Назад в светлое будущее. Будь готов. Том 2

Глава 1. Лицом вниз

Серый пиджак я узнал со спины.

Сорок метров. Может, сорок пять. Между нами была жара, пустой тротуар, бочка с квасом без очереди и милиционер на углу, который смотрел не на нас, а в небо, будто ждал оттуда указаний.

Пиджак шёл ровно. Не торопился. Застёгнут на все пуговицы, в такую-то жару. Плечи прямые, затылок стриженый, руки вдоль тела. Так ходят люди, которые сделали дело и теперь идут обедать.

Так мать и сказала. В выходном пиджаке. На все пуговицы.

— Саша! — крикнул я.

Он не обернулся.

Я побежал. Плечо сразу отозвалось, тупо и горячо, как будто кто-то сунул под бинт утюг. Я прижал левую руку к груди и побежал дальше. В сорок пять бегают не так, как в двадцать семь. В сорок пять бегут и считают: сколько метров, сколько вдохов, сколько осталось сердца.

Пиджак свернул в подворотню.

Арка была низкая, тёмная, с облупленной штукатуркой. Над ней висел плакат. Олимпийский Мишка улыбался во всю морду и махал лапой. Мол, проходите, гражданин, не задерживайтесь.

Из-за бочки с квасом поднялись двое. Я их раньше не заметил. Это плохо. За такое меня надо гнать из профессии. Двое в светлых рубашках с коротким рукавом, как у всех в этом городе в этот день. Один высокий, сутулый. Другой пониже, плотный, с газетой под мышкой. Они не бежали. Они шли быстро, как идут на электричку, которая уже подходит. И вошли в арку за пиджаком.

Тридцать метров.

— Саша! Стой!

Милиционер на углу оторвался от неба и посмотрел на меня. На мою белую рубашку с бурым пятном на плече. На небритую рожу. Бежит, кричит, Олимпиада. Я бы сам себя задержал.

Двадцать метров.

В арке было прохладно и темно, пахло кошками и сырым кирпичом. За ней двор. Колодец, четыре стены, бельё на верёвке, «Жигули» цвета болотной тины с открытой задней дверью. Мотор работал.

Пиджак стоял посреди двора. Спиной ко мне. Двое по бокам. Совсем близко, вплотную, как стоят друзья, которые не виделись сто лет и сейчас обнимутся.

Они и обнялись.

Высокий положил ему руку на плечо. Плотный шагнул вперёд, коротко, снизу. Газета упала на асфальт. Я увидел, как пиджак дёрнулся. Один раз. Потом второй. Без звука. Ни крика, ни стона. Он просто согнулся, медленно, как будто хотел завязать шнурок, и лёг.

Лицом вниз.

Всё заняло три секунды. Может, четыре. Хорошая работа. Я двадцать три года читаю про такую работу в протоколах. Вживую ни разу не видел.

Я выдернул из-за ремня «Макаров».

Плотный обернулся. Посмотрел на меня. Лицо у него было обычное. Совсем обычное. Курносое, потное, с рыжеватыми бровями. Таких лиц в Москве миллион. Он не испугался. Он удивился. Как удивляются, когда в трамвае наступили на ногу.

Я нажал на спуск.

Щелчок.

Сухой, мёртвый, как будто кто-то сломал карандаш.

Перекос. Я же знал. Мне же сказали утром, через стол, через стаканы в подстаканниках: железо время не любит. Патрон в патроннике сидел косо, как пьяный в дверях. Ещё с простенка. Ещё с той ночи.

Высокий уже нырнул в «Жигули». Плотный за ним. Дверь хлопнула.

Я рванул затвор. Он не шёл. Ржавчина, рыжая, рыхлая, за одну ночь съела всё скольжение. Я упёр рукоять в бедро и рванул ещё раз, здоровой рукой, всем весом. Затвор хрустнул и пошёл. Кривой патрон выскочил, звякнул об асфальт и укатился под бельё. Новый встал на место.

«Жигули» сорвались. Не ко мне, не к арке, в которую я вошёл. Во вторую, в дальнем углу двора, которую я не заметил. Я вообще сегодня много чего не заметил.

Я выстрелил.

Грохот в колодце двора был такой, будто рухнул дом. С верёвки взлетели голуби. Пуля ушла в заднее стекло, оно побелело паутиной, но не рассыпалось. Второй раз я не успел. Машина вписалась в арку, чиркнула боком по штукатурке и пропала. Остался запах бензина и белая пыль, которая медленно оседала в солнечном луче.

Номер я не разглядел. Номер был заляпан грязью. В сухую жару. Грязью.

Профессионалы.

Тишина.

Где-то на третьем этаже открылось окно. И сразу закрылось. В Москве восьмидесятого года, в олимпийской, вычищенной, как парадный китель, Москве люди не выглядывают на выстрелы. Люди задёргивают шторы.

Я подошёл к нему.

Он лежал, раскинув руки, как будто хотел обнять асфальт и не дотянулся. Серый пиджак. Стриженый затылок. Пятно под левым боком расползалось медленно, тёмное, почти чёрное на сером.

Я опустился на колено. Положил «Макаров» рядом. Два пальца на шею, под ухо. Тёплая. Пульса нет.

Опоздал.

Я опоздал на три секунды. На двадцать метров. На одного курносого с газетой. Сорок лет ехал, а опоздал на двадцать метров.

— Сашка, — сказал я. — Ну что ж ты, Сашка…

Я взял его за плечо и перевернул.

Это был я.

Не похожий. Не двойник, не близнец, не артист из гримёрки. Я. Мой нос, кривой, сломанный в две тысячи третьем на задержании в Люберцах. Мои морщины у глаз, мелкие, как трещины на старой эмали. Моя седина на висках, неровная, справа больше. Мой шрам над левой бровью. Короткий, белый.

Об печку.

Глаза были открыты. Серые, светлые, с жёлтыми крапинками у зрачка. Отцовские.

Он смотрел мимо меня. В небо над колодцем двора. Туда, куда смотрел милиционер на углу.

Я сидел на корточках и держал себя за плечо.

...Сорок минут назад я ехал в автобусе и смотрел, как за окном распускаются листья.

Это было красиво. Я не мастер про красоту, у меня в протоколах красоты нет, но это было красиво. Голые мокрые ветки, октябрьские, чёрные, и на них вдруг набухают почки. Лопаются. Высовываются клейкие зелёные языки. Разворачиваются. Темнеют. Становятся летними, плотными, пыльными. Как будто кто-то в кинобудке взял плёнку за хвост и крутил назад. Сначала медленно, потом быстрее.

Дед сидел у окна. Прямой, как жердь. Орден Красной Звезды на пиджаке, справа, над карманом.

Смотрел на эти листья, как смотрят на дождь: ну идёт и идёт.

Я сидел рядом. Под рубашкой, на груди, к бинту, был прижат Дашин рисунок, сложенный вчетверо. Я чувствовал его кожей. Острый сгиб царапал. Пусть царапает. Это хорошо, когда что-то царапает. Значит, есть.

— Далеко едешь? — спросил дед. Не поворачиваясь.

— Не знаю. Вы мне скажите.

— Я не кондуктор.

— А кто вы?

Он не ответил. Пожевал губами. Потом сказал:

— Второй ты у меня сегодня.

Я повернулся к нему всем телом. Плечо дёрнуло.

— Как второй?

— Обыкновенно. Утром первым рейсом ехал. В пять сорок. — Дед кивнул на моё сиденье. — Вот тут сидел, где ты. Только тот чистенький был. Не раненый. Пиджачок, ботиночки начищены. И с кольцом.

— С каким кольцом?

— С обручальным. — Он поднял свою руку, сухую, коричневую, и постучал пальцем по безымянному. — Всю дорогу молчал. Крутил его, кольцо. Туда-сюда. А на выходе спрашивает: дед, успею? Как ты прямо.

— А вы?

— А я почём знаю. — Дед пожал плечами. — Я ж не кондуктор.

Я смотрел на него и считал версии. Это у меня как рефлекс. Человек ещё рот не закрыл, а я уже раскладываю.

Версия первая: дед в маразме. Девяносто лет, орден, жара, путает дни.

Версия вторая: дед не в маразме, и ехал кто-то похожий. Мало ли мужиков сорока пяти лет, с кольцом, в пиджаке.

Версия третья, которую я не хотел додумывать, потому что от неё в животе становилось холодно, как в простенке.

Я её и не додумал.

Вместо этого я думал про ужин.

Катя сказала: вернись к ужину. Один раз. Пожалуйста. И я сказал: вернусь. Сказал и сел в машину, и поехал в обратную от ужина сторону. Хороший муж. Образцовый. Двадцать лет она слышала от меня «вернусь» и двадцать лет ставила вторую тарелку в духовку, чтобы не остыло. А потом перестала ставить. А потом достала чемоданы.

А вчера разобрала. Пока, сказала она. Ты понял? Пока.

Я понял, Кать. Я всё понял. Я только не понял, как это всё устроено, где тут ужин, а где двадцать восьмое июля, и как успеть и туда, и сюда. Генерал бы посчитал. Он бухгалтер. Я опер. Я сначала делаю, а потом пишу рапорт, почему так вышло.

Дед покосился на меня.

— Не грызи себя, — сказал он. — Зубы сломаешь. Они тебе ещё пригодятся.

Это было так неожиданно, что я засмеялся. Вслух. Один раз, коротко, как кашлянул. Водитель в зеркало посмотрел на нас. Дед не засмеялся. Он опять смотрел на листья.

На руке дёрнулся «Касио». Всю дорогу он стоял на 13:47, с той секунды, как на горке заглохла машина. А тут дёрнулся и пошёл. 14:09. Я нажал кнопку. В уголке экрана мигнула дата.

MO 28.

Понедельник. Двадцать восьмое.

У меня внутри всё сжалось в кулак. Сорок лет мать ходила на кладбище каждое двадцать восьмое июля. А я сорок лет не знал, что в этот день в половине третьего моего брата находят в подворотне на Пушкинской. Узнал вчера. Узнал на маминой кухне, за клеёнкой в клеточку.

Двадцать минут. Если мать не ошиблась. Если генерал не соврал.

Мать не ошибается. Генерал не врёт. Он слишком умный, чтобы врать. Он просто не всё говорит.

— Конечная! — крикнул водитель. Не оборачиваясь. — Пушкинская! Выходим, граждане, не задерживаем!

Пушкинская.

Я ехал на дачу. На лесную дорогу, на горку, на остановку у кривой берёзы. А автобус привёз меня на Пушкинскую. В центр Москвы. Прямо к подъезду.

Время, видимо, тоже умеет торопиться, когда надо.

А там, за шестьдесят километров отсюда, на даче, мать сейчас ставит на плиту кастрюлю. Саша сказал: к обеду вернусь. Значит, обед будет к двум. Она нарежет укроп. Отец сядет на веранде, без «Беломора», будет крутить в пальцах пустой мундштук и ругаться на газету. Серёжа, шестилетний, будет ползать под крыльцом, искать нового жука вместо Шурика, которого отпустил в окно.

Ждать. Мать умеет ждать. Она меня тридцать девять лет ждала.

Саша к обеду не вернётся. Это я знал точно. Я только не знал, могу ли я ещё что-то с этим сделать.

Двери зашипели. Я встал.

— Ты в этот раз опаздываешь, — сказал дед. Спокойно. Как говорят про погоду.

— Насколько?

— Сам смотри. — Он отвернулся к окну. — Вперёд смотри. Я ж говорил.

...Москва ударила меня жарой, как подушкой по лицу.

Июль. Солнце в зените. Асфальт мягкий, пахнет гудроном, под каблуком чуть проминается. Небо белое, выцветшее. И тишина. Вот что меня оглушило, тишина. Центр Москвы, середина рабочего дня, а машин почти нет. Одна поливалка ползёт посередине улицы, распускает водяные усы, и за ней асфальт темнеет и дымится. Две «Волги». Троллейбус вдалеке, полупустой. И всё.

Олимпиада. Я вспомнил, вернее, всплыло само, из той, новой памяти: Москву на Олимпиаду закрыли. Детей вывезли в лагеря. Иногородних не пускали. Пьяниц, тунеядцев и прочий неудобный народ отправили подальше, за сто первый километр. Город вымыли, как пол перед приходом гостей. И гости пришли. Только не все.

У бочки с квасом сидела тётка в белом халате, на табуретке, под зонтиком. Скучала. Очереди не было. Я машинально полез в карман, за мелочью, и вытащил сотню с надписью «Банк России». Сунул обратно. Тётка проследила за моей рукой, потом посмотрела на плечо.

— Мужчина, вы раненый, что ли?

— Порезался, — сказал я. — Бриться учусь.

— Ну-ну, — сказала тётка. — Поздно начали.

Я обернулся. Автобуса за спиной не было. Ни автобуса, ни выхлопа, ни звука мотора. Пустая мостовая, и на ней мокрая полоса от поливалки.

Я посмотрел на дома. Старые, солидные, с лепниной. Табличка на углу: «Пушкинская ул.» Я в своей жизни, той, первой, бывал здесь сто раз, только улица называлась по-другому. Большая Дмитровка. Её переименуют обратно в девяносто третьем. Сейчас ей ещё тринадцать лет быть Пушкинской.

Через дорогу, наискосок, стоял подъезд. Строгий, тяжёлый, с колоннами. Я узнал его не глазами. Я узнал его животом.

Прокуратура СССР.

У подъезда, у обочины, стояла чёрная «Волга». Двадцать четвёртая. На задних окнах белые шторки. Мотор работал, я видел, как дрожит воздух над выхлопной трубой.

Я сделал к ней шаг.

«Волга» тронулась. Плавно, без рывка, как трогаются машины, которым некуда спешить, потому что их везде подождут. Проехала мимо меня. Шторка на заднем окне была задёрнута. Но мне показалось, только показалось, что за ней кто-то повернул голову.

Я посмотрел на номер. Номер я запомнил. Это у меня тоже как рефлекс.

Генерал сказал, что в тот понедельник был в Ленинграде. На конференции молодых экономистов. Двести свидетелей. Стенограмма.

Значит, в «Волге» был не он. Значит, был кто-то другой. Голова в подворотни не ходит. Но голова может проехать мимо. Посмотреть. Убедиться, что всё как положено.

«Касио»: 14:24.

И тут из боковой двери прокуратуры, не из парадной, а из маленькой, служебной, сбоку от колонн, вышел человек в сером пиджаке.

Я видел его две секунды. Стриженый затылок. Ровная спина. Застёгнутые пуговицы. Он вышел, постоял, посмотрел направо, налево, как учат детей переходить дорогу. И пошёл вниз по улице. Спиной ко мне.

Я рванулся через дорогу.

Поливалка. Чёртова поливалка, которая ползла посередине улицы, выбрала именно эту секунду, чтобы оказаться прямо передо мной. Длинная, жёлтая, с цистерной. Водяные усы ударили мне в ноги. Я отскочил. Встал. Ждал, пока она проползёт. Пять секунд. Шесть. Семь. Вечность. Водитель в кабине смотрел на меня равнодушно, как корова на поезд.

Когда она проползла, пиджак был уже далеко. Сорок метров. Может, сорок пять.

Дальше вы знаете.

...Я сидел на корточках и держал себя за плечо.

Сколько я так сидел? Секунд десять. Может, двадцать. Для опера это много. Для человека, который смотрит на свой труп, наверное, мало.

Странно. Я думал, будет страшно. Не было. Было пусто и звонко, как в пустом ведре. И очень ясно. Как бывает ясно на рассвете после бессонной ночи, когда всё видишь до последней трещинки и ничего не чувствуешь.

Я смотрел на его лицо. Своё. И видел разницу.

Он был моложе. Нет, не по годам, по годам мы были одинаковые, это я понял сразу. Моложе в другом. У него не было вот этих двух складок у рта, которые у меня появились в тот год, когда Даше было три и она болела, а я сутками сидел в засаде на Щёлковском шоссе. Лоб у него был глаже. Не было пятна на костяшках, светлого, как от солнца на старой фотографии. Он был как я, если бы я спал по восемь часов. Если бы приходил домой к ужину. Если бы двадцать лет назад кто-то вовремя сказал мне, что я дурак.

На правой руке, на безымянном пальце, у него было кольцо. Гладкое, золотое, чуть потёртое с одного бока. Обручальное.

Своё я не носил с весны. С того вечера, когда Катя первый раз сказала слово «развод» и ушла спать к Даше.

У него — носил.

А на левой руке у него были часы.

Чёрные, пластмассовые, японские. «Касио». Царапина на стекле, наискосок, через цифры, как шрам. Я знаю эту царапину. Я её сам поставил. Об ржавую трубу на крыше склада, в ту ночь, когда брал Кувалду.

Я поднял свою руку и положил рядом с его рукой. Две руки на сером асфальте. Одна живая, одна уже нет. Двое часов.

Одна царапина. Наискосок. Через цифры.

На моих было 14:31. На его — 14:31. И мигала в уголке одна и та же дата. MO 28.

Я сорок лет искал, кто убил моего брата. Сначала мальчиком, потом курсантом, потом опером, потом полковником. Я перебирал в голове лица. Бельский. Гриня. Молчун. Студент. Человек в шляпе. Я думал, что знаю их всех.

Про одно лицо я не подумал ни разу. Про своё.

Не в том смысле, что я его убил. Хотя и в этом тоже. Это я отдал Саше книжку. Это я забрал у него ствол. Это я сказал: лично в руки. Но тут было другое. Тут на асфальте лежал человек с моим лицом, в пиджаке моего брата, на месте моего брата, в тот самый час. Как будто время перепутало адрес. Или не перепутало. Как будто кто-то пришёл туда, куда шёл я. И пришёл раньше.

Мы показывали одно и то же время. Секунда в секунду.

Только ему уже было всё равно, который час.

Со стороны улицы, за аркой, коротко и зло заверещал милицейский свисток.

Глава 2. Обручальное кольцо

Сорок секунд.

Столько у меня было, пока свисток с улицы дойдёт до арки. Милиционер на углу был молодой, а молодые бегут быстро, но в подворотню на выстрел входят медленно. Если у него есть голова. Если нет, у меня секунд двадцать.

Я считал, что голова у него есть. В олимпийскую Москву дураков в патруль не ставили.

Сорок секунд. Это много. Опер за сорок секунд успевает обыскать покойника, запомнить двор, найти гильзу и придумать, что сказать. Нас этому не учат. Этому учит жизнь, та самая, которая потом приходит на пенсию с грыжей и двумя выговорами.

Я начал с рук. Это правило. Руки говорят про человека больше, чем лицо. Лицо он себе делает сам, а руки ему делает жизнь.

Правая. Кольцо. Золотое, гладкое, без камней, потёртое с одного бока, с того, которым его каждый день цепляют за ручку двери, за руль, за край стола. Носил долго. Не снимал. Под кольцом кожа светлее, тонкая полоска, как от часов на пляже.

Ногти чистые, коротко стриженные. На среднем пальце мозоль от ручки. Пишет много. Я тоже пишу много, у меня такая же мозоль. Только у меня ещё ссадина на костяшках, а у него нет. Он не дрался. Даже сейчас не успел.

Левая. «Касио». Я на него уже насмотрелся.

Дальше пиджак.

Серый. Шерсть с лавсаном, советский, фабрики «Большевичка», мне не надо было смотреть на ярлык. Я этот пиджак видел вчера. Вчера на Саше, в сенях, на гвоздике, рядом с отцовской телогрейкой. Мать его отпаривала через мокрую марлю, а Саша стоял над ней и говорил: мам, ну хватит, и так сойдёт. Пиджак был ему впору. А этому был мал. Чуть-чуть, в плечах. Пуговицы держались с натягом.

Левый внутренний карман. Красная корочка. Я открыл. «Министерство внутренних дел СССР. Громов Александр Николаевич. Старший лейтенант милиции». И фотография. Саша, в форме, серьёзный, как на паспорт. Немножко испуганный. Все в двадцать семь на служебных фотографиях немножко испуганные.

Я держал её две секунды.

Книжки не было.

Книжки Михеича, той самой, коричневой, с замусоленным углом, с датами, фамилиями, номерами машин и суммами. Ради которой Саша надел этот пиджак. Ради которой он сегодня поехал первой электричкой. Генерал сказал: её взяли под опись в кабинете. Тридцатого июля сожгли в камине.

Но генерал рассказывал про другой понедельник. Про тот, в котором в пиджаке был Саша.

Сегодня в пиджаке был не Саша. И книжки в пиджаке не было.

Значит, либо её взяли под опись у этого. Либо он её не отдал. Либо её у него никогда не было.

Двадцать пять секунд.

Правый внутренний карман. Бумажник. Коричневый, кожаный, потёртый. Не мой. Мой чёрный. Но потёртый в тех же местах, на сгибе и на углу, где большой палец. Бумажник я забрал. Тут не было что думать.

Брючные карманы. В левом горсть мелочи. Двушки. Штук пятнадцать, одна к одной, медные, тяжёлые. Человек, который столько носит двушек, собирается много звонить из автоматов. В правом ключ. Один, на кольце, с пластмассовым брелоком в виде рыбки.

Я этот ключ знал.

Ключ от гаража. Отцовского. Того самого, где в восьмидесятом стоял «Москвич». Рыбку отцу подарил Серёжа. Маленький. Выменял у соседского пацана на рогатку.

Рыбку я тоже взял.

Пятнадцать секунд.

Удостоверение я сунул обратно. В левый внутренний карман. Аккуратно. Как было.

Вот тут надо объяснить. Это было не от растерянности. Опер в такие секунды не растерян, он просто очень быстро считает. Я посчитал так. Двое из «Жигулей» шли за серым пиджаком. Не за лицом. Лицо они не знали. Им дали пиджак, служебную дверь прокуратуры и время. Они сделали работу по описанию. Сейчас они доложат: готово. И тот, кто их послал, вычеркнет из списка старшего лейтенанта Громова. А когда милиция найдёт у трупа его удостоверение, в сводке так и напишут. Хоть на день. Хоть на полдня.

Пусть они считают, что Саша мёртв.

Мёртвых не ищут.

Десять секунд.

Гильза. Где гильза. Я стрелял отсюда. «Макаров» выбрасывает вправо и назад. Метр, полтора. Я повёл глазами по асфальту и увидел её сразу. Она лежала у бортика клумбы, жёлтая, блестящая, как новенькая копейка. Я подобрал её и, не глядя, сунул в карман. На донце был выбит год. Две тысячи девятый.

Второй раз я эту ошибку не сделаю. Один раз я уже оставил гильзы в восьмидесятом. Из них выросли банки, заводы, депутаты и генерал на шестом этаже с чаем в подстаканнике.

Перекошенный патрон закатился под бельё. Я нагнулся, провёл ладонью по асфальту под мокрой простынёй. Нащупал. Тоже в карман.

Пять секунд.

Я посмотрел на него последний раз.

Глаза. Глаза у него всё ещё были открыты и смотрели в небо. Я протянул руку и закрыл их. Сначала один, потом другой. Веки были тёплые и лёгкие, послушные.

Я двадцать три года закрывал глаза чужим людям. На трассах, в подъездах, на складах. Это никогда не было просто.

Оказалось, себе закрыть проще всего.

Свисток заверещал уже в самой арке, гулко, как в трубе.

Я встал и пошёл. Не к той арке, откуда шёл свисток. К дальней, через которую ушли «Жигули».

Не побежал. Пошёл. Бегущего в олимпийской Москве остановят на первом углу, а идущего спокойно, с рукой у груди, примут за человека, у которого прихватило сердце. Таких в такую жару было много. Я сам однажды таким был. Почти.

Арка вывела меня в переулок. Переулок в другой переулок. Я свернул раз, второй, третий. Старые дома, липы, двор с песочницей и пустыми качелями. Детей нет. Детей вывезли. Москва без детей была как квартира, откуда вынесли мебель перед ремонтом: всё на месте, а жить нельзя.

За спиной, далеко, свисток заверещал второй раз. Потом третий. Потом завыла сирена. Одна. Потом подхватила вторая.

Я не обернулся.

Вперёд смотри.

В одном дворе на втором этаже было открыто окно. Оттуда шёл голос. Хриплый, рваный, под гитару, на магнитофоне, плёнка явно переписанная раз пятый, с шипением. Под окном на лавочке сидели двое мужиков в майках и курили. Не разговаривали. Просто слушали. У одного на коленях лежала «Вечерка», сложенная так, чтобы было видно маленькую заметку в траурной рамке.

— Хоронят сегодня, — сказал один, когда я проходил мимо. Не мне. Просто в воздух. — На Таганке, говорят, тыщи стоят. До Садового.

— А по радио ничего, — сказал второй.

— А когда по радио было?

Помолчали. Голос из окна хрипел своё.

Я прошёл мимо. Я знал, что это за день. Двадцать пятого июля он умер, двадцать восьмого его хоронили, и вся Москва, которой запретили собираться, собралась. А в нескольких километрах от этой толпы, в тихой подворотне, по-тихому убивали моего брата. В тот день милиции было не до подворотен. Хорошо выбрали день. Умно.

...Я вышел на бульвар.

Страстной. Липы, лавочки, песок на дорожках, жёлтый, утрамбованный. Пенсионер с газетой. Пенсионер без газеты, просто так, с закрытыми глазами, лицом к солнцу. Голуби. Старушка кормит голубей батоном, отламывает маленькие кусочки и бросает по одному, чтобы надолго хватило. Ей тоже некуда спешить.

Я сел на дальнюю лавочку, в тень. Положил руку с бинтом на колено. Плечо стучало, как маленький молоток. Ладно. Пусть стучит.

Сердце тоже стучало. Это я заметил только сейчас. Не быстро. Тяжело и гулко, как будто кто-то бил в дверь, за которой никого нет.

Пять минут я просто сидел и дышал. Это тоже правило. После того как всё случилось, опер садится и дышит. Пять минут. Потом думает. Кто думает раньше, тот думает неправильно.

Мимо прошёл патруль. Двое, сержант и рядовой, в рубашках с коротким рукавом, фуражки сдвинуты на затылок от жары. Сержант скользнул по мне глазами. По плечу. По пятну. Задержался.

Я достал из кармана платок и вытер лоб. Медленно. Устало. Как вытирают лоб командировочные инженеры, которые полдня проторчали в министерстве и ничего не добились. Сержант посмотрел ещё секунду и отвернулся. Командировочных в Москве не трогали. Их и так жизнь обидела.

Платок, кстати, тоже был не мой. Я его нашёл в кармане брюк, когда полез за двушками. Клетчатый, чистый, отглаженный. Мать гладит платки треугольником. Этот был сложен треугольником.

Потом я расстегнул рубашку и достал Дашин рисунок. Развернул на колене. Три человечка. Мама в красном. Девочка с косичкой. Фигура в синем, ростом с дверь. И лицо. Красное, кривое, смешное. Шрамик над левым глазом.

Лицо было на месте.

Я почему-то очень боялся, что его не будет. Сложил рисунок и спрятал обратно, к бинту. Сгиб царапнул кожу. Хорошо.

Потом я открыл бумажник.

Деньги. Две красные десятки, синяя пятёрка, три зелёные трёшки, рубли. Всё старое, советское, образца шестьдесят первого года. Ленин в овале на десятке. Мелочь в отделении на кнопке. Рублей тридцать с чем-то. Для восьмидесятого года хорошие деньги.

Я смотрел на них и думал: откуда. В две тысячи девятнадцатом такие деньги продаются только у нумизматов. Значит, он их покупал. Или собирал. Годами. Откладывал. Как откладывают на чёрный день.

Он готовился.

Двушки в кармане. Ключ от гаража. Советские деньги. Он не случайно сел в «Икарус» в пять сорок. Он знал, что сядет. Он ждал этого автобуса, может быть, всю жизнь.

Дальше были фотографии.

Первая. Девочка в белом фартуке, с бантами, с огромным букетом гладиолусов. Красных. Выше неё. Щурится от солнца и улыбается, а переднего зуба нет.

Даша. Первое сентября. Первый класс.

Я эту фотографию видел вчера ночью. На стене над диваном, у мамы на Таганке. Только у меня её никогда не было. У меня в бумажнике сорок лет лежала одна-единственная фотография. Вторая.

Вторая была здесь тоже.

Молодой парень в милицейской форме. Прищурился от солнца. Улыбается.

Саша.

Тот же кадр. Тот же прищур. Только у меня она мятая, потёртая, с трещиной через погон, с жёлтым пятном от чая в углу. А у него была гладкая. Почти новая. Как будто её не носили в бумажнике, а держали в альбоме, под плёнкой, и достали один раз. Сегодня утром. Перед автобусом.

Я положил свою фотографию рядом с его. На колено, на брюки. Две фотографии брата. Одна жила со мной в детдоме, под матрасом. Другая жила в семье, в альбоме. Брат на обеих улыбался одинаково.

А за фотографией Саши, в самой глубине отделения, лежала сложенная бумажка. Листок из блокнота в клеточку, вчетверо.

Я развернул.

Карандаш. Мелкий почерк. Наклон вправо, хвостик у «д» вниз, как удочка, буква «т» с палочкой сверху, как в школе учили. Мой почерк. Я так пишу. Меня так учила Зоя Фёдоровна в детдоме номер три.

А его так учил кто?

«5:40 — 45-й.

7:10 — платформа. С. — пиджак.

11:00 — дежурный.

14:25 — арка.

Не бежать».

Не бежать.

Я перечитал пять раз. Как протокол, который не сходится.

Он знал. Он знал про арку. Он знал время. Он знал, что в двадцать пять минут третьего войдёт в подворотню, и знал, что там будет. И написал себе на бумажке, в клеточку, карандашом: не бежать.

И не побежал.

Он не спасал Сашу от подворотни. Он пошёл в подворотню вместо Саши.

...Я сидел на лавочке и раскладывал версии. Это успокаивает. Как чётки. Как у Зои Фёдоровны было вязание.

Версия первая. Провокация. Студент нашёл человека, похожего на меня, загримировал, одел в Сашин пиджак, отправил на смерть, чтобы я увидел и сломался. Студент может. Он терпеливый. Но шрам. Но царапина на «Касио». Но почерк с хвостиком у «д». Таких гримёров нет. Даже в кино.

Версия вторая. Близнец. Мать родила двойню, одного отдала. Это для индийского кино. Мать бы не отдала. Мать за полотенце с петухом сорок лет держалась.

Версия третья. Я сплю. Я в «Икарусе», в автобусе, головой о стекло. Пять раз я уже так думал, в первой книге своей жизни. Ни разу не подтвердилось.

Версия четвёртая. Это я из будущего. Ещё один я, который ещё раз сел в «Икарус», потом, после меня. Который знал больше. Который пробовал ещё раз. Но он был моложе меня в лице. Без складок. Без пятна на руке. Будущий я так выглядеть не может. Будущий я, если он есть, выглядит хуже.

Версия пятая.

Я сидел и смотрел на гладиолусы. На Дашин рот без переднего зуба.

Вчера ночью мне позвонила мать. Сказала: ты же к восьми обещал. Сказала: Даша уснула у нас на диване. Катя звонила три раза. Отец сидит в прихожей в ботинках.

Они ждали Серёжу. Своего. Который к восьми обещал.

Пришёл я.

Я пришёл, сел на мамину кухню, ел сырники, лёг на диван рядом с Дашей, утром ел гречку под отцовским взглядом, а вечером Катя по телефону сказала: чемоданы разобрала. Пока. И я подумал, что это мне. Что это я заслужил. За одну ночь. За сырники.

А это было не мне.

У него было кольцо. Он его носил. Не снимал. Он приходил к ужину. Он фотографировал Дашу с гладиолусами. Ему разбирали чемоданы, потому что он заслужил это сорока годами, а не одной ночью. Я ночевал в его жизни. Спал на его диване. Ел гречку, которую мать варила ему. А он в это время где-то был. Где?

На горке. На лесной дороге. Ночью, в октябре, у кривой берёзы, в заглохшей машине. А в пять сорок утра подошёл автобус. Сорок пятый. И дед подвинулся к окну.

Двое нас стало. В одной жизни.

И одного выдавило.

Я сложил бумажник. Убрал фотографии. Мою обратно, к сердцу, в нагрудный карман. Его фотографию Саши и Дашу с гладиолусами — в бумажник, в его бумажник, который теперь был мой.

Пальцы почему-то не слушались. Пришлось два раза попадать в отделение.

Старушка на соседней лавочке докормила батон. Отряхнула ладони. Посмотрела на меня. Долго посмотрела. Как смотрят старушки на мужчин, которые сидят на лавочке и шевелят губами.

— Сынок, — сказала она. — Тебе плохо?

— Нет, мать. Мне хорошо. Я просто считаю.

— Деньги?

— Людей.

Она подумала. Кивнула. Как будто это было нормально. Может, и было. Она восьмидесятый год жила, а не я.

— Ну, считай, — сказала она. — Только не обсчитайся.

И ушла, переваливаясь, к выходу с бульвара.

...Телефон-автомат стоял у выхода на площадь. Красная будка, стекло мутное, исписанное, трубка на железном шнуре, тяжёлая, как гантель. Внутри пахло табаком и чужим потом.

Я опустил двушку. Его двушку.

Номер я знал. Номер дежурной части районного отдела, где служил Саша. Я его набирал в восьмидесятом, три дня назад и сорок лет назад, когда звонил Саше из автомата на станции. Я его выучил тогда наизусть, как выучил потом двадцать номеров своих информаторов. Опер номера не записывает. Опер их носит в голове.

Гудки. Длинные. Потом щелчок.

— Дежурный, капитан Лазарев.

— Полковник Седов, — сказал я. — Из Москвы. Мне Громова. Срочно.

Пауза. Я слышал, как он дышит. Как у него на столе звенит стакан, видимо, тронул локтем.

— Товарищ полковник… — Голос стал осторожный, вежливый. Так говорят с большим начальством, которого боятся и не любят. — Громова нет. Он в отпуске. С сегодняшнего дня.

— С какого — с сегодняшнего?

— С понедельника. Рапорт подписан. Начальник утром завизировал.

— Он сам принёс?

— Нет, товарищ полковник. Брат его принёс. Двоюродный. В семь утра ещё. Я как раз смену принимал. Сказал, Саша, мол, приболел, отлежаться надо, вот рапорт, подпись его. Ну, мы проверили, подпись его.

— Какой брат?

— Двоюродный, говорю. Высокий такой, представительный. В костюме. — Лазарев замялся. — На вас, кстати, похож, товарищ полковник. Я ещё подумал, может, родственник ваш. Тоже, видно, из Москвы. Только с кольцом.

Я стоял в красной будке, держал тяжёлую трубку и смотрел через мутное стекло на бульвар, на липы, на голубей, которые клевали оставшиеся крошки.

В семь утра. Рапорт. Брат принёс. Двоюродный.

Он сначала спрятал Сашу. Отправил в отпуск, по закону, по форме, с визой начальника, чтобы никто не хватился. Потом взял его пиджак. Потом взял его удостоверение. Потом пошёл к дежурному на Пушкинской, сказал: старший лейтенант Громов, имею сведения особой важности. Записался в журнал.

И в двадцать пять минут третьего вошёл в арку. Не бежать.

— Товарищ полковник? — сказал Лазарев. — Вы слушаете?

— Слушаю.

— Тут ещё с Петровки звонили. Минут десять назад. Что-то там с нашим. Гусев сорвался, поехал. Ничего не сказал, только фуражку взял. Вы не в курсе, что там?

— В курсе, — сказал я.

И повесил трубку.

Двушка звякнула и провалилась внутрь автомата.

Обратно они не возвращаются.

Глава 3. Покойник Седов

Гусев вышел из ворот Петровки, тридцать восемь, в двадцать один сорок, остановился на тротуаре и закурил.

Курил он «Яву», глубоко, жадно, пряча огонёк в кулак. И сопел. Сопение у него было со скрипом, как у старого лифта, я узнал бы его из любого окна. Позавчера ночью я слышал это сопение за дверью бани, когда лежал на полке под шестилетним собой и ждал, откроют или нет. Открыли. Сержант Гусев посветил мне фонарём в глаз, крикнул «пусто!» и положил на одеяло мои часы.

Я пять часов просидел напротив. В саду «Эрмитаж». На лавочке за кустами сирени, откуда был виден угол Петровки и выезд со двора. Пять часов. Опер умеет сидеть. Это главное, что он умеет. Бегать, стрелять, допрашивать — это всё потом, это кино. А в жизни опер сидит. В машине, в подъезде, на лавочке. Сидит и смотрит. У меня от этого сидения геморрой, грыжа и двадцать три года выслуги.

За пять часов я выпил два стакана газировки из автомата, с сиропом, за три копейки, его копейки. Съел пирожок с повидлом у метро. Рубашку застегнул наглухо, а пятно на плече прикрыл, перекинув через него пиджак, тоже не мой, серый в ёлочку, который купил в комиссионке на Петровке за его же двенадцать рублей. Пиджак был велик и пах нафталином. Зато пятна не видно.

Два раза мимо проходил патруль. Один раз сержант долго смотрел на меня. Я читал «Советский спорт». Москва выигрывала Олимпиаду. Наши брали золото за золотом. Американцев не было, они нас бойкотировали из-за Афганистана, так что брать золото было особенно легко. Я читал про гребцов и думал про подворотню.

Гусев курил, стоя спиной к саду.

Я перешёл улицу, встал у него за плечом и сказал:

— Угости, сержант.

Он обернулся.

Я видел, как у него менялось лицо. Это было как в замедленной съёмке. Сначала раздражение: кто там ещё. Потом узнавание. Потом что-то такое, чему у меня нет слова. Он смотрел на меня так, как смотрят на покойника, который встал со стола и попросил прикурить.

Сигарета выпала у него изо рта. Упала на асфальт. Покатилась.

— Вы… — сказал Гусев.

— Я.

— Вы ж там лежите.

— Лежу, — согласился я. — А сигарету ты зря уронил. Последняя, наверное.

Он посмотрел на сигарету. На меня. Опять на сигарету. Потом медленно, как старик, нагнулся, подобрал её, сдул пыль и сунул обратно в рот. Огонёк ещё тлел. Затянулся. Выдохнул.

И только потом спросил:

— Вы кто такой, товарищ полковник?

...Мы сидели в его «уазике», в переулке за углом, в темноте. Мотор он не заводил. Стёкла опустил, чтобы не задохнуться. В кабине пахло бензином, кирзой и мокрой собакой, хотя собаки у Гусева не было никогда. Это был запах всех милицейских «уазиков» Советского Союза, его выдавали вместе с машиной на заводе.

Гусев сидел, положив руки на руль, и смотрел перед собой. Я сидел рядом. Курили оба. Его «Яву».

— Давай с начала, — сказал Гусев. — Только медленно. Я сегодня тупой.

— Ты не тупой.

— Я сегодня тупой. — Он повернулся ко мне. — Мне в три часа звонят с Петровки. Говорят: ваш сотрудник, Громов Александр Николаевич, убит на Пушкинской, приезжайте опознать. Я еду. На дежурном «уазике», без спросу. Сто двадцать по трассе, я так никогда в жизни не ездил. Я всю дорогу думаю: Санёк. Ты ж меня из пруда вытащил. А я тебя что, не уберёг? Приезжаю. Меня ведут вниз. Открывают ящик.

Он замолчал. Затянулся.

— А там вы.

— Я.

— Вы, товарищ полковник. Седов. Который у меня в бане позавчера под пацаном лежал. — Гусев постучал пальцем по рулю. — Я на вас смотрю, а вы на меня. Глаза закрыты, а смотрите. И на руке часы. Японские. Я ж вам их сам в бане на одеяло положил. Сказал всем, разбились.

Я поднял левую руку. «Касио» тускло светился в темноте. 21:58.

Гусев посмотрел на часы. Долго. Потом протянул руку и тронул пальцем стекло. Царапину. Наискосок, через цифры.

— И царапина, — сказал он тихо. — Та же.

— Та же.

Он убрал руку. Вытер её о штанину, будто испачкался.

— Знаете, что я им сказал? Петровке? Я им сказал: это не наш. Наш двадцать семь лет, а этому полтинник почти. Документы у него, видно, похищены. А мне говорят: а кто тогда? И я им, дурак, говорю: это полковник Седов. Из Москвы. Он у нас по делу Бельского работал. Неделю назад. А они говорят: какой полковник? Позвонили в министерство. В кадры. Нет, говорят, у нас никакого Седова. Ни полковника, ни майора. Был один Седов, завхоз в академии, так тому семьдесят два года.

Он посмотрел на меня.

— Так что вы теперь, товарищ полковник, неустановленный мужчина сорока — пятидесяти лет. Без документов. С чужим удостоверением. В морге номер такой-то. Ящик семнадцать. Я лично видел. Номер на пальце написан. Зелёнкой.

На большом пальце ноги. Так пишут. Я это знаю. Я сам такие номера читал сто раз. Никогда не думал, что прочитаю про себя.

— А сводка? — спросил я.

— Сводка ушла. Вечерняя. «Обнаружен труп неустановленного мужчины, при себе удостоверение на имя Громова А. Н., ст. лейтенанта милиции». Всё как положено.

Значит, у меня был день. Может быть, полдня. Пока тот, кто послал двоих из «Жигулей», не прочитает сводку внимательно. Пока не сообразит, что «неустановленный мужчина сорока — пятидесяти» и «старший лейтенант двадцати семи» — это два разных человека.

А он сообразит. Он не дурак. Дураков в спруте не держат.

Но и Гусев сказал вслух — Седов. А в Москве были люди, которые это имя знали. Студент знал. Бельский знал. Кривцов знал. Через день, через два кто-нибудь из них прочитает протокол опознания, где сержант Гусев своей рукой написал: похож на полковника Седова. И подумает: ну вот. Отбегался.

Седов умер.

Я посидел с этой мыслью. Она была непривычная и почему-то лёгкая. Как пиджак не по размеру, который велик в плечах, но зато пятна не видно.

Покойника не ищут. Покойнику не звонят с шестого этажа. Покойнику не наливают чай.

— Гусев, — сказал я. — Спасибо.

— За что?

— За то, что ты дурак.

Он хотел обидеться, но не успел. Засмеялся. Коротко, хрипло, в кулак, как кашлянул. Потом вытер глаза.

— Вы мне скажите одно, — сказал он. — Без этого я дальше не поеду. Вот прямо тут сяду и буду сидеть, пока не скажете. Кто там лежит? В ящике семнадцать?

Я подумал. Долго. Он ждал. Он умеет ждать, он тоже опер.

— Я, — сказал я.

— Брат-близнец?

— Нет.

— Тогда кто?

— Я, Гусев. Там лежу я.

Он смотрел на меня секунд десять. Потом медленно повернулся к рулю, положил на него руки, положил на руки подбородок.

— Товарищ полковник, — сказал он. — Я такой протокол не подпишу.

...Потом он рассказал мне про Фомича.

Это было уже позже, когда мы покурили ещё по одной и Гусев немного отошёл. Он сказал: я вам одну вещь расскажу, только вы не смейтесь. Я сказал: не буду. Он сказал: всё равно будете.

— У нас санитар в районном морге был. Фомич. Старый, ещё с войны. Ну, такой, знаешь, мужик, с которым покойники разговаривают. И вот в шестьдесят восьмом году привезли ему утопленника. С карьера. Мужик молодой, пьяный был, нырнул и не вынырнул. Протокол, всё как положено, врач подписал: смерть констатирую. Фомич его на стол, накрыл простынкой и пошёл чай пить. Ночь. Пьёт чай. Слышит: шаги. Оборачивается. В дверях стоит утопленник. В простынке. Синий весь. И говорит: отец, закурить есть?

— И что Фомич?

— Дал закурить. — Гусев затянулся. — Что ему, жалко? Дал, прикурил ему. Утопленник покурил, говорит: спасибо, отец. И пошёл домой. В простынке. Через весь посёлок. Его потом жена так и встретила, в простынке, с папиросой. Её в больницу увезли, а он ничего, живой. Врач, оказывается, пьяный был не меньше. Не тот пульс щупал.

— А Фомич?

— А Фомич с того дня бросил курить, — сказал Гусев. — Говорит: если уж покойники стреляют, я лучше так. Двадцать лет не курит.

Я засмеялся. Он знал, что засмеюсь.

— Я это к чему, — сказал Гусев. — Я когда вас у ворот увидел, первое, что подумал: надо было, как Фомич. Бросать. А то покойники стреляют.

...Потом были дела.

Гусев рассказал, что смог. Немного. Пушкинская, подворотня, проникающее ножевое. Два удара. Профессиональные, снизу, под рёбра. Свидетелей нет. Окна во двор все глухие, задёрнутые, никто ничего не видел, никто ничего не слышал. Москва. Олимпиада. Все смотрели телевизор.

Был ещё выстрел. Один. Его слышали все, хотя никто не видел. Пули не нашли, ушла в машину. Гильзы тоже не нашли.

— Петровка думает, что стрелял второй, — сказал Гусев. — Ну, подельник. Поссорились. Один зарезал, второй пальнул в него и промазал. А гильзу подобрал. Значит, профессионал. Подобрал гильзу в трёх метрах от трупа, когда свисток уже в арке. Так только очень опытные делают. Или очень наглые.

— Значит, я профессионал.

— Значит, вы профессионал. — Гусев покосился на меня. — И ещё. Милиционер с угла, Петренко его фамилия, молодой, он видел, как вы бежали. Рубашка белая, на плече кровь, мужчина сорок — пятьдесят, рост выше среднего, седой. Ушёл в сторону Страстного бульвара. Ориентировка по городу. Ищут вас, товарищ полковник. По всей Москве. За убийство самого себя.

Я подумал, что, наверное, это первый такой случай в истории советской милиции. Можно было бы диссертацию написать. Студент бы оценил.

— Рубашку смените, — сказал Гусев. — У меня в бардачке есть. Ковбойка. Жена гладила. Вы не смотрите, что в клетку, она чистая.

Он полез в бардачок. Достал свёрток. Ковбойка была синяя в красную клетку, мятая, пахла хозяйственным мылом и почему-то яблоками. Я переоделся прямо в машине, одной рукой. Гусев помогал, держал рукав. Когда он увидел бинт, мамин, тугой, с узлом, и бурое пятно на нём, он ничего не сказал. Только пососал сигарету и выдохнул в окно.

Белую рубашку я свернул и сунул под сиденье. В неё были завёрнуты сырники. Вчера. Сорок лет назад. На маминой кухне.

— А мать? — спросил я.

— Матери не звонили, — сказал Гусев. — Я не дал. Сказал Петровке: я сам. Это мой район, я сам сообщу. Они и рады. Кому охота матерям звонить.

— И что ты сообщишь?

Гусев помолчал.

— Ничего, — сказал он. — Вы мне сначала скажите: Сашка живой?

— Живой.

— Откуда знаешь?

— Он в отпуске, — сказал я. — С сегодняшнего дня. Рапорт ему брат принёс. Двоюродный.

— Какой ещё двоюродный? Нет у него двоюродных.

— Теперь есть. — Я кивнул в сторону Петровки, в сторону морга. — Вон в ящике семнадцать лежит.

Гусев долго смотрел на меня. Потом сказал тихо, почти шёпотом:

— Товарищ полковник. А где Сашка?

— Не знаю.

Это было самое честное, что я сказал за весь день.

Гусев долго молчал. Потом сказал, глядя в лобовое стекло:

— Кривцов сегодня с утра сам не свой был. В одиннадцатом часу ему позвонили. Он трубку взял, послушал и белый стал, как известка. Ни слова не сказал. Положил трубку, посидел. Потом надел шляпу и уехал. Сказал секретарше: в область, на совещание. А совещания никакого не было, я узнавал.

— В одиннадцатом, — сказал я.

В одиннадцатом часу человек в сером пиджаке подошёл к дежурному на Пушкинской и назвал фамилию. Старший лейтенант Громов. Имею сведения особой важности. Генерал сказал: к половине двенадцатого отец знал. Значит, Кривцов знал ещё раньше. Щупальце дёрнулось, и вся рука почувствовала.

— А лодку он продал, — добавил Гусев. — Вчера. За полцены. Соседу. Тот до сих пор не верит, ходит вокруг неё, щупает.

— Передай соседу, пусть щупает, — сказал я. — Хорошая лодка. Её только хозяина укачивало.

— А матери что сказать? — спросил Гусев. — Вере Петровне. Сашка к обеду не приехал. Она ж на станцию уже ходила, я знаю, мне Лазарев говорил. Два раза. К электричкам.

Я подумал про мать. Про то, как она стоит на платформе, в косынке, и смотрит, как из вагонов выходят чужие люди. Как она будет стоять там сорок лет, если я ошибусь.

— Скажи, что Саша в командировке, — сказал я. — Срочной. В Москву. Секретной. Скажи, сам видел приказ.

— Не поверит.

— Не поверит, — согласился я. — Но сделает вид. Она умеет. Она будет ждать.

Гусев кивнул. Он тоже знал, что она умеет.

...Я дал Гусеву номер «Волги». Чёрной, двадцать четвёртой, со шторками, которая стояла у подъезда прокуратуры и тронулась, когда я сделал к ней шаг. Он записал на пачке «Явы», на внутренней стороне.

— Пробью, — сказал он. — У меня кум в ГАИ. Завтра. Если не уволят.

— За что тебя уволить?

— А за то, что я с покойником разговариваю. — Он спрятал пачку в нагрудный карман и застегнул клапан. — И за то, что сейчас повезу его к себе в район. Без документов. Через пост на кольцевой.

— Повезёшь?

— А куда вас ещё девать? — Он повернул ключ. «Уазик» затрясся, зарычал, как старый пёс, которого разбудили. — В «Эрмитаже» под кустом ночевать будете? Вас там Петренко найдёт к утру. Он упорный. Молодой.

Мы тронулись.

Москва ночью была совсем пустая. Широкие проспекты, жёлтые фонари, светофоры мигают сами для себя. Олимпийские огни на стадионах далеко, за домами, как зарево. На перекрёстках стояли постовые. Каждый провожал наш «уазик» глазами, видел милицейские номера и отворачивался.

Я ехал и молчал. Гусев тоже. Он вёл машину осторожно, как будто вёз что-то хрупкое. Может, так и было.

У поста на кольцевой нас остановили. Сержант посветил фонариком в кабину. Гусеву в лицо, мне в лицо. Гусев высунул в окно удостоверение. Сержант посмотрел, козырнул.

— А это кто с вами, товарищ сержант?

— Понятой, — сказал Гусев. — Везу домой. Устал человек. Целый день на опознании.

Сержант посмотрел на меня ещё раз. На ковбойку. На небритую рожу.

— Проезжайте.

Мы проехали.

— Понятой, — сказал я, когда пост остался позади.

— А кто вы ещё? — Гусев пожал плечами. — Вы на своём опознании присутствовали? Присутствовали. Значит, понятой.

...Уже за городом, на тёмной трассе, когда фары выхватывали из ночи то столб, то кусок леса, то белую разметку, Гусев вдруг хлопнул себя по нагрудному карману.

— Чёрт. Забыл. Мне ж Фомич велел передать.

— Какой Фомич? Он же в районном.

— Не тот Фомич. Тамошний. Ну, санитар московский. Они все Фомичи. — Гусев расстегнул клапан, полез двумя пальцами, вытащил что-то маленькое, картонное. — Он, когда вас раздевал… ну, его… когда раздевал, в ботинке нашёл. Под стелькой. Отдал мне. Сказал, ваш же, раз удостоверение ваше. А я в протокол не внёс. Сам не знаю почему. Рука не пошла.

Он сунул мне в руку картонку.

Я включил лампочку на потолке. Она загорелась тускло, жёлто, мигнула.

Читательский билет. Маленький, серый, картонный, с загнутым уголком. «Центральная городская библиотека. Ул. Пролетарская, 12». Номер. Фамилия, вписанная от руки синими чернилами, аккуратным библиотечным почерком: «Громов А. Н.». И штамп. Последняя выдача: двадцать шестое июля. Суббота.

Пролетарская.

Невеста Саши. Библиотекарша с Пролетарской. Которая сорок лет приходила на кладбище каждое двадцать восьмое, отдельно, раньше нас, в синем платье. Которая так и не вышла замуж. Ни за кого.

Нина.

Я перевернул билет.

На обороте карандашом, мелко, торопливо, было написано три слова. Наклон вправо. Хвостик у «д» вниз, как удочка.

«Нина. 6:00. Правду».

Гусев смотрел то на дорогу, то на билет у меня в руке.

— Это что? — спросил он.

— Записка.

— Кому?

Я не ответил. Я смотрел на три слова.

Он не просто прятал этот билет от убийц. Под стелькой, где его не найдут, если будут обыскивать наспех, но найдёт санитар, когда будет раздевать. Он прятал его для того, кто придёт после. Для того, кто найдёт ящик семнадцать. Для того, кто захочет знать.

Он знал, что я приду.

Он знал, что нас двое.

Гусев сбавил скорость. Посмотрел на меня внимательно. На билет. Потом сказал тем голосом, каким говорят в протоколах самое главное:

— Почерк-то, товарищ полковник. Ваш почерк.

— Мой, — сказал я.

Я выключил лампочку. В кабине стало темно. Только «Касио» светился у меня на руке, зелёным, ровным светом. 23:17.

Почерк был мой.

Только этого я не писал.