Назад в СССР: Классный руководитель, том 7

Глава 1. Звезды, бандиты и недовольные родители

Насладившись видом звёздного неба, так сказать, невооружённым глазом, я решил всё-таки заняться настройкой телескопа. Вначале проверил, насколько правильно выверена оптическая ось телескопа и искателя. Для этого убрал окуляр и начал рассматривать в окулярную трубку отражённое изображение главного зеркала. Что оказалось не полностью верным, поэтому я повернул винты крепления призмы, совместив с отверстием окулярной трубки. Теперь заглянув в трубку без окуляра, я увидел, что призма проецируется на центральную часть большого зеркала.

Ну а поскольку уже наступила глубокая и, к моей радости, почти безоблачная ночь, я занялся уже проверкой телескопа по звёздам.

Вначале я проверил, насколько полярная ось параллактической установки строго параллельна оси вращения Земли. Ребята, которые собирали телескоп, ориентировали установку вдоль меридиана, и придали наклон равный широте, на которой находилось это место. Но теперь я должен был сделать точную настройку. И для этого навёл телескоп на яркую звезду, которая находилась вблизи меридиана. А для этой цели прекрасно подошла самая популярная звезда на небе — Альфа Малой Медведицы, которую все знают под именем Полярная звезда. Вращением окуляра я направил её вдоль суточной параллели. Но поначалу оказалось, что ориентировать точно я не смог. Пришлось повернуть установку, изменив азимут, чтобы следить за звездой. И наконец, она перестала двигаться и ярко вспыхнула в центре поля зрения. Потом я сделал выверку наклона полярной оси к плоскости горизонта.

И наконец, наступил самый волнующий момент, от предчувствия которого у меня свело спазмом челюсти — оценить, насколько вообще хорош телескоп.

Мне повезло, в эту ночь погода стояла безоблачная, воздух был прозрачным и спокойным.

Поначалу слабые звезды третьей и четвертой величины выглядели размытыми светлыми пятнышками с «хвостом». Но винтами оправы объектива я сумел настроить резкость. И теперь мог насладиться видом живого звёздного неба.Жалел только, что не взял с собой свою зеркалку, чтобы сделать фотографии.

В первую очередь огромными и такими близкими стали планеты нашей солнечной системы. Я увидел полосы облачных поясов Юпитера, и кольца Сатурна, у Венеры и даже у самой близкой к солнцу планеты Меркурий я определил фазы. Газовые гиганты теперь выглядели, как диски — сине-зелёного цвета у Нептуна и голубоватого у Урана. Около Марса обнаружился один из его спутников — Фобос или Деймос, я не знал. И я сумел разглядеть в виде крошечной звёздочки разжалованный в планетоиды — Плутон.

Сменив окуляр на широкоугольный, я начал изучать туманности Лебедя, Орла и Лагуна, а первая выглядела как яркая птица со сложенными крыльями на глубоком черном бархате неба, и невероятно красивое скопление М13 в Геркулесе.

Но, увы, моё невероятное путешествие по глубинам космоса подошло к концу. Начался рассвет, ещё робкий, несмелый, но звезды начали исчезать одна за другой, словно их поглощал белый Дракон. Горизонт посветлел, окрашиваясь нежными акварельными мазками в блекло-сиреневые тона, переходящие в розовые. А затем солнце залило все расплавленным золотом, так что смотреть стало больно.

Я бы мог уехать домой, но глянув на хлипкую дверь, решил дождаться Гоши и его ребят. А пока прилёг на диванчик, поджав ноги, и положив ладонь под щеку. Не в силах избавиться от тумана в голове и видения невероятной красоты ночного неба.

Грубый и нетерпеливый стук в дверь, словно колотили кулаками, заставил меня вздрогнуть. Я вскочил, распахнул дверь и увидел перед собой вовсе не Гошу и его работяг, а трех угрюмых мужиков с недельной щетиной. Тот, что повыше, чуть сутулый, в куртке с надорванным рукавом сиплым прокуренным голосом буркнул:

— Ты хто?

— Дед Пихто, — вызывающе отчеканил я. — Чего надо, мужики?

—Ты откуда чувак взялся? — разглядывая меня недобрым взором, поинтересовался главарь. — Ты сторож что ли?

— Сторож. Сторож. А вы чего тут забыли? — спросил я более строго.

— Ты охренел, мужик? — слева выступил еще один неприятный тип, в грубых рабочих штанах и рубахе в грязно-синюю клетку. — Мы тут живём. Так что проваливай!

— Здесь больше никто не живёт, — я чуть обернулся и захлопнул дверь. — Здесь школьная обсерватория.

Я плохо спал этой ночью, а прошлой — так куролесил в доме прокурора Решетова, что дым столбом стоял, еле жив остался. И понимал, что у меня не хватит сил справиться с тремя амбалами, которые пришли опохмелиться самогоном, судя по сильно оттопырившемуся карману куртки главаря, и торчащему оттуда горлышка бутылки с жидкостью молочного цвета. Но отступать без боя не собирался. Встал в боевую стойку, оценивая, кого из этих троих вырубить первым.

Главарю, видно, надоело пререкаться со мной, и трубы у него горели нестерпимо. Он вытянул длинные руки с крючковатыми заросшими черными волосами пальцами, ухватил меня за плечи. И с силой попытался отбросить в сторону. Но оставил беззащитным свой живот. Так что я, перехватив его руки, чуть присел и врезал коленом прямо в солнечное сплетение. Мужик охнул, захлебнувшись воздухом, обмяк и я шваркнул его физиономией прямо о своё колено. И хотел уже вмазать в челюсть, но тут те двое, что стояли рядом, бросились ко мне с двух сторон. Пришлось чуть развернуться и сбросить обмякшее тело главного на того типа, что пытался напасть слева. И оба свалились на землю.

Но при этом я пропустил удар того, кто оказался справа. На его вытянутой багровой роже читалась уверенность, что он точно меня укокошит. Он врезал под дых. И тут же развернувшись всем корпусом, попытался добить меня. Каким-то чудом я смог отклониться, кулак пришёлся прямо в хлипкую фанерную дверь, она крякнула, выгнулась вся, но удар выдержала. Но теперь воздуха стало не хватать мне, голова пошла кругом. Я едва не пропустил другой удар. Успел перехватить руку, вывернуть чуть вверх своим фирменным приёмом. Хрупкие кости запястья хрустнули, мужик глухо взвыл. Попытался вырвать руку. Но я лишь развернул его вокруг своей оси и врезал ногой чуть пониже спины.

Мужик упал, но успел выставить руки. Быстро перекувырнулся и, выбросив правую ногу, пытался вмазать мне в живот. Но я успел отскочить назад. И наткнулся на чьи-то руки. И тут же оказался в стальном удушающем захвате сзади. Рука прижала шею, в глазах поплыли красные круги с яркими вспышками. И теперь оставшиеся два мужика оказались напротив меня. Главаря ещё водило, из носа капала кровь. Он пытался змахнуться, но тут же обмяк. А второй враг оказался крепким и сильным. Резкий замах, и ребром ладони вмазал мне чуть ниже рёбер. Я едва успел напрячь живот. Удар оказался смазанным. Неудача разозлила противника. Он отпрыгнул назад и попытался, развернувшись корпусом, врезать ногой мне в пах. На какую-то счастливую долю секунды, я ощутил, что хватка, которой держал меня мужик сзади ослабла, и я перехватил его руки, чуть присел и перекинул через себя, сбросив на выброшенную ногу второго противника. Этого хватило, чтобы оба повалились друг на друга, барахтаясь и злобно матерясь.

Но тут же откатились друг от друга, вскочили на ноги.

— Ну, сука, — прошипел амбал. — Ты меня сильно разозлил.

Звонкий щелчок. Рассветные лучи позолотили выпавшее из ручки лезвие. Взмах. Отморозок уверенно ткнул в меня. Будто укус осы — я едва успел отскочить чуть назад, так что кончик лишь проткнул рубашку.

Второй тоже вскочил. И краем глаза я увидел, что он ринулся мимо меня, пытаясь зайти сзади. Но я успел подставить ногу, и противник споткнулся. Упал на колени и носом в землю.

Оставшийся в строю бандюк пружинисто подпрыгнул, как чёртик из табакерки, кинулся на меня. Сбил с ног. Из глаз у меня полетели искры — больно ударился затылком и копчиком. Ощеряясь мелкими жёлтыми зубами, мерзавец замахнулся ножом, я ухватил его за руку, пытаясь отвести удар. Но чувствовал, что слабею, руки дрожат, и уже прикрыл глаза, ожидая, как нож вонзится в горло.

И тут бах, он вдруг свалился на меня, как куль. И я отпихнул его. Присев, увидел стоящего со здоровенным гаечным ключом Ларина. Сунул его себе в карман спецовки и подал мне руку. Я с трудом поднялся, пытаясь отдышаться и усмирить стучавшее молотом сердце. Привалился к стене павильона.

Амбал, которого Ларин огрел по башке ключом, привстал на четвереньки. Пошатываясь, встал. Обернувшись, тут же вжал голову в плечи. К нам мчалась на всех парах остальная команда Гоши. И, развернувшись, бандюк дал такого стрекача, что я едва не расхохотался. Второй, которого я сбил с ног, постоял на четвереньках, матерясь. Но тоже встал, подпрыгивая, виляя как заяц, ринулся по дороге в лес. Главарь же, шатаясь, взглянул на нашу компанию безумным взором, пробормотал матерное ругательство. Вытащил из кармана разбитую бутылку и с досадой хлопнул остатками о землю. Медленно развернулся и, покачиваясь из стороны в сторону, поплёлся вслед за своими подельниками.

— Вы ранены, Олег Николаевич? — Гоша обеспокоенно вгляделся мне в лицо.

— Да нет. Устал немного, — я машинально пощупал шишку на затылке.

Мы вошли внутрь, и я без сил опустился на диванчик. Но Гоша выбежал наружу, и через полминуты вернулся с аптечкой, присел рядом. Вытащил стеклянный флакон, кусок ваты, вылил остро пахнущее содержимое и промокнул несколько ранок у меня на лице.

— А мы сейфовую дверь привезли, — с какой-то даже гордостью выдал Ларин. — Я — дурень забыл вам сказать про этих отморозков. Ругаю себя.

— Да ладно, Гоша, кавалерия прибыла вовремя.

— Хорошо то, что хорошо кончается. Как телескоп? Проверили?

— Да, Гоша. Все путём. Вы молодцы. Собрали, настроили всё идеально. Мне немножко там пришлось подкрутить. И теперь видно, как на ладони. Красота. Планеты, созвездия. Я в восторге.

— Ну и ладно, — Ларин с облегчением выдохнул.

Я вышел из павильона, понаблюдав, как парни Ларина аккуратно и профессионально устанавливают дверь. Вначале массивную раму закрепили в бетонной стене длинными болтами. Потом один из его рабочих, надев маску сварщика, приварил к ней петли, навесили какую-то просто монументальную плиту, которой бы гордился любой современный банк.

И Гоша предложил мне установить код.

— Запишите куда-нибудь, Олег Николаевич.

— Нет. Гоша. Я не забуду. Спасибо вам всем. Запиши в смету, я оплачу вам всю работу.

Мы пожали друг другу руки, я похлопал парня по плечу. Ощущая удовлетворение от всего, что я увидел. И прекрасное звёздное небо, и рассвет и вот этих молодых мужиков, умеющих так здорово работать.

Ехать к Марине я уже не видел смысла. Тем более с расквашенным носом и рассечённой бровью. Зачем её пугать? Так что я уселся в свою крутую тачку и отбыл домой. По дороге забежал в дежурный гастроном, где удалось ухватить свежий батон с поджаристой корочкой за восемнадцать копеек, пачку пельменей, пачку грузинского чая и коробку яиц.

Когда вошёл в прихожую, сразу в большом овальном зеркале, висевшем над туалетным столиком, заметил свою физиономию с подбитым глазом, распухшим носом и разбитой губой. Выругался про себя — как теперь ехать в школу? Не брать же больничный?! Но тут вспомнил, что Глафира, знахарка из Загорянского, дала мне какой-то бальзам от ушибов. Нашёл плоскую металлическую коробочку в ванной. Заодно принял душ, побрился. Сварил пельмени, сделал чай. С удовольствием все сожрал. Потом сделал себе компресс из бальзама Глафиры и завалился отдохнуть — первый урок для в школе я поставил себе на десять.

Улёгся на спину на огромной кровати из роскошного мебельного гарнитура, который продал мне почти даром Савин. И прикрыв глаза, стал думать о том, что впереди Последний звонок. Потом экзамены. Свадьба с Мариной. И надо будет решить, что делать летом. Возможно, стоит поехать пионервожатым в лагерь рядом с Истрой. Пацаном я сам несколько смен провёл там. Скучновато. Купаться разрешали в какой-то деревянной лохани, которую закрепили у берега реки. А у меня уже был первый юношеский разряд по плаванию. И я ночью сбежал из палаты, поплавал от души. Но кто-то настучал на меня. Из лагеря меня выгнали.

Требовательная трель звонка в дверь заставила передёрнуться и вывалиться из облака воспоминаний. Кого это принесло в такую рань?

Но на пороге я узрел Вадима Короткова, юного администратора Артёма Викторовича, Хозяина нелегальных мотогонок для толстосумов.

— Ух ты, кто это тебя так разукрасил? — с какой-то даже радостью воскликнул Вадим, не здороваясь.

— А чего случилось? — поинтересовался я.

— Гонки намечаются. Вот, — он чуть склонил голову, разглядывая меня.

Сделал шаг к двери в большую комнату, сунул нос в щель. Присвистнул удивлённо.

— Неплохая хаза. А ты один тут живёшь?

— Жена на даче.

— А! А я тебе все звонил, звонил, никто трубку не берет.

— Я тоже на даче сейчас живу. Сюда заехал случайно. Так что там насчёт гонок? Где и когда?

— Вот, — парень распахнул свою крутую косуху и вытащил из-за ремня свёрток. — План гонок. Узнаешь?

Я бросил взгляд и покачал головой. Этот маршрут меня очень устраивал.

— Бетонка МКАД? Днём? Ночью будем гонять?

— Ну ночью, конечно, — как-то загадочно улыбаясь, ответил он. — С субботы на воскресенье.

— А менты? Там же есть пункт ГАИ.

— Эту проблему Хозяин уже решил, — важно изрёк Вадим, словно сам был причастен к этому.

— А ставки?

— У! — Коротков закатил глаза. — Офигенные. Но там и команда улётная будет. Сам понимаешь. Высший уровень.

— А машины какие у народа?

— Хорошие. В основном хонды разные. Харлеи. Но такого, как у тебя «жеребца» ни у кого нет. С обтекателем. Сколько у него скоростишка?

— Больше двухсот можно разогнать.

— Это хорошо, — Вадим стал серьёзным, сузил глаза, будто прикидывал, с кем я могу померяться силами. — А ты как мотоботы, куртку прикупил? У того мэна, чей телефончик я тебе дал?

— Пока нет. Не успел, — ответил я, хотя просто об этом в вихре прошлых событий забыл.

— Ну ты съезди, съезди к нему. Он в курсах. Он балакал, у него партия клёвых прикидов для мотогонщиков появилась. Улёт просто. Расхватают мгновенно. Так что торопись.

— А ты себе тоже куртку прикупил?

— Нет. У меня и так хорош куртец. В Болгарии надыбал. Настоящая кожа буйвола, мягкая, — Вадим, зажмурив глаза, как довольный кот, нажравшийся сметаны, провёл ладонью по своей куртке.

Я бросил взгляд на текст, который дал Вадим, сложил вчетверо и положил в карман.

— Ладно. Спасибо, что заехал. Мне в школу пора.

— Ну давай тогда.

Мы пожали крепко друг другу руки и Вадим ушёл. А я ушёл в ванную, смыл мазь с лица, и с радостью заметил в зеркальце над полочкой, что несмотря на короткое время, синяки явно посветлели, нос принял обычную форму. В ящике туалетного столика в прихожей нашёл пудреницу Людки, и чуть замазал следы драки.

Хотелось, конечно, добраться до школы на своём «баварском короле ветра», лишний раз потренироваться не помешало бы. Но оставлять машину Марины у дома тоже не хотелось. А в гараже места бы не нашлось.

Так что, захватив портфель, я спустился вниз на лифте, быстро пронёсся по бетонке рядом с моим домом — до сих пор не уложили асфальт, хотя длинный дом в девять этажей, с элегантной отделкой голубыми панелями, уже полностью сдали.

Свернул на Юбилейный, лихо обгоняя пыхтящие клубами мерзкого фиолетово-черного дыма «Икарусы», старенькие «ЛиаЗы» и свернул к высокому бетонному забору.

Машину загнал во дворе и направился к центральному входу. Рядом с крыльцом, в кустах курили здоровенные лбы — старшеклассники. Заметив меня, они побросали сигареты, и нестройным хором выдали: «Здрасте, Олег Николаевич!»

— Привет, привет, — я обвёл их насмешливым взглядом, и все отвели глаза, кто-то даже ударился в краску. А я лишь покачал неодобрительно головой.

Но один представитель сильного пола курить не перестал. Я не узнал его, высокий, плотный мужчина, лет сорока пяти или даже больше, сквозь сильно поредевшие тёмные волосы отсвечивала лысина, которую обладатель ее пытался скрыть. В хорошо сшитом тёмно-синем плаще, коричневых ботинках явно из настоящей кожи. Но лицо совершенно незнакомое: сжатое в висках, расширялось книзу, являя выпуклый округлый подбородок. Из Штази что ли поджидает меня?

Но я прошёл мимо, и мужчина не обратил на меня никакого внимания. Так и стоял, держась одной рукой за перила, курил длинную сигарету с золотым ободком, выпуская облачка голубоватого дыма.

Я толкнул дверь, прошёл в коридор и направился к лестнице на второй этаж. По пути не удержался, бросил взгляд во дворе, где стояла моя машина. И только сейчас обратил внимание, что там стоит ещё одна — «Лада» красивого цвета морской волны, что в советское время было редкостью.

Проходя мимо гардероба, чуть задержался, чтобы разогнать хулиганов, которые обрывали вешалки у висящих курток и плащей. Пацаны прыснули во все стороны, как тараканы.

В учительской ощущался едва заметный табачный дым, который пробивался сквозь обычные запахи мела, дешёвого средства для мытья полов, смешанный флёр духов наших учительниц. Видно, к моему приходу хорошо проветрили. Все-таки мои указания, хоть не полностью, но выполнялись.

За столами я заметил нашу учительницу литературы, юную Татьяну в облегающем голубом платье. Она подняла голову, улыбнулась и так от этого стало хорошо на душе. Я очень надеялся, что она получит диплом и останется в нашей школе.

— Добрый день, Олег Николаевич, — услышал я ее приятный, но уже хорошо поставленный голос.

— Добрый, добрый!

Я присел за стол, проверил свои заметки по предстоящему уроку. Физика в 10 «А», опять встреча с Юркой Зиминым. Он уже точно решил пойти на отделение астрономии. Иногда на меня волной обрушивался страх, что он не поступит, и так хотелось ему помочь. Позвонить новому ректору, попросить, чтобы парня приняли. Но нет, это не в моих принципах.

Я вышел из учительской, собираясь дойти до кабинета физики, как ко мне ринулась женщину, которая стояла у окна. В плаще, судя по силуэту, финском или югославском, блузка цвета морской волны, обтягивающая юбка, бордовые туфли на шпильке. Лицо привлекательное, но надменное выражение искажало его. Модная укладка каштановых волос, пушистые ресницы, похоже накладные, сильно подведённые «кошачьи» глаза, выпуклые округлые скулы. Её портил только маленький подбородок.

— Вы Туманов? — спросила она резким, надменным тоном. — Я — мать Макара Дубинина. Мне нужно с вами поговорить.

— Простите, как вас зовут?

— Мария Робертовна, — изучая меня с какой-то, как мне показалось, брезгливостью, сильно подведёнными тушью глазами, ответила она.

— Мария Робертовна, у меня сейчас урок. Подождите меня здесь. Потом будет большая перемена. Мы сможем пообщаться.

— Сорок пять минут ждать? — капризно обронила она.

— А вы хотите, чтобы я из-за вас сорвал урок?

— Если вы не уделите мне внимание сейчас, этот урок может стать для вас последним, — она зло сузила глаза и выпятила подведённые ярко-алой помадой полные губы.

— Ну тогда мне нужно провести хотя бы последний, — заметил я, вложив во фразу весь сарказм, на какой был способен.

Развернувшись, быстрым шагом направился к кабинету. Но судя по зацокавшим каблучкам, женщина бросилась за мной. Но я даже не оглянулся, лишь открыл дверь и вошёл в класс.

Шум отодвигаемых стульев, все встали. Я кивнул, чтобы все сели. С удовлетворённым взглядом окинул хорошо вымытую доску. И уже открыл свой портфель, чтобы вытащить заметки, как дверь в класс распахнулась. Я обернулся. Дама, приоткрыв дверь, бросила мне:

— Где мне вас ждать?

— В учительской посидите, Мария Робертовна. Закройте дверь, вы мешаете проводить урок.

Внутри меня стала кипеть злость, нестерпимый жар начал поднимать от шеи к лицу. Я зачем-то сжал с силой ручку, и она лопнула в моих руках. Пришлось отложить и вытащить из пенала новую. С трудом справившись с охватившем меня раздражением, я сказал:

— Продолжим изучать билеты к экзаменам.

Я встал к доске, и написал: «Билет 12. Вопрос первый. Шкала электромагнитных волн». Стал объяснять кратко, на что здесь нужно обратить внимание. Но краем глаза заметил, что женщина так и не ушла. А лишь отошла к широкому подоконнику, присела на него. Вынула маленькой элегантной сумочки пудреницу. Придирчиво осмотрела себя.

Как я смог провести урок под взглядом этой церберши, даже не могу объяснить сам. Хотелось выскочить в коридор, кинуться к этой даме и придушить её. Но под конец ей видимо надоело, и она ушла.

Но когда прозвенел звонок, и я вернулся в учительскую, увидел эту женщину, сидящей за столом Владлена, как раз напротив моего стола завуча. Я положил портфель на столешницу, подошёл. Машинально сложив руки на груди, спросил:

— Какой у вас вопрос, Мария Робертовна?

— Вот, читайте, — она вытащила из сумочки сложенный листок бумаги, подала мне с таким видом, будто это приговор.

Я развернул, прочёл, и покачал головой.

— Мы — родители Макара Дубинина хотим, чтобы мальчик, который избил нашего сына был наказан. Кажется, он у вас староста класса? Вот. Его должны исключить из комсомола и поставить на учёт в детскую комнату милиции.

— Это все? — я сложил лист, на котором развёрнуто было напечатано на машинке то же самое, только в гораздо более расширенном виде. И положил рядом с сумочкой женщины.

— Да! Если вы не выполните наши условия, — она чеканила каждое слово. — Мы подадим в суд на школу. И на вас лично, как на завуча. Потому что избиение происходило на ваших глазах. — И вы перестанете быть не только завучем, но и учителем этой школы. И, возможно, никакой другой не станете, — злорадно выпалила она. — А результаты избиения мы зафиксировали у врача.

Она вытащила ещё одну бумажку из сумочки, поменьше. И сунула мне под нос.

Автору очень нужны отзывы об его работе, лайки, награды. Это поможет решить продолжать ли писать историю Олега Туманова или закончить ее.

Глава 2. Три Д’Артаньяна

— Это была обычная драка, Мария Робертовна, — как можно спокойней возразил я, понимая, что убедить эту гадюку я не смогу. — Макар оскорбил ученицу и меня как учителя. Никита Троицкий вступился. Я их разнял. Макара отправил к медсестре. Уж если вы хотите, чтобы был наказан Троицкий, тогда надо наказать и вашего сына. За те оскорбления, которые он нанёс ученице и мне.

— Макар ничего особенного не сказал, — медуза-горгона пожала плечами, но губы скривила усмешка. — Он сказал, что ваша эта, как ее, Майя, получает оценки за красивые глаза. И все. Ничего особенного.

— Нет, Мария Робертовна, — я оперся руками о стол, где сидела женщина, вгляделся в ее лицо, она чуть напряглась и отстранилась. — Он добавил оскорбление, которое я даже воспроизвести при вас не могу.

— Оскорбление? Почему не можете?

— Потому что это не для женских ушей.

— Мой мальчик не знает матерных слов. Не придумывайте.

— Это был не мат. Это было…

Я задумался, представляя себе суд, где обычно судьи — женщины и эти слова, которые сказал Макар, придётся воспроизвести.

— Ну хорошо, если вы не можете это сказать при мне. Скажите моему мужу об этом. Он стоит у входа в вашу школу.

— Прекрасно. Приведите его сюда.

— Привести?! — она взглянула на меня взором императрицы, которую посмел оскорбить холоп. — Сходите за ним сами. Думаю, вы уже видели его.

Я настолько потерял дар речи, что у меня даже горло перехватило. Я всеми силами пытался сдержаться, но ощущал, что ещё немного я точно пошлю эту змеюку семиэтажным матом. Но в этот момент в учительскую зашёл парень, Даня Тихомиров из 8 «Б», вежливо поздоровался со мной и аккуратно поставил на деревянную подставку классный журнал.

— Меня Александр Семёнович попросил, — повернувшись, объяснил он.

— Мальчик! — невероятно ласково обратилась к парню дама. — Как тебя зовут?

— Даниил, — ответил он. — А что?

— Данечка, сбегай, пожалуйста, на крыльцо школы. Там стоит мужчина, такой солидный. Позови его сюда.

На ее лице расцвела такая шикарная улыбка, что позавидовала бы любая голливудская дива. Я прикрыл глаза, вдохнул побольше воздуха, чтобы сдержаться. Но Тихомиров бросил на меня взгляд и спросил:

— Олег Николаевич, мне сделать?

— Позови, Даня, — обронил я устало, сил спорить с наглой тёткой уже не осталось.

Парень исчез, а я отвернулся, упёрся бездумно взглядом в окно, за которым колыхались ветки огромного вяза. И представлял, как заливаю пожарной пеной разгоревшийся у меня внутри пожар.

Но через пару минут послышались тяжёлые шаги, распахнулась дверь, и я предсказуемо увидел того самого лысеющего мужика в плаще.

— Дубинин Мирон Денисович, — представился он, подошёл ближе, протянул мне руку. — А вы Олег Николаевич Туманов? Завуч? Что, Маша, ты все выяснила?

— Нет, Мирон, — поджала ярко-накрашенные губы женщина. — Мы только начали обсуждать вопрос.

— А чего тут обсуждать? Надо этого парня, что избил Макара, наказать и все делов. Вы не согласны? — он повернул ко мне своё лицо, на котором промелькнула досада и усталость.

— Вот, Мирон, Туманов не желает принимать наши условия. Говорит, что Макарчик оскорбил его и такое сказал, что он даже не может это воспроизвести при мне. Не для женских ушей.

Последнюю фразу она сказала с откровенной издёвкой.

— О! — у мужчины взлетели заинтересованно брови, он оживился. — И чего же он сказал? А?

Я подошёл к нему, аккуратно взяв за рукав плаща, потянул в угол и там тихо сказал:

— Ваш сын оскорбил ученицу и меня, как учителя. Сказал, что я ставлю ей хорошие оценки, потому что она делает мне… — я запнулся, но все-таки закончил: — Минет делает.

Внезапно на лице Дубинина промелькнула похотливая ухмылка.

— И чего. Макар так и сказал?

— Он сказал грубее.

Мужчина задумался, чуть обернувшись, бросил взгляд на жену, потом на меня.

— Я вообще-то не отец Макару. Я — отчим. Был бы отцом, я бы выпорол его за такое. Но сами понимаете. Недавно вот женился.

Он словно пытался оправдаться за пасынка. Но я с каким-то облегчением ощутил, что нашёл в лице второго родителя союзника в этом вопросе.

— Я вынесу выговор Троицкому, — сказал я.

— Да-да, хорошо, — бездумно кивнул Дубинин.

— Вы сможете объяснить вашей жене?

Он покивал головой. Отошёл к женщине, которая сидела, поджав губы, и посылала прожигающие меня насквозь взгляды. Дубинин присел рядом, обнял.

— Машенька, Олег Николаевич рассказал, как было дело. Макарчик спровоцировал драку. Понимаешь? Так что он тоже виноват.

— Мирон, ты просто не любишь его, — она всхлипнула, вытащила из сумочки маленький кружевной платочек, прижала к глазам, но на батисте не осталось ни следа. Только из глаз выкатилось несколько слезинок.

— Если нужно, мы переведём нашего мальчика в другую школу. Лучше, чем эта. В спецшколу. Он там получит настоящее образование.

— Мирон! Что ты говоришь! В конце учебного года перед экзаменами переводить в другую школу?! — воскликнула она плачущим голосом.

— Ну вот видишь, мальчику осталось мучиться совсем недолго, — сказал Дубинин примиряюще. — Сдаст экзамены, пойдёт в вуз. Не переживай. Я всё устрою.

У тигрицы притворно затряслись плечи, она уткнулась в плечо мужа. Он погладил ее, прижал. Помог жене приподняться. На прощанье подошёл ко мне, взглянул с какой-то жалостью, пожал мне руку и ушёл вслед жене.

А я плюхнулся за свой стол, ощущая, что эта «беседа» вытянула из меня всю энергию. И уже хотел сорваться и ринуться в столовую, вспомнив о свежих сдобных булочках, как затрезвонил телефон на моем столе. Я мысленно послал звонившего далеко и подальше. Но трубку снял.

— Туманов слушает.

— Привет! — ответила трубка невероятно знакомым голосом. — Узнал?

— Кажется, да, — ответил я неуверенно.

— Это Саша, Саша Абдулов. Которого ты от мудаков спас. Помнишь? Ну я тебе скажу, брат, дозвониться до тебя труднее, чем Лёне в Кремль. Ни дома никто трубку не берет, ни в твоей школе.

— Я на даче живу, там телефона нет, — объяснил я.

— Ну да, ну да. А я чего звоню-то. Я достал тебе билеты на «Тиля», десять штук. И на мой спектакль «В списках не значился» — аж пятнадцать. Рад?

— Да не то слово! Спасибо огромное! — сквозь тьму неприятностей, кажется, пробился луч света.

— Ну вот. Только ты поспеши. У нас сезон заканчивается. И мы на гастроли отбываем.

— И куда?

— Ты не поверишь! За кордон! В ГДР! А? Клёво?

— Да, здорово. Я тоже недавно был в восточном Берлине.

— Да? И как тебе? Как турист?

— Нет. У нас профессиональный режиссёр поставил «Трехгрошовую оперу». К юбилею Брехта. Ну вот. По приглашению советника по культуре ГДР мы показали этот спектакль в Берлине. В театре Горького. У них такой есть. А один раз даже показали в театре, который сам Брехт основал.

Повисла пауза, я слышал только дыхание моего собеседника, будто он пытался осознать мои слова. Или что-то вспомнить.

— Подожди-ка. А ты тот самый Туманов, который Мэкки-ножа играл? Правда? Слушай, —протянул он. — И ты ещё с самим Дином Ридом выступал? Я читал об этом в «Комсомолке».

— Было такое дело, — хвастаться не хотелось, всегда ощущал неловкость, когда обо мне начинали так говорить. — Мне предложили выступить в первом отделении перед ним. В Дворце республики.

— Ну, брат, так мы с тобой коллеги! — Абдулов коротко хохотнул.

— Вряд ли. Ты профи, а я так — любитель.

— Любитель — не любитель. А Никита сильно тобой заинтересовался. Говорит — фактура, голосище. В общем, хочет тебя на эпизод пригласить. Он фильмак один собрался снимать. Выбивает натуру в Болгарии. Представляешь? Чёрное море, пляж, развлекуха, девахи полуголые!

— Думаю, что выбьет. Но я бы предпочёл Мальдивы.

И услышал громкий смех Абдулова в трубке — он оценил мою шутку. Хотя в современное время я прекрасным образом смог отдохнуть и на Мальдивах, и в Доминикане. Но, естественно, рассказывать об этом актёру я не собирался.

— Я б тоже не отказался. Но куда нам!

— Понятно. Ну а как билеты забрать?

— А просто. Подъезжаешь к театру, идёшь в кассы брони, называешь свою фамилию, и говоришь, что для тебя от Сашки Абдулова. И тебе все выдадут.

— Спасибо большое, Саша. По гроб жизни буду обязан.

— Кхм. Не надо тут про гробы. Ладно? В общем, жду твой кагал в нашем доме. Я побегу, а то мне ещё надо у нашего Мрака Анатольевича досняться. И в Одессу сгонять. К Хилькевичу.

— На пробы «Мушкетёров»?

— Зачем? Меня утвердили на главную роль, — сказал он с явной гордостью. — Мы уже второй месяц снимаем.

— На Д’Артаньяна? — выдохнул я, не поверив своим ушам.

— Ну да. Я же мастер спорта по фехтованию и школу верховой езды закончил.

— Со своей женой играешь?

Повисла пауза на мгновение, потом Александр переспросил:

— С чего ты взял? Я с Ирой у Мрака Анатольевича играю. В «Обыкновенном чуде». Ира Принцессу играет. А в «Мушкетёрах» Констанцию играет Женя Симонова. А почему ты интересуешься? Читал об этом?

Дзинь. Все мои мысли рассыпались, как осколки брошенной на пол хрустальной вазы. Какое-то время я никак не мог их собрать вместе. Я осознавал, что попал в альтернативную реальность, но что этот мир так отличается от того, откуда я прибыл, представить не мог.

— Да мы тут, — начал я осипшим голосом, но потом откашлялся. — С моими ребятами тоже этот мюзикл поставить решили. В школьном нашем театре. Костюмы сшили. Я музыку записываю.

— О! Так ты в конкуренты набиваешься. Небось тоже Д’Артаньяна будешь играть? А?

— Ну да. Я хотел Атоса, но там песен много. А кто будет петь за тебя?

— Не знаю. Хилькевич сказал, что Боярский будет. Он и в «Обыкновенном чуде» спел.

Перед моим мысленным взором пронеслись, как табун взбесившихся жеребцов, сцены с песнями, которые пел Боярский в фильме Юнгвальда-Хилькевича. И представил, что играть будет Абдулов, а за кадром будет петь Боярский, как в «Труффальдино из Бергамо» и меня пронзил настоящий ужас.

Когда услышал короткие гудки в трубке, аккуратно повесил ее на рычаг и решил пойти все-таки пообедать. Времени до следующего урока оставалось немного, но я надеялся, что успею перекусить. Почти бегом проскочил по коридору, взлетел на третий этаж, к столовой учительской. Толкнув дверь, погрузился в аромат свежей сдобы, жареного мяса, цыплят. И сразу рот наполнился слюной, так что стало больно.

— Олег Николаевич! — девушка-раздатчица обрадовалась мне, как родному. — Наконец вы пришли. У нас сегодня ваш любимый борщ.

— Да-да, Лилечка, пожалуйста, полную порцию, сметаны. И ваших чудесных булочек. И гуляш с картошкой. Очень голоден. А кофе есть?

— Есть, Олег Николаевич. Зерновой. Только дорого очень, — она немного смутилась, словно наценка на кофе шла ей в карман.

— Ничего, Лилечка, я заплачу.

Девушка с той же улыбкой на милом круглом личике быстро выставила мне глубокую тарелку с рубиновой жидкостью, в которой плавал огромный кусок мяса, а рядом целый айсберг сметаны. Я достал портмоне, чтобы расплатиться, и краем глаза зацепил фото Марины в пластиковом кармашке, и тёплая волна залила душу, заставив забиться сердце сильнее. И все неприятности — драка около обсерватории, претензии этой мерзкой бабы — мамаши Макара Дубинина растворились в нахлынувшей на меня нежности.

— Восемьдесят копеек, — сказала раздатчица.

Я выложил рубль и объяснил:

— Сдачи не надо.

Отнёс поднос с едой на столик у окна, вынул портмоне, открыл фото Марины, ощущая, как у меня все дрожит от мысли, что через пару часов я вернусь домой, услышу ее голос, в моих руках будет трепетать от желания ее нежное тело. Прикрыл глаза и мечтательно все это представил.

И тут скрипнул стул, и кто-то опустился рядом со мной. Я с неудовольствием открыл глаза и увидел загадочно улыбающегося Брутцера.

— Эд, чего случилось? Ты сказал, что репетиция будет завтра.

— Ну кое-чего изменилось. У нас гости. Очень важные.

Брутцера мне хотелось послать куда подальше вместе с его незваными гостями.

— Что сам Леонид Ильич пожаловал? — поинтересовался я.

— Лучше, — ухмыльнулся Брутцер и чуть повёл глазами в сторону входа.

Я бросил взгляд и едва не поперхнулся куском мяса, который не успел проглотить. Там стояло двое мужчин, которых издалека можно было принять за братьев: оба с длинными черными волосами, усами. Только один в джинсах, тёмно-синем пиджаке, белой рубашке, а второй в брюках, чёрной рубашке с раскрытым воротом, и в солнцезащитных очках, что в помещении выглядело, словно парень косил под шпиона.

— Ну и зачем они прикатили? — спросил я.

— Они здесь в Москве вокал пишут для фильма о мушкетёрах. И я Максу дал кассету с твоими куплетами. Ему понравилось, и он решил тебя послушать живьём. Ну а Мишу Боярского притащил с собой. Он же будет петь в фильме за кадром.

Да уж, за кадром. Я подумал, может, у меня есть шанс уговорить Макса отдать роль Д’Артаньяна все-таки Боярскому, раз здесь, в альтернативной реальности, произошёл сбой?

— Эд, мне только ещё два урока надо провести.

— Ничего, мы подождём. Ты давай, доедай свой обед. Учи детишек. А мы пойдём тут в кафе, выпьем, закусим, поговорим по душам. Ты ведь все равно не пьёшь.

Последнюю фразу он сказал с сожалением и даже с жалостью.

— Только сильно не напивайтесь, — отозвался я.

Брутцер растянул губы в улыбке:

— Ну, в общем, ждём тебя возле актового зала. Приходи.

Он уже встал, поправил пиджак и хотел уйти, но я, вспомнив кое-что, схватил его за рукав, притянул:

— Эд, не свисти нигде, что у нас Боярский, — вполголоса предупредил. — Иначе полшколы сбежится за автографами.

— С чего это? — удивился Брутцер.

— Отстал ты от жизни, чувачок. Боярский — кумир юных девушек.

Режиссёр непонимающе пожал плечами, оставив меня, зашагал к двум мужчинам, что-то сказал им, оба гостя развернулись, и Брутцер обнял их обоих за плечи, и они ушли.

Я провёл два урока на автомате, в восьмом объяснял билеты к экзаменам, в девятом — лишь материал по учебнику. Показывал опыты на приборах, которые соорудил, но всё это машинально, бездумно, как робот. Ребята, кажется, замечали это, но вели себя, как обычно.

С облегчением я услышал звонок, на доске написал домашнее задание, подчеркнул двумя жирными чертами. Схватив свой портфель, вышел из класса и почти бегом направился к актовому залу. Но настроение у меня сразу упало. Я никого там не увидел. Может, курят? Выскочил на крыльцо в жаркий ещё не остывший вечерний воздух. Ноздри защекотало ароматом цветущих лип и цветов. И только сейчас за разросшимися кустами, покрытыми мелкими фиолетовыми цветочками, узрел три темнеющих фигуры на трибуне перед стадионом. Вокруг по дорожке бегали ребята в спортивных костюмах под руководством нашего толстяка-физрука.

Брутцер, что-то активно жестикулируя, объяснял своим гостям. Я слышал хрипловатый говорок Боярского, который, чуть гундося, пару раз что-то напел. Потом опять полился профессиональный выверенный баритон Брутцера.

Я подошёл ближе, не привлекая внимания. Но Эд услышал мои шаги, сделал знак остальным. Они обернулись.

— Ну что, закончил учить своих оболтусов? — спросил с насмешкой Брутцер.

— Закончил. Закончил.

Они выбрались с трибун, подошли ко мне. И только сейчас я заметил, что оба наши гостя совсем небольшого роста, на полголовы ниже меня. Особенно поразил меня Михаил. Магия кинематографа. После «Собаки на сене», где актёр играл вместе с Тереховой, которая едва ему до плеча доставала, я считал, что актёр внушительного роста, а оказалось… Нет, это не разочаровало меня, лишь напомнило о Фрэнке Синатре. Тот тоже был небольшого роста, и быстро облысел. Стал носить шляпу даже в студии. И это повторилось у Михаила.

Когда подошли к закрытой двери в актовый зал, я достал связку ключей, вставил в замочную скважину. Повернул, и, не вынимая, набрал код.

— У вас там чего, золото Форт Нокса? — спросил с явной иронией Боярский.

— Аппаратура дорогая, пару раз свистнуть хотели, — объяснил я.

— Аппаратура? — не поверил Михаил. — Балалайки, деревянные ложки расписные?

Я остановился, улыбнувшись, ответил:

— Гитары Фендер, обычная и бас. Плюс синтезатор, усилок, барабанная установка югославская, студийный японский катушечный магнитофон, микрофоны.

— Ну ты, мужик, даёшь, Фендер у него есть. Ты хоть Фендер в глаза видел? Он как «жигуль» стоит.

Спорить я не стал, лишь вытащив ключи, опустил в карман. Толкнул дверь, щёлкнул выключателем. С грохотом начали опускаться тяжёлые жалюзи на окнах.

Я закрыл дверь, зашагал к сцене, на двери подсобки тоже набрал код. Выкатил на сцену махину усилителя, катушечный магнитофон, динамики, подключил провода. И только потом вынес футляр с гитарой. Открыл и повесил себе на плечо на ремне.

У Боярского с лица сползла ироничная улыбка, он подошёл ближе ко мне, наклонился, бросил взгляд на гриф гитары, где сияла надпись «Stratocaster».

— Где достал? — в конце у него голос сорвался.

— Нашей школе одна высокопоставленная дама подарила.

— И какая же?

— Галина Леонидовна ему подарила.

К нам на сцену подошёл Брутцер, присел на банкетку перед синтезатором, и тут же сдал мой секрет.

— Дочка самого? — Лицо у Боярского вытянулось, отвисла челюсть и глаза округлились.

Вздохнув, я решил все объяснить:

— Я встретил Галину Леонидовну в 200-й секции ГУМа, мы там закупались материалами для спектакля. Она была с цыганом. С Буряца. Он выпендриваться начал. Я пару куплетов спел ему назло. Галине Леонидовне понравилось. Она расспросила нас, что мы тут покупаем. Я сказал — для мюзикла.

— Ну вот так прямо спел пару куплетов, и Галочка расщедрилась, одарила Стратом?

Я сжал челюсти до хруста, провёл пальцами по струнам, подтянул колки и объяснил:

— Буряца предложил с ним соревноваться. Один куплет я пою что-то цыганское. Один — он. Кто продолжить не сумеет, тот проиграл. Он проиграл.

— Ты дораскажи, что Буряца от злости свою гитарку о пол раскрошил, — вторгся в наш разговор Брутцер.

— Ну что, господа хорошие, мы музон прослушивать будем? — к нам подошёл Максим Дунаевский. — Мишель, у нас времени в обрез. Завтра запись в студии. Выспаться надо. Ты в курсе?

— В курсе, в курсе, Макс. Но ты посмотри, какая у них гитара! Ты такую можешь достать?

Макс бросил взгляд, покачал отрицательно головой, но, кажется, вид моего инструмента его не очень удивил.

— Что спеть? — поинтересовался я.

— Давай все подряд, — предложил Боярский.

Я снял гитару, аккуратно положил рядом с синтезатором, согнал с банкетки Брутцера и уселся сам. Включил мульти-режим, и, с силой нажимая клавиши, спел «Песню о дружбе», особенно усиливая припев:

Когда твой друг в крови, a-la guerre comma a-la guerre

Когда твой друг в крови, будь рядом до конца.

Но другом не зови, на войне так на войне

Но другом не зови, ни труса, ни лжеца.

Когда сыграл последний аккорд, ощутил, что стал весь мокрым, вытащил платок, чтобы вытереть лицо. Но увидел физиономии наших гостей.

— Ну у тебя и голосище, — покачал головой Максим с восхищением. — Прямо оперный. Учился где?

— В музыкальной школе, по классу рояля и гитары. А так петь — нет. Любитель.

В голове пронеслась мысль, что я сейчас не просто в альтернативной реальности, я зацикливаю петлю времени — исполняю песню в том стиле, в котором Боярский её исполнит, но он этой песни ещё не спел.Чем мне отомстит Время за то, что нарушил его ход?

— Остряк-самоучка, — чуть гундося, подытожил Боярский. — Давай мы с тобой вместе споем. Вот ту, которую хором надо петь. Текст есть у тебя?

Я прикрыл глаза, понимая, о чем он говорит. О ненавидимой всеми фибрами моей души «Песни мушкетёров», которая стала невероятно популярной после премьеры телефильма. И потом надоедливо звучала много-много лет отовсюду, заканчивая любой концерт по заявкам на радио или на ТВ. Меня тошнило от неё. Но отказать я не мог.

Я взял клавир, перелистнул и передал актёру. Он просмотрел и вновь взглянул на меня:

— Ну играй, Моцарт.

Я начал первым:

Пора-пора-порадуемся

на своём веку

Красавице и кубку,

счастливому клинку!

Михаил подтянулся ко второму куплету, и мы уже пели дуэтом, хотя мне приходилось солировать. Исполнял он не так ярко и сильно, как в телефильме — там ведь все-таки звучала фонограмма. В студии можно подтянуть, усилить голос.

Максим слушал все это с мрачным выражением на физиономии, дёргал себя за усы, чесал затылок. Похоже, он остался недоволен нашим исполнением. И когда мы закончили, я бросил на него взгляд:

— Макс, что-то не так?

— Да нет, хорошо всё, — отозвался он, и повернув лицо к стоявшему рядом Боярскому, добавил: — Мишель, вот так примерно и надо петь. Понял, да?

Тот задумчиво кивнул.

А я разрывался в своих раздумьях, как намекнуть Дунаевскому, что будет лучше, если роль Д’Артаньяна отдадут Боярскому. И в то же время меня неотступно мучила совесть — Абдулов достал мне билеты на суперпопулярные спектакли Ленкома, а я хочу лишить его звёздной роли. Это подлость. Но Сашка не сможет сыграть так, как Михаил. Не хватит темперамента, азарта, желания. Чёрт!

Мы спели с Боярским «Две капли сверкнут, сверкнут на дне», или как она будет называться «Песня про клопов», из-за того, что наш народ, не зная французского, не сможет понять, что слова «пуркуа па» означает «Почему бы нет». И я уже подумал, что гости уйдут. Но тут Боярский, положив руки на синтезатор, спросил:

— А ты что-то ещё сможешь сбацать? Ну битлов, к примеру? Знаешь таких?

Я знал, что Боярский — страстный фанат «Битлз», для него это священный Грааль. Собрал все их записи, гитары. В конце 1980-х сделал поэтический спектакль о них, где пел их песни. Но в то же время это напомнило мне «концерт с петлёй на шее» в доме прокурора Решетова. Нахлынули мрачные воспоминания, затопили душу, и я уже хотел отказаться, но сыграла ревность, что ли, и я небрежно обронил:

— Знаю, конечно.

— А! — обрадовался Михаил. — Сбацай на Фендере что-нибудь. Интересно, как звучать будет.

Я встал из-за синтезатора. Надев ремень гитары на плечо, вышел к микрофону.

— Что спеть?

— А что знаешь!

Я заиграл, добавляя в примитивные три аккорда свои мелодизмы, импровизируя, но спел, старательно подражая Леннону:

Yesterday, all my troubles seemed so far away

Now it looks as though they're here to stay

Oh, I believe in yesterday

Но впечатления почему-то моё исполнение не произвело. Боярский мрачно взглянул на меня и обронил:

— Плохо.

— Что не так? — с обидой вырвалось у меня.

— Всё не так, — выпалил Михаил.

Я ощутил себя уязвлённым. Нет, я понимал, что любитель, пою так себе. И почему я должен услышать комплименты от профессионала? Но все равно досада куснула змеёй.

Автору очень нужны отзывы об его работе, лайки, награды. Это поможет решить продолжать ли писать историю Олега Туманова или закончить ее.

Глава 3. Жажда свободы

— Так что не так? — повторил я вопрос.

— Ты играешь и поёшь лучше Леннона, а надо, как он, — объяснил Боярский. — Это классика, понимаешь?

— Не понимаю. Пою, как умею.

Я уже решил снять гитару с плеча и закончить это дурацкое шоу. Но Боярский остановил меня и улыбнулся в усы своей фирменной улыбкой.

— Ты не обижайся, мужик. Поёшь ты отлично. Давай вместе с тобой что-нибудь сбацаем. Вот эту.

Он заголосил, коверкая слова:

Эз ай райт зыс ˈлетэ,

Сенд май лав ту ю,

Рыˈмембэ зэт айл ˈолуэйз,

Би ын лав уыз ю.

Но я узнал эту песню, она называлась «P.S. I love you», с таким же названием была у Синатры, но с другим текстом и музыкой. Она очень нравилась мне, в отличие от песни битлов. Но я начал драть струны гитары аккордами. И со второго куплета подхватил вместе с актёром. И мы с ним вместе так и орали перед микрофоном. А когда закончили, Михаил вдруг расхохотался, чуть приседая. Похлопал меня по плечу. Судя по его раскрасневшейся физиономии, алкоголь, выпитый вместе с Брутцером, ударил актёру в голову.

Оттянулись мы, конечно, классно, но, когда я бросил взгляд на часы, меня словно окатили ледяной водой — представил, как волнуется Марина, что меня до сих пор нет.

— Всё, мужики, — сказал я твёрдо. — Мне домой пора. Жена волноваться будет.

— Жена у него. Мы сейчас ещё тут в бар пойдём, добавим, — предложил Максим заплетающимся языком, который хоть и не участвовал в шоу, но явно остался доволен этим импровизированным концертом. — Обмоем твоё выступление.

— Наш музыкант водку не пьёт, — встрял Брутцер.

— Не пьёшь водку? — на лице Михаила возникло по-детски обиженное выражение, он сморщился. — Ты чего больной что ли? Врачи запретили? Ну так мне тоже запретили. А я пью. И ты должен, — он хлопнул меня по плечу.

— Я здоровый, — выдал я. — Я за рулём.

— О! — воскликнул Максим. — У тебя и тачка имеется? Подбрось нас? Сможешь? А то ты один среди нас трезвый.

Я кивнул, хотя уже был готов выплеснуть желание послать всю эту компашку далеко и подальше, и отправиться домой. Но спорить не стал. Занёс все инструменты в подсобку, закрыл, поставив новый код. И то же самое проделал с актовым залом. И мы все вместе вывалились на крыльцо в ночь. Прохладный ветер остудил голову. Чуть покачиваясь, они последовали за мной, и я привёл их во двор к BMW.

— Это твоя тачка?! Мать моя женщина! — захлебнулся восторгом Михаил. — Макс, ты видел? Нет, ты видел, какая у нашего учителя имеется тачка! Бэ-Эм-Вэ!

Качая головой, он обошёл машину, рассмотрел со всех сторон.

— Это не моя, жены. Загружайтесь, мужики. Мне домой надо. Жена волнуется. Эдик, ты с ними поедешь?

— Конечно, — отозвался Брутцер, залезая на переднее пассажирское сидение.

— Куда едем? — спросил я, оглянувшись назад, где устроились Макс и Михаил.

— Ну куда, куда? Едем в Дом кино. Там ресторация ещё работает, — объяснил Дунаевский, совершенно забыв о том, что им нужно выспаться перед записью в студии. — Знаешь, где это?

— Знаю. Я там бывал.

— О! Ты смотри, Мишель. Этот учитель был уже в кабаке Дома кино. Эх, отсталые мы с тобой люди.

— Да я вообще петербургский провинциал, — проворчал Боярский.

Я завёл мотор, выехал на Юбилейный проспект с панельными девятиэтажками, оттуда на Ленинградку, пролетел мост через темнеющий внизу канал имени Москвы. Слева мелькнула длинная махина магазина «Ленинград» с высокими витринами, в которых отражался свет фонарей. Что-то кольнуло внутри, когда вспомнил, что здесь работала моя жена, которую зарезали, а меня обвинили в ее смерти.

Помчался дальше. Изящной неоновой вязью отсвечивали названия магазинов «Продукты», «Галантерея», «Самоцветы». По волоколамскому туннелю выехал на широкий Ленинградский проспект, по обеим сторонам которого громоздились здания в стиле сталинского ампира, залитые мертвенно-голубым светом люминесцентных ламп уличных фонарей. Всё выглядело декорациями не снятого ещё фильма. Москва вымерла, только изредка мелькали фургоны с полустёртыми надписями «Хлеб», «Молоко», да бледно-лимонные «такси» с зелёным огоньком напоминали о том, как Боярский лет через десять споёт: «Зеленоглазое такси, притормози, притормози, ты отвези меня туда, где буду счастлив я всегда».

— Ну ты, мать твою, гонщик, — то ли с одобрением, то ли с досадой выпалил Боярский. — Ты не сильно-то гони, а то гаишники остановят.

Да, я вспомнил, что езжу на этой машине без доверенности от Марины, а мы с ней даже не женаты ещё, так что выглядело бы так, что я угнал эту тачку. И я сбросил скорость до шестидесяти.

Наконец, я свернул на Большую Грузинскую и докатил до здания, издалека напоминающего белый куб с черной отметиной. Мы все выгрузились из машины. И я решил попрощаться. Пожал руку Дунаевскому и подошёл к Михаилу, но он как-то странно поводил усами, как кот Матвей из новогодней сказки, и злобно проворчал:

— Мужик, ты мне на глаза не попадайся больше.

— Это почему? — я ощутил себя уязвлённым.

Но Боярский вдруг расхохотался, приседая. Похлопал меня по плечу.

— Хорошо поешь, зараза. Максу больше понравилось, чем моё пение.

Но я не воспринял его слова всерьёз, подошёл ближе и вполголоса сказал:

— Убеди Дунаевского, что ты должен играть Д’Артаньяна, а не Абдулов.

— Да ты что? — искренне удивился Михаил. — Они уже второй месяц снимают.

— Ну ничего, переснимут.

— Ты дурак, что ли? У них там бюджет с гулькин нос. Да и Сашка как лихой кавалерист в седле держится, а я как куль с дерьмом.

— Да научишься!

На миг возникла пауза, потом Боярский оглядел меня с ног до головы, чуть наклонив голову вбок, поинтересовался:

— А чего так хочешь, чтобы я играл?

Что я мог ему ответить? Что в моём времени никто не представляет, чтобы Д’Артаньяна играл кто-то другой? Что, не сыграв эту роль, Боярский потеряет половину своей популярности. И фильм станет совсем иным. Чем-то мне это напомнило историю из сериала «Доктор Кто», где Доктор рассказывает, как фанат Бетховена изобретает машину времени, захватив ноты его музыки, решает вернуться в прошлое и взять автограф у знаменитого композитора. Но, оказавшись в том времени, с ужасом обнаруживает, что никакого Бетховена не существует. Но ему приходит в голову идея — у него есть все произведения Бетховена, и он сам становится композитором. Но вопрос состоит в том — кто же написал музыку Бетховена?

— Ты лучше подходишь, это твоя роль.

Михаил скривился, хлопнул меня по плечу и начал подниматься вслед Дунаевскому и Брутцеру. Я понаблюдал, как они исчезают за стеклянными дверьми, и отправился к своей тачке. Залез за руль, ощущая себя отвратительно. Если Боярский расскажет Сашке, что я пытался его заменить, он не простит мне этого. Я стал предателем.

Я отправился домой, но решил свернуть на бетонку, проехать, чтобы хоть немного подготовиться к будущей гонке. Хотя гонял я здесь много раз. И уже после того, как шоссе расширили, залили асфальтом. Но сейчас я проносился, несмотря на хорошую подвеску, которая позволяла машине ехать очень плавно и мягко, все равно швы между плитами я ощущал.

Выехал на Ленинградку и помчался к той дороге, которая вела в садоводческий кооператив. Крутой серпантин плохо освещался, лишь тусклыми фонарями, подвешенными на заборе, что ограждал реликтовый лес. Пришлось сбросить скорость, чтобы на резком повороте не слететь куда-то в овраг. И вот наконец впереди показались заборы, а за ними — аккуратные дома под двухскатными крышами.

Загнав машину под навес, я открыл дверь своим ключом и тихо скользнул внутрь. Прошёл на кухню, заглянул в холодильник. Марина приготовила опять гуляш с картошкой, и я с вожделением стал ждать, когда он подогреется. Вытащил пакетик с кофе, но потом передумал, просто сыпанул в кружку чая и заварил кипятком.

И тут взгляд мой зацепил белеющий кусочек бумажки, приставленный к сахарнице. Схватил его, пробежал глазами, и ноги ослабели, так что пришлось плюхнуться на табуретку. Очередной удар для меня. Текст поражал краткостью: «Мне надоело тебя ждать. Я ухожу. Марина». Есть сразу расхотелось, и я лишь закрыл лицо рукой.

Но тут скрипнула дверь, я опустил руку и увидел Марину, которая стояла в проёме двери. Одетая в короткий синий халатик, густые волнистые волосы собраны в пучок, взбиваясь короной над припухшим от сна личиком. Смотрела на меня осуждающе, так что я сник совсем под ее взглядом.

Я бросился к ней, подтащил к себе, прижался щекой к ее животу. Она погладила меня по макушке. И я взглянул в ее лицо вопросительно. Она мягко высвободилась, отошла к плите, взяла ложку и помешала в скворчащей сковородке картошку с мясом.

— Олег, ты не приходишь домой одну ночь, на вторую являешься в час ночи. Что я должна думать об этом?

Я вскочил к ней, обнял сзади, поцеловал в шею. Покачал в объятьях, как ребёнка. Стал объяснять.

— Мариночка, я той ночью настраивал телескоп. Потом на меня хулиганы напали. В общем, ехать к тебе я не смог. А в эту. Ты не представляешь, как я хотел к тебе приехать. Но Брутцер притащил Дунаевского и Боярского...

Она повернулась ко мне, взглянула в глаза, и я заметил, что они припухли сильнее, чем от сна.

— Ты что, плакала?

— Я стояла у окна и рыдала, что мой жених пропал.

— Марина, я не мог тебе позвонить, здесь нет телефона!

Она взяла сковородку, поставила на подставку и выложила картошку с мясом на тарелку. Рядом поставила чашку, достала хлеб, приборы. И я бездумно наблюдал, как ее руки изящно и красиво скользят в воздухе. Я уселся за стол, она опустилась напротив меня и также с печалью посмотрела.

— Ну рассказывай дальше.

— Ну, я говорил тебе, мы ставим в школе мюзикл «Три мушкетёра», ну а Брутцер познакомился с композитором Дунаевским. Дал послушать ему мои записи. И он приехал к нам в школу, чтобы услышать меня живьём.

Марина вздохнула, прикрыла глаза и обронила:

— Олег, какой Дунаевский? Он умер больше двадцати лет назад.

— Это сын его. Максим. Он тоже талантливый композитор. Очень. Он руководит московским мюзик-холлом. Он написал музыку к постановке «Мушкетёров», которую мы ставим сейчас! И Максиму понравилось, как я пел! Даже больше, чем как пел Боярский!

— Кто такой Боярский?

Я замер с вилкой с наколотым кусочком мяса и воззрился на девушку, не понимая, шутит она или говорит всерьёз.

— Это актёр и певец из Ленинграда. Очень популярный. Он играет в театре имени Ленсовета.

— Я впервые слышу его имя.

— Он играл Теодоро в «Собаке на сене», — уже совсем упавшим голосом объяснил я. — Волка в «Маме». Он будет петь в «Трех мушкетёрах» за Д’Артаньяна. Мы с ним несколько песен спели. Потом я их отвёз в Дом кино…

— Ты отвёз этих людей в двенадцать ночи в кинотеатр? Зачем?

— Там ресторан. Они… ну, в общем, решили добавить. Выпить, закусить. Я один был трезвый, отвёз их. И сразу рванул к тебе.

Я вдруг с невыносимой горечью ощутил, что границы моей свободы стремительно сжимаются, оставляя мне все меньше и меньше возможностей, словно я оказался в клетке, как пойманный дикий зверь. Когда мы поженимся, я вообще не смогу позволить себе оторваться где-то ночью. И у меня сразу упало настроение. Я положил кусочек мяса в рот и начал молча жевать.

Но, похоже, Марина поняла мои чувства, положила свою руку на мою, сжала.

— Олег, я понимаю, что ты мужчина, которому нужна свобода. Но я волнуюсь, понимаешь? Особенно сейчас, — она на миг прижала ладонь к своему лицу, отняла.

— Марина, я понимаю. Но я не мог тебя предупредить. Здесь нет телефона. Если ты будешь жить в моей квартире, там телефон есть. Но ведь здесь тебе лучше. Свежий воздух, вдали от городского шума, — я сжал ее руки в своих.

И голову начала сверлить мысль, чёрт возьми, как плохо без смартфона! Если бы я мог позвонить Марине, предупредить, что задерживаюсь. Не было бы этих припухших от слез глаз, упрёков, обиды. Может быть, сделать эту чёртову мобильную связь здесь? Устройство мобильника я знаю, поставить сотовые станции. Вот только как получить разрешение комитета на подобное?

— Я прошу тебя понять. Если я где-то задержался, не значит, что я гуляю, просто очень занят. У меня столько дел навалилось. Экзамены, последний звонок, обсерватория.

Я уж не стал говорить девушке, что на мне висит, как дамоклов меч военное прошлое Назарова, которое нужно каким-то образом прояснить. А ещё эти шпионские дела: Штази, БНД, КГБ. За эту молодость и яркую жизнь мне приходилось платить огромную цену.

— Я понимаю, — она слабо улыбнулась. — Что ты вот такой, и тебя не изменишь. Я привыкну.

А я почему-то вспомнил о том, что с моей женой Людкой было проще. Я мог не приходить домой несколько дней, и ее это не волновало. Не надо было отпрашиваться, мучиться мыслью, что жена переживает. Я ощущал себя свободным, как ветер, мог поехать в любое место, вернуться, когда захочу. Что изменилось? Рядом девушка, которую я люблю, и это почему-то делает меня не свободным, тяготит меня. Эта мысль даже напугала меня. Вместе мы преодолели столько препятствий, пока шли друг к другу. И вот мы вместе, но эта любовь заковала мои ноги в цепи, навесила на них чугунные ядра.

В таких мерзких раздумьях я доел ужин, принял душ. И отправился в спальню. Марина уже легла, и я, как только залез под одеяло, ощутил запах ее тела, прижался к ней. И несмотря на усталость, жгучее желание вновь обрушилось на меня, как цунами, сконцентрировалось в паху. Я начал медленно, потом все энергичней целовать Марину. Она развернулась ко мне, обняла за шею.

Но все закончилось слишком быстро. Почти три бессонных ночи дали о себе знать со страшной силой. Я утолил свою жажду, но Марина вряд ли получила хоть какое-то удовольствие. А я просто провалился в сон, словно в глубокий колодец. И так не выныривал из него до тех пор, пока не ощутил, что кто-то с силой трясёт меня за плечо.

Открыл глаза, и чуть зажмурился, настолько ярко и сильно били лучи солнца. Надо мной склонилось встревоженное лицо Марины, бледное, со сжатыми в линию губами. Заметив, что я проснулся, она отпустила моё плечо, опустилась рядом, и я видел, как тяжело вздымается ее грудь.

— Олег, ты так напугал меня, — выдохнула она, наконец. — По будильнику не проснулся, весь какой-то белый. Трясу тебя, а ты не реагируешь, словно мёртвый. И такой холодный.

— Марина, у меня бывает такое, — я присел на кровати, нашёл сброшенные на пол трусы, надел.

Попытался её притянуть к себе, поцеловать в шею. Но она совсем не реагировала на мои ласки, на моё желание.

— Ты какой-то просто не от мира сего.

И насколько я не от мира сего, Марина даже представить не могла.

— Вот такой я особенный, — я все-таки обнял ее, потискал, чтобы хоть немного развеселить.

Но она мягко высвободилась, оправила халатик.

— Я приготовила завтрак, приходи.

Я отправился в ванну, согрел воду газовой колонкой, с удовольствием постоял под струйками воды, мысленно возвращаясь к своим раздумьям. Марина хорошо готовит, но в нашей школьной столовой еда ничем не хуже. Стирка? Благодаря усилиям моей жены Люды, в моей квартире имелась отличная стиральная машина. И здесь у Савина тоже — «Бош». Что ещё? Продукты, уборка. Я со всем этим мог справиться сам. Для этого совсем не нужно жениться. Так что остаётся? Любовь и наш общий ребёнок. Лишь это грело душу и скрепляло наши отношения. Но надолго ли?

— Я боюсь тебя спрашивать, — осторожно начала Марина, когда мы сели завтракать. — Когда ты сегодня вернёшься домой.

— У меня сегодня обычный рабочий день. Хотя…

Я вдруг вспомнил, что хотел съездить за мотоботами к тому барыге, которого сосватал Вадим. Но что там может пойти не так? Куплю и сразу домой отчалю.

— Ну и что у тебя опять? — Марина улыбнулась, сделала глоток из чашечки с кофе, вздохнула. — Не держи в себе. Покайся, грешник!

— Каюсь, — я подхватил ее шутливый приказ. — Наверно, после работы сгоняю к одному товарищу, хочу купить там специальные ботинки для езды на мотоцикле. Для защиты, — объяснил я, стараясь не чувствовать себя униженным, будто отпрашивался у родителей, чтобы пойти на футбол или в кино.

— Тебе нужны специальные ботинки для езды на мотоцикле? — вздохнула Марина, взглянув на меня с какой-то материнской жалостью. — А то, что ты можешь разбиться и оставить меня соломенной вдовой, ты не думал?

— Зайка моя! — воскликнул я с жаром, мягко сжал ее руку в своей, погладил. — Я езжу на мотоцикле почти двадцать лет. И очень, очень осторожно.

— Да уж, видела я, как ты осторожно ездишь, — она усмехнулась с такой грустью, что сердце у меня сжалось и застучало с перебоями. — Олег, ты взрослый человек, сам решаешь. Я привыкну. И вот возьми, — она вытащила из кармана халата сложенные в двое два листа мелованной бумаги.

— Это чего? — я повертел их в руках.

— Приглашения в «Салон для новобрачных». Купишь там нам кольца.

— Хорошо, малыш, — я нежно взял ее правую руку, погладил и отогнул безымянный пальчик. — Какой у тебя размер?

— Шестнадцать с половиной, зайчик мой. Можешь ещё там себе костюм посмотреть.

— А платье для тебя? Красивое подвенечное платье, с фатой!

— Олег! Я найду платье. Для нас с тобой это уже второй брак. Зачем нам пышная свадьба?

— Я хочу пышную свадьбу! — воскликнул я решительно, и добавил уже мягче: — Когда я женился в первый раз, у нас с Людой ничего не было. Мы нищими были. А сейчас уже можем позволить себе.

— Мне не хочется всех этих торжеств, Олег. Я боюсь, что мне станет плохо. Понимаешь?

Она взглянула печально мне в глаза, словно осуждала, что я забыл, как она мучается из-за беременности.

— Да, я понимаю, малыш.

Захватив приглашения, я уехал от Марины с неприятным осадком в душе. Столько сил я потратил, чтобы добиться Марины, нас тянуло друг к другу. И вот уже нет препятствий для нашего брака, и вдруг я остановился в шаге от него и задумался о том, чем я пожертвую ради этого.

Когда я прибыл к школе на машине Марины, то тут же в коридоре перед учительской меня поймала красотка-секретарша нашего директора и позвала к Самому. И я тут же зашагал в кабинет Назарова.

Погруженный в свои мысли, он поднял на меня задумчивый взгляд. Сделал приглашающий жест и сразу начал:

— Я посмотрел ваш отчёт о посещении завода «Энергострой». Вы замечательно всё изложили. Особенно хорошо описание испытания двигателя. Так красочно. В вас погиб талант Льва Толстого.

Я мысленно передёрнулся от мысли, что директор сделал мне как бы комплимент, сравнив мои потуги с эпохальными трудами бородатого старца. Назаров начал пересказывать отдельные места из моего многостраничного отчёта, который я строчил совершенно бездумно, на автомате. А я думал о том, насколько мои подозрения относительно военного прошлого директора окажутся верными? Вдруг это лишь домыслы?

— А как ваши дела с телескопом?

Вопрос Назарова вырвал меня из раздумий.

— Все замечательно. Телескоп установили. Я провёл настройку. Всю ночь наблюдал звезды. Телескоп очень мощный, с отличной оптикой, зеркало идеальное. Поставили прочную дверь.

— А радиомачта? Как тут дела?

— Я составил список недостающих радиодеталей. Отправил заявку в Посылторг, но прибудут они лишь через 2 недели или месяц.

— Это вы зря, — без тени осуждения сказал Назаров, даже скорее мои слова его обрадовали. — Я дам вам адрес склада, где вас прямо сегодня обеспечат всеми нужными радиодеталями. Вот, — он выдвинул ящик стола, достал маленькую кожаную папку, щёлкнул замком. И вынул оттуда листок бумаги.

— Тут пропуск для вас. Можете поехать прямо сейчас.

— У меня сейчас важные уроки, подготовка к экзаменам в восьмых и десятых классах.

— Хорошо. Хорошо, как вам будет угодно. В любом случае, на этом складе вас обеспечат всем, что вам нужно. Когда привезёте список, школа все оплатит.

Когда вернулся в учительскую, уселся за свой стол, то решил пробежаться по тезисам. Но тут же вздрогнул от резкой трели звонка.

— Олег Николаевич? — возвестила трубка сразу, без всяких представлений. — У меня для вас подарок от вашего друга в Берлине. Хотеть передать. Мы мочь сегодня встретиться?

«Подарок друга из Берлина» — тайный код, который мне передали через ведомственную связь на Варшавке. Но я и без этого понял, кто это. Голос незнакомый, с лёгким акцентом, и построение фраз не совсем русское, словно человек думал на одном языке и переводил на русский. Меня совсем не пугала эта встреча, скорее вызывала нервозность, ощущение неустойчивого равновесия.

— Да, конечно. Где?

— Доезжаете до остановки «Первомайская улица», я буду ждать вас. Потом мы пойти вместе. Я передать вам подарок. Двенадцать часов.

И в трубке раздались короткие гудки, отдаваясь болезненно пульсацией в висках. Нахлынули воспоминания, я прекрасно знал, где находится эта остановка, раньше там рядом жил в двухэтажном деревянном доме, в комнате коммуналки. Там пошёл в первый класс, собрал свой мотоцикл, который в виде ржавой развалюхи привёз отец с фронта. Свалил в гараже, и так он там валялся, пока я не подрос и не начал собирать его.

Когда прозвенел звонок на большую перемену, я наконец закончил объяснять билет для экзаменов. Из-за того, что занимался сразу двумя делами — обдумывал, что скажу агенту Штази о Назарове и рассказывал старшеклассникам о электромагнитной индукции. И вздохнул с облегчением, когда уроки закончились. Вытер руки тряпкой от мела, обвёл взглядом 10 «А», остановившись на радостном Юрке Зимине, который, кажется, ждал экзаменов, как праздника. И отпустил всех. Заскрипели, загрохотали стулья, и ребята потянулись к выходу.

Унёс классный журнал в учительскую и тут же понёсся на остановку «Тройки», которая довезла меня до предпоследней остановки автобуса. И никого не увидел здесь. Агент не сказал, с какой стороны его ждать, а озираться в поисках человека, с которым должен встретиться, я не мог.

Но тут на остановку вышел мужчина в куртке, джинсах, но в кедах. Лицо вытянутое, редкие светлые волосы, голубые глаза. Он спокойно подошёл и произнёс:

— Идёмте, я передам вам подарок.

Нам пришлось перейти через светофор, свернуть на узкую, пока ещё пешеходную улицу Союзная, она вела в тупик. Пятиэтажный кирпичный дом, и около последнего подъезда возвышался огромный развесистый дуб, поражающий своими невероятными размерами. Сколько себя я помнил, он всегда выглядел таким исполином.

Мы поднялись на второй этаж, и незнакомец нажал кнопку звонка, издавшего вначале короткую трель, затем длинную, и потом вновь короткую. Дверь отворилась, и я увидел пожилую даму в хорошо сшитом бордовом костюме. Она провела нас в единственную комнату, большую часть которой занимал круглый стол, покрытый потёртой клеёнчатой скатертью. Напротив окна во всю стену — высокая кровать с металлическими спинками. На тумбочке — чёрно-белый «Рекорд», скрытый под ажурной салфеткой. На стене висел гобелен — иллюстрация сказки о Красной шапочке. Самая обычная обстановка советской квартиры.

— Садитесь, Олег Николаевич, — предложил мой сопровождающий, когда дама вышла и закрыла аккуратно входную дверь. — Меня зовут Мориц. Расскажите, какое у вас дело.

Я отодвинул деревянный стул с плетёной спинкой, присел. Вытащил из внутреннего кармана фотографии Назарова и подал ему.

Меня удивило, как изменилось лицо моего собеседника. Сползла вежливая улыбка, кровь отлила от лица. Он вытащил из-под стола объёмистый дипломат, начал увлечённо что-то искать. И вытащил папку. Раскрыл, и я непроизвольно вздрогнул, увидев знакомое лицо.

— Это он? — спросил Мориц.

Я кивнул, взял в руки портрет, наклеенный на картон. Это была не фотография, картина, выполненная пастелью. Но она настолько передавала все нюансы внешности, что у меня волосы шевельнулись на затылке. Я вспомнил, когда мы ехали в восточный Берлин на поезде, мне приснился сон, или, скорее, видение, в котором меня и ребят вывели ранним утром на платформу нацисты. Заставили копать могилы. И возглавлял фрицев вот этот самый человек в форме Вермахта: мундир защитного цвета, бриджи, фуражка с темно-зелёным околышем, у воротника на позолоченных дубовых листьях — рыцарский крест со свастикой в центре. И я тогда пытался застрелить его из его же собственного маузера. И даже ощутил вновь, как пули прошивают моё тело.

Автору очень нужны отзывы об его работе, лайки, награды. Это поможет решить продолжать ли писать историю Олега Туманова или закончить ее.

Глава 4. Настоящий мушкетёр

— Вы его арестуете? — спросил я, отдавая портрет Морицу.

— Nein, — он покачал отрицательно головой. — Мы должны выяснить его связи с другими нацистами.

— Как его зовут по-настоящему?

— Отто фон Ведель. Он фольксдойче. Его семья проживать в Западной Украине. И когда туда вошли нацисты, он предложить им свои услуги. Из семьи военных аристократов. Его встретить там с радостью. Руководил карательными операциями на Украине и Белоруссии. Почему он вызвать подозрение у вас?

— Ко мне обратился странный человек, весь искалеченный. Сказал, что он боевой друг Назарова. Но по возрасту он совсем не подходил. Назарову за пятьдесят, а этому, ну лет сорок максимум. Значит, он был ребёнком во время войны. Когда Назаров его увидел, испугался до полусмерти. Этот человек назвал деревню в Западной Украине, в Ровенском районе. И я подумал, что Назаров каким-то образом связан с уничтожением этой деревни, где этот мужчина проживал ребёнком.

— Да, — Мориц поднял вверх брови, покачал головой. — Юрген говорить, вы иметь потрясающая интуиция. Ну а что ещё?

— Что ещё? Я видел дело Назарова, там было указано, что он полный кавалер Орденов славы, все медали за взятие городов. Так не бывает. Но когда я попросил проверить его дело, оказалось, что медаль у него одна, орден один. Это все вызвало у меня подозрения.

— Он показал участие в этой шпионской сети западной Германии?

— Нет. Он не назвал условную фразу. Но постоянно подталкивает меня к действиям, которых требовали от меня в БНД.

— Ясно. А как зовут того человека, что пришёл к Назарову?

— Михаил Корчагин.

— Ага, — Мориц вновь порылся в папке и вытащил на свет маленькую фотографию, где рядом с высоким темноволосым мужчиной улыбался пацан лет шести.

— Есть общее?

Я взял фотографию, ставшую от времени уже коричневой и хрупкой, вгляделся в лицо пацана. Узнать в нем сорокалетнего мужчину я не смог.

— Нет. Не узнаю. Но вот мужчина, который с мальчиком стоит — на него Корчагин похож. Особенно глаза. Это его отец?

— Да.

— Но ведь Корчагин может пойти в милицию, рассказать там, что он нашёл бывшего нациста?

— Судя по всему, он этого не сделать. И, скорее всего, и не сделает. Обычное дело. Шантаж, месть.

— А почему вы раньше не нашли этого Отто фон Веделя?

— После того как Красная армия начала освобождать Украину, он исчез. Его следы затерялись. Остались только документы нацистов. Вот эта картина, заметки из прессы. Но он просто как растворился в воздухе.

— Возможно, нашёл документы убитого красноармейца, прикинулся, что сбежал из плена, затем проявил себя. Эти награды Назарова могут быть подлинными.

— Хорошая идея, — покачал головой Мориц. — Очень хорошая. Вы иметь прекрасная интуиция. Мы постараться проверить эту идею.

— А что-то из прошлой жизни Отто фон Веделя вам известно? Ну, скажем, что он делал в 1938-м году?

Мориц, чуть сузив глаза, бросил на меня изучающий взгляд, потом пролистал «дело» Назарова, но, видимо, ничего найти не смог.

— А почему вы спросить? Почему именно 1938-й?

— Я случайно услышал фразу, которую выкрикнул Назаров в кабинете, когда он разговаривал с Корчагиным: «Сорок лет прошло, а ты все помнишь!»

— Ну он мог просто округлить. А какие идеи у вас? — поинтересовался он.

— Скажем, Назаров, мог быть совсем под другим именем. Не Отто фон Веделя, а ещё под каким-то был следователем НКВД, и арестовал кого-то из родных Корчагина. Во время массовых операций.

— Вряд ли, — покачал головой Мориц. — В 1938-м Назарову-Веделю могло быть… — он задумался. — Лет пятнадцать-шестнадцать максимум. Служить в НКВД он никак не мог. А откуда вы знать об этом? Об операциях НКВД?

Я смутился, действительно, как я объясню этому немцу, что я прочитал в книгах историков двадцать первого века?

— Так. Слухи. Что-то кто-то рассказывал, — я постарался сказать это твёрдо.

— Это хорошо, что вы слушать эти слухи. И общаетесь с людьми, которые говорить об этом. Мы хотеть знать о них. В нашей стране мы собирать данные о подобных людях.

Я понял, о чем сказал Мориц — о наблюдении за диссидентами, за которыми Штази не только следила, но и старалась ликвидировать. И не только физически. Распускало о них слухи, которые уничтожали репутацию тех, кто критиковал политический строй. Или просто сводили с ума. По сути, я для них тоже был таким диссидентом, отступником, антисоветчиком, но они не знали об этом. Чужак, которого они принимают за своего.

— Ну что ж, — Мориц сложил папку обратно в свой чемодан. — Вы нам очень помогать. Дать очень важная информация. Мы будем продолжать наблюдать за Назаровым. А вам стоит быть осторожным. Если этот бывший нацист догадается, он может вас ликвидировать.

Мы распрощались, пожали друг другу руки, и я ушёл из этого дома, добрался до школы на автобусе. Следующим уроком у меня была физика в моём 9-м «Б», но прежде я решил позвонить в Ленком, чтобы выяснить, действительно ли Абдулов выбил билеты для меня. Волновался, когда набирал номер, думая, что сейчас услышу — «ничего об этом не знаем». Но на том конце вежливый женский голос подтвердил, что бронь есть и я могу приехать за ней в любой момент. И что удивило меня сильнее всего, девушка даже обрадовалась, узнав меня. «Да-да, Олег Николаевич. Мы вас ждём!»

И я отправился в класс, где ждали меня ребята. Уже издалека услышал громкий гомон голосов, выкрики, смех. Не стал прислушиваться, просто прошёл внутрь, выложил портфель на стол, оглядел всех. Лица у всех радостные, возбуждённые. Скоро каникулы, от школьной жизни можно отдохнуть.

— Ну что, экзамены вам сдавать не нужно, — начал я. — Так что давайте проведём маленький классный час. Первое на повестке — надо ускорить постановку нашего мюзикла, чтобы показать его до последнего звонка. И второе, — я сделал паузу, чтобы придать моменту особую важность. — В плане мероприятий у нас стояло посещение театра. Как вам эта идея?

— Если бы в хороший театр… — протянул Аркаша Горбунов довольно уныло.

— Мне удалось достать несколько билетов в Ленком. На «Тиля» и на «В списках не значился». Но поскольку на всех билетов не хватит, у меня два предложения. Первое. В театр пойдут только отличники, — и сразу по рядам пронёсся гул разочарования, на что я улыбнулся, но продолжил: — Или будем тянуть жребий. Ксения, ты как староста, что считаешь?

— Я считаю… — Ксения обернулась к классу, обвела взглядом. — Я считаю, Олег Николаевич, надо тянуть жребий.

Я не сомневался, что Ксения так решит, хотя могла бы с эгоистичной точки зрения высказаться за первый вариант — она-то отличница.

Я понимал, что будут обиженные, кто, может, даже затаит злобу на меня, что им не достался билет на спектакль, но что я мог поделать? Вытащив из портфеля тетрадку, вырвал несколько листов. Разорвал на тридцать кусочков — по числу присутствующих и — надписал двадцать три штуки по названию спектаклей. И класс замер, все наблюдали за моими священнодействиями. У некоторых горел азарт, будто сейчас будет разыгран большой куш, в чьих-то глазах я читал грусть, мол, опять не повезёт. Когда передо мной лежали все листочки, начал раздумывать, куда их положить? Сейчас уже тепло, ни шапок, ни кепок никто не носит. И тут меня осенило. Я направился к шкафу, вытащил оттуда кусок картона и смастерил коробку.

— Ну что, давайте тянуть жребий, — возвестил я. — Двадцать три счастливчика.

— А вы, Олег Николаевич, будете тянуть? — ехидно спросил Аркаша Горбунов.

— Нет, Аркадий, как классный руководитель, я обязан вас всех сопровождать, так что тянуть не буду. Извините, — я развёл руками.

Ребята оживились, потянулись к моему столу. Вытаскивали бумажку, разворачивали. И я сразу видел, у кого-то на физиономии радость, у кого-то разочарование и досаду.

— Ребята, не переживайте. Если сейчас не получилось, я постараюсь достать билеты ещё раз. У нас ведь ещё целый год впереди вместе.

Подошла Ксения, замешкалась, я видел по ее взгляду, как ей хочется заполучить билет. И думаю, не потому, что она так уж жаждала попасть в Ленком, а потому, что хотела пойти со мной. Прикрыла глаза, сунула руку в коробку и вынула листочек. Раскрыла, и радостно подпрыгнула. Показала мне бумажку, где моим почерком было выведено: «Тиль»

— Ксения, я рад за тебя, очень, — сказал я.

Девушка убежала за свою парту, помахав листочком перед подружкой, что сидела с ней рядом, Аней Перфильевой. Ане, увы, достался билет на другой спектакль. Но она тоже обрадовалась.

Когда, наконец, вся эта процедура закончилась, я огласил итоги:

— Значит, всем, кто получит билеты, я сообщу дату, когда мы все вместе отправимся в театр. Если кто-то решит не пойти, сообщите мне. Времени осталось немного, давайте вернёмся к уроку…

— Олег Николаевич! — воскликнул Ростик Власов, который играл Атоса. — А давайте про спектакль! Сегодня будет репетиция?

— Обязательно будет! — ответил я.

— Олег Николаевич! — вдруг оживилась Ксения. — А посмотрите, какие я сделала эскизы костюмов.

Она вытащила из портфеля альбом, подскочила ко мне, чуть запыхавшись, раскрыла. Я пролистал и не смог скрыть изумления.

— Ксения, это потрясающе! Столько зарисовок и все такие… Нет, это великолепно. А почему столько разных?

Девушка залилась краской, в чудесных, огромных глазах замерцала радость.

— А я, Олег Николаевич, пошла в библиотеку, там просмотрела исторические зарисовки, гравюры, книжки. И выяснила, что мушкетёры носили вот такие камзолы из кожи, и алые плащи.

— Да, действительно, — задумчиво проронил я. — У мушкетёров Людовика 13-го не было голубых плащей с крестами.

— Голубых? — удивилась Ксения, покачала головой. — Таких плащей я не видела. А почему вы так решили?

Я поймал себя на мысли, что опять бегу впереди паровоза, вспомнив одежду мушкетёров из телефильма Юнгвальда-Хилькевича, который из всех людей на этой планете видел только я. И видел не в этой, а в другой реальности. И каким будет этот телефильм мне даже представить было сложно. Ждёт ли его такая же слава, как и тот, что вышел в декабре 1979-го года в моей реальности, или его только заклеймят позором и забудут? Удивительно, но моё существование в этой реальности почему-то начало влиять на события.

— Олег Николаевич! — с какой-то обидой выпалила Аня Перфильева. — А я тоже сделала эскизы декораций. Хотите посмотреть?

— Аня! Ну, конечно! У тебя с собой.

Девушка так стремительно выскочила из-за парты, что уронила учебник, он шлёпнулся на пол. Она подхватила его, плюхнула обратно на стол. Ринулась ко мне с другой стороны и выложила свой альбом.

— Вот, я сделала наброски к сценам пьесы, — она бросила на Ксению взгляд, в котором я прочёл ревность.

Я пролистал альбом Ани, она здорово воспроизвела старинные здания Парижа, и Д’Артаньяна на его жёлтом жеребце, на котором он прибыл в столицу. Но лошадей в нашем спектакле совсем не предполагалось, и это заставило меня нахмуриться.

— Аня, мне очень нравится. Вот только…

— Что?! — глаза у Ани расширились, губы сжались в одну линию, будто она испугалась, что я скажу что-то негативное. — Что-то не так? — у девушки даже кровь отлила от лица, стала бледной.

— Не знаю, что с лошадьми делать. Как мы их изобразим? Не приводить же на сцену настоящих жеребцов. А из фанеры делать как-то смешно.

Почему-то перед глазами проплыли друг за другом кадры из фильма «Король-олень», где персонажи ездили на лошадях, которые выглядели, как будто человек влез в игрушечную лошадку с роскошной попоной. Это раньше вызывало у меня неприязнь к этому фильму, но потом я понял, что это просто условность итальянского театра, в стиле которого режиссёр создал этот прекрасный, умный фильм. Но сделать так же в нашем мюзикле мы не могли.

— Понятно, — Аня расслабленно улыбнулась. — Но мы подумаем, Олег Николаевич, как сделать лошадей. Придумаем!

Резкая трель звонка на перемену возвестила об окончании нашего импровизированного классного часа. Я так и не успел ничего рассказать из учебника, но решил не мучить ребят.

Вернулся в учительскую, проверил свои записи. И решил позвонить тому барыге, о котором говорил Вадим Коротков. Но успел только протянуть руку к наборному диску, как раздался звонок, и я поднял трубку, услышав незнакомый и в то же время что-то напоминающий голос.

— Привет, Туманов. Это Тимур Захаров. Помнишь такого?

— Смутно, — честно ответил я.

— Мы с тобой познакомились около международного почтамта на Варшавке. Ты был на тачке, у которой нет заднего стекла. Ну так вот. Стекло мы тебе нашли. Можешь подъехать.

А я ведь совершенно забыл, что езжу на машине, на которой вместо заднего разбитого стекла поставил «времянку» — оргстекло.

— Да, спасибо, — выдавил я из себя с трудом. — Адресок дай.

Я левой рукой схватил блокнот и занёс ручку. Он продиктовал, я быстро записал.

— И в какое время подскочить можно?

— Где-то после восьми.

— А тачку у вас оставить нужно, или вы сразу поставите?

— Да ты что, Туманов?! Конечно, поставим сразу. Полчаса на всё максимум. Ну бывай. Ждём!

Этот звонок радостью меня не наполнил — в глубине души возникло сопротивление — зачем тащиться к незнакомым людям, тратить деньги. Может быть, эти мысли начали посещать меня после разговора с Мариной? Я стал бояться, но даже не понимал до конца, чего я опасаюсь? Что меня убьют и я оставлю невесту без защиты? Но потом разозлился на себя. Никогда не был трусом, а тут… Решительно набрал номер барыги, чей телефон оставил Вадим Коротков. Ждать ответа пришлось долго. Очень долго. Я уже начал терять терпение и собирался бросить трубку, как услышал щелчок и сиплый голос спросил:

— Кто это? Чего надо?

— Я — Туманов. От Вадима Короткова.

— Понятно, — голос в трубке стал звучать более доброжелательно. — Чего нужно конкретно?

— Мотоботы, сорок пятый размер. И куртка. Сорок восьмой, пятый рост.

— Все есть. Куртка есть такая. Отличная. Но с твоим ростом такая штука у меня одна. Фирма́.

— Когда приехать можно?

— Приезжай сегодня вечером.

— Адрес какой?

— Никакой. Знаешь остановку «Кинотеатр «Нева»? Рядом с магазином «Ленинград»?

— Знаю, конечно.

— Ну вот, подъезжай туда часиков к восьми. Я тебя там на лавочке буду ждать. В руках у меня будет «Вечерка». Усёк?

— Ты куртку туда принесёшь?

— Нет, конечно. Пойдём ко мне. У меня примеришь. Вещь дорогая, клёвая. По цене сговоримся.

Я повесил трубку, и что-то внутри у меня дрожало, то ли от этого странного разговора, то ли от раздражения, что обычную куртку и ботинки нужно покупать у барыги, который боится собственной тени. И даже не может сразу дать адрес.

Но, бросив взгляд на часы, я понял, что опаздываю на урок в седьмой класс. Там ребятня могла уже разбежаться. Сунув блокнот в портфель, я выскочил из учительской и бросился на второй этаж, в класс.

После того, как уроки закончились, я направился к актовому залу. И уже издалека заметил Брутцера с каким-то парнем и девушкой удивительной восточной красоты, с огромными глазами, вытянутыми к вискам, шапкой густых иссиня-черных кудрявых волос, в которой я узнал Жанну Емельянову. Мне пришлось дать ей роль Миледи. Хотя я понимал, что девушка сдаст экзамены и уйдёт в свободное плавание, что называется. Придётся ее заменять кем-то, вводить новую актрису. Но она так упрашивала меня, говорила, что это участие в мюзикле ей зачтут в консерватории, как один из экзаменов. Плюс Жанна, конечно, показала себя прекрасной актрисой в постановке «Трехгрошовой оперы», пластичной, грациозной, с великолепным голосом. Я не мог отказать ей. Самому хотелось увидеть ее в роли этой роковой женщины.

Когда подошёл ближе, все трое обернулись ко мне. Поздоровались. Брутцер с какой-то странной загадочной улыбкой представил парня:

— Это вот наш консультант по фехтованию.

— Шестаков Олег Борисович, — он протянул мне руку с профессиональными мозолями фехтовальщика. — Руководитель спортивного клуба «Эспада».

— Туманов Олег Николаевич, — представился я. — Классный руководитель и завуч. «Эспада»? Прямо как у Крапивина в повести?

— Да, — с гордой улыбкой подтвердил Шестаков. — Крапивин с нашего клуба и писал повесть. Хотя, конечно, часть — художественный вымысел, но в общем, учу ребят фехтовать. Сам я — мастер спорта по фехтованию.

— Прекрасно. Ну что, пойдёмте репетировать.

Я открыл зал, выпустил ребят, которые уже столпились около двери. И вместе с Шестаковым, Брутцером и Жанной прошли по проходу.

— Ну что, Эд, что будем репетировать вначале?

— Я думаю, сцену приезда Д’Артаньяна в Париж. Там есть фехтование, Олег покажет пару приёмов.

Надевать костюм гасконца не стал, тем более Ксения решила что-то сделать новое. Только свободную рубаху, чтобы не мешала движениям. И решил не приклеивать усы и надевать парик. Почему-то теперь это вызывало во мне неприятное ощущение.

Шестаков принёс с собой две рапиры в холщовых чехлах. И когда вытащил, я заметил, что гарды у них выглядят не так просто, как у спортивного оружия, а больше смахивают на старинные.

— Разреши, — я взял одну из таких рапир, осмотрел. — Вы эту гарду в своём клубе реконструировали?

— Да. Эдуард сказал, что вы ставите «Трех мушкетёров», и для этого будет выглядеть как шпага издалека. На острие специальный шарик, чтобы не поранить. Но все равно осторожным нужно быть.

— Ну давай попробуем. Меня в десантных войсках учили драться любыми предметами, которые под руку попадутся. Но рапирами не дрался.

Шестаков показал мне боевую стойку, которую я и так видел много раз в кино: правая нога впереди, левая чуть развёрнута, тело собрано в комок.

— Смотри, я делаю выпад, ты парируешь, — сказал он мне. — И уходишь на полшага назад.

Он выбросил вперёд рапиру, я инстинктивно защитился.

— Теперь атакуй, — скомандовал он.

Я попробовал достать его, но Шестаков отбил удар и сам провёл приём.

— Хорошо! — удовлетворённо выкрикнул он. — Давай.

Мне в голову ударила кровь, перед глазами пронеслись все сцены из костюмных фильмов с Жаном Марэ, которые я пересматривал много раз. Рефлекторно стал копировать эти приёмы, защиту, атаку. Подключились мои навыки владения телескопической дубинкой. И мы начали азартно высекать искры из наших клинков под звон металла.

Я вошёл в раж, адреналин закипел в крови, затмил разум. Вылетело из головы, что мы лишь тренируемся на сцене. Я атаковал так, будто мой противник стал настоящим врагом и моя цель — выйти победителем из этой схватки. Хлёстко бил по рапире Шестакова и тут же нападал. Выпад в грудь, в корпус, прыжок в сторону, незаметное обманное движение и вновь атака. Поначалу мой азарт охлаждали профессиональные движения соперника. Но улыбка исчезла с его лица. Он стал серьёзен, сосредоточен, даже мрачен, и это подействовало на меня так, что я совсем потерял голову. Я стал наступать, быстро, напористо, используя все свои навыки и силу. Звон металла, искры только подбадривали меня, будто я танцевал смертельный танец, и каждый мой удачный удар сопровождал радостный фейерверк.

Шестаков мог остановить этот поединок, но, видно, ему тоже понравилась игра со смертью. Он врубил все свои возможности на полную силу, не сдерживаясь. Ловил мой клинок, резко уходил корпусом вбок, отбивая мои удары жёстко, без жалости. Он двигался по сцене чётко, собранно, без всякой красивости.

— Туманов! Прекрати! Стоп! Стоп! — откуда-то издалека пришёл раздражённый рык Брутцера, но это лишь сильнее взбодрило меня.

Я провёл мощную атаку, обрушивая на клинок соперника не уколы, а настоящую бурю ударов — в голову, в корпус, в ногу. И вновь целился в голову, в самую уязвимую точку — в переносицу, между глаз — «удар де Невера» из фильма «Горбун» с Жаном Марэ. Как бы мне хотелось научиться такому. Логика спортивного боя вскрикнула и стала биться в конвульсиях. Я жил в этом бою и не хотел выходить из него проигравшим. Пытался выбить рапиру из рук Шестакова, захватить локтем.

— Олег Николаевич! Олег Николаевич! — словно ветром приносило женский отчаянный крик. — Остановитесь!

Мой соперник двигался с бешеной скоростью, ускорялся все больше и больше. Парировал мои удары с невероятной ловкостью. Защита. Атака. Отскок в сторону.

И тут Шестаков зло и сильно встретил мою рапиру, отбил в сторону. Быстрый прыжок пантеры вперёд. Задержал мою рапиру и рукой схватил меня за плечо.

И только сейчас я остановился, тяжело дыша, прикрыл глаза.

— Извини, тёзка, — сказал я. — Что-то на меня нашло.

Я боялся взглянуть на моего соперника. Но вдруг услышал его смех, радостный, счастливый. Шестаков, чуть нагнувшись, бил себя ладонями по коленям и ржал, как жеребец, будто услышал невероятно смешной анекдот.

— Давно такого удовольствия не получал. Все тычки, тычки. С пацанами так не помашешь. Ну я смотрю, Олег, учить тебя, только портить.

— Да я…

Я бросил взгляд в зал и увидел, что ребята, занятые в постановке, столпились у ограждения оркестровой ямы. Выпученные глаза, вытянутые лица. Ксения с абсолютно белым, как снег, лицом стояла с круглыми глазами, прижав ко рту руки, и плечи мелко дрожали.

— Олег, что с тобой? — рядом я увидел Брутцера, который с опаской смотрел на мою руку, в которой я по-прежнему держал рапиру.

Я засунул ее под мышку, обернулся к нему.

— Увлёкся немного, — объяснил я смущённо.

По лицу, спине, из-под мышек текли струйки пота, жар жёг шею, лицо.

— Да ладно, — Шестаков подошёл ко мне, похлопал по плечу. — Классный бой. Но на сцене так не надо делать. Там надо театрально, эффектно. А ты прям пёр на меня, как танк, словно собрался убить меня.

Он вновь широко улыбнулся, глубоко вздохнул, с всхлипом. Я медленно спустился вниз, ушёл на второй ряд, присел там, положив рапиру на кресло перед собой. И оглядел зал. Ребята уже тоже пришли в себя. Подскочили ко мне.

— Олег Николаевич, это было просто отпад! — с восхищением выпалил Эдик Кузьмин. — Вы прямо как настоящий мушкетёр дрались.

— Да уж, — к нам спустился Шестаков. — Меня, мастера спорта, чуть не укокошил.

— Извини, Олег. Что-то в башку ударило.

— Да ничего. Тебя учить, я вижу, уже ничему не надо.

— Тёзка, покажи, пожалуйста, моим ребятам несколько приёмов, да мы начнём репетировать. Сможешь?

— Смогу. Пошли, пацаны, — скомандовал Шестаков весело.

Несколько ребят, которые должны были играть гвардейцев и остальные трое наших мушкетёров — Атос, Портос, Арамис, отправились на сцену. И я услышал через пару минут размеренный голос Шестакова, который рассказывал, как надо держать рапиру, наносить удар, защищаться.

Рядом со мной уселся Брутцер, изучающе оглядел меня.

— Ты в себя-то пришёл?

— Эдик, я спокоен. Я совершенно спокоен. Ты мне что-то сказать хочешь? Вижу по твоей загадочной физиономии. Поделиться хочешь. Подожди, в горле у меня пересохло.

Я отошёл к своему портфелю, вытащил оттуда термос, налил прохладного чая в металлическую крышечку и залпом выпил. Захватив с собой, вернулся на место.

— Ну значит, у меня для тебя есть новость.

— Плохая, хорошая?

— Не знаю, может быть, хорошая, может плохая.

— Дунаевский запретил ставить нам спектакль?

Я налил себе ещё чая, жадно одним глотком вылил в глотку, чуть закашлялся.

— Нет. Он разрешит нам ставить, взять всю музыку, тексты, — объяснил Брутцер. — При одном условии.

— И каком же? — я замер, вглядываясь в его лицо.

— Он хочет, чтобы ты записал эти песни Д’Артаньяна для фильма. Говорит, что твой голос больше подходит Абдулову. Да и поешь ты отлично. Ну что? Согласен?

— Нет. Не согласен. Не буду я отнимать у Боярского его успех.

— Ну какой успех? — раздражённо воскликнул Брутцер. — Что ты так беспокоишься о Боярском? Он тебе сват, брат? Подскочишь на студию, запишешь песни. И всё. Всё! И людям приятно, и тебе приятно.

— А ты уже, небось, согласие за меня дал? Правда, Эдик?

— Нет. Не дал. Знаю, какой ты строптивый. Будешь кричать, бить себя в грудь, — он ухмыльнулся.

Автору очень нужны отзывы об его работе, лайки, награды. Это поможет решить продолжать ли писать историю Олега Туманова или закончить ее.

Глава 5. Сокровища барыги

Одновременно подъехать за стеклом для тачки и за курткой и мотоботами я не мог. Поэтому решил все-таки поехать вначале к барыге.

После нашего боя ни на жизнь, а на смерть с Шестаковым, репетиция мюзикла пошла своим чередом. Парень оказался прекрасным учителем фехтования, и я с удовольствием наблюдал, как увлечённо машут рапирами пацаны. Девочки, Ксения, Аня и Жанна наблюдали за этими упражнениями, и Шестаков даже дал Ане помахать рапирой, что она с удовольствием и проделала.

Уходить никому не хотелось, особенно парням. Ростик, который играл Атоса, и Аркаша-Арамис так вошли во вкус, что махали клинками, как заправские мушкетёры, хотя по пьесе драться друг с другом им бы не пришлось.

После того, как все выдохлись, и Брутцер объявил репетицию законченной, мы распрощались с нашим новым консультантом. Я закрыл актовый зал и решил доехать все-таки до кинотеатра «Нева» и встретиться этим мужиком, которого даже не знал по имени.

Времени ехать к Марине опять не осталось, поэтому я решил добраться на своей тачке. И попал в самый час пик, народ, набиваясь битком в автобусы, ехал с работы домой. Оранжевые сочленённые «Икарусы», выпуская клубы ядовитого дыма, тащили свои длинные тела по Ленинградке, плотным потоком неслись «Жигули» и «Волги», от бледно-лимонных такси до солидных чёрных «членовозов». Я свернул под мост и выехал на Беломорскую улицу, по которой тоже тянулся довольно плотный поток легковушек, автобусов и фургонов. Припарковал свою тачку рядом со сквером. За которым виднелось здание, отделанное серо-бежевой плиткой.

Столько воспоминаний сразу нахлынуло на меня. В нашем городе было три кинотеатра — самый большой и солидный — «Юбилейный», в нем не только раньше, чем в Москве шли фильмы, но здесь также во время Московских кинофестивалей организовывали показы внеконкурсных картин, которые и закупались потом для проката. Кинотеатр «Нева» таким солидным не выглядел, небольшое приземистое здание, всего пятьсот мест. Но я любил сюда ходить, вдыхать запах деревянных кресел, плёнки.

Здание, к которому я сейчас шёл, уже не существовало в моём времени. Его, как и Дом кино снесли, построили современное из металла и стекла, но я потерял интерес к показам.

Я дошёл до кинотеатра, прошёлся мимо скамеек. На одной сидела пожилая, видимо, семейная пара, на другой — парень с девушкой угощались мороженным, дальше — старичок в коричневом потёртом пальто, несмотря на жаркий день, тяжело опираясь на суковатую палку, размышлял о чём-то своём. Мужик в клетчатой рубашке и темных брюках читал «Советский спорт». Но никого с «Вечёркой» я не обнаружил.

Поднялся по широким каменным ступеням, чтобы рассмотреть киноафиши. Заметил вышедший недавно фильм «Как Иванушка-дурачок за чудом ходил», в главной роли — Олег Даль. В эпизодической — Боярский играл конокрада, который обманывает Иванушку, притворяется заколдованным конём, чтобы украсть лошадь у наивного парня. Но после рассказа Иванушки, что тот идёт к колдуну ради спасения любимой девушки, у конокрада просыпается совесть, и он возвращает лошадь. И теперь совесть стала мучить меня, после предложения Брутцера исполнить музыкальные номера Д’Артаньяна в фильме Юнгвальда-Хилькевича. Я успокаивал себя лишь тем, что Боярский уже наверняка записал какие-то песни в студии, и худсовет выберет его исполнение, а не моё.

Кроме этого, я увидел афиши к фильмам, которые совершенно ни о чем мне не говорили: «Кугитанская трагедия», студии Туркменфильм, «Мачеха Саманишвили», Грузия-фильм, «На короткой волне», студия Довженко. В 1970е годы в Союзе каждый год выходило на экраны по двести фильмов, часть их них снимались на республиканских студиях. И все они со временем забылись. Мы помним всего сотню фильмов из тысяч, и почему-то считаем, что все наши киноленты были шедеврами. Хотя один фильм с афиши я тут же вспомнил. «Обратная связь», снятая на Ленфильме по прогрессивной пьесе Александра Гельмана. В ролях целое созвездие актёров: Олег Янковский, Михаил Ульянов, Кирилл Лавров, Людмила Гурченко, Игорь Владимиров. Производственная драма, в которой руководство страны снисходительно позволило немножко покритиковать безобразную систему строительства, когда директора строек были вынуждены идти на обман, чтобы добыть стройматериалы и пустить производственный комплекс в срок.

Пройдя туда-сюда вдоль афиш, я уж решил отправиться к мужикам, которые обещали поставить мне заднее ветровое стекло для тачки. Но тут заметил, что среди тех, кто сидел на скамейках нарисовался ещё один мужчина, средних лет, худощавый, с усами и бородкой. Вот у него как раз я и заметил свежий номер «Вечерней Москвы». Я медленно спустился по широким ступенькам, прошёлся опять перед скамейками и, засунув руки в карманы брюк, вальяжно расселся рядом с мужчиной.

— Туманов? — услышал я его шёпот.

— Угу, — отозвался я, не поворачивая головы, уже если играть в шпионов, то до конца.

Мужчина сложил газету вдвое, сунул в карман и скомандовал также тихо:

— Пошли за мной.

Я последовал за ним, и мы так и шли друг за другом. Свернули на улицу, где справа тянулись белые девятиэтажки, утопавшие в густой зелёной листве вымахавших аж до девятого этажа вязов. Напротив них заметил выкрашенную ярко-зелёной краской голубятню, откуда слышалось сонное курлыканье, хлопанье крыльев. Панельные многоэтажки закончились на высотном панельно-блочном сером здании, где на фасаде выделялись огромные противопожарные лоджии.

Мужик дошёл до подъезда, подождал меня. И набрал код домофона, что сразу мне сказало, дом этот не простой, скорее построенный для каких-то больших шишек. Внутри оказался небольшой холл, куда выходили двери, выкрашенные серой матовой краской двух лифтов: пассажирского и грузового.

С шумом и лязгом спустился пассажирский лифт, раскрыл свой зев, впустил в нутро, пропахшее мочой, табаком. И мы начали подниматься.

— Меня Гена зовут, — наконец, представился он. — Надеюсь, ментов ты не привёл? Иначе мои пацаны тебя за это уроют, — предупредил он без злобы, просто как прочитал обязательную формулу.

Мы вышли на лестничную площадку, откуда открывался вид на длинный коридор, куда выходили двери семи квартир. Гена привёл меня к двери одной из них. Боязливо оглянулся, будто считал, что кто-то выскочит сверху или снизу и арестует. И, наконец, открыл дверь.

Я шагнул за ним, ощутив специфический запах кожи, кожзама, нафталина. Удивительно, но в таком шикарном доме — маленькая прихожая, довольно низкий потолок. Напротив — вход в кухню. Но Гена провёл меня в комнату, которая находилась справа. И здесь я ничего особенного не увидел. Вся комната была заставлена высокими до потолка раздвижными шкафами. Никаких сервантов с хрусталём или фарфоровыми финтифлюшками. Никаких ковров на стенах, или хотя бы паласа на полу. Только шкафы.

Хозяин сдвинул одну дверь, и я увидел за ней на вешалках куртки, пальто, плащи, словно на складе магазина одежды. Вытащив на вешалке куртку, аккуратно выложил на кресло, провёл мягко рукой. И рядом положил несколько пар обуви.

— Меряй! — скомандовал он.

А сам уселся в другое кресло, рядом с которым стоял низкий журнальный столик пепельницей, засыпанной окурками. Схватил со столешницы пачку, прикурил и жадно затянулся.

А я тем временем натянул куртку, которую предоставил Гена. И начал рассматривать себя в большое зеркало, встроенное в дверь одного из шкафов.

Барыга не обманул. Куртка выглядела по-настоящему фирменной. Я специально отогнул внешнюю сторону, проверил строчку, ровная, плотная, без узелков, фирменные заклёпки. Мягкая, явно хорошо выделанная кожа. И даже висящий на верёвочке лейбак. И сидела она на мне, как влитая. Даже, если эту куртку шили где-то на Малой Арнаутской в Одессе, сработали на совесть.

— Ну как? — поинтересовался Гена. — Идёт?

— Вполне, — выражать свои истинные чувства я не стал, чтобы у барыги не возникло желание набить побольше цену. — Сколько?

Гена растопырил пятерню правой руки и отогнул указательный на левой, и добавил:

— Если есть чеки, то скину полтинник.

— О! — я поднял бровь, вспомнив, что как раз чек-то у меня имеется. Остался ещё от первых заездов в мотогонках.

Я вытащил бумажник, отсчитал купюру, доложил чек, и выложил на столик перед барыгой. И «хрусты» мгновенно перекочевали в бумажник мужика.

— Теперь выбирай шузы.

Я аккуратно снял куртку, присел на кресло и стал изучать мотоботы с логотипом Alpinestars: высокие чёрные кожаные ботинки с утолщённой подошвой, металлической пластиной спереди и металлической накладкой на носке, пять регулируемых ремешков с застёжками, сзади — наклейка итальянского флага. Я натянул одну пару, встал, попрыгал. И мне показалось, что они мне маловаты. Начал мерить следующую.

— Что пить будешь? — поинтересовался Гена. — Виски, коньяк, ром, текилу? Ну или водку. «Посольская» есть. Коньяк армянский, есть «Наполеон». Ром кубинский, настоящий.

Он перечислял все эти названия элитного алкоголя с видом падишаха, которому все это доставляют бочками.

— Гена, я пить не буду. Я — за рулём, — решил я объяснять своё нежелание пить крепкий алкоголь.

— Ах да, зырил твою тачку. Клёвая. Немчура делала?

— Да. BMW, — небрежно бросил я. — Правда, не очень новая. Но движок нормальный, до двухсот можно разогнаться.

— Вадим балакал, что у тебя крутой мотик есть?

— Есть. Тоже BMW. С аэродинамическим обтекателем.

— Отпад. Ну чего выбрал шузы?

Третья пара мне подошла идеально. Я поскакал на одной ноге, другой, потопал. Выглядели они странно, совсем не так, как современные. Но насколько я помнил, эта компания Alpinastars только-только начала ваять эти ботинки для мотогонщиков.

— Да, вот эти забираю. И куртку.

— За шузы — полкуска.

Торговаться я не стал, просто вытащил несколько купюр, передал ему. Он рассмотрел их на свет, потом сложил все вместе, аккуратно подровнял, и положил в свой бумажник.

— Журнальчики не желаешь посмотреть?

— Какие?

— А какие хочешь? Музыкалка, порнушка, кинишко разное.

— И почём?

— По-разному, сам понимаешь. От четвертака и выше. Нужно? Есть редкие. Если нужно что-то конкретно, то бумага.

«Бумагой» называли вырезки из журналов, я такое покупал потом на горбушке. Зачем отдавать бабло за весь журнал ради маленькой заметки? И я вспомнил о нашей мечте сделать свой собственный журнал, и кивнул. Хотя разбрасываться баблом сейчас перед свадьбой не хотелось, но и показать себя голодранцем, нищебродом казалось неприличным.

Гена вскочил с кресла, вышел и вернулся минуты через две, притащив пачку журналов.

Я уселся в кресло, полистал. В основном «Bravo», журнальчик, больше смахивающий на комикс для подростков. Но иногда там попадались симпатичные фотографии. Несколько прошлогодних американских «Rolling Stone», британских «Melody Maker», «Sounds», «Down Beat» о джазе, «Hit Parader» с физиономиями ливерпульской четвёрки на обложке, «New Musical Express». Все это потом я покупал на горбушке у похожего чувака. Его даже так же звали. Сложив все выбранные музыкальные номера в стопку, ради интереса полистал то, что Гена назвал «порнухой», обычная эротика с картинками голых женщин в довольно плохом качестве.

— А с Мэрилин Монро нет?

— У, с Монро будет зашибись. От стольника и выше. Будешь смотреть?

— Нет. Так спросил. Ради интереса. Музыкальные вот эти возьму, а порнуху — нет. У меня жена красавица, зачем мне эти голые тёлки? — я ухмыльнулся.

— Да, — протянул Гена. — С твоей физиономией тёлки на шею вешаются небось.

Я ничего не ответил. Только сгрёб все журналы и начал засовывать в портфель. Но тут резкая трель разорвала тишину, прокатилась волной по квартире, так что я вздрогнул и едва не выронил всю пачку на пол. Гена вскочил с места, метнулся в прихожую. А тем временем трезвон не прекращался, плюс в дверь начали колотить руками и ногами.

Гена влетел обратно, бледный, как мел, с выпученными глазами и трясущимися губами. Подскочив ко мне, прошипел в лицо:

— Это ты ментов навёл?

— Гена, ты спятил? Если меня здесь с тобой заметут, с работы выгонят. И такие рейды менты готовят неделями.

— Да, это ты прав, — у мужика забегали глаза, он сморщил лоб.

Ринулся к одному из шкафов, отодвинул дверцу, нырнул куда-то в глубину и вытащил свёрток, завёрнутый в газету.

— Сунь в свой портфель, потом отдашь, если меня заметут. Быстрее, мать твою.

Он заметался по комнате, схватил пачку эротических журналов, которые я отложил и тоже сунул мне в руки. И потащил меня в коридор мимо трех закрытых дверей, в другую комнату, поменьше, где почти все пространство занимали шкафы, стеллажи с журналами, книгами, какими-то коробками, и завёрнутыми в промасленную бумагу агрегатами. Гена подскочил к двери на лоджию. Распахнул, вытолкнул меня туда.

— Вот, дуй по лестнице вверх, на крышу. Там отсидись. Если меня заметут, я откуплюсь, но все равно отвезут в ментовку. Потом вернёшь.

Я увидел в конце широкой, длинной лоджии лестницу, которая вела к люку наверху и понял, что это противопожарные выходы. В таких домах их начали делать недавно. Недолго думая, ринулся туда, быстро переставляя ноги, поднялся. И открыл крышку другого люка. Вылез наверх. И также пробежался до следующей лестницы.

Запыхавшись, я оказался на последнем этаже. Бросил взгляд — стоявшие около милицейской «Волги» менты, казались с этой верхотуры игрушечными.

На этом этаже лоджия привела меня к входу на чердак. Быстро поднявшись по металлической лестнице, я попытался приподнять тяжёлый квадратный люк, и он поддался. В те времена выход на крышу не запрещали, не запирали и не вешали амбарных замков.

Оказавшись на крыше, я увидел толстую, выкрашенную жёлтой краской стену, которая окружала с трех сторон будку шахт грузового и пассажирского лифтов. Наверх вела металлическая стремянка, по которой я и забрался. Положил портфель и приник к холодной бетонной поверхности. Но в полной тишине и одиночестве пролежал я недолго. Послышался громкий топот, заскрипела лестница, стук крышки люка. И, чуть приподнявшись на руках, я увидел, как на крыше вывалились трое ментов. Они начали бродить здесь, потом вернулись к главному.

— Никого нет, товарищ майор, — довольно лениво отрапортовал один из них.

Но у меня ёкнуло сердце, подскочило и застучало быстро-быстро, перехватывая дыхание.

— Да, сбёг, зараза. На будке смотрели? — спросил майор глухим баритоном.

И тут же я услышал лязг металлической лестницы, по которой взобрался один из ментов. Я тут же тихо спрыгнул вниз. Распластавшись, спрятался за стенкой одной из вентиляционных шахт. Но мент не стал взбираться дальше. Лишь постояв на верху лестницы, огляделся и спрыгнул вниз.

— Нет. Нет никого, — возвестил он, охладив мой страх.

— Ладно, пошли вниз, — скомандовал майор. — Все равно всю ночь он сидеть здесь не будет. Спуститься. Там мы его и заберём тёпленького.

Меня совсем не устраивала идея сидеть здесь до утра. Марина там и так с ума сходит, что я не вернулся вовремя. А если меня в милицию загребут, то это будет конец всему.

Когда все стихло, я постоял, прислушиваясь к любому шуму. Потом подошёл к той стороне крыше, что выходила на подъезд, и увидел, как барыгу выводят двое ментов и сажают в «воронок». Машина, развернувшись, укатила. Но одна «Волга» так и осталась торчать у подъезда — значит, ждут меня, заразы чёртовы! Как же выбраться? Не могу же я вызвать вертолёт сюда?

Прихватив ставший совершенно неподъёмным портфель, я вернулся на чердак и начал осторожно спускаться пешком. Съезжать на лифте при подобных обстоятельствах — просто самоубийство.

Наконец, я добрался до первого этажа, но спускаться к площадке, куда выходили двери лифтов, не стал. Лишь присел на ступеньки, отдышался. В горле пересохло так, что язык прилип к гортани. Осторожно выглянув, понял, что в подъезде меня поджидают менты. Я видел их фуражки, темно-серые форменные куртки.

С лязгом и грохотом начал спускаться один из лифтов. Менты сразу напряглись, спрятались за стены шахты. И когда створки с шумом отошли, из кабины шагнул парень с длинными темными патлами, высокий, худой, в куртке и широченных вельветовых клёшах. На плече — спортивная сумка с надписью «Олимпиада-80». И тут же попал в объятья милиционеров. Заорал, начал вырываться, а они только этого и ждали. Скрутили беднягу и потащили к выходу.

— За что?! Я ничего не сделал! — орал парень, стараясь вырваться.

Но получил по физиономии, один из ментов достал звякнувшие наручники, сковал ему руки сзади и подтолкнул коленом под задницу. Скрипнула дверь, и вся троица вывалилась наружу.

Но всё равно я не стал спускаться и выходить наружу. Вдруг пацан объяснит им, что он не тот, кого они ждут и схватят уже меня? Я присел на ступеньки, обдумывая с досадой, как выбраться из этого дерьма безопасно и быстро?

Вновь раздался грохот спускающегося лифта. Створки распахнулись, и медленно, опираясь на трость, вышел старичок в коричневом пальто. Похожий на того, что сидел тогда на скамейке около кинотеатра.

Обдумывал я посланной судьбой шанс недолго. Подкравшись сзади шандарахнул старичка по голове кулаком. Тот охнул, пустился на пол. Подхватив жертву под мышки, оттащил к батареям. Стащив с него пальто, надел и, захватив палку и портфель, спустился к выходу мимо рядов выкрашенных в светло-охристый цвет почтовых ящичков. Распахнув дверь, вышел. Тяжело опираясь на палку, стал имитировать старческую немощь. Опустив голову и прихрамывая, спустился боком по ступенькам. И не спеша направился мимо ментов. Те даже не обратили внимания на меня. Только один, белобрысый парень с тремя полосками на погонах, обернулся, обвёл равнодушно взглядом с ног до головы, сплюнул. И вновь обернулся к остальным, слушая анекдот, который рассказывал, бурно жестикулируя, его товарищ в звании старлея.

А я также, шаркая ногами, чуть трясся головой, прошёл по улице, дотащился до своей тачки. Там уложил аккуратно пальто, палку. Прыгнул за руль. Положив рядом тяжеленный портфель, завёл мотор и понёсся по Беломорской улице к Ленинградке. Опасливо вглядываясь в зеркало заднего вида, нет ли за мной погони. Но, кажется, все обошлось.

И вот я уже свернул на крутые повороты извилистого и узкого серпантина, который вёл в садоводческий кооператив. Вот и дом. Загнав машину под навес, я вбежал по крыльцу в дом. Открыв дверь, услышал голос Марины. Она напевала арию Сильвы: «Частица черта в нас, в сиянье женских глаз» и сразу стало легче на душе.

— О! Явился не запылился! — Марина вышла мне навстречу в коротком синем халатике, открывавшем её стройные ножки, улыбаясь.

Я бросился к ней, обнял, хотел впиться в губы. Но она отстранила и лукаво произнесла:

— Ну сегодня ты рекорд установил. Приехал не в пять утра и даже не в час ночи, а всего-навсего в десять. Давай раздевайся, мой руки и будешь ужинать. Господи, где ж ты так перепачкался?

— Да понимаешь, Мариночка, выполнял секретное задание. Лазал по вентиляции, подслушивал разные шпионские разговоры.

— Болтунишка! — она щёлкнула меня по носу.

Развернувшись, ушла на кухню, плавно покачивая бёдрами, не демонстративно, а как это делает женщина, знающая цену своему обаянию. И это зажгло во мне такое жгучее желание, что его пришлось остужать под прохладными струйками воды в душе.

На этот раз Марина приготовила вкуснейшую картофельную запеканку с мясом, от аромата которой у меня рот наполнился слюной. И я тут же схватив вилку и нож, разрезал на кусочки и начал жадно есть.

— Проголодался, зайчик? — умильно улыбаясь, Марина подпёрла кулачком щёку, наблюдая, как я поглощаю ее кушанье.

— Да не то слово, — схватив чашку, я сделал несколько глотков. — А ты что, любовные романы стала читать? — я кивнул на раскрытую книжку, которая лежала на краю стола вниз страницами.

— Нет, это пособие по биологии, — объяснила Марина. — Решила вспомнить свою специальность.

— Зачем, Мариночка? Тебе ещё долго не нужно выходить на работу.

— Все равно, не буду же я постоянно дома сиднем сидеть, я так умру со скуки. Возьмёшь меня в свою школу учителем биологии?

— Не возьму, малыш, — ответил я серьёзно. — Семейственность, увы. А так, конечно, взял бы. У нас учительница биологии такая дура. Скучно, пресно вещает по учебнику.

Когда я прикончил последний кусочек запеканки и принялся за десерт, Марина вдруг выпалила:

— О! Забыла тебе сказать. Нам поставили те-ле-фон! — последнее слово она произнесла с гордостью по слогам.

— Серьёзно? — не поверил я.

Она схватила меня за руку и потащила в прихожую. Где я увидел на высокой грубо сколоченной тумбочке телефонный дисковый аппарат кремового цвета.

— Вот. Так что теперь не отвертишься, женишок.

Я поднял трубку и услышал гудки, настоящие.

— Папе нажаловалась, что я гуляю где-то?

— Не жаловалась. Он сам решил. Работает, правда, аппарат для нас только с шести вечера.

— А, с чьей-то конторой распараллелили? — понял я.

— Да, — кивнула Марина. — И до девяти утра. Перекинули провод. Запиши номер.

— Ну вот, посадила меня на короткий поводок, — с шутливой досадой вздохнул я.

— Посадила! А как же иначе? За тобой глаз да глаз нужен! Вдруг ты сбежишь, волчище! — она обняла меня за талию, на миг прижалась. — Наменяешь двухкопеечных монет и будешь мне звонить из автомата. Постоянно! Понял? Ну ладно, кисуля, я пошла спать. Жду тебя, — игриво бросила мне.

И захватив книжку, она убежала, на прощанье чмокнув меня в щёку. А я свалил в раковину всю посуду, вымыл. И тут вспомнил о свёртке, который сунул мне Гена. Решил все-таки посмотреть, что ж такое прятал там барыга? Рядом с нашей спальней я оборудовал кабинет, перетащил туда книги, учебники. Я бросил в нижний ящик письменного стола пачку журналов, что сунул мне Гена. Главное, чтобы Марина не увидел этих голых тёток. А на столешнице выложил это наследие спекулянта. Аккуратно развернул газету и когда увидел содержимое, лицо объяло жаром. Запаянные в целлофан десятки изящных золотых кругляшек с профилем последнего императора — червонцы Николая II, несколько пачек баксов и чеков Внешпосылторга: старые с полосами, и новые без них. В отдельной коробочке — мешочек с золотым песком. Коробки с наручными часами на тяжёлых, видимо, из золота, браслетах, шкатулка с ювелиркой, явно не советской, а старинной: изящная обработка, драгоценные камни — бриллианты, изумруды, рубины. Всё это тянуло не только тыщ на двести, а то и триста, но и на то, о чем обыватели говорили — «намажут лоб зелёнкой». Перед расстрелом. Хотя я прекрасно знал, что во все времена в СССР расстреливали выстрелом в затылок. И именно там у меня шевельнулись волосы, словно пробежала стая блох.

Автору очень нужны отзывы об его работе, лайки, награды. Это поможет решить продолжать ли писать историю Олега Туманова или закончить ее.

Глава 6. "Конкурс"

— Так, хорошо. Олег, Елена, ещё один дубль, в более романтичном стиле.

Я бросил взгляд на того, кто это сказал, и в душе возникло желание его убить. Мы занимались записью битый третий час, и я ощущал, что мои связки уже на пределе. Ещё чуть-чуть, и я начну хрипеть и сипеть. Единственное, что поддерживало меня — моя партнёрша, очаровательная девушка с огромными глазами и милой улыбкой. Актриса Елена Дриацкая. До этого момента я видел ее только в одном фильме — «Труффальдино из Бергамо», где она играла Клариче — юную девушку, которая была обручена с Федерико Распони, братом Беатриче. Но поскольку тот погиб, Беатриче выдала себя за него. И вот теперь рядом стояла «Клариче» в простой белой блузке и длинной коричневой юбке. И мы пели вместе дуэтом.

Я вздохнул, проглотил ком в горле, и когда услышал: «Фонограмма пошла», Елена запела невероятно нежно и мягко, от чего у меня защекотало в горле:

Констанция: «Десять пуль вам грозят, десять шпаг.»

И я ответил ей, как Д’Артаньян: «Мне страшней вашей хладности знак.»

Констанция: «Вам и скалы грозят, и волна.»

Д'Артаньян: «Мне лишь ваша немилость страшна.»

Мы пели в полутьме, в метре от нас висел экран, на котором проецировалась уже снятая сцена, только без звука. И моей задачей было попасть в артикуляцию губ Абдулова, который играл Д’Артаньяна. Что поначалу мне казалось совершенно невыполнимой задачей. Но потом я как-то освоился, присмотрелся. И с третьего дубля уже смог вполне синхронно спеть.

В этом помещении у стены, рядом с дверью за столом сидело несколько человек: Максим Дунаевский, как композитор, автор текстов Юрий Ряшенцев, сам режиссёр Юнгвальд-Хилькевич, сценарист Марк Розовский, и звукорежиссёр, которого мне представили как Лёню Сорокина. Из-за сумерек, царивших здесь, я с трудом различал их лица, которые освещались лишь лампой, торчащей из стола. Но мне казалось, что у них физиономии мрачные и недовольные. Вначале мне это мешало, а потом я просто отключился от всего и лишь следовал своей милой партнёрши.

На студию я попал совершенно неожиданно. Утром в школу примчалась машина с надписью «Госкино», появился Макс Дунаевский и потащил меня с собой, как я ни сопротивлялся. Ничего не объясняя. Пока ехали, Макс объяснял, что я должен сделать. И когда машина заехала на территорию Мосфильма, я уже настроился на то, что мне придётся побывать в шкуре актёра озвучания.

Макс провёл меня через пропускной пункт без всякого пропуска, только показав свою книжку. И завёл в небольшую комнату, где в конце я увидел отделённый стеклом закуток с натыканными там микрофонами. Я и раньше видел, как делают запись под минусовку, не под живой оркестр, хотя здесь было такое помещение, огромное, где может вполне уместиться целый симфонический оркестр со скрипками, роялем, духовыми, и подиумом для дирижёра. Меня же записывали гораздо скромнее.

Я нацепил мониторные наушники, через которые слышал фонограмму, и спел две песни «Балладу о дружбе» и «На смерть Констанции». Перед кабиной за столом восседал сам Макс, звукорежиссёр и ещё какой-то мужик, возможно, автор сценария.

После этого посещения тон-студии, я жил спокойно и счастливо, не вспоминая о том, что я в этой реальности заменяю голос Боярского, и вот опять меня притащили на студию, где я уже стал петь дуэтом.

Когда мы закончили, я взял ручку Елены, поднёс к своим губам, сказал ей пару комплиментов, и она очень мило, но немного смущённо улыбнулась в ответ. И я стал ждать вердикта судей, которые сидели за столом. Свет зажгли, и я уже смог оценить их физиономии.

— Олег, пойдём поговорим, — ко мне подошёл Максим.

Ни тон его голоса, ни выражение лица мне совершенно не понравились. И я подумал, что все, что я сделал — впустую.

Макс привёл меня в их буфет, усадил за столик. Появилась официантка, немолодая полноватая женщина в голубом форменном платье и ажурном переднике. Макс обернулся к ней, что-то сказал, она исчезла и через пару минут у нас на столе возник графин с какой-то красноватой жидкостью, и на тарелке бутерброды с сырокопчёной колбасой.

— Угощайся, — сказал коротко Макс.

Я взял один бутерброд, налил из графина в стакан, откусил кусочек и запил кисловатой водичкой.

— Ну и что случилось? — задал я мучивший меня вопрос. — Почему у всех были такие лица, словно вы хороните кого-то?

— Проблемка тут возникла нехилая, — объяснил Макс, налил себе из графина, жадно выпил.

— Я так понял, что всё очень плохо. Только зачем было меня тащить сюда?

— Олег, ты не понимаешь. Проблема гораздо глубже. Я тебе объясню. Худсовету поначалу очень понравилось твоё исполнение. Ну как понравилось? Они в восторге были полном. Во-первых, твой голос прекрасно ложится на голос Сашки. Во-вторых, ты вообще хорошо поешь.

— Ты так говоришь, словно некролог читаешь.

— Не перебивай, и так тошно. В общем, все было замечательно. А потом, — он почему-то снизил голос. — Алиса стала требовать, чтобы роль Д’Артаньяна отдали Боярскому.

Я усмехнулся, о чем-то таком я давно подозревал. Во все эти байки о том, что якобы Боярский появился в студии и всех своим видом очаровал, я не очень верил.

— Ну и? Отдавайте роль ему.

— Ты не понимаешь?! — прошипел Макс злой коброй. — Нам придётся всё переснимать! И перезаписывать. А денег ни хрена.

— Ну а я-то тут чем могу помочь? Моя роль в этом в чем выражается? Я просто развернусь и уйду. Жаль времени потерянного. У меня сейчас самая горячая пора — готовлю ребят к экзаменам. А вы меня отвлекли.

Максим помолчал, тяжело вздохнул. Сделал призывный жест и через пару минут официантка поставила перед ним стопку с прозрачной жидкостью, которую Дунаевский выпил, и отправил в рот половину бутерброда.

— Не хочешь?

— Я не пью крепкий алкоголь, — ответил я. — От него клетки мозга умирают.

— Ладно. Клетки у него умирают. В общем, Алиса включила там какие-то свои связи, и худсовет вроде как начал вставать на её сторону. Но тут зашёл разговор о бюджете, и возник большой вопрос, кто на это даст ещё денег.

— Макс, я все никак не пойму, к чему ты это клонишь? Я тут при чем?

Этот разговор начал меня утомлять.

— При том, что Лапин, узнав об этом скандале, решил вмешаться.

— Лапин — председатель Гостелерадио?

— Ну да. По его заказу мы эту фильму снимаем. В общем, они решили создать комиссию и выяснить, что тут делать. И на этой комиссии они будут слушать тебя и Боярского. И станут решать, что делать дальше. Ты понимаешь, если оставят тебя, то нам ничего не придётся переснимать и переписывать. А если утвердят Боярского, то придётся все переснимать и всё записывать! Ты можешь представить весь этот ужас?

Я не стал говорить Дунаевскому, что никакого ужаса не вижу и вообще-то мне плевать. А если и в этой реальности получится фильм, который я видел в своём мире, то это будет здорово.

— Ну хорошо. Я представил весь ужас. Дальше что? Вы меня отпустите, наконец?

— Нет! Ты не понимаешь! Сейчас приедут большие шишки и будут вас слушать с Боярским.

— Что? Сам Лапин приедет? Из-за какого-то фильма? Макс, ты серьёзно?

— Ты не представляешь, какой там скандал разгорелся!

— Может и министр культуры приедет? Эх жаль, что Фурцеву сняли. Как бы я мог ее обаять.

— Олег! — Макс оскалился, как злая собака. — Не надо тут дурацких шуток. Нам надо снять фильм!

— Макс, я непрофессиональный певец, у меня связки на пределе. Что я могу спеть? Я уже почти охрип.

— Ничего. Отдохнёшь, поешь и все будет в порядке.

— Знаешь, Макс, я думаю, что это ничего не решит. Главная проблема не я, а Абдулов. Выбирать придётся между ним и Боярским.

— А как тебе наша Леночка? — внезапно спросил Макс, съехав с важной для него темы.

— Леночка? Дриацкая? Да она единственная, которая примиряет меня с вашим балаганом. Такая милая, душа отдыхала, когда я с ней пел. Жаль, что она мало снимается в кино.

— Макс, ты просто козёл! — услышал я нежный женский голосок, от которого я подпрыгнул на месте, и ощутил, словно меня окунули в кипяток.

Я обернулся — за спиной стояла девушка, о которой меня спросил хитрый Макс. Я тут же вскочил, отодвинул стул, чтобы Елена могла сесть рядом. Она присела, положив ногу на ногу. Поставив локоток на столик, оперлась на руку подбородком, прожигая взглядом ухмыляющегося композитора.

— Елена, а я не откажусь ни от одного слова, — проронил я спокойно, усаживаясь обратно на стул. — Это не комплименты, реально моё мнение.

Я не стал говорить актрисе, что ее карьера скоро закончится. И она, решив родить ребёнка, сына Сашу, перечеркнёт всю свою карьеру актрисы. Режиссёр ее театра, Воробьёв, из-за того, что она поставила на первое место семью, лишит её всех ролей.

— Олег, мне тоже было очень приятно с вами работать. Вы прекрасный партнёр. Я не ожидала, что у вас такой красивый баритон, бархатный, сильный, с такой бронзовой ноткой. Вы поёте в каком-то театре?

— Елена, я — учитель физики и астрономии в школе. Мы просто решили поставить этот мюзикл, а наш режиссёр дал послушать Максу мою черновую запись. И все.

— Правда? Никогда бы не подумала. Учитель, — проронила она задумчиво, не сводя с меня своих огромных глаз с мечтательным выражением. — И так хорошо поёте. Почему вы стали учителем?

— Долго рассказывать. Вообще-то хотел быть учёным, астрофизиком. В школу попал, можно сказать, случайно. И это только второй наш мюзикл. До этого мы ставили «Трехгрошовую оперу» по Брехту.

— И вы пели за Мэкки-ножа?

— Ну да.

Рассказывать девушке про наши приключения в восточном Берлине мне не хотелось. Она могла подумать, что я хвастаюсь, пытаюсь произвести на неё впечатление.

— Олег показывал свой спектакль в восточном Берлине в театре Горького, — объяснил Макс, разрушив моё желание не хвастаться.

— Правда? Олег, и как восприняли вашу постановку?

— Нормально. Потом режиссёр театра, который создал Брехт, позволил и там показать свой спектакль.

— Удивительно. Обычно наши театры гастролируют при полупустых залах.

— Да нет, зрители приходили, зал был полный, — я пожал плечами.

— А ещё, Олег пел вместе с Дином Ридом, — ухмыльнулся Дунаевский.

— Ах! — воскликнула Елена. — С самим Ридом? Ну и как он вам? Это так интересно!

— Нормальный мужик. Мы ещё с ним потом поговорили.

— Олег, вы такой скромный, это удивительно, — в глазах девушки уже сиял такой интерес ко мне, что у меня объяло жаром.

Эта дурацкая пиар-акция, которую для меня проводил Дунаевский, закончилась тем, что рядом с ним возник плотный коротко стриженный брюнет в тёмном костюме, с галстуком-бабочкой, и что-то сказал ему, склонившись к уху.

— А, спасибо! — бросил Дунаевский. — Для нас столик подготовили, пойдёмте поедим.

И мы отправились вслед за ним куда-то на улицу. Прошли мимо здоровенной платформы, на которой я узрел операторский кран, рядом возились мужики в спецовках, закрепляли его, переговариваясь негромко матом.

В кафе вкусно пахло острыми специями, свежей сдобой. Посетителей набилась масса, среди них я узнал известных актёров, актрис, режиссёров. Кто-то снимался здесь в одном из многочисленных павильонов, кто-то занимался озвучанием: Леонов, Смоктуновский, Ахеджакова, Яковлев. Юрий Никулин, горячо жестикулируя, видимо, рассказывал очередную байку, которую его собеседники встречали громким ржаньем. Среди такой россыпи кинозвёзд я чувствовал себя очень неуютно, что называется, не в своей тарелке.

Стоять в очереди к раздаче нам не понадобилось. Дунаевский куда-то ушёл, вернулся с пустыми руками, уселся напротив. Но минут через пять подошёл официант с большим овальным подносом и выставил несколько блюд: три глубоких тарелки с супом, салатницу с горой оливье, бутерброды с сыром, колбасой. Только икры не доставало. Зато он поставил нам бутылку с грузинским вином и графинчик с прозрачной жидкостью.

— Елена, что будете пить? — спросил Максим. — Водку или вино?

— Вино. А вы что будете пить, Олег? — спросила Елена у меня.

— Он ничего пить не будет, — вмешался Дунаевский. — У него от спиртного эти самые, как их, клетки дохнут.

— Правда? — заморгала растерянно Дриацкая. — Почему? Все же люди пьют?

Я бросил злой взгляд на Дунаевского и ответил, как можно мягче:

— Елена, крепкий алкоголь ещё плохо на связки влияет.

Я помнил с сожалением, что Синатра своей любовью к бурбону — виски «Jack Daniel’s» уничтожил свой прекрасный голос.

— Да-да, это правда, — согласилась актриса.

Она аккуратно поднесла ложку с супом, отломила кусочек хлеба и положила в рот.

— Олег, — начал Дунаевский, когда наш обед уже подходил к концу. — Вернёмся к нашим баранам. Твоя задача: понравиться Лапину.

— Каким образом? Спеть для него «И Ленин такой молодой, и юный Октябрь впереди»?

Я знал, что после прихода Лапина на ТВ в роли Хозяина, он начал закручивать гайки, увеличивая количество патриотических песен о партии и комсомоле, убирая с экрана тех, кто эти песни не пел. И кроме того, Лапин был жёстким антисемитом. По его указанию с телеэкрана убрали Мулермана, Ведищеву, Бродскую, Миансарову и многих других прекрасных артистов, некоторые были вынуждены свалить за кордон. Из евреев он оставил одного Кобзона. А меня с моими чёрными волосами порой принимали за «жидовскую морду».

— Кстати, если знаешь эту песню, вполне можешь спеть. Не развалишься. И ещё он оперетку любит. Чего-нибудь знаешь из этого?

— Я оперетту тоже люблю, несколько арий могу исполнить, — ответил я, хотя не понимал, зачем что-то вообще петь, если мы в студии сделали уже записи нескольких песен?

— Ой, как здорово, — захлопала в ладоши Елена. — Мне тоже нравится. Олег, а что вы любите?

— Стандартно. «Помнишь ли ты, как счастье нам улыбалось. Лишь для тебя сердце пылало любя», — напел я.

Макс на миг застыл с надкусанным бутербродом в руке.

— Слушай, ну это же отпад. Леночка, а ты подпеть Олегу сможешь?

— Смогу, — улыбнулась она уверенно, и тоже напела: «Помнишь ли ты наши мечты? Пусть это был только сон — мне дорог он!»

— О! Ну тогда я спокоен, — Макс вновь впился в бутерброд зубами, потом опрокинул стопку с водкой.

После импровизированной репетиции мы вновь вернулись в основное здание. Но теперь Макс отвёл нас в небольшой кинозал на первом этаже, мест на триста. Над сценой висел длинный белый экран, со шторами по краям. В окошках операторской над рядами кресел горел свет. Видно, решили ещё и показать что-то Хозяину.

Среди зрителей я узрел режиссёра, сценариста, видимо, оператора и ещё несколько человек из киногруппы. Тут же заметил Алису Бруновну, одетую очень просто, но элегантно, в батник с набивным рисунком, который ей шёл. И Боярского в куртке. Но сидел актёр не рядом с Фрейндлих, а с каким-то мужиком.

Около кресла в центре первого ряда стоял низкий столик с графином, пепельницей и микрофоном на стойке.

Кого я не смог найти среди зрителей, так это Сашку Абдулова, а ведь здесь будет решаться его судьба. Но я не стал спрашивать Макса об этом, композитор отвёл нас на кресла первого ряда, слева от сцены.

Сидели мы довольно долго, я начал клевать носом. Но тут зал ожил, пробежал гомон. И я увидел, как в проёме двери появился плотный, с округлыми плечами мужчина в хорошо сидевшем на нем костюме серо-стального цвета. Квадратное лицо, уже сильно оплывшее, лоб казался ещё больше из-за сильного облысения, очки в толстой темной оправе, сжатые в одну линию губы. Его сопровождали несколько человек в одинаковых темно-серых костюмах, немолодая женщина и ещё один лысоватый мужчина, одетый в строгий костюм, но явно хуже по качеству, чем у Хозяина. Лапин медленно и важно прошёл по ступенькам до первого ряда и сел на кресло рядом со столиком. И сопровождающие его окружили со всех сторон.

— Ну что ж, покажите нам отснятый материал, — проронил он.

В зале погас свет, из окошка операторской вырвался ослепительный луч, и я увидел на экране женщину с хлопушкой в руках, на которой мелом было написано название фильма, номер сцены, дубля. Удар доски о доску, и тут началась сцена с Абдуловым, который пел вместе с Евгенией Симоновой, под фонограмму, которую мы записали вместе с Дриацкой. Это выглядело так странно, так необычно, что я даже не сразу ощутил неприязнь к собственному голосу. Симонова выглядела совсем иначе, чем Алфёрова, играла по-другому, живо, с лукавой улыбкой, с хитринкой в глазах, гибко и изящно ускользала от Д’Артаньяна-Абдулова.

Когда плёнка закончилась, показав обрубленный хвостик, Лапин проронил:

— Прошу на сцену исполнителей песен.

Макс толкнул меня в бок, и я встал, оправил пиджак, помог выбраться Елене и мы вышли с ней к микрофону. За нами последовал и Макс. И представил нас Лапину.

Тот кивнул, оглядев нас благосклонно, и проронил:

— Хорошо. Теперь — второй исполнитель. Прошу.

С рядов вышел Боярский, одетый в чёрную футболку с треугольным вырезом, куртку и брюки с небольшими клёшами. И я заметил, что Лапин чуть поморщился и сжал сильнее губы. И я подумал, что ему не понравилось, как Михаил одет, я-то приехал прямо из школы, в костюме, белой рубашке, при галстуке.

— Слушаю вас, — Лапин чуть махнул рукой. — Фонограмма.

И теперь Боярский начал петь дуэтом с Еленой. Он выводил рулады абсолютно в том же стиле, что и я. Разумеется, я копировал его исполнение. Но тут возникла парадоксальная ситуация — что раньше — курица или яйцо?

Когда они закончили, Лапин задумчиво взялся за подбородок, сжал его. Потом повернулся назад, оглядев Юнгвальда-Хилькевича, который сидел с каменным вытянутым лицом, такого белого с зелёным оттенком цвета, что позавидовал бы любой мертвец. Потом Хозяин вновь вернулся взглядом к сцене и пробурчал:

— Так. Вначале Туманов. Потом Боярский.

Я бросил взгляд на Михаила, который больше походил на злого волка из сказки «Мама», зыркал глазами по залу, прожигал меня взглядом. Но я взял себя в руки, и, когда пошла фонограмма «Две капли сверкнут, сверкнут на дне» я начал исполнять эту балладу «про клопов», особенно выделяя это дурацкое «пуркуа па». Минусовку прокрутили вновь и теперь пел Боярский.

Лапин, чуть склонив голову на бок, слушал, подняв глаза к потолку. Когда музыка оборвалась последним аккордом, Лапин наклонился к женщине, которая сидела рядом с ним, она что-то прошептала. После этого он повернулся вполоборота и произнёс:

— Георгий Эмильевич, я не вижу никакой разницы в исполнении. Вообще не вижу. Они поют практически одинаково. Только у Туманова лучше голос. И я вижу, что под голос исполнителя роли он подходит. Что же вас не устраивает?

Режиссёр попытался что-то сказать, открыл рот, но издал лишь какой-то сипящий звук, и ему на помощь пришёл Марк Розовский.

— Сергей Георгиевич, мы хотим заменять не исполнителя песен. А актёра, который играет главную роль. Вместо Абдулова — Боярский. Он поющий актёр, поэтому за Д’Артаньяна будет петь он сам.

— А чем вас не устроил Абдулов? Он не справляется с ролью? Есть у вас ещё какой-то материал? Покажите.

Лапин развернулся к экрану, и нам пришлось отойти в сторону, чтобы не загораживать. Теперь слепящий луч кинематографа отрисовал на экране тот момент, когда Д’Артаньян преследует Миледи. Хотя эта сцена аж из 3-й серии, но я знал, что снимают не по порядку.

И тут включилась фонограмма баллады «Две капли сверкнут, сверкнут на дне». Абдулов невероятно лихо скакал на лошади, как настоящий кавалерист. Выстрел Миледи. И лошадь валится вниз — это довольно сложный трюк, ногу ей подсекают, чтобы она могла аккуратно лечь боком, что для этого животного на самом деле довольно опасно. И вот Д’Артаньян бежит под мой голос за Миледи. Плёнка оборвалась внезапно.

Воцарилась тишина в зале, только кто-то осторожно кашлянул и вновь все будто замерли.

— И что вас здесь не устроило? — Лапин вновь обернулся к съёмочной группе. — Абдулов прекрасно держится в седле.

— Он окончил школу верховой езды, — подал голос Максим. — И мастер спорта по фехтованию.

Лапин метнул на него взгляд, моргнул, и уголки рта опустились. Он откинулся на спинку кресла, задумался. И все ждали вердикта Хозяина. Но он лишь вновь спросил:

— Так чем вас не устроил исполнитель главной роли? Я не понимаю. Мы теряем время.

Последнюю фразу он отчеканил с сильнейшей досадой.

— Сергей Георгиевич, — наконец режиссёр подал голос, который дрожал и срывался. — У Абдулова гастроли в ГДР. На месяц. Он уезжает в восточный Берлин.

Лапин развернулся, и даже по его спине я понял, как он зол.

— И вы, Георгий Эмильевич, утверждая актёра на эту роль, не знали об этом? Вы просите увеличить бюджет, чтобы переснять уже готовый материал. Заменить исполнителя, который вполне достойно поёт. Не понимаю вас.

— Разрешите, Сергей Георгиевич? — вмешалась Фрейндлих негромко, чуть шепелявя, но голос ее слышали все. — Абдулову, как и Туманову, не хватает темперамента, искры, азарта. Туманов поёт в классической манере, как оперный певец. Хотя голоса у него не хватает для этого. Д’Артаньян — гасконец с взрывным характером, который лезет в драку со всеми. А этого в исполнении Туманова нет.

Слова Алисы Бруновны оскорбили меня до глубины души, никогда не считал, что мне не хватает темперамента, и никакой оперной манеры я никогда не имитировал.

— Вот как? Туманову не хватает темперамента? Давайте послушаем его. Пусть останется только он.

Дриацкая и Боярский ушли со сцены, и я остался один, ощущая себя голым под взглядами всех этих именитых зрителей. Но я уже пел для Хонеккера и награду мне уже вручал Брежнев. И я взял себя в руки.

— Олег… э Николаевич, — обратился ко мне Лапин. — Вы комсомолец?

— Нет, я кандидат в члены партии.

— Ага, — удовлетворённо протянул Хозяин. — Ну тогда исполните нам что-то об этом.

— Мне нужна фонограмма или инструмент, — объяснил я прямо, терять мне было нечего.

— Хорошо. Позовите аккомпаниатора, — приказал Лапин.

— Я сам могу исполнить на рояле или гитаре, если мне их дадут.

Лапин лишь сделал указание кивком головы, как тут же на сцену выскочило двое техников и выкатили черный концертный рояль, ну просто, как в том бородатом анекдоте, из которого появилось это понятие «рояль», то есть нечто такое, что помогает персонажам справиться с любыми неприятностями. Но знать о том, поможет ли он мне одержать победу в этом «конкурсе», я не мог.

Автору очень нужны отзывы об его работе, лайки, награды. Это поможет решить продолжать ли писать историю Олега Туманова или закончить ее.

Глава 7. Новая угроза

На верхнюю крышку мне поставили стойку с микрофоном с длинным проводом, который змеёй уходил к усилителю, стоявшему у края сцены, а оттуда — к динамикам. Я не сразу их заметил, так они сливались с интерьером. Но именно оттуда шёл звук фонограммы тех сцен, что мы увидели на экране.

Я сел на банкетку, потом чуть опустил её. Открыл крышку и сыграл пару гамм, чтобы проверить, насколько инструмент настроен. Оказалось, что расстроен он не так уж сильно, и я смогу компенсировать это.

Я начал энергично бить по клавишам и петь эту самую песню, о которой говорил Максу.

Неба утреннего стяг

В жизни важен первый шаг.

Слышишь: реют над страною

Ветры яростных атак!

Когда допел до конца, развернувшись на банкетке, бросил взгляд в зал. Лапин почему-то хмурился, и лицо выглядело недовольным. С ряда поднялся один из его охранников или секретарей, поскольку одет он был немного иначе. Подошёл ко мне и выдал:

— Сергей Георгиевич, хотел бы, чтобы вы исполнили что-то не такое… э…э…э — он не сразу подобрал слова, замешкался. — Монументальное. Что-то более лиричное, или драматичное.

— Хорошо. А что именно?

— Что-то молодёжное, энергичное. Темпераментное. Понимаете?

Я взглянул на лицо этого человека, слуга большого Хозяина. Служит ему, зная, что выше этой собачьей службы не поднимется. Но ведь приятно быть рядом с такой большой шишкой. Рыбы-прилипалы, которые питаются объедками Хозяина.

Я повернулся обратно к роялю и задумался, если бы меня попросили просто спеть что-то энергичное и темпераментное, я бы исполнил песни Queen, у них там такого навалом. Но вряд ли крупному чиновнику, который строго соблюдает линию партии, понравились бы такие ритмы.

И тогда я вспомнил о песне, которую отлично исполнила группа Silenzium на скрипках. Скрипки у меня не было, но ноты я помнил. И я даже чересчур энергично начал играть эту мелодию.

Звени, отваги колокол!

В дороге все, кто молоды.

Нам карта побед вручена.

Отчизне в дар останутся

Рабочей славы станции.

Запомните их имена:

Любовь, Комсомол и Весна.

Когда исполнил последний аккорд, ощутил, что взмок так, словно на меня вылили ушат воды, и, набрав побольше воздуха в лёгкие, я быстро выдохнул, чтобы хоть немного успокоить сердце. И развернулся к залу. На этот раз на лице Хозяина я увидел изумление. К его уху наклонилась та женщина в сером костюме, которая пришла с ним, и что-то нашёптывала. А сам Лапин казался сосредоточенным, даже растерянным.

В зале повисла тишина, прерываемая лишь изредка кашлем или скрипом кресел. В полутьме я плохо мог различить лица и не понимал вообще, какое впечатление произвело моё исполнение. Только на мгновение поймал взгляд Алисы Фрейндлих, в нем я заметил странную печаль.

— Ну что, Алиса Бруновна, — Лапин повернулся к залу. — Темперамент есть у Туманова или нет? — в голосе председателя Гостелерадио я обнаружил насмешку. — Есть энергетика или нет?

— Да, Сергей Георгиевич, — ответила через паузу Фрейндлих, словно выдавливала из себя слова. — Даже слишком энергично.

И в голосе примадонны Ленинграда я тоже ощутил сарказм, что покоробило меня.

— Олег Николаевич, — Лапин уже обратился ко мне напрямую. — Исполните что-то такое же, но попроще. Для молодёжи. Ну что они сами поют? Вы же наверняка знаете.

Я ощущал какой-то подвох в предложении Лапина. Словно он провоцировал меня на какое-то откровение, чтобы я спел неофициальное что-то. Но, естественно, никакой рок-музыки я исполнять не стал. Но решил исполнить все-таки полузапрещенное. Вспомнить, исполняли ли эту песню в 1970-е годы я не мог, но решил рискнуть. Выкинут меня из фильма или вообще из этой жизни с волчьим билетом, что я исполнил такое, да и черт с ним. Надо все-таки заканчивать этот балаган.

И я ударил по клавишам и стал вначале играть плавно, давая певучий переход между нотами, что создавало эффект вокала. А затем уже стал бить по клавишам разухабисто и динамично. Особенно делая акцент на припеве:

Эй, ямщик, гони-ка к «Яру»!

Лошадей, брат, не жалей.

Тройку ты запряг – не пару,

Так гони ж её скорей!

Рояль сотрясался от стаккато: коротких, отрывистых ритмичных звуков, которые переходили в плавное и мелодичное легато. Все моё тело: руки, предплечья, пальцы, «вспомнили» многочисленные фортепьянные пьесы, которые я исполнил за свою долгую жизнь. И обрушивались на слушателей водопадом импровизаций. Когда развернулся к залу, заметил с облегчением, что Лапин перестал хмуриться и даже изобразил нечто, смахивающее на улыбку.

— Замечательно, — сказал он вдруг. — Думаю, что все уже ясно, что поёте вы хорошо. Ну напоследок что-нибудь для души.

— Из оперетты, может быть, — предложил я.

— О! Вы знаете? — чиновник так обрадовался, что просто расцвёл.

Я встал с банкетки, спустился в зал и, взяв Дриацкую за руку, вывел на сцену, по дороге объяснив ей, что собираюсь исполнить. Она лукаво улыбнулась, кивнула. Её рука чуть задрожала, но она уверенно встала рядом с роялем, положив руки на крышку. И когда я закончил проигрыш, она спела за Сильву:

Как забыть мне те мгновенья -

Нашу свадьбу там, на сцене,

Где в любви мы поклялись?

И я ответил ей за Эдвина:

В вихре "Браво!" и оваций,

В пёстрой смене декораций

Нас поздравил мир кулис.

Мы закончили, и я услышал впервые аплодисменты. Начал Лапин, и все в зале подхватили. И я встал с банкетки, взял за руку Елену, вывел на край сцены, и мы поклонились, словно находились в театре.

— Ну что же, — Лапин стал серьёзным, даже мрачным. — Я сообщу позже о своём решении. Благодарю вас за доставленное удовольствие.

Он встал, развернулся и ушёл, тяжело ступая по широким ступеням. Сзади семенила женщина, а затем вся его свита из охранников.

И через некоторое время все тоже начали расходиться. Я подхватил Елену на руки и спустил ее со сцены, и вместе с остальными мы вышли из кинозала. Остановились у входа, и я распрощался с Еленой.

— Елена, очень и очень рад, что мы с вами работали. Спасибо, — я поднёс ей руку к своим губам, мягко прикоснулся.

— Я тоже очень рада, — она улыбнулась, но почему-то в ее огромных карих глазах замерцала печаль.

Развернулась и ушла, чуть покачивая бёдрами.

— Какая женщина, — бросил похотливо Макс, облизнув губы. — А? Как тебе? Ну прямо бы…

А я вспомнил, что Дунаевский всегда отличался любвеобильностью, в итоге умудрился жениться восемь раз. И моей фантазии не хватало представить, сколько у него было романов на стороне.

— А ты вроде бы женат? — я бросил на него насмешливый взгляд.

— Ну да, ну да. Подбросить тебя до метро? Я на колёсах.

Конечно, я понимал, что никто меня домой отвозить не собирается.

— Макс, а ты ведь водку пил? Не боишься, что гайцы остановят?

— Не остановят! — уверенно возразил он.

Мы вышли на улицу, и Макс привёл к «москвичу» ярко-красного цвета, явно не самой последней модели. Но в наших машинах я разбирался слабо.

Когда я сел на переднее пассажирское сидение, а Макс за руль, он спросил:

— До какого тебе лучше? До «Киевской» или до «Университета»?

— Если не трудно — до «Киевской», доеду до Питерского вокзала, а оттуда — на электричке домой.

— Окей.

Макс вёл машину совершенно спокойно, никого не обгонял, но и не тащился черепахой. Мы выехали на набережную Москвы-реки с белыми теплоходами, которые медленно утюжили серо-стальную воду, оставляя за собой вспененный след. По привычке я считал, что увижу арочный металлический мост над 3-м Транспортным кольцом, но тут вспомнил, что его ещё не построили. Слева стеной выстраивались девятиэтажные кирпичные дома с магазинами на первом этаже. А справа только река, несущая медленно серо-стальные воды, поддёрнутые мелкими барашками волн.

Вот уже показался мост Богдана Хмельницкого, но не тот красавец-пешеходный мост со стеклянной арочной крышей, а старый, металлический железнодорожный. И мне казалось, что моя память мысленно накладывает на эти места матрицу из будущего. Хотя эта матрица становилась все слабее, будто прозрачней и я «забывал» о том, что будет через много-много лет, до которых мне ещё придётся долго жить.

— Ты не против, если я тебе пару песенок подкину? — прервал тишину в салоне Макс.

— С твоим «Фестивалем» выступить?

— Ну да. А ты против? Мне понравилось, как ты под Леннона пел.

— Я рок-музыку люблю, и джаз тоже. Пластинки у меня есть. Я их из Германии привёз, и записи на катушках. И гитара у меня акустическая есть хорошая. Цыганская, с двойным грифом. Но я больше Queen люблю. Битлов как-то не очень.

— Ну ты спец, — одобрительно покачал головой Макс.

Машина, резко свернув, остановилась на парковке, среди таких же «москвичей», «жигулей» и нескольких светло-лимонных такси, около которых курили скучающие шофёра в потёртых кожаных куртках и кепках-восьмиклинках.

Я вылез, размял затёкшие ноги, на мгновение вспомнив, как у меня, 80-летнего старика, раньше в коленях будто по чугунному ядру находилось, а сейчас мускулы мгновенно обрели тонус, а колени — гибкость. Макс тоже вышел из машины, мы попрощались, пожали друг другу руки. Он уселся за руль, хлопнула дверь. Зарычал мотор, и, выпустив клуб вонючего дыма, «москвич» укатил. А я направился к входу в метро рядом с Киевским вокзалом. По площади дефилировали будущие пассажиры, тащили чемоданы, баулы, сумки, уже начинался курортный сезон. С этого вокзала мы ездили в Киев к родственникам, в Одессу, Львов.

Я добрался до «Киевской»-кольцевой, протиснувшись сквозь толпы пассажиров, спешащих на вокзал, и потом доехал до «Комсомольской». Вышел на площадь трёх вокзалов, привычно заметил «исчезновение» универмага «Московский», который появится здесь только в начале 1980-х. И отправился в кассу Ленинградского вокзала, чтобы купить билет на электричку.

Я любил вокзалы больше, чем аэропорты. Здесь особенно чувствуется, что называется «ветер странствий», пропахший отработанным маслом, креозотом, металлом. И ты на какое-то время отвлекаешься от рутины, надоевшего быта. Мне нравилось ездить на электричке именно с этого вокзала, я очень любил Питер, его мосты, архитектуру, музеи и старых петербуржцев, которых можно отличить по тому, как они произносят букву «г» мягко — «четверхь», «верхь», называют подъезд — парадной, бордюр — поребриком. И никогда никуда не спешат, как москвичи.

Я вышел на перрон и заметил, что один электропоезд с открытыми дверьми уже стоит, и туда тянутся пассажиры. Я заскочил в вагон, нашёл местечко у окна на деревянной лавке, и принялся ждать, когда машинист поезда пробормочет что-то невнятное и поезд застучит на стыках рельс.

Ждать пришлось довольно долго, пару раз заглядывали продавцы всякой лабуды — эротических игральных карт, книжек в мягкой обложке, газет, клубники в маленьких продолговатых корзинках. И вот, наконец, поезд тронулся, все быстрее и быстрее набирая ход. Мимо служебных зданий вокзала, и затем мимо потянулись словно нетронутые леса, прерываемые полями, или деревенскими домиками под двускатными крышами.

И вот электричка застучала по рельсам, проложенным по арочному металлическому мосту через канал имени Москвы, и я уже собрался уйти в тамбур, но тут поезд вдруг начал тормозить. Остановился. Из-за чего? Машинист что-то пробурчал по связи, но я не смог разобрать слов. Посидев минут пять, начал терять терпение. Вышел в тамбур, где курили мужики, и мерзкий дым дешёвых сигарет заставил меня закашляться.

— Мужики, не знаете, почему стоим? — спросил я.

— А хрен его знает, — отозвался один, сутулый, с морщинистым лицом мужчина в клетчатой рубашке и потёртых брюках. — Может, скорый пропускаем или кто на рельсы упал.

Наконец, поезд дрогнул, тронулся, все быстрее и быстрее набирая ход, и мы вкатились на станцию. Я выскочил на перрон, и когда поезд, захлопнув двери, унёсся вдаль, на другой стороне я заметил пару милицейских «волг», белый «рафик» скорой помощи и понял, что мужик в электричке, скорее всего, оказался прав. Я быстро перебрался по подземному переходу на другую сторону и застал тот момент, когда двое санитаров заносили в «рафик» носилки с телом, закрытым белой простыней.

И тут кончик простыни сполз. Один из санитаров, дюжий мужик в белой куртке, поправил. Но я смог увидеть лицо погибшего: обезображенное, раздавленное, челюсть вывернута набок. Но этот бугристый шрам, и опавшее веко над глазницей, где раньше был стеклянный глаз. Я узнал этого человека. Михаил Корчагин.

— Гражданин, не стойте здесь. Проходите, — резко скомандовал мент в плаще, в фуражке и одной звёздочкой на погонах.

И только я подумал, что могу сказать, кто тот человек на носилках, но решил не вмешиваться. Придётся ехать в ментовку, давать показания. Терять время не хотелось, и я быстро зашагал к железнодорожному мосту, поднялся по насыпи и направился по тротуару к «Салону для новобрачных», который как раз находился рядом.

Но на мосту не выдержал и остановился, наблюдая сверху, как уехала скорая, а за ней — две лимонного цвета милицейских «Волги». Если нагнали столько ментов, значит, решили, что есть какой-то криминал. Вряд ли Корчагин сам прыгнул под поезд. Но кто его мог отправить на тот свет? Назаров? Или его убрали Штази, чтобы не мешал наблюдать за Отто фон Веделем?

Обуреваемый этими мыслями, я добрел до длинного здания, на котором красовалась вывеска: «Салон для новобрачных». На входе меня встретил мрачный дядька в мешковатой темно-синей форме, но, увидев мои приглашения, пропустил внутрь.

Я прошёлся по отделам, где скучали продавщицы в форменных светло-серых платьях, с высокими причёсками. В обувном — жуткие с деревянной колодкой ботинки фабрики «Скороход», простенькие босоножки на каблуке, в отделе одежды — мужские мешковатые костюмы мышиного цвета. И женские свадебные платья, пожелтевшие от старости. И я уже решил купить только обручальные кольца. Подошёл к ювелирному отделу, рассматривая выставленный на витрине небогатый ассортимент.

Кто-то рядом кашлянул, и я обернулся, увидев рядом полноватую женщину в бордовом костюме, сильно подведённые вытянутые к вискам глаза, оплывший овал лица. От неё исходил аромат явно импортного парфюма: морской бриз со сладковатой цветочной ноткой. Она невероятно любезно улыбалась, показывая золотую коронку на переднем зубе рядом с резцом, что напомнило мне о стоматологе Савине. Как он там? Устроился в Израиле или укатил в Штаты?

— Олег Николаевич, мы очень рады, что вы посетили наш салон. Меня зовут Валентина Николаевна, я заведующая. Пойдёмте со мной. Пожалуйста, — она сделала приглашающий жест.

И я последовал за ней в конец магазина. До двери, скрытой под шторкой. Женщина отодвинула её, открыла дверь, и я вошёл внутрь, сразу окунувшись в густой флёр из запахов настоящей кожи, шерстяных тканей, полированного дерева. В комнатке с огромным напольным зеркалом на стеллажах лежали коробки, на вешалках висели костюмы, платья.

— Присаживайтесь, — сказала она. — Какой у вас размер обуви, Олег Николаевич?

— Сорок пятый.

— Вот, — она сняла с одной из полок коробку с надписью «Salamander A. G.» — Только сегодня привезли, не успели выставить в зал.

Ага, так я и поверил, чтобы эти мужские туфли, что лежали, укрытые папиросной бумагой, стали бы выставлять в общий зал. Я снял свои кроссовки, примерил.

— Настоящая кожа. Производство ФРГ, — объявила заведующая с гордостью, будто сама шила эти крутые шузы. — Как вам?

Такие ботинки я мог купить в Мюнхене, но тащить оттуда не захотел, и вот теперь эта пара гордо стояла передо мной: тёмно-коричневые с красноватым оттенком, невысокий каблук, отделка строчкой. Немцы умели шить обувь.

Я привстал, потопал ногами, мягкая кожа обняла мою ногу нежно и приятно. И какой запах! Настоящая кожа.

— Да, мне нравится.

— Какой у вас размер одежды?

— Сорок восьмой, пятый рост.

— Вот, как раз на вас, — она сняла с вешалки костюм серо-голубого цвета с искоркой. — Примерьте. Шерсть и полиэстер. Голландия. Фирма «Macintosh Confetie».

Я сбросил свой пиджак, надел пиджак от костюма, подошёл к зеркалу. Сидел на мне он идеально. Я отогнул полу: ровная строчка, на верёвочке — лейбл. Сделано в Голландии.

— Тут у нас есть примерочная, наденьте брюки тоже. Какой размер у вас рубашек?

— Сорок второй.

— Вот для вас галстук и нейлоновая рубашка.

— Простите, я не ношу нейлон.

— Правильно, — она улыбнулась ещё шире. — Натуральные ткани приятнее к телу.

Метнулась куда-то в глубь комнаты и вынесла в целлофановом пакете пару рубашек в светло-голубую полоску, как я любил.

Я ушёл в примерочную, натянул брюки, ощутив, как колется шерсть, надел рубашку, галстук, пиджак. И когда отдёрнул занавеску, увидел взгляд заведующей. Она сияла, как начищенный пятак.

— Просто превосходно! — она радостно хлопнула в ладоши. — К этому костюму нужен плащ. Вот примерьте.

Я надел и плащ тоже такого же серо-голубого цвета, с кокеткой, приталенный. Умели же шить голландцы. Впрочем, наши тоже в постсоветское время шили не хуже. Но всё это перестало быть дефицитом.

К костюму я получил пару галстуков, носки в бело-голубой ромбик и заколку для галстука.

— Кирилл Петрович сказал, что вы — музыкант. Может быть, хотите приобрести какие-то музыкальные инструменты?

— Валентина Николаевна, у меня столько денег с собой нет, — сказал я честно, хотя внутри копошился червячок страха, что разочарую своей бедностью заведующую.

Но она лишь ещё шире улыбнулась и произнесла невероятно льстиво:

— Мы все можем оформить в кредит. Идёмте за мной, Олег Николаевич.

Из этой комнатушки мы прошли в другую, где на стеллажах я увидел гитары, аккордеоны, даже барабанную установку. Здесь же я узрел лучший советский усилитель, на котором изящной серебристой вязью проступала надпись: «Бриг-001-стерео-100 ватт», микрофоны для записи, катушечный магнитофон «Астра 001» высшего класса. Чего я не нашёл, так динамиков. Ставшую легендарной «Радиотехнику» выпустят только в начале 80-х. Но зато я увидел катушечный магнитофон «Юпитер-202-стерео» и акустику к нему. Не высший класс, а лишь второй, но для меня бы подошёл.

— А что-то типа цифрового пианино у вас нет?

Я не стал спрашивать о синтезаторе, решил, что заведующая вряд ли разбирается в таких нюансах. Но мне очень хотелось, как Зацепину оборудовать у себя студию и записывать музыку к спектаклям.

— Конечно, есть, Олег Николаевич! — воскликнула женщина радостно, словно ощущала себя феей, которая может выполнить любое моё желание. — Вот, пожалуйста, «Скерцо».

Она подвела меня к длинному футляру, сняла его, и я увидел клавиатуру, почти, как у обычного пианино, в деревянном корпусе.

— Прекрасно, Валентина Николаевна, выпишите все это. Я оплачу, что смогу. И завтра приеду на своей машине и заберу всё.

— Зачем? Мы доставим вам домой прямо сейчас, — заведующая просто светилась любезностью и доброжелательностью. — А что бы вы хотели из ювелирных изделий? — деловито поинтересовалась она.

— Обручальные кольца для меня и моей невесты.

— Одну минуточку, подождите меня в предыдущей комнате.

Я вернулся в гардеробную, присел на пуфик. Через пару минут женщина вернулась и показала мне длинную планку с выставленными там кольцами.

— Вот, кольца с алмазной насечкой, украшенные бриллиантами. Вы знаете, какой вам нужен размер?

— Для моей невесты — шестнадцать с половиной. А для меня — самое простое тонкое кольцо, пожалуйста.

— А подарок? — спросила заведующая. — Подарок вашей невесте? Посмотрите, что мы можем предложить.

Она показала плоскую коробку, в которой на бархатной ткани сияли ярко-зелёными огнями ажурные длинные серьги, колье, браслет, перстень. И все это венчала изящная диадема, похожая на корону принцессы.

— Платина, изумруды. Вашей невесте должно понравиться.

Я представил стоимость этого гарнитура и по спине, из-под мышек пробежали струйки пота. Но отступать я не мог.

— Хорошо. Мне очень нравится.

Кроме всего этого барахла пришлось прихватить ещё постельное белье, столовый сервиз производства ГДР, который в Союзе стали называть «Мадонна» из сорока восьми предметов, который считался в Союзе признаком полного благополучия. И всякую мелочёвку в виде носков и нательного белья.

— А что бы вы хотели подарить вашей будущей тёще? — деловито поинтересовалась заведующая.

Я едва не ляпнул, что, слава богу, тёщи у меня не будет.

— Увы, Валентина Николаевна, Кирилл Петрович — вдовец. Так что матери моей невесты подарок не требуется.

— Хорошо. Может быть ещё часы? У нас есть женские изящные часы, корпус полностью выполнен из золота.

Пришлось выбрать ещё и часики на ажурном золотом браслете. И я думал, что денег на все мне понадобится столько, что мог бы вместо этих финтифлюшек приобрести иномарку.

Заведующая выписала чек, оформила кредит на мой паспорт, с собой у меня оказалась половина из того, что стоила вся эта роскошь. Удивила лишь цена гарнитура, оказалась не такой уж и высокой. Чуть больше того, что я отдал барыге за куртку. Это заставило думать, что, может быть, этот гарнитур свистнули из какого-нибудь музея?

Я подождал на улице, когда все выбранное мною упакуют и занесут в маленький фургон Иж-2715 грязно-серого цвета.

Когда я устроился рядом с шофёром, он коротко спросил:

— Адрес?

А я на миг задумался. Везти на дачу не хотелось. Пусть это место остаётся пока тайным приютом для Марины.

— Улица Дружбы, дом восемь «А», третий подъезд.

Мужчина молча завёл мотор, выехал на Юбилейный и покатил через мост ко мне домой. Там около подъезда он припарковал машину и помог мне занести всю мою добычу в квартиру. Я вытащил червонец и подал ему со словами: «Спасибо!»

— Не за что! — на физиономии водилы образовалась снисходительная улыбка и купюра перекочевала в его карман.

Я убрал гарнитур с драгоценностями в сейф, повесил костюм в гардероб. Выложил на стол сервиз. Полюбовался на его изящные чашечки, тарелки, украшенные рисунками на мифологические темы. И не удержался, подошёл к синтезатору, подключил его к сети и попробовал сыграть. Звук оказался очень приятный, почти такой же, как у настоящего пианино.

Но мою эйфорию прервал резкий звонок в дверь. Так трезвонят люди, которые уверены, что у них есть право вторгаться в личную жизнь.

На пороге я узрел нашего участкового и двух ментов в форме.

— Олег Николаевич Туманов? — вперёд вышел кряжистый немолодой милиционер с погонами майора. — Майор Мещеряков, — он показал своё удостоверение. — Вам надо проехать с нами.

— Зачем? — спросил я резко.

— Вам надо опознать тело вашего знакомого, — объяснил спокойно майор. — В морге.

— Какого знакомого? — спросил я. — Как его зовут?

— А мы не знаем, — вступил в разговор второй мент с погонами сержанта.

— Тогда почему вы думаете, что я его знаю?

— Об этом мы вам расскажем на месте. Это не займёт много времени.

В моей этой жизни здесь это был уже второй случай опознания тела. В первый раз жертвой стала моя убитая жена, и когда я узнал её, меня арестовали и отправили в СИЗО, где едва не убили в пресс-хате. И ехать с милиционерами жутко не хотелось. Но пока они не проявляли желания надеть на меня наручники, я не так уж сильно волновался. Вышел с ними на лестничную площадку, сел в лифт.

Внизу нас ждала милицейская «волга». Майор сел рядом с водилой, а сержант на заднее сидение вместе со мной. А наш участковый попрощался и пошёл куда-то вниз по улице. Машина снялась с места, свернула на улицу 9-го мая и понеслась к улице Молодёжной. Я знал, где находится этот самый судебно-медицинский морг.

Пока ехали, я перебирал мысленно имена тех, кого мог считать знакомыми. Борис? Владлен? Но, судя по всему, документов с этим человеком не нашлось. И это странно. Борис всегда возил с собой права, а Владлен — удостоверение учителя.

Тем временем машина свернула с улицы Молодёжной на аллею, проехала и остановилась около мрачного одноэтажного здания, выкрашенного в траурный чёрный цвет.

Я выбрался наружу, за мной вылезли менты. И довольно вежливо проводили внутрь. Там, в зале, где всегда бил озноб и от холода, который, кажется, источали стены, отделанные мертвенно-голубой плиткой, и от какого-то животного страха, я увидел коротко стриженного мужчину, невысокого, широкоплечего, в белом халате и клеёнчатом фартуке. Он подкатил каталку с телом, откинул простыню до половины груди. И я тут же узнал этого мужчину.

— Это Михаил Корчагин. Но он не мой знакомый. Я видел его всего один раз. Когда он приходил к директору Назарову. С чего вы взяли, что он мой знакомый?

— У него не нашлось никаких документов. Но зато мы обнаружили ваши фотографии, заметку из газеты и самое главное — вот.

Он подал мне развёрнутый лист бумаги, на котором в правом углу я прочёл написанный от руки текст: «В Комитет государственной безопасности.» И дальше шли слова, от которых меня прошиб холодный пот.

«Хочу донести до сведения компетентных органов, что Олег Николаевич Туманов, учитель школы номер десять, будучи в Мюнхене, был завербован разведкой ФРГ.»

Автору очень нужны отзывы об его работе, лайки, награды. Это поможет решить продолжать ли писать историю Олега Туманова или закончить ее.

Глава 8. Преступление и наказание

— Вы меня арестуете? — спросил я, как можно спокойнее.

— Нет, конечно, — ответил майор. — Мы связались с комитетом, они сказали, что в курсе. И чтобы мы не лезли, куда нас не просят.

— Тогда зачем вы мне показали эту записку?

— Может быть, сможете навести нас на мысль, кто ее написал? Ведь тот, кто писал и убил Корчагина.

— Сомневаюсь. Очень, — покачал я головой. — Насколько я понимаю, тот, кто убил Корчагина, обезобразил тело до неузнаваемости, чтобы невозможно было опознать. Если бы не эта записка, вы бы не стали меня вызывать. И я бы не опознал труп. И вы, думаю, просто захоронили бы его, как неизвестного. Дело закрыли.

— Хм, — скривился Мещеряков. — Сибирцев говорил, что у вас прекрасная интуиция. — Да, верно, убийца сработал как профессионал. Уничтожил всё, по чему бы мы смогли идентифицировать человека — кончики пальцев размозжили, сломали челюсть. Удивительно, что вы смогли узнать. Ну и главное, Олег Николаевич: ваше мнение — кому понадобилось убивать этого человека?

— Я могу назвать единственного человека. Директора моей школы — Назарова. Именно к нему пришёл Корчагин, назвался боевым другом. А Назаров страшно испугался.

Разумеется, говорить о том, что выяснили в Штази по поводу военного прошлого Назарова, я не стал.

— Значит, Назаров убрал Корчагина и подставил вас?

— Нет. Не думаю. Покажите мне ещё раз записку.

Я просмотрел текст: явно писали левой рукой, и, возможно, их было двое, поскольку написание букв немного отличалось. Почему-то на ум пришёл донос, который писали Фернан де Монтего и Кадрусс на будущего графа Монте-Кристо. И, несмотря на корявость почерка, он показался мне знакомым.

— Ну что? Отпечатки мы сняли. В нашей картотеке их нет.

— А скажите, майор… Да-да, я понимаю, тайна следствия. А кто обнаружил труп?

— Э… обнаружил, — он на миг задумался, потом достал из планшета напечатанный на машинке лист бумаги и стал читать: — Обнаружил ученик 10-го класса школы номер десять…

— Макар Дубинин, — продолжил я.

Майор оторвался от листа и взглянул на меня так, будто из портала шагнул прорицатель, видящий будущее. Глаза у него округлились, выкатились из орбит.

— От-откуда вам это известно? — пробормотал он.

Я замолчал, лишь прошёлся по залу туда-сюда, не в силах сдержать волнения. Парень затаил злобу на меня. Решил подставить. И почему-то стало жалко его. Он живёт теперь только местью.

— Ну смотрите, — я остановился напротив майора и начал объяснять свою догадку. — Дубинин затаил на меня злобу. Я не буду вам всего рассказывать по какой причине. Но главное, он обижен. Узнал от кого-то, что я ездил в Мюнхен и решил написать донос в комитет. Приехал на станцию, чтобы бросить письмо в ящик. Он живёт на станции Ховрино, ездит оттуда на электричке до станции нашего города, потом на автобусе. И вот тут он видит труп. Не важно, кого. Он его не знает. И тут его осеняет мысль. Если он отправит в комитет своё послание, ему придётся подписываться реальным именем, оставлять реальный адрес. Его это не устраивает. А тут он просто засовывает записку, как будто недописанную, как анонимку.

— Глупо, — бросил сержант, услышав мой рассказ. — Глупо по-детски он поступил. Подкинул записку, сразу побежал сообщать о трупе.

— А откуда вы знаете, что тело Корчагина нашли на станции? — с любопытством майор взглянул на меня.

— А я возвращался на электричке. Она остановилась до станции. А когда мы добрались до перрона, я увидел, как труп грузят в «скорую» и случайно заметил лицо.

— Да-а-а, — протянул Мещеряков. — Как же вы так попали в нужное место в нужное время?

— Вы не представляете, насколько это со мной часто происходит, — вздохнул я.

— Но непонятно одно. Ну подбросил он записку, почему же он сам побежал сообщать милиции? Это же глупо.

— Да. Глупо. Возможно, терпежу не хватило, чтобы ждать, что кто-то ещё обнаружит тело. Хотя, думаю, кто-то его подбил на это. Если на этой записке его отпечатки…

— А как нам их снять? — поинтересовался майор. — Не хотелось тащить парня в милицию. Ведь это лишь предположение.

— Я могу дать вам его тетрадку с домашним заданием по физике. Думаю, там его отпечатков много.

— Да-да, это отличная мысль.

Я уже совсем успокоился, хотя все равно с какой-то опаской поглядывал на обоих ментов, может быть, они мне зубы заговаривают. А потом рраз — и нацепят наручники.

— Ну что ж, Олег Николаевич, — сказал майор. — Спасибо вам за помощь. Вы нам очень помогли.

И как только вышел из здания морга, и зашагал по аллее, засаженной ровно постриженными кустами, то ноги сами собой ускорились и я уже почти бежал. Оказался на остановке автобуса, совершенно запыхавшийся. На автобусе добрался домой. Захватив только обручальные кольца, решил доехать до Марины на мотоцикле.

Когда загнал мотоцикл под навес рядом с машиной, взлетел по ступенькам. Достал ключи, провернул в замке и попытался открыть дверь. Но она почему-то не поддалась. Это удивило и напугало. Я постучал кулаком, потом пнул ногой. И только через пару минут услышал, как сдвинулась дверца на глазке, закрылась. Раздался скрип и лязг крестообразного засова, которым оборудовал свою дверь Савин — видно, хранил здесь какие-то большие бабки. И дверь отворилась. На пороге я увидел Марину. Узнав меня, она расслабилась, вздохнула и широко улыбнулась:

— Ну ты просто сегодня метеор. Приехал в шесть часов! Я даже ужин ещё не начала готовить.

Я вошёл в прихожую, стащил куртку, сбросил кроссовки. Помыл руки и прошёл на кухню. Выложил на стол коробочки с обручальными кольцами.

Марина вошла за мной, но, увидев коробочку, схватила. И сразу надела на пальчик, полюбовалась игрой света маленьких бриллиантов.

— Ой, какая прелесть! Спасибо, милый!

Обвила меня за шею, впилась в губы, мы задохнулись в поцелуе, и я выплеснул на неё всю свою страсть, тиская, целуя, возбуждаясь от каждого прикосновения. С трудом оторвавшись, я с улыбкой взглянул в ее раскрасневшееся лицо и спросил:

— Ну, а кормить милого будут здесь?

— Конечно!

Хлопнула дверца холодильника, Марина быстро выложила на сковородку что-то невероятно вкусно пахнущее, налила в кастрюльку бульона.

— Марина, а почему ты на засов закрылась?

Она обернулась ко мне, прикусила верхнюю губу.

— Так просто, для безопасности.

— А что была нужда в этом? В особой безопасности? Марина, не обманывай меня, расскажи, как есть.

— Ну хорошо, — она отвернулась к плите, что-то помешивала на плите, потом бросила взгляд на меня. — Сегодня какие-то люди копались в замке. Дома ещё был Борис. Он выскочил на крыльцо, и они тут же убежали. Перед тем как уйти, он мне объяснил, как закрывать этот засов. Вот и всё.

Она сняла шкворчащую сковородку с плиты, выложила мне овощное рагу с сочными кусочками мяса. Рядом поставила глубокую тарелку с бульоном и клёцками. И присела напротив меня, все ещё напряженная, с пугающе серьёзным взглядом.

— Очень вкусно, — я зачерпнул ложкой бульон с клецкой и положи в рот. — Просто во рту тает. Марина, я понимаю, наверно, надо тебе вернуться в мою квартиру, там круглосуточно телефон работает. Да и люди рядом.

— Олег, а ты правильно документы на дом оформил? — поинтересовалась Марина.

— Честно говоря, не знаю. Оформлял Савин. Я только подписал. Но я проверю. Эти отморозки, которые пытались в дом влезть, вряд ли хозяева. Они же убежали.

Она вздохнула, слабо улыбнулась, потом погладила меня по руке.

— А что ты себе купил в салоне? — спросила мягко.

— Ботинки, костюм, сервиз «Мадонна», ну и подарок тебе. Маленький. На свадьбу. Тебе тоже надо туда сходить, выбрать платье, туфли. Я не стал это покупать, ты ведь сама должна выбрать.

— Конечно. Обязательно. Папа обещал нам на свадьбу подарить квартиру.

— Кооперативную? — я нахмурился, но склонился над тарелкой, чтобы Марина этого не увидела.

— Да. Трёхкомнатную, сейчас заканчивают строительство. Не прячь глаза, Олег. Почему тебе это не понравилось? Что не так?

— Что не так? — я вздохнул. — Ну… Я бы хотел сам заработать и на квартиру, и на машину. И на все остальное. А так ощущаю себя нищебродом.

— Кем-кем? Олег, ну что за идиотское слово! — выпалила она с сильной досадой. — Если тебе не платят столько, сколько ты заслуживаешь, не значит, что ты нищий. Зачем ты так?!

Действительно, что меня так расстраивало? У меня будет влиятельный тесть, который сможет помочь нам материально, а может быть и в моей карьере. Но черт возьми, как же это меня тяготило и мучило.

Потом, когда мы уже легли, я долго не мог заснуть. Всё перебирал события этого дня. Выступление перед всесильным Хозяином Гостелерадио, потом обслуживание на самом высоком уровне в салоне, а затем опознание трупа. Жизнь меня кидала то вверх, то вниз, как на американских горках.

Утром я поехал на тачке Марины в школу, решил все-таки после работы съездить к тем мужикам, которые обещали поставить мне заднее стекло. Предупредил мою невесту, на что она лишь слабо улыбнулась.

Первым уроком оказалась физика в 10 «Б». Я с азартом объяснял билеты, давал тезисы. Поглядывал на Макара, который сидел мрачнее тучи, уставившись в одну точку. И только сказал:

— Ребята, передайте мне все ваши тетради с домашним заданием. Я надеюсь, что жаркая весна не помешала его выполнить.

— Не помешала! — задорно выкрикнула Майя, выскочив из-за парты, положила мне на край свою тетрадку.

И все ребята потянулись, выкладывая свои тетрадки. Я начал машинально просматривать и заметил, что Макар не положил свою.

— Макар, а где твоё домашнее задание? Ты его сделал?

Он поднял на меня взгляд, покусал губы, потом полез в потрёпанный портфель со сломанным замком, вытащил писанину, доплёлся до моего стола, выложил. Я пролистал и тут заметил, что явно кто-то выдернул листы из середины. А на следующей странице проступают вмятины от текста. И я взял карандаш, заштриховал, и перед моими глазами предстала фраза: «будучи в Мюнхене». Сердце подпрыгнуло и у меня на миг перехватило дыхание.

Прозвенел звонок на перемену, и ребята потянулись к выходу. Но я задержал Макара и, глядя ему прямо в глаза, тихо спросил с улыбкой:

— Макар, а зачем ты донос на меня написал? О том, что я — шпион? Ведь меня за это могли расстрелять или в тюрьму посадить?

Парень внезапно побелел, быстро-быстро заморгал. Выдернул руку.

— Я-я-я н-не писал! — заикаясь, выдавил из себя. — Эт-то н-не я. Я не хотел! Меня заставили! Простите-е-е!

Он схватил портфель, стремглав выбежал из класса. Я услышал только удаляющийся топот ног. Положив все тетрадки и учебники в портфель, я отправился в учительскую. Выложил там и начал проверять одну за другой. Мне стало жаль пацана, которого я спровоцировал. Но потом я забыл об этом, увлёкся изучением решения задачи, которую дал Никита Троицкий. Парень шёл явно на золотую медаль. И я радовался, что всё-таки отстоял его.

Скрипнула жалобно дверь. Я поднял взгляд и увидел на пороге бледного, со взъерошенными волосами, перепуганного до смерти Даньку Тихомирова.

— Ты чего, Даня? — я вскочил из-за стола, подошёл к нему, чуть присел, вглядываясь в его бледное лицо.

— О-олег Николаевич! Там Дубина под машину попал!

Меня словно ударило электроразрядом. На мгновенье я застыл, непонимающе глядя на паренька, у которого дрожали губы.

Послышался шум отодвигаемых стульев. Остальные учителя тоже вскочили.

— Где, Даня? Где?!

— Там! — Даня махнул рукой. — На перекрёстке.

И убежал. Я ринулся из школы, выскочил. Понёсся к перекрёстку. И тут же увидел толпу и голубую кабину грузовика «Газ-53» с белой решёткой на капоте. Протиснувшись сквозь людей, которые всегда собираются, чтобы поглазеть на чужое несчастье, я остановился в полуметре от лежащего на тротуаре парня. Видно, что грузовик отбросил его.

Рядом с машиной, где в кузове виднелись выстроенные пирамидой красные кирпичи, стоял перепуганный до смерти вихрастый круглолицый парень, водитель, в потёртой кожаной куртке, в спортивных штанах со вздувшимися на коленях пузырями и в кепке. Он размахивал руками и плачущим голосом вскрикивал:

— Граждане! Товарищи дорогие! Он сам выскочил! Я не смог… Не смог затормозить. Он прямо, как псих бежал. Граждане! Товарищи хорошие! У меня жена беременная, мать болеет. Мне нельзя в тюрьму. Он сам…

Поза Макара с вывернутой шей, остекленевшими глазами, мне уже сказала, что всё кончено. Из-под тела медленно растекалась багровая лужа. И я прикрыл глаза, на меня нахлынуло такое страшное сожаление, что я спровоцировал парня. И невыносимая жалость сжала сердце.

Резкий звук сирены вырвал меня из моих переживаний. Скрип тормозов, и я увидел милицейский «газик», из которого вылез инспектор в плаще, из-под которого виднелись отлично выглаженные брюки со стрелками, в фуражке. Подошёл к толпе, и все расступились перед ним, зрителей явно стало меньше.

— Товарищ инспектор, — к гаишнику кинулся шофёр грузовика. — Он сам, он сам под колёса бросился, — губы у парня дрожали, он не знал, куда девать руки. То мял в руках кепку, то пытался засунуть ее в карман куртки. То опять надевал на голову. — Я не виноват.

— Разберёмся, — буркнул мент. — Вы видели, что произошло? — спросил он меня.

— Нет. Я позже подошёл.

— Ну тогда отойдите. Я хочу выслушать свидетелей. Кто знает, кто этот парень?

Деловые вопросы инспектора прервал вой скорой. Она лихо затормозила за «газиком», из неё выскочила женщина в белом халате с чемоданчиком. Подбежала к парню, присела. Я видел, как она прижала пальцы к сонной артерии. Но потом на миг замерла. Встала и тяжело вздохнула.

— Что? — спросил инспектор.

Она покачала головой, развела руками. И медленно направилась обратно к бело-красному «рафику».

— Ну так что, кто этот парень? — повторил свой вопрос инспектор.

— Это Макар Дубинин, — отозвался я. — Я — завуч школы, где он учится… учился. Ученик 10-го класса.

Я назвал имена родителей и адрес, где парень с ними жил.

— И как вас зовут? — инспектор деловито открыл блокнот и поднял на меня заинтересованный взгляд.

— Олег Николаевич Туманов.

Я услышал возгласы, охи, вскрики и всхлипывания. Обернулся. Вокруг уже образовалась толпа из учеников, прибежавших сюда. Тут же стояли наши учителя: Владлен, Татьяна, завуч Таисия Геннадьевна. Особенно выделялся Никита Троицкий, стоял с окаменевшим вытянутым лицом.

— Ребята! Ребята! Идите обратно в школу! Таисия Геннадьевна, отведите ребят обратно. Нечего тут смотреть!

— Олег Николаевич! — ко мне ринулась Майка. — Как же он так?

Она прижала ладони ко рту, и по щекам побежали слезы, закапали на асфальт. Я обнял ее, и она уткнулась носом в мою грудь, и плечи у неё сотрясались крупной дрожью.

Я услышал, как прибыла ещё одна машина. В неё занесли носилки с телом Макара. И народ, насладившись зрелищем смерти, начал расходиться, обсуждая происшествие, словно побывали на каком-то шоу, которое отвлекло их от скучной рутины, развлекло их на миг.

Я оторвал от себя Майку и направился к толпе застывших в оцепенении учеников.

— Все быстро в школу! — приказал я таким тоном, что ребята послушались.

Развернулись, поплелись обратно. Той же толпой, я замыкал эту траурную процессию. Вернулся в учительскую, присел за стол.

— Ну как он? — ко мне подошла взволнованная Полина, взглянула мне в лицо.

— Никак, — я покачал головой. — Насмерть.

— Ах! — Комиссарова так же, как Майка Зуева, вся сжалась, будто ее ударили, приложила ладони ко рту, всхлипнула, глаза широко раскрылись.

А я бездумно посмотрел на гору тетрадей, среди которых торчал кусочек той, которая принадлежала Макару. Меня терзала жалость, грызла совесть, что я вот так одной фразой лишил парня жизни. Ну что ему могли предъявить? Донос, анонимку? Общественное порицание, ну максимум. А тут парень так расстроился, так испугался чего-то, что бросился под колёса.

Я подумал о том, что придётся выполнить неприятную миссию — сообщить родителям Макара. И только эта мысль пришла мне в голову, как с грохотом распахнулась дверь. Влетела вихрем мать Макара. Бросилась ко мне с перекошенным лицом, растрёпанная. Поставив руки на стол передо мной, заорала:

— Убийца! Ты убил моего мальчика! Я тебя отправлю в тюрьму, мерзавца! Что ты ему сказал, подонок? Что ты ему сказал?!! — она протянула ко мне руки, словно хотела задушить.

Почему-то меня охватило полное равнодушие и спокойствие, как бывает, когда человек попадает в «глаз» урагана: там всегда царит мёртвая тишина и покой.

Взглянул прямо в глаза женщине и спросил:

— Мария Робертовна, а что я ему мог сказать? Вы знаете?

Она вдруг опешила, отпрянула, словно увидела в моих глазах приговор. Я вышел из-за стола, присел на край и, не сводя прямого взгляда с родительницы, которая покрылась пунцовыми пятнами, повторил вопрос:

— Вы в курсе того, из-за чего ваш сын мог так испугаться моих слов?

У женщины затряслись губы, тяжело и высоко вздымалась грудь, а глаза начали бегать, она не могла вынести моего взгляда. И я понял, в чем дело. Формулировка в доносе выглядела по-взрослому. Макару вряд ли пришёл бы в голову такой канцелярит: «будучи в Мюнхене». Значит, его подбила на эту подлость мать. И теперь она пыталась выплеснуть свою вину на меня.

Я не знал, как избавиться от этой дьяволицы, которая, потеряв своего бесёнка, готова сжечь меня на костре. Но тут на помощь пришла Комиссарова, подошла к женщине, обняла ее мягко за плечи, протянула стаканчик с резко пахнущим лекарством.

— Мария Робертовна, выпейте корвалол, — предложила Полина мягко. — Мы все вам очень и очень сочувствуем. Потерять сына — это страшное горе.

Женщина всхлипнула, из глаз потекли струйки слёз, она взяла стаканчик, залпом выпила и Комиссарова отвела ее в вглубь учительской, усадила на кожаный диванчик, стала утешать, говорить пустые, формальные слова. Но Дубинина размякла, положив голову на плечо Полины, рыдала в голос. А я ощутил, как у меня дрожат руки и подкашиваются ноги.

Открылась дверь, на пороге я узрел секретаршу Назарова и понял, что директор уже в курсе. Я пошёл за нашей красоткой, которая виляла бёдрами так, словно раздвигала упругую жидкость.

Назаров встретил меня взглядом, в котором я не прочёл осуждения или недовольства. Сделал приглашающий жест, а когда я, отодвинув кресло, присел, спросил:

— Что произошло?

— Макар Дубинин, ученик 10-го «Б» класса попал под грузовик. Погиб. Я был на месте происшествия.

— Ясно, — Назаров сказал спокойно, без осуждения, вытащил из портсигара сигарету с золотым ободком, прикурил длинной спичкой, и, когда выпустил в воздух струйку дыма, проронил: — Надо сообщить родителям. Школа возьмёт на себя все расходы по похоронам.

— Родители уже знают. Его мать пришла.

— Вот как? Рассержена?

— Очень. Обвиняет меня в том, что Макар погиб. Что-то я ему сказал, она считает, что парень из-за этого потерял голову.

— Понятно, — равнодушно проронил Назаров. — Обычная истерика.

— Это моя вина. Могу написать заявление об уходе.

— Да вы что, Олег Николаевич? — усмехнулся директор. — Вашей вины тут нет. Продолжайте работать спокойно. Конечно, вина школы есть в том, что погиб школьник. Но он сбежал с уроков. Так что школа не несёт ответственности за то, что произошло. Мне звонили из милиции. Сообщили, что это несчастный случай. Парень выбежал прямо под колёса грузовика, шофёр не смог затормозить, — объяснил он и спросил: — Как у вас дела с радиомачтой?

— Я почти всё сделал. Осталась только настройка. Ну и я хотел ещё расширить ее возможности, поставить чашу радиотелескопа.

— О! Это верное решение. Будет очень здорово, — почему-то обрадовался Назаров. — Напишите мне служебную записку, какие детали вам для этого нужно. Идите.

Я вышел из кабинета, на мгновение застыв у двери, прижался к ней, переваривая этот разговор. Назарову оказалось совершено плевать на смерть школьника, хотя из-за этого происшествия он мог слететь с места.

Вздохнув, я уже хотел отправиться в учительскую, как услышал из кабинета звонок телефона и затем хорошо различимый голос директора:

— Да, можем встретиться. Где? Ага. Через пять минут подойду.

Этот разговор здорово меня заинтересовал. Уж не с Михаэлем собрался встретиться Назаров?

Я решил не уходить в учительскую, а прошёлся по коридору, вышел во двор и спрятался за густой порослью деревьев, внимательно наблюдая за входом в школу. И действительно минут через пять на крыльце показался Назаров, быстро спустился и зашагал к воротам. Я последовал за ним по дорожке стадиона, прячась за деревьями. Как только он вышел на улицу, я подобрался к выходу, бросил взгляд, увидев, как удаляется спина директора. И понял, куда он идёт. Не стал преследовать его, быстро зашагал по параллельной улице, свернул за торцом. И пробежался между деревьями, оказавшись в маленьком сквере, густо заросшем буйной зеленью. И присел около дерева, скрывшись за кустами.

Послышались шаги, скрип лавочки. И я осторожно выглянул и увидел Назарова. Он сидел, раскрыв широко газету. Через пару минут вновь послышались мерные тяжёлые шаги, скрип гравия под ногами. И кто-то присел рядом.

— Мы все сделали.

Я услышал баритон собеседника Назарова, и он показался мне знакомым. Он не принадлежал Михаэлю, мужчина говорил совершенно без акцента.

Голоса заглушал шум фонтана, бившего высокими струями из позеленевшей резной каменной чаши.

— Плохо сработали, — послышался недовольный голос Назарова.

— Это почему ещё? — проворчал его собеседник.

— Потому что его опознали, и менты уже мной интересовались.

Повисла пауза, только слышалось шуршанье газеты. Потом собеседник Назарова резко отчеканил:

— Мы уничтожили все признаки, по которым можно было опознать труп. Все! Ручаюсь за своих людей. Они сработали так, что комар носу не подточит. Его никто не мог опознать! Его никто не знает здесь.

— Его видел Туманов. Он опознал.

— Опять этот Туманов. Ненавижу этого выскочку. Давно предлагал убрать его. Он мешает тебе. Он тебя выдаст.

— Ты не понимаешь. Туманов — отличный радиоэлектронщик, он сделал то, что никто не сделает. Когда всё сработает, только тогда мы его ликвидируем. Но сейчас он нам нужен, как никто другой.

Ничего нового из разговора я не услышал. Да, Корчагина убрали по приказу Назарова. Но ничего про записку Макара Дубинина они не знали. Правда, я не понимал, зачем нужно было подстраивать несчастный случай, если проще — убить и закопать где-нибудь в лесу? Глушковск окружали пока густые, порой совершенно непроходимые леса из высоких корабельных сосен, сменявшихся на березовые рощи.

И самое главное, чего я узнать не смог — что за операцию планируют эти люди? Судя по всему, здесь нужна радиомачта, которую я уже почти смонтировал. Но для чего? Для переговоров между собой? Или ещё для чего-то?

Я услышал, как скрипнула скамейка, собеседник Назарова направился по дорожке мимо фонтана. Я осторожно выглянул, присмотрелся и у меня непроизвольно упала челюсть. Я узнал этого человека. Военная выправка, подтянутый, статный, немолодой. Я очень хорошо помнил его придирки ко мне в Мюнхене. Как он строго требовал от меня примерного поведения, чтобы я, не дай бог, не поддался вербовке врагов. А сам? Как он решил продаться этим шпионам?!

Автору очень нужны отзывы об его работе, лайки, награды. Это поможет решить продолжать ли писать историю Олега Туманова или закончить ее.

Глава 9. Ничего себе поездочка

Когда я вернулся в школу, на уроках царило общее подавленное настроение. Будто эта трагедия, что случилась с одним учеником, выбила из колеи всех. Хотя вряд ли большая часть учеников знала, кто такой Макар Дубинин.

И когда я вёл физику в 8-м классе, объяснял один из билетов, спросил, есть ли вопросы. То один из учеников, Слава Васильев, поднял руку и поинтересовался:

— Олег Николаевич, а когда похороны Дубинина будут?

— Слава, а зачем тебе это? Ты знал Макара? Или просто хочешь с уроков улизнуть?

— Ну, я не знал. Но так…

Явно хотелось ему сказать, что просто позырить хочет он на похороны. Дети равнодушны к смерти. Помнится, когда я ещё был пацаном, то мы гурьбой бегали смотреть, какой гроб вынесут, тканью какого цвета он будет обшит. Потом пронесут по улице под унылый и фальшивый вой духовых инструментов, засыпая следы еловыми ветками, на которые мы, ребятня, опасались наступать.

— А так, — холодно объяснил я. — Когда будут похороны, не могу сказать. Обычно на третий день. Но если в милиции будет расследование… В общем, давайте вернёмся к теме урока, — закончил я строго, заставив Васильева опустить голову.

Меня не отпускало какое-то ноющее чувство тревоги, что ли, опасения чего-то. Я не знал, что именно предпримет мать Макара, но это лишало меня душевного равновесия.

Когда я после последнего урока вернулся в учительскую, то застал там нового персонажа — мужчину лет сорока, в цивильном тёмно-сером костюме. Но аккуратная форменная стрижка темных волос выдавала в нем мента. Когда я вошёл, он встал с дивана и пошёл мне навстречу, демонстрируя военную выправку.

— Олег Николаевич Туманов? — спросил он. — Меня зовут Меркулов Тимофей Данилович, я следователь прокуратуры по делу о гибели Макара Дубинина, — он вынул из кармана удостоверение, раскрыл и показал мне. — У меня к вам есть несколько вопросов. Где мы можем с вами поговорить?

— Давайте перейдём в пустой класс, — предложил я. — Там поговорим.

Следак кивнул, и мы вышли с ним в коридор, и я довёл его до одного из классов, где дежурные всё убрали, поставили стулья на столы, вытерли доску, полили цветы на подоконниках. И даже вымыли полы. Здесь стоял въевшийся в стены, пол и разрисованные парты запах мела, половой тряпки и человеческих тел.

Меркулов присел за парту на первом ряду у окна, а я — перед ним. И вопросительно взглянул на него.

— Какие у вас ко мне вопросы?

Меркулов вынул из портфеля служебный блокнот, открыл на пустой странице, рядом положил ручку. А я наблюдал за его жестами со все возрастающей тревогой, и она все сильнее и сильнее скручивала желудок и низ живота.

— По вашему мнению, что могло повлиять на поведение Макара Дубинина? Какой-то вопрос ему?

— Мать Макара считает, что я его спровоцировал? Так?

— То, что считает она, не имеет значения. Ответьте на вопрос.

— Проблема тут в том, Тимофей Данилович, что это касается другого дела, в котором я выступаю как свидетель. И разглашать тайну следствия не имею права.

— Вот как? — он поднял левую бровь, задумался. — И все-таки, что вы можете сказать по этому поводу?

— Ну хорошо, я вам обрисую в общих чертах. Макар совершил один подлый поступок. Я ему сказал об этом. На него это произвело сногсшибательное впечатление.

— Какой поступок? Насколько я знаю, дело касается драки Дубинина и Троицкого, которую вы замяли?

— Это вам мать Дубинина сообщила? Я не замял. Дубинин оскорбил меня и ученицу его класса. Троицкий дал по физиономии Макару пару раз. Я их разнял. Обычная драка, я это объяснил отчиму Макара. Он со мной согласился.

— Дубинина сообщила, что её сына очень сильно избили, а школа не захотела наказывать зачинщика.

— Зачинщиком был Макар. Он выдал такою... гадость, просто откровенная клевета и оскорбление.

— И что он сказал? Конкретно?

— Ну мы с вами оба мужчины, так что, надеюсь, вы поймёте, о чем я.

Я вытащил свой блокнот и написал фразу, которую услышал, когда подходил к классу.

Когда Меркулов бросил взгляд на фразу, у него поднялась линия волос и брови.

— Да, это серьёзно. Вы ему напомнили об этом?

— Нет. Хорошо, я вам скажу. В милиции мне показали анонимку, где меня обвиняли в серьёзном преступлении, которого я не совершал. У меня возникла догадка, что эту анонимку из мести написал Макар. Я ему об этом сказал.

— На понт взяли, — усмехнулся следователь. — Понятно.

— И я думаю, он так испугался, потому что на эту анонимку его подбила мать.

— Да, мать, — протянул Меркулов. — Она потеряла сына, теперь живёт только местью. У неё нет других мыслей. Понимаете, Олег Николаевич? Она вся погружена в своё горе и считает вас виновным в гибели сына.

— И что теперь? Будет суд?

Он не ответил, лишь быстро накарябал закорючки стенографии в блокноте, захлопнул его и сунул обратно в портфель.

Встал из-за стола и протянул мне руку.

— Я узнал, что хотел. Думаю, что дело мы закроем. Хотя, вы понимаете, мать Дубинина может пойти дальше жаловаться.

Я пожал ему руку:

— Да, я понимаю.

Этот короткий разговор оставил такой тяжёлый и неприятный осадок, что в своё время я пошёл бы и напился, чтобы забыться. Но позволить себе такую слабость я не собирался. Вернувшись в учительскую, я захватил все тетрадки с домашним заданиями, сунул в портфель учебники и направился к выходу, где стояла тачка Марины. Но потом вспомнил, что нужно предупредить её о том, что я задержусь. Вернулся и набрал номер, который она мне дала. Слушал вначале долгую тишину, потом щелчок переключения и голос Марины, уже немного сонный:

— Алё! Я слушаю. Кто это?

— Мариночка, это я. Понимаешь…

— Ты звонишь, что опять задерживаешься, — в её голосе я услышал досаду. — А я приготовила твой любимый пирог с лимоном и яблоками. И ещё. Приехал папа.

— Я быстро, зайчик. Мне обещали на твоей машине стекло поставить. Ну вместо того, что разбилось. Быстро сгоняю туда-сюда и вернусь.

Она тяжело вздохнула, я слышал ее дыхание в трубке. Потом ответила:

— Ну что. Езжай. Подождём тебя, гулёну.

Я вышел на крыльцо со страстным желанием бросить всё и поехать к Марине. Я так устал за день, что ехать куда-то ночью совершенно не хотелось.

И обнаружил, что во дворе стоит боком ещё одна машина, ярко-красный «Москвич». Хлопнула дверь, вылез Макс Дунаевский, оскорбляя всю мою печаль своей широченной радостной улыбкой.

— Туманов, пляши! — выкрикнул он с такой счастливой улыбкой, что покоробило меня.

— Чего сплясать? Лезгинку или танго?

— А чего хочешь! — Он, кажется, заметил моё мрачное настроение, но его явно распирало сообщить мне какие-то новости. — Лапин увеличил нам бюджет!

— То есть? Вместо Абдулова взяли Боярского, и я не у дел? И чего тут хорошего?

— А вот и не угадал. Лапин оставил всех на своих местах! Но увеличил бюджет, чтобы мы могли не только всё снять в лучшем виде. Он дал указание выпустить пластинку с песнями из фильма! Можешь себе представить?!

— Я рад.

— И вот ещё. Он сказал, чтобы выпустили миньон только с твоим исполнением и Леночки Дриацкой. Ты понимаешь, насколько это важно?

— Понимаю.

— А чего у тебя такое траурное настроение? — наконец, с досадой выпалил он.

— Понимаешь, у нас сегодня старшеклассник попал под грузовик. Погиб.

— А, ну понятно, чего ты такой хмурый. Но ведь я тебе радостную весть принёс.

— Да, спасибо, Макс. Я очень это ценю.

Он уже собрался развернуться и направиться к своей машине, как остановился. Хлопнул себя по лбу и продолжил:

— И слушай. Ещё одна новостишка. Ну пока на уровне слухов. Лапин прознал, что ты учитель астрономии. Ну и хочет, чтобы ты вёл передачу на 4-м канале о звёздах там, созвездиях. Сказал, мол, лицо у тебя подходящее, такое интересное. Голос приятный.

— Это здорово! — Эти слова Дунаевского меня порадовали сильнее.

— Вооот. Но это так на уровне слухов. Если действительно Лапин решит сделать это, то тебя вызовут к нему. Ну бывай, дружище, — он протянул мне руку, о которую я хлопнул свою.

— Ну а чего с остальными? Ленинградская диаспора теперь наши враги? Или Фрейндлих с Боярским решили уйти из картины?

— Да нет, вроде. Все осталось в прежнем виде. Фрейндлих играет королеву, Боярский — Рошфора. Я обещал ему пару песенок подкинуть. Знаешь, я думаю, он не сильно расстроился. С остальными подружился, жрут водку они теперь все вместе, — Макс коротко хохотнул. — Решили сцены с Абдуловым, пока он будет на гастролях, снимать с дублёром, со спины. А потом вернётся, будем снимать крупный план.

Я хорошо помнил, что именно так снимали Вениамина Смехова. Он был сильно занят в театре, приезжал на съёмки редко. Поэтому какого-то мужика в костюме мушкетёра снимали со спины, а затем «восьмёркой» — крупный план с Атосом. В фильме, что видел я в своём времени, это было порой очень сильно заметно. Я бывал на творческих вечерах, где выступал Смехов. Он ненавидел эту роль, считал себя театральным серьёзным актёром, Атос испортил его имидж. Но актёр не мог не рассказать какие-то байки об этих съёмках. И после этого я уже начал присматриваться к сценам и замечать пустоту вместо Атоса и затем крупный план с ним. Особенно это заметно в сцене, где Атос отбирает у Миледи бумагу, которую ей дал Ришелье. Смехов там говорит в камеру: «Анна де Белль, Леди Кларик, Шарлотта Баксон, баронесса Шефельд, графиня де ля Фер, Леди Винтер. Видите, вас так много, а меня так мало». Играет он великолепно, но эта пустота вокруг ощущается.

— Отличное решение, — согласился я.

— Кстати, можешь и в Одессу к нам приехать. Познакомишься с остальными. Они о тебе наслышаны. Ну все, не буду тебя задерживать.

Он уселся за руль, мотор зарычал, и машина, развернувшись, укатила со двора.

А я выехал на своей баварской красавице на Юбилейный, свернул на Ленинградку, а затем поворот на МКАД, а когда оказался на Волоколамском шоссе, погнал с бешеной скоростью. Посты ГАИ здесь были только рядом с посёлками, и там я притормаживал. А затем вновь гнал, обгоняя «Волги» и «Жигули». Одна машина вдруг решила посоревноваться со мной, какая-то иномарка, судя по дизайну. И какое-то время мы, ревя моторами, ехали рядом, но потом водила плюнул и отстал.

Я пытался выбросить из головы тягостные мысли о разговоре Назарова с комитетчиком, который ликвидировал Корчагина и явно рвался проделать это со мной. И очень хотелось прогнать стоявшее перед мысленным взором лицо кричавшей на меня матери Макара.

Я мчался по шоссе, по обе стороны стеной стоял густой лес, который освещался тусклыми фонарями. Фары высвечивали серый асфальт передо мной, весь в извилистых трещинах. И чем сильнее я отдалялся от города, тем чаще и причудливей они становились, так что мне пришлось все-таки сбросить скорость до шестидесяти, иначе даже прекрасная подвеска моей тачки уже не справлялась с жутким полотном, которое, наверно, ремонтировали раз в сто лет.

Весь погруженный в свои раздумья, я чуть не прозевал поворот на грунтовку, перед которой стоял щит с надписью «Д. Воронцово», уже сильно стёртый.

Там вдалеке я увидел высокий бетонный забор и парковку перед ним. Оставив машину, я зашёл на проходную. За стеклом обнаружился мужчина в тёмной форме, к которому подходили люди, брали у него какие-то бумажки и проходили через турникет. Я решил позвонить по телефону. Чёрный допотопный аппарат стоял на столике рядом. Гудки быстро оборвались щелчком, и я услышал радостный голос Тимура Захарова:

— Привет! Ты приехал наконец! Давай заезжай к нам! Возьми пропуск для себя и тачки у мужика и заезжай с другой стороны. Там ворота, тебя пропустят.

Я забрал пропуск, вернулся на улицу и огляделся. Это место напоминало военный городок, или гарнизон. Или тюрьму. По периметру возвышались две вышки. Забор из бетонных плит заканчивался клубками колючей проволоки.

Я объехал вокруг это странное место и действительно увидел высокие ворота и КПП, рядом с которым лениво курил парень в темной форме, подпоясанный толстым ремнём с бляхой. «Серьёзное место, — промелькнула у меня мысль. — Хорошо охраняемое». Так что вряд ли здесь меня стукнут по башке и отнимут мою «баварскую красавицу».

Я выскочил из машины и показал парню пропуск, который мне дали на проходной. Он взглянул в листок, пробурчал лениво:

— Паспорт.

И тут же вспомнил, что машина-то не моя, а Марины. Но парень пролистал мою красную книжицу с гербом СССР, зевнул и махнул рукой:

— Езжай. Потом сверни налево. В подземный гараж.

Ушёл к себе в будку и через пару минут ворота медленно разошлись, и я проехал внутрь, свернул налево, увидев квадратный зев туннеля, и направил туда свою тачку. Она покатилась вниз, вниз. И наконец выехала на пол подземного ангара, с бетонными глухими стенами.

Когда вылез из машины, то сразу увидел улыбающегося Тимура:

— Ну, с приездом тебя. Вылезай. Щас тебе будем стекло ставить. Не боись, все путём будет.

Рядом образовалось двое техников в синих комбинезонах. Один из них залез за руль и отогнал машину вглубь помещения, где виднелись ряды смотровых ям. С потолка свисали манипуляторы, до потолка возвышалась громадная печь, в которой сгибали стекла. В небольшое окошко, за которым бушевало пламя, наблюдал один из техников.

— Хочешь поглядеть, как мы тут бронебойку испытываем? — спросил Тимур.

Он привёл меня к небольшой комнатушке со стенами из решётки, покрашенной белой эмалью. За ней я увидел стенд, где уже внизу лежал кусок стекла. Тимур открыл воротца, опустил кронштейн и прикрепил к нему три здоровенных металлических шара. Аккуратно закрыл и нажал на панели кнопку. Шары с глухим грохотом шлёпнулись о стекло, оставив несколько круглых вмятин.

— Так стекло же испортилось? — не понял я.

— Нееет, — протянул Тимур. — Вмятины есть, но стекло целое.

— И с моим так же будет?

— Конечно. Выстрел даже дырки не оставит. Да ты сам можешь убедиться.

— Нет. На моём не надо так испытывать, — предупредил я.

— Да нет. Никто на твоём автостекле этого делать не будет. Не переживай. Я тебе покажу такое же, но только на стенде. Пошли.

Он провёл меня до самого конца этого помещения, открыл дверь, и мы оказались в длинной комнате, смахивающей на тир. Слева я увидел закрытую на кодовый замок дверь. Парень поколдовал над ней, сдвинул тяжеленую плиту, и я увидел за ней на полках целый арсенал из пистолетов, винтовок и даже нескольких «калашей».

В метрах десяти на раме поблёскивало стекло. А перед ним в тисках был закреплён пистолет Макарова. Тимур снял его и подал мне.

— Хочешь пострелять?

— Не откажусь.

С десяти метров попасть в мишень размером метр на метр — плёвое дело.

— В центр стреляй, а потом по краям, чтобы треугольник образовался, — объяснил Тимур.

Потом подал мне наушники и сам надел такие же и кивнул, мол, давай.

Я прицелился. Нажал спуск. Бах! Ровно в центре образовалась лунка, испортив прозрачность стекла. Бах! Бах! И мои выстрелы образовали равнобедренный треугольник.

— А если из калаша пальнуть? — поинтересовался я с азартом. — Чего будет?

— Дыра будет, но стекло все равно не разобьётся. В этом вся фишка. Подожди, сейчас другое стекло поставлю.

Он вытащил со стеллажа другой кусок стекла, установил в раму. И, вернувшись ко мне, передал мне из арсенала АК-74.

— Ну давай, стрелок.

И сам отошёл чуть в сторону. Я проверил магазин, под завязку. Грохот выстрелов, запах пороха. Стекло покрылось небольшими ямками, но пули даже не пробили его насквозь. Это удивило меня. Даже в постсоветское время я наблюдал испытание подобного стекла. Там пули оставляли здоровенные дыры, от которых расходились трещины. Хотя стекло все равно не разбивалось. А тут ни — одного отверстия.

— Ну, ребята, вы молодцы, сделать такую штуку — это крутизна.

— Ну а то? — С гордой улыбкой ответил Тимур. — Стараемся.

— И куда это стекло идёт?

— Да куда угодно, на КПП, для автомобилей разных больших шишек. После того как на Лёню было покушение, все машины обязали оборудовать подобными стёклами. Аналогов в мире нет.

— А не боитесь тут хранить такой арсенал? — Я кивнул на ряды выставленного оружия.

— Ну ты ж видел, какая у нас тут охрана. Мышь не проскочит.

— Мышь-то может и не проскочит, а вот люди…

В дверь громко застучали. Тимур открыл и, услышав ответ, обернулся ко мне:

— Они всё сделали. Принимай работу.

Я не поверил. Но когда мы вернулись в основной зал, то я увидел свою машину с уже другим задним стеклом. А моё оргстекло, которое я поставил как времянку, стояло прислонённое к стене.

— А как вы успели его сделать? — Удивился я. — Его ж надо вырезать, края обработать, согнуть.

— У, как ты хорошо технологию знаешь. Мы сделали по чертежу. У нас на все тачки есть. Естественно, при тебе мы бы не успели.

— А если бы я не приехал?

— Другим бы поставили. Не переживай. — Он похлопал меня по плечу. — Ну, попробуешь?

Он взял со стола здоровенную кувалду и передал мне.

— Нет. Не хочу. — Я положил обратно эту здоровую балду. — Верю на слово.

— Ну, если ты удовлетворён, пошли рассчитаемся, — подмигнул мне.

Он отвёл меня куда-то в конец помещения, где я увидел конторку со столом, на котором лежала большая канцелярская книга в потрёпанной картонной обложке. В углу — сейф.

— Сколько с меня?

— Как договорились. Штука.

Я не стал возражать, вытащил портмоне, стал отсчитывать купюры. Тимур аккуратно пересчитал и положил в свой бумажник. Потом подошёл к шкафчику, висевшему над сейфом, достал пузатую бутылку с янтарной жидкостью. Выставил два бокала.

— Тимур, я пить не буду, извини. За рулём.

— Да ладно тебе! Никто тебя ночью не остановит! Все гайцы дрыхнут.

— Нет, — я отрицательно покачал головой. — Лучше скажи, где у вас тут комната для раздумий. Хочу отлить перед дорогой.

— А, ну это просто. Вот тут по коридорчику пройдёшь до конца, — он махнул рукой за конторку. — И там дверца заветная.

Он ушёл, а я добрался до сортира, облегчился в маленькой каморке, где находился унитаз и открытая душевая кабинка, отделанная грязно-жёлтой плиткой, с лейкой, закреплённой на смесителе. И решил вернуться. Но стоило мне дойти до конторки, как я услышал странный шум в зале. Громкие вскрики и пару раз грохнул выстрел. И в ноздри начал заползать острый запах пороховых газов.

Я добрался до выхода, осторожно выглянул и мысленно выругался. Там нарисовалась троица явно чужих — двое коротко стриженных парней, один высокий, сутулый и худой, другой пониже и более плотный, с округлыми плечами. Одеты в обычную полевую солдатскую форму с автоматами наперевес. Возглавлял невысокий парень в куртке, спортивных штанах и в кепке, надвинутой на глаза.

Все техники стояли у стены на коленях, заложив руки за голову. А главарь, приложив пистолет к виску Тимура, чего-то требовал у него.

Я присел и почти ползком добрался до здоровенной станины, над которой висели манипуляторы-краны, закреплённые на рельсовых направляющих. И отсюда я не только хорошо увидел, что происходит в зале, но и услышал, как главарь выкрикнул громким тенорком:

— Ты слышал? Код от оружейной! Быстро! Код! Иначе дырку сделаю в твоей башке!

— Какой код? Какая оружейная? — бормотал Тимур. — О чем вы, товарищи? Нет тут ничего.

Промелькнула мысль, откуда этот ублюдок знает, что здесь есть тир, оружейная? И как они вообще смогли с автоматами пробраться в это защищённое помещение? Значит, на КПП их пропустили. Или они сняли того ленивого охранника, который проверял мой пропуск? А может быть, его уже давно подменили? Двое парней в солдатской форме походили на дезертиров, сбежавших из гарнизона, прихватив с собой оружие. Но третий выглядел иначе.

— И пусть ключи от тачки отдаст, — подал голос один из солдат.

— Это само собой, — согласился главарь.

Ну это уже совсем меня не устраивало. Мало того, что эти отморозки собирались ограбить арсенал, так ещё и угнать мою машину.

— Ладно-ладно, — вдруг согласился Тимур. — Я вам все покажу. Пошли.

Один солдат остался держать под дулом автомата техников. А второй бандит и главарь направились вместе с Тимуром в конец зала, к заветной двери, за которой находился тир. Тимур подошёл к двери, набрал код, но как только нажал на ручку, быстро открыл, юркнул туда и захлопнул с другой стороны.

— Ах ты, сука! Гадёныш! Мразь! — взревели бандиты.

Они начали колотить руками и ногами со всей силы по двери. А я ползком проскользнул обратно к тому месту, где их подельник держал под дулом автомата техников и поглядывал в сторону матерящихся товарищей.

Я выскочил из-за печи, бросился в ноги солдату, сбил на пол. Наскочив сверху, зажал его шею между своих ног и врезал от души пару раз по физиономии. Он хрюкнул, дёрнулся и, раскинув руки, затих.

Схватив его автомат, я тут же опять спрятался за печь. Его подельники обернулись на шум. Увидев распластавшегося на полу парня, ринулись обратно. А я, передёрнув затвор, дослал патрон в патронник ствола. Чуть высунулся и очередью прошил бандитов по ногам. Второй солдат рухнул на пол, выронив автомат, который закрутился и отлетел в сторону. Дёргая ногами, парень начал истерично орать от боли. Видно, пули попали ему в пах, на штанах между ног начали проступать пятна крови. Техники бросились врассыпную, спрятались кто куда.

Главаря моя очередь не задела, и я высунулся, чтобы дать другую очередь. И холодок пробежал по спине. Бандюган исчез. Куда же он делся, чёрт его побери?!

Страшный удар по голове выбил у меня искры из глаз. Главарь каким-то невероятным образом оказался у меня за спиной и огрел рукояткой пистолета. В глазах начало стремительно темнеть, перехватило дыхание.

Автору очень нужны отзывы об его работе, лайки, награды. Это поможет решить продолжать ли писать историю Олега Туманова или закончить ее.