Назад в СССР: Классный руководитель. том 5

Глава 1. Вместе с "красным Элвисом"

Март 1978 года. Берлин, ГДР, Дворец республики

Выступать с концертом в первом отделении перед Дином Ридом совершенно не хотелось, тем более здесь, в помпезном Дворце республики, а не в уютном маленьком театре Горького, к которому я так привык. Но отказать Эльзе Дилмар, которая столько сделала для меня, я не мог.

Я поднялся по широкой лестнице на второй этаж, где располагалось центральное фойе, также освещённое многочисленными шарами-люстрами, закреплёнными на металлическом каркасе. У стен по периметру стояли кадки с зеленью, кресла, в которых отдыхали люди, бегали дети. Никто не обращал на меня внимание. И это даже радовало.

Прошёлся по красной ковровой дорожке к входу в концертный зал, где висела большая красочная афиша с Дином Ридом в ковбойском прикиде — джинсы, рубашка, шляпа. Попытался найти афишу со мной, но, к своей досаде, ничего не увидел. А когда вернулся к входу, рядом с изображением «красного Элвиса» увидел, что ещё участвует ансамбль под управлением Штефана Винклера, а ниже приклеена бумажка с моим именем. Меня это задело. Все-таки та афиша в роскошном концертном костюме, которую готовили для театра Горького, выглядела солидно. А тут — Дин Рид и другие. Но я понимал, что я — никто по сравнению с этим кумиром ГДР и других соцстран, которые лепили из него Элвиса Пресли «восточного разлива».

Зал, конечно, впечатлял. Кроме партера с рядами кресел, обтянутых ярко-жёлтым бархатом, ещё несколько ярусов амфитеатра. Огромную сцену, которая выступала углом в зал, окружали с двух сторон стены, отделанные большими квадратными панелями. Здесь уже репетировали музыканты. Длинные волосы, красные рубашки, светлые брюки. «Красному Элвису» разрешали исполнять рок-н-ролл, джаз. Компенсация за то, что путь настоящему западному року был перекрыт.

Я взбежал на сцену, подошёл к музыкантам. Они бросили репетировать, взглянули на меня без всякого интереса.

— Guten Tag! Mein Name ist Oleg Tumanov. Ich werde im ersten Akt auftreten. [1]

— Tag! — сказал один из них, что стоял с гитарой, плотный широкоплечий брюнет, выпуклые скулы, большой губастый рот. — Ich bin Stefan Winkler, der Anführer. [2]

Он даже не стал пожимать мне руку для приветствия. Лишь лениво представил остальных музыкантов, второго гитариста звали Герберт, бас-гитариста — Ян, за ударными — Петер Беккер.

После того, как Стефан замолчал, я протянул ему сброшюрованный список нот ко всем песням, над которым я корпел несколько часов:

— Ich werde diese Songs aufführen. Hier ist die Klavierpartitur. [3]

Стефан, лениво двигая челюстями, видно, жевал жвачку, взял из моих рук ноты, полистал и скривился:

— Мы не будем это играть.

— Почему? — удивился я.

— Неграмотно написано.

Это прозвучало, как пощёчина. Звонко и ужасно обидно. С нотной грамотой у меня всегда в музыкальной школе было прекрасно. Но спорить не стал. Не хотят играть со мной — да и чёрт с ними.

— Хорошо. Я тогда сам буду аккомпанировать. Гитару одолжите?

— Пожалуйста, — Штефан медленно, со снисходительным выражением на физиономии снял с плеча свою электрогитару, передал мне.

— А синтезатором могу воспользоваться?

— Пользуйся.

Он уселся на один из высоких табуретов, что стоял рядом с ударными и, склонив чуть голову набок, начал наблюдать за мной.

Я положил ноты на синтезатор, а сам вышел к микрофону, пощёлкал по головке. Она отозвалась, провёл по струнам. Чуть расстроена. Подвернул колки. И решил сразу начать репетицию с песни Queen, в которой так ярко и динамично звучит гитарные аккорды Мэя — Friends Will Be Friends. Массу времени убил, чтобы подражать ему. Конечно, добиться полного сходства с оригиналом я не смог — не хватило бы виртуозности и таланта Брайна. Но иногда что-то получалось, хотя бы в каком-то месте. И это безумно меня радовало. А сейчас захотелось проверить, вернулись ли мои навыки вместе с этим телом или нет?

Friends will be friends

When you're in need of love they give you care and attention

Friends will be friends

When you're through with life and all hope is lost

Hold out your hand

Допел до конца. Вновь подтянул колки и уже решил перейти к другой песне, как краем глаза заметил, что Стефан стоит у меня за спиной с круглыми, как блюдца глазами и отвисшей челюстью. Он захлопнул пасть и пробормотал, глотая слова:

— Крутой зонг. Ты где его взял?

— Это песня британской группы Queen.

То, что эту песню Queen запишут только в 1986-м году я, естественно, не сказал и сказать не мог. Но сделал вид, что тут нет ничего особенного.

— Да? — протянул парень, явно смущённый, почесал указательным пальцем длинный нос.

Другие музыканты, побросав свои инструменты, подошли к нам, окружили. Разглядывая меня с каким-то странным благоговейным трепетом, что даже стало неудобно.

— А ещё что-то такое сможешь спеть? — тихо, как-то даже застенчиво, спросил Ян, светловолосый голубоглазый парень с румянцем во всю щеку, в отличие от остальных, с модельной стрижкой, его Стефан представил, как бас-гитариста.

— Да могу, конечно, — я чуть опустил глаза, чтобы он не увидел моей улыбки.

И я тут же яростно дёргая струны, стал петь свою любимую, зажигательную песню, которую сочинил Фредди «Штучка, которую зовут любовь».

This thing called love

I just can't handle it

This thing called love

I must get 'round to it, I ain't ready

Текст песни был, конечно, чересчур фривольный, я понимал это. Но поскольку его пропустил худсовет ГДР, я решил ее исполнить.

— Ну ты, крутой парень, — Стефан похлопал меня по плечу. — Извини, что не разобрались сразу. Мы тебе поможем.

Он подошёл к синтезатору, куда я положил клавир. Взял, пролистал. Потом вернулся к своим парням и начал что-то объяснять, тыкая в каждую страницу и изображая жестами, что и где надо играть.

И началась уже настоящая репетиция, такая, как я себе представлял. Хотя времени для того, чтобы спеться было совсем мало, но Стефан, как оказалось, ещё и солист и смог мне даже подпеть бэк-вокалом в паре мест. И когда я показал ему большой палец, он так радостно ухмыльнулся, словно эта похвала много стоило для него.

Мы так здорово сыгрались, что ребята меня уже считали за своего. И когда пришло время обеда, Штефан пригласил меня пообедать с ними. Я думал, что мы опять окажемся в том огромном ресторане, где мы обедали с Брутцером, но Штефан уверенно отвёл всю нашу ораву на третий этаж, через просторное фойе мы добрались до эскалатора, а оттуда поднялись в маленький кафетерий. И меня очень порадовало название: «Эспрессо бар».

Около длинной стены с панорамными окнами стояли квадратные столики, стулья с бежевыми кожаными сидениями и спинкой. А в конце стойка с баристой и кофемашиной.

Здесь не только подали нам вполне приличные блюда, но и отличный кофе. Штефан заказал ещё пиво, выставил передо мной здоровенную кружку. Поднял свою, и произнёс короткий тост:

— За дружбу между немцами и русскими!

Мы с ним чокнулись кружками с глухим звоном, Штефан быстро отпил половину, а потом спросил:

— Ну что, Олег, а что сейчас вообще в вашей стране любят? Какую музыку?

А я вспомнил барыгу, у которого купил кулон для Марины, и то, что слушали ребята в его гостиной под цветомузыку. И вновь защемило сердце от тоски. Все сильнее и сильнее мучился от расставания с ней.

Но взяв себя в руки, я стал рассказывать, что у нас слушают все то, что и во всем мире. Винил везут из-за кордона, переписывают на бобины. Расцвет хард-рока, новый стиль появился — хэви-метал. Led Zeppelin, Deep Purple и Black Sabbath. Используют тяжёлые гитарные рифы, мощный крутой звук.

— Хэви-метал? — переспросил Штефан. — А это кто конкретно?

— Black Sabbath. Мрачные тексты, особая атмосфера. Их музыка колоссальное влияние оказала. Появилась такая разновидность стиля, как дум-метал.

— Здорово ты разбираешься, — вздохнул Штефан, на лице у него явно отразилось огорчение, что не может он насладиться этой музыкой.

— В Англии свои тенденции. Там психоделика, прогрессив-рок. Они там пытаются сделать из рока что-то серьёзное. У Pink Floyd, King Crimson, Yes, Genesis тематические альбомы, объединённые одной идеей.

И, конечно, я рассказал о своих любимых «квинах», о глэм-роке, о том, какие они шикарные композиции создают, яркие, мощные, с элементами хард-рока и баллад. Пацаны слушали меня, просто раскрыв рот. А я нагло пользовался знаниями из будущего. Песен Sex Pistols и Ramones я практически не знал. Поэтому коснулся лишь вскользь панк-рока, который терпеть не мог.

— Олег, а у вас в стране есть рок-музыканты? — робко поинтересовался Ян. — У нас вот есть группы.

— Да, я кое-какие ваши группы знаю. «Карат», «Пудис». У нас в стране их тоже слушают. Но у нас официально рок исполнять нельзя. Поэтому все наши рок-группы выступают, как бы это сказать, тайно, по клубам. Техника у них слабая, в основном упор делают на тексты, не на музыку.

— А ты можешь что-то напеть из них? — вмешался второй гитарист, Герберт, смахивающий на сурового панка, с длинными волосами до плеч, небритой физиономией.

— Могу, конечно. Вернёмся, исполню вам чего-нибудь.

Подумал, что могу все песни «Машины» исполнить, и вдобавок Макара [4], который мне нравился, и как бард.

— А вот кроме рока у вас что слушают? — спросил Штефан.

— Ну, официально всякие ансамбли. Но я их не люблю. Почти не слушаю, — объяснил я.

Действительно, терпеть не мог официальную эстраду, ощущал в ней какую-то фальшь, лицемерие.

— У нас ещё бардовская песня есть. Скажем, Высоцкий.

— О! Высоцкого мы знаем, — выпалил Ян. — Крутой мужик. Я на концерте его был. Такой весь маленький, невзрачный, а поёт мощно.

Я взглянул на Яна с благодарностью. Представить не мог, что в ГДР найду единомышленника.

Официант тем временем принёс нам десерт — здоровенную корзинку с крендельками, булочками, пончиками. И все это погрузило в такой аромат, что какое-то время я даже говорить не мог, только уминал эту вкуснятину.

— А вы после обеда с Дином Ридом будете репетировать? — я вдруг вспомнил, что во втором акте будет выступать «красный ковбой».

Штефан допил вторую кружку пива, с глухим звоном поставил на стол, вытер «усы» под носом. Чуть наклонившись ко мне, тихо произнёс:

— Да этот «ковбой» свои три аккорда знает, и будет под них горланить. А мы так, как массовка, чего-нибудь изобразим.

И я понял, что Дина Рида недолюбливают не только в Союзе, но и здесь, в ГДР, где он кумир номер один.

— По мне, — Штефан откинулся на спинку стула. — Я бы тебя во втором отделении поставил. А не этого выскочку. Но не я решаю.

— Ну, он борец за мир, — сказал я. — У нас в стране его за это ценят.

— А не был бы он борцом, кто бы знал его? — фыркнул Герберт, на лице возникло гадливое выражение, словно наступил на мокрицу.

Мы вернулись в зал уже сплочённой командой, если не закадычными друзьями, то людьми, которые думают и поют на одной волне.

Как и обещал, я решил спеть пару песен «Машины» [4]. Хотя тут же задумался. Никто из моих коллег русского языка не знал. Что спеть, чтобы произвести впечатление?

Я сел за синтезатор, перевёл его в режим рояля и старательно нажимая клавиши, постарался изобразить «Пока горит свеча» динамично, трагично и в то же время показывая, настолько эта песня внушает оптимизм. Штефан стоял с другой стороны, положив руки на синтезатор, старательно прислушивался. Когда я закончил, снял руки с клавиатуры, спросил:

— И, о чем эта песня?

— О том, что никогда не нужно опускать руки, всегда идти к своей цели, несмотря ни на что. Называется «Während die Kerze brennt». Пока в душе горит огонь, который освещает путь к цели, какой бы далёкой и недоступной она ни была.

— Неплохо. Играешь ты здорово. Ты учился этому?

— Музыкальную школу окончил по классу фортепиано и гитары, — соврал я.

Ведь школу я бросил из-за насмешек друзей, о чем потом здорово жалел. Пытаясь наверстать упущенное самостоятельными упражнениями.

— Да, заметно, что ты классно играешь. Ну давай дальше работать.

Меня задело, что Штефан не смог оценить эту песню, отметил лишь, что я неплохо сыграл. Но что поделаешь. Отличного философского текста он без перевода понять не мог.

Мы репетировали до самого вечера, и я уже чувствовал себя, как рыба в воде. Но вот настал тот самый миг, когда зал начал заполняться зрителями, и внутри меня начал расползаться страх, заполняя всю мою сущность. И что я не пытался со собой сделать, все равно унять колотящееся сердце не мог. Перед ребятами я старался выглядеть нарочито весело, будто для меня все это в порядке вещей. И я выступлю, как надо, но Штефан все равно заметил мою нервозность.

— Олег, все будет отлично. Не переживай. Мы уже сыгрались.

— Спасибо, — я попытался сглотнуть комок в горле, но не смог.

Ушёл в гримёрку, решил переодеться. Но вспомнил, что концертного костюма, белого с золотой вышивкой, который выбрала Эльза, мне так и не привезли. Так что решил остаться просто в джинсах, рубашке. Только нашёл шляпу «федора», чтобы напомнить о том, как я играл Мэкки-ножа.

И вот пришло время выйти мне на сцену. Я стоял за кулисами и слышал, как ритмично играют ударные, выдаёт яростные рифы гитара Штефана. И вот все стихло, и конферансье — плотный мужчина в отлично сшитом смокинге объявил мой выход.

Зал меня поначалу принял плохо, я видел, что воспринимают меня, как нагрузку к основному блюду, которого ждали все, и немолодые зрители с первых рядов. И девочки, ярко одетые, накрашенные с букетами на коленях. А тут вылез какой-то непонятный русский. Но я постарался отделить себя от всего зала. И просто начал отрабатывать номер за номером.

Когда исполнил «Crazy Little Thing Called Love», подыгрывая себе на электрогитаре, которую одолжил Штефан, заметил, что зрители оживились, начали активно хлопать. И стало легче на душе, я освободился от оков смущения и выдал весь фейерверк эмоций, на какие был способен.

Спел балладу Мэкки-ножа на немецком, а для исполнения «Moskau» решил сесть к синтезатору и добавить драйва и всяких синтетических финтифлюшек, как я помнил в этой песни. И когда закончил и вышел к краю сцены, чтобы поклониться, меня встретил уже шквал аплодисментов. Так что пришлось вернуться к синтезатору и спеть последний куплет, что просто вызвало рёв восторга. Это заставило вновь мучиться угрызениями совести, что я вот так выехал на чужой славе, но отступать уже было некуда.

И завершил я своё выступление, естественно, немецкой народной песней – Wenn die Soldaten Durch die Stadt marschieren («Когда солдаты маршируют по городу»). Тут я уже дал себе волю не просто спеть, но и промаршировать по сцене туда-сюда.

Меня провожали овациями, пара девушек подбежали ко мне с букетами. И я принял их с улыбкой, поцеловал каждой руку, вызвав у них прилив смущения и выступивший румянец на щёчках.

Вернулся я в гримёрку усталый, но довольный. Но даже не успел прилечь на диван. В дверь заколотили, ворвались несколько наших ребят, во главе с Ксенией.

— Олег Николаевич! Как вы здорово выступали! — вскрикнула она.

И когда я встал, бросилась мне на шею, заставив меня вздрогнуть всем телом. Я приобнял девушку, криво усмехнулся. Совершенно забыл, что мои ребята тоже придут на концерт, и где они сидели я не видел. Свет в зале погасили, и я с мог лишь разглядеть тех, кто сидел в партере, да и то ряда, три не больше.

— Класс! Просто класс! — воскликнул Ромка Мартынов, колотя себя по коленям, изображая игру на синтезаторе, а затем проигрыш на гитаре.

И тут я заметил в дверном проёме Эльзу, она с мягкой улыбкой наблюдала за моими подопечными. Потом услышал её голос:

— Ребята, Олег Николаевич устал.

Все обернулись. И я заметил, как с лица Ксении сползло радостное выражение, сменившись на досаду и даже злость. Меня это побеспокоило, не мог выбросить из головы, избавиться от трагичных воспоминаний, как Ксения из ревности к совершенно случайной моей знакомой, едва не отправила меня в тюрьму.

Но ребята послушались, весёлой гурьбой прошли мимо Эльзы, смеялись и обмениваясь шутками и подколками. Когда последним вышел Аркаша Горбунов, изображая жестами перед своим приятелем Витькой Тихоновым что-то из области рок-н-ролла, Эльза прикрыла дверь, подошла ко мне, взяв за обе руки, улыбнулась:

— Олег, вы всех покорили. Это было превосходно.

Я опустился на диван, устало оперся на спинку.

— Спасибо. Я хотел бы посмотреть выступление Дина Рида. Это возможно?

— Конечно, Олег. Для вас место зарезервировано. И ещё… Конечно, если вы не возражаете. Дин узнал, что в первом отделении выступает русский, из Советского союза, хотел встретиться с вами. Вы не возражаете?

— Нет, — я вздохнул, отказываться я не мог, хотя идея эта мне совсем не нравилась.

— Понимаете, — Эльза присела на стул перед диваном, чуть придвинулась ближе, погрузив в облако нежного и дразнящего аромата её духов. — Дин любит Советский союз…

— Я знаю, Эльза. У нас Дина тоже уважают, он в огромных залах выступает, «Мелодия» альбомы выпускает.

— Но он вам нравится? Скажите честно.

Я задумался, действительно не любил я этого «борца за мир». Не нравилось мне, что этим певцом пытаются заменить реально хорошую западную музыку.

— Наша творческая интеллигенция его как-то не сильно уважает.

— Понятно, — в глазах Эльзы промелькнул какой-то дьявольский огонёк одобрения, но тут же исчез: — Ну а как у вас сложились отношения с оркестром?

— Прекрасно, — рассказывать о первом холодном приёме, естественно, я не собирался. — Отличные ребята, мы подружились.

— Штефан… Он человек сложный. Понимаете? У него характер…

— У меня тоже, — я не удержался от улыбки.

— Да, конечно, я это знаю, — она мягко сжала мне руку. — Извините, что не успели напечатать вашу афишу. Времени было мало. А вешать ту, что сделали для театра Горького, было нельзя. Понимаете?

— Эльза, я понимаю. Ничего страшного.

Досада от того, что я не увидел своей физиономии рядом с Дином Ридом, уже растворилась в моих радостных чувствах от того, как меня приняли.

— Вам сейчас принесут покушать. Кофе, булочки? А потом посмотрите выступление. И вот, возьмите, ваш гонорар за ваше превосходное выступление, — она протянула мне длинный белый конверт. — Когда поедете в Дрезден, возьмите свою орденскую книжку. Вас будут пускать в музеи бесплатно.

— А если я потеряю её?

— Сделаем дубликат, — она усмехнулась.

Через пару минут после того, как Эльза ушла, пришёл молодой человек в темных брюках, белой рубашке и жилетке, принёс на подносе блюдо с булочками, бутерброды с сыром и колбасой, и только сейчас я ощутил, как проголодался. Набросился на все это роскошное пиршество с жадностью, запивая превосходным кофе.

На второе отделение я вернулся в зал уже в благодушном настроении. Меня усадили на первый ряд левого крыла. Откуда я прекрасно видел сцену, торчащий у края микрофон, синтезатор справа, и ребят из ансамбля во главе со Штефаном. Увидев меня, он поднял руки над головой, сложил в замок и потряс ими.

В проходах я заметил большие ТВ камеры, за которыми стояли операторы с большими мониторными наушниками. Выступление Рида снимали. Хотя, я вспомнил, что, когда пел я, камеры тоже стояли, но вряд ли делали запись.

К микрофону вышел конферансье, произнёс имя: «Дин Рид, встречайте!» И зал взревел, разразившись громкими рукоплесканьями, вызвав у меня острый приступ профессиональной зависти.

Дин Рид вышел к микрофону, одетый в прекрасно сшитый тёмный костюм, в белой рубашке и в синем галстуке «пионеров» ГДР. Певца встретили овацией. Он взял микрофон и начал петь что-то очень знакомое, ритмичное, рычащее. И с удивлением я понял, что это «Баллада Мэкки-ножа», которую я тоже исполнял в первом отделении. Но выглядел этот зонг, ставший джазовым стандартом, блекло и невыразительно.

Но зрители, кажется, не заметили того, что увидел я, и встретили певца аплодисментами. И тут Рид, терзая свою акустическую гитару, запел «Blue Suede Shoes» — кавер на балладу Элвиса. И поскольку исполнение «короля рок-н-ролла» я помнил прекрасно, смог сравнить, как проигрывает «красный ковбой» своему соотечественнику. Голос у Дина был слабее, чем у Элвиса, лишённый бархатного глубокого оттенка.

Хотя я поймал себя на мысли, что это лишь ревность, что я исполнил бы эту песню лучше, но хлопают и любят вот этого, что стоит на сцене.

Дальше Дин исполнил ещё пару известных каверов рок-музыки — Rock Award the Clock и даже знаменитую «Жёлтую подлодку». И что называется «разогрев» публику начал петь революционные песни — гимн итальянских партизан «Bella chao».

Почему-то я ощущал себя сонным и усталым, и мне хотелось, чтобы все это поскорее закончилось. Чтобы уехать в отель, и завалиться спать. Я так и представлял себе свою широкую кровать, где смог продрыхнуть до утра. И я поймал себя на мысли, что это глупость. Скучать на концерте знаменитого певца, который старается так лихо и темпераментно зажигать. Может быть, сказалась репетиция, и моё выступление, где я выложился полностью, без остатка. Украдкой я поглядывал на часы, уже вымучивая каждую песню.

И тут в финале Дин объявил по-английски, к нему подошёл переводчик и перевёл на немецкий для зрителей. Но я понял эти слова и без перевода.

— Друзья, большое спасибо за внимание! Я бы хотел завершить концерт песней, которую мы споём вместе с гостем из Советского Союза, страны, которую я тоже люблю!

Он спустился ко мне, заставил подняться на сцену. Ободряюще похлопал меня по плечу и сказал с улыбкой по-русски, сильно растягивая слова:

— Эта песня известная. «Пусть всегда будет солнце!»

Обернулся к музыкантам, и сделал жест Штефану, тот качнул головой в знак согласия, но я успел заметить его недовольный взгляд.

Дин запел первый куплет на русском, но с сильным акцентом, выговаривая каждое слово явно с натугой.

Солнечный круг,

Небо вокруг —

Это рисунок мальчишки.

Нарисовал он на листке

И подписал в уголке:

Никогда я не ощущал себя таким растерянным. Петь детскую песенку совсем не хотелось. Это выглядело глупо. Но пришлось подхватить:

Пусть всегда будет солнце,

Пусть всегда будет небо,

Пусть всегда будет мама,

Пусть всегда буду я.

И теперь на лице Дина я увидел досаду, и не мог понять, в чем дело. Потом он справился со своей растерянностью, обнял меня за плечи, и мы стали петь хором. Но следующий куплет Дин решил спеть на немецком, словно испытывал меня:

Leise Soldat, höre Soldat,

Tausenden prüfen den Himmel,

Ob nicht der Tod, Wolken und Blut

Doch unser Lied geht nicht trug

Но я тут же вспомнил, что на уроках немецкого в школе, эту песенку на немецком мы исполняли. И я без всяких проблем подпел ему по-немецки. И опять мы хором стали петь припев:

Immer scheine die Sonne,

Immer leuchte der Himmel,

Immer lebe die Mutti,

Immer lebe auch ich!

И зрители словно взбесились. Повскакивали с мест и стали подпевать нам. И остальную часть песни мы уже закончили вместе с залом.

И пока все хлопали и кричали: «Bravo!», в голове у меня что-то щёлкнуло, и я решил похулиганить. Оказавшись рядом с музыкантами, взял из рук Штефана гитару и подскочил обратно к микрофону стал наяривать куплет этой же песни на английском, но в стиле группы The Hootenanny Singers, которая записала на эту музыку песню под названием «Gabrielle». Брови Дина взлетели вверх, челюсть отвисла. Он, видно, понятия не имел, что существует ещё один кавер на его родном языке.Быстро-быстро моргал, не прерывая меня. Но когда я закончил, опустил руку, Дин нашёл в себе силы улыбнуться, похлопал меня по плечу и выдавил: «Good, very good».

Потом вновь поблагодарил всех по-немецки, взяв гитару, ушёл за кулисы. А я отошёл к музыкантам, вернул гитару:

— Спасибо, парни.

— Ты его умыл, — удовлетворённо выдал Штефан. — Он тебе этого не простит.

Примечание

[1] Добрый день! Меня зовут Олег Туманов. Я буду выступать в первом акте.

[2] Я будто исполнять эти песни. Вот партитура.

[3] Меня зовут Штефан Винклер, я руководитель.

[4] Один из участников группы объявлен иноагентом

Глава 2. В паутине спецслужб

Март 1978 года. Берлин-Дрезден, ГДР

После концерта я ушёл в гримёрку, устало расположился на диване, прикрыв глаза, раздумывая, как теперь добраться до отеля и завалиться, наконец, спать. Но к моему неудовольствию, в дверь опять постучали. Пришлось присесть и я увидел перед собой статного молодого мужчину в тёмном костюме, с модельной стрижкой. И его слова, сказанные вежливо, но без излишнего подобострастия ещё сильнее огорчили меня:

— Guten Abend, Herr Tumanov. Herr Reed erwartet Sie. Ich zeige Ihnen den Weg. [1]

Пришлось встать и последовать за охранником Рида. «Красный Элвис» ждал меня в самом большом ресторане, где сидел за столиком в самом углу, за стенкой, которая отделяла его от всего остального зала. Видно, спрятался от поклонниц.

На столе я заметил огромное блюдо с мясной нарезкой, блюдо поменьше с белой и красной рыбой, огромными тигровыми креветками, и розетки с красной и черной икрой. И в центре гордо высилась бутылка водки с надписью латинскими буквами: «Posolskaya. Russian vodka».

— Садитесь, Туманов, — сказал Дин по-русски, растягивая слова. — Вам нужен переводчик?

Присев за стол, сразу пояснил:

— No. I speak English.

— Okey.

Он взял бутылку и хотел налить мне в хрустальную рюмку, но я остановил его руку:

— Извините меня. Но я не пью водку.

Совершенно не ожидал, что у Рида вытянется лицо, глаза округлятся, брови подскочат вверх.

— Вы не пьёте водку? Вам не позволяет религия?

— При чем тут религия? Я — атеист. Я не пью крепкий алкоголь. Забыл вас предупредить.

— Это странно. Я в первый раз увидел русского, который не пьёт водку. А что вы пьёте?

— Кофе, чай, сок. Ну может быть пиво. Немецкое или чешское — очень хорошее.

— Я не люблю и не понимаю пиво, — скривился Рид. — Мне кажется, оно всё на один вкус. Ну хорошо. Сейчас принесут пиво.

Он сделал призывный жест, что-то сказал подскочившему официанту. Тот аккуратно снял со столика бутылку, хрустальные рюмки. Исчез, чтобы буквально через пару минут появиться с двумя бутылками пива и высокими бокалами. Аккуратно открыл, и выставил передо мной и Ридом.

Я налил себе в бокал, отпил. И приготовился ждать вопросов.

— Мне сказали, что вы приехали в Берлин, чтобы показать пьесу вашего театра.

— Да, я художественный руководитель и играю главную роль в «Трехгрошовой опере», мы выступали в театре Горького и один раз нас пригласили в «Берлинер Ансамбль», театр, который создал Брехт.

— К сожалению, я не видел ваш спектакль. Но мне говорили, что вы выступили с успехом. Когда я приеду в Москву, обязательно побываю на ваших спектаклях.

— Это вряд ли. Мы не профессиональная студия. Мы поставили этот спектакль в школе, с классом, где я классный руководитель. И школа наша не в Москве, а в подмосковном городе.

Рид вновь ошарашенно замер, взглянув недоверчиво на меня.

— Да? — он поднял одну бровь. — Это очень интересно. Вы — школьный преподаватель?

— Учитель физики и астрономии. Вот мы решили поставить эту пьесу.

— Почему именно эту?

— Наше руководство решило отметить юбилей Брехта, мы выбрали эту пьесу совершенно случайно.

Объяснять Риду о том, что мне нравится Фрэнк Синатра и его исполнение баллады Мэкки-ножа мне не хотелось.

Рид начал расспрашивать меня о жизни в Союзе, и я мучительно соображал, что ему ответить. Поскольку знал, насколько наше руководство окружает невероятной заботой этого певца, когда он приезжает в Москву. Он живёт в лучших отелях, его возят на экскурсии, и естественно, старательно избегают показа недостатков.

— Я хотел купить в Москве квартиру. Даже обращался к Галине, дочери вашего руководителя Брежнева. Но она сказала, что это не в ее компетенции.

— В Союзе нельзя купить квартиру. Государство выдаёт гражданам их бесплатно.

— Как бесплатно? Совсем?

— Государство компенсирует стоимость строительства из бюджета. Граждане могут оплатить квартиру через кооперативное товарищество. А в ГДР вы купили дом?

— Нет, я его арендую. Но это дёшево.

Хотел добавить, что и жизнь здесь не в пример лучше и удобнее, чем в Союзе. Впрочем, в Москве Рид, скорее всего, жил бы не хуже. Почему на самом деле ему не дали жить в Союзе, я всё-таки не смог понять.

Украдкой я изучал моего собеседника, и не мог отделаться от мысли, что вижу перед собой человека, которому осталось жить всего восемь лет. И его смерть станет загадкой: то ли самоубийство, то ли его уберёт Штази, когда поймёт, что Рид разочаровался в социализме. Он выглядел постаревшим, вокруг глаз, ярких и голубых, образовалась глубокая сетка морщин. Волосы, постриженные каре, тёмного цвета, скорее всего закрашивалась седина. Но по-прежнему в прекрасной форме, несмотря на возраст.

— Скажите, Олег, — вопрос Рида вырвал меня из размышлений. — Что вы думаете о здоровье вашего руководителя?

— Вы имеете в виду Брежнева? А что?

Рид кивнул, изучающе взглянул на меня.

— Говорят, он тяжело болен. Это верно?

— Я — не врач, ничего сказать не могу, — я решил уклониться от ответа, который, естественно, знал. — Но он пожилой человек, у старых людей всегда есть какие-то болячки. Сейчас в Политбюро все такие люди.

— Неужели других нет? На замену?

— Почему нет? Конечно, есть, господин Рид.

Я мог бы рассказать Дину Риду о том, как через три года умрёт тяжело больной Брежнев, за ним Андропов, Черненко. А относительно молодой, энергичный новый лидер — Горбачёв добьёт страну, Советский союз перестанет существовать, а вместе с ним и Варшавский договор.

Но я с какой-то даже досадой ощущал, что попадаю под обаяние сидящего передо мной человека. Он был очень искренним, убеждённым в своих словах. Но что на самом деле он смог сделать? По сути — ничего. Не смог предотвратить развал Союза, уничтожение Варшавского договора. В его родной стране о нем забыли, его деятельность мало кого волновала. И тут я чётко осознал, почему наша интеллигенция, и в том числе Владимир Высоцкий так плохо относились к нему.

Вот этот американец сидит передо мной — в роскошном костюме, чисто выбрит, с прекрасной причёской, которую ему обеспечили лучшие парикмахеры. Дорогие часы-скелетон на позолоченном браслете. Получает за свои концерт щедрый гонорар в валюте и марках ГДР. В Союзе выпустят аж шесть его лонг-плей альбомов. Amiga — ещё больше — семь. Да, Рид искренне хотел помочь, сделать что-то для мира, для простых людей. Но жил он, как барин, без проблем, окружённый поклонницами, менял жен, как перчатки.

— Олег, почему вы так осторожно говорите со мной? Срезаете углы? Я ведь не агент спецслужб. Я большой поклонник вашей страны. Вы коммунист?

— Нет. Я только кандидат в члены коммунистической партии. Прохожу испытательный срок.

— Вы разделяете коммунистические идеалы?

— Разумеется. Как же по-другому может быть? Естественно, я разделяю идеалы моей страны.

— Но некоторые вступают в коммунистическую партию ради привилегий, ради того, чтобы жить лучше, чем простые люди.

Эти слова Дина огорошили настолько, что какое-то время я даже не представлял, что сказать. Был уверен, что Рид просто не знает о том, что наши партийные бонзы имеют элитное жилье, спецмагазины, закрытые рестораны, санатории, 4-ое управление медицины. Откуда американский артист мог об этом узнать?

— Ничего подобного, господин Рид, — наконец, нашёлся я. — Это клевета западных спецслужб. Их выдумки, чтобы опорочить советский строй.

Его лицо приобрело расстроенное выражение, стал похож на обиженного ребёнка, телячий взгляд, какой-то на удивление наивный и простецкий. Просто «пастух коров» из Колорадо.

— Нет. Мне об этом рассказывал один ваш комсомольский деятель. Он сказал мне, что вместо Брежнева, который очень стар и болен сейчас, нужно было выдвинуть Шелепина. Он моложе, лучше понимает проблемы страны.

— Я ничего об этом не знаю, — твёрдо ответил я.

Не стал рассказывать Риду, что значение «железного Шурика» сильно преувеличено. И он ничем не отличается от остальных коммунистов во власти. Да, вместе с Брежневым Шелепин отправил Хрущёва в отставку, а потом сам попал под каток нового генсека, тот расправился со всеми своими соратниками, с которыми устроил переворот.

Но Рид явно был разочарован разговором со мной, возможно, он рассчитывал на то, что я расскажу ему обо всем, что есть на самом деле в Союзе, а я уходил от ответа. Почему? Ведь я прекрасно знал, что американец действительно не агент Штази или КГБ, тем более ЦРУ или Ми-5. Но что-то внутри меня не давало раскрыть душу.

— Знаете, семь лет назад в Аргентине у меня отняли паспорт, привезли в тюрьму «Вила Давото». Требовали, чтобы я рассказал о своей поездке в Советский союз, о встрече с Львом Яшиным. Я отказался. Меня начали избивать. Ощущение, что вы видите во мне таких людей, которые требуют от вас выдать информацию.

— Вы преувеличиваете, господин Рид, — сказал я. — Наоборот, я очень положительного о вас мнения. Да, я хотел попросить у вас автограф. Вы не возражаете? Я напишу своё имя латиницей.

Я вытащил из кармана блокнот, ручку и написал на листке: «What about Stasi bugs?» («Возможно, здесь есть жучки Штази»), и пододвинул Риду. Он бросил быстрый взгляд, и выражение его лица изменилось, словно окаменело, лишь только уголок рта дёрнулся в нервном тике. Даже, кажется, ярко-голубые глаза потемнели, приобрели цвет стали.

— Да, это хорошо, — он взял ручку и аккуратно надписал ниже моих слов: «To my Soviet friend and colleague with love», оставил размашистую подпись, и передал листок мне, которым я полюбовался и положил аккуратно в карман. — Я очень рад этому. Ну что ж, был рад с вами пообщаться, Олег.

Он протянул мне руку с тем же каменным выражением лица. И я пожал ее. Но решил поинтересоваться:

— Я должен оплатить свой ужин?

— Нет-нет. Это бесплатно.

Я добрался до гримёрки, упал на диван, раздумывая, как теперь добираться до отеля. Вызвать такси или поехать на автобусе. Разговор с Ридом не выходил у меня из головы. Я крутил его и так, и эдак. И не мог прийти к однозначному выводу, был ли американец искренним со мной или нет?

Стук в дверь заставил меня присесть, вошёл молодой человек в форме охранника.

— Herr Tumanov, ein Wagen wartet auf Sie, der Sie zum Hotel bringt. Blauer «Volvo». [2]

И я вздохнул с облегчением. Мы ехали по ночному Берлину, пустынному, освещённому лишь уличными фонарями, их свет играл в мелких волнах Шпрее, когда мы переезжали через мосты, в окнах зданий. Когда машина остановилась около голубой громады отеля, водитель вышел ко мне и спросил:

— Когда господин Туманов желает поехать в Дрезден?

— Завтра, часов в восемь, после завтрака, — ответил я.

— Хорошо, — ответил водитель, сел в машину, хлопнув дверью.

Брутцер уже храпел в своей кровати, а я пошёл в душ. Хотя долго стоять под струйками воды не пришлось. Он автоматически отключался через пару минут, это каждый раз напоминало мне о том, что немцы экономят на всем, на воде, отоплении. Это мы, русские, привыкли мыться, включая поток воды так, что у нас каждый раз вытекала Волга. Народ широкой души и громадных природных ресурсов, которые нет смысла беречь.

Спал я нервно, проваливался в поверхностную дрёму, и тут же выныривал оттуда, словно боялся, если засну глубоко, уже не проснусь.

Утром меня разбудил своим топотом Брутцер. По будильнику я хотел поспать еще с полчаса, но мой сосед так громко шлялся туда-сюда, а потом включил телек, что мне пришлось открыть глаза и уставиться в потолок.

— Что сегодня делать будешь? — поинтересовался Брутцер у меня, когда я вылез из душа.

— В Дрезден поеду. Хочешь со мной?

— А чо я там не видал? Я лучше по магазинам прошвырнусь.

— Ты ж вроде уже все истратил?

— Тебе, Олег, «мерс» подарили, а нам выплатили гонорар, — он с шутливой важностью поднял вверх указательный палец. — Очень приличный. Может, чего ценное прикуплю, — он зевнул. — Надолго ты собрался в Дрезден?

— Вечером вернуться хочу. Ну ладно, тогда бывай.

После плотного завтрака я спустился к парковке, где стоял мой красавец-мерседес. И тут же заметил рядом с ним темноволосого молодого человека, одетого в куртку и джинсы, но с таким невыразительным лицом, что я сразу опознал в нём агента Штази. В глубине души я надеялся, что со мной поедет Эльза, но я и так слишком злоупотребил временем этой прекрасной женщины.

— Меня зовут Юрген Ланг, — он представился на русском, протянул руку, которую я пожал, ощутив, какие у моего попутчика сильные пальцы со стальным хватом. — Буду вашим гидом по Дрездену.

Ну да, конечно, гидом, разумеется, как я мог подумать, что кто-то отпустит меня без сопровождения сотрудника спецслужб? На плече молодого человека висела внушительных размеров спортивная сумка из кожзаменителя, и мне захотелось сострить, не везёт ли парень с собой автомат Калашникова или пушку Гатлинга для моей защиты? Все-таки я — герой ГДР.

Я уселся за руль, выложив рядом на сидение сумку с бутербродами, термос с чаем и фотоаппарат «Зенит-Е», с кучей дополнительных плёнок, которые я купил в киоске отеля. Мне не очень нравилась цветная плёнка производства ГДР — ORWO, так что пришлось купить ещё несколько коробочек «Свемы», как оказалось советская плёнка тоже здесь продавалась без проблем.

— Как решили ехать? — спросил Юрген, усевшись на заднее сидение.

— Вот, на карте проложил маршрут, — я передал сложенную карту ГДР, где прорисовал маршрут до Дрездена.

— Да, хорошо. Но только лучше, если мы на Штраусбергер-платц свернём на Лихтенбергер-штрассе, а оттуда по улицам по набережной Шпрее. Это у вас фотоаппарат?

Я передал ему свой «Зенит-Е», Юрген бросил на него быстрый и совершенно равнодушный взгляд и вернул мне. Затем открыл молнию на своей здоровенной сумке и вытащил оттуда кофр.

— Может, вам этот больше понравится? — передал мне. — Сможете с ним снимать? Я вам объясню. Батарея, плёнка уже вставлены.

Когда открыл сумку, просто опешил: там лежала зеркалка Canon F-1 и несколько объективов с красной полоской, все «Made in Japan». Приятной тяжестью «тушка» легла мне в руки. Опьянил специфический запах пластика, и едва заметный — плёнки. Я открыл отсек, проверил, что за плёнка там стоит. Конечно, Орво хром, UT-18, насколько я помнил для дневного света. Выставил выдержку 1/60 и диафрагму. Навёл фокус на отель, нажал мягко кнопку. Щелчок. И автоматически перевёл на следующий кадр.

— Классно, — выдохнул я. — Попробую снять. У вас есть фотолаборатории для проявки?

— Конечно, — усмехнулся Юрген, словно я спросил о чем-то совершенно обыденном.

— Проявят и потом пришлют? — спросил я, вспомнив, как долго у нас проявляли цветную плёнку.

— Куда пришлют? — в голосе моего попутчика прозвучало искреннее удивление. — Сразу проявят и потом напечатают, что вам нужно.

— Ладно, — я аккуратно уложил фотокамеру обратно в кофр и передал Юргену.

— Оставьте себе.

Они все предусмотрели. Снимать буду на фотокамеру, которую выдала мне Штази, а вдруг я чего-нибудь щёлкну секретное? С этими мыслями, которые даже посмешили меня, я завёл мотор, выехал на Карл-Маркс-аллее, свернул на широкий пустынный бульвар, что проходил по набережной Шпрее, где прямое и обратное направление разделял газон. Справа изредка попадались кирпичные одноэтажные домики, но в общем казалось, что мы уже где-то в пригороде Берлина.

И когда я увидел впереди широкий автодорожный мост через Шпрее, Юрген подал голос:

— За мостом Элсен-бридж будет Трептов-парк, не хотите там остановиться? Здесь мемориал советским…

— Я знаю, Юрген, — недовольно перебил я его. — Где я могу оставить машину?

— По указателю поверните на магистраль «96а», проедете до поворота на Бульгарище-штрассе, потом Альт-Трептов и на Пушкиналее. Оттуда мы с вами можем дойти до памятника Воину-освободителю. Вот, возьмите.

Он вновь раскрыл сумку и вытащил оттуда коробку, передал мне. И когда я открыл, увидел там букет свежих ярко-красных гвоздик. Черт возьми, и здесь они угадали.

Я оставил машину на парковке, и вместе с Юргеном мы направились по дорожке к входу в мемориал. Корил себя за то, что совершенно забыл об этом. Не купил цветы, и, если бы мы не проезжали мимо, и Юрген не обратил внимание, я бы и не стал заезжать сюда. Балбес.

Мы прошли по дорожке, выложенной квадратными каменными плитами до входа с гранитной аркой. За ней на поляне первая скульптура «Родина-мать», не такая, как в Волгограде, которая размахивая мечом, зовёт в бой, а та, что скорбит о павших. Я положил несколько гвоздик у постамента. Отсюда начиналась широкая аллея в обрамлении плакучих берёз и пирамидальных тополей, словно шепчущих имена погибших.

Дошли до «ворот» со знамёнами из гранита с серпом и молотом, перед каждым застыли скульптуры коленопреклонённых солдат, отдающих последние почести своим товарищам.

И перед глазами распахнулась главная часть мемориала комплекса — братские могилы советских воинов, погибших при взятии Берлина. Вдоль могил — саркофаги из белого камня с барельефами, где показаны битвы Великой Отечественной — от нападения Германии до Победы. И здесь остались цитаты Сталина на русском и немецком. Не убрали их даже после того, как прошла десталинизация. И Шталин-аллее превратилась в Карл-Маркс-аллее.

И вот, наконец, сам памятник «Воину-освободителю» — огромная бронзовая фигура солдата на вершине кургана-мавзолея. Опущенный меч в правой руке, а в левой держит маленькую девочку. Вспомнил, что Ворошилов хотел, чтобы на этом месте стоял Сталин с глобусом в руке, олицетворяющий спасённый мир. И Вучетич так и отправил на конкурс два проекта — Воина-освободителя с девочкой на руках — скульптура, отражающая реальный подвиг нашего солдата. И Сталина с глобусом. Но Вождь, увидев оба проекта, спросил, указывая трубкой на свой памятник: «Не надоел вам этот усатый?».

И я постоял перед этой громадой, ощущая, как по щекам непроизвольно текут горячие слезы, и ком стоит в горле. Этот памятник всегда производил на меня самое сильное впечатление своей удивительной цельностью, гуманизмом, единением с немецким народом, которого мы пришли освободить.

Но почему-то в голове всплыла картинка Жукова и Рокоссовского с надписью: «Мы их освободили, и они нам этого не простят». И душу затопила досада и горечь, что сейчас, в современное время подвиг наших солдат забыли в Европе, а в США считают, что они победили в войне.

Юрген стоял поодаль, и спокойно ждал, пока я отдам почести нашим воинам и затем войду внутрь мавзолея. В современное время эта часть была закрыта. А сейчас я мог увидеть мемориальный зал, где в центре сиял орден Победы из хрусталя и рубинового стекла. А стены украшало мозаичное панно, которое изображена людей разных национальностей, которые скорбят по погибшим. Пятьдесят миллионов унесла война. Когда вышел, положил цветы к подножию памятника, порадовавшись, что там их оказалось много.

Вернувшись на магистраль, которая вела в Дрезден, я под впечатлением от увиденного, молчал. Лишь бездумно вглядывался в серое полотно, что бежало перед нами. По обеим сторонам шоссе простиралась пустыня, прерываемая лишь редким лесом. Пока мы не проехали красивый подвесной мост через Шпрее. И тут Юрген нарушил молчание:

— Где вы хотите побывать в Дрездене?

— Хочу пойти в галерею «Старых мастеров», увидеть «Сикстинскую мадонну», «Венеру спящую», голландцев.

— Это хорошо. Но в Дрездене много других памятных мест. Музей гравюр, музей скульптур, фарфора, Исторический музей, нумизматики.

— Я не успею всюду. Насколько я знаю, музей «Старых мастеров» большой, едва успею увидеть за день. Надо вечером вернуться домой, в отель.

Естественно, в этом музее я бывал несколько раз и прекрасно понимал, что по размерам он, конечно, меньше Эрмитажа с его 400-мя залами, но все равно огромен.

— Не обязательно в этот же день возвращаться в Берлин, — улыбнулся Юрген. — Вы можете переночевать в отеле в Дрездене, потом продолжить экскурсию. И вернуться на следующий день.

— Я не согласовал это с моим руководством.

Естественно, я сообщил Селиванову, что еду в Дрезден и думал, он решит отпустить меня с оставшимся КГБ-шником. Но подполковник лишь махнул рукой, мол, езжай.

— Нет проблем. Я согласую, — сказал Юрген. — Если вы захотите.

Я бросил на него быстрый взгляд, усмехнулся так, чтобы парень не увидел.

— Было бы здорово, Юрген. Я согласен.

Мы мчались уже по автобану «98», который станет в современное время А13, мой чудесный «конь» нёс нас плавно и охотно вперёд. Но тут возник очередной поворот, и я нажал на педаль тормоза, чтобы сбросить скорость. И вдруг похолодел, машина не начала тормозить, а нога словно провалилась в яму. С трудом вписавшись в поворот, мы понеслись по автобану, выскочив на левую крайнюю полосу прямого направления.

— Что случилось, Олег? — Юрген заподозрил что-то неладное.

— Тормоза не срабатывают, — бросил я. — Не понимаю, в чем дело.

Глава 3. Неприятности в Дрездене

Март 1978 года. Дрезден, ГДР

Так. Без паники. Наверняка в этой классной тачке есть двухконтурная система тормозов. Я снял ногу с педали тормоза. Потом вновь поставил и мягко стал качать, не нажимая до конца. Получится — не получится. Придётся использовать ручник или переключение передач.

Но моя стратегия сработала. Когда вжал педаль тормоза, машина начала замедляться, и я подрулил к обочине. И прикрыл глаза.

— Ну что все нормально? — услышал я обеспокоенный голос Юргена.

— Думаю, что нет.

Вытащил из бардачка фонарик, пришлось вылезти из машины, и залезть под дно. Так и есть, одна из тормозных трубок треснула. Бросился к багажнику, поднял крышку. Там стоял чемоданчик с ремкомплектом, где я нашёл аж три изоленты разного цвета, и жидкость для обезжиривания. По запаху явно спиртовой раствор, наши бы точно вылакали, а здесь все было в лучшем виде. И налобный фонарик — немцы каждый раз меня восхищали. Я залез опять под дно, и замотал изолентой трубку с щелью.

— Ну что? — Юрген непонимающе следил за моими манипуляциями.

— Трубка тормоза треснула. Я временно залепил, придётся возвращаться в Берлин.

— Не надо. Километров через десять есть очередная автостоянка, автосервис. Там нам тормоза поменяют. Дотянем?

О, божественное слово «Автосервис»! В СССР это словно обозначало, что на ремонт машины нужно выстоять очередь и потом ждать, возможно, месяцами, когда автомеханики соизволят отремонтировать.

Я вновь сел за руль, включил зажигание, проехал полсотни метров, развернулся. И вновь оказался рядом с Юргеном. Тормоза хоть и работали плохо, но работали.

— Ну? Ну что?! — в голосе Ланга уже звучало нетерпение.

— Думаю, дотянем. Садись.

Юрген отбросил недокуренную сигарету, исчез в машине. А я словно на раскалённую печь, присел за руль. Изолента, которую я намотал, могла слезть в любой момент и тогда опять что-то пришлось бы придумывать. Но когда показалась впереди двухскатная крыша здания с высокими панорамными окнами, выходящими прямо на большую стоянку, я уже вздохнул с облегчением. Закатил машину на парковку.

Рядом с рестораном я увидел одноэтажное здание из белого камня без окон, но зато с большими подъёмными воротами. И вывеской «Автосервис». Мне на встречу вышел невысокий и плотный, с короткой стрижкой парень в синем комбинезоне.

— Wie können wir helfen? [1] — спросил вежливо.

— Тормоза полетели у «Мерседеса», — объяснил я. — Сможете отремонтировать?

— Конечно, сможем, — механик пожал плечами. — Можете отдохнуть в нашем кафе. Пока будем ремонтировать.

— Сколько это займёт времени?

— Постараемся сделать быстро, — он улыбнулся.

И сделал жест парням, так же, как и он одетым в синие комбинезоны.

Я был готов расцеловать этого механика. Представить не мог, что все решится так быстро. Сердце уже начало успокаиваться, хотя все равно стучало с перебоями. Вытащил из машины сумку с бутербродами и термос с чаем, и вместе с Юргеном мы направились к зданию с вывеской «Restaurant».

Внутри зал был оформлен в приятном ретро-стиле. Столики, красные кожаные диванчики, поставленные спинками друг к другу, пол выложен плиткой в шахматном порядке. Здесь сидело уже несколько посетителей. Тихий гомон голосов.

Паника, которая обуяла меня, вызвала в моём организме неприятные позывы, и, выложив сумку на диванчик, я ушёл в туалет. Толкнул дверь и поразился чистоте внутри. Писсуары блистали белизной, и какая чудесная аура окутала меня — едва заметный лимонный аромат вместо вони мочи и дерьма.

Когда вернулся к Юргену, тот уже пил из маленькой фарфоровой чашечки кофе. А я подошёл к стойке, за которой стояла милая стройная девушка в голубом платье с коротким рукавом и кружевном белом передничке. Взглянул на прикреплённую рядом листок с меню, заказал кофе, несколько булочек, жаренные колбаски. И присел с этим богатством напротив Юргена, который, запивая кофе из чашечки, лакомился песочным пирожным с розово-белыми кремовыми розочками.

Какое-то время мы сидели молча, и все-таки я не смог удержаться от вопроса, который жёг мне душу.

— Юрген, я ведь понимаю, вы хотели бы, чтобы я работал на вашу контору.

Он помолчал, прожевал кусочек пирожного, потом оглядел меня внимательно.

— Да. Хотели бы. Только это должно быть совершенно добровольно.

Я не стал переспрашивать, что означали другие случаи, когда работать приходилось не добровольно.

— Но я ведь обычный учитель. Зачем я вам?

— Ваша скромность поразительна, — Юрген усмехнулся. — Столько талантов. Некоторые у нас считают вас шпионом.

— О как! И с чего бы это?

— Ну вы знаете два иностранных языка…

— И что? Я изучал их, чтобы читать статьи в журналах по астрофизике, астрономии.

— Да. Но вы знаете разговорный язык. Зачем вам это, если вы хотите только читать на языке оригинала?

— Хотел общаться с учёными, вот и занимался изучением языка.

— Вы очень образованны, умны. Вы знаете больше, чем обычный человек.

Да уж, если бы Юрген знал, насколько много я знаю о будущем. Но ещё ни разу мне не удалось хоть что-то применить из моих знаний. Каждый раз я представлял себе, что мой собеседник спросит: «А откуда ты это знаешь?» и что я отвечу? Что я прибыл сюда из будущего? Так меня сразу упекут в психушку.

— Юрген, но я вернусь из ГДР и буду просто учителем в своей школе. Я вам зачем?

— Вы уже не будете скромным учителем. Будете ездить по разным странам, и как учёный и как музыкант. Вами заинтересовались в ФРГ.

Последнюю фразу он сказал так многозначительно, словно предлагал мне стать падишахом в какой-нибудь арабской стране.

— Юрген, а вот вы сами, в какой стране хотели бы жить в ГДР? Или в ФРГ?

Парень как-то загадочно улыбнулся, помолчал и ответил спокойно:

— Я хотел бы жить в объединённой Германии. Устраивает вас такой ответ?

— Тогда вы потеряете работу.

— С чего бы это? Моя работа будет нужна всегда.

В этом он очень сильно ошибался. После того, как снесли берлинскую стену, народ штурмовал офис Штази, и разнёс его на куски. Люди так боялись и ненавидели эту контору, что с радостью бы повесили всех сотрудников на фонарях.

— А вы думаете, общая страна будет жить при капитализме или будет строить коммунизм? — я уж решил перейти границы дозволенного, надеясь, что это не выйдет мне боком.

— Думаю, что будет строить коммунизм. Социальная защита, как здесь — ведь гораздо лучше.

— Боюсь, что при частной собственности социальная защита полетит ко всем чертям.

— Вы пессимист… — он усмехнулся.

Да нет, я реалист. И прекрасно знаю, чем всё это закончится. И восточные немцы, которые будут радоваться тому, что стена в Берлине рухнула, потом будут очень горевать о потерянных достижениях социализма.

Стук в окно отвлёк меня. И я увидел за ним того самого механика. Он звал меня жестом. И я, не доев кусок вкусной булки, выскочил на улицу.

— Что случилось? — выпалил я, и сердце опять подпрыгнуло.

— Ничего особенного, — удивился механик моему вскрику. — Мы все сделали.

Я направился за парнем, который привёл меня в помещение, где я увидел мой «мерс», уже стоявший рядом со смотровой ямой, над которой висел уже другой автомобиль, насколько я понял — синего цвета «лада» или польский «фиат».

— Тормоза мы поменяли, — начал он, как-то странно поглядывая на меня. — Но нам пришлось снять устройство, которое позволяло вам разогнать машину свыше двухсот километров. Это запрещено в нашей стране. Вы, наверно, не знали об этом.

Он взял с тумбочки завёрнутый в пупырчатую плёнку пакет, протянул мне. Я развернул, увидев там странную штуку — бутылка с жидкостью, куча металлических трубок. Что-то сжалось у меня внутри при виде этой находки.

— Вы знаете, эту машину мне дали в аренду, я ничего не знал об этом. Где вы это нашли?

— Вот здесь, — он откинул крышку капота и ткнул пальцем в моторный отсек. — Эта штука закреплялась здесь… — он помолчал, потом поднял на меня глаза: — Вы что-то понимаете в химии?

— Ну что-то понимаю. Вообще я — учитель физики.

— Хорошо. Так вот, эти провода были здесь встроены. В машине — управление. Рычаг или кнопка. Вы нажимаете, и ваша машина ускоряется.

— Это вообще опасно?

— Ну как сказать? Можно повредить двигатель. Или попасть в аварию. Но даже если бы что-то случилось, эта машина имеет очень прочную конструкцию.

— Ну да, я знаю, стальная сварная конструкция.

Механик покачал отрицательно головой.

— Рама, рычаги не совсем из стали. Сверху напыление из очень тугоплавкого сплава. Очень прочный, его даже газовая горелка не берет. Не нагревает. Можете себе представить?

Да, это я мог представить. Я мысленно стал перебирать все сплавы, что знал. И меня осенило. Ну, конечно, это осмий. В сплаве с иридием невероятно прочный. Но если на сталь сделали напыление из этого сплава, то стоимость машины возрастает в тысячи раз!

— Спасибо! — я протянул ему руку. — Сколько с меня?

Он подал счёт с аккуратно выведенными в таблице списком работ и ценами. А я вытащил из портмоне не двадцать четыре марки, а тридцать. Отдал парню.

— Без сдачи. Ещё раз спасибо.

Я вернулся к Юргену, который уже допил кофе, съел до последней крошки все свои булочки и пирожные и, увидев меня, поднял изучающий взгляд:

— Что там такое?

— Да так. Небольшой подарок. Сюрприз. Правда, вот кого благодарить за него не знаю.

Я выложил перед ним свёрток, который получил от механика. Юрген аккуратно развернул, нахмурился, и, кажется, даже испугался. Про осмий я рассказывать не стал. Возможно, механик просто ошибся. Или я неверно понял его немецкие фразы. Внимательно изучив страшную находку, Юрген сказал:

— Мне надо позвонить, — осторожно взял со стола пакет, словно боялся, что он взорвётся, и быстрым шагом ушёл.

Я расплатился, дал официантке чаевые, на что она, улыбнувшись, нежным голоском промурлыкала:

— Danke Schön.

И вернулся в машину, стал поджидать Юргена и вердикта вышестоящего начальства, поедем мы все-таки в Дрезден или придётся возвращаться?

Показался, наконец, Юрген с картонной коробкой. И я вылез к нему навстречу в нетерпении:

— Ну что, в Берлин возвращаемся?

— Олег, нам ничто не помешает поехать в Дрезден. Откройте багажник.

Юрген очень бережно, словно в коробке была бомба, поставил её в углу, закрепил изолентой. И спокойно уселся на заднее сидение.

А я вновь устроился за рулём, выехал на автостраду и поначалу ехал с умеренной скоростью, километров сорок, проверяя на слух, как звучат все внутренние механизмы. И лишь потом включил радио, и начал набирать скорость.

Из радиоприёмника на этот раз полился сладкий тенор «чешского соловья» Карела Готта, которого я любил ещё меньше, чем Дина Рида, но решил перетерпеть. Переключать на другую станцию не хотелось, возникла бы пауза и Юрген мог опять возобновить расспросы по поводу моей вербовки.

Но Юрген, устроившись на заднем сидении, откинулся на спинку и прикрыл глаза. Так что я спокойно перестроился в левую крайнюю полосу прямого направления, рядом с бетонным ограждением — как я знал здесь действовал скоростной режим, и я могу разгоняться до максимальной скорости. Пока покрытие выглядело невероятно ровным, аккуратным уложенным, хотя порой попадались мелкие трещины, ямочный ремонт. Но задницей я не чувствовал никаких помех, ход машины был невероятно плавным.

Хотя я заметил, что отличное полотно, что бежало передо мной, вдруг сменялось на нечто похожее на стиральную доску — видимо, чтобы водитель не заснул. Но потом, вдруг асфальт сменился на бетонные плиты, и мне пришлось сбросить скорость.

Как мимо нас промелькнула на невероятно высокой скорости какая-то тачка, что я даже не успел разглядеть марку машины, лишь увидеть её задницу, и то, как быстро моргнули и погасли задние фонари. Обогнав нас, умчалась со скоростью ракеты.

— Почему вы не погнались за этой машиной? — Юрген вдруг проснулся и положил руки на спинку пассажирского кресла, рядом со мной.

— Здесь ограничение скорости до ста тридцати, да и полотно не фонтан, — объяснил я. — Что я идиот гробиться?

— «Не фонтан»? — а это что такое?

Я отругал себя за то, что использовал совершенно русское словосочетание, смысла которого сам не очень хорошо знал.

— Это русское выражение, означает, что все не так хорошо, как хотелось бы, — нашёлся я.

— Я изучал русский в Союзе, но вашего слэнга не всегда понимаю, — объяснил Юрген.

Теперь мы неслись по трассе А13, и ряды высоченных сосен сменялись на широкий простор полей и лугов, затем появлялась стена, которая отгораживала от города или посёлка. Пару раз мы останавливались на автостоянках, где обязательно были придорожные кафе, и затем вновь возвращались на трассу. Мне очень нравился этот путь, я старался выбросить из головы все неприятности, и лишь изредка прислушивался к музыке, которая лилась из радиоприёмника. Нашёл канал классической музыки. Там передавали фортепьянный концерт из произведений Шопена, которого я очень любил.

Въезд в Дрезден я не сразу заметил. Лишь когда мы пересекли широкий автодорожный мост Мариенбрюкке через Эльбу, сверкающей под ярким весенним солнцем серо-голубым зеркалом, я осознал, что мы уже прибыли. Замелькали невысокие жилые дома, улицы, выложенные брусчаткой, дребезжа, проезжали жёлто-красные трамваи. И все так напоминало мой родной подмосковный город, такой тихий, провинциальный.

— Сейчас свернёте с Пауль-Грунер-штрассе на Хулиан-Гримау-аллее, — подал голос мой «гид». —Напротив будет Цвингер.

Не сразу понял, что вообще имел в виду Юрген, потому что ехали мы по улице, чьё название я прекрасно помнил — Кённерицштрассе, и только через пару минут, увидев вывеску на одном из домов, понял, что называлась она Пауль-Грунер-штрассе, пока существовал ГДР. Ну а Хулиан-Гримау-аллее — это Остра-аллее.

— Где мне там припарковаться можно?

Юрген задумался, пока я ехал по Хулиан-Гримау-аллее, большую часть которой занимали трамвайные пути, с одной стороны шли здания под старину, а с другой — пятиэтажные жилые дома, чем-то похожие на советские «сталинки».

— Мы можем оставить машину где-то в проулках, — наконец ответил Юрген. — В комплексе есть подземная парковка, но там очень дорого.

Мне, разумеется, не хотелось бросать дорогую машину где-то на улице, но я подумал, что в этом тихом мирном городке вряд ли есть хоть какая-то преступность.

Мы объехали почти весь комплекс по периметру, как я увидел уходящую вбок улицу, вымощенную брусчаткой. И старинные здания в стиле барокко, этот чудесный уголок чем-то напомнил Венецию. И я свернул туда, проехал мимо изящной кованной решётки, за которой виднелся фасад с эркером, а слева увидел знак парковки и пару «Трабантов», завернул туда.

Вылез из машины, походил по брусчатке, чтобы размять затёкшие ноги, попрыгал на месте. Юрген через пару минут тоже оказался рядом с пачкой сигарет. Прикурил от спички, которую аккуратно завернул в салфетку и положил в карман.

Я решил захватить с собой Canon, хотя не мог вспомнить, разрешают ли там фотографировать. Пришлось вернуться к входу в дворцовый комплекс через перекинутый через ров мост, который вёл к невероятно красивым парадным воротам, встроенным в остатки крепостного вала: двухъярусную арку, увенчанную куполом сапфирового цвета с позолоченной королевской короной в окружении орлов, по бокам арку украшали скульптуры.

Через ворота мы попали на огромную площадь прямоугольной формы, на продольных сторонах по два павильона, между ними — длинные галереи с большими арочными проёмами, которые создавали удивительное ощущение прозрачности и лёгкости. На балюстрадах галерей — скульптуры, вазы, это делало линии крыш, схожими с ажурным кружевом из камня.

Перед четырьмя павильонами шли террасы, к которым вели изящные изогнутые лестницы. Симметрично расставленные друг против друга огромные чаши фонтанов выглядели сейчас уныло, как мелкие высохшие бассейны с облупленными каменными бортиками. Когда я приезжал сюда летом, они красиво извергали струи воды, сверкающие на ярком солнце. А сейчас я даже представил со смехом, что даже и искупаться-то в них на день десантника нельзя — мелко слишком. Максимум ноги замочишь.

Весь этот дворцовый комплекс не просто поражал размерами, давил на мозги, казался мне мрачным, когда я сравнивал его с беломраморным Петергофом.

Оба эти комплекса были разрушены войной и восстановлены. Так что сейчас по большей части меня опять окружал «новодел». Но я восхищался, что немцы сумели восстановить всю эту захватывающую дух своей красотой архитектуру в стиле барокко.

По широкой дороге мы прошли до здания, в котором находилась галерея «Старых мастеров».

В фойе нас ждал облом, к кассам извивалось несколько очередей. Прикинув, сколько будут обслуживать каждого, понял, что это надолго. Но тут вспомнил, что у меня есть орденская книжка. Вдруг мне выдадут билет не только бесплатно, но и без очереди?

— Подождите меня здесь, Олег, — нарушил молчание Юрген.

Совершенно не стесняясь толпы, он прошёл к ближайшей кассе, и, видимо, показал свою корочку. И вернулся с двумя билетами и буклетами. Передал мне. Никто не возмутился из очереди. Никто не заорал: «Мужчина, вас здесь не стояло», «Куда прёшь!», «Вставай в очередь, как все!»

— Что? — Юрген взглянул на моё лицо, видимо, выглядел я растерянным.

— Ничего. Спасибо за билет.

Мы поднялись по широкой деревянной лестнице на первый этаж, где начиналась экспозиция. Свернул сразу в правое крыло, окунулся в пьянящий запах краски, старого дерева и лака. Внутри дворец выглядел просто, словно я перенёсся из Дрездена куда-то в Москву, в Манеж. Картины в позолоченных барочных рамах, старинных, особенно эффектно выделялись на простом фоне стен, обтянутых тканью бордового или синего цвета.

Но Юрген не стал меня сопровождать, уселся на овальный диванчик в центре первого же зала, вытащил буклет.

— Идите, Олег, — сказал он. — Смотрите свои картины.

Понятное дело, я не смогу уйти из галереи не замеченным. Мой сопровождающий сидит как раз у выхода. Но меня вполне это устраивало. Я оставил около него фотоаппарат, потому что увидел предупреждение у кассы, что фотографировать запрещено.

Спокойно начал обходить залы с полотнами великих мастеров, поражаясь совершенством линий, деталей. Вы можете снять на фотоаппарат десятки снимков за минуты. А творец пишет картину годами, иногда десятилетиями. Делает множество набросков, мучается мыслью, а что не получается? И каждый взмах кистью на холсте переносит энергию автора, и теперь, когда я стоял перед картинами в резных позолоченных рамах, я ощущал эти волны энергетики, исходящие из каждого «окна» в мир художника. И они оживали в моих мыслях, я додумывал им истории. Ни одна прекрасная иллюстрация, репродукция, даже трёхмерная не сможет передать те невероятные «силовые линии», которые создают шедевры.

Я вышел в другой зал, там слева обнажённая «Спящая Венера», которую написал Джорджоне, а дописал Тициан. Но почему-то считается, что это картина Тициана, хотя скорее всего после реставрации там от его кисти ничего не осталось. Не могу сказать, что это полотно мне нравилось. Не было в нем чего-то такого, что цепляло. Может быть, это потому, что слишком много деталей «съело» время? А может быть, потому что я всегда спешил в этом зале. Хотел быстрее добраться до главного шедевра.

И я действительно чересчур поспешно вышел к ротонде, где на стене висела лишь одна картина — «Сикстинская мадонна». Мне пришлось подождать в сторонке, рассматривая картины, которые висели перед ней. Потому что целая толпа страждущих увидеть это полотно Рафаэля, окружили гида, который что-то лопотал на непонятном мне языке. Судя по внешнему виду, азиаты, китайцы или японцы. Худощавые, низкорослые, черноволосые, с раскосыми глазами.

Наконец, шаркая ногами, переговариваясь и яростно жестикулируя, толпа азиатов направилась с гидом в следующий зал. А я, наконец, получил драгоценную возможность пообщаться с шедевром наедине.

Хотя нет, рядом стоял немолодой мужчина в темно-синем костюме с красным галстуком. Он остался рядом, словно часовой, охраняя святыню.

А я углубился в созерцание шедевра. Прелестная совсем юная девушка с грустными глазами держит на руках младенца, который уже будто знает свою судьбу, поражая взрослым взглядом, в котором светится печаль. Это не икона, она не вызывает желание прочитать молитву. Она лишь обволакивает удивительно светлой энергетикой, вымывая из души все тёмные пятна, оставляя только ощущение тепла и нежности.

Ребёнок, мать и я представил, как Марина будет держать на руках моего сына. Но я не собираюсь приносить его в жертву. Никому и никогда.

Опять раздался громкий топот ног за спиной. К шедевру подтянулась очередная группа. Девушка в бордовом костюме, с короткой стрижкой светлых волос начала объяснять экскурсантам по-немецки значение этой картины. Тараторила быстро, заученными фразами, что резануло мне слух. Поэтому я всегда ненавидел экскурсии.

Я отошёл от шедевра Рафаэля, посмотрел другие картины. И в том числе «Поклонение пастухов», Корреджо, тоже библейский сюжет — пастухи видят свет, исходящий от ребёнка девы Марии. Но здесь у неё нет печали в глазах, она лишь счастлива. Если убрать стоящие вокруг фигуры пастухов и смотрящих с неба ангелов, это полотно лишь о счастье матери, которая держит на руках своего новорождённого сына.

Я решил подняться на второй этаж, не терпелось посмотреть картины моего любимого французского живописца Николя Пуссена, его полотна разбросаны по всем музеям мира, в основном они в Лувре. Но здесь в этой небольшой галерее их целых шесть. И в том числе поражающее страшной красотой полотно «Царство флоры». Страшной, потому что при все светлой золотистой гамме это картина о смерти, как погибшие люди превращаются в цветы.

Обнажённый Аякс с лицом, искажённым предсмертной мукой, станет белыми гвоздиками. Нимфа Клития, влюбившись в Аполлона, — подсолнечником, который всегда тянет свои лепестки к солнцу. Красавец Нарцисс превратится в цветок, который назовут в честь смерти.

Я совсем ушёл в себя, любуясь этим холстом старого мастера. И вздрогнул, когда услышал топот ног, промелькнул мальчишка, который из банки плеснул на небольшое полотно рядом. Красной мерзкой кляксой растеклось пятно. А хулиган мерзко и тоненько расхохотался. Я шагнул к нему, схватил за шиворот, но мальчишка стал выворачиваться с невероятной силой, так что я едва мог удержать его.

— Fass meinen Jungen nicht an! Er ist krank! Ich werde die Strafe bezahlen. [2]

Услышал я вскрик женщины в тёмном пальто, голова закутана шалью. Отпустил пацана, тот побежал к ней, и она прижала его к себе. Но сейчас я обратил внимание на лицо хулигана, из сморщенных щёк торчат длинный нос. Буравящий взгляд взрослого. Плотный, широкоплечий, с очень длинными и большими руками. И тут я понял, что это не мальчик, а лилипут. Взрослый мужик с карликовостью.

Служащий в этом зале — высокий мужчина в тёмном костюме и красном галстуке даже не пошевелился, не подошёл к испачканной картине, не вызвал охрану. Только как-то странно взглянул на меня.

Но разглядывал я его недолго. В проёме возникло два дюжих молодца в синих комбинезонах. Они оказались рядом, начали снимать испачканную картину со стены, но как-то не очень уверенно, неуклюже, что заставило расти подозрению в душе. И когда они направились к выходу, я пошёл за ними.

Когда мы оказались в коридоре, один из мужиков, скуластый, с колючим взглядом близко посаженных глаз, резко, но тихо прошипел:

— Was willst du, Mann? [3]

Это вызвало у меня изумление, немцы всегда держались со мной вежливо, с любезной улыбкой. А тут такая грубость.

— Помочь хочу вам, — ответил я.

— Нам не нужна помощь, — буркнул мужик.

И тут я ощутил, как мне ткнулось что-то в живот. Я скосил глаза — матовой стальной поверхностью отливал глушитель. К чему он был прикреплён, я разглядеть не мог.

Примечание

[1] Чем можем помочь?

[2] Не трогайте моего мальчика! Он болен! Я заплачу штраф!

[3] Чего надо, мужик?

Если понравилась глава, оставьте лайк, отзыв. Автора это вдохновляет

на написание новых глав. Спасибо!

Глава 4. Убийственная красота

Март 1978 года. Дрезден, ГДР, дворцовый комплекс Цвингер

Я понял, даже, если на оружие глушитель, мужик стрелять не будет. Все равно звук от выстрела разнесётся по всей галереи. Пусть глухой и не такой громкий, но надо понимать, что подобная штука бабахнет все равно.

Поэтому я просто схватил за трубку, потянул к себя. И вырвал из рук. Оказалось, что это действительно только глушитель без пистолета. Так что с удовольствием врезал противнику в челюсть. Он отлетел в сторону, выпустив из рук картину в раме. А второй присел, побелел, как мертвец, и что-то так тихо заблеял, что я даже не смог разобрать. Отпустил край картины, и я едва успел её подхватить.

Свист рассекаемого воздух ножа, и лишь в последнее мгновение я смог увернуться. Отпрыгнул к стене. И едва не расхохотался от увиденного. Смертельное оружие в руке держал тот самый карлик, что облил краской картину. Ощерился, выставив мелкие зубы, сморщенное личико побагровело. Я понимал, что несмотря на маленький рост, лилипут мог обладать недюжинной силой. Поэтому я не стал расслабляться. И когда этот разъярённый гном, замахнувшись, попытался прыгнуть ко мне, чтобы вонзить смертельное оружие мне в живот, я уклонился, схватил его за руку и вывернул запястье, так что карлик повис, болтая ножками. Вскрикнул от боли. Но я вырвал смертельное лезвие из его рук и с силой отшвырнул тело в сторону. Он пролетел пару метров, шлёпнулся о стену, сполз вниз и затих, уронив голову.

Пока я отражал атаки карлика, сбежал второй мужик. Я хотел ринуться вниз по лестнице, но тут же наткнулся на полицейских, которые набросились на меня, вывернув руки.

Пришлось крикнуть:

— Leute, Ich hab Sie erwischt! [1]

Они остановились, оглядывая место побоища. И тут в проёме показалась дама в тёмном пальто, она бросилась к карлику, начала причитать над его телом, хлопать по щекам, прижимать, приговаривая: «Мой мальчик, мой мальчик».

Пришлось объяснить полицейским, что тут произошло. Пока я рассказывал, к нам вышел и служащий в темно-синем костюме, с красным галстуком. И начал тоже с фальшивой убеждённостью рассказывать, как мальчик облил картину краской, и двое сотрудников хотели унести ее, чтобы смыть краску. А я набросился на них.

— Товарищ оберкомиссар, — сказал я главному, на погонах которого увидел три золотистых ромбика. — Этот парень тоже с ними. Они, видно, настоящего служителя вырубили, этим заменили. Так ведь? — я бросил насмешливый взгляд на мужика.

У того забегали глаза, он занервничал. И с силой оттолкнув одного из полицейских, кинулся бежать к выходу. Но я тут же перегородил ему дорогу, резко врезал ему в солнечное сплетение. Он охнул, согнулся, опустился на пол. И тут же оказался в руках полицейских.

— Ваши документы? — ко мне подошёл один из полицейских, сказал вежливо, но с определённой ноткой недоверия.

Я вытащил свой заграничный паспорт и орденскую книжку, так, на всякий случай. Он раскрыл, и глаза его расширились, стали круглыми, он быстро-быстро заморгал.

— Вы Олег Туманов? — он ещё раз взглянул в мою книжку с орденом «Герой ГДР», потом на меня, побелел, потом на щеках выступили красные пятна. — Извините! — он отдал мне мои «ксивы», и вскинул руку в воинском приветствии. Подошёл к главному офицеру, тихо рассказал ему что-то. Тот обернулся на меня с тем же удивлённым и в то же время как будто испуганным лицом.

— Я могу идти?

— Да-да, конечно, товарищ Туманов. Только запишем ваши показания. Пожалуйста.

— Вам надо второго поймать. Который картину нёс. Он сбежать успел, пока я с этим карликом разбирался.

— С карликом? — удивлённо поднял брови офицер. — Это не ребёнок? Не мальчик?

Бросил взгляд в сторону женщины, которая сидела рядом с лилипутом, который уже пришёл в себя и сверил меня злобным взглядом.

— Нет, это взрослый мужчина с карликовостью. Очень сильный, я еле с ним справился.

— Мы второго тоже взяли, — объяснил командир группы. — Его вырубил мужчина, который сидел на диванчике в зале.

Я едва заметно усмехнулся. Юрген явно не растерялся, увидев, как кто-то бежит по залу.

Когда вернулся в зал, то увидел моего «гида» на тот же самом месте, где он увлечённо изучал альбом в суперобложке. Увидев меня, понимающе улыбнулся.

— Ну и что там произошло? — поинтересовался он.

— Картину пытались спереть, — объяснил я. — Карлик полотно облил краской, а два бандюгана пытались ее вынести.

Юрген коротко засмеялся, похлопал меня по плечу.

— Я так и понял. Один из них тут бежал. Я его остановил. Ну что, все картины увидел?

— Нет. Хочу пройтись ещё раз.

И я отправился в залы, где находились шедевры Рембрандта, ван Дейка, Веронезе, Боттичелли, Веласкеса, голландцев. Особенное удовольствие я получил в зале со скульптурами. Я всегда восхищался скульптурами. У художника есть право на ошибку. У скульптора — нет. Один неверный удар резцом и ничего не вернёшь, статую уже не сделаешь. Надо начинать сначала. Особенно, конечно, конечно, поражала меня голова женщины с вуалью, созданную резцом скульптура! Это невероятно.

Я вернулся к Юргену в состоянии какого-то опьяняющего меня восторга от созерцания шедевров, от их энергетики, от гармонии и совершенства красок, линий, деталей.

Присел рядом с Юргеном, ощущая, как гудят ноги от усталости, но радость от общения с искусством, настоящим, искренним, перекрывало весь негатив.

— Ну что, пойдём в музей фарфора? — спросил Юрген. — Или в математический салон?

Я открыл глаза и посмотрел таким взглядом на своего охранника, что тот усмехнулся и предложил:

— Тогда пойдём пообедаем. Не делай такое недовольное лицо. Вот, — он помахал перед моим носом двумя прямоугольниками бежевого цвета. — Нам дали два приглашения в ресторан АМ Цвингер. От директора галереи. За то, что ты предотвратил похищение картины.

Это удивило меня. Когда это директор галереи успел об этом узнать? И передал приглашения Юргену? Но возражать не стал.

Мы оделись в гардеробе, вышли наружу и я считал, что мы пойдём к купальням нимф, напротив там находится кафе-ресторан. Я там бывал несколько раз, когда ездил в Германию в современное время. Дороговато, но кормили вкусно и очень красиво оформленный маленький зал с белокаменными колоннами, поддерживающими свод, в здании в стиле барокко.

Но Юрген повёл меня по широкой тропе к выходу через арку. И затем мы оказались на площади Постплатц. Где на углу я увидел странное здание кубической формы, заключённое в нечто, смахивающее на черные вертикальные балки. Я пытался вспомнить название улицы, оно было каким-то очень сложным, но моя феноменальная память услужливо подсказала: Вильсдруффер штрассе.

Но на этом странном кубе я увидел другую надпись: Эрнст-Тельман-штрассе, 24. Значит, немцы даже Тельмана не пожалели, убрали его имя. Чем же он им так не угодил? По крайней мере, в Москве памятник этому казнённому нацистами коммунисту не убрали. Он так и стоит рядом с метро «Аэропорт». И потом, Эрнст-Тельман-штрассе звучало гораздо благозвучнее и проще. Эта склонность немцев к каким-то мудрёным названиям порой меня бесила. Недаром именно у немцев, братья Гримм сочинили сказку о горбуне-карлике, который похищал детей, и имел совершенно непроизносимое имя: Румпельштильцхен. И еще я вспомнил, что в этом здании была пекарня, где я покупал очень вкусные булочки и какой-то центр софта.

С Юргеном мы прошли внутрь, в просторное фойе и поднялись по широкой каменной лестнице наверх. Здесь оказался небольшой зал, уютный, но оформленный гораздо проще, чем тот, что появится лишь через сорок пять лет рядом с галереей «Старых мастеров». Столики, застеленные белыми скатертями, разделяли ширмы из деревянных панелей, закреплённые в высоких металлических рамах.

Официант в чёрных отлично отглаженных брюках, белой рубашке и бордовой жилетке с вышивкой золотыми узорами, отвёл нас в самый дальний угол, отсюда открывался бесподобный вид на площадь Цвингера, и я не смог отказаться от соблазна, чтобы не запечатлеть это. Взял Canonи вышел на веранду. Поставив самую низкую выдержку, чтобы на снимок не повлияло дрожание рук, сделал несколько кадров с разной диафрагмой. У фотокамеры оказалась оптика с отличным увеличением, так что я видел удивляющий своим великолепием дворцовый комплекс, как на ладони: светлое золото известняка и элегантные архитектурные силуэты, причудливая лепнина, резьба по камню сливались в единую симфонию барочного стиля. И я лишь жалел, что не работают фонтаны, как бы красиво это смотрелось бы, если бы струи упруго рвались бы вверх, сверкая на ярком солнце, как россыпь алмазов.

Когда я вернулся, на столике уже были выставлено блюдо с мясной вырезкой, несколько хрустальных розеток с черной икрой и графин с прозрачной жидкостью.

— Ну что? Красиво?

— Невероятно, — ответил я, укладывая фотокамеру аккуратно на стул рядом. — Жаль фонтаны не работают. С ними вообще было бы потрясающе.

— Ничего, приедешь сюда летом, будут тебе и фонтаны.

Я лишь покачал головой, молча наложил на тарелку кусочки мяса. Поискал хлеб, чтобы намазать икру, но ничего не нашёл. Пришлось просто маленькой ложечкой наложить блестящие икринки и затем положить их в рот.

— Ну что, давай выпьем. Как это у вас говорится: «За твоё здоровье!»

— Юрген, я за рулём, водку пить не буду. И вообще я крепкий алкоголь не пью.

Агент усмехнулся, вылил из моей рюмки обратно в графин. И поинтересовался:

— Что ты так ворчишь? Чем не доволен?

— Вероятность того, что в тот самый момент, как я пришёл в музей, появятся грабители, равна одна к миллиону.

— Ну, все же шанс есть?

— Есть. Это тоже самое, как мы сейчас выйдем на площадь, а там будет живой динозавр.

Юрген ухмыльнулся, промокнул губы салфеткой и спросил:

— Ты считаешь, что мы тебя проверяли?

— А как я могу рассматривать это шоу с карликом? Цирк с конями.

— То, что это карлик, только ты понял. Ты очень наблюдательный и проницательный. А ведь какая маскировка? Маленький мальчик, облил картину краской. Шалость.

У меня сразу промелькнула мысль, откуда Юрген знает о том, что произошло в том зале? Ведь его там не было.

— Это видно. У него взрослое лицо, большие руки.

— Понятно. Нет. Мы знали о том, что готовится ограбление.

— Ага. И подгадали под мой приезд.

— Олег, поверь! — Юрген наклонился ко мне. — Случайно вышло. И перестань думать, что мы проверяли тебя. Мы уже все проверили. Хотя несколько белых пятен осталось.

— Каких? Вы, по-моему, меня до трусов раздели и все прощупали. Психологический обыск.

— Ух ты, какие ты знаешь слова. Откуда?

— Из фильма «Щит и меч». Там нашего разведчика Александра Белова, который под именем Йогана Вайса внедрялся в… — я запнулся, как сказать — «к немцам?» — К нацистам. И его там сделали курьером, который возил секретные материалы.

— Я видел этот фильм. У нас его показывали. И часть снимали в Берлине. У нас вопрос возник по тому, что ты знаешь рукопашный бой армейский. Откуда? Простой учитель. И заметь — не учитель физкультуры, а физики!

Наш разговор прервал официант, который появился словно из воздуха, незаметно. И с круглого металлического подноса выставил передо мной блюдо с кусочками мяса, политыми соусом, с гарниром из тушёной квашенной капусты и жаренного картофеля. И меня не удивило, что эта контора знает уже мои вкусы. Я попробовал мясо, действительно, просто таяло во рту. К нему хотелось пива, но я не хотел пить даже слабый алкоголь, пока за рулём. Перед Юргеном поставили тарелку с овальными кусочками жареной красной рыбой, с варёной капустой брокколи и макаронами-спиральками, политыми тремя видами соуса.

— Все объясняется очень просто. Я три года отрубил в десантных войсках. Элитный тип войск. Там учат убивать. Быстро. Если ты противника не убьёшь сразу — он тут же убьёт тебя. Меня взяли туда, потому что у меня была хорошая физическая форма. Я занимался плаванием, лёгкой атлетикой. Плюс отец привёз трофейный мотоцикл DKW 120. Рухлядь, разбитый. Но я его собрал, добыл запчасти. Потом гонял по своему городу. Я вообще помешан на технике. Собрал сам телескоп.

— Телескоп? Сам собрал?

— Ну такой слабенький. Насколько смог.

— Зачем?

— После того, как Гагарин полетел в космос, я тоже мечтал стать космонавтом. Но отец мне сказал, что вначале надо стать военным лётчиком. Потом, может быть, возьмут в отряд. И шанс невелик. Я ростом вымахал, а там кабина-то небольшая, в ракете. В общем, я решил стать астрономом, астрофизиком. Поступал в университет, не поступил, ушёл в армию. Ну а за три года я чему-то мог научиться? Навыки остались. Я твои белые пятна закрыл?

— Закрыл. И я хочу сказать тебе — мы не будем тебя использовать в каких-то мелких поручениях. Только крупные дела.

— И что я должен сделать? Кровью подписать договор с вами?

Юрген скривился, видно, понял, что я имею в виду. Тяжело вздохнул, отвернулся, потом наколол на вилку пару спиралек, обмакнув в соус, положил в рот. И только, когда прожевал, поинтересовался:

— Зачем кровью? Просто подпишешь, получишь позывной. Всё! Что ты так к этому относишься? — бросил он с сильной досадой. — Мы же делаем общее дело. Боремся против капиталистического западного общества. Которое хочет уничтожить нас. Все наши социальные завоевания.

— Юрген, я тебе скажу по секрету. Главное в этой борьбе то, что в центре — Советский союз. У которого масса проблем. Если их не решить, то страны не станет. А вместе с ней и всего Варшавского договора. А решить их ни ты, ни я не можем.

— Какие проблемы?

— Вы живете, Юрген, здесь как в раю. У вас отличные магазины, товары, у вас почти нет дефицита, очередей. А в Союзе люди стоят за самым необходимым, за продуктами, мебелью, лекарствами.

— Слушай, я довольно долго жил в Москве и ничего этого не видел, — проворчал Юрген. — Там отличные магазины, рестораны, отели. Все на высшем уровне.

— Ты жил в Москве. И этим все сказано. Москва — это витрина социализма. Она снабжается по высшей категории. Поэтому там есть все. Особенно для иностранцев. Ты можешь пойти в «Берёзку» и купить там все, что душе угодно — от черной икры до любой техники. Пойти в самый лучший ресторан, в театр. А я живу в маленьком подмосковном городке и там ни хрена нет. Придёшь вечером в магазин, а там даже кефира не купишь.

— Ты преувеличиваешь, Олег. И вообще, если ты так не доволен жизнью в Союзе, переезжай в ГДР. Будешь работать в институте астрономии Макса Планка. Обсерватории, вычислительный центр. Ты видел наши «Роботроны»?

Этот парень искушал меня не хуже настоящего дьявола. Как бы я хотел работать в одном из институтов общества Макса Планка!

— Не могу, Юрген, я — классный руководитель, мне надо довести своих ребят до выпускного. Не могу их бросить.

— Да, это проблема, — Юрген чуть покачался на стуле, потом положил кусок рыбы в рот, прожевал. — Ну ладно, будем ждать. Когда ты, наконец, решишься.

После обеда, мы вновь вернулись в Цвингер. Юрген потащил меня в музей фарфора, куда я идти не хотел. Мне казалось, что все эти финтифлюшки будут совершенно не интересны. Но когда мы поднялись по каменной лестнице к входу павильона, похожего на большой кукольный домик, с арочными окнами, украшенными лепниной, с многочисленными статуями на крыше, и я вошёл в галерею, то просто замер от восхищения, увидев невероятно прекрасно творение из фарфора — жанровую сценку с идеальной выполненными фигурками.

Кроме обычных ваз, столовой посуды, чайных сервизов, огромное впечатление производили скульптурные композиции, статуэтки и огромные статуи, табакерки, букеты из цветного фарфора, отделанные золотом, фарфоровые колокольчики, каминные часы, керамические монеты. И целый зоопарк из зверей.

— Такой бы сервиз бы домой, — ухмыльнулся Юрген, когда я остановился около огромного сервиза, украшенного позолотой.

— Так над ним дрожать будешь, — ответил я.

Мне больше понравились изящные раскрашенные статуэтки. Моя бабушка покупала фигурки из керамики или фарфора, но они не шли ни в какой сравнение с этим великолепием.

Мы обошли все галереи и три зала. И когда я вышел на площадку перед лестницей, услышал нежный перезвон фарфоровых колокольчиков, чудесная музыка лилась из Павильона колокольчиков, главным украшением которого были позолоченные часы-куранты.

— Что, теперь в математический салон?

— Физико-математический, — я не удержался, чтобы не поправить моего охранника.

Я бывал в этом салоне много раз, наслаждался видом старинных инструментов, чей вид, хоть невероятно допотопный, убеждал меня, что люди все века стремились к познанию мира. Двигали науку вперёд. Любопытство — главное свойство человека. Как только оно пропадает, как только исчезает желание разгадывать тайны природы, человек превращается в животное, которое ест, пьёт, иногда размножается. Но с точки зрения мышления не просто стоит на месте, а откатывается назад. Все дальше и дальше.

Салон находился в невероятно помпезном здании, схожем с дворцом в том же причудливом стиле, что и остальные павильоны. Вступаешь туда, как в пещеру Али-бабы, где под ярким светом хрустальных люстр — имитации позолоченных канделябров со свечами, в залах с массивными колоннами, поддерживающими сводчатый потолок, выставлены тысячи старинных приборов, больше похожих на произведения искусства, чем на приборы, с помощью которых учёные эпохи Просвещения делали свои открытия. Множество глобусов, старинных карт, хронометры, призмы, огромные линзы для того, чтобы сфокусировать солнечные лучи, которые могли плавить даже железо. Музыкальные автоматы с танцующими фигурками. Прибор, созданный великим Паскалем аж в 17-м веке, который можно назвать прообразом калькулятора.

И самое главное — телескопы, которые помогли астрономам прошлого создать карту звёздного неба. И я представлял, с какой тщательностью, усердием учёные шлифовали поверхности линз, отдельных деталей, и потом бережно собирали все вместе. И у меня всплывали картины из моего детства, как я сидел на чердаке нашего двухэтажного деревянного дома на Первомайке и собирал свой первый телескоп. Устанавливал на крыше и ночью, когда впервые взглянул в окуляр со стучащим где-то в горле сердцем, увидел живое звёздное небо и едва не свалился вниз, отплясывая от радости, что получилось.

И я представлял, что вместо 1978-го года, я бы перенеся в какой-нибудь 17 или 18-й век и стал придворным астрономом какого-нибудь короля.

Юрген ходил вместе со мной, но на его лице я не видел ничего, кроме скуки. Он лишь пытался сымитировать интерес, может быть, не хотел, чтобы я считал его невежественным. Но мне было все равно.

Здесь разрешали фотографировать. И я наснимал кучу различных приборов, решив, когда вернусь домой, постараюсь воспроизвести для своих уроков физики и астрономии эти штуки. Или хотя бы покажу своим ребятам фотографии.

Когда мы вышли из павильона, я подставил весеннему ветру разгорячённое лицо, и перед глазами по-прежнему плыли бесконечные приборы, маленькие и большие.

— Пойдём посмотрим оружие, — голос Юргена вырвал меня из моих фантазий. — Или ты успел его посмотреть?

— Какое оружие?

— Оружейная палата. Коллекция оружия: доспехи, мечи, шпаги, кинжалы, пистолеты, ружья. Интересно тебе?

Я с удивлением посмотрел на Юргена:

— Разумеется, интересно. Но с чего это вдруг я мог увидеть все это раньше? Если эта коллекция находится в Дрезденском замке, за пределами Цвингера. Я туда и не ходил.

Юрген остановился и теперь его лицо выражало крайнее изумление, вытянулось лицо.

— С чего это ты взял? Эта коллекция там, где картины. В замке Земпера. Пошли.

И тут меня бросило в жар, я совершенно забыл, когда бывал в этом музее впервые, он действительно находился вместе с картинами старых мастеров. А потом все перенесли в Дрезденский замок. Мои воспоминания из будущего наложились на прошлое, которое стало моим настоящим. Хорошо, что Юрген не понял, почему я нёс всю эту чепуху.

Нам пришлось вернуться ко дворцу, где находится галерея. Вновь раздеваться в гардеробе и, наконец, направиться в залы, где были выставлены все эти многочисленные орудия убийства и защита от них. Рыцари в полном облачении на конях, за стеклянными витринами шпаги с изящными эфесами, кинжалы. Даже имитация ристалища, где два конных рыцаря пытаются пронзить друг друга копьями. Сёдла, украшенные вышивкой из золота и серебра, чепраки, расшитые жемчугом и драгоценными камнями, позолоченные латы для всадников. Убийственная красота.

Когда мы вышли из дворца, уже опустились сумерки, зажглись фонари, которые я не замечал днём, а теперь они разлили вокруг удивительно тёплый, мягкий свет, и все стало казаться каким-то нереальным, сказочным. Нежно звучала мелодия фарфоровых колокольчиков, отбивая очередные четверть часа. И я пребывал в каком-то расслабленном состоянии, туманящим голову.

— Пойдём поужинаем? — спросил я Юргена. — И потом поедем обратно в Берлин?

— Нет. Мы сейчас отправимся в отель, там поедим, переночуем. А утром экскурсия по другим памятным местам Дрездена.

Я не возражал, и мы вышли из арки с куполом и направились к улице, где я оставил свою шикарную тачку. Здесь тоже включились фонари, сделанные под старину, они давали не очень много света. Скорее создавали таинственный полумрак. Рядом не оказалось «трабантов», лишь где-то метров за пятьдесят от «мерса» темнел седан, но марки определить я не мог. И я уже решил вытащить ключи, как послышались шаги — из арки показалось двое высоких парней в темных куртках. И ещё трое отделились от высокой ограды из кованного железа. И окружили нас.

— Was wollt Ihr, die Kerle? [2] — спросил я, нутром ощущая враждебность, которая исходила от всей этой нехорошей кампании.

Один из них, невысокий, но плотный, широкоплечий, губастый, с крупным носом-картошкой, надвинулся на нас с Юргеном. И чуть склонив голову к плечу, словно рассматривая меня, как экзотическую птицу, сиплым голосом коротко приказал:

— Schlüssel! Kein Blödsinn! [3]

И чтобы приказ звучал убедительней, ткнул мне в живот здоровенным стволом. Но присмотревшись, я понял, что это не дробовик, не автомат, а пистолет с длинным глушителем, похоже, системы АПБ (Автоматический Пистолет Бесшумный), который разработали для спецвойск на основе пистолета Стечкина. Стреляет он не полностью бесшумно, но в городском шуме не различишь лёгкий хлопок. Тем более, если пуля пройдёт через мой живот. Неужели эти бандюганы — русские?

— Ключи? Да, сейчас, сейчас, куда я их положил? — сказал я по-русски, и начал хлопать себя по карманам, стараясь мельком осмотреть место и комплекцию каждого из банды. И какое ещё оружие они прихватили с собой.

Главарь замер, глаза округлились, видимо, он понял мою фразу.

Примечание

[1] Парни, это я их задержал! (нем.)

[2] Мужики, чего надо? (нем.)

[3] Ключи! Без глупостей! (нем.)

Если понравилась глава, поблагодарите автора лайком, отзывом или еще лучше наградой. Автору будет приятно и это вдохновит на написание новых глав.

Глава 5. Дьявольское искушение

Март 1978 года, Дрезден, ГДР

Мне очень мешал футляр с фотокамерой, её было очень жалко повредить. И я не придумал ничего лучше, как перебросить кожаную сумку на живот и быстро упасть прямо на каменную брусчатку, ушибив задницу. Развернувшись, вмазал ногой по корпусу главаря. И тут же нырнул под машину. Оставил там камеру у колеса. И вновь выкатился наружу. Главарь пытался встать, но я вскочил на ноги так стремительно, что бандюган ничего не успел предпринять. Ногой я с силой вмазал по запястью мужика. Он непроизвольно вскрикнул, а я, выхватив эту здоровенную бандуру из его рук, и шмальнул ему в грудь. Он дёрнулся, попытался встать, закашлялся, изо рта вылезла багровая пена и он распластался на земле.

А я вновь упал на землю, на живот и нажал на спуск, метясь в ногу парня, который кинулся ко мне. Лёгкий хлопок, приклад этого чудо-оружия ударил мне в плечо. Но мой выстрел достиг цели. Бандюган взревел от боли, чего я совсем не ожидал, схватившись за промежность, рухнул на колени и упал вбок.

Я закатился под машину, ползком пробрался к месту, где стояли оставшиеся бандиты. Они явно растерялись, но один догадался заглянуть под машину и тут же получил хороший удар в лоб. Я выскользнул ужом наружу, вскочил на ноги и рукояткой пистолета вмазал по черепушке стоящего рядом. Тот как-то странно вытянулся и свалился боком.

Его товарищ пружинисто подпрыгнул, как леопард, и попытался накинуться на меня сверху. Видно, совершенно не соображая, что в руках у меня огнестрел. Он только успел взмахнуть руками, чтобы обнять меня, как я нажал на спуск. Лёгкий щелчок и я уже решил, что осечка. Как парень осёл, слабо обхватив меня, как тряпичная кукла упал к моим ногам. Из-под него начала расти тёмная лужа.

Я спрятался за капот «мерса», наблюдая схватку Юргена и оставшегося мужика. Это производило такое сильное впечатление, что я не стал вмешиваться. Мой охранник методично, со вкусом, избивал амбала, как грушу в спортзале. Бил ногами, вмазывал кулаком в челюсть. И чтобы тот не свалился раньше времени, умудрялся придерживать. И резко, коротко наносил точные удары, видимо, получая от этого ни с чем не сравнимое удовольствие. Не хотел бы я быть на месте этого несчастного ублюдка. Я имею в виду, конечно, парня из шайки угонщиков.

И тут послышался топот, будто бежало стадо слонов. Я поднял взгляд и увидел, что сюда несётся орда полицейских. Юргену уже надоело метелить бандюгана, он схватил его за плечи, и впечатал мордой в своё согнутое колено, а потом отбросил, как мешок с дерьмом. Мужик распластался на спине, раскинув руки, с рожей, залитой багровыми потёками.

Раздался такой поток крепких, как бурбон 18-летней выдержки, немецких ругательств, что мне захотелось заткнуть уши. Юрген даже не стал показывать свою корочку полицейским, только орал на них. Из всего текста, который долетел до меня, я смог разобрать цензурное: «Туманов, герой ГДР!».

Один из группы, вытянулся во фрунт, и даже отсюда я замечал, как он дрожит всем телом. Хотя мужик был на полголовы выше Юргена и шире в плечах. Что-то резко приказал и полицейские, подхватив бандюганов, куда-то потащили. И вскоре я услышал визг тормозов. Рядом с темным седаном оказался, как бы мы сказали «воронок». Распахнулись задние двери и туда начали бросать тела бандитов.

Я заглянул под машину, вытащил футляр с фотокамерой и, открыв дверь, уселся на водительское сидение. Включил свет в салоне и начал осматривать фотоаппарат на предмет повреждений. Снял объектив, посмотрел на свет. Бережно ощупал «тушку», вновь прикрепив оптику, сделал пару снимков.

Хлопнула рядом дверь с водительским сидением, залез Юрген. На его лице расплывался здоровенный синяк, разбиты губы, под носом запеклись две багровые полоски. Но я даже не стал узнавать, в порядке ли парень.

Меня колотило от злости, так что хотелось зашвырнуть чудом уцелевшую камеру прямо в физиономию моего агента.

— Вы конфисковали эту машину у бандитов? — сквозь зубы, проворчал я. — А потом решили ловить «на живца»? Ну, конечно, меня вы не предупредили, что я еду в машине за миллион баксов. Да ещё с бомбой в моторном отсеке. Ну, зачем вообще мне об этом говорить?

Юрген скривился, вытащил платок, обтёр лицо. По лицу заходили желваки.

— Олег, поверь, все пошло не по плану. Эти ленивые свиньи должны были сразу подойти, а не наливаться пивом. И почему ты решил, что машина стоит миллион?

— А сколько стоит конструкция этой тачки, если на сталь сделали напыление из изотопа осмия?

Юрген тяжело вздохнул, сжал губы в одну линию. И я понял, что не ошибся.

— Откуда ты знаешь, что осмия?

— Механик из автосервиса, который чинил тормоза, сказал, что на сталь нанесен какой-то тугоплавкий сплав, который не нагревает даже газовая горелка. Я сопоставил.

— Ты же вроде физик, не химик, — мягко возразил Юрген.

— Я — физик, но не дурак. И я понял, что эта штука, которую механик извлёк из мотора, вовсе не система закиси азота, а бомба.

— Мы заложили бомбу на тот случай, если бандиты угонят все-таки эту машину. Но этот дурак-механик решил ее убрать. Я ничего не мог сделать. Не говорить же этому идиоту, что бомбу заложила спецслужба.

Он устало откинулся на спинку кресла, бездумно взглянул в потолок.

— Нет, это прелестно, просто прелестно, — протянул я, осторожно уложив футляр с камерой на приборную панель. — Я еду в Дрезден в машине, которая принадлежала бандюганам, да ещё с бомбой в моторе. На кой ляд вам понадобилось ловить этих «шестёрок»?

Юрген прикрыл глаза, потом достал из кармана плоскую пачку «Винстон» и коробку спичек, хотел закурить.

— Эй, не кури тут в салоне, — зло буркнул я.

Юрген послушно убрал пачку обратно в карман. Потом бросил на меня взгляд:

— Что такое «шестёрки»?

— Мелочь пузатая, а не бандиты. Как вы теперь доберётесь до главарей? Насколько я понимаю, они хотели вывезти осмий за бугор?

— Пусть мелочь, у нас они заговорят, — очень серьёзно сказал Юрген и выражение его лица стало таким, что могло испугать любого. Кроме меня, конечно. — Знаешь, такой анекдот есть. Археологи обнаружили мумию фараона. Пытались узнать его имя, но прочесть иероглифы на саркофаге не смогли. Пригласили сотрудников Штази. Те залезли в гробницу, через некоторые время вылезают и говорят: «Рамзес четвёртый». «Откуда вы узнали?» «Сам сознался»

— Это анекдот про КГБ, — проворчал я.

Но Юрген лишь улыбнулся как-то загадочно:

— Олег, скажи честно, ты — агент КГБ. Поэтому ты не хочешь работать на нас. Тебя послали проверить работу нашей конторы.

— Не неси чепухи, Юрген. Я простой учитель. Ты же видел моё досье. Если бы я был сотрудником КГБ, неужели они бы вам не сообщили?

— Не сообщили, если ты проверяющий. И все твоё досье — липа! КГБ создали такую легенду для тебя, что я просто восхищаюсь! Простой учитель.

— Эльза Дилмар увидела спектакль в школе, где я преподаю. Что не так? Я там работаю после того, как ушёл из университета.

— А почему ты оттуда ушёл?

— Да потому что…

Я вспомнил конфликт с ректором Грачёвым из-за взяток и защиты липовой докторской Осетровского, которую я чуть не сорвал, и мне стало так противно. Будто я оправдываюсь.

— Ну ладно, не будем об этом, — Юрген похлопал меня ободряюще по руке. — Поедем сейчас в отель, поужинаем. Утром отправимся в галерею «Грюнес гевёльбе», там совершенно шикарная коллекция драгоценностей. Потом, если хочешь можем в зоопарк сходить. И поплавать в бассейне Георга Арнольда на Доктор-Рихард-Зорге-штрассе, вышки на три метра, пять, десять. И сауна. Можем в кабаре «Херкулескойле» пойти.

— А стриптиза у вас нет? — решил я задать провокационный вопрос.

— Стриптиза? — Юрген задумался. — Да в принципе есть…

— Я пошутил. В бассейн я бы пошёл, но плавки оставил в отеле.

— Да какие проблемы? Съездишь на Альтмаркт, купишь там что хочешь. Давай, забирай свои вещи, машину отгонят в спецгараж.

— А до отеля пешком будет добираться? Или на трамвае?

— Полиция нас довезёт, а потом уж на трамвае. Уедем на поезде. Такие дела, Олег.

Расставаться с машиной было очень тяжело и горько. Прикипел к ней душой и телом, и представлял, как буду рассекать по Москве на крутой тачке. Но я понимал, что ездить на «мерсе», за которым охотятся бандиты, опасно.

Нам пришлось пересесть в «ладу» полиции. Юрген сел впереди, рядом с шофёром. Мы пересекли Эрнст-Тельман-штрассе, проехали мимо ярко-освещённой торговой площади Альтмаркт, мрачной, но красивой церкви, отделанной бежево-красным камнем. Выехали на широкий бульвар Прагер-штрассе. Справа я сразу увидел «шайбу», в виде плоского цилиндра кинотеатр с тем же названием, как и улица. А дальше потянулись магазины, промелькнул магазин «Практика». Слева, словно солдаты на плацу, выросли абсолютно одинаковые здания отелей. Но мы доехали почти до конца улицы, и только там остановились.

На широкой площади с неработающими фонтанами друг против друга возвышались два абсолютно одинаковых высотных зданий с горящей надписью на карнизе крыши: Interhotel, только слева на одном неоном рисовалось странное название: «Bastei», а справа — вполне узнаваемое и близкое мне: «Newa».

— Мы будем жить в отеле «Нева», — объяснил Юрген, оказавшись рядом со мной. — На углу Прагер-штрассе и Лениградер-штрассе. Там дальше железнодорожный вокзал, — он махнул рукой, — Оттуда поедем в Берлин. Чуть дальше Ленин-платц, там видишь — вон. Памятник Ленину. Символ нерушимой дружбы СССР и ГДР.

Последнюю фразу он сказал с заметной гордостью. Но у меня чуть дёрнулся уголок рта, вспомнил, что пройдёт чуть больше десяти лет и этот «символ нерушимой дружбы» снесут к чёртовой матери, площадь переименуют.

В отеле Юрген подошёл к стойке портье, что-то тихо сказал, показав свою «корочку, и тут же получил ключи, пару буклетов. И вместе мы поднялись на десятый этаж на лифте, где ещё и мягко проигрывалась приятная мелодия при открытии и закрытии дверей.

Когда мы вышли в коридор, устланной ковровой дорожкой, напоминающей газон и цветом, и густым ворсом, Юрген сказал:

— Вот ключи от твоего номера, а мой будет чуть дальше. Когда устроишься, приходи ко мне, пойдём поужинаем в ресторане «Ленинград». Держи свой буклет.

Окна моего номера выходили прямо на площадь с фонтанами, которые, естественно, не работали. Отсюда хорошо просматривалась арочная стеклянная крыша железнодорожного вокзала, площадь с освещённым прожекторами памятником с тремя фигурами, в одной явно угадывался лысый Ленин, который шёл впереди, за ним — Эрнст Тельман с также поднятым вверх кулаком, как он стоит на площади перед метро «Аэропорт» в Москве. Третьего я разглядеть не смог. В номере оказался душ, где рядом с раковиной висел белый махровый халат, под ним стояли тапочки. И я первым делом принял душ, подставляя лицо под струйки горячей воды. Потом переоделся в халат, расслабленно полежал на широкой кровати, раскинув руки.

Буклет оказался на десятке языков, в том числе на русском. В отеле находилось аж шесть ресторанов, но сейчас работали только два: «Ленинград» и «Балтика». Услуг в гостинице предоставлялось видимо-невидимо, на любой вкус: заказ телефонных разговоров, телетайпа, такси, цветов, услуги парикмахерской, стирка и глаженье, билеты в музеи, автосервис, проездные билеты на общественный транспорт, обмен валюты. И даже ночная закуска, и заказ сауны. Напрокат можно было взять телевизор, бритву, шахматы и зонты. Как же приятно ощущать себя иностранцем! Разве в Москве я мог бы сейчас поселиться в каком-нибудь отеле, чтобы мне там предоставили столько услуг, и в том числе сауну?

Я увидел, что в фотокамере я отснял последний кадр, вытащил плёнку и зарядил новую. Вышел на балкон и сделал пару снимков, хотя уже совсем стемнело, но площадь, бульвары были залиты таким ярким голубым неоновым светом, что я понадеялся, что хоть что-то, но получится.

Переодевшись в свои брюки и рубашку, я отправился в номер Юргена. Парень лежал на кровати в бордовом халате и читал книгу в непрозрачной обложке. Увидев меня, снял очки в тонкой золотистой оправе и присел.

— Подожди в коридоре, я переоденусь.

Минуты через две он уже вышел, одетый в тёмные брюки и черную футболку с короткими рукавами, из-под которых выглядывали довольно-таки внушительные бицепсы. Вместе мы отправились в ресторан «Ленинград». Скромно оформленный зал скорее смахивал на кафе. В центре буквой «П» — стол, застеленной до самого пола белой скатертью, высокие стопки фарфоровых тарелок, бокалы. Рядом с большими панорамными окнами квадратные столики, стулья с сидением и спинкой, обтянутом дерматином.

Но здесь тоже ходили официанты и стоило нам сесть за свободный столик, рядом нарисовался худощавый парень в чёрном костюме-тройке, с галстуком-бабочкой и черными прилизанными волосами. Я просмотрел меню, цены, конечно, кусались, хотя отель тянул максимум звезды на три. После заказа прошло минут пять, не больше, как мне принесли салат, жареные колбаски, корзинку с крендельками. И хрустальный графинчик, явно с водкой.

— Ну теперь ты со мной выпьешь? — спросил Юрген, разливая водку по хрустальным рюмкам.

— Юрген, ты забыл. Я же сказал — крепкий алкоголь не пью.

— Не бывает такого. Чтобы русский не пил водку. Ты попробуй, какая мягкая. Ну ладно-ладно, не злись. Ну пиво-то хоть будешь?

Он подозвал официанта и что-то тихо ему сказал. И через пару минут официант уже выставил рядом со мной пару бутылок c этикеткой «Radeberger Pilsner».

— Угощайся, — Юрген сделал широкий жест. — Пиво здесь производят, в Саксонии. Ну как?

Я чуть заметно усмехнулся, конечно, я это пиво пил раньше. Правда, особого впечатления оно на меня не произвело. Но, разумеется, не сравнить с «Жигулёвской» мочой. Налил в высокий бокал, вылезла большая белая шапка пены. Разлился приятный аромат. Вкус чуть сладковатый, с горчинкой

— Хорошее пиво.

Я быстро управился со своим блюдом из тушёной капусты, жареных колбасок нескольких сортов, салата. И спросил Юргена, где здесь можно приобрести плавки, если мы действительно пойдём в бассейн.

— А, ну это просто. Сейчас спустишься вниз, выйдешь на бульвар. Там остановка трамвая. Он тебя довезёт до Альтмаркт. А там всяких магазинов море. Универмаг «Центрум».

— Ты со мной поедешь?

— Зачем? Съездишь один. А я лучше отдохну. Можешь у портье разменять марки на пфенниги. Двадцать пфеннигов проезд. Там касса у входа. Кидаешь монетки, дёргаешь рычаг. Отрываешь билет. Можешь деньги не кидать, все равно выдаст, — он ухмыльнулся.

Когда стоял на остановке в ожидании трамвая, думал о том, почему Юрген отпустил меня одного? Совсем потерял интерес ко мне, посчитав, что я совершено не поддающийся вербовке русский, или решил, что я — действительно агент КГБ? И, может быть, пустил за мной «хвост», надеясь, что я приведу к резиденту. Последней мысли я улыбнулся, становлюсь уже параноиком. Но все равно решил оглядеться. Не подошёл ли кто подозрительный на остановку. Тут стояла старушка в тёмном пальто и кокетливой вязаной шапочке, школьник лет десяти с симпатичным ярко-синем рюкзачком, стройная девушка в белом комбинезоне, смахивающем на лыжный. И никто не обращал на меня внимание.

Точно по расписанию, которое висело на остановке, подкатил красно-жёлтый трамвай, постукивая на стыках рельс, и я вошёл вместе с остальными в салон. И действительно увидел цальбокс рядом с входом. На стойке — ящик с маленькой прорезью и рычагом. Не прозрачный пластик, как в советском транспорте, сквозь который видно, бросил ли пассажир монетку или нет, а покрашенный бежевой матовой краской цилиндр. Но я все же бросил несколько монеток, дёрнул рычаг и оторвал билетик. Присев у окна, я начал обдумывать, как бы мне реально сделать так, чтобы Юрген решил, что я встречаюсь с резидентом? И может быть даже не КГБ, а какой-то другой разведки? Хотя, нет. Это слишком опасно. Они уж решат, что я вообще шпион. Тем более, что я позволил себе слишком откровенно выразиться о жизни в СССР. Юрген мог это запомнить.

Когда трамвай остановился на остановке перед площадью Альтмаркт и я вышел, сразу окунулся в пёструю торговую жизнь, которая кипела здесь. Огромное количество магазинов, глаза разбегались. Яркие неоновые вывески, голубой свет фонарей. Люди шли толпами, входили, выходили с сумками. Укладывали покупки в багажники «трабантов», шли на остановку трамвая.

Но я решил сразу пойти в «Центрум», рассудив, что спорттовары, скорее всего, есть только там. И действительно, стоило мне войти в основной зал, забитый покупателями под завязку, я увидел над эскалатором стилизованное изображение футбольного мяча и номер этажа. Поднявшись на третий этаж, прошёл в зал. И остолбенел, удивившись огромному разнообразию товаров. Это место чем-то напоминало «Спортмастер» в каком-нибудь торговом центре средней руки. И в современное время подобное не могло вызвать удивления, если только конскими ценами. Но здесь, в конце 1970х годов, меня действительно поразило то, что я увидел. Отдел с велосипедами — от совсем маленьких детских, до туристических с множеством передач, с рулём, смахивающим на рога барана. Стеллажи со спортивной обувью: кроссовками, кедами, чешками. Ряды вешалок со спортивными костюмами с расцветками всех цветов спектра, спортивные футболки с принтами. Настольные игры — шахматы, шашки, даже я заметил электронную игру, и загорелся купить, но цена остановила меня.

Отдел с плавательными принадлежностями оказался самым большим, недаром в ГДР уделяли плаванию столько внимания. Женские купальники, раздельные бикини, совместные поражали воображение расцветками и формами. В Союзе наши несчастные женщины сами шили их, лишь бы выглядеть прилично, а здесь этого добра — просто море разливанное. Из быстросохнущей синтетики, а не хлопка. Для мужчин одежды оказалось меньше, конечно. Но все равно, я долго стоял перед стойками, где висели плавки, шорты, даже облегающие все тело плавательные костюмы. Плюс очки для плавания, маски и полумаски. Махровые халаты расцветок от обычных белых, до совершенно буйных. Лыжи, санки, снегокаты, надувные лодки, коньки — от обычных до беговых с огромными лезвиями, напоминающие катаны. Воланы, ракетки для бадминтона и тенниса, в том числе настольного.

Здесь бродили толпы покупателей, что тоже отличало от «Спортмастера», где обычно народу было немного. А я долго стоял около стойки с плавками и шортами, не зная, что выбрать.

— Kann ich Ihnen helfen? [1]

Приятный женский голос оторвал меня от раздумий. Рядом стояла девушка в форменном сером платье, с пышной причёской каштановых волос, ярко подведёнными глазами. Стало неудобно объяснять продавщице, что я ищу плавки. Но она без тени смущения вытащила с вешалки несколько штук, выложила передо мной. И быстро-быстро рассказала, чем они отличаются и для какого типа плавания подойдут. Помогла мне выбрать очки для плавания, шлёпанцы, полотенце. И я покорно следовал ее советам.

Когда подошёл к кассе, она аккуратно выложила все на прилавок.

— Куда доставить ваши покупки? — спросила вежливо.

Я сказал, что живу в отеле «Нева», они записали мои данные и я, расплатившись, уже собрался уходить, как меня привлёк стук мяча. В самом конце зала за открытой дверью оказалось ещё помещение, где стоял хороший теннисный стол с сеткой, возле которого околачивалось несколько зрителей, наблюдавших за игрой. И я не выдержал и подошёл. Как раз в тот момент, когда стоявший с другой стороны худенький низкорослый азиат развёл руками, ощерился и сказал с сильным акцентом:

— Danke für Spiele. [2]

Его соперник, высокий худощавый парень с вытянувшимся от досады лицом, положил на стол ракетку и, сгорбившись, вышел, смешавшись с толпой. Я взял ракетку, повертел в руках. Отличная вещь. Девять слоёв основания, прекрасно лежит в руке. Довольно тяжёлая. На анатомической рукоятке шильдик: «Donic», немецкая фирма, которая мне очень нравилась, и я всегда для своих сборных ракеток покупал основание от этой компании. Красная атакующая накладка от другой немецкой фирмы Joola. Черная тоже от немцев — Tibhar. Шикарная вещь. Азиат, заметив меня, тут же подбежал и спросил с сильным акцентом:

— Играть уметь?

Я кивнул, сделал несколько игровых движений, подсечку, атаку, чем вызвал у азиата яростный блеск в глазах, он широко улыбнулся и предложил:

— Десять марок ставить?

Мучиться за десять марок совсем не хотелось, и я, покачав отрицательно головой, уже собрался уйти, как азиат схватил меня за рукав и выпалил:

— Если выиграть, эта ракетка ваша.

Каков дьявол-искуситель! Если выиграю, то будет приятно вдвойне. Китайцы — лучшие игроки в настольный теннис, а судя по игре, которую я увидел, парень играл на уровне мастера спорта, если не выше. Плюс получу задаром шикарную сборную ракетку Donic!

Но, твою ж мать, если проиграю, опозорюсь перед всеми этими зрителями!

Примечание

[1] Чем могу помочь? (нем.)

[2] Спасибо за игру (нем.)

Если понравилась глава, оставьте лайк, отзыв. Автора это вдохновляет на написание новых глав. Спасибо!

Глава 6. Неожиданная встреча

Март 1978. Дрезден. ГДР. ТЦ «Центрум»

Вначале мы разминались, вполсилы, я пытался изучить манеру соперника, но хитрый восточный мужик явно секретов своих выдавать не собирался.

Когда азиат сделал знак, что тренировка закончена, рядом со мной оказался высокий худощавый мужчина с коротко стриженными волосами и густыми баками, что вкупе с ястребиным носом придавало ему какой-то благородный, аристократический вид. Представился, как Эберхард фон Нейман. Китайца звали Цао Юнцян. Нейман спросил, как зовут меня, сколько мне лет, стаж игры. Записал в блокнот. Я не мог открыть ему всей правды, что играть в настольный теннис начал после пятидесяти, быстро достиг довольно высокой планки. В своей возрастной группе занимал призовые места. И сейчас в моем молодом теле жило сознание этого немолодого человека, но насколько эти навыки я мог использовать?

Нейман предложил сыграть сокращённый вариант: по две подачи, три партии, до шести очков. Меня это вполне устраивало. И я кивнул. Снял куртку, уложив на скамейку около стены и встал к столу.

Китаец схватил мячик и спрятал руки за спиной.

— Какой рука?

— В левой.

Китаец радостно ощерился, показав, что белый шарик в правой руке, а значит, он будет подавать первым.

— Покажите свою ракетку, — сказал я.

Это обязательное правило для профессионалов и любителей. Китаец понял это и радостно закивал головой. Передал мне своё оружие. Основание от японской фирмы Butterfly. А обе накладки от китайской DHS. Ракетка тяжёлая, но форма ручки чисто китайская — коническая, очень короткая.

Юнцян отошёл к столу, невысоко подбросив мячик, нанёс удар. Я отбил подрезкой. И тут китаец начал стремительно чередовать атаки справа и слева с невероятной скоростью. Счёт быстро стал 3:0 в его пользу. Я ушёл в глухую оборону и пожалел, что у меня ракетка с гладкой накладкой. Остановить эти удары я смог бы легко с длинными шипами.

Тогда я начал подавать медленно, затягивать розыгрыши, а затем отбивать «свечами» — высокими, сильно кручёными мячами, используя, как преимущество мой рост. Низкорослый Юнцян, явно привыкший к плоским атакам на подъёме, начал ошибаться, пытаясь пробить «свечу» с неудобной высоты.

Мне очень мешали тяжёлые ботинки. Китаец скакал, как блоха в хороших кроссовках, а я был вынужден стоять, как приклеенный.Но ощущал с радостью, что моё молодое спортивное тело позволяет навыкам раскрыться в полную силу. И мозг работал невероятно быстро, просчитывая куда пойдёт удар соперника, хотя хитрый азиат виртуозно применял обманные движения.

Первую партию я проиграл 3:6, но почему-то это не вызвало радости в глазах китайца. Он стал выглядеть слишком сосредоточенным, двигал челюстью, будто жевал что-то.

В перерыве я обратился к нашему рефери, фон Нейману, который очень сосредоточенно следил за игрой, записывая что-то в длинный блокнот в черном кожаном переплёте.

— Разрешите мне переобуться? Мне не удобно играть в ботинках.

— Да-да, конечно, герр Туманов. Возьмите в зале любую обувь.

Я вернулся в зал, подошёл к стеллажам со спортивной обувью и расплылся в улыбке, обнаружив прямо по центру кроссовки «Пума», схватил их, примерил. Они сидели на ноге, как литые. Будто ждали меня. И я, попрыгав на месте, вернулся в зал в прекрасном расположении духа.

Во второй партии я уже начал прибавлять, несколько раз удалось провести атаку, и так закрутить мяч, что китаец смог его отбить, но в сетку. Вытаскивая оттуда шарик, парень уже выглядел бледным и злым, на виске у него текла струйка пота.

Зрителей прибавилось, со стороны моего соперника скопилось больше, но я так понял, что им нравится наблюдать скорее за моей игрой, чем соперника. И когда мне удавалось провести отличную подачу, прокатывался гул одобрения.

Юнцян начал играть жёстко, отправляя мяч в правый угол, понимая, что у меня переход с ног на ноги чуть медленнее, чем у него. Счёт стал 3:0.

Но я решил сменить тактику, перешёл на короткие, «рваные» удары у стола, постоянно меняя ритм. Блок, ещё блок, срезаю скорость мяча. Китаец начинает автоматически забегать под левый угол для атаки, но я посылаю мяч коротко в пустой правый угол.

Я быстро сравнял счёт, и уже вышел вперёд.

Тогда Юнцян делает хитромудрую подачу, закручивая мяч невероятным способом, который трудно просчитать. Но я не отбиваю активным накатом, а мягко сбрасываю. Шарик едва не коснувшись сетки, перелетает, падает на стол рядом с ней, и китаец просто не может дотянуться. 5:3 в мою пользу.

И вот моё решающее очко: делаю вид, что собираюсь пробить мощный топ-спин справа, но в последний момент смягчаю кисть, ставлю короткий «откидной» удар в самый край стола со своей стороны, переводя мяч под острым углом. Китаец, отскочив за метр от стола в ожидании силового удара, только провожает шарик унылым взглядом. Моя победа 6:3.

Третью партию начал опять китаец. Стал подавать невероятно хитрые подачи, почти пряча мяч, выкидывая его из-за спины. Но нервы у него отказывают, и шарик то и дело оказывается в сетке. Я видел, что парень устал, но я ведь тоже весь этот день был на ногах, ходил по музеям, потом дрался с бандюками, так что угрызений совести не испытывал.

И я уж решил, что Юнцян снизит темп, и мы начнём просто перекидывать друг другу мячи подрезками, но тут к моему сопернику приходит словно второе дыхание, он включает форсаж, и начинает лупить по шарику с такой силой и скоростью, что «сжирает» мои подачи с жадностью дракона, атакуя их с лёта. Мне вновь пришлось уйти в глухую оборону. И китаец расслабился, решив, что я уже не посмею его атаковать.

И тут на подаче «свеча» я намеренно высоко подбрасываю мяч над головой, режу его так, что тот пушечным ядром летит параллельно сетке, касается стола соперника и благодаря вращению резко уходит вбок за пределы стола. У китайца вытягивается лицо, опускается челюсть, и его маленькие черные глаза расширяются — такого экзотического удара он совсем от меня не ожидал.

Этот психологический приём совсем выводит китайца из состояния равновесия. Он начинает «стелить» мячи пониже, явно боясь ошибиться в атаке. А я, ощутив невероятный азарт, начинаю свой танец около стола. Играю предельно остро и нестандартно: то закручивая «бабочку», то бью с полуоборота.

Подаю длинную подачу, закручивая мяч с нижним вращением, целясь в центр стола. Китаец с трудом, но принимает, но вынужден чуть приподнять мяч, чтобы не попасть в сетку. Этого мне оказалось достаточно. Я делаю короткий замах, отбрасывая топ-спином справа по линии. Юнцян явно теряется, пытаясь выставить блок, но шарик от края ракетки улетает далеко в аут.

Я выиграл! 6:4! И только сейчас, мокрый и взъерошенный, я заметил, что народу в этот зальчик набилось море. И все разразились овациями, словно я выиграл чемпионат мира. Я видел горящие от радости глаза, не понимая, почему люди так счастливы из-за моей победы.

Китаец замер, сглотнул ком в горле, кадык на короткой мощной шее резко поднялся и опустился. Аккуратно положив ракетку, подошёл ко мне и подал руку, которую я пожал. Он похлопал меня по плечу с грустными видом, и развернувшись, отошёл к столу. А я, положив ракетку на стол, ушёл к скамейке, чтобы переобуться. Решив купить кроссовки, которые принесли мне удачу. Оплатил их на кассе и направился к выходу.

Но меня нагнал Эберхард фон Нейман, передал мне чехол.

— Вы забыли, герр Туманов. Ваш выигрыш.

Я расстегнул молнию и увидел, что там лежит вожделенная ракетка, и не удержался от улыбки, ощущая себя счастливым и удовлетворённым.

— Я хотеть отблагодарить вас, — добавил фон Нейман с сильным акцентом по-русски. — Вы дать выиграть мне пари, большой куш, — он протянул мне длинный белый конверт. — Вы — первый, кто смог обыграть Юнцяна. Ваш мастерство восхищать. Жаль, что вы — не немец. Желать вам удачи.

Я бродил по галереям «Центрума» в каком-то невероятном опьянении от победы, в голове клубился туман, бездумно останавливался около разных отделов, наблюдая, как люди делают покупки. Особенно меня заворожила работа продавщицы отдела мясных изделий, стройной девушки в белом халате, с аккуратной стрижкой каре светлых волос. За её спиной висело десятка два разных колбас — длинных и толстых, тонких, разного цвета, от тёмно-красного до молочно-белого, гроздья сосисок. И на витрине красовались мясные деликатесы, от вида которых у меня рот наполнился слюнями. За таким в Союзе выстроилась бы очередь, наверно, километра два. Здесь тоже толпился народ, но не больше десятка. И все люди без всякого нетерпения и досады, стояли друг за другом, не толкаясь.

Продавщица выбирала батон колбасы, аккуратно отрезала кусок длинным ножом, клала на весы и перекладывала на полупрозрачную пергаментную бумагу. Потом проделала тоже самое с розово-белым куском окорока. Никто из очереди не зыркал на меня злым взглядом, никто не орал: «Мужчина, что вам тут нужно? Без очереди не пустим!» Нет, немцы соблюдали тот самый Die Ordnung, которого так не хватало нам, русским. Выложив профессиональным движением заказанные кусочки мясных деликатесов, продавщица что-то рисовала рядом и, аккуратно завернув, передавала очередному покупателю.

— Молодой человек, вы из Советского союза? — моё внимание привлёк скрипучий, старческий голос. — Вы хотите что-то купить, но у вас нет денег? Давайте, я вам что-нибудь куплю.

Я повернул голову, заметив в очереди старушку в темно-синем пальто, и сером пухом платке. Говорила она с такой жалостливой улыбкой на морщинистом лице, что меня бросило в жар.

— Нет, нет, мадам, у меня есть деньги, — я слабо улыбнулся, достал из внутреннего кармана портмоне.

Стало невыносимо стыдно, что захотелось бежать со всех ног. Но старушка притянула меня к себе, и когда подошла её очередь, обратилась к продавщице:

— Отрежьте для молодого человека каждой колбаски по сто грамм и окорока.

Продавщица, не моргнув глазом, не визжа: «Вас много, а я — одна» сделала в точности то, что просила бабулька. Завернула в пергамент и передала мне.

— Большое спасибо, мадам, — сказал я. — Я оплачу сам.

Вытащил портмоне и передал несколько купюр. Сунул свёрток в сумку, где у меня уже лежала коробка с кроссовками за тридцать марок, и дорогущая ракетка в чехле, уж не знаю, сколько бы она стоила.

И быстрым шагом направился к галерее. Невыносимо жёг стыд так, что по позвоночнику потекла горячая струйка пота. Я думал, что наверняка, наши граждане таким образом выпрашивали что-то у немцев, и те теперь думают, что мы нищие. И ведь все, что я видел на витрине, сейчас в любой «Пятёрочке» или «Ашане» с ассортиментом в несколько раз большим, но никого этого не восхищает, не радует.

Вспомнил, что хотел купить зубную щётку, пасту и, может быть, бритвенный станок — ненавижу бриться электробритвой, а они как раз вошли в моду, особенно после фильма «Ирония судьбы».

Но пройти мимо отдела игрушек не смог. Залетел внутрь и замер рядом с куклами, моделями самолётов, машинками, солдатиками и ковбоями. Почему у меня не было таких игрушек? Да у меня их вообще не было! Отец смог привезти из Германии только остатки мотоцикла. Тут же и разнообразные товары для младенцев — детские коляски разных цветов, с окошками, пинетки, комбинезончики, распашонки. Но я не знал, смогла ли Марина забеременеть. Какой же смысл тащить отсюда товары, хотя понимал, что в Союзе я не смог вот так просто зайти в магазин и купить, все, что нужно.

Пришлось выскочить из отдела и почти бегом направиться к эскалатору, чтобы спуститься на другой этаж, в раздел парфюмерии. Попав в отдел, я опять застыл, забыв обо всем на свете. На меня нахлынули воспоминания о таких же отделах в «Ашане», «Магните», правда, там разнообразия было больше. Но все равно возникло странное, даже фантастическое ощущение, будто я оказался в своём времени, в 21-м веке. И вот тут всё, что мне нужно — зубные щётки, паста в красиво оформленных картонных коробочках, и даже дезодорант и крем для бритья. Хорошо, что на меня не обращали внимание многочисленные покупатели, которые медленно и без спешки ходили мимо полок, выбирали, складывали в металлические тележки на колёсиках — ну все, что появится у нас, только тридцать-сорок лет спустя. И в голове билась мысль, которую я старался спрятать куда-нибудь подальше — «Почему мы не могли сделать такого раньше в Союзе?»

— Вы что-то хотели приобрести? — услышал я мелодичный девичий голос.

Как назло, моя растерянность все-таки привлекла внимание продавщицы, небольшого роста, полноватой девушки с милой улыбкой, взиравшей на меня.

Я перечислил все, что мне нужно. И она тут же обошла нужные полки и принесла мне щётку, пасту, одеколон, пенистый крем для бритья, все немецкой фирмы «Флорена», которая пользовалась невероятной популярностью в Союзе.

— Возьмите для вашей девушки духи, — она открыла передо мной коробочку, где в углублении из золотистого атласа лежал флакончик духов с надписью «Chance».

Я не знал, будет ли Марина пользоваться этими духами. Но подумал, что могу подарить их ещё кому-нибудь. Скажем, Ольге Новиковой. Я так и не отблагодарил её за лекарство, которое она смогла достать в 4-м управлении для Егора, который разбился на мотоцикле.

— Спасибо! Я всё возьму.

Продавщица с такой же любезной улыбкой, все упаковала в тонкую шелестящую бумагу и положила в пакетик с принтом-рекламой фирмы «Флорена». И я уложил все в сумку, ощущая себя идиотом. Невыносимое унижение от мысли, что я выгляжу дикарём, который впервые столкнулся с цивилизацией.

Но не зайти в радиотовары я не смог. На полках за спиной продавщицы я увидел массу довольно-таки унылого дизайна магнитол, бумбоксов и кассетных дек. И уже собрался уходить, как обнаружил маленькую, но изящную магнитолу, которая сразу привлекла моё внимание стильным дизайном, и шильдик я сумел разглядеть: Sanyo. Почему ее не купили до сих пор? Наверно, из-за того, что сильно кусалась цена. Двести пятьдесят марок — это треть средней зарплаты восточного немца.

— Что вы хотели посмотреть? — вежливо спросила миловидная стройная девушка в таком же форменном сером платье, в котором я видел всех продавщиц в этом центре.

Я указал на малышку-магнитолу, и девушка, улыбнувшись, сняла ее с полки.

— Она маленькая, но у неё хороший звук, — стала объяснять она. — Вот, — она передала мне инструкцию с надписью на обложке: «Sanyo M6400H».

Вытащила из-под прилавка кассету и вложила в отсек. Нажала кнопку, и я замер, но вовсе не потому, что удивил звук. Я услышал свой собственный мерзкий голос. «Балладу Мэкки-ножа».

— Вам не нравится? — огорчилась девушка. — Очень хороший голос.

— Нравится. Неплохо, — ощущая, как горят кончики ушей, и струйка пота бежит из-под мышки.

Девушка вытащила кассету, положила в коробочку и когда закрыла, я увидел свою физиономию на вкладыше. И тут продавщица ойкнула, прижала руки ко рту и тихонько, словно зазвенели фарфоровые колокольчики, смущённо засмеялась.

— Извините, я вас не узнала, герр Туманов.

— Ничего, значит, богатым буду, — пробормотал я. — Я беру, и кассету тоже.

Девушка быстро выписала мне чек, и я чувствовал нутром, как она провожает меня внимательным взглядом. Но у кассы я замешкался. А хватит ли у меня денег на это миниатюрное чудо? Проверил портмоне, не хватало полсотни, и я уже думал уйти, разочарованный. Но вспомнил про конверт, который сунул мне Эберхард фон Нейман. Там я обнаружил несколько купюр на сто марок.

Расплатившись, вернулся к прилавку, продавщица уже упаковала коробку с магнитолой в красивый фирменный пакет. И я уже собрался уходить, когда она, стесняясь, попросила:

— Герр Туманов, не оставите ваш автограф? Пожалуйста.

Вытащила пачку открыток, напечатанных явно в типографии с той самой афиши, которую готовили для моего несостоявшегося концерта в театре Горького. В белом костюме с вышивкой золотыми узорами — настоящий рок-музыкант.

— Как вас зовут, фройляйн? — спросил я, вытащив свою ручку.

— Меня зовут Моника Томас. Пожалуйста, герр Туманов, — она сложила в молитвенном жесте руки, где на безымянном пальце в узком колечке сверкал маленький камешек. — Подпишите для моих подруг. Вот.

Она быстро написала список имён. Я усмехнулся и надписал на каждой открытке: «Для Моники! Удачи и любви! Олег Туманов».

Меня смущала эта слава, казалось, что это лишь представление, но судя по мерцающим счастьем глаз девушки, она реально радовалась.

Закончив подписывать открытки, я передал их девушке. Взял за ручку, приложил к губам, заставив покраснеть и смутиться ещё больше.

— Спасибо, герр Туманов, — проворковала она низким, томным голосом.

— И вам спасибо, Моника.

Схватив пакет, я направился к выходу. Слыша за своей спинок тихий гомон радостных женских голосов: видно набежали подружки Моники.

Я вышел на этаж галереи и уже собирался направиться к выходу, как вдруг наткнулся на мужчину, который, расплывшись в широкой улыбке, развёл руками, и выпалил по-русски:

— Олег?! Олег Туманов? Сколько лет — сколько зим! Не ожидал встретить тебя здесь. Пойдём выпьем за встречу!

Я оглядел его — среднего роста, моего возраста, одет в отлично сшитое приталенное пальто, с воротником-стойкой. Унылое лицо с выпирающими скулами, сильные залысины, обильная седина на висках. И, наконец, память выплеснула мне информацию — сокурсник по МГУ. Звёзд с неба не хватал, но говорили, что хорошо устроился.

— Сашка? Шурик Гусев?

— Да! Вспомнил, бродяга, — он стукнул меня кулаком в плечо. — Идём выпьем! Где ещё могли встретиться два русских? Только в магазине!

Он уверенно повёл меня в самый конец галереи, где я увидел маленькое уютное кафе, с квадратными столиками, стойкой с большой кофемашиной, полками, уставленными бутылками с эффектными наклейками.

— Валютный бар? — поинтересовался я.

— Ну да. Но я угощаю, — широко улыбнулся Гусев. — Присаживайся. Что будешь пить? Виски, водку, коньяк? Рекомендую кубинский ром.

— Я не пью крепкий алкоголь, — проворчал я.

— А чего так? — удивился он, взглянув с жалостью: — Болеешь?

— Шура, я просто не пью алкоголь. Не хочу. Что не так? Надо обязательно нажираться водки, только тогда будешь считаться здоровым?

— Ну не злись, не злись, — он добродушно похлопал меня по плечу. — Давай тогда выпьем тут пива. Тут есть хорошее. Не то говно, которое здесь продают везде. А вполне приличное.

Он сделал заказ официанту, и через пару минут нам принесли две красивых тяжёлых кружки тёмного пива и нарезанные жаренные колбаски.

— Давай, за встречу, — Гусев поднял свою кружку и заставил меня чокнуться с ним.

Сделал несколько глотков, аккуратно промокнул губы салфеткой, и положил кусочек колбаски.

— О тебе ничего слышно не было, — сказал я. — Куда ты пропал?

— Я тебе скажу, Олег, — он чуть наклонился и, снизив голос на полтона, заговорщицки проронил: — Еле ноги унёс из Союза, — откинулся на спинку кресла, продолжив: — Меня же пригласили читать лекции в Гархинге, это рядом с Мюнхеном. В институте внеземной физики Общества Макса Планка. Слыхал о таком?

— Слыхал, — я кивнул.

— Ну вот, я там прочитал курс лекций. А потом мне предложили остаться. Представляешь? Дали служебную квартиру, машину. Потом я сам дом купил, машину классную, — он расплылся в довольной улыбке, видно хвалиться своим положением ему доставляло ни с чем не сравнимое удовольствие. — «Мерс» представительского класса!

— W116? — сказал я. — Хорошая машина. Крепкая конструкция, плавный ход, гидроусилитель руля, скорость до двухсот.

Эта фраза заставила моего собеседника растеряться, видел по его физиономии, что он не ожидал от меня, нищеброда, что я знаю об этой крутой тачке Высоцкого и Карпова.

— Да, верно. Только у моей до двухсот не доходит. Сто девяносто максимум. Но я столько и не гоняю. Это ты у нас был мотогонщик. А ты что катался на такой?

— Было дело, а мотогонщик я и сейчас. Люблю быструю езду. У меня BMW R100RS с аэродинамическим обтекателем, щитками для ног. Отличная вещь. До двухсот разгоняется без проблем. Можно и больше.

Я не знал, действительно ли удастся вывезти из ГДР этот мотоцикл, который, как бы, мне подарили, но хотелось показать, что я тоже не лыком шит.

— Ну ты, крут, — Гусев немного снизил градус превосходства. — А сейчас чем занимаешься? Я видел тебя в спектакле в театре Горького. Знаешь, отлично поешь. И костюмы шикарные.

— Я преподаю в школе в нашем городе. Классный руководитель. И вот пьесу поставили по Брехту с классом.

— Слушай, а не хочешь перебраться в ФРГ? А? Я могу тебе устроить. Будешь преподавать, как я в Мюнхене. Четыре тыщи марок в месяц. Представляешь? Тут в ГДР до тыщи не доходит зарплата, а у меня в четыре раза больше.

И этот начал искушать меня, что напомнило комиссию по отъезду за кордон. Где мне задали этот идиотский вопрос, чтобы я сказал, если мне предложили переехать на запад.

— Шурик, я отошёл от этого. Простой учитель…

Я сделал несколько глотков из кружки, очень крепкое пиво, градусов десять. Но вкус потрясающий, я не мог удержаться, чтобы выпить почти до дна. Закусил жаренными колбасками.

— Да ладно тебе, скромничать. Я же видел твои статьи в журналах. Переводил на немецкий. Ты крут. Твои идеи потрясающие. В тебе точно будут заинтересованы. Ты уж у нас лучший был на курсе. В аспирантуру взяли первым. Почему ты из универа ушёл?

— С ректором отношения не сложились, — объяснил я. — Он хотел, чтобы я бегал перед ним на задних лапках. А я не смог. Слушай, а как же ты мать оставил? Она ж у тебя больна была, — я решил перескочить на другую тему.

— Ну мать, — Гусев поднял левую бровь, сделал большой глоток из своей кружки. — Как я ее вывезу? Если вернусь в Союз, меня же сразу схватят. Как невозвращенца. Пока не могу.

— А жена как? Она смогла к тебе приехать?

— Да на кой она мне? — он скривился. — Я тут опять женился. На своей студентке. Красотка, ноги от ушей, сиськи стоят.

Жестом фокусника он вытащил из внутреннего кармана пиджака роскошный бумажник из кожи какого-то экзотического зверя, показал несколько отличных цветных фотографий его и очень красивой, стильно одетой в алое облегающее атласное платье белокурой девушки с высоким бюстом. На фоне двухэтажной виллы из белого камня и бордового «мерса» представительского класса, они выглядели, как счастливая супружеская пара из рекламного ролика.

— Да плюс она ещё аристократка немецкая, — продолжил Сашка хвастаться. — Я её фамилию взял. И теперь не Сашка Гусев, а Александр фон Вальдбург, — произнёс он с гордостью. — Вот! — поднял вверх длинный указательный палец.

— Ты молодец, устроился хорошо.

Почему-то я не испытывал зависти, только какую-то странную жалость что ли. Гусев хвастался передо мной, расписывал, как ему здорово живётся, а глаза оставались грустными, будто на самом деле ему было наплевать и хотелось чего-то совсем иного.

— А зачем сюда приехал, в ГДР?

— А тут родственники моей жены. Я им валюту привожу. Ты не представляешь, как они рады этому. Они ж могут пойти в Интершоп с ней, что-то крутое приобрести. То, что я могу купить в ФРГ в любом магазине! — он коротко хохотнул. — Готовы руки целовать, задницу лизать, только, чтобы я им дойчмарки западные привёз.

Как-то не вязался аристократический род Вальдбургов с выспрашиванием милостыни в виде западных дойчмарок у своего родственника. Но вообще весь рассказ Гусева совсем не тянул на правду. Но тогда зачем он мне всё это рассказал?

— А почему они не переедут тоже в ФРГ? — задал я вполне логичный вопрос.

— Не хотят, — он пожал плечами. — Дом у них тут хороший, работа. И потом, хрен их разберёшь, аристократов этих. Дядька моей жены говорит, что в ФРГ в правительстве много бывших нациков, а он их страсть как не любит. Поэтому переезжать не желает. А мне, знаешь, даже как-то все равно. Болтают, что ректор университета — бывший гестаповец. Да мне как-то и по барабану. Ну давай ещё выпьем!

Он сделал опять жест официанту и тот через пару минут принёс ещё две кружки с выдавленным у края название: Doppelbock.

Эта встреча оставила у меня в душе гадкий осадок. Главное, я обдумывал, рассказывать ли об этом Юргену и моему главному чекисту Селиванову, что я имел беседу с невозвращенцем, который сбежал в ФРГ? Если умолчу об этом, вдруг они узнают и тогда меня точно уже больше никогда не выпустят из Союза за бугор. А если расскажу? То, что именно? Вдруг этот Гусев никакой не профессор университета, а сотрудник Штази или может быть БНД?

Нет, я точно становлюсь параноиком.

Глава 7. Шпионы и спортсмены

Март 1979-го года, Дрезден, ГДР

— Я в «Центруме» встретил своего однокурсника по университету.

— И чего? Зачем ты мне решил это рассказать? — спросил лениво Юрген.

Мы сидели с ним в ресторане нашего отеля, завтракали. Я вернулся довольно поздно и не стал отчитываться перед моим «чекистом» о поездке, но сейчас решил, что это удобный случай. Когда забирал ключи у портье, он выдал мои покупки. Всё привезли быстро и аккуратно. Чего я совершенно не ожидал. Поднялся в номер, померил те плавательные облегающие шорты, которые посоветовала купить продавщица, они подошли идеально — девушка смогла оценить мою комплекцию сходу, а я ведь даже не проверял размер. Очки для плавания я проверил в душе. Они отлично сидели на голове, резинка не жала, и вода не проникала внутрь. Умели же немцы делать хорошие вещи. Постояв под душем, я завалился спать. И проспал до самого утра, пока не зазвонил телефон и я услышал вежливый голос портье, что уже утро, а я просил разбудить меня к определённому времени.

Весь этот сервис меня и радовал, и вызывал досаду, что как только уеду обратно домой, за мной так никто ухаживать не будет. Продавщицы, приёмщицы в прачечных и химчистках, толстые бесформенные тётки с шапкой локонов, накрученных на пиво, будут хамить, орать, что «вас много, а я одна», таксисты будут проезжать мимо «в парк». А в гостиницы или рестораны меня просто так не пустят, потому что там вечно стоит табличка «Мест нет».

Когда я пришёл в ресторан, то там уже сидел Юрген и лакомился крендельками, запивая из маленькой чашечки кофе.

Стоило мне присесть к нему за стол, как нарисовался официант с тем же любезным выражением лица, которое я видел у всего обслуживающего персонала этого отеля. Принёс мне прекрасно приготовленную глазунью, украшенную зеленью, поджаренные тосты, сливочное масло в фарфоровой мисочке, салат из овощей и фруктов, некоторые из которых я даже не смог определить. Основное блюдо оказалось огромным и его бы хватило с лихвой на троих: рулька по-берлински, свиная голень, запечённая со специями, гарнир из тушёной капусты, жаренного картофеля, с маленькой мисочкой невероятно вкусного соуса.

Перед Юргеном стояло блюдо попроще: мясная запеканка с луком, картофелем, парой стручков острого красного перца и маленькими помидорчиками черри.

— Ну я должен отчитаться перед тобой, кого я встретил?

Юрген перестал жевать, бросил на меня насмешливый взгляд. Потом нацепил на вилку кусок запеканки, в которой виднелось варёный желток, положил в рот. И когда прожевал, спросил:

— Что он тебе сказал?

— Он предлагал мне переехать в ФРГ, чтобы читать там лекции в институте внеземной физики Макса Планка.

— И что тут особенного? Ты можешь читать там лекции. Никаких проблем.

— Но он сбежал в ФРГ, попросил там политического убежища.

Гусев не говорил мне об этом, но я решил, что раз ему предоставили такую роскошную жизнь, скорее всего из-за того, что он попросил остаться «из-за несогласия с политикой правительства СССР», как это всегда говорили невозвращенцы.

Но даже эти слова не возымели на моего собеседника никакого впечатления. Он доел запеканку, и опять принялся за крендельки. И когда прожевал, спросил спокойно:

— Как его зовут?

— Александр фон Вальдбург.

Юрген оторвался от еды и посмотрел на меня, как на клоуна, который выдал глупую шутку.

— Немецкий аристократ решил сбежать на запад? Что за чушь?

— На самом деле он Сашка Гусев, но сказал мне, что женился на немецкой аристократке, и взял ее фамилию.

— Ладно, я выясню, кто это. Не вижу ничего особенного в том, что он тебе предлагал. Ты талантливый учёный, можешь читать там лекции, потом возвращаться домой. Что тебя смутило?

— Слишком кучеряво живёт. Двухэтажная вилла, мерседес представительского класса, жена — молодая красивая девушка. А сам он чуть менее страшнее черта. В универе я писал для него рефераты и курсовые. Потому что он сам дуб-дубом. Попал в универ, потому что у него папашка был директором большого мебельного магазина в Москве. И также в аспирантуру поступил.

— Ты завидуешь? — ухмыльнулся Юрген. — Ты писал ему курсовые, а теперь он читает лекции в университете Макса Планка. Ты тоже сможешь это делать.

— Думаю, что он просто хвастался.

— Ты думаешь, он шпион БНД? [1]

Я пожал плечами, ничего не сказав. Хотя меня мучила мысль, что меня опять решили таким образом проверить.

Целиком свою рульку я доесть не смог, и не представлял, кто вообще может осилить столько мяса, если только Гомер Симпсон. Юрген уже управился с запеканкой и встал, взяв со спинки стула куртку из черной мягкой, обливной кожи и я не удержался от шутки:

— Тебе бы к этой куртке маузер или на худой конец наган. Выглядел бы, как настоящий чекист Феликса Дзержинского.

Но Юрген не обиделся, а наоборот улыбнулся как-то даже с гордостью. Похлопал меня одобрительно по плечу, и мы направились к лифту.

— Скажи, почему ваши чекисты в 1920-х годах носили кожаные пальто или куртки? — спросил он, когда мы ехали вниз.

— От кожи легче кровь отмывать, — сказал я.

— Прагматично, — Юргена эта даже не удивило.

— В массовый террор, когда людей пачками расстреливали, некоторые палачи надевали длинные кожаные фартуки, чтобы не запачкаться. Стреляли в затылок, и под зад давали смертнику, чтобы кровь не попала.

Эти жуткие подробности не вызывали на лице Юргена ни удивления, только скорее удовлетворение. Он бросил на меня хитрый взгляд и только спросил:

— Откуда ты это знаешь?

— Читал.

Хотя, конечно, в эти годы читать об этом я не мог. Но моего чекиста это совсем не смутило, будто бы он тоже знал об этом.

Когда мы спустились вниз, то Юрген почему-то не направился сразу к остановке трамвая, мы прошли по парковке, и он замедлил шаг возле шикарного спорткара ярко-красного цвета. Остановился и, хлопнув по капоту, где красовался логотип фирмы в виде крыльев, сказал:

— Хорошая машина?

Я сразу узнал спорткар Джеймса Бонда, который покорял сразу и бесповоротно своей агрессивной, мускулистой мощью, а вкупе с длинным капотом и покатой линией крыши создавал образ британского спорткара, который позаимствовал дизайн у «форд мустанга».

— Астон Мартин? Шикарная тачка.

— Ну вот, теперь это твоя.

Вытащил из сумки ключи с брелком, и толстую инструкцию, на которой красовалась надпись: «Aston Martin Vantage V8». Передал мне в руки, которые у меня предательски задрожали и взмокли.

— Серьёзно? У бандитов конфисковали?

— Нет. Садись в машину, расскажу.

Но прежде, чем сесть за руль, я открыл капот, чтобы убедиться, что в моторный отсек ничего не засунули. Движок внешне сильно отличался от того, что я видел раньше. Отошёл к багажнику, приподняв крышку, увидел запаску, красивую сумочку с ремкомплектом. Положив свою сумку, аккуратно закрыл.

— Не волнуйся, никаких бомб здесь нет, — бросил Юрген.

Он открыл дверь, уселся на пассажирское сидение, положив свою сумку на заднее сидение. Я устроился за рулём. Судя по запаху в салоне, тачка была явно не новой. Но выглядела роскошно: хромированные детали, классические циферблаты приборов встроены в панель из драгоценных пород дерева. Сиденья, центральная консоль и карты дверей отделаны мягкой коричневой кожей. На полу мягкий коврик.

— Конфисковали у британского дипломата, — начал рассказывать Юрген, и в голосе его явно слышалась гордость. — Мерзавец шпионил в пользу МИ6, передавал им наши военные секреты. Конфисковали все его имущество и выслали из страны. Он был так рад, так рад. Что не посадили в тюрьму.

— А тюрьму показывали? — поинтересовался я, поправляя зеркало заднего вида, в котором отражалось довольное лицо Юргена.

— Конечно. Он так обделался от страха, что его потом двое охранников под руки вели. Потом убирать все говно пришлось.

Он рассказывал это с таким удовольствием, что у меня мурашки бежали по коже, когда я представил себя на месте этого несчастного шпиона.

— А почему не завербовали?

— Слабак, — Юрген презрительно махнул рукой. — Ну как тебе машина?

Я полистал инструкцию, присвистнул от удивления:

— Характеристики зашибись. 270 максимальная скорость. За пять секунд набирает сто километров. Шесть передач. Охренеть! А, что же ваши чекисты такую машину не забрали себе?

— Заметная очень, — объяснил с явным сожалением Юрген. — Даже, если ее перекрасить, все равно, она очень выделяется на улице. И потом это же спорткар, его водить надо уметь. А ты умеешь.

— А машина-то леворульная, — сказал я.

— Ему здесь руль переставили. Он себе почти каждый год новую машину покупал, и хотел здесь надолго остаться. Но мы его поймали.

Выражение лица парня стало каким-то загадочно-хитрым, и я спросил:

— Что? «Медовая ловушка». На бабёнку красивую поймали?

Юрген скосил на меня глаза, и ответил, ухмыльнувшись:

— Не совсем.

— Это как? Не совсем?

— Ему больше нравились красивые парни.

— Мерзость, — я непроизвольно скривился. — В Союзе за это в тюрьму сажают. Ладно, куда поедем вначале — в бассейн Георга Арнольда и в зоопарк, или в эту сокровищницу? Как ее? «Грюнес Гевёльбе». «Зеленый свод», то бишь.

— Нет, в бассейн Георга Арнольда мы не поедем, — сказал Юрген. — Я забыл тебе сказать, там сезон только в мае открывается.

Я с удивлением, переходящим в холодное бешенство, взглянул на моего патрульного. Я хорошо помнил, что, когда приезжал в Дрезден, этот аквапарк работал круглогодично. Хотя. Возможно, его переделали, сделали крышу.

— Твою ж мать! — вырвалось у меня. — На кой ляд я покупал эти проклятые плавки?

— Не переживай, — Юрген похлопал меня по руке. — У нас и другие бассейны есть. Хорошие. К примеру, Заксенбад, там бассейн двадцать пять метров, пять дорожек, два трамплина. Есть на три метра. Он находится на Вурценер-штрассе.

— Ладно, поедем туда.

Я достал из сумки карту Дрездена, но Юрген положил руку и объяснил:

— Ехать просто. Сейчас с Ленинградер-штрассе выезжай на Ленин-платц, там, где памятник, мимо вокзала по Аммон-штрассе, она переходит в Кённериц-штрассе. Помнишь, как мы сюда ехали? Через Эльбу по мосту Мариенбрюкке, потом поворот на Лейпцигер-штрассе, оттуда — на Вурценер-штрассе. Минут пятнадцать ехать. А на твоей тачке и того меньше. Все запомнил?

— Запомнил, — процедил я сквозь зубы.

Когда завёл мотор, звук его мне не понравился, совсем не похож на рык спорткара. Видно, Юрген увидел недовольную мою физиономию и бросил:

— Включи режим спорткара.

Я вспомнил эту кнопку из инструкции, которая вызвала у меня удивление, поскольку я не смог понять, что значит, «режим спорткара», как будто машина после нажатия изменяет свой дизайн. Но когда вдавил кнопку, понял, что включился специальный режим рычащего мотора, который сразу заставил радостно забиться сердце.

Вывернув с улицы, где находился наш отель, я нырнул в бетонный длинный туннель, из которого уже вырвался на свободу Аммон-штрассе, широкого бульвара, разделённого газоном на две части. По краям — ряды деревьев с нагими кронами и почти никаких зданий, лишь изредка мелькали пятиэтажные жилые дома под двускатными крышами. И это напомнило мне, что после бомбардировки союзников, в основном по приказу Черчилля, от Дрездена остались одни развалины. Прекрасный город за несколько дней превратился в горящий ад. Бомбардировщики сбрасывали фосфорные бомбы, которые вызывали страшный жар, доходящий до тысячи пятисот градусов — люди сгорали заживо. Никто до сих пор не может объяснить, зачем это было сделано. Ведь война уже закончилась, разрушать старинный город не имело никого смысла. Может быть, это была месть за разрушение Лондона? При этом никакие военные объекты в городе не пострадали. Королевские ВВС тупо уничтожали жилые кварталы. Вместе с людьми.

Несмотря на невероятно широкий проезд, машин попадалось мало, поэтому я уж постарался набрать как можно выше скорость, наслаждаясь полётом.

И вот мы въехали в более застроенную часть на Кённериц-штрассе, где слева по эстакаде, с имитацией кирпичной кладки, неслись поезда, а справа уже стали попадаться сделанные под старину дома, с магазинами, чьи высокие витрины ловили ярких зайчиков яростного мартовского солнца. И Юрген вдруг сказал:

— Останови вон там, у магазина. В горле пересохло, бутылку воды хочу купить.

Меня удивила эта просьба, но я заехал за угол, на парковку, которую гостеприимно указывал знак «Р». И Юрген вылез, направился назад к входу в магазин. А я от нечего делать включил автомагнитолу в машине. Пошуровав ручкой, нашёл станцию, где пела очень мило певица по-французски, чем-то напомнившая мне Мари Лафоре. Прикрыл глаза, наслаждаясь отличным звуком, и нежным голосом.

Стук в окно заставил открыть глаза, я опустил стекло и обнаружил рядом не Юргена, а мужчину средних лет в кашемировом пиджаке светло-кофейного цвета, со значком на лацкане, который я не смог рассмотреть.

— Do you have a light? — спросил почему-то по-английски приятным, чуть хрипловатым баритоном, в улыбке показав белоснежный оскал.

— Sorry, I don't smoke, — бросил я.

— Never mind, you might need it, [2] — так же широко улыбаясь, он подал мне элегантную золотистую зажигалку, сделал приветственный жест и вернулся на тротуар.

Я проводил его взглядом, заметив, как от угла дома отделился худенький паренёк в джинсах, майке и джинсовой куртке, на голове — бандана. И словно от нечего делать, пошёл следом развязной походкой за немцем в кашемировом пиджаке.

Хлопнула дверь рядом со мной, сел Юрген. Поставил на панель бутылку пива, воды, передал мне завёрнутый в полупрозрачную пергаментную бумагу нечто, смахивающее на пухлую булочку. И когда я развернул, нашёл там гамбургер, только вместо котлеты — толстый кружок розовой колбасы, источавший невероятно вкусный аромат, от чего рот заполнился слюной. И я не удержался, вцепился зубами, и с удовольствием начал жевать. Почему-то это напомнило мне сериал «Комиссар Рекс», где полицаи постоянно покупали такие булочки, а колбасу отдавали овчарке.

— Вот тебе подкрепиться, — сказал Юрген с улыбкой.

— А это тебе твой микрофильм, — пробормотал я с набитым ртом, кивнув на зажигалку, которая лежала на панели. — Я долго у вас «приманкой» буду работать? Червяком для мелкой рыбёшки?

Юрген ухмыльнулся, не стесняясь меня, вытащил затычку из зажигалки и вытряхнул на ладонь рулончик микроплёнки. Из сумки вынул портативный диаскоп, вставил туда плёнку, и посмотрел на свет. Покачал головой. Потом бросил на меня удовлетворённый взгляд:

— Недолго. Ты слишком капризный и дорогой «червяк», — коротко рассмеялся. — Ты посмотри, что эти ублюдки спёрли. Чертежи нашей самой современной боеголовки.

— Почему вы этого вашего шпиона не заставили встретиться с агентом?

— Я ж тебе сказал, он — слабак, тряпка, сразу бы себя выдал. — А тут такой случай. Этот чудик часто на встречу посылал своих… — он запнулся на мгновение, подбирая слова. — Гм. Друзей. Ну ты понимаешь. А ты привлекательный брюнет с голубыми глазами и медальным профилем.

— Слушай, не зли меня, иначе как врежу тебе по твоему профилю, тоже станет медальным.

Но Юрген совершенно не разозлился. Похлопал меня по плечу, примиряюще сказал:

— Хватит дуться, Олег. Поехали поплаваем. Давай с ветерком прокатимся.

— С какой скоростью я могу ехать?

— С любой. На этой машине дипломатические номера. Тебя никто не остановит. А остановит, я покажу им свой документ.

По его лицу промелькнула какая-то странная зловещая улыбка. Но тут же исчезла, сменившись на сосредоточенное выражение. Он повернулся, чтобы взять свою сумку, откуда достал небольшой, но явно очень тяжёлый металлический ящичек с кодовым замком. Открыв, осторожно уложил микрофильм в одно из отделений. Рядом положил футляр-зажигалку. Захлопнул и сунул обратно в сумку.

Я завёл мотор, и, услышав внушительный рык, начал прибавлять газу, машина, не снижая плавности хода, ускорилась, и стрелка спидометра стала приближаться к цифре «100», но поскольку прибор здесь стоял британский, это означало, что еду я со скоростью сто шестьдесят километров в час. Обгоняя медленно тащившихся по бульвару «Трабантов», я нёсся вперёд. Я забыл закрыть окно водителя, но это даже радовало влетающим ветром, который бил в щеку. Перед мостом Мариенбрюкке я притормозил, чтобы полюбоваться на Эльбу, которая под лучами мартовского солнца сверкала, словно на расплавленное золото высыпали бриллианты.

Потом уже, свернув на Лейпцигер-штрассе, я помчался вперёд, не обращая внимания на то, что опять появились трамвайные пути. Пару раз промелькнули довольно высокие здания в стиле модерн. Но потом опять сменились на невысокие жилые дома, словно мы ехали не по столице Саксонии, а где-то на задворках провинциального городка.

Мы выехали на набережную Эльбы, и я так засмотрелся на реку, что едва не пропустил поворот на узкую улочку Реефельдер-штрассе, с двух сторон сжимаемую домами в старинном стиле, причём мне даже показалось, что это не новодел. Ещё поворот и я затормозил рядом с трёхэтажным зданием, с фасадом, отделанным желтоватым известняком и металлическими буквами у самой крыше: «Sachsenbad».

Вылез из машины, чтобы забрать свою сумку из багажника. А когда вернулся, увидел стоящего рядом Юргена, он был зелёного цвета, казалось его сейчас вырвет.

— Ты в порядке? — спросил я, увидев моего пассажира в таком непрезентабельном виде.

Юрген прикрыл глаза, потряс головой.

— Ты и в Москве с такой скоростью катаешься?

— В Москве — нет. Там ограничение скорости — шестьдесят километров. А вообще у меня ж нет машины. Я только езжу на своём мотоцикле. А на нем километров сто тридцать вполне могу выжать.

Юрген пробормотал про себя крепкие ругательства и выдал:

— Больше с тобой не поеду.

Я лишь усмехнулся, ощущая странную удовлетворённость от вида моего соглядатая.

— В машине останешься?

— Нет. Сейчас свежим воздухом подышу и пойдём.

И тут же вытащил из кармана пачку «Винстона», прикурил от спички. Это называется «подышать свежим воздухом». Но явно табачный дым привёл парня в нормальное состояние. Лицо порозовело, и он сунулся на заднее сидение, вытащив свою сумку.

Пока Юрген курил, я рассматривал здание и футбольное поле рядом, с едва пробивающейся зелёной травкой. И вспомнил, что бывал здесь. Этот бассейн закрыли в начале 90-х, пытались его отремонтировать. Но так и бросили на полпути. Но сейчас я видел этот комплекс, что называется, в расцвете сил.

С Юргеном мы прошли через главный вход под козырьком. И он сразу подошёл к стойке администратора, что-то показал молодому человеку в белой футболке с надписью «Dinamo» и тот сразу выдал ему два номерка, и здоровенный ключ.

— Платить не надо? — поинтересовался я, кивнув на висевший рядом со стойкой прайс.

— Не надо, — буркнул Юрген. — Держи, — он отдал мне один из номерков.

И мы отправились на второй этаж, по широкой лестнице, потом по коридору в самый дальний конец, где Юрген открыл комнату ключом, а там оказался ряд шкафчиков, все пустые. У стены я заметил металлическую коробку сейфа, куда Юрген сунул металлическую коробочку с микрофильмом.

Из раздевалки шла дверь в душ, где за стенками, отделанными белой керамической плиткой, я постоял с удовольствием под бьющими по коже струйками воды. Переоделся и мы, наконец, вышли на балкон, откуда спускались с обеих сторон лестницы с высокими металлическими перилами.

Посетителей было немного. Две дорожки вообще пустовали. На средних плавало несколько человек. А на крайней левой я увидел детишек, которые сгрудившись около лестницы слушали молодую стройную женщину в облегающем ярко-красном купальнике и бело-красной шапочке. Она что-то объясняла малышне.

В дальнем конце я увидел две трёхметровых вышки и загорелся мыслью, прыгнуть оттуда. Но сейчас я лишь подошёл к тумбе, что торчала на самой крайней дорожке. И прыгнул ласточкой, войдя в чуть прохладную воду, энергичными гребками проплыл до края бассейна вольным стилем, там перевернулся и поплыл уже на спине. Оказавшись вновь у бортика, заметил, как Юрген осторожно спускается по металлической лестнице в воду, пробует ногой.

Наконец он вошёл в воду, переплыл дорожку, которую выбрал я, и перебрался на следующую. Я бросился в воду, подплыл к нему и предложил посоревноваться.

— Не хочу, — буркнул он. — Я сюда отдохнуть пришёл, а не силами меряться.

Я усмехнулся и решил уже вновь возобновить круги по бассейну, как услышал задорный девичий голос, который шёл со средней дорожки:

— Хотите посоревноваться? Давайте со мной!

Я остановился, повиснув на ограждении, рассматривая совсем юную девушку в закрытом чёрном, облегающем купальнике, из-под бело-синей шапочки выбивались пряди черных волос.

— Меня зовут Инес Дирс, — представилась она. — А я вас знаю. Вы певец Олег Туманов. Я была на концерте, где вы выступали в первом отделении. Вы очень хорошо пели. Ну как? Будем соревноваться?

— Ну, если только вы будете плыть вполсилы. Куда мне меряться с будущей чемпионкой Олимпиады в Москве?

Девушка смутилась, на щеках выступил румянец и милые ямочки.

— Почему вы думаете, что я стану чемпионкой?

— Я — оракул, — прикрыв глаза, я монотонным голосом, будто робот произнёс: — Инес Дирс, две золотых медали, две серебряных и одна бронзовая.

Я вспомнил эту девочку. Как она стояла на пьедестале в синей нейлоновой курточке с гербом ГДР, и смущённо улыбалась. Пловчихи ГДР завоевали одиннадцать золотых медалей. А я следил особенно за этим видом спорта.

Инес звонко рассмеялась, естественно, не поверив мне.

— Сколько будем плыть? — спросил я.

— Сто метров, четыре круга. Вольным стилем. Как вам? Я буду стараться плыть вполсилы.

Забросив головку назад, она громко рассмеялась.

Я подплыл к бортику и, подтянувшись, вылез наверх. Инес оказалась рядом.

— Я уступаю вам первую дорожку, — сказал я.

Она кивнула, встала на тумбочку. И мы одновременно прыгнули в воду. Я заработал руками, как мельница, мне все равно не хотелось проиграть девочке. Хотя, если я приду первым, все равно это не будет выглядеть триумфом — здоровый мужик уделал девчушку. Но я старался. Доплыв до конца, быстро перевернулся и помчался вперёд. Вначале краем глаза я замечал, как девушка плывёт по первой дорожке, упруго разрезая гребками голубоватую воду. Но потом потерял её из вида, то ли обогнал, то ли она ушла далеко вперёд.

И вот четвёртый круг, я ударил ладонью по бортику и огляделся.

Странно, Инес я не увидел ни у бортика, ни плывущей. Может быть, она уже вылезла наверх, пообщаться с подружками? Но и там я ее не нашёл. Что за чертовщина?!

И тут краем глаза я зацепил нечто странное — на дне бассейна, в глубине темнела фигура.

Примечание

[1] БНД — (нем. Bundesnachrichtendienst, BND) — Федеральная разведывательная служба Германии. Штаб-квартира находился в Мюнхене

[2] — У вас не найдётся закурить?

— Извините, не курю.

— Ничего, может быть, вам это пригодится. (англ.)

Если понравилась глава, автору будет приятно, если вы оставите отзыв и поставите лайк. Все это радует сердца автора и позволяет работать дальше