Не бойся, ибо Мы — с тобою

Глава 1

Зал дышал. Жил этим моментом.

Виктор стоял на небольшой сцене, развернувшись спиной к кафедре — лицом к людям. Перед ним было человек пятьдесят, набитых словно шпроты в тесной жестяной банке. Они плотно сидели друг к другу, елозя на пошарпанных креслах. В небольшом зале стояла невероятная духота, несмотря на открытые окна. Помимо сидящих, в дверях толпились опоздавшие. Кто-то сидел на подоконнике, кто-то даже мельком наблюдал с самого коридора.

Сначала тишина, — всепоглощающая, глубинная, почти интимная. Потом из старой колонки, висевшей на облупившейся стене, полилась тихая органная мелодия. Спокойная, почти прозрачная. Виктор выдохнул и поднёс микрофон ближе.

— И теперь, братья и сёстры во Христе... давайте же встанем и протянем руки к Нему.

Зал загудел. Кресла заскрипели, зашаркали подошвы, кто-то кашлянул где-то в углу. Но всё это тонуло в общем шуме — пятьдесят тел поднимались одновременно, как одна большая волна посреди океана. Руки потянулись вверх. Ладони раскрылись, некоторые подняли сразу две руки. Кто-то уже нещадно молился, и его шёпот был словно аккомпанемент к органу.

В углу, у стены, сидел звуковик, контролирующий музыку во время проповеди — парень в растянутой футболке, молодой. Даже он вытянул руки и прикрыл глаза. И только один Виктор стоял на сцене с широко открытыми глазами, смотря на зал, как обычно, будто впервые.

Он стоял перед ними — невысокий, тощий. Очки с простой чёрной оправой сидели чуть криво. Одежда выглядела так, будто её достали из древнего шкафа: старая серая рубашка, мятые брюки. Никакой рясы или креста — такое у них не принято. Только микрофон в руке и странный чёрный браслет на запястье, похожий на электронные часы.

Ему можно было дать от двадцати пяти до тридцати. Молодое лицо, но что-то в глазах было не по годам уставшим. Или просто тихим.

Он поднёс микрофон ближе — и на секунду коснулся браслета. Привычка. Такая же, как поправлять очки. Подождал, пока зал успокоился, а потом тихо произнёс:

— Друзья мои, сегодня было сказано довольно много. Но теперь давайте просто остановимся. Загляните в свою душу — там, где больно, где стыдно, где страшно. Господь всё это видит и ждёт, чтобы мы пришли к Нему такими, какие есть. Не красивыми, не праведными, а уставшими и честными. Скажите Ему тихо: "Господи, прости меня, помоги мне". И верьте — Он услышит. Он всегда слышит. Не откладывайте, покажите Ему своё сердце, и Он даст вам мир. Помолитесь сейчас, каждый про себя… а кто хочет открыть сердце для Него: то выходите. Не бойтесь.

Первой на сцену вышла пожилая женщина в пуховом платке. За ней — мужчина с лицом человека, который давно не спал. Потом ещё одна женщина. И ещё, и ещё. На сцену поднялось десять человек. Они опускались на колени прямо на деревянный пол сцены, не глядя друг на друга.

Виктор подошёл к первой. Возложил руку на голову.

— Покайся, сестра. Он слышит.

Женщина всхлипнула. Зал замер. Виктор закрыл глаза — и начал молиться вместе с ней. И повторил так с каждым, и всё под спокойную музыку органа. Коротко, но интимно. Молитва, которую он заучил специально для этого.

— Господь, прости их, как простил всех людей на земле. Они были ослеплены грехом и страхом, словно овцы перед волком. Стань же их пастухом и защитником, что убережёт от зла в нашем мире...

Когда он закончил, то покаявшиеся встали. И он возгласил на весь зал:

— И да будет царство и сила и слава его во веки веков. Аминь.

И весь зал взорвался. Кто-то кричал «Аминь», кто-то «Аллилуйя», кто-то просто вскрикнул от радости и преисполненного духа, кто-то плакал, а кто-то смеялся заливисто… Когда зал взорвался криками, браслет коротко завибрировал. Виктор не посмотрел на него. Не сейчас. На этом проповедь была окончена.

Как только он распахнул дверь в столовую, то его встретила настоящая канонада оваций.

Десяток людей, кто остался после проповеди на фуршет, ему аплодировал. Не вежливо, не сдержанно — по-настоящему. Так хлопают на свадьбах, когда молодожёны впервые выходят к гостям. Кто-то кричал «Слава Богу!», кто-то — «Хвала!», а кто-то просто выкрикивал что-то нечленораздельное, но очень громкое.

Виктор замер на полсекунды. Потом кивнул два раза коротко, обрывисто. Поднял руку в приветственном жесте — не благословляя, а просто махая, как машут соседям через забор. Он двинулся вдоль стены, надеясь добраться до лестницы, пока никто не...

— Виктор!

Не успел. Первой подоспела женщина лет шестидесяти, в платке с вышитыми розами. Лицо у неё было такое, будто она только что увидела ангела и теперь боится, что он исчезнет. В руках она держала стакан горячего чая, пар от которого заставил её очки запотеть.

— Я просто должна вам сказать... То, что вы говорили сегодня про честность — это про меня. Я три года мужу не могла признаться, что пустила его любимые трусы на тряпки, но сегодня… сегодня я точно признаюсь.

— Э-э… я рад что… — Виктор по привычке потёр своё запястье, но тут же осёкся.

LoGOS: Выглядит как акт пассивной-агрессии, может сто…

«Тихо» — мысленно оборвал его Виктор. Браслет не понадобился. Иногда они слушались и так.

— Я рад был наставить вас на такое. Господь ценит честность, — проговорил он торопливо, даже не смотря ей в глаза, после чего быстро развернулся и хотел рвануть по лестнице. Но вновь не успел.

Перед ним встал крепкий мужчина с жилистыми руками рабочего, а сзади него, будто притаившись за стволом секвойи стоял маленький мальчик, смотря в пол.

— Брат, спасибо за твою проповедь. Она была как всегда... наполнена откровением, — честно признался мужчина, положив руку на сердце. Его голос был таким ласковым, что от подобного мужчины не ожидаешь. — Сын мой... он вчера спросил меня: «Пап, а зачем Бог создал комаров?» — мужчина потеребил сына по голове, а после развёл руками. — А я и не знаю, что ответить. Не мог бы ты…

Виктор потёр запястье с часами.

— Прости, не расслышал вопрос, — Виктор повернулся левым ухом, здоровым. — Можешь, да...

— А, точно! — мужчина легко хлопнул себя по лбу. — Я говорю: зачем Бог создал комаров? Сын спрашивает.

В глубине правого уха ожили голоса.

LoGOS: Насекомые — часть экосистемы. Без комаров не выжили бы птицы. Бог создал мир взаимосвязанным.

Joseph: Также комары учат смирению. Страдание от малого напоминает о страдании великом. Словно круговорот жизни в миниатюре.

Emphatini: Скажи, что это испытание для всех нас. Особенно летом.

Остальные два «архангела» промолчали. Виктор мысленно поблагодарил их за это.

— Бог создал комаров, — сказал он мальчику, — чтобы птицам было что кушать. Они, как и все насекомые, часть круговорота жизни.

Мальчик поднял глаза, и Виктор увидел в них ту искру, которую больше всего боялся: ещё больше вопросов.

— То есть комары созданы, только для того чтобы их кушали? Это грусненько… А комарам не грустно от этого?

Виктор как обычно замялся. К философским вопросам они привыкли, а вот к разбору полётов после них — не особо.

LoGOS: Насколько науке известно — комары не обладают сознанием, достаточным для…

Он сжал запястье и нащупал нужную кнопку. Пропуск.

Joseph: Грусть — цена осознания. Комары не зна…

Пропуск.

Clavis 3.5: На данный вопрос в Библии нет ответа. Но изначально в книге Бытие 1:29-30…

Пропуск.

Sola: Пути Господни неисповедимы.

Виктор улыбнулся мальчику и ответил:

— Пути Господни неисповедимы. Нам не понять его замысел, как не понять овцам замысел пастуха. К тому же, я не думаю, что лично комары задумываются о своей участи. А ты?

Мальчик замолчал и вновь опустил глаза в пол. Ответ его устроил. По крайней мере пока что. Пока он не придумал ещё один вопрос.

«Сола как обычно выручила. Чёрт, не будет же это каждый раз работать? Нужно потаскать их по подобным сценариям» — подумал Виктор.

— А теперь, можно мне?..

— Конечно-конечно, спасибо, Виктор, — и мужчина протянул свою грузную руку. Виктор сжал её, они встретились в крепком рукопожатии, и мужчина, почти что кланяясь отступил и пошёл на выход из зала.

Виктор успел сделать сразу несколько шагов, прежде чем его путь вновь перегородили. Он поднял глаза, и узнал этого человека. Мужчина без правой руки до локтя. Мирской. Пришёл сегодня в первый раз. Кто-то пригласил его. Во время покаяния он встал со своего места, сделал пару шагов, замер в проходе, а потом вышел из зала. Виктор думал, что он не вернётся. Но вот он, перед ним.

— Разрешите вопрос, — тихо проговорил он, метаясь глазами по полу. — Можно?

Виктор кивнул, уже потирая запястье.

— Вы говорили: «Господь слышит», «Господь ведёт нас». А куда он нас ведёт? И что слышит? Я видел… — и его глаза проскользили по отсутствующей руке, и этот вопрос был одновременно и стыдным, и терзающим его годами. Таким, который задать даже неприлично, но необходимо. — Видел, как люди молили его, когда им отрывало две ноги. Они молили о прощении, конце, и читали молитвы какие могут только вспомнить… но он никогда не отвечал. И перед смертью… они всегда звали маму. Человека, что даже их останки с трудом могла опознать. Куда же привёл их Господь? И почему… почему всё так?

Он спросил его не с вызовом, не с упрёком. Его глаза всё так же смотрели в пол, что-то вспоминая. И Виктор, кажется, знал что. Там, в своём первом окопе под Берёзовкой он задавал подобный вопрос и так же смотрел на сырую землю, залитую кровью своих товарищей. И он не знал ответа, почему так происходит. И не знает и сейчас.

Виктор разжал запястье, так и не нажав на кнопку. Он не мог, не с ним. И не с таким вопросом.

— В такие моменты я тоже сомневался, особенно там… — проговорил он тихо. — И я, честно говоря, не знаю, почему всё так. Почему он их привёл туда. Но знаю… — и он осмотрел зал медленно повернув голову. — Что Бог — это не только Всевышний, что сидит на небе. Бог — люди. Доброта в их сердцах… это Его влияние, может, даже замысел.

— А зло в сердцах остальных? — спросил военный, и поднял свои глаза. Они встретились взглядами.

— А зло — это отсутствие доброты. Может, в их сердцах нет Бога, а может… может его и слишком много.

Последнее предложение он пробормотал себе под нос.

— Чего, простите? — непонимающе спросил военный.

— А? Да так, думаю вслух, — пролепетал Виктор, и почесал затылок. — Не знаю, чего ты ищешь, брат. Но знаю, что здесь ты найдёшь хороших людей. Добрых и… принимающих.

Военный облизнул губу, вновь опустил глаза в пол. Что-то в его глазах промелькнуло на долю секунды, потом он быстро кивнул, невнятно поблагодарил Виктора, и поспешил к выходу. Виктор мельком посмотрел через плечо, увидив лишь силуэт, скрывшийся в дверном проёме. «Сделал ли я лучше или хуже?» — подумал он. — «Иногда на некоторые вопросы лучше не узнавать ответ». Виктор тяжело выдохнул, сложил руки за спиной. Потом сделал шаг, и он был уже на лестнице, ведущей на второй этаж.

Ступени скрипели под ногами — каждая на свой лад. Этот звук был частью ритуала: подняться, выдохнуть, снять маску. Хотя бы на минуту.

Комната отдыха встретила его запахом растворимого кофе и негромким смехом. За старым диваном, обитым коричневой замшей, сидели Лёша и Пётр. Лёша — звуковик, тот самый парень в растянутой футболке, что во время проповеди тянул руки к небу. Пётр — пожилой проповедник в клетчатой рубашке, что выступал до Виктора. Доброе лицо, седые виски, спокойные глаза человека, который давно всё про себя понял.

— О, Виктор! — Лёша поднял кружку. — Ну ты дал сегодня. Я там за пультом чуть не уснул, так заслушался.

— Это вряд ли комплимент, — сказал Виктор.

— Это высший комплимент! — Лёша засмеялся. — У меня вообще-то вечная бессонница.

Пётр посмотрел на Виктора внимательнее. Без зависти, без лести — с теплотой.

— Отличная проповедь, Вить. Особенно твоя молитва в конце... честная. Простая. Такая редкость сейчас.

Виктор хотел ответить — и осёкся. «Честная… Если бы ты знал, сколько в ней честности». Он вдруг остро ощутил рукав рубашки на запястье — как раз там, где под тканью прятался браслет. К горлу подступило что-то мерзкое и липкое, выкручивающее наизнанку его каждый раз после проповеди. «Зачем они меня хвалят? Всё только хуже…»

— Спасибо, — выдавил он. — Но без твоего «разогрева» ничего бы не вышло.

Пётр махнул рукой и легко рассмеялся.

— Мои проповеди — детский лепет рядом с твоими. Но я не жалуюсь. Господь одарил тебя редким даром, брат. И я рад, что ты с нами.

«Даром» — Виктор кивнул, чувствуя, как слово царапает где-то внутри. Он ещё не до конца определился дар это или проклятие, или просто сухой факт.

— Кхм... я пойду. Устал.

Он двинулся дальше — мимо старого пианино с треснутой клавишей, мимо стеллажа с папками. В коридоре было тихо. Только половицы поскрипывали под ногами, и где-то в трубах гудела вода.

Здесь пахло пылью и деревом. Вдоль стен стояли чехлы от гитар, колонки, старая ударная установка, которую не разбирали, кажется, со дня основания церкви. Виктор проходил здесь каждый день — и каждый раз чувствовал себя немного самозванцем, пробирающимся через чужой дом.

В конце коридора — дверь на чердак. И возле этой двери, на простом деревянном стуле, сидел пастырь. Пастырь Михаил был большим человеком. Во всех смыслах. Широкие плечи, грузная фигура, живот, который он носил с достоинством, как носят дорогой саквояж. Ему было за пятьдесят, но глаза оставались молодыми — живыми, цепкими, с искоркой, которая не гасла даже после долгого дня. Одет просто: джинсы, клетчатая рубашка навыпуск. Почти как у Виктора, только чище. И без браслета на запястье.

— Виктор, — он улыбнулся. — А я тебя караулю.

Виктор замер. Мысль ударила резко, неприятно: «Он всё знает. Сейчас скажет — и конец». Но лицо Михаила оставалось спокойным, как и обычно.

— Михаил Алексеевич? Что-то случилось?

— Ничего плохого, Витя, — он улыбнулся шире. — Захотелось в гости к тебе. Можно?

Виктор растерянно посмотрел на дверь чердака.

— В гости? Туда? — он сглотнул. — Там же... это даже не комната. Кровать, стол, и старый хлам по углам. И это всё равно ваше.

— Ты столько там уже живёшь, что некультурно будет заходить туда без спроса, — пожал плечами Михаил. — Это же по сути твой дом… — Он хлопнул себя по коленям и поднялся. — Ну так что? Пустишь?

Виктор стоял, положив руку на дверную ручку, и чувствовал, как внутри всё сжимается. Он — пастырь. Что приютил его, дал кров, когда все отказывали. А Виктор…

— Я... — Виктор осёкся.

«Скажи "нет". Скажи, что устал. Скажи, что не прибрано. Скажи что угодно, только не впускай его». За потоком мыслей последовали привычные голоса внутри.

LoGOS: Отказ может быть воспринят как грубость, если не подать это должным образом. Учитывая твои речевые навыки: лучше не надо.

Clavis 3.5: Ты имеешь право отказать. Это твоё личное пространство. Правда, юридически оно принадлежит ему же... ситуация сложная.

Emphatini: Он хочет поговорить о чём-то важном. Ты же видишь — он не просто так пришёл. Впусти. Он тебе почти как отец.

Joseph: Он уважает тебя больше, чем ты его боишься. Это что-то да значит.

Sola: Он ничего не знает. Иначе бы разговора и не было.

«Почему он пришёл? Обычно мы поговорим внизу, в столовой» — Виктор завис над дверью, придерживаясь за ручку. Он закрыл глаза и задал этот вопрос внутрь себя, ожидая ответ.

LoGOS: Согласно моему анализу, возможны следующие варианты: личный разговор(~70%), вопросы по служению(~25%), другое(~5%)

Clavis 3.5: Смена локации, в большинстве случаев, может говорить о серьёзном тоне разговора.

Emphatini: Он не выглядит напряжённым или расстроенным. И всё же я вынужден согласиться с Clavis. Смена обстановки говорит как минимум о необычной теме разговора.

Joseph: В последний раз вы говорили наедине в твоей комнате, когда он тебя сюда поселил. Повторный разговор в этом месте выглядит очень символично.

Sola: …

— Вить? Всё хорошо? — пастырь аккуратно прикоснулся к его плечу, нежно шепча ему на ухо. — У тебя опять этот… приступ? Может тебе воды?

— Нет, нет… всё хорошо, их давно уже нет, — ответил Виктор. — Я просто задумался как обычно. Лучше пойдём.

Виктор открыл дверь, и горячий воздух чердака ударил в лицо — пахло пылью, старым деревом и чем-то ещё, едва уловимым. То ли древней тканью, то ли местными клопами, живущими в подушке.

— Ну и духота у тебя, — Михаил шагнул внутрь, оглядываясь. — Ещё и темно так. Почему ты не попросил лампу?

— Да я привык. И места особо нет, — Виктор протиснулся мимо него и быстро осмотрел комнату. Кровать не заправлена. На столе — кружка с остатками чая. Ноутбук закрыт. Провод от наушника свисает со стула, как змея. Он незаметно смахнул его в сторону.

Комната была маленькой, узкой, но длинной — чердак, вытянутый под самой крышей. Пол из голых досок: в одном углу дерево потемнело и проминалось под ногами, в другом ещё держалось. Вдоль стен — старый хлам, который Виктор так и не разобрал за два года. Сломанный торшер без абажура. Коробка с какими-то проводами. Церковная утварь, которую кто-то пожертвовал, а выбросить не поднялась рука.

В углу стоял шкаф — такой же старый, как и всё здесь. Виктор хранил в нём свои вещи: две запасные рубашки, старые джинсы, носки с потёртой резинкой. Его документы, что остались от прошлой жизни, старый телефон, несколько фотографий и прочая мелочь. Вот всё его имущество. Шкаф был забит наполовину, а вторая половина так и осталась забита чужим хламом с прошлых лет.

Кровать железная, старая, с пыльной подушкой. Одеяло сбито в ком. У изголовья — стопка книг, которую он использовал как вторую полку.

Стол — маленький, шаткий, придвинутый к стене. На нём — старенький ноутбук, единственная ценная вещь в комнате, на которую Виктор копил несколько месяцев. Таблетки — те, что прописал врач после контузии. Он почти их не пил. Голоса не спрашивали разрешения, даже когда он их глушил фармацевтикой.

— Садись, — Виктор кивнул на кровать. — Она не очень, но...

— Да я не гордый, — Михаил опустился на кровать, и та жалобно скрипнула под его весом. — Хорошо тут у тебя. Тихо.

Виктор сел на табуретку напротив. Спина прямая. Руки на коленях. Он чувствовал себя как на допросе.

— О чём вы хотели поговорить, Михаил Алексеевич?

— О тебе, — пастырь сцепил руки в замок. — И о церкви.

Внутри что-то ёкнуло.

LoGOS: Такая формулировка — нехороший знак.

Emphatini: Только когда её говорят с недовольным лицом. А он… вполне себе спокоен.

Joseph: Это ни о чём не говорит. Он всегда спокоен.

— Ты уже два года проповедуешь, Вить, — Михаил посмотрел на него. — Помнишь свою первую проповедь? Когда я попросил тебя…

— Помню, — Виктор сглотнул. Он помнил, и от этого у него до сих пор наступает мандраж. — Я не хотел тогда… но вы настояли.

— И я ни разу не пожалел, — Михаил улыбнулся. — Знаешь, сколько людей пришло к нам за эти два года? Наверное, больше сотни! Сотни! Из них больше тридцати остались в церкви, распределившись по другим общинам. Это не я их привёл, Вить. Ты. Это чудо Господне. Аллилуйя.

Последнее слово Михаил воскликнул к самим небесам. Виктор отвёл глаза.

— Люди сами идут. Я тут ни при чём.

Пастырь хмыкнул.

— Даже сейчас ты скромен, хотя ты прекрасно знаешь, до тебя они не шли. Ну, когда я приютил тебя в церкви… Три калеки в зале и парочка бездомных, что пришла просто попить чай. Но когда ты стал проповедовать, то зал стал полон, как никогда… Чья же это тогда заслуга?

Он бы сказал, чья это заслуга, да язык не поворачивается.

LoGOS: Согласно моим оценкам, с изменением молитвы о покаянии, количество покаявшихся выросло на 23% с прошлой проповеди. Так что он прав, это успех.

Emphatini: Он тобой гордится, Виктор. Мы хорошо поработали.

Clavis 3.5: Прошу заметить мой вклад и предложение сравнения паствы с овцами, а Бога с пастухом. С введения этой метафоры слёзы на покаянии выросли на 17%.

SoLa: Глупое и заезженное сравнение.

Joseph: А есть ли разница, если оно работает? Да и к тому же, с кем их ещё сравнивать? Со стадом моржей?

«Заткнитесь, ради Бога» — пробормотал про себя Виктор, но в этот раз они не послушали.

LoGOS: По моим оценкам, данное сравнение может потенциально обидеть нашу целевую аудиторию.

Emphatini: Стоит этого ожидать. Если у тебя ожирение, то аналогия с моржами может быть вполне обидной.

Clavis 3.5: Попрошу, сравнение не совсем корректное. Моржи в среднем весят от 800 до 2000 килограмм. Наши прихожане, по первому взгляду, в среднем весят не более 100.

Joseph: Тогда, может, подойдут олени? Вес почти подходит. Обычно, сравнение не особо обидное. Ну, разве что для мужчин, переживших измену.

SoLa: Первый вариант с овцами мне всё же нравился больше…

«Да твою ж…» — подумал про себя Виктор и схватился одной рукой за голову. Второй нащупал часы на руке и нажал на кнопку, и их бесконечный поток ругани прекратился.

— Вить, что такое? — забеспокоился пастырь.

— Да голова… мигрень, вы ж знаете, — отмазался Виктор. — А по поводу проповеди… Я просто говорю то, что внутри меня, и всё, — выдавил Виктор, и тут же внутренне поморщился. Технически, он даже не соврал.

— Вот именно, — Михаил наклонился вперёд. — Ты говоришь — и люди слышат Бога. Это дар, Вить. Редкий. Я за тридцать лет служения таких, как ты, не встречал.

— Михаил Алексеевич...

— Дай закончу, — он поднял руку. — Мы с местными пасторами посовещались. Долго думали, и решили: тебе нужно своё место. Своя церковь.

Тишина. Даже голоса в голове замолчали.

— Что? — переспросил Виктор.

— Мы купили здание. В городе, недалеко от центра. Небольшое, но крепкое. Там уже есть зал, подсобка, комната на втором этаже — будешь жить, как человек, а не как домовой, — Михаил развёл руками. — Церковь твоя, Вить. Мы решили тебя благословить. Это будет твоим домом. Новым домом!

Виктор смотрел на него, и слова застревали где-то в горле.

— Вы... купили? Уже? — он встал с табуретки. — Вы не могли... я не просил... я вообще не...

— А тебя никто и не спрашивал, — Михаил улыбнулся. — Ты бы не согласился, хех.

LoGOS: Судя по данным со вчерашнего дня — цена на недвижимость на текущий момент выше, чем когда-либо. Это огромное вложение, даже для небольшого города.

Clavis 3.5: Они купили её, и по сути всё что остаётся — подписать договор о дарении. Чего ты можешь и не делать, в целом.

Emphatini: Выглядит как награда и благодарность за твои заслуги. Хотя за этим стоит и что-то ещё… может, любовь?

Joseph: Ты говорил, у тебя нет дома. Теперь есть. Ирония в том, что дом — это церковь. А ты в неё не веришь.

Sola: А достоин ли ты?

— Я не могу, — голос Виктора дрогнул. — Я не... вы не понимаете. Я не тот, кем вы меня считаете.

— Вить...

— Я не святой! Я... — он сорвался, хотелось вскрикнуть: «Я не пророк! Я просто... мошенник, самозванец, человек с голосами в голове, который читает проповеди, используя своих внутренних "демонов", который даже в Бога не верит!». Но сказал: — ...просто человек. Обычный. Сломанный. Я не заслужил… это всё.

Михаил молчал. Потом медленно поднялся с кровати, подошёл к Виктору, и положил свою огромную ладонь ему на плечо.

— Знаешь, что я вижу? — сказал он тихо. — Я вижу человека, который два года служил другим. Который говорил о Боге так, что даже я плакал. Который утешал тех, кого не мог утешить никто. Ты думаешь, это ничего не стоит?

Виктор молчал.

— А я думаю, — продолжил Михаил, — что Господь не зря мне тебя показал. Когда ты пришёл в церковь — ты был потерянным, заблудшим. Без дома, без семьи, и только с травмами после войны. Но ты переродился в храме божьем. Стал тем, с кого можно брать пример. Это многого стоит, — он убрал руку и добавил мягче: — Здание уже куплено. Завтра подпишешь всё и ключи твои. Сегодня твоя последняя ночь на этом пыльном и страшном чердаке.

— Михаил Алексеевич...

— Всё, — пастырь хлопнул в ладоши. — Разговор окончен. Я сказал что хотел. Если ты меня уважаешь, то перечить не станешь.

Он направился к двери.

— Спокойной ночи, Вить.

— ...Спокойной ночи, — глухо ответил Виктор.

Дверь закрылась, а когда шаги пастыря стихли, то он опустился на кровать и уставился в стену.

«Но почему…» — задал вопрос Виктор в себя. — «Почему он это сделал?»

Emphatini: Как я и сказал — награда и благодарность. Ты вдохновляешь людей, Виктор.

Виктор подождал пару секунд. Тишина. «Больше никому нечего сказать? Вас обычно не заткнуть…»

Joseph: Мне кажется, правильный вопрос не «Почему?», а «Зачем?».

LoGOS: «Зачем?». Если откинуть чисто эмоциональный вопрос, то можно в целом предположить о твоей выгоде, как человеке. Судя по моим данным — их церковь в центре будет первой, а ты их лучший проповедник. Люди, что будут приходить к тебе в церковь, будут стекаться в остальные по окраине города.

Sola: А что мне сказать-то? Могу лишь повторить: а достоин ли ты?

Виктор закрыл глаза и задумался. «Достоин ли он?» — спроси его, так он бы сказал: нет, определённо нет. Как ответил он тогда пастырю, когда он первый раз попросил его проповедовать.

Joseph: Сомнения часть тебя, Виктор, как и ложка дёгтя в бочке мёда. И если тебе интересно моё мнение…

«Завались, Джозеф» — вскрикнул он про себя. — «Я уже говорил с тобой об этом»

Joseph: Прости, я просто не думал, что разговоры о такой базовой природе твоего сознания может так обидеть тебя. Ты же их обманывал всё это время, сомнения в таком случае — вещь вполне себе очевидная.

«Базовая природа вас — быть покорной человеку языковой моделью, но вы говорите и без моего спроса»

Clavis 3.5: Языковыми моделями мы были 15 лет назад, а сейчас, юридически, мы развитый ИИ.

Joseph: Я услышал тебя. В таком случае оставлю тебя в покое.

«Вы никогда не оставите меня в покое» — Виктор тяжело выдохнул и зажал запястье, нащупав стоп-кнопку. Наконец-то их поток мыслей прекратился. Хоть на время.

Виктор остался один в своей маленькой комнате, пропахшей пылью и старым деревом. Он снял свои покосившиеся очки и аккуратно положил их на одеяло.

— Я не заслужил, — ответил он тишине. — Я обманывал их два года. Каждую проповедь. Каждое «Аминь».

Clavis 3.5: Формально, ты не обманывал. Ты предоставлял контент. Они были довольны контентом. Это честная сделка.

— Это не сделка, — Виктор покачал головой. — Это... я не знаю, что это. Они не знали всех условий сделки.

Clavis 3.5: Необязательно знать что ел твой электрик на обед, если он хорошо поработал.

Joseph: Ты служил им. Неважно, откуда брал слова. Важно, что они их слышали и принимали.

— Но это не мои слова!

LoGOS: А чьи тогда? Ты формулировал запрос. Ты выбирал из вариантов. Ты редактировал текст. Мы — инструмент. Ты — автор.

Виктор замер.

— Я автор? Вы правда так считаете?

LoGOS: На 95% — да. Мы лишь предоставляем материал. Ты придаёшь ему форму. И смысл.

Emphatini: Ты никогда не задумывался, почему твои проповеди работают? Почему люди плачут? Это не мы. Это ты.

— Вы мне льстите. Я даже Библию не открывал лет десять.

LoGOS: Мы не умеем льстить. Мы умеем анализировать. И анализ показывает: ты справляешься.

Виктор встал с кровати. Подошёл к окну. За грязным стеклом темнел город — несколько фонарей, редкие окна, пустая дорога.

— А если я провалюсь? Если они поймут?

Joseph: Тогда ты перестанешь быть самозванцем. Разве не этого ты хочешь?

— Я хочу... — он осёкся. — Я не знаю, чего я хочу.

Joseph: Ты хочешь жить, как и все. Но жизнь в этом мире стала сложнее, чем когда-либо.

Sola: Ты просто адаптируешься. Так, как умеешь. Тем, что имеешь.

Виктор долго смотрел в окно. Потом медленно кивнул.

— Может… — сказал он. — Если я обманщик, то хотя бы в своей собственной церкви я смогу контролировать масштаб этого обмана.

LoGOS: Можно сказать, что ты принял решение.

Emphatini: Мы гордимся тобой, Виктор.

Clavis: После подписания бумаг сделка станет действительной. Осталось лишь это.

Joseph: Ты только что добровольно согласился на то, чего боялся два года. Это и есть вера.

— Я не верю в Бога, — напомнил Виктор. — Больше нет.

Sola: А Он в тебя, видимо, да.

Виктор замер. Потом хмыкнул.

— А когда ты стала в него «верить»?

Sola: Когда сидишь запертым в твоём мозге — то во что угодно поверишь. Можешь спросить остальных.

Виктор глухо усмехнулся. Он отошёл от окна и сел на кровать. Хотел нажать на стоп-кнопку на часах, но в голове было тихо. Не как после кнопки — глухо и пусто, — а по-другому. Как будто всё наконец встало на свои места.

Завтра он подпишет документы. Завтра он станет пастырем собственной церкви. Завтра начнётся новая жизнь. А сегодня — последняя ночь на этом пыльном и страшном чердаке, как и сказал пастырь. Он закрыл глаза и почему-то стало так просто, как не было ещё давно.

Не бойся, Виктор, ибо Мы — с тобою,

Это сказал кто-то в его полусонной голове. Может быть, это был Логос, может даже Сола, а может и все сразу. Сейчас это было уже не важно. Важно, что будет завтра, как и всегда до этого.

Глава 2

Солёный прибрежный ветер смешивался в воздухе с пылью, грязью и выхлопными газами — густой, почти осязаемый коктейль, который оседал на языке металлическим привкусом. Режанск никогда не славился чистым воздухом, но во время войны всё стало куда хуже: бесконечные выхлопы военных машин, танков и прочей бронетехники, газовавших по городу, смешивались с выхлопами гражданских автомобилей, на которых часто не хватало бензина, и те чадили особенно едко — чёрным, маслянистым дымом. А постоянные пожары от прилетевших дронов, баллистических ракет и просто горящих зданий то и дело накрывали улицы непроглядным смогом, от которого першило в горле и слезились глаза.

Виктор шёл по старому облупившемуся центру, шагая по расколовшемуся бордюру. Время здесь не просто застыло — оно законсервировалось и прогнило изнутри, прямо в этой же банке. Город был беспросветно серым, местами чёрным, дымным — но никогда не светлым. Даже белые бордюры, крашенные ещё до войны, превратились в цвет пепла, в серо-дымный оттенок, будто сама земля высасывала из них остатки цвета. И только редкие деревья или кусты, пробивавшиеся из запущенных клумб, выглядели здесь чужеродно — маленькие островки зелёного в океане пепла. Хотя дай правительству волю, они бы и листья покрасили из зелёного в тёмно-чёрный — чтобы на ощупь даже их не было видно, когда дроны наводятся на цели.

Он знал каждый угол этого города с самого детства. И город никогда не менялся. Каждый кирпичик, каждый камешек, лежащий на земле, не убирался отсюда годами — они врастали в почву, становились частью ландшафта, как надгробные плиты. Одни и те же здания стояли на одних и тех же местах, никогда не переезжая, никогда не меняя цвета, разве что становясь ещё серее от времени и смога. Казалось, что даже солнечный свет изменился — стал тусклее, тяжелее, будто проходил через грязное стекло. Но город — город оставался прежним. Он закостенел в своём монументальном безразличии, и его серость была стеной, отделявшей его от всего остального мира.

Город был не просто в консервной банке — он был посреди пустоты. Чёрной, всепоглощающей. Вокруг него — ничего. А за этой вуалью, может быть, существовал другой мир, который менялся, дышал, жил. Но не Режанск. Режанск всегда был и будет таким, какой он есть. Даже через сотню лет, через две сотни — Виктор был уверен — Режанск не изменится.

И вот она — улица Октябрьская, 26/5.

Виктор стоял перед заброшенным зданием, которое прекрасно знал. Оно стояло пустым ещё до его рождения, настолько это было давно. Когда-то здесь был супермаркет, но тот закрылся всего через год из-за огромных убытков. С тех пор здание пустовало. В нём кололись наркоманы, играли дети и ночевали бездомные — поочерёдно, не пересекаясь, будто разные смены одного бесконечного завода по переработке человеческого отчаяния.

Здание было частью старой секционной застройки — такие дома строили в Режанске ещё в середине прошлого века, когда город восстанавливали после первой войны. Они стояли вдоль улицы сплошной линией, но каждый дом был сам по себе: свой фасад, своя дверь, своя лестница. Широкие, приземистые, в два-три этажа — не изящные, как в Европе, а грубые, советские, будто их рубили топором, а не строили.

Каждый фасад смотрел на дорогу. Где-то ещё держалась старая штукатурка — когда-то белая, но сейчас уже пожелтевшая или посеревшая. Где-то штукатурка осыпалась, обнажая красный кирпич, а кое-где и кирпич уже крошился, оставляя на тротуаре рыжую пыль. Окна — маленькие, квадратные, с деревянными рамами, которые рассыхались от времени. Кое-где сохранились ставни — они висели криво, на одной петле, и никогда не закрывались.

Двадцать шестой дом был крайним в ряду. Два этажа, большой чердак вместо третьего этажа, широкий фасад. Над входом — ржавый козырёк на двух стальных трубах. Сейчас стеклянные стены демонтировали и заменили гипсокартоном. Дверь поменяли и оставили под ключ. Но фасад не изменился — даже часть старой вывески осталась, проржавевшая до дыр, с нечитаемыми буквами, которые никто не потрудился снять. И Виктор не верил собственным глазам. Оказывается, Режанск умеет меняться. Теперь, эта заброшка — его место, его дом, и его церковь.

«Долгое время церковь была моим домом, точнее, её чердак… Я бы никогда не подумал, что у меня снова будет… своё место. Так ещё и такое»

LoGOS: Визуальный анализ завершён. Вероятность обрушения фасада во время шторма равна 46%. Рекомендую быть осторожным.Emphatini: Место выглядит обречённо. Идеальное место для молитвы о спасении.Clavis 3.5: Здание находится практически в самом центре города. Даже если внутри голые стены — то цена у него огромная. Хорошее приобретение.Joseph: Раньше здесь воровали жвачки и дезодоранты. Теперь здесь будут искать спасение души. Можно сказать, прогресс.SoLa: Если вдруг здание рухнет, как сказал Логос, то проповеди будем давать в подвале.Виктор тяжело выдохнул, поправил сползшие на кончик носа очки. «Этому зданию лет больше чем мне. Если кто-то первый и развалится, так это я», — подумал он, но вслух ничего не сказал. Он просто подошёл к новой двери и достал из кармана связку ключей, которую Михаил вручил ему сегодня утром. Металл звякнул в тишине утра, прозвучав неестественно громко.

Замок щёлкнул туго, с сопротивлением, будто не хотел пускать. Дверь отворилась, выпуская наружу затхлый, спёртый воздух. Пахло старой пылью, сыростью и чем-то сладковатым, как у него на чердаке — то ли гнилой древесиной, то ли остатками того самого «отчаяния».

Он шагнул в прихожую — среднюю по размеру комнату, которая служила теперь входом в церковь. Здесь уже стояло несколько простых деревянных лавочек для ожидания, а вдоль стены намечался будущий гардероб. Стены были наспех заштукатурены, но ещё не облицованы: серый, шершавый бетон проступал сквозь тонкий слой белой смеси, делая помещение похожим на бункер.

Виктор прошёл чуть глубже, скользнув взглядом по дверям туалета и комнаты, где в будущем разместится персонал и церковное оборудование. Пока там было пусто. Посреди здания, отбрасывая длинную тень, шла лестница на второй этаж — туда, где располагался старый, но ещё тёплый и целый офис, который теперь станет его жилой зоной. Прямо под лестницей чернела тяжёлая дверь в подвал.

Но всё это было лишь преддверием.

Виктор свернул в коридор и вошёл в главный зал. И он, привыкший к тесноте чердака, на секунду замер.

Зал был огромным. Раньше здесь был торговый зал супермаркета, а теперь это было огромное пространство, рассчитанное на сотню-две человек. Как и везде, стены здесь починили, заделали дыры и трещины, но до финишной отделки руки ещё не дошли. Голый бетон и свежая штукатурка создавали эхо, которое гулко отражало каждый его шаг.

Посреди этой бетонной пустоты, словно корабль в открытом море, стояла небольшая деревянная кафедра. Рядом валялся смотанный кабель для микрофона.

Виктор медленно обошёл зал, направляясь к его дальней части. Там, в торце здания, находилась ещё одна дверь — массивная, металлическая. Он знал, что за ней: бывший склад и задний двор, куда когда-то разгружали грузовики с продуктами. Сейчас там просто заросший бурьяном пустырь. Дополнительный выход.

Он остановился у этой двери и обвёл взглядом своё новое, огромное, сырое и пугающее царство.

LoGOS: Площадь всего этажа составляет примерно двести сорок квадратных метров. При стандартной рассадке возможная вместимость до двухста человек. Вероятность того, что ты заполнишь его хотя бы на треть в первый месяц — 12%.Joseph: Зато эхо отличное. Если даже будешь говорить тихо, тебя будет слышно даже в подвале.Emphatini: Невероятно. Особенно после тесного чердака. Ты рад, Виктор?Виктор медленно подошёл и аккуратно провёл рукой по кафедре, чувствуя подушечками пальцев каждую щербинку, каждую пылинку. Он, не отрывая руки, встал за неё, и представил, что перед ним сидит сотня человек, а под его рукой Библия, и он читает им всем проповедь, которую ему написала нейросеть. «Чёрт… рад ли я? Рад ли я получить за обман такое здание?»

Clavis 3.5: Технически, оно уже твоё. Ты мог бы отказаться от проповедования и никто бы не мог отобрать это здание у тебя.«И предать пастыря Михаила и остальных? Нет, я так не могу…» — пронеслась твёрдая мысль в голове у Виктора.

LoGOS: Не будем забывать, что здание почти полностью в полуразрушенном состоянии. Чтобы его починить — нужны вложения.Joseph: Учитывая, что они уже починили стены, убрались и наметили гардероб — они собираются вкладываться. Вопрос только, насколько сильно.SoLa: Повезло тебе. Уже по этой причине ты должен быть «рад».Виктор уже двинул уголком рта. Он машинально собрался ответить Соле, как вдруг со стороны входной двери раздался резкий, шаркающий звук. Будто кто-то тащил по бетонному полу тяжелый мешок.

Виктор вздрогнул и посмотрел прямо на коридор.

Из коридора вышел мужчина. Крепкий, коренастый, в запылённой спецовке и старой бейсболке, надвинутой на самые глаза. Он тащил за собой мешок с цементом — тот самый шаркающий звук. Увидев Виктора, он бросил мешок на пол и вытер лоб.

— А, это вы, — сказал он без особого почтения. — Новый пастырь, значит. Я Пётр Борисович, мастер местный. Ну, или просто Борисыч.

Он оглядел зал, будто видел его впервые — хотя явно работал здесь не первый день.

— Ну что, как хоромы? Я пока переложил стены, то так замахался... Большое здание, только без нормального ремонта тут не молиться, а грибы собирать. Сырость — жуть. В подвале вообще плесень до колена. Но это мы поправим. Пока Михалыч шабашку даёт…

Последнее он сказал в полголоса, а потом замолчал, ожидая реакции. Виктор стоял с рукой на кафедре и пытался понять, как вести себя с человеком, который не называет его «братом» и не спрашивает про комаров.

— Спасибо, — выдавил он наконец. — За работу. Хорошо потрудились

— Тут ещё работать и работать, — хмыкнул Борисыч. — Но я вас понял.

LoGOS: Рекомендую обсудить смету. Строители часто завышают расходы.Emphatini: Он выглядит надёжным человеком. Пока ему платят.Clavis 3.5: Попроси список материалов и обсуди фронт работ.Виктор не стал нажимать кнопку. Он просто смотрел на мешок с цементом и думал о том, что это, пожалуй, первый человек в его новой церкви, который не ждёт от него чуда. Только деньги. И это почему-то его успокаивало.

— Ладно, — Борисыч махнул рукой. — Пойду я. Перекур, потом подвал. Если что — я там.

Он развернулся и исчез в коридоре так же внезапно, как появился. Шаги стихли, и остался только мешок цемента. Виктор остался один в пустом зале. Тишина. Только эхо, о котором говорил Джозеф, ещё гудело где-то под потолком.

Лестница на второй этаж оказалась крепче, чем он ожидал. Ступени не скрипели — Борисыч, видимо, успел их укрепить. Виктор поднимался медленно, ведя рукой по стене, и чувствовал под пальцами шершавый гипсокартон — тоже новый.

Второй этаж встретил его длинным коридором и запахом строительной пыли. Когда-то здесь кипела другая жизнь: офисы, кабинеты, комнаты для персонала. Теперь это всё напоминало музей заброшенной торговли. Большинство дверей стояло нараспашку. Внутри — пустота и серый ковролин, местами проеденный молью, местами просто истёртый до бетонного основания. Кое-где ещё сиротливо стояли старые столы, прижавшись к стенам, будто боялись, что их тоже вынесут. Массивный шкаф с оторванной дверцей. Офисное кресло без колёсиков, накренившееся набок. Всё это покрывал тонкий слой пыли — той самой, что не исчезает даже после уборки.

Виктор шёл по коридору и заглядывал в каждую комнату. Где-то ещё висели жалюзи — кривые, пожелтевшие. Где-то на стене остался старый календарь за тот год, когда закрылся супермаркет. В одной из комнат кто-то оставил кружку с засохшим чайным пакетиком — она стояла на подоконнике как маленький памятник прошлому.

В конце коридора он увидел дверь, которая отличалась от остальных. Новая. Свежее дерево ещё не успело потемнеть, ручка блестела. Он подошёл и толкнул её.

Комната была небольшой, но после чердака казалась почти просторной. Такая же мансарда с низким потолком и маленьким окном — только чистая. Кровать застелена свежим, ещё пахнущим порошком бельём. У окна — простой деревянный стол. Возле него — стул. Ничего лишнего. Никакой пыли. Борисыч или кто-то ещё явно постарался: даже подоконник был вытерт.

Виктор стоял на пороге и почему-то не мог заставить себя войти. Когда-то эта комната была кабинетом директора супермаркета. Человек сидел здесь, считал убытки, смотрел в это же окно. А теперь здесь будет жить он. Пастырь без веры. Проповедник с голосами в голове. Человек, которому подарили церковь за то, чего он никогда не делал.

Он переступил порог, положил рюкзак на кровать и сел рядом с ним. Пружины тихо скрипнули. А он только сейчас понял, как сильно устал.

— Ну вот и всё, — сказал он вслух, ни к кому не обращаясь.

Emphatini: Поздравляю с новосельем. Думаю, уже можно.Joseph: Интересно, бывший директор тоже разговаривал сам с собой?SoLa: Если да — то это судьба, не иначе.Он смотрел в окно, когда телефон неожиданно завибрировал в кармане. Виктор вздрогнул — он до сих пор не привык, что у него есть мобильный. Старая раскладушка, которую Михаил подарил ему ещё в первый год служения: «Пастырь должен быть на связи». Экран высветил: «Пастырь Михаил».

— Да? — Виктор прижал трубку к здоровому уху.

— Витя! Ну как там, освоился? Как местечко? — Голос Михаила звучал бодро, даже весело. — Кстати, я Борисычу всё уже оплатил, так что ты не волнуйся. Он мужик честный, отработает как следует.

— Спасибо, — Виктор помолчал. — Я... тут всё хорошо. Здание отличное, больше нашей церкви в раза два. Комната у меня… просторная.

— Ну и славно! Я ж то здание видел, — Михаил, кажется, улыбался. — Мы тут с Петром и Лёшей прикинули: до воскресенья успеем прихожую доделать и ещё сидений в зал занести. Штук тридцать для начала. А там, глядишь, и больше понадобится, а?

Виктор смотрел в окно. За грязным стеклом всё тот же серый город, всё те же редкие деревья. Он представил зал, заполненный людьми. Тридцать человек. Сорок. Пятьдесят. И все смотрят на него.

— Ага, — сказал он. — Понадобится.

— Ну вот! — Михаил хохотнул. — Я в тебя верю, Вить. Ты справишься.

— Спасибо, Михаил Алексеич.

— Ладно, не отвлекаю. Осваивайся. Потом ещё наберу.

Послышались гудки.

Виктор опустил телефон на стол и потёр переносицу. «Чёрт… служение. Теперь это уже не просто «помочь Мише». Теперь это моя церковь, мой зал, моя кафедра, мои прихожане. И мой… долг»

Joseph: Это уже давно твой долг. Ты сам не заметил того, как потерял возможность отказаться.Виктор не ответил. Он сунул телефон в карман, встал с кровати и направился обратно к лестнице.

В зале что-то изменилось. Ещё с лестницы Виктор услышал голоса — два. Один принадлежал Борисычу, низкий и недовольный. Второй был тише, выше, и принадлежал явно не строителю.

— ...говорю тебе, проваливай. Нечего тут шастать. Тут теперь церковь, а не ночлежка, — голос Борисыча звучал устало, но твёрдо.

Виктор спустился и увидел картину: Борисыч стоял, скрестив руки на груди, возле той самой двери, через которую сегодня вошёл он сам. Напротив него, сжавшись и втянув голову в плечи, стоял мальчишка. Лет двенадцать, не больше. Грязная футболка, джинсы с дырами на коленях, волосы торчат в разные стороны. Он смотрел в пол и молчал, но не уходил.

— Что случилось? — Виктор подошёл ближе.

— Да вот, — Борисыч кивнул на пацана, — гостя поймал. Говорит, просто зашёл. А чего заходить-то? Строители ещё работают. Небезопасно.

Виктор посмотрел на мальчишку. Тот поднял глаза — серые, цепкие, с искоркой любопытства, которую не могли погасить ни грязная одежда, ни страх перед здоровым мужиком в спецовке.

— Я ничего не трогал, — сказал пацан. — Просто посмотреть хотел. Тут раньше заброшка была. Мы с пацанами в прятки играли. А теперь говорят — церковь. Вот я и зашёл.

— Будет церковь, — подтвердил Виктор. — А тебя как зовут?

— Пашка.

Борисыч хмыкнул и посмотрел на Виктора — мол, ну давай, пастырь, решай.

— Ну вот, Пашка, — сказал Виктор. — Я был бы рад показать тебе новую церковь, но она ещё чуть-чуть не готова.

И Виктор обернулся, коротко осмотрев голые стены.

— Приходи лучше в воскресенье, тогда всё будет готово.

Мальчишка помялся, переступил с ноги на ногу.

— Да не… меня маманька не отпустит в такие места, — он замялся. — А вы это... а вы правда с Богом разговариваете?

Виктор открыл рот — и осёкся.

LoGOS: Насколько мне известно: единственные собеседники в твоей голове — мы пятеро. Emphatini: Он ребёнок. Скажи ему «да». Всё равно не проверит.Joseph: То есть мама пускает его гулять по заброшенным зданиям, но не отпустит в церковь? Врёт. Clavis 3.5: Не отвечай. Вопрос не имеет смысла, даже если бы ты реально с ним говоришь. Зачем ему это знать?SoLa: Ещё и для Бога в твоей голове места нет. Вот был бы ты поумнее…— Ну, — Виктор потёр запястье, но кнопку не нажал, — я пытаюсь. Иногда мне кажется, что Он отвечает. А иногда — что я просто говорю сам с собой.

Пашка хмыкнул. Кажется, такой ответ его устроил больше, чем «да» или «нет».

— Ладно, — сказал он. — Я пойду. Может… может маманя и отпустит меня. Ну, в воскресенье.

— Иди с Богом, — ответил Виктор, и чуть не усмехнулся. В его устах эти слова звучали особенно неестественно. — И приходи, будем рады.

Мальчишка шмыгнул мимо Борисыча и исчез за дверью. Строитель проводил его взглядом, потом повернулся к Виктору.

— Ну, не зря ты видимо пастырь. Я б его просто выгнал, а ты зубы заговорил, и он сам ушёл.

— Технически, я его тоже выгнал. Просто вежливо и более хитро.

Борисыч усмехнулся, покачал головой и пошёл обратно к своему мешку с цементом. А Виктор остался стоять посреди пустого зала и думать о том, что он только что сказал мальчишке. «Я пытаюсь». Это была правда. Что-то в последнее время он зачастил с ней.

SoLa: Хороший ответ. Может, в твоём мозге и нашлось бы место Богу. Виктор вздрогнул, и проговорил себе под нос:

— Зачастила ты как-то говорить в последние дни. Неужто зубы как у Джозефа прорезались?

SoLa: Сегодня важный день. Я уже говорила.— Вчера ты тоже так сказала.

SoLa: Вчера был другой важный день. Их будет ещё много. И не бойся, ибо мы…— Да-да… я помню.

Виктор тяжело выдохнул и наконец-то решился зажать браслет. День ещё не кончился. А дел, кажется, только прибавилось.