Не дёргайся, граф! Снимаю! Том 2

Глава 1. Единственный шанс

Когда я вошла, Дмитрий Александрович поднял голову, и я как-то сразу поняла, что встреча с Шубиным ничем хорошим не закончилась.

— Садись, Катя, — сказал дядя и тяжело вздохнул. — Разговор с Фёдором Степановичем вышел... непростой.

Он замолчал, а я смотрела, как он то переплетает пальцы, то разжимает их и начинает поправлять и без того ровно сложенную стопку бумаги перед собой.

Я опустилась в кресло напротив, ощущая, как волна озноба прокатывается по моей спине. Хотелось задать наводящий вопрос, чтобы узнать, наконец, что произошло, и одновременно я боялась услышать ответ.

Дядя снова вздохнул и начал издалека:

— Насчёт предупреждения об отказе в аренде за три месяца ты права. Фёдор Степанович с этим согласился, но…

Да говори же уже! Я скрипнула зубами, но сдержалась.

— Оказывается, Павел покупал оборудование для Светописи не сразу, а в рассрочку. У поставщиков. Часть долга он успел выплатить, а часть — нет. И когда... — Дядя запнулся. — …когда его не стало, остаток так и не был закрыт. Если бы поставщики предъявили его сразу, можно было бы гасить постепенно из доходов «Светописи». Паша так и делал — ежемесячно. А как преставился, выплаты прекратились.

— И почему поставщики не предъявили?

— Шубин скупил все векселя сразу же после смерти Паши. — Дядя рванул ворот рубашки.

— Сразу? — машинально переспросила я.

— Почти сразу, — подтвердил дядя.

— И большой долг?

— Почти тысяча двести.

— Разве Шубин не обязан был уведомить?

— Не обязан. Должник должен знать сам. Тот, кому должны, может сразу стребовать всю сумму, как срок подойдёт.

Я потёрла висок.

Тысяча двести. У меня семьсот пятьдесят… уже не полных.

— И когда срок оплаты? — спросила я, не узнавая свой собственный голос.

— До мая. Но, Катя, семьсот пятьдесят у тебя есть, а ещё четыреста пятьдесят не собрать за такой срок. — Дядя помолчал и осторожно продолжил: — Фёдор Степанович предложил выход.

— Замуж? — вырвалось у меня раньше, чем я успела прикусить язык.

— Нет, Катя, этого он не требует. — Дядя поморщился, видимо разговоры о том, что сироту-племянницу пытались продать купцу, пугали его больше слова «долг». — Он оценил всю «Светопись» со всем оборудованием в девятьсот, ибо оборудование пользованное. Но сказал, что готов принять всё имущество «Светописи» и списать тысячу двести, если ты откажешься от трёх месяцев аренды по договору. Если же будешь упорствовать, то, как срок подойдёт, нужно будет заплатить всю сумму полностью. — Последнюю фразу дядя произнёс с трагическим видом, достойным театральной сцены.

Тысяча двести. Семьсот — это доход дядиной семьи за год. Четыреста пятьдесят — прибыль «Светописи» примерно за полгода. До Пасхи около двух месяцев, чуть больше. Шубин всё рассчитал. Со всеми реальными цифрами с лёгкой руки тётушки он наверняка знаком. Понимает, что за два месяца мне такую сумму не собрать.

— И обвинить его в том, что он специально выжидал, невозможно? — Я хваталась за соломинку. — Пусть не юридически, а чисто по-человечески. Как общественность, то есть общество, воспримет купца, который обирает сироту?

Соломинка сломалась в ту же секунду.

— Опека обвинит в этом меня, — упавшим голосом признал дядя. — Позор всей семье.

— Ну а вы тут при чём?

— Шубин уведомлял, — с трудом выдавил дядя.

— Вас?

Он мотнул головой, не поднимая глаз.

И у меня всё сложилось.

— Варвару Петровну уведомлял? — холодно спросила я.

Тишина.

— А она решила, что долг исчезнет сам собой, если я замуж выйду, — подытожила я.

— Катя… ты, конечно, можешь обвинить меня прилюдно. — Дядя окончательно сник. — Но долг не исчезнет, а я… репутация…

— Мне надо подумать, — оборвала я мнущегося дядю. — Когда нужно дать ответ Шубину?

— Он сказал, что заедет в понедельник.

— Мне нужны все бумаги по долгу.

— Векселя Шубин у себя держит, но я выписал цифры.

Дядя протянул мне листок. Я встала, забрала бумагу и молча вышла. Всё было уже сказано.

Поднявшись наверх, первым делом я заявила Марфе, что переодеваться не буду и на обед вниз не пойду.

— Попроси принести сюда и сама иди поешь, потом сразу поедем, — мрачно произнесла я.

В лице Марфы что-то дрогнуло, но спрашивать она ни о чём не стала.

Пока её не было, я просмотрела цифры, записанные аккуратным дядиным почерком. Особо ничего не поняла. Я и прежде не сильна была во всяких там кредитах. Как брать, как выплачивать.

Помню, одна моя знакомая, с которой росли вместе, едва выйдя из приюта и получив от государства однокомнатную квартиру, первым делом купила в кредит телевизор. Потом занимала, перезанимала, на ночную подработку в супермаркет устроилась товар к началу дня раскладывать. Микрозайм взяла — стало ещё хуже. В итоге расплатилась, но телевизор обошёлся ей едва ли не вдвое дороже, чем стоил в магазине.

Насмотрелась я на неё и выводы сделала.

И потому ни разу в жизни в долг ни у кого не брала. Страх был перед долговой ямой. А вот надо же, в другой жизни оказалось, что не всё от меня зависит.

Я достала лист бумаги и чернильницу, извлекла из ящика комода расчёты по «Светописи» и начала черкаться на чистом листе, не обращая внимания на кляксы.

До мая около двух месяцев. Январь принёс сто тридцать прибыли. Они уже учтены. Допустим февраль даст столько же. Но эти два месяца отличаются тем, что аренда уже выплачена. Допустим за март и апрель получится двести, это если не упадёт доход. А ведь есть ещё такая переменная как Шубин. Мало ли что он может учудить, чтобы сделать помещение непригодным для работы.

Самый простой вариант — затопить помещение сверху. Я впервые порадовалась, что в это время водопровода ещё нет.

Итак, двести из четырёхсот пятидесяти. Остаётся двести пятьдесят. Сумасшедшие деньги, если вспомнить, что посещение кондитерской обошлось в шестьдесят копеек.

Я вспомнила кофе с пирожными и свои обещания Марфе, что теперь ей придётся привыкать к хорошей жизни. Ага. Богатой себя почувствовала. А ещё перед предводителем выпендрилась — бизнес-леди из себя строила, циферками бравировала.

Двести пятьдесят. Проклятый дедлайн — два месяца.

Где-то очень далеко на задворках сознания мелькнуло воспоминание о книге, о сюжете, о том, что моя попаданка должна непременно преодолеть все сложности и продвинуть фотодело на двадцать лет вперёд.

И я собиралась этим заняться, но при этом допускала мысль, что даже если не получится, то и без этого можно прожить.

Может, это и есть пинок свыше от того, кто меня сюда перебросил? Дали новую жизнь — соберись тряпка. В принципе, я уже первые шаги сделала. Карлук и кости отмокают.

И расходы ещё предстоят. Без термометра будет сложно. Без часов я бы, наверное, обошлась, но часовщик уже вызван и прямо сейчас занимается чисткой механизма. Значит, платить придётся.

На всякий случай я записала цифру семьсот тридцать вместо семисот пятидесяти.

Все мои сегодняшние мысли о том, что «ну и пусть не получится, проживу на доходы с коллодия», — в помойку.

Сухой желатин — мой единственный шанс. Но смогу ли я заработать на уличной съёмке двести пятьдесят рублей за два месяца?

Если ничего не выйдет, то дело Павла Александровича закончит своё существование — придётся всё продать и заняться вышиванием. И я, наконец-то, стану нормальной девицей, достойной девятнадцатого века.

Ну зашибись.

1.2

Услышав приближающиеся шаги, я сложила расчёты стопкой, прикрыла сверху чистым листом, да ещё и чернильницей придавила, чтобы не разлетелись.

Стук в дверь то ли был, то ли не был. Дверь открылась до того, как я сказала: «Войдите».

В комнату маленьким жизнерадостным вихрем впорхнула Соня.

— Катя! Ты жива вообще? Я проснулась — тебя уж нет. За завтраком тебя не было. Сейчас я слышала, как Марфа велела Глаше обед наверх подать. Спрашиваю, не заболела ли ты, а Марфа твоя говорит, что нет, а сама всё куда-то в сторону смотрит.

Соня попыталась обиженно надуть губы, но не получилось. Лёгкая улыбка победила — вырвалась наружу, показывая мне, что жизнь состоит не из одних неприятностей.

Я не удержалась от ответной улыбки.

— Не заболела, Сонечка, просто дел много.

— Ты мне обещала рассказать, чем занята последнее время. Маменька говорит, что теперь сама в «Светопись» ездишь.

— Езжу. Этим и занята.

— Что там можно делать?

Я вздохнула.

— Соня, «Светопись» — это всё, что от моего отца осталось. Я просто стараюсь, чтобы его дело не пропало. Любое дело, если им не заниматься, захиреет. Ну вот как часы напольные с маятником. Казалось бы, стоят себе на одном месте, только заводи их вовремя. А ведь каждый год к ним часовщика вызывают.

— Но там же вроде Карл Генрихович в твоей «Светописи». Разве он не следит?

— Он, Сонечка, фотографирует. А договоры с поставщиками кто будет заключать на те же реактивы? Можно и без договора, но цена будет выше. Кто-то должен этим заниматься.

— Но почему ты сама это делаешь? — На лице Сони было написано искреннее недоумение. — Папенька прошлый год рассказывал, что опека ему поручила.

— Поручила. — Я изо всех сил постаралась удержать на лице улыбку. Что-то вроде удержалось, но слегка закаменело. — Да только есть ли у него время? Дмитрию Александровичу некогда. Он каждый день в присутствии должен быть, а в выходные ему отдых положен. Нехорошо всё на него сваливать.

— Ну да, — согласилась Соня. — Зато маменька моя помогала ему — приглядывала.

Да уж, приглядывала. Столько всего в свою пользу приглядела… Вслух я, однако, сказала другое:

— Верно. Вот ты и сама подтвердила, что Варвара Петровна не чурается делами заниматься. Так почему мне не облегчить ей жизнь? Заодно я учусь. Через полгода стану совершеннолетней, и мне самой надо будет управляться со всем.

— И ты что, сама хочешь этим заниматься? — Сонины глаза округлились. — Разве не для того замуж выходят, чтобы такие дела мужу передать?

— Так я вроде не замужем.

— Ну так выйдешь, — с уверенностью заявила Соня. — Помнишь, как летом, когда я на каникулы приезжала, мы в нашем имении жили? За тобой тогда сын помещика Тучкова ухаживал. Да только ты нос воротила. А он красивый был, образованный и дворянин потомственный. Уж всяко лучше купца. А на губернаторском балу, что прошлый год был, ты сама рассказывала, как поручик Свиридов из полка, что на постое был, пытался второй раз на танец тебя пригласить, да ты отказала.

О как! Интересно. Неужели Катя настолько втюрилась в Корсакова, что на других даже не смотрела? А, может, просто так себе были эти Тучков и Свиридов?

Я пожала плечами.

— Да я уж и не помню, как они выглядели. К тому же разве можно два раза с одним танцевать? Разговоры пойдут.

Соня рассмеялась и сощурила глаза.

— Ну да, ну да. А если б Алексей Дмитриевич второй раз пригласил, ты бы пошла? Ты тогда только о нём и говорила.

Отрицать было бессмысленно. Я, разумеется, этого не помнила, зато от Сони Катя ничего не скрывала. Пришлось признать:

— Говорила. Но это прошлое. Сейчас я о нём совсем не думаю. Скорее тебя Варвара Петровна за него просватает.

— Ой, нет! — испуганно воскликнула Соня. — Я его боюсь. Он такой молчаливый всегда и словно лёд.

Хм, мне сегодня на рынке он не показался ледяным. И когда платок с вышитым гербом в театре передал… Я невольно покосилась на нижний ящик комода, где теперь, кроме бумаг, хранился и батистовый платок с синим степным лисом — корсаком. Надо сказать, корсак на гербе выглядел не милой лисичкой, а вполне брутальным хищником.

Неожиданно захотелось представить предводителя в другой обстановке — скажем, в халате и с чашечкой кофе под лимонным деревом в его оранжерее. Или в той башенке, которая у него на крыше, любующимся закатом.

— Ну так это на людях, а в семье он может совсем иным будет. — Я сама почувствовала, как мечтательно это прозвучало.

Но Соня замотала головой, и я поспешила сменить тему:

— Ну нет так нет. Николай очень хорош собой и так смотрел на тебя в театре.

— Правда? — Сонечка расцвела улыбкой. — Он ведь точно на балу будет, раз в это время на каникулы приехал?

Соня смотрела на меня с такой надеждой, как будто я должна была наверняка знать, появится Николай на балу или нет.

— Скорее всего, будет.

Соня моментально приняла деловой вид.

— Нам с тобой, Катя, надо готовиться со всей серьёзностью. Маменька сказала, что швея в понедельник придёт. Мы могли бы прямо сейчас сходить, ткани посмотреть. Лавка через дорогу. Выбирать будем вместе с мадам Вернье, но полюбоваться можно и сейчас.

Ёшкин кот… Бал… Платье за пятьдесят рублей… Долг…

Может, эти пятьдесят рублей окажутся критическими.

— Некогда мне сегодня. Сейчас поем и опять надо в «Светопись».

— Катя, ну так нельзя.

К счастью, именно в этот момент Глаша принесла обед.

— Сонечка, — сказала я, — не расстраивайся. Что толку смотреть? В понедельник и посмотрим, и выберем. А сегодня у меня очень важное дело. Если хочешь, я на следующей неделе сама сделаю твой портрет — красивый, в самом воздушном платье.

У Сони загорелись глаза. Но она проявила чудеса выдержки: дождалась, пока Глаша расставит на столе принесённое и выйдет, и только тогда, оглядываясь на дверь, прошептала:

— А миниатюру сможешь сделать?

— Миниатюру не делала ни разу, но спрошу Карла Генриховича. А зачем?

— А вдруг Николай на балу попросит…

Ой! Как всё запущено.

— Всё, что в моих силах, Сонечка. А сегодня вечером, когда вернусь, займёмся тем, что я тебе обещала.

Соня посмотрела на меня с любопытством.

— Математикой, — напомнила я. — Тройное правило помнишь?

Взгляд кузины моментально стал несчастным.

— Честное слово, — поспешила добавить я. — Это несложно, если правильно объяснить.

Соня вздохнула.

— Ну ладно, я попробую.

Пользуясь паузой, я взяла ложку.

В простой глиняной миске, покрытой глазурью, дымились щи с большим, уже расплывшимся островком сметаны. На блюдце лежал кусок пирога — тёплого, только из печи. Я разломила его — внутри оказалась капуста, щедро сдобренная маслом. Разговаривать сразу расхотелось: хотелось просто есть.

Но Соне было главное самой выговориться. Я слушала и испытывала к ней чувство благодарности. У Сони была та лёгкость, которой не хватало мне — всегда не хватало. Приют не располагал к беззаботной лёгкости, взрослая жизнь не располагала. А сейчас, под её щебет, появлялось ощущение, что жизнь не состоит лишь из одних серьёзных дел. Иногда надо позволять себе расслабиться.

И тяжёлое чувство, возникшее после принесённых дядей новостей, потихоньку отпускало.

Это не значило, что я собралась плюнуть на всё и сдаться. Но Соня отвлекла меня от бессмысленных переживаний. Я чуточку абстрагировалась, выдохнула и получила шанс посмотреть на всё под другим углом.

У меня есть немного времени на эксперименты. Шубину явно нужна «Светопись», а мне нужна неделя как минимум для экспериментов. Его требование дать ответ в понедельник — это попытка надавить. А когда давят, значит понимают, что добыча может и ускользнуть. Просто я, вероятно, не все выходы вижу. А Шубин видит и торопится.

До конца аренды он в любом случае подождёт. Только говорить с ним в понедельник стоит осторожнее. Так сказать, усыпить бдительность. А не так как я — сразу в лоб. Глядишь, что-нибудь да придумается.

Как говорится, даже если тебя сожрали, всё равно остаётся два пути.

1.3

Договорившись с Соней встретиться вечером, я доела щи с пирогом и выпила компот.

Посмотрела на исчерканные листы. Руки чесались — очень хотелось сесть прямо сейчас и создать-таки идеальный план, который мне сразу же покажет, что я одной левой справлюсь со всеми проблемами.

Но я отлично понимала, что это иллюзии и делёж шкуры неубитого медведя.

Пока я не освоила сухой желатин, считать нечего. Поэтому все записи я решительно убрала в ящик комода. Даже возить с собой не имеет смысла.

Марфа пришла, когда я была готова к выходу.

— Едем? — спросила она.

— Едем, — подтвердила я.

Очень хотелось выскользнуть из дома незамеченной, но в кабинет нужно было заглянуть хотя бы для того, чтобы взять из шкатулки несколько рублей. Сейчас вся моя затея с новыми технологиями даже мне казалась чистым авантюризмом. Однако без термометра и те ничтожно малые шансы, которые у меня были, превращались в ничто.

Отправив Марфу искать извозчика, я направилась в кабинет.

Дяди там не оказалось — должно быть, всё ещё обедал.

Я уже надеялась, что не придётся ни перед кем отчитываться, но не получилось.

— Катенька. — Голос Варвары Петровны настиг меня уже у самой двери, когда я была в одном шаге от свободы. — Куда это ты собралась под вечер?

День был в самом разгаре, но спорить о времени суток с тётушкой я не стала.

— В «Светопись», Варвара Петровна, — сказала я как можно ровнее. — С Карлом Генриховичем нужно кое-что обсудить.

— Ох, Катя, — Варвара Петровна поджала губы. — Не тем ты увлекаешься. Не девичье это занятие, по мастерским разъезжать.

Ну просто офигенно. Тётушка говорила так, будто никто её не ловил за руку совсем недавно. По крайней мере, по её поведению это было незаметно.

— А чьё? У дядюшки работа, на вас дом и хозяйство. Вы же сами говорили, что у «Светописи» проблемы. Я всего лишь стараюсь помочь.

По лицу Варвары Петровны пробежала тень. Интересно, дядя уже объяснил ей, что стоило передавать ему информацию о долгах?

Хотя для меня это уже роли не играет. Всё, что могло случиться, случилось.

— Хорошо, Катенька, только допоздна не гуляй. А то по городу уже слухи поползли, что тебя слишком часто видят в разных местах. Юной девушке приличествует домашними делами заниматься.

— А по-моему, — не сдержалась я, — слухи рождаются как раз оттого, что людям больше нечем заняться.

Прозвучало дерзко.

Варвара Петровна ахнула.

— Катя! Да что ты такое говоришь?

— Извините, Варвара Петровна, — холодно остановила её я, — тороплюсь. Иначе засветло вернуться не получится.

Я развернулась и вышла на крыльцо. Вдохнула морозный воздух, медленно выдохнула, остывая.

Опять сорвалась, но, право же, я не железная. Лицемерие тётушки просто зашкаливало.

Марфа уже нашла извозчика и стояла возле саней, ожидая меня. Она поднялась вслед за мной и укрыла ноги меховой полостью.

— У аптеки надо будет остановиться, — предупредила я, устраиваясь поудобнее.

Дорога была та же, что и утром, только на Хлебной площади стало меньше народу. Миновав торговые ряды, сани свернули на Базарную и, скрипнув полозьями, притормозили у здания с зелёной вывеской.

Марфа наклонилась к самому моему уху.

— Катерина Павловна, — тихо проговорила она. — Вы уже бывали в аптеке. Хозяина зовут Отто Вильгельмович.

— Он сам торгует?

— Всегда сам.

Я кивнула. Марфа сошла на тротуар первой и открыла передо мной дверь.

Звякнул колокольчик, и я оказалась внутри.

Меня окутали запахи, только отдалённо напоминавшие аптечные. Куда больше здесь пахло травами. Стена за широким прилавком из тёмного дерева сплошь состояла из полок, заставленных банками и флаконами всех размеров. На каждой наклеен ярлык с описанием содержимого. Под потолком горела масляная лампа, бросая тёплый жёлтый свет на ряды пузатых банок. А на самом прилавке стояла величайшая ценность — настоящие аптекарские весы.

Из глубины помещения вышел и встал за прилавком высокий грузный мужчина с седыми бакенбардами. Тёмный жилет поверх белой рубахи и фартук, обтягивающий объёмный живот. Мужчина на ходу вытирал руки полотенцем. Похоже, мы застали его за приготовлением лекарств.

— Добрый день, Отто Вильгельмович. — Я оторвала взгляд от весов и присела в неглубоком реверансе.

— Добрый день, милостивая государыня. Рад видеть вас в добром здравии.

— Спасибо, — смущённо ответила я. — Благодаря вашим лекарствам я, действительно, выздоровела.

— Рад, очень рад. Чем могу быть полезен?

Я набрала побольше воздуха и спросила:

— У вас есть термометр для воды?

Брови аптекаря приподнялись.

— Термометр для воды? А зачем… — Он осёкся. — Простите, милостивая государыня, моё удивление. Редко спрашивают. Дорогая вещь, из Германии выписываю.

Отто Вильгельмович посмотрел на меня с сомнением, должно быть оценивая мою покупательную способность.

— Мне нужно для «Светописи», — пояснила я. — Карлу Генриховичу понадобился.

— У меня совершенно случайно есть один запасной, — наконец заявил аптекарь и добавил извиняющимся тоном: — Стоимость — пять рублей.

Я вздохнула с облегчением.

— Хорошо.

Отто Вильгельмович наклонил голову.

— Счёт Дмитрию Александровичу отправить?

Я мотнула головой.

— Нет, я прямо сейчас оплачу.

Бровь аптекаря дёрнулась.

— Сей момент.

Краузе исчез в глубине аптеки, а вернувшись, протянул мне через прилавок нечто продолговатое и деревянное.

Я осторожно приняла из его рук термометр и с любопытством принялась его разглядывать.

Стеклянная трубка с делениями была заключена в деревянный футляр с продолговатыми отверстиями и с округлым навершием. Очень разумно: бьющаяся часть надёжно защищена.

Всмотревшись в цифры, я не удержалась от вопроса:

— А почему деления только до восьмидесяти?

Вот теперь лицо Краузе стало по-настоящему удивлённым.

— А зачем больше? При нуле вода замерзает, при восьмидесяти — закипает.

У меня челюсть отвисла. Вспомнился анекдот: «Температура кипения воды — девяносто градусов. Ой, простите, это я с прямым углом перепутал».

Видимо, выражение моего лица было достаточно потрясённым, чтобы в мире аптекаря всё распределилось по нужным полочкам.

Перед ним была девица, ничего не понимающая в науке, термометрах, шкале Реомюра.

Взгляд Отто Вильгельмовича стал по-отечески снисходительным.

— Сейчас я вам его упакую. Вы, главное, не уроните по дороге, а Карл Генрихович со всем разберётся.

Я уже пришла в себя и ответила милой улыбкой.

— Благодарю вас.

Через несколько минут мне был вручён синий бархатный футляр, внутри которого лежал драгоценный прибор с восьмидесятиградусной шкалой.

Сегодня же проверю, при скольких градусах у них тут вода закипает.

Глава 2. Сначала ввязаться драку, а там поглядим

Прежде всего я отправилась на кухню проверить, как там карлук.

Пластинки заметно увеличились в размерах. Вода, в которой они мокли, помутнела.

Марфа поддела ложкой один из кусочков, вгляделась.

— Хороший карлук нам продали, — одобрительно сказала она, — свежий. Вон как разбух. Такой должен полностью раствориться. — Марфа опустила пластинку обратно в воду. — Только я бы ещё часик дала для верности, Катерина Павловна, или даже полтора.

— Хорошо, — согласилась я и обратилась к Архипу: — А что часовщик? Пришёл уже?

— Давно пришёл, — отозвался Архип. — Раскрыл механизм весь, детальки по столу разложил, каждую проверяет, чистит, смазывает. Я уж не стал над душой стоять. Пётр Фёдорович своё дело знает.

— Значит, кабинет занят, — принялась я размышлять вслух. — Ну что ж, нянюшка, он нам пока и не нужен. Идём в мастерскую, нужно будет всё подготовить… Архип, окно в кухне можно будет полностью от света закрыть, чтоб ни щёлочки?

— Отчего ж нельзя? Ставни плотные. В одном месте есть щель, там тряпкой можно законопатить. Я сейчас.

Архип направился было на выход, но я его остановила.

— Погоди. После того, как карлук подготовим и процедим. А сейчас вы мне оба в мастерской нужны.

Посреди мастерской я остановилась и ещё раз огляделась. Моя личная гвардия замерла у двери в ожидании распоряжений.

«Рассуждаете, как полководец», — так, кажется, сказал Корсаков.

Ну что ж… Всего два гренадера в подчинении, но зато надёжные.

Я шумно выдохнула.

— Мне нужна ваша помощь, — начала я. — Одной не справиться.

На лицах Марфы и Архипа появились одинаковые выражения, которые я бы назвала оскорблёнными. Просто огромными буквами там значилось: «Как вы могли в нас усомниться?»

Они бы и словами это выразили, но я подняла раскрытую ладонь, останавливая. Сейчас было не до того.

— Я буду говорить откровенно. Довериться мне, кроме вас, некому. После Павла Александровича остались долги, о которых я узнала только сегодня. Всё дело его жизни может перейти к купцу Шубину.

Марфа ахнула и тут же зажала себе рот ладонью.

— Единственный шанс спасти «Светопись» — это изменить кое-что в самом процессе фотографии. Я этим делом сама не занималась, но слышала от отца.

Я отметила, как брови Марфы приподнялись. Уж она-то знала, что ничего подобного я от отца слышать не могла. Но она знала и кое-что другое, поэтому брови быстренько вернулись на место.

— Во Франции уже давно пытаются этот метод применить, а в России о нём пока не ведают. И если у нас с вами получится, то мы и отцовское дело спасём, и…

— …басурманам нос утрём, — не удержалась Марфа.

Я невольно улыбнулась.

— Точно, нянюшка.

Архип всё это время стоял, вытянувшись по струнке.

— Что делать, барышня? Только прикажите.

— Для начала надобно крепко головой подумать. Новые пластины для фотографирования нужно будет сушить так, чтобы свет на них не падал и чтобы пыль не садилась. Темноту здесь, в мастерской, обеспечить несложно, а вот пыль…

Я подошла к небольшому столику, на котором лежали исписанные ещё до обеда листки. Сам стол, прежде чем их положить, я протёрла от пыли. Но вот полки с реактивами… Я провела по краешку пальцем и продемонстрировала появившийся на нём серый налёт.

— Я прямо сейчас возьмусь, — с готовностью заявила Марфа.

— Вместе возьмёмся, для одной тут работы слишком много.

Возмущение, проявившееся на лице няни, я остановила строгим взглядом. Оно сменилось скепсисом, но обошлось без словесных возражений.

— Архип, мне нужно будет изготовить деревянный ящик с полочками для сушки пластин. Сверху они должны быть закрыты от пыли, а сбоку, чтобы быстрее сохли, должен воздух поступать.

Архип понятливо кивнул.

— Я тебе примерно нарисую, а ты найди плотника.

— Зачем же плотника? У меня отец был по этому делу, и меня с детства учил. — При этих словах Архип горделиво выпрямился и обвёл рукой мастерскую. — Батюшке вашему все эти полки я делал. И запас досок у нас есть.

Господи, ну хоть в чём-то мне должно повезти.

— Архип, ты просто золото.

Старый солдат смутился.

— Да что уж вы так, Катерина Павловна. Я завсегда готов. Сейчас велите приступать?

Я на мгновение растерялась. Кто ж его знает, за что первое хвататься? Прикинула.

— Начать можно и сейчас, но сушить первые пластины мы начнём завтра утром. А сегодня вечером у меня будет для тебя другое поручение, так что к завтрашнему утру едва ли успеешь. Поэтому прежде, чем к ящику приступать, придумать бы какой-то навес, чтобы хотя бы сверху пыль не летела.

— Так ежели навес, то палатка Павла Александровича сгодится, та самая, что он для выездов готовил. — Архип указал на аккуратно сложенную в углу чёрную ткань. — Для вашего дела в самый раз будет: ткань плотная.

— Плотная-то она плотная, — подключилась Марфа. — Да только сама она за год пропылилась.

— Промыть — дело недолгое. Корыто большое из кладовой на кухню принесу. Вода в бочке, правда, холодная, недавно снега в неё добавил. Большой котёл на плиту поставлю.

Два моих помощника наклонились над довольно массивной палаткой, готовясь тащить её в кухню.

— Нянюшка, — окликнула я, — а в доме осталась одежда, в которую можно переодеться? — И уточнила: — Я сидеть без дела не собираюсь.

— В вашей комнате сундук остался, — откликнулась Марфа и споткнулась, вспомнив, что, где именно «моя» комната, я знать не могу. — Вы поднимайтесь наверх, Катерина Павловна, я вслед за вами.

Прежде чем идти на второй этаж, я заглянула в кабинет.

Никаких деталей на столе уже не было.

Рядом с часами стоял худощавый мужчина лет сорока или, возможно, чуть старше, с аккуратно подстриженными светлыми волосами и узким чисто выбритым лицом. По форме одежды он немного напомнил Краузе: кожаный фартук поверх приличного сюртука и рубашки.

Пётр Фёдорович ничем не был похож на рабочий класс. Когда я вошла, он как раз протирал руки белой тряпицей, придирчиво оглядывая каждый палец, и в комнате ощутимо пахло спиртом. Чистюля.

Не иначе как очередной обрусевший немец. Петер, скорее всего, и отец его, видимо, Фридрих или Теодор какой-нибудь.

— Милостивая государыня. — Часовщик поклонился. — Я закончил работу. Счёт отправить Дмитрию Александровичу?

Точно немец. Акцент полностью не изжил.

— Благодарю вас, Пётр Фёдорович. — Я ответила наклоном головы. — Счёт мне. Сколько я вам должна?

Часовщик посмотрел на меня с удивлением.

— Три рубля, милостивая государыня. Дороже на полтину, потому что стоял долго без движения. Я бы рекомендовал более регулярный уход.

— Я долго не была в этом доме, не знала, как обстоят дела. Раз в год достаточно?

— Если защищать от влаги и обрабатывать дерево, как это делал ваш Архип, да, но только при работающем механизме.

— Понимаю.

— Время я выставил по своим часам, но несколько дней стоит проверять ход по полуденному выстрелу. Если будут сильно отставать, зовите. Я подправлю. Это входит в стоимость.

Пётр Фёдорович снял фартук и аккуратно уложил его поверх инструментов в уже собранный саквояж.

Я сходила в мастерскую за своим ридикюлем и отсчитала часовщику три рубля.

Вернувшийся из кухни Архип повёл немца к выходу.

Я вздохнула, глядя им вслед. Нет, хорошо, конечно, что этих иностранных специалистов к нам тянет. Значит, страна растёт. Врач, аптекарь, Карл Генрихович, вот теперь часовщик. Серьёзный народ — немцы, выгоду свою чуют.

Но где же наши «левши»?

К подножию лестницы мы с Марфой подошли одновременно. Так что стоять на втором этаже и гадать, куда идти, не пришлось.

Комната оказалась именно такой, какой и должна быть комната, покинутая год назад: чехлы на мебели, полог кровати аккуратно подвязан, в воздухе — застоявшийся запах нежилого помещения.

Марфа сразу направилась к сундуку, откинула тяжёлую крышку и принялась перебирать содержимое.

Я же подошла к балконной двери — той самой, что выходила на крошечный балкончик с видом на Волгу. Вот только выйти на него и осмотреться оказалось не судьба. Дверь была надёжно законопачена на зиму по всему периметру.

Сквозь запылённое стекло угадывались смутные очертания дороги, проходящей перед домом, и верхушки строений пристани на берегу.

— Вот это подойдёт, Катерина Павловна?

Я обернулась. Марфа держала в руках коричневое платье, абсолютно закрытое и с длинными рукавами.

— Пуговицы! — с восторгом выдохнула я. — Ещё как пойдёт.

И действительно, ряд мелких пуговичек спускался от ворота почти до талии. Никакой шнуровки. Такое платье я и сама могу надевать.

Я потрогала ткань.

— Льняное, — пояснила Марфа. — Домашнее. Есть ещё шерстяное.

— Не надо шерстяное. Жарко будет.

Марфа помогла мне переодеться. На этот раз я с лёгкостью отбилась от корсета. А затем, спустившись в мастерскую, мы объявили войну пыли.

Больше всего времени отняли полки с флаконами. Медитативная работа, во время которой я старалась не думать ни о векселях, ни о Шубине, ни о возможности провала. Пока ты действуешь, шанс всегда есть. Тут главное — не останавливаться.

Я и не останавливалась.

— Может, и не стоит так убиваться, барышня, — не выдержала Марфа, глядя, с каким упорством я протираю каждую склянку. — Всё равно ведь завтра закроем ваши пластины пологом.

В конце концов я сдалась. Перфекционизм — дело хорошее, но иногда стоит делать перерывы на пути к совершенству.

В любом случае первый опыт будет не на клиентах. Если и сядет какая-то пылинка, переживу. Сейчас главным было понять, получится ли у нас хоть что-нибудь.

Мелькнула мысль, что уборкой я пытаюсь отвлечь себя именно от этого. Элементарный страх. Пора двигаться дальше.

Воду с размякшим в ней карлуком мы перелили в чистый чугунок и поставили на шесток поближе к огню. И вот тут-то я смогла использовать термометр. Температура в пятьдесят градусов соответствовала сорока делениям. Сам термометр состоял из дерева и стекла. И, надо сказать, оказался вполне удобен для помешивания.

Быстрое, по словам Аксиньи, растворение заняло минут сорок. Нет, я не научилась точно отсчитывать минуты. Просто, когда Марфа сменила меня, а это произошло почти сразу, я замерила время по часам.

Осетровый пузырь растворился почти полностью. Будь я одна, зависла бы в очередной раз из-за проблемы с фильтрацией: простой аптечной марли у меня не было, но, как выяснилось, кухарки этого времени решали проблему при помощи чистой фланели.

К этому моменту Архип уже закрыл ставни, законопатил единственную щель и принёс из мастерской красный фонарь.

— Что теперь? — спросила Марфа.

— Для начала нужно две трети перелить в чистую посуду, закрыть и убрать на холод, но не до замораживания.

Всё было выполнено, и я зависла в очередной раз.

— Теперь главное, — сказала я просевшим от волнения голосом.

Оба моих помощника застыли, как изваяния.

Они верили в то, что я знаю, что делаю. Как же мне недоставало их уверенности!

2.2

Баночки с реактивами стояли там же, где я их оставила. Все три из тёмного стекла, чтобы уберечь содержимое от света.

Мгновение я постояла, вспоминая, что говорил Карл Генрихович. В коллодий — два зерна йодида калия, бромида — ещё меньше.

А на какой объём?

Я потёрла лоб. Вроде на сто мер. И что такое эти сто мер? И почему я сразу всё это не выяснила? Решила, что само как-то сложится?

Наполеоном себя возомнила или декабристом? Сначала ввязаться в драку, а там поглядим?*

Я сейчас чувствовала себя вороной из анекдота: «умная, смелая, но на всю голову …»

Я тяжело вздохнула. Сейчас спрашивать некого — вечер субботы. Карл Генрихович уже наслаждается мирной семейной жизнью со своей Авдотьей.

Завтра прямо с утра к нему с вопросами, а заодно предупрежу, что если меня вдруг спрашивать станут, то по легенде я у него в «Светописи» каждый день пропадаю. А почему сейчас меня нет? Да вот только вышла ненадолго.

А пока что идём наобум.

Йодид не нужен. Это я точно знаю. Именно бромид калия должен соединиться с нитратом серебра и дать бромид серебра. А его добавляют совсем чуточку.

Что такое «меньше двух зёрен», я не очень понимала. Поэтому, открыв баночку с соответствующей надписью, я кончиком ножа зачерпнула несколько гранул и размешала их в миске с тёплым желатином. Теперь предстояло на глазок налить раствор нитрата серебра. А вот об этом и Карла не спросить. Никто в этом веке такого ещё не делал, по крайней мере в России.

— Позвольте-ка мне, барышня, — сказала наблюдавшая за моими действиями Марфа и отобрала у меня деревянную ложку.

— Мешай так, чтобы равномерно было, — попросила я. — Я сейчас буду потихоньку наливать жидкость из флакона.

— Бог даст, всё получится, Катерина Павловна. Не волнуйтесь так.

Я волнуюсь? Переведя взгляд на свои пальцы, я убедилась, что они подрагивают. Точно волнуюсь.

Влив в желатин тонкой струйкой примерно треть флакона, я закрыла его хорошо притёртой стеклянной пробкой и, убрав в сторону, уставилась на миску.

— Теперь что? — после недолгого молчания спросила Марфа.

Теперь? Так, помешивать три-пять часов до созревания. Возьмём среднее арифметическое — четыре часа.

— Теперь нужен чистый маленький чугунок. Перелить это туда — и на шесток. А вот потом самое сложное…

Мои помощники молчали в ожидании продолжения, и я сказала:

— Архип, уже поздно, меня дома хватятся. Вот это всё нужно помешивать довольно часто.

— Так что тут сложного? Или я не справлюсь?

— Часа четыре, — уточнила я. — А потом в холод убрать, но не замораживать.

— Четыре так четыре, — согласился Архип. — Я тут, почитай, год просидел бездельно, так мне только в радость пользу принести. И часы опять же есть.

— Кроме того, свет не должен попасть, ни лучика: ни сейчас, ни потом, когда на холод понесёшь.

— Есть чугунок с плотной крышкой, — заявила Марфа и принялась греметь посудой.

— А я ещё и тёмной тканью оберну, как понесу. Да и ночь уже будет в это время.

— Но это не всё, — остановила я обоих. — Нельзя перегреть. Нужна определённая температура все четыре часа.

Архип с Марфой переглянулись.

— Очень строго? Или примерно как, скажем, ребёнку молоко греть — на ощупь? — спросила Марфа.

Ну хоть на этот вопрос ответ у меня был.

— На то есть термометр, специально для жидкости. Руками туда лезть не надо с проверкой, чтоб не испортить, а вот термометром и помешивать можно, и температуру сразу проверять.

Нам потребовалось ещё некоторое время, чтобы совместить чугунок с печкой и термометром и довести будущую эмульсию до нужной температуры. Отмерить было несложно. Если восемьдесят — это сто, то пятьдесят нормальных градусов — это сколько? Естественно, сорок.

Архип осторожно принял у меня из рук термометр, осмотрел его и сказал с уважительной интонацией:

— Диковинная штука, это ж надо так придумать, чтобы циферки сами собой показывались.

Я мысленно треснула себя по лбу. Технику безопасности-то я не объяснила.

— Архип, стекло крепкое, и корпус деревянный его защищает от удара. Но если, не дай бог, стекло всё-таки разобьётся…

Архип охнул.

— Да что вы, барышня, нешто я не понимаю? Ценность-то какая. Пуще глаза буду беречь.

— Погоди, Архип, не это важно, — перебила его я. — Вот эта серебристая жидкость в термометре — это ртуть. Она опасна для здоровья.

— Как так опасна? — искренне удивилась Марфа. — Её доктора пользуют для лечения больных, в аптеках продают. Ртутная мазь — так и называется. От чесотки и от других болезней помогает.

Я, конечно, знала, что в былые времена использовали то, что опасно для здоровья: ртуть в лекарствах, свинец в белилах. Изменить это одной отдельно взятой попаданке было невозможно. Но хотя бы своих людей защитить я обязана.

— Ртуть применяется в разных составах, — начала я сочинять на ходу. — Вот эта, что в термометре, опасна. Поэтому не спорьте. Если в чугунке разобьётся, эмульсия уже ни на что не сгодится. Закрыть крышкой, вынести во двор и не трогать до моего прихода. Над чугунком не наклоняться и не дышать. Эту ртуть даже вдыхать нельзя. Повтори, Архип, что делать надо.

— Накрыть крышкой да во двор отнесть. Да только зря вы, Катерина Павловна, так во мне сумлеваетесь…

— Да не сомневаюсь я и, если что не то случится, ругаться не буду. Мне ваше здоровье важнее всех эмульсий.

Архип так и застыл с открытым ртом.

А я, пользуясь затишьем, продолжила инструктаж:

— А если не в чугунке, а рядом разобьётся, будут серебристые шарики. Руками не трогать. Взять мокрую тряпку, всё собрать, стараясь не вдыхать. И так завёрнутым вынести в дальний угол двора, где ничего не растёт. Опять же, до моего прихода.

— Чудно вы говорите, барышня. — Архип почесал затылок. — Всё сделаю, не беспокойтесь. В лучшем виде будет.

Напоследок я ещё раз помешала своё ведьминское варево и отправилась наверх переодеваться. Как же не хотелось снова влезать в корсет.

Но noblesse oblige**

Я усмехнулась. Фраза сложилась в голове сама собой, и смысл был понятен. Нужно будет попробовать какую-нибудь французскую книжку почитать. А вдруг я и в самом деле французский знаю?

Перед выходом на улицу я заглянула в кабинет посмотреть время. Было уже совсем темно, так что Марфа зажгла свечу. Часы шли и показывали без двадцати семь.

Внутри проснулось беспокойство. Надо бы вернуться до того, как меня хватятся, если до сих пор этого не произошло, конечно.

— Поздно очень, — подтвердила мои опасения Марфа с тревогой в голосе. — В субботу Дмитрий Александрович любит, чтобы все к вечернему чаю собирались. Да и Соня, поди, уж забегала к вам. Варвара Петровна выговаривать будут.

— Скорее всего, — согласилась я. — Но, если что, будем отбиваться.

Марфа лишь головой покачала. Мы вышли на крыльцо. Фонари вдоль Большой Сергиевой тянулись до Московской. Там освещение и заканчивалось. Напротив моего дома фонарь тоже был, во мраке его очертания угадывались, да видимо, раз в доме никто давно не жил из господ, не посчитали нужным зажечь.

Но хотя бы свободный извозчик нашёлся на углу Московской и Сергиевой.

— Нянюшка, — сказала я, как только сани тронулись. — В доме ведь есть вход для слуг?

— Есть.

— Так давай мы через него зайдём, чтобы никто не выбежал встречать на звук колокольчика.

— Можно попробовать.

Сани свернули на уже знакомую Базарную. Первое же здание, на которое я днём не обратила внимания, было ярко освещено. На вывеске, подсвеченной двумя масляными фонарями, значилось «Бристоль».

Я бы, наверное, и сейчас не заинтересовалась. Но вдоль тротуара стояло несколько карет. И одна из них показалась мне ну очень знакомой. Вглядываться в герб на дверце я не стала: без того уже узнала.

— Что это за дом? — спросила я, стараясь, чтобы голос прозвучал равнодушно.

— Гостиница, — ответила Марфа.

В этот момент швейцар в ливрее распахнул дверь, и на крыльце появились две уже знакомые мне дамы из кондитерской.

— Oh! Alex est déjà là!*** — прозвучал мелодичный голос графини Зарецкой. — Amalia, ducourage! Mozart en vaut la peine****.

———————————————————

* «Сначала надо ввязаться в бой, а там видно будет». — Фраза приписывается Наполеону.

** noblesse oblige (фр.) — «положение обязывает» (дословно: «знатность обязывает»).

*** Oh! Alex est déjà là! (фр.) — «О! Алекс уже здесь!»

**** Amalia, du courage! Mozart en vaut la peine. (фр.) — «Амалия, приободрись! Моцарт того стоит».

Глава 3. А тётку эту мы разъясним...

Сани из-за обилия припаркованного транспорта, как назло, ехали медленно. У меня было время увидеть, как тот самый Алекс, с которым не иначе как нечистая сегодня меня уже сталкивала, вышел из кареты.

Он неспешно поднялся по ступеням крыльца, подойдя к дамам, наклонился к руке графини Зарецкой и коротко поклонился баронессе.

Внутри что-то неприятно сжалось. Всё ещё Катина реакция? Да ёшкин же кот! Сколько можно?!

Ну не пустует театральная ложа у господина Корсакова. Меня-то это почему раздражает? Других дел нет?

Наши сани, освещённые несколькими фонарями, медленно скрипели полозьями мимо высокого крыльца. Корсаков выпрямился и что-то сказал, повернувшись к баронессе. Амалия Карловна ответила улыбкой. Вполне симпатичная. Зря я придиралась к её нижней челюсти.

Радовало только то, что это трио, занятое милой беседой, в мою сторону не смотрело.

И вот только я успела об этом подумать, как наш извозчик внезапно резко осадил лошадь.

— Па-ади! Куда прёшь, шальной?! — гаркнул он на всю улицу вслед выскользнувшему из-под копыт мальчишке.

Не услышать его крик мог разве что глухой.

Я торопливо отвернулась и уставилась на тёмный тулуп извозчика. Сани медленно двинулись дальше.

Оставалось только надеяться, что никто не обратил внимания на заурядную уличную сценку. А если обратили, то не признали меня со спины. А если признали, то какое кому дело, где меня носит в тёмное время суток. И прожигающий взгляд в области лопаток — это лишь моё разыгравшееся воображение.

Я ехала и тихонько кипела. Как же меня бесили правила. Бесило высокомерное отношение мужчин к женщинам, занимающимся делом. Бесил этикет, регламентирующий каждый шаг юных девиц. И неимоверно бесил предводитель, который принадлежал к тем, кто эти правила устанавливал.

Если он посмеет ещё раз мне указать, что должно юным девицам, а что — нет, я точно сорвусь.

Марфа остановила извозчика на углу дядиного дома, не доезжая до парадного крыльца. Мы попали во двор через калитку, предназначенную для слуг, и с чёрного хода вошли в дом. В прихожей было пусто. Тимофей, видимо, прислуживал за вечерним чаем. Я поднялась к себе, оставшись незамеченной. Марфа чуть задержалась, а когда пришла, чтобы помочь мне переодеться, с удовлетворением сказала:

— Я Глашу предупредила днём, чтоб, ежели за вами пошлют, ответила: лежите-де с мигренью, не велели беспокоить.

— Предусмотрительно, — пробормотала я. — И часто у меня мигрень бывает?

— Пару раз вы уже ссылались на то, когда не хотели вниз спускаться.

Понятно. Значит, при случае можно пользоваться.

— И все думают, что я дома?

— Не все. Софья Дмитриевна забегала — знает.

— Не выдаст?

— Нет, — уверенно заявила Марфа. — Вы всегда друг дружку защищали. Ещё с малолетства в имении, когда за вареньем вдвоём лазили. И буде кого ловили на шалостях, то обе винились и наказание на двоих делили.

У меня перехватило дыхание от волнения. Какая ерунда — все эти здешние ограничения, если у меня впервые появилась сестра! Настоящая, которой можно доверять, которой небезразлично, что со мной происходит.

— Что с вами, Катерина Павловна, не иначе как глаза на мокром месте? — с тревогой спросила Марфа.

Я шмыгнула носом. А ведь не только для Сони, но и для Марфы Григорьевны я тоже всё равно что родная.

— Это с мороза, нянюшка. — Я поспешила сменить тему: — Как ты думаешь, попросить наверх еду принести или всё-таки спуститься?

— Лучше бы спуститься. Дмитрий Александрович рад будет.

Вот! И дядя ещё. Он и брата своего любил, и мне помогает. Подкаблучник, конечно, но всё-таки в полной мере тётке не даёт разгуляться. Наверное, так, чтоб идеально, и не бывает в семьях. Главное, чтоб семья всё-таки была. А тётку эту мы ещё разъясним*. Нет у неё надо мной власти.

Платье, в котором я проездила весь день, выглядело вполне прилично, в нём я всё-таки приборкой не занималась. Корсет прилегал плотно, но я ещё в доме попросила Марфу не затягивать. Так что переодевание много времени не заняло. Я избавилась от тёплой нижней юбки и от зимних чулок, Марфа пригладила мне волосы, и я отправилась вниз.

Дверь в столовую была приоткрыта. Я остановилась на пару мгновений, приняла томный вид, приличествующий девушке с остаточными проявлениями головной боли, и шагнула внутрь.

— Сонюшка, в театр наденешь сиреневое платье, оно тебе тоже идёт, и подвеску с аквамарином, — оживлённо вещала Варвара Петровна.

— Приглашение на «Свадьбу Фигаро» уже прислали? — с лёту вступила я в разговор и с некоторым опозданием присела в реверансе. — Добрый вечер, дядюшка, добрый вечер, тётушка. Привет, Соня!

Возникла пауза. Затем Варвара Петровна с наигранным сожалением в голосе произнесла:

— В приглашении, Катенька, твоего имени нет. Неудобно может получиться, если пригласили только нас с Соней, а мы всю родню с собой позовём.

— Что вы такое говорите, маменька?! — вспылила Соня. — Вы же сами прочли, что семью Вересаевых. А разве Катя не наша семья?

Я улыбнулась горячности сестры и её готовности вступиться за меня. И хотя после сцены на крыльце гостиницы у меня мелькала мысль, что следует послать ко всем чертям приглашение предводителя в проходной двор, именуемый его ложей, сработал дух противоречия.

— Действительно, неудобно может получиться, тётушка, если я откажусь от приглашения. — Я не без удовольствия наблюдала, как меняется выражение лица Варвары Петровны. — Видела я Алексея Дмитриевича сегодня недалеко от «Светописи». И он мне лично сказал, что желает видеть всю нашу семью.

Совсем без язвительной нотки с моей стороны не обошлось. Один ноль, тётушка.

— Права Катя, — прогудел Дмитрий Александрович. — Рано Соне одной в обществе Корсакова появляться.

— И то верно, — неожиданно согласилась Варвара Петровна. — Мало ли что ему в голову взбредёт, а то поездит, как в дом к Павлуше, и перестанет, а потом весь город будет судачить, что девица ему не приглянулась.

Тётушка ткнула меня носом в прошлогоднюю историю с Катей. Один — один.

— Да полноте, — не вникая в оттенки беседы, заявила Соня. — Я без Кати не пойду. Неприлично это будет выглядеть.

На том обсуждение приглашения и закончилось.

Я села рядом с Соней. Прямо перед нами было блюдо с дымящимися ватрушками, нарезанный кусками мясной пирог, ещё исходящий паром, две вазочки с разным вареньем, тарелка с тонко нарезанным лимоном и сахарница с колотым сахаром. Тимофей принялся наливать чай.

Соня под столом нашла мою руку и легонько пожала.

— Голова всё ещё болит? — нарочито громко, с деланым сочувствием спросила она.

Актриса.

Я томно улыбнулась.

— Нет уже. Подремала немного, и прошло. Так, небольшая тяжесть осталась.

— Ты обещала сегодня тройное правило мне объяснить, — храбро напомнила Соня.

Я поняла её ход. Занятия математикой Соню не радовали, но это давало возможность уединиться с девичьими разговорами, и, если вдруг на горизонте появится Варвара Петровна, всегда можно будет быстро сменить тему.

— Поедим и сразу же сядем, — поддержала я. — У меня в комнате. Там и бумага, и всё для письма.

— Хорошее дело, — одобрил дядя.

И даже тётушка благосклонно кивнула.

На самом деле Соню волновало совсем другое.

— Как же вовремя ты вернулась, Катя, — затараторила она, едва мы оказались наедине в моей комнате. — А то как пойдут разговоры, что я одна в ложе Корсакова, без тебя. А если Николай узнает? Он может второй раз и не прийти в этот день в театр, но слухи-то дойдут.

— Непременно дойдут, — усмехнулась я. — У меня такое ощущение, что всё, что происходит в городе, сразу же становится известно его матери.

— Елизавете Михайловне? — содрогнулась Соня. — Ты права. Она вдова и первая во всех делах города.

Понятно. Делать даме нечего.

— Я её боюсь, — продолжила Соня. — Не дай бог к ней на язык попасть — весь город потом судачить будет. Как ты думаешь, если Николай ко мне интерес будет проявлять, она одобрит?

— Не знаю, Сонюшка, — искренне ответила я. — Но ты хорошо воспитана, мила, хороша собой. И тут уж будет и от Николая зависеть.

Я с сожалением подумала о том, что приданое у Сони, возможно, маловато, чтобы быть среди завидных невест. Кто знает, какие планы на будущее сына у этой Арсеньевой. У них тут наверняка и молодые люди родителей в таких случаях слушаются.

— Давай-ка лучше займёмся тем, чем собирались.

Соня сразу поскучнела.

— Путаюсь я. Вроде всё просто: среднее число умножь на последнее, раздели на первое — и получишь искомое.

Я зависла.

— А ну-ка поясни, как ты это понимаешь.

Соня вздохнула.

— Ну, как учили, так и понимаю. И пример помню: «Если 5 аршин сукна стоят 15 рублей, сколько будут стоить 3 аршина?»

— И?

— Ну что «и»? Среднее 15 умножить на последнее 3, разделить на первое 5.

Я задумалась. В принципе так и есть.

— А в каком месте ты путаешься?

— Числа местами путаю, как только до других цифр доходит.

— Решаешь обычно на бумаге или в уме?

— Куда там в уме? Вот маменька моя…

— Ну раз на бумаге, то ещё проще, — оборвала я поток восхвалений в адрес маменьки. — Я покажу тебе, как пропорцию составлять, чтоб наглядно было.

Я положила перед собой чистый лист бумаги.

Написала цифру пять, нарисовала длинную черту и поставила напротив число пятнадцать. Под цифрой пять написала тройку, напротив неё — икс.

— А что это за крестик? — с любопытством поинтересовалась Соня.

— Это, Сонечка, то самое неизвестное число, которое найти надобно.

Я выписала икс, поставила знак «равно», затем провела диагональ между пятнадцатью и тремя.

— Эти числа умножаем.

Дробной чертой мучить её не стала. Знак деления обозначила обычным двоеточием.

Понадобилось некоторое время, чтобы приучить Соню подставлять в нужные места разные числа и писать формулы.

— Так понятнее?

— Вроде всё просто, — признала Соня.

— Если каждый день понемногу тренироваться, быстро привыкнешь.

Мы ещё поболтали. К моему облегчению, Соню не слишком интересовали дела «Светописи», а я всё ещё не решила, о чём ей говорить стоит, а о чём — нет. Поэтому охотно поддержала перемывание косточек девушкам из пансиона, отделываясь кивками, когда Соня называла какое-то имя — в уверенности, что я должна его помнить.

Разлучила нас Марфа. После всех необходимых вечерних процедур — таких, как обтирание тёплой водой и чистка зубов порошком и щёткой, состоявшей из костяной ручки и свиной щетины, — я надела длинную ночную рубашку, а Марфа заплела мне волосы в простую косу.

Надо сказать, вечерняя чистка зубов, в отличие от утренней, была не распространена. Лекций по стоматологии тут никто не читал. Утром к людям выходить, поэтому чистили, чтобы изо рта не пахло, а вот вечером… Пришлось объяснить Марфе, что вечером ещё важнее. И уход за щёткой пришлось срочно менять. Плотная щетина, как оказалось, не так легко промывалась. Каждый вечер я непременно обрабатывала щётку мылом как могла, промокала чистой тканью и клала на полочку рядом с печным коробом, чтобы был хоть какой-то шанс подсушить предмет гигиены.

Отправив Марфу спать, я ещё раз просмотрела и дописала список вопросов к Карлу Генриховичу и задула свечу.

Завтра вытрясу из фотографа всё, что только можно. Оставался один вопрос, на который мне никто не мог ответить, кроме личной практики: «Сколько времени сохнут желатиновые пластины?»

———————————————————

* отсылка к известной фразе «А сову эту мы разъясним» («Собачье сердце» М.А.Булгаков)

3.2

Проснулась я затемно. Марфа, как чувствовала, тоже поднялась и застала меня за суставной гимнастикой.

Умылась я быстро. Завтрак принесли в комнату. Я ела кашу, не ощущая вкуса, и думала о том, куда рвануть в первую очередь. Чем раньше я покрою пластины эмульсией и поставлю на просушку, тем быстрее получу результат.

— Нянюшка, во сколько сегодня «Светопись» откроется?

— Воскресенье сегодня, — ответила Марфа.

Я почувствовала в её интонации некую многозначительность. На всякий случай подождала продолжения. И дождалась.

— И у немцев, и у нас, православных, никаких дел до литургии не делается. Вересаевы обычно не к началу едут, но с десяти утра завсегда уже в храме. А там до конца положено стоять. У немцев своя кирха на Немецкой улице. Правила те же, только служба короче. Так что раньше полудня никто не откроется.

«И ничего с этим нельзя сделать?» — едва не вырвалось у меня.

Вовремя прикусила язык. Знала ответ: ничего.

В душе навсегда отпечатались слова Марфы: «Господь тебя принял, и я приму». Она многое простит мне, понимая, что я из другого времени. Многое, но не небрежение к религии.

Я на мгновение прикрыла глаза и медленно выдохнула. Суета и торопливость порой вредят делу больше, чем бездействие.

— А нам с тобой обязательно ехать с ними? Или мы можем сами?

— Варвара Петровна предпочитают на Соборную площадь ездить. Там и губернатор с супругой, и вице-губернатор с семейством, и светлейший князь, и городской голова — все достойные люди.

Хотя голос Марфы звучал ровно, мне почудилось в нём неодобрение. Она явно сейчас цитировала тётушку. И, пожалуй, мне было понятно её неприятие. Если уж ходить в церковь, то не ради тусовки в светском обществе.

— А мы с тобой прошлый раз не в соборе были, а в церкви, — вспомнила я.

— Верно, в Вознесенской. Ваша матушка, Елизавета Николаевна, очень её любила, потому как в возведении её прадед участие принимал.

Вот как. Ну, оно и к лучшему. Раз весь бомонд предпочитает Кафедральный собор, то и вчерашнее трио, скорее всего, будет там. Так что я лучше в Вознесенскую.

— Сколько времени до службы осталось?

— Как вы решите.

Я посмотрела на Марфу Григорьевну с удивлением, но она тут же пояснила:

— Когда к вам поднималась, едва шесть утра минуло. Ваши родственники всегда к поздней службе ездят и не к началу, а часам к десяти. А мы с вами, Катерина Павловна, можем к ранней литургии съездить. Она как раз сейчас начинается, а длится до полдевятого. И весь день для ваших дел впереди будет.

Я приободрилась.

— Тогда едем прямо сейчас, — решительно заявила я, прикидывая в голове, что в таком случае между службой и началом работы «Светописи» я успею сгонять в дом. Там и с пластинами разберусь, и кости поставлю вариться.

— Эх, надо было Архипа попросить, — с досадой сказала я вслух, когда мы спускались по лестнице. — Он бы мог прямо с утра коровьи кости поставить вариться.

— Не беспокойтесь, Катерина Павловна, я его о том уж упредила. Он с ночи обещал поставить. Так что часам к двум уже отдадут всё, что положено, в студень.

— Вот спасибо, нянюшка, — с чувством поблагодарила я.

Марфа довольно улыбнулась.

Значит, сегодня можно будет очистку провести, к вечеру опять Архипа нагрузить помешиванием, а завтра и их на просушку поставить. Хоть бы у Карла Генриховича получилось к понедельнику подготовить пластины и кассеты.

В церковь мы прибыли, когда служба уже началась.

Я стояла, слушала звуки хора, поднимающиеся под самые своды, и чувствовала, как успокаивается суматоха в голове. Это не было похоже на пустоту — скорее, на штиль после шторма. Долг, вексель, эмульсия, пластины, желатин — всё это прекратило вертеться, сменяя друг друга перед внутренним взором, и тихонько распределилось по полочкам. Всему своё время.

По окончании службы я снова поставила четыре свечи за упокой семьи Вересаевых и мысленно пообещала им сделать всё возможное, чтобы сберечь то, что было для них дорого.

— Теперь в дом, — сказала я, когда мы вышли на крыльцо. — Пластины для съёмки подготовим — и уже после в «Светопись».

Извозчика искать не пришлось: к концу службы они стояли у церкви, в ожидании пассажиров, как таксисты к прилёту самолёта.

Архип встретил меня словами:

— Не беспокойтесь, Катерина Павловна. Всё сделал, как велено: чугунок плотно закрыл, убрал в прохладное место.

Мы вошли в кухню. Ставни были открыты, на печи в большом котле побулькивал будущий говяжий желатин.

— Всё как должно, — доложила мне Марфа, предварительно заглянув в котёл. — Чтобы студень был крепок, нельзя, чтобы вода ключом кипела.

Аксинья Тихоновна так же говорила, так что я просто кивнула. Мне сейчас нужно переходить к следующему этапу. Прежде всего я заглянула в мастерскую и убедилась, что палатка готова и не просто готова, а Архип умудрился установить её так, что можно было войти внутрь и поставить там маленький столик для работы не в три погибели.

Нет ничего хуже, чем когда путаешь порядок действий, а потом кричишь кому-то: «Принеси мне то-то и то-то». Нужно было всё подготовить. Я взяла шесть стеклянных пластин — по количеству кассет. И одну плюсом, чтобы по ней проверять, насколько подсох желатин. Пластины и лоток, в который будут сливаться излишки, обработала спиртом и установила внутри палатки.

— Теперь нам нужно растопить ту смесь, что в котелке, но так, чтобы свет не попал.

Марфа отправилась на кухню готовить плацдарм, а я задумалась ещё об одной мелочи, которая совсем даже была не мелочью. Если серебро попадёт мне на руки — а оно непременно попадёт, ведь защитные перчатки в хозяйстве не предусмотрены, — то куда я потом с чёрными пятнами на руках?

В одном из роликов я как-то услышала, что пятна сходят постепенно, по мере обновления кожи. Мне это не подходило. А значит, обработать руки после пластин следовало в темноте, чтобы ни грамма серебра не осталось.

Я занесла бутыль со спиртом в палатку и поставила её в сторонке. У вернувшейся Марфы попросила побольше чистых тряпок.

Затем мы затемнили мастерскую.

Вроде всё предусмотрела.

Дело за малым.

Я вернулась на кухню, где снова единственным освещением был красный фонарь.

Заслонка печи плотно прикрыта. Котёл с костями временно отставлен в сторону. Чугунок с эмульсией — на шестке. После того как я плотно закрыла за собой дверь, Архип, одной рукой держа фонарь, второй снял крышку.

Марфа тут же принялась помешивать содержимое.

«Что бы я без вас делала?» — наверное, в сотый раз мысленно проговорила я.

Когда масса снова стала текучей и однородной, чугунок со всеми предосторожностями был доставлен в палатку. Мне вручили красный фонарь, и полог за мной опустился.

Я видела, как это делает Карл Генрихович с коллодием — вроде ничего сложного. Проблема в том, что я этого не делала ни разу.

Я восстановила в памяти картинку, выдохнула и взяла первое стекло за края. Зачерпнув деревянной поварёшкой эмульсию, принялась поливать стекло над лотком, наклоняя его равномерно то в одну, то в другую сторону. Подогретая жидкость растекалась легко. Пальцам тоже досталось с избытком. Я порадовалась своей предусмотрительности — обработка рук спиртом точно лишней не будет. Уложив первое стекло на свободную часть стола, я взялась за второе.

Вскоре все семь стёкол лежали ровненько: два целых, два половинных и три четвертных. Одну из четвертных я положила поближе к выходу из палатки, чтобы тестировать.

Теперь нужно было заняться руками. И во мне проснулась жаба. Левая рука была щедро полита эмульсией. Это ж сколько спирта придётся извести? И не факт, что ототрётся.

— Марфа Григорьевна, — позвала я.

— Тут я, — моментально откликнулась она.

— Мне бы руки помыть тёплой водой и мылом, и очень хорошо надо промыть.

Снаружи что-то загрохотало.

Ой! Я и забыла, что в мастерской темно, а единственное освещение у меня в палатке. Я поспешила выставить из-под полога красный фонарь, пока там все не поубивались.

— Всё в порядке, — успокоила меня Марфа. — Треногу железную задела.

К счастью, на кухне оказался нагретый чайник, и ведро с водой я получила довольно быстро.

Долго и тщательно я намыливала и отмывала каждый пальчик, затем, подумав, всё-таки и спиртом обработала.

Ну всё. Я сделала всё, что могла.

Глава 4. Портрет 2

— Как поедем, Катерина Павловна? — спросила Марфа, едва мы устроились в санях, и она заботливо укрыла наши ноги меховой полостью. — По Московской через Соборную или вдоль Набережной по Сергиевой, а там по Большой Торговой вверх?

— А если по Немецкой? — предложила я, вспомнив, что один из Т-образных перекрёстков образовывала с Большой Сергиевой именно Немецкая улица.

— Можно и по Немецкой, отчего ж нельзя? Немецкая тоже к Соборной площади поднимается. По времени почти так же выйдет, как и по Московской.

Чувствовалось, что Марфе было интересно, зачем мне ехать именно по Немецкой, но она не привыкла задавать лишние вопросы. А у меня не было причин, которые можно было бы назвать серьёзными. Просто хотелось изучить ещё кусочек города, где предстоит жить.

— Тогда по Немецкой, — решила я.

Марфа сообщила извозчику, какой дорогой ехать, и тот тронул поводья.

Сани пересекли Московскую, проехали мимо нескольких особняков, включая Корсаковский, и повернули от реки к центру города.

По левой стороне из-за крыш выглянул острый шпиль какого-то здания. Увидев, куда я смотрю, Марфа подсказала:

— Кирха.

Служба, похоже, уже закончилась. Когда мы проезжали мимо кирхи, двери были открыты и по ступеням спускались задержавшиеся прихожане.

Сразу за кирхой, на той же стороне, я увидела вывеску «Типографiя Ф. И. Лерхенъ» с оттиснутыми на ней раскрытым фолиантом и пером.

Запомним. Реклама — двигатель торговли. И, поскольку придётся схлестнуться с Шубиным, печатное слово мне не помешает, особенно когда придётся переезжать и своих клиентов переводить на новое место. Интересно, а здешние типографии уже умеют картинки печатать?

Дальше улица пошла в гору, и потянулись дома — деревянные, большей частью двухэтажные, с резными ставнями. В окнах — одинаковые белые занавески, будто вся улица сговорилась. На дверях поблёскивали начищенные до блеска латунные таблички с именами хозяев.

Первый этаж почти каждого дома занимала какая-нибудь мастерская или лавка, и, судя по вывескам, большинство из хозяев были ремесленниками.

На одной значилось: «Часовыхъ делъ мастеръ П. Ф. Готлибъ». Тут же был нарисован циферблат. С этим человеком я уже была знакома. Через два дома — портновская мастерская с ножницами на вывеске, а следом — что-то вроде скорняжной лавки, где через окно виднелись развешанные меховые воротники и шапки.

Были и просто жилые дома.

На крыльце одного из них я увидела женщину в цветастом платке и зелёном салопе, а рядом — знакомую фигуру.

— Стойте! — скомандовала я извозчику.

Тот послушно натянул поводья.

Карл Генрихович обернулся на скрип полозьев и поспешил спуститься с крыльца. Женщина низко поклонилась.

— Доброго дня, барышня.

— Авдотья Егоровна, — подсказала мне Марфа негромко. — Вы знакомы.

— Добрый день, Авдотья Егоровна. — Я наклонила голову.

В приоткрытой двери появилась любопытная детская мордочка — мальчишка лет семи. Одет он был непривычно аккуратно для ребёнка — вязаная безрукавка поверх рубашки, застёгнутая на ряд деревянных пуговиц, и толстые вязаные гетры до колен.

— А ну, кыш обратно, застудишься! — прикрикнула на него Авдотья Егоровна, не оборачиваясь, будто у неё были глаза на затылке.

Мальчишка юркнул обратно в дом и почти сразу же появился в окошке первого этажа, только на этот раз не один. Прежде чем выглянуть, он подсадил на подоконник девочку помладше.

Я не удержалась от улыбки.

— Мои сорванцы, — чуть смущённо объяснил Карл Генрихович, проследив за моим взглядом.

— Славные, — похвалила я, ничуть не покривив душой. — А я сейчас в «Светопись» еду.

— Ой, что ж вы не предупредили?! А если б я сей час на крыльцо не вышел? Приехали бы, а там никого.

— Марфа Григорьевна предупредила, что вас раньше полудня не будет, так что я бы просто погуляла. А вы теперь туда?

— Да, как раз в «Светопись» собрался.

— Так поедемте вместе.

Карл Генрихович смущённо оглянулся на жену. Авдотья махнула ему рукой: езжай мол. Фотограф забрался в наши сани и, осторожно ступая, чтоб никого не потревожить, устроился напротив Марфы.

— Екатерина Павловна, — сказал он, едва сани тронулись, — фонарь красный, что вы передали при прошлой встрече, — вещь настолько полезная, что словами не передать. Не нужно теперь каждый раз беспокоиться, что ткань соскользнёт, и снимок засветится. Премного благодарен.

— Я всего лишь исполнила волю Павла Александровича, — ответила я. — Фонари были готовы ещё в прошлом марте. Просто я узнала об этом только на днях.

— Фонари? — переспросил он.

— Фонари, — подтвердила я. — Один я себе оставила.

— Стало быть, вы всерьёз решили заняться этим делом, — произнёс Карл Генрихович с утвердительной интонацией.

Отрицать было бы странно, тем более что и реактивы я у него уже взяла, и вопросов к нему набралось немеряно. Подобных вопросов барышни из любопытства не задают. Поэтому я ответила просто:

— Всерьёз. Шубину дело не уступлю.

— Я помню наш последний разговор. Выспрашивать ни о чём не буду, хотя оно, конечно, любопытно, но любую помощь, что в моих силах, готов оказать.

— За тем и еду сейчас к вам.

Дальше мы ехали молча.

Сани — не лучшее место, чтобы задавать вопросы: уличный шум, скрип полозьев, покрикивания нашего извозчика на тех, кто пытался перебежать улицу, и на коллег. Я отложила разговор до «Светописи». Время у меня было, потому что все процессы я запустила и все они были долгоиграющими: кости вываривались, эмульсия сохла.

Немецкая привела нас на Соборную площадь. Служба в соборе тоже успела закончиться, и площадь заполонили кареты, сани и просто пешеходы. Наш извозчик придержал лошадь, аккуратно вклиниваясь в этот неспешный поток.

Я бездумно принялась вглядываться в лица, пока не показалось, что вижу Соню. Только тогда я опомнилась, подняла повыше воротник и постаралась отвернуться от толпы.

Где Соня, там и её родители. Объяснять, откуда я еду и почему со мной Карл Генрихович, совершенно не хотелось. Пришлось бы сдать свои посещения родительского дома. Конечно, рано или поздно придётся отстаивать своё право бывать там и заниматься делами. Но это в случае удачного исхода. А сейчас всё было так зыбко. Неясно, что получится и получится ли вообще. И меньше всего мне хотелось дать тётушке повод для злорадства.

Миновав площадь, мы свернули на Большую Торговую и подъехали к «Светописи».

Только оказавшись внутри, я выдохнула. Вроде обошлось.

Избавившись от шубки и оставив Марфу в комнате, где мы в прошлый раз пили чай, я прошла в мастерскую и застала Карла Генриховича уже за работой.

— Простите, Екатерина Павловна. Должны клиенты прийти через полчаса. Мне надо подготовиться. Но заняты у меня только руки. Вы что-то спросить хотели?

— Хотела. Можно я у вас лист бумаги возьму и карандаш, если есть, чтобы записывать?

— Есть карандаш. — Карл Генрихович указал на ящик стола. — Сам черновые записи люблю им вести, чернилами только документы для отчёта пишу.

Я вооружилась карандашом и листом бумаги, устроилась в дальнем углу, чтобы не мешаться, и приступила к допросу.

— Раствор нитрата серебра как готовится? В смысле, какие пропорции?

Карл Генрихович замер на мгновение.

— На десять унций воды — семь-восемь драхм нитрата серебра.

Карандаш завис над листом бумаги, не коснувшись его.

Чего?

Карл Генрихович, который стоял в этот момент спиной ко мне, ничего не заметив, продолжил:

— Это девять частей на сто выходит, если по-простому считать.

— Девятипроцентный, что ли? — пробормотала я.

— Что вы сказали?

— Я пытаюсь понять, как отмерить без весов, — нашлась я.

В самом деле, какая разница, как здесь называются меры веса, если можно на весах отмерить, скажем, десять частей и одну, ну или чуть меньше одной, если нужен девятипроцентный раствор.

— Зачем же без весов? Весы у фотографа должны обязательно быть. Иначе ни проявитель, ни фиксаж не развести в должной пропорции. А на глазок нельзя, это ж каждый раз разный результат будет.

Я вывела крупными печатными буквами слово «ВЕСЫ». Ниже поставила цифру один и написала: «Нитрат серебра — семь-восемь драхм на десять унций воды».

На язык просился пушной зверь — песец. Драхмы… унции… с чем их едят? Катя должна знать. И Марфа, наверное, знает.

— И где можно купить такие весы?

— Те, которыми я пользуюсь, ваш батюшка у Краузе заказывал. Из самой Германии везли.

Хм… а ведь если Павел Александрович у себя в доме всерьёз фотографией занимался, неужели у него нет весов? Надо поискать. И только в крайнем случае бежать заказывать к Краузе.

— Понятно. Теперь насчёт проявителя и фиксажа. — Я снова приготовилась записывать.

— Если у меня клиенты один за другим идут, то проявителя мне может на три или даже четыре пластины хватить. Но, если между посетителями большой зазор по времени, раствор надо новый. Поэтому много не готовлю. Темнеет на воздухе быстро.

— Хотите сказать, что в запас его не приготовить?

— Ну почему же? Есть у меня флаконы небольшого объёма, на четыре унции. Бывает, перед праздниками, когда работы много, готовлю сразу несколько. Только тут есть одна важная вещь. Раствор, чтобы сохранился, под горлышко надо наливать. Если воздуха внутри много, быстро портится.

— И как определить, что испортился?

— Цвет. Светло-зелёный — свежий. Бурый — всё, можно выливать.

Драхмами и унциями пополнение моего словарного запаса не ограничилось. На бумаге появились такие меры веса, как граны, скрупулы и аптекарский фунт, который, по словам Карла Генриховича, отличался от продуктового, тьфу ты, от торгового.

Фиксаж, он же гипосульфит натрия, оказался более стойким, и его можно было использовать несколько дней.

Я просмотрела получившиеся записи. Должно быть, вид у меня был убитый, потому что Карл Генрихович отставил в сторону флакон с очередным химикатом и сказал утешающе:

— Серьёзным делом вы занялись, Екатерина Павловна, я в нём уж более четверти века, а вы хотите, чтобы всё и сразу. Хотите экспериментировать — пробуйте. Но не берите на себя всё сразу. Растворы я могу для вас готовить. Присылайте в «Светопись» ту же Марфу с утречка и пользуйтесь растворами в своё удовольствие. Сегодня нужны?

Сегодня, дай бог, первые пластины высушить и говяжий желатин на созревание поставить, а вот завтра…

Уточнив, что нитрат серебра в растворе хранится долго, я получила два флакона, на которых значилось:

«Argenti nitras (sol.) — ℥ IV»*

— Тогда я пришлю завтра утром Марфу за проявителем и фиксажем?

— Разумеется. К десяти утра будет готово.

Звякнул колокольчик. И я поднялась.

— Спасибо. Не буду вас задерживать.

Карл Генрихович вышел к посетителям, а я вернулась к Марфе. Одевшись, мы направились к выходу. К сожалению, миновать зал, в котором велась съёмка и в данный момент рассаживались посетители, было невозможно. Я бы с удовольствием это сделала, если бы знала, кого занесло сегодня в «Светопись».

Однако, когда до меня долетела небрежно брошенная фраза, уходить незамеченной мне расхотелось.

———————————————————

* Нитрат серебра (раствор) — 4 унции (лат.)

4.2

— Vous pensez qu'on peut faire ici un portrait décent?*

Грубым в этой фразе было всё, начиная со смысла и заканчивая совершенно не французским «р».

Я поморщилась. Интересно, что недавно я не знала французского языка от слова «совсем», а сейчас мой нежный слух царапнуло немецким акцентом.

Не глядя, я сбросила шубку на руки Марфе и шагнула в зал.

Баронесса фон Таубе обращалась к графине Зарецкой. Меня она пока не видела. А вот присутствие Карла Генриховича её не смущало. Эта особа прямо-таки хамила моему фотографу в моей «Светописи».

Смысл фразы Карл Генрихович отлично понял. На его шее, над белоснежным воротником, проступили красные пятна. Тем не менее он молчал, не смея вмешиваться в разговор двух титулованных особ.

Он не смел. А я? Я это стерплю?

Породу людей а-ля баронесса фон Таубе я знала по прошлой жизни. Любая попытка оправдаться и что-то доказать будет воспринята как слабость. Ответная грубость тоже не вариант. И всё же отпор зарвавшейся дамочке дать необходимо.

— Combien de portraits de mon travail avez-vous?** — холодно спросила я.

Мой тон смутил баронессу, однако она быстро пришла в себя.

— Pas un***. — Амалия фон Таубе высокомерно вскинула голову, отчего её тяжёлая челюсть выпятилась ещё больше.

— То есть вы пришли в мою «Светопись» не для того, чтобы удержать Анастасию Михайловну от опрометчивого шага, — задушевным голосом продолжила я уже по-русски, — а чтобы оскорбить меня и дело моего отца ради пустого развлечения.

Прямота — ещё одно оружие. Люди нередко тушуются в ответ на хамство и пытаются сгладить ситуацию, делая вид, что не поняли смысл слов. Это не про меня.

— Оскорбить? — баронесса начала злиться. — Я всего лишь высказала своё мнение. Здесь нет даже нормального фона.

— Бесценное мнение, — произнесла я саркастическим тоном. — Только фон для портрета не главное. Хороший портрет должен передавать душу человека.

У Амалии непроизвольно дёрнулся глаз, в то время как Зарецкая за моей спиной тихонько хмыкнула, прежде чем вмешаться в нашу великосветскую беседу.

— Amalia, ton jugement est trop dur****, — безупречно ровным тоном произнесла графиня и обратилась ко мне: — Я с удовольствием закажу портрет в вашей «Светописи», дорогая Екатерина Павловна. У меня остались приятнейшие воспоминания и чудесные дагеротипы из моего детства.

Я отступила в сторону, чтобы видеть лица обеих.

Графиня лучилась доброжелательностью, в искренность которой я не верила.

В то же время у баронессы, получившей замечание, выступили желваки на скулах. Она открыла было рот, чтобы добавить ещё что-то, но Анастасия Михайловна сделала рукой едва заметный жест, и челюсти её компаньонки захлопнулись. Примерно так хозяйка успокаивает хорошо выдрессированную собачку.

— В таком случае, Анастасия Михайловна, я сама сделаю ваш портрет, и это будет мой подарок по случаю нашего знакомства.

— Очень любезно с вашей стороны. — Графиня величественно наклонила голову.

— Карл Генрихович, — обратилась я к фотографу, — не могли бы вы мне помочь?

— Подготовить фон?

— Белый, — кивнула я и увидела, как синхронно взметнулись вверх брови обеих дам. — И пластину целую, — добавила я. — А я пока свет выставлю.

Я обвела взглядом мастерскую, прикидывая. Тут не было ни вспышки, ни софтбоксов — только то, что есть под рукой. Всё же портретная съёмка во все века подчиняется одним и тем же законам, а значит, я справлюсь.

— Сюда, пожалуйста. — Я указала Анастасии Михайловне на стул.

Свет из окна падал широко и ровно. Но одной стороны было мало. Тени на другой половине лица выходили слишком резкими, проваливались в черноту, а мне хотелось вытащить из графини воздушность — ту самую лёгкость и нежность, которая просто обязана быть в женщине этого века — ну если судить по прочитанным романам.

Хотя… часть иллюзий у меня уже развеялась.

На этот раз я выбрала не раму с натянутым полотном, а закреплённую на деревянной треноге выбеленную фанеру.

Карл Генрихович помог мне перетащить её поближе и скрылся в мастерской.

Я немного передвинула допотопное сооружение, и фанера встала так, как нужно. Отражённый свет смягчил тени, не убирая их полностью.

Рама с полотном, впрочем, тоже пригодилась, бросив блик на волосы и этим создав объём.

Я отступила на шаг, прищурилась. Ну надо же. Выбеленная фанера, полотно и небо за окном, а эффект почти как в нормальной студии.

Карл Генрихович вернулся с заряженной кассетой, вставил её в камеру и вопросительно посмотрел на меня.

— Портрет крупным планом, — негромко сказала я, — как тогда с Марфой Григорьевной.

Он кивнул и переместил камеру в нужное положение, затем подрегулировал мехами и отступил в сторону.

Пока он занимался этим, я отлучилась в мастерскую и принесла одного из своих журавликов-оригами. На детскую реакцию взрослой женщины я не рассчитывала, но пусть будет просто для того, чтобы графине было за что зацепиться взглядом.

Журавлика я закрепила на уголке камеры.

— Анастасия Михайловна, не смотрите в объектив. Взгляд — вот сюда, на птичку. И головой, пожалуйста, больше не вертите.

Графиня послушно перевела взгляд на журавлика и вдруг, не поворачивая головы, сказала:

— Амалия, будь добра, подожди меня в карете.

— Но как же…

— В карете, — негромко, но твёрдо повторила графиня, не сводя глаз с оригами.

Шуршание, шаги, хлопнувшая дверь.

Хм… пока я выставляла свет, совершенно забыла о напряжённо молчавшей баронессе, но едва та вышла, воздуха в зале как будто стало больше.

— Мама говорила мне, — вдруг тихо произнесла графиня, — что, если долго смотреть в объектив, оттуда вылетит птичка.

В голосе светской дамы я впервые услышала не наигранную, а настоящую мягкость с лёгкой грустинкой.

— И как птичка? Вылетела?

— Нет, конечно, но потом мама обязательно вела меня в кондитерскую и покупала пирожное с птичкой, нарисованной кремом.

Уголки губ Анастасии Михайловны едва заметно смягчились, крошечная складка на лбу разгладилась, взгляд потеплел и ушёл вглубь, будто она и вправду перенеслась куда-то далеко.

Вот оно.

Я сняла крышку с объектива.

———————————————————

* Вы думаете, здесь смогут сделать приличный портрет? (фр.)

** Сколько портретов моей работы у вас есть? (фр.)

*** Ни одного. (фр.)

**** Амалия, твоё суждение слишком резко. (фр.)

Глава 5. Обида — глупое чувство

Я была так увлечена наблюдением за лицом графини, что забыла начать отсчёт секунд. Вспомнила в тот момент, когда сняла крышку объектива. А когда сообразила, появилась неуверенность в том, что соблюдаю правильную длительность.

Но, как оказалось, не забыл Карл Генрихович.

Я закрыла объектив по наитию, и в тот же момент прошелестело тихое: «Двадцать».

Я выдохнула. Должно получиться.

— Снято, — сказала я негромко.

Анастасия Михайловна вздрогнула, будто её разбудили посреди сна, и в одно мгновение вся переменилась: плечи расправились, подбородок чуть поднялся, губы сжались, в глазах, минуту назад подёрнутых дымкой, проглянула холодная отстранённость. Так захлопывается дневник с личными записями, когда в комнату входит посторонний.

Поздно стены выстраивать. Я уже всё видела, правда вреда от этого графине не будет. Нет у меня привычки использовать человеческие слабости.

И всё же я понимала, что в глубине души Анастасия Михайловна сейчас испытывает смущение. Произнеся эти простые слова про мать, про кондитерскую, про пирожное с нарисованной кремом птичкой, она открылась передо мной куда больше, чем привыкла открываться перед кем бы то ни было. Лучший способ успокоить человека — прикинуться, что ничего не заметила.

— Благодарю вас за терпение, Анастасия Михайловна, — казённым тоном произнесла я. — Вы сидели идеально, ни одного движения. Сейчас прошу вас немного подождать. Необходимо проявить пластину, чтобы точно знать, что снимок получился.

Карл Генрихович шагнул к камере и бережно вынул кассету с пластиной.

— И когда я смогу его увидеть? — поинтересовалась графиня.

Маска с её лица не исчезла, но я отметила, что плечи, сохранив осанку, чуточку расслабились.

— Завтра в то же самое время он будет готов, ваше сиятельство, — ответил вместо меня фотограф.

Он поклонился уважительно, но без подобострастия, и скрылся в мастерской.

Анастасия Михайловна немного помолчала, а затем спросила, глядя на меня с любопытством:

— Надеюсь, вас не обидела резкость Амалии?

— Обида — глупое чувство, — спокойно проговорила я. — Если то, что нам дорого, задевают случайно, это говорит о бестактности. Если же нас пытаются задеть намеренно, это говорит о невоспитанности.

— Вы хотите сказать, что либо человек глуп и не понимает, что говорит, либо у него дурной характер?

В глазах графини запрыгали весёлые бесенята. Она явно наслаждалась беседой.

— Вы верно меня поняли. Согласитесь, что в любом из этих случаев обижаться нет смысла.

Анастасия Михайловна неожиданно рассмеялась:

— А вы полны сюрпризов, Екатерина Павловна. Я слышала нечто подобное от одного мужчины. Он говорил, что глупцов надо прощать, а негодяев — вызывать на дуэль.

— Разве дуэли не запрещены?

— А кого это останавливало? — небрежно отмахнулась графиня. — Я о другом: мне удивительно слышать подобные суждения от столь юной девушки.

Я пожала плечами, не понимая, как следует воспринять её слова: комплимент это или очередной наезд на несоответствие моего поведения нынешнему времени.

— Неудивительно, что этот мужчина явно вами заинтересовался, — с лёгкой небрежностью добавила она и неожиданно задала вопрос: — Как вам, кстати, понравился спектакль?

Вот сейчас я почувствовала себя бабочкой на булавке у энтомолога.

Мужчина — это она о предводителе? Слухи о присутствии всего семейства Вересаевых в корсаковской ложе, похоже, облетели Светлоярск. Быстро у них тут. Чернила сохнут медленнее.

И вот теперь графиня, которой Корсаков, видимо, небезразличен, прощупывает, кого из нас с Соней записать в соперницы?

Так это она сейчас пальцем в небо попала.

— Спектакль? — переспросила я, игнорируя её слова об интересе неназванного мужчины. — Музыка и голоса были великолепны. Я, конечно, не бывала в столичных театрах и не знаю, какие там декорации. Но мне всегда казалось, что в опере главное — голоса и слаженность оркестра, а не антураж.

Графиня снова рассмеялась.

— Ещё одна шпилька в адрес моей несчастной Амалии. Вы определённо будете иметь успех в моём салоне. Буду рада видеть вас у себя в ближайший четверг. У меня будет парочка поэтов.

Вот так номер. Этикет… проклятый этикет, о котором я ничего не знаю. И, словно почувствовав мои внутренние метания, Анастасия Михайловна уточнила:

— Разумеется, госпожа Вересаева может представить в моём салоне и вашу кузину.

— Благодарю вас. — Я наклонила голову. — Я передам ваше приглашение.

Карл Генрихович своим появлением помог закончить разговор, перешедший на скользкую почву.

Я взглянула на его лицо и сразу поняла: получилось. Фотограф застыл на пороге с одухотворённым выражением.

Он откашлялся, привлекая к себе внимание, и сказал:

— Всё получилось, ваше сиятельство, и смею вас заверить: портрет вышел отменно. Завтра можно будет его забрать. Или, если вам будет угодно, «Светопись» отправит снимок по указанному адресу.

— Отправьте в гостиницу «Бристоль», — милостиво согласилась графиня и снова повернулась ко мне. — Так я вас жду в четверг, Екатерина Павловна. Обычно у меня собираются часов с семи. Чуть не забыла предупредить: я ведь сейчас в столице живу, а в Светлоярске наездами бываю, потому живу в гостинице. Но общество так привыкло к моим литературным салонам, что я попросила Алексея Дмитриевича, и он любезно предоставляет мне свою гостиную по четвергам, когда я в городе.

Первой мыслью было отказаться. После намёков на отношение ко мне предводителя у меня появилось ощущение, что меня заманивают в ловушку. Ладно, не будем дёргаться раньше времени. В конце концов, я могу сказаться больной. А пока что я проследила за тем, чтобы на моём лице ничего не дрогнуло при упоминании Корсакова. Кажется, получилось.

— Вы ведь слышали о журнале «Современник»? — продолжила графиня.

Анастасия Михайловна ждала ответа, её взгляд стал ещё внимательнее. Я напрягла извилины. Внутреннее чутьё подсказало мне, что образованная дворянка обязана быть в курсе. И само название показалось мне смутно знакомым. Впрочем, я могла и перепутать, скажем, с кинотеатром «Современник», рядом с которым была моя однушка.

— Разумеется, — осторожно ответила я.

Главное, сейчас не ляпнуть лишнего, а до четверга я успею собрать информацию или… или просто не приду.

Зарецкая удовлетворённо кивнула.

— Так будет редактор этого журнала. Он сам поэт, обещал прочитать что-нибудь из своего и, кроме того, сказал, что привёз какое-то недавно им открытое молодое дарование. — Графиня повернулась к Карлу Генриховичу. — Любезный, позовите, пожалуйста, моего лакея.

Карл Генрихович вышел из зала и через некоторое время вернулся в сопровождении лакея в ливрее, который помог графине надеть её белоснежную меховую накидку и сопроводил к выходу.

«Современник»… редактор… поэт…

И только когда Зарецкая покинула «Светопись», я вспомнила.

5.2

Некрасов!

— Некрасов и Панаев. — Голос Карла Генриховича прозвучал за спиной эхом к моим мыслям.

Панаев?

Переспрашивать вслух я не стала. Хорошо хоть Некрасова вспомнила правильно. В истории я не была сильна, фамилия Панаев в моей голове ассоциировалась исключительно с романом Булгакова и в сочетании «Панаев и Скабичевский».

— Да, я вспомнила, — кивнула я.

В воспоминаниях промелькнул ряд портретов в школьном кабинете литературы и среди них портрет старика с лысиной и редкой седой бородой.

— Павел Александрович выписывал журнал, — со вздохом сообщил Карл Генрихович. — Приносил мне после того, как вы с ним прочитаете. А как только его не стало, я в читальню при книжном стал ходить. Привык с литературными новинками знакомиться, а самому мне выписывать не по карману.

Мы помолчали. Карл Генрихович с печальным видом, а я просто не знала, что ещё добавить. Нужно будет, кстати, спросить у дяди, где эти журналы, а лучше, пожалуй, до четверга сходить в ту самую читальню, чтобы быть в курсе последних новостей. Глядишь, получится вычислить молодое дарование и не выглядеть совсем уж неучем.

Я была далека от мысли, что Зарецкая за наше короткое знакомство прям прониклась ко мне тёплыми чувствами. Скорее всего, я её просто развлекла. А значит, она и в будущем ждёт от меня чего-то в этом роде.

А нам «шкандаль», как выражается Марфа, нужен? Нет, не нужен.

— Екатерина Павловна, — прервал мои размышления Карл Генрихович, — неужто не полюбопытствуете, что у вас получилось?

В его голосе прозвучало нечто похожее на благоговение. И по этой интонации я определила, что вышло неплохо.

— Да, пожалуй, — ответила я и направилась в мастерскую.

Карл Генрихович прошёл вперёд, отдёрнул занавесь, впуская дневной свет, и вынул пластину из объёмистого лотка с водой, аккуратно взяв за края.

Положил пластину на тёмную подложку.

— Вот, — сказал он тихо. — Смотрите сами, Екатерина Павловна.

С пластины на меня смотрела Анастасия Михайловна — не та самоуверенная светская дама, что вошла в «Светопись» час назад, а та, что на мгновение проступила сквозь маску. Взгляд, устремлённый мимо объектива, был мягким, неожиданно беззащитным — и от этого почти неловко было смотреть на снимок, будто я подглядывала за чем-то, не предназначенным для чужих глаз.

— Неплохо, — чуть смущённо признала я.

— Неплохо? — Фотограф посмотрел на меня с укором. — Она живая и воздушная. Это новое слово в портретах. Какая дама не захочет получиться прекраснее и нежнее, чем в жизни?

Он вернул пластину в лоток.

— На самом деле она именно такая, — задумчиво произнесла я, — не всегда, конечно, но внутри у Анастасии Михайловны есть то, что на портрете. Я просто поймала момент, когда она не пыталась играть роль.

— У вас хорошо получается: Марфа Григорьевна, графиня. Семья Тёмы тоже в восторге. Жаль, что стекло нельзя размножить.

— Можно… — ляпнула я и поспешила исправиться: — Когда-нибудь будет можно. Уверена, учёные до этого додумаются.

— Ваш батюшка так же говорил, — кивнул Карл Генрихович. — Он вроде даже с французом каким-то об этом переписывался.

Очень интересно. Если мир на пороге открытия фотобумаги, то было бы неплохо…

Я оборвала себя на середине мысли. Сначала с сухим желатином разберись, Катя. Иначе, как бы не пришлось продавать «Светопись». Правда, даже в этом случае у меня останется почти полностью оборудование для мастерской. Но придётся начинать с нуля, и едва ли в этом случае тот же дядя станет мне помогать. Это сейчас он обязан шевелиться, потому что его вина в том, что всё дело под угрозой, есть и немалая. Он опекун, и с него спросят, если я его сдам тому же Корсакову. Только мне что с того будет?

— Карл Генрихович, вы ведь с этой фотографией дальше сами всё сделаете?

— Разумеется, Екатерина Павловна. И лаком покрою, и в рамку лучшую одену, и самолично в «Бристоль» доставлю. Посыльным не доверю.

Фотограф проводил меня в зал, где ждала Марфа, и мы, наконец, попрощались.

Выйдя на крыльцо, я вдохнула морозный воздух.

— В родительский дом нужно, — начала было я.

Марфа покачала головой.

— Время к обеду. Вас дома потеряют.

Я поморщилась, но тут меня предал мой живот. На слово «обед» он отреагировал громким урчанием. И услышала это не только я. Марфа моментально оживилась, почувствовав поддержку.

— Вот видите, барышня, права я. Как моя матушка приговаривала, «кишка кишке марш играет». А в доме еды нормальной нет, и провозитесь там опять допоздна, так что лучше уж через дом проехать — и поесть, и показаться родне.

— И выяснить насчёт театра, — неожиданно вспомнила я. — А вдруг приглашение на сегодняшний вечер. Только давай пешком пройдёмся, хочется воздухом подышать.

Мы перешли на противоположную сторону улицы и не спеша двинулись по Большой Торговой в сторону дядиного дома. По дороге я выяснила, что мимо книжного магазина, при котором была читальня, мы сегодня проезжали. Он располагался на Немецкой улице неподалёку от кирхи. Теоретически, когда время будет, можно заехать туда на обратном пути, не сегодня, так завтра.

— И ещё нам яйца надо купить, чтобы студень очистить. Помнишь?

— Зачем покупать? Студня у нас не так много получится. Пяток всего и нужен. Пока обедаете, я у Аксиньи возьму.

В столовой я появилась последней. Все уже сидели за накрытым столом, и Тимофей только-только начал разливать щи. Так что я не опоздала. Тем не менее Варвара Петровна не могла смолчать при виде меня:

— А я вот думаю, Катенька, что даже в воскресенье, в божий-то день, тебя где-то носит. Ладно бы хоть в церковь по-людски сходила, с семьёй, как полагается.

Надо сказать, у меня внутри ничего не шевельнулось. Упрёки тётушки стали привычным делом, и броня, защищавшая от них, понемногу крепчала.

— Я была на литургии, Варвара Петровна, — ответила я, устраиваясь за столом рядом с Соней. — Только на ранней, в Вознесенской церкви. Хотелось пораньше освободиться, у меня были дела с самого утра.

— Дела, — повторила Варвара Петровна с оттенком презрения. — И где же ты, позволь узнать, после этой своей ранней литургии полдня пропадала? Опять в «Светописи» своей?

— В ней, — сказала я, не видя смысла что-либо скрывать.

Сегодня это было чистой правдой, и свидетели у меня имелись. Да ещё какие!

Но я не спешила радовать тётушку. Пусть выговорится. Тем более что мне было чем заняться.

Щи оказались наваристыми, с кислинкой квашеной капусты, кусочки говядины той правильной мягкости, когда мясо можно языком разбирать на волокна. Пирог был чудесным дополнением, с начинкой из капусты, чуть притушенной в масле и с прожаренным лучком.

Я ела с аппетитом, краем глаза наблюдая, как тётка собирается с духом для следующего залпа.

— В «Светописи», значит, — протянула Варвара Петровна. — Ну, конечно. А то, что люди говорят, будто девица из приличной семьи с утра до ночи в лавке торчит, точно приказчица какая, тебя, стало быть, не занимает вовсе?

Интересно, кто такие эти люди, которые видят меня с утра до ночи в «Светописи»?

— Не занимает, тётушка, — ответила я.

Рот у Варвары Петровны приоткрылся в ответ на такую дерзость, но я знала, чем её сбить в полёте.

— Достойные люди слухи не разносят. А в «Светопись» ходят именно достойные. Сегодня, к примеру, пришла заказать портрет Анастасия Михайловна Зарецкая.

Тётка на мгновение замерла.

— Графиня Зарецкая? — переспросила она.

— Верно. И она пригласила меня в четверг в свой литературный салон.

— Одна?! — Варвара Петровна резко выпрямилась. — Катя, помилуй, ты в своём ли уме: девице без сопровождения в дом к малознакомой даме, да ещё на журфикс? Да об этом же на другой день весь Светлоярск судачить будет!

— Почему одна? — поспешила вставить я, пока она не разошлась всерьёз. — Графиня упомянула, что в вашем сопровождении. — Я сделала небольшую паузу и продолжила: — Она и Соню приглашает.

Варвара Петровна замолчала на несколько мгновений, складывая всё сказанное в уже новую, приятную её глазу картину, и возмущение уступило место восторгу.

— В моём сопровождении и с Сонюшкой, значит… — проворковала она. — Что ж ты сразу-то не сказала, Катенька? Только где же она салон будет проводить, если живёт постоянно в столицах своих. А дом их, сколько помню, запертым стоит. Только летом в него приезжают да в порядок приводят.

— Она сказала, что дом для журфикса предоставит Корсаков Алексей Дмитриевич.

Не знаю, чего я ожидала: возможно, какой-нибудь сентенции по поводу того, что замужняя дама накоротке с самым завидным холостяком, которого тётушка уже определила в Сонины женихи. Даже у меня столь явное и открытое появление везде с графиней вызывало сложное ощущение. Другое дело, что я старательно его в себе давила. В конце концов, свободный мужик, с кем хочет, с тем и… общается. А новая Катя — это не та несчастная влюблённая глупышка.

Но тётушку-то это должно было беспокоить.

Тем удивительнее для меня было увидеть, как просияла Варвара Петровна.

Глава 6

Атмосфера за столом потеплела.

Тётушка принялась засыпать меня вопросами: во что была одета графиня, о чём мы говорили, понравился ли ей портрет. Озвучивать подробности я, разумеется, не стала, ограничилась описанием красивого платья и тем, что Анастасия Михайловна была чрезвычайно мила.

Слово «Светопись» теперь звучало в устах Варвары Петровны без негатива.

Дядя в разговоре участия не принимал. Он сидел с мрачным видом и смотрел преимущественно в свою тарелку. И я догадывалась почему. В отличие от тёти, он знал, что «Светопись» завтра поутру вполне может оказаться уже не моей, если я соглашусь на условия Шубина. От Дмитрия Александровича прямо-таки исходило чувство вины и безнадёжности. Улучшать ему настроение добрыми словами я не собиралась. Когда люди косячат, стоит предоставлять им время на осмысление.

Впрочем, и себя есть за что ругать. Размякла барышня, расслабилась. Деньги есть, бизнес есть, спешить некуда. Начни я заниматься желатином на пару дней раньше, и у меня к понедельнику уже было бы понимание, будет шанс или нет. Вот чего я тянула?

Я бросила взгляд на окно. Ещё день. Светло. Если пластины высохли, то я могу сегодня сделать пробный снимок. Только ехать надо прямо сейчас.

И снова промашка: проявлять нечем. Ведь предлагал же Карл Генрихович сегодня снабдить меня свежим проявителем и фиксажем. А я отложила на завтра.

Тимофей поставил передо мной тарелку с запечённым картофелем и утиной грудкой, политой брусничным соусом. Выглядело вкусно, но аппетит неожиданно пропал.

Ну как пропал? Щи приятно согревали желудок, солидный кусок пирога гарантировал, что смерть от голода мне не грозит. А вот утка с картофелем, пожалуй, уже лишней будет.

Я выпила стакан компота и поднялась из-за стола.

— Я вечером съем.

— Опять по делам, Катенька? — непривычно ласковым голосом поинтересовалась Варвара Петровна.

— Да, хочется посмотреть, готов ли портрет графини.

— Маменька, — встрепенулась Соня, — а можно я с Катей поеду?

Нежданчик.

— Ну а почему бы и нет? — благосклонно кивнула Варвара Петровна. — Съезди, Сонюшка, подыши воздухом, не всё ж дома сидеть.

Ёшкин…

— В мастерской можно подышать только химическими реактивами, — попыталась возразить я. — Сегодня тебе будет неинтересно, а вот во вторник или в среду я бы тебя взяла с собой. Мы бы как раз портрет твой сделали.

Но Соню, изумлённую покладистостью матери, было сложно сбить с курса.

— Ну пожалуйста, Катя, я не буду мешать. Просто посмотрю. А потом мы можем немного прогуляться.

Соня смотрела на меня глазами кота из «Шрека». Отказать сейчас значило обидеть.

— Во вторник никак нельзя, — поддержала её Варвара Петровна. — Вечером у нас театр.

Последние слова она произнесла со значением и какой-то затаённой гордостью. Не знала бы я предыстории, подумала бы, что это её личная заслуга — театр. И ложа её. И вообще, она театралка и ни разу в жизни не называла это баловством.

А тётя тем временем продолжила:

— Днём учитель танцев придёт. Тебе, Катя, тоже не помешает уделить внимание подготовке к балу. Ты уже год как не была ни на одном балу.

Я скрипнула зубами. Театр во вторник. Хорошо, что не сегодня.

Взвесив все за и против, я решилась:

— Ну хорошо, Соня, поехали.

Варвара Петровна закивала китайским болванчиком.

— Езжайте. Прогуляетесь. Только недолго. К вечернему чаю непременно будьте.

Соня побежала к себе переодеваться, оставив на тарелке недоеденную утиную ножку. Опять задержка. Успеть бы засветло.

С тем, что придётся везти Соню в родительский дом, я почти сразу же смирилась. В конце концов, у нас уже была общая тайна: Сонина влюблённость в Николая. Добавится ещё одна.

Ну и потом, не вечно же мне партизанить. Если, то есть, когда всё получится, придётся выходить из подполья. Хотя на деле причиной моей скрытности было другое: в случае неудачи давать тётушке лишний повод для злорадства не хотелось. И Шубину, которому она наверняка всё расскажет, тоже.

Соня переоделась на удивление быстро. Платье на ней осталось то же самое — тёмно-синее шерстяное. Видимо, утеплилась только снизу. Я за эти дни тоже приноровилась к неполным переодеваниям. Если не возиться с верхней одеждой и корсетом, то поддеть тёплые юбки и шерстяные чулки — дело недолгое, тем более при помощи служанки.

Марфа уже ждала в прихожей с лукошком яиц, накрытых тёплой фланелью. При виде Сони, готовой к выходу, у неё округлились глаза. В ответ на её удивлённый взгляд я обречённо наклонила голову: дескать, так надо. И мы вышли.

Извозчик, найденный Тимофеем, уже ждал у крыльца.

— Мимо «Светописи» проедем, — негромко сказала я няне, пропустив Соню вперёд. — Зайду на минуту, а после в дом хоть по Немецкой, хоть по Московской, лишь бы быстрее.

— Как скажете, барышня. — Марфа посмотрела на Соню, но спрашивать ни о чём не стала.

Сани остановились напротив «Светописи». Я велела Соне ждать, лишь коротко сказала, что позже всё объясню. Марфа, хоть я и просила её остаться, не послушалась и отправилась со мной.

Ну ни шагу без сопровождения. Однако, как оказалось, дело было не в этом. Пару раз я поскользнулась на обледеневших булыжниках, и Марфа вовремя меня поддержала. Её валенки оказались более устойчивыми, чем мои барские сапожки.

Карл Генрихович, к счастью, оказался свободен. Растворы у него были готовы. Без лишних слов он налил мне доверху два флакона из тёмного стекла. Уточнил только, что проявитель свежайший, а фиксаж ещё несколько дней можно использовать.

Когда мы вернулись к саням, Соня ёрзала на месте от нетерпения и любопытства.

— Катя, куда мы едем?

— В дом, — просто ответила я. — На Большую Сергиеву. У меня сейчас дела там. Но пока что рассказывать об этому никому не следует.

Взгляд Сони остановился. Чувствовалось, что в её голове происходит напряжённая работа мысли.

— Катя, — наконец, решилась шёпотом спросить она, наклонившись к самому моему уху. — Ты ведь не на тайное свидание сейчас едешь?

Я фыркнула.

— Нет, Сонюшка, всё будет прилично. Неужто думаешь, я бы тебя стала втягивать в нехорошие дела? Потерпи — всё сама увидишь.

Едва мы оказались в доме, я, пританцовывая от нетерпения, сбросила шубку и сказала Марфе:

— Нянюшка, проводи Соню в кабинет. Я пластины проверю и приду. Да, и узнай у Архипа, где хранятся журналы «Современник». Карл Генрихович сказал, что папенька их выписывал. Пусть Архип выложит на стол всё, что за последний год приходило.

Сама я поспешила в мастерскую навстречу разочарованию. Эмульсия на пластине, оставленной для проверки, была упругая и влажная. Наверное, так и должно было быть: консистенция у коллодия и желатина разная. Очень смутно я помнила, что готовятся желатиновые пластины долго, едва ли не два-три дня. И, если я ускорила процесс за счёт того, что заменила говяжий желатин рыбьим, это не значило, что эмульсия высохнет быстрее.

Вздохнув, я отправилась в кабинет, прихватив с собой контрольную пластину. Держать её в темноте смысла не было. Для съёмок её использовать я не собиралась, а проверять, высохла или нет, можно и на свету.

Съёмка на сегодня отменялась. Но мне было чем заняться.

— Студень сварился? — спросила я, проигнорировав очередной удивлённый взгляд Сони.

— Часов двенадцать уж томится, — осторожно ответила Марфа, косясь на мою кузину.

Она помнила мои слова о секретности нашей миссии и не понимала, что можно говорить, а что — нет.

— Говори при Соне, — подбодрила я. — Я ей потом объясню.

— Я только что на кухню ходила, — бодрее продолжила Марфа, — велела Архипу снять с печи. Он, грит, следил, чтоб не бурлило.

— Хорошо. Теперь нужно очистить.

— С этим мы без вас справимся, Катерина Павловна. От костей процежу прямо сейчас, пока горячий, но, чтоб жир убрать, нужно на холод выставить. Жир сверху застынет, уберу, и уж потом можно белком чистить.

Я посмотрела на журналы, выложенные на стол. Стопкой это было сложно назвать. Каждый журнал оказался толстенной книгой. Ну что ж у меня будет время и с Соней поговорить, и «Современник» полистать. Разве что подумать времени не будет. Моя Сонюшка не из молчаливых. Оно, может, и к лучшему: не будет возможности есть себя поедом.

— Тогда позови, нянюшка, когда до очистки белком черёд дойдёт. Ещё Архипа попроси, чтобы угля натолок в ступке — обычного, из печи. Только чтоб очень мелко было — в пыль.

— А уголь-то зачем?

— После белка углём ещё очистим.

— Всё сделаем.

Марфа вышла, а меня что-то кольнуло. Они сделают. А я опять, как положено барыне, посижу сложа руки? Успех лентяев не любит. Я просто обязана участвовать во всех звеньях процесса. Журналы просмотреть будет время, пока мой карлук остывает.

— Идём, Соня, — решительно сказала я. — Поможешь мне переодеться в домашнее и посмотришь, чем я занимаюсь.

6.2

Перед тем как подняться к себе, я заглянула на кухню. Марфа как раз извлекала половником крупные кости из большого чугунка.

— Не волнуйтесь, Екатерина Павловна, чистоту блюдём. Фланелька чистенькая, не вчерашняя. Я у Аксиньи Тихоновны попросила несколько. У неё всегда запас есть. Сейчас процежу на первый раз и поставлю в самой широкой латке, чтобы быстрее остыло.

Я с интересом оглядела глиняную посудину, которую Марфа назвала латкой. В своё время я назвала бы её сотейником.

Соня с неменьшим интересом переводила взгляд с Марфы на Архипа, толкущего в ступке уголь, с Архипа на меня и притопывала ногой от нетерпения.

— Идём. — Я направилась к лестнице, ведущей на второй этаж.

Соня стоически молчала, и, только когда мы оказались в моей комнате, её прорвало:

— Катя, объясни мне, наконец, что ты задумала?

Я повернулась к Соне спиной.

— Платье помоги расшнуровать. Я переоденусь. В общем, слушай…

Я коротко рассказала Соне, что Шубин скупил векселя. И только вчера о них узнал дядя. Упомянула, что часть денег, заработанных за год, Дмитрий Александрович сберёг для меня, но на возврат долга их не хватит. Цифры называть не стала. Про Варвару Петровну просто промолчала.

— Понимаешь, если я до мая не соберу недостающую сумму, то «Светопись» перейдёт к Шубину, а я ещё и должна останусь.

Соня заахала.

— Это же… это просто низко! — выпалила она. — Получается, он специально скупил всё, чтобы заставить тебя выйти за него замуж?

— Не думаю, что это с целью давления, — вздохнула я. — Скорее всего, он был уверен в моём согласии и уже считал «Светопись» своей. Поэтому и выкупил долги заранее. А после того, как я ему отказала, предъявил дяде векселя.

— Да как он мог? — не могла успокоиться Соня, которую возможность мезальянса волновала куда больше, чем потеря фотоателье. — Ты дворянка.

— Соня, какая разница, дворянка или нет? У тебя мать из купеческого рода. Дядюшка же не посчитал зазорным жениться на ней? Другое дело, что этот Шубин мне просто не нравится.

— Ты, Катя, странно рассуждаешь. Маменька у меня, конечно, из купцов, но папенька — дворянин, и потому я тоже дворянка. А если бы ты за купца вышла, твои дети дворянами не стали бы.

М-да… попытка прочитать лекцию о том, что все люди равны, провалилась с треском. Ну и ладно.

— В любом случае за Шубина я не пойду. — Я решительно поставила точку в обсуждении сословных различий. — А вот отцовское дело спасти от его загребущих лапищ надо.

Я принялась застёгивать пуговки на домашнем платье. Их было множество, но зато все спереди.

— А здесь-то ты что делаешь? — продолжала докапываться Соня.

— У папеньки были кое-какие разработки в фотографии, — соврала я. — И он мне о них рассказывал, но до конца дело не довёл. Если я сейчас в них разберусь, то, возможно, успею заработать денег и вернуть долг вовремя.

— Как заработать? Ты же не будешь сама…

— Буду, — коротко ответила я.

— Но ты же дворянка.

Тьфу ты…

— Дворянка не равно бездельница, Соня. Ты считаешь, что лучше быть приживалкой у твоих родителей?

Соня хлопнула глазами и замерла. Я было подумала, что её задела моя резкость, но она тут же выдала с искренним изумлением:

— Как приживалкой? Мы же с тобой сёстры.

Святая наивность.

— Двоюродные, — уточнила я. — Варвара Петровна из кожи вон лезет, чтобы тебе приданое обеспечить, потому что дочь у неё одна-единственная. Одна. Понимаешь?

Между бровями у Сонечки появилась складка. В отличие от тётушки, я была для неё близким человеком. И сейчас юное создание пыталось осознать реальности жизни. Это было мило. Однако наблюдать за её мыслительными процессами до бесконечности я не собиралась.

— Ты можешь просто посидеть в кабинете. Я тебя, между прочим, предупреждала, что ничего интересного сегодня не ожидается.

Соня тряхнула головой, и на её лице появилась решимость.

— Нет уж, не буду я там сидеть. Я с тобой.

Ну со мной так со мной.

То, что не всё ладно в датском королевстве, я поняла ещё до того, как Марфа Григорьевна и Архип синхронно повернули головы на звук моих шагов. До этого момента они изучали стоящий на столе чугунок.

— Что не так? — вырвалось у меня на автомате.

— Вот сами посмотрите. — Марфа сделала приглашающий жест.

Я подошла ближе.

— Утром сразу не отмыл, — виноватым голосом произнёс Архип, а сейчас принялся готовить под новый раствор, а оно вон чего…

Я склонилась над чугунком, и сердце сжалось. Чёрные стенки посудины были в серебристых чешуйках.

— Так ведь не должно быть? — с тревогой спросила Марфа.

Не должно. Ещё как не должно.

Ёшкин кот! Почему мне не пришло в голову, что серебро может вступить в реакцию с чугуном? Ведь это азы. Ну, то есть азы для тех, кто учил химию всерьёз, а не ворон считал.

— Не должно, — выдохнула я, понимая, что эмульсия, которую я нанесла на стёкла, на все сто процентов испорчена.

В глазах потемнело.

Первый блин…

Спокойно, Катя. Ты правда думала, что всё вот так, с первой попытки получится?

Я разжала судорожно сведённые пальцы, проглотила застрявший в горле ком и сказала, стараясь, чтобы это прозвучало как можно спокойнее:

— Посуда. Нужна другая посуда. Не металлическая. Стеклянной миски, конечно, нет?

Марфа покачала головой.

— Из стекла только столовая посуда. А на кухне чугунки да глиняные горшки.

— Глиняные? — задумчиво переспросила я. — Глина пористая, впитает, наверное, в себя часть реактивов. Потом в такой посуде и готовить нельзя будет.

— Это верно, — согласилась Марфа. — Если какой продукт портится в горшке, то потом такой горшок долго вымачивать да чистить надо, чтобы запах выветрился.

— А глазурованный не впитает, — неожиданно вмешался Архип. — Павел Александрович велел ему такие сделать, сказал: для опытов.

— Что? — Я не поверила своим ушам. — Глазурованные? И где они?

— Прибрал в кладовую за ненадобностью. Сейчас принесу.

Архип вышел. Я покосилась на Соню. Вот и первая неудача, да к тому же и при свидетелях. Соня, конечно, не побежит рассказывать об этом всем встречным и поперечным. Но сам факт. Когда у нас что-то не получается, не очень хочется, чтобы об этом знали.

Чтобы отвлечься от грустных мыслей, я принялась помогать Марфе.

Она как раз занялась процеживанием будущего желатина через фланель, и я придержала края ткани, чтобы не соскользнули внутрь ёмкости.

— Вы, Катерина Павловна, не расстраивайтесь. У нас на леднике ещё карлук остался. Вы же сами говорили, что запас нужен. Сейчас отнесу студень на холод, и можно будет в новой посудине сделать ещё раз.

Архип вернулся с двумя большими горшками.

Первым делом я сунула руку в один из них и пробежалась пальцами по внутренней поверхности — гладкие, ровные стенки. Затем проверила второй.

— Батюшка ваш заказывал у гончара ещё в конце прошлой зимы.

— Значит, будем делать сразу в двух, — решила я. — В одном — карлук, в другом — тот, что из костей. Справимся?

— Отчего ж не справиться, — ответила Марфа. — Пока этот студень стынет, можно то варево заправить.

Второй раз эпопея с эмульсией прошла как по маслу. Плохо только, что уверенности, сколько чего добавлять, по-прежнему не было.

Глава 7

Архип перехватил у Марфы термометр Реомюра, сверился с показаниями и сказал:

— Катерина Павловна, вы бы шли отдыхать. Дальше я сам управлюсь.

— Я вроде не устала, — попыталась возразить я.

— Сейчас работа муторная и головы не требует, — поддержала Архипа Марфа. — Я его менять буду, пока студень не схватится. А вы, глядишь, ещё чего придумаете.

Марфа Григорьевна произнесла это с такой верой в мои мыслительные способности, что в груди что-то сжалось — я просто не имела прав на провал.

— Хорошо, — сдалась я. — Но позовите меня, когда со студнем нужно будет дальше работать.

— Жир снять и белком очистить я и сама смогу. А с углём-то что делать?

Я помедлила. Жир — понятное дело: мне и самой приходилось удалять с поверхности супа застывшую корку, но вот очистка белком меня заинтересовала. Мне просто необходимо было пройти весь процесс от начала до результата.

— Про уголь после скажу. Ты позови меня, когда нужно будет белком чистить. Я тоже хочу научиться это делать.

Никто из моих помощников даже в лице не переменился, услышав о странном желании барышни. Только у Сони, стоявшей в сторонке, вырвался неопределённый звук.

— Как скажете, Катерина Павловна, — откликнулась Марфа. — Непременно позову. Там дело несложное — мигом схватите.

Я направилась в отцовский кабинет, Соня хвостиком последовала за мной.

— И что теперь? — спросила она, угнездившись в кресле напротив стола.

— Теперь ждать. Потом чистка от жира и примесей: белком и углём. После — то же, что и в первом варианте: добавить химикаты. А потом Архип будет четыре часа помешивать эмульсию и следить, чтобы была постоянная температура.

— А почему в темноте?

— Потому что главный химический элемент — серебро. Ты же знаешь, что серебряные украшения темнеют со временем?

— Серебро? — Соня хлопнула глазами.

Похоже, химические элементы и украшения у неё в одну картину не складывались. Зайдём с другой стороны.

— Тебе слово «ляпис» известно?

— Конечно. Маменька им мелкие ранки прижигает.

— Так вот в ляписе то же серебро, что и в украшениях, просто в другом виде.

— Как это?

— Не знаю. В смысле, как делают из серебра ляпис, не знаю. Вроде бы кислотой растворяют. На то есть свои специалисты. Но главное, что в фотографии используется серебро именно в виде ляписа. Пластина окунается в раствор серебра, а потом на неё падает свет, и она темнеет в разных местах. Так получается фотография.

— Ну не так уж быстро темнеют украшения, — с сомнением заметила Соня.

— Так для того, чтобы быстро, добавляют специальные химические вещества.

— Интересно, — отреагировала Соня, и в голосе её появились интонации, схожие с интонациями графини Зарецкой. — И вот этим ты занимаешься целыми днями?

Будущая светская дама дворянских салонов пыталась за вежливостью скрыть скуку и непонимание.

Разочарование — то, что я почувствовала в первый момент. Но потом одёрнула себя. Соня — дитя этого века. И не мне это ломать. Поэтому я ответила коротко:

— Именно этим.

Соня учуяла холод в моём голосе и забеспокоилась:

— Ты не подумай, я всё понимаю. Ты этим с детства занималась. Ты даже мне рассказывала, что сами снимки делаются в полной темноте и нужен красный свет.

— Но тебе это неинтересно, — прервала я её. — Давай лучше журналы посмотрим.

— Катя, ты что, обиделась? — Соня захлопала ресницами и, кажется, собралась всерьёз расстроиться.

— Нет, Сонюшка, — сказала я мягче. — Каждый человек сам выбирает, чем ему интересоваться. Одному рисовать нравится, другому — вышивать.

— Так и тебе вышивать нравилось, — оживилась Соня, ступая на знакомую почву. — Ты вон забросила совсем, а у тебя недурно получалось. А ещё для барышни прилично на фортепиано играть, петь, цветы можно рисовать акварелью.

— А если жизнь другой стороной повернётся? Ты никогда не слышала, чтобы люди разорялись? Если все деньги закончатся, чем на жизнь зарабатывать?

Соня сморщила свой хорошенький носик. Слово «зарабатывать» резало её нежный слух.

— Замуж выйти. То дело мужа: семью обеспечивать.

— А коли никто не возьмёт?

Такой вариант Соня не рассматривала — застыла с приоткрытым ртом.

— Тогда только и останется, что в приживалки идти, — продолжила я, — да и то тому, у кого родня есть.

— Брось, Катя, быть такого не может, чтобы нам с тобой замуж не выйти. Для этого надо только в свет выходить, на балах танцевать, в салоны разные ездить, с визитами бывать у известных людей. Тут много ума не надо. Надобно танцевать хорошо. Не зря же маменька пригласила перед балом учителя танцев. И ещё надо уметь разговор поддержать.

— Вот именно. — Я ухватилась за возможность сменить тему. — Для того чтобы разговор поддержать, мы с тобой сейчас и займёмся журналами «Современник». Знаешь, кто будет в четверг на журфиксе у графини Зарецкой?

Соня мотнула головой.

— Редактор журнала «Современник». Стало быть, о чём говорить будут? О литературных новинках.

На лице Сони проступило растерянное выражение. И я решила помочь вопросом:

— Что ты читала в последнее время?

— У нас мадам Прево басни Лафонтена наизусть спрашивает на французском, — с гордостью ответила Соня, — мне высший балл поставила. Из Расина отрывки декламируем — «Эсфирь» недавно разбирали. Да разве ты не то же самое учила?

Я замешкалась с ответом на долю секунды дольше, чем следовало.

— Учила, — сказала я осторожно. — Только это всё не новое уже. Басней Лафонтена не блеснёшь. А главное — не русское. А в «Современнике» печатают наших писателей и поэтов.

Уверенности, что там тоже нет засилья французской литературы, не было, но я на это надеялась.

Первым делом я разложила журналы на столе перед собой. Все за прошлый год. Судя по обрезам, читаными были только первые два номера — за январь и февраль. Остальные никем не открывались. Подписку приносили, Архип принимал и аккуратно складывал. Дмитрия Александровича литература, похоже, не интересовала, о тётушке вообще молчу.

Странно, что Катя о них тоже забыла. Остаётся только строить догадки. Возможно, ей причиняли боль любые воспоминания об отце и обо всём, с ним связанным. Она ведь и в «Светописи» не была ни разу.

Однако моё поведение заметно отличается. Не спалиться бы. Ну да, бог не выдаст…

Я выбрала наугад один из журналов и подвинула Соне. Себе взяла первый и второй номера, те, что читал Павел Александрович.

— Нож нужен для бумаг, — деловито заявила Соня. — Здесь не все страницы разрезаны.

Нож нашёлся в верхнем ящике стола. Я вручила его Соне.

— Мне что, весь журнал читать?

Я прикинула. В каждом номере на первый взгляд было не менее пятисот страниц, а то и все семьсот.

— Нет, конечно, у нас с тобой задача — понять, кого сейчас читают, чтобы не хлопать глазами, когда чьи-то имена услышим. Поэтому смотри оглавление, и для начала просто называй мне вслух имена писателей и поэтов, которые встретишь, ну и можешь на бумажку выписывать. — Чтобы приободрить Соню, я добавила: — У меня тоже не хватает знаний о новинках. Займусь тем же.

Соня тяжело вздохнула. Ну да, текста тут было заметно больше, чем в баснях Лафонтена.

Я открыла журнал.

Оглавление шло сразу за титульным листом. Оно делилось на разделы: «Словесность», «Науки и художества», «Критика и библиография», и в самом конце — «Смесь». Я скользила взглядом по строчкам и буквально в самом начале наткнулась на знакомую фамилию: Тургенев.

Офигеть! А ведь он сейчас жив, как и Некрасов, которого мне скоро предстоит увидеть. У меня даже пальцы задрожали.

Уже в следующий момент мне стало стыдно. Раздел «Словесность» открывался «Записками охотника». Всё, что я помнила, — это сборник рассказов. А вот сами названия рассказов — «Гамлет Щигровского уезда», «Чертопханов и Недопюскин», «Лес и степь» — были мне незнакомы. В голове крутился «Бежин луг», но я даже не знала, входил ли он в этот сборник. «Муму» и «Отцы и дети» — вот что помнилось чётко.

— Тут стихи разные, — окликнула меня Соня. — Майков, Огарёв, Фет. Я, кажется, слышала об этом Фете. — Она полистала до нужной страницы. — О! Точно! Смотри! Помнишь на именинах у Никиты Челищева Оленька Ростовцева читала? «Я пришёл к тебе с приветом…»

— Помню, конечно, — ответила я, не покривив душой.

Разумеется, я помнила не Оленьку с Никитой, а то, что заучивали в школе.

Рассказы Тургенева я отметила закладкой — теперь точно найду время и прочитаю — и взялась за следующий журнал.

Гончаров, Достоевский, Некрасов…

Были и незнакомые имена. И незнакомых было куда больше, чем тех, кого изучали в школе.

Я делала пометки, выписывала известные и неизвестные имена. Как же всё-таки избирательна слава. Одни исчезают, другие живут в веках.

Я задумалась, вспоминая слова одного из коучей литкурсов: «Классики больше не будет». И действительно, много ли имён писателей двадцать первого века вот так навскидку вспоминается? И кто из них попадёт в школьную программу?

Увлёкшись, я и не услышала, как дверь приоткрылась.

— Катерина Павловна, — позвала Марфа, — жир сняла. Пойдёте смотреть, как белком чистят?

Я оставила очередной журнал открытым и направилась к выходу.

— Соня, ты со мной?

— Я лучше тут посижу, — отозвалась кузина, быстро выписывая что-то на листочек.

Я заглянула через плечо: рифмованные строчки. Похоже, Сонюшка увлеклась поэзией.

— Тогда ты не только стихи, но и не забывай имена выписывать на отдельный листок.

— Ага, — не прекращая писать, ответила она. — Сейчас. Стихи красивые про цветочки, будет, что в пансионе подружкам в тетрадки писать.

Дорогие читатели!!! У меня предложение. Если у вас есть фотографии той эпохи (особенно амбротипы и дагеротипы, присылайте в личку. Буду ставить в конце прод, только непременно с объяснением, а ещё лучше с микроисторией про фото.

7.2

Я невольно улыбнулась. Ну и с чего я отношусь к ней как к взрослой? Разве мы в приюте не писали друг дружке пафосные стихи о любви в разукрашенные карандашами тетрадки? И у меня такая была. Потом во взрослой жизни потерялась.

Это для тридцатидевятилетней меня подобное кажется вздором.

— Конечно, Сонечка, красивые стихи — это замечательно.

Так, улыбаясь, я и вошла на кухню. Вошла, правда, с предосторожностями, предварительно постучав, чтобы Архип на всякий случай прикрыл нашу глазурованную крынку крышкой. И пусть в коридоре было полутемно, но, как известно, разумная перестраховка ещё никому не мешала.

Фонарь уже перекочевал на кухонный стол, тут же стояли корзинка с куриными яйцами и две миски.

— Я сейчас схожу за латкой, — объявила Марфа.

— А сколько на этот объём белков понадобится, — спросила я, прежде чем она вышла.

— Для верности десяток возьмём, чтобы точно всю муть собрать.

Марфа вышла с той же осторожностью, с которой мы входили, а я, чтобы не терять время, вымыла руки, взяла нож и приступила к отделению белков от желтков.

То, что для барышни это нетипично, я поняла сразу же, когда в темноте то ли кашлянул, то ли крякнул Архип.

— Простите, Катерина Павловна, а почему вы яйца разбиваете обратной стороной ножа?

— Не знаю, — машинально ответила я, — привычка. Кто-то сказал, что если остриём, то нож быстрее тупится.

На кухне воцарилась тишина. Должно быть, Архип размышлял над тем, когда и где я к этому привыкла, а может, и о том, действительно, ли нож тупится или это я не слишком умная.

А я задумалась о том, откуда берутся наши привычки. Очень часто мы сами себе не отдаём отчёта, как перенимаем чужие. Всегда очень любила ножи. Однажды мне подарили настоящий охотничий из клапанной стали, острый как бритва со словами: «Хлеб режут тупыми ножами», потом разъяснили смысл: дескать, заточка ножа страдает от соприкосновения с хлебобулочными. Правда ли, нет ли, но я завела после этого специальный нож для хлеба с волнистой кромкой. Потом, один из моих временных друзей приучил меня выковыривать косточки из дольки лимона, прежде чем положить её в чай. Парень скоро исчез с горизонта, а привычка осталась.

Так мы и набираемся друг от друга и нужного, и не очень.

Вернулась Марфа Григорьевна. Запустив её, Архип снял крышку и продолжил методично помешивать эмульсию.

Марфа поставила латку со студнем на шесток и повернулась к столу. Только теперь она увидела, что яйца уже аккуратно разделены. Открыла рот, словно собиралась что-то спросить, но удержалась.

Я подумала, что в надёжном окружении Марфы и Архипа я, возможно, чересчур расслабилась. А вот при тётушке не стоит все умения и привычки демонстрировать.

— Теперь белки нужно немного взбить, — сказала няня.

Я перехватила у неё вилку и принялась с энтузиазмом крутить ею в миске.

— Не до пены, — притормозила она меня, — а, скорее, просто размешать, чтобы ровненько было.

Я замедлилась.

— Вообще-то, если консоме готовить, то Аксинья десяток берёт на самую большую кастрюлю, на латку и четырёх бы хватило, но нам ведь чище надо?

— Чище, — подтвердила я.

Марфа подвинула латку на место погорячее.

Через некоторое время студень поплыл, превращаясь из желе в бульон, а потом и вовсе растаял.

— Теперь можно и белки вмешать, — наконец определила Марфа.

— Давай помогу.

Я взяла миску.

Ничего сложного в процессе не было. Я вливала тонкой струйкой белки, Марфа помешивала деревянной лопаткой.

Жидкость продолжала нагреваться, движения лопаточки становились медленнее и аккуратнее. Пар над латкой густел. Белки, встречаясь с горячей жидкостью, теряли прежнюю текучесть и сворачивались хлопьями. Хлопья слипались между собой и постепенно собирались в плотную пенистую шапку на поверхности.

— Почти закипело, — сказала наконец Марфа, отодвигая латку от жара. — Теперь чуть постоит, чтобы точно всё прихватило, и будем снимать.

Мы выждали, по моим ощущениям, минут десять.

— Сразу в глазурованную посудину цедим или ещё что нужно? — спросила Марфа, доставая из корзинки чистую фланель.

Я подумала.

— Уголь ещё. Давай пока в чугунке?

— Вон тот возьми, — подключился Архип, указывая Марфе на полку. — Я его намедни чистил. А тот, что с пятнами, поди, не стоит.

Я, конечно, не думала, что частички серебра вступят в контакт с углём, но спорить не стала.

Процеживать вдвоём оказалось сподручнее. Я придерживала лопаточкой белковую шапку, не давая ей соскользнуть, а Марфа осторожно наклоняла латку, сливая бульон в чугунок через натянутую поверх горловины фланель. В темноте, при скудном красном свете, цвет было не разобрать, но то, что жидкость стала прозрачной, было очевидно.

— А с углём что делать? — деловито поинтересовалась Марфа, когда латка опустела. — Нагревать или остужать надо?

— Углю всё равно, — ответила я. — Можно прямо сейчас насыпать, размешать и снова процедить.

После очистки углём и двукратного процеживания со сменой фланели я не удержалась и вытащила посудину на свет.

Не могу сказать, что бульон стал чистым как слеза, но самым прозрачным из всего, что я когда-либо варила.

— Будем пробовать, — решила я, давя в себе сомнения.

Надо сказать, чем больше я пыталась вникнуть в то, что делаю, тем меньше уверенности оставалось, что это вообще реально.

Потребовались усилия, чтобы взять себя в руки, вернуться на кухню и проделать всё то же, что я уже дважды делала с карлуком. Будущий костный желатин я разделила на четыре части, чтобы не испортить сразу всё.

— Готово, — сказала я, и на меня сразу же навалилась усталость.

Вот вроде и не делала ничего такого, от чего утомиться можно, а ощущение, будто трёхкомнатную квартиру, какой у меня никогда не было, от пола до потолка вычистила.

— Нам, Катерина Павловна, ехать надобно, Варвара Петровна и вас, и Соню потеряет, — напомнила Марфа.

Ёшкин кот! Точно! У меня же ещё и хвостик в виде Сони. И если одна я могла проскользнуть незамеченной, как уже делала, то Соню Варвара Петровна уже наверняка в окошко выглядывает.

— Архип, как ты сразу с двумя посудинами справишься? — спросила я.

— А чего тут сложного? — удивился он. — Всё помню, езжайте, барышня. Может, ещё чего сделать надобно?

— Остальное завтра. Хотя, если время будет, достань из палатки те испорченные стёкла. Их надо бы очистить.

За Соней заходить не пришлось. В отличие от меня, у неё были перед глазами часы. Я вышла из кухни до того, как она в неё ворвалась.

— Катя! Что так долго? Маменька уже, поди, волнуется.

Я не стала ей напоминать, что она сама за мной утянулась.

Ответила коротко:

— Едем.

Я убежала наверх переодеваться.

Перед самым выходом, несмотря на спешку, заскочила всё-таки в кабинет проверить контрольную пластину. Стало чуть лучше, но недостаточно. Я сверилась с часами. Время приближалось к шести вечера, а наносила я эмульсию между литургией и портретом Зарецкой. Стало быть, семи-восьми часов недостаточно.

Марфа выскочила из дома вперёд нас, но к тому моменту, как мы с Соней появились на крыльце, извозчика ещё не было.

Надо же, дом почти на перекрёстке двух самых фешенебельных улиц, а будто медвежий угол. Фонарь напротив дома, как и вчера вечером, не горел. Так что, в сущности, это и был медвежий угол. Родительский дом стоял за перекрёстком и был в этом углу самым более-менее видным. Дальше — пара домов победнее и пустырь.

Марфа отправилась быстрым шагом к перекрёстку на поиски извозчика, а мы с Соней, чтобы не ждать и не мёрзнуть, пошли вслед за ней.

К тому моменту, как мы оказались на ярко освещённой улице, Марфа уже стояла на другой стороне улицы, у найденных саней, и отчаянно торговалась с мужиком в тулупе.

— С каких пор две юные барышни вот так бродят ночью по улицам без сопровождения? — раздалось сбоку.

Голос прозвучал с хорошо заметной язвительностью. Повернувшись и увидев знакомое лицо, я ощутила смесь беспокойства и досады.