Евгений Аллард

Назад в СССР: Классный руководитель, том 8

Глава 1. Освобождение

Я видел перед собой ствол, который держал Мартынов, злорадно ухмыляясь. Но почему-то осознавал, что он лишь пугает меня, но нажимать на крючок не собирается. Это притягивало так, что даже хотелось крикнуть: «Ну стреляй, сволочь!»

— Не стреляй, Мартын, — вдруг подал голос «молчун» Михаэль. — Береги патроны.

Он говорил с сильным акцентом, даже больше похожим на немецкий, а не на прибалтийский, и я даже подумал, что фамилия «Буткевичюс» могла быть липовой. Но теперь я понимал: скорее всего, тогда в кафе на железнодорожной станции я подслушал разговор Назарова и учителя из нашей школы, которого теперь я знал под именем Михаэль Буткевичюс.

Мартынов послушно убрал пистолет в кобуру и присел на кресло, не говоря ни слова. А я расслабленно откинулся на спинку. В сущности, чего нам бояться? Ну слетаем в Турцию, потом вернёмся. Конечно, последний звонок совершенно испорчен; показать наш мюзикл мы не сможем. Едва не расхохотался над тем, о чём я только могу думать в подобных обстоятельствах. Рядом с нами трое отморозков с оружием. В любой момент у бандитов могут сдать нервы — тогда они просто взорвут к чёртовой матери автобус, где вместе со мной находятся Полина Комиссарова, несколько родителей и, главное, дети-выпускники, для которых этот день был особенным. Они вступали во взрослую жизнь. Их поздравляли, читали им стихи. А сейчас они все — и парни, и девушки — сидели бледные, со связанными руками.

Эта мысль неотступно зудела у меня в голове, я никак не мог отогнать её. Мне казалось унизительным быть в таком беспомощном состоянии, подчиняясь этим трём мерзавцам, которых наша бравая милиция и комитет не смогли поймать.

Автобус наш тем временем катился по Ленинградке в потоке тупорылых самосвалов, унылого цвета легковушек, бледно-лимонных такси, фургонов с надписями «Продукты» и «Молоко». И никто из тех, кто проезжал мимо нас, не мог даже представить, что здесь, в салоне, находятся трое бандитов, которые взяли в заложники выпускников десятых классов.

Михаэль тоже присел на кресло, и я видел теперь только его спину и затылок. Автомат он повесил рядом на подлокотник, и я смог хорошо разглядеть оружие. Мартынов поставил свой ППШ возле себя.

Передо мной маячил затылок Рогожиной Аллы, которая совсем недавно с таким интересом расспрашивала меня о том, как я стал учителем. Её густые каштановые волосы были собраны в толстую косу и закреплены заколкой с блестящими камешками, а рядом — несколько шпилек. Едва уловимым движением я поднял руки, закованные в наручники, и аккуратно вытащил одну из них. Алла, кажется, даже не заметила. Опустив руки, я выпрямил шпильку, согнул её буквой «Г» и попробовал поковыряться в замке на «браслетах». Глухой щелчок — я освободил руки. Шпильку я спрятал в рукав.

Но это освобождение мне ровным счётом ничего не давало. Если бы кто-то из этих ублюдков узнал, что я снял «браслеты», мне связали бы руки или дали бы по физиономии, чтобы я отключился.

Совершенно беспрепятственно мы докатились до аэропорта. В окно я увидел белеющие громады Ту-154 и Ил-62, что напомнило мне о поездке в Мюнхен. Остановились на серой бетонке напротив здания аэровокзала. Внезапно меня озарила одна мысль, которую я сразу решил озвучить:

— Мартынов, а зачем ты мне наручники надел? Я ведь в одной лодке с вами. Меня тоже, как тебя, завербовали в Мюнхене.

На мне тут же скрестились десятки пар глаз моих подопечных. Мартынов обернулся ко мне и смерил меня презрительным взглядом. А я спокойно продолжил:

— А те фотки, которыми они тебя шантажировали, они напечатали с плёнки моей зеркалки. Они её у меня конфисковали.

— Дурака не валяй, Туманов, — отозвался Мартынов. — Ты как вернулся на родину, сразу к Сибирцеву побежал и всё ему рассказал.

— С чего это ты взял?

— С того, что инфа верная.

Он не сказал, откуда они это узнали, но я понял, что в комитете есть «крот». Хотя все было не совсем так. Я будто бы согласился работать на БНД. Но для того, чтобы прикрыть моё отсутствие в отеле, предложил немцам отправить меня в больницу. А туда приехал советский консул из Бонна, и я рассказал ему о вербовке.

— Тогда почему вы мне доверяли?

— А с чего ты решил, ублюдок, что тебе кто-то доверял? Мы тебя втёмную использовали. Правда, я предлагал Назарову тебя ликвиднуть. Но он рогом упёрся.

— Потому что я — хороший электронщик и мог для вас радиоантенну соорудить? Так? Чтобы потом послать сигнал и подорвать заминированные предприятия города?

У Мартынова с лица сползла торжествующая ухмылка, опустились уголки рта, а глаза сузились до щёлок. Весь он будто ощетинился, как дикобраз, готовый выстрелить иглами.

— Откуда ты знаешь это?

— А я подслушал ваш разговор с Назаровым в скверике перед школой. Ты там сказал, что Корчагина на тот свет отправил. И всё, по чему можно было идентифицировать труп, уничтожил. А я всё равно его опознал.

Мартынов задышал тяжело, раздувая ноздри, потом вновь спросил:

— А как ты Корчагина узнал? Ты разве с ним знаком был?

— Я встретил Корчагина около школы, он обратился ко мне как к завучу, чтобы я его отвёл к Назарову, которого назвал своим боевым другом. Что явно выглядело враньём. Корчагин ведь значительно моложе. А когда Назаров испугался его, я догадался, что Корчагин — жертва одной из карательных операций Назарова. Он на самом деле немец, Отто фон Ведель его настоящее имя. Он руководил массой карательных акций в Белоруссии и на Западной Украине во время оккупации. Немцы его наградили Рыцарским крестом с мечами и дубовыми листьями, украшенными бриллиантами.

— Что ты врёшь! — Я вдруг услышал громкий окрик Назарова, который вылез из кабины и выскочил в салон. — Не слушай его, Мартын. Он врёт всё.

Но, судя по тому, как побагровела рожа бывшего комитетчика, для него это оказалось шокирующей новостью, в которую он поверил.

Он вскочил и подошёл ближе ко мне.

— Откуда ты это знаешь? — Он чуть наклонился ко мне и пристально вгляделся в моё лицо.

— А мне картотеку разыскиваемых военных преступников показали. Там дело есть на Отто фон Веделя. Вот Михаэль знает Назарова как Отто. Я их разговор в кафе подслушал.

Я блефовал: точно знать, что Михаэль разговаривал именно с Назаровым, я не мог. Но, судя по тому, что физиономия Буткевичюса вытянулась, а челюсть отвисла, я попал в точку. Тяжело дыша, он выскочил в проход. Руки у него затряслись; он пытался что-то сказать, открывал и закрывал рот, как рыба, выброшенная на берег.

— Врёшь! Врёшь! — в каком-то отчаянии заорал Назаров. — Я — ветеран войны. У меня орден Славы есть!

— Да, наверное, Степан Артёмович. Да только вы после того, как Красная армия освободила Украину, подобрали документы убитого красноармейца, выдали себя за него. И потом вернулись в Красную армию.

Судя по тому, как замер и побелел Назаров, моя догадка о документах, которые он заполучил, оказалась верной.

— С чего вдруг тебе показали картотеку военных преступников? — пробормотал Мартынов.

Я чуть наклонился к нему и заговорщицки прошептал:

— А я — информатор Штази, меня в ГДР завербовали. У них база данных по всем разыскиваемым предателям.

Пока бывший комитетчик растерянно моргал, я схватил его за грудки левой рукой, правой выхватил из кобуры пистолет, шваркнул со всей силы рукояткой по голове. Мартынов пошатнулся, его глаза закатились, и он сполз вниз.

Проскочив его обмякшее тело, выбрался в проход. Михаэль лишь потянулся к «шмайссеру», как грохот выстрела заставил его осесть, на рубашке вокруг опалённой дыры начало расплываться тёмное пятно. Прибалт закатил глаза, ноги у него подкосились, он свалился вниз.

Но Назаров не растерялся. Он бросился в кабину, завёл мотор и вжал педаль газа. Автобус дёрнулся, и я по инерции отлетел назад, упал на спину.

Через мгновение я увидел над собой перекошенную физиономию Назарова и нож с широким, чуть изогнутым лезвием. Замах — и я едва успел увернуться. Но в проходе места оказалось мало. Я лишь выбросил вперёд руку, пытаясь перехватить руку с оружием.

Поджав под себя колени, я пружинисто оттолкнул Назарова. Тот отлетел, и я услышал его болезненный вскрик. Когда вскочил на ноги, понял, что наш бывший директор ударился затылком о ступеньку перед кабиной. Качая головой, попытался присесть. Из носа закапала кровь. Он поднял на меня глаза и вяло поднял руки вверх. Шатаясь, привстал и уселся на край, опустив голову. Я достал из кармана наручники и, схватив руки своего бывшего директора, защёлкнул «браслеты».

Подошёл к лежащему ничком Михаэлю, пощупал пульс на шее. Живой, сука. Мартынов так и сидел в проходе, привалившись к стенке кресла. Схватив упавший в проход нож, я быстро обошёл ребят, освободил им руки. Бросился в кабину и нажал рычаг открытия дверей.

— Без спешки выходим. Аккуратно, не касайтесь взрывчатки.

Я боялся, что могут сдетонировать динамитные шашки. Все повыскакивали с мест и, пробираясь по проходу, выскочили наружу. Я замыкал это шествие, оставив бандитов в автобусе.

По направлению к нам по бетонке, отбивая шаг, шёл мужчина в тёмно-сером плаще и шляпе, нёс явно тяжёлый плоский чемоданчик. Увидев нашу толпу, остановился. Положив кейс на бетонку, бросился к нам.

Оказавшись рядом, задыхаясь, выпалил:

— А бандиты где?

— В автобусе, я их вырубил.

Мужчина взлетел по ступенькам. И через мгновение соскочил обратно на бетонку. Вытащив из кармана рацию, что-то выкрикнул. Раздался мерный топот ног, сюда бежали десятка два спецназовца, хотя спешить им было не нужно.

Часть из них оцепила автобус. Гремя сапогами, несколько спецназовцев ворвались внутрь. Вытащили Назарова, который еле стоял на ногах. Потом вынесли за руки и ноги Михаэля и Мартынова. Уложили рядом с автобусом.

Ребята окружили меня, явно не сразу осознав, что они свободны. Потом пара девчонок завизжали, бросились ко мне на шею, стали тискать, словно куклу, кто-то обжёг горячим поцелуем мне щёку.

— Олег Николаевич! Вы нас спасли! Вы…

Толпу раздвинули чьи-то руки, и я увидел лицо Сибирцева, который глядел на меня таким взглядом, словно пытался понять, кого он увидел.

— Николаевич, ты вообще кто? — наконец выдал он. — Ты супергерой, что ли? Как ты это сделал?

— Сам не знаю, Коля.

Только сейчас я понял, как у меня колотится сердце, подгибаются колени, всё внутри предательски дрожит. Сибирцев обнял меня, похлопал по спине. Оторвавшись, взглянул в лицо:

— Ну теперь готовься Героя получить.

— Да ладно. Вот в Турцию не удалось слетать.

— Слетаешь ещё, герой ты наш! — Подполковник похлопал меня по плечу, радостно улыбаясь.

Нас отвели в зал ожидания аэровокзала, гулкой тишиной и пустотой напоминающий сцену из телефильма «Лангольеры» по повести Стивена Кинга. Никто не толпился перед стойками с вывеской «Information», никто не сидел на креслах, не выходил из дверей магазинчика сувениров, в будке паспортного контроля не торчала фигура сержанта, проверяющего документы, темнело погасшее табло рейсов, застыла транспортная лента без чемоданов, баулов, сумок. Видимо, всех пассажиров срочно эвакуировали. Может быть, отвезли во Внуково. За всё время, что мы сидели в автобусе, я ни разу не услышал, чтобы приземлился или взлетел хоть один самолёт. Меры безопасности организовали на самом высоком уровне.

Ребята расселись на кресла, вначале молча переглядывались, потом стали обмениваться впечатлениями, очень тихо, словно боялись разбудить уснувшее где-то в глубине этого зала чудовище.

На миг представил, как сюда влетит стая кошмарных зубастых тварей, чтобы сожрать вчерашний день. Но Кинг ошибся, прошлое не исчезает, оно продолжает существовать в других реальностях. Может быть, правдива теория Николы Теслы о том, что на ось времени насажены другие вселенные, отстающие друг от друга на фазу. И где-то уже будущее, а где-то ещё прошлое.

Я устало развалился в кресле, вытянув гудящие ноги, прикрыл глаза, пытаясь отогнать видения физиономий троих бандитов. Мне не давала покоя одна мысль: почему Михаэль так испугался моих слов о том, что я слышал их разговор? Или он тоже не знал, что Назаров — нацист и каратель? То, что это шокировало Мартынова, я понял — бывший комитетчик мог быть шпионом, предателем, выполнять приказы врагов нашей страны, убить свидетеля. Но работать вместе с карателем, виновным в гибели советских людей, для него оказалось трагедией.

Нахлынули воспоминания о том, как отсюда мы улетали вместе с академиком Тузовским на симпозиум в Мюнхен. Здесь я стал свидетелем смешного представления, которое устроила туристическая группа. Летели с ними в одном самолёте, встретились в универмаге на Мариенплатц, посещали музеи Мюнхена. Меня мучила мысль, что Костя из этой группы, который подсунул мне золотые монеты, чтобы я их пронёс через таможню, наверняка по-прежнему жаждет их вернуть. Но я не мог ему объяснить, что эти финтифлюшки конфисковали немцы из БНД, когда арестовали меня, чтобы заставить работать на них. Передёрнулся, когда вспомнил пытки, которым они подвергли меня: не давали спать, убирая койку, так что приходилось лежать на ледяном полу под страшный грохот. Странно, как разошлись наши пути с Мартыновым. Его шантажировали дурацкими фотками, которые я снял по приколу; он согласился работать на врагов нашей страны. А я — нет.

Послышались мерные шаги, отдававшиеся гулким эхом. Они приближались. Открыв глаза, я увидел перед собой мужчину среднего роста в тёмно-сером плаще, из-под которого виднелись форменные брюки. Он подошёл ближе, предложил отойти поговорить.

Пришлось встать, пойти за ним. Он присел за низкий столик, достал служебный блокнот в чёрной обложке.

— Майор Артамонов. — Он открыл передо мной удостоверение, где сразу бросалась в глаза надпись «Комитет государственной безопасности». — Расскажите, как всё было.

— С какого момента?

— Как только вы поняли, что вас взяли в заложники.

Пришлось вспоминать все детали нашего похищения, звонок Сибирцеву, ожидание на лётном поле. Майор быстро покрывал стенографическими значками листки блокнота, задавал короткие вопросы. Когда я закончил, он покачал головой.

— Психологическая атака, — произнёс задумчиво. — Вы заставили их растеряться, после чего обезвредили. Вас учили этому?

— Нет, не учили. Это получилось экспромтом. Не мог предположить, что на подельников Назарова произведёт такое впечатление мой рассказ о его военном прошлом карателя.

— Ну что ж, Олег Николаевич, вы нам очень помогли. Ваши смелые действия будут вознаграждены по заслугам.

Он протянул мне руку, которую я пожал, и отправился к остальной группе. Присел там, стал расспрашивать ребят, родителей.

А ко мне подсел Сибирцев:

— Ну что, герой, пришёл в себя? — поинтересовался он.

— Пришёл. Если бы ты знал, Коля, как мне всё это надоело. Почему я всё время влипаю в какие-то дурацкие авантюры?

— Видать, судьба у тебя такая.

Он достал пачку красно-белую «Мальборо», вынув сигарету, закурил, хотя в зале ожидания это было запрещено.

— Хочешь? — предложил мне.

Я помотал отрицательно головой: не стоит менять привычки, только чтобы успокоить нервы.

— Ладно. — Он спрятал пачку в карман. — Сейчас вам автобус пригонят, развезут по домам.

— Коля, мне в школу надо. — Я бросил взгляд на наручные часы.

— В какую школу? Тебе отдохнуть надо! Я бы тебе посоветовал водочки выпить. Но ты ж, зараза, не пьёшь.

— Подполковник, у меня вечером спектакль. Ребята старались-старались, репетировали, а я сорву. Нет. Поеду в школу, отыграю. И потом домой отправлюсь, дрыхнуть. Затем консультации по физике, экзамены. Дел невпроворот. Нельзя соскакивать с бегущей дорожки, можно разбиться.

— Трудоголик ты наш. Есть хочешь?

Он сделал жест стоящему неподалёку спецназовцу в пятнистой защитной форме. Тот оказался рядом. Сибирцев ему что-то шепнул, и тот мгновенно исчез. А через пару минут притащил на подносе несколько бутербродов с колбасой и кусочками сыра. И два стакана в металлических подстаканниках, как выдают в поездах дальнего следования.

Сыр уже немного заветрелся, но всё равно я понял, что здорово проголодался. Впился зубами в мякоть колбасы, запил чаем. И приятное тепло от желудка разлилось по всему телу.

— Коля, раскрой служебный секрет. Предприятия удалось разминировать?

Подполковник подвигал нижней челюстью, пережёвывая кусок бутерброда, сделал пару жадных глотков из стакана и только потом ответил:

— Да, Олег. Удалось. Благодаря тебе такую диверсию удалось предотвратить — ты даже не представляешь, насколько всё было продумано, организовано. Они готовили её, похоже, несколько лет. Вербовали людей, взрывчатку устанавливали.

— И всё под носом комитета, — проворчал я. — Жаль только, что я разоблачил себя. И теперь не смогу работать на БНД.

— Почему? Сможешь. О том, что это твоя заслуга в предотвращении диверсии, знают только эти трое ублюдков, которых арестовали. Больше никто.

— Думаю, в комитете ещё кто-то есть. Какой-то «крот». Он сообщил Назарову и Мартынову, что я о попытке вербовки в Мюнхене рассказал послу.

— Посмотрим, — задумчиво проговорил Сибирцев, выпуская вверх струйку дыма.

Когда через полчаса пригнали автобус, мы с ребятами, их родителями, Полиной Комиссаровой вышли из здания аэровокзала на широкую площадь. Здесь то же царило безлюдье, словно произошёл взрыв нейтронной бомбы, уничтожившей всё живое. Я не увидел ни одной машины — ни легковой, ни грузовой — никакой очереди к бледно-лимонным такси. Всё будто вымерло.

Только у тротуара стоял комфортабельный туристический «Икарус», такой, как подали нам тогда с ребятами в Восточном Берлине, когда мы приехали в ГДР показать наш спектакль по «Трёхгрошовой опере» Брехта.

Я взобрался по крутым ступенькам наверх, встал в начале прохода, положив ладони на спинки кресел. Радость залила душу — как я счастлив видеть, что все целы, невредимы, лица порозовели, пришли в себя.

— Ну что, ребята, автобус вас развезёт по домам. Готовьтесь к экзаменам. В понедельник консультация по физике, — объявил я, собираясь уже сесть в кресло.

— Олег Николаевич, а спектакль по мушкетёрам показывать не будут? — привстав и положив локти на спинку кресла перед собой, спросила Алла Рогожина, теребя толстую косу, теперь свисавшую у неё на грудь. — Мы хотим посмотреть. Да? — Она обернулась к остальным.

Все заголосили: «Хотим! Хотим посмотреть!»

— Ну да, премьера будет. Но вы же устали все.

— Не устали! Нет! — заорали все нестройным хором.

— Олег Николаевич! Пусть нас в школу отвезут всех! — подал голос Никита Троицкий. — Мы все хотим увидеть вас на сцене.

— Хорошо. Мы сейчас вернёмся. Но я хотел вас всех предупредить. Никому не рассказывать о том, что с нами произошло. Хорошо? Это тайна следствия.

На лицах у всех сразу возникло кислое выражение: ясно, что мои усилия останутся тщетными. Как только вернёмся, все узнают, что с нами произошло. Весть разлетится через сарафанное радио мгновенно. Исказится до неузнаваемости, превратится в одну из городских легенд.

Я бросил взгляд на улыбающуюся Полину, которая, склонив голову к плечу, смотрела на меня со снисходительной улыбкой, мол, разве можно запихнуть обратно вырвавшегося из бутылки джинна?

Я направился к кабине водителя, сказал:

— До школы номер десять доставьте нас. И всё.

— Как скажете. — Водила пожал плечами и завёл мотор.

Автобус выкатился на Ленинградку, помчался мимо сплошной стены высокого леса с левой стороны и пустыря — с правой, изредка прерываемого рядами одноэтажных деревенских домиков под двускатными крышами, выкрашенными в голубой цвет. Раньше здесь всё утопало в океане бело-розовых цветущих яблонь. Невероятно красивое зрелище.

Вот мы свернули на Юбилейный, и совсем стало спокойно на душе. Я прикрыл глаза и только сейчас понял, как устал. Держался лишь на эмоциях, адреналине, а теперь хотелось поехать домой, завалиться на кровать и провалиться в сон.

Пока я думал об этом, автобус уже повернул к школе, остановился рядом с высоким бетонным забором. Отошла с глухим гулом дверь. И ребята начали спускаться, болтая уже в полный голос, смеясь.

— Олег, идёмте, — услышал я голос Полины, вырвавшей меня из дрёмы.

Я бодро вскочил с кресла и быстро спустился вниз по ступенькам. Прохладный ветерок освежил голову, привёл в чувство, и голова закружилась от аромата цветущих деревьев. Мы вернулись.

На крыльце я заметил Брутцера в компании с Максом Дунаевским и каким-то широкоплечим полноватым мужиком в светлой ветровке и джинсах.

Когда я поднялся на крыльцо и пожал руку Брутцеру и Максу, наш главреж недовольно пробурчал:

— Твою мать, где вы застряли? Мы ж хотели ещё пробежаться по сценам. Теперь уж ни хрена не успеем. И где ты рожу расцарапал и рукав оторвал? А?

Только сейчас я заметил, что рукав пиджака моего лучшего выходного костюма надорвался вверху, часть пуговиц отсутствовала, а некоторые висели на ниточках. Но я лишь равнодушно пожал плечами.

— За Ежи зацепился, — сказал я. — Упал, поцарапался.

— Балабол, — проворчал Брутцер без злости, потом добавил: — Это вот наш второй оператор Володя Голубев, — представил он незнакомца, который с беззастенчивым интересом разглядывал меня. — Я попросил его снять некоторые сцены нашего спектакля.

— Олег Туманов. — Я протянул руку мужчине.

— Владимир Голубев, — отозвался он. — Эдик сказал, у вас камера есть своя?

— Да, Rollei SL 84.

— У, — протянул он. — Отличная вещь. А штатив есть?

Я кивнул. Они побросали окурки в урну, и мы направились в фойе.

Там около окна уже столпились мои ребята из 9 «Б», Шестаков со своими «гвардейцами», радостно заулыбались, увидев нас. Окружили. Поздоровались.

— Ну как съездили? — поинтересовался Шестаков.

Краем глаза я узрел выпускников, которые явно уже делились с окружающими впечатлениями от нашего похищения, несмотря на моё предупреждение ничего не рассказывать.

— Нормально, — отозвался я. — Идёмте в зал, нужно готовиться.

Я вытащил связку ключей, открыл дверь, пропустил всех. Забравшись на сцену, начал вытаскивать аппаратуру. Шестаков, его ребята и Брутцер помогли мне.

Я ушёл в гримёрную, натянул костюм, присел перед зеркалом. За моей спиной скрипнула дверь, заставив вздрогнуть. Пробежал ветерок, я резко обернулся, увидев Брутцера, который как-то странно изучал меня, словно незнакомца, зачем-то занявшего моё место.

— Ты играть-то сможешь? — поинтересовался Брутцер мрачно.

— А что мне помешает? — отозвался я и отвернулся к зеркалу, натягивая парик.

Он сделал шаг к столику, присел на стул, положив ногу на ногу. Достав из кармана свёрнутый в трубочку текст пьесы, развернул и начал обмахиваться им, как веером.

— Болтают, что тебя и твоих ребят в заложники взяли бандиты. Я, конечно, не поверил. Хотя от тебя всё можно ожидать. Даже апокалипсиса и второго пришествия Христа.

Я замер на мгновение, повернул к нему голову и недовольно проворчал:

— Кто эту чушь сказал? Мы просто съездили к Ежам, потом вернулись.

— Неужели на это нужно было потратить три часа? Вы что пешком туда и обратно шли? — не поверил Брутцер. — Если хочешь, премьеру отменим. Болтали, что ты всех бандитов положил одной левой, герой ты наш.

— Эд. — Я постарался унять начавшую кипеть в груди злость. — Со мной всё в порядке. Играть могу. Силы есть. В обморок на сцене не упаду. Спою, сыграю. Всё путём. Ну хорошо, раз уже всем всё известно. Выпускников, меня и Полину взяли в заложники бывший наш директор Назаров, его дружбан и бывший комитетчик Мартынов, который был у меня куратором от КГБ в Мюнхене. Мы доехали до Шереметьево. Там их схватили. Я вообще ни при чём. Всё.

— Ладно, поверю на слово, — протянул Брутцер, явно сделав вывод прямо противоположный тому, что сказал. — Выходи на сцену.

Он встал, отодвинув стул. Вышел, прикрыв аккуратно дверь. А я приклеил себе усы, придирчиво осмотрел себя в большом напольном зеркале и направился к сцене, уже издалека слыша гомон голосов. Выглянул из-за занавеса и поразился — зал превратился в целое море зрителей, будто собрался сюда весь город. Выпускники, их родители и масса незнакомых лиц. Не всем даже места хватило. Притащили скамейки из спортзала, колченогие стулья, столы.

На первом ряду я увидел Андрея Воронина с огромным букетом розовых роз, который он положил рядом на кресло. И тут же, видимо, сидели друзья старлея, которых он пригласил прийти, чтобы посмотреть на его невесту в мюзикле. На всех парнях были выходные костюмы, так что понять, что это менты, вряд ли кто-то мог. Но мне стало как-то спокойней, что «наша милиция нас бережёт». Все-таки пройти в школу и в актовый зал мог, кто угодно.

Голубев поставил кинокамеру на штатив в проходе и ходил туда-сюда, что-то измеряя прибором в его руках. Потом переставил чуть дальше, вновь взглянул в окуляр.

Когда раскрылся медленно занавес и я вышел на сцену, чтобы сыграть первую сцену — ссору Д’Артаньяна с графом Рошфором, все зрители вдруг вскочили с мест и разразились такими овациями, что я опешил. Бросил взгляд в зал, на лица, которые смотрели на меня с восхищением, как на героя. Меня охватило таким жаром, что вмиг стало душно и взмокла спина под рубашкой. Пришлось подойти к краю сцены, поклониться и сделать жест, чтобы все угомонились и сели на свои места.

Вернулся к поджидающему меня Витьке Тихонову, чтобы услышать его первую реплику в роли графа Рошфора:

— Посмотрите, господа, что гасконцы сделали с этим несчастным животным. Такой оранжевый цвет известен в ботанике, но до сих пор редко встречался у лошадей.

Дальше всё покатилось, как по наезженной колее. С яростью фехтовал с ребятами Шестакова из клуба «Эспада», пел серенаду Констанции. Ощущая такой прилив жизненных сил, что, казалось, не хожу или бегаю по сцене, а просто парю над ней так же свободно, как орёл. Но в то же время на меня нападали паника и страх, что не оправдаю надежды зрителей, опозорюсь, сорвусь. Старательно отгоняя эти мысли.

Автору очень нужна обратная связь от читателей. Лайки, награды, но самое главное комментарии. Всем активным комментаторам – промокоды к уже законченным томам и к этому, когда он станет платным. Обращайтесь в личку.

Глава 2. Шоу должно продолжаться

Первое действие уже приближалось к финалу, и началась сцена, где Констанция просит Д’Артаньяна привезти подвески королевы из Лондона. Меня беспокоило, что мы должны спеть дуэтом с Ксенией, а на репетиции этого сделать не удалось. Сейчас я нервничал ещё больше, как актёр-новичок, который играет в своём дебюте, очень важном для него. Я встал на одно колено перед девушкой, и, когда зазвучала музыка, Ксения нежно спела:

Констанция: «Десять пуль вам грозят, десять шпаг».

И я смог очень точно ответить ей:

Д’Артаньян: «Мне страшней вашей хладности знак».

Констанция: «Вам и скалы грозят, и волна».

Д’Артаньян: «Мне лишь ваша немилость страшна».

Исполнив до конца эту песню, я вскочил, Ксения обвила меня руками за шею, я обнял её за талию, и мы начали вальсировать под музыку. В фильме Юнгвальда-Хилькевича Алфёрова и Боярский тоже должны были танцевать, но актриса не смогла сделать ни одного па. Так что пришлось оставить лишь песню, неуклюжие движения вокруг стола и реверансы. И чтобы хоть как-то разнообразить скованную Констанцию и слишком рьяно скачущего от нетерпения Д’Артаньяна, в сцену добавили показа ревности господина Бонасье в исполнении Леонида Каневского, что выглядело нелепо. Зато мы с Ксенией на сцене смогли продемонстрировать чувства гасконца и его возлюбленной в изящном вальсе. Насколько это выглядело изящно, я знать не мог: со стороны не видел, но надеялся, что двигался получше, чем медведь на манеже в цирке.

Когда музыка оборвалась, мы остановились. Только тогда я поклонился девушке, а она присела в глубоком книксене. И я поймал её маленькую ручку и поцеловал.

И снова услышал аплодисменты, что подбодрило меня. Нервничать я не перестал, но сумел укротить и держать в узде свои эмоции.

Я нацепил шляпу с пером и ушёл за кулисы, Ксения тоже через некоторое время покинула место действия. И когда мы оказались рядом, я поцеловал её руку в знак того, что мы справились с этим сложным эпизодом, и даже заслужили аплодисменты. Девушка просто светилась от счастья, словно я осуществил её мечту. С одной стороны, восхищение мною такой красивой девушки радовало, но я понимал, что никак не могу заставить Ксению переключиться на Андрея Воронина, который так сохнет по ней.

Начался эпизод, где муж Констанции, господин Бонасье, подло докладывает графу Рошфору, тайному агенту кардинала, о том, что Д’Артаньян собрался доставить эти проклятые бирюльки королеве. Пока шёл этот немудрящий диалог, я подкрался к занавесу, выглянул в зал. К своему удивлению, заметил, что к зрителям добавился кое-кто — Сашка Абдулов собственной персоной. Сидел рядом с Дунаевским и с любопытством поглядывал на сцену; Макс что-то говорил ему, а актёр слушал и едва заметно кивал.

Сцена закончилась тем, что господин Бонасье вышел на край сцены и выкрикнул: «Да здравствует Франция!», что опять вызвало короткие аплодисменты.

В отличие от фильма Хилькевича Д’Артаньян не прётся сразу в кабак, чтобы ошарашить своих друзей известием о том, что они прямо сейчас, не спросив разрешения их командира, должны отправиться в дальний путь. Почему-то многочисленные критики, которые поливали грязью телефильм, не заметили этого странного поступка мушкетёров и гвардейца. На самом деле гасконец идёт к де Тревилю и просит его об отпуске, откровенно раскрывая тайну королевы. Песен здесь мы не исполняли, но зато «выпрямили» эту странную ситуацию.

Д’Артаньян объявляет де Тревилю, что ему нужен отпуск, потому что он собирается выполнить важное поручение королевы. И капитан королевских мушкетёров по-отечески предлагает взять с собой его друзей-мушкетёров и щедро даёт две недели отпуска всем четверым головорезам.

Когда мушкетёры узнают, что им вдруг ни с того, ни с сего дали отпуск, это удивляет их, но Д’Артаньян совершенно не скрывает то обстоятельство, что им нужно выполнить поручение Анны Австрийской, которая так легкомысленно подарила алмазные финтифлюшки герцогу Бэкингему. В фильме же Д’Артаньян долго ломается, даже не пытаясь объяснить, за каким чёртом всем четверым нужно срываться и тащиться в столицу Великобритании. Зачем сценаристы изменили эту сцену с логично продуманной Дюма на такую ересь, я никогда не понимал. Хотя не мне судить автора пьесы Марка Розовского, который решил сделать именно так.

Затем происходит финальный разговор всех мушкетёров, которые уже готовы развлечься вместе со своим новым другом.

Д’Артаньян: «Мы едем выполнять волю королевы Франции!»

Атос: «Д’Артаньян, я готов идти за тобой!»

Портос: «И я тоже!»

Арамис: «И я тоже! Кстати, я не против сейчас уехать из Парижа. Мне нужно развлечься».

Портос: «И в чём состоит наша задача?»

Д’Артаньян: «У меня в кармане лежит письмо. Если я буду убит, один из вас возьмёт его. Если убьют второго, настанет очередь третьего. И так до конца».

Арамис: «Когда мы выезжаем?»

Д’Артаньян: «Прямо сейчас!»

Атос: «Пришло время, господа, доказать, на что мы способны, насколько сильна наша дружба».

Вчетвером мы вышли на край сцены и выкрикнули: «Один за всех, и все за одного!» Зазвучала мелодия этого «гимна мушкетёров», который мне так осточертел в своё время. Но пришлось исполнить его. Ребята подпевали мне, что называется, бэк-вокалом, но всю партию пришлось вытягивать мне одному, так что я, сдерживая тошноту, которая приливала к горлу, голосил:

Нужны Парижу деньги — се ля ви,

А рыцари ему нужны тем паче.

Но что такое рыцарь без любви,

И что такое рыцарь без удачи?

И под финальные аккорды этой баллады занавес медленно закрылся. Закончилось первое действие. Но понадобилось ещё раз выйти на край сцены, поклониться под аплодисменты и свист.

Во время представления украдкой я наблюдал за зрителями в зале и особенно, конечно, за режиссёром и композитором. Брутцер, кажется, не выглядел недовольным — скорее задумчивым. А Дунаевский просто светился радостной улыбкой и жмурился от удовольствия, как кот, сожравший миску сметаны. Я подумал, что он ведь пока ещё не стал знаменитым композитором мушкетёрского мюзикла, не написал ещё хиты Боярскому, Караченцеву, Жанне Рождественской, Павлу Смеяну. И Максу было приятно слышать свои песни, которые сейчас исполняли перед зрителями, пусть даже в самодеятельной постановке.

В антракте я ушёл в гримёрку, снял тесный колет, накинул куртку и решил выйти во двор, подышать свежим воздухом, охладить голову, которая горела, словно в лихорадке.

Но когда вышел из школы, увидел на крыльце целую стаю курильщиков, которую возглавлял, конечно, Брутцер с Дунаевским. И тут же стоял Голубев, но он аристократично попыхивал трубкой с изящной чашкой, явно вырезанной из какого-то ценного дерева. Разумеется, Абдулов тоже дымил, как паровоз. Поодаль, не таясь, стояли старшеклассники, причём сигареты держали не только юноши, но и девушки. Увидев меня, ребята чуть смущённо, но скорее снисходительно улыбнулись, мол, мы уже взрослые, не порть, старик, нам этот прекрасный вечер.

Здесь стоял такой густой дым, что даже майский ветерок был не в состоянии его разогнать, и я закашлялся.

— О! Олег! Какие люди! И без охраны! Привет! — Абдулов протянул мне руку, которую я с удовольствием пожал.

— Ну как тебе наш балаган? — поинтересовался я.

— Во! — он показал большой палец. — Всё здорово сделали. Особенно костюмы. Ну просто шикарные. И музыка, и песни.

— Да ладно. — Меня смутили комплименты.

— А чо зарделся, как девка красная? — встрял Брутцер. — Пока всё путём идёт. Вон Володя говорит, что есть задание от Лапина сделать спектакль и показать по учебному каналу.

— Ага. Точно. — Пыхнув ароматным дымом своей трубки, Голубев кивнул. — Если получится снять, то потом нужно будет фонограмму наложить. Ты же звук с микрофона пишешь на «Юпитер»?

— Да. Но лучше вокал записать и наложить отдельно, — сказал я. — А у ребят завтра каникулы начнутся, разъедутся кто куда.

— А ничего страшного. Ты свой голос запиши, а остальных подтянем, — предложил Дунаевский. — Я могу своих ребят из ансамбля попросить. Ты не переживай, Олег, всё сделаем, — он похлопал меня по плечу. — А чего не закуриваешь с нами? Одолжить?

— Макс, я не курю. Я пойду свежим воздухом подышу, раз уж вы тут всё ядовитым дымом отравили.

— Ой-ой-ой, ворчит, как старый пердун, — протянул насмешливо Макс. — Не пьёт, не курит. Ну давай-давай, дуй дышать воздухом свежим.

Я лишь покачал головой, сошёл с крыльца и направился к футбольному полю, решив посидеть там на трибунах. Но и там обнаружил поднимающийся к небу сизый дым. Выругался про себя и зашагал по дорожке к выходу со школьного двора, чтобы отдохнуть в скверике.

Солнце уже скрылось за домами, выплеснув багровые всполохи, позолотив края рваных сизых облаков. Прохладный ветерок игриво ворошил мне волосы, забирался под рубашку. Разносил такой одуряющий аромат майской зелени, травы, цветущих лип, что на миг закружилась голова.

Но когда я подходил к скамейке, услышал свою фамилию, произнесённую недовольным, даже каким-то брезгливым тоном. Так что я замедлил шаг и постарался незамеченным подкрасться к беседующей парочке. На скамейке я увидел затылок лысоватого мужика и женщину в светлом пиджаке, сидящую в профиль. Они тоже курили, но у дамы тонкая сигарета выглядывала из элегантного мундштука цвета слоновой кости, с золотым ободком.

Я не любитель подслушивать, но в прошлый раз это занятие помогло мне обезоружить бандитов, которые взяли нас в заложники. Так что я спрятался за деревом и обратился в слух.

— Ну Туманов, ну что Туманов? А эта странная история с завучем, как её, Ратмира… дай бог памяти…

— Ратмира Витольдовна, — продолжила женщина.

— Да, именно. Сколько она посылала жалоб на Туманова в администрацию.

— Сева, она просто боялась, что молодой талантливый учитель займёт её место. Более ничего.

— Ну и занял же. Сжил старушку со свету и сам на её местечко приземлился.

— Она была очень стара, Сева, — холодно возразила его собеседница. — Ей давно надо было на покой уйти, а она всё держалась за это место. Но её методы устарели, Сева.

— Ну хорошо. А недавний случай. С мальчиком, который повесился…

— Не повесился, а попал под машину.

— История мутная, Катя. Ох, мутная. Ну сама посуди.

— Нечего там мутить. Парень сбежал с уроков, попал под машину. Дело закрыли.

Повисла пауза, и я уж собрался поспешить обратно в школу, но собеседник выдал с сильным раздражением:

— Ну что ты в нём нашла, Катя? Смазливая физиономия и больше ничего.

— Боже, Сева, да ты ревнуешь? — женщина коротко, но обидно рассмеялась. — Я просто поклонница хорошего пения. Какой у него голос. Ох, Сева. Тембр такой, что закачаешься. Медовый, бронзовый.

— Да что ж, его за голос, что ли, назначать? — раздражённо воскликнул её собеседник.

— Не за голос. Он талантливый учёный, кандидат наук. Он не просто учитель физики, он астрофизик. Он сделал обсерваторию школьную. С телескопом! По всей стране таких школ — единицы. И да, он прекрасный музыкант. Со своим классом поставил мюзикл по Брехту. И его показали в ГДР. С успехом, Сева. Можешь себе представить? И главное! Восточные немцы дали ему награду «Герой ГДР». Высшую награду страны!

— За что? За спектакль? — фыркнул мужчина.

— Нет, конечно. Ты разве не видел его личное дело?

— Катя, я видел его досье, — с явным укором бросил мужчина.

— Ну тогда ты должен вспомнить, что Туманов помог полиции ГДР поймать преступников. И главное, он предотвратил покушение на руководителя страны. Ты понимаешь это или нет? Он спас Хонеккера!

— Я всё это знаю, Катя! — воскликнул Всеволод с сильным раздражением. — Но ведь ты сама понимаешь — главная причина его назначения: он женится на дочке министра. Страшненькая, поди.

Женщина, которую мужчина называл Катей, рассмеялась ещё обиднее.

— Сева, ох, Сева! Марина Мельникова очень хороша собой. И что тут такого, что молодой привлекательный мужчина женится на красивой девушке? Сам-то ты женат на женщине, которая на пять лет тебя старше и красотой явно не блещет. Такую, прости господи, крокодилицу ещё поискать надо.

— Катя… — Мужчина снизил голос, так что я еле разобрал, что он ответил, но в голосе явно звучала досада: — Ты же знаешь, меня попросили.

— Ага, попросили. Думаешь, никто не знает, что она племянница члена ЦК?

Воцарилось молчание, я лишь слышал, как ветер шумел в кронах деревьев, под которыми сидела эта парочка, да шипела тонкая струйка фонтана.

— Ну давай не будем эту тему развивать, — попросил он сипло.

— Сева, а что ты так ерепенишься? У тебя небось и своя кандидатура имеется на эту должность? А?

— Да, есть. Не скрою. Прекрасный педагог, большой стаж.

— Какой?

— Да какая разница! — вспылил Всеволод.

— И кто он?

— Он? Это она. Женщина.

— Ясно, — Катерина выпустила тонкую струйку дыма, потом насмешливо проронила: — Ты, Сева, не перестаёшь пристраивать своих бывших любовниц на тёплые местечки. Но добыл бы для неё место директора какого-нибудь салона красоты. Или товароведа. Зачем ей школа?

Снова повисла тишина, и потом ворчливо мужчина проронил:

— Ну хорошо, Катя, я подпишу приказ.

— Спасибо тебе, Сева. Пойдём в зал. Сейчас второе действие начнётся. А я хочу послушать Туманова.

— Ты просто влюблена в него, — пробурчал мужчина. — Неужели ты думаешь, что он…

— Ничего я не думаю, — холодно и даже зло сказала женщина, словно отрезала.

Они прошли мимо меня, и я смог оценить внешность обоих собеседников: мужчина выглядел солидно и был одет в летний костюм стального цвета; пиджак имел два разреза сзади — такие как раз вошли в моду. Женщина была в костюме бежевого оттенка: приталенный пиджак с широкими лацканами, юбка до колен с разрезом сбоку. Модная укладка и длинные серьги.

Мне пришлось обогнуть скверик и бегом броситься к школе, боясь, что я опоздаю к началу второго действия.

Крыльцо уже оказалось пустым; лишь гора окурков, не поместившихся в урне и источавших отвратительный запах табака и бумаги, густым слоем засыпала землю около кустов — на «радость» нашему дворнику Василию.

Транспарант с надписью «В добрый путь, выпускники!» пока не сняли; он сиротливо трепетал под порывами ветра, брошенный на произвол судьбы.

Я вернулся в зал, взбежал на сцену, с радостью заметив, что зрители заполнили все места и ждут начала. Дунаевский с Абдуловым что-то бурно обсуждали, Макс то разводил руками, то начинал активно жестикулировать. Пару раз он бросил взгляд на сцену, но взгляд был какой-то рассеянный, будто он совсем отключился от нашего спектакля. Может быть, Александр решил убедить композитора отдать ему все песни, или просто высказал сожаление, что за него кто-то поёт, хотя он мог бы справиться сам?

Женщина в стильном бежевом прикиде и её спутник, которые обсуждали меня в сквере, тоже уже сидели на своих местах. И мужчина что-то ей втолковывал, на что она морщилась, отводила взгляд. Это злило меня: я понимал, что они говорят обо мне, но ничем себе помочь не мог.

Володя Голубев с трубкой в зубах, которая, естественно, не дымила, вернулся к камере, установленной на штативе, и что-то деловито рассматривал через окуляр. Кольнула досада, что на съёмку нашего спектакля уйдёт вся моя остродефицитная плёнка «Кодак», которую я купил в Мюнхене. Возможно, её можно приобрести в «Берёзке»: после поездки в ГДР и ФРГ я имел право использовать чеки, коих у меня накопилось немало.

Осмотрев зал, я вернулся в гримёрку. Переоделся в другой костюм — Ксения нашила для меня несколько штук. Присев у зеркала, натянул парик. Моё отражение мне совсем не понравилось — выглядел я плохо, бледный, мешки под глазами отливали сизым. Усталость уже брала своё. Но я всё-таки собрал все оставшиеся силы в кулак и зашагал к сцене.

Второе действие начинается со стычки между мушкетёрами, которые пока ещё вчетвером, и толпой убийц, подосланных графом Рошфором по приказу кардинала. На фоне картины, которая изображала густой лес с широкой извилистой дорогой, под «Балладу об опасной дороге» на сцене шли бои не на жизнь, а на смерть: три мушкетёра и я сражались с ребятами из клуба «Эспада». Сам Шестаков не принимал участия.

После того как прозвучала реплика Арамиса: «Я задержу их, ничего, один за всех!», свет на сцене погас и вспыхнув, высветил уже иную фоновую картину, изображавшую трактир.

Вместе со Славой Власовым, который играл Атоса, мы начали обсуждать, по какой причине мы потеряли двоих друзей.

Д’Артаньян: «Итак, Атос, нас только двое. Я думаю, что Портос расправится с тем дворянином, который утверждал, что кардинал — истинный король Франции».

Атос: «Это была явная провокация! Но почему он привязался именно к Портосу?»

Д’Артаньян: «Дело в том, что Портос разговаривал громче всех, и он принял его за главного».

Атос: «Будем надеяться, что и Арамис справится с пулевым ранением в плечо. Экая досада — нарваться на засаду».

Появился трактирщик, которого изображал Вадик Лаптев, играющий у нас ещё и герцога Бэкингема. Брутцер предложил не назначать на эпизодические роли отдельных актёров, а просто менять им внешность с помощью костюмов и париков.

Вадик встал за стойку, принял от нас монеты и тут же заорал, что они фальшивые. Я решил ввести ту реплику, которую говорит Боярский в фильме, и зло выпалил:

— Как ты смеешь, наглец!

Из-за кулис выскочили четверо фехтовальщиков Шестакова в красных плащах гвардейцев. Началась стычка, зазвенели рапиры, включилась фонограмма «Баллады об опасной дороге» в моём исполнении.

Увы, мой друг, теперь нас только двое.

И здесь у нас знаменье роковое!

Девиз наш — «Все за одного»

И в этом наш успех!

Слава Власов выкрикнул свою реплику: «Я задержу их, ничего, вперёд! Один за всех!» Бросив на прощанье: «Атос! Мы обязательно встретимся», я сбежал с места побоища.

В следующем эпизоде Д’Артаньян прибывает на берег пролива Ла-Манша, который разделяет Англию и Францию. Здесь в порту стоит шхуна, на которой гасконец собирается добраться до Лондона. Кардинал приказал не выпускать никого из Франции без его разрешения. Но, разумеется, Дюма выкатил очередной «рояль» в виде графа Варда, у которого подобная бумага имелась. Интересно, что бы делал бедный Д’Артаньян, если бы этот герой не появился в самый нужный момент?

Брутцер хотел назначить на роль графа кого-то из наших ребят, уже участвующих в мюзикле. В романе этот персонаж довольно важен, поскольку в него влюбляется Миледи, а Д’Артаньян выдаёт себя за графа, чтобы переспать с этой опасной женщиной и в процессе бурной ночи выясняет, что она — бывшая жена Атоса. Но в фильме Хилькевича эту линию выкинули полностью. Я предложил взять на эту роль Шестакова, который играл де Жюссака. Брутцер и Олег согласились. Но я объяснил дополнительно, что мой тёзка будет изображать не графа Варда, а именно того самого бригадира гвардейцев, у которого счёты с Д’Артаньяном. Тут я сам ничего не придумывал, взял этот эпизод из фильма Хилькевича, Эдуард не понял этой рокировки, но спорить не стал, сказал равнодушно, что один фиг, кого будет убивать мой персонаж.

И вот мы снова сошлись в бою с Шестаковым. Он был не только моложе меня, но и превосходил меня в фехтовании; к тому же его не мучила дикая усталость.

Я старательно изображал, что умело нападаю на де Жюссака, но сил у меня явно не хватало. Пару раз Шестаков даже приблизился ко мне и шепнул, чтобы я атаковал более уверенно, иначе наша драка выглядела совсем фальшивой. В голове у меня что-то переклинило из-за этих слов, в крови вскипел адреналин, и я пришёл в какой-то нездоровый азарт, начал нападать, как говорил по этому поводу Шестаков, словно слепой крот. Рубил направо и налево, не заботясь ни о дистанции, ни о том, что умелый фехтовальщик, мастер спорта, легко может отвести мои беспорядочные удары и нанести смертельный удар. Кроме того, пришлось ещё орать: «За Портоса! За Арамиса! За Атоса!» В итоге после очередного выпада Шестаков всё-таки решил закончить этот цирк. Вскрикнув, он упал на спину, разбросав руки и ноги в виде морской звезды. С облегчением я наклонился над ним, чтобы вытащить из-за пазухи бумагу, и тогда парень ткнул мне в плечо рапирой, довольно больно, крикнув: «А это лично от меня!», так что я, не успев выйти из роли, едва не съездил ему по физиономии.

Но наш бой произвёл на зрителей такое сильное впечатление, что, когда я одержал победу, меня наградили громкими одобряющими аплодисментами. Это обожгло меня стыдом, поскольку я понимал, что никаких своих талантов проявить не смог.

С этой бумагой я вернулся к импровизированной шхуне, которая выглядела скорее как забор из досок. Там я встретился с очередным эпизодическим персонажем — начальником порта. Тот, не имея никакого представления о том, что перед ним тот самый опасный человек, за которым гоняются люди кардинала, расспрашивает его, из чего получается смешной диалог.

Начальник порта: «Его высокопреосвященство, по-видимому, желает воспрепятствовать кому-то перебраться в Англию?»

Д’Артаньян: «Да, некоему Д’Артаньяну, который выехал из Парижа в сопровождении трёх своих друзей, намереваясь перебраться в Лондон».

Начальник порта: «Вы его знаете? Скажите его приметы».

Д’Артаньян: «Он среднего роста, широк в плечах, немолод. В красном колете».

Естественно, Д’Артаньян описывал человека, у которого он сам отнял разрешение на выезд, едва не убив. В романе Дюма гасконца мучает совесть из-за того, что он тяжело ранил человека, у которого просто нужно было отнять важную бумагу. В фильме Д’Артаньян этого не испытывает. Он оказывается на шхуне, и там звучит последний куплет «Баллады об опасной дороге»:

И вот один, уже друзья далёко.

И трижды проклята моя дорога.

Девиз был «Все за одного»

И в этом был успех…

Успех прошёл и никого…

Лишь я, один за всех…

Тут я даже под фонограмму не пел: она звучала вместе с моим вокалом.

И вот я прибываю в Лондон, в замок герцога Бэкингема, где меня встретил Вадим Лаптев, одетый в элегантный чёрный костюм с вшитыми в рукава лентами с золотистым шитьём, с ажурными манжетами и воротником. Британского акцента Вадик не демонстрировал, как в фильме Хилькевича, но Брутцер добился от парня, чтобы тот вёл себя высокомерно и говорил немного гнусаво, в нос.

Бэкингем: «Всё погибло! Не хватает двух подвесков. Их осталось всего десять! Это козни кардинала! Ленты обрезаны ножницами. Я надевал их всего один раз. Это было неделю тому назад, на королевском балу в Виндзоре. Леди Винтер, с которой я был в ссоре, искала примирения».

Д’Артаньян: «Эта женщина — шпион кардинала. Её ещё называют Миледи!»

Бэкингем: «На какой день назначен бал?»

Д’Артаньян: «На третье октября. Дату проведения назначил сам кардинал!»

Бэкингем: «Ещё пять дней. Времени мало, но оно есть. Мой ювелир примется за работу и в течение двух дней сделает недостающие подвески. Безопасность вашего пути в Париж я беру на себя».

Подвески восстановили, и, главное, герцог пообещал Д’Артаньяну доставить его в Париж. В фильме эта часть выброшена, и не показано, как несчастный гасконец сумел преодолеть сложный путь домой.

После этого начался бал, где участвовала масса наших актёров, играющих короля, королеву, Констанцию, кардинала, но Д’Артаньян появляется лишь в самом конце. Я ушёл в гримёрку, собираясь хоть немного отдохнуть. Растянулся на продавленном диванчике и прикрыл глаза, ощущая во всём теле свинцовую усталость: ноги гудели, будто в них поселился рой ос, руки чуть дрожали.

Но расслабиться и отдохнуть не удалось. Услышав нарастающий волной шум, который шёл из зала, я присел на диванчике. Как будто кто-то кричал и что-то ронял. Это вовсе не соответствовало тому, что должно происходить на балу.

Я вылетел из гримёрки, бросился к сцене и услышал вопли: «Халтура! Туфта! Безобразие!»

Когда я ворвался на сцену, увидел, что с мест в зале вскочило несколько парней, одетых похоже — в джинсы, чёрные футболки и куртки. Они махали руками, выкрикивали ругательства, швыряли что-то на сцену. Парочка из них кинулась к рампе, один вбежал по ступенькам и бросился к закутку, где стоял катушечный магнитофон и должен был сидеть Егор Фирсов, который нажимал на кнопки, чтобы включать или выключать фонограмму. Но сейчас его место пустовало. Подонок ринулся туда, явно собираясь разбить нашу ценную аппаратуру. Я преградил ему путь. Развернувшись корпусом, с размаха врезал ему в челюсть.

Глава 3. Один за всех

Но удар получился смазанным. Отморозка это не только не остановило, но даже разъярило. Он набросился на меня, как коршун, схватил за плечи, сжал шею в тиски. Но я разомкнул его руки, чуть присел. Выставив колено, ткнул ему в живот и перекинул его через себя. Благо противник оказался лёгким. Услышав грохот тела о деревянный пол, я успел обернуться. Встал в боевую стойку. Но тут этот ублюдок решил продемонстрировать навыки карате — подкинул правую ногу, целясь мне в подбородок. Но эти маханья хороши в кино, на татами, но никак не в обычной драке. Я резво отклонился, подсел под него и вмазал со всей силы под дых ребром ладони. Парень вздрогнул, ойкнул, сжался в комок от боли, и я тут же выпрямился и приложил его сверху «молотом» — двумя руками, соединив их в замок, по башке. Хулиган свалился кулём на пол, беспорядочно дёргая ногами.

Но я тут же рефлекторно обернулся, услышав топот за спиной. Встал в боевую стойку. Но сразу понял, что это один из друзей Воронина: коротко стриженный остроскулый брюнет с чуть раскосыми глазами. Качнул одобрительно головой и сделал мне знак, чтобы я бежал за ним.

В зале уже развернулось настоящее побоище, в котором явно одерживали верх Воронин со своими друзьями и парни Шестакова. И сам руководитель клуба элегантно дрался с одним из хулиганов, охаживая того палкой ловкими фехтовальными движениями.

Мы присоединились, и через пару минут всё было кончено. Часть парней сидела около кресел с напуганными зрителями, часть распласталась, раскидав руки и ноги.

Воронин обошёл всех, пощупал у них пульс на шее, похлопал по щекам и только после этого обернулся ко мне:

— Олег, обеспечь этих ублюдков какой-нибудь верёвкой. А то я не захватил браслеты.

— Хорошо. Андрей, там ещё один на сцене отмороженный. Надо его добавить.

Воронин сделал знак одному из своих парней, и мы вместе с ним вернулись на сцену. Я зашёл в подсобку, нашёл на стеллаже большой моток шпагата, строительные ножницы и вернулся.

Вместе с парнем старлея мы стащили тело хулигана вниз, посадили рядом со всеми. Связали балбесам сзади руки и вытащили из зала в фойе.

Я оглянулся в поисках Голубева, опасаясь, что мою камеру точно разбили. Но тут из-за шторы, которая скрывала панорамное окно, отделилась плотная фигура нашего оператора. Бережно и нежно он держал на руках киноаппарат, словно младенца.

— Не разбили? — выдохнул я.

— Нет. Всё цело, — сказал Володя. — Сейчас поставлю на штатив и продолжим.

— Хорошо. — Я облегчённо похлопал его по плечу и направился по проходу к выходу из актового зала.

Там у стены я увидел целый ряд парней, которые так неосмотрительно решили сорвать наш спектакль, не зная о том, что здесь среди зрителей милиционеры. Перед этими обалдуями стоял Брутцер с багровой, перекошенной физиономией, сложив руки на груди. Левый глаз у него дёргался в нервном тике; ходили желваки.

— Ты их знаешь? — спросил я режиссёра.

Он метнул в меня взгляд-молнию и буркнул:

— Знаю этих уродов. Вон тот с квадратной челюстью и длинным носом — это Виктор Скворцов, а рядом его дружбан — Ушаков Данила. Я их из труппы за пьянку, драки и опоздания выгнал. А также за воровство. Спёрли, сволочи, пару испанских костюмов к спектаклю «Дон Сезар де Базан», загнали на рынке, купили водки. Остальные, — он обвёл троих жестом, — дружки их, с кем они пьянки устраивали.

— Во как, — удовлетворённо подытожил я. — Значит, не только у меня есть враги. У тебя они тоже имеются.

— Не выпендривайся. — Брутцер посмотрел на меня с насмешкой. — Враги у всех есть.

— Не брали мы эти костюмы, — выкрикнул тот, кого Брутцер назвал Виктором Скворцовым. — Временно взяли. Потом хотели вернуть. А ты тут нас сразу за жабры.

Брутцер резанул по парню злым взглядом и проворчал:

— Врёшь всё! Я эти костюмы потом за свои деньги выкупил. Заразы хреновы.

Скворцов скривился, глаза его стали мутными. Он отвернулся, и я представил, как наш режиссёр спасал театральный реквизит. Но додумать эту мысль я не успел.

— Олег, нужно позвонить в отделение, — обратился ко мне Воронин. — Вызвать наряд, вывезти этих ублюдков.

— Пойдём, позвонишь от сторожа.

Милиция прибыла очень быстро, бравые молодцы под руководством Воронина вывели связанных хулиганов на улицу и запихали в сине-жёлтый «рафик». Воронин стоял возле открытой двери и наблюдал.

Когда последнего хулигана загрузили в машину, двери захлопнули, и я спросил:

— Ты в отделение поедешь?

— Зачем? Я хочу спектакль до конца досмотреть. Ты как играть сможешь?

Я лишь покачал головой. Этот день последнего звонка, кажется, растянулся надолго и не собирался заканчиваться, так что казалось, будто длится он уже неделю: столько событий успело произойти.

— Смогу, конечно.

Мы вернулись в зал, и, оглядевшись, я заметил, что никто не ушёл, только на пустые места хулиганов переместились те, кто сидел на скамейках или столах. И самое главное, я теперь заметил, что на первом ряду сидел, чуть наклонившись вперёд, никто иной, как несостоявшийся Д’Артаньян — Боярский. Когда я прошёл мимо, он хмуро кинул на меня косой взгляд, но не поздоровался и не протянул руки.

Голубев уже выставил камеру на штатив и сидел рядом на табуретке, держа в зубах трубку. Увидев меня, вскочил, ласково провёл рукой по корпусу:

— Олег, всё в порядке. Плёнку зарядил. Надо последнюю сцену заново пройти. Она смазанной получилась.

Да уж, смазанной... Я представил, что вообще отразилось на плёнке, когда все наши актёры разбежались, а я дрался с ублюдком.

Когда взбежал по ступенькам, увидел, что сцена пуста, а Егор Фирсов куда-то пропал. Но когда зашёл в подсобку, обнаружил там всех ребят. Они все собрались в одну гримёрку, расселись на диване и стульях и, когда я открыл дверь, вскочили, заговорили разом.

— Всё-всё! Замолчали все! Проходим сцену заново. Бал в ратуше. Королева, король, кардинал. Егор, а ты чего сбежал?

Фирсов сидел на краешке дивана, подложив под себя руки, и сопел угрюмо. Он поднял голову, и в его глазах я увидел остатки паники и страха.

— Я-я… испугался, Олег Николаевич, — выдавил из себя парень.

— Ну ладно, ничего страшного. Давай, Егор, дуй на сцену, продолжаем спектакль. Всех бандюков увезли в милицию.

— Олег Николаевич, а на сцене скользко, туда яйца и помидоры накидали, — обратилась ко мне Аня.

Пришлось выйти из подсобки, спуститься вниз и попросить нашу техничку промыть пол. Она на удивление без ворчания ушла к себе, принесла ведро с водой, швабру. Очистила сцену без ворчания. Спустившись вниз, присела на одно из свободных кресел.

Когда деревянный настил подсох, я вышел на край сцены и сказал:

— Дорогие зрители, благодарим вас за терпение и понимание. Мерзавцев, которые пытались сорвать наш спектакль, увезли в милицию. Так что теперь мы продолжаем!

Заиграла фоновая мелодия для бала. Потом вышли король и кардинал. Ришелье торжествующе показал королю две подвески, которые срезала Миледи. А я ушёл в подсобку, чтобы переодеться в рубашку с прорехами и кровавыми пятнами, изображавшими раны Д’Артаньяна, которые он получил в стычках с гвардейцами кардинала, пробираясь на бал.

В романе Дюма почему-то совершенно не описано, каким образом Д’Артаньян в одиночку сумел проникнуть в хорошо охраняемую ратушу, где уже начался бал. Зато в фильме это показано очень эффектно. Внизу ратуши гасконца встречают его друзья-мушкетёры и пропускают. А затем вовремя появляется настоящая кавалерия в виде Атоса, Портоса и Арамиса, которые помогают гасконцу сразу попасть наверх. В книге Д’Артаньян пускается в длинный путь, чтобы разыскать раненых друзей.

Мы же в спектакле сделали так, что раздражённый король с торжествующим Ришелье отходят в сторонку. Королева обращается к Констанции:

— Вы уверены в своём посланце? Да и способен ли человек на такое?

— Это не человек, ваше величество, — отвечает Констанция с горящими от восхищения глазами. — Это дьявол!

Ну вот такого посланца ада мне пришлось изобразить. В изорванной в лохмотья рубашке, залитой бутафорской «кровью», яростно размахивая рапирой, я сражался с гвардейцами, которых изображали четверо парней из клуба «Эспада», старательно «убивая» одного за другим.

Я столкнулся с Констанцией; она радостно вскрикнула, кинулась мне на шею. И мне пришлось отстранить Ксению, передать ей завёрнутые в тряпку проклятые подвески.

И вот уже королева выходит под музыку в центр сцены, победно демонстрируя алмазные подвески:

Я доказала: я чиста пред мужем,

Я вам верна, а вы, а вы, а вы...

А вы подвластны сплетникам досужим.

Позор для короля, позор для короля!

Вот так вот, вуаля!

Зрители вдруг разразились такими бурными овациями, что Аня Перфильева и Эдик Кузьмин, играющие супругов, даже смутились. Словно все переживали, сможет ли гасконец вернуть эти алмазные побрякушки или нет. И когда в тысячный раз всё закончилось благополучно и королева надела их, радости не было предела.

Зрители хлопали до тех пор, пока Ксения не схватила меня за руку и не вывела на край, чтобы мы все поклонились. И, может быть, публика наградила меня овациями не только за подвиг во имя королевы, но и за то, что я вообще после нападения отморозков смог это сыграть.

Когда продолжился эпизод с Ришелье, королевой и королём, я направился в подсобку, собираясь переодеться и смыть всю эту краску с физиономии и тела. Сбросив рваную рубашку в гримёрке, я отправился в маленькую комнатку, где стояла раковина. Вода потекла прохладная, но у меня так горело лицо и тело, что струйки приятно холодили кожу.

Пробежал ветерок, и я ощутил, что кто-то обнял меня, прижался щекой к голой спине.

— Я так испугалась, — услышал я шёпот Ксении.

Пришлось развернуться и посмотреть на девушку самым осуждающим взглядом. Но она лишь маняще улыбнулась, не замечая моего недовольства.

— Ксения, и это при том, что здесь твой жених.

— Ну и что? — Она кокетливо накрутила на пальчик локон своих роскошных вьющихся волос. — Я всё равно буду любить вас, Олег Николаевич, и вы мне не запретите.

Она вдруг обвила меня руками за шею, прижалась к моей голой груди, отчего по всему телу пробежала дрожь, впилась в губы. Но потом оторвалась, развернулась и убежала летящей походкой, словно скользила, не касаясь пола.

Я лишь прикрыл глаза, пытаясь усмирить колотящееся сердце и жар, который скопился в паху. На миг даже стало страшно. Насколько долго я смогу удерживать влюблённую в меня девушку вдалеке от себя? Вдруг она разозлится, решит мне отомстить за холодность?

Вернувшись в гримёрку, просмотрел костюмы, которые висели на вешалке. Выбрал самый шикарный. Предстояла сцена с кардиналом Ришелье. Но то, что сшила Ксения для меня, совершенно не подходило бедному гасконцу. Чем-то этот наряд напомнил тот, что носил шевалье де Капестан в исполнении Жана Марэ в фильме «Капитан». Но Ксения не могла видеть этот фильм: он выйдет на наши экраны лишь в следующем году. Значит, нашла изображение этого костюма где-то в книгах в библиотеке.

После бала прошла сцена кардинала Ришелье, Миледи и Рошфора, где они обсуждали, каким образом Констанция с помощью Д’Артаньяна сумела разрушить планы его высокопреосвященства. В фильме гасконец просит королеву спрятать Констанцию, и Анна Австрийская сразу отправляет свою кастеляншу в Бетюнский монастырь кармелиток. В романе Дюма возлюбленную гасконца бросают в тюрьму, и лишь приказ королевы освобождает её.

В пьесе центральное место занимала партия в шахматы между гасконцем и Ришелье. Она служила стержнем, на который нанизывались остальные эпизоды. Поскольку в романе никакой игры между гасконцем и кардиналом нет, я предложил Брутцеру выкинуть эту сцену к чёртовой матери. Но он почему-то начал настаивать. В итоге мы едва не поругались. Он пошёл на компромисс, оставив только один эпизод.

Когда мы стали репетировать, начались проблемы: Костя Жданов, который очень подходил внешне под кардинала, абсолютно ничего не смыслил в шахматах. А я, наоборот, шахматы очень любил, играл на уровне гроссмейстера. В Восточном Берлине как-то даже мне удалось обыграть чемпиона ГДР по шахматам.

И как только я произносил реплику Д’Артаньяна: «А если я не играю в шахматы?», не мог сдержать улыбку, что вызывало у Брутцера приступ ярости: он принимался орать матом не на меня, а вообще. А бедный Костя пугался до ужаса, бледнел, краснел, трясся и не мог вспомнить слова, которые произносит Ришелье.

В конце концов нам удалось кое-как сыграть эту сцену. И вот теперь я потел в роскошном костюме, стоя в конце коридора, ведущего на сцену, и ждал, когда мои злейшие враги наконец составят план уничтожения Констанции и её рыцаря.

Погас свет на сцене, затем вспыхнул вновь, осветив столик с шахматной доской и стоящего рядом кардинала Ришелье в длинной красной сутане.

Я присел за столик, и Костя произнёс свою первую реплику уверенно и чётко:

— Я вам предлагаю партию в шахматы.

— А если я не играю в шахматы? — автоматом выдал я.

— Я вас научу, — высокомерно сказал наш кардинал, присев напротив меня.

И замолчал. Я поднял глаза на Костю, заметив, что лицо у него стало такого же цвета, как его сутана. Кадык ходил вверх-вниз на шее; парень шевелил губами, но ни слова не мог воспроизвести.

Чуть наклонившись, очень тихо я спросил его:

— Костя, что с тобой? Тебе плохо?

— Я-я, н-не помню, что там дальше, — чуть заикаясь, произнёс он.

— Я подскажу, — почти неслышно сказал я и добавил громко, но не по тексту: — Хорошо, ваше преосвященство, научите.

Я продолжил изображать чревовещателя, говорил шёпотом, почти не шевеля губами, но так, чтобы Костя услышал: «Это пешки, они ходят только вперёд».

— Это пешки, они ходят только вперёд, — уверенно отозвался громким эхом Жданов.

«Это фигуры, они ходят по-разному. Это королева, она ходит, как угодно».

Парень уже уверенней повторил.

— Кому угодно? — спросил я уже громче.

— Тому, кто играет, — вспомнил свою реплику Костя, и я заметил, что лицо у него начало принимать обычный цвет, а напряжение у него спало.

— А король?

— Это самая слабая фигура. Нуждается в постоянной защите.

Дальше Костя уже начал воспроизводить текст без моей помощи.

А я после этой сцены ощущал себя выжатым, как лимон. Усталость всё сильнее сковывала меня — и физическая, и умственная. Голова начала раскалываться до тошноты; ломило виски. Я держал на своих плечах, словно атлант, весь этот мюзикл, отвечал за всё — за игру актёров, за фонограмму, которую записывал. И проклинал себя за то, что ввязался в эту авантюру.

Хорошо, что после этой сцены начались такие, в которых я не участвовал. Я ушёл в подсобку, растянулся на диване и, прикрыв глаза, задремал. У нас не было распорядителя, который мог бы предупредить актёра о том, что сейчас его выход, но мне стало всё равно. И я почему-то подумал со злорадством, что так и буду спать, пока там без меня всё будет крутиться и вертеться.

Но громкий стук заставил меня открыть глаза. Дверь распахнулась, и вошёл, тяжело ступая, Брутцер с выражением на физиономии, которое не обещало ничего хорошего.

— Там тебя ждут, а ты спишь, — пробурчал он.

Я присел на диване и посмотрел на него таким взглядом, что он скривился и вздохнул.

— Давай иди на сцену, будешь Констанцию свою оплакивать, мушкетёр хренов. И не забудь костюм переодеть. Ты уже в роте королевских мушкетёров.

С удовольствием снял предыдущий прикид, который, несмотря на стильность, оказался жутко неудобным: я изошёл в нём потом. Оставил только рубашку, широкие брюки и накинул голубой плащ с вышитыми крестами. На самом деле у мушкетёров эти накидки, или казакины, были красные, как у гвардейцев. И Ксения хотела сделать их в достоверном историческом стиле, но Брутцер стал возражать, поскольку в романе Дюма описан небесно-голубой плащ. Зная о том, что в фильме будут использованы плащи именно такого цвета, я Брутцера поддержал. И девушка сшила всем мушкетёрам короля стильные лазоревые плащи. Такой я и надел.

В фильме Хилькевича осада крепости Ла-Рошели показана в заключительной третьей серии, а в романе Дюма она происходит в середине. Та же история с Анной Карениной, чьё самоубийство под колёсами поезда заканчивает любую экранизацию, но бородатый классик после этого умудрился написать целую восьмую часть своего талмуда.

С такими мыслями я дотащился до сцены, чтобы принять участие в совещании короля и кардинала, который говорил с пафосом, что, несмотря на то что в крепости французы, они другой веры — протестанты, поэтому являются врагами Франции.

И вот наконец после того, как Миледи выпрашивает у кардинала бумагу, которая позволила бы ей убить Д’Артаньяна безнаказанно, она оказывается в монастыре кармелиток в Бетюне, очаровывает настоятельницу и Констанцию. И травит несчастную девушку ядом.

Теперь на заднике сцены проступил белокаменный монастырь, больше смахивающий на крепость. И я вошёл в келью, где меня ждёт возлюбленная. Единственная, потому что любовную связь с Кэтти и Миледи мы выбросили.

Когда Ксения в белом одеянии послушницы, которое было очень ей к лицу, встретила меня, то совсем не напоминала умирающую; наоборот, её глаза радостно мерцали, а на щеках играл румянец.

Но изображала она свой уход в мир иной вполне достоверно. Шептала тихим, срывающимся голосом:

— Д’Артаньян, не покидай меня, я умираю.

Слава Власов, наш Атос, скорбным тоном спросил о рюмке, в которую Миледи бросила яд из перстня. И девушка ответила:

— Та женщина, леди Винтер.

Я держал на руках тело Ксении, прижимаясь к её горячему лицу, изображая невыносимое горе. И ждал, когда начнётся мелодия песни «На смерть Констанции». В прошлый раз, когда мы репетировали, я переживал из-за похищения Марины, а сейчас не ощущал ничего, кроме усталости и ломоты в висках.

И вот зазвучали первые аккорды. Я положил тело девушки на скамейку, изображавшую кровать, вышел к микрофону, начал исполнять балладу. Единственное, что было в моих силах, — подражать исполнению Боярского:

Я понял: смерть впервые здесь, за дверью.

Сказал: «Мертва...» — и сам себе не верю.

Стою среди друзей я, как в пустыне,

И что мне от любви осталось ныне?

Только имя...

Музыка оборвалась, и я развернулся, чтобы вернуться к друзьям. Мне казалось, что голос сел и звучал отвратительно. Связки уже начали подводить: я сипел, хрипел. Аплодисментов я не услышал, так что мне стало стыдно взглянуть в зал и увидеть разочарованные лица.

Но когда дошёл обратно в импровизированную келью и машинально бросил взгляд в зал, услышал всхлипывания. Несколько женщин из тех, кого я мог разглядеть, прикладывали платочки к глазам.

К сожалению, песню Атоса «Есть в графском парке чёрный пруд» пришлось выбросить. Она не укладывалась в метраж. А сцену, где Атос отнимает бумагу кардинала у Миледи, совместили с её казнью.

Так что Слава Власов, наш Атос, сумел сказать эту длинную фразу, где он перечисляет все имена Миледи с моей подсказкой, поскольку мы стояли все вчетвером перед Катей Емельяновой, которая совсем не походила на опасную женщину, скорее на несчастную жертву. Естественно, рядом стоял и палач в красной рубахе и такого же цвета клобуке на голове, опираясь на внушительный выкрашенный стальной краской меч, так что, если бы его сделали из стали, отрубить им голову стало бы нетривиальной задачей из-за его тяжести.

Слава Власов, наш Атос, с пафосом произнёс обвинение:

«Вы полагали, что я умер? Но и я уже не надеялся встретить вас среди живых. Но ад воскресил вас. Ад сделал вас богатой, ад дал вам другое имя, ад почти до неузнаваемости изменил ваше лицо! Но он не смыл ни грязи с вашей души, ни клейма с вашего тела!»

Я никогда не понимал, почему граф де Ла Фер решил убить свою юную жену, обнаружив у неё на плече полустёртое клеймо. Не спросил её, что оно означает. Да просто не простил за какое-то прегрешение. Решил без раздумий убить. Этот странный «рояль», который выкатил Дюма, вызывал во мне наибольший протест.

Но не я решаю, как и что говорить, поэтому пришлось обвинить Миледи в смерти Констанции. Затем Арамис выкрикнул: «Я обвиняю её в том, что она подло убила герцога Бекингэма!»

На этом, собственно говоря, «преступления» бывшей жены Атоса закончились. Но все четверо приговаривают женщину к смерти.

Атос: «Шарлота Баксон, графиня де Ла Фер, леди Винтер, ваши злодеяния переполнили меру терпения людей на земле и Бога на небе. Если вы знаете какую-нибудь молитву, прочтите её, ибо вы осуждены и умрёте».

Кто из наших парней изображал палача, я не знал, но мы отошли в сторону, когда этот высокий парень махнул своим деревянным мечом и с грохотом опустил на настил сцены.

Итак, четверо бравых французов замочили одну женщину и, удовлетворённые этим самосудом, отправились обратно убивать своих соотечественников, которые стали их врагами из-за того, что читают молитвы в своих храмах на родном языке, а католики-французы — на латыни.

В пьесе Д’Артаньян сам сообщает Ришелье, что он и его друзья казнили Миледи, и кардинал спокойно говорит: «На всё воля Божья». Затем он передаёт грамоту на присвоение чина лейтенанта королевских мушкетёров. Д’Артаньян поочерёдно предлагает всем своим друзьям получить это звание, но все, естественно, отказываются. Д’Артаньян вписывает своё имя, и на этом пьеса заканчивается.

Ни мне, ни Брутцеру такой финал совершенно не нравился. И я просто предложил тот, которым будет заканчиваться телефильм Хилькевича. Эд пришёл в полный восторг и сказал, что это гениальный ход.

Кардинал Ришелье передаёт грамоту на присвоение чина лейтенанта Д’Артаньяна, а затем Атос предлагает позавтракать в бастионе Сен-Жерве. Все те реплики, которые я помнил из фильма, я воспроизвёл, как будто придумал сам. На что Брутцер сказал, что из меня выйдет отличный писатель, если я буду продолжать в том же духе. А я надеялся, что Брутцер забудет об этой сцене до выхода фильма в конце следующего года и не поймёт, что я просто украл этот эпизод.

В романе Дюма этот бастион особой роли не играл: просто мушкетёры собрались там, чтобы обсудить дело Миледи.

В итоге мы сыграли эту сцену на фоне задника с полуразрушенными стенами и бойницами. Затем вышли все четверо и спели «Балладу о дружбе». То есть, естественно, пел я один, а остальные лишь подпевали.

Когда твой друг в крови — на войне как на войне,

Когда твой друг в крови — будь рядом до конца.

Но другом не зови — à la guerre comme à la guerre,

Но другом не зови ни труса, ни лжеца.

И на этой эффектной ноте закончили представление. Музыка ещё громко и ритмично лилась из динамиков, когда занавес закрылся за нашими спинами, а мы стояли у рампы, принимая овации зрителей. Затем все остальные актёры присоединились к нам. Ксения тут же прильнула ко мне, и мне пришлось обнять девушку за талию, поцеловать руку, а она чмокнула меня в щёку. Прямо на глазах Воронина, который подскочил к сцене с огромным букетом роз. Но Ксению это совсем не смутило, она лишь улыбнулась ему королевской улыбкой, прижав розовый веник к своей груди.

Когда зрители разошлись, я собрал всех наших актёров на сцене. Они окружили меня, возбуждённые, счастливые, что всё удалось сыграть, и получить море аплодисментов, я поблагодарил за прекрасную работу и сказал, что завтра мы должны побывать наконец на спектакле «Тиль».

— Ксения, пожалуйста, напомни ребятам, которые получили билеты, что мы завтра едем в Ленком. Собираемся у школы в шесть часов. Приедет автобус и довезёт нас до театра. Одежда парадная.

— Хорошо, Олег Николаевич! — девушка просто расцвела, на щёчках проступили ямочки и яркий румянец, глаза заблестели, видимо, тот факт, что мы вновь будем завтра вместе, очень её обрадовал. И её совершенно не смущало, что рядом стоял старший лейтенант Воронин, положив ей руки на талию.

Вместе со старлеем и Шестаковым мы занесли всю аппаратуру в подсобку. В гримёрке я наконец избавился от костюма мушкетёра и парика, отклеил усы. Рванный пиджак решил не надевать, нашёл какую-то старую куртку и накинул её на рубашку. Спустился к Голубеву, который деловито вытаскивал плёнку из кинокамеры.

— Олег, я возьму с собой все записи, — сказал он. — В нашей лаборатории проявлю. Хорошо?

Я кивнул, хотя подумал, что могу больше никогда этих плёнок не увидеть.

— Да, и дай мне свои аудиозаписи. Фонограммы и черновую запись, что ты делал с микрофона.

Очень жаль было расставаться с записями, но отказать я не мог. Я решил, что в любом случае смогу всё восстановить, а спектакль мы обязательно сыграем ещё раз.

Потом попрощался с Абдуловым, Максом и Брутцером. Они явно куда-то вместе намылились, это было заметно по масляному взгляду Макса, который будто предвкушал нечто необыкновенное. Они не предложили мне присоединиться, и я лишь пожал им всем руки, поблагодарил, что пришли на нашу премьеру.

Радостный, как слон, что наконец вся эта бодяга закончилась, я вышел во двор, направился к своей тачке, предвкушая, как вернусь домой и завалюсь спать. Открыл пассажирскую дверь, аккуратно выложив портфель и кофр с камерой на сидение. Захлопнув дверь, хотел обойти машину, чтобы сесть за руль, как из-за деревьев выскользнула тень, приблизилась ко мне, и я узнал Боярского. Судя по всему, он был не очень трезв. Он ткнул меня рукой в плечо, пригвоздив к машине, и прошипел прямо в лицо:

— Колись, чувак, кто тебе передал мои записи, которые я успел сделать в студии?

— Какие записи, Миша? — не понял я.

— Те самые, под которые ты пел.

— Я сам пел, — совершенно искренне сказал я.

— Ты-то пел сам, но в точности как это делал я в студии!

— Ну, это случайное совпадение: мелодия, ритм — просто всё совпало.

— Слушай, козёл, не парь мне мозги. Ты исполнял всё в той же самой манере, как у меня!

Что я мог ему сказать? Он был совершенно прав. Слушая много раз баллады в его исполнении, я невольно подражал артисту, но не мог же я сказать Боярскому, что прибыл из будущего и раз двадцать видел фильм Юнгвальда-Хилькевича «Д’Артаньян и три мушкетёра».

— Если не скажешь, всю оставшуюся жизнь будешь в инвалидной коляске кататься, — угрожающе бросил мне прямо в лицо.

Я попытался оторвать его руку и бросил:

— Миша, я бывший десантник, могу тебе так зазвездить, что это ты всю оставшуюся жизнь на костылях будешь ходить.

— Мне насрать, какой ты десантник!

Послышались тяжёлые шаги и за его спиной нарисовалось двое широкоплечих парней: один постукивал о ладонь обрезком водопроводной трубы, другой перекидывал из одной руки в другую сучковатую палку. Выглядели они странно, совсем не походили на друзей рафинированного питерского артиста: небритые, квадратные челюсти, один с абсолютно голым черепом, другой — стриженный под ноль.

Глава 4. Тяжелое решение

Конечно, в любом другом случае я мог бы справиться со всеми троими, но сейчас ощущал такую невыносимую тяжесть во всём теле, что мечтал лишь об одном — вернуться домой и завалиться спать.

— Миша, я не виноват, что роль досталась Абдулову, а не тебе, — как можно более примиряюще сказал я.

Боярский пошевелил усами, как таракан, бросил на меня оценивающий взгляд. Буркнул невпопад, будто и не слышал моих слов:

— Тебе Макс мои записи дал?

— Нет, он мне ничего не давал, — отчеканил я. — Клянусь.

— Клянёшься? Чем? Всем святым?

— Я не верующий.

— Тогда поклянись чем-то, что тебе дорого. — Он сузил глаза, но, кажется, его ярость стала утихать.

— Клянусь здоровьем…

— Твоей матери?

— Нет. — Я покачал головой. — Моя мать умерла. Могу поклясться здоровьем моей невесты. Никто никакие твои записи мне не передавал. Ни Максим, ни кто-либо другой.

Артист нахмурился, и я ждал его вердикта. Мне очень не хотелось с ним ссориться.

И тут резкий звук клаксона заставил нас обоих посмотреть в одну сторону.

Во двор вырулил красный «Москвич», откуда вылез улыбающийся во весь рот Дунаевский и крикнул:

— Мишель, поехали с нами! Мы в ресторацию Дома кино едем.

Боярский задумался, почесал переносицу. Потом повернул голову и крикнул:

— Сейчас иду!

Потом обернулся ко мне и пробормотал:

— Ладно, чувак, забудь, что я тебе сказал.

Он подошёл к парням, которые окружили его, вытащил две купюры, сунул каждому и, развернувшись на массивных высоких каблуках, быстро зашагал к машине. Стукнул рукой об руку Макса и уселся на заднем сиденье «Москвича». Хлопнула дверь, заурчал мотор. Развернувшись, они умчались со двора.

А я остался наедине с мужиками. Но они явно потеряли ко мне интерес. Бросив обрезок трубы и палку, зашагали прочь, словно и не было никаких угроз. Вытащили сигареты, закурили и, перекидываясь матерными фразочками, убрались со двора.

А я устало привалился к машине. Потом всё-таки уселся за руль и задумался, куда лучше вернуться — в свою квартиру, где в холодильнике шаром покати, или сгонять в дачный посёлок?

Завёл мотор и решительно направился к Ленинградке, а оттуда свернул на извилистую дорогу, которая вела к дому в дачном кооперативе. Но когда доехал туда и открыл дверь, то понял, что готовить хоть что-то совершенно не в состоянии. Скинув куртку, я доплёлся до спальни, но даже раздеться не успел. Упал носом на кровать и мгновенно провалился в сон.

Проснулся, словно меня окатили ледяной водой. Взглянув на светящиеся в темноте наручные часы, обнаружил, что сейчас только два часа ночи. Усталость прошла, вернулась бодрость духа и тела, а вместе с ней молодой организм потребовал еды, и много. Так что я вскочил, как ошпаренный, ринулся на кухню. Распахнув дверцу холодильника, с радостью обнаружил там массу продуктов. Соорудил себе несколько бутербродов с колбасой, сыром и шпротами. Поставил чайник на плиту.

Уселся за стол, чтобы всё проглотить, почти не пережёвывая. А когда утолил первый голод, решил сварить себе кофе в турке. И потом уже смаковал пряный аромат крепкого напитка. Мысленно возвращался к стычке с Мишей Боярским: с чего он вдруг пристал ко мне, я так и не смог выяснить до конца. Возможно, услышав, что я пою в точности как он, Боярский решил, что именно так я обошёл его в том «конкурсе» перед председателем Гостелерадио Лапиным. Но ведь главным было не то, кто поёт, а кто играет. Сместить Александра Абдулова питерской диаспоре так и не удалось.

Удовлетворённый перекусом, я вернулся в спальню и опять провалился в глубокий сон, и проснулся только утром, когда в окно врывались уж яркие лучи майского солнца.

После завтрака я оставил машину Марины под навесом, только аккуратно сверху натянул плотный клеёнчатый чехол. Оседлал своего доброго «баварского жеребца», чтобы добраться до своего дома. Но я вспомнил, что дома у меня холодильник девственно чист, и потому заехал в сельпо этого дачного кооператива.

Домик под двускатной крышей, выкрашенный весёленькой голубой краской, скорее выглядел как небольшой колхозный рынок: кроме овощей и фруктов с местных огородов и садов, здесь продавали кур, яйца и массу вкусного дефицита. Когда я вошёл внутрь, на меня обрушились волны этого невероятного аромата — чистого, свежего, прямо с поля и огорода: клубника, огурцы, остро пахнущая зелень.

За прилавком скучала женщина лет тридцати с хвостиком, не потерявшая полностью своей привлекательности, стройная, с высоким бюстом, в накрахмаленном белом халате. Узнав меня, она оживилась, круглое личико с маленьким аккуратным носиком и глазами, которые выглядели ещё больше из-за длинных накрашенных ресниц, осветила доброжелательная улыбка.

— А, Олег Николаевич, пришли запастись продуктами? — защебетала она. — Вот, Серафима Сергеевна принесла на продажу своих курочек.

Она обернулась к высокому холодильнику и выложила на прилавок две бело-розовые тушки без страшных голов, ощипанные и явно очень свежие.

— Беру, Лялечка. — Я улыбнулся в ответ. — Яйца есть?

— О, конечно, Олег Николаевич.

Теперь перед моим носом оказалась картонная форма, в которой аккуратно были выложены очень крупные яйца с синим штампом.

— Что ещё будете брать?

Я стал прикидывать, поместится ли всё то, что мне хотелось купить, на мой мотоцикл? Но заключил, что доеду как-нибудь. Поэтому почесал в затылке и купил ещё шпрот, банку горбуши в томатном соусе, нарезку балыка, палку сервелата и шматок белоснежного сала.

— Олег Николаевич, только для вас. — Она маняще улыбнулась и выставила на прилавок жестяную коробку с краснодарским чаем. — Иван Максимович привёз.

— Лялечка, вы просто прелесть. Сколько с меня?

Расплатившись, я затолкал всё своё богатство в сумку и вышел на крыльцо, любуясь майским утром, чистым, вымытым, высоким голубым небом, шумящей свежей зеленью деревьев.

Закрепив сумку с продуктами на багажнике, я уселся в седло и покатил по дороге вниз, вырвался на простор Ленинградского шоссе, с удовольствием ощущая, как бьёт ветер в стекло шлема, обтекает тело. И я, словно масло раскалённым ножом, режу своей двухколёсной машиной уплотнившийся воздух.

Загрузив дома все продукты в холодильник, я полюбовался его наполненностью и собрался заняться статьями для Тузовского, плюс проверить план экзаменов, которые должны были вот-вот начаться.

Но громкий телефонный звонок заставил вздрогнуть. Я снял пальцы с клавиатуры машинки, заметив, что на листе появилась ненужная тут буква, из-за которой придётся либо замазывать ошибку, либо перепечатывать весь лист. Из-за этого я матерно выругался и поплёлся в прихожую.

В трубке я услышал голос Мельникова, что заставило почему-то напрячься.

— Что-то случилось, Кирилл Петрович? — выпалил я, стараясь унять застучавшее в бешеном темпе сердце.

— Я никак не мог до вас дозвониться, Олег. — Голос будущего тестя, зазвучавший в трубке как обычно, меня успокоил. — Только хотел узнать, почему вы перестали ездить к Марине? Она вас ждёт, переживает.

— Я ездил к ней, когда мне позвонили из клиники и сказали, что сделали пропуск. А потом я не представлял, как мне попасть туда.

— Они так и не дозвонились до вас? Понятно, — усмехнулся Мельников и деловито объяснил: — Для вас сделали постоянный пропуск в клинику. Вы можете приезжать в любое время, Олег. Вы сможете приехать прямо сейчас? Мне хотелось с вами побеседовать кое о чём.

— Поговорить? О чём?

— Лучше будет, если вы приедете и мы пообщаемся в спокойной обстановке.

— Хорошо, я приеду.

Положив трубку на рычаг, я стал прикидывать, на чём ехать. Возвращаться в садоводческий кооператив и отправиться на тачке Марины? Или всё-таки поехать на «Астон Мартин»? Ну а чего я боюсь? Ну, спорткар, машина как машина.

Я переоделся, положил в сумку ту маленькую магнитолу Sanyo, которую купил в ГДР, и кучу кассет с записями из «Трёхгрошовой оперы» и «Трёх мушкетёров». Тут же попалась кассета, где я увидел на вкладке физиономию Дина Рида и вспомнил, как выступал в первом отделении перед «красным Элвисом» во Дворце Республики в Восточном Берлине. И, как оказалось, этот концерт тоже частично записали.

Спустившись на лифте, я отправился к своему гаражу, который давно не открывал. Вспомнил, что установил здесь специальные ворота из решётки, которую нашёл на свалке. Дядя Коля даже за бутылку приварил петли сварочным аппаратом, который он спёр с какой-то стройки.

Красавец-спорткар стоял в целости и сохранности, радуя элегантным, по-мужски агрессивным силуэтом. Да, не «Форд Мустанг», но очень похож.

Когда залил бензин в бак, понял, что до клиники мне его хватит, а на обратный путь — нет. Так что, когда съехал с Юбилейного на Ленинградку, надумал залить побольше. В бардачке нашёл несколько талонов, но, увы, уже просроченных — они действовали всего месяц. Но подумал, что всё-таки надо попытать счастья. Заехал на пустую площадку и стал ждать, когда выйдет заправщик.

Солнце уже слепило, так что я достал из бардачка солнцезащитные очки, нацепил их на нос и, опустив стекло рядом с собой, принялся ждать.

Хлопнула дверь, из будки вылез мужичок в комбинезоне, зашагал ко мне. Наклонившись, он обратился ко мне почему-то на ломаном английском.

— Мистер… э-э-э… вот кайнд газолин вы нид?

И я опустил чуть голову, чтобы скрыть улыбку — мужик принял меня за иностранца. Что меня очень устраивало. Так что я откинулся на спинку кресла и чуть надменно ответил ему на британском английском:

— I'd like to fill up with your best petrol, please.

Заправщик явно ничего не понял из моего ответа, захлопал глазами, кровь у него отлила от лица, потом он начал медленно покрываться красными пятнами. Видимо, переспросить боялся. И тогда я лишь ткнул в табличку с 93-м бензином.

Но мужик всё равно стоял, как истукан, оглядывая мою машину взором человека, который вот-вот рухнет в обморок. Я догадался, что он или не знает, где у моей тачки крышка бензобака, или боится сам его открыть. Пришлось вылезти и показать.

Лишь после этого заправщик схватил «пистолет», аккуратно сунул в открывшуюся дыру и, всё так же натянуто улыбаясь, начал заливать бензин. А я вернулся за руль, обдумывая, чем расплатиться: просроченным талоном, купюрой с профилем основателя советского государства или одним из чеков в «Берёзку», которые я таскал с собой.

Наконец мужик закончил свою работу, вынул «пистолет», и я поинтересовался:

— Mister, how much is it?

— А? — Заправщик, очевидно, не понял, что я сказал, и выражение его лица стало обозначать глубокую растерянность; челюсть обвисла. — Не понял. Что?

— Я узнать, — сказал я уже на ломаном русском. — Сколько плата?

— А! — радостно воскликнул хозяин заправки и показал на пальцах, растопырив обе пятерни.

Я достал две синие купюры по пять рублей и приложил трёшку, сказав:

— Сдача нет. Thank you.

Заправщик схватил мои бумажки с таким благоговейным почтением, что мне захотелось расхохотаться. Но я лишь вновь нацепил на нос тёмные очки и медленно выехал с заправки, провожаемый подобострастным взглядом хозяина. Я решил, что теперь буду ездить только на этой крутой тачке, чтобы меня всегда принимали за иностранца.

Я вырулил на МКАД и хотел уже вжать педаль газа, но тут же ощутил, что задницей приходится считать каждый шов, которым заканчивались неровно уложенные и частично разбитые бетонные плиты. Пришлось ехать довольно медленно и спокойно.

Этот путь для меня выглядел совсем иначе, чем тот первый, когда я ехал поздно вечером по совершенно не освещённому шоссе, по обеим сторонам которого мрачно темнела стена леса. Теперь же бетонные плиты, сливаясь в единое серое полотно, обрывались некошеной никем травой, переходили в кустарник, за которым клубились каскадом пышные кроны деревьев, уходящие до самого горизонта. Стройные корабельные сосны устремлялись в высокое голубое небо с лёгкими перистыми облаками, белели стволы берёз. Возникло ощущение, что это настоящая военная дорога — рокада, по краям которой тянулись не искусственно высаженные лесополосы, а настоящий дремучий, нетронутый рукой человека лес.

Иногда безбрежные густые заросли расступались, открывая взору бескрайние совхозные поля, луга, по которым будто ходили изумрудные океанские волны. Между ними попадались деревенские домики, утопавшие в бело-розовой пене садов.

В нос бил терпкий аромат нагретой бетонки, смешанный с запахами сырой земли, свежескошенной травы и такого сладкого, пьянящего духа лугового разнотравья.

Поток машин здесь был небольшой: в основном грузовики и фургоны. Проехал тягач, тащивший на прицепе здоровенную бетонную плиту с проёмами для окон и двери.

Когда навстречу попадались легковушки, водители едва не сворачивали головы, оглядывая мою тачку, и порой казалось, что это не спорткар, а транспорт инопланетянина, прибывшего из Каскада Медузы. Один водила так засмотрелся на мою машину, что перемахнул газон, который разделял полосы движения, и чуть не врезался в меня. Пришлось притормозить, объехать его тачку и покатить дальше.

Проехав всю бетонку, я увидел поворот на Рублёвку, свернул. Перед постом ГАИ притормозил. И действительно, из павильона выскочил инспектор в белой рубашке, форменных брюках и фуражке, замахал полосатой палкой. И я остановился напротив. Вытащив из бардачка документы, протянул парню с погонами лейтенанта. Но очевидно мои бумаги его мало интересовали. С широко распахнутыми глазами он жадно осматривал мой спорткар, потом, сглотнув комок в горле, пробормотал:

— Что за модель машины у вас?

— В техпаспорте написано, — ответил я довольно грубо.

— А-а-а, тут на иностранном, — промямлил он.

— «Астон Мартин Вантаж», спорткар, — объяснил я.

— А, — протянул он неуверенно, потом опомнился и быстро спросил, слегка заикаясь: — К-куда едете?

— В клинику к своей невесте.

— Н-ну, проезжайте. — Он махнул мне приветствие, приложив руку к фуражке, не сводя растерянного взгляда от моей тачки.

Конечно, мой британский «жеребец», безусловно, очень красив; его агрессивный и в то же время элегантный дизайн производит впечатление. И если бы я ехал на нём в современное время, он бы выделялся в общем потоке. Но здесь, в 1970-х годах, красный спорткар казался чем-то абсолютно фантастическим, поражающим воображение, вызывающим в мозгу мысли о чём-то внеземном.

Без остановок я промчался по отлично заасфальтированному полотну Рублёвки, замечая за постриженными кустами боярышника двухэтажные дачи советской элиты: высокопоставленных партийных чиновников, творческой интеллигенции, обслуживающей партаппарат. В постсоветское время сюда переместятся другие хозяева, такие же приближённые к высшей власти.

И наконец свернул к КПП. Остановив машину перед закрытыми воротами, просигналил, ожидая охранника.

Он появился не сразу, подошёл ко мне, склонив голову, спросил:

— Кто? К кому?

Я подал ему паспорт и сказал просто:

— Олег Туманов, для меня должен быть пропуск.

Он как-то странно воздел глаза к небу, будто пытался прочесть на перистых облачках информацию обо мне. Развернулся и пошёл обратно в свой домик. Через минуты две он вернулся и пробурчал:

— Тут в пропуске государственный номер и марка машины другие.

Я матерно выругался про себя, понимая, что пропуск мне сделали на ту машину, на которой я приехал в первый раз. Меня разобрала такая досада, что я решил выпендриться и приехал на другой машине. Придётся возвращаться, перезванивать в клинику, чтобы они выписали пропуск на «Астон Мартин».

— Мне что домой возвращаться? — выпалил я раздражённо.

Охранник, здоровенный детина, растерянно заморгал, лицо приняло какое-то детское обиженное выражение.

— Подождите минутку, — проблеял он.

Он побежал в свою будку. И я услышал, что он с кем-то разговаривал по телефону. Выскочив из двери, он кинулся ко мне, что выглядело комично при его габаритах, и приложил руку к своей фуражке:

— Проезжайте, товарищ Туманов, вас ждут!

И я вкатился во двор, завернул на стоянку, где выстроились в ряд «членовозы» — чёрные «Волги», «Чайки», «мерседесы» представительского класса и даже шестиместный «лимузин», чем-то напомнивший мне тот, на котором приехал советник по культуре ГДР, чтобы отвезти нас с Эльзой Дилмар в Восточном Берлине. Но, скорее всего, это был ГАЗ-14, лимузин представительского класса, который собирался вручную на Горьковском автомобильном заводе для больших шишек: первых секретарей обкомов, министров, директоров заводов оборонки, командующих военными округами.

Но я даже представить не мог, какое сногсшибательное впечатление произведёт мой спорткар. Все шофёры, которые равнодушно курили около своих машин, уставились на меня так, будто рядом с ними приземлился по меньшей мере МиГ-31. На лицах я заметил не только удивление, но нескрываемую зависть и ревность, видимо, из-за того, что я сбросил их с пьедестала, на котором они стояли рядом со своими хозяевами крутых «членовозов».

Особенную ненависть и зависть я обнаружил у водилы этого самого «лимузина», статного молодого человека в отлично сшитом костюме стального цвета, с модельной стрижкой, тонким галстуком бордового цвета. Парень прожигал меня насквозь, бросая косые взгляды на мою тачку.

Но я предпочёл не обращать внимания на интерес ко мне и подошёл к Борису, который курил, привалившись к чёрной «Чайке». Мы пожали друг другу руки. И он с ухмылкой бросил:

— Ну у тебя и тачка. Ты всех тут уел одним махом. А чего на машине Марины не приехал? Она поскромнее будет.

— Мельников меня вызвал сюда, а я ехал из дома, машину Марины оставил в кооперативе, — объяснил я с большой неохотой. — Не хотел возвращаться. Как ты тут сам?

— Нормально. Зарплату повысили. Работы осталось столько же. А тебя, я слышал, поздравить можно. Ты директором стал?

— Пока нет. Исполняющий обязанности.

— Да ладно, — ухмыльнулся Борис. — Уже дело решённое. Кирилл Петрович говорил.

— Посмотрим. — Я пожал плечами.

Поправив ремень сумки, оттягивающий плечо, я направился к входу, ощущая взгляды водил, которые прожигали мне спину. Я прошёл по дорожке мимо заросшего густыми деревьями парка, пруда, по которому плавали утки. Здесь царила такая умиротворяющая атмосфера, что мне самому захотелось оказаться в этой клинике, отдохнуть от бурной жизни.

Внутри показал охраннику свой пропуск, который мне выдали на КПП, но он даже не стал искать мою фамилию в своём канцелярском фолианте, лишь махнул рукой, мол, иди. И я двинулся к лестнице. Быстро поднялся на второй этаж, миновал медсестру, которая лишь на миг оторвалась от какой-то писанины, равнодушно проводив меня взглядом. И я оказался на третьем этаже.

Постучал в дверь и, услышав голос Марины, от которого по телу пробежала приятная дрожь, вошёл, оказавшись в объятиях моей невесты. Она прижалась ко мне, обвила за шею, впилась губами в мой рот. И я весь задрожал от нахлынувшего желания, погрузившись в этот знакомый и такой возбуждающий запах её тела. Она оторвалась от меня, её глаза так радостно мерцали, что меня мгновенно объяло жаром, который потом скопился в паху, требуя немедленной разрядки.

Но тут я услышал скрип, который шёл от окна: там, в кресле, сидел Мельников и снисходительно улыбался.

Так что я смущённо высвободился из объятий Марины, она тут же забралась на кровать, поджав под себя ноги.

— Добрый день, Кирилл Петрович. — Я подошёл к нему, чуть наклонившись, пожал протянутую мне руку.

— Добрый, добрый, Олег. — Он как-то оценивающе, слегка сузив глаза, обвёл меня взглядом, словно я был кандидатом на высокую должность.

И это охладило моё желание. Я поставил сумку на кресло, вынул оттуда магнитолу, несколько кассет. Марина, соскользнув с кровати, тут же начала жадно их рассматривать.

— Из «Трехгрошовой оперы» у меня есть, твой концерт в Берлине — тоже, — начала деловито перечислять. — А вот это что-то новенькое, — она выхватила из стопки кассету с надписью «Три мушкетёра». — Уже премьера была?

— Да, Мариночка, вчера была.

— Ой, как жалко, что я не видела, — с искренним сожалением произнесла она.

А я подумал, что тащить беременную Марину на спектакль, который пытались сорвать хулиганы Брутцера, было бы большой глупостью с моей стороны.

— Олег, давайте спустимся вниз, в парк, там посидим на свежем воздухе, — предложил Мельников.

— Я пойду с вами. — Марина тут же вскочила с кровати, достала из шкафчика куртку, накинула на плечи.

— Нет, Мариночка. — Мельников медленно поднялся с кресла, подошёл к девушке, ласково обнял. — Тебе скоро на процедуры, а мы с Олегом посидим в парке.

Он нежно притронулся губами к её лбу и снял куртку с плеч. Лицо у девушки сразу стало печальным, отстранённым. Но она спорить не стала, присела на кровати, взяла кассету с тумбочки, вставила в магнитолу. Нажав кнопку, она прилегла на кровать. Из динамиков полился звук «Баллады о дружбе» из «Мушкетёров», и Марина, прикрыв глаза, стала слушать.

Мельников сделал мне знак, и мы вышли в коридор. Он пошёл не к выходу на лестницу, а к массивным створкам технического лифта, на котором мы спустились в фойе. Когда вышли на улицу, Мельников провёл меня по выложенной мелкой щебёнкой дорожке, которая прихотливо вилась между высокими деревьями, растущими без всякой системы, так что всё это скорее напоминало обычный лес, а не парк.

Вышли к бликующему серебром на ярком майском солнце пруду, по которому важно плавали утки и парочка белых лебедей.

Когда присели на скамейку, Мельников спросил:

— Как прошёл последний звонок?

— Нормально. Мне тяжеловато пришлось. Всё-таки в первый раз.

— Ничего, привыкнете. Как директору вам придётся многому учиться. Но, думаю, вы справитесь.

— Если меня назначат.

По его губам пробежала тонкая усмешка, он смерил меня снисходительным взором.

— Олег, вы уже назначены. И поверьте, я не предпринимал здесь никаких усилий. Приказ о вашем назначении был подписан до того, как я узнал об этом. Но я слышал, что что-то странное произошло у вас. Какое-то происшествие, в которое вмешались комитет и милиция?

— Да, Кирилл Петрович, было такое. Но всё закончилось благополучно.

Он издал едва слышный смешок.

— Олег, не пытайтесь от меня что-то скрыть. Я знаю, что вы спасли детей. Это подвиг, стесняться не нужно. Решение о вашем вступлении в партию уже тоже есть. Так что скоро я вас смогу поздравить — вы станете коммунистом.

Я понимал, что эти слова Мельникова ничего не значат для него: он не приступил к самому главному вопросу. От этих мыслей, от оттягивания самых важных слов росло напряжение, скручивало спазмом желудок.

Он помолчал, будто собирался с мыслями:

— Олег, я рад, что вы станете моим зятем. Лучшего я бы желать не мог. Когда Марина собралась выйти замуж за Игоря, она была юной, неопытной, его ухаживания приняла за любовь. Я не разубеждал её, хотя видел, что парень обычный карьерист. Вы — другое дело. Вы серьёзный, умный человек. И я вижу, как Марина вас любит. По-настоящему.

— Я её тоже люблю, Кирилл Петрович. Я полюбил Марину с самого первого дня, когда увидел её, как она молится перед иконой Богоматери. Но что вы хотели мне сказать? — Я уже начал реально терять терпение.

— Я знаю, что вы — мотогонщик, участвуете в разных мероприятиях, довольно сомнительных. Так вот. Я хочу, чтобы вы продали ваши мотоциклы и забыли об этом опасном занятии навсегда.

— Иначе что? — спокойно спросил я, наконец, осознав, куда клонит Мельников.

Он резанул меня холодным взглядом и отчеканил:

— Иначе свадьбы с моей дочерью не будет. Я не хочу, чтобы мой зять погиб или стал инвалидом. Это будет для Марины страшным ударом. Вы понимаете, Олег?

Я помолчал, проглотил ком в горле, откашлялся и спокойно ответил:

— Я не могу выполнить это условие. Мотоцикл мне подарил отец-ветеран войны. Я езжу уже почти двадцать лет.

— Двадцать лет? — перебил меня Мельников. — Вам всего тридцать три. Как может быть двадцать лет?

— Я езжу на мотоцикле с четырнадцати лет, когда сам собрал тот мотоцикл, трофейный. Отец привёз его с войны. Потом мотокружок. После защиты диссертации отец подарил мне «Иж Планета Спорт». Я не могу, Кирилл Петрович, продать этот мотоцикл. И тот, что мне подарили в ГДР.

Он помрачнел, нахмурился, черты лица стали жёсткими, взгляд серых глаз — ледяным.

— И вы не хотите пожертвовать ради Марины своим опасным увлечением? — отчеканил он.

— Нет. Не хочу.

— Олег. Тогда свадьбы не будет. Вы понимаете? — резанул он словами, от которых внутри меня всё перевернулось.

Но я встал со скамейки, развернулся к Мельникову, ощущая, как у меня предательски слёзы подступают к глазам.

— Хорошо, Кирилл Петрович. Как вам будет угодно. Свадьбы не будет. Я обещаю, что буду заботиться о детях, когда Марина родит. Но вам придётся найти для вашей дочери более солидного мужа, который не гоняет на мотоцикле. Всего доброго.

Я обошёл скамейку и направился к парковке. Мельников не стал окликать меня, и, добравшись до своей машины, я сел за руль. Руки едва заметно подрагивали, ноги стали какими-то ватными. Но я принял решение. Вспомнил, что не попрощался с Мариной и не взял сумку, которую оставил в её палате.

Вылез из машины и вернулся в клинику, поднявшись на третий этаж. Но палата оказалась пустой, это даже обрадовало меня. Я схватил свою сумку и вышел в коридор. На душе легла невыносимая тяжесть; горло перехватило, будто чьи-то холодные пальцы придавили мне кадык.

Но я собрал всю волю в кулак, вернулся к машине. Бросив взор на клинику, я плюхнулся за руль. Завёл мотор и выехал через КПП на Рублёвку. И вжал педаль газа в пол. Ветер ворвался через опущенное стекло, охладил разгорячённое лицо, остудил лоб. И только одна мысль билась в голове — не передумать, не вернуться.

Понимал отлично: это моё решение разрушит полностью мою карьеру, всю жизнь. Я лишусь и должности директора, а может быть, вылечу совсем с работы. Окажусь на самом дне. Мельников не разрешит видеться с Мариной, и даже детей своих я не увижу.

Я мог бы обмануть Мельникова, притворно согласиться на его условие, а сам тайком бы участвовал в мотогонках. Но это было не в моём характере.

Глава 5. Кумиры

Вернулся я домой в отвратительном настроении. Представлял, как Мельников скажет Марине: «Твой бывший жених выбрал не тебя, а мотоцикл».

Чтобы прогнать из головы эти мысли, я постарался увлечься написанием статьи для Тузовского, хотя, когда он стал академиком и главным редактором «Советской астрономии», у него появилась масса так называемых «негров», которые писали для него. Так что теперь я просто напечатал на машинке несколько статей, чтобы они шли в зачёт моей докторской, которую я всё-таки собирался дописать. Останусь я директором или нет, но будет лучше, если я смогу стать доктором физико-математических наук.

Тут я вспомнил о разговоре с Лапиным, председателем Гостелерадио. Он же предложил мне вести передачу об астрономии на учебном канале. Не бог весть какая честь, но я бы мог там показать снимки с телескопа, рассказать о нашей школьной обсерватории и вообще об исследовании космоса.

Я быстро набросал несколько тем, начал писать тезисы и так увлёкся, что даже телефонный звонок не смог отвлечь от этой работы. Но телефон разрывался просто. Я не выдержал, вскочил и вышел в прихожую.

В трубке услышал голосок Ксении:

— Олег Николаевич! Вы не забыли, что сегодня вечером мы идём в Ленком!

— Забыл, Ксения, — честно отозвался я. — Хорошо, что напомнила.

Бросил взгляд на часы и понял, что, если прямо сейчас не выйду из дома, опоздаю на встречу с ребятами.

— Олег Николаевич! Я хотела сказать… — Она почему-то замялась. — Вы просили обзвонить всех. Но Слава Власов не сможет пойти с нами. Он уехал в деревню уже. Можно я приглашу Андрея?

— Ну, конечно, Ксения! Будет здорово!

Я подумал, что если старлей будет с нами, то буду чувствовать себя гораздо спокойней и уверенней.

Я успел принять душ, переодеться и выбежать из дома. Добрался до конечной «Тройки», чтобы доехать до школы. Подкатил жёлтый «ЛиАЗ», и я забрался в почти пустой салон. Несмотря на то что сейчас конец рабочего дня, отсюда никто почти не уезжал: не построили магазины, торговые центры. За улицей, где стоял мой дом, простиралась стройка, потом совхозное поле, на краю которого возвышался теперь павильон с телескопом. И я подумал, что после спектакля посижу там в одиночестве и тишине: только я и звёзды. Если меня и выгонят из директоров, то вряд ли из учителей астрономии.

Я почти бегом добрался до входа на школьный двор, где заметил группку моих учеников. Но рядом не обнаружил автобуса, который заказывал в автохозяйстве, что заставило меня непроизвольно поёжиться от охватившего холода; ладони повлажнели. Может быть после того, как вместо Назарова исполняющим обязанности директора стал я, заказы на транспорт перестали выполнять? Своим ходом в театр мы уже совсем не успевали.

Но тут я услышал гул мотора, из-за угла показался оранжевый «пазик» с белыми дверцами и шторками на окнах, и я облегчённо увидел, что у него именно тот номер, который мне сообщили в автохозяйстве. Он затормозил около нас, открыл дверь. Первым поднявшись в салон, я обратился к шофёру, немолодому мужчине с короткой стрижкой седых волос, в куртке:

— Добрый вечер. Коновалов Денис Данилович?

Он повернул ко мне голову, его глаза расширились; он растерянно заморгал:

— Да, конечно.

Понимал, конечно, что поступаю странно, но после того, как нас взяли в заложники, я стал опасаться, что могут подослать какого-то левого шофёра, который увезёт чёрт знает куда. Ловил себя на мысли, что это паранойя, но не мог отогнать эти опасения.

— Документы покажите, пожалуйста.

У дядьки взлетели вверх седые кустистые брови. Он растерялся, но без возражений полез во внутренний карман куртки, вытащил паспорт и права. Я раскрыл их, сверил фотографию и с самой дружелюбной улыбкой, на какую был способен, вручил документы водиле.

— Денис Данилович, извините за маленькую проверку. Обстоятельства.

Он пожал плечами, сунул свои книжицы в карман и проворчал:

— Садитесь, а то опоздаем.

Я спустился по ступенькам и только после этого предложил ребятам занимать места в автобусе. Пожал руку Воронину, который просто светился от счастья, как новогодняя ёлка, потому что вместе со своей любимой девушкой поедет в театр.

Мы выехали уже на Ленинградку, когда Аркаша Горбунов вдруг спросил:

— Олег Николаевич, а этот спектакль, который мы смотреть будем, о чём?

— Аркаша, ты что, «Тиля Уленшпигеля» не читал? — фыркнула Валька Одинцова. — Известная же книга.

— Да, верно, Валя. — Я поднялся с кресла, встал в проходе, положив ладони на спинки кресел. — Пьесу написал Григорий Горин по мотивам книги Шарля де Костера.

— А о чём она вообще? — Горбунов будто и не слышал обидных слов Одинцовой.

— Ну как сказать. Она о борьбе Фландрии против владычества Испании. Фландрия была в тот момент в составе Нидерландов и входила в Испанское королевство. В первую очередь против испанской инквизиции. Нидерланды приняли протестантство; в Испании было католичество.

И я увидел, как на лицах всех отразилась скука и разочарование.

— Но эта история, естественно, не совсем об этом. Это просто мюзикл, он довольно далёк от книги. Шутовская комедия.

— А вы его уже видели? — поинтересовалась Ксения.

Я даже не знал, что ответить девушке. Действительно, я ходил на этот спектакль, но уже в современное время. И очень смутно помнил сюжет, постановку.

— Я видел отрывки по телевизору. Весь спектакль нет, — пришлось соврать. — А книга Шарля де Костера — одна из моих любимых, я её много раз перечитывал. Главный герой — очень интересная личность, противоречивая. Тиль — шутник, бродяга, балагур, он издевается над попами, богачами, властью. За очередную дерзость его изгоняют из родного города, и он отправляется в странствия, знакомится с жизнью своего народа, видит его нищету, произвол чиновников, Церкви. Валя, расскажешь дальше?

— Конечно, расскажу! — Одинцова вскочила с места и затараторила: — В юности Тиль — просто озорник, который любит разыгрывать людей, издевается над священниками, полицией. За дерзость его изгоняют из города, он начинает странствовать по свету, становится настоящим борцом за справедливость. Он любит девушку Неле, дочку ведьмы Каталины. Тиль возвращается в свой родной город в тот момент, когда его отца Клааса обвиняют по доносу в ереси и приговаривают к казни на костре. После казни Тиль берёт немного пепла от сожжённого отца и кладёт его в мешочек.

— Ладанку, — добавил я.

— Да! Верно! В ладанку! Тиль становится борцом сопротивления испанскому владычеству. Его сопровождает добродушный толстяк Ламме Гудзак, который разыскивает свою пропавшую жену. Потом Тиль вливается в стан гёзов — борцов против испанской армии и Церкви. Во главе их стоял принц Оранский. Тиль становится капитаном корабля, который бьёт испанцев на море.

— Ну и чем дело заканчивается? — спросил я.

Мне стало интересно, какую книгу читала Валя — для взрослых или адаптированную для детей.

— Заканчивается дело тем, что Тиль как будто умирает и его решают похоронить. Но он оживает и уходит вместе с Нелей со словами: «Дух Фландрии бессмертен».

Да, по этим словам Вали определить, какую же книгу читала Одинцова, я не смог.

— Спасибо, Валя! Думаю, общий сюжет понятен.

Девушка чуть покраснела от смущения и похвалы, уселась обратно на кресло. А я почему-то вспомнил финал романа Костера. Там Тиль несколько дней оставался мёртвым — точь-в-точь как я, когда моё сознание покидает тело. В этот транс его ввела Каталина, ведьма, дав какие-то снадобья. Но мне-то никто никаких мазей не втирал. Я просто теряю сознание. По-настоящему. Мельников боится, что я разобьюсь на мотоцикле, а ведь он даже не представляет, сколько раз я умирал после каких-то стычек с моими многочисленными врагами. А иногда уходил в небытие во сне. Да, я совсем неподходящий муж для Марины.

Автобус уже проехал весь Ленинградский проспект, катил в плотном потоке тупорылых «ЗИЛов» с грязно-голубыми кабинами, унылого серого цвета фургонов, бледно-лимонных такси, важно плывущих «членовозов» по улице Горького. Развернувшись у Центрального телеграфа, чуть вернулся назад, вновь проехал мимо книжного магазина «Москва», откуда вилась огромная очередь из жаждущих приобрести какую-то, видимо, дефицитную книжку. Здесь же раньше располагалась «Академическая книга» издательства «Наука», куда я захаживал, чтобы прикупить издания по астрофизике.

Свернули на Страстной бульвар и поехали через Пушкинскую площадь с кинотеатром «Россия», который в современное время уже совсем потерял своё значение, обветшал, и Артемий Лебедев даже предложил его снести. Но сейчас здание в своеобразном стиле советского модернизма, с выступающим козырьком над фасадом из стеклянных панелей, пестрело яркими афишами, среди которых выделялся огромный плакат с изображением Пьера Ришара, запакованного в кулёк, — комедия Франсиса Вебера «Игрушка». Такие картины становились в Союзе событием: производство Франции — окошко в западный мир. Рядом афиша поскромнее: итальянский детектив «Сиятельные трупы» с Лино Вентура в главной роли, о мафии и коррупции в судебной системе — такие фильмы наши чиновники от кино закупали с огромным удовольствием.

А я засмотрелся на фонтан в центре Пушкинского сквера: из бассейна, окружённого низким каменным бортиком, взмывали в небо десятки струй, рассыпались в мириады алмазных брызг, вставали стеклянной стеной, переливаясь на солнце всеми цветами спектра. Вокруг медленно прохаживались толпы пестро одетых людей, сидели на скамейках, поднимались по широким ступенькам на балкон второго этажа кинотеатра.

Вот и улица Чехова, которую лишат имени писателя, возвратив старое название. Мы остановились около здания Ленкома, залитого золотисто-алыми лучами заходящего солнца. Как тогда, когда мы приехали сюда на «В списках не значился», низ живота свело ледяной судорогой, ноги стали ватными, сердце забилось неровно, с перебоями. Ведь «Тиль» — гораздо более популярный спектакль, что демонстрировала огромная толпа желающих заполучить лишний билетик. В основном я заметил юных девушек, которые бросались к любому, кто в одиночку направлялся к центральному входу.

Но я собрал всю волю в кулак и спокойно возглавил нашу небольшую группу. Кассу брони закрывала литая толпа людей, сквозь которую мне пришлось пробираться, бормоча извинения. Каждый, кого я отстранял, стараясь сделать это мягко и осторожно, всё равно бросал на меня уничтожающие взгляды, что, естественно, заставляло меня всё сильнее напрягаться. Подошёл к кассе, заглянул и назвал свою фамилию. Немолодая женщина, ни слова не сказав, потянулась куда-то, вытащила ленту с билетами и озвучила цифру:

— Шестьдесят рублей.

В прошлый раз билеты из брони стоили ровно столько, сколько было указано на них, а сейчас за них просили денег в два-три раза больше. И вспомнилось, что на чёрном рынке билеты на Таганку стоили в двадцать раз выше официальной цены, а в Ленком, если и меньше, но ненамного. Возражать я не стал, достал портмоне, вынул пять червонцев и две пятёрки и протянул кассирше. Забрав мои купюры, она аккуратно сложила билеты и просунула в окошко, а затем закрыла его деревянной дощечкой.

Когда я вновь пробрался к своим ребятам, то на миг мне показалось, что я как минимум приобрёл мешок золота, из-за которого каждый в толпе перед кассой мог бы меня запросто задушить.

Вместе мы прошли в фойе, и теперь я заметил, что внешний вид публики, которая пришла на спектакль, изменился по сравнению с прошлым разом: в основном преобладала молодёжь. И хотя юноши были одеты не в джинсы, а в цивильные костюмы, пришли они явно смотреть не спектакль о фламандском герое-освободителе, а послушать рок-группу «Аракс». Дефилировали стайки девушек с огромными букетами, разодетые в самые лучшие наряды, останавливались возле «иконостаса» с фотографиями актёров, о чём-то щебетали, хихикали. И я тоже постоял здесь, с улыбкой заметив, что все фотографии на месте, кроме той, под которой стояла надпись: «Николай Караченцов».

— Опять стащили, гадюки, — услышал я надтреснутый старческий голос.

Рядом со мной возникла фигура седого старика в синем халате, с раздвижной лестницей в руках.

— Вот что значит бешеная популярность, — сказал я.

— Да какая там популярность? — Он бросил на меня раздражённый взгляд из-под морщинистых набрякших век. — Это ж чисто пугало огородное. И чего они в нём находят? Тьфу!

Старик приставил лестницу к стене, залез и вставил новую фотографию артиста в рамочку. Слез, сложил лестницу и поплёлся куда-то в конец коридора, приволакивая ноги. И тут же рядом образовалась группка девушек, которые начали шушукаться, поглядывая на стену. А я подумал, как они вообще умудряются свистнуть портрет, который висит так высоко?

Уже дали первый звонок, и я собрался пройти в зал. Он уже почти заполнился зрителями. При этом сидели и на откидных сидениях, и просто на стульях. Наш ряд в амфитеатре пустовал, но в центре восседали две подружки, у одной худенькой девушки с огромными глазами и пышной шапкой иссиня-чёрных волос лежал на коленях букет белых роз. Меня это не разозлило, а лишь напрягло — могли ведь дать и дубли на одни и те же места, а это — скандал, выяснение отношений. Но я подобрался к девушкам и просто мягко сказал:

— Девушки, пожалуйста, освободите места. Они заняты.

Та, которая сидела ближе ко мне, метнула злой взгляд и фыркнула:

— Мы первые пришли.

— Что значит «первые»? У вас билеты на какие места? Покажите.

Вторая девушка, брюнетка с огромными глазищами, немного смутилась: на щёчках выступил румянец. Она пробормотала:

— Оля, пойдём. Я же тебе сказала, что здесь занято.

Её подружка в коротком красном платье в клетку вздёрнула носик, демонстративно встала и начала пробираться к проходу. А я обернулся, заметив, что за моей спиной возвышается статная фигура Воронина, который даже без формы выглядел вполне внушительно. Он держал под ручку Ксению, и на его губах играла снисходительная улыбка.

Все двенадцать билетов оказались в одном ряду. Я сел на крайнее место, чтобы иметь возможность отклониться, если опять какая-нибудь скандалистка начнёт визжать, что ей не видно из-за моего роста.

Медленно стал гаснуть свет в зале. Почему-то я рефлекторно ждал голоса распорядителя, который сообщит, что нужно выключить мобильные телефоны и ничего не снимать. Но, разумеется, не услышал.

Начался спектакль. Угольщик Клаас прочитал шутливый монолог о том, что Фландрия ждёт своего героя.

«Мне нужен сын, а Фландрии нужен герой. У греков есть Геракл, у англичан — Робин Гуд, у испанцев — Дон Кихот, и только мы, фламандцы, за тысячи бессонных ночей не смогли сделать ни одного героя. Стыдно!»

Пролог закончился, пошло основное действие. Почему-то с пыток Каталины, которую обвинили в колдовстве. Появился актёр, который начал просить Клааса образумить его жену, которая отказывает в супружеском долге, и я понял, что это Ламме Гудзак.

Шум, гам, и тут из бочки выпрыгнул Караченцов, одетый в жуткие лохмотья. Зал встретил его рукоплесканьями. Особенно громко и рьяно хлопали девушки с горящими от радости глазами, что смогли лицезреть своего кумира.

Но чем дальше я смотрел пьесу, тем больше понимал, что сюжет так же далёк от романа Шарля де Костера, как Земля от Большого аттрактора. Естественно, выбросили всё о детстве и юности Тиля Уленшпигеля. Сразу началась сцена, где Тиль предложил показать сущность любого в зеркале, которое изображает он сам. В романе это шутовское действо не приносит ему никакого вреда.

В спектакле Тиль изображает профоса:

Профос — начальник! О-ля-ля!

Его и трогать боязно.

Ведь он целует короля…

Да жаль, что ниже пояса!

А тот долго и нудно выясняет, чтобы это значило: «целует ниже пояса». Потом так же спокойно и равнодушно объявляет, что изгоняет Тиля из города, чтобы парень пошёл к папе римскому и получил у него прощение. В романе Уленшпигеля изгоняют вовсе не за этот поступок, а за то, что он ляпнул в пивной: «проповеди приносят доход только попам». За это его могли избить плетьми и заклеймить, но в связи с нежным возрастом лишь отправили в изгнание.

Чем дальше я смотрел спектакль, тем сильнее он вызывал во мне раздражение. Я очень уважал Григория Горина за те сценарии, которые он написал к телефильмам Марка Захарова, особенно, конечно, к телефильму «Тот самый Мюнхгаузен»: необыкновенно тонкий юмор, философский смысл — всё это оставило неизгладимый след в памяти. Но этот мюзикл выглядел как пошлый и грубый балаган, не имеющий никакого смысла.

Неле играла Инна Чурикова, а не Елена Шанина. Судя по программке, они исполняли роль поочерёдно, но галочка стояла у имени Чуриковой. А я помнил этот спектакль именно с ней.

К Тилю присоединился Ламме Гудзак, зазвучала «Дорожная песня», слов которой я даже не смог разобрать.

Затем события понеслись со скоростью лесного пожара в июле. После того как огласили указ о том, что еретиков будут сжигать на костре — медленном или быстром, а их имущество будет на треть отходить доносчику, происходит арест Клааса, отца Тиля. А Тиль и Ламме тем временем шляются по кабакам.

Особенно поразило меня то, как Горин изменил характер короля Филиппа II: его играл Всеволод Ларионов, который был старше Караченцова на шестнадцать лет. Сейчас на сцене я видел 50-летнего актёра, хотя Тиль и король Филипп II родились в один день. В книге Филипп — мерзкое чудовище, полностью лишённое человеческих качеств. Жестокий, тупой, он получал невероятное удовольствие, наблюдая, как в страшных мучениях умирают люди, которых инквизиция пытала и сжигала на кострах. Здесь же короля представили весельчаком и балагуром, ничем не уступающим в умении смешить Тилю.

К королю приводят арестованного Тиля, и Филипп предлагает ему изобразить придворных на эпическом полотне в стиле фламандской живописи. Уленшпигель кривляется и описывает каждого персонажа будущего шедевра в таких злых сатирических красках, что, естественно, король решает его казнить. И не расстрелять или повесить, а тут же прирезать.

Но потом король говорит смертнику, что выполнит любое его последнее желание. И Тиль произносит сакраментальное: «Ваше величество, поцелуйте меня в уста, которыми я не говорю по-фламандски», что вызывает в зале гомерический хохот. Филипп II не приходит в ярость, а лишь отпускает шутника. Ларионов играет эту сцену так здорово, что на какое-то время я перестал раздражаться и получил реальное удовольствие. Немолодой актёр переиграл кумира молоденьких девушек вчистую. Хотя вряд ли они это заметили.

В романе, как я помнил, всё происходило абсолютно не так. Не Филипп II, а Карл V приказывает казнить Тиля, потому что тот не затрубил в трубу, когда увидел приближающуюся кавалькаду во главе с королём. И картину Тиль должен был написать для герцога, но, когда его придворные описали, что хотят видеть на холсте, шутник Уленшпигель решил поступить как в сказке «Голый король». Не писать ничего, оставить пустую стену и внушить придворным, что только умный человек сможет увидеть шедевр.

И что покоробило сильнее всего, так это совершенно идиотская сцена, когда актриса, которая играла королеву Марию, пристаёт к Филиппу как продажная девка, мол, приходите ко мне в спальню, мы сделаем наследника. В романе это трагическая история злобного чудовища и некрасивой женщины, к которой король не испытывал никаких чувств.

Первое действие уже подходило к концу. Тиль возвращается в родной город как раз к казни его отца Клааса. Прощается с ним. После того как отца сжигают на костре, Уленшпигель набирает в ладанку его пепел, который будет стучать в его сердце. А затем на сцене начинается какое-то жуткое светопреставление, шабаш с духами, которых вызвала Каталина в воображении Тиля и его возлюбленной Неле. В романе действительно такая сцена есть. Но я очень сомневался, что те, кто роман не читал, поняли, что вообще происходит.

Свет то гас, то высвечивал скачущие фигуры под песенку, которую исполнял ансамбль «Аракс». Тиль вопрошал духов, зачем ему жить дальше. И те убеждали Уленшпигеля, что он должен мстить за отца.

Караченцов подошёл к свисающему с потолка микрофону и хрипло выкрикнул: «Пепел Клааса стучит в моё сердце!»

На этом первое действие закончилось. Закрылся занавес, медленно зажёгся свет в зале, а я ощутил, как зверски разболелась голова, ломило затылок, лоб пылал, как в лихорадке. Я вышел в коридор, решил пойти в буфет, купить воды, съесть пару бутербродов. Но там обнаружил громадную очередь к стойке, где распоряжалась полная дама в темно-синем форменном платье, ажурном переднике и в косынке.

Плюнул и вернулся обратно в фойе, обратив внимание на толпу из девушек и женщин постарше, которая окружила вышедшего к ним Караченцова. А я лишь усмехнулся и собрался пойти на своё место.

Мимо меня продефилировала группка из нескольких человек, возглавляемых высокой худой женщиной, одетой в официозный бордовый костюм. Её шею украшала нитка гранатов. Я уловил пару фраз и понял, что это немецкие туристы с гидом-переводчиком. И уже собрался вернуться в зал, как из группы отделился мужчина и двинулся ко мне.

— Вы есть Олег Туманов? — спросил он, приветливо улыбаясь, на ломаном русском.

— Да, верно.

— О! Это есть так хорошо, что встретить вас. — Он протянул руку, которую я, пребывая в растерянности, пожал. — Меня зовут Йозеф Шульц. Мы видеть ваш спектакль в театре Горького в Берлин. «Трехгрошовая опера» по Брехту. Es war fantastisch! — добавил он по-немецки и, обернувшись, позвал: — Agnes, Karl, Stefan, das ist Oleg Tumanov!

Немцы остановились, окружили меня. Стройная женщина лет тридцати-тридцати пяти в стильном бежевом брючном костюме воскликнула:

— Олег Туманов?! Как приятно встретить вас здесь! Мы с мужем приехать сюда. Искать ваш… Schallplatten. Но не найти.

— Это есть моя супруга Агнес, — сказал Шульц и представил остальных, которым я тоже пожал руки. — Ганс Шустер, Карл Хубер, Штефан Зайдель.

— У меня пока нет пластинок. Возможно, будет выпущен альбом с песнями из мюзикла «Три мушкетёра», — сказал я, чтобы не разочаровывать немцев, которые уставились на меня, как на божество, отчего я ощущал себя очень неуютно. На нас уже начали оборачиваться девочки, окружившие Караченцова. — Sie können Deutsch sprechen. Ich verstehe gut, — добавил я. [Вы можете говорить по-немецки. Я хорошо понимаю. - нем.]

— О! Ваш хохдойч прекрасен! — воскликнула Агнес уже по-немецки. — Вы знаете, Герр Туманов, балладу вашего Мэкки-Ножа выпустили как сингл, и он попал в топ нашего хит-парада. У вас потрясающий голос.

— Oh ja, ja! — нестройным хором подтвердили остальные немцы.

Я заметил, как из буфета вышла Ксения под ручку с Ворониным. Увидев нас, она быстро засеменила к нам, её ухажёр еле поспевал за ней.

— Вот Ксения. — Я взял за руку девушку, ввёл её в круг. — Она играла Полли Пичем в спектакле.

— Oh ja, ja! — воскликнул один из немцев, Карл Хубер. Поклонившись, взял Ксению за ручку, галантно поднёс к губам. — Фройляйн играть великолепно. А ещё лучше её линия одежды.

Ксения смущённо опустила глазки, но я понял, что она очень польщена комплиментами немца. Что совсем не понравилось Воронину, но он не стал вмешиваться, лишь терпеливо ждал.

— Герр Туманов, вы наш герой, — продолжил сыпать комплиментами Шульц. — Наша страна ценит ваш подвиг, вы спасли Эриха Хонеккера. Это незабываемо. Мы ждём вас опять с гастролями. Покажите нам ваш мюзикл о мушкетёрах. В нашей стране тоже любят Дюма.

Я сглотнул ком в горле и, подняв глаза, перехватил прожигающий меня насквозь взгляд кумира юных девочек, которые с нарастающим любопытством наблюдали за нами.

Тут Караченцов резко развернулся и ушёл. В голове у меня мелькнула мысль, а не приобрёл ли я ещё одного врага среди богемы?

Глава 6. Раздражающее шоу

После того как немецкие туристы оставили меня в покое, я всё-таки решил заглянуть в буфет, хотя понимал, что, скорее всего, он уже закрыт.

И действительно, дверь я нашёл закрытой, но толкнул створку — она со скрипом приоткрылась. И я оказался в пустом помещении. Буфетчица убирала всё с витрины. Когда услышала шум, подняла глаза и посмотрела на меня не раздражённым, а скорее заинтересованным взглядом.

— Чего, красавчик, кушать захотелось? — Она кокетливо поправила косынку.

— А что-нибудь осталось? — поинтересовался я.

— Что-то да осталось.

Профессиональным движением гордо выставила на стойку маленькую бутылочку тёмного стекла пепси-колы. В начале 1970-х наша страна как раз заключила контракт с ПепсиКо для производства этого американского напитка — конкурента кока-колы. Я так и не смог их различить по вкусу.

— Нет. Мне бы простой воды. Минералки или что-то такое.

Она усмехнулась, и, кажется, её лицо даже подобрело.

— Бутерброды с чем будете?

— С чем угодно. Или хоть пару кусков хлеба.

Она пошуровала за стойкой, поставила тарелку с тремя бутербродами: с красной икрой, сыром и тонко-тонко нарезанными почти полупрозрачными ломтиками сервелата. У меня рот свело от выступившей слюны, настолько всё это одуряюще вкусно пахло.

— Пирожные хотите?

— Не знаю. Съел бы, наверное.

Тогда она установила маленькую бумажную тарелочку с кусочком «Полёта» — остродефицитного торта, даже более дефицитного, чем настоящий «Киевский», который привозила нам бабка по линии отца. Воздушное безе, нежный крем и украшения из розочек.

— Я бы ещё кофе выпил, — подумал про себя, что обнаглел окончательно.

Но женщина не возразила ничего, обернулась к кофемашине. Раздался своеобразный звук перемалываемых зёрен кофе, и затем с шипеньем вырвалась струя.

— Это просто волшебство какое-то, — пробормотал я, заслужив снисходительно-ласковую улыбку у буфетчицы.

Схватив всё со стойки, перенёс за столик, уселся и начал поглощать деликатесы.

— Опоздаешь на спектакль, — предупредила она, наблюдая за моим пиршеством.

— Да, смотреть не хочу. Шум, гам, балаган какой-то. Голова трещит от этого.

— Ну а зачем пришёл тогда, если не нравится?

— Я не сам пришёл, привёл своих учеников. Я — классный руководитель и директор школы, — ответил я с набитым ртом.

— Ух ты. Директор школы? И давно?

— Недавно. Билеты достал по случаю. Вот решил ребят сводить.

— И как им? Нравится?

— Пока не знаю, поедем обратно, расскажут. Ну, наверно, понравится. Всё-таки молодёжный спектакль, рок-музыка, всякие танцы-шманцы.

— Хм. Говоришь, как старик, — хмыкнула она недоверчиво. — Сам-то вон совсем ещё молодой.

— А может быть, я действительно старик в молодом теле? — я решил шутливо выдать правду.

— Во как. А если так? То, значит, ты будущее видел? Если такую долгую жизнь прожил, — она поддержала мой шутливый тон.

— Ну будущее своё или ваше не скажу. А вот страны — смогу.

Я бросил на неё взгляд и увидел, что она чуть нахмурилась, закусила губу.

— Ну и что будет дальше?

— Что дальше? В следующем году Советский Союз введёт свои войска в Афганистан. Западные страны объявят нашей стране бойкот, и большая часть спортсменов из этих стран не приедет. Через четыре года умрёт генеральный секретарь. А за ним ещё два генсека. Поставят молодого, энергичного руководителя. Он и развалит страну окончательно. А потом такой бардак начнётся — ни в сказке сказать ни пером описать.

Внезапно у женщины сползла улыбка с лица, оно вытянулось. Медленно стащив с пышного начёса ажурную косынку, вышла из-за стойки, приблизилась ко мне. Высокая грудь вздымалась и опускалась; лицо стало совершенно белым, растерянным. Отодвинула стул и присела за мой столик.

— Ну а потом? Как мы жить-то будем?

— Да никак, хозяюшка. Пошутил я. Просто дурака валяю. Как вон этот Тиль на сцене. Спасибо, очень было вкусно, — бодро выпалил я, допив кофе. — Сколько с меня?

Но она не ответила. Сцепив пальцы, пробормотала:

— Как это всё страшно. Не могу в это поверить.

— Ну и правильно, что не верите, — я мягко погладил её по руке и повторил вопрос: — Сколько с меня?

— Восемьдесят пять копеек, — рассеянно обронила она, не сводя с меня напряжённого взгляда.

Я достал портмоне, выложил рубль. Сказал: «Сдачи не надо» и собрался уходить, но она вцепилась мне в руку, сжала. Выпалила:

— А как остановить это?

— Я не знаю, — ответил я совершенно искренне. — Если бы знал, то не допустил бы этого. Спасибо.

Направился к дверям, ощущая, что после того, как я так вкусно поел, боль в затылке начала утихать, перестали бухать набатом виски.

Взялся за ручку двери, чтобы открыть. Не удержался и обернулся. Буфетчица так и сидела, застыв, как статуя, расстроенная, словно будущее, которое я открыл для неё, стало таким ударом, от которого она не могла оправиться.

Когда шёл по пустому коридору, слышал, как из зала доносятся грубые вопли, гулко ухают басы, бьются в стены, как штормовой ветер, и возвращаться совсем не хотелось. Я и так опоздал к началу второго отделения. Но потом всё-таки осторожно приоткрыл тяжёлую дверь и добрался до своего ряда. Закономерно обнаружил, что моё кресло занимает какой-то мужик и, полуоткрыв рот, пристально смотрит на сцену.

Я постоял рядом, надеясь, что он меня заметит. Но он так увлёкся, что не видел ничего и никого. Пришлось согнутым пальцем постучать его по плечу. Он вздрогнул, вскрикнул: «А?» и поднял на меня взгляд, в котором я заметил не раздражение, а скорее удивление, мол, кто тут отвлекает меня?

Он быстро-быстро заморгал, но не сдвинулся с места. Пришлось вытащить билет из кармана и сунуть ему под нос.

— Чувак, место освободи, — наклонившись к нему, тихо, но с большим чувством, произнёс я.

— А?! — опять повторил он, так же непонимающе хлопая глазами.

Мужик выглядел хилым, даже болезненным: вытянутое лицо с проступившей уже кое-где щетиной, острый торчащий подбородок, длинный тонкий нос. Я мог бы схватить его за шкирку и просто выкинуть в проход.

— Что случилось? — Рядом я обнаружил билетёршу, полную даму в тёмно-синем форменном платье.

Я молча показал ей билет, и она тоже наклонилась к мужчине и что-то тихо ему сказала. Но тот лишь махнул рукой, мол, отстаньте от меня, и снова перевёл взгляд на сцену, где Караченцов-Тиль убивался по украденным ухажёрами Каталины деньгам. Я слышал его душераздирающие хриплые вопли, и выглядели они очень убедительно, словно горшок с золотыми, которые достались Клаасу от казнённого брата-протестанта, был личной собственностью самого актёра.

Билетёрша развела руками и шепнула мне:

— Извините, садитесь на откидное место пока.

Пришлось отогнуть сиденье и присесть на него, боясь, что оно не выдержит веса моего тела. Услышав скрип петель, мужик, что занял моё место, бросил недовольный взор и вновь увлёкся тем, что происходило на сцене.

Караченцов тем временем подошёл к микрофону, который свисал с потолка. Стал исполнять песню, и его голос звучал для меня как скрип железа по стеклу, вызывая ломоту в затылке.

Что за сладостный край, где всего через край,

Где полно и жратвы, и питья!

Так что, чёрт побери, знай живи, пей да жри,

И да здравствует Фландрия!

У меня только-только начала проходить головная боль, и эти вопли вызывали задушить парочку зрителей. А потом добраться до сцены и пришибить кумира юных девочек прямо на их глазах.

Видимо, выражение моего лица, на котором отражалась вся ненависть к этому миру, напугало незнакомца. Он несколько раз бросал на меня испуганные взгляды, и с каждым разом его страх рос. В конце концов он вскочил, пропихнулся мимо моих колен и убежал куда-то с возгласом: «Извините! Простите!» И я расположился в кресле, хлопнув откидным сиденьем.

Наконец-то это шипение проколотого шарика закончилось и начался марш гёзов. Самая лучшая песня, которая всегда всплывала в памяти у меня, когда речь заходила об этой постановке.

На сцену вышли бродяги в лохмотьях, начали маршировать.

Когда шагают гёзы,

Шагают с ними слёзы,

Шагают с ними слёзы их невест.

Свобода нам — невеста,

Здесь ревновать — не место,

А то солдатам это надоест.

Когда закончилась песня, началась клоунада: немецкий офицер стал возмущаться, что под его командованием банда отребья. И Тиль стал с ним драться. Ну как драться: после махания метлой офицер упал на живот, а фламандский борец за свободу стал делать вид, что бьёт его по заднице.

Появился принц Оранский, одетый так, что любой клоун просто умер бы от зависти. Возмущённый тем, что его гёзы выглядят как бандиты, а один из них даже бьёт наёмника палкой, приказал расстрелять Тиля. Дальше пошёл диалог командира гёзов и принца Оранского:

Бригадир: "У нас кончились патроны ещё вчера во время боя."

Принц Оранский: "Взять в арсенале!"

Бригадир: "Арсенал закрыт."

Принц Оранский: "Где комендант?"

Бригадир: "Убит, ваше высочество!"

Принц Оранский: "Назначить нового!"

Бригадир: "Новый назначен!"

Принц Оранский: "Где же он?"

Бригадир: "Ушёл хоронить старого!"

Оранский: "Привести немедленно!"

Бригадир: "Теперь уж только «принести», ваше высочество. Он на поминках выпил!"

Зал ответил громким хохотом, хотя я не увидел здесь ничего смешного. Если Горин пытался сочинить сатиру на нашу армию, в которой я прослужил три года, то, наверно, ему это удалось. Но меня покоробило и вызвало возмущение то, что автор представил бандой отморозков людей, которые боролись за освобождение своей страны от господства Испании. Я бы ещё понял, если в таком виде Горин изобразил испанцев — над врагами ещё можно издеваться.

— Вам не нравится, Олег Николаевич? — услышал я расстроенный шёпот сидевшей рядом со мной Вали Одинцовой.

— Нравится, Валечка, — постарался я ответить улыбкой. — Всё нравится.

Но она явно не поверила, прикусив губу, уставилась на сцену. А мне жутко хотелось покинуть это фиглярское шоу.

Тиль Уленшпигель в романе Шарля де Костера предстаёт не только как боец армии принца Оранского, но и как умный и хитрый разведчик. И дальше в пьесе Тиль демонстрирует этот свой талант. Сообщает принцу, что испанцы собираются начать военную операцию в среду. Глуповатый принц даже не догадывается об этом, и то, что сообщает ему Тиль, оказывается очень важным.

Принц спрашивает Уленшпигеля о количестве солдат у испанцев, и Тиль уверенно сообщает: «Шесть тысяч двести сорок шесть человек, ваше высочество!»

Принц Оранский: "Ты их считал?"

Тиль: "Никак нет! Вычислил. В расположение испанских войск прибыло несколько притонов с девицами. Я пересчитал девиц, помножил на норму, сделал поправку на темперамент и получил искомое число!"

Зрители ответили на эти слова громкими аплодисментами, видимо, им показалось очень забавным, что Уленшпигель сумел по количеству продажных девок понять, для скольких солдат их вызвали. Тот факт, что Тиль не смог бы досчитать до такого огромного числа, как шесть тысяч, ни Горина, ни зрителей не волновало.

Зачем-то принц Оранский назначил Тиля комендантом города Бриля, который был занят испанцами. Но именно освобождение этого города и принесло первую тактическую победу гёзам и принцу Оранскому. В общем, я понял, что Горин, когда ему предложили написать пьесу, очень плохо знал роман Костера, поэтому выдёргивал из него какие-то отдельные моменты, полностью искажая замысел мастера.

Следующая сцена, в которой появился Всеволод Ларионов как король Филипп II, немного меня утешила. Артист играл, как всегда, превосходно, легко, свободно, интересно. Хотя ничего общего с романом здесь опять же не было. Король прибывает в крепость Бриль, его встречают комендант в ночной рубашке и его жена Анна, которую играла Инна Чурикова — всех молодых женщин, за которыми ухлёстывал Тиль, в пьесе играла одна и та же актриса. Король тут же пытается приударить за красоткой, что абсолютно не соответствовало характеру злобного существа с каменным сердцем, каким представал Филипп II в романе Костера. Здесь же Ларионов выдавал просто каскад шуток, на которые зал отзывался хохотом.

К сожалению, эпизод соблазнения жены коменданта прервало появление Рыбника, того самого, который написал донос на отца Тиля. Теперь же он сообщает королю, что в город пробирается Тиль Уленшпигель, и Филипп отдаёт приказ арестовать его. В этот момент я от бессилия и злости скрипнул зубами, в голове что-то переклинило. Я вспомнил, что в романе Рыбник прикидывается вурдалаком, то есть он начинает убивать жертв, нанося им укусы вафельницей. Тиль ловит этого мерзавца, и того казнят. Таким образом, Тиль мстит доносчику, из-за которого погиб Клаас.

Искажение всей сути этой мести настолько разозлило меня, что мне хотелось немедленно найти Григория Горина и задушить его, тем более что сценарий к «Мюнхгаузену» он уже успел написать. А сценарий «Убить дракона» пусть пишет в таком случае другой писатель.

— Олег Николаевич, — опять я услышал шёпот Вали. — Вам плохо?

Я посмотрел неё, заметив, что она реально напугана: яркий свет, бьющий от сцены, высвечивал бледность её личика.

— Валечка, у меня немного голова болит, — решил я объяснить своё состояние. — Не обращай внимания.

Я сжал челюсти так, что ощутил вкус железа во рту — кровь выступила из дёсен. Но продолжал смотреть спектакль, тем более что он явно приближался к финалу.

Но, как оказалось, всё-таки взятие Бриля в спектакле показали. Конечно, выглядело это цирком-шапито, но хотя бы что-то. Тиль втирается в доверие к супруге коменданта Бриля — Анне, которую играла Чурикова, похищает карту береговой охраны. И затем передаёт принцу Оранскому.

И после взятия Бриля Тиль почему-то отправляется в бордель, поскольку именно там должен находиться его друг Ламме. В романе Шарля де Костера действительно такая сцена где-то в середине романа была. Но не играла той роли, которую ей придал Горин. Во-первых, в этот бордель попадает жена Ламме, которую он так безуспешно разыскивал. Во-вторых, именно здесь ловят Тиля.

Но всё это так напомнило мне «Трехгрошовую оперу», когда Мэкки-Нож приходит к проституткам и его арестовывают. Нахлынули воспоминания, залили тёплой волной душу. И мысленно я вернулся в театр, который создал сам Брехт, увидев себя, словно со стороны. Как я в шикарном прикиде гангстера: в элегантном костюме в полоску, в чёрно-белых штиблетах, шляпе-федоре, с тростью, вальяжно выхожу на сцену. И потом мы танцуем с Жанной зажигательное танго. Чёрт возьми, как это было прекрасно! И боль в голове ослабела, и я уже совсем иначе стал смотреть, как монах приводит в этот притон жену Ламме, продаёт её сутенёру. Мне стало плевать на искажение текста романа. Я будто снова представил, как мы приехали в Восточный Берлин, здания в стиле советского модернизма по краям широченного проспекта Карл-Маркс-аллее, сияющий огнями 40-этажный отель из стекла и металла на площади Александерплац, телебашню и универмаг «Центрум».

А когда пелена спала, то я увидел, как Тиля арестовывают, бросают в тюрьму. И снова представил себя, то есть Мэкки-Ножа за решёткой. В тот самый момент, когда в ложе сидел глава СЕПГ — Эрих Хонеккер. В тюрьму к Мэкки-Ножу приходят жёны главаря гангстеров: Полли и Люси, и пока они поют балладу ревности, я сумел обезвредить ещё одного снайпера, который, затаившись на техническом балкончике, целился из винтовки в ложу, где смотрел спектакль глава государства.

Когда я выплыл из тёплых волн моих приятных видений прошлого, заметил Караченцова за решёткой и попытался представить, откуда Горин вообще взял этот эпизод. Может быть, его тоже навёл на это сюжет Брехта? К Тилю приходит дух его отца Клааса, который говорит, что им надо попрощаться. Затем прямо как в пьесе Брехта появляются женщины Тиля, но их играет одна актриса, а не три, как в «Трехгрошовой опере», и они не ссорятся друг с другом, не делят одного мужчину.

Приходит палач, чтобы отвести Тиля к месту казни. И точно так же вошёл в камеру тюремщик и я, как Мэкки-Нож, направился к эшафоту, где мрачно возвышался столб и качалась петля. И я даже усмехнулся про себя: чёрт возьми, даже воспоминания о казни рождают у меня светлые чувства.

Финал спектакля совсем свалился в фарс. Рыбник зачем-то приходит в тюрьму, пытается убить Тиля из пистолета. Стреляет в палача, потом в Тиля, но тот остаётся жив. И тогда Рыбник стреляет себе в живот и умирает.

В эпилоге Ламме долго уговаривает Уленшпигеля явиться живым и невредимым народу, чтобы рассеять слухи о его гибели.

Ламме: «Тиль! А может, пора объявиться?! Ведь все собрались… Самое время!»

Тиль: «Ещё не время, Ламме. Моё время придёт. Знаешь, Ламме, когда мир и покой, когда всё хорошо, я, может, и не очень нужен. А вот случись в доме беда, когда опасность, тут я объявлюсь!»

Они устанавливают огромный крест на сцене, Тиль вешает туда свой красный колпак. Подходит к микрофону и начинает исполнять развесёлую песенку.

Закрылся занавес, и когда открылся снова, Тиль уже устало сидел на телеге перед крестом, а к рампе начали подходить актёры, чьё появление зал встречал рукоплесканьями.

Когда вышел сам Караченцов, ведя за руку Инну Чурикову, зал встал, разразившись овациями. И тут по проходу побежали девочки с букетами: розы, гвоздики, лилии — откуда они их брали? Постепенно в руках кумира скопился огромный ворох букетов в целлофановых обёртках. Чуриковой тоже вручили пару букетов, но несравнимо меньше, чем центральному персонажу этого спектакля.

Мне тоже пришлось встать, хлопать и ждать, когда включат свет и можно будет выйти в коридор. Я задыхался в спёртой атмосфере зала, пропитанной запахами дерева, бархатной обшивки кресел, человеческих тел, смешанными с удушающим флёром парфюма — не тонким и нежным, как у дорогих духов, а бьющим по обонянию, как табуреткой по голове.

Наконец овации начали стихать, вспыхнул яркий после темноты зала свет, зрители потянулись к выходу. И мы оказались в коридоре. Ребята с горящими глазами, пунцовые и счастливые, окружили меня.

— Ну что, понравился вам спектакль? — Я обвёл всех взглядом.

— Да! — заорали они нестройным хором и замолкли, увидев мой осуждающий взгляд.

Мы направились к выходу. Когда мы вышли, уже стемнело, на глубоком чёрном бархате неба высыпали звёзды, уличные фонари залили всё пространство мертвенно-голубым светом. Мы подошли к своему автобусу, и я думал, что водитель откроет нам двери. Но, посмотрев в сторону кабины, понял, что там никого нет. Я обошёл автобус спереди, заметив, что дверь распахнута, поднялся по ступенькам, осмотрев место водителя. Усевшись на кресло, нажал рычажок открытия дверей. И тут заметил белеющий клочок бумаги на приборной панели. Короткая запись гласила:

«Туманов, приходи в театр. Надо поговорить»

Ни подписи, ни угроз, но тот факт, что куда-то исчез наш шофёр, меня напрягло. Я вернулся к ребятам и скомандовал им занимать места.

— А где наш водитель? — задала закономерный вопрос Одинцова.

— Ну вышел, Валя, — я пожал плечами, делая вид, что меня это не беспокоит. — Вернётся.

Ребята шумно расселись на свои прежние места, бурно обмениваясь впечатлениями, пытаясь напеть песни из мюзикла.

— Олег Николаевич! А давайте мы тоже этот мюзикл поставим! — воскликнула Ксения.

— Не знаю, Ксения. Я… мне бы не хотелось этого.

— Почему? — У девушки сразу опустились уголки рта, брови встали грустным домиком. — Вы бы могли сыграть Тиля.

— Нет уж, играть в спектаклях я уже не буду, — выпалил я. — Мне и без этого дел хватает.

— Ну, Олег Николаевич! — заныла Регина Корнеева. — Это же такой здоровский мюзикл!

— Регина, это представление Марка Захарова пользуется огромным успехом. Вряд ли кому-то будет интересна постановка школьниками.

— Не все же могут попасть в Ленком, — хитро сощурилась Валя. — Как раз мы сможем показать другим.

Я не мог признаться ребятам, что спектакль оставил неприятный осадок в душе, и проходить такое заново совершенно не хотелось: ни музыка, ни текст песен, ни сюжет не вызывали желание всё это воспроизводить самому.

— Тут ещё проблема, Валя, с авторскими правами. Понимаешь, разрешение придётся выбивать. Но посмотрим.

— Олег Николаевич, а вам некоторые сцены не напомнили наш спектакль? — спросила Ксения.

— Напомнили, конечно, — я улыбнулся. — Особенно в тюрьме. Очень похоже.

Вспоминать про арест в борделе не стал, хотя именно это мне вспомнилось первым.

— А я вот не понял, — подал голос Аркаша Горбунов. — Тиль умер или нет?

— Он не мог умереть, балбес! Он — дух Фландрии, бессмертный! — выпалила зло Валя Одинцова. — И Неле, его подруга, бессмертна тоже!

— В пьесе очень много изменили, — отозвался я. — В романе Неле и Тиль погружаются в транс, им являются Семеро духов, которых Тиль искал всё это время. Когда Неле выходит из этого состояния, она видит, что Уленшпигель как будто умер. Его хоронят, но он выбирается из могилы, и они уходят вместе с Нелей. В мюзикле сделали… — я замялся, чуть не ляпнув «по-идиотски», — иначе. Понимаете? В общем, если у вас будет желание, лучше эту книгу прочесть.

Я подошёл к Воронину и незаметно показал ему записку, сделав знак, чтобы он молчал.

— Что-то наш водитель куда-то запропастился, — стараясь, чтобы голос звучал беззаботно, проронил я. — Андрей, — обратился я к Воронину как к самому старшему после меня. — Последи, пожалуйста, за ребятами, чтобы не разбежались. А я пойду поищу нашего водителя. Куда он мог пропасть?

— Я с тобой пойду, — выпалил старлей, бодро вскочив с места.

— Андрей, надо, чтобы кто-то с ребятами остался, — усадил его на место. — Понимаешь? Если найдётся, пусть меня подождёт.

Я вылез из автобуса и зашагал к входу в театр. Внизу, у последней ступеньки, курил худощавый парень небольшого роста, рыжеватый, но уже начинающий лысеть, с пижонистыми усиками, одетый в ярко-оранжевую рубашку в полоску, сверху которой был наброшен коричневый пиджак, и в просторные брюки. И когда приблизился, понял, что это Виктор Проскурин, который играл в спектакле Палача. Я помнил его по фильму «Однажды двадцать лет спустя», как многодетного отца, его роль купца Вожеватого у Рязанова «Жестокий романс», где Проскурин, изображая пьяненького купца, поил маленького щенка шампанским. Судя по раскрасневшейся физиономии, актёр уже хорошо принял на грудь.

— Что вам от меня понадобилось? — спросил я его.

— Пойдём поговорим, — бросил он, перебрасывая сигарету из одного угла рта в другой.

— А если я не пойду?

Он равнодушно пожал плечами, развернулся и начал взбираться по ступенькам, чуть покачиваясь, я последовал за ним. Мы прошли в предбанник, уже полутёмный, пустой, даже ничем не напоминающий то место, где толпилась масса желающих заполучить билетик из брони.

Проскурин вынул из кармана связку ключей, открыл дверь. И мы оказались в фойе, также погруженном в полутьму, разгоняемую лишь лампами аварийного освещения. Двинулись дальше, и я заметил, что теперь в «иконостасе» портрет Караченцова на месте.

Свернули в коридор, где я заметил на дверях таблички с именами актёров.

— А куда мы идём? — спросил я, остановившись.

Шорох за спиной заставил меня машинально обернуться: обратный путь мне преградил другой актёр, Владимир Ширяев, который играл в спектакле Принца Оранского: высокий, статный, с аристократическими чертами, хотя сейчас лицо его было мокрым и пунцовым, а глаза затуманились — видно тоже успел порадовать себя алкоголем.

— Пошли, — он сделал шаг ко мне и толкнул в плечо. — Поговорить надо.

Ни тон, ни выражение лица этого мужчины мне совершенно не понравилось. Интуиция подсказывала, что ничего хорошего меня не ждёт. Я прижался спиной к стене и, стараясь не спускать взгляда с обоих мужчин, бросил:

— Слушайте, чуваки, я не хочу с вами никуда идти.

— Чего, струсил? — Ко мне шагнул с гнусной улыбочкой Виктор. — Не бойся. Мы не кусаемся.

— Я вас не боюсь, просто время терять не хочу. Верните нашего шофёра. Иначе будет хуже…

— Витя! — воскликнул Ширяев, — смотри, этот козёл нам ещё угрожает.

Проскурин расплылся в пьяной улыбке:

— Слушай, Туманов, не пойдёшь добровольно. Понесём.

Тут я услышал, как распахнулась дверь, стукнувшись о стену, и прозвучал такой знакомый хриплый голос:

— Что вы возитесь?! Тащите его сюда!

Эта пьяная компашка угрожающего вида мне совсем перестала нравится. Первой мыслью было: развернуться и убежать, раскидав этих парней с глазами, залитыми водкой, но потом я понял, что это будет выглядеть глупо и трусливо. Оторвавшись от стены, я двинулся к поджидающему меня кумиру юных и не очень дев, который уже переоделся, снял лохмотья фламандского борца за освобождение от ига Испании, надел джинсы и темно-розовую рубашку, расстёгнутую на груди.

Глава 7. Взаперти

Просторная гримёрная, большие зеркала над столами, из которых торчали на рифлёных стойках лампочки. На спинках стульев наброшены футболки, штаны. На диване у стены навален реквизит, больше смахивающий на гору лохмотьев. Воздух здесь казался густым и вязким, пропитанным потом человеческих тел; табачный дым царапал горло, так что я невольно закашлялся.

Ширяев шагнул за мной следом и почти насильно усадил на стул. Потом отошёл к Проскурину, и оба встали за моей спиной, как два охранника в тюряге.

Караченцов сидел на стуле, а за его спиной стояла, положив руки ему на плечи, невероятно красивая девушка с волнистой гривой каштановых волос с тёплым рыжеватым отливом, обрамлявших нежный абрис лица, с огромными выразительными глазами, подчёркнутыми пушистыми ресницами, с гармоничными чертами лица — прямым изящным носиком, полными, красиво очерченными губами, округлыми скулами. Я попытался поискать в памяти, кто это мог быть, и сошёлся на том, что это Людмила Поргина, жена кумира. Просто в основном видел её в немолодом возрасте, полную, с перекошенным на одну сторону оплывшим лицом, обесцвеченными кудрями, больше смахивающими на парик.

— Ну, расскажи нам, Туманов, как ты попал в наш театр? — мрачно оглядев меня с ног до головы, задал вопрос Караченцов.

— А что это за допрос? С какой стати я должен отвечать?

— Потому что мне интересно, как ты смог попасть на спектакль, да ещё провести этих ряженых немцев.

— Каких «ряженых немцев», Коля? О чём вообще разговор? Я привёл на спектакль ребят из моей школы. Я — классный руководитель и директор школы города Глушковска.

— Во заливает, — пробормотал Виктор.

— Что я заливаю? — Я обернулся, бросив уничтожающий взгляд на актёра. — Выйдите на улицу, там стоит автобус. В нём сидят ученики 9-го «Б» класса.

— Хорошо. А как ты получил билеты? — угрожающе наклонившись ко мне, спросил Николай.

— Мне их дал Саша Абдулов. Вначале мы с классом ходили на его спектакль «В списках не значился», потом на этот.

— Сашка дал тебе билеты, не спросясь у меня?

— Это я не знаю. Я взял их в кассе брони, заплатил 60 рублей.

Караченцов задумался, потом обернулся к своему столику, вынул из ящика толстый блокнот, пролистал. Остановился на одной из страниц. Потом поднял на меня глаза:

— А почему Сашка так расщедрился?

Естественно, рассказывать о том, что я спас Абдулова из рук бандюков, которые хотели его избить, потому что актёр жульничал в катране, не стал. У меня имелась иная версия.

— Саша снимается в кино. В Одессе. У режиссёра Юнгвальда-Хилькевича. Играет Д’Артаньяна. Это мюзикл. Я пою баллады за Сашу.

— Тоже мне вокалист нашёлся, — злобно фыркнула жена Николая. — С чего ты вдруг песни исполняешь за него? Он и сам петь умеет.

— Хорошо, я объясню подробно. Мы с классом решили поставить мюзикл по «Трём мушкетёрам». Он идёт в питерском ТЮЗе. Наш режиссёр съездил в Питер, взял текст пьесы и песен и ноты. Познакомился там с композитором этого мюзикла Максимом Дунаевским. Он пришёл на репетицию. Ему понравилось, как я пою, и он пригласил меня озвучивать Абдулова. Так мы познакомились.

— Складно врёт, — обронил Проскурин.

Я еле сдержался, чтобы не вскочить и не вмазать ему по физиономии.

— Ну хорошо. — Караченцов загасил окурок в пепельнице — жестяной банке из-под индийского кофе, битком набитой бычками, — вытащил пачку «Мальборо» и закурил другую сигарету. Выдохнув струйку дыма, вернулся к первому вопросу: — Ну а немцы эти почему к тебе так липли? Аж вешались на тебя, будто ты прям кинозвезда. Чисто Ален Делон.

Я уяснил себе, что актёра всё-таки покоробило, что не к нему, а к кому-то другому проявили внимание. И оправдываться мне совершенно не хотелось.

— Коля, хочу предупредить тебя и всех присутствующих. Если вы не отпустите меня и моего шофёра, сюда прибудет наряд милиции.

— С чего это вдруг? — спокойно поинтересовался актёр.

— С того, Коля, что с моими ребятами приехал сюда старший лейтенант милиции. И если я пробуду здесь слишком долго, он вызовет наряд. Это ясно?

— Пугает, зараза, — отозвался Проскурин с хмельной бравадой. — Тоже мне придумал. Поёт он за Сашку. Бред!

— Ладно. Ты на вопрос ответь, а потом посмотрим, — уже совсем примиряюще проронил Караченцов.

— Хорошо, — я вздохнул, прикрыв глаза, чтобы не видеть этих красных рож, режущего глаза ослепительного света, отражений лампочек, плавающих раскалёнными жёлтыми пятнами в зеркалах. — Расскажу. К юбилею Бертольда Брехта мы в школьном театре поставили пьесу «Трёхгрошовая опера». Спектакль увидела консультант по культурным связям в ГДР и осталась довольна. Поэтому нас пригласили показать спектакль в Берлине, в театре Горького, где обычно гастролируют театры из Союза. Потом его один раз показали в театре, который основал сам Бертольд Брехт. Эти немцы видели нашу постановку, встретили меня здесь и решили поделиться впечатлением.

— Ох, заливает красиво, — томно подала вновь голос Людмила, погладила Караченцова по макушке, прикоснулась губами. — Коля, ты представляешь? Этот болтун пытается сказать, что школьный спектакль в ГДР пользовался успехом.

Меня покоробило, что при такой нежной внешности эта женщина ведёт себя как мегера.

— Люда, об этом писали в «Комсомолке». — Я сцепил пальцы между собой, стараясь совладать с яростью, которая всё сильнее и сильнее бурлила в груди. — Спектакль наш поставил профессиональный режиссёр. Костюмы сделала очень талантливая девушка.

Караченцов внимательно слушал, сжав полные губы, изредка моргал, словно в голове у него проходила какая-то мучительная работа мыслей.

— Я ваше любопытство удовлетворил? — поинтересовался я. — Тогда я пошёл. И куда вы дели нашего шофёра?

— Не переживай, — встрял Ширяев. — Шофёрюга твой в комнате сидит, кушает пирожные с кофием.

— Ладно. Ну а это… Как его… — задал очередной вопрос Николай. — А почему они кричали, что ты спас какого-то Хокера, что ли?

— Эриха Хонеккера. Он генеральный секретарь правящей партии ГДР, глава государства. Он смотрел наш спектакль в театре, который основал сам Брехт. И там же Хонеккера пытались убить. Застрелить. Я увидел, где сидел снайпер, сказал его охране. Предотвратил покушение. Мне за это дали высшую награду «Герой ГДР».

На самом деле всё, конечно, происходило не так. Я сам обезвредил всех троих наёмных убийц, но рассказывать об этом не стал. Не поверили бы. Они и так мне почти не верили, а тут я бы стал хвастаться, какой я крутой боец. Но я вспомнил, что в кармане у меня лежит орденская книжка, я вытащил её и раскрыл перед Караченцовым и его женой. Девушка бросила насмешливый взгляд, выпятила полные губки и выдала:

— В Одессе на Малой Арнаутской лучше делают. Правда, Коленька?

Я еле сдержался, чтобы не вскочить и не дать пощёчину этой сучке. Просто сложил документ и аккуратно положил обратно.

— Ну хорошо, — выдохнул актёр, обдав меня жарким духом перегара, хотя ни одной бутылки на столах я не увидел: худрук и главреж Марк Захаров вообще практиковал что-то похожее на «сухой закон». — Ежели ты певец, спой нам что-нибудь.

Мне жутко хотелось выпалить: «Щас разбежался», но я понял, что надо действительно хоть что-то показать присутствующим, иначе они так и будут издеваться надо мной.

— Инструмент дайте какой-нибудь, — с усталой покорностью проронил я.

— Витёк, сбегай-ка быстренько. — Караченцов посмотрел поверх меня.

Я обернулся, заметив, как Проскурин исчез и буквально через пару минут вернулся с гитарой, у которой на поцоканном корпусе из светлого дерева я заметил круглую наклейку в виде цыганки с цветком в волосах — так обычно «метила» инструмент дворовая шпана, которая бренчала в подъездах.

Я снял пиджак, повесил на спинку, взял гитару, провёл по струнам, подтянул колки. Ударил по струнам и бодро начал рубить текст из спектакля:

Когда шагают гёзы, шагают с ними слёзы,

Шагают с ними слёзы их невест.

Свобода — нам невеста, здесь ревновать не место,

А то солдатам это надоест.

https://vk.ru/audio104638416_456239779_c463b0f5be0c8643eb

— Хватит! — с сильнейшим раздражением оборвал меня Николай.

— Да так каждый дурак может, — выдал Проскурин и тут же осёкся, понимая, что сболтнул глупость.

А я едва сдержал улыбку, обнаружив, как перекосилось лицо у Караченцова.

— Давай что-нибудь… — Он на миг задумался, быстро-быстро моргая. — Другое.

— Так чего изволите, господа хорошие? Чего вам спеть? Может, ещё станцевать? Польку-бабочку, танго? «Мурку» слабать? — Я вспомнил, как Шарапов втирался в доверие в банде Горбатого, и заиграл самую популярную блатную песню:

Прибыла в Одессу банда из Амура,

В банде были урки, шулера.

Банда занималась тёмными делами,

И за ней следила губчека.

https://vk.ru/audio-2001011380_10011380

Я оборвал мелодию, приложив ладонь к струнам, увидев, как кумир закатил глаза под потолок.

И тут мне в голову пришла шальная мысль похулиганить. Я решил спеть песню, которая ещё не появилась на свет: исполнять её будет сам Караченцов. Но вот он сидит передо мной и даже не знает об этом.

Я провёл по струнам этих «дров» и начал первый куплет:

Ты меня на рассвете разбудишь,

Проводить необутая выйдешь.

Ты меня никогда не забудешь.

Ты меня никогда не увидишь.

Заслонивши тебя от простуды,

Я подумаю: «Боже всевышний!

Я тебя никогда не забуду,

Я тебя никогда не увижу».

https://vk.ru/audio-2001465367_141465367

На этот раз меня никто не перебивал: все слушали — я бы даже сказал, внимали. Только лицо Поргиной исказила гримаса брезгливости. Когда я закончил, она проронила:

— Воет, как волк на луну. Твои стихи, Туманов? Не пиши ничего. У тебя плохо выходит.

— Это стихи Андрея Вознесенского, — сказал я, глядя в эти огромные и красивые, но такие злые глаза. — Он посвятил их своей жене.

Поргина перекривилась, но промолчала. А я подумал, что скажет эта женщина, когда её муж станет исполнять этот романс? И это порвёт на кусочки всю театральную тусовку, которая будет валом валить на рок-оперу «Юнона и Авось», а этот текст станет бессмертным.

Караченцов чуть повернулся, бросил взгляд на жену и пробормотал:

— Ну, неплохо. А ну-ка напой нам что-нибудь из репертуара Саши Абдулова. Ну, ту, что звучит в этом самом фильме, где он снимается. Давай!

Я покачал головой, копаясь в памяти: что же я могу исполнить под гитару из тех баллад? Там очень сложная аранжировка, аккомпанемент ансамбля из множества музыкантов.

Понял, что, кроме этой мерзкой песни, которая надоела до чёртиков, ничего под гитару исполнить не смогу. Пришлось прямо здесь подбирать аккорды под мелодию. И я спел:

Пора-пора-порадуемся на своём веку.

Красавице и кубку, счастливому клинку.

Пока-пока-покачивая перьями на шляпах,

Судьбе не раз шепнём: мерси боку.

https://vk.ru/audio33806724_456239256_157b02ff7cbb6c5880

Когда спел до конца, понял, что совершенно выдохся: связки уже начали отказывать в этой душной атмосфере, потому что не хватало и кислорода, и поддержки.

— Глотку драть каждый может, — проворчала Поргина.

— Люда, нормально он поёт, не придирайся, — не выдержал Караченцов.

— Ну я же объективно, Коленька, — промурлыкала эта чертовка.

— И я объективно. Голос у тебя, Туманов, что надо, — мрачно выдал вердикт кумир. — Ну ладно, верим, что ты за Сашку поёшь.

— Вы меня отпустите наконец или нет? — поинтересовался я. — У меня голова раскалывается. Я устал, как собака. У меня вчера был последний звонок, а сегодня куча дел.

— Спойте, пожалуйста, что-нибудь ещё, — услышал я робкий, но почему-то знакомый женский голос.

Резко повернулся на стуле и только теперь увидел, что за спинами Проскурина и Ширяева скопилась куча народа. Среди них были та самая буфетчица, которую я напугал предсказаниями будущего, старичок-техник, повесивший обратно портрет кумира, и ещё какие-то люди, которые с интересом смотрели на меня.

— Хорошо, — ответил я. — Исполню одну песню. Стихи — Николая Заболоцкого, — решил я сразу предупредить, что текст никак не может быть плохим у такого поэта.

Исполнять эту мелодию мне было гораздо проще и приятнее: не надо было драть пальцами струны, чтобы выдать громкий звук. Спел полностью весь неискажённый текст поэта, который написал эти стихи почти перед самой своей смертью.

Зацелована, околдована,

С ветром в поле когда-то обвенчана,

Вся ты словно в оковы закована,

Драгоценная ты моя женщина!

Не весёлая, не печальная,

Словно с тёмного неба сошедшая,

Ты и песнь моя обручальная,

И звезда моя сумасшедшая.

https://vk.ru/audio-2001602952_77602952

Я удивился той тишине, которая повисла после того, как прозвучал последний аккорд. Только мне показалось, что я услышал всхлипывания. Развернувшись на стуле, я заметил в углу худенькую девушку в коротком синем халате, которая стояла рядом с Ширяевым и утирала уголок глаза платочком. Увидев, что я смотрю, она быстро, смутившись, отняла платочек от лица и спрятала его в сумочку.

— Эх, добре співає, — услышал я одобрительный мужской голос. — Аж до печёнок пробрало.

Я бросил взгляд на Караченцова, которого обнимала жена. Кажется, он не знал, что сказать. Физиономия у него стала кирпичного цвета, но явно не от выпитого спиртного, а от того, что он думу думал, как выйти из этого дурацкого положения, когда он приказал своим дружкам притащить меня сюда, чтобы допрос учинить.

И тут я услышал топот ног — он приближался. Кто-то сильными движениями рук раздвинул толпу, и я с облегчением увидел Воронина. За ним высились двое дюжих молодцов в милицейской форме. Я отложил гитару, вскочил, и Андрей выпалил мне в лицо:

— Олег Николаевич, всё в порядке?

Я повернулся к хозяину гримёрки: лицо у артиста вытянулось, кровь отлила от щёк. Он начал бледнеть так, что, казалось, грохнется в обморок. Вскочил со стула, вытянулся, будто сейчас его арестовать будут.

А я повернулся к нему и отчеканил:

— Шофёра нашего верните.

— С-сейчас п-приведём, — чуть заикаясь, проблеял Проскурин.

Мгновенно исчез. А мы с Андреем вышли в коридор, где я хоть немного смог отдышаться.

— Ну как, всё нормально? — спросил один из ментов Воронина. — Все живы-здоровы?

— Надо выяснить, в каком состоянии наш Денис Данилович, — с напряжением в голосе ответил я.

В этот момент в конце коридора я обнаружил двух дружков Караченцова, а между ними шёл наш шофёр, чуть покачиваясь. Он пытался завалиться то на правую сторону, то на левую и напевал заплетающимся языком:

Ты ж меня пидманула,

Ты ж меня пидвела,

Ты ж меня, молодого,

С ума-разума свела.

https://vk.ru/audio144823171_456239166_71c11e8eabbce15e38

Когда они подошли к нам, я повернулся к Андрею и с досадой бросил:

— И как нам теперь добираться домой? Я за руль сесть не могу. Устал зверски, голова раскалывается.

— Придётся мне, Олег Николаевич, — ухмыльнулся с довольным видом Воронин, наблюдая, как к нам, шатаясь, подходит водила.

— А ты сможешь автобус-то водить?

— Смогу, смогу. Я могу любой транспорт вести — автобус, грузовик, любой спецтранспорт.

— Молодец.

Мы подхватили нашего водилу и потащили его к выходу. Спустились вниз. И довели его до автобуса. Часть ребят высыпала нам навстречу, с удивлением оглядывая еле стоящего на ногах водителя. Мы сумели запихнуть его в салон, усадили в кресло, где он сразу повесил голову и захрапел. Андрей уселся за руль.

Я услышал свист и, выглянув в окно, заметил, что рядом стоит Виктор Проскурин с извиняющейся улыбкой. Я вышел из автобуса, подошёл к нему:

— Извини, чувак, что мы с тобой так… Ну, Коля сказал, что ты прям какой-то казачок засланный. Шпиён.

— Ладно, забудь, — бросил я и решил уже развернуться, чтобы вернуться в автобус, но Виктор придержал меня за руку.

— Вот, держи. От нашего цеха. — Он сунул мне в руку прямоугольник из ламинированного картона. — Это тебе пропуск на любой спектакль наш, — объяснил он. — На два лица. Можешь приходить, когда захочешь. И знаешь, поёшь ты здорово. У нас так в театре никто петь не умеет. Да на нашей грёбаной эстраде — тоже. А ты просто всех уделал.

— Спасибо. — Я положил пропуск в карман, пожал артисту руку.

Я забрался обратно в салон, через окно наблюдая, как актёр быстрым шагом, переходя на бег, отправился к входу в театр.

— Олег Николаевич, садись, дорогой, поедем, однако, — прокричал из кабины Андрей.

Я подскочил к нему:

— Андрей, ты развези ребят, как сможешь. А потом в автохозяйство отгони транспорт. Знаешь, куда? — Я достал из портфеля бумаги, путевой лист.

— Хорошо, сделаю.

— Что бы я без тебя делал, Андрей? — устало, на автомате выдохнул я, несильно стукнув кулаком по плечу парня.

Он задержал мою руку, пожал её, но из глаз его струилась такая безнадёжная печаль, что я поразился. Что-то не ладилось у них с Ксенией, никак не могла девушка переключиться с меня на старлея. Никак. И я сам ничего с этим поделать не мог.

Мы ехали по замершей во сне Москве, почти пустой, залитой бело-голубым светом уличных фонарей. Зияли чёрными провалами витрины магазинов, салонов красоты; лишь мерцала во тьме вязь неоновых надписей.

«Пазик» чуть подскакивал на неровном покрытии Ленинградского проспекта, на швах между плитами мостов, и тогда спящие мои ученики, склонив друг к другу головы, чуть вздрагивали, иногда открывали глаза и вновь засыпали. Водила наш похрапывал, во сне бормотал: «Ты ж меня пидманула».

Как призраки проносились бледно-лимонные тела такси, фургоны, грузовики. Отбросив голубоватые блики на стекло и на лица спящих, промчалась жёлто-синяя милицейская «Волга».

Тишину вспорол рёв мотоцикла, ударил по барабанным перепонкам, тенью мелькнул мимо нас и громкий рык растаял вдали. Но зацепил своим видом мои мысли.

И я вернулся к разговору с Мельниковым. Он наверняка сказал Марине, что я отказался от свадьбы с ней ради мотоцикла, ради мотогонок. Но это было совсем не так. Просто я терпеть не могу, когда меня ставят перед выбором: или ты получишь это, или лишишься всего. Я будто каменею, становлюсь абсолютно непрошибаемым.

Перед таким же выбором когда-то поставил меня Грачев, ректор МГУ. Или будешь подтягивать блатных студентов и ставить им «отлично» на радость их высокопоставленных папаш, или вылетишь из университета с «волчьим билетом» и не сможешь найти работу нигде по специальности из-за мерзкой характеристики. Это произошло после того, как я отказался переписывать рецензию на бездарную диссертацию Осетровского, который хотел получить научную степень доктора. Грачев предложил мне переделать эту макулатуру, которую передал главред «Советской астрономии». И я мог сделать это, тем более что мне предлагали приличные деньги, но не захотел. Просто не захотел идти на сделку с совестью.

Эх, совесть. Она доставляет столько хлопот: муки совести, угрызения совести, «имей совесть». А в итоге…

Но отогнать воспоминания я не смог. Тут же вспомнил продажного следака Снегирёва, который тоже предлагал мне выбор: или я сознаюсь в убийстве жены, или попаду в пресс-хату, где меня в лучшем случае сделают инвалидом, а в худшем… Следак этот мне объяснил с пошлой ухмылкой: «Крепкие ветки ломаются под грудой снега, а с гибких он скатывается». Но я никогда не умел быть гибким в таких обстоятельствах.

Почему я такой человек? Все эти рамки, в которых поставила меня жизнь, мешают мне жить.

Я рассматривал свою физиономию в отражении окна и мучился тем, что не могу свободно дышать, жить, делать то, что хочу. Меня словно заворачивают в кокон, надевают смирительную рубашку, связывают сзади руки, делая из меня безвольную куклу, и я ощущаю себя каким-то психом в стране, где, кажется, все смотрят на меня порой как на идиота.

Автобус катился уже по Юбилейному, свернул на мою улицу, остановился у подъезда. Ребята проснулись, начали зевать.

Я встал в проходе, произнёс короткую речь о том, что мы прощаемся до сентября. Пожелал им хорошо отдохнуть, набраться сил перед прыжком в новый учебный год. Рассказал кратко, что жду от них, и предложил придумать предметный план того, что они хотели бы увидеть и узнать. Напомнил о том, что в десятом классе появится новый предмет, мой самый любимый — астрономия. И что у нашей школы есть обсерватория, где можно наблюдать звёзды до четвёртой величины, галактики, туманности.

Ребята, ещё сонные и усталые, нестройным хором попрощались со мной. Я пожал руку Андрею и спустился вниз по ступенькам. Понаблюдал, как автобус унёсся в сторону улицы 9 Мая. И свинцовая усталость навалилась на меня с невероятной силой, так что я едва доплёлся до своего третьего подъезда. Спустилась с лязгом и шумом кабина лифта, и я вошёл внутрь, по привычке задержав дыхание, чтобы случайно не вдохнуть вонь общественного туалета, в который превращался любой лифт.

На площадке вытащил ключи, подошёл к двери, представляя, как войду, сброшу куртку и ботинки, упаду на кровать и засну.

Но вдруг услышал шорох, шлёпающие шаги по ступенькам за спиной. Обернулся.

— Боря, на кой чёрт ты пришёл? — буркнул я недовольно.

— Долго же ты где-то шлялся, — усмехнулся он, будто и не услышав моего раздражённого тона. — Спектакль давно кончился, а тебя ещё час ждать пришлось. Пойдём со мной. Поговорить надо.

— Слушай, Боря, я тебя ещё не посылал никуда. Но сейчас пошлю, уж извини. Иди нах… Я устал. Нет, я просто жутко вымотался.

Но он слушал меня с тем же равнодушным видом, словно я — автомат газировки. Когда я закончил, он спросил:

— Выговорился? Ну тогда пошли. Кирилл Петрович с тобой поговорить хотел.

— А ты скажи ему, что я говорить с ним не хочу. Вот так просто, возьми и скажи.

Борис схватил меня за рукав и потащил к лифту с таким мрачным, сосредоточенным лицом, что я сдался.

Внизу, у первого подъезда чернел массивный и в то же время «летящий» силуэт легковой машины, очень похожий на американский «Паккард», с утопленными под высокими козырьками фарами, зубастой решёткой радиатора и так называемыми «сложенными крыльями», которые создавались хромированной накладкой и вытянутой формой заднего крыла. Этот легковой автомобиль представительского класса полагался партийным шишкам довольно высокого ранга. Он как чайка поднялся над Волгой, но не достиг «потолка» лимузина «ЗИЛ-114», который полагался только членам ЦК.

Вместе с Борисом мы подошли, и я закономерно увидел на заднем сиденье Мельникова. Сквозь стекло я не мог различить выражение его лица. Но Боря открыл дверь и чуть подтолкнул меня.

Я залез внутрь, стараясь не глядеть на Мельникова. И, набрав побольше воздуха в лёгкие, выпалил:

— Кирилл Петрович, я принял решение. И не изменю его.

Глава 8. Чем выше взлетаешь, тем больнее падать

— Олег, не рассматривайте меня как врага, — проронил Мельников, и я ощутил в его тоне не раздражение, а скорее печаль. — Я отменил важное совещание, чтобы встретиться с вами. А вы приехали на час позже.

— Извините меня, я не знал, что вы меня ждёте. Водил своих учеников в Ленком на «Тиля». О фламандском герое-освободителе.

О том, что меня держали насильно, чтобы заставить участвовать в импровизированном концерте, говорить, разумеется, я не стал.

— Я знаю, о чём этот спектакль, — вздохнул Мельников. — Но он закончился уже давно.

— Вы меня контролируете, Кирилл Петрович? — холодно и довольно зло бросил я.

— Нет-нет. Просто объясняю, насколько важна для меня встреча с вами.

Он замолчал, потом посмотрел в окно, хотя за ним кроме разбитых бетонных плит в свете едва горящего фонаря рассмотреть он ничего не мог.

— Кирилл Петрович, — решился я сказать. — Я действительно не передумал. Я люблю Марину, но не хочу отказываться…

— Олег, я снимаю своё условие, — перебил он меня и быстро добавил: — Марина тоже вас любит. Я бы не смог ей сказать, что свадьба не состоится. Но вы должны понимать, что теперь несёте ответственность не только за себя, но и за вашу жену и детей.

— Я понимаю это. Кирилл Петрович, я ведь ещё и учитель, и несу ответственность за своих учеников.

— И директор школы, — добавил он. — И отвечаете за весь штат, за учащихся и учителей.

— Только исполняющий обязанности.

Его губы тронула ироничная улыбка.

— Олег, вас уже назначили. Приказ подписан. И не думайте, что я как-то повлиял на это. У вас такой послужной список. Награды ГДР, спасение детей из рук похитителей.

— Это не важно для директора.

— Важно. Вы отличный организатор, талантливый. Я мечтать не мог о лучшем зяте. Просто… Вы понимаете, как я беспокоюсь за вас с Мариной.

— Понимаю, Кирилл Петрович. Обещаю, что не буду участвовать в сомнительных гонках. Но мотоциклы продавать не буду.

— Не продавайте. — Он похлопал меня по колену. — Думал подарить вам с Мариной машину, но у вас их две. — Он опять едва заметно улыбнулся. — А вот квартиру в новом доме, надеюсь, подарить. Мне дали служебную, а в этом же районе идёт строительство нового дома ЖСК. Ну и там неплохие квартиры.

— Я хочу сам внести аванс. У меня есть деньги, — отчеканил я.

— Хорошо-хорошо. Вам понадобятся деньги, чтобы приобрести мебель и всё для малышей. Так что у вас будет много забот. И Марина хотела, чтобы вы подъехали, помогли выбрать ей свадебное платье.

— Подъехать в клинику?

— Нет-нет. Она будет у своей портнихи, в ателье. Туда подъехать. Просто поддержать её.

— Хорошо, Кирилл Петрович, подъеду.

— Ну вот и отлично.

Он протянул мне руку, которую я пожал, и вылез из машины. Попрощался с Борисом, который, привалившись к борту, курил, и огонёк в полутьме то зажигался, то гас.

Вернулся домой в странном состоянии, вымотанный до предела, но взбудораженный этой странной беседой. Зачем Мельников приехал? Всё это он мог сказать по телефону. Или всё-таки надеялся, что я передумаю?

Дотащиться в душ или поесть я уже не смог. Просто скинул одежду и завалился спать. Провалившись в сон, будто ухнул в глубокий колодец.

Проснулся утром за пару минут до будильника. И минут пять лежал, рассматривая солнечных зайчиков на потолке. Разговор с Мельниковым казался теперь чем-то нереальным, сном, вызванным моим желанием не терять Марину.

Пришла в голову мысль: был этот разговор или нет, надо жить дальше. Вскочил, сделал энергично зарядку, чтобы разогнать сонливость, обдался ледяным душем. И соорудил себе яичницу из пяти яиц, пожарил колбаски, сварил кофе. Но не успел свалить грязную посуду в раковину, как раздался требовательный телефонный звонок.

Поднял трубку, и душу залило тёплой волной — услышал нежный голос Марины.

— Олежек! Милый, я хотела попросить тебя приехать к моей портнихе. Хочу узнать твоё мнение. Знаю, что ты очень занят. Но если ты только сможешь…

— Конечно, смогу, солнышко. — Даже представить себе не мог, как на душе стало хорошо от этого звонка. — Обязательно приеду. Скажи, когда и куда.

Положил трубку на рычаг осторожно, будто она была из хрупкого стекла. Значит, разговор с Мельниковым не приснился мне? Или Марина ещё не знает о моём решении?

Отправился в школу на своём спорткаре, стараясь не обращать внимания на то, как сворачивают головы водилы легковушек, рассматривая мою крутую тачку. И подумывал о том, что надо каким-то образом перекрасить её в неброский цвет: тёмно-синий или серый, хотя понимал, как это сложно сделать здесь, в Союзе. Может быть, Тимур из того секретного НИИ, где мне установили заднее бронированное стекло для машины Марины, сможет помочь? А ведь это спасло меня от пули снайпера, которая могла оборвать мою жизнь.

В голове всё ещё клубился дурман после разговора с моей невестой, сладостная истома расслабляла, я никак не мог сосредоточиться. Представлял нежный абрис лица, всё её тело, гибкое, нежное и какое-то хрупкое, запах, который пьянил, рождал нестерпимое желание, которое требовало немедленной разрядки.

Но вот мимо промчался с рёвом мотоциклист, и меня будто окатили ледяной водой. Даже ради счастья с Мариной я не могу отказаться от свободы полёта на двухколёсной машине, от ветра, который бьёт в шлем, от крыльев, которые вырастают за спиной, и я нутром чувствую, как дрожит мой стальной «жеребец» подо мной. Наверно, такие же чувства испытывал мой прадед-казак, когда нёсся в атаку на своём вороном скакуне. Это проникло в меня, в мой мозг, в каждую клеточку моего тела — жажда скорости, когда я ухожу в отрыв и всё вокруг сливается в единый туннель, и кажется, что я проскочу его и окажусь в космосе меж звёзд и смогу пролететь мириады световых лет.

Когда вошёл в школу, поразился тишине и пустоте: всё будто вымерло — никто не бежал по коридору, не проходили мимо беседующие парочки, из спортзала не доносились крики физрука и стук мяча о деревянный настил. У большей части ребят наступили долгожданные трёхмесячные каникулы. Кто-то уехал в деревню к дедушке и бабушке, кто-то — в пионерлагерь.

Но когда шёл по коридору к кабинету директора, услышал стрекотанье пишущей машинки — Виктория уже что-то печатала.

Заметив меня, оторвалась от клавиатуры и, улыбнувшись, поздоровалась.

— Олег Николаевич, а вас тут ждут.

Со стула у стены для посетителей вскочил высокий худой парень в тёмном костюме.

— Вы Туманов? — выпалил он, впившись в меня круглыми светлыми глазами.

— Да, верно. Я — Олег Николаевич Туманов.

— У меня заказное письмо! Можно ваши документы увидеть?

У меня непроизвольно поднялись брови. Документы? Зачем? Но я не стал спорить, достал из внутреннего кармана пиджака паспорт, вручил парню. Он свёл светлые редкие брови вместе, внимательно пролистал мою книжицу. И только после того, как отдал её мне, вручил тощий, но большой конверт.

— Вот, это для вас, — сказал он таким важным тоном, что заставил меня улыбнуться.

Я взял со стола секретарши канцелярский нож для вскрытия конвертов, надорвал верх, вытащил сложенную бумагу. Текст оказался коротким, но заставил застучать быстрее сердце.

«Приказ

Назначить Туманова Олега Николаевича директором средней школы № 10 города Глушковска Московской области. Подпись… дата…»

На втором листе мне предписывалось явиться в ГОРОНО за удостоверением и инструкциями.

— Распишитесь в получении! — гонец, что принёс добрую весть, требовал, чтоб я поставил подпись.

— Спасибо! — сказал я, поставил подпись и отдал курьеру.

Когда он ушёл, я передал приказ о моём назначении Виктории.

— Напечатайте приказ и повесьте в учительской, пожалуйста.

— Конечно, Олег Николаевич! — Она просияла. — Поздравляю вас с назначением!

— Спасибо, Вика. Если вам не трудно, сделайте мне, пожалуйста, кофе.

— Хорошо, Олег Николаевич!

Я ушёл в кабинет. Выложив портфель на стол, подошёл к окну. Задумался, оглядывая двор. Вот это всё, что я вижу перед собой, теперь принадлежит мне. Деревья, шумящие кронами, скамейки, серый асфальт, уже кое-где потрескавшийся. И этот кабинет. И теперь я отвечаю за каждый стул здесь, за каждый стол, за каждого ученика, за его поведение и успеваемость, за то, как моют здесь полы технички. Судьба так стремительно вознесла меня наверх, усадив в кресло директора, и я не мог до конца осознать этого.

Я уселся в кресло, вытащил из портфеля учебники, методички. Бросил взгляд на стопку конвертов с билетами для экзаменов и темами сочинения — всё это нужно открыть только в присутствии комиссии из ГОРОНО. Не просто так. Не подсмотришь, не подскажешь своим любимчикам, для которых хочешь золотых медалей.

После осторожного стука вошла Виктория, раньше она так не делала. Принесла на подносике фарфоровую чашечку, хрустальную вазочку с рафинадом и несколько кусочков печенья, и я почему-то подумал: а где она всё это берёт? Наверно, тоже нужно где-то заказывать.

— Спасибо, Вика, — сказал я немного смущённо.

— Не за что, Олег Николаевич, не забудьте: у вас в девять часов планёрка для учителей.

— Уже забыл. — Я покачал головой. — Спасибо, что напомнили.

Она с чувством превосходства усмехнулась, развернувшись, направилась к двери, чуть покачивая и вращая бёдрами. А я почему-то вспомнил, что эта секретарша появилась вместе с Назаровым: он привёл её. А вдруг она осталась верной ему? Чёрт, о чём я теперь только думаю? Становлюсь параноиком.

Я допил кофе, сунул в портфель конверт с темами сочинения и отправился в учительскую. Быстро поднялся на второй этаж и замер перед дверью. Вдруг нахлынули воспоминания о том, как я в первый раз переступил порог этого кабинета. Увидел всех учителей, и главное — завуча Ратмиру Витольдовну с сигаретой в мундштуке. Её пронзительный взгляд, которым она сразу выставляла оценку. В тот знаменательный день я получил от неё «неуд» — нагоняй за то, что прибыл в школу на своём мотоцикле «ИЖ Планета-спорт», на котором, как она считала, гоняют только отбросы общества. И вот я здесь у двери уже в качестве главы этой школы. А сама старая женщина умерла, исчезли те учительницы, которые третировали меня. А всё равно внутри копошится червячок страха, и ноги не слушаются, будто стали чужими.

Я дёрнул за ручку, прошёл внутрь. Влетающий в открытые настежь форточки игривый и ласковый ветерок вытеснял запахи мела, старого дерева, бумаги, чайной заварки и дешёвого кофе пьянящими весенними ароматами нагретой земли, цветущей черёмухи, листвы. На первом столе в ряду в аккуратной стопке были сложены классные журналы, расписание выпускных экзаменов. Рядом я выложил конверт с темами сочинений.

При моём появлении учителя вдруг встали и разразились аплодисментами, заставив меня смутиться: запылали щёки и кончики ушей.

— Поздравляем, Олег Николаевич, с назначением! — воскликнула Полина Комиссарова.

«Поздравляем! Поздравляем!» — отозвались остальные приветливо и одобрительно смотрели на меня, будто всю жизнь ждали, что я стану директором.

— Спасибо. — Я показал жестом, чтобы все уселись на свои места. — Я… очень тронут. Надеюсь оправдать ваше доверие. И мы сможем и дальше плодотворно поработать вместе. У нас сейчас наступает самая горячая пора. Не только для наших учеников, но и для нас. Пока коротко скажу о том, что нам предстоит. Из ГОРОНО прислали разнарядку на трёх медалистов. У нас их пока намечается пять, так что два в запасе. — Я улыбнулся. — Нет, я не убеждаю вас делать поблажки нашим отличникам, просто сообщаю информацию. Сегодня у нас сочинение. Шесть часов — это тяжёлое испытание и для наших ребят. И для нас. Будут присутствовать представители ГОРОНО. Татьяна Дмитриевна, — обратился я к нашей юной учительнице литературы, — для вас это в новинку, я так понимаю?

— Да, Олег Николаевич. — Девушка вскочила, как будто забыла, что она уже не ученица и даже не студентка. — Мы все вместе готовились. Надеюсь… — она запнулась, будто пыталась подобрать самые важные слова для меня, — что у них получится.

— Какие у вас проблемы? Расскажите. Исправить не сможем уже. Но всё-таки будем знать. Особенно хочется понять, как дело у тех, кто идёт на медаль. Это наша самая большая проблема.

— Юра Зимин пишет отличные сочинения, — деловито начала рассказывать Татьяна. — Фантазия у него безграничная, с грамотностью хуже. Никита Троицкий пишет сухо, тему раскрывает, но без искры, что ли. Зато грамотность у него идеальная. Остальные пишут по-разному. Но я им объяснила, чтобы они не обдумывали тему пять часов, чтобы потом лихорадочно её раскрывать.

— Правильно. Надо соблюдать баланс во всём. И ещё один вопрос. Как у них с цитатами?

Татьяна пожала плечами, чуть отвела глаза, пробормотала:

— Не всегда хорошо помнят, путают писателей.

— Ну тогда позволим им списывать… — С хитрой улыбкой я сделал паузу, заметив, как на мне сразу скрестились, как шпаги, удивлённые взгляды присутствующих. — Списывать из книг, по которым они будут писать сочинения. Это по инструкции ГОРОНО разрешено. Пусть напишут одну точную цитату, а не выдумывают чёрт-те что. Согласны, Татьяна Дмитриевна?

Она кивнула, слабая улыбка тронула её губы, исчезла.

— По моему опыту, две темы будут по классикам, одна на свободную тему. Эта самая опасная вещь. Там вроде бы можно что угодно написать. На самом деле многие режутся на ней.

— Да, Олег Николаевич, я им об этом говорила.

— Хорошо, Татьяна Дмитриевна. Теперь что у нас по истории? Какие у вас трудности, Александр Семёнович?

Учитель истории — плотный, широкоплечий мужчина с квадратным лицом, больше похожий на бывшего военного, — снял очки в толстой чёрной оправе, протёр их большим клетчатым платком, водрузил обратно на нос и откашлялся:

— Как всегда. Даты. Путаются, черти, как ни старайся.

— Все путаются?

— Ну, актив наш из ребят, которые на мой факультатив ходили, — важно добавил он. — Вполне себе так даты помнят. А вот остальные…

— Я надеюсь, на экзамене вы не будете делить учеников на тех, кто посещал ваши дополнительные занятия, и тех, кто их не посещал? — Я пристально вгляделся в лицо Тихонова.

— Олег Николаевич, я никого ни на кого не делю. Хотят ходить, не хотят — их дело. Кстати, ваш этот отличник Никита Троицкий так он ни одного моего факультатива не пропускал. И вопросы такие задаёт с подковыркой. Знаете, что он у меня спросил тут на консультации?

— И что?

— Он спросил, а почему, говорит, наша Красная армия победила армию Колчака и Врангеля, когда у них самих, кроме комполка Чапаева да командира конницы Будённого, ни одного полководца не было?

Я покачал головой, ответ-то я хорошо знал: имена тех полководцев, которых уничтожили в «чистке», вычеркнули из истории, стёрли.

— И что же вы ему ответили?

— Сказал, что к большевикам пришли служить несколько тысяч талантливых царских офицеров и всех их имён не перечислить.

— Вышли из положения.

Придётся ждать ещё лет десять-пятнадцать, прежде чем мы снова узнаем имена знаменитых полководцев, которые смогли защитить молодое советское государство, а затем получили пулю в затылок от своих же в подвалах НКВД, но сейчас я ничего не мог сказать.

— Да, — протянул Тихонов. — Впрочем, о Тухачевском я им рассказал. — Он как-то странно сузил глаза, словно это была наша общая тайна.

— Хорошо. Я рад, — коротко оборвал я эту опасную тему. — А с остальными как?

— Не буду оправдываться, Олег Николаевич, я всё-таки служу в вашей школе недавно. Но ваш этот прежний учитель истории стройной картины им не давал. Заучивали отдельные параграфы, пару верных выражений, рассказывали у доски…

Да, наш старичок Гордей Семёнович, которого подкосила трагедия, случившаяся на поминках Ратмиры Витольдовны, кроме почтенного возраста имел проблемы со слухом. Ребята этим пользовались.

— На экзамене пара верных выражений без понимания смысла не спасёт. Александр Семёнович, мой совет: составьте для консультации хронологическую таблицу. Событие, дата, причина, следствие. Пусть каждый ученик попробует объяснить связь своими словами. Представит, что он сам попал в это время. Что он увидит, что ощутит.

— Интересное решение. Надо попробовать. Хотя времени маловато… — Он вздохнул, но быстро что-то записал в свой блокнот.

— Так, теперь у нас очень сложный предмет. Химия! Ксения Эдуардовна, что вы нам расскажете?

Пожилая полная женщина с седыми волосами, собранными в пучок, перелистнула блокнот. Пока я наблюдал за её действиями, по спине прокатился холодок: я вспомнил, как ужасно боялся химичку, которая почему-то вызывала меня к доске почти каждый урок. А я химию, хоть она и немного схожа с физикой, ненавидел.

— Ну что я могу сказать, — наконец начала она. — По теории всё хорошо. Ребята подготовлены. — А вот с практикой, Олег Николаевич… — Она упёрлась в меня осуждающим взглядом. — Совсем не так. Кабинет давно требует пополнения. Газовые горелки, электроплитки, лабораторные весы, термометры, генератор, реактивы, бюксы, штативы — всего не хватает, — отчеканила она.

Я понял, почему она сейчас и здесь начала этот разговор. Ведь я оборудовал кабинет физики по самому последнему слову техники. Химичка видела его и расстроилась из-за того, насколько её владения отстают от того, что сделал я для своего предмета. А уж про обсерваторию с мощным телескопом даже говорить нечего.

— Реактивов хватит? — спросил я, решив увести тему в сторону.

— На экзамен хватит. Если только кто-то не решит ставить дополнительные опыты.

— Не волнуйтесь. Никто в кабинет химии не проникнет, мы его закроем. Всё, что вы считаете нужным для кабинета, внесите в список. И передайте мне. Я этим займусь. Что с учениками?

— С отличниками всё отлично, если можно так сказать. Подготовились.

— Это хорошо. А как с теми, кто не подготовился?

— Трое отстающих. Лапшин формулы хорошо знает, но объяснить процесс сам может с трудом. Громова Люда всё знает, всё умеет, но лентяйка ужасная. Работает на уроке, только если видит, что за ней наблюдают. Потом бросает. А Швецов может и на пятёрку ответить, и на двойку. Всё зависит от его настроения.

— Ладно. Тогда знаете что, Ксения Эдуардовна? — Я на миг задумался. — Я сам приду на вашу консультацию, чтобы он ответил при мне.

— Да вы что, Олег Николаевич, он испугается до ужаса. При директоре-то, — она саркастически хмыкнула.

— Ну, из-за того, что стал директором, в дракона не превратился.

В учительской пробежал смешок, все заулыбались.

— Хорошо. — Женщина записала что-то аккуратным почерком в свой блокнот.

— Владлен Тимофеевич, что по поводу алгебры с геометрией? Как у вас дела?

— А у меня, Олег Николаевич, всё в порядке, — важно, даже с каким-то напором ответил он. — Ученики мой предмет любят, меня уважают. Надеюсь, в грязь лицом не ударят на экзаменах. В классных журналах все результаты налицо, что называется.

Эти слова мало о чём мне говорили. Действительно, математик щедро рассыпал пятёрки и четвёрки своим подопечным, но насколько это соответствовало реальным знаниям, я не мог оценить. И понимал, что приятель обижен на меня, что я не назначил его завучем, когда сам стал исполняющим обязанности директора. Но надеялся, что слова Владлена хотя бы наполовину оправдаются на экзаменах.

— Полина Григорьевна… — Я повернулся к женщине, которая сидела у окна, наблюдая за моим опросом с улыбкой. — Как у нас с иностранными языками? Рвутся ученики читать в оригинале Дюма, Жюля Верна, Ремарка, Джека Лондона или Майн Рида?

— Некоторые рвутся. — Она с мягкой, но какой-то усталой улыбкой взглянула на меня, принимая мой шутливый тон. — В общем, всё как обычно: есть отличники, середнячки и те, кого еле-еле вытянули на тройку. Грамматику они вполне усвоили, а вот разговорный… — Она развела руками.

— Да, я понимаю вас, Полина Григорьевна. — Я не удержался от вздоха.

Учительница немецкого замечательно вела свои уроки — сам присутствовал. Надеялся, что Полина тоже смогла увлечь своих ребят, влюблённых в неё. Вот с английским, скорее всего, было не так хорошо. Учительница, застенчивая бесцветная женщина, преподавала по скучному учебнику, и я осознавал, что никакого реального знания языка она дать не сможет. Когда я учился в универе, пришлось пойти на платные курсы, довести свой английский до разговорного, узнать разницу между британским и американским произношением. Потом я совершенствовал знания по голливудским фильмам, которые хлынули к нам в страну в конце 80-х — я смотрел их без перевода. Моё сознание человека, прожившего очень долгую жизнь, впитало весь мой опыт, и, как оказалось, мой немецкий и английский носители языка понимали в этой реальности без проблем. Но сколько труда и времени пришлось вложить, чтобы получить эти знания, которые школа дать мне не смогла.

— Ну что же. Картина вырисовывается ясная. Теперь скажу о главном. Перед каждым экзаменом нужно будет проверить, чтобы в классе были часы, чтобы они время правильно показывали не только два раза в сутки. — Мой намёк поняли, засмеялись. — Запас мела, вымытая доска. Прошу остаться классных руководителей десятых классов. И вас, Татьяна Дмитриевна. Остальные свободны. Всем спасибо.

Я вышел из учительской и направился к спортзалу, где за столами оба десятых класса должны были писать сочинение. Около входа уже стояла толпа волнующихся десятиклассников. Увидев меня, они заулыбались, но быстро стали серьёзными. Поодаль заметил комиссию ГОРОНО — комичную парочку, не похожих друг на друга людей: худую неопределённого возраста женщину, волосы с сильной сединой, лицо как из пергамента, тонкие губы. Одета в старомодный тёмный пиджак, в блузку с рюшами и серую юбку ниже колен. Рядом с ней стоял высокий полный мужчина, розовощёкий, словно младенец, с мелкими чертами лица, в просторных брюках и в расстёгнутом пиджаке на довольно объёмном пузе.

— Осипов Арсений Захарович, — он подал мне пухлую руку, похожую на пять перетянутых верёвочками сарделек, которую я пожал.

— Аксёнова Анна Дмитриевна, — отчеканила женщина хорошо поставленным голосом.

Веяло от неё таким холодом, что я поёжился, но пожал протянутую руку и представился, чуть склонив голову.

— Туманов, Олег Николаевич, директор.

— Мы знаем, кто вы. — Её тонкие сизоватые губы тронула снисходительная усмешка, а глаза, глубоко утопленные под надбровными дугами, чуть сузились. — Слава о вас гремит по всей округе.

Я вежливо улыбнулся, хотя тон, которым она это сказала, звучал насмешливо.

Мы прошли в зал, за нами зашли ребята, расселись за столами по одному. И я взял конверт с темами сочинений, аккуратно надорвал и вынул лист.

— Первая тема: «Роман Чернышевского „Что делать?“, который даёт заряд на всю жизнь» — это цитата Владимира Ильича Ленина. Вторая тема: «Читайте, завидуйте, я — гражданин Советского Союза» — по произведениям Владимира Маяковского. И третья, свободная: «Комсомол — верный помощник партии на стройках коммунизма».

На доске крупно мелом выписал все темы. Вытер тряпкой руки и повернулся к замершим на своих местах ребят. Они впились в меня взглядами, будто я должен сказать им что-то очень важное. Но, увы, кроме официоза я поделиться с ними ничем не мог:

— Ну что ж, всем вам выдали листы со штампом, на них нужно будет раскрыть одну из тем. На это даётся шесть часов. Будет перерыв, перекус. Но только здесь. Если кому-то понадобится в туалет, вас будет сопровождать учитель. И помните, не надо на обдумывание темы тратить девяносто процентов всего времени. Лучше сразу пишите черновик, набросайте тезисы и раскрывайте их. И вот ещё что. Тем, кто будет писать по первым двум темам, мы предоставим книгу Чернышевского и сборник стихов Маяковского, чтобы вы могли выписать цитаты. Всё понятно? Приступайте.

Вернулся за стол, ощутив нечто похожее на эйфорию оттого, что мне-то не придётся писать сочинение. Я смутно помнил, о чём роман Чернышевского, кроме того, что там идёт речь о «разумном эгоизме» и прочей лабуде. К стихам Маяковского я испытывал лютую ненависть, хотя нашей литераторше очень нравилось, как я декламировал их с выражением — наверно, во мне действительно умер драматический артист. Третья тема выглядела получше, можно было написать о строительстве БАМа или о стройках МЖК, когда молодёжь сама строила себе дома, осваивала профессии маляра, строителя или электрика.

Кто-то из ребят уставился в потолок, кто-то в окно, кто-то схватил ручку и начал что-то рьяно писать на листке, который выдали для черновиков. А я откинулся на спинку стула и расслабился. Впереди шесть часов, которые надо каким-то образом убить.

В открытые окна врывался тёплый ветерок, слышалось весёлое щебетанье птиц, но приходилось сидеть в душном зале, где избавиться от запахов человеческих тел, дерматина спортивных снарядов и матов было невозможно.

— Олег Николаевич! Олег Николаевич!

Тихий голос заставил меня обернуться. За мной стояла Виктория, почему-то бледная, с широко распахнутыми глазами, в которых билась плохо скрываемая паника.

— Вас просят выйти, — прошептала она.

Я удивился: кто это мог потревожить директора, который присутствует на выпускных экзаменах? Пришлось встать, подойти к Аксёновой, с деланной угодливостью склониться к её уху, отпроситься. Она подняла на меня взор, в котором светилось нечто похожее на осуждение, но кивнула.

Около выхода из зала я увидел двух молодцов в форме, которая больше смахивала на военную полевую, чем на милицейскую – в мундирах и брюках серо-коричневого цвета. На их погонах густо-синего цвета стояли две большие буквы — ГБ. Возглавлял парней невысокий, но плотный мужчина в форме такого же цвета, но с одной звёздочкой на погонах. Он сделал шаг ко мне и молча распахнул перед носом удостоверение, где я прочёл: «Петровский Михаил Олегович. Майор. Комитет Государственной безопасности»

— В чем дело? — поразился я.

Но комитетчик лишь сложил свой документ. Захлопнув, аккуратно опустил в карман и сделал жест одному из сопровождающих. Парень с нашивками сержанта шагнул ко мне, схватил за руки и нацепил наручники.

— Вы что, с ума сошли?! — прорычал я. — Какого чёрта?

— Туманов, вы задержаны по обвинению в измене Родине! — мрачно и строго отчеканил майор. — Не сопротивляйтесь!

Я мог бы заорать, попытаться вырваться, но это нарушило бы академическую тишину экзамена. Поэтому, сжав челюсти до хруста зубов, я как можно спокойнее пошёл к выходу.

Но через пару шагов обернулся, заметив Викторию, растерянную, бледную, она стояла, прижавшись к стене.

— Вика, позвони Сибирцеву! — крикнул я. — Телефон в запис…

И тут же получил резкий удар под дых, брызнули слезы из глаз.

— Заткнись, Туманов! — прошипел майор и наотмашь врезал мне по физиономии.

Из носа закапала кровь, боль пронзила губу, я сник. Зажав меня с боков, они вывели меня из школы, провели по дорожке к выходу со двора, где стоял УАЗ-469 серо-стального цвета с открытой задней дверью. Около него курил водитель, дюжий мужик в такой же полевой форме. Увидев нас, он бросил окурок, но остался рядом.

Я помнил по ментовским сериалам, что задержанных перевозят в тесном помещении, по сути, в багажнике, где установлены два деревянных сиденья друг против друга. Но в советском «бобике» пространства оказалось побольше, хотя садиться на рваное, измазанное чем-то сиденье из дерматина было противно. От вони, отдающей блевотиной и перегаром, едва не стошнило. Но парни бесцеремонно затолкали меня внутрь, и я устроился на сиденье рядом с запаской в клеёнчатом сером чехле. За мной с душераздирающим лязгом рухнувшего ножа гильотины захлопнулась дверца с окошком, забранным тремя толстыми горизонтальными прутьями. Главный сел рядом с шофёром, а парни залезли в следующий отсек за «камерой», в которой находился я. Взревел мотор, и, скрипя тормозами, подскакивая на неровностях, машина покатилась вниз.

Автору по-прежнему очень нужна обратная связь с читателями, их мнение. И лайки, и библиотеки тоже были бы неплохим подспорьем для желания писать дальше. Очень тяжело кричать в пустоту.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге