От нас ещё никто голодным не ушёл, ведь наш долг помочь любому страждущему! Увы, мы не всесильны. В последние годы по всей земле русской царит разброд и шатание, да о чём уж там говорить… Оскудела округа, то и нас коснулось.

- Угу.

Вадим задумался.

- А какой год сейчас, отец Анисим?

- Так лето 7114, а если от Рождества Христова, то 1606 год, а ты, никак, забыл?

- Нет, себя проверяю, запутался. Когда мертвяк напал, я и про себя забыл, еле отбился.

- О, как! А как ты, отрок, отбился от него?

- Вырвал кол из ограды и в глаз ему саданул, он и сдох.

- Вот так вот вдарил, и он сдох?

- Да, испугался я сильно и от страха ударил.

- Ммм, а оружно умеешь ли ты бороняться, али копьём, али мечом и щитом?

Вадим поневоле потянулся рукой к своему коротко остриженному затылку. Вот вопрос так вопрос. А и действительно, умеет ли он? Память услужливо стала показывать варианты его умений. В армии ему не довелось послужить, даже солдатом. Драться руками и ногами мог, но не всерьёз, что называется. Так, применял пару приёмчиков в уличной драке, ходил то на дзюдо, то на самбо, но ничему толком и не научился.

Что ещё? Ну, ножом умел владеть, метал как-то по малолетству в деревья, рапиру в руках держал. Друг на секцию ходил, приносил с собой, чтобы потренироваться с кем-то. Бегали как-то с палками вместо мечей, когда совсем уж мелким был. На этом всё. В огнестрельном оружии, впрочем, он разбирался и даже мог стрелять, у деда ружьё было, тот показывал внуку.

- Ножом владею, дротиком, да огнестрелом. Вадим чуть было не сказал: «Ружьём», но вовремя прикусил язык.

- Огнестрелом? Пищалью?

- И пищалью, и пистолем, - вспомнил название средневекового пистолета Вадим.

- Мм, неужто правда?

- Правда, правда! – заверил его Вадим.

- Ну, пищали у нас нет, а вот топор есть. Топором владеешь?

Вадим пожал плечами, а что там владеть?

- Владею! И многим прочим инструментом тоже, молотком или пилой.

- Пилой? Слыхом о том не слыхивал, хотя, погоди, так ты, может, пильник или тёрщик. Говорил в Москве один иноземец, что такое возможно. У них в Голландии целые пильные мельницы есть. Но то иноземный инструмент, а у нас только топор и есть самый главный инструмент.

- Ну, наверное, топором я могу.

- А на поле работать ты умеешь?

- Умею, и копать, и убирать, и все остальное. Картошку там или помидоры.

- Картошку?

Вадим снова почесал затылок. Опять лоханулся. Какая картошка в 16 веке?

- Это корень такой редкий. А так я любую зелень, огурцы и вообще всё могу выращивать.

Вадим ни секунды в этих навыках не сомневался, спасибо деду с бабкой, научили.

- Угу, а считать ты умеешь?

- Да.

- А ну-ка, сосчитай, сколько дров вон в поленнице.

Вадим подошёл к поленнице и стал громко считать: - раз, два, … тридцать два…, семьдесят девять…, девяносто шесть.

Отец Анисим молча смотрел и никак не выражал своё удивление.

- А читать и писать ты умеешь?

- Умею, но плохо. Читать лучше, писать хуже, - тут Вадим перестраховался. Он и не видел ещё местных, по большей части церковных книг, но подозревал, что там мало что сможет разобрать.

Он, всё же, языка своих древних предков не знал. В голове всплыли картинки с витиеватыми буквицами старославянского алфавита. Нет, прочитать и тем более написать эти загогулины ему будет невозможно. Но постепенно научиться в этом разбираться для него, человека двадцать первого века, не должно стать серьёзной проблемой.

- Хорошо, поможешь мне книги разобрать. Да и посмотрим, что ещё ты умеешь, и к чему можно будет тебя пристроить. А вот то, что батька тебя с оружием не научил обращаться, это удивительно!

- Научил, но я больше к огнестрелу приучен, с саблей и топором не слишком ловок.

- Значится, в огненные стрельцы прочил тебя тятя твой.

- Да, или в дьяки.

- Ладно, пойдём, обойдём наше хозяйство, и я тебе расскажу, что да как. Нас всего тута двадцать семь человек. Настоятель, а с ним десяток чернецов, да три монахини, послушниц две, возраста пожилого. Вдовые все, более из женщин никого. Остальные десять – это трудники и послушники, кто готовится стать иноком, кто ради знаний пришёл, кто укрыться на время, а кто и поработать за кусок хлеба. Поле у нас небольшое, только гречиху да горох и растим. Хлеб покупать приходится, но зато у нас есть кузня и рисовальщик, тем и живём, отрок.

- Так это всего двадцать шесть человек насчитали, а назвали двадцать семь?

- Так правильно, со мной будет двадцать семь, а с тобою - двадцать осемь. А уж если Агафью считать, что с тобой прибегла, так и вовсе двадцать девять. А ты, молодец, сразу уловил! Ну, так слушай, и пойдём дальше.

Вадим внимал и ходил по территории вслед за Анисимом, нагуливая зверский аппетит. Они пошли сначала на поле, полюбовавшись им, вернулись к зданиям. Зашли в церковь, поднялись на звонницу, оттуда направились обозревать дом, где жили монахи. На женскую половину с отдельным входом они не заходили.

- А когда же можно будет поисти? – не выдержал Вадим пыток голодом.

- Так ты, отрок, завтрак уж проспал. Кто рано встаёт, тому и Бог подаёт! Теперь токмо обеда дожидаться. А он будет…, - и монах, закрыв глаза ладошкой, посмотрел на солнце. - А он будет часа через два.

Вадим сглотнул густую слюну и промолчал, всё равно выбора у него нет.

- Ну, пойдём в кузню сходим, затем - в общую келью, где книги наши хранятся, а потом и потрапезничаем.

Вадим только послушно кивнул головой, одни хождения, а ещё нужно бы помыться, да одежду постирать. А тут, как хвост за собою тянут, но интересно, а ещё его посетила тоска. Тоска по быту и комфорту, а тут… Нужник бы найти.

- А…. - Вадим завис, сказать «туалет» он не решился. Очевидно, что такого слова в словаре чернеца не существовало. А как же сказать тогда? Нужник? Спрашивать у монаха Вадим не стал: деревьев много в лесу, обойдётся.

- Идём к кузнецу. Зовут его Елизарий, он сложный человек, и боевым холопом был, и казаковал, но случилось в его судьбе, что обратился он к Богу. В большой монастырь не пошёл, а вот прибился к нам. Да навыки кузнечные успел перенять у старого кузнеца, а тот уж давно помер. Светлая память старику. Посмотрит он на тебя и дело скажет.

Вадим обречённо кивнул. Эх…

Глава 6 Проверка

Кузня представляла собой одно из помещений, стоящих в стороне от всех остальных. Она располагалась на краю монастырского комплекса, огороженного высоким бревенчатым забором. Забор был невысоким и защищал, главным образом, от крупных диких зверей, впрочем, и от людей тоже, но больше от зверей. Люди всё равно найдут возможность перелезть через небольшую преграду.

Кузнец оказался коренастым широкоплечим мужиком непонятного возраста с лысой головой, густой чёрной бородой и длинными усами, порыжевшими на концах. Был одет он в кожаный фартук и погружен в привычное дело. Когда монах с Вадимом вошли, он перебирал железные заготовки, выбирая, какой бы заняться.

- Елизарий, Бог в помощь! - с порога приветствовал кузнеца Анисим.

- Бог в помощь! – отозвался тот в ответ, хмуря густые брови. - Кого ты это с собой привёл?

- А вот, хочу проверить отрока, говорит, что из поместных, и толк в оружие знает, но в пищалях да ручницах. А саблей да пикой не научен бить.

- Да? А что же с другим оружием?

- Говорит, что плохо, не учили его к военной, а учили к государевой службе, да не ратником, а писцом. Вот, поди, как интересно, но стрелять из ручниц и пистолей обучили, не знамо, почему.

- Угу, врёт, поди?! – и кузнец перевёл взгляд тёмных глаз на Вадима.

Вадим же молчал, не вмешиваясь в разговор. Пусть думают, что хотят, да и пищаль он ни разу в глаза не видел, как и ручницу. Хрен ещё разберёшься в них.

- Пожалуй, пищали у меня нет, дорогое удовольствие, а как бы и была, да не дал недорослю в руки. Коли себя не убьёт, то других поранит, как гав сказать. А вот ручница у меня есть. А ну-ка, давай посмотрим на твои умения, отрок. Как звать-то тебя?

- Вадим.

- Ммм, Вадим, а имечко рода есть?

- Ааа, - Вадим снова замешкался, мучительно соображая, о чём его спрашивал кузнец. Всё же, он не отчество спрашивал, а скорее всего, фамилию. – Белозёрцевы мой род прозывается.

- А не Фомы ли Белозерцева ты племяш?

- Нет. Я не Белозерцев, а Белозёрцев, - поправил кузнеца Вадим.

- Хто вас, литвинов, разберёт? Ну, да ладно. Сейчас ручницу и порох найду, там и разберём, хто ты такой есть.

Кузнец поискал в дальнем углу и вытащил на свет божий странную железную трубу с тонким железным хвостом. Это и оказалась та самая ручница. Все вместе они вышли из кузни и остановились немного поодаль. Кузнец сходил в жилую пристройку и принёс небольшой холщовый мешочек с порохом.

- На, держи ручницу, если правильно сможешь её удержать.

Вадим взял железную трубу, глухую на обратном конце, от которой шёл назад металлический стержень. Всё очевидно, единственное, трудно понять, как держать её. Наконец, Вадим догадался, что лучше всего её держать перед собой, зажатой под мышкой.

- А пуля где?

- Гляди-ка, разумеет! – усмехнулся в бороду кузнец. – На, держи! – и он протянул Вадиму большую мозолистую ладонь, в центре которой лежал чёрный свинцовый комочек.

- Угу, - Вадим аккуратно насыпал внутрь трубки пороха, поискал пыж, но не нашёл. Пожал плечами, оторвал лист лопуха, завернул его в ствол и утрамбовал найденной палкой. А что делать? Дед говорил, что без пыжа и хрен не выстрелит, а ни войлока, ни ткани рядом не имелось. Кузнец молчал, с интересом наблюдая за приготовлениями Вадима. А тот, убедившись, что обтюрация пороха худо-бедно создана, вкатил пулю, плотно прижав её той же палочкой к травяному пыжу.

- Дайте фитиль?

Кузнец, улыбаясь, разжёг трут и протянул его Вадиму. Сгибаясь под тяжестью неудобной трубки, Вадим поднёс горящий фитиль к запальному отверстию. Вспыхнул огонь, и тут же грянул выстрел. Поневоле пошатнувшись от отдачи, Вадик с удовлетворением констатировал попадание пули в дерево, что росло у кузни. Но это был, скорее, плевок, чем выстрел, и плевок, как настоящий, так и моральный. В лицо настоящему оружию.

Дуб в один обхват стоял относительно недалеко, но сам факт… На грохот выстрела повылазили со всех углов обитатели монастыря.

- Всё хорошо, не пужайтесь, - прогудел кузнец. – Это я тут тренируюсь по воробьям стрелять.

Народ собравшейся было поглазеть на шум, покачал в удивлении головой и стал неспешно расходиться по своим делам, с любопытством поглядывая на новичка.

- Теперь верю, пойдём обратно в кузню, расскажешь о том, что в ней увидишь.

Они зашли в кузню, и ещё минут тридцать Вадим называл то, на что показывал кузнец. Ничего особенного там и было. Мехи, горн, щипцы да молот, ну и ещё то немногое, часть из которого Вадим не узнал, а часть просто не мог правильно назвать. После тест-опроса кузнец вручил Вадиму саблю и заставил показать умение с ней работать, потом пришёл черёд топора и копья. Успехов ноль. Вадим знал, как держать оружие и даже пытался им бить, но попытки егооказались весьма неуклюжи и неуспешны. Кузнец с лёгкостью отбивал их железным прутом.

- Да, странен твой родитель, научил тому, что мало кто знает, а простейшего не показал. Ну, да Царствие ему небесное, а как подручный ты мне, может, и пригодишься, если захочешь.

Вадим кивнул.

- Всему своё время, - пожурил обоих отец Анисим, - пойдёмте обедать, время уж приспело, да и заслужил ты, Вадим. А не заслужил, так заслужишь.

Обедать они пришли в трапезную, где в один ряд стояли козлы, а на них уже настелены вырубленные топором доски. Обед оказался не сильно вкусным. Луковая похлёбка, тушёные овощи с гороховой кашей, да краюха ржаного хлеба грубого помола. На сладкое оказался сваренный из лесных ягод взвар без грамма сахара.

- Ну, тапереча пойдём в нашу библиотеку, посмотрим, что ты знаешь-разумеешь, - произнес монах, едва они закончили трапезу.

Библиотекой оказалась просто более просторная, чем остальные, келья. Вдоль её стен стояли сколоченные из дерева открытые шкафы, на полках которых лежали и стояли книги в кожаных переплётах. Сделаны они были, в основном, из листов пергамента и очень редко из заграничной бумаги.

Отец Анисим осторожно снял с полки одну из книг и аккуратно разложил её на столе, открыв на первой странице.

- Вот, смотри! Это поучения Исаака Сирина. А вот и Псалтырь, Жития святых, Святое Писание и другие книги. Наша гордость, собирали отовсюду, но мало их у нас.

Книг и на самом деле имелось немного. Кроме них, место в шкафах занимали рукописные свитки, закладные и другие грамоты, просто отдельные листы пергамента из более редкой и дорогой бумаги. Стояли пузырьки с чернилами, лежали связки гусиных перьев, а также старые, а то и новые, обложки книг.

Вадим смотрел в книгу и разбирал только отдельные буквы и иногда слова. Тем не менее, он попытался прочесть хотя бы одну страницу. Это удалось, но с великим трудом. Поэтому он смог разобрать от силы пару абзацев, остальное осталось за гранью его понимания. Это же заметил и Анисим.

- Дааа, интересно мне, отрок, кто тебя учил? И почему ты, навроде и читать умеешь, а слов не разумеешь?

Вадим промолчал, а что отвечать? Врать что-то правдоподобное не получалось, а говорить правду просто глупо.

- А может, напишешь мне буквицы, да азбуку, или слова сможешь?

- Напишу.

- Так вот тебе тогда чернила, перо и…

А вот листы пергамента монаху было жалко изводить на напраслину, но и проверить отрока надобно было. Покопавшись на одной из полок, он выудил оттуда уже ветхий листок, отпавший от неизвестной и, вероятно, утерянной книги.

- Вот, на нём напиши.

Вадим сел на табурет и с сомнением посмотрел на гусиное перо. Чернильница оказалась бронзовой, с вычурной крышкой, сделанной в виде маковки церкви. Макнув в неё перо и нахмурив брови, Вадим решился вывести для начала букву «А» и сразу же посадил кляксу на пергамент.

Монах только вздохнул, но сдержался от ругательных слов. Понимая свою вину, Вадим уже более аккуратно макнул перо, тщательно стряхнул лишние чернила и заскрипел им по пергаменту.

А, Б, В и ещё О, П, Р, С, Т получились похожими на те, что он увидел, а вот слова, что он написал, пыхтя и высовывая от напряжения язык, слабо напоминали те, что были изображены в книге.

Отец Анисим приблизил к глазам накарябанные Вадимом слова и буквы, и вздохнул.

- Будем тебя переучивать, отрок. Где моя буквица? – он полез на полку и, немного порыскав, выудил тоненькую книжицу с буквами и короткими фразами. - О то ж тебе, для понимания. Возьми! Научишься, цены тебе не будет. Да тренироваться будешь не здесь, и не с чернилами, а возле леса. Расчистишь площадку на песке, да и будешь чертить по нему палочкой.

Сначала толстую возьмёшь, потом тоньше, а в конце просеешь мелкий песок на глину и будешь старым пером по ней вазюкать, почерк вырабатывать и тонкость письма. Если совладаешь с энтим, то быть тебе писцом. А ежеле нет, то обычным приказчиком у купца или мелким подъячим, и то сумлеваюсь я в том. Ну, да грамотный человек всегда себе на кусок хлеба заработает, а ты, хоть и порченый малый, но всё же разумение имеешь. Того у тебя не отнять.

- Спасибо и на этом, - Вадим слегка качнул головой, - а кузнец может меня научить саблей работать или топором?

- То наука нехитрая, но надобно ли это тебе?

- Может, и не надобно, но больно страшно сейчас по лесу одному ходить, да и вообще, не ровен час, мертвяк придёт, чем отбиваться будем? И каждый человек нужон тогда!

Вадим, как мог, старался подладиться под местный говор, постепенно получалось, но всё равно была заметна разница между его словами и речью местных.

- То дело ты гуторишь, и правда наша. Скажу я кузнецу, лишний боец не помешает монастырю, особенно сейчас. Понял я о тебе почти всё, вот только скажи, что у тебя за одёжа такая интересная? Сколько живу, не видал я ни разу такого цвета и такой ткани.

Вадим напрягся, потом замялся и, поколебавшись, ответил.

- Батя достал давно. У кого, не знаю, но ткань необычная, в лесу хорошо скрадывает и плотная, не лохматится долго, но уже и ей скоро каюк придёт. А мне денег надо заработать, чтобы нож и копьё купить, да и одеться тож.

- Ну, о том пока рано говорить, а тебе не прочь бы и помыться. Банька-то видел где? Ну, а раз видел, то иди, найдёшь Митрича, который у нас навроде старшего по баньке и по всему хозяйству, он тебе расскажет, как затопить, там и помоешься. Только воды сам натаскаешь, да постираться тебе надобно, но то Агафье, монахине старшой скажешь, она поможет.

Так оно и получилось. Натаскав воды в бочку и запалив очаг в баньке, Вадим помылся, там же и постирал свои штаны, куртку и трусы. Как быть с единственным нижним бельём, он не знал, оставалось только стирать, как можно чаще, пока они не сотрутся окончательно. Хорошо, что трусы,сшитые из искусственного материал, обещали прослужить долго. Китайскому химпрому форева!

Быстро помывшись, Вадим взял чистые портки и рубаху, что ему выделила Агафья, переоделся в них, а потом отправился на речку, чтобы отстирать там свои вещи песком и щёлоком. На это он потратил довольно много времени.

Уже глубоким вечером все собрались в церкви на молитву. Каждый стоял на предназначенном ему месте: монахи на клире и впереди, послушники – немного позади, а дальше уже и все остальные. Вадим стоял вместе со всеми и усердно делал вид, что молится, осеняя себя крестами. И делал это долго, пока на него не обратили внимание.

Митрич, тот, что был тут за завхоза, недоумённо взглянул на него, Вадим напрягся и тут же понял, почему. Оказывается, он крестился тремя пальцами, а все остальные – двумя. Он быстро убрал лишний палец и стал так же, как и все остальные, прикладывать два. Незаметно к нему присоединилась Агафья, с самым серьёзным видом крестившаяся, как и все.

Её помыли и даже кое-как состригли волосы, что нелепо свисали с одной стороны, когда на другой стороне от них почти ничего не осталось. Глянув на неё, у Вадима не осталось сомнений, что девочка под платком, скорее всего, щеголяла лысиной. Вряд ли ей оставили сколько-нибудь длинные волосы. Остригли наголо и привет. Ну да, потерявши голову, по волосам не плачут. А волосы-то что? Новые нарастут!

После общей молитвы все разошлись по кельям, а Вадим направился вместе с Акимом спать в странноприимный дом. Аким оказался крестьянином маленького роста, «трудником», как здесь таких называли. Он работал в хлеву и на огороде, выращивая скотину в монастыре.

В келье их жило двое, потому как места пока хватало всем, и спали в одном помещении по двое, а не по четверо. Войдя, Вадим упал на полати, еле прикрытые каким-то старым, но чистым тряпьём из дерюжки. Аким поступил также, и через минуту по комнате поплыло густое амбре, распространяемое его грязными ногами. А всю комнату огласил могучий храп. Как мог издавать столь громкие звуки человек меньшего роста, чем Вадим, было решительно не понятно.

Но сон все равно пробился сквозь запахи и звуки, и под аккомпанемент могучего храпа быстро накрыл Вадима с головой. Глаза сами собой закрылись, и он погрузился в мир грёз. Грёзы у него случились разные: и красивые, и безобразные. Снился лес, могучий, вековой, глухой, с редкими полянами и огромным буреломом, сквозь который пробиралась тщедушная человеческая фигурка. Кто это, он ли или кто другой, Вадим не понял.

Видения сменяли друг друга, не оставляя после себя ничего, кроме неприятного осадка. Потом, на грани сознания мелькнули белые, длинные ноги Снежаны, одна из которых неожиданно ударила Вадима в бок.

- Снежана, ты чо, охренела? – спросонья он спросил темноту.

- Тихо ты, какая ещё Снежана? Совсем одурел, это я, Митрич. Давай, собирайся быстро и на караул иди.

- Эээ, кого караулить? – не понял Вадим, пытаясь рассмотреть нависшего над ним человека.

- Как кого? Нас от мертвяков. Тебе что, Анисим ничего про то не сказал?

- Нееет, - заблеял, словно козёл, Вадик.

- Ясно, старый хрыч, только о себе думает. Ну, то наша забота - их покой охранять. Нас, трудников и послушников, всего десять, поэтому дежурим каждую ночь по четыре человека, вот ты ещё пришёл, помогать должен. Я не дежурю, потому как старшой, кузнец тоже, потому как кузнец. Тебе и ответ за нас держать, а то имаешь еду нашу, как простоквашу. Геть с полатей - и вперёд. Вот табе ключ, церковь отопрёшь, да на засов дверцу боковую закроешь изнутри. Оттуда на колокольню взойдёшь и смотреть будешь.

Вадим ошарашенно пялился на Митрича. Глаза понемногу привыкали к темноте, и Вадим смог уже его хорошо рассмотреть, а тот продолжал.

- Смотри, огня не разжигай, как бы прохладно не стало. Да ты и не знаешь, поди, как можно аккуратно-то делать. Как на колокольню взойдёшь, так смотри в оба на все четыре стороны. Увидишь што подозрительное, сразу в колокола бей, они у нас хоть и небольшие, но звонкие. С Валдая заказывали, бронза с серебром, заливистые, прямо край. Мы тут и повыбегаем.

Если мертвяков увидишь, то бей редко и тягуче, чтобы мы поняли и поспешили на помощь, увидишь всадников каких, да оружных, тогда не жалей сил, трескай билом по рубашкам, что есть силы, то и мы поймём, да на помощь придём. Понял, али не допёр?

- Понял, понял, - Вадим потёр ладонями лицо и стал натягивать на ноги лапти. Ступни его почти зажили, спасибо мази лечебной отца Анисима, а раздеваться на ночь он не стал, так и спал в рубахе, да портках новых. Старая одежда ещё не высохла, и он не стал её трогать.

Скрипнула дверь, и Вадим шагнул в ночную прохладу. Вокруг царила пугающая тишина, время, скорее всего, около трёх или четырёх утра, но горизонт только-только начинал сереть. Кого будить после своего дежурства, Митрич не сказал, а Вадик и забыл спросить, да уж поздно о том думать. Сгребая росу с высокой травы, он побрёл в сторону колокольни, пробираясь сквозь темноту.

Было несколько не по себе, уже не чёрное, а серое небо хмуро нависало над головой, а отовсюду мерещились разные страшные твари и зыркали огненными глазами демоны. Да и мертвяк мог внезапно подняться из мокрой травы, как это уже один раз с ним и случилось.

Вадима передёрнуло от жутких воспоминаний, и он ускорил шаг, надеясь как можно быстрее добраться до колокольни, чтобы оказаться в относительной безопасности. Добравшись до маленькой боковой калитки в церковь, он открыл замысловатым бородчатым ключом небольшой бронзовый замок и распахнул дверь. Пахнуло слабым запахом воска и ладана, он хлопнул дверью и, нащупав засов, задвинул его за собой.

Стало темно, как у негра в …, ну, понимаете, где… Свечи у Вадима с собой не было, зато сверху сочился очень слабый свет, отбрасываемый луной и звёздами. В этом неясном мерцании стало возможным разглядеть лестницу, что вплотную примыкала к стене церкви. Осторожно держась за её перила, Вадим стал медленно пробираться наверх и вскоре достиг колокольни.

- Эх, - вырвалось из него от нахлынувшего восторга от открывшейся перед ним картины. Колокольня находилась очень высоко, оставив внизу любое из деревьев, и оказывалась со всех сторон открытой как ветру, так и свету.

Над головой Вадима застыли пять небольших колоколов, чьи било́ жёстко фиксировались верёвками, намотанными на вбитых в стену крюках. Ни ветер, ни дождь, ни снег не смогли бы их сорвать со своих мест. Только человеческая рука имела власть их снять и заставить вещать на весь мир. Или нечеловеческая…

Вадим вздохнул и, вращая головой, стал смотреть на все стороны света, пытаясь запечатлеть те мгновения, что пропустил, когда поднимался на колокольню. Вокруг стояла полная тишина, лишь угрюмо шелестел листвой дремучий лес, да проплывали по небу серые облака. Никакого движения, никаких огней, всё темным-темно. Лишь смутные тени скользили на краю леса, вспыхивая мрачными огоньками звериных глаз. А ещё в небе, изредка бесшумно хлопая крыльями, пролетали совы.

Огромный филин, усевшись напротив колокольни на сук могучего дуба, таращил свои жёлтые глаза и вдруг разразился на всю округ нечеловеческим хохотом. Вадим вздрогнул, вспомнилось всё пережитое, эмоции хлынули через край, и он в ужасе отшатнулся вглубь колокольни, невольно отступив к лестнице. Филин разразился ещё более громким хохотом и, зловеще хлопая крыльями, улетел.

Постепенно начало светать, и небо стало окрашиваться сначала в серый, а потом и в бледный свет. Солнце ещё и не показалось, когда окончательно посветлело. Сначала нерешительно, а потом все бодрее и бодрее принялись петь на разные голоса птицы, приветствуя утро. Вслед за ними из-за горизонта выкатилось и ясное солнышко, окончательно установив новое начало дня. На душе сразу стало светло и радостно. Ночные тени ушли, испуганные ярким светом солнца, и жизнь заиграла свежими красками.

- Эй, на колокольне! Всё спокойно?

Вадик вздрогнул от неожиданности, полностью погружённый в созерцание природной красоты.

Кричащим оказался Аким, который, видимо, и должен был подменить Вадима, но совсем не спешил этого делать.

- Спокойно, - отозвался на его крик Вадик.

- Ааа, тады хорошо, а я пока в отхожее место схожу, - и Аким махнул рукой в сторону далеко стоящего от зданий обширного помещения. Вадим уже понял, о чём он. Туалет представлял собой прямоугольный невысокий сруб с дырками в полу. Был он мужским, но имелся и женский, он стоял чуть в стороне и казался намного меньше по размерам. И вонял он не так сильно, а может, это только показалось Вадиму. Он пожал плечами и остался и дальше стоять на страже. Постепенно стали просыпаться другие обитатели Пустыни.

Засуетились монахини, неспешно протопал к кузне кузнец Елизарий, или по-простому Елизар, вышел и отец Анисим.

- Эван ты где! Давай, слезай, на сегодня караул твой окончился.

Вадик пожал плечами и стал спускаться с колокольни вниз.

Глава 7 Чернила

- Ну что, Анисим, рассказывай о нашем отроке. Что вызнал, да что прознал? Стоит ли его чему учить или подкормить, да отправить на все четыре стороны?

- Прознал много, не знаю, хитёр ли отрок или точно память потерял, но счёт и грамоту он знает. Да грамоту непростую, как будто не кириллицу он знает, а латиницу или вообще, адскую смесь от обоих алфавитов.

Настоятель поморщился и отмахнулся.

- То католики его ересью замучили, везде ляхи гадят, да подгаживают, ничего, переучим.

- Да, это можно сделать легко. Много у Вадима всяких странностей и по письму и остальному, но вот счёт он знает, этого не отнять, любые суммы вычисляет и складывает, и отнимает, и делит, и умножает, того и я не ведаю, что он ведает!

- Да, не воин он, а купец, и отец его, вестимо, не посадский дворянин, а купец личный, - настоятель гневно повёл рукой, передвинув псалтырь на новое место.

- Так, може, оно и так, но вот стрелять с ручницы он сподобился, да ловко, с первого разу в дерево попал, а сабли и не ведает, да и топор в руках неумело держит, хоть и работать им умеет. А Елизар говорил, что никто с первого раза не только никуда не попадал, так и вообще боялся. Значит, держал он в руках огнестрел.

- Ну, тут его папаша так учил. На сложное обращал внимание, думал, простому он и сам научится, но, видимо, не сподобился.

- На всё воля Божья! – нейтрально отозвался отец Анисим, - ну, а что с отроком-то делать, к какому делу приучать?

- Давай к кузнецу, пусть ему помогает, раз понимание имеет, потом к Митрофану, что книгами ведает. Пусть он его учит, да пользу с того имеет, да и по лесу, что надо будет, тебе поможет. Опять же,в деревню сходить, на которую напали, посмотреть, что там есть. Ну, это чуть позже, пусть пыль уляжется.

- Понял я, Варфоломей, всё сделаю.

- Да, и научи его креститься и молитвы читать, а то противно смотреть, как отрок только вид делает, что молится. Мать у него, видно, литовка была, а то и полячка, всё, небось, пыталась его отучить от веры православной. Да не быть тому! Учи, Анисим!

- Так и я подумал, так и сделаю, всему научу: и молитвам, и остальному. Выйдет от парня польза. Выйдет.

Они оба перекрестились, и Анисим ушёл к себе.

***

Утро Вадима началось с похода к кузнецу.

- Ну, что, отрок, как там тебя звать, забыл я уже…

- Вадим, - вздохнул Вадик.

- Угу, Вадим, значится. Ну, тогда для начала перебери весь инструмент, да в кузне прибери, и жди меня. А то некогда мне, много работы разной, а я пока до настоятеля схожу.

Вадик пожал плечами и, взявшись за кучку прутьев, стянутых лыком, принялся выметать и убирать ненужный мусор. Все разбросанные железки разложил на места так, как он себе это представлял. Заготовки в одну сторону, готовые изделия - в другую. Весь валявшийся инструмент Вадим разложил у места работы кузнеца, да развесил по стенам, и стал ждать. К тому времени и кузнец вернулся.

- Бачу, ты всё правильно сделал, а хочешь, научу ковать?

- Если только ножи и тесаки, а то я безоружен. В подарок дадите?

- Эк, ты сразу, да в галоп зарядил, паря. Железо денег стоит, а у тебя за душой ничего и нет, гол, как сокол, а чтобы заработать, тебе долго ещё стоять возле меня, да помогать придётся.

- Ну, тогда и не надо, заработаю, так и куплю. Спасибо, не надо ничему учить! – Вадим повернулся и вышел из кузни. «Тоже мне, благодарная работа, лучше уж книжки перебирать, как-то спокойнее», - подумал он.

И позвоночник целее и руки не будут отваливаться, зрение, правда, будет портиться, но Бог миловал, очки Вадим не носил. Родители успели ему сделать микрохирургическую операцию на глаза, хватит от неё эффекта и здесь надолго. Может быть.

Провожаемый удивлённым взглядом кузнеца, Вадим направился искать отца Анисима. Хотелось спать и жрать. Завтрак оказался ни фига не сытным, так, похлёбка, да луковица к ней, даже хлеба не дали, ироды…

Чувствуется, что сосущее чувство голода будет его теперь постоянно преследовать. Надобно поучиться стрельбе из лука, а то он вовек себя тут не прокормит. Сдохнуть от голода - так себе перспектива, не радостная совсем. Но опасностей на самом деле оказалось гораздо больше.

Гражданская война не прибавляла уверенности в нынешнем будущем, а ещё мертвяки, путешествующие по непонятным маршрутам, и остальные опасности, вроде тех же волков или эпидемий. Короче, тихий ужас и смерть ровно посередине. Вадиму мучительно захотелось обратно в своё время, прочь от всего ужаса, что он здесь уже прочувствовал на себе. Это будет его целью! Ведь он же как-то попал сюда, а если был вход, то есть и выход. Надо обязательно о том узнать.

Пока он, неторопливо следуя из кузницы, обдумывал положение, в котором оказался, навстречу попался один монах, потом другой, и сразу отец Анисим.

- Тааак… Это откель ты идёшь, такой сумрачный?

- Из кузни.

- Ага, тебя уже отпустил Елизарий?

- Да, я у него убрал всю кузню, а он денег хочет за нож, который я мог бы выковать с его помощью. Дак у меня нет, а помощь за еду я не хочу ему оказывать. Не хочет за так учить, так тому и быти. У меня душа не лежит к железу, а тут ещё и заставляют. Не хочу!

- Эван, парень, ты какой своенравный. За еду работать он не хочет! Так и на все стороны тогда иди, раз так.

- Ну и пойду! – на Вадима накатило глупое состояние несогласия. Не нужны его знания и умения, как будто здесь каждый второй и читать, и писать умеет. Ну и ладно. Знали бы они, кто к ним попал, так берегли бы, как зеницу ока. А то, нашли ему дело - кузнецу помогать, с таким и каждый дурак справится, молоточком бить по раскалённой железяке, да мехами работать до изнеможения. Это пускай местные тренируются, а ему надо бы идти дальше, крупный город искать. А ещё у него остались металлические рубли, ещё российские, их можно и на деньги здешние обменять, а там видно будет.

- Ты осади, парень, уйдёшь, когда скажут, и когда сам захочешь, но не по-глупому. Не готов ты идти сейчас никуда в одиночку. То не токмо мне ведомо, но и всем в округе. И Агафья опять же на тебе, мы хотели её здесь оставить, но она не хочет, хочет с тобою идти, если ты уйдёшь. Говорила она о том тебе?

Белозёрцев вспомнил, что девчонка вечно крутилась у него под ногами, как только видела его, но он почти не разговаривал с ней. Некогда.

- Не говорила.

- Ну, мне говорила. Я тебя привёл сюда, я и отпущу, в ответе я за вас теперь обоих. Так и знал, что с кузнецом не получится, не тот ты, паря, человечишка для него. Ладно, пойдём с книжником нашим познакомлю. Он тебя к делу другому пристроит, к слабому, но нужному. Серафим его зовут, инок он, как и я, но отцом величать его не след тебе, в годах он моложе меня будет и не заслужил пока к себе такого обращения.

Вадим кивнул, тем проще будет общаться с иноком Серафимом, раз так.

Вскоре они пришли в другое здание, в котором не располагалось келий для монахов и послушников, а в разных помещениях неизвестного назначения находились женщины. Ещё в одном находилась мастерская для переписки книг.

Серафимом оказался высокий и худой монах, с поникшим взглядом, безликими чертами лица и тонкими пальцами, суетливо перебирающими края собственной одежды.

- Серафим! Привёл тебе отрока для обучения. Считать и читать умеет, писать тоже, но не по-нашенски... Нужно поправить его умение, чтобы писал, как должно, а не по иноземному. Справишься?

- Справлюсь, - тонким фальцетом ответил тот.

- Ну и хорошо. Учись отрок, и будет тебе счастье! – после этого двусмысленного напутствия отец Анисим кивнул Вадиму и вышел из библиотечной кельи.

Как только за ним закрылась дверь, Серафим обратился лицом к Вадиму.

- Вижу, тебе не терпится приняться за дело? Думаешь, что нашёл себе лёгкую работу? Да?! Нет, тут ты, литвин, ошибаешься, труд переписчика тяжёл. Работа переписчика кропотлива, и времени на неё уходит очень много. Не успеет солнышко подняться, а ты уже перья раскладываешь, оно уже зашло, а ты сидишь и пишешь под светом свечи. А света у нас немного, - кивнул монах на небольшое окошко, затянутое помутневшим бычьим пузырём. – Поэтому работаем при свечах и днём, и ночью. И это ещё не всё! Руки тоже нужны не грубые, а глаза сильные, чтобы не уставать. А ну, покажи руки!

Вадим даже вздрогнул от неожиданности, когда услышал пронзительный фальцет Серафима. В недоумении он протянул руки вперёд.

- Так, руки чистые, мозолей нет, пальцы тонкие. Подойдёшь. А теперь, вот тебе первое задание - сделать чернила! Сможешь?

- Ммм, так я не знаю, из чего.

- А я расскажу, я расскажу, - пробормотал еле слышно Серафим и стал перебирать барахло на полке. – Вот она, заветная, да, да, - бормотал он про себя еле слышно, копаясь среди мелких предметов. - Так! Слушай и запоминай!

«Ако если чернила заробити хошь, то сходи к дубу, поклонись ему во весь поклон, да собери орехов с листьев тех, которые чернильными зовутся. Отмерь равный вес от них, да добавь столько же вишневого клея, а как всё перемешаешь до праха, добавь мёду и оставь в сенях на две седьмицы, шоб вгнилось яко дрождие. А как по угноению клею, то добавь доброго мёду кислого, опосля вложи двенадцать железных пластинок, одинаковых с лица. Да на верёвку их свяжи и в тепло оставь весь ковш. И кажный день в обе седьмицы приходи и мешай три раза на дню, пока не устоятся. Опосля назначенного срока тронь языком, если не будет чувствоваться сладость, то медком разбавь, пока сладость не явится».

- Угу, а есть эти самые чернильные орешки, мёд и вишнёвый клей?

- То надобно тебе собрать. Мёд у Митрича спросить, чернильные орешки в лесу набрать, да высушить, да смолоть и провеять. Железные пластины по числу апостолов у кузнеца спросить. А за вишнёвым клеем тебе нужно в деревню сходить, да самолично сковырнуть с дерева. То слёзы вишни, смола её, их надобно много набрать, а то лето быстро пройдёт, а осень пора страды, а там уж и зима.

- Это прямо квест какой-то, - пробормотал про себя Вадим. - Сходи туда, возьми то, потом туда, и туда, и туда… А получишь – чернила, а не золото.

Серафим сделал вид, что не слушает бормотание Вадима и продолжил.

- А сейчас займись порядком. Надобно убрать пыль, всё расставить, и вот тебе связка гусиных перьев. Их очинить, как вот это, - Серафим показал образец, - и сложить в кувшин, что на столе стоит. Как сделаешь, так можешь идти к кузнецу за пластинами.

Вадим молча стал выполнять требуемое. Наведя порядок и намучавшись с перьями, он получил в руки от вернувшегося Серафима листок с азбукой.

- А теперь пора тебе тренироваться. Отец Анисим говорил, что буквы у тебя и на русские даже не похожи. Иди на песке тренируйся, как научишься, меня позовёшь, я гляну, если понравится, то будешь помогать мне.

Вадим по своей привычке пожал плечами и отправился тренировать каллиграфию на песке. Быстро найдя подходящее место возле странноприимного дома, он принялся чертить на песке буквы тонкой палкой. Не стило, конечно, но и песок - не бумага. Вдоволь намучившись, ушёл на обед, а потом заявился к кузнецу.

- Здорово, Елизар, а я к тебе от Серафима.

- Што, сбежал к нему?

- Не сбежал, а ушёл, и не к нему, а к отцу Анисиму. А тот меня самолично привёл и в руки ему передал. Да я хотел уйти вообще, но Анисим придержал меня. Я ему сперва помог, теперь и он мне. Да и помощь вам в Пустыни не лишней будет.

Кузнец хмыкнул.

- То верно! А ты, паря, глупый, сердце своё не слушаешь, а сразу бежишь куда. Осмотрись, здесь никто не держит, захочешь, всегда уйдёшь. Только одному сейчас нигде не сладко, лиходеи да тати по дорогам ходят. Так и не то страшно. Только выйди за ворота, так и мертвяка увидишь, а то и на отряд ляхов нарвёшься, а они никого не щадят.

- А они ненавидят русских?

- Нет, им всё равно, да и кого русичем сейчас назвать? Кто казаком хочет поминать себя, кто вятичем, кто рязанцем, кто московитом или кромичем. Кажный щас сам за себя, а не за общее. Блажь то, не едины мы, как пальцы растопырены во все стороны. Да и казаки меж собой не едины, донские не любят запорожских, а те - яицких. Эх, да что о том говорить, только душу бередить. А ты чего пришёл?

- Серафим послал меня чернила делать. Нужны двенадцать железных пластин, да чтобы нанизаны на верёвку оказались, как бусы.

- Аа, понятно. У него чернила заканчиваются, а сам ко мне не хож, вот и воспользовался оказией. Не любит он меня, а я его. Гадкий он и личину свою скрывает. Ну, что же, поможешь мне, и я тебе помогу.

Вадим вновь пожал плечами, круг замкнулся, деваться некуда.

- Помогу.

- Тогда за дело!

И весь день до самого позднего вечера они калили железо. Вадим работал мехами, стучал маленьким молоточком, бегал за водой и выполнял всё, на что указывал ему кузнец.

- Хорошо поработали, - уже вечером сказал Елизар. – Завтра придёшь, ещё поможешь с утра, я тебе пластины и отдам. Есть у меня, токмо дырок в них наделать надобно. Как раз ты и сделаешь. Да, и Акиму я скажу, пусть сегодня он дежурит. Вымотался ты, паря, не след тебя мучить. Ему не сильно-то тяжело будет, знаю я его, пройдоху.

Вадим умылся у бочки, смыв с себя грязь и пот и, добравшись до палатей, без задних ног задрых в общей келье. На этот раз он проснулся, как только заслышал голоса людей вставших раньше его. Встав, оделся и отправился завтракать, а потом - к кузнецу, проигнорировав Серафима.

- Пришёл, ну, давай, покажу тебе, как в пластинах дырки делать. – Сказал кузнец вместо приветствия.

Они быстро с этим управились, а потом Елизар взял кусок железа, разогрел его и, вынув из домны, стал охаживать сначала большим молотом, а потом и маленьким.

- Вот, держи! Это наконечник для копья. Короткого, как ты и хотел, для сулицы. Завтра с Митричем пойдёшь, тебе всё равно в лес надо, или с Анисимом, они тебе помогут древко под него выбрать. То долгая песня. Сначала срубить, потом высушить надобно.

- А можно у вас нож потом будет купить? – решился спросить Вадим.

- Можно, отчего же нельзя. Тебе боевой?

- Нет, перочинный.

- Перочинный? Это штоб перья очинять? Маленький штоль? Так будешь приходить ко мне, сделаем, и денег не возьму. Небольшая в нём нужда, и железа хватит. Надо на болото сходить, руды набрать, а то у меня совсем уже заканчивается. Так у тебя деньги есть?

- Есть, но не знакомые они вам.

Вадим вынул монетку рублёвого достоинства и показал её кузнецу.

- Эка невидаль! Я такое никогда и не видел, да и невозможно такое сделать. Ни англицкие, ни немецкие купцы того не привозили. Мала, а всё чётко пропечатано, и по-русски написано. Надо же! Да буквы какие-то и русские, и одновременно иноземные. А металл незнакомый. Откуда они у тебя, паря? – кузнец удивлённо поднял глаза на Вадима.

- Не знаю, туманом занесло. Был туман, мы шли, мертвяки напали, я побежал, споткнулся, упал, провалился в болото. Выбрался. А потом нашёл у себя в карманах вот это! – и Вадим показал на мелкую монетку в руке Елизара.

- Не иначе из Ада выбрались мертвецы, а проваливался ты в преисподнюю, адовы эти деньги! – и кузнец дернулся, чтобы выбросить рубль в огонь.

- Чертям деньги не нужны, - парировал Вадим. – Отдай обратно, Елизар. Чертям души нужны, а не золото да серебро. Видно, там кто-то до нас неизвестный погиб. Мастер был редкостный, да кошель прорвал и рассыпал деньгу, вот и попала она ко мне вместе с болотной жижей.

- Лады, бери обратно, но интересная монетка. Не стоит её показывать каждому встречному. Здесь она тебе не пригодится, вот в Москве али в Новгороде можешь, как диковинку, и продать заморскому купцу. То может быть. А тут одна морока с ней будет. Лучше спрячь, целее будет, и она, и твоя голова, послушай меня…

- Спасибо, я так и сделаю.

- Добро. Иди к Серафиму, отдай ему железные пластины, а наконечник пусть здесь пока полежит. Тебе всё равно надо с копьём тренироваться, так лучше это делать без наконечника. А то неча всё ломать.

Вадим кивнул и, взяв злополучные пластины, отправился к Серафиму. Тот корпел, сидя за столом и аккуратно выводя буквы на листе пергамента.

- Пришёл?! Что принёс? – запищал он своим странным фальцетом.

- Пластины принёс.

- Угу. Ложь вон на полку. Нет тебе пока работы, тренируйся по буквицам на песке и добывай остальное. Вон возьми кувшин под мёд, - и Серафим снова склонился над пергаментом, выписывая пером буквицы.

Вадим хмыкнул, но про себя, молча забрал небольшой кувшин и тут же вышел. Остаток дня он тренировался чертить на песке буквы, и в принципе быстро набил руку, а к вечеру подошёл к Митричу.

Митрич, благообразный старичок с длиннющей бородой и крепкими хваткими руками, прищурил глаза и хитро взглянул на кувшинчик.

- Это тебя Серафимушка послал? Вот уж подколодный, от всего найдёт уход. Работает с книгами, помогает только по церкви, на поле не ходок, а гонору-то, гонору… Нет у меня мёду, пчёлы ещё борти не наполнили. Весна поздняя была, холодно, пчёлы поздно проснулись, надо идти диких искать.

- Так они злые, дикие-то! Закусают!

Вадим знал, о чём говорил, вернее, боялся.

- А то ж! У тебя бы мёд отнимали, и ты бы грызанул за милую душу. Пойдёшь завтра со мной?

- Пойду. Мне ещё чернильных орешков набрать надобно, да древко для сулицы выломать.

- Ха, я так и понял, тогда завтра на весь день пойдём. Одному щас опасно ходить. А вдвоём мы и спрячемся, и в четыре глаза, и в четыре уха слышать и видеть будем. У тебя молодые глаза, а у меня старые. Возьмёшь дубинку, на всякий ужас, а я топорик, да пчелиные вещи. Справимся, чай. Сегодня с вечора заступишь до полуночи. Как луна взойдёт, пойдёшь, Акима разбудишь, а сам ляжешь почивать. А с утра я за тобой зайду, пойдём по утренней зорьке искать. Пока пчёлы спят... Знаю я, где они жили, но может, перелетели или погибли, а то и хозяин леса разорил. Всякое бывает. Иди, вечеряй, и на колокольню, караулить.

Вадим кивнул и ушёл. На колокольне стало свежо. Ветер быстро нагнал тучи, и они полностью заволокли небо. Быстро сгустилась тьма, заморосил мелкий дождь, завыл ветер. Постепенно внутри периметра монастыря жизнь замирала. Немногочисленные его обитатели спешили завершить все дела и укрыться в своих кельях. И тут он услышал, как по лестнице кто-то взбирается, вернее, догадался, потому как видел маленькую фигурку в белом платочке, что вошла в дверь звонницы.

- Тебе чего, Агафья?

Девочка, пыхтя, влезла на звонницу.

- А ты тута?!

- Тута! Чего пришла?

- А мне скучно. Разрешили с тобой побыть. Мы же с тобою вместе пришли!

- Ну, побудь, пока не стемнело, а потом сразу спать.

- Ага, а расскажи мне что-нибудь?

- Что?

- Жутко интересное!

- Сказку что ли?

- Да!

Вадим почесал затылок и начал по памяти рассказывать про путешествия Синдбада-морехода.

- И вот, могучая птица Рух…

- А у нас тоже есть могучие птицы, - дослушав рассказ, сказала девочка. – Это филин и беркут, они служат колдуну. Мне дед баял о том.

- Злой колдун-то?

- Нет, он не злой, он недобрый. Дед говорил, что он живёт в заповедном лесу, поклоняется колесу и не любит людей. Он сильный очень, но в мирские дела не лезет и найти его непросто, но кто захочет, завсегда его найдёт, если надо.

- И что он может?

- Многое, но никому не помогает, насмерть изводит. Если кто согласится выполнить его желания. Он хочет мести!

- Агафья!!! – долетел снизу голос монахини.

- Бегу! – сунулась со звонницы девочка и скатилась вниз по лестнице, оставив Вадима одного.

- И откуда она знает такие истории? – сам себе задал Вадим вопрос, наблюдая за тем, как стремительно замирает жизнь в монастыре. Первыми скрылись женщины, потом ушёл кузнец и трудники, последними исчезли в домах монахи. Наступила тишина.

- Оуу, воуууу! – раздался откуда-то с востока волчий вой. Вадим вздрогнул. – Оууу, - послышалось гораздо ближе. И вскоре Вадим различил еле видимую тень, что неслась сквозь лес, а за ней бежали пара волков, преследуя добычу. Они быстро пронеслись мимо и вскоре догнали жертву. Послышалось жалобное блеянье, шум борьбы, переходящий в предсмертное хрипение, и тут же все смолкло.

Звуки в ночной тиши, несмотря на дождь, разносились далеко. Вадим поморщился. Стало противно, накатила тоска, пополам с печалью. А где-то кто-то жрёт тушёнку и лапает Снежану. А мама уже, наверное, с отцом сидят на кухне и пьют чай, просматривая телевизор. Отец, как обычно, материт всех чиновников, мать только хмыкает. А он тут… Они даже не знают, что он исчез из их мира.

Да, его будут искать, приедут волонтёры, подключат милицию и МЧС, но ничего не найдут. Ведь он бесследно исчез в болоте. Шёл, шёл и внезапно утоп. Только следы найдут, да и то, старые. Вадим вздохнул, вот тебе и фунт лиха, повёлся на одно, а получил совсем другое.

А кто виноват? Он сам! Самому и из всего теперь выплывать надо. И здесь есть свои Снежаны, да может и лучше прежней, и еда есть, экологичнее той. Да много чего есть, вот только того, что он потерял, здесь не будет никогда. Да и выжить - та ещё задача, есть над чем задуматься. И мысли не сильно его радовали. Может попытаться найти этого колдуна?

От этих дум Вадим на глазах мрачнел, черты его лица заострялись, а глаза смурнели. Время шло, взошла луна, и Вадим спустился вниз, чтобы разбудить Акима.

- Вставай, тебе караулить.

Но Аким продолжал храпеть во всю мочь своей глотки или делал вид, что крепко спит и храпит. Вадим пожал плечами, взял глиняную кружку, зачерпнул из широкого кувшина воды и влил в раскрытый рот Акима.

- А? Что? Брхллл! Ты сдурел, малый, совсем? Вот я табе!!! – Аким замахнулся кулаком.

- Караулить пора.

- Да я тебя щас как…

Вадим отпрыгнул.

- Митрич сказал, что тебе дежурить следующему, звать его, али как?

- Хрен с тобой. Ещё раз воду зальёшь, придушу! – пригрозил кулаком Аким и, собравшись, ушёл на колокольню.

Глава 8 Приключения в лесу

Митрич ожидаемо встал пораньше и пришёл будить Вадима.

- Вставай, лежебока, пора в путь.

Вадим вздрогнул, резко проснувшись, и открыл глаза. Перед ним стоял Митрич, выделяясь на фоне темноты белым пятном седой бороды. Мозг, затуманенный сном, нехотя вспоминал события прошлого дня. Надо вставать.

- Угум!

Кряхтя, как старый дед, Вадим скатился с лежанки, натянул свой камуфляж, сунул ноги в лапти. Выйдя на улицу, он зябко поёжился от влажного ночного холода и побрёл умываться. Плеснув в лицо ледяной воды из деревянной бочки, вытерся рукавом куртки и направился вслед за Митричем.

Вместе они дошли до ворот, где их ждал послушник. Он быстро стянул запор с ворот и распахнул одну из створок, приглашая на выход. Вадим переложил на плечо небольшую дубинку и подхватил мешок Митрича, который был больше, чем у Вадима, а кроме того, тот ещё держал в руках топорик довольно угрожающего вида.

- Ну что, отрок? Пойдёмо потихоньку, да по холодку.

Вадим только кивнул и зашагал вслед за Митричем. Небо только серело, но всё вокруг уже стало отчётливо видно. Они пошли сначала по просёлочной дороге, что вела к Оптиной Пустыни, а потом свернули с неё на более узкую тропинку и вскоре затерялись между деревьев. Птицы к этому времени проснулись, стали щебетать напропалую, будя всех остальных обитателей леса своими пронзительными трелями, отчего идти стало намного веселее.

В лесу пахло свежестью и грибами, а ещё молодой зелёной хвоей. Промелькнула рыжая шкурка облезлой летом белки, простучал дятел, пытаясь достать из ствола короеда. Среди веток качались на бесчисленных паутинках пауки, отбегая от капель росы, которые словно бриллианты вспыхивали в лучах солнца.

Путники всё дальше и дальше отходили от монастыря, углубляясь в лес. Но пока не наблюдалось ни пчёл, ни деревца, которое можно срубить под древко для копья.

- На обратном пути поищем, если не попадётся нужного деревца, - пояснил Митрич, видя переживание Вадима. – А чернильных орешков сейчас наберём. Осталось совсем немного пройти, и выйдем на полянку, а на ней растёт огромный дуб. Мы их завсегда с него снимали. Токмо нужно под ноги смотреть. На зелёной листве они ещё слишком молодые, а вот на опавшей листве их много, и они уже зрелые и перезрелые. Вот из таких как раз и получаются отличные чернила.

- Да я не устал, мне и самому интересно. А почему Серафим за ними не пошёл?

- Эх, Серафим, Серафим, - покачал головой старик. – Раньше он со мной завсегда ходил, а сейчас обленился или брезгует. Не разберёшь его. Бог с ним! Наше дело - мёд набрать, да сулицу тебе справить. Чует моё сердце, понадобится она тебе, и весьма скоро.

И они пробирались по лесу ещё достаточно долго, пока не вышли на полянку, в центре которой действительно рос огромный вековой дуб. Вадим таких никогда и не видел, причём, не только вживую, но даже на картинках. А посмотреть реально было на что! Кряжистое туловище векового дерева,всего исполосованного трещинами и столетними шрамами, стремилось к небу, вздымая к нему руки-ветви. Узловатые и раскидистые, они задирались во все стороны параллельно земле, уходя затем ввысь.

Его крона казалась необъятной и заслоняла собой солнце, не давая пробиться сквозь вековую тень любой травке. Зато вся земля под деревом оказалась усыпана павшей листвой. Желудей, правда, они не увидели, так на то кабаны дикие и нужны, чтобы подъедать всё за великаном - деревом.

Митрич показал искомые листочки с чернильными орешками, и вскоре Вадим набил ими всю походную суму. Вторая часть квеста была им пройдена, теперь следовало найти древко, и миссия будет полностью выполнена. Ах да, ещё мёд и вишнёвый клей!

Они побродили ещё немного, пока опытный в таких делах Митрич всё же не нашёл улей, укрытый в старом дупле берёзы.

- Ага, вот и он. Щас мы его, быстренько.

- Митрич, а как же мы его возьмём, пчёлы же покусают нас?

Вадим боялся пчёл ещё с детства, а ос и того больше.

- Кого покусают, а кого и не тронут, - усмехнулся в бороду Митрич.

- Значит, мне лезть?

- Пошто тебе? Я полезу, а ты помогать будешь.

- А как пойдём назад, ведь мы уже далеко отошли от Пустыни и дороги нет, да ещё и с мёдом, да покусанные? – усомнился в здравости решения Митрича Вадим.

- А ты рази ветер не засёк?

- Нет, а как бы я его засёк?

- Так по облакам. Куда они плывут, туда и ветер дует, пока не переменился. А солнце смотрел?

- Нет, - погрустнел Вадим, он уже понял, что дальше скажет Митрич.

- Вот и оно! А если бы смотрел, то вопросов глупых не задавал. Давай костёр разжигать, только небольшой, а я сейчас пойду гнилушек наберу, попугаем пчёлок.

Набрав немного сухих веточек, через несколько минут Вадим разжёг костёр, а Митрич, натаскав гнилушек, заставил их неистово дымиться. Как только они стали сильно дымить, он сложил их в связанную ивовую клеть и полез наверх, помогая себе верёвкой. Вадим, как мог, старался быть полезным. Добравшись до нужной ветки, Митрич заработал топориком, вырубая из дерева мешающий ему кусок.

Тут пчёлы, что до этого просто гудели, не выдержали и стали одна за другой покидать улей или борть, если правильно его называть. Но, окуренные дымом, они быстро теряли боевой настрой и спешили ужужжать куда подальше. Митрич тем временем быстро опустошал пчелиные запасы мёда, срезая соты деревянной лопаткой и укладывая их в кожаный мешок.

Взяв, сколько посчитал нужным, он споро спустился и, скинув мешок и взяв толстый кусок коры, отправился снова наверх, чтобы заложить ею проделанную в борти дыру и даже обвязал для плотности верёвкой и смазал рыбьим клеем по краю выреза. Закончив работу, он спустился вниз, и они с Вадимом отбежали от дерева.

- А ты посмотри-ка, много мёда набрали. Хорошая семья, надо от хозяина леса их защитить. Щас пчёлки успокоятся, а мы Потапыча отвадим от энтого дерева. Да и духов лесных надобно задобрить.

- Это как? – удивился Вадим.

- Увидишь, заодно и древко сулицы вырубим. Так, ложи мешок здесь, сверху вещи и пойдём покамест вон туда, я в той стороне видел неплохие деревца. Вадим кивнул, и они направились в указанную сторону.

Последующие часа два они с Митричем искали и рубили подходящие молодые деревца, а потом вкапывали вокруг дерева остро вырубленные колья. Там же они подобрали и древко для сулицы, которое необходимо было ещё и высушить, но это уже в кузне.

Солнце только перевалило через зенит, когда они успели всё сделать, что хотели. Митрич развязал небольшой мешочек и достал краюху хлеба, два небольших свежих огурца и два солёных прошлогодних, пяток сваренных вкрутую яиц и кусок старого сала.

- Вот, Ва-дим, - и Митрич сам себя прервал, - ох, и странное у тебя имечко, ну и ладно. То не ты виноват, а твой тятя. Вот смотрю на тебя, ты как с креста снятый, видно, что голодал, хоть и дворянин. Простой ты, без гонора и всех этих заморочек. Просишь, а не требуешь, ждёшь, а не берёшь. Любо это всем, ешь, половина - твоё, половина – моё, подкрепляйся.

Вадим удивился, кивнул и аккуратно разломил краюху хлеба, отобрал для себя пару яиц из пяти, взял пару огурцов и смачно ими захрустел, с удовольствием потребляя нехитрую пищу. Хорошо! Трапеза, впрочем, быстро закончилась, не успев толком и начаться. Митрич, усмехнувшись, вынул из мешка кусок медовой соты и отдал её Вадиму.

- Ешь, только вощину в руку сплюнь и в мешок сунь, нам ещё из неё свечи топить.

- Ага, - только и сказал Вадик и принялся с аппетитом уминать мёд. Он съел не всё, половину оставил для Агафьи. Девчонки сладкое любят. Жалко её, ладно он, почти взрослый, а ей, такой маленькой, столько всего пережить пришлось. Пусть хоть сладкого поест. Тёплое чувство причастности к судьбе несчастной девочки на минуту овладело им, и он спрятал кусок сотового мёда себе в мешок. Митрич только усмехнулся и ничего не сказал.

- Ну, пошли, што ли? – Митрич дождался окончания трапезы и стал собираться в обратный путь. Лешего ещё надобно задобрить.

Он подхватил яичную скорлупу и собрал все малые крошки от хлеба и, подойдя к старой ели, положил возле рваного вида норы.

Вадим кивнул и, подхватив свои новоприобретённые вещи, пошёл за Митричем. По пути они решили сделать небольшой крюк, чтобы захватить участок, где проходила лесная дорога, ведущая из знакомого Вадиму села. Лучше бы они этого не делали.

Возле самой дороги, под старым полусгнившим стволом древней ели они наткнулись на мертвяка. Нашли они его по запаху сгнившей плоти, не увидев сначала. Вадим хотел уйти и не искать никого и ничего, но Митрич решил иначе и, выставив перед собой топор, отправился искать труп.

То, что это был мертвяк, а не просто погибший от чего-то человек, они поняли по клацанью зубов полусгнившего черепа.

- Куда ж ты шёл? – тихо пробормотал Митрич, глядя на полусгнивший труп, над которым кружили толстые мухи, поблескивая зелеными брюхами.

В ответ на эти слова мертвяк дёрнулся и сделал попытку двинуться им навстречу, но безуспешно. Его тело уже представляло собой только страшный и жуткий на вид костяк, лишь только голова имела остатки человеческого подобия. Жутко клацая зубами, мертвец сильно дёрнулся в сторону, Митрич от испуга отшатнулся и упал, а Вадима захлестнула волна невообразимого смрада.

Судорожно сглатывая и отгоняя от себя виденье американского сериала, Вадим, стараясь не смотреть на эту гниль, шагнул вперёд и со всей силы обрушил удар дубинки на голову мертвеца. Череп издал мерзкий хруст и распался на куски, выпустив из себя чёрную и зловонную жижу. Сильный и тошнотворный запах разложившейся плоти резко ударил в нос, как отравляющий газ.

Вадим откинул дубинку и бросился к ближайшему дереву, не в силах сдержаться от позывов рвоты. Но его желудок, и так не балованный пищей, наотрез отказался выдавать обратно еду, полученную с таким трудом. Особенно мёд. Рядом запыхтел Митрич, отводя его подальше от смердевшего падалью трупа.

- Как ты его, молодец! Век не забуду! Молодчага. Сёдня всем скажу, а тебе тарелка отборных щей в награду. Из деревни он, знавал я его в жизни, а вот теперь и после смерти довелось узнать. Чуть не убил, антихрист. А теперь ходу, надо в Пустынь до темноты дойти, предупредить всех, что с деревни мертвяки идут, стало быть, беда там. Надо идти в деревню, спасать и хоронить, но не одним человеком, да не с топором. И силу святую и оружие лучшее прихватить. Кузнеца эта задача, он многое в своей жизни поведал, а уж кровушки на его руках красной и не сосчитать. До локтя ею покрыты. А тут кровь черна, как душа колдовская, но делать это дело нужно. Не ровен час, к Пустыни придут, а они придут, раз этот шёл. Да и другие есть, совсем другие мертвяки. Анисим сказывал. Много их разных, как чума они размножаются. Только от чумы люди навсегда помирают, а эти встают и дальше бродят, а то и других сжирают или заражают. Ох, прогневили мы Господа нашего своей враждой, ох, прогневили. Как теперь спасаться будем, как спасаться?!

- Я мертвяков не боюсь, - пожал плечами Вадим. Он действительно не боялся. «Да и, скорее всего, их и не так много на самом деле, - думал он. - А не то уже бы давно всех сожрали, и весь этот мир превратился в царство мёртвых, а не в живых. А сам он и не нашёл бы никого».

Митрич всю дорогу качал головой и бормотал про себя, а Вадим шагал молча. Не до разговоров ему было. Противно на душе, противно на сердце. Дубинку он там и бросил, не стал мараться, новую вырубит или найдёт. Да, подложила ему свинью судьба, да куда бежать, куда скрыться? Он вздохнул и зашагал быстрее, нагоняя Митрича. А тот и сам ускорил шаг, и вскоре они уже стояли перед воротами Пустыни.

- Открывайте скорее, а то сами пойдёте по ночи в лес, искать себе на задницу хворобы.

За воротами послышалась суета, торопливые крики. Ворота распахнулись, и они вошли внутрь. Митрич сразу побежал на доклад, а Вадим отправился мыться. Яростно оттирая руки, он старался отделаться от заразы, которую сам себе придумал. Вечерял он отдельно от всех. Впервые накормленный досыта, получил чарку хмельного мёда, настоянного на бруснике, и отправился спать. Ночью в келье он был один, Аким куда-то ушёл, и рядом его место пустовало.

Утро наступило, как обычно, и хмурый и нелюдимый после сна Вадим вышел на порог странноприимного дома. Оглядевшись, он убедился, что его караулили всю ночь, так, на всякий деревенский случай. Что же, и он также бы поступил на их месте.

- Что, Аким, не спалось? - поддел он своего соседа.

- Ещё б с тобою спать рядом?! А после с мертвяками якшаться? А? – Аким окрысился, зло поблёскивая глазами. - Я бы с тобою и срать рядом не сел, не то што спать. Но вижу, что живой ты. Иди к Анисиму, он тебе всё скажет, а то бы я тебя быстро и одним ударом! – и Аким показал на лежащий с ним рядом здоровенный тесак.

- Хорошо, - кивнул Вадим и отправился искать отца Анисима. На тесак он не обратил внимания. Хотел бы, прибил, но не сложилось.

Анисима он нашёл довольно быстро и предстал перед его очами.

Тот внимательно посмотрел на Вадима, хмыкнул и сказал.

- Ступай пока к Серафиму, отдай ему всё, что собрал для чернил. Митрич мёд уже отдал. Пока пусть у него всё лежит, завтра за вишнёвым клеем пойдём в деревню. Готов? – И Анисим прищурил левый глаз.

Вадим дёрнул плечом.

- Оружие дадите, тогда готов буду.

- Ну-ну, ты сам у нас, как молоток: бац, и всё, черепушка на куски. Ладно, иди, некогда мне с тобой тут лясы точить.

Вадим пожал плечами и направился к Серафиму.

- Я принёс чернильные орешки, и отец Анисим сказал, что Митрич мёду передал, - с порога заявил Вадим.

Серафим хотел было вспылить, но, взглянув на Вадима, почему-то осёкся.

- Вон ступка стоит, возьми, выйди во двор, выпотроши все орешки в неё и измельчи, порошок я сам просею и мёду добавлю. Осталось только вишнёвого клея найти. Вы завтра идёте в деревню?

- Не знаю, а вы разве не идёте?

В глазах Серафима сначала мелькнула ярость, потом страх, и сразу же после этого какая-то запредельная обречённость.

- Нет, я не могу.

- Хорошо. Как позовут, так и пойду. Вернусь, дадите мне написать на пергаменте, я вроде научился.

Серафим только кивнул и отвернулся от Вадима, дав понять, что он не держит его и говорить с ним больше не собирается. Вадим пожал плечами и вышел. На овсяной кисель с выпечкой он заработал, а на всё остальное ему было наплевать. И он отправился к Елизару.

Кузнец не работал, а задумчиво смотрел на саблю, что держал сейчас в руках.

- Ааа! Пришёл, убивец мертвяков.

Вадим сморщил нос от такого грубого намёка, но промолчал.

- А ты не морщись, ты скольких убил мертвяков?

- Пока двоих.

- Угу, я так и думал. А живых убивал?

- Нет.

- Угу, и это тоже мне понятно. В общем, ты мертвяков не боишься, а живых опасаешься?

- Я не убивал и не хотел бы этого делать. А мертвяки и так уже мёртвые, я их просто упокаиваю. Мне противно это делать, но по-другому я не умею.

- Интересно ты мыслишь. А я вот уже стольких убил, что и не запомнил всех. А вот с мертвяками ещё не сталкивался, но теперь придётся. Надо в деревню идти, а у нас ни одного воина, одни монахи да послушники. Ты вон умеешь стрелять, да только у меня есть всего одна пищаль и то, разбитая. Я ложе ей новое сделал, но кремнёвый замок через раз работает. Сломан был, я отремонтировал, но всё равно плохо. Пищаль да ручница — вот и всё из огнестрела, что у меня есть.

- Таким огнестрелом мертвяков не убить, нужно холодное оружие, - решил пояснить Вадим.

- Какое, какое?

- Ну, огнестрельное и неогнестрельное, то есть холодное. Ну, там сабли, пики, ээээ, бердыши, - пояснил свою мысль Вадим.

- Ммм, вот оно как у иноземцев зовётся. Да, сабля есть и не одна, а сулица твоя ещё не скоро будет готова. Я древко ошкурю да на просушку положу. А вот за бердыш спасибо. Правильно ты мне сказал. Есть у меня где-то от него лезвие, а нет, так перекую и древко подберу. Не до жиру, быть бы живу. Тебе бы её дать, но боюсь, что ты его не удержишь и удар не сможешь нанести.

Вадим посмотрел на себя и согласился с кузнецом. Он никогда не был толстым или упитанным. Вечно худой, вечно остроносый, с тонкими руками и ногами, он и здесь не стал толще, скорее, наоборот. Конечно, лишения и голод никого не красят и жирок не прибавляют, но хотелось бы и окрепнуть. Ничего, лиха беда начало, наест ещё мышцы и злость придёт. Она у него есть, но нужно её направить в нужное русло. Инфантилизм - такая штука, в суровых условиях она либо сразу убивает, либо сразу исчезает, другого не дано.

- Ладно, надо подумать. Завтра не пойдём, пойдём через день, подготовиться надо. Ты получишь сулицу, насажу я наконечник на старое древко, оно короче, но лучше так, чем никак. Дубинку ты свою бросил зря, но найдём тебе другую. Шестопёр лучше или клевец, да и кистень подойдёт, но им пользоваться надо уметь.

- Кистень? Это гирька на цепи и короткой ручке? – вспомнил вдруг картинку из книги Вадим.

- Да, а что?

- А мне подойдёт, да тренироваться нужно, только цепь подлиннее нужна, чтобы можно было на расстоянии ударить.

- Не обещаю длинную, но чуть длиннее, чем обычно, сделаю. Накину ещё пару-тройку колец, самое то будет. Вот с тобой и решили. Сулица и кистень, с остальными сложнее будет, но не впервой, придумаем что-нибудь. Приходи завтра: и поможешь, и опробуешь оружие.

Вадим кивнул и вышел из кузни. Время близилось к вечеру. Он с удивлением поймал себя на мысли, что всё больше понимал речь местных аборигенов, она словно фильтровалась в его мозгу, трансформируясь в привычные слова и понятия, а вот обратные процессы проходили пока достаточно сложно. Он время от времени оговаривался, вставляя в беседу неизвестные местным слова и обороты речи. Но это скоро пройдёт, наверное…

В трапезной его перехватил отец Анисим.

- Пойдём, отрок, к настоятелю. Митрич нам рассказал многое, но ты сам убил мертвяка, расскажешь лично. Надобно нам многое знать.

Вадим по своему обыкновению хотел пожать худыми плечами, но внезапно передумал.

- А может, сначала повечеряем?

- А ты разве голоден?

- Да, мы так бежали с Митричем, что я сразу похудел.

Отец Анисим невольно улыбнулся.

- И Митрич тоже бежал и худел?

- Да, он быстрее меня бежал!

Анисим весело хмыкнул себе в бороду и, поправив скуфью, потянул Вадима за собой. Вадик спорить не стал и последовал за ним. Что там они хотели услышать особого, он даже не задумывался. Ну, хотели и хотели. Вскоре они пришли в библиотечную келью. Анисим вышел и вернулся минут через десять вместе с настоятелем. Тот внимательно посмотрел на Вадима, неторопливо сел на единственный стул и начал разговор.

- Давно я хотел с тобой поговорить, отрок. Ты зовёшься Вадимом Белозёрцевым?

- Да.

- А отца твоего как звать - величать было?

- Анатолий Викторович.

- Анатолий? Редко имя у твоего отца. Ну, что же, необычных ты кровей, это понятно. Но где было твоё поместье?

Вадим лихорадочно соображал, что бы сказать такого, максимально правдивого. Для этого он даже представил в уме карту. Для геодезиста это было не очень сложно. Ничего подходящего на ум ему не шло, и он бахнул первое, что всплыло в голове.

- С Гомеля мы.

Оба монаха многозначительно переглянулись.

- Отец православный был?

- Да, а мамка нет, но она окрестилась уже здесь, когда замуж за отца вышла, - начал вдохновенно врать Вадим.

- Понятно тогда, почему ты молитв не знаешь и крестишься как басурманин, но видим, что ты уже перенимаешь наши правила. Это радует наши сердца и дух Господа нашего. А теперь расскажи, что ты знаешь о мертвяках? Почему не испугался его, как Митрич?

- Не знаю, не боюсь их и всё.

Вадим замолчал, молчали и оба монаха, выжидательно глядя на Вадима. Очевидно, его объяснения никак не удовлетворили их любопытство. И их красноречивое молчание только это подчёркивало.

- Мне их не жалко, - объяснил Вадим. – Они что-то вроде опасных тварей, которых надо безжалостно уничтожать. А если ты их не уничтожишь, они уничтожат тебя. Они не думают, не чувствуют, их цель только убивать. Они тупы и медлительны. Я их ненавижу, а не боюсь. Их нужно уничтожать, пока они не уничтожили нас.

- Ммм, неожиданно мудро для отрока. Сколько тебе лет, Вадим?

Вадиму было двадцать, но он постеснялся об этом говорить и решил скостить себе пару лет. Это в войну люди, чтобы попасть на фронт, добавляли пару годков, а здесь, чтобы не прослыть удивительным, нужно было уменьшить, а то больно лицо его по-детски выглядело.

- Восемнадцать мне годков осенью будет.

- Угу, здраво рассуждаешь. Да и отроком тебя называть уже и не сподручно, но молод ты покуда, чтобы величать по-другому. А что ещё знаешь о мертвяках?

- Бить их надо в голову или отсекать череп, а потом его раскалывать. Это не настоящая жизнь у них, а ложная. От дьявола они. Подняли их колдовской силою, а дьявол наслал их подобно чуме. Кусая, они заражают здоровых и передают дьявольскую болезнь дальше.

В библиотеке царил полумрак, который рассеивала горящая свеча, при словах Вадима пламя её дрогнуло и отклонилось вправо, как будто бы подул незримый ветерок.

- Не стоит упоминать врага человеческого в пору, когда он максимально силён. Он слышит, а нам того не надобно, - со вздохом сказал отец Анисим.

Настоятель строго посмотрел на Вадима и подтвердил.

- В святом доме не слышит он, сила веры у нас велика, но при каждом упоминании своего проклятого имени он беспокоится и ищет того, кто посмел назвать его. А пламя, что даёт жизнь и очищает, связано с ним тоже, как единство и борьба противоположных сущностей духовного мира. Но и в самом деле, не стоит сейчас произносить его имя. Мы поняли тебя, отрок. Ты, как ни странно, прав.

Вадим кивнул, а настоятель продолжил.

- Никто, наверное, не знает, как смогли они подняться от вечного сна, но то, что мертвяки, кусая, делают «бесноватых», мы знаем. Это сродни бешенству, что передают со своей слюною лисы и волки. А заражённые обращаются на второй день в ещё более коварные существа, только уже не такие медлительные, как изначальные монстры. Мы их назвали бесноватыми, это люди, но уже совсем другие. Весь их смысл и существо направлены на то, чтобы нападать на других, и конца и краю этому не видно. Как справляться с этой напастью, я не знаю. Но вера наша крепка, а руки сильны. Мы справимся. Есть ещё одни, коих мы называем «одержимыми», но о них мы практически ничего не ведаем.

Вадим слушал настоятеля молча, а его мысли уже бродили совсем далеко. Он задумался то том, почему мертвяки всегда нападают и хотят сожрать?! Видимо, дело было в усиленном метаболизме этих псевдоживых людей. Им нужна пища для своих внутренних потребностей и обеспечения существования, причем пища нужна животная и как можно больше. Белок, белок и ещё раз белок, его они, как в топку, кидали в себя. Что-то вроде животных реакторов. С настоятелем он был полностью согласен и солидарен, но на счёт веры и победы сильно сомневался.

- Отец Варфоломей, в деревне нас может застать всякое, и многим туда идти не следует. От мертвяков всего можно ожидать, да и разбойники, что напали, тоже неизвестно куда делись.

- На это не смотри, то нашего ума дело. Кузнец говорит, ты уже не раз мертвяков убивал. Парень ты пришлый, но умелый, пойдёшь с кузнецом и Анисимом, да два послушника вам в помощь пойдут. Впятером справитесь, но на сегодня накладываю на тебя епитимью молиться до полуночи. Благость на тебя должна снизойти, иначе колдовская зараза проникнет в тебя и поработит собою. Ты вчера уже соприкасался с тленом,Бог миловал, но скверна изворотлива и всегда неожиданна. Иди в церковь и молись, отрок, и тем спасёшь не токмо свою душу, но и наши.

Вадим вздохнул и поклонился, потому как спорить бесполезно, и они с отцом Анисимом вышли из библиотеки.

Глава 9 Возвращение в село

Вадим стоял на коленях перед алтарём и усердно молился. Делал он это не в одиночестве, рядом молились ещё два послушника, но только перед Вадимом лежал псалтырь. Естественно, а как иначе? Ведь послушники бормотали молитвы по памяти, а Вадим читал их вслух. Делал он это весьма коряво, то и дело сбиваясь или замолкая на полуслове.

В слабом свете немногочисленных свечей старославянские буквы расплывались и плясали, как тени вокруг алтаря. Неверный свет только мешал читать книгу. Вадим стоически терпел и пытался сойти за дисциплинированного послушника. Но оба присутствующих товарища то и дело оглядывались на него, молча удивляясь его косноязычию. Да и вообще, им было невдомёк, почему он вообще тут находится и при этом не знает самых простых молитв.

Время шло, все безостановочно молились, отбивая поклоны и постоянно крестясь. Вадим сначала чувствовал себя не в своей тарелке, стоя на коленях перед образами, затем свыкся, непрерывно бормоча вслух молитвы. Наконец, он вообще перестал понимать, что он бормочет. Буквы постепенно сливались в сплошное пятно, а глаза начали слипаться.

Очень хотелось спать. День получился длинным и насыщенным самыми разными событиями и разговорами. Было отчего устать, да и все дни казались один хлеще другого. Вадим находился в церкви уже, почитай, пятый час. Вечеряли они не позже шести вечера, а сейчас время неумолимо подбиралось к полуночи.

Бормоча вслух молитвы и даже почти запомнив парочку самых коротких из них, Вадим стал клевать носом, грозя читать Псалтырь уже им. А святость всё никак не посещала его, не приходила и всё тут. Одно радовало: он всё больше и больше проникался русским духом. Точнее, не чем-то национальным, а поистине духом времени, в которое он поневоле попал. Именно русским временем русского царства.

В том, что он попал именно в прошлое, больше не возникало никаких сомнений. Слишком уж декорации здесь оказались аутентичные, и всё представление затянулось почти на две недели. Да и мертвяки как-то быстро разуверили его в том, что он ошибается.

При воспоминании о мертвяках его передёрнуло, сонная пелена спала с глаз, а буквицы стали хорошо различаться, словно под лупой. Отблеск от свеч вздрогнул и передал теням трепет маленького огонёчка, что плясал на фитиле каждой из них. Вадим встрепенулся и невольно поднял глаза на икону, висевшую перед ним.

Старая икона, окантованная простым деревянным окладом, написанная неизвестным живописцем, сейчас словно обрела возможность видеть. И она смотрела прямо в его душу чем-то непонятным, чего он не мог никак объяснить. Образ святой богоматери словно бы опустился на него сверху и наполнил душу. Благость, наконец, пришла к Вадиму, благость и успокоение. «Тишина, покой, умиротворение», - только такие слова приходили ему на ум, и только так он чувствовал себя в этот момент.

- Отрок, да ты, никак, спишь! – внезапный окрик отца Анисима громом прогрохотал возле уха. Вадим вздрогнул и очнулся.

- Я молюсь!

- Я вижу, как ты молишься! Стоишь с закрытыми глазами и посапываешь. Я думал, ты и вправду благости получил, а он глаза закрыл и спит, стоя на коленях. И где ты такому научился?

- Я молился, а не спал, и икона смотрела на меня.

- Икона смотрела? Богородица? Гм, ну, может быть и так. Пойдём, пора отдыхать. Завтра отправимся в деревню. Идёт кузнец, я, ты и два послушника, как и говорил настоятель. Пять человек — это и много, и мало, смотря с чем нам придётся столкнуться. Ну, да это не твоего ума дело. Иди спать, ты отработал свою епитимью. Если благости и не набрался, то дух свой перед походом закалил, а разум очистил. Полезно молиться перед боем или ещё каким важным делом. По себе ведаю, то и тебе советую, отрок. Будешь внимать мне али другим важным людям, проживёшь долго. А нет, так и думать о том неча. Всё, дуй спать, а я ещё помолюсь. Я уж старик, мне спать много не надо. Ступай.

Вадим поклонился и ушёл, направившись в свою келью. Аким в ней уже вовсю храпел и даже присвистывал в обе дырочки. Захотелось пить. Вадик подошёл к кувшину, зачерпнул глиняной плошкой воды и стал пить, громко сглатывая прохладную влагу. Аким, видимо, услышав раздающиеся звуки, проснулся, закряхтел и, повернувшись на другой бок, снова заснул, но уже без храпа. Вадим бросился на свой лежак и уже через пару минут отдался в крепкие объятия Морфея.

Утром, проснувшись и ополоснув лицо, Вадим направился к трапезной, где уже собрались почти все назначенные в поход. Здесь он узнал, что ближе к утру в пустынь прибежали выжившие от нападения крестьяне и сбивчиво, перебивая друг друга, рассказали, что произошло в селе. В принципе, особо нового они ничего не рассказали, и запланированный поход не отменяется, всё равно придётся идти туда на разведку, потому как у них и святая сила, вроде как имеется и боевой командир. А крестьяне што? Поразбежались, куда глаза глядят, и всё на том.

К трапезной Вадим пришёл вслед за кузнецом, повстречав по пути отца Анисима. Руководство отрядом сразу взял на себя кузнец.

- Ну, раз я самый опытный, то мы с вами сейчас боевая пятёрка. И не смотрите на меня так, да, вы монахи, а я кузнец. Этот вот малый вообще не пойми кто, однако же, идёт с нами, - кивнул он на Вадима. – Анисим, ты с чем воевать пойдёшь?

- С верой, с правдой, с надеждой, и с топором! – показал Анисим на небольшой топор, засунутый за верёвочный пояс.

- Ага, а вам, Сергий и Пётр, вручаю по копью тогда.

- А у нас и ножи есть, - отозвался один из послушников по имени Сергей.

Второй, что назвался Петром, тут же вынул из-под рясы длинный и широкий нож, больше похожий на кинжал. Такой же показал и другой.

- Вот это добре! У меня будут бердыш и сабля, а молодому дадим сулицу и кистень.

Кузнец нагнулся к большому кожаному мешку и, порывшись в нём, передал Вадиму что-то вроде короткого дротика, но весьма умело сделанного. Древко оказалось и вправду старым, да ещё и со старым наконечником. Новый, видимо, кузнец пожалел и отремонтировал тот, что был. А вот кистень оказался очень удобным. Короткая деревянная ручка, похожая на ручку нунчаков, заканчивалась длинной цепью. Цепь соединяла шипообразную увесистую гирьку из железа или чугуна с рукоятью кистеня.

Взяв кистень в руки, Вадим опробовал его, несколько раз ударив по воздуху. Несмотря на свой неказистый вид, оружие хорошо держало баланс и удобно лежало в ладони. Теперь следовало немного потренироваться, и в целом оно могло очень сильно пригодиться и выполнить ту задачу, для которой, собственно, и предназначалось.

- Ну, что? Готовы?

Все промолчали, но кивнули. Всё ясно было и без слов. Шли неведомо на что, и неведомо что ждало их на каждом повороте лесной дороги и в деревне. По поводу деревни, пожалуй, вообще мало что можно было предсказать. Аким, который стоял на воротах, с готовностью отворил их и выпустил отряд на дорогу.

Не оглядываясь, все пятеро бойцов двинулись вперёд, навстречу своей судьбе. У каждого за спиной висел мешок для возможных трофеев или продуктов, а в руках лежало оружие, вселяя ощущение защиты. Каждый надеялся на лучшее, но при этом предполагал худшее.

Идти предстояло довольно далеко, километров пятнадцать. Дорога прихотливо извивалась, пробираясь сквозь лес. Вывернув из чащи, она побежала через редкие здесь поля, засаженные рожью, овсом или гречихой. Прошедший два дня назад дождь весь без остатка впитался в песок, оставив после себя только редкие лужи, насыщенные бурой грязью.

Всё вокруг дышало первозданным природным естеством. Через дорогу перескакивали лягушки с красными пятнышками на серой шкурке, разбегались ящерицы и попискивали невидимые в густой траве мыши. Жаворонок с прикольным хохолком долго сопровождал их, время от времени вспархивая с дороги. Отлетев на пару метров, он опускался обратно, чтобы снова вспорхнуть и лететь дальше.

Природа словно и не замечала людских проблем, что ей до них?! Птицы пели, мыши бегали, стрекотали кузнечики. Гадские оводы, или бзыки, как их называли крестьяне, безудержно летали над головами вспотевших от долгой ходьбы людей. Их нудное жужжание и укусы изрядно бесили путников.

- Словно мухи над мертвяками вьются, - пробурчал кузнец, провожая взглядом целый рой оводов, жужжащих вокруг. А тех становилось всё больше. Отец Анисим недобро взглянул на Елизара.

- Ты бы не каркал уж! И так на душе тошно.

- А я что? Я ничего, закусали просто, сволочи, - и кузнец с размаху бахнул себя по шее ладонью, прихлопнув очередного кровопийцу.

Послушники Пётр и Сергей только хмыкнули, вертя головами и отмахиваясь копьём от оводов. Вадим молчал, как рыба. О чём тут говорить, оводы слетелись на них со всего леса, ведь от всех разило таким острым запахом пота, что его, наверное, чувствовали даже мертвяки.

Так, непрерывно переругиваясь и перебрасываясь незначительными фразами, небольшой отряд продвигался дальше. Вокруг, если не обращать внимания на громкое щебетание птиц, было тихо. Лес то придвигался вплотную, то отступал дальше от дороги, постепенно мельчая. Пару раз ради любопытства Вадим заходил в него, завидев там шляпку красноголовика или даже белого гриба. Вадик любил грибы, как-то не лежала у него душа к рыбной ловле и уж тем более к охоте. А вот такая тихая охота приносила ему удовольствие. Мама всегда хвалила его по малолетству за приносимые домой дары леса.

Все уже порядком устали, когда впереди показались сначала верхушки деревьев, а потом и сами дома села Седмицы. Путники невольно замедлили шаг, напряжённо всматриваясь вперёд. До сей поры никто им на пути ещё не попался: ни мёртвый, ни живой, и это настораживало.

-Так, Пётр и Сергий, копья наизготовку и вперёд, - скомандовал кузнец. - Анисим, ты справа иди, а ты, отрок, слева, а я сзади пойду.

- Это как же так! – вскричал Пётр, молодой ещё парень с жидкой бородёнкой и еле заметными усиками, - мы, неумехи, вперёд на смерть идём, а самый опытный из нас позади скрывается?

- То моё дело, как идти. Я старший, вся вина на мне, а ты придержи язык, а то располовиню тебя надвое! – и Елизар угрожающе взмахнул бердышом. Тот свистнул в воздухе, и Пётр заткнулся.

- Если вы побежите, - начал объяснять кузнец, - я мертвецов остановлю, дам вам время, чтобы спастись. Если же меня завалят первым, вам убежать будет намного труднее. Я не раз и не два смотрел в глаза смерти, чтобы трусить сейчас. Запомни это, Пётр, пока не поздно. А не то погибнешь смертью лютой. Да и село не мертвяки захватили, а конный да оружный отряд. Кто угодно мог им быти, хош казаки, хош поляки.

Пётр угрюмо замолчал, молчали и все остальные. Вадим с сомнением посмотрел на свою короткую сулицу и взмахнул ею, чтобы проверить, как она лежит в руке. Потом взял кистень и, отойдя немного в сторону, ловким ударом смахнул голову чертополоху, порадовавшись своей ловкости. Второй и третий удар оказались не такими удачными и лишь причесали высокую траву.

- Давно не косили, плохой знак, - молвил кузнец, с усмешкой глядя на попытки Вадима. Кузнец шутил, но оставался максимально серьёзным.

- То так, - отозвался и Анисим, поневоле сжавшись от предчувствия неожиданной засады.

- А мертвяки засады могут устраивать? – неожиданно озвучил общую тревогу послушник Сергей, молодой парень с простым и глуповатым лицом.

- А хто их знает, этих мертвяков, есть ли у них разум, али весь уже сгнил?! А может они и различаются между собой, об этом никто не знает.

Вадим если и не знал, то однозначно догадывался, но информации пока было очень мало, в этом кузнец был прав на сто процентов. Внезапно резкий порыв ветра сорвал с крыши пук соломы и бросил его в лицо Петра. Тот вздрогнул и невольно заорал от неожиданности.

Его не слабый крик пронёсся по деревне, заглядывая в открытые двери и пробитые окна.

- Шуметь нельзя, - негромко изрёк Вадим. – Они не любят шума, как услышат, так сразу бредут на звук и ищут жертву.

- Откуда знаешь? – накинулся на него отец Анисим.

- Из опыта своего печального, - поэтически ответил Вадим. – Просто я умею думать и запоминать. Запоминать и сравнивать, а потом анализировать.

- Чаго сказал? Анали…, тьфу ты… Господи, откуда у тебя эти поганые словечки, отрок? - сплюнул отец Анисим, так и не разобрав последнее слово Вадима.

- Сами в голову приходят. Я их не зову, а они всё равно приходят.

- Блаженный што ли? – осведомился Пётр.

Вадим промолчал, зачем с дураком спорить?

Тем временем отряд подошел к крайней избе. Изба и в лучшие времена ничем не выделялась из похожих, а сейчас и подавно ничем не могла обратить на себя чьё-либо внимание. Рябиновый куст, покрытый сплошь гроздьями ещё зелёных ягод, скрывал за собой небольшое крыльцо.

За этим домом можно было рассмотреть и следующие избы, утопающие в зелени кустарников и фруктовых деревьев. Дом был пуст, только следы разорения и человеческой беды незримо присутствовали в нём. Лежала битая глиняная посуда, да трепыхался на дереве домотканый лоскуток, но людей видно не было. Ни живых, ни мёртвых.

- Никого! – констатировал Сергей.

- Никого! – подтвердил и Елизар, внимательно осматривая окрестности. – Здесь никого, а что дальше - неизвестно. Здесь явно побывала чья-то шайка. Добро всё забрали, людишек то ли увели, то ли побили.

- То пока неясно, - отозвался отец Анисим. - А ты, Вадим, вон видишь, вишня растёт. Дуй до неё и сгребай всю смолу, какую найдёшь.

Вадим взглянул в указанном направлении и действительно заметил уже старую вишню. Пожав плечами, он направился к ней. Сорвав лист лопуха, начал счищать с коры слюдяные потоки вишневой смолы. Было её тут не очень много и требовалось дополнительно найти ещё с пяток деревьев. «Будем искать!» - сам себе сказал Вадим и потопал вслед за остальными, что снова вышли на дорогу.

Да это было объяснимо. Никто не хотел рисковать и бродить по огородам, выискивая врагов или выживших. Может то и правильно было, а может и нет. Огороды, в основном, не имели высокого бурьяна. Только заросли малины, крыжовника и смородины изредка привносили сумятицу в ряды грядок огурцов, тыкв или репы. Но между домами иногда попадались места, заросшие то крапивой, то коноплёй.

Всё было спокойно, поднявшийся было ветер внезапно стих и еле шевелил верхушки деревьев, не желая спускаться вниз. Вадим усиленно принюхивался, но странное дело, он не чувствовал тошнотворного запаха тлена. Они шли дальше, осматривая дом за домом, находя иногда либо еду, либо что-то из утвари или одежды.

Оружия или чего-то подобного пока не находилось. Грядки оказались нетронутыми и Вадим, нисколько не сомневаясь, обобрал пару рядков с огурцами, смачно хрустя ими и поглядывая при этом, что ещё можно сожрать. Крыжовник и смородина только наливались соком и сладостью и кроме поноса ничего ему не сулили. И Вадим милостиво оставил их дозревать до своего следующего посещения села.

Странно, но не было видно ни одной животины, совсем ни одной. Не блеяли козы, не визжали от голода свиньи, не мычала недоенная корова. Следы животных были видны повсюду, особенно смачные и уже высохшие лепёшки коровьего навоза, а вот самих животных нигде не наблюдалось. И Вадим стал догадываться, почему, но пока не спешил делиться своими мыслями с остальными.

***

Владислав Зенжинский не помнил себя. Иногда в его расстроенном болезнью мозгу проплывали какие-то виденья, которых он не только не понимал, но и вообще не осознавал. Их сборный отряд ляхов, казаков и местного разбойного люда кочевал от села к селу, пробавляясь грабежом встречных и разоряя сёла.

Оставалось их немного, человек двадцать, но зато половина конных, а уж оружными были все. Народ подобрался лихой и не любящий задарма рисковать своей шкурой, да ещё в открытом бою. Царевич Димитрий, что оказался Гришкой Отрепьевым, нанял их ещё в Путивле, и они не с честью, и не с правдой служили ему. То бежали из-под Кром, то снова возвращались в месяцы затишья. А после его позорной смерти и вовсе покинули Москву и разбрелись в поисках добычи и пропитанья насущного.

Сначала их отряд был большим, но в один нехороший момент они нарвались на боевых холопов местного боярина. Удача отвернулась от разбойников, и они трусливо бежали, потеряв убитыми и ранеными половину своих товарищей. После этого их отряд превратился в обыкновенную шайку разбойников и постепенно стал уменьшаться, пока не сократился до двадцати человек.

Но и этого количества вполне хватало, чтобы грабить беззащитных крестьян. Вот и последние виденья в наполовину мёртвом мозгу Зенжинского говорили о том же. Впятером они ворвались в село, отсекая тех, кто попытался бежать по дороге в монастырь. Остальные быстро перекрыли другой путь и бросились грабить, врываясь в избы. Кто оказывал сопротивление, того сразу полосовали саблями, остальных пощадили.

Юрко и ещё один из ретивых запорожских казаков сразу стали задирать юбки понравившимся бабам и девкам, остальные рыскали по домам в поисках наживы. Несколько человек местных ушло из села, остальные не смогли.

Весь вечер и всю ночь разбойники беспробудно пьянствовали и охальничали, успокоившись только под утро и никто из них не видел, как один из убитых внезапно зашевелился, заворочал головой и поднялся на том самом месте, где был убит накануне мертвяк. Того уже сожгли чуть поодаль, а обгорелые кости упокоили здесь же, вырыв глубокую яму.

Но судьбе было угодно наказать грабителей, ведь одного из крестьян они убили совсем недалеко от этого места, и он, смертельно раненый, на последнем издыхании дополз до места упокоения мертвяка, где и испустил дух. И вот теперь тело крестьянина получило вторую жизнь. Грудная клетка приподнялась и сделала попытку вдоха, но мёртвые лёгкие не нуждались в воздухе, а мёртвая кровь, ставшая чёрной, в кислороде.

Та нечистая сила, что поднимала мёртвых, могла это сделать только два раза: первый - после проведения соответствующего ритуала, а для второго раза должны совпасть ряд условий. И это случилось. Свежая кровь легла на пепел мёртвого, и он вновь восстал, теперь уже в другом теле.

После двух попыток тело дёрнулось, смогло приподняться на локтях и привстать над поверхностью. Голова трупа задёргалась, глаза в орбитах шевельнулись и, покрутившись в разные стороны, зафиксировались на недалеко стоявших избах. На беду, там промчалась девка, ревущая белугой.

Голова мертвяка скособочилась и, уловив направление движения, дала команду ногам. Тело трупа выпрямилось, послушно развернулось в нужную сторону и зашагало в сторону домов. Из одной избы в это время вывалился пьяный лях и, закачавшись на пороге, громко испортил воздух.

Неверная поступь выдавала в нём мертвецки пьяного человека. Шагнув в сторону сарая, он на полпути остановился, распустил шнурок своих штанин и начал мочиться. Закончив своё дело, он развернулся и попытался войти обратно в дом, но природный компас его тела временно сбился. Качнувшись, лях изменил направление, споткнулся об лежащий деревянный чурбан и полетел оземь, громко ругаясь.

- Пся крев! Курва!

Пока он барахтался на земле, пытаясь вернуться в вертикальное положение, мертвяк успел подойти вплотную, незаметный в ночной темноте. Почувствовав запах живого тела, он напал, вгрызаясь прямо в шею застигнутого врасплох ляха.

Высшая ирония Созидателя оказалась в том, что убийцы были достойно наказаны своей же жертвой. Лях пытался дать отпор, он и дал его, довольно быстро спихнув с себя тело монстра и трезвея на глазах. Но его покусанная шея, плечо и предплечье начали обильно кровоточить.

Смертельный яд неизвестного вируса быстро проникал в кровь, туманя сознание. Движения жертвы, сначала излишне резкие и испуганные, всё больше замедлялись и замедлялись, пока и вовсе не прекратились. Лях, успев достать широкий нож, полоснул труп, отрубив тому правую руку, что тут же повисла на разбитой лучевой кости. Другим взмахом он почти перерубил шею мертвяку.

На этом жизненная энергия поляка угасла, и он свалился на землю, потеряв сознание. Мертвяк же, потерзав для порядка ухо ляха и откусив его, отстал. Громко урча и пережёвывая ухо, он отправился искать новую жертву. Ею оказалась женщина, которая спала на сеновале, вся в слезах, прижимая к себе горемык детей.

Дети, напуганные видом монстра, успели сбежать, а вот женщина – нет, став очередной жертвой мертвяка. По селу вновь стала подниматься тревога. Хватая детей, крестьяне принялись убегать в лес. Спаслась большая часть села, остальные не смогли этого сделать по разным причинам.

Услышав шум, на крыльцо вышел Зенжинский и тут же нарвался на мертвяка. На этот раз всё получилось не так, как с другими. Мертвяк напал, но просчитался.

Увидев ходячий труп, Зенжинский не растерялся и, выхватив саблю, мигом развалил тело пополам, но оно продолжало ещё дёргаться и ползти вперёд, пока лях не отсёк трупу голову. С других домов сбежались остальные разбойники.

- Это что за пся крев?! – Зенжинский пнул покатившуюся голову трупа.

- Это вроде тот, кого мы сегодня убили в селе, - подсказал гайдук Сеноп.

- Ммм, - Зенжинский, будучи под алкогольными парами, сотворил вопиющую глупость. Он подхватил левой рукой отрубленную голову за волосы, как всегда любил делать с поверженным врагом и поднёс её к глазам, чтобы лучше рассмотреть.

Голова мертвяка сразу же воспользовалась этой оплошностью ляха и, клацнув зубами, грызанула его за большой палец.

- Ааа! – поляк бросил голову и ещё в воздухе ударил по ней саблей, разрубив почти полностью. Выпустив из себя чернильного цвета кровь, смешанную с мозгом, голова затихла.

По руке Зенжинского потекла кровь из прокушенного пальца. Очень громко ругаясь, он пошёл к бочке с водой, чтобы промыть рану, но было уже слишком поздно.

На этом воспоминания Зенжинскогоне обрывались, они просто перетекали в бессвязные видения. Временами наступало просветление, и он снова становился самим собою, но только до тех пор, пока не одолевало непрерывное чувство голода. Он всё время хотел жрать, и только насытившись, вновь обретал разум. Он мог бы себя поздравить с новым статусом бесноватого, если бы мог. На его менталитет солдата удачи и обыкновенного бандита наложилось нынешнее состояние, и он обрёл животную сущность, причем животного бешеного.

К вечеру следующего дня село полностью опустело, спасшиеся от напасти крестьяне бежали из него без оглядки, частью выбрав направление, прямо противоположное монастырю. Спаслось их всё же много, в основном дети и несколько женщин и мужчин.

А вот разбойники полегли почти все, а кто не погиб, тот в ужасе бежал из села. Остальные, переродившись в бесноватых, гонялись какое-то время за оставшейся живностью, пока всю её не сожрали.

Больше в селе делать было нечего. Петрушку и укроп переродившиеся не жаловали, репу не копали, а потому отправились в лес. Но лесные звери им не обрадовались и убегали от незваных гостей. Несколько бесноватых разбрелись в разные стороны, остальные, подчиняясь стадному инстинкту, пошли вслед за Зенжинским к реке. Здесь они и стояли, молча пялясь на воду и пытаясь схватить плещущуюся в ней рыбу.

Один из них, не в силах сдержать мук голода, бросился в воду за рыбой, но вода быстро выбила у него почву из-под ног и унесла вместе с собой. Его то ли мычание, то ли рычание ещё некоторое время оглашало берега реки, пока вода окончательно не унесла тело вниз по течению.

Зенжинский и сейчас стоял в полукоматозном состоянии, бездумно пялясь в бегущие волны реки. Чувство голода медленно разъедало его внутренности, временами пробуждая в голове человеческие чувства, что иногда даже брали вверх над животным началом. Рядом также застыли его пятеро подельников, экономя энергию в отсутствии пищи. Они могли стоять так очень долго. Всё же они являлись полуживыми, а не мёртвыми и существовали благодаря несколько другим законам.

Внезапно со стороны села послышался человеческий вскрик. Зенжинский встрепенулся, его глаза загорелись адовым огнём, и он повернулся в сторону села. Некоторое время ничего не было слышно, но потом ветер донёс приглушённые расстоянием звуки человеческой речи.

Медленно поворачиваясь и делая первые шаги, вся шестёрка мертвяков целенаправленно двинулась в сторону села. С каждым шагом их движения становились всё более уверенными и быстрыми. Скованность одеревеневших от долгого стояния мышц уходила, и вот уже вся свора полумертвецов, жадно вслушиваясь и внюхиваясь, устремилась в село.

Глава 10 Бой

Вадим, немного осмотревшись и поняв, что явная опасность отсутствует, уже более смело шагал вперёд, выискивая среди изб вишнёвые деревья. Найдя нужное, он с удовольствием содрал с его коры смолу и пошлёпал дальше, стараясь не наступать на острые ветки ногами в лаптях. Они, кстати, были хоть и не сильно удобными, но всё же это оказалось лучше, чем шагать босиком. Нужно ещё научиться их вязать, потому как купить кожаную обувь здесь практически невозможно. А уж сколько она стоит?!

Хорошо, что стёкла на земле не попадались, металлические гвозди или пластины тоже, но шишки, сучковатые ветки, камешки и острая трава изрядно ранили ноги.

Вадим спокойно набивал маленький мешочек вишнёвой смолой, когда услышал испуганный вскрик. Кажется, это был Сергей, а может быть и Пётр. Перехватив удобнее сулицу, Вадим поспешил к товарищам.

Основная группа монахов обшаривала ближнее подворье, в отличие от него, возившегося среди фруктовых деревьев в соседнем доме. И теперь оттуда слышался непонятный шум. Вадим выскочил из-за угла дома и застыл от страха, попав сразу в разгар развернувшегося сражения.

Пётр в ужасе беспорядочно бил копьём по воздуху, а в его шею впился зубами здоровый,нет, не мертвяк, по виду вроде бы живой, а вроде и нет, судя по его поступкам. Послушник Сергей медленно отступал, весь белый от ужаса, время от времени тыкая копьём в напавшего на него бесноватого. Чуть в стороне от них находились кузнец и отец Анисим.

Отец Анисим молился, видимо, надеясь на чудо или святость, но чуда не происходило. Елизар усилено крутил бердышом, отбиваясь сразу от четверых бесноватых, и только длина его грозного оружия не давала им возможность напасть и сожрать глупого монаха. У мертвецов в руках имелось оружие: у кого сабля, у кого кинжал и даже копьё.

У одного из нихоказалась отрублена левая рука, но он сражался, как ни в чём не бывало. Культя даже затянулась почерневшей и запёкшейся, словно от жара, кровью. Да и все напавшие мертвяки мало походили на те трупы, что шагали, как пресловутые зомби. Эти, пусть и с пустым взглядом, как на подбор, чёрных глаз, но были значительно бодрее и «живее».

И это шокировало Вадима, он просто не знал, что предпринять. Да и вообще, зомби ли это? Всё же в его сознании бесноватые пока не укладывались: он не знал, чего от них ожидать, и на что они способны. Мертвяки мертвяками, но это точно не они. А нападавшие казались неутомимыми. Не издавая ни одного звука, они продолжали нападать всей толпой.

Страшный животный ужас накрыл Вадима с головой. Он взглянул на свою сулицу. Короткое древко с таким же маленьким наконечником не внушало никаких надежд. Это против зомби-мертвяков оно могло помочь, а против полуживых бесноватыхналичие такого оружия казалось очень спорным противовесом. Один из трёх мертвяков, что нападали на кузнеца, заметил новую мишень и одним прыжком оказался почти рядом.

- Ургггггххххххххх! – прорычал-прошипел он и уставился прямо в глаза Вадима.

- Мамаааа! – Вадим, что есть силы, ткнул сулицей и промахнулся. Монстр легко перехватил его копьё своей рукой, которая уже больше походила на звериную лапу, и вырвал из рук Вадима. Последнее, что запомнил Вадим, это толстые ороговевшие длинные ногти какого-то мерзко-коричневого цвета, на конце имевшие траурный чёрный цвет навеки въевшейся грязи.

Страх удушающей волной бросился Вадиму в голову, он высоко подпрыгнул, упал, уходя от удара второй руки монстра, покатился по земле, вскочил и бросился бежать. Он не чувствовал ни рук, ни ног. Его ступни едва касались земли, с такой огромной скоростью он бежал. Наверное, ни один чемпион по бегу на любые дистанции не смог бы его обогнать в этот момент.

Он скорее не бежал, а летел по воздуху, и лишь только частое мелькание его лаптей указывало, что это не так. Они же его и привели в чувство. Один из топотков зацепился за веточку придорожного кустарника и слетел с ноги. Потеряв его, Вадим неосторожно наступил голой ступнёй на еловую шишку, валявшуюся на дороге, от полученной боли взвыл и резко полетел в пыль и дорожную грязь.

Небо и земля несколько раз прокрутились перед его глазами, и он замер, тихо хныча и скуля в придорожной пыли. Минута слабости длилась недолго, инстинкт самосохранения заставил его снова встрепенуться и прислушаться, нет ли погони. Никто его не преследовал, только со стороны села слышались душераздирающие крики убиваемых.

К голосу Петра присоединился и голос Сергея, и непонятно было, кто из них ещё жив, а кто уже и ни жив, и ни мёртв. Вадим машинально провёл руками по одежде. Как ни странно, но заткнутый за верёвочный пояс кистень не выпал, хоть в процессе бегства это было бы и естественно.

Короткая рукоятка кистеня, отполированная кузнецом, удобно легла в правую ладонь, неся успокоение и смелость. Осознание своего бегства, а также крики заживо съедаемых товарищей прошлись по его душе словно пенопласт по стеклу.

Вадим оглянулся, за его спинойвилась дорога в Оптину Пустынь, где можно найти спокойствие и умиротворение. Впереди его ждала только смерть, но что будет дальше, когда он прибежит в монастырь, крича в ужасе о мертвяках? А через пару дней они явятся туда за ним. Можно сбежать и оттуда, но от собственной совести не убежишь. Она всегда будет с тобой, а также память, которая всегда услужливо напомнит о проявленной трусости.

Вадим не считалсебя воином, но и трусом быть не хотел. Не зная, на что решиться, он упал на колени прямо посреди пыльной вековой дороги и стал молиться. Его начала колотить дрожь, сердце стучало, словно пытаясь выпорхнуть из его груди и скрыться в небе. Он боялся, он смертельно боялся смерти.

- Мама, мамочка, спаси меня, спаси!

Но природа оказалась к нему глуха: нет здесь ни матери, ни отца, он один, совсем один, жалкий, слабый неумеха. И когда он уже почти сломался, почти решился бежать, несмотря на весь позор, перед его глазами вдруг вспыхнули голубые детские глаза.

- Возьми меня с собою!

Он вспомнил Агафью, как она доверчиво прижималась к нему, прося защиты, как беспомощно смотрела, надеясь на его снисхождение. Если он струсит, то беда придёт и туда. Он струсит, струсит другой, третий, а от судьбы не уйдёшь, либо ты станешь сильнее, либо умрёшь. И ладно бы только он, умрут и другие, которых не защитит больше никто, наверное.

Душевная борьба, что происходила в его сердце, тронула чашу весов, на одной из которых лежала огромная глыба страха, а на другой… На другую упала лишь одна маленькая, виртуальная слезинка ребёнка, которому он помог. Да и как он посмотрит в глаза кузнецу, если сбежит, он здесь и так чужой, и не с предательства следует начинать. Но где взять силы побороть страх?! Вадим упал на колени и принялся истово молиться вслух.

- Отче наш, сущий на небесах… Помоги, помоги, помоги! Дай сил мне, дай мужество, подскажи, подскажи, подскажи…

Слёзы текли по его лицу, рот дрожал и кривился в судороге страха и страдания. А он всё никак не мог ни на что решиться. Бежать или спасать! Спасать или бежать! Вот крик Петра взвился на высокой ноте и резко оборвался.

- Боже, помоги! Дай силы! Дай мне силыыыыы!

Резкий порыв ветра взъерошил верхушки деревьев, зашумела листва, и наступила тишина. Никто не отозвался на его призыв. Лес равнодушно молчал, занятый своей привычной жизнью. Каждый человек делает свой нравственный выбор сам. И никто другой ему не указ, даже высшая сущность!

Вадим опустил голову, посмотрел на землю. В густой пыли дороги боролись муравей и гусеница. Гусеница была и больше муравья, и сильнее, но муравей не уступал, непрерывно кусая её и стараясь обессилить. Вадим с тоской взглянул на дальний поворот дороги, которая вела в Пустынь.

Что же, он не видел другого выхода, кроме как идти на помощь. Начинать новую жизнь с предательства не хотелось. Предательством не купишь ни жизнь, ни славу, да и деньги, в числе пресловутых тридцати сребреников, быстро закончатся. А дальше что? Он ведь не дурак, всё понимает. Всё или ничего!

Он поднялся из пыли, с тоской ещё раз обернулся назад и, больше не оглядываясь, потопал вперёд. Подобрав утерянный лапоть, нацепил его на ногу и уже быстрым шагом направился к месту боя. Вновь зашумел ветер, играя листвой и хвоей, а на Вадима снизошла благодать. Он понимал, что идёт умирать, понимал, что это глупо, понимал, что можно не идти, но повернуть назад уже не мог.

С каждым шагом его решимость крепла, а все прежние желания и мечты постепенно растворялись и утрачивали всякий смысл. Какая уж там Снежана, что растаяла давно и безвозвратно. В принципе, ему было глубоко наплевать и на Елизара, и на Петра с Сергеем. Но вот что-то не давало ему покоя и ныло в области сердца. Трусом помирать и предавать как-то было не в его правилах, пусть и весьма малых.

Не по-русски это как-то. Сам погибай, а товарища выручай. Руководствуйся, прежде всего, совестью, а потом уж выгодой. Выгода тоже имелась, в случае успеха. Вот только Вадим отдавал себе полный отчёт в том, что воин из него никудышный. Он слаб, он убог, он трус!

Нет, он не трус. Вадим шмыгнул носом и, сжав зубы, уверенно пошёл вперёд, уже ни о чём не думая. На его мозг опустилось полное осознание ситуации, в которую попал, и теперь ум лихорадочно искал выход из непростого положения.

Довольно быстро Вадим вернулся к месту боя и увидел всю развернувшуюся картину. Петра нигде не было видно, а Сергей барахтался на земле, слабо отбиваясь от бесноватого, который колол его кинжалом. Одного бесноватогоуже упокоили, и он валялся распластанной тушей на небольшом бугорке, а вот второй все ещё клацал зубами,валяясь на земле без отрубленных бердышом ног, с ненавистью зыркая на кузнеца.

Трое бесноватых теснились перед Анисимом и Елизаром, которые стояли спиной к спине, сжимая в руках бердыш и топор. Стараясь не производить резких движений, Вадим стал подкрадываться к сражающимся. Он догадывался, что мертвяки реагирует либо на звук, либо на движение. Но времени оказывалось слишком мало, чтобы незаметно подкрасться. Решив, что быстрота и натиск — это его единственное преимущество, Вадим выпрямился во весь рост и кинулся вперёд.

На ходу замахнувшись кистенем, он раскрутил его и резко ударил бесноватого. Гирька с треугольными наростами ударила в предплечье ходячего трупа. Оно хрустнуло, но это ни к чему не привело. Бесноватый оказался по-прежнему жив, то есть, никак не отреагировал на травму. Бросив терзать свою жертву, он оглянулся и ощерился, показав длинные, чуть ли не звериные клыки.

Вадима обдала невообразимая вонь. Вспомнился мертвяк, которого он упокоил в лесу. Дальше Вадим действовал по наитию. Он ощутил длину цепи и тяжесть смертельного груза на конце её, сделал шаг в сторону и, с оттяжкой раскрутив цепь, ударил что есть мочи по черепу монстра.

Чугунная гирька влетела в левую глазницу мертвяка, смачно чпокнул выбитый ею глаз, а рука Вадима уже начала новое движение. Гирька кистеня подскочила в воздухе, раскрутилась ещё раз и обрушила свой удар на лоб монстра, расколов черепную кость. Как бы ни был силён бесноватый в своей жизненной мёртвости, но и у него предел прочности имел ограничения. Третий удар, уже добивающий, расколол череп монстра, выплеснув из него мерзкое содержимое.

Вадим тут же отбежал в сторону, сдерживая рвотные позывы. Бой был в самом разгаре, и мертвяков оставалось ещё трое, ещё трое из нападавших уже, видимо, кипели в адском котле. Они успели среагировали на новую угрозу, но напасть на Вадима не смогли. Елизар, увидев неожиданную помощь, пошёл ва-банк. В один из боевых моментов он внезапным и очень сильным уколом вонзил в тело бесноватого бердыш и оставил его там, повалив монстра на землю.

Сам же выхватил саблю и напал на второго, выкрикнув своему напарнику.

- Анисим, бей!

Старый монах мгновенно среагировал, выпростав из рукава уже окровавленный чёрной кровью топор, и с размаху ударил им третьего бесноватого. Монстр успел убрать голову, и удар топора пришелся ему в грудь, разрубив её и застряв там. Это успел увидеть Вадим. Подскочив, он вновь раскрутил кистень, и чугунная гирька с силой опустилась на затылок мертвеца, превратив его голову в крошево. Мертвяк упал, вырвав топор из рук Анисима.

В это время Елизар из последних сил пластал саблей своего противника, который отмахивался от него такой же саблей. Видимо, в жизни этот бесноватый командовал отрядом разбойников. Удар сабли кузнеца наткнулся на саблю монстра и отбил её в сторону, чтобы тут же схватиться вновь.

На стороне кузнеца сражались опыт и отвага, а на стороне бесноватого поляка - безумие, вызванное болезнью, и нечеловеческая сила. Онатаковал, несмотря на то, что сабля кузнеца уже пару раз прошлась по его плечам и бокам. Кузнец стал уставать, но продолжал обмениваться ударами с монстром, и ещё неизвестно чем бы закончилась их битва, если бы ему на помощь не пришли Вадим и отец Анисим.

Удар кистенем раздробил кисть монстра и выбил из неё саблю, а последующий удар топором лишь за малым не отрубил поляку вторую руку. И тут бесноватый вместо того, чтобы идти напролом, вдруг повернулся и бросился бежать, причём так быстро, что пока они соображали, он скрылся за стеной ближайшего дома.

Ни Вадим, ни Елизар с Анисимом не ожидали от него такой прыти, и не смогли помешать ему.

- Убёг, зараза! – с досадой сказал кузнец.

- Убёг, - подтвердил с горечью Анисим.

- Убёг, - повторил за ними и Вадим, но с откровенным облегчением.

На хрен ещё гоняться за ним! Но пока они разбирались с этим, начал вставать тот, в которого Елизар воткнул бердыш. Кузнец, не теряя времени, обрушил на него удар сабли, пока монстр пытался вырвать из своего тела тяжёлое оружие. Череп мертвеца треснул, расколовшись, как спелый арбуз, и бой закончился.

Вокруг них теперь лежали пять трупов,застыв неподвижными грудами переродившегося мяса. Поодаль лежал с разорванным горлом и послушник Пётр, испустив последний вздох, а вот послушник Сергий оказался ещё живой. Кузнец подобрал свой бердыш и одним движением перерубил шею Петру, упокоив его навсегда.

- Возьми бердыш, Вадим, добей Сергия.

- Я?! Я не смогу. Он же ещё живой.

- Пока ещё живой, - устало сказал кузнец. – Не можешь добить бердышом, бери саблю, - и кузнец протянул её Вадиму.

Тот отрицательно покачал головой, переводя взгляд то на кузнеца, то на Анисима, то на дрожащего, словно в лихорадке, послушника. Елизар смотрел, не мигая, отец Анисим отворачивал глаза, морщась то ли от вони, исходящей от мертвецов, то ли от осознания того, что придётся убить ещё живого послушника.

- Ты же говорил, Вадим, что ещё ни одного живого не убивал? Вот теперь придётся. Смотри, он уже начинает становиться чужим, ещё немного, и он нападёт на нас, забыв себя.

И действительно, какие-то изменения с телом послушника уже начали происходить,и они стали заметны даже не вооружёному взгляду.

- Бей, пока не поздно!

- Ну, как же так, как же так! – беспомощно бормотал Вадим, ища поддержки у монаха.

- Бей! – зло взглянул отец Анисим. – Потом покаешься за грех свой.

- Я не могу, я не убийца!

- Ты делаешь добро, а не зло. Ты не добрый молодец, но если не переступишь через себя, то не сможешь дальше сопротивляться злу. Я не могу его упокоить, это будет для меня тяжкий грех, и я не отмолю его у Бога. Елизар не хочет, он сделал многое за всех нас, и он воин и командир наш. Он приказал, ты должен исполнить, иначе не будет тебе прощенья, и епитимья не поможет. Я сказал тебе всё. Дальше будет твой выбор. Я приму его, как есть, слово за Елизаром.

- Я не могу, не могу! Если бы он напал на меня, тогда да.

- Считай, что он напал. Пощади его, пусть он умрёт человеком, а не исчадием ада, тем самым ты спасёшь его душу, и спасёшь всех нас. Он был братом нам, ты чужой, тебе легче, я не могу. Ты должен!

- Агрххх!

Вадим резко развернулся и, что есть силы раскрутив кистень, обрушил удар тяжёлой гирьки на голову послушника. Головапослушника дёрнулась, плеснув на землю ярко-алой кровью.

- Живой ещё был, - задумчиво произнёс кузнец, - видимо, они не так быстро перерождаются.

- За пару часов, - угрюмо подтвердил отец Анисим, - не раньше.

Вадим с ужасом понял, что его обманули и заставили убить ещё живого человека. Выронив кистень из рук, он прижал ладони к лицу и горько разрыдался.

- Поплачь, отрок, так тебе легче будет. А то люди, бывает, уходят в себя и не слушают более никого.

- Тяжек сей грех, но и другого выхода не было, - произнес отец Анисим и горько вздохнул.

С минуту постояв, начали собираться в обратный путь. Отец Анисим хотел сразу уйти, но кузнец не согласился с ним, объяснив, что мертвецов здесь больше нет, а вот ценности наверняка остались. Да и похоронить надобно хотя бы своих. Вадим молчал, погрузившись целиком в переживания. Но движение – это жизнь и, шагая вслед за остальными и машинально собирая и перенося различные вещи, он немного отходил от пережитого стресса, постепенно отпуская от себя ситуацию.

По деревне они бродили ещё полдня, пока солнце не стало клониться к горизонту, собрав много трофеев из брошенного в разных местах оружия, нужных предметов обихода и вещей. Всё забрать им за один раз всё равно не удастся, и они потратили ещё два часа, чтобы отнести все трупы в одно место и сжечь их, обложив сухим хворостом и полив найденным маслом. После чего ушли, полностью навьюченные добычей, но многое пришлось оставить на месте. В конце концов, крестьянское добро не сильно-то и нужно. Вернутся люди в свои дома, будут искать.

Шли молча, каждый думал о своём, постепенно старик монах стал сдавать. Ноша оказалась для него тяжела, а сил в бою потрачено много, да и возраст уже сказывался. Вадиму тоже было тяжело, но его худоба не являлась признаком слабости, всё же, он жилист и молод. А в последнее время всё лишнее и вовсе ушло из его организма ,вроде остатков энергетиков и никотина. Навесив на себя множество вещей, он пёр поклажу, не снижая темпа. А вот отец Анисим с каждым метром сдавал.

Между тем вечер постепенно вступил в свои права, и с каждой минутой темнело всё сильнее и сильнее, отчего становилось банально страшно. К ночи поднялся сильный ветер, лес зашумел листвой и кронами. Бестелесный шёпот вместе с сумерками стал наполнять округу, заставляя всё чаще вспоминать имя Господа. Уже не только отец Анисим, но и Елизар принялись потихоньку шептать молитвы.

Вадим шёл молча. Что толку читать молитвы? Не сказать, чтобы он был закоренелым атеистом, в Бога верил. Но вера его являлась, скорее, данью традиции, чем зовом сердца. Бабушка верила, мать почти верила, отец в церковь тоже, бывало, ходил, а Вадим только считал, что верит. Вот и сейчас он вымотался до морального отупения.

Сегодня он убил живого человека, а про мертвяков и говорить нечего. А что будет дальше? Вместе с думами пришло и безразличие к собственной жизни. Видя, что монах стал отставать, он крикнул кузнецу.

- Елизар, надо медленнее идти, а проще вообще весь груз кинуть, кроме еды и оружия. Мертвякам вещи и котелки не нужны.

- То дело ты говоришь, - согласился с ним Елизар. - Анисим уже стар, а идти ещё далеко. Да и лучше живыми дойти, чем со всем добром в лету кануть. Только надобно не просто всё сбросить, а хоть немного сховать. Лес рядом, спрячем.

Так они и сделали, сгрузив лишнее под старую ель и забросав все ветками и лесным мусором. Выйдя обратно на дорогу, под светом звёзд и узкой серповидной луны они продолжили путь. До монастыря осталось совсем немного, когда их дорогу перегородила смутная тень.

Первым её заметил Вадим. Отец Анисим уже к этому времени почти висел на плечах Елизара, а тот был полностью занят тем, что нёс и его, и оружие. Вадим предупреждающе крикнул. Мертвяк на мгновение застыл, а потом резко устремился вперёд.

Елизар оттолкнул от себя отца Анисима, а сам схватился за саблю. Вадим действовал, словно в тумане. Вспомнилась игра детства, когда они швыряли палки по пустым банкам, сбивая их с асфальта. В числе прочих вещей он нёс и топор отца Анисима.

Сил у Вадима оставалось мало и поэтому, сделав неимоверное усилие, он, что было мочи, швырнул топор, целясь в голову мертвяка. Топор, один раз прокрутившись, врезался в грудь монстра обухом, заставив на мгновение отклониться от основной цели. Этого мгновения хватило Елизару, чтобы разрубить чудовище пополам. Второй удар раскроил череп мертвяку, и всё было кончено.

- Сколько же их ещё по лесу бродит, - проговорил отец Анисим.

- А Бог его знает! – отозвался кузнец. – Но если ещё есть, то, боюсь, мы сегодня не отобьёмся и не дойдём до Пустыни.

- Дойдём, - отозвался на это Вадим. – Он один был.

- Почём знаешь? – осведомился кузнец.

- Они либо по одному ходят, либо сразу группой. Если вышел один, а других нет, значит всё.

- А вдруг ещё один выйдет, но токмо дальше? – спросил Анисим.

- Ну, выйдет и выйдет, убьём и дальше пойдём, - равнодушно отозвался Вадим.

- Второй раз ты жизнь нам спас, отрок. Зачем вернулся? - тут же спросил кузнец.

- Не знаю, не смог уйти. Всё равно пропадать, так уж лучше вместе.

- Не перестаю тебе удивляться, Вадим. Ладно, нам бы дойти.

- Дойдём, - уверенно отозвался Вадим, и они продолжили свой путь.

К воротам Пустыни уставшие путники вышли аккурат к полуночи. Мгла застила неверный блеск узкого серпа ночного странника. И лишь только тусклый отсвет многочисленных звёзд освещал их путь, пугая население Оптиной Пустыни.

Глава 11 Пустынь

Как их запустили в ворота монастыря, как он добрался до полатей, Вадим не помнил. Всё делалось им почти автоматически. Он снимал с себя груз, помогал довести отца Анисима, слушал ободряющие слова. Куда-то шёл, что-то делал.

Потом он вспомнил, что его отвели в баню и, сорвав одежду, помогли помыться, заодно проверив тело на наличие царапин и укусов. Ничего не найдя и не стесняясь его наготы, пожилая монахиня помогла ему одеться и осторожно довела до трапезной.

Чарка хмельного мёда да давно остывшая каша с мясом насытили его. Хмель ударил в голову, хоть медовуха крепкой и не казалась. Лёжа уже на полатях, Вадим никак не мог заснуть и ещё долго ворочался в каком-то странном полусне. События прошедшего дня мелькали у него перед глазами в поистине дьявольском калейдоскопе.

Мерзкие рожи бесноватых злобно скалились и пытались дотянуться до него, чудились разбитые черепа, отрубленные руки и ноги. И всё это шевелилось и пыталось подползти и напасть. Злобный хохот, не иначе как дьявола, стоял в ушах Вадима. Потом перед глазами всплыл послушник, которого он убил, и кровь, ярко-красная кровь. Вадим замычал в страшной тоске, пытаясь отделаться от этого наваждения.

- Спокойно, мальчик, спокойно! – прохладная женская ладонь опустилась ему на лоб, успокаивая. На краю сознания он услышал, как пожилая монахиня стала громко читать молитву изгнания злого духа. Он не просыпался, но, вслушиваясь в её мелодичный успокаивающий голос, чувствовал, что боль, телесная и моральная, стали оставлять его. Потом, сквозь сознание, внезапно пробился чистый детский голосок, что повторял за монахиней слова молитвы и молился так искренне и так благостно, что на душе становилось спокойнее, а разум и мысли очищались от скверны.

Женский и детский голоса то затихали, то вновь становились громче, убирая с сердца Вадима грех и страдания. Постепенно голоса слились в один звуковой фон, который убаюкивал, облегчал боль и успокаивал зверя ненависти, разбуженного случайно. Вадим метался на топчане всё меньше и меньше, пока его лицо, обильно покрытое потом, не расслабилось.

- Агафья, - прошептал он, улыбнувшись, и тут же забылся крепким здоровым сном.

А монахиня всё читала и читала молитву, держа руку на лбу отрока. Она чувствовала его боль и, как могла, старалась убрать её. Наконец отрок затих. Она сняла руку с его лба, но продолжала ещё какое-то время читать молитвы, а вслед за ней повторяла слова и маленькая послушница. Слабый огонёк свечи мягко потрескивал, освещая первые морщины на белом челе отрока. Близилось утро.

- Совсем ещё юный и какой-то беззащитный, - думала монахиня.

Когда-то и она была такой, но жизнь прожить — это не реку перейти. Всё случилось у неё: и молодость, и красота, и любимый, всё она имела, и всё прошло, да быльем поросло. Монахиня вздохнула, чего уж теперь… Она нашла свой покой здесь, и сегодня ей нужно вовремя предупредить настоятеля о плохом или уведомить его поутру о хорошем.

- Агафья, - ты сможешь побыть с ним до утра и не заснуть?

- Да, мать Ефросинья, - пискнула тоненьким голоском девочка.

- Смотри, он успокоился. Трудно пришлось ему, странный он, словно бы чужой здесь. Одет странно, говорит странно, ведёт себя странно. И в то же время он добр, отзывчив и неприхотлив. Не ропщет, но слово своё имеет. Вроде и не воин, а воевать не боится. Может быть, Елизару и удастся из него защиту монастырю сделать, а себе замену. Ты смотри за ним, мало ли что может случиться. Тогда прибежишь. Если плохое, то к отцу настоятелю и Елизару, ежели хорошее, то ко мне. А днём дам тебе покой, выспишься всласть. И мёду получишь.

- Хорошо! – обрадовалась девочка, а монахиня вышла.

Пламя свечи продолжало гореть какое-то время, пока воск полностью не оплавился. Дымящийся огарок так и остался лежать на глиняном блюдце, напоминая о ночном бдении Агафьи. Она очнулась от дремоты ранним утром. Посмотрела на отрока, тот спокойно спал, посапывая во сне, словно младенец. Никаких признаков демонической болезни у него не наблюдалось.

- Слава тебе, Господи! – пропищала Агафья и мелко перекрестилась три раза, бормоча при этом благодарственные молитвы. Он решила сообщить хорошую новость монахине, но остановившись на пороге кельи, решила не торопиться и присела на грубую скамью. Сон, словно обух топора по голове, тут же отключил её.

Вадим открыл глаза и, стряхнув остатки сна, привстал на локтях. С удивлением оглядевшись вокруг, он тут же заметил Агафью, что крепко спала на маленьком столе, пуская слюнки от сладкого сна. Ей снился мёд, сочные, текущие тёмной сладкой жидкостью соты. Она схватила их и стала лопать, причмокивая от удовольствия. Внезапно появилась пчела, громко зажужжала и позвала её по имени мужским голосом.

- Агафья, Агафья!

- А! – подхватилась со скамьи девочка.

На неё удивлённо смотрел Вадим.

- Ты что тут делаешь?

- Сторожу тебя!

- Всё со мной хорошо, ступай!

- Ага, - и Агафья, подобрав юбку, метнулась из кельи вон. На улице неспешно набиралась светом нового дня ранняя заря. Агафья добежала до дома, где жили монахини и, повстречав мать Ефросинью, тут же поспешила рассказать, что с отроком всё хорошо, и он проснулся.

- Молодец! Ступай отдыхать теперь, - ответила ей Ефросинья и направилась в сторону кельи, где отдыхал отрок. Рядом с крыльцом странноприимного дома, который имел несколько входов, сидел Аким. Он прислонился к стене и, задрав голову вверх, громко храпел, широко разинув рот.

- Плюнуть бы тебе в горло, дураку стоеросовому, - ругнулась в сердцах монахиня. – Спишь опять, да рот разинув! Ты где должен сидеть? В коридоре возле кельи, а ты, прохвост, сбежал. Через рот и душа выйдет, а вместо неё напасть проникнет. Тьфу на тебя, тьфу, тьфу!

На последнем «тьфу» Аким продрал глаза и уставился на монахиню.

- Ты что, старая курица, удумала? А вот я тебя сейчас огрею палкой, чтобы не плевалась тут. Я охраняю твой покой от ирода пришлого, что под отрока прячется, а ты меня тут поносишь. Ишь, курва старая!

- Ах, ты ж, пёс смердящей, поганец лихоимский, битюк приблудный, кочерыжка гнилая, я настоятелю всё расскажу, как ты его покой охраняешь. Завтра же пойдёшь с мертвяками воевать, да Пустынь спасать.

Тут до Акима дошло, что он берега потерял и, быстро переключившись с грозного тона, он принялся лебезить перед старухой.

- Ты, Ефросинья, пошто меня позорить идёшь? Я же раб верный, работник честный, помощник известный. Да и тебе сколько раз помогал, а ты поклёп на меня хочешь навести!

- Ах, вот ты как заговорил! Поклеп, говоришь, навести? А кто спал, а не бдил? Ты только бздеть, старый карачун, и умеешь, да ещё и хавало своё раскрыл, монахине угрожал. А сейчас опамятовался, как прикипело! Ишь ты, какой двуличный, одна личина твоя, как девица румяная, добра да сладка, а другая - как задница у козла, вся в навозе, да шерсти козлиной. Тьфу на тебя, тьфу. Иди к настоятелю, да винись, а я всё равно скажу ему, чтобы епитимью на тебя наложил, да и поделом тебе, дураку. Да, стой. Не сейчас иди. Я вернусь, тогда и пойдёшь, расскажешь, потом найдёшь меня. Понял, старый пень?

- Не старый я ещё, - пробурчал в ответ Аким. – Иди, я покараулю.

Монахиня отвернулась от него и направилась к туалету, а потом и помыться. Вернувшись через минут тридцать, она встретила Вадима, что стоял в келье и выслушивал наставления Акима.

- Отрок! Тебя ждёт настоятель. Ужо заждался, а то прожрался вечор и почивать лёг, как боярин, а его тут охраняй и паси.

Вадим с удивлением посмотрел на вошедшую, монашка кивнула и, сочтя свою миссию выполненной, ушла. Пожав плечами, Вадим подошёл к кадке, набрав плошкой воду и неспеша выпил её. Чувствовал он себя довольно погано. А Акима словно бы прорвало: злоба, страх, зависть - все чувства к непонятному отроку смешались в нём.

Он ещё не знал, что вчера испытал Вадим и, видимо, даже не догадывался. Аким понял только то, что кузнец перебил всех мертвяков, оба послушника погибли, а отрок и Анисим чудесным образом выжили. Поэтому и злобствовал.

Ростом Вадим выдался выше Акима, но телосложение имел более хлипкое, да и по годам был намного младше. Выходя из кельи, он не мог обойти Акима, не отодвинув его. А тот злорадно улыбался, щеря рот без нескольких зубов.

- Веди к настоятелю, Аким.

- Ишь, какой, я тебе холоп, шо ли, сам и иди!

- Так ты же послан за мной.

- Ну и что, а ты попробуй, выйди.

Аким явно напрашивался на драку, надеясь поколотить наглого подростка. Вадим поискал взглядом кистень, но нигде не обнаружил, а выход из кельи загораживал Аким, позади которого и находилась дверь. И что делать? Ярость внезапно ударила Вадиму в голову.

Он вчера умирал, спасал и снова умирал, а какой-то смерд стоит сейчас перед ним, ведёт себя как животное, при этом ещё и изгаляется. И, не найдя лучшего решения, Вадим резко ударил Акима ногой в живот.

Тот согнулся от боли и, сделав шаг назад и отклячив зад, отворил им дверь, вывалившись при этом наружу. Вслед за ним шагнул Вадим и молча принялся бить Акима. Кровь прилила к глазам, и от ярости он ничего не понимал, по-прежнему дубася неразумного мужика до боли в кулаках.

- Тварь, ненавижу! Я там…, а ты тут ни хера не делал…, ещё и упрекаешь…, тварь, скот…

Лишь междометия и откровенные ругательства, которым не место на страницах книги, сплошным потоком лились из него. Аким был сильнее Вадима, но чувство правоты, ярость и пережитый совсем недавно страх и вина за невольное убийство, удесятерили силы отрока.

Ему столько пришлось пережить, постоянно делать усилия над собой, а здесь какой-то сморчок, что не видит дальше собственного носа, молотит языком почём зря, да ещё и ударил по больному. Вадима откровенно трясло, он все ладони уже отбил о крепкий череп дрянного мужичка, а тот даже и не пытался сопротивляться.

- Э! Что тут творится?! А ну-ка, охолонь! Охолонь, я тебе говорю! – какой-то монах, проходивший мимо, заметил драку и подбежал разнимать сцепившихся.

Но Вадим уже пришёл в себя, он перестал нападать на мужика и отступил в сторону, с ненавистью глядя на Акима. Тот, почувствовав, что гроза миновала, открыл глаза и осмотрелся.

- О, Пафнутий! Ты видишь, шо творится? Убивают прямо с утра и это в божьем доме!

Чернец нахмурился.

- Ты, отрок, и в самом деле, что творишь? Это ты вчера ходил с Елизаром?

Вадим ничего не ответил, только нахмурился, не желая отвечать на риторический вопрос.

- А! Тогда понятно. А ты, Акимушка, что сказал? Небось, стал посмехаться над ним? Ты завсегда так поступаешь с более слабыми, чем ты. Грех это, Аким, а отрок вчера троих мертвяков завалил, наравне с Елизаром, если бы не он, так и нам бы пришлось идти туда или ждать их уже здесь. Так что, думай, что говоришь, голова садовая.

Аким осёкся на полуслове.

- Тады ладно, а и работать пора ужо, - и, подхватившись, он взял топор, который лежал на том месте, где он прилёг отдохнуть, и быстро ушёл.

- Так, а тебе чем сказали заниматься, отрок?

- Зовут меня Вадим, а не отрок. А сказали идти к настоятелю.

- Угу, тогда иди со мной, отведу, - монах не стал обращать внимания на вызов Вадима.

Через пару минут они стояли перед домом, где располагалась келья настоятеля. Пафнутий вошёл в дом, оставив Вадима на улице. Ждать пришлось довольно долго. Видимо, монах всё подробно рассказывал настоятелю. Наконец, он вышел.

- Вадим, настоятель наложил на тебя епитимью, пойдём в церковь, помолиться нужно.

Вадим долгим и тяжёлым взглядом, которого до этого за собой не замечал, посмотрел на монаха, но ничего не ответил. Много слов – мало дела. Сейчас он решил для себя, что из Пустыни надо уходить. Ему неинтересно было молиться по каждому поводу и принимать различные наказания только лишь из-за того, что кто-то подумал, что он не прав. Жизнь в России научила его, что прав тот, у кого больше прав, а не тот, кто действительно прав. Сила, конечно, в правде, но, правда - она у каждого своя.

Он промолчал и последовал за Пафнутием, твёрдо решив для себя, что из Пустыни будет уходить. Но делать это нужно не сейчас, немного позже, а помолиться? Что ж, пробормотать несколько десятков абзацев и постоять на коленях — это не трудно. Гораздо труднее будет выжить без еды, оружия и элементарных вещей, вроде обуви и одежды. От этой мысли его возникшая решимость уйти несколько поблекла.

А с одеждой у него уже сейчас проблемы, как бы ни хороша казалась его камуфляжная куртка, но после вчерашнего похода она тоже изрядно пострадала. А заденет монстр рукой капюшон, так и вовсе сорвёт и задушит его. То не следует так ходить. Ещё неделя-две, и одежду придется выбрасывать на тряпки.

Тем временем они вошли в церковь.Вадим снова стал у давешней иконы. Молясь, он пытался разобраться в своих чувствах к Богу. Верит он или не верит? Ведь и мертвяки служили доказательством существования чего-то нелогичного, как и вера. Не могло такого быть и не могли они появиться. И что это за вирус или паразиты, что преображают человеческое тело? Рептилоиды-инопланетяне, сбой генома, трансмутация неизвестного вируса или что-то ещё, более фантастическое и нелогичное, вроде тёмной магии? Колдуны тут уже есть, раз о них рассказывают, а вот если ещё и некроманты присутствуют? И вообще, неужели он попал не просто в прошлое, а в магический мир?! Или в мир, где существуют Боги и нежить? Ответа Вадим не знал.

Сейчас же он прокручивал в голове то, что вчера делал и что видел. Вывод напрашивался только один – ему просто повезло. В том, что он смог заставить себя, что не ошибся, что попал в удачный момент, что смог ударить, что не испугался и снова не сбежал. Но он слаб, очень слаб, и ему крайне сложно выживать в этом мире.

Вадим вздохнул. Самое начало семнадцатого века совсем не отличалось комфортом. Натуральное хозяйство, постоянные голодовки, распри и смертоубийство, разорение и грабёж. Да ещё угораздило попасть в Смутное время. Гражданская война с непонятными целями и составом игроков была в самом разгаре. Все эти мутные события он знал слабо. Что там, в учебнике истории говорится о том времени, пара страниц или пара параграфов?

Находясь в церкви, Вадим чувствовал, тут ему и лучше дышится, и проще не вспоминать плохое, и вообще становится легче на душе. Может быть, в этом и состояла его вера, может, он так верил, но под сенью икон ему становилось спокойнее. В церкви он находился сейчас один. До прихода Вадима тут стояли и другие люди, но все они вышли, едва завидев его. Пафнутий тоже, сотворив пару молитв и перекрестившись на все иконы и алтарь, удалился, искоса посмотрев на вошедшего отрока.

Чуть позже негромко скрипнула деревянная дверь церкви, в ответ дрогнуло пламя немногочисленных свечей, и в церковь вошёл настоятель в сопровождении отца Анисима.

Вадим обернулся и посмотрел на монахов. Лицо Анисима осунулось, под глазами залегли глубокие тени, а сам он будто бы уменьшился в росте. Да и немудрено, после того, что пришлось пережить.

Как Вадим выглядел сам, не догадывался. Зеркал здесь он не обнаружил, а в воде трудно рассматривать все нюансы собственного лица. Он только чувствовал, что начал зарастать щетиной, ещё не жёсткой и довольно редкой, но природа брала своё. А может быть, это и к лучшему, сколько можно под ребенка косить?

- Молишься, Вадим? – обратился к нему настоятель. – Грех замаливаешь свой?

Вадим молча смотрел на настоятеля. Только сейчас он понял, что действительно стоило замолить свой грех и… Но, странное дело, убивал он по приказу, а значит и грех этот стоило разделить на двоих, а то и на троих. Стоило, но глупо всё. Вадим опустил голову, мучимый сомнениями. Убивал он, значит, ему и ответ держать и перед собой, и перед Богом.

- Да, замаливаю грех свой, - кратко ответствовал он настоятелю, и через секунду добавил, - каюсь.

- Вижу, вижу, отрок. Но слабо ты молишься, без неистовства, без веры! А грех твой тяжёл. Тяжёл.

- Может быть, отец настоятель, но он стал бы тяжелее, если я сбежал и предал Елизара и отца Анисима.

Анисим тяжело вздохнул на эти слова. Настоятель посмотрел на него, покачал в сомнении головой и ответствовал.

- То правильно ты говоришь, отрок. Грех предательства ещё более тяжкий, недаром Иуду помнят до сих пор и проклинают за это. Но ты убивал и мёртвых, и живых, покаяться нужно в том. Послушник Сергей был хорошим человеком, готовился в иноки и не имел никогда плохих мыслей. Ну, на то воля Божья, слаб он оказался перед мертвецами, они его и погубили. А ты, сотворив грех, избавил его мучений в аду после обретения дьявольского бессмертия. Упокоил ты и его, и других, но каждый из нас не должен ожесточаться. Не должно ему нравиться карать собственной рукой, пока не благословят его на это. Беззаконие порождает только беззаконие, а следом и десять святых заповедей будут нарушены от осознания своей правоты и могущества. Страх Божий помогает оставаться людьми, ведь не все люди сильны в духе своём и нравственны. Каждый держит в себе зверя, а многие подчас выпускают его на свободу. На то и должен страх быти.

Вадим промолчал, ожидая продолжения речи от настоятеля, и оно не замедлило состояться.

- Тебе нужно молиться каждый день, отрок. Впереди ждут непростые времена, и мы все будем дённо и нощно молиться за спасение Отечества и народа от раскола и мерзопакостной напасти, что лишает нас человеческого обличья. То ниспосланные Господом нашим испытания за грехи наши тяжкие. Но ты уже сделал вклад в борьбу с выпавшими испытаниями, и я оценил твои заслуги. Отныне ты будешь работать вместе с кузнецом и во всём помогать ему. Вижу, что духовная служба не для тебя и незачем мучить и принуждать против воли твоей. Ты способен принести много пользы на другой ниве, а эту оставь для тех, кто более к ней приближён. Помолись ещё и ступай к иноку Серафиму, заверши с ним все дела и можешь идти к кузнецу. Принят ты в нашу общину на усиленный кошт, поэтому не подведи нас!

Вадим посмотрел настоятелю в глаза, кивнул и, отвернувшись, принялся громко молиться. Настоятель так же, как до этого Пафнутий, перекрестился на иконы и удалился из церкви, оставив в ней отца Анисима. Отец Анисим отошёл к алтарю, какое-то время крестился, шепча слова молитвы, потом обернулся и подошёл к Вадиму.

- Второй раз ты меня от смерти спасаешь, отрок. Диву даюсь, как это может быть. Видно, это судьба, и каждый волен её принять или не принять. Я принимаю. Благодарю тебя, отрок, за твою помощь. Проси, что хочешь за то.

У Вадима перед глазами сразу появились сияющие золотые монеты, разные дорогие вещи и прочее добро. Он встряхнул головой и оглянулся вокруг: церковь явно была небогатой, никакой позолоты, серебряных окладов у икон и остальных излишеств он в ней не заметил. Да и что можно взять с полунищего старого монаха из затерянной в лесах небольшой Пустыни?

- А лапти научите вязать, и писать, как следует, и молиться правильно, и пищу в лесу добывать, и уметь нужное направление пути искать, а не блукать по лесу? Ииии…. И всё, - сам себя прервал Вадим.

- Нда, отрок, умеешь ты удивлять, даже стариков. Я думал ты денег попросишь или ещё чего, а ты всё о насущном, да о духовном. Научу я тебя всему, что знаю. Конечно, научу.

- Мне бы оружия ещё путёвого найти.

- Оружие тебе кузнец даст. Вы с ним снова пойдёте в село. Других он больше брать не будет. Так и сказал: «Я с этим отроком вместе в бою стоял, в бою видел, в бою доверяю, а иных на смерть не пошлю». Сделаю я всё для тебя, недобрый молодец, мало нас осталось, держаться нужно вместе, а то заживо сожрут, и косточками не подавятся, - отец Анисим вздохнул.

Вадим вспомнил Акима и согласился, что сожрут, особенно, если таким образом, как Аким, вместе держаться… Ему захотелось проучить Акима, взять с собой и пустить вперёд. Он хитрый, всё равно выживет, как пить дать.

- А почему вы меня НЕдобрым молодцом зовёте?

- Ах, прости, так тебя Елизар стал величать. Говорит, добрый молодец- то косая сажень в плечах, а ты, уж прости, больно худ, хоть и высок, и в плечах узок, а когда надо, дерёшься наравне с любым добрым молодцом. Вот и вышло у него не «добрый» молодец. То блажь его, научишься саблей махать, да пику кидать, плечи сами собою раздадутся. А покамест о том глупо речи вести, жил ты до этого неспешно, да за спиною батюшки своего. А теперь вот нужда тебя принесла к нам, наберёшь ещё своего. Ладно, иди к Серафиму, а потом к кузнецу, ты свою епитимью выполнил.

Вадим кивнул и, перекрестившись, чтобы, значит, не выделяться, вышел из церкви. Серафима в келье он не застал, не оказалось его и в библиотечной комнате. Нашёлся он только за церковью, где делал что-то, непонятное для Вадима.

- Я принёс вишнёвую смолу для чернил.

Серафим вздрогнул и повернулся к Вадиму.

- Что?

- Я говорю, что принёс смолы для чернил.

- А! Это! Давай!

Вадим достал мешочек со смолой и протянул Серафиму, тот взял его молча, не глядя.

- Ты ничего не хочешь мне сказать, Серафим? - Вадим немного разозлился.

- А?! Я?! Нет. Ступай, ступай, - словно отгоняя муху, отмахнулся Серафим и погрузился в раскладывание странной фигуры, похожей на перевёрнутую книзу пирамиду. Вадим пожал плечами, мало ли какие причуды у этого странного малого. Забрал смолу и ладно.

Развернувшись, Вадим отправился к кузнецу и не видел, что Серафим обернулся ему вслед и прошептал.

- Как же ты справился с мертвяками, и что они собой представляют? Ммм, надо понять, надо понять. А купец тот тогда на рынке другое балагурил, совсем другое. И сказ про то мне непонятен, надо ещё раз в книгу тайную глянуть, вспоможет она мне.

Словно в лихорадке, Серафим повторял эту фразу, собирая из щепочек и веточек непонятную конструкцию, но всего этого Вадим уже не видел и не слышал. Он неспешно направился к кузнецу, который, как обычно, возился в кузне. Кузнец поднял глаза, заметил Вадима и, прекратив работать, обратился к нему.

- Вот ты где!

Вадим кивнул и пожал плечами. Мол, а где мне ещё быть?

- Меня прислал настоятель работать с тобой, Елизар.

- То верно, разговор был о том. А вообще, я хотел тебя поблагодарить, что ты вернулся. Это поступок уже не отрока, а воина. Повезло тебе, что мертвяки да бесноватые нам попались, если бы среди них оказался хоть один живой шляхтич, располовинил тебя одним ударом. Да и даже не заметил того. Страшно умелые они бойцы… Неумеха ты ещё, всё на азарте и страхе сделал, но точен и решителен, то нас и спасло. А мертвяки другими оказались, страшными. Ты хоть помнишь что?

- Сначала немного, а потом ничего, - честно признался Вадим.

- Я догадался, - кивнул кузнец и скрылся в глубине кузни. - Вот твой кистень, я его доработал по твоей руке, должен стать удобнее.

Вадим взял в руку давешний кистень. Действительно, гирька на конце цепи стала гораздо послушнее. Может, и он сможет когда-нибудь стать солдатом удачи и на равных сражаться с тем же шляхтичем. А лучше сразу стать боярином.

- Нет, домой, домой, - мелькнула у него паническая мысль, отчего заныли ноги в новых лаптях. На хрен все эти средневековые изыски, на хрен. Только домой!

Он перевел взгляд на ноги. Хорошо, что ему среди захваченных ценностей досталась ткань, из которой он сделал онучи, и ногам стало немного легче ходить по земле. Эх, а дома он ходил в кроссовках и горя не знал, а здесь… Эх!

- Спасибо! – вслух ответил он кузнецу, отвлёкшись от собственных мыслей. – Спасибо!

- Ещё сделаю, коль понравилось. Ты мне всё-таки жизнь спас и до конца сражался, не испужался и не сбёг, аки заяц трусливый. Нужно тебе ещё одно оружие, но уже не столько от мертвяков, сколько от людей. Да научить тебя им пользоваться. Много там я видел брошенных сабель да копий, но не успел собрать, надо бы вернуться, принести оружие сюда, да и по одежде тех, что там бросили, пошарить. Да ещё, небось, валяются по кустам те, кто не поднялся и кого свои же убили. Разбойнички они, да непростые. Если не золотишко, то серебрушка какая и была при них. Но времени у нас на то не оказалось, да ты и сам в курсе. В общем, идти надо. Вот если посчастливится найти, где они бросили своё добро или не смогли взять с собой, когда в мертвяков обратились, туда идти надо. И схрон свой проверить. А пока мы с собой взяли три сабли, копья свои, да несколько кинжалов. Сулица твоя где-то там так и осталась.

Вадим кивнул. Да, сулицу и он даже не помнил, как потерял.

- Вот и я говорю, - продолжил кузнец, - не умеешь ты с ней обращаться. Она всё равно для тебя, как палка какая. Коров только подгонять ею, да подкалывать их в брюхо. Не пойдёт она тебе, не твоё… Надо оружие новое тебе подбирать. Видел я что-то в схроне нужное, ну или в селе поищем, может и найдём, что по твоей руке, или новое сделаем. Так что, не журись.

Вадим по всегдашней своей привычке пожал плечами и принялся помогать кузнецу, как говорится, меньше слов, да больше дела. Да и дел навалилось много, а языком болтать нужно, как раз, как можно реже. А в работе всегда можно и забыться. Работа она такая, затягивает, руки делают, а голова думает.

- Завтра снова пойдём в село и в схрон оставленный заглянем. Я тут тебе отобрал чего, вот, посмотри. Это котелок, - кузнец показал походный котелок без ручки, но с проушинами под верёвки. - Ложка, огниво, кресало, нож! Всё твоё, да может, обувь тебе справим какую кожаную. Посмотрим. Надо в село пойти, и денег поискать. Готов?

- Готов, - кивнул Вадим.

- Ну, тогда за работу, - и Елизар принялся разжигать очаг.

Глава 12 Село

Утром следующего дня Елизар с Вадимом вышли из ворот Пустыни, направившись в сторону схрона. Их провожал сам настоятель, отец Анисим и ещё несколько обитателей монастыря, в том числе и Серафим. Что забыл здесь Серафим и для чего пришел, неясно, но странный взгляд инока настораживал.

Впрочем, через несколько минут Вадим уже забыл о нём. Впереди лежала пугающая своей пустотой дорога. Что ждало в пути – неизвестно. Вадим с кузнецом медленно и спокойно шли по дороге, пока находились в зоне видимости с колокольни Пустыни.

Но вот очередной поворот заслонил путников высокими деревьями, лес угрожающе придвинулся со всех сторон, замолчали птицы, а на душе сразу стало погано. Солнце внезапно скрылось за облаками, добавив толику хмурости на душе и так не радостным путникам.

Июль 1606 года от Рождества Христова не баловал тёплой погодой, да и вообще ничем хорошим не баловал. Набежавшие издалека тучи спровоцировали затяжной дождь, что тут же стал падать на плечи двух смельчаков. Елизар, правда, только поёжился, а Вадим пожал плечами. Накрапывающий обложной дождь был неприятен, но не смертелен.

- Хреново, что дождь пошёл, запах от мертвяков прибьёт к земле, да мухи попрячутся, а то бы показывали хоть немного, где гады могут затаиться, - с сожалением произнес кузнец.

- А ты думаешь, что мы не всех ещё упокоили? – засомневался Вадим.

- Не всех. Что тут думать. Село не то, чтобы большое, но всяко больше народу там полегло. Да мы и не полностью его и прошли в прошлый раз. Может, в бане какой или погребе кто из них сидит, а и по лесу бродит, как тот, что нас на обратном пути застал. Всяко может быть.

- Да, - согласился с этим Вадим и больше ничего не добавил.

- Ты тайник, где мы оставили добро, помнишь?

- Да, под старой елью, ещё нужно километра два пройти.

- Километра?

- Ммм, - Вадим понял, что в очередной раз прокололся и никак не мог вспомнить название мер длины в Смутное время.

- Может, вёрсты?

- А что-то я подзабыл, чем меряем мы, - потерянно произнес Вадим.

- Да? Так аршин, сажень, верста, да милями мы всё меряем.

Вадим лихорадочно соображал, что сказать: верста или миля, хотел было ляпнуть, что миля, но вспомнил старые песни, случайно услышанные давным-давно, и ни в одной слова «миля» не было. А вот вёрсты были.

- Так, пожалуй, что пару вёрст ещё идти.

- Да, пожалуй, что и так, - согласился кузнец, - не меньше.

Поправив пустые заплечные мешки, они двинулись дальше в путь. Дождь по-прежнему не прекращался, нудно изливая на них обильную небесную влагу. При малейшем касании ветви деревьев грозили сразу обрушить на неловких путников мириад разноцветных капель. Деревья: ёлки да сосны словно копили влагу, готовясь с радостью отдать её неразумным людям.

Наконец, Вадим заметил знакомый просвет и указал на него Елизару, тот тоже узнал местность и, свернув с дороги, они направились к схрону. Тайник оказался нетронутым, лишь звериными следамибыла утоптана земля возле него. Но запах железа и тряпок отпугнул обитателей леса.

Быстро разбросав в разные стороны ветки, они открыли спрятанную добычу. В основном здесь лежало железо, пара котелков, ком разной одежды, отрезы холста и кожи. Присутствовала даже пара сапог, но их размер не подошёл ни Елизару, ни Вадиму, и в довершении всего красовались два кинжала и две сабли. Больше ничего полезного в схроне не было.

Елизар молча забрал обе сабли и кинжал, а второй кинжал протянул Вадиму.

- Кинжал - твой, посмотри его, а остальное заберём на обратном пути. В селе будем искать только деньги, оружие, обувь и хорошую одежду. Больше пока ничего унести не сможем. Да и пошарим ещё по погребам, может, где копчёности и сало с маслом осталось, тоже возьмём. А может, кто из жителей вернётся, потому всё забирать не след. Половина-то населения у нас уже живёт, сбегаются потихоньку, ждут, когда мы полностью село проверим.

Вадим только кивнул. Ну, так и так… Он вынул кинжал из ножен, которые повесил себе на пояс. Кинжал оказался так себе, из плохого железа, что сразу стало понятно по выбоинам и раковинам на лезвии. Заточен плохо и имел следы ржавчины. Ржавчина могла появиться и сейчас, но всё равно видно, что это плохое оружие.

- Да, перековать надо, плохая поделка, - тоже невысоко оценил лезвие кузнец. Он взял в руки другой кинжал, размером поменьше, вынул его из ножен. Кинжал оказался намного лучше, но гораздо короче и тоньше.

- Возьмёшь его? – предложил Елизар Вадиму.

Вадим взглянул на кинжал и отказался, не нравились ему такие ножи, всё равно он из плохой стали, хоть и более приятный на вид. Смысл менять шило на мыло?

- Ну, как хочешь, - резюмировал кузнец и убрал кинжал в мешок.

Сабли оказались интереснее, но тоже сделанные явно обычным мастером и недорогие, обе казацкие. Их кузнец также отправил в мешок и, завязав, закинул его себе за спину.

- Ну, пошли, што ли?!

Вадим кивнул и накинул капюшон на голову. Сразу стало хуже слышно и видно. «Нет, лучше без него, да и пора выбрасывать эту одежду, одни дыры, но уже после похода в село. Так и сделаю», - решил он для себя.

Кузнец не стал ждать, а вышел на дорогу, за ним пошёл и Вадим. Идти до села оставалось ещё вёрст пять, когда они словно вошли в полосу отчуждения. Здесь не пели птицы, не скакали по ветвям белки, не шуршали в траве мыши, не бегали и не рычали крупные звери. Да и Елизару с Вадимом что-то расхотелось бегать или петь. Оба настороженно оглядывались по сторонам, невольно сбавив шаг, а то, мало ли что…

Вокруг казалось тихо, как на кладбище. Точнее, на кладбище живут и птицы, и мелкие животные, а вот тут сейчас было тихо, как в могиле.

- Бесноватые или мертвяки, - почему-то шёпотом произнес Елизар. Вадим пожал плечами, ну а кто ещё? Конечно они, чему тут удивляться. С утра в туалет сходил, пил и ел мало, так что, какаться от страха не с руки. То же самое, видимо, подумал и Елизар.

- Эх, где наша не пропадала, доставай кистень, - и кузнец переложил в руки бердыш. До этого тот торчал у него за спиной, притороченный к мешку. Вадим выпростал из-за пояса кистень и оставил его свободно висеть в руке. Они прошли ещё буквально полверсты, когда обнаружили впереди три человеческие фигуры, явно чего-то ожидающие.

- Будем нападать?

Вадим застыл, пристально глядя на бредущие навстречу ему фигуры. Какая-то неясная мысль запала ему в голову. О! Лассо! Можно стать ковбоем и арканить эти фигуры, а потом их быстро упокаивать. Но всё равно и здесь имелись свои сложности, и он отмёл эту идею. Глупо… Да и не ковбой он, и даже не кочевник.

- Ты что застыл? Идём вперёд или обходим?

- Нормальные герои всегда идут в обход, - ответил на это Вадим. – Давай так, я иду вперёд, а ты прячешься. Они замечают меня и нападают, я буду отступать и, как только они окажутся спиной к тебе, ты выскакиваешь из леса и рубишь им бошки. Двоих уж точно, а с третьим и я помогу.

- Дело говоришь, паря, - с удивлением посмотрел на него кузнец, - Так и сделаем. Я пойду потихоньку слева по лесу, а ты так и иди вперёд, сначала к ним, а потом от них.

- Угу, - на том и расстались.

Кузнец скинул мешающий ему мешок и нырнул в густую лесную поросль, почти скрывшись в ней. А Вадим пошёл вперёд. Бесноватые, а это оказались именно они, заметили его, как только он подошёл к ним на расстояние зрения близорукого человека. Видимо, у них зрение было не очень, да и зачем им оно сильное?

Все три монстра, не сговариваясь, тут же ринулись к добыче. Но один оказался сильно побит, поэтому двигаться быстрее не смог, а вот первые два оказались весьма и весьма скорыми. С диким рёвом они бросились на Вадима, желая сбить его с ног и затоптать. Ну и сожрать, в конце концов.

Вадим подпустил их немного ближе, а потом бросился бежать, бесноватые не отставали. Он уже пробежал место, где сидел в засаде Елизар, но того там не оказалось, как не появился он и минуту спустя. А положение становилось критическим. Нужно сейчас либо бежать со всех ног, либо принимать бой, к которому Вадим оказался не готов.

«Почему Елизар не выбегает, почему?» - билась у него в голове одна и та же мысль. Ответов на то могло быть множество, но какой из них правильный – неизвестно. Не в силах принять верное решение, Вадим нырнул под полог векового леса и сразу же наступил в промоину, где скопилась вода. Чертыхнувшись, он выскочил из неё и оглянулся.

Бесноватые, один за другим, неотступно двигались за ним. В отчаянье Вадим ринулся вперёд и, увидев большую раздвоенную берёзу, побежал к ней. У её подножия стоял огромный, ещё не старый боровик, словно приглашая себя сорвать. Но Вадиму было сейчас не до грибов, он нырнул в развилку и обернулся назад, держа наготове кистень.

Расчёт его полностью оправдался: первый бес уже был тут как тут и, не думая, полез в развилку, чтобы достать такую близкую и желанную добычу. Второй же, спеша за «товарищем», поскользнулся и застрял в том самом бочажке, куда провалился до него и Вадим. Не в силах скоординировать свои действия, монстр плескался в нём, как та свинья, спасающаяся от вездесущих оводов. Тем временем первый бес просунул голову и руку с вилами в развилку и тотчас получил по ней гирей кистеня.

Вадим успел два раза прокрутить его для усиления удара и что есть мочи вломил грузиком по голове монстра. Удар пришёлся в центр черепа, который хрустнул, но не треснул. Нужно добить! И пока беспытался что-то сообразить ушибленным черепом, Вадим, бросив кистень, вынул кинжал и что есть силы ударил ему в глазницу. Лезвие кинжала пробило череп, и бес издох.

Второй монстр в это время вставал на четвереньки и собирался тоже напасть, но удар кинжалом сверху вниз нарушил его планы. Кинжал пробил затылок и застрял в черепе: то ли удар оказался более слабым, то ли череп более крепким, но зрелище вызывало приступ тошноты у Вадима.

Вадим смог быстренько отскочить к своему кистеню, правда, добивать монстра ему не пришлось. Словно чёрт из табакерки, из леса вынырнул Елизар и одним ударом снёс башку с плеч беса. Вторым ударом он добил его и с противным скрежетом вынул из черепа кинжал.

- Точно, подмастерье делал, говно потому что, - и кузнец показал огромную зазубрину на кинжале, по которому стекала тёмная кровь и слизь. Брезгливо воткнув оружие в землю несколько раз, кузнец очистил лезвие и отдал его обратно Вадиму. Вадим взглянул на клинок и заметил, что зазубрина на лезвии имелась не одна, но что поделать. Хреновый металл, хреновое оружие.

- А ты где был, меня тут чуть не убили?

- В лесу ещё двое сидели, только потеряные какие-то, видимо они и в жизни не сильно отличались умом и храбростью, пришлось их сначала упокаивать, а потом, к тебе бежать. Третий, кстати, ещё бродит по дороге, будешь упокаивать?

Вадим мотнул головой.

- Мне и этих двоих хватило!

- Ну, как знаешь, - и кузнец выскочил обратно на дорогу, почти сразу послышался его громкий «кхех», и ещё один монстр прекратил своё существование. После долгой паузы послышался удивлённый крик кузнеца.

– О! Смотри, мертвяк оружие не потерял своё!

В это время Вадим задержался возле трупов и кинжалом принялся обыскивать их, выволакивая спрятанное добро из одежды, морщась при этом от брезгливости. Рассекая остатки лохмотьев на бесе, первым напавшем на него, Вадим заметил кошель. Кинжалом выволок его наружу и бросил на землю рядом с трупом. Наскоро осмотрел и, подхватив с земли, вышел к Елизару.

Кузнец стоял над вторично убитым бесом и задумчиво крутил в руках поясок с ножнами. Поясок оказался сделанным из гнутой медной проволоки на кожаной основе, потому и не порвался до сих пор. На поясе висели простые ножны, обшитые толстой воловьей кожей. Они, видимо, путались в ногах беса, лишая его преимуществ перед своими же собратьями, но сбрасывать их он не собирался. Это для него, видимо, осталось на уровне инстинктов. Моё, не отдам.

Из ножен торчала рукоять, отлитая в виде ястребиного клюва, возможно, серебряная, если смотреть по окислам. Судя по ножнам, это может оказаться короткая сабля восточного типа. Кузнец дёрнул за рукоять и вытащил уже слегка тронутое ржавчиной оружие. Им оказался весьма интересный клинок с широкой елманью на конце и крутым изгибом посередине.

- Клыч! – отрывисто бросил Елизар. - Турецкая сабля. Это трофей кого-то из казаков или гайдуков, что погибли в селе. И ведь хранил, не расставался с ним ни днём, ни ночью, видно, дорог был.

Кузнец взмахнул клинком.

- Лёгок, не по мне, да и короткий уж больно, бери себе, - и кузнец протянул саблю Вадиму.

Вадим с некоторой опаской принял в руки клинок и осмотрел его. Тот казался простым. Вычурная рукоять в виде головы то ли орла, то ли ястреба не выглядела богатой, скорее, наоборот. Остатки позолоты сильно портили впечатление от неё. Да и сам клинок не блистал красотой, он был просто гармоничным.

В начале довольно узкий, в конце он заканчивался широкой елманью, имеющей бритвенно-острый кончик, что позволяло не только рубить, но и колоть лезвием. Сам клинок весил немного, примерно около килограмма, может быть чуть больше. Для слабых и неопытных рук Вадима это оружие могло оказатьсясамым подходящим.

На клинке выделялось стильное клеймо мастера в виде арабской вязи, да блестели остатки позолоты на гарде и на доле. Клинок выглядел старым и очевидно побывал во множестве рук, что стёрли былую роскошь рукояти. Но лезвие его выделялось чистой кромкой, без зазубрин, а несколько небольших разводов ржавчины тут же удалились, едва Вадим потёр их пальцами.

- То добре клинок, и в бою добыт, - сказал Елизар, наблюдая за манипуляциями Вадима.

- Так не мною же!

- Вдвоём мы одолели мертвяков, отрок, значит, и добыча поровну. А что у тебя в руках за кошель?

Гм. Вадим вспомнил, что держал кожаный мешочек, в котором сквозь кожу чувствовались ребра небольших монет.

- Да нашёл тут у одного, а у другого ничего не нашёл, - пояснил Вадим и передал кошель Елизару.

- Так, так, так, - Елизар схватил кошель и высыпал его содержимое прямо в грязь дороги, размокшей от дождя. Благо — это песок, а не чернозём, и монеты не утонули в нем. На чистом, промытом дождём песке тут же заблестели разнородные серебряные кружочки.

- Грош, двойной грош, полугрош, трояк, - начал перечислять монеты Елизар. - О! Даже ефимок есть! А ещё шостак, полторак, солид, ну и полугрошиков куча. Ну что, Вадим… Поздравляю тебя! После этого можно в село и не идти, с такой-то добычей! Да, повезло.

Вадим промолчал. Ладно бы золото было, а то серебро, пополам с медью. Чему тут особо радоваться?

- Да, не хотелось бы в село идти, но, всё же, придётся, - продолжал кузнец. - И оружия пошукать ещё, хотя мы им уже и так разжились, и денег поискать, да и продуктов собрать. Мертвяки всю скотину выгнали или сожрали, поэтому не разживёшься ничем. А нам ещё зиму прожить надо, и не на одной каше без масла, да. К тому же, сейчас и купить ничего, и главное, не у кого. С мясом проблемы будут. Ближайшая деревня тоже не близко от нас, а до Козельска ещё вёрст десять пехом шлёпать, да всё по лесу.

Вадим кивнул, а в голове у него промелькнула мысль, что до зимы они вряд ли протянут. Но на всё воля Божья, и он поневоле перекрестился. Кузнец только усмехнулся и пошёл вперёд, а Вадим подумал, что в такой обстановке поневоле начнешь в Бога верить, да и не только в Бога… Он хмыкнул и уверенно зашагал вслед за кузнецом.

Пристёгнутая к поясу трофейная сабля тут же начала бить его по ногам, мешая идти. Вздохнув, Вадим снял её и сунул в заплечный мешок. Толку-то от неё сейчас? Кистень ближе и понятнее, да и выручал не раз. А килич или клыч пусть пока отдохнёт от дел ратных.

- Освятить его надобно и рукоять немного переделать, - снова включился в разговор кузнец. - А то вобрал он в себя дух смердящий и смерти предыдущих владельцев. Нехорошо это, мешать будет. По себе знаю, лучше снять с него чёрное проклятье, вот тогда он заслужит, как полагается. Новую жизнь получит. Сталь добрая, мастер делал, но не для богача, а для уважаемого воина, потому до сих пор и цела.

Кузнец оглянулся на Вадима и, замолчав, снова пошёл вперёд. Вадим постепенно догнал его, и они бок о бок вышли на окраину села. Оно встретило их той же пустотой, что и окружающий лес.

- А ты заметил, Вадим, что как только мы перебили всех бесноватых, то начали свиристеть птицы? – кузнец остановился, прислушиваясь к «говорящей» тишине.

- Ммм, вроде, да.

- Начали петь, начали, - кузнец покачал головой, - а вот в деревне снова тихо. Значит, есть они ещё тут. Валяются по кустам или прячутся где. Нужно осмотрительнее быть. Не ровен час, нападут.

Переглянувшись, они стали осторожно заходить и обшаривать дома, начав с тех, в которых не побывали в прошлый раз. Село молчало, пялясь на пришедших открытыми дверями изб, да тёмными проёмами окон и воротами разрушенных сараев.

Впереди показалось большое строение, им оказался дом старосты. Возле его крыльца лежали несколько полуобъеденных скелетов, да и внутри было не лучше. Но здесь кузнец разжился ещё парочкой топоров, копьём и хорошим ножом. Выйдя из дома, они подошли к возвышающемуся земляному горбу, поросшему травой. Видимо, отдельный подвал для хранения мяса, ледник, если по-другому. Дверь, ведущая в подвал, была целой и заперта не только деревянной щеколдой, но и подпёрта толстым дрыном.

Подойдя, они открыли её, и тихий скрип дверцы нарушил мёртвое безмолвие неглубокого подземелья. Внутри стояла тишина. Тишина и темнота.

Вадиму хотелось заорать туда.

- АААА! Мертвяки, выходи! - Ну, или ещё что-нибудь похожее. - Шкуры вонючие, враги ё!

Что хотел сделать кузнец, оставалось неясным, но он сказал.

- В подвале кистенем и бердышом орудовать бесполезно, места мало, сомнут, тут только кинжалом работать или пищалью. Эх, вот пищаль найти будет добре. И ты мастер с неё стрелять.

- А может, где и были?

- Может и были, дак то ж мертвяки, бросили всё, да незнамо где. Они же себя не помнят. Где померли, там и оружие осталось, но сомневаюсь, что у них пищали имелись. Може, пистоли?! Да найди их сейчас?! Хотя, судя по всему, многие погибли в бою со своими же, вот и оружия потому много валяется. А кто чуть позже обернулся, если его в бою поранили, да сразу не убили. Вот они и лезут: то один, то другой, хотя уже давно должны бродить все вместе. И тот бес, который от нас сбежал, в богатой одежде, он тоже куда-то делся. Может, где-то тут прячется.

- Так что делать будем, Елизар?

- Нужно лезть, но без огня, это всё равно, как на Голгофу. Давай факел сделаем и бросим туда. Обождём и осмотрим всё.

Вадим пожал плечами, он-то не против, решение казалось очевидным. Поискав вокруг, они набрали пук сухой травы, содрали березовую кору с дерева. Затем обернули всё это вокруг палки, связали сухими стеблями, подожгли кресалом и кинули в темноту погреба. Факел запрыгал по земляным ступеням и, зашипев от влажности, осветил внутренности погреба.

Взорам Вадима и кузнеца открылось небольшое пространство со свисающими крюками, на которых ничего и не виднелось. Дальше искрил ледник, поблёскивающий в свете пламени искорками прошлогоднего льда. Спустившись уже без опаски, они собрали с поверхности льда несколько больших пластов свиного сала.

- Жаль, что больше ничего нет, - кузнец с досадой осмотрел почти пустой ледник. Всё выволокли, ироды. Ладно, давай набивать мешки, и в обратный путь.

Выскочив из погреба, они осмотрелись. Наверху ничего не произошло во время их отсутствия, всё также пустынно и тихо, только ветер шевелил листву кустарников и деревьев, и это пугало. Всюду чудились мертвяки.

«Особенно весело будет здесь ночью, наверное», - подумал Вадим и поёжился. А кузнец всё не успокаивался в своей жадности.

- Нужно ещё поискать. Место в мешках есть пока. А то грех возвращаться назад полупустыми.

Вадим ничего не сказал, грех он видел совсем в другом, но по своей привычке промолчал. Надо, так надо, и они двинулись дальше вдоль села. Но тут возле одной избы из бурьяна вдруг поднялся бес и с боевым мычанием бросился на Елизара. Удар бердыша навечно упокоил несчастного, а они пошли дальше. Добыча прирастала, но особенно ценного ничего они больше найти не смогли. Видно, что крестьяне небогатыми оказались, а отряд, напавший на село, небольшим.

Время уже подошло, между тем, к подани, по старославянским часам. Уж и вечер недалёк. Вадим взглянул на солнце, время, скорее всего, около четырёх дня. Напоследок они решили осмотреть ещё одну избу, которая казалась немного больше остальных, а возле неё размещалось большое двухэтажное здание, похожее на сенной сарай.

В доме трофеев обнаружилось мало, разжились они только медной монетой, крупой да хорошей кухонной утварью. Пора бы возвращаться обратно. Здесь уже становилось опасно, а трофеев становилось всё меньше. Но кузнец так не считал.

- Ты, Вадим, залезь-ка на сарай, чует моё сердце, можно там найти что-нибудь интересное. Видишь, два трупа лежат поодаль от него, а вона ещё третий валяется. Битва тут небольшая была, тепереча и не разберёшь, кого с кем. А може, кто выжил и наверх взобрался, да ждёт чего или кого. А то и издох, а с собой имеет что ценное.

Вадим согласился, так вполне могло оказаться, и направился к сараю, попутно сбросив с себя мешающий ему мешок. На чердак вела грубо сколоченная из жердей лестница, покрытая мхом. Схватившись за неё обеими руками, Вадим полез наверх. Не ожидая подвоха, на какое-то время он успел расслабиться, а зря.

Как только его лицо оказалось над уровнем пола второго этажа, глазам открылась неприятная картина. Впереди, на расстоянии пары шагов, сидел на корточках мертвяк. Сидел, словно затаился. Вадиму в нос ударила волна зловония, которого он не ощущал раньше. Вадим бросился вниз, но чуть замешкался, а вот бес оказался намного шустрее.

Он прыгнул, и сразу оказался у края сеновала. Быстро запустил руку вниз и схватил Вадима за капюшон куртки. От неожиданности и страха Вадим резко ударил ногами и свалил лестницу. И тут же повис в воздухе, надеясь, что бес не удержит и выпустит его из своих лап. Но не тут-то было.

Наоборот, мощная лапа монстра ещё крепче сжала капюшон, и Вадим заболтался в воздухе, не в силах вырваться и произнести хотя бы слово. Капюшон плотно пережал горло, и он мог только сипеть, что и делал, пытаясь позвать Елизара. Но тщетно. Елизар не слышал, он оказался занят, осматривая колодец.

Болтаясь в воздухе, Вадим с ужасом стал понимать, что жить ему осталось совсем недолго. Кислорода в лёгкие поступало всё меньше, надежды на то, что монстр отпустит его, тоже не оставалось. Но и бес, рыча от злости и голода, не мог сделать ничего путного. Его сил уже не хватало на то, чтобы втащить к себе добычу. Она слишком велика, да ещё и сопротивлялась, но жрать-то хотелось. И тогда бес решил схватиться за жертву обеими лапами.

В это время Вадим невольно взмолился Богу, желая, чтобы капюшон оторвался от истерзанной куртки. Но иномирная ткань не собиралась рваться, сопротивляясь до конца. Всё случилось практически одновременно, треснула ткань и, ухватившись за добычу второй рукой, монстр не удержал равновесия и рухнул вместе с Вадимом вниз.

В полёте капюшон наполовину оторвался, а пуговицы куртки разлетелись в разные стороны. Вадим упал на ноги, каким-то невероятным движением выпутался из рваной куртки и резко отскочил в сторону, отделавшись только ушибами и синяками. Бес же упал вниз головой со всего маху и сломал себе позвоночник, но это не остановило его от попыток убить Вадима.

Тряся свёрнутой набок головой, он стал подниматься, когда свист раскрученной в ярости гирьки кистеня проломил ему висок и навсегда упокоил. Вадима трясло, он начал громко кричать, зовя на помощь.

- Елизар, Елизар!

- Чего тебе? - через пару минут в сарай просунулась лысая голова кузнеца.

- Меня бес, бесноватый чуть не убил.

Кузнец оглядел поле боя и пожал плечами.

- Но не убил же! Ты наверхлез?

Вадим долго-долго смотрел на кузнеца, потом плюнул, приставил ещё целую лестницу обратно и вскарабкался по ней вновь наверх, держа одной рукой кистень. Быстро высунувшись, он тут же нырнул обратно, страхуясь. Наверху никого не было: ни живых, ни мёртвых, только ветер гулял по полу, шевеля тонкие былинки прошлогоднего сена. Там, где сидел мертвяк, что-то виднелось.

Вадим вылез на второй этаж и, шагнув вперёд, стал пристально рассматривать находки. Ими оказались камзол, разрезанный на куски, шерстяное одеяло, залитое кровью, и одинокий пистоль с резной рукоятью.

- Есть! – невольно вырвалось у Вадима. Схватив оружие, он быстро осмотрел сарай и начал спускаться вниз.

- С добычей тебя, отрок, - удивился кузнец. – Вот и огнестрел ты получил, да вот беда: ни пуль к нему, ни пороха. Осмотри мертвяка, может он с собой что носил, он же отбивался от своих подельников чем-то.

Вадим пнул труп беса, но на его теле ничего не нашлось: ни мешочка со свинцовыми пулями, ни мешочка с порохом. Вадим вспомнил, что видел на полу что-то, похожее на пули, и полез обратно. Пули действительно валялись на полу, но Вадим смог найти только пять штук, да горстку пороха, просыпанного и уже порядком отсыревшего.

- Вот же, Маша-растеряша! – Вадим зло сплюнул и спустился обратно. – Пойдём восвояси, Елизар, а то темнеет уже, и я боюсь.

Кузнец хмыкнул на это чистосердечное признание.

- Ну, ещё не темнеет, но нам действительно пора. Смотри, я вот тут нашёл ещё один кошель, поскромнее того, что обнаружил ты, но сейчас поделим. Нам настоятелю долю отдавать ещё нужно. Поэтому, тебе четверть от найденного, мне четверть, а всё остальное в Пустынь отдадим. Согласен?

- Согласен!

Вадим не был жадным, да и какой смысл сейчас жадничать, он уже разжился нужными трофеями, а там посмотрим. Обувь бы ещё.

- А сапоги найти тут можно или у настоятеля попросить?

- Можно, но не думаю, что на твои ноги что-то найдётся. Надо на ярмарку в Козельск ехать, там всё есть. Но пошли уже, а то скоро закат, а за ним и вечор. Должны поспеть, если сейчас прямо выйдем. Даже до темноты успеем. Готов?

- Готов! – отозвался Вадим и, закинув на плечи мешки, полные добычи, они отправились в обратный путь. Позади них осталось по-прежнему молчаливое село, ждущее своих хозяев. Оно провожало их долгим взглядом пустого и мёртвого жилья, заставляя Вадима передёргивать плечами. Как будто ему вслед кто-то смотрел недобрым взглядом. Но за первым же поворотом это чувство ушло, и дорога пошла веселее.

Глава 13 Сговор

На обратном пути Вадим с кузнецом опустошили весь тайник и навьюченные, словно ослы, поплелись дальше. До Пустыни они добрались благополучно. Их впустили, сразу же начав выспрашивать, но Елизар, отвечал кратко, а Вадим и вовсе молчал. Вместе они дошли и, разгрузившись от трофеев в кузне, отправились каждый по своим делам. Вадим, было, последовал в свою келью с собранными трофеями, но его остановил кузнец.

- Стой. У нас много сейчас свободных келий. Нечего больше с Акимом в одной спать. Он тебя не любит, да и ты его. Пойдём, повечеряем, а опосля сюда придём. Подождёшь меня здесь, пока я к настоятелю схожу, да и вот твоя доля денег, возьми! – и кузнец протянул Вадиму новый кошель с трофейными монетами. Крупных среди них не было, да и их ценность не имела для Вадима никакого смысла.

- Как придём обратно, займись чисткой клыча своего, да и пистоль осмотреть треба, на что он годен. Ладно, идём.

Их уже с нетерпением ждали в общей столовой, сразу начав расспрашивать о походе. Вадим больше отмалчивался, а кузнец говорил кратко, отделываясь общими фразами. Больше всех усердствовал Аким. А как, да что, да почему? А какие трофеи? А много ли мертвяков было, а сколько осмотрели, а ещё осталось? Вопросы сыпались, как из рога изобилия.

Елизар даже разозлился и грубо ответил ему.

- Аким, ты пошто меня тиранишь своими расспросами? Хочешь узнать, али трофеев взять, так сходи и узнай, там много чего ещё путного осталось, всего и не унесёшь.

Зря он это сказал, как оказалось впоследствии. Да и все заметили, с какими толстыми мешками они возвратились из села. И как ещё дотащили такой вес? Закончив ужинать, все разошлись. Вадим отправился в кузню, а Елизар к настоятелю. В кузне царило спокойствие и теплота. Ровно гудел огонь в горне, лежали на своих местах инструменты, а о мертвяках даже не вспоминалось.

Белозёрцев взял в руки ножны с турецкой саблей и осторожно потянул рукоять на себя. Клинок вышел легко, словно только того и ждал. Замечательный клинок! Вадим полюбовался холодным блеском оружия и аккуратно положил на верстак, потом снял с себя куртку и принялся срезать с неё капюшон. Завтра же он отдаст весь прежний прикид на тряпки и переоденется в местную одежду, чтобы стать, как в пародии на слоган в рекламе Газпрома, то бишь - не выделяться!

Отрезанным капюшоном он стал очищать лезвие от пятен ржавчины и попытался отполировать его с помощью золы и песка. Получилось на удивление хорошо, клинок полностью очистился от ржавчины и даже немного заблестел. Это принесло чувство удовлетворения Вадиму. Вложив саблю обратно в ножны, он взялся за пистолет. Дедовское ружьё было и проще, и одновременно сложнее древнего экземпляра пистоля, что лежал сейчас перед ним.

Пистоль или пистолет, как по привычке называл его Вадим, представлял собой короткоствольное оружие со слегка изогнутой ручкой, заканчивающейся латунным яблоком. Ложе его вытесали из орехового дерева, ствол имел довольно крупный калибр. Кремниевый замок пистоля выглядел изрядно загаженным, и Вадим взялся его почистить. Приступив к разбору, он заметил, что самого кремня в зажиме нет.

Дело это несложное, и Вадим, имеющий опыт в обращении с ружьём, довольно быстро разобрался в механизме пистоля. Взяв тряпочку, он попытался очистить ствол от нагара, но без масла и керосина это получалось плохо. К тому времени, когда возвратился кузнец, пистоль оказался почти вычищен, вот только машинного масла Вадим не нашёл, о чём сразу сказал Елизару.

- Ружейное масло? Это что ещё за хрень? Есть у меня костное масло, его дам, но чуть.

- А мне чуть и нужно.

Обрадовавшись, Вадим с благодарностью принял маленький кусочек твёрдого масла и, размазав его по лоскуту, оторванному от капюшона, начал натирать ствол и механизм пистоля, переключившись затем на клыч. Кузнец же, понаблюдав за действиями Вадима, принялся за свою работу.

- Настоятель очень доволен тобой, сказал, что можешь заселяться в келью, которая недалеко от моей, а Аким пусть один спит и храпит себе в удовольствие. И от дежурств ночных тебя тоже освободили. Пусть другие дежурят, раз сами не могут ходить в село. То, я думаю, справедливо будет.

Вадим кивнул. Конечно, справедливо. Теперь хоть полуночные бдения прекратятся, и не надо будет мёрзнуть по ночам.

- Я смотрю, тебе полностью нужна новая одежда?

- Да, - согласился Вадим.

- Хорошо, скажу Ефросинье, она сошьёт тебе новую, вместо старой, а пока походи в той, что у тебя в келье лежит, а эту сдай ей на тряпки, да на лоскутки, порадуй бабу необычной материей, а то она, глупая, и не верит, что есть такая.

Вадим кивнул, обязательно порадует. Всё отдаст, кроме трусов, которые приходилось часто стирать и надевать поутру не высохшими до конца, да видимо, придётся в скором времени и с ними расстаться. Замены всё равно им нет, так что, будет ходить, как все, проветривать хозяйство в штанах. Тоже вариант.

А кузнец продолжал.

- Вот с обувью беда, нет ничего. Деньги, чтобы купить, есть, а купить не у кого. Что же, разберёмся с мертвяками и пойдём в Козельск. Он тут недалеко, можно было бы и на челне по Жиздре сплавиться, но все челны маленькие и старые. А так лучше пешком, через лес.

Вадим кивнул, ну нет, так нет, потерпит.

- Ну, пойдём, оружие своё возьми. В церковь сначала зайдём, там положишь его у алтаря. Братья всенощную будут стоять, заодно и его очистят от скверны, то благое дело.

- Так это когда же оружие благим делом казалось? – не выдержав, спросил Вадим.

- Оружие само-то, да, не благое, но смотря в каких руках и на какое дело пущено.

- Так известно на какое, чтобы убивать.

- То так, да не так. Ежели ты свой дом родной от ворога защищаешь или, положим, зверя какого убиваешь, то на благое дело направлено. А ежели для грабежа, да на убийство, то на воровское да нехорошее. Понял али нет?

Вадим вздохнул, философский дискурс ожидаемо свалился в банальщину. Спорить бесполезно, в какую сторону повернёшь, то и доказательство. Да, руки могут быть одни и те же, а действия разные. Перестав дальше развивать эту тему, Вадим последовал за кузнецом. Забрав свои вещи из кельи Акима, он переселился в другое здание, где жили иноки и привилегированный персонал монастыря.

Предоставленная Вадиму келья оказалась небольшая, но довольно уютная. Топчан, икона в углу, табуретка и стол. Всё, что нужно. Вспомнилась Агафья, но её к нему пока не пускали. Раздевшись, он накрылся грубым домотканым одеялом и заснул.

На следующий день Вадим приступил к работе с кузнецом. Временами приходил и отец Анисим, учил его всяким премудростям, начиная от правописания до вязания лаптей. Оружие в церкви освятили. По словам отца Анисима, приходил сам настоятель и все три инокини. Жизнь шла своим чередом, и Вадим стал потихоньку втягиваться и привыкать. Да и как по-другому?

С кузнецом они переплавили несколько кинжалов и сделали парочку новых. Себе Вадим заказал небольшую финку и показал примерный желаемый рисунок на ней. Кузнец, удивлённо покачивая головой, сделал что-то похожее. Время шло, Вадим учился, никто не высказывал желания в очередной раз посетить село. Зато стали поправлять забор вокруг монастыря, на всякий случай.

Все выжившие крестьяне устали сидеть внутри монастыря, время шло, а им нужно обрабатывать поля, да собирать овощи и фрукты, иначе зимой и без всяких бесов и мертвяков все от голода вымрут.

Обстановка неизвестности плохо влияет на людей. Назрела необходимость идти в Козельск, но настоятель не решался некого туда отправлять. Одного кого отправить в это время – значит, потерять. Двоих или троих, да без кузнеца - также опасно. Ведь бойцов у настоятеля оказалось всего двое - Елизар да пришлый отрок Вадим, остальные только создавали видимость бойцов, чем таковыми являлись. Отец Варфоломей это понимал и не отправлял.

Охрана и защита Пустыни оказались для него дороже личной выгоды и новостей. В конце концов, кто-то же должен был прийти к ним. О том, где находится обитель, знали как жители Козельска и нескольких окрестных деревень, так и паломники. Но за это время никто в Пустынь не приходил. День шёл за днём, а ничего не менялось, как считал настоятель и Вадим, но так не считали другие.

Например, инок Серафим с жадностью прислушивался к разговорам о мертвяках. Его душа жаждала знаний, а мертвяки, неизвестно откуда взявшиеся и размножающиеся подобно чуме, казались интересны.

Его прямо тянуло к запретным знаниям. Он каждый день молился, замаливая грех познания, но что-то иррациональное внутри заставляло его вновь и вновь идти на риск. Очевидно, что ему нужен был хоть один экземпляр мертвяка, чтобы изучить его. Но для этого придется идти в село, а он боялся, да и идти одному глупо. Настоятель уже говорил несколько раз, что пора бы очистить село полностью и вернуть туда крестьян, поэтому надобно спешить. «Но нужен подельник, - думал Серафим, - да такой, чтобы в любом случае держал язык за зубами».

Такого можно только заинтересовать трофеями, найденными в брошенной деревне. Да и сам Серафим рассчитывал разжиться деньгами или нужной ему утварью. Людей в Пустыни обитало немного, и Серафим уже несколько раз в уме перебрал тех, кого можно будет соблазнить походом в деревню. Таких, по его мнению, оказалось двое – Митрич и Аким. Митрич вскоре отпал, потому как шибко опасался и любое упоминание о мертвяках тут же выводило его из душевного равновесия. Оставался Аким.

Но и Акиму не так просто было предложить поход, особенно тайный. Тут нужно знать тонкости души крестьянина, и Серафим догадывался, что можно предложить Акиму за его помощь.

Зависть! Акимом всегда двигала зависть и жадность, на этих чувствах Серафим и собирался сыграть. Застав Акима одного за ремонтом стены, Серафим издалека начал разговор.

- Здравствуй, Аким!

- И тебе не хворать! – грубо ответил тот.

- Всё в руках Божьих, - сделав скорбное лицо, заметил Серафим. – А что-то ты не в настроении?

- Какое уж тут настроение, когда пашешь изо дня в день и ничего?! А некоторые сходили два раза в деревню, и уже в почёте и уважении. Едят от пуза, работают в своё удовольствие, да ещё и подарками их одаривают. Виданое ли дело, чтобы отроку несмышлёному дарить пистоль да саблю?!

Серафим с мнимым сочувствием покачал головой.

- Твоя правда, Аким, а ещё они и денег добыли в селе, и мальчишке тоже изрядно досталось. Но то они сами нашли, не в праве мы их осуждать.

- Чтооо? – возмущённо вскричал Аким, - ещё и деньги? И много?

- Ну, много али немного, я не знаю, учёт не вёл, но настоятель при мне говорил, что много, и сказал, что серебра нужно и отроку отсыпать.

- Серебра??? Ах, ты ж, ах, ты ж…, - Аким не находил слов от переполнявшего его негодования. Ему хотелось сквернословить, но в присутствии инока он остерёгся это делать, и в сердцах выпалил. – Нет в мире справедливости!

- Справедливость есть всегда, Аким. Вот только она даётся в руки тем, кто её заслуживает или хочет заслужить, а то и сам захочет взять.

- Угу, угу. И как её взять? – прищурил глаз тот.

- Думай, Аким, мне и самому то неведомо.

- Надо в деревню идти и пошукать там монет, да вещей.

- Согласен, надобность в том есть, - отозвался Серафим и грустно улыбнулся. – Но меня не берут с собой, а один я не смогу.

- Да, да, - Аким зачесал макушку левой рукой в задумчивости.

- Нужно придумать, для чего выйти из монастыря. Да и не выпускают в село никого без разрешения настоятеля, а ночью так и вовсе страшно и опасно.

Прекратив чесать затылок, Аким принялся перебирать свою пегую бородёнку, словно искал в ней не то блох, не то ум. Как водится, не нашёл ни того, ни другого, что и неудивительно.

- Думай, Аким, как мы можем того достичь и сходить в село, и я думать о том буду.

Аким кивнул, продолжая чесать уже спину, а Серафим спокойно развернулся и собрался уходить. Удочку он закинул, и Аким будет думать, но, сделав всего два шага, Серафим внезапно обернулся.

- От Елизара я слыхал, что ляхи там погибли, а у ляхов есть и оружие дорогое, и монеты водятся, сказывают, что и золотые дукаты.

При упоминании золота, глаза Акима полыхнули каким-то сверхъестественным огнём, и он застыл, переваривая полученную информацию, а Серафим ушёл. Дело сделано, теперь нужно только ждать, когда Аким дозреет и сможет перебороть свой страх. Жажда наживы - страшна, она перемелет и страх, и унижение.

Аким дозрел через два дня. Видимо, в нём неустанно боролись жадность и страх за свою шкуру. Серафим тоже боялся, да ещё как, но и им двигала жадность, но жадность к славе и власти. Он сейчас всего лишь простой инок-библиотекарь в заштатном монастыре. А если сможет овладеть другими знаниями, то достигнет как успеха, так и власти, и даже славы! Серафим с детства страдал грехом тщеславия, в чём себе никогда не признавался. Да и сейчас он просто убедил себя в том, что, овладев запретными знаниями, пустит их во благо церкви и людей. Спасёт их, понимаешь, от чёрной напасти. Воистину благими намерениями устлана дорога в Ад!

Никаких других возможностей в монастыре у Серафима не было, только лишь перспектива всю жизнь возиться с книгами, ремонтируя и переписывая их и, собственно, на этом всё. Настоятель ещё не стар, так что и здесь ничего не светило. А вот мертвяки сулили ему будущее, как это ни странно, казалось бы, со стороны.

Довольно давно Серафим в библиотеке наткнулся на одну книгу, которая своей обложкой резко отличалась от остальных. Надпись на старогреческом гласила, что это житие святого Агриппия, а на самом деле книга и вовсе не имела названия. Была она тонкой, но, как оказалось, с подвохом.

Первые несколько листов у книги отсутствовали, многие заляпаны чем-то бурым, отчего текст на них оказался не читаем, но в целом примерно половину из всего, с трудом, но можно было разобрать. Текст написан на старогреческом, но как-то странно, и Серафим немало времени потратил на то, чтобы понять, о чём там шла речь. А шла она, как он, в конце концов, разобрался, о демономании колдунов. В книги приводились разные примеры, один из которых весьма заинтересовал Серафима.

В нём описывался похожий случай поднятия мертвецов с кладбища неким колдуном и направлении их на магистратуру славного города Бремен. Книга, очевидно, являлась переписанной каким-то греческим монахом с аналогичной, но латинской. Каким образом сей опус попал в Пустынь, Серафим и не догадывался, видно, случайно, а может и по злому умыслу.

Сначала Серафим крестился и отбрасывал гнусную книженцию, но любопытство и тяга к тайным знаниям оказались гораздо сильнее, и он снова хватался за неё обеими руками. Однажды поздно вечером, когда он вглядывался в слабо видимый текст, между написанных строк стали проявляться другие.

Серафим и не понял, как это произошло. Он потёр глаза, и буквы стали видны чётче, они складывались в понятные ему слова и предложения. В испуге он оттолкнул книгу, а когда снова взял её в руки, то листы, залитые чем-то бурым, очистились и текст, написанный на них, стал различим.

«Трактат о чёрных силах природы. Часть третья». Оказалось, так называлась книга, но она и в самом деле была неполной. Часть её оказалась утеряна, а часть прочитать ему так и не удалось. Но и этих отрывочных знаний о чёрных силах природы оказалось достаточно для Серафима, чтобы он стал неофитом.

Чтение поглотило его, перед ним раскрывался совсем другой мир. Мир христианства, но христианства чёрного. Книга небольшого формата оказалась для него словно дверкой в другой мир. Мир волшебства и огромных возможностей. Но она быстро закончилась, не дав ему никаких практических знаний. А ему хотелось большего, намного большего, узнать, например, природу мертвяка, а для этого его стоило изловить и изучить.

В книге он нашёл примерный рисунок колдовской ловушки для монстров, и её стоило опробовать вживую. То есть, не вживую, а… в общем, опробовать на нужном образце, а это оказалось сделать нелегко. Нужны сообщники, а таковых не нашлось, кроме жадного Акима. Серафим думал даже обратиться к отроку, но что-то его останавливало, то ли взгляд того туманный, то ли обычное неприятие чужого человека, но к Вадиму он так и не обратился.

Оставалось надеяться на Акима, его Серафим и собирался использовать без лишних объяснений, для своих тёмных делишек. А может быть и не тёмных, а даже светлых. Ведь если он поймёт природу мертвяков и узнает, как с ними бороться и упокаивать, то он станет светочем знаний. А кроме того, достигнет невиданных высот уважения и власти. Эх, мечты, мечты…

Через два дня Аким направился к Серафиму, подловив того возле церкви, и как он считал, совершенно случайно. Но Серафим специально изменил своим привычкам и стал гораздо чаще бывать во дворе, чем в келье. Этим он давал возможность Акиму как бы случайно найти его, не привлекая лишнего внимания и договориться обо всём без свидетелей. Так оно и получилось.

Аким подошёл и первым начал разговор.

- Я вона подумал и решил, а и хватит мне бояться мертвяков. Запугали нас они, а не так страшен чёрт, как его малюют, а волков бояться, так и в лес не ходить.

Сказав это, Аким рот прихлопнул, чёрта поминать в святом доме как-то не принято, и неизвестно, как к этому ещё отнесётся Серафим. Серафим отнёсся предсказуемо и слегка пожурил Акима.

- Не упоминай подручных врага Господа нашего, не бери грех на свою душу. Она у тебя святая и на многое способна. Раз согласился пойти в село, значит, снял с себя грех трусости. На благое дело идём, не токмо ради наживы, но и ради понимания, как бороться с этой напастью.

- А настоятель как, не против будет? – с опаской спросил Аким.

- Настоятель не против, - успокоил его Серафим, - но уточнил, чтобы мы не кичились этим и не говорили, куда ходим. А ещё сказал, что мертвяков в селе и не осталось, всех Елизар упокоил, а кого не смог, те разбрелись по лесам окрестным. Так что, кто ходит по грибы, по ягоды сейчас, да бортничает, они не в меньшей опасности могут оказаться, чем мы. Ну, да на то воля Божья! – закончил Серафим.

Помолчав, он добавил.

- Но не след и пренебрегать оружием и осторожностью. Опасность велика и непредсказуема, я возьму с собой топор и нож, а что ты с собой, Аким, сможешь взять?

Аким задумался, был он, всё же, предусмотрительным человеком, сказать прямо – хитрым. А потому привык хорошо всё обдумывать, кроме того, что языком своим не владел. Узду бы на язык надеть, и всё сделалось бы у Акима хорошо, но узды у него на свой язык не оказалось.

- Так это, у Елизара бердыш есть и копья, но копьё плохо против мертвяков работает, так он говорил. А вот бердыш, тот в самый раз будет.

- Но Елизар не даст бердыш, я разговаривал с ним, - пресёк сразу последующие вопросы Серафим.

Он, конечно, лгал о том, что получил разрешение от настоятеля, и о том, что ходил к кузнецу. Но делал он это так, что и сам порой верил в то, что говорил. Настоятель ничего не знал о его намерениях. Сам же Серафим, рассказывая об этом Акиму, вкладывал в свои слова всё убеждение, которое имел вообще по жизни. Аким сначала стушевался, мозг его лихорадочно заработал в поиске выхода и вскоре его нашёл.

- Так можно и рогатину присуропить, чай, на медведя с нею ходют, а мертвяк-то похлипше будет хозяина леса, и намного. С нею и пойду, да топор большой с собой прихвачу, с ним сподручнее будет башки мертвякам рубить. Елизар сказывал, что можно мертвяка рубить по-всякому, но упокоить можно только если голову отсечь. Ну и лапы, само собой, чтобы схватить не успел.

- Мудрость в твоих словах вижу, Аким, - Серафим приторно улыбнулся, подлив яд лести в свои слова.

Аким запал, полностью проглотив наживку. Он даже не ощущал острого крючка у себя во рту, на котором болтался, словно лещ по осени.

- А когда пойдёмо?

- Так поутру через пару деньков. Готов будешь к тому времени?

- Так завсегда готов. Два денька, и рогатину починю, и обдумаю всё, да Елизара с мальчишкой порасспрашиваю.

- Ты осторожнее будь. Если расспрашиваешь, то издалека заходи, да о разном говори: что, да как в лесу им виделось, да на речке, а потом уж о селе выведывай. Вон у нас Жиздра рядом, и по ней мертвяки могут сюда приплыть. Скажи, что опасение имеешь.

- А! Так и скажу, спасибочки за заботу, Серафим, спасибочки.

- Ну, тогда встретимся накануне вечером, обговорим всё и порешим, что да как делать, а я с настоятелем переговорю, скажу, что в лес идём по нужде большой, по ремонту, да по запасам на зиму решить. Настоятель согласие даст, не переживай. А я и за тебя словечко замолвлю.

- Ещё раз, Серафим, говорю тебе спасибочки, помог ты мне. Духом я воспрял, а то Аким то, Аким сё, да всё плохой, да неумеха.

Серафим одобрительно кивнул.

- Ступай, Аким, готовься к походу. Думается, он мне хоть и первый будет, да не последний. В первый раз всё разузведаем, да посмотрим, а потом и хабара наберём и тебе, и мне, и Пустыне всей.

- То верно, то верно, - быстро закивал Аким и, перекрестившись, потопал дальше по своим делам. Серафим взглянул ему вслед, тонко улыбнулся и ушёл в библиотеку.

Глава 14 Начало конца

Наконец наступил день, запланированный Серафимом для похода в село. Настоятель отец Варфоломей выслушал его просьбу о выходе из Пустыни в лес и выдал целую гору условий. Серафим только кивал и покорно слушал.

- И смотрите, не нарвитесь там на мертвяков! Они сейчас везде шастают.

- Мы ненадолго, до обеда вернёмся.

- Хорошо, тогда ступайте, с Богом! – напутствовал настоятель.

В назначенный день самым ранним утром Серафим с Акимом вышли за ворота и направились в лес. Как только деревья заслонили их от глаз отчаянно зевающего служки, они сразу же поменяли направление.

Выйдя на просёлочную дорогу, ведущую к селу, они быстрым шагом направились к цели своего путешествия. Сначала Аким судорожно оглядывался во все стороны, боясь просмотреть мертвяков, потом устал. И от усталости и скуки стал задавать много глупых вопросов.

- А что, если их много будет?

Серафим в самом благостном настроении, шагающий рядом по дороге и неся объемный, но лёгкий мешок за спиной, обернулся к Акиму.

- Кого?

- Мертвяков!

Серафим хмыкнул и решил порадовать своего спутника достижением инженерной мысли.

- Что будет? Смотри!

Одним натренированным движением Серафим быстро сбросил с себя мешок и вынул из него несколько досок, медных стержней и ещё гору всякого хлама. Сложив всё на земле, быстро собрал некую шестиугольную конструкцию, описание которой нашёл в книге. Ко всей конструкции он привязал верёвку и отступил немного назад, чтобы полюбоваться созданным им шедевром.

- Вот с помощью этой конструкции мы их всех поймаем и упокоим, да и вообще, кузнец их всех, почитай, и извёл. Может один где спрятался или два, так нам много и не надобно!

Аким подивился на созданное чудо, почесал в голове и хмыкнул.

- Ну, раз так, тады да… Но рогатина надёжнее будет.

В ответ Серафим кивнул и показал топор, который взял с собой.

- Я тоже так думаю, но нужно пробовать.

Дальше они пошли молча, прислушиваясь к пению птиц. Шли они быстро и чем дальше, тем всё больше таял их страх. Сказывалась уверенность в том, что Елизар всех мертвяков здесь упокоил. Блажен, кто верует!

Но им действительно повезло. Ни в окрестных лесах, ни в самом селе мертвяков они так и не встретили, только лишь их останки. Побродив по домам, наполнив мешкиразличным трофеями, даже попытавшись задействовать конструкцию, они повернули обратно.

- Может, ещё побродим? – просительно произнес Аким.

- Нет, нам пора, и это может быть опасно. Ты уже набрал себе добычи и даже деньгой разжился.

Аким в ответ скривился и подкинул на ладони горсть меди, найденной по домам и в карманах незадачливых мертвецов. Мелочи оказалось очень мало, а надежд разбогатеть - много.

- Ну, ладно, а когда пойдём в следующий раз, завтра?

- Нет, завтра будет подозрительно, пойдём послезавтра.

- Лады, - и Аким повернул обратно в Пустынь, следом за ним направился и Серафим.

До Пустыни они добрались довольно быстро, солнце только прошло зенит. Молчаливый послушник на входе окинул их вялым взглядом и отвернулся. Войдя во двор монастыря, они разошлись каждый в свою келью и на время забыли о приключениях.

Через сутки Серафим и Аким, как и договаривались, снова встретились у ворот. Настоятель на этот раз разрешил бродить им до вечера, и Серафим подготовился намного лучше, чем в первый раз. Ну, он так посчитал. Также они вышли за ворота и направились в сторону села. На этот раз они шли намного бодрее и веселее, и совсем не обратили внимания на то, что перед селом резко замолкли в лесу птицы. Правда, потом они снова запищали, но гораздо тише.

Обойдя дома, уже осмотренные и разграбленные, монахи прошли дальше. По пути им достались дома, которые успели осмотреть кузнец с Вадимом, но весьма поверхностно. Аким, словно почувствовав добычу, коршуном ринулся в ближайшую избу, тут же скрывшись внутри.

Серафим же, оставив Акима, стал осторожно пробираться огородами между домов. В руках он наготове держал конструкцию, которую он изготовил в качестве магической ловушки. Если бы это увидел Вадим, то здорово удивился, а скорее, просто посмеялся над наивным дурачком. Но Вадим работал с кузнецом и о походе Серафима даже не подозревал.

Аким, обшарив избу, выскользнул из неё, потрясая горшком с прогорклым маслом. Добыча его радовала, оглядевшись, он сразу же юркнул в другую хату. Серафим поморщился, увидев счастливого Акима. Ну, что за дурак? И стал рассматривать лежащий впереди упокоенный труп.

Осторожно подойдя, он бросил свою ловушку на обезглавленного мертвяка и стал напевать запретные псалмы, надеясь на какой-то эффект. Но гнилое мясо, оно везде гнилое мясо, и кроме вони в ответ ничего больше Серафим не получил. Не особо огорчившись, Серафим пошёл дальше, и им тут же «повезло», они наткнулись на бесноватого.

Они не знали, что им оказался Зенжинский, что выжил после встречи с Елизаром, но не ушёл из села, а спрятался в нём на время. Больше в округе не осталось ни мертвяков, ни бесноватых. Всех уже упокоили.

Честь схлестнуться с ним выпала Серафиму. Внезапно из-за угла дома вышла однорукая человеческая фигура и направилась прямо к нему, дико хрипя от ярости. Серафим с глупым облегчением подумал, что вот он сейчас и узнает всё, ну и узнал, конечно.

Мертвяк шёл к нему, непрерывно бормоча, а в его единственной руке лежал здоровенный тесак. Наскоро собрав свою шестиугольную конструкцию, Серафим, словно ковбой, метнул её бесу в голову. Серафим, хоть и был монахом, но отличался ловкостью и сноровкой. Конструкция повисла на толстой шее беса и заболталась на нём.

Чернокнижник тут же стал нараспев петь псалмы, мертвяк замешкался на какое-то время, а потом, встряхнувшись, вновь пошёл на него. Инок отшатнулся и громче стал напевать протяжные слова на древнегреческом языке. Но всё тщетно. До него не сразу дошло, что его жизнь в опасности, а когда дошло, то…

Он успел отшатнуться назад, когда тесак монстра в человеческом обличье просвистел мимо его лица. Зенжинский содрал с себя наброшенный шестиугольник и громко заревел. Нелепая конструкция, разваливаясь на куски, осыпалась на землю. Серафим схватился за топор, больше не помышляя ни о чём. К сожалению, владел топором Серафим очень плохо, да и вообще забыл, когда брал его в руки.

В это время из дома выскочил Аким, радостно потрясая найденным кошелем. Он поднял глаза на Серафима и тут же сдал назад от неожиданной картины.

- Помоги! – в отчаянье заорал Серафим.

- Бог поможет! – отозвался в ответ Аким и, сунув кошель за пазуху, решил броситься наутёк. Но ум он ещё не потерял, а потому подхватил лежащую невдалеке рогатину и побежал дальше. Не успел он отбежать далеко, как замедлил шаг. Нет, дорогу никто ему не преградил, все мертвяки уже лежали упокоенными, один Зержинский вышел на тропу войны.

Аким добежал до конца деревни и, остановившись, стал чесать свою «репу». Вот добежит он до монастыря, а что будет дальше делать? Настоятель с него спросит, а уходить из монастыря и некуда. Не каликом же перехожим становиться?! Надо возвращаться, если Серафим спасся, то и хорошо, он его всё равно не сдаст, потому как, что он скажет настоятелю? А если погиб, то можно поживиться, да и добить его, только тело перенести в другое место, подальше от деревни.

Да то наука не сложная. Соорудит волокушу наскоро, да перетянет куда надобно, а потом вернётся и скажет, что на них напали, еле отбился, да пришлось заодно и Серафима упокоить, или оставить там помирать, пусть его Вадим этот добьёт снова по приказу. Всё для себя решив, Аким мотнул бородёнкой и, убрав топор, взял рогатину на изготовку и, крадучись, направился к месту, где оставил товарища.

Серафим тем временем отмахивался топором от напавшего на него беса, но тот, поймав топор, выкрутил его из рук Серафима. Тонко подвывая от охватившего его страха, Серафим бросился бежать ещё быстрее, чем Аким. Но убежать ему Зенжинский не дал, а швырнул в него свой тесак, попав по касательной в правое плечо. От сильного удара и боли Серафим свалился наземь. Не помня себя от страха, снова вскочил и попытался бросился наутёк.

Но Зенжинский, резко оттолкнувшись, внезапно прыгнул на него, свалил наземь и, впившись зубами в раненое плечо, принялся слизывать струящуюся кровь. Серафим заверещал, пытаясь оттолкнуться от нападающего ногами, внезапно у него в голове всплыла строчка из прочитанной книги.

- Афектум мемори, винтус арго! - Серафим, сам не зная почему, вдруг выкрикнул это прямо в звероподобную рожу беса.

Услышав фразу, тот перестал терзать монаха и отстранился, и в это время удар рогатиной столкнул его с тела Серафима, прижав к земле. Это сделал Аким, что вернулся Серафиму на помощь. Втиснув рогатину глубоко в землю, Аким, выхватил из-за пояса топор и одним ударом раскроил голову Зенжинскому, упокоив того навсегда.

- Хух, ну ты теперь мне обязан, Серафим, как пить дать, обязан. От смерти я тебя спас, но я смотрю, вовремя успел, или мертвяк тебя успел поранить?

- Кинжалом ударил, - отозвался Серафим, мучительно думая, увидел ли Аким то, что бес в него практически вгрызся. Всё же, наверное, не видел. – Я уже почти успел убежать, когда он кинул его в меня.

- Странный какой-то мертвяк!

- Я слышал о таких, он переродившийся, их бесноватыми ещё называют, - пояснил Серафим. – Спасибо, что спас меня, я этого не забуду.

- Так, вестимо, должок за тобою, должок! – погрозил ему Аким кривым пальцем, измазанным в грязи. – А я обязательно спрошу его.

Серафим, не стал с ним препираться, а молча поднялся с земли, и тут же охнул. Кинжал, как оказалось, пропорол его рясу и рассёк кожу до мяса, рана сразу же закровоточила, а бес ещё добавил тем, что впился в неё зубами. Серафим похолодел. Это что же, он теперь превратится в мертвяка или в беса? Он уже не обращал внимания на разорванный подрясник, занятый тяжелыми думами. Надо что-то делать? Может быть, поможет молитва?! А может быть, книга?! Вряд ли, и в тоже время, те слова, что он произнес, явно помогли остановить беса, значит, она работает?! Он же до этого их ведь не знал?!

Спеша обратно в Пустынь, то один, то другой украдкой посматривали друг на друга, прикладывая к ране и царапинам свежий лист подорожника. У Акима тоже имелись царапины, но их он получил, пока лазил по избам и бегал от бесов. Уже вечерело, когда они подошли к Пустыни и после проверки вошли в неё. Каждый сразу же побежал к себе, замирая от страха. Серафим при свете свечей осторожно промыл полученную рану, которая уже перестала кровоточить. Слава Богу, тьфу, в общем, хорошо, что на воротах не заметили, что его ряса намокла от крови, и он стал истово молиться, пытаясь спастись от безумия.

Аким же первым делом побежал в баню, где, смыв с себя грязь и чужую кровь, заметил небольшие припухлости на месте порезов. Впрочем, на него никто не нападал, и ничего страшного в том он не видел. Посчитав, что всё обошлось, он, помолившись, отправился отдыхать, надеясь, что вскоре царапины заживут. Вечер плавно перешёл в ночь, укрывшую темным покрывалом Пустынь, притихшую перед наступающей трагедией.

Ночью у обоих вернувшихся поднялась температура, но у Серафима она оказалась больше. С утра они смогли встать на ноги самостоятельно. Аким даже пошёл на огород и начал там работать, тело немного ломило и кружилась голова, но в целом он чувствовал себя нормально.

Серафим же очнулся поздним утром, с ужасом посмотрел на своё тело, которое где-то опухло, а где-то истончилось, и понял, что произошло самое худшее: он заразился. Но почему он сразу не умер и до сих пор жив? Эти вопросы мучили его, как исследователя, а ещё он надеялся, что чтение запретных псалмов сможет ему помочь. То, что зараза медленно проникала внутрь тела из-за слюны беса, ему было невдомёк. Всё же, как он думал, его рана оказалась, во-первых, неглубокой, а во-вторых, нанесена кинжалом.

Серафим принялся истово молиться, а потом, бросив псалтырь, начал судорожно искать ответ в «Демонологии», но ничего не нашёл. Ему нужна была следующая часть, которая отсутствовала. Бросив всё, он поспешил в церковь, надеясь на божественное провидение, но на полпути почувствовал себя очень плохо и вернулся обратно. С трудом добравшись до постели, он буквально рухнул на неё, обливаясь горячечным потом, и до вечера не вставал. А вскоре прекратил своё земное существование вообще.

В голове у него звенел набат, и звучали разные голоса. Голоса то ли светлых ангелов, то ли падших и весьма настойчивых. Своими громкими воплями они перемешивали ему мозг, превращая его в кисель. Послушный их зову, Серафим внезапно встал и, выставив перед собою руки, пошёл по направлению к книжной полке. Взгляд его наткнулся на пресловутую книжку. Руки тут же схватили её и, раскрыв наугад, поднесли вплотную к глазам.

- Ад копус тум сальвандум, анимам туам дар дебес! (Чтобы спасти своё тело, ты должен отдать свою душу!)

- Что я должен сделать для этого? – спросил сам у себя несчастный.

Ответ не замедлил себя ждать, краткий, как выстрел и ёмкий, как приказ. Серафим снова задал вслух вопрос, тут же получив ответ, задав следующий вопрос, он захлопнул книгу и отправился искать Акима. А голоса в его голове продолжали звучать, становясь все громче и громче, направляя и заставляя. Он постепенно становился одержимым, минуя стадию мертвяка и быстро проходя этап бесовщины или бесноватого.

Между тем Оптина Пустынь продолжала жить своей жизнью, на Акима и Серафима никто не обращал внимания. Аким постоянно пропадал и халявил, а Серафим держался отчуждённо, и к нему без особой нужды не лезли.

Серафим нашёл Акима за воротами Пустыни, когда тот, по своему обыкновению, валялся в лопухах, отдыхая и отлынивая от работы. Серафим знал, где его искать, он чувствовал Акима, ведь тот тоже нёс в себе частичку бесовского огня.

- Я пришёл отдать тебе долг, Аким!

Аким тут же встрепенулся и взглянул на подельника. Ему не понравился застывший и отрешённый взгляд Серафима, и Аким немного насторожился. Но потом он увидел зажатый в руках монаха кошель, и сразу же потерял всякую бдительность.

- Эге, долг платежом красен. А я и не ждал, что ты так быстро решил его отдать. Давай, давай, заберу!

- Держи! – протянул кошель Серафим, и когда Аким жадно его схватил, бросился на бывшего подельника.

Его тонкие, но сильные пальцы схватили за горло Акима и стали сжиматься. В жизни слабый и меланхоличный, переродившись, Серафим явно получил нечеловеческую силу. Не ожидавший подобного, Аким попытался сопротивляться, но всё, на что его хватило — это высунуть язык, хватая ртом воздух, и стать от этого ещё страшнее.

- Хррр, - попытался он позвать на помощь, но огромные лопухи надёжно скрывали их от посторонних глаз, а жалкий хрип не донёсся ни до чьих ушей.

- Хрр, хрр, - звал на помощь Аким, но жадность не доводит никого до добра. Довольно быстро руки Акима ослабли, и он прекратил сопротивляться. Как только он затих, Серафим воздел руки вверх.

- Я принёс жертву тебе, о Великий падший! - опустив их, он взялся за труп, чтобы спрятать подальше от людских глаз. Напоследок он разгрыз вену и слизал кровь с руки Акима. Спрятав труп, Серафим лёг рядом и застыл, погружённый в свои мучительные видения. Так они пролежали до самого позднего вечера, а когда поднялись, это уже были не люди.

Первым заметили отсутствие Акима. Но нигде не могли его найти, как и Серафима, они оба вышли за ворота Пустыни, но обратно так и не вернулись. Как только солнце спрятало свои лучи за линией горизонта, из леса показались две фигуры. Одна шаталась словно пьяная, а другая, наоборот, держалась очень прямо, и не подумаешь, что так может ходить человек.

- Аким, Серафим?!– обрадованно вскрикнул один из трудников, что стоял на воротах и раскрыл створки. Аким мгновенно прыгнул внутрь, и тут же раздался долгий, полный ужаса крик, услышанный многими в Пустыни. Но обитатели не поняли, что это.

Переродившийся Аким, убив жертву, тут же отправился искать следующих, Серафим его словно вёл. На пути им попалась инокиня Марфа, потом послушник Павел, а потом и все остальные. Ужас объял Пустынь. Посчитав, что дальше Аким справится и без него, Серафим повернулся в другую сторону и отправился в трапезную. Не дойдя до неё пары шагов, он окончательно потерял человеческий облик и стал нападать на всех встреченных, убивая их зажатым в руках топором. Конец Пустыни был предрешён.

В это время Вадим с кузнецом решили поужинать в кузне. Взяв с собой хлеба и котелок с кашей, они по очереди с аппетитом поглощали сытное горячее варево. Хлебая деревянной ложкой, Вадим пытался подцепить небольшие кусочки мяса и сала в каше. Удавалось плохо. Кусочков было немного, и все терялись в крупяном изобилии.

Они только что закончили тренировку по фехтованию саблями, минуло уже три недели, как Вадим оказался в монастыре, но успехи в овладении оружием ещё были слабые, отчего кузнец только горестно качал головой, Вадим же смурнел.

Прошёл почти месяц, как он попал в прошлое. За это время он уже изрядно пообвык и даже приобрёл нужные навыки. На нём было похожее одеяние, что и у остальных, а всё его тряпьё давно превратилось в лохмотья. Одежда, что он сейчас носил на себе, по статусу принадлежала вольному человеку из боевых холопов. Монахи оценили его вклад в защиту монастыря по достоинству, одарив такими вещами. К тому же, всё натуральное, даже чересчур.

На ногах, правда, «сидели» лапти, ну и что? Зато на его поясе висела сабля, и торчал кистень, засунутый туда же. А ещё ему принадлежал пистоль, что лежал в походном мешке, сшитом инокиней. На мешке были даже приделаны лямки для удобства. Там же находился походный котелок, мешочки с пулями, порохом, крупами, даже с солью имелся. Всё от того, что Вадим, готовясь к любым неожиданностям, собирал себе походный набор. А ещё огниво, нож и множество других мелочей, вроде деревянной большой стопки, ложки и прочего нужного добра.

Это был неприкосновенный запас, который он постоянно пополнял, а то, мало ли что. Вадим боялся. Боялся, что снова окажется никем и ни с чем. Это стало почти его навязчивой идеей, когда он привык и немного смирился со своим попаданием. А ещё вокруг него постоянно крутилась маленькая Агафья, прося его рассказать что-нибудь интересное или выпрашивая мёд. Невольно и о ней приходилось думать.

В общем, он готовился в любой момент свалить отсюда, кузнец это понимал и не осуждал. Скорее, просто делал так, чтобы пока у Вадима не возникало такого желания. Они спокойно ели, не обращая ни на что внимания.

Стало вечереть, и дневные насекомые прекращали свою деятельность, постепенно скрываясь в укрытиях, гнёздах и норках. Вместо них появлялись вездесущие комары, что тут же начинали пить кровь из всего живого.

- Вот же, поганые звери! – пробурчал кузнец, растирая место укуса, ругаясь сквозь зубы.

- Это не звери, это насекомые, и кусают не самцы, а самки, - решил просветить своего наставника Вадим.

- Что за насекомые? – удивился тот.

- Нууу, маленькие, - Вадим уже пожалел, что сказал об этом, опять сболтнул не то. Они же тут не знают ничего про биологию. Додумать эту мысль Вадим не успел. Вдруг на территории всего небольшого монастыря поднялся вой и истошные крики.

- Что случилось? – вскочил на ноги кузнец.

А Вадим словно почувствовал, что… В груди у него всё похолодело.

– Зомби! – вырвалось у него, но он тут же поправился. – Мертвяки это, Елизар! Проникли как-то.

И он очень захотел оказаться неправым.

Вокруг уже вступала в свои права вечерняя темнота, и по всей Пустыни видны были только мечущиеся тени, да слышен дикой вой, заглушаемый утробным урчанием двух тварей, утративших человеческое обличье. Кузнец схватил саблю, одним движением сунул в ещё не потухший горн кусок тряпки и быстро запалил факел, лежащий в кузне. Елизар порой работал до глубокой ночи и факелы у него были всегда наготове.

Факел зачадил, а потом и запылал. Чистый жаркий свет горящего пламени распугал по сторонам темноту. Вадим поджёг второй факел и тоже обнажил саблю.

- Эх, мой бердыш возле кельи остался. Взял днём, да забыл там, но смотри, Вадим, биться будем вместе. Боюсь я, что уже и живых придётся убивать. Раз мертвяки проникли, то и нашим конец.

Вадим кивнул, ему всё стало понятно.

С факелами и с саблями в руках они поспешили на помощь людям, но с помощью запоздали. По странному стечению обстоятельств, им не попался сразу ни Серафим, ни Аким, да и трудно понять в обличье бесов, кто есть кто, они только находили истекающих кровью людей, часть из которых издавала последнее издыхание, а часть оказывалась живой и громко молила о помощи.

- Я не могу убивать! – сказал Вадим, когда увидел еле живую монахиню.

- Я тоже, - сквозь зубы ответил ему кузнец, - ищем зачинщиков и тех, кого ещё не укусили.

Но пару человек кузнец всё же добил, видя, что их уже невозможно спасти. Небольшие размеры Пустыни позволили довольно скоро, переходя от одного здания к другому, выявить и поймать Акима. Только это уже был не Аким, он бросился на них, утробно урча. Удар сабли кузнеца был страшен. Не издав ни одного звука, Аким упал замертво, а они пошли дальше.

Вадим вдруг вспомнил об Агафье. Вместе сюда пришли, вместе и уходить нужно. Хоть бы она спаслась и дождалась, пока он найдёт её. Убить девочку он не сможет, даже если она станет зомби. Лучше уйти, а не брать на себя грех.

В это время Серафим поймал и приговорил Митрича. Затем, покружив по двору, монстр направился в сторону, где жил отец Анисим, настоятель и другие иноки. Отца Анисима он застал врасплох, как только тот шагнул на крыльцо, а отца Варфоломея поймал в коридоре, куда тот вышел узнать, что случилось.

Через несколько минут всё было кончено. Сделав своё чёрное дело, Серафим побежал к выходу, оставив истекающих кровью монахов лежать на полу и молить о помощи тех, кто ещё мог это делать. Напоследок он у всех попил крови, одновременно заражая.

Вадим шёл вслед за кузнецом, когда внезапно из здания выбежал Серафим и мгновенно бросился на Елизара. Тот сразу отреагировал, ударив по бесу саблей, но Серафим сумел вывернуться и напал сам.

Кузнец еле успел отскочить от чересчур шустрого одержимого. Он снова ударил, но сабля наткнулся на древко топора монстра и выскочила из руки кузнеца. Он замешкался, а Серафим успел размахнуться и ударить его топором, разворотив всё плечо. Больше ничего сделать Серафим не успел, Вадим взмахнул клычем, и голова не успевшего одержать триумф монстра упала на землю, залив её своей чёрной кровью. А кузнец пошатнулся и произнес.

- Всё!

- Елизар, Елизар! - Вадим не знал, что делать. Тебя не инфицировали, тебя ударили оружием, от этого не заражаются!

Кузнец посмотрел на свою грудь, провёл мокрой от крови рукой по ней.

- Нет, топор у него явно в крови нечистой был. Всё, отвоевал Елизар Тимофеевич своё, пора и в царствие небесное, а ты, отрок, мне в этом поможешь. Хочу умереть человеком, а не тварью адовой! Боюсь, что всех Аким с Серафимом успели положить и никому пощады не будет. Пока я ещё живой, идём собирать остальных и всех нести в церковь, а я тебе скажу, что делать, пока не поздно.

Вадим опустил голову, не в силах ничего сказать. Кузнец отшатнулся и направился к зданию с монашескими кельями. Вскоре он выволок оттуда несколько человек, в том числе настоятеля и Анисима. А дальше они всю ночь собирали и упокаивали погибших и раненых, снося их в церковь. Нашлась и Агафья, она пряталась на звоннице, откуда её и достал Вадим, уже отчаявшись отыскать девочку.

Как только он поднялся туда, она, увидев его, принялась плакать.

- Агафья, ты жива?!

- Живаааа! – заревела девочка, кинувшись Вадиму на шею и крепко обняла, - Аким меня чуть не убил! Я спряталась под лавку, а он не заметил и к другим пошёл. Аааа!

Вадим поймал в руки тонкое и худенькое тельце девочки, обнял и начал шептал ей на ухо слова утешения. И одна только мысль стучала ему в голову: «Какое счастье, что он кому-то здесь нужен и не одинок! А защищать – это долг любого мужчины!»

- Успокойся, мы уже упокоили и Акима, и Серафима. Вот только в живых они никого не оставили. Пойдём вниз. Кузнец тоже ранен. Говорит, что заражён, а я не верю. Да трудно его переубедить, может, ты сможешь?

Девочка молча кивнула, по-прежнему всхлипывая и уткнувшись ему в плечо хлюпающим носом. Вадим успокаивающе похлопал её по спине, и они спустились вниз. Оставив Агафью возле церкви, он принялся снова помогать кузницу.

Наконец, они собрали всех, кого смогли найти. Крестьяне, уже, что называется пуганые, смогли разбежаться, кто куда. Кузнец взглянул в глаза Вадиму, прощаясь.

- Поройся, отрок, под наковальней, найдёшь себе добычу. Один ты остался, значит, везёт тебе. Выжил сейчас, выживешь и дальше, и девчонку свою сберёг. А деньги пригодятся. Будешь уходить, забери всё, что можешь унести с собой, остальное сожги вместе со всеми постройками, а я тут сам справлюсь.

- Подожди! Ты же не бесноватый?! Сколько уже времени прошло, а ты ведь ничего не чувствуешь в себе. Да и многие разбежались, кто их будет направлять? А я всё равно уйду, не сейчас, так чуть позже. Нет здесь мне толку оставаться. Не хочу я.

Елизар на это ничего не ответил, улыбнулся и, пошатываясь, зашёл в церковь, с грохотом захлопнув за собой тяжелую дверь. В правой руке он нёс горящий факел. Вадим отступил назад, в непонимании и испуге, и молча ждал, больше ни на что не надеясь. Он догадывался, что сейчас произойдёт, но всё же до конца не верил. Как так могло получиться? И почему Аким и Серафим превратились в бесов? Они же не ходили в село? Кто их укусил, или они сами переродились? Но отчего и почему? Много вопросов, а ответов ни одного!

Через несколько минут потянуло дымом, а ещё через какое-то время внутри церкви загудело пламя, пытаясь вырваться через окна. Оно быстро объяло жаром весь храм, и он запылал огромным чудовищным факелом. Вадим сразу остался один в этом мире. Этот мир был для него чужим и, как оказалось, населён ужасами. И в самый пик отчаяния он почувствовал, как его руку схватила тонкая девчачья ладошка.

- Я с тобой! – пропищал девчонка.

Белозёрцев крепко сжал её ладонь, и из него тут же хлынули слёзы, заструившись по измазанным грязью щекам. Он долго ещё стоял в оцепенении рядом с девочкой, пока не прогорела вся церковь и не появилась ранняя зорька, осветив алым пламенем всё небо. После этого он опустил узкую ладошку девочки и без сил опустился на землю. Правда, сидеть долго в оцепенении ему не позволила Агафья. Сморщив свою мордашку, она изрекла на редкость наставительным тоном, что выглядело несколько странным в её исполнении.

- Хватит сидеть, тебе кузнец что сказал?

Вадим, поднял на неё голову и усмехнулся.

- И то верно, нужно думать о живых, о мёртвых думать уже поздно.

Он медленно встал, и пошёл по Пустыни. Обойдя её по кругу, взобрался на крышу кузни вместе с Агафьей и забылся тяжёлым сном. Кузню Вадим посчитал самым безопасным теперь местом. По его коже пробегали жуткие мурашки, а он, не в силах прорваться сквозь тяжелый сон, лежал и дрожал от пережитого ужаса, пока не очнулся. Рядом лежала, свернувшись калачиком, девочка и тихо посапывала.

Спал он едва ли часа три, а может и того меньше. Проснувшись, Вадим привстал на локтях и оглянулся. Солнце уже поднялось над горизонтом и жаркими лучами высвечивало весь ужас трагедии, произошедший ночью. В центре монастыря дымились остатки сгоревшей церкви. В воздухе остро пахло горелым человеческим мясом и смертью.

Вадима передёрнуло, обхватив плечи, он смотрел на то, как от сгоревших останков церкви поднимался чёрный дымок. Там были все: и Елизар, и Серафим, и Варфоломей, и отец Анисим. Все: и правые, и виноватые, глупцы и умные. Его затрясло. Что же это такое?

Вадим пришёл в этот мир практически без ничего, его встретили, приютили, дали возможность выжить и жить. Научили многому, и это всего лишь за месяц. А что теперь? Кому он нужен? Как жить, куда идти? Слёзы стали душить его. Опустив голову вниз, он уткнулся в колени.

Скупые, уже не мальчишеские, а мужские слёзы стали стекать по его грязному лицу. Светлые дорожки словно пробивали себе нелёгкий путь через сажу и песчинки на его лице. В это время проснулась Агафья и удивлённо посмотрела на Вадима. Поддавшись тому же горестному чувству, она принялась реветь. Как ни странно, её слёзы быстро привели Вадима в душевное равновесие.

Что он, действительно, расплакался, как сопливая девчонка?! Ему стало противно за себя. Да, вокруг царили смерть и ужас. Страх, что называется, Божий. Ну и что теперь? Слезами горю не поможешь, а ему есть о ком заботиться и ради кого жить дальше и стать сильным. Елизар бы только усмехнулся. Вот он был воином, настоящим, а он что, разве хуже? И он сможет, и это будет лучшим подарком памяти Елизара, он станет не хуже, а лучше, а потом, вернётся в свой мир, во что бы то ни стало.

Смахнув слёзы рукавом, Вадим спустился вниз, бряцая саблей. Оглянулся. Везде пусто. Вадим не хотел обманываться и, обнажив саблю, пошёл бродить по домам и пристройкам. Обойдя весь периметр Пустыни, он никого не нашёл: ни живых, ни мёртвых. Мёртвые сгорели в церкви, а живые убежали. Крестьяне, скорее всего, вернутся, но ему не до них. У него своя жизнь, и свой путь, да и Агафью оставлять им как-то не с руки.

Вот найдёт к кому её пристроить в надёжное место, тогда и оставит, а сам пойдёт дальше. А сейчас не время. Рыская по монастырю, он попутно собрал всё оружие, как своё, так и кузнеца. Всё сложил во дворе кузни, посмотрел на бердыш, на ручницу, на пищаль бывалого вида.

Их утащить с собой ему нереально, и он решил спрятать всё найденное. Для этого Вадим вырыл яму рядом с кузней и, обернув оружие тканью, промасленной костным маслом, закопал до лучших времён. После этого он обыскал все кельи, прибавив к своим вещам ещё небольшое количество денег. Всю церковную утварь, сделанную из серебра, он также решил закопать.

Сундук, найденный в келье настоятеля, был заполнен до краёв церковной утварью, по большей части медной или вовсе оловянной. Его он оставил. Мало ли, вдруг, он не вернётся, а тому, кто придёт, ещё службу надо нести.

Личные вещи, ткани и орудия обихода Вадим решил отнести в подвал главного здания, после чего закрыл вход дверцей, подперев её камнем и бревном. Со всем этим он провозился весь день и сильно устал, как морально, так и физически.

Умывшись и поужинав остатками вчерашней еды, он снова залез на крышу кузни и долго смотрел на то, как заходит над лесом солнце. Как только уставшее солнце закатилось за верхушки сосен, сразу потемнело. С каждым часом воздух насыщался чернильной темнотой, пока совсем не стало ничего видно. Тогда Вадим лёг прямо на крышу и, примостив голову на найденную подушку, принялся смотреть вверх. Рядом с ним примостилась и Агафья.

Мириады звёзд кружились перед ними, словно радуясь тому, что их могут лицезреть. Они водили хороводы туманностей далёких галактик, перемигивались разноцветным светом, пытаясь затмить друг друга, и им не было никакого дела до того, что творилось сейчас на земле. Полная луна, затмевая свет звёзд, поднялась на небосклоне, осветив всё вокруг своим холодным нереальным светом.

Где-то вдалеке прозвучал волчий вой, вслед ему завыл второй зверь, и через минуту оба звериных крика смолкли, захлебнувшись в диком рычании. Мрачно захохотал филин, наслаждаясь тёмной ночью. Мерзким истошным криком где-то на болоте закричала выпь. Вся природа застыла в своей мрачной красоте. Под эту лесную какофонию, Вадим и заснул, смертельно устав и больше не обращая ни на что внимания.

Он заснул, а ночные птицы и звери продолжали свой шабаш, наслаждаясь темнотой ночи и запустением человеческого жилья. Ночная птица спорхнула с высокого дерева на крышу бани и снова захохотала, призывая тёмные силы. Из трубы бани замерцал полупрозрачный дым, послышался тихий вздох и неясное бормотанье.

От этих звуков Вадим проснулся. В это время филин снова громко захохотал, схватив тисками страха сердце Вадима. Не желая больше бояться, Вадим решился на крайние и, в принципе, бесполезные меры.

- Ах, ты ж, тварь! – он вынул из-за пояса пистоль, пошурудил в походном мешке, насыпал пороху на полку, загнал пулю в ствол и, щёлкнув кремнёвым замком, выстрелил.

Оглушающий грохот и сноп огня словно сдёрнули птицу с конька бани и швырнули её в темноту леса. Вряд ли он попал в цель, но эффекта своего выстрел достиг. Неясное бормотание, дикие звериные крики и прочая чертовщина, происходящая на месте сгоревшей Пустыни, сразу же прекратилась.

- Так их, так их! – в ужасе бормотала Агафья, пытаясь спрятаться уже даже не за ним, а в нём.

- Спокойно, Маша, я Дубровский! – нервно хохотнул Вадим, вспомнив бессмертное произведение Пушкина.

- Я не Маша, я Агаша! – обиделась девочка и тут же переспросила его, - а кто такая Маша и Дубровский?

- Книжные герои, ты их всё равно не знаешь. Давай отдыхать, они больше не вернутся сегодня.

Послушав ещё тишину, Вадим снова провалился в сон и проспал до самого утра. Больше никто их тревожить не посмел.