Назад в СССР: Товарищ директор

Глава 1. Звезда телеэфира

После того как Марина улетела в Лондон, мне жутко захотелось напиться. Хотя я запретил себе даже думать о крепком алкоголе, сейчас меня занимала одна лишь мысль: как забыться, утопить тоску в алкогольном дурмане.

Мельников уехал, не попрощавшись со мной, видно, не захотел ждать, когда спущусь с балкона, где я наблюдал отлёт «Ил-62». Когда вышел из здания аэропорта на площадь, то просто добрёл до остановки 551-го автобуса, уселся на скамейку и принялся ждать, обдумывая, какую огненную воду лучше купить — коньяк, водку, текилу, ром? И хотя на душе кошки скребли, не удержался от улыбки: ну где тут можно купить такие экзотические вещи, как текила или ром?

И тут я вспомнил того мужика, который тащил с довольной рожей пластиковый пакет с коньяком из «Берёзки», и собрался уже вернуться в зал ожидания, но тут из-за поворота показался ЛиАЗ с табличкой «Аэропорт Шереметьево — метро Речной вокзал», и я пришёл к мысли, что куплю обычной водки.

В салон начали загружаться явно недавние пассажиры, которые прилетели в Шереметьево, но либо пожалели денег на такси, либо у них их просто не было. Плотный высокий мужчина с дамой бальзаковского возраста, матерясь, взгромоздил пару фибровых чемоданов в салон, перегородив проход, что вызвало озлобленное ворчание сухонькой старушки, одетой слишком тепло, не по погоде, в нечто, смахивающее на старое пальто, и в длинную тёмную юбку.

Зашли другие пассажиры, расселись в кресла. А я занял место у окна, и автобус выехал на Ленинградку, покатил в уже довольно плотном потоке из легковушек, фургонов, грузовиков.

На остановке «Родионово» я сошёл и пошлёпал по бетонным плитам, которые набросали здесь в овраге.

Но домой заходить не стал, а доплёлся до гастронома. Буквально в десятке шагов от входа меня пронзила мысль, что в советское время спиртное отпускали с какого-то определённого часа. Но вот с какого, я почему-то не мог вспомнить: то ли с двух, то ли с одиннадцати. Это разозлило меня. И я решительно направился в магазин.

Запах хлеба, обёрточной бумаги. В конце помещения, у прилавка отдела со спиртным, толпились небритые злые работяги: судя по их рожам, у них уже горели трубы. А продавщицы не наблюдалось. Они тихо переговаривались матерком, и я встал в конец очереди.

Я заметил косые взгляды: наверно, я в своём выходном костюме, в котором расписывался в загсе, выглядел белой вороной на фоне мужиков в старых куртках, телогрейках и спецовках.

— Что, интелихент, — ухмыльнулся мужик в синей спецовке, перепачканной цементной пылью. — Просто выпить захотелось? Аль празднуешь чего?

Хотелось огрызнуться: «Какое твоё собачье дело?», но я мог нарваться на драку, а этого совсем не хотелось. Так что я миролюбиво ответил:

— Выпить захотелось, как и всем тут.

Амбал отстал от меня, потому что в дверях подсобки показалась царица прилавка — полная дама в форменном голубом платье, фартуке и кокетливом ажурном кокошнике в замысловатой причёске.

Медленно, словно в замедленной съёмке, стала снимать бутылки и выставлять перед мужиками. Одному она так и не дала ничего, как он ни возмущался и не материл всех.

— Не ори, Семеныч, — проронила женщина равнодушно. — Супружница твоя сказала ничего тебе не продавать. Домой иди. Понял?

Ещё одному покупателю, одетому почему-то в плащ, который он стыдливо запахивал, пытаясь, видно, скрыть тот факт, что больше на нём ничего не было, продавщица сказала сурово:

— Всё, Губарев, в долг не даю больше.

— Я верну, — жалобно блеял мужичок. — Вот тебе крест, верну. Всё до копеечки. Ну сжалься, Зинаида. Сжалься над несчастным…

— Следующий, — не обращая внимания на крики жертвы жестокого похмелья, сурово проронила она, сложив полные руки на груди.

Подошла моя очередь, и она взглянула на меня осуждающе, может быть, поняла по моим глазам, что привело меня сюда.

— Три бутылки «Пшеничной», — произнёс я, вытаскивая портмоне.

— Не многовато ли, молодой человек? — вдруг спросила она, с какой-то странной жалостью взглянув на меня.

— Скорее не хватит, — хмуро выдал я.

Она лишь осуждающе покачала головой и выставила на прилавок три бутылки с этикеткой, на которой был нарисован деревенский домик и кусочек поля с колосящейся пшеницей.

— Мой дед, мудрый человек был, говорил: не пей с горя, сопьёшься. Пей только с радости, — произнесла она с явным укором, принимая мои два червонца. Отсчитала сдачу и выставила спиртное.

— Философ, однако, — буркнул я, забирая бутылки и укладывая их в портфель.

Вернулся я домой в ещё более мерзком состоянии, чем раньше. Выставил все три бутылки на стол, открыл одну, налил в стакан. Подумал, что, наверное, надо положить хоть какой-то закуски, иначе на голодный желудок я быстро опьянею.

Но сделать глоток не успел: раздался резкий телефонный звонок, и того, кто звонил, мне хотелось послать ко всем чертям. Но мерзкий звук врывался в уши, отдавая болью. Я поставил стакан и схватил трубку.

— Олег Николаевич, — диссонансом с моим гнусным настроением в трубке раздался приятный женский голос. — Это вас беспокоят с телевидения. По поводу вашей записи для передачи. Сергей Георгиевич хотел с вами переговорить. Не могли бы вы подъехать?

— Когда? — выдохнул я с явным неудовольствием.

— Когда вы сможете? — щебетала дама невероятно любезно. — Сейчас у Сергея Георгиевича совещание. Через пару часов он освободится, у него будет полчаса свободного времени. Он хотел бы кое-что с вами обсудить, Олег Николаевич. Вы сможете подъехать?

— Смогу, — отозвался я, обдумывая тот момент, что разговор с Лапиным, всемогущим Хозяином Гостелерадио, не помешает мне напиться после. — Пропуск для меня будет?

— Конечно, конечно, Олег Николаевич. — Голос в трубке стал отдавать такой елейной любезностью, что меня едва не стошнило. — Захватите ваши материалы к передачам. Ждём вас.

В трубке раздались короткие гудки, я положил её на рычаг, вернулся в кухню. Оглядев ряд бутылок, выставленных напоказ как демонстрацию моей слабости, я застыдился. Решил вылить содержимое в раковину, но рука не поднялась это сделать. Вспомнил про дядю Колю, как он мне за бутылку «Столичной» сделал петли для гаража, на которые я навесил решётку для защиты моего спорткара. Поэтому просто спрятал водку в холодильник.

В портфель сложил папку с сюжетами своих передач и начало текста о найденном мною квазаре. Задумался перед гардеробом, какой прикид надеть. Ехать на встречу с государственным мужем в джинсах и футболке явно неприлично. Поэтому я поискал в шкафу тот костюм, в котором принимал последний звонок, и облачился в него.

Спустился на лифте и уселся за руль своего спорткара. Промчался обычным путём: через Ленинградку, Ленинградский проспект, свернул, не доезжая гостиницы «Советской», и через полчаса уже увидел белое здание телецентра.

Перед входом замешкался, наблюдая, как с заднего сиденья шикарного «мерседеса» представительского класса вылез плотный, широкоплечий мужчина в тёмно-синем костюме. Лицо с высоким лбом, коротким носом, двойным подбородком. Иосиф Кобзон. Я тут же узнал его по неестественно лежащим волосам — приклеенной накладке, пока ещё имитирующей довольно пышную и густую шевелюру, потом она сменится на плоскую нашлёпку.

Я пошёл к входу, прошёл к будке, чтобы получить пропуск, и потом направился к лифту. Кобзон стоял там и внезапно спросил меня почему-то на довольно хорошем английском:

— Excuse me, sir, what brand is your car?

Я развернулся и криво ухмыльнулся, ответив:

— «Астон-Мартин Вантаж», Иосиф Давыдович. Спорткар.

У него подскочили вверх брови, он быстро-быстро поморгал, но всё-таки собрался с силами:

— Очень красивая машина. Очень. Простите, а где вы приобрели её?

— Ваш «мерседес» тоже отличный автомобиль.

Такую тачку, из которой вылез артист, мне вначале подарили в ГДР, но оказалось, что у неё рычаги покрыты ядовитым и очень дорогим осмием, и за ней гоняются бандиты. Когда с моей помощью их поймали, машину пришлось отдать.

— Да-да, но всё-таки.

— Мне подарили в ГДР.

Естественно, рассказывать певцу, что эту машину конфисковали у британского дипломата, которого поймали на шпионаже, я не стал.

— О, вы там выступали с концертами?

— Нет. Мы показывали там свой спектакль к юбилею Брехта «Трёхгрошовая опера». Ну и я кое-какие услуги оказал берлинской полиции.

— Да, — протянул он с нескрываемой завистью. — Такой подарок — это просто потрясающе. Завидую вам.

Он мне завидует?! Мне захотелось расхохотаться. Один из самых богатых и влиятельных наших певцов, получавший за левый концерт по пять тыщ. Он водил дружбу с большими шишками самого разного пошиба: от крутых бандюков до высших лиц нашей страны. Вызывал во мне неприязнь не только близостью к власти, но и тем, что «выдавил» с эстрады Вадима Мулермана, чей голос и песни я очень любил. Вместе с Пугачёвой Кобзон контролировал потом всю нашу эстраду, они пускали только тех, кто платил им. В США его занесли в чёрный список лиц, якшающихся с мафией. К моему сильному неудовольствию называли «Советским Синатрой» из-за этого. Но когда я узнал, что обласканный властью артист выбил место на Ваганьковском кладбище для похорон Высоцкого, моя неприязнь уменьшилась.

Мы доехали до второго этажа, и, когда разошлись створки лифта, он уже, собравшись выходить, вдруг спросил:

— А как вас зовут?

— Туманов, Олег Николаевич.

— Приятно было познакомиться. Всего хорошего. — Он протянул мне руку, которую я пожал.

Сам я доехал до четвёртого этажа, вышел на ковровую дорожку, гасившую все звуки, но на этот раз безликие двери, странные переходы, лестницы, ведущие неизвестно куда, меня уже не пугали. Я уверенно направился в конец коридора и попал в прихожую кабинета Хозяина Гостелерадио.

Справа за массивным столом, поставленным параллельно стене, восседала строгая секретарша, и сердце неприятно ёкнуло, когда подошёл к ней.

— Я — Туманов, — представился ей. — Мне было назначено.

В конце, как я ни старался, мой голос предательски дрогнул.

— Да-да, Олег Николаевич. — Она официально улыбнулась. — Сейчас у Сергея Георгиевича закончится совещание, и он вас примет. Присядьте пока.

Я доплёлся до ряда стульев, на этот раз пустых. Опустился на стул, поставив на пол раздувшийся портфель между ног и прикрыл глаза. Меня тут же потянуло в сон, и я задремал.

Звук шаркающих ног, гомон голосов разбудил меня. Я открыл глаза, чтобы понаблюдать, как из кабинета Лапина вываливается народ: мужчины в почти одинаковых официальных тёмно-серых костюмах; судя по раскрасневшимся мокрым лицам, разговор вышел суровый.

— Валентина Николаевна, посетители есть? — послышался искажённый динамиком громкой связи голос Хозяина.

— Да, Сергей Георгиевич, — ответила секретарша. — Приехал Туманов.

— Хорошо. Зовите его.

Женщина встала, просеменила на высоких каблуках к двери и осторожно постучала. Прошла внутрь и повторила мою фамилию. И только после этого приоткрыла дверь и возвестила:

— Проходите.

Я подхватил свой портфель и прошёл внутрь. В пепельницах на столе, приставленном к столу Хозяина, лежали горы окурков, и воздух стоял такой вязкий, тяжёлый, что у меня на миг перехватило дыхание и затошнило: возникало ощущение, что весь кислород заменился никотином. Увидев меня, Лапин медленно встал из-за стола. Подошёл к окну и толкнул фрамугу. Ворвался свежий, напоенный летними ароматами и запахами воды ветер, и я вдохнул полной грудью.

— Присаживайтесь, Олег Николаевич, — на удивление любезно пророкотал Хозяин.

Я отодвинул массивное кресло из бежевого кожзаменителя, присел, поставив рядом портфель. Лапин снова занял своё место, вытащил из портсигара сигарету, закурил. Выпустив струйку дыма, объявил мне вердикт:

— Я ознакомился с текстами передач, которые вы прислали. Получилось весьма недурственно. Весьма. Да. Худсовет одобрил. Так что можем снимать. Также я узнал, что вы открыли… — он замешкался, но я не стал его поправлять: он сам взглянул в бумаги, что лежали перед ним. — Квазар. Об этом нужно будет снять короткий спецвыпуск. Набросайте тезисы, я прочту.

— Я уже кое-что написал об этом. — Я достал из портфеля пачку бумаг, фотографии и выложил на столе перед Лапиным.

Он внимательно просмотрел всё, остановился на фотографиях, хотя явно не мог понять масштаб моего открытия, аккуратно всё сложил и положил сверху широкую ладонь:

— Да-да, вполне достойно, — продолжил он. — Возможно, мы перенесём программу с четвёртого канала на ЦТ. Это очень и очень важно для нашей страны. Рассказывать о достижениях наших учёных. И особенно надо уделить внимание космонавтике, исследованию планет… э… э… Солнечной системы. Вы меня понимаете?

Я внимательно слушал, не перебивая, хотя понимал, что все эти посулы Лапина могут ничего не значить.

— Да, конечно, Сергей Георгиевич, понимаю. Постараюсь максимально полно обо всём этом рассказать.

— Хорошо. — Лапин удовлетворённо затушил окурок в пепельнице. — Да, вот ещё! Я посмотрел ту запись вашего спектакля о мушкетёрах. Там нужно кое-что заменить. Подправим фонограмму, и мы вполне можем показать это на учебном канале. Такие записи спектаклей нам нужны.

— Может быть, не стоит это показывать… — Я решился наконец возразить.

И Лапин понял мою мысль, едва заметная улыбка проскользнула по его лицу.

— Боитесь, что ваш образ учёного будет дискредитирован участием в спектакле? Но вы там в гриме, а вашу фамилию можно будет заменить на псевдоним.

По сказанным Председателем словам я уяснил, что он действительно видел хотя бы часть нашей школьной постановки, и это удивило меня.

— Ну что ж, Олег Николаевич, студия для записи передачи с вами подготовлена. Вы сможете сниматься?

Смогу ли я сниматься? Это после бессонной ночи, которую я провёл с коллегами-астрофизиками, после разлуки с Мариной, которая до сих пор отдавалась болью в сердце, сниматься для телевидения? Нет, это просто праздник какой-то! Хэллоуин перед ним бледнеет.

Но возразить Хозяину Гостелерадио, который так радел за меня и мою любимую астрофизику, я не смог, разумеется.

— Да, конечно, смогу. — Я постарался, чтобы голос звучал уверенно.

Лицо Лапина сразу приобрело выражение государственной озабоченности. Он нажал клавишу на аппарате селекторной связи и приказал:

— Агафонова ко мне.

Я успел уложить все материалы обратно в портфель, как в дверь постучали и в кабинет вошёл худощавый сотрудник среднего роста, в очках, с коротко постриженными тёмными волосами с проседью и длинными баками. Но одетый официально — в светлый костюм. В руках держал планшет с прикреплёнными к нему листами.

— Борис Иванович, — обратился к вошедшему Лапин. — Вот это Туманов, Олег Николаевич. Наш учёный, который будет вести телепрограмму «Космос и его тайны: что увидел телескоп». Постарайтесь сделать сегодня съёмку пилотной серии и спецвыпуск.

— Да, постараемся, Сергей Георгиевич. — С лицом, выражающим готовность выполнить любое пожелание начальства, мужчина перелистнул несколько страниц, что-то черкнул и обратился ко мне: — Идёмте, Олег Николаевич.

Я попрощался с Лапиным и вышел в коридор вслед за Агафоновым. Нам пришлось спуститься на второй этаж, где находилась студия записи. Когда вышли из лифта, на меня обрушился такой страх, что я перестал чуять под собой ног, они стали предательски подкашиваться, а ладони стали мокрыми. Но, мысленно отругав себя за трусость, я постарался взять себя в руки.

За дверью, над которой висел фонарь с не горящей надписью «Тихо! Идёт съёмка!», обнаружилось небольшое помещение — слева, у стены, на невысоком помосте стоял стол с креслом на каком-то странном невыразительном фоне. Над ней висел микрофон на стойке, которая под углом закреплялась на передвижной площадке с большими колёсами.

— Пока займите место за столом, — предложил Агафонов.

Оператор — плотный широкоплечий парень в просторных брюках, рубашке и безрукавке, оторвался от окуляра камеры, осмотрел меня с ног до головы, словно выбирал мерку для моего гроба, хмыкнул и что-то начал настраивать в своём агрегате.

Я запрыгнул на подиум, уселся в кресле, положив руки на столешницу из светлого дерева, и вздрогнул от шуршанья за спиной. Повернув голову, обнаружил, что сменился фон — теперь там изображалось чёрное небо со звёздами, стилизованными изображениями планет Солнечной системы. Особенно выделялся Сатурн — идеальной формы шар нежно-песочного цвета со своими плоскими кольцами.

Агафонов подошёл к камере, подпёр выпуклый квадратный подбородок рукой и какое-то время о чём-то раздумывал. Потом скомандовал мне:

— Хорошо, Олег Николаевич, теперь зайдите в гримёрную. Вас там подготовят.

Пришлось тащиться в небольшую комнату, пропахшую гримом, нафталином, едким запахом человеческих тел, которые здесь перебывали. Меня усадили в кресло перед большим зеркалом, утыканным по краям лампочками. Вокруг меня начала хлопотать полноватая женщина в светлом форменном халате. Накинула мне парикмахерскую накидку, долго меня причёсывала, накладывала грим таким толстым слоем, что у меня сразу стянуло кожу и захотелось тут же всё это стереть.

Когда же я наконец вышел обратно в зал, то увидел, что свет в студии притушен, а прожекторы в металлических кожухах, висевшие на кронштейнах над помостом, ярко высвечивали место за столом. Куда я и приземлился.

— Давайте пока будем репетировать, — сказал Агафонов.

Поначалу я не мог даже толком говорить, глотал слова, слоги, заикался, но на лице режиссёра не отображалась ни досада, ни желание меня поправить, словно для него все мои потуги были в порядке вещей.

Проговорив весь вступительный текст, я встал из-за стола, принялся прикреплять фотографии к фону. Пару раз уронил, пришлось присесть, поднять. Начал объяснять, но голос звучал так жалобно и уныло, что я совсем упал духом.

Режиссёр подскочил ко мне, рассмотрел фотографии и предложил:

— Мы можем снять это потом и дать фоном. Ну как даётся в прогнозе погоды. Понимаете? — сказал тоном, который покоробил меня, будто я — какой-то несмышлёный пацан. Но я кивнул, и режиссёр предложил: — Давайте повторим. Добавьте уверенности вашим словам.

Под жаром прожекторов и от волнения, которое никак не мог усмирить, я вспотел так, что, кажется, рубашка промокла насквозь и хлюпало в ботинках. Никогда не думал, что такое простое действо, как объяснение темы, будет даваться такими чудовищными усилиями.

Но постепенно я освоился, отключился от камеры, чей глаз будто бы пялился на меня, стал объяснять, как я всегда делал это на уроках, стараясь, чтобы голос звучал немного иронично, без пафоса. Приправлял шутками, двигаться стал уверенно. Представил, что там, в полутьме студии, сидят в креслах мои коллеги, учёные-астрофизики, и слушают.

— Так-так. — Агафонов хлопнул в ладоши пару раз, прервав меня. — Так, хорошо. Попробуем снять.

Когда глаза привыкли к темноте, я вдруг увидел, что в павильоне скопилось немало народа. Большая часть стояла вдоль стен, несколько человек — за спиной оператора. Я не знал, кто это, почему они пришли. Какой-то технический персонал? Или решили послушать меня?

Когда я занял своё место за столом, Агафонов хлопнул в ладоши ещё раз и приказал:

— Мотор! Начали!

Уже совсем спокойно начал я свой рассказ, и хотя видеть глаза своих слушателей, что пришли сюда, я не мог, ощущал какие-то флюиды, исходящие от них, и это поддерживало меня, наполняло уверенностью.

— Стоп! Стоп! — окрик режиссёра заставил меня вздрогнуть и вжать голову в плечи.

Лицо Агафонова перекосилось злобой. Но глядел он не на меня, а на парня за камерой.

— Мать твою, Макс! Ты камеру включил, балбес?! Пимпочка не горит!

Дальше следовал такой изощрённый семиэтажный мат, из которого всем стало ясно, что оператор — дурак, идиот, которого надо распять, сжечь на костре или по крайней мере оторвать ему яйца.

— Из-звините, Борис Иванович, — пролепетал детина. — Я увлёкся, заслушался…

— Балбес, — уже без злобы, скорее с сарказмом выдал режиссёр и обратился ко мне: — Извините, Олег Николаевич. Слишком интересно рассказываете. Пожалуйста, давайте с начала.

Когда даже я заметил, как загорелась лампочка на камере, чувствовал себя уже так уверенно, что даже сделалось смешно из-за моих страхов. Самому нравилось, как легко и без усилий могу говорить, объяснять свои идеи, мысли. Когда закончил, услышал возглас Агафонова: «Стоп! Снято!» — и на душе совсем стало хорошо.

— Ну что ж, перерыв, — объявил режиссёр. — Олег Николаевич, после будем спецвыпуск снимать. Подготовьтесь.

Когда он ушёл в аппаратную, в студии включили общий свет, и я, спрыгнув с помоста, подошёл ближе к окошку, встроенному в стену рядом с дверью. Понаблюдал, как Агафонов общается с операторами, сидящими за микшерными пультами с маленькими экранчиками, на которых голубело чёрно-белое изображение только что отснятого материала. Но видеть свою физиономию и слышать свой голос не захотелось. И я вернулся за стол, вытащил из-под него спрятанный там портфель, оттуда достал свои заметки по поводу найденного мною квазара, попытался представить «тронную» речь в Лондоне и не смог удержаться от улыбки — возомнил себя черти кем. Таких «открытий» астрономы всего мира делают и будут делать сотни или даже тысячи в год. А когда запустят в 1990 году телескоп «Хаббл», а за ним ещё «Джеймс Уэбб», исследование Вселенной пойдёт семимильными шагами.

— Олег Николаевич! — нежный девичий голос, от которого защекотало в горле, оторвал меня от изучения бумажек. — Что вам принести? Кофе, чай, бутерброды?

Рядом оказалась худенькая девчушка в таком же тёмно-синем комбинезоне, как и остальной технический персонал, который что-то настраивал, таскал внутри студии. Круглое симпатичное личико, задорно вздёрнутый маленький носик, большие серо-зелёные глаза с глубоким, даже печальным взглядом. Её портил только крупный рот, но улыбка была такой милой, что на душе становилось теплее.

Я подумал, что сейчас не отказался бы от кувшина с кофе, чайника с самым крепким чаем и десятком бутербродов с колбасой и даже представил эти розовые толстые кусочки, и слюной наполнился рот.

— Как вас зовут? — спросил я.

— Алиса. — Она почему-то смущённо отвела взгляд.

— Алиса, я могу сам пойти в ваш буфет, если что.

— Нет-нет, Олег Николаевич, у нас здесь всё есть. Я принесу.

Она спрыгнула с помоста, унеслась куда-то. И через минуты две притащила поднос из голубого пластика с белой фарфоровой чашечкой с кофе, стаканом с чаем в подстаканнике, смахивающим на тот, что подают в поездах. На большой фарфоровой тарелке — гора бутербродов с колбасой и сыром, словно она прочитала мои мысли.

Я тут же сделал несколько больших глотков из чашки с кофе, жадно откусил от бутерброда. Но Алиса не ушла, и это смущало меня. Она чуть наклонилась, поставив локти на стол, и проронила:

— Вы так интересно рассказываете, Олег Николаевич. Хотя я не очень много поняла, но так захватывает. А вы действительно учёный? Или только как ведущий?

— Учёный, Алиса. Я — астрофизик.

— Астрофизик? Как интересно, — протянула она, явно не поняв моих слов. — Вы изучаете Вселенную? Она очень большая?

— Вселенная не большая, она огромная. Скорее всего, она бесконечная. У неё нет начала, нет конца. Трудно представить, да?

Она задумчиво подняла глаза к потолку, словно пыталась представить, как сияют там, в бесконечной Вселенной, звёзды, созвездия, галактики. Потом вновь посмотрела на меня и погрустнела:

— Мы такие маленькие. Совсем-совсем.

— Маленькие, но разум наш позволяет увидеть на много-много дальше.

Я рассказал Алисе, что мы сделали школьную обсерваторию, где можно наблюдать настоящее живое небо со звёздами, созвездиями, галактиками через телескоп. И не только увидеть, но и услышать их голоса — звёзд, квазаров, чёрных дыр. Глаза у неё загорелись, полуоткрылся рот, и я ощущал, как увлечённо она слушает меня, хотя вряд ли понимает всё, о чём говорю.

Когда её позвали, она с неудовольствием оторвалась и выпалила мне на прощание:

— Я буду обязательно смотреть ваши передачи, Олег Николаевич!

— Это здорово, — я взял её маленькую ручку и сжал одобрительно в своих ладонях. — Я буду очень рад, Алиса.

Она ударилась в краску, смутилась. Но потом задорно улыбнулась, схватила подносик, на котором уже стояли пустые чашки и тарелка. И утащила.

А я решил вымыть руки, но это поставило меня в тупик — боялся выходить в запутанные коридоры телецентра. Пришлось обратиться к технику в синей спецовке, который наблюдал, как переставляют осветительные лампы на кронштейнах, свисавших с края помоста.

— Сортир? А, ну это просто, выйдешь отсюда, пройдёшь до конца, повернёшь налево, потом…

Я постарался запомнить весь путь, который он описал, хотя чувствовал себя, словно оказался в лабиринте Минотавра без нити Ариадны. И всё время перед глазами маячили кадры из фильма «Чародеи», где несчастный персонаж Фарады блуждал по коридорам, которые как раз и снимали здесь, в Останкино.

Наконец, вдалеке я заметил две двери рядом со стилизованными табличками мужчины и женщины и радостно ринулся туда. Но вошёл не сразу, услышав там довольно громкий разговор и свою фамилию.

Разговаривали двое, и голоса обоих мужчин показались мне знакомыми. Один говорил резким тенором, словно водили ножом по пенопласту. У второго голос был обычный, но хорошо поставленный.

— Андрей, всё-таки объясни, зачем понадобилось создавать ещё одну программу об исследовании космоса? — рокотал баритоном этот второй. — Кто он такой, этот Туманов?

— Туманов — школьный учитель астрономии, самый обычный, — резким фальцетом отчеканил первый. — Лапин заверил меня, что передача будет идти только на учебном канале. В рубрике «Из школьной жизни». Туманова я знаю, абсолютный бездарь. Пустое место. Ничего собой не представляет. Ведущий из него никакой. Думаю, покажут от силы пару передач и снимут с эфира.

Я узнал мужика с баритоном — ведущего программы ЦТ «Человек. Земля. Вселенная», Виталия Севастьянова, лётчика-космонавта. И его опасения мне были понятны, он боялся конкуренции. Хотя какую конкуренцию я мог составить человеку, дважды побывавшему в космосе? Но вот второй… Кому же принадлежал этот противный резкий тембр? И почему он с такой злобой говорил обо мне?

Автор начал писать 9-й том, от интереса к нему зависит, будет автор писать дальше или этот том будет последним. Лайки, награды, добавление в библиотеки будут стимулировать автора для написания дальнейшей истории. К 1-му тому теперь есть аудиоспектакль, который сделан нейросетью "Начитай". Если интерес будет к аудиокнигам этого цикла, я продолжу озвучку.

https://author.today/audiobook/665020

Глава 2. Горький вкус власти

— Но Лапин его пригласил. Почему?! Чем этот учитель лучше остальных? — горячился Севастьянов.

— Да ничем, Виталий. Ничем. Я спросил Лапина, почему именно Туманов. Он так важно начал объяснять: «Туманов — талантливый учёный, астрофизик, молодой директор школы. Открыл квазар…». Нет, ты представляешь, в школьный телескоп с апертурой с гулькин нос он нашёл в космосе крошечный объект! Разве можно в это поверить?

— Ну хорошо. Ну нашёл. Я мог бы пригласить его в свою передачу, он бы рассказал об этом и всё! И всё! Зачем ещё одна передача?! — не переставал возмущаться его собеседник.

— Ты и пригласишь его. Возьмёшь у него интервью. Постарайся его разговорить, чтобы все увидели, что он — подставное лицо, фикция, липа! — с невероятным злорадством проорал первый.

Я рылся в своей памяти, но никак не мог понять, кому всё-таки принадлежит этот противный голос. И почему этот человек так ненавидит меня? Что я сделал ему? Почему постоянно вылезают новые враги?

Пришлось подождать, пока эти двое договорят и выйдут из туалета. Они прошли мимо меня, не заметив, как я стою в тени, но зато я хорошо разглядел обоих. Первый действительно оказался ведущим передачи «Человек. Земля. Вселенная», а вот во втором я узнал старого знакомого. Андрей Беседин — он защищался у нас на кафедре в университете. И я тогда, «зелёный» доцент, плохо разбирающийся в хитросплетениях человеческих отношений, выступал одним из оппонентов. Прочитав текст диссертации, я вдохновился её идеями и наивно полагал, что на мои вопросы Беседин легко ответит — даже не пытался его подловить. Но, к моему удивлению, диссертант почему-то отвечал неуверенно, мямлил, пытался перевести разговор на другую тему. Это вызвало во мне подозрение, что соискатель не только не писал диссертацию сам, но даже не удосужился её толком прочесть. В итоге Беседин диссертацию защитил, но, видимо, затаил злобу на меня.

Я зашёл в туалет, вымыл руки. Физиономия моя в отражении выглядела отвратительно — хотелось немедленно смыть этот противный грим. Но понимал, что надо потерпеть и не капризничать из-за какого-то театрального макияжа.

Когда сумел вернуться в студию, меня снова потащили в гримёрку, где та же женщина вновь поправляла мне причёску, пудрила лицо, что вызывало во мне прилив тошноты. Но в итоге отпустила восвояси.

И когда я вышел в студию, то увидел, что Беседин и Севастьянов стоят около камеры, общаясь с оператором Максом. Тот что-то объяснял им, активно жестикулируя, показывая то на помост, то на камеру.

Ко мне подскочил Агафонов, подвёл к Беседину и его спутнику и представил:

— Андрей Игоревич, вот наш сегодняшний герой программы, Олег Николаевич Туманов, кандидат физико-математических наук, директор школы, учитель физики и астрономии.

— Очень приятно, — проронил тот скрипучим голосом, протягивая мне руку. — Беседин, Андрей Игоревич, главный редактор редакции научно-популярных программ ЦТ.

По выражению его лица я не заметил, чтобы он хотя бы мимолётно показал, что узнал меня. А я стоял, как истукан и старался собраться с мыслями и силами.

— Олег Николаевич, — продолжил Беседин. — Сейчас мы должны снять спецвыпуск о найденном вами космическом объекте. Расскажите вкратце, как вы к этому шли, немного о технике, которую использовали. Вот, — он показал на своего спутника, — Севастьянов Виталий Иванович, ведущий программы «Человек. Земля. Вселенная».

— Да, я знаю. — Я постарался как можно доброжелательней улыбнуться. — Всегда смотрю ваши передачи, Виталий Иванович. — Я пожал ему руку. — Очень интересно и познавательно.

С помоста уже сняли стол, там теперь стояли рядом два кресла. И когда в одно из них присел Севастьянов, я занял второе, приготовился к началу съёмки.

— Эфир — десять минут. Постарайтесь уложиться, — скомандовал Агафонов. — Начнём репетировать.

Теперь я чувствовал себя уверенно, и когда ведущий начал расспрашивать меня, я сумел сконцентрироваться. Объяснил, как мы установили телескоп, каковы его характеристики, как проводил юстировку. Какие окуляры использовал. И как организовал съёмку, а затем по фотографиям смог найти в далёком космосе крошечный объект, рассчитать его астрономические координаты. Послал телеграмму в Пулковскую обсерваторию, а там разослали сообщение о моей находке другим астрономам, и они сумели увидеть новый маяк Вселенной — крохотную точку, которая доказывает, как огромен космос. Севастьянов явно проникся моим рассказом и слушал внимательно, вопросы задавал без подвоха, и его карие глаза уже лучились явно симпатией.

— А после того, как вы отправили данные о найденном вами квазаре, каким образом вы узнали, что действительно нашли нечто новое? — поинтересовался Севастьянов.

— Ко мне приехали мои коллеги — заведующий лабораторией наблюдательной астрометрии и астрофизик, который работает над проектами по обработке и анализу изображений в Гарвард-Смитсоновском центре. Они привезли пачку телеграмм, которые пришли от астрономов со всего мира в подтверждение того, что я реально обнаружил новый объект.

Севастьянов с таким нескрываемым уважением взглянул на меня, что меня бросило в жар, и по спине скатилась горячая струйка пота. Но в то же время я не переставал ощущать на себе пронизывающий взор Беседина, который стоял около камеры, сложив руки на груди. Хотя это совсем не смущало меня, а, наоборот, подбадривало: мне всегда нравилось мысленно спорить с кем-то, доказывать, что я чего-то стою.

На лице у моего старого знакомого ничего не отражалось: абсолютно застывшая маска, чуть прищуренные глаза под набрякшими веками. О чём он думал, какие мысли блуждали в его голове? Пытался ли он составить план уничтожения меня? Или просто слушал?

— Какие у вас дальнейшие планы? — задал Севастьянов вполне логичный вопрос, завершающий нашу беседу.

— Исследовать дальше Вселенную. Находить новые объекты. И самое главное — привлекать к этому учеников моей школы. Вы понимаете, одно дело давать сухо материал на уроке, а совсем другое — показать ребятам живое небо со звёздами, галактиками, туманностями и, естественно, квазарами — маяками Вселенной.

Я пока не стал рассказывать, что хочу дописать докторскую диссертацию, предложить новый способ измерения астрономических расстояний. Пока при таком количестве известных науке объектов сделать это было невозможно.

— Хорошо, — удовлетворённо проговорил Агафонов. — Снято.

— Как снято? — Я непонимающе воззрился на него. — Вы же сказали — репетиция.

— Зачем? — пожал плечами Агафонов. — По-моему, получилось замечательно. Ничего переснимать не нужно. Экспромт был очень впечатляющий. Правда, Андрей Игоревич? — обратился он к Беседину.

— Да, — довольно холодно обронил тот. — Получилось вполне неплохо. Давайте сходим в аппаратную, проверим.

Севастьянов остался сидеть в кресле, а я соскочил с помоста и отправился вместе с режиссёром в комнатушку, где за пультами сидели техники. Беседин вошёл следом, встал за спиной Агафонова и стал наблюдать на голубеющем экране материал нашего разговора с космонавтом.

— Ну что ж, всё нормально, — заявил он наконец.

И вышел из аппаратной, зашагал к выходу, даже не попрощавшись со мной. Но Агафонов протянул мне руку с широкой довольной улыбкой:

— Были рады познакомиться с вами, Олег Николаевич. Надеюсь, что наше сотрудничество продлится. Вы свободны.

Я вздохнул с облегчением и направился к выходу. Но не успел выйти, как меня нагнала Алиса.

— Вот, Олег Николаевич, возьмите, — протянула мне кулёк. — От нашего коллектива. Нам очень понравилось.

Я с улыбкой заглянул внутрь, обнаружил там несколько шоколадок и пару мандаринов.

— Алиса, спасибо. — Я сунул кулёк в портфель, поставил его на пол, взял ручку девушки и прикоснулся губами.

Она смутилась, высвободив свою руку, прижала ладони ко рту, бросив на меня лукавый взгляд. Хихикнула и убежала.

А я выбрался наконец в коридор, нашёл лифт и спустился в фойе.

Как оказалось, солнце уже скрылось за горизонт, погрузив всё пространство в сиреневые сумерки, разгоняемые только бледно-голубым светом уличных фонарей. И я уселся за руль своего спорткара уже в другом расположении духа. Несмотря на встречу с моим очередным врагом, я чувствовал себя прекрасно, легко, непринуждённо. Словно выросли крылья за спиной, и мне хотелось взлететь в облака и запеть.

Мурлыкая себе под нос весёлый мотивчик: «Буду я точно генералом, стану я точно генералом, если капрала переживу…», я завёл мотор и помчался обратно домой. Пронёсся быстрее ветра по Ленинградскому проспекту, шоссе, по мосту через канал имени Москвы.

Загнал машину в гараж, петли на решётке, которую я нашёл на свалке, заставили вспомнить, что дома лежат три бутылки водки, которые от греха подальше стоит отдать дяде Коле, чтобы уж совсем не было соблазна напиться. Но искать нашего соседа я не стал, лишь записал себе в дальний уголок памяти, что нужно порадовать мужика.

Квартира встретила меня тишиной, пустотой, и это почему-то погасило радостное настроение. Я припомнил свою убитую жену: всё-таки она при своей жизни хоть как-то скрашивала моё одиночество. Подумал: может быть, завести какую-нибудь животинку, типа кота или щенка, но потом вспомнил, что, возможно, придётся уехать на какое-то время в Лондон, а значит, надо будет искать временного хозяина.

Но я не стал портить себе дальше настроение — принял душ, поел и завалился спать.

Утром разбудил меня не будильник, а яркие лучи солнца, которые пробились сквозь плохо закрытые шторы, заполнили комнату золотистой пылью. Но я бодро вскочил на ноги. Сделал пару упражнений, чтобы немного разогреть мышцы. Облачившись в спортивный костюм, захватил рюкзак, положил туда резиновый коврик, гантели: решил сделать пробежку с утяжелением. Бегать налегке по утрам — дело довольно бесполезное. Нужна хорошая нагрузка на мышцы. Конечно, армейскую физическую форму я давно потерял: пузо и мышцы начали заплывать жирком. Это меня напрягало и даже пугало. И я решил вспомнить комплекс упражнений по своей системе.

Нацепив кроссовки «Пума», я выскочил на площадку, легко сбежал вниз и решил сделать пробежку по пустынному шоссе, в которое переходила улица 9-го мая.

Я бежал, вдыхая свежий воздух, пропитанный острым запахом разнотравья, цветущих лип, сирени. Приятная свежесть холодила лицо, а ноги легко пружинили на асфальте. Но через пару километров я уже ощутил усталость и злился, что утяжеление в виде гантелей заставило меня задыхаться. Но упорно продолжал бежать, ощущая себя таким здоровым, молодым, когда мышцы приятно гудят от усилий. Поддерживать физическую форму — это одно, а вот мышечную выносливость — уже другое.

Мимо меня на бешеной скорости просвистела легковушка, и я услышал, как она резко замерла, так что заскрежетали тормоза, завизжали шины по асфальту. Я машинально остановился, взглянул вперёд. Тёмные «Жигули», словно рвущийся в галоп конь, стояли в центре шоссе с включённым мотором, и вонь бензиновых паров била мне в нос.

Внезапно взревел мотор, и легковушка помчалась прямо на меня. Какие-то доли секунды отделяли меня от того, чтобы эта тачка меня отбросила. Но я успел сконцентрироваться, резво отпрыгнув в неглубокий овраг, буйно заросший высокой травой. Но машина неожиданно вильнула, объехала то место, где я только что стоял, рванула вперёд и унеслась, шум мотора растаял вдали.

А я постоял пару минут, пытаясь усмирить разбушевавшееся сердце, и размышлял: действительно ошалевший водитель этой колымаги хотел меня убить или просто попугать, пошутить? Пустынное шоссе, труп в овраге. Но всё это происходило, что называется, при свете дня. Наезд могли видеть жители. Госномера были заляпаны грязью, и я не смог разглядеть ни одной цифры.

Отогнав неприятные мысли, я вернулся на кромку шоссе. Затем продолжил пробежку, сбежал вниз по крутому склону. Вернулся назад, и теперь подниматься в гору было трудно, но я, сжав зубы, всё равно бежал.

Вернувшись к домам, я отправился к пятачку около гаражей, где устроил что-то вроде спортивной площадки. Обзавестись спортивным залом, тренажёрами я пока не мог, так что просто провёл комплекс упражнений на силу, выносливость и гибкость. В бою нужно не только орудовать кулаками, но и уметь быстро, эффективно двигаться, а не стоять как шкаф.

Сбросив рюкзак рядом со скамейкой, я достал резиновый коврик, гантели. Начал с отжиманий, постепенно усложняя их. Вместо прямых отжиманий менял положение рук, делал приседания с упором, выпрыгивал и вытягивал то одну ногу, то другую.

Когда мышцы уже основательно разогрелись и я ощутил, как они приятно гудят, попробовал более сложный приём. Присел, отбросил ноги назад, вытянулся в упор лёжа, опёрся на руки. Оттолкнулся и выпрыгнул вверх, а приземлился, присев. В армии мне нравилось это упражнение, но сейчас с первого раза получилась только первая часть. Повторил ещё и ещё раз, и наконец мне удалось сделать всё в нужной последовательности без перерыва.

Чуть отдохнув на скамейке, я перешёл к самому неприятному и тяжёлому — упражнениям для брюшного пресса. И не ради «кубиков», которые появляются, только если «сушиться», а потому, что этот самый пресс поддерживает всё остальное тело.

Усевшись на коврик, обхватил голову руками, начал медленно поднимать то одно колено, разворачивая корпус, то другое, стараясь удерживать их на весу и ощущая, как растекается острая боль в мышцах, так что пришлось сжать челюсти и терпеть.

Сделал приседания, выбрасывая ноги, словно танцевал гопак, затем выпады вперёд-назад, вперёд-назад — выставив то одну ногу вперёд, то другую, сгибая их в коленях. Затем то же самое, но с гантелями, которые уже казались пушинками, и я подумал, что хорошо бы соорудить настоящую штангу с переменным количеством «блинов»: я не знал, можно ли в спортмагазинах такое купить, но, в общем, представлял, как это сделать самому.

Усталость уже сковывала меня, но я упрямо продолжал заниматься. Настоящая силовая тренировка — это на самом деле тяжёлая, порой мучительная работа. Она может довести до полного изнеможения, когда, кажется, сил терпеть нет, но это вырабатывает привычку побеждать, несмотря ни на что, даёт психическую выдержку. И помогает затем и в умственной деятельности. Вопреки дурацкой поговорке «Сила есть — ума не надо», чем сильнее ты физически, тем быстрее и лучше мыслишь.

Напоследок я прикрепил к стволу дерева плоскую боксёрскую подушку и от души отработал так называемый «хаммерфист» — или «молот» — удар тыльной стороной кулака или обратной стороной предплечья — особенно хорошо помогает, когда оба участника драки катаются по полу.

Только когда закончил тренировку и начал укладывать гантели в рюкзак, заметил, что на краю площадки стоит детина в просторных светлых брюках, клетчатой рубашке, расстёгнутой на груди с чёрной кудрявой порослью, и наблюдает с интересом за мной.

— Чувак, не хочешь к нам в клуб? — спросил он.

— Куда конкретно?

— Ну, мы там качаемся, железо тягаем. Я смотрю, ты клёвый такой мэн.

— Посмотрим, — ответил я уклончиво.

Я уложил коврик в рюкзак, выпрямился и уже рассмотрел парня гораздо лучше. Старший брат Никиты Троицкого, Иван. Почему-то именно он приходил на родительские собрания, а не отец Никиты. Говорили, что папаша их сильно пьёт. Внешне братья были очень похожи, но насколько же они отличались умственно! И тот тоже очевидно понял, кто я такой. Лицо вытянулось, челюсть чуть отвисла.

— Извини…те, Олег Николаевич, не признал сразу, — смущённо пробормотал.

— Ничего, Ваня, бывает.

— А это… как мой брательник у вас сейчас ничего? Экзамены то есть?

— Нормально, — ответил я. — Никита уверенно на золотую медаль идёт.

— Да, — протянул с какой-то странной досадой парень. — А я вот не пошёл в девятый класс-то. На завод подался.

— Ну, Ваня, рабочим быть тоже хорошо. Да и получаешь, наверно, неплохо. А?

— Да, хватает, — протянул он. — А Никита учёным хочет быть. Говорил, как Олег Николаевич, то бишь, как вы.

Я вздохнул только и добавил с иронией:

— Он учёным станет и будет раза в два, а то и в три меньше получать, чем ты.

— Не, — Ваня покачал головой. — Никита за бугор податься хочет. Здесь чо… Никаких этих… перс..

— Перспектив, — закончил я.

— Ну да. А им… это… интересовались, — важно добавил парень.

Да уж, действительно в Союзе всегда была отличная физико-математическая школа, и наших специалистов переманивали на Запад. «Утечка мозгов» называлась. Ведь мне тоже предлагают уехать.

— Ну ладно, Олег Николаевич, пойду я. Вы… это не говорите никому, чего я вам тут наплёл.

— Не скажу, Ваня. Могила.

Забросив рюкзак за спину, я отправился домой. Там провёл минут десять под контрастным душем, наслаждаясь струйками, которые массировали уставшие мышцы, заставляя их расслабиться. Ловил водичку ртом, обдумывая, что неплохо бы уже сходить на речку, поплавать. Потом сварганил себе кастрюльку с пельменями, сварил крепкий кофе.

Бодрым и посвежевшим я отправился в школу, напевая себе под нос бодрый мотивчик и полностью выбросив из сердца тоску-печаль, загнав на самое дно души.

Нужно свыкнуться с мыслью, что теперь я не могу прыгнуть за руль своей тачки и долететь с ветерком до клиники за полчаса. С Мариной нас разделяют тысячи километров, пролив Ла-Манш, который преодолеть можно лишь на самолёте. А самое главное — я живу в Союзе, где нужно добиваться разрешения на выезд, проходить массу инстанций, унизительную комиссию в горкоме. И хотя я теперь — член партии и муж Марины, поездка к ней может и не состояться — запретят, скажут: а вдруг вы там останетесь? Не очень-то я благонадёжен по меркам Союза. Жена в Англии, приглашение в Англию.

Школа казалась вымершей: у входа не стоял дежурный учитель, строго проверяющий внешний вид и наличие сменной обуви, не шли стайками пионеры в красных галстуках, не бежали малыши-октябрята, не прогуливались степенно старшеклассники, которые, сняв красные галстуки, сменили их на маленький значок с красной эмалью и профилем отрезанной головы основателя советского государства. Но я ощущал, что жизнь здесь не замерла, а лишь сконцентрировалась там, у кабинета математики.

Поднялся на второй этаж, издалека увидев толпу выпускников: кто-то сидел на широком подоконнике, склонившись над учебником или толстой тетрадью, один парень с интересом, словно увидел в первый раз, просматривал длинную гармошку шпаргалки и бормотал что-то себе под нос.

Подошёл к ним, поздоровался. Шпоры сразу спрятали, учебники захлопнули, вызвав у меня снисходительную улыбку.

— Ну что, орлы? Готовы к бою?

— Всегда готовы! — отреагировали нестройным хором, но задорно.

А я направился к входу в класс. Дверь приоткрылась, выплыла Аксёнова и перегородила мне дорогу, что сразу заставило моё настроение упасть на пару градусов.

— Олег Николаевич, — прошипела она. — Вы являетесь на государственный экзамен нетрезвым?

Я остолбенел и обалдело уставился на неё:

— С чего вы это решили, Анна Дмитриевна? Я вообще крепкий алкоголь не пью. И приехал на собственной машине.

— Вы выглядите весьма возбуждённым, — продолжила она, выдавливая слова сквозь тонкие губы.

— Я занимался тренировкой по собственной системе утром. Чувствую себя после этого очень бодро. И не понимаю, откуда вы взяли эти обвинения.

Она чуть прищурила глаза, схватив меня за рукав пиджака, отвела в сторону и тихо просипела, раздувая ноздри:

— Зачем вы лжёте, Олег Николаевич? Вас вчера видели, как вы покупали водку.

Внутри меня начала подниматься ярость, словно лава в проснувшемся вулкане. Ещё немного — и я выплесну её прямо в пергаментную физиономию крокодилицы.

— Почему я не имею права купить водку? Это как-то дискредитирует меня как руководителя? — спросил я, стараясь не показать виду, как мне хочется придушить чиновницу.

— Какой пример вы показываете своим ученикам? Директор школы, член партии покупает водку!

— Да и что такого, не понимаю, Анна Дмитриевна? Почему я должен отчитываться перед вами о том, что я покупаю в магазине? — не выдержал я.

— Не дерзите мне, — высокомерно изрекла она, поджав сизые губы. — Я и так нашла кучу нарушений в приёмке экзаменов.

— Ну и напишите об этом в своём отчёте. — Я едва не ляпнул «доносе».

Решительно отстранив её, я вошёл в класс, прошёл к столу, пожал руку Владлену, Осипову, инструктору горкома Олейникову. Поприветствовал Таисию Геннадьевну и приземлился в центре стола, где слева от меня сидела Полина, чью руку я сжал в своих, прижал к губам и тихо спросил:

— Что это с нашей сушёной гадюкой сегодня? Окрысилась на меня, будто бы я пьян.

— Она возмущалась, что вас видели вчера в магазине, вы покупали спиртное.

— Ну и что? — То, что эта мегера разболтала об этом всем, меня взбеленило сильнее. — Я что уже не могу купить водки? Не понимаю!

— Олег, вы говорили, что не пьёте крепкий алкоголь, и вдруг — водка. Почему?

Я не мог послать матом очаровательную женщину, которая так нежно смотрела на меня. Просто ответил:

— Иногда хочется утопить тоску. В спиртном. Но делать этого не пришлось.

— А что случилось? — На её лице возникло искреннее сочувствие.

— Жену проводил в дальние края. Разлучаться всегда грустно.

Полина не стала расспрашивать, куда уехала моя жена и почему я вдруг заговорил об этом, просто спросила с иронией:

— А потом что произошло? Что остановило вас на краю бездны?

— Позвонили с телевидения, предложили записать передачу по астрономии. Я поехал, встретился там с лётчиком-космонавтом, который ведёт передачу «Человек. Земля. Вселенная».

— Понятно, — она по-доброму усмехнулась. — Хорошо, что вас остановили от этого гибельного шага.

— Да. Ну давайте начнём экзамен? Таисия Геннадьевна, пусть первая группа войдёт.

Завуч встала, приоткрыла дверь и пригласила несколько ребят. Они прошли в класс, взяв билеты, расселись за парты.

— Но вы действительно выглядите возбуждённым, — продолжила Полина.

— Если бы я был с похмелья, то вид у меня был бы совсем другим. Вам не кажется? Я утром тренировкой занимался по собственной системе. Чувствую: форму начал терять. Решил наверстать хоть немного.

— Ну, вашей физической форме позавидовали бы многие мужчины. — Она бросила на меня снисходительный взгляд: «мол, грех жаловаться».

— Это не оправдание для лени. Жаль только бассейна у нашей школы нет. Я бы с удовольствием ещё и поплавал.

— Забавно, а я вот не умею плавать.

— Серьёзно? Это непорядок. Хотите, вас научу? У нас ведь здесь и речка имеется. Вода прогреется, так я буду в выходные туда ходить, рядом с плотиной — пляж.

— Нет. Мы в июле с мужем поедем в Болгарию. А вы как? Не собираетесь на море?

— Собираюсь. В Артек, пригласили воспитателем поработать в августе. Там буду купаться в Чёрном море, тёплый песочек. Ничем не хуже, чем в Болгарии.

Так мы болтали, пока наши ученики тщательно готовились. Первым подошёл Аркадий Перфильев. Владлен взял его листочки с задачами, просмотрел, передал мне. Аркаша по-видимому долго и муторно решал эти две задачи: по геометрии и алгебре. И геометрия ему не давалась. Он исчёркал несколько листов черновиков, пытаясь посчитать косинус угла. Но в итоге решил правильно. Я просмотрел, отложил в сторону. Задачка по алгебре оказалась менее сложной.

Перфильев довольно живо отвечал по билету, писал формулы и объяснял:

— Показательной функцией называется функция вида, где «а» — заданное положительное число, не равное единицы, а переменная может принимать любые значения. Область определения… Множество значений… Основные свойства… Монотонность зависит от основания…

Когда он закончил писать и повернулся к нам, Владлен обратился ко мне официально, но с явной иронией в голосе:

— Товарищ директор имеет вопросы к отвечающему на билет?

Я вздохнул, ничего поделать с обидой на меня Владлена не мог.

— Аркаша, скажи нам пару примеров применения показательных функций.

— Эта функция применяется во многих областях деятельности человека, — отбарабанил Перфильев. — В биологии — для моделирования роста популяций организмов. В физике — для моделирования процессов распада радиоактивных явлений...

— А ещё где в физике это применяется? — не удержался я от провокационного вопроса, мою физику Аркадий не очень любил.

— Ну… — он запнулся и почесал в затылке.

Я вышел из-за стола, подошёл к доске и стал объяснять:

— Эта функция очень часто применяется в физике. Описывает затухание колебаний… — я написал формулу на доске. — Атмосферное давление убывает с высотой. Также она по закону Бугера — Ламберта — Бера описывает ослабление интенсивности света при прохождении через поглощающую среду. Ещё один пример — формула Циолковского, которая определяет массу топлива, необходимого для сообщения ракете заданной скорости…

Парень сильно смутился, потупился, на щеках выступили красные пятна, но я одобряюще похлопал его по плечу:

— Аркадий, ты хорошо подготовился. Просто математика и физика — братья, друг без друга не могут. Запомни это. Ну что, Владлен Тимофеевич, ваш вердикт?

— На вопрос билета Перфильев ответил отлично. А дополнительные вопросы… — он пожал плечами.

— Значит, отлично. Иди, Аркаша. Молодец.

Парень сразу расслабился, разулыбался. Выскочил за дверь, и я слышал, как заорал: «Отлично!»

Следующим подошёл к нам юноша, в котором с удивлением я узнал Кольку Тимофеева, чей папашка так жаждал упрятать меня в тюрьму, а когда ему это не удалось, решил помешать нам поехать в ГДР со спектаклем по Брехту. После всех махинаций Колька Тимофеев исчез из поля зрения. Я не видел его на уроках, считал, что отец перевёл его в другую школу. Я также не помнил его фамилии в ведомости экзамена по литературе, и мою физику он не сдавал. А тут вдруг материализовался на экзамене по математике.

Я взял в руки ведомость, чтобы удостовериться, что глаза и память меня не обманули. И прочёл фамилию парня в самом конце списка, будто его вписали в последний момент.

Листки с задачами Тимофеев передал Владлену, а тот лишь мельком взглянул и положил перед собой, произнёс по-старорежимному:

— Ну-с, молодой человек, расскажите-ка нам о формуле бинома Ньютона…

Я развернулся к Владлену, который сидел рядом со мной по правую руку, попытался вытащить листок с решением задач из-под его ладони, но математик срезал меня ледяным взглядом, как бритвой, и отчеканил:

— Там всё правильно, товарищ директор.

— Товарищ директор хочет в этом убедиться, — твёрдо сказал я.

Только тогда Владлен снял ладонь, и я начал просматривать решение. Оно оказалось абсолютно верным, но я посмотрел на парня, который ощущал себя не в своей тарелке: глаза бегали, он начал стремительно бледнеть.

— Коля, а где черновики?

— А я сразу на чистовик писал, — ответил он, чуть растягивая слова.

— Да? Хорошо. Подойди к доске, напиши формулу, а потом объяснишь, как ты решил эти задачи.

Парень совсем растерялся, оглянулся по сторонам, как загнанный в угол зверёк, но собрался с силами, сделал шаг к доске. Написал формулу и стал рассказывать:

— Это формула, которая помогает быстро и удобно возвести сумму двух чисел в любую целую степень…

Глава 3. Бунт

Когда Тимофеев закончил отвечать на билет, я вышел к доске с решением задачи и подал ему листок:

— Коля, теперь расскажи, как ты пришёл к такому выводу.

Парень взглянул на меня растерянно, метнул взгляд в сторону комиссии, но взял листок из моих рук и стал выводить условие задачи.

Внезапно раздался грохот. К нам с невероятной прытью подлетела Аксёнова и отчеканила, зло буравя меня глазами:

— Олег Николаевич, мальчик правильно решил задачу. Зачем его спрашивать об этом дополнительно?

— Анна Дмитриевна, — протянул я как можно любезнее. — В методике приёма государственных экзаменов указано, что отвечающий на экзамене должен объяснить, как он пришёл к решению.

— И так всё ясно! — выпалила чиновница, пытаясь просверлить меня злобным взглядом.

Я замер, посмотрел на оставшихся за столом членов комиссии и ответил:

— Хорошо, будем считать, что Тимофеев сдал экзамен.

Я вернулся за стол, лишь краем глаза заметив, что в ведомости рядом с фамилией пацана уже стоит пятёрка. И внутри кипела ярость — понимал, что всё это липа, что Коля — блатной. Точно так же, как это происходило на экзаменах в университете при Грачёве, где он давил на преподавателей, чтобы они ставили хорошие оценки таким же блатным студентам.

Полина сжала мне руку, молча посмотрела на меня, и в её глазах я читал сочувствие, даже жалость, мол, ну что ты не понимаешь, что здесь произошло?

Прошли несколько ребят, я лишь мельком бросал взгляд на их решения, отдавал листки Владлену и не задавал вопросов.

Наконец к нам подошла Майка Зуева, бледная, расстроенная, кусала губы. И я понял почему: она правильно решила задачу по алгебре, но запуталась в геометрии. Но я взял ручку и почти демонстративно подправил её ошибку и отдал листок Владлену со словами:

— Всё правильно.

Девушка растерялась ещё больше, но возражать не стала. Прошла к доске и дрожащим голосом начала объяснять тему:

— Комплексным числом называют выражение… Геометрически комплексное число изображается… Плоскость, на которой так изображаются комплексные числа, называется комплексной плоскостью.

Я встал около доски, наблюдая, как девушка выводит формулы. Рука у неё подрагивала, она пару раз ошиблась, пропустив кое-какие значения. Владлен глядел на доску, потом на меня. Я возвращал ему такой взор, что в конце концов он, сжав губы, уткнулся в бумаги на столе. Так что я свободно смог подсказать Майке, где у неё ошибки. У неё повлажнели ресницы, глаза стали мокрыми. Но она довела объяснение до конца и уже уверенно произнесла:

— В итоге мы имеем: комплексное число геометрически есть точка или вектор на комплексной плоскости. Его модуль — длина этого вектора, аргумент φ — угол с положительным направлением действительной оси. Поэтому любому z, не равному нулю, можно сопоставить тригонометрическую формулу… которая особенно удобна при умножении, делении, возведении в степень и извлечении корня.

— Молодец, Зуева. — Я одобряюще сжал её маленькую влажную ручку, перепачканную мелом. — Что скажете, Владлен Тимофеевич? По-моему, ваша ученица отлично знает предмет, — с вызовом отчеканил я.

— Да, конечно, Олег Николаевич, — пробормотал он, не поднимая головы. — Согласен.

Вернувшись за стол, я краем глаза заметил, как Владлен выводит цифру «пять» около фамилии Зуевой, а также не удивлённый, а скорее снисходительный взгляд Полины, которая прекрасно поняла мой бунт, бессмысленный и беспощадный.

Осипов дремал, свесив голову на грудь. Аксёнова явно ничего не поняла из того, что произошло. А инструктор горкома сидел, уткнувшись в какую-то маленькую книжку, которую наивно прятал между бумагами. И я не мешал ему читать.

Пошёл поток сдающих, кто-то отвечал уверенно, кто-то не очень, но если я говорил: «Отлично», никто не осмелился возражать.

И вот наконец зашёл Никита Троицкий, почему-то наш отличник не пошёл первым, а появился ближе к обеду. Выглядел странно: плотно сжатые губы, целеустремлённый взгляд, будто он готовился к прыжку с парашютом и настраивал себя на то, что это не страшно. Взял билет, не раздумывая ни секунды. И ушёл на вторую парту среднего ряда. Склонился над листком, энергично исписывая его значками.

Меня немного беспокоило это странное поведение, будто бы он тоже хотел устроить забастовку, бунт.

Когда Троицкий подошёл к столу, он демонстративно выложил перед математиком довольно внушительную стопку листов. Владлен даже просматривать их не стал, а передал мне. Я изучил решения всех задач. Никита, как всегда, написал их несколько.

— Молодец, Никита, объясни нам тему билета.

Он очень быстро отбарабанил тему по геометрии: «Объём прямого параллелепипеда равен произведению площади основания на высоту. Для произвольного прямого параллелепипеда можно применить принцип Кавальери…» и начал отвечать на второй вопрос.

Остальные члены комиссии откровенно скучали, явно не слушая, что вещает ученик. А он отвечал не просто по билету: Никита будто бы вдохновенно произносил монолог на сцене театра перед огромной аудиторией. Хотя единственным человеком, который слушал его с нескрываемым интересом, разумеется, был я. Мне очень нравилась манера Троицкого, но я понимал, что весь его талант не достанется стране. Поступит в университет, отучится, может, пару лет поработает где-нибудь. А там нагрянет перестройка, разрешат свободный выезд из страны и поминай, как звали.

И я думал, что, если бы мне в 80–90-х годах предложили бы уехать за границу, я бы ни минуты не раздумывал. Весь мой патриотизм испарился бы на фоне того бардака, который творился в стране.

Пока я размышлял над этим, будущий гений у доски, чётко проговаривая каждое слово, излагал, словно профессор какого-нибудь престижного западного университета:

— Комплексное число в алгебраической форме записывается как…, где вот это — действительная часть, а эта — мнимая. Умножение производится по правилу умножения многочленов… А вот деление — операция более тонкая. Смотрите. Чтобы избавиться от мнимой единицы в знаменателе, надо умножить числитель и знаменатель на число, сопряжённое знаменателю… Вот так. И формула в общем виде приобретает вид… И, что самое главное, надо учесть знак минус и правильно определить сопряжённое число.

Он положил кусочек мела на край лотка, аккуратно вытер руки тряпкой и выпрямился, ожидая моего вердикта.

Но я ничего не успел произнести, потому что подала голос Аксёнова:

— Думаю, достаточно. Троицкий — отлично.

— Нет, Анна Дмитриевна, — холодно возразил я. — Троицкий идёт на золотую медаль. Нам нужно, чтобы он разъяснил, каким образом он пришёл к такому решению. Пожалуйста, Никита, напиши нам условие задачи.

Аксёнова поджала губы, лицо застыло в виде гипсовой маски, только круглые глаза излучали невероятную злость. Она хмыкнула, сузила глаза и промолчала.

Никита радостно смахнул свои формулы и начал быстро покрывать значками доску. Я встал рядом, с интересом наблюдая, как рождается решение. Потом спросил:

— Никита, а если вот это сократить, вот эту формулу?

Он задумался, стёр написанное и изобразил уравнение в гораздо более элегантном варианте. И мы начали с ним вместе размышлять над задачей. Я сделал допущение, которое усложнило условие задачи, и парень задумался на какое-то время, потом стал что-то писать. Мы даже начали спорить.

Я прекрасно замечал недовольные лица членов комиссии, кроме Полины, которой явно доставлял удовольствие этот спектакль. Она наблюдала за нами, положив локти на стол, а подбородок — на скрещённые пальцы. Никто не посмел нас оборвать, подгонять. Если директор занимается с учеником, ему никто не смеет возразить.

Но тут я заметил, что Владлен передал клочок бумаги Полине, она взглянула на записку, потом перевела взгляд на математика, губы тронула снисходительная улыбка. И, развернувшись, она мягко, гортанным голосом сказала:

— Олег Николаевич, скоро уже обед. Дискуссию с Троицким лучше перенести на потом.

— Да, хорошо, Полина Григорьевна, — ответил я. — Ещё пару минут — и всё. Мы уже заканчиваем.

Никита замер с сильно похудевшим кусочком мела в руке, но когда я одобрительно похлопал его по плечу, дописал формулу.

— Вот так, я считаю, будет короче.

Отряхнул ладони, вытер тряпкой. А я постоял с полминуты, сложив руки на груди, изучая уравнения, затем кивнул:

— Да, мне нравится. Молодец, Никита. Спасибо!

Троицкий развернулся и гордым шагом вышел из класса, как победитель. А я под взглядами шести пар глаз занял своё место в центре.

Владлен с кривой ухмылкой смерил меня взглядом, покатал желваки, но промолчал.

— Ну что, первую группу сдающих мы выслушали, — отчеканил я. — Теперь можно отдохнуть. Как вы считаете?

Мне даже никто не ответил, я лишь услышал громкий, слившийся в один звук гром отодвигаемых стульев. И члены комиссии потянулись к выходу из класса.

Мы с Полиной прошли по коридору, поднялись на третий этаж, в столовую. И когда раздатчицы принесли нам комплексный обед, добавив для меня кофе в фарфоровой чашечке, а для женщины — зелёный чай, я отломил кусочек свежей невероятно вкусно пахнущей сдобной булочки и принялся жевать.

— Ну и зачем вы устроили этот цирк? — задала она вполне ожидаемый мною вопрос. — Из-за этого блатного? Олег, ну что вы как маленький? — протянула она с иронией. — Неужели раньше вы с таким не встречались?

— Встречался. Из-за этих блатных я вылетел из универа по велению Грачёва, тогдашнего ректора. Нет-нет. Не только из-за этого. Но из-за этого тоже. Откуда вообще взялся этот блатной Коленька Тимофеев? Его ж не было на предыдущих экзаменах.

— Не было. У него справка. Освобождение по болезни. Потом у него индивидуально примут остальные экзамены.

— И на кой ляд его было тащить на этот экзамен? Зачем, Полина? Показать мне, что я должен подчиняться воле этого… — неприличное слово я не решился произнести. — Козла.

Полина вздохнула так скорбно, будто у неё сердце разрывалось.

— У вас какие-то счёты с этим «козлом»?

— Ну какие счёты, какие счёты… — Я зачерпнул ещё ложку борща, проглотил, получив невероятное гастрономическое удовольствие от его вкуса, и пояснил: — Ну, может быть, кроме того, что папашка этого парня очень жаждал определить меня на нары.

У Полины сразу вытянулось лицо, она непонимающе заморгала, даже ложку, которой она черпала бульон, положила на стол.

— На нары? Серьёзно? И почему?

— Это долгая история, Полина. Если кратко. Тимофеев-старший очень хотел, чтобы его пацан победил на олимпиаде. Для этого он выбил особую контрольную для нашей школы. Это ещё при Громове было. Ну вот. Выбил, значит, он контрольную. Но не простую. С одним очень хитрым заданием. Которое даже я смог решить с трудом. Где-то на уровне четвёртого-пятого курса МФТИ. Но Коленька, сынок, естественно, задачку-то эту решил. Но таким образом выбивались из кандидатов действительно умные и талантливые ребята, которые её осилить не смогли. Я узнал, устроил скандал. Коленька поехал не один, а с другими. Пролетел, как фанера над Парижем…

— «Фанера над Парижем» — интересная метафора, — усмехнулась Полина. — Глупая ситуация. И потом Тимофеев-старший подставил вас в каком-то преступлении?

— Верно, Полина, верно, обожаю умных женщин. — Я взял её руку, мягко поднёс к губам, как благодарность за её понимание.

— И что это было за преступление? Дайте-ка догадаться. Вас подстерегли у подъезда хулиганы, и вас хотели привлечь за превышение самообороны?

— Нет. Это было бы слишком слабо. Тимофеев подговорил нашу прежнюю завуч Ратмиру Витольдовну организовать на меня заявление ментам, что я развращал учениц…

— Фу, какая гадость, — скривилась Полина. — Но это же легко опровергнуть…

— Это можно было. Тем более, что в этих классах я даже физику не вёл. Но эта мерзкая ведьма подговорила ученицу из моего класса, где я — класрук, написать на меня заявление, будто бы я хотел её изнасиловать.

— Речь о Ксении?

Я кивнул и продолжил:

— Девочка вдруг приревновала меня и собралась таким образом отомстить. Витольдовна убедила её, что всё обойдётся выговором. А то, что я попаду в тюрьму, откуда уже вряд ли выйду, она ей не сообщила.

— Детективный сюжет. И как же вы смогли разоблачить этот заговор?

— Чудом! Просто чудом! В те дни мы ставили первую пьесу по Брехту, времени не хватало, я писал фонограмму по ночам в актовом зале. И даже ночевал там. И вот утром слышу, как поворачивается ключ в замке, являются в актовый зал Тимофеев и Ратмира, а я слышу их разговор. И у меня случайно под рукой оказался мааааленький диктофон.

— Это действительно вам повезло, Олег. Хотя… Такая запись вряд ли могла бы что-то значить на суде.

— А до суда, Полина, не дошло. Я просто прокрутил запись нашему завучу. И её хватил удар. Вот и всё.

— Понятно. Она получила по заслугам, а Тимофеев? Как с ним?

— Да никак. Он вышел, что называется, сухим из воды. Потом подкинул ещё одну свинью мне и моему классу. Но, судя по всему, и тут для него всё закончилось благополучно.

— И что это была за «свинья»?

Я покачал головой, вспоминая этот случай.

— Когда мы показывали наш спектакль по Брехту, его увидела сотрудник дипмиссии ГДР, предложила показать в рамках юбилея писателя в Берлине. Все бумаги подготовили. И тут — бабах, как кирпич на голову — письмо от министра, мол, наш спектакль не отвечает художественному вкусу и прочее. Я уже крест поставил. Потом выяснилось, что письмо было фальшивым.

— Загадочная история. И это письмо написал Тимофеев-старший.

— До конца я это не выяснил. Но вроде бы так.

Я замолчал, увлёкся едой. И тут увидел, как в дверях появилась Виктория и мысленно выругался про себя. Когда девушка подошла к нам, немного смущённая, склонилась ко мне, я выпалил:

— Неужели опять Мельников звонил?

— Нет, Олег Николаевич, ну что вы. Вам звонил полковник Сибирцев, просил вас перезвонить по этому телефону. Это не срочно, когда освободитесь.

Она выложила передо мной вырванный из блокнота листок с цифрами. Я знал этот номер, Коля мне его дал. Значит, пока он занимает свой старый кабинет.

— Спасибо, Виктория. — Я спрятал листочек в карман.

— Пойдёте звонить? — поинтересовалась Полина.

— Нет, доем вначале.

После того как мы закончили обедать, я унёс поднос к окну раздачи, поблагодарил поваров и милую раздатчицу Лилю, которая засмущалась от моих комплиментов: на круглых щёчках выступил румянец. Спросила, не хочу ли я пирожков. И я не отказался.

Положив пакетик с булочками в карман, я направился к своему кабинету, но, не дойдя до него, вдруг услышал голос Аксёновой и замедлил шаг. Прислушался к её репликам и понял, что разговаривает она с Тимофеевым-старшим. И то, что она говорила, не удивило, лишь подтвердило мою догадку.

— Да-да, Анатолий Леонидович, ваш мальчик сдал экзамен на отлично… Туманов? — она хмыкнула. — Нет-нет, он не возражал. Всё прошло идеально. Нарушений мы пока не нашли… Он отсутствовал на экзамене по литературе… Но вроде бы у него уважительная причина была. На этот экзамен пришёл в каком-то возбуждённом состоянии. Но это не докажешь… Если в отчёте будут указаны серьёзные нарушения, то придётся результаты экзаменов отменять… Да-да, понятно, что это неприемлемо.

Разговор прервался, и я зашёл за угол, спрятавшись за дверью, которая вела на лестницу. Аксёнова продефилировала мимо меня с высокомерно вздёрнутой головой, не заметив меня.

Как только шаги чиновницы затихли вдали, я направился к своему кабинету. Виктории почему-то за столом не оказалось, и я вытащил ключи, открыл дверь и прошёл внутрь. Постоял в центре, огляделся и отругал себя за манию преследования. Почему-то мне всё время мерещится, что за мной следят, пытаются залезть в сейф.

Но, успокоив себя, я расположился с удобством в директорском кресле и набрал номер Сибирцева. На удивление он ответил, будто так и сидел у телефона, ждал моего звонка.

— Что случилось, Коля? — поинтересовался я.

— Да ничего особенного. Генералом я пока не стал. Но всё в твоих руках, — он коротко хохотнул. — А дело такое. В пятницу будет награждение в Кремле. Так что тебе надо подготовиться.

— Интересно как? Медкомиссию пройти? Надеюсь, колоноскопию не понадобится делать?

Громкий смех Сибирцева показал, что мою шутку он оценил.

— Да нет. Просто постригись, костюм найди неброский, но добротный.

— А чем меня награждать будут?

— Звездой Героя, естественно. Я же говорил тебе.

На миг я потерял дар речи, замолчал так, что в горле застрял ком. Всегда полагал, что полковник шутил насчёт награды за спасение учеников.

— Чего заткнулся-то? «От радости в зобу дыханье спёрло?» — весело спросил он. — От нас и от комитетчиков тоже будет по медали. Ну, конечно, не такого уровня.

— Вона как. Значит, вы объединились из-за меня? Уже радостно.

Сибирцев хмыкнул, потом добавил:

— В пятницу за тобой заеду. Часиков в восемь. Готовься. Чтоб был при всём параде.

Он повесил трубку, и я ещё долго слушал короткие гудки, не осознавая, что произошло. Мне — золотую звезду Героя Советского Союза?! Да разве мог я представить, перемещаясь в эту реальность, что такое возможно?

Я вернулся к кабинету математики, где все члены комиссии уже заняли места и ждали только меня, но никто не выразил недовольства, что я отсутствовал. Осталось принять экзамены всего у десятка ребят. И среди них почему-то оказался Юрка Зимин, который обычно входил первым, а тут почему-то замешкался. Вместе с ним в одной группе оказался и Мишка Медведев. Кристина проделала такой же трюк, как и на экзамене по физике — сумела сообщить своему парню номер билета. И Мишка за второй партой в первом ряду пыхтел, выводя формулы на листе.

Но первым сдавать вышел Зимин, вначале сделал шаг ко мне, но я показал движением глаз, что главный здесь всё-таки Владлен. И перед математиком оказалась внушительная стопка с решениями от нашего победителя Олимпиады. Владлен сделал вид, что внимательно изучает текст, потом передал мне. И я с интересом ознакомился со всеми формулами. Юрка решил, видно, показать всё, на что он способен. И решений одной незамысловатой задачи дал аж пять штук, чего совершенно не требовалось.

Зимин вышел к доске, взял мел и размеренно, словно сам был учителем и объяснял тему урока, принялся объяснять:

— Уравнением первой степени с одним неизвестным называется уравнение, которое после тождественных преобразований можно привести к виду…

Его никто не слушал, кроме меня и Владлена, который больше делал вид, чем следил за ответом. Осипов откровенно зевал, прикрывая рот кулаком. Таисия Геннадьевна, наш второй завуч, с интересом наблюдала за дерущимися за окном воробьями. Аксёнова сидела с видом кобры, которая сожрала большую лягушку и переваривала её. Олейников продолжал читать книжку, которую уже даже не прятал, изредка поднимал голову, держал её в таком положении несколько секунд, потом кивал одобрительно, стараясь попасть во фразу ученика, и вновь я слышал тихое шуршанье страниц.

Наконец Зимин подобрался к концу ответа, отчеканил:

— Самым главным при исследовании уравнений первой степени с одним неизвестным нужно понять, обращается коэффициент при неизвестном в нуль или нет. Когда этот коэффициент нулю не равен, то всё просто — такое уравнение имеет единственное решение. Если же он равен нулю, то придётся исследовать свободный член. От него зависит, будет ли уравнение вообще иметь решение или станет тождеством.

Вторую тему билета — «Боковая и полная поверхность правильной пирамиды» — Юрка рассказал с таким же блеском. Закончив, положил мел на лоток, взял тряпку и вытер руки. Он смотрел на меня, и в его глазах я читал не желание прямо сейчас получить пятёрку и выйти из класса победителем, а желание пообщаться со мной.

Пришлось выполнить его желание:

— Объясни решение, которое ты сам считаешь самым удачным, ну, элегантным, что ли.

Зимин живо схватил тряпку, тщательно очистил поле деятельности и начал осыпать доску значками. Закончив, взглянул на меня.

— Молодец, здорово. Ну, думаю, на этом всё.

У нашего лучшего ученика школы лицо приобрело грустное выражение, словно он потерял какую-то очень ценную для него вещь.

Но внезапно послышался скрип отодвигаемого стула. К нам подошёл сам математик, с мрачной миной ткнул пальцем в одну из формул Зимина:

— Как ты получил вот это из этого? Объясни.

— А! — обрадовался парень. — Я тут специально сократил. А вот так это должно выглядеть…

Он нарисовал от уравнения линию, которая шла на пустую откидную часть доски и быстро исписал её наполовину. Я молча следил за этим, стараясь скрыть насмешку — я-то прекрасно понял, что сократил Юрка, но Владлену захотелось показать хоть какие-то свои знания.

Когда Зимин закончил, вытянулся рядом в стойке, как солдат в почётном карауле. Математик, прищурясь, изучил строчки, написанные мелом на откидной доске, перевёл взгляд на меня. Покатал желваки, сжал губы в тонкую линию и наконец выдавил из себя:

— Ну что ж, молодец. Принято.

— А я могу рассказать и про другие решения этой задачи… — выпалил парень.

— Не надо, Юра. — Я похлопал его по плечу, так что на лице молодого человека возникла маска печального клоуна. — Ты ответил отлично на билет.

Владлен вернулся на своё место, а я опять угнездился рядом с Полиной, которая прятала в своих прекрасных глазах мягкую улыбку. Сжала мне руку одобрительно.

В самом конце экзамена вышел Мишка Медведев, но его уже точно никто не слушал. Даже Владлен устало жмурился и ни разу не поправил пацана, который порой нёс какую-то несусветную околёсицу. Из двух задач правильно он решил одну. Поэтому я сказал «четыре», хотя комиссии явно было плевать, что ставить — хоть шесть, хоть десять.

Когда всё закончилось, я первым подписал протокол, ведомость с оценками и попрощался с членами комиссии до следующего экзамена. Подождал в коридоре, когда выйдет Полина, и галантно предложил:

— Подвезти вас до дома?

Мне почему-то хотелось услышать, как она ответит: «У меня тоже есть машина», а я на это смогу возразить: «Но у меня машина больше», как в фильме с названием, которое придумал «Моцарт синхронного перевода», так рано ушедший из жизни — Алексей Михалёв — «Привычка жениться» с Алеком Болдуином и Ким Бейсингер.

Но Полина не могла видеть этот фильм, его снимут только в начале 90-х. Она ответила просто:

— Хорошо. Спасибо.

Взяв меня нежно под ручку, повела по коридору. Мы вышли во двор, и я, почтительно склонившись, открыл переднюю пассажирскую дверь. Полина оценила взором мою тачку и покачала головой:

— У вас не машина, а какой-то космический аппарат будущего.

— Да ну что вы, Полина! Самый обычный спорткар. Поверьте, ничего особенного.

— Думаю, что такое «ничего особенного» нет ни у кого не только во всей Москве и её окрестностях, но, может быть, и во всей стране, — сказала она, присаживаясь на переднее сиденье и поставив свои стройные ножки на коврик. — Хотя тесновато.

— Да, это точно, — подтвердил я, повернув ключ в замке зажигания, и мотор негромко, но приятно заурчал, как довольный тигр. — Скорость в ущерб комфорту. — Куда вас отвезти, мадмуазель? — Я повернулся к ней, положив руку на спинку кресла и почтительно, как обычный таксист, поинтересовался.

Она обвила меня руками за шею, впилась мне в губы. Отодвинувшись, мерцая маняще своими огромными глазами, интимным шёпотом, так что защекотало и захолодило в горле, ответила:

— К тебе. Отвези меня к себе домой.

Я замер в каком-то оцепененье — понимал, что этот невинный флирт может перерасти в нечто опасное и неприятное — служебный роман. Но уже был не в силах противостоять напору этой шикарной женщины, которая так долго мечтала меня соблазнить. А я так устал сопротивляться, сражаться с желаниями молодого тела, которое хотело обычных физиологических радостей. Это был бунт против условностей и запретов. Я подумал, что для соседей я — вдовец, о моем браке с Мариной они не знают. И могу водить к себе домой каких угодно женщин.

Когда мы домчались до моего дома, я высадил Полину у подъезда, решив отогнать тачку в гараж. Опустив тяжёлый засов и закрыв на кодовый замок, бегом возвратился. Ещё толком не отдышавшись, схватил её за руку, повёл в подъезд, морщась от мерзких запахов. Но она даже вида не показала, только в глазах скакали озорные бесенята.

Она вошла в прихожую и сразу заглянула в большую комнату. Её аккуратно выщипанные дугой брови взлетели.

— Какой у тебя шикарный гарнитур, — проронила она. — Где достал?

— Савин, стоматолог, по дешёвке продал. Он на еврейке женился и отбыл в земли обетованные.

По её губам промелькнула тонкая понимающая улыбка. Положила мне руки на плечи, а я сам не заметил, как прижал её к себе. Пытаясь совладать с желанием, которое всё сильнее пульсировало в паху, заполняя жаром, который растекался по спине до шеи, я провёл губами по её бархатной щеке, зарылся в волосах. Пьянящий аромат духов и её тела туманил голову.

Но она вдруг отстранилась и спросила:

— Могу воспользоваться твоей ванной?

— Ну, конечно.

С сожалением я оторвался от этого волнующего действия, ощущая, как падает градус желания. Подал ей сложенное банное полотенце из встроенного шкафа. Она нетерпеливо сбросила туфли на шпильках, схватила его и на бегу шутливо крикнула:

— Без меня не начинай.

Я вошёл в большую комнату, снял пиджак, повесив на вешалку, освободился от душащего меня галстука, расстегнул рубашку, бросил на стул в углу, но брюки не стал снимать. Посмотрел на аккуратно застеленную кровать — привык так делать в армии. И хотя жил один, каждое утро повторял этот ритуал. Но в голове пронеслась мысль: «Надо сменить постельное бельё», и я сразу принялся осуществлять эту затею.

Когда Полина вернулась, завёрнутая в полотенце, я менял наволочку на подушке.

— Боже! — воскликнула она с какой-то иронией. — Какая галантность!

И тут же белое махровое полотнище упало к её ногам, и я прикрыл глаза, выдавив из себя:

— Ну нельзя же так сразу. Ослепнуть же можно.

Она шагнула ко мне, обняла, погрузив в дурманящий аромат, исходивший от её влажной кожи.

— А ты люби меня на ощупь. Так лучше.

Спасибо за прочтение главы! Напишите в комментариях, если вы против связи Туманова с Полиной Комиссаровой. И хотите, чтобы Олег хранил верность Марине. И как всегда ваши лайки, награды и комментарии стимулируют автора писать дальше.