Назад в СССР: Классный руководитель, том 4

Глава 1. Новые лица

Когда, наконец, банкет подошёл к концу, Георгиевский зал покинули члены Политбюро во главе с генсеком, хотя я не уверен, что он не ушёл раньше. Потом нас стали выпускать группами, как после футбольного матча «Спартак — Динамо», будто из боязни, что те, кого наградили мелкими орденами накинутся с кулаками на тех, кому на лацкан пиджака повесили более дорогую награду.

И когда мы с Сибирцевым спустились к гардеробу, там у стойки осталось совсем мало народу. Получив свой полушубок и шапку, я оделся и пошёл к выходу. Стал ожидать майора.

Короткий зимний день уже подходил к концу. Небо словно залили молоком, ни звёзд, ни луны. Все вокруг потускнело, заволокло сиреневым туманом, сквозь который пробивался мертвенно-белый свет уличных фонарей, медленно падали белые хлопья, скользили по волнам ветра и ложились высоким мёртвым покрывалом на земле.

Сибирцев догнал меня, стукнул по спине:

— Пойдём покурим.

Мы не стали проходить через Тайницкий сад и Кремлёвский сквер, а перешли дорогу и оказались у высокого гранитного парапета, за которым распахнулась во всю ширь скованная льдом Москва-река. Майор вытащил пачку «Явы», пока он закуривал, я задал мучающий меня вопрос:

— Ну, что мы теперь в отделение поедем? Рассказать надо, почему я несколько человек отравил?

Сибирцев замер, отнял сигарету и прожёг меня злым взглядом:

— Олег, ну погорячился я. Чего ты прям смотришь на меня, как солдат на вошь? Ну представляешь, два трупа и несколько человек в больнице. Да начальство с меня голову снимет.

— И ты на мне свою досаду сорвал.

— Ну сорвал, извини, — он развернулся к реке, положив руки на заснеженный гранитный камень. — Кстати, нарушу тайну следствия и скажу. Твоя версия подтверждается. Сегодня утром главврач позвонил той больницы. Говорит, будем уже выписывать девчонку.

— Так быстро?! — не выдержал я.

Майор развернулся ко мне, скривился и продолжил:

— А я ему говорю, а может имитация была? Отравления-то? А он так задумался, а потом говорит: «Да-да-да! А мы подумали, почему у девочки совсем нет в крови никаких отравляющих веществ». Вот так, Олег. Не понимаю, — он вздохнул, сильно затянулся. — Убить мать и отца? Вот как это возможно? А?

— Я думаю, майор, девчонка и брата подговорила на меня напасть. Сейчас он по этапу пойдёт. Пусть ненадолго. Но как зэка она его из дома выпишет. И будет хозяйкой там.

Сибирцев как-то горестно покачал головой, а у меня промелькнула мысль, что у майора все-таки и сердце есть, хотя должен он за столько лет очерстветь, стать равнодушным.

— Помню, когда я пацаном был, сбежал из дома, катался на электричках до самой ночи. А когда вернулся, отец меня выпорол, — продолжил Сибирцев, видно погруженный в свои мысли. — Так я его ненавидел. Готов убить был. А он потом пришёл ко мне в комнату. Извинился. Сказал, что испугался за меня. А матери просто плохо было. А ведь у неё сердце. Дурак я был. А по поводу брательника этой дуры ты, наверно, тоже прав. Ладно, — похлопал меня по руке, выстрелил недокуренной сигаретой в сторону реки. — Пошли к машине.

Мы прошли через Васильевский спуск, где спустя лет десять будут проводиться праздничные шоу, но сейчас это была лишь площадь, замощённая серым булыжником, отсвечивающим ледяным глянцем в свете фонарей. Прошли мимо набережной, по тротуару под большим каменным Москворецким мостом. Милицейская «Волга» ждала нас на парковке, а на водительском сидении дремал Сева, наш шофёр.

Майор постучал по окну, Сева мгновенно очнулся, открыл нам двери, и я с наслаждением опустил свою задницу в объятья мягкой кожи, сидеть пару часов на жёстких стульях, пусть даже в Кремле, было жутко неудобно.

— Ну что, Олег, домой? — спросил Сибирцев.

— Нет, в школу, если можно.

— Зачем? Они ж все уж, наверно, разошлись, — он бросил взгляд на часы. — Давай уж домой тебя доставим. Жену порадуем твоим орденом.

—Ну тогда я сам из дома доеду, — мрачно сказал я, откидываясь расслабленно на сидении.

— Да ладно, не ворчи. Сева, давай дуй до десятой школы, раз наш учитель туда рвётся.

Сева включил мотор на прогрев, машина завибрировала, и через пару минут снялась с места. Да так резво, что на переднем сидении что-то загремело.

— Сева, какой-то дефицит прихватил из ГУМа? — поинтересовался Сибирцев, перегнувшись через спинку переднего пассажирского сидения.

— Вот, товарищ майор, кассеты купил, японские, — вытащил из коробки одну запечатанную кассету и передал майору.

— Это не японские кассеты, — я взял из рук Сибирцева плоскую коробочку, запечатанную в красную плёнку.

— Как не японские? — у шофёра даже голос дрогнул. — Неужели наши?

— Нет, не наши, это BASF — немецкие кассеты, — успокоил я его. — Они ничем не хуже японских. Нормально все.

— Уфф, — Сева выдохнул, в салонном зеркале отразилась его счастливая физиономия. — А я уж думал, меня надули.

— А ты с рук что ли купил? — спросил я.

—Да нет, их в ГУМе выбросили. Такую очередь выстоял. Ужас. Девять рэ каждая. Зато целую коробку купил. Три раза стоял. Три блока! Олег, а ты разбираешься в этом?

Разбирался ли я в кассетах? Ну, конечно, разбирался. Когда весь этот «дефицит» уже легко можно было приобрести на «Горбушке» в Москве, рядом с ДК им. Горбунова, хотя я до сих пор не знаю, кто это такой. И несколько голубых кассет Sony у меня лежали дома, в современное время, конечно.

— Разбираюсь немного. Но я все-таки бобины предпочитаю, на них звук лучше записывается. Там скорость выше, и сами ленты шире.

— Смотри-ка. А я думал, что кассеты лучше этих здоровенных лент.

За разговорами мы уже промчались по Кремлёвской набережной, мимо широкого белого полотна спавшей подо льдом Москва-реки, по Боровицкой площади, где ещё пустовало место для памятника князю Владимиру — поставят его здесь не скоро. По проспекту Маркса, наконец, свернули на улицу Горького. И я уже не стал глазеть в окно, просто прикрыл устало глаза, пока машина, едва подскакивая на колдобинах и покачиваясь, несла нас домой. Немногочисленные легковушки шарахались от нашей жёлто-синей красавицы. Может быть, шофёр включил мигалку, но сирены я не слышал.

Когда чуть приоткрыл глаза, увидел, что мы мчимся по Ленинградскому проспекту, промелькнуло белокаменное здание Белорусского вокзала, серо-розовое — отель «Советский», и на мгновение в душу хлынули воспоминания, как мы гоняли здесь с Егором. Как он там? Сможет ли выжить?

Нырнули в волоколамский туннель, впереди стала вырастать громада Гидропроекта, украшенная портретом Ленина, слева пронёсся постамент на бетонном основании, где на красном фоне была выбита цитата Брежнева и красовался его парадный портрет. И перед глазами вновь возник образ больного и старого человека с потухшим взглядом.

Поворот на Ленинградку, шоссе скукожилось до четырёх полос, показался железобетонный мост через канал имени Москвы, и рядом — арка металлического. Свернули на Юбилейный проспект, и через пару минут, «Волга» остановилась во дворе школы.

— Ну все, Олег, приехали, — сказал Сибирцев.

— Спасибо за все, майор, — сказал я, пожал ему руку. — Спасибо, Сева.

Поднялся по широким, обледеневшим ступенькам, засыпанным тонким слоем снега, и толкнул двойную дверь. В школе, казалось, все вымерло. Тихо, спокойно, пусто. Может быть, майор и прав, и я зря приехал. Но в гардеробе для учителей я заметил несколько пальто, дублёнок, курток, значит, кто-то все-таки проводил занятия. Отдав техничке свой полушубок, поднялся на второй этаж.

Рядом с учительской уловил гул голосов, при этом незнакомых мне. Постояв полминуты под дверью, я все-таки решил войти.

Сразу окунуло в привычные застарелые запахи мела, пыли, табака, к которым примешивались чуждые ароматы женских духов, слишком резкого мужского одеколона, явно не «Шипр». За столами я заметил несколько мужчин и женщин, которых видел впервые. Перед ними стоял директор Громов и что-то вещал. Но когда я вошёл, он тут же оборвал разговор, пошёл ко мне навстречу. Взял за руку и вывел в коридор.

Прикрыл дверь, и горестно покачав головой, произнёс:

— Ах, Олег Николаевич, такое несчастье, такая беда. Сестра Ратмиры Витольдовны скончалась, её муж. Девочка сиротой осталась.

— Арсений Валерьянович, — прервал я его. — Я в курсе. Мне майор Сибирцев все рассказал. Как наши коллеги? В каком состоянии?

— Рассказал? Да? — он вздохнул так тяжко, будто у него сердце разрывалось от жалости.

Но я подумал, что это скорее фальшивое горе. Громов уже видел себя в кресле директора спецшколы в Москве, а здесь пришлось разруливать ситуацию.

— Владлен Тимофеевич, Аглая Борисовна, Элеонора Станиславовна, Инесса Артуровна… — начал перечислять он.

— Что с ними? — сердце подскочило, застучало часто от дурного предчувствия.

— Они в больнице, состояние средней тяжести. Но с неделю они там будут. Может дольше. Да, и Гордей Семёнович тоже. Он не отравился, ему плохо с сердцем стало. Так что тоже будет в больницу. Мы сейчас смогли из других школ пригласить учителей. Они пока будут подменять. А вам, Олег Николаевич, придётся составить расписание, так что бы им было удобно.

— Во вторую смену сделать уроки?

— Как получится, как получится, — погруженный в свои мысли, повторил он. — Идемте, я вас представлю нашим коллегам.

Мы вернулись в учительскую, и директор с пафосом сказал:

— Коллеги, это вот наш завуч, Олег Николаевич Туманов. Он будет организовывать учебный процесс. Все вопросы к нему. Ну что, Олег Николаевич, я пойду. А вы тут продолжайте.

Он схватил портфель со стола и как-то даже слишком поспешно вышел, а я снял пиджак, чтобы не мозолить взгляды своей наградой. Повесил на спинку стула. Оставшись в белоснежной рубашке в голубую полоску, галстуке с заколкой и бриллиантовых запонках, которые подарила Ольга Новикова. И понял, что так выгляжу ещё больше пижоном. Но решил не зацикливаться на этом.

Взял со своего стола блокнот и обратился к присутствующим, под взглядами которых я ощущал себя очень неуютно.

— Прошу вас всех представиться, и сказать, кто какой предмет ведёт.

С первой парты подала голос стройная моложавая женщина, со стрижкой каре густых каштановых волос, чем-то похожая на актрису Ирину Печерникову. Большие карие глаза, яркие и выразительные. Мягкие, но невероятно привлекательные черты лица. Одета стильно в отлично сидевшем на ней пиджаке светло-кофейного цвета, тонкая нитка бус из розового жемчуга подчёркивала изящность ключиц и шеи.

— Морозова Ирина Сергеевна, — представилась она негромко, но так чётко, что я прекрасно услышал. — Учитель английского языка.

— Хорошо. Спасибо, Ирина Сергеевна, я записал.

— Тихонов Александр Семёнович, — произнёс чуть сутулый мужчина, немолодой, удлинённое лицо с глубокими складками у носа, умные глаза. Коричневый старомодный костюм, но выглядевший на нем очень элегантно. — Учитель истории.

Когда я подошёл ближе, ощутил исходящий от него запах крепкого табака, не очень сильный, но заметный. И стал обдумывать мысль, стоит ли навязывать этим людям, которые согласились помочь нам, наши правила?

— Анна Петровна Смирнова, — поправив очки в тонкой металлической оправе, приятным гортанным голосом произнесла другая женщина, немолодая, полноватая, седые волосы собраны в пучок, в темно-синем костюме-тройке с небольшой брошкой на лацкане. — Преподаю немецкий язык.

— Хорошо, Анна Петровна. Спасибо.

Я подошёл к сидящей на среднем ряду совсем молодой девушке с длинными очень густыми светлыми, отливающими медью, волосами, уложенными в высокую причёску, которую женщины стали делать себе после фильма с Бриджит Бардо «Бабетта идёт на войну». Она тут же вскочила, как примерная ученица, демонстрируя точёную фигурку, заключённую в облегающее кримпленовое платье, едва прикрывающее ей колени.

— Ковалёва, Татьяна… — выпалила, и на нежных щёчках выступили пунцовые пятна, потупила глаза.

— А отчество?

— Я… Дмитриевна. Я на пятом курсе учусь. Студентка. Меня направили на практику сюда.

— Татьяна Дмитриевна, не волнуйтесь так, — попытался я ободрить девушку, успокоить. — Какая у вас специализация, какой предмет?

— Литература, — ещё сильнее смущаясь ответила девушка. — Филология.

— Прекрасно, Татьяна, — я едва заметно улыбнулся, представив разницу этой хрупкой «тургеневской барышни» и массивной Аглаи Борисовны с ее зычным голосом, и высокомерием. — Я рад, что вас направили к нам.

Остался только один мужчина, который увлечённо читал свежую «Вечерку», будто его совершенно не касалось то, что происходило в учительской. Когда я остановился рядом, он поднял на меня рассеянный взгляд, но потом опомнился. Сложив газету, вскочил из-за стола и отрапортовал густым басом:

— Иван Васильевич Кузнецов. Математика.

Высокий, широкоплечий, черноволосый, старомодная причёска, орлиный нос, мрачный взгляд из-под густых бровей. Густая, но аккуратно подстриженная бородка, усы. Очки в круглой оправе, больше смахивающие на пенсе. Мне сразу пришло на ум, что ребята начнут его называть «Иван Грозный». Одет в старомодный пиджак с широкими плечами и брюки.

— Спасибо, Иван Васильевич, — я протянул ему руку, которую он тут же пожал, чуть поклонившись. — Я запомнил.

Отошёл обратно к столам, оглядел всех. Теперь они смотрели на меня изучающе, мол, что ещё выкинет этот пижон.

— Олег Николаевич, — подал голос Тихонов. — А вы сами какой предмет ведёте?

— Я — учитель физики и астрономии, классный руководитель.

— Астрономии? — кажется, Тихонова это удивило, возможно, он решил, что я преподаю рисование или пение. — Это была ваша специализация?

— Я окончил МГУ, отделение астрономии физико-математического факультета. Защитил диссертацию. Я — астрофизик.

— Вы — кандидат наук? И ушли в школу? — он поднял одну бровь, покачал головой, явно не веря моим словам.

— Так получилось, Александр Семёнович. Я окончил педагогические курсы. Теперь преподаю здесь физику. И ещё я — классный руководитель. Ну, давайте, не будем терять время, — это разговор с Тихоновым начал уже тяготить меня.

Я подошёл к своему столу, вытащил из папки несколько листков писчей бумаги, шариковые ручки и раздал учителям. Потом вернулся к столу и, сложив руки на груди, предложил:

— Прошу вас, коллеги, написать, в какое время вы могли бы вести уроки. Затем я составлю расписание, и наш секретарь вас оповестит. И напишите, пожалуйста, по какому телефону с вами можно будет связаться. И ещё, у нас есть правило. В нашей учительской не курят. Пожалуйста, курите во дворе школы.

— Это правильно, — почему-то одобрил Тихонов. — Я вот недавно бросил. Хотя трудно было.

Они все послушно взяли ручки, заскрипели по бумаге. Юная учительница литературы даже высунула язык от усердия, словно писала сочинение на экзамене. Написав несколько строчек, быстро зачеркнула, прикусив кончик ручки, подняла головку, задумалась. И вновь начала прилежно писать. Тихонов не стал брать ручку, что я положил рядом, а вытащил из внутреннего кармана пиджака свою в роскошном золотистом корпусе.

— Скажите, Олег Николаевич, — подал голос Кузнецов. — А орден вам за что дали?

— Орден? По совокупности. Когда я служил в десантных войсках, провёл одну успешную операцию, подменил своего командира. Должны были дать, но не дали. А потом милиция меня выдвинула. Добавились кое-какие дела. Долго рассказывать, Иван Васильевич.

— Я вижу, что вас сам товарищ Брежнев награждал, — он взял сложенную «Вечерку», развернул и согнутым указательным пальцем постучал по первой странице.

Я действительно увидел текст о награждении в Кремле. Из всех фотографий, что делали фотокоры, редакция почему-то выбрала именно со мной. Хотя качество печати было неважным, я стоял в профиль, но общие черты явно узнаваемые, особенно это проклятая стрижка.

Этот разговор заставил остальных учителей оживиться, они повернулись к нам, нахлынул жар, поднялся от шеи к лицу. Провёл пятерней по волосам, они стали совершенно влажными, будто я вышел из бани.

— Коллеги, давайте не будем терять времени. Если вы написали ваши пожелания, передайте мне ваши записи.

Я прошёлся по рядам, собирая листы. «Пушкинская Татьяна», чуть смутившись, сложила пополам свой листок, передала мне, будто любовную записку, смущённо отвела глаза.

Я аккуратно сложил все, выровнял и выложил на стол.

— Ну что же, коллеги. Пока нашу планёрку считаю закрытым. Сегодня постараюсь составить план занятий, и наш секретарь вас оповестит.

Заскрипели отодвигаемые стулья, учителя начали выходить из учительской. Проходя мимо меня, пожимали руку и в их глазах я видел нечто, похожее на благоговейное восхищение и зависть.

Последней вышла Татьяна, она на миг остановилась около меня. Смущённо пробормотала:

— Я могу ещё кружок по литературе вести. Если вы разрешите.

— Конечно, Татьяна, буду очень рад, если вы сможете. Всего доброго.

Она счастливо улыбнулась и выпрямившись, мягко вращая бёдрами прошла до двери, обернувшись там, игриво произнесла, словно мяукнула ласковая кошечка:

— До свиданья, Олег Николаевич.

А я вернулся к столу, начал разбирать бумаги. Хотя никак не мог избавиться от дурмана в голове от этой проклятой заметки в газете. Как они успели вставить награждение в свежий номер?

Не выдержав, я вскочил с места, подошёл к окну, бездумно рассматривая засыпанный снегом двор. Резкий звонок телефона на столе директора, оторвал меня от созерцания зимнего вечера.

— Вас беспокоят из Министерства культуры, — незнакомый женский голос удивил меня. — Могу я поговорить с Тумановым, Олегом Николаевичем?

— Я у телефона, — сказал я.

— Олег Николаевич, к сожалению, должны вам сообщить. Спектакль вашей школы вычеркнули из списка для поездки на фестиваль Бертольда Брехта в ГДР.

Не сказать, что меня это сильно огорчило, поскольку я понимал, что разрешение на выезд мне уже все равно не дадут. Но все-таки решил поинтересоваться.

— Почему?

— Из-за низкого художественного содержания и не соответствия с моральным обликом советского гражданина. Мы получили письмо из Министерства образования. Извините.

Короткие гудки, я положил трубку, почему-то представляя, что жизнь моя напоминает качели. То вверх, то вниз. То я взлетаю на самую высокую точку — Зал Кремля, орден из рук самого генсека. То падаю на самое дно, раздавленный и униженный.

Уже составил все расписание уроков, когда услышал новый звонок. Подходить не хотел, но трезвон действовал на нервы. Я схватил трубку и вдруг услышал голос Тузовского.

— Игорь Дмитриевич… — я тут же хотел извиниться, что опоздал на комиссию.

— Олег, тут такое дело. Произошло некоторое изменение. Вы уж, простите, старика, что я вам не сообщил, — он говорил как-то странно, торопясь, проглатывая слова. — Вы, наверно, ездили в горком. И вот понимаете. Комиссию перенесли на завтра.

Я ушам своим не поверил. Пусть в Берлин я не поеду, но хотя бы в Софию с Тузовским. Черт возьми, ещё не все потеряно.

— Я звонил вам утром. Но никто трубку не брал ни у вас дома, ни в школе. В общем, пожалуйста, завтра вечером. Извините, что так получилось. В семь вечера.

Тузовский даже представить не мог, как он меня обрадовал. Когда я повесил трубку, то мне хотелось петь и плясать. По крайней мере, я не виноват в том, что не сумел попасть на комиссию.

Я расписал все часы занятий для нашей новой смены и отправился в кабинет директора, надеясь застать там секретаршу.

И действительно ещё издалека услышал пулемётную очередь, которую издавала «Ятрань».

И когда вошёл в предбанник, женщина даже не заметила, продолжая энергично бегать пальцами с розовым лаком по клавишам. Рядом с ней на столе я заметил какую-то книжку, явно размноженную на ротапринте. Она что-то перепечатывала из неё.

Заметив меня, остановилась, руки замерли над клавиатурой. Она будто бы даже испугалась. Незаметным, как её казалось, движением прикрыла книжку листком бумаги.

— Вы ещё не ушли, Олег Николаевич? — пробормотала она смущённо, и на её уже поблёкших щеках расплылись красные пятна. — А я вот тут работаю. Арсений Валерьянович уходит, надо кое-что доделать.

— Анна Артёмовна, мне нужно, чтобы вы завтра передали нашим новым учителям, которые будут подменять заболевших, расписание уроков.

Я подошёл ближе, выложил на стол перед женщиной стопку бумаг.

— Тут вот их телефоны, имена.

Краем глаза зацепил текст, который секретарша напечатала на странице:

«— Да-с. Если вы заботитесь о своём пищеварении, мой добрый совет — не говорите за обедом о большевизме и о медицине. И — боже вас сохрани — не читайте до обеда советских газет.

—Гм... Да ведь других нет.

— Вот никаких и не читайте.»

Прямо услышал этот диалог в озвучке великого Евгения Евстигнеева в роли профессора Преображенского и Бориса Плотникова, как доктора Борменталя. Наша секретарша шарашила самиздат из запрещённого в Союзе «Собачьего сердца» Булгакова. Видимо, с копии, которую напечатали за границей в конце 60-х годов.

— Да-да, я завтра всех обзвоню, и сообщу.

— Спасибо, Анна Артёмовна. Я уже ухожу. Для меня ничего не передавали?

— Ах, простите, Олег Николаевич, вот вам звонила фрау Эльза Дилмар. Просила вас перезвонить, когда вернётесь.

Я взял листок с телефоном, вздохнул. Видимо, Эльза тоже хотела извиниться. Стало опять паршиво на душе. Но я поблагодарил секретаршу и вернулся в учительскую. Набрал номер.

— О, Олег Николаевич! — услышал я радостный голос Эльзы, что удивило меня. — Наконец, я могу вас поздравить…

— С чем? — не понял я.

— С награждением в Кремле. Я узнала об этом от Хорста. Он встретил вас там, на банкете. Ему было очень приятно увидеть вас. Он остался очень доволен.

— Спасибо.

— А почему вы такой грустный? Устали? Хорст сказал вам, что документы для вас и ваших питомцев подготовлены. Как только вы получите визу, сразу можете выезжать.

— Увы, Эльза, но мы никуда не едем.

В трубке повисла мёртвая тишина. Потом Эльза спросила с ещё более сильным акцентом, чем обычно:

— Почему, Олег Николаевич? Ваше руководство не отпускает вас?

— Дело не в этом. Мне позвонили из Министерства и сказали, что наш спектакль сняли из-за низкого художественного содержания.

И я услышал, как милая фрау ругается по-немецки, как портовый грузчик:

— Das ist ein totaler Quatsch! So ein Blödsinn, Scheiße! Ich glaube es nicht! {*} Олег, это невозможно! Немыслимо! Я разберусь. Не огорчайтесь! Я… я сейчас же поеду и все узнаю.

— Эльза, не стоит. Только хуже будет, — попытался я образумить немку.

Я слушал в трубке тяжёлое, прерывистое дыхание.

— Нет. Стоит! Извините, Олег, я должна разобраться.

В трубке я услышал короткие гудки и аккуратно повесил трубку.

Примечание

{*} Это полная чушь (х…ня)! Какая ерунда! Дерьмо! Я в это не верю!

Если понравилась глава, поставьте, пожалуйста, лайк. И автору будет приятно, если оставите отзыв. Это очень вдохновляет на написание новых глав.

Глава 2. Возвращение в детство и пушкинская Татьяна

— Ну что, Туман, готов посоревноваться со мной?

Около моего дома с ярко-красным мотоциклом — копией моего DRW RT 125, стоял высокий светловолосый парень в тельняшке, стильной холщовой куртке темно-синего цвета, наброшенной на плечи, и темных широких штанах.

— Валерка, мне надо к контрольной готовится, — миролюбиво сказал я, гонять сейчас на мотоцикле совсем не хотелось. — Давай лучше в воскресенье. И день свободный.

— Смотри, он уже струсил, — малец, что стоял за спиной Валерки, презрительно харкнул в сторону. — Зачем тебе готовиться? Ты и так все знаешь. Вон как нашего математика уделал.

За спиной моего соперника маячило, переминаясь с ноги на ногу, двое обормотов — один высокий, выше на голову меня, но худой, впалые щеки, лохматый. Второй наоборот — коротконогий коротышка, постриженный наголо, от чего голова его казалась мячом, который побывал в сильных переделках и обзавёлся кучей вмятин и шишек. Одет в куртку, перешитую из пальто. Кажется, первого звали Петькой по прозвищу Оглобля. А второго… Как же звали его? А, Тимофей Дубинин, естественно, по прозвищу Дубина.

Смотрели оба на меня с насмешливым презрением. Ощущали своё превосходство.

— Ладно, переоденусь и покатаемся.

— Смотри, не сбеги от нас по балкону, — ухмыльнулся коротышка. — Иначе завтра все узнают, какой ты трус.

Я молча вбежал в подъезд, вновь окунувшись в море запахов из старого дерева, ржавчины, вездесущей кошачьей мочи, отбросов, самосада и дешёвого пива. На звонок открыла мать, удивлённо взглянула:

— Сынок, ты что так трезвонишь? Давай переодевайся, будем сейчас обедать. Проголодался, зайчик?

— Мама, я спешу.

Постарался вежливо отстранить её, проскользнул мимо в нашу комнату. Сбросил школьный китель, штаны. Переоделся в старые спортивные, мягкие и удобные, клетчатую рубашку и куртку. Сбежал по лестницу вниз. И бросился к гаражу. Снял замок и растворил обе железные створки с лязгом. Вот он мой «конь», ждёт меня. Быстро долил бензин, проверил уровень масла.

Вывел мотоцикл наружу и поставил рядом с ярко-красным мотиком, который прозвали «макакой», по какой причине я не знал. Правда, Валерка так свою машину никогда не называл. И по башке мог настучать любому, кто обозвал бы его «жеребца» обидным прозвищем.

— Ну давай, — сказал я. — Где поедем? Предлагай.

— А вот, — Валерка вытащил из кармана куртки сложенный трубочкой лист ватмана. Развернул передо мной, и я увидел стилизованную схему улиц нашего города, проложенных на белом полотне чёткими чёрными линиями — брат Валерки учился в МАИ, делал отличные чертежи. В центре каждой улице красной тушью был прорисован маршрут. — Ну как? Согласен? Стартуем вместе. Кто придёт первым, тот победил.

— И чего победитель получит? — спокойно поинтересовался я.

— Если я приду первым, ты мне будешь домашку делать по всем предметам. Пока я школу не закончу. Согласен?

— Ну и лентяй ты, Валерка. Знаний это тебе не прибавит.

— А это тебе знания нужны. Ты ж у нас в универ собрался. А мы люди простые, щи лаптем хлебаем. Я в училище ремесленное пойду, меня там и без знаний всему научат.

— Хорошо, — согласился я. — А если я первым приду. Ты мне отдашь подзорную трубу, которую твой батяня с фронта привёз. Согласен?

— У, чего захотел. А труба тебе на что? — насмешливо протянул Валерка.

— Звезды буду наблюдать ночью.

— Астрономом решил стать? — он сплюнул. — Ну-ну. Ладно, согласен.

Валерка действительно хвастался этой штукой. Только скорее это был не монокуляр, а часть перископа с подводной лодки. А я хотел использовать линзы и зеркала для телескопа, который мастерил уже несколько месяцев.

— Ну, поехали! — сказал я модное словечко, которое в этом году услышал весь мир от первого человека, побывавшего в космосе.

Валерка пару раз дёрнул стартер, мотор взвыл трубным гласом — парень специально снимал глушитель, чтобы весь город слышал, как едет Он на своём шикарном «жеребце». И унёсся с места прочь. А я сделал вид, что мой мотоцикл не заводится. Под гогот прихлебателей Валерки.

Но потом все-таки вскочил в седло и понёсся по улице стрелой. Свернув на улицу, что вела к железнодорожной станции, я аккуратно нажал рычаг, который увеличивал мощность мотора раза в полтора, так что я мог развить скорость почти в сто километров.

И мгновенно догнал красную «макаку» Валерки, пролетел мимо, словно космический корабль. Выехал на проспект, промчался через мост над железнодорожными путями, где, стуча на стыках рельс, издавая громкий гудок, пронёсся экспресс. Вот уже спереди выросла высокая стела из блестящего металла на площади Победы.

Прижимаясь к седлу всем телом, я слился со своим «конём». Он нёс меня так, словно выросли крылья. Добравшись до завода, где работал отец, я развернулся и помчался обратно, обгоняя немногочисленные легковушки и пикапы, которые лишь обиженно гудели мне вслед клаксонами.

Вновь перемахнул через мост, доехал до Ленинградки, справа от которой расходилась пустыня с редко растущими деревцами. И вновь оказался под мостом.

Поворот и я въехал на нашу улицу, лихо развернувшись, затормозил прямо у подъезда, где росла развесистая ветла.

И только сейчас ощутил, как взмокла спина, руки.

Пацаны Валерки стояли в одиночестве. По грустному взгляду Дубины понял, что я победил. Оглобля смолил вонючую папиросу, сильно затягиваясь и выпуская вверх струйки дыма, которые расплывались в седое марево. На бледном обветренном лице с покрасневшим носом ничего не отражалось, никаких эмоций.

— Все, пацаны, — сказал я. — Передайте Валерке, чтобы трубу мне домой занёс. Я пошёл, жрать охота.

— Подожди, — Петька схватил меня за рукав, как-то жалостливо попросил: — Валерку дождёмся.

— Зачем мне время терять? Я пришёл первым. Всё.

— Ну, чего ты. Давай подождём. Может у него мотик сломался, — примирительно протянул коротышка.

— Если даже сломался, я все равно победил.

Но решил все-таки остаться. Оставив мотоцикл, прошёл за дом, сорвал пару яблок, обтёр курткой и вцепился в сочную сладкую мякоть зубами. Протянул Тимону второе:

— На, пожри, у нас тут сладкие яблоки. Вкусные.

Он вяло взял из моих рук янтарно-красный плод, обтирать не стал, сразу впился острыми мелким зубами, начал хрумкать.

Я сам начал волноваться, что Валерка не возвращается. Да, я ехал километров на десять-пятнадцать быстрее, чем может его мотик. Но для такой короткой дистанции выигрыш всего в пару минут.

И тут увидел парня из моего класса. Он стремительно бежал к нам, подпрыгивая. Остановившись рядом, задыхаясь, согнулся, уперев руки в колени, и выпалил:

— Там… Там Валерка… Разбился.

— Где?

— Около салона… Салона для новобрачных.

Я вскочил в седло, развернувшись, понёсся в сторону станции вновь, но не заезжая, промчался по мосту. И тут же остановился, увидев на противоположной стороне улицы толпу около магазина, карету скорой помощи ГАЗ-12Б (ЗИМ) бежевого цвета с фарой на крыше и надписью «Скорая помощь», и сине-красный ЗИМ милиции. У дерева валялся красный остов, в котором ещё угадывался мотоцикл.

Спрыгнув с седла, я бросился к толпе, и только увидел, как через багажник скорой грузят носилки, закрытые белой простыней.

— Чего тебе, пацан? — спросил милиционер в темно-синем кителе, галифе, заправленных в высокие сапоги и фуражке с гербом, схватив меня за рукав.

— Он жив? — выдохнул я.

— Будешь тут жив, если голову оторвало, — пробурчал какой-то мужик из толпы, обернувшись к нам.

Я замер, меня сотрясало крупной дрожью, ноги стали как ватные, подгибались, по спине, ногам потекли горячие струйки пота.

— Не пугайте мальчика, — с упрёком сказала немолодая женщина в юбке и пиджаке, явно перешитым из гимнастёрки, обернулась ко мне: — Жив, жив, твой приятель. Сильно ранен, но его сейчас в больницу отвезут.

Я хотел подойти ближе, проскользнуть сквозь людей, что собираются поглазеть на чужое несчастье, получить удовольствие, что случилось это не с ними, а с кем-то другим. Но даже не успел подойти к карете скорой помощи, как ко мне выскочил широкоплечий брюнет в тельняшке и куртке, перешитой из матросского бушлата.

Схватил меня за грудки и заорал:

— Убью тебя, гада! Это ты виноват, что Валера разбился! Ты! Ты! Убью! Задушу мерзавца! — орал он, а по плохо выбритым щекам катились слезы.

Я пытался вырваться, вцепился зубами в волосатую руку.

И проснулся. Сон медленно расползался лохмотьями, проступала реальность. Белый потолок, люстра-блюдо из матового стекла с цветными треугольниками. Я лежал на продавленном диване, ощущая каждой клеточкой тела вылезшие пружины, и по щекам катились слезы, заливаясь в уши.

Валерка не погиб, но стал инвалидом. Его отец пришёл к нам, принёс эту проклятую трубу перископа. Извинялся за грубость, и плакал, винил себя, что купил сыну мотоцикл. А я так и не смог использовать эту оптическую систему для создания телескопа. Собрал его из тех деталей, которые сумел найти, выменять, купить. И потом установил на крыше нашего двухэтажного дома, наблюдал за звёздами, планетами, созвездиями. Я начал мечтать о космосе, когда СССР запустил в 1957-м году первый искусственный спутник Земли. Это стало шоком для меня, прорывом в иной мир, манящий таинственным светом неизведанного. Тогда я понял, что могу связать свою жизнь только с изучением этого невероятно прекрасного мира — Вселенной. И полёт в космос Гагарина только укрепил меня в моих устремлениях. Вначале хотел стать космонавтом, но отец сказал, что для этого надо вначале освоить профессию военного лётчика, и лишь потом, может быть, меня возьмут в отряд космонавтов, но шанс полететь в космос невелик. Потом я хотел стать, как отец конструктором ракетных двигателей, но подумал, что у нас в семье есть уже один конструктор. И в какой-то момент меня осенило — буду астрофизиком! И звезды станут ближе, и Вселенная будет открывать свои тайны. Начал планомерно осуществлять свою идею, но, увы, ректор МГУ уничтожил, растоптал мою мечту, я остался лишь учителем астрономии. Но вот сейчас система вновь дала мне шанс.

Я присел на диване, потёр лицо руками. На часах — восемь. Я так составил расписание уроков, чтобы большая их часть начиналась ближе к обеду: наши сменщики могли провести занятия лишь после того, как они закончат их на основном месте работы.

Но пару минут я сидел, уставившись бездумно в одну точку — не отпускала мысль, сколько раз мои поступки, совершенно случайно, без какого-то умысла наносили вред людям? Что я мог с этим поделать? Если бы я вернулся в своё детство, мог ли спасти Валерку? Но как? Отказаться от гонки с ним? Но тогда он объявил бы меня трусом, а разбиться мог все равно.

Принял душ, и когда вышел в халате в кухню, жена уже приготовила роскошный завтрак, даже сварила целую миску вкуснейших пельменей, которые источали невероятный мясной аромат, выставила кофе, нарезку из колбаски и сыра. Когда сел за стол, в нос ударил невероятно сильный запах типографской краски. На стуле напротив заметил целую пачку газет. Взял один номер сверху, под ним оказался ещё один за то же число.

— Зачем столько макулатуры? — усмехнулся я. — Ты что решила талоны приобрести для подписки Дюма?

— Нет, — жена в золотистом махровом халатике, скрестив руки на груди, стояла у окна, загадочно улыбаясь. — Совсем по другой причине. Жаль, что ты вчера так поздно пришёл и не посмотрел программу «Время».

Я ненавидел эту программу, она вызывала тошнотворную скуку, и смотрел я только новости спорта и прогноз погоды.

— А что там такого интересного могли показать? — спросил, намазывая на кусочек хлеба сливочного масла.

— Там показывали награждение в Кремле и тебя показали. Вместе с Леонидом Ильичом.

Я едва не выронил бутерброд, который бы точно приземлился на пол маслом вниз. Уставился на жену, пытаясь понять, не шутит ли она.

— Меня одного?

— Нет, конечно. Показывали многих, но тебя крупным планом. Трудно не узнать. А сегодня вот.

Она развернула свежий номер «Правды» и ткнула пальцем в передовицу, где рассказывалось о награждении в Большом Кремлёвском дверце. И опять среди всех фотографий редактор выбрал мою, хотя немного с другим ракурсом, чем в «Вечёрке». Рядом со мной «дорогой Леонид Ильич» выглядел на удивление бодрым, улыбался, словно я поделился с ним своей молодостью.

— Утром соседка прибежала, показала газету: смотри, говорит, твой муж на первой странице в «Правде»! — объяснила Людка свою осведомлённость. — И я пошла в киоск и купила побольше. Раздам на работе.

— Киоскёрша небось обрадовалась, что выполнила за счёт тебя месячный план. И не придётся списывать всю эту макулатуру.

Жена на мой сарказм среагировала лишь снисходительной улыбкой. А я обдумывал, поехать на мотоцикле или на автобусе, но решил, что Людка зря устроила этот кипеж по поводу моего награждения, вряд ли кто-то вообще смотрит программу «Время», да и читают «Правду» все с последней страницы. И до первой никто не доходит.

После завтрака я переоделся в обычный костюм, только надел водолазку, а не рубашку и отправился на остановку. За ночь выросли огромные сугробы, я пробрался сквозь них, едва не переломав ноги, и весь проспект выглядел, будто сюда свезли снег со всего города. Салон был переполнен: унылая масса в почти одинаковых пальто, шубах, равнодушные, сонные лица. Я бросил пятак в кассу, открутив билет, стал разглядывать проплывающие мимо нагие деревья, скрытые белыми шапками, держась за поручень.

— Надо же, ему сам Брежнев награду вручил, а он в автобусе ездит.

Меня отвлёк мужской издевательский голос. Я повернул голову, и увидел здоровенного мужика, занявшего в автобусе места, которого бы хватило на троих. Его плохо выбритое красное лицо кривила ухмылка.

— Чо глядишь, ихтилихент? Никогда работягу не видел?

Я решил не вступать в дискуссию о том, кто мне чего вручал и какой я — интеллигент. Но мужик не унимался, испуская волны перегара, начал крыть меня последними словами, и словно вытягивал всю энергию. Дать в морду я не мог, мешали плотно сжимавшие меня пассажиры, поэтому пришлось выслушивать весь этот поток пьяной брани, который лился на меня, как помои из окон в средневековом городе.

— Я вот, пятнадцать лет на заводе отрубил. А мне никто награды не давал. Хоть вот такой, малюсенькой. А этот стоит красавец, а уж пролез к самому Брежневу.

Я понимал, что мужик завидует черной завистью, и пассажиры в автобусе для него аудитория, где он может выплеснуть все своё недовольство.

— Ну чо молчишь, интилихент гребанный? — не унимался амбал. — Язык в ж… спрятал? Испугался?

— Внимаю вашему красноречию, — ответил я снисходительно, посмотрев ему прямо в осоловевшие, налитые кровью глаза.

Это простые слова вызвали у мужика такой поток нецензурных слов, что в автобусе не выдержали.

— Мужчина, зачем вы матом ругаетесь? Здесь же дети! — проронила худощавая дама в серо-голубом поношенном пальто с рыжим воротником, из-под вязаной шапочки выбивались седые колечки волос.

— Не лезьте, мадам, в разговор, — буркнул мужик. — Я вот узнать хочу, почему таким вот хлыщам награды дают, а рабочего человека обижают.

— Слушай, ну так напиши в ЦК, спроси, почему мне дали орден, а не тебе. Я же не генеральный секретарь, не председатель Президиума Верховного совета. Простой учитель. Вот, в школу еду, на общественном транспорте. Как и ты.

На мой спокойный голос вдруг обернулись все, кто был рядом и заговорили хором:

«А это вам вчера Леонид Ильич орден вручал? А я-то думаю, почему лицо знакомо…» и все в том же духе. Стало невыносимо жарко, зачесалась спина, нос и я уже не знал, куда мне спрятаться от этого внимания. Представить не мог, что оказывается столько людей смотрело это проклятое награждение и запомнило меня.

И только то, что я увидел, как автобус подъезжает к остановке, спасло меня. Я протиснулся к двери, и выскочил с облегчением в морозный свежий воздух. Я глубоко вдохнул, выдохнул и уже собирался направиться по дорожке к школе, как услышал робкий голос:

— Простите, а вы не могли бы Леониду Ильичу сказать, чтобы у нас в городе дороги чистили зимой?

Обернулся, увидев старушку в длинном чёрном старомодном пальто, закутанную в серый пуховой платок. Она смотрела на меня с таким благоговейным восторгом, будто я — каким-то невероятно важным человеком, с партийного Олимпа.

— Не могу сказать. Я не знаком с генеральным секретарём. Просто меня наградили. Простите.

Подняв воротник, я быстрым шагом направился к школе, надеясь, что за мной никто не увяжется и не начнёт вываливать на меня свои просьбы.

Когда вошёл в школу, сразу услышал крики и стук мяча из физкультурного зала. Наш толстяк физрук на поминках тоже не пил спиртное, как и я. И это спасло его.

Техничка равнодушно взяла мой полушубок, отнесла на вешалку. Устроившись на стуле, взяла со стойки корзинку, где лежал огромный клубок синего лохматого мохера, начала вязать, стуча спицами. А я поднялся в учительскую. И тут обнаружил Татьяну, юную учительницу литературы. Она что-то усердно переписывали из открытой книги. Заметив меня, вскочила с места, словно ученица и пробормотала:

— Здравствуйте, Олег Николаевич, а я тут к урокам готовлюсь.

Залилась краской, смутилась, накрутила локон на палец, что вызвало у меня улыбку.

— Добрый день, Татьяна Дмитриевна. Садитесь, садитесь. Я вижу. Вы молодец.

Бросил взгляд на расписание уроков. Отметил с удовлетворением, наша секретарша расположила всё так, как я и хотел. И только мысль пронеслась, сколько же наша Анна Артёмовна тут сидела, перепечатывая Булгакова? До утра?

— Татьяна, а как называется ваша дипломная работа?

— «Исторические темы в творчестве А.С. Пушкина на уроках литературы в средней школе».

— Интересная тема. Пушкина любите?

— А вы нет?

— Честно говоря, не люблю, — я дошёл до стола завуча, повесил там свой пиджак. Присев за стол, открыл папку со списком дел. — Знаете, в школе отбили охоту читать любую классическую литературу. Хотя учился я отлично. С золотой медалью школу окончил. Но больше технические дисциплины уважал: физику, математику. А Пушкин… Не знаю, наверно, я упал в ваших глазах?

— Нет. Не упали. Просто… Это сложно объяснить. А вы вообще стихи не любите? Или только Пушкина?

— Не люблю стихи. Вернее, только в виде песен люблю.

Бесцеремонно резко прозвенел звонок, и девушка закрыла учебник. Подхватив сумку из светло-коричневой кожи, направилась к двери.

Я вскочил и оказался рядом:

— Татьяна, давайте я вас представлю нашим ученикам? Не возражаете? Все-таки девятый класс. Лоботрясы.

— Я умею за себя постоять, — ответила Татьяна, и в голосе её я услышал ту самую уверенность, которую совсем не ожидал от такой хрупкой девушки.

— Ничего. Ничего. Я вам верю. Просто это моя обязанность. Я же все-таки завуч.

Мы вместе поднялись на второй этаж, в класс, увешанный портретами классиков: Пушкина, Лермонтова, Некрасова, Маяковского, Чехова. Над классной доской висели портреты Горького, Льва Толстого и Достоевского.

Когда мы вошли, все вскочили, выпрямились. Впились в меня взглядами. А я состроил самую серьёзную мину:

— Вот, эта наша новая учительница литературы, Татьяна Дмитриевна. Любить не обязательно, но уважать — да. Садитесь. А если кто-то не послушается, того выпорю, — шутливо погрозил кулаком.

Все грохнули смехом, уселись за парты с улыбками, а я взглянул на Татьяну:

— Начинайте, я у вас тут немного посижу. Не возражаете?

Прошёл на последний ряд, присел за парту. Но теперь девушка совсем не конфузилась. Повесила сумку на стул и сразу стала читать стихи:

Мы все учились понемногу

Чему-нибудь и как-нибудь,

Так воспитаньем, слава богу,

У нас немудрено блеснуть.

«Евгений Онегин» всегда навевал у меня невыносимую скуку, но то, как девушка читала эти стихи из поэмы Пушкина, почему-то увлекло меня, она вкладывала в каждое слово смысл, которого раньше я не замечал. Её медовый, с отличной дикцией голос, ласкающий слух, сексуальный, от чего щекотало и холодило в горле, заставлял не слушать, а внимать каждому слову.

Она не стала рассказывать про «лишнего человека» Онегина, проводить какие-то аналогии, наоборот начала рисовать портрет эпохи, с таким знанием дела, словно сама жила рядом с Пушкиным. Рассказывала о балах, о моде для женщин и мужчин. И на миг показалось, что я перенёсся куда-то в старинную усадьбу. Сижу на стуле, обитым сафьяном, среди гостей — мужчин в сюртуках и фраках, женщин в белых, розовых платьях с глубоким декольте, а перед нами юная дева в лёгком платье, стянутом под высокой грудью поясом — оно напоминало античную тунику, читает чудесные стихи.

Я так заслушался, что, бросив взгляд на часы, понял, что уже сильно опоздал на свой урок. Но уходить совсем не хотелось. Жаждал узнать, что ещё нового сможет рассказать эта юная девушка.

Когда она вытащила из сумки небольшую картину и отвернулась к доске, чтобы повесить ее, я все-таки встал, подошёл к ней. Она обернулась с каким-то испугом.

— Татьяна Дмитриевна, к сожалению, мне самому надо на урок. Жаль покидать. Вы так интересно рассказываете. Прошу продолжайте.

Сжал ее руку в своих, быстро прижал к губам, вызвав у неё прилив смущения, она зарделась, как маков цвет. И направился к двери. Чуть постоял рядом, слушая её голос, который не отпускал. Но потом все-таки, встряхнув головой, отгоняя видение хрупкой девушки, которая словно перенесла меня в эпоху XIX века, направился к кабинету физики.

Но дойти до класса не успел. Мне навстречу, едва не сбив меня с ног, бежал пацан, растрёпанный, со свисающим набок красным галстуком. Я успел перехватить его, взглянув в его выпученные глаза, поинтересовался:

— Ты чего такой взъерошенный?

— Олег Николаевич! Данька повесился! В туалете!

Я замер, ноги будто примёрзли к полу, настолько это звучало чудовищно.

— Какой Данька? — машинально переспросил я.

— Данька Ефимов. Из шестого «Б»!

И тут перед глазами пронеслись картинки: переполненное пассажирами нутро электрички и пацан, шарящий по карманам пассажиров. Даня Ефимов, которого поймал на краже и отвёз в школу. Это было… Да. В тот самый день, когда хоронили Витольдовну. Я потребовал, чтобы он родителей в школу привёл. Но тут прощание с Витольдовной, выстрел на кладбище, поминки, Ольга, Егор, которому возил лекарства, награждение, банкет. Все смешалось, и я совершенно забыл о парне.

Отпустив мальца, я бросился в туалет.

Если понравилась глава, поставьте, пожалуйста, лайк. И автору будет приятно, если оставите отзыв. Это очень вдохновляет на написание новых глав.

Глава 3. Беспокойное хозяйство

В туалете остро воняло дешёвым куревом и мочой. Свет, пробивавшийся сквозь мутное, заиндевевшее окно высвечивал кафельный пол с выбитыми кое-где плитками, унитазы, в которых плавали обрывки газет и окурки, писсуары с пожелтевшим сливом. Я поморщился, решив, что буду бороться с курением и здесь, и чтобы уборщицы мыли туалеты тщательно, хорошими средствами. Но тут же все мысли мои стали заняты длинной фигуркой, что висела у окна. Парень прикрепил ремень к выступающей трубе, забрался на колченогий стул, который здесь стоял для желающих курить сидя.

В туалет забежало несколько старшеклассников, они помогли мне снять мальчика. Я держал его за ноги, а один из парней, освободил шею. И аккуратно усадили его на стул. Пошлёпал по щекам, Данька пришёл в себя. Увидев меня, закрыл лицо руками и зарыдал с таким отчаяньем, что сердце у меня пронзила острая боль.

— Ребята, позовите медсестру. Пусть принесёт что-нибудь успокоительное.

Один из старшеклассников кивнул и исчез. А я бросил взгляд на аккуратно сложенную курточку на подоконнике. Там сверху лежал листок бумаги. Корявым полудетским почерком с ошибками было написано совершенно по-взрослому: «В моей смерти прошу винить Туманова, учителя. Который совершал розвратные дийствия…»

Даня отнял руки от зарёванного лица, выхватил у меня из рук листок и разорвал на мелкие клочки, и даже попытался засунуть их в рот, но я остановил его руку, вытащил бумажки и сунул в карман.

— Даня, зачем ты вообще это сделал? — держа за обе руки мальчика, спросил как можно мягче: — Тебя кто надоумил это сделать? Те ребята, для которых ты воровал?

Парень кивнул, повесил голову.

— Они обещали, если я повешусь, передадут деньги бабушке. На лекарство.

Ну что за наивный ребёнок?! Но говорить этого не стал. Зачем сильнее расстраивать? Поднял мальчика за подбородок, взглянул ему в глаза:

— А ты не подумал, каким ударом будет для твоих родителей твоя смерть?

Он помотал головой, буркнул:

— Матери плевать будет. А бабушка… — он вдруг опять закрыл лицо руками, и плечи его затряслись.

— Бабушка ведь расстроилась бы. Правда?

Он отнял руки и уже серьёзно, как-то очень печально объяснил:

— Мне для бабушки лекарство нужно было. Она задыхается. Хотел денег добыть, чтобы купить.

— Какое лекарство?

— От астмы, — он протянул руку к куртке, что лежала на подоконнике, вытащил клочок бумаги и показал мне.

Название мне ни о чем не говорило. Хотя, откуда мне знать о таких лекарствах? Представил, что мог бы достать через Ольгу, но так не хотелось обращаться к ней вновь. Но тут вспомнил, что наша медсестра тоже каким-то образом добывает препараты через 4-ое управление.

И тут как раз в туалет быстрым шагом прошла Марья Тимофеевна с белым боксом, на боку которого был нарисован красный крест. Оглядев всю нашу компанию, покачала головой. Аккуратно пощупала шею мальчику, раздвинула веки.

— Хорошо, вы успели, Олег Николаевич, — выдала удовлетворённо вердикт. — Пойдём, Даня в мой кабинет.

Мальчик попытался встать, но его качнуло и он опять шлёпнулся на стул.

— Я отнесу его, — сказал я.

На руках я отнёс Даньку на четвёртый этаж, занёс в комнатку и уложил на кушетку.

— Марья Тимофеевна, вы его в порядок приведите, обследуйте. И если скорую не нужно вызывать, то отпустите домой.

— Нет! — вскрикнул тут же парень. — Не пойду домой!

— Ну хорошо, хорошо. Пусть он оклемается. А потом в класс идёт, если хочет.

Положил рядом на кушетку курточку и собрался уйти. Но потом вспомнил о лекарстве. Прикрыв дверь в комнатку, присел на стул рядом с медсестрой. И спросил:

— Марья Тимофеевна, тут такое дело. Парню для бабушки нужно лекарство. Вот это, — я выложил на столе клочок бумаги. — Если вы сможете достать, я заплачу любые деньги. Вы знаете, что это такое?

Она взяла листок, прочла и подняла на меня глаза:

— Честно, Олег Николаевич, впервые вижу это название. Но если оно существует, я достать смогу. Только уверены вы, что парень не врёт? Может лучше у бабушки его узнать, что на самом деле ей нужно. А потом доставать.

— Согласен. Поговорю с его бабушкой. Узнаю, что и как. Но в любом случае…

— Достану, не волнуйтесь.

— Странно, бабушка его должна быть не такой уж старой. Может быть, лет пятьдесят, почему она больна?

— Так бывает. Болеют и совсем молодые.

— Марья Тимофеевна, я ещё хотел попросить. Не сообщать в милицию об этом случае. Иначе мальчика поместят в психиатрическую клинику.

— Да, я понимаю. Но это только под вашу ответственность.

Я вздохнул и решил поговорить с Данькой. Он лежал на спине на кушетке, уставившись в потолок. Когда услышал, как скрипнула дверь, подскочил, но я жестом показал, чтобы он лежал.

— Даня, — я присел рядом. — Думаю, что смогу достать тебе лекарство для бабушки. Но если ты дашь обещание больше не воровать и не связываться с этими ребятами.

Я понимал, что в милицию идти бесполезно. Парня могут тут же привлечь за воровство.

— Обещаю, Олег Николаевич, — медленно и как-то печально проговорил мальчик.

— Слушай, Даня, а вот это лекарство, название ты откуда взял?

— Мне ребята сказали. Я им рассказал, что бабушка задыхается, они сказали, что это хорошее лекарство.

— Ясно. Ну, хорошо, отдохни, потом иди на урок. И всегда знай, что можешь на меня рассчитывать.

Я похлопал его по руке и вышел. Медсестра что-то писала в тетради, подняла глаза на меня.

— Я пойду в класс, Марья Тимофеевна.

Она кивнула, и я вышел из кабинета, осторожно прикрыв за собой дверь. От урока оставалось минут десять, но я все-таки решил подняться в кабинет физики, хотя почти был уверен, что мой девятый «Б» давно уже разбежался.

Но к моему удивлению, они все сидели на своих местах, даже Звонарёв, а Ксения с открытым учебником что-то рассказывала певучим голоском. Как только я вошёл, они вскочили с мест и хором начали скандировать: «Поздравляем! Поздравляем! Ура!» Меня бросило в жар, но душу залила тёплая волна, так приятно было услышать, как тебе радуются.

Я присел за стол, поставил рядом портфель.

— Ну, времени у нас совсем мало осталось. На чем остановились, Ксения?

— Транзисторы.

Я хотел занять ребят чем-то, отвлечь их, потому что страшно боялся, что кто-нибудь спросит о поездке в Берлин. И я вышел к доске, начал увлечённо рассказывать о том, что первый транзистор в СССР был создан в 1949-м году, но поначалу они использовались только в слуховых аппаратах. Но затем эта отрасль начала бурно развиваться, и в 1958-м году были разработаны электронные наручные часы на интегральных схемах.

— Транзистор — это краеугольный камень, на котором построена вся современная цивилизация. Несколько функций: усиление сигнала в радиоприёмниках, телевизорах, акустике. Управление в стиральных машинах, кухонных комбайнах. Преобразования напряжения в любой бытовой технике…

Звонок на перемену спас меня, шпиона из будущего, от провала, и я не успел рассказать до какого высочайшего уровня дойдёт техника в 21-м веке, благодаря этому изобретению.

— Вопросы есть? — я обвёл класс взглядом. — Нет? Ну тогда дома параграф с восемь десятого по восемьдесят второй. И задача.

— Олег Николаевич! А можно вопрос не по уроку? — поднял руку Генка Бессонов.

Внутри меня все вздрогнуло, сжалось, сердце подскочило в груди, застучало быстро-быстро, отдаваясь в горле.

— Давай, Гена.

— А правда, что у нас новая учительница литературы? Говорят, хорошенькая?

По классу пробежал смешок, а я посмотрел на парня, который тоже широко улыбался. А я вздохнул с облегчением. Генка не спросил про поездку в ГДР.

— Да, мы пригласили несколько учителей, пока наши в больнице, — объяснил я. — Татьяна Дмитриевна — студентка пятого курса, проходит у нас практику. Я посидел на одном ее уроке, по-моему, она замечательно рассказывает. Очень и очень увлекательно. И надеюсь, вы не посрамите меня перед ней. Если ей у нас понравится, возможно, она захочет остаться.

— Конечно, не волнуйтесь, Олег Николаевич! Обязательно.

Шум отодвигаемых стульев, все начали собираться, складывать учебники и тетради в портфели, сумки, кое-то даже обзавёлся «дипломатами». Парочками, по трое проходили мимо к выходу, беседуя друг с другом. А я со страхом ждал, что кто-нибудь остановится, задаст этот проклятый вопрос. И когда закрылась дверь за последним учеником, я наконец вздохнул свободно.

Отправился в учительскую, а там к другим нашим — Полине Комиссаровой, которая на поминках пила только белое вино, и тоже не пострадала, учителя химии, который вообще не поехал в ресторан, добавилась наша новая смена. И представилось, что я здесь — дирижёр огромного оркестра, но пока ещё вместо красивой мелодии, симфонии я слышу лишь отдельный набор звуков, какофонию. Это раздражало, лишало равновесия.

— Приветствую всех, коллеги. Я составил расписание уроков для вас. Если у кого-то будут возражения, прошу мне сообщить. Может быть, кому-то не удобно. Кому-то «окно» нужно.

— А скажите, Олег Николаевич, — раздался бас Кузнецова, учителя математики. — У вас есть столовая?

— Столовая? Конечно, Иван Васильевич. Около физкультурного зала, поднимаетесь на третий этаж. Вкусно готовят и цены скромные. Первое-второе-третье. Супы, борщи, мясо и пирожки. У нас их сами пекут.

— Вот как, — с удивлением протянул мужчина. — А в нашей школе только буфет, бутерброды да чай. Приходится с собой таскать.

— Ничего таскать не надо. У нас две больших перемены. Всегда можете пообедать.

Я бросил взгляд на часы и увидел, что время уже как раз подошло к обеду. И предложил:

— Давайте, как раз сходим в столовую, пообедаем. Заодно познакомитесь с нашими раздатчицами. Очень милые девушки.

И я уже решил пойти вместе со всеми, как заметил ко мне спешит наша секретарша, почти бежит, что при ее габаритах выглядело даже смешно.

— Олег Николаевич, — задыхаясь. — К вам пришли. Пойдёмте. Быстрее.

Пришлось пойти за ней следом, мы дошли до кабинета директора, и я уж решил, что появился наш новый школьный глава. Но в предбаннике заметил Эльзу Дилмар. Она сидела на кожаном диване напротив стола секретарши. Выражение ее лица напугало, никогда не видел её такой серьёзной.

— Олег Николаевич, здравствуйте, — она протянула руку, которую я сжал в своих ладонях.

— Фрау Дилмар, очень приятно вас видеть, — пробормотал я.

— У меня важное сообщение для вас. Где мы можем поговорить?

— Фрау Дилмар, — подала голос Анна Артёмовна. — Арсений Валерьянович уехал. Так что вы можете побеседовать в его кабинете. Пожалуйста, я вам открою.

Вместе с немкой мы прошли в кабинет. На место директора я, естественно, не стал садиться. Лишь отодвинул большое кресло у стола, которое примыкало к столу директора, помог сесть Эльзе. Сел напротив.

Она скрестила пальцы рук, внимательно оглядела меня, а я пытался понять, зачем она вообще приехала?

— Это очень деликатный вопрос, — наконец, начала Эльза. — Ну, во-первых, я вам скажу, что все уладилось. Вы едете в Берлин со своими подопечными.

У меня вырвался вздох облегчения, и я откинулся на спинку кресла, бездумно вглядываясь в кроны нагих деревьев, скрытые белыми шапками.

— Эльза, вы даже не представляете, как вы меня обрадовали. Это просто чудо.

— Никаких чудес нет, — довольно резко оборвала она меня. — Это дипломатический скандал.

— Скандал? В чем проблема?

— Хорст добился аудиенции у вашего министра образования. Тот его принял.

Эльза сделал театральную паузу, видимо, для усиления эффекта своих слов.

— И что он сказал? Что ошибся?

— Нет, Олег Николаевич. Ваш министр сообщил Хорсту, что никакого письма в министерство культуры он не писал, не посылал. И вообще подобными вещами он не занимается. Он даже был, как это сказать по-русски…

— Удивлён?

— Nein! Er war wütend!

— Разозлён?

— Ja! Он сказал, что такой мелкий вопрос не в его компетенции. И потребовал, чтобы ему принесли это письмо. Он хотел увидеть, что это. Но никто не смог найти никаких следов. Пришлось ждать, когда оригинал прибудет из министерства культуры.

Рассказ Эльзы стал напоминать сюжет лихо закрученного детектива, хотя меня коробило, что из-за такой мелкой вещи, как поездка школьного самодеятельного театра, государственному советнику по культуре пришлось обращаться к министру образования.

— В итоге выяснилось, что письмо — подделка. Подпись — подделка. Хорст рассказывал, что министр звонил куда-то по телефону, кричал и ругался. Вы понимаете, насколько все серьёзно? Будет служебное расследование.

— Мне очень неудобно, фрау Дилмар, что из-за меня вы оказались в центре дипломатического скандала, — пробормотал я, ощущая, как от стыда горят уши и щеки.

Она помолчала, покачала головой.

— Олег Николаевич, я могла бы не приезжать и просто позвонить вам. Но я хочу понять. Есть у вас какие-то мысли, кто мог хотеть помешать вам?

— Эльза, я не могу…

— Олег Николаевич, — она хлопнула ладонью по столу. — Я вижу, вы очень… как бы это сказать… Sie sind sehr ehrlich und anständig Mensch… {*}

— Ну хорошо я скажу. Хотя… — я покачал головой. — Это лишь мои предположения.

— Я слушаю.

— В нашей школе учится мальчик, он сын какого-то большого чиновника из министерства образования.

— Как фамилия?

— Анатолий Леонидович Тимофеев. Он хотел устроить так, чтобы его сын один поехал на олимпиаду по физике. Для этого устроили контрольную с задачей повышенной сложности. Сын Тимофеева в физике слабо понимает, но ему помогли решить все задачи. А другие, сильные ученики, решить не смогли. Я узнал об этом и разоблачил эту махинацию. Тимофеев-старший, видимо, очень зол на меня. Поэтому, может быть, устроил это. Но я не утверждаю.

— Scheiße! Das ist ein ungeheures Verbrechen! {**} Нет слов. Если вы правы, то этот человек — последний мерзавец. Не знаю, как ваша полиция поступит с ним. Но в нашей стране его бы ждала тюрьма. Олег Николаевич, у вас есть какие-то доказательства его отношения к вам?

Я задумался, и Эльза заметила это, положила мягко руку на мою, сжала.

— У меня есть кассета с записью его разговора и нашего прежнего завуча. Там Тимофеев подбивает завуча оклеветать меня, обвинить в развратных действиях в отношении девочек.

У Эльзы широко раскрылись глаза, она даже побледнела.

— Почему же вы не обратились в вашу полицию? Это же… А что же ваш завуч? Что сделал он?

— Она. Завуч собрала с девочек липовые обвинения и пыталась выгнать меня из школы. Но я дал прослушать ей эту запись…

— И? Она извинилась?

— Она умерла. Старая женщина, у нее случился инсульт. После этого мы решили, как бы это сказать… Есть такое русское выражение: «не выносить сор из избы».

— Передайте мне эту кассету. Сейчас вы можете её использовать.

— Хорошо. Я сделаю для вас копию.

— Я все поняла, Олег Николаевич, — Эльза взяла свою сумочку со стола.

Я подскочил к ней, помог встать. Она с мягкой улыбкой подала мне руку, а у меня промелькнула мысль, какое счастье, что в этом мире никто подобное поведение не расценивают, как приставание, харассмент, а лишь как жест вежливости в отношении женщины.

Я проводил ее до выхода из школы, и вернулся в учительскую, ощущая, как легко стало на душе, будто выросли крылья за спиной, и неприятности стали казаться не страшными, мелкими.

Бросив взгляд на расписание уроков, понял, что сейчас в моем 9 «Б» урок немецкого, вести его будет пожилая дама, уже пенсионерка, которая согласилась вернуться временно в школу, чтобы помочь нам.

—Анна Петровна, — обратился я к ней. — Не возражаете, если я посижу на вашем уроке? Это мой класс, где я классный руководитель. Лоботрясы. Но я за них особенно отвечаю.

Она усмехнулась:

— Конечно, не возражаю. Вы — завуч, имеете право контролировать преподавание.

— Ну что вы, — запротестовал я. — Боюсь за моих хулиганов.

Мы поднялись на второй этаж, в лингафонный кабинет. Класс ждал у дверей, увидев меня, они оживились, заулыбались. Но я показал жестом, что не доволен шумом, который они производили. Показал на учительницу. И ребята сразу стали серьёзными, замолкли.

Открыв дверь ключом, толкнула створку, жестом приглашая войти.

Этот класс отличался от других. Тяжёлые шторы на окнах сейчас были раскрыты, но все равно придавали этому месту солидный, даже мрачный вид. На партах, заключённых в кабинки, стойки с наушниками с массивными чёрными амбрюшурами.

Вместо стола учителя — массивный, из тёмно-красного лакированного дерева пульт, отдалённо напоминающий командный пост инопланетного космического корабля. На его наклонной панели — ряды светодиодов, индикаторы, ручки громкости, кнопки переключения, рычажки. Наверху классной доски висел рулонный экран, убранный в корпус. Сзади рядов кабинок стол с проектором, с классной доской — столик с виниловым проигрывателем, закрытым темной полупрозрачной крышкой, и шкаф, на полках которого пластинки в потрёпанных бумажных конвертах и бобины с записями в плоских картонных коробках. На стенах плакаты: транскрипционные знаки с примерами, схемы времён глаголов, шаблонные достопримечательности — Тауэр, статуя Свободы, Эйфелева башня, Бранденбургские ворота.

Чётко поставленным голосом, Анна Петровна сказала:

— Guten Tag, Kinder! Bitte setzt euch.

Все ребята начали рассаживаться по кабинкам, а решил сесть в конце класса за стол, где стоял диапроектор/фильмоскоп «Свет ДМ-3», чей стальной матовый корпус сразу вызвал приступ ностальгии — точно такой же, как был у нас дома.

Но расположился я там зря. Смирнова достала из своей большой кожаной сумки плоскую картонную коробку и обратилась ко мне:

— Олег Николаевич, помогите поставить эту запись на магнитофон.

Я вскочил с места, как примерный ученик, словно скинул двадцать лет, вытащил из шкафа тяжеленный катушечный магнитофон с надписью «Комета модель 209», такой древний, я засомневался, что у него вообще запустится мотор. Но оттащив виниловую вертушку на подоконник, подсоединил эту громадину к динамикам, установил ленту. И остался рядом — стало интересно, чем эта женщина может удивить меня.

— Как вы знаете, Германия не была единой страной. Она состояла из мелких княжеств, со своим языком, деньгами, законами, — начала рассказывать Анна Петровна. — После объединения был создан так называемый литературный язык или Хох-Дойч. На нем печатают книги, статьи, его понимают все немцы. Но диалекты немецкого языка остались. И сейчас мы послушаем, как одна и та же фраза звучит на разных диалектах.

Она кивнула мне, и я нажал кнопку на магнитофоне и сам стал слушать. Вспомнилось, что Хорст похвалил меня за Хох-Дойч, тогда я решил, что в его устах — высшая похвала. А на самом деле это лишь литературный язык, которому меня учили в школе, в универе.

Когда зазвучали голоса с плёнки, мне показалось, что это вообще не немецкий язык, настолько дико это звучало.

Когда звук оборвался, женщина стал объяснять, чем отличается каждый диалект. И я узнал, что есть баварский, швабский, алеманнский, гессенский, нижнесаксонский диалект. И особенно важно — Берлинско-бранденбургский, который звучал как будто над немецким кто-то издевался.

— Также за пределами Германии существует австрийско-баварский, алеманнский, люксембургский. Идиш и пенсильванско-немецкий также сформировались на основе немецких диалектов.

Смирнова так интересно рассказывала, что я совершенно забыл, что у меня самого урок, что меня ждут ребята. Лишь думал, какое счастье, что есть такие учителя, расширяющие кругозор. И было бы здорово подучить немного берлинский диалект, щегольнуть знаниями перед Эльзой и Хорстом.

Мне жутко не хотелось уходить с урока, но я с огромным сожалением попросил у Анны Петровны разрешения уйти. Она улыбнулась, качнула головой и продолжала рассказывать о разнообразие диалектов, акцентов, об истории и культуре Германии, не разделяя страну на ФРГ и ГДР.

Я чувствовал, как женщина влюблена в свой предмет, знает гораздо больше за пределами учебника.

Я провёл сам несколько уроков физики и математики, каждый раз, когда звенел звонок, замечал, как часовая стрелка неумолимо подбирается к семи. Когда будет нужно поехать в горком, на самый важный экзамен в моей жизни, который не имею права провалить, потому что никто уже не даст мне его пересдать. Если что-то забуду, перепутаю, отвечу неправильно на любой самый идиотский вопрос и всё — стану не выездным. Провалю всё: не только поездку с Тузовским в Болгарию, но самое главное — в Берлин. «Берлин — город моей мечты», звучал в моей голове голос Йогана Вайса в исполнении Станислава Любшина из легендарной трилогии «Щит и меч».

Когда закончились все уроки, я заехал домой, переоделся. Даже принял душ, словно отправлялся на свидание с любимой женщиной. Долго думал надеть ли мне мой орден, или хотя бы планку от него. Но потом решил все-таки не хвастаться этим. Оставить лишь на лацкане значок МГУ.

Горком выходил своим фасадом с колоннами на широкую плошать с бюстом Ленина, который не убрали даже в современное время. За ним располагалась детская библиотека, куда я какое-то время ходил, пока не перерос все эти книжки про дядю Федора и Незнайку.

Входил в фойе на подгибающихся ногах, ступая по красной ковровой дорожке. Напротив высоких выкрашенных белой масляной краской двухстворчатых дверей располагался ряд театральных кресел, обитых полинявшим и вытертым бордовым бархатом. Здесь уже сидело несколько мужчин, также, как и я одетых с иголочки, пытавшихся всеми силами скрыть нервозность. Если бы не возраст ожидающих — за сорок-пятьдесят, их можно было принять за студентов-первокурсников. Я осторожно, стараясь не скрипеть, присел на свободное кресло и принялся ждать, мысленно перебирая вопросы, которые прислал Тузовский, чтобы не промахнуться и не перепутать компартию Парагвая с народно-революционной партией Лаоса.

Примечание:

* Вы очень честный и порядочный человек…

** Дерьмо! Это возмутительное преступление!

Если понравилась глава, поставьте, пожалуйста, лайк. И автору будет приятно, если оставите отзыв. Это очень вдохновляет на написание новых глав.

Глава 4. "Вурдалаки"

Время уже подошло к семи, а нас ещё не приглашали. Но тут явилась шумная орава: дюжина весело болтающих парней в джинсах и свитерах. Мужчина с большой лысиной, в темно-сером костюме, сидевший рядом со мной, поднял голову и на его лице отразилось невероятное изумление, челюсть отвисла, глаза расширились. Но он не сделал им замечание, лишь обернулся ко мне и очень тихо сказал: «Комсомольско-молодёжная бригада, награждена путёвкой в ГДР». Я не стал переспрашивать, и уточнять, почему эти комсомольцы пришли в горком партии, а не комсомола.

Наконец, по коридору прошествовало трое, возглавлял их невысокий, плотный мужчина в отлично сшитом темно-синем костюме, с короткой стрижкой седых волос, и густыми длинными бакенбардами, что выглядело нелепо. За ним с папкой под мышкой следовал другой, помоложе, в темно-сером костюме, высокий брюнет, а третьим членом комиссии оказалась женщина, немолодая, полноватая, в старомодном мышиного цвета пиджаке с широкими плечами-буфами, смахивающем на мужской, из-под которого выбивались пышно взбитые рюши белой блузки, юбке ниже колен и темных чулках, которые обтягивали тощие кривые ноги.

Тузовский мне сказал, что председатель комиссии — первый секретарь горкома — Зиновьев Назар Леонидович, инструктор обкома — Архипов Андрей Владиславович, и ответственный секретарь: Климова Василиса Петровна.

Даже не взглянув на нас, они прошли в кабинет. Дверь затворилась, и мы вновь начали ждать. Позвали всех сразу. Весёлой гурьбой вошли ребята, расположились на стульях вдоль стены, потом уже остальные.

Первыми вызвали бригаду комсомольцев-ударников. Им задавали вопросы о памятных местах нашего города, о революционных и боевых традициях. Отвечал кто-то один из парней, спотыкался, чесал в затылке. Ну, прямо троечники на экзамене, к которому готовились лишь ночью. Но председатель комиссии был снисходителен, улыбался. И, кажется, все вопросы выглядели чистой формальностью. Иногда вместо ответов кто-то из пацанов отшучивался. На вопросы о генеральных секретарях коммунистических партий ответили только на вопрос о Эрихе Хонеккере — все-таки парни ехали в ГДР. Явно члены комиссии были настроены добродушно, Зиновьев одобрительно кивал даже на неверный ответ. Видно, сверху дали указание одобрить поездку за бугор всей этой ораве в любом случае. Спросили, конечно, о постановлениях последнего пленума, что поставило комсомольцев в тупик. Мне так хотелось подсказать им, что это такое. Но первый секретарь начал подсказывать, как нерадивому ученику у доски, которого надо вытянуть хотя бы на тройку. Наконец, до пацанов дошло, что речь идёт о принятой в прошлом году Конституции. И один из них, худощавый рыжий парень, хлопнул себя по колену и громогласно объявил: «А, пленум по Конституции.» Секретарь криво улыбнулся и подвёл итог: «Молодцы комсомольцы, давайте ваши характеристики».

Следующим вызвали того мужика, который сидел со мной рядом. Поначалу он нервничал, чесал лоб, запинался. Но затем на каждый вопрос стал словно выстреливать ответом, чётко, ясно, уверенно. Но у секретаря улыбка сползла с лица, глаза зло прищурились, а черты лица окаменели, будто у чекиста, который допрашивает подозрительного типа, считая его шпионом. Вопросы пошли с подковыркой, двойственные. И «допрашиваемый» покрылся бисеринками пота, покраснел, как варенный рак. Несколько раз вытаскивал клетчатый носовой платок, вытирал лысину, совал платок в карман, один раз промахнулся и, смущаясь, поднял. С каменным лицом, одними губами секретарь проронил холодно: «Ну ладно, я вас понял. А теперь перечислите, какие вы знаете военные конфликты в современном мире? Я замер, услышав этот вопрос. При всем желании я бы не смог это вспомнить. Но мужчина уверенно начал перечислять: «Военный переворот в Пакистане, Эфиопо-сомалийская война, Египетско-ливийская война…»

Зиновьев, чуть покачиваясь на стуле, слушал, но, кажется, думал о чем-то своём. Когда «шпион» замолк, секретарь поводил челюстями, бросил взгляд в бумажку, которая лежала перед ним и, хитро прищурясь, обронил: «Эх, вы, тоже мне международник, и не знаете, что главным конфликтом является противостояние США и СССР… Новый виток «холодной войны». Нехорошо, некрасиво такое не знать. Идите, и учитесь!»

В голове у меня пронеслась мысль, что противостояние Штатов и Союза ещё до прямого военного конфликта не дошло. Но у первого секретаря явно было задание не пропустить этого мужика за бугор. И он разыграл роскошное шоу, чтобы отфутболить его, и получить удовольствие от унижения человека, явно превосходящего его по знаниям.

Несчастный «отказник» пытался что-то бормотать в своё оправдание, но наткнувшись на отливающий ледяной сталью взгляд председателя комиссии, развернулся и поплёлся к двери на подгибающихся ногах.

Потом вызвали меня, и я сразу успокоился, как, бывало, при сдаче экзаменов. Волнуешься только до того, как вошёл в дверь аудитории, где сидит профессор. А как только оказываешься у стола с билетами, возникает уверенность и спокойствие.

— Туманов Олег Николаевич? — секретарь взглянул в бумагу, которую подал ему мужик рядом.

— Да.

— Вы учитель средней школы номер десять?

— Да. Учитель физики и астрономии. Классный руководитель и завуч.

Он бросил на меня пронзительный и раздражённый взгляд:

— Я вижу. Расскажите нам о политической системе ГДР.

— ГДР была образована 7 октября 1949 года через четыре года после окончания Второй мировой войны… Законодательные органы — Палата земель и Народная палата, глава государства — Президент, избирается Палатой Земель и Народной Палатой сроком на 4 года…

— Президент? — перебил меня председатель. — Что за бред? Какой ещё президент?!

— Президентом до 1960-го года являлся Вильгельм Пик, — продолжил я спокойно. — После его смерти эта должность была упразднена. Главой государства стал председатель Государственного совета ГДР. 29 октября 1976 года им был избран Эрих Хонеккер.

Секретарь перевёл глаза на других членов комиссии, словно переваривая информацию, которая стала для него новой и непонятной.

— Эрих Хонеккер, — как-то неуверенно повторил за мной Зиновьев. — А кем он ещё является?

— Хонеккер — генеральный секретарь ЦК социалистической единой партии Германии, и председатель Национального совета обороны.

— Какой-какой партии? Социалистической? Молодой человек, что за бред вы несёте? Эрих Хонеккер — генеральный секретарь коммунистической партии ГДР!

— СЕПГ является коммунистической партией марксистско-ленинского толка. Но называется так. Также, в ГДР существует следующие партии: Христианско-демократический союз Германии, либерально-демократическая партия Германии, национально-демократическая партия Германии, демократическая крестьянская…

— Хватит! — Зиновьев рубанул ладонью по столу, так что подскочили папки. Обернулся на замерших, словно ледяные статуи, членов комиссии. — Молодой человек, кто вам позволил нести всю эту антисоветскую чушь! То какой-то президент, то вдруг христианские партии! Христианские?! Запомните раз и навсегда: в ГДР есть только одна партия — коммунистическая! Все, идите, учите материал. Следующий!

Я развернулся и пошёл к двери, внутри кипела лава возмущения и злости, которую я готов был выплеснуть на любого, кто попадётся мне на пути. Уж что-то, а политическую систему ГДР я знал прекрасно. И не думал, что встречу такого невежественного идиота во главе комиссии.

Я вышел в коридор, прикрыв дверь. Услышал громкий трезвон телефона, бормотание председателя комиссии, его вскрики. Но меня уже это совершенно не интересовало, я направился по коридору к выходу с этажа, обдумывал, не позвонить ли Эльзе, чтобы она рассказала этому напыщенному индюку о существовании христианской партии в ГДР. Но понял, что сил на это уже не осталось. Спустился по широкой лестнице, скрытой красной ковровой дорожкой, к гардеробу.

Но тут услышал, как хлопнула дверь, глухие быстрые шаги. По лестнице на удивление быстро спустилась Климова. Оказавшись рядом, как-то робко и растерянно сказала:

— Олег Николаевич, вернитесь, пожалуйста.

Я развернулся на каблуках, взглянул на женщину, у неё нервно кривились тонкие синеватые губы, бегали глаза, оттягивала воротничок блузки, словно он душил её.

Когда вновь оказался внутри, увидел, как Зиновьев, быстро-быстро моргая, слушал Архипова. Оторвавшись от уха своего начальника, тот обратился ко мне гораздо приветливее:

— Олег Николаевич, подойдите к столу, пожалуйста.

Когда я оказался рядом с длинным столом, покрытым зелёным сукном, обнаружил там сегодняшний номер «Правды» с моей физиономией на первой странице.

— Это вам вручали награду в Кремле? — поинтересовался Архипов уже совсем заискивающе и любезно.

— Да.

— Прекрасно-прекрасно. Почему же в вашей характеристике не написали об этом?

— Не успели. Характеристику писали заранее. Награждение было вчера.

— А почему вы не надели ваш орден? — спросила Климова уже более строго. — Это государственная награда…

— Посчитал, что в этом нет необходимости.

Зиновьев молчал, на щеках выступили пунцовые пятна, шевелил нервно губами, явно обдумывал, как выйти из глупого положения.

— Олег Николаевич, один вопрос ещё, — Архипов явно решил взять на себя бразды правления на этом судилище. — Вот, вы — талантливый учёный, кандидат физико-математических наук, представьте, что вы поехали в какую-то капиталистическую страну, враждебную к нашей. И там к вам, скажем, в кафе подсядет некий гражданин и начнёт предлагать остаться за границей, работать в зарубежном университете, иметь доступ к обсерваториям, библиотекам. Как вы ответите на это предложение?

Подумал, что этот хитрый, провокационный вопрос поставит крест на моей карьере учёного окончательно, и я получу сокрушительный отказ. И душу заполнило спокойствие, словно шторм утих, и начался штиль.

— Отвечу, что меня не интересует подобная работа. Потому, что советские учёные получают неизмеримо большую поддержку от государства, чем зарубежные. В капиталистических странах научные разработки в основном существуют на гранды частных компаний, которые хотят быстрого коммерческого успеха. Советское государство выделяет большие средства на развитие фундаментальных наук, высшего образования, которое в нашей стране бесплатно и доступно для всех.

Я говорил честно, но у всех членов комиссии на лицах возникла и исчезла снисходительная гримаса, словно они консилиум врачей, которые вынесли мне, как и бравому солдату Швейку, диагноз: «клинический идиот» после того, как Швейк выкрикнул: «Да здравствует император Франц-Иосиф Первый!»

— Ну что ж, — наконец, пришёл в себя председатель комиссии. — Мы пришли к выводу, что вы, Олег Николаевич — политически грамотный гражданин, хорошо разбираетесь в политической обстановке в мире, понимаете враждебность капиталистических стран к нашей стране.

Он раздвинул губы в фальшивой улыбке, взял бумажку с моей характеристикой, поставил размашистую подпись. Передал листок остальным членам комиссии. А когда те расписались, отдал мне, пальцы его чуть-чуть подрагивали:

— Документы из ОВИРа вам уже выслали по адресу вашей работы.

Спрашивать, каким образом успели уже оформить документы на человека, которого поначалу выгнали с комиссии по выезду за границу, я не стал. Всё здесь казалось настолько абсурдным, нелепым, что я уже ничему не удивлялся.

Громко и требовательно зазвонил черный аппарат, который стоял напротив Климовой, она подняла трубку и её лицо стало таким же белым, как блузка, скорее она даже позеленела. Глаза расширились, стали круглыми. Она оторвала трубку от уха и заикаясь обратилась ко мне:

— О-о-лег Н-н-николаевич, это вас.

Я взял трубку и услышал голос Эльзы и стало так хорошо на душе, будто я переместился из этого мерзкого помещения со спёртым воздухом, в совсем иной мир, где гуляет свежий ветер, и ты чувствуешь себя свободным.

— Олег Николаевич, у вас все в порядке?

— Да, все хорошо, — ответил я.

— Это ужасно, ужасно, это моя вина, я не предупредила вас, что вам не нужно было проходить эту комиссию. Ваши документы уже готовы. Entschuldigen Sie, bitte. {*}

Сказать, что я был удивлён этими словами Эльзы, значит, не сказать ничего. Я просто опешил, замер. После того, сколько сделала лично для меня, она извинялась.

— Alles in Ordnung, {**} — наконец, мне удалось выдавить из себя эти слова.

— Schönen Abend noch! {***} — послышался радостный возглас.

Короткие гудки и я повесил трубку на рычаг, и только сейчас заметил, как все присутствующие застыли, скрестив взгляды на мне, словно я превратился в инопланетянина.

Климова выскочила из-за своего стола, взяла бумаги с подписями и протянула мне.

— Вот, Олег Николаевич, ваши бумаги, — руки у неё подрагивали.

— Спасибо! — холодно ответил я.

Вышел в коридор, ощущая, как не хватает воздуха, как стучат молоточки в висках. Почему нужно было подвергать человека, который просто хочет поехать в другую страну, такому дикому унижению? Этот первый секретарь горкома ощущал себя здесь маленьким Наполеоном, вершителем человеческих судеб. Тупой ублюдок!

Я вновь направился к гардеробу и тут заметил у стойки девушку, очень похожую на Ксению Добровольскую, длинные волнистые каштановые волосы, шубка из серебристой норки, бордовая юбка, точёная фигурка, стройные ноги. Кричать ей мне показалось глупым. Я лишь ускорил шаг, чтобы оказаться внизу. Но девушка, захватив сумочку, лёгкой походкой направилась к выходу, исчезла за дверью.

Я схватил свой полушубок, быстро накинул и бросился вслед за ней. Но когда выскочил наружу, удивился, как далеко ушла девушка. Она уже шла по другой стороне улицы, мимо серых пятиэтажных зданий, которые прятались за толстыми стволами голых тополей.

Пришлось перебежать на другую сторону улицы, ускорить шаг. Но метров через сто я вдруг обнаружил, что девушка словно сквозь землю провалилась. Но тут же понял, что скорее всего, она зашла в магазин на первом этаже одного из домов. Я добрался до деревянной двери, над которой на рифлёной панели были выложены буквы курсивом: «Гастроном».

Маленькое тесное помещение. Запах обёрточной бумаги, скисшего молока, лука и половой тряпки. Молочный отдел, бакалея с остатками твёрдого как камень хлеба, витрины, заполненные плавлеными сырками «Дружба», а за спиной скучающей продавщицы в белом халате — пирамиды консервных банок и пыльные пятилитровые банки с соками. В овощном отделе воняло гнильём, землёй, в сетчатые контейнерах проглядывали пакеты с картошкой, несколько прорванных сеток со свёклой.

И тут я увидел девушку совсем близко, она стояла около полок с хлебом и вилкой пыталась нащупать более мягкий хлеб. И я понял, что ошибся. Это была не Ксения, хотя рост, волосы, фигура напоминали её, но лицо с длинным носиком с горбинкой, немного раскосыми глазами не имело ничего общего.

Мысленно отругал себя, что как влюблённый идиот погнался за незнакомой девушкой. Но решил, раз уж зашёл сюда, купить кефира. Людка его не любила, не покупала, а мне никак не удавалось зайти в магазин в то время, когда его ещё можно было купить.

Но, увы, мне не повезло. В отделе молочной продукции на полу в проволочных ящиках остались только раскисшие пирамидки с молоком. Стояла пара бутылок, закрытые золотистой фольгой — ряженка, которую я терпеть не мог. В одном из ящиков одиноко торчали две маленькие баночки, закрытые оранжевой фольгой — сметана, насколько я помнил. У одной фольга был оттопырена, а другая вроде бы целая, так что я решил её взять.

В кассу стояло несколько покупателей — старушка в черном старомодном пальто, с изъеденным молью воротником, потрёпанное, как ее морщинистое лицо и руки. В авоське — бутылка ряженки, батон за 18 копеек, несколько сырков «Дружба», и что-то завёрнутое в промасленную бумагу. Грузный мужчина в ватнике нежно прижимал к груди бутылку с тонким горлышком, на серой этикетке значилось просто и безыскусно: «Водка». Пацан держал в руках связку бубликов, нанизанных на верёвочку. Я пристроился в конце с баночкой сметаны, думая, как глупо я выгляжу. Надо было захватить что ли парочку сырков.

Вышел из магазина и задумался, каким образом добираться домой. В горком я шёл пешком с железнодорожной станции. Но сейчас, ощущая себя таким вымотанным, словно эти три вурдалака в комиссии, выпили всю мою кровь, я решил все-таки поехать на автобусе. Но что выбрать — плестись до остановки на Ленинградке, или ехать на перекладных — вначале до станции на московском автобусе, потом ждать трёшку? И я всё-таки дойти до остановки автобуса. Перешёл на другую сторону, и по тропинке через парк перед кинотеатром «Юбилейный» направился к остановке.

— Помогите! — я услышал едва слышный, какой-то придушенный крик, который тут же оборвался.

Но я бросился туда, заметив среди стволов деревьев чернеющую массу. Опустил портфель у дерева, оказался рядом. На земле лежала девушка, а на ней стоял парень, в руке его сверкнул здоровенный нож. Замахнулся, но опустить оружие не успел, я оказался рядом. Схватил за запястье, резко повернул, так что мерзавец как-то совсем по-детски тоненько вскрикнул и выронил нож. Развернув к себе, вмазал подонку по физиономии. Отлетев в сторону, он не стал нападать на меня, а лишь вскочил на ноги, развернулся и, петляя между деревьями, как заяц, мгновенно дал дёру.

Девушка уже сидела на земле, и я помог ей подняться.

— Вы не пострадали?

Только и успел спросить, как послышался топот ног. Сюда влетело две темных фигуры. Ослепило ярким светом фонарика, я зажмурился, закрыл глаза рукой и услышал властный приказ:

— На колени! Руки за голову!

Я опустился в грязный снег, заложив руки, ожидая с досадой, как меня за идиотское желание помочь арестуют, наденут наручники. Но тут послышался недовольный женский голос:

— Идиоты чёртовы! Этот мужчина меня спас! Вставайте, — она подала мне руку, и обращаясь к своим сопровождающим выкрикнула зло: — Где вы были? Спали?!

Разразилась таким десятиэтажным матом, что даже у меня, кажется, уши завяли. Девушка тряхнула головой, сняла шапочку и парик длинных волос, под которым оказалась короткая стрижка рыжеватых с медным отливом волос.

— Ловили на «живца»? — спросил я.

Она бросила на меня изучающий взгляд, сжала губы.

— Да. Откуда знаете?

— В детективах читал, — объяснил я.

— Всё-таки, молодой человек, — ко мне подступил ближе высокий мужчина, телогрейка и широкие брезентовые брюки не могли скрыть военной выправки. — Предъявите ваши документы.

Я вытащил паспорт. Освещая листки фонариком, мужчина внимательно изучил мою фотографию, прописку:

— Олег Николаевич Туманов, — прочитал по слогам. — Проживает улица Дружбы…

Закрыл мою книжицу и отдал мне.

— Олег Туманов? — повторила задумчиво девушка. — Вы тот самый, кто Сибирцеву помогает?

— Тот самый. А вы, я так понимаю, из милиции?

— Младший лейтенант милиции, Скворцова Ирина, — представилась она, сняв перчатку, подала мне руку, которую я мягко сжал в своих ладонях. — А все-таки, почему вы, Олег Николаевич, за мной шли? — как-то даже игриво спросила.

— Вы похожи на девушку, ученицу моего класса, Ксению Добровольскую. Хотел ей радостную новость сообщить.

— Ксения Добровольская похожа на меня?

— Пока вы в парике. Длинные волосы, стройная фигура. Шубка из норки.

— Понятно, — она задумалась.

— Ира! Ты хоть запомнила этого парня? — нетерпеливо прервал главный группы. — Ну как он выглядел? А вы запомнили? — он повернулся ко мне.

— Темно было, — объяснил я. — Хотя…

— Что? — заинтересовался Скворцова. — У вас есть подозрение, Олег Николаевич? Вы сказали, что я похожа на Ксению. Её кто-то преследует? Кто? У вас есть мысли?

Девушка как раз оказалась не промах, сразу выстроила логическую цепочку.

— В моем классе учится парень, который в неё влюблён. Она ему взаимностью не отвечает. Он злится. Парень был очень агрессивным…

— В чем это выражалось? — перебил меня мент.

— Он меня чуть не убил. Перьевую ручку воткнул в шею, в аорту.

— А, так она в вас влюблена, — усмехнулась Скворцова. — Как зовут этого ревнивца?

Подумал, хорошо, что темно и никто не видит, как меня бросило в краску, аж стало жарко.

— Зовут Звонарёв Михаил. Я не утверждаю, что это именно он. Парень стал себя вести в последнее время очень примерно. Может, просто совпадение.

— Олег Николаевич, — девушка сжала мне плечо, блеснула белозубая улыбка. — Зайдите к нам в отделение, опишите все подробно. Хорошо?

Я кивнул, подумав, что являюсь в милицию так часто, словно там действительно работаю. Но не мог я просто так пройти мимо, если кто-то зовёт на помощь. Действую машинально, без раздумий.

— Хорошо. Тут надо нож найти, который этот мерзавец уронил. Хотя он в перчатках был, вряд ли отпечатки остались.

Скворцова ничего не сказала, но лишь покачала головой, глаза чуть сузились. Ей явно нравилась моя осведомлённость.

Мужчина с фонариком осветил место побоища — смертельное лезвие торчало в грязном ноздреватом сугробе, уйдя внутрь почти наполовину. И аккуратно вытащил за выступ гарды.

— Да, хорошая штука, — резюмировал он, оглядев оружие. — Штампованное клеймо «Труд-Вача».

— Финка НКВД? — предположил я.

— Да-да, что-то типа этого. Вещь редкая. Может и найдём хозяина, — пробормотал будто про себя мент.

Когда вышли всей толпой из парка, я заметил чёрную «Волгу», рядом с которой курил высокий худой парень в форменной куртке и фуражке. То гас, то вспыхивал красный огонёк, освещая его круглое добродушное лицо с курносым носом и полными губами.

— Подвезти вас, Олег Николаевич? — спросила Скворцова, встав на бордюрный камень.

— Неудобно, все не влезем, — усмехнулся я.

— Да нет, поместимся.

Водитель вылез, любезно открыл дверь перед девушкой, и когда она забралась на переднее пассажирское сидение. Я сел на заднее, с остальными двумя. Мотор заурчал, как довольный тигр, какое-то время мы стояли. Но потом снялись и быстро покатились по улице вниз. Через станцию выехали на проспект, а оттуда добрались до моего подъезда.

Когда вылез, скрипнула дверь пассажирского места, девушка выскользнула наружу, оказалась рядом, подошла так близко, что теперь я видел освещённый ярким светом уличного фонаря нежный абрис лица, вытянутые к вискам глаза с пушистыми очень густыми ресницами, восточная красавица. И зачем пошла в милицию работать?

— Ну так, мы вас ждём, Олег Николаевич, — проворковала нежно, сжав мне плечо.

И тут же вернулась в машину. Я проводил взглядом тёмный силуэт, скрывшийся за поворотом, и направился к подъезду.

Но когда подошёл к двери квартиры, заметил, что рядом с английским замком зияет дыра, из которой торчит куча щепок, будто выламывали топором.

Толкнув дверь, оказался в прихожей. На скрип двери вышла жена, запахнувшись в халат красивого ярко-синего цвета.

— Явился, наконец, — проворчала она с мрачным выражением лица. — А нас, между прочим, обокрали.

Примечание:

* Извините

** Все в порядке

*** Хорошего вечера!

Если понравилась глава, поставьте, пожалуйста, лайк. И автору будет приятно, если оставите отзыв. Это очень вдохновляет на написание новых глав.

Глава 5. Крысоловка

— Милицию вызывала? — поинтересовался я сразу.

— Вызывала. Сказали, что найти воров шансов почти нет.

— Ну, естественно. А что у тебя украли?

— Да безделушки какие-то. Деньги, драгоценности у меня в сейфе. Сейф они не нашли, и не открыли. У тебя что взяли? Посмотри.

Я направился в свою комнату, присел за стол. Я сделал потайной ящик под верхней крышкой моего массивного письменного стола. Сунул руку, нажал незаметный рычажок. С тихим скрипом выехала панель. И странное дело, все пачки, что я туда приклеил, оказались на месте. Что ж тогда украли? Что искали? В верхнем ящике у меня стояла шкатулка, вот оттуда вытащили остатки моей зарплаты учителя, рублей пятьдесят. Мелочь.

Развернувшись на стуле, оглядел комнату. И краем глаза зацепил сервант, где я сделал деревянные стойки для кассет. И там не осталось ничего. Девственная пустота. Ни одной кассеты, ни одной катушки. Больше всего я пожалел об украденной бобине с концертом Высоцкого, вторая копия с «нулёвки». Великолепного качества. Она ведь дожила до современности.

Значит, искали кассету с записью разговора Тимофеева и Витольдовны.Интересно, кто же мог им о ней сообщить? Неужели Эльза? Прикидывается невинной овечкой, влюблённой в меня по уши, а на самом деле? Меня это огорчило не только потому, что потерял компромат на этого мерзавца Тимофеева, но больше всего злило подозрение на Эльзу, которая столько для меня сделала.

На столе у меня царил полный кавардак, видно, искали в первую очередь здесь. Сложил аккуратно все книги, тетрадки, вложил обратно ручки в канцелярский набор. И тут увидел шкатулку, которую подарила мне Валентина. Бездумно нажал незаметный рычажок. Крышка распахнулась, полилась мелодия «Манчестер-Ливерпуль», хлынули болезненные воспоминания о Марине Валентайн. Она уехала, и я потерял с ней связь. И тут вспомнил, что внутри есть небольшая ниша. Нажал кнопку — открылась другая крышечка и я увидел завёрнутую в бархатную синюю тряпочку коробочку с запонками, которые подарила Ольга, а рядом лежал микрокассета. Та самая с записью разговора Тимофеева и завуча.

Я огляделся, схватил кассетник «Сони» и сунул её туда. И вновь услышал голос этого мерзавца: «Если Туманов исчезнет из школы, то со своей стороны я добьюсь, чтобы именно вам перешло знамя лучшей школы города…» и выдохнул с облегчением. Запись на месте, надо только сделать несколько копий.

И тут меня бросило в жар, а вдруг кто-то влез в подсобку актового зала, и украл фонограммы к спектаклю? За такое короткое время не успею их восстановить. Но надо проверить. Иначе я просто не засну.

Я выскочил в прихожую, накинул полушубок. И тут затрезвонил телефон на стене. Я схватил трубку:

— Олег Николаевич Туманов? Вас из милиции беспокоит. Сработала сигнализация. Вам надо подъехать в школу. Злоумышленники пытались проникнуть в актовый зал вашей школы. Вам надо все проверить.

Да, Громов решил не только поставить сейфовую дверь на вход в зал, но даже заключил договор с милицией о контроле сигнализацией. Но если она сработала, должны были позвонить директору. Его телефон стоял первым. Но я даже обрадовался, что есть возможность, проверить не только цела фонограмма, но может быть узнать судьбу присланных документов из ОВИРа. Если, конечно, любительница Булгакова, наша секретарша не ушла домой.

Я сбежал по лестнице и направился к гаражу. Когда проходил мимо мусорных контейнеров, с досадой увидел, что мусор опять не вывезли, и он, благоухая, лежит горой, в нем копалась парочка лохматых серо-бурых крыс. Услышав мои шаги, они бросились наутёк, и в зубах у одной я увидел что-то белое. Шуганул её, она выронила добычу и умчалась, подпрыгивая. Когда я поднял предмет, понял, что это украденная у меня кассета. И в мусорке лежала гора таких же, плюс катушки. Я, как последний бомж, стал копаться там и выудил на свет все мои драгоценные записи, правда, теперь от них несло дерьмом, но я решил, что переложу в другие коробки. Собрав в охапку своё сокровище, едва не подпрыгивая от радости, донёс всё до гаража. Аккуратно разложил на столе. Особенно порадовал уцелевший концерт Высоцкого и альбом «Машины времени», редкая запись. «Машина» выпустила несколько альбомов на CD, но, увы, песни они перепели на современный лад, а здесь, на этой бобине — записи 70-х годов.

Оседлав моего «конька», вздымая фонтан снежных брызг, ринулся к школе. Нёсся по проспекту, будто за мной гнались черти. Едва удерживая моего «пса», который норовил выскочить из-под меня.

В дворе школы я заметил милицейскую «Волгу» с бесшумно вращающейся мигалкой, и «бобик» — Уаз-469. Рядом стояло двое ментов в серых шинелях, перепоясанных коричневыми портупеями.

— Туманов? Олег Николаевич? — окликнул меня один из них, и я узнал Воронина. — Пойдем, проверишь, всё ли на месте.

Вместе с старлеем, мы поднялись по обледеневшим каменным ступеньками. И я ворвался внутрь, с колотящимся у горла сердцем.

Но дверь оказалась запертой. Я достал ключи, повернул кодовый замок, и вошёл внутрь. Яркий свет из люстр залил помещение, ряды бордовых театральных кресел, сцену с чёрным роялем, пыльный тяжёлый занавес. Опять нахлынули воспоминания, как мы тут репетировали, потом сыграли спектакль, заслужив бурные овации.

Распахнув дверь подсобки, я включил свет, выхвативший футляр с синтезатором, стойку к нему, барабанную установку, которую мы распаковали, но так толком не опробовали, футляры с гитарами. Открыв дверцу шкафа, я оглядел все хозяйство. Все катушки и кассеты целы и невредимы.

— Ну как? — поинтересовался Воронин, стоя на пороге.

— Все на месте. Ничего не тронуто. Фух. Непонятно, зачем они лезли внутрь? Все равно кодовый замок вскрыть бы не смогли. Я код каждый день меняю.

— А где-то записываешь? — поинтересовался Воронин.

— Нет. У меня память хорошая. Помню все.

— А если забудешь? — старлей усмехнулся.

— Ну тогда придётся автогеном вскрывать, — я с облегчением закрыл дверцы шкафа.

Вышел наружу. Закрыв двери подсобки, установил новый код.

— Ну пойдём, покажу тебе нарушителей, — предложил Воронин.

— Как покажешь? — я удивился. — Вы их чего, поймали? Серьёзно? Ну вы даёте.

— Олег Николаевич, — с какой-то даже обидой протянул старлей. — Мы должны в течении пяти минут подъехать после того, как сигнал на пульт пришёл.

— Молодцы, — я одобрительно похлопал парня по плечу.

Когда Воронин открыл заднюю дверь «бобика» я увидел на скамейке двух пацанов.

— Знаешь их?

— Знаю. Рыжий вон тот — Ванька Зорин, а стриженный с темными волосами — Денис Никифоров. Оба из восьмого «Б». Ну и зачем вы в актовый зал полезли? — обратился я к парням. — Не знали, что там сигнализация?

— Не знали, — буркнул один из них, Денис.

— А кто ключи вам дал? — спросил Воронин.

— Ключи у них были? — удивился я.

— Ага, — подтвердил Воронин. — Ну, наверно, дубликаты сделали. Это мы проверим. Дверь они открыли, а кодовый замок нет. Начали подбирать, но как только ввели неправильный код, тут же сработала сигнализация и привет. Пока они новый код подбирали, мы уже приехали. И молчат ведь, заразы, говорить не хотят для кого они все это делали. Сами ведь не додумались бы.

— Значит, их кто-то послал специально, — задумчиво проговорил я. — Чтобы проверить, насколько трудно вскрыть дверь. Интересно, это те же парни, что влезли в мою квартиру или другие?

— А что они у тебя украли?

— Да ничего особенного. Рублей пятьдесят в шкатулке лежала, остатки моей зарплаты. Дверь вскрыли топором, замок выломали.

— Ясно. Ну ладно, что ж, мы поехали, — он протянул мне руку. — Подвезти домой?

— Нет. Я останусь, тут кое-какие дела нужно сделать. Готовимся к поездке в Берлин.

— Я знаю, Ксюша рассказывала мне. Она тоже едет?

— Конечно. Она же у нас звезда. Плюс отличный костюмер, прекрасный модельер.

Воронин расплылся в такой умильной улыбке, что сразу стало ясно, насколько парень влюблён. И как ему приятно слышать о любимой девушке такие лестные слова.

Когда милиция уехала, я решил прогуляться до кабинета директора, и уже издалека услышал, как секретарша разговаривает с кем-то по телефону. Ускорил шаги и, не заходя внутрь, прислушался.

— Да, милиция уехала, — говорила кому-то в трубку Анна Артёмовна. — Увезли ребят, которые пытались вскрыть дверь в актовый зал.

Она говорила спокойно, будто ничего для неё не было новостью. Ни воры, ни милиция. Словно отчитывалась перед кем-то. Это сразу вызвало подозрение.

— Туманов? — переспросила она. — Да, он приезжал. Пока не знаю. Возможно, с милицией уехал. Хорошо, я поняла. Буду держать вас в курсе.

Она повесила трубку, и я подождал, когда услышу пулемётную очередь «Ятрани» и только после этого имитировал, будто я только что прошёл по коридору.

— А, Олег Николаевич, вы не уехали, — секретарша перестала бегать по клавишам, издавая страшный грохот. — А я вот тут делами занимаюсь. А что вы хотели?

— Анна Артёмовна, тут такое дело. Не присылали из ОВИРа на моё имя бандероль заказную?

Секретарша сделала вид, что задумалась, пытаясь вспомнить. Потом вскочила, и взяв ключи, подошла к сейфу. Быстро вытащил оттуда объёмистый пакет и передала мне.

Я бросил взгляд на штемпель: бандероль пришла два дня назад, но не стал об этом говорить. Просто взял ножницы со стола и вскрыл конверт. И сердце ёкнуло в груди и забилось быстро-быстро, когда увидел красную книжицу с надписью «Общегражданский заграничный паспорт», и всё, и его внешний вид, и запах, исходивший от него все вызывало во мне ликование. Сколько раз в современное время я ездил за кордон, и не сосчитать. И никогда я не ощущал себя таки взбудоражено-счастливым. И промелькнула мысль, что действительно не умеем мы радоваться тому, что даётся легко. А когда ты преодолеваешь массу препятствий, словно лезешь на гору, пытаясь покорить вершину. Срываешься, падаешь, вновь поднимаешься. Идёшь, ползёшь по отвесной стене, втыкая в расщелины альпеншток, ветки хлещут по лицу, ветер пытается сбросить тебя вниз, в смертельную бездну. Но ты ползёшь, ползёшь. И вот ты на вершине, стоишь, смотришь на покорённую гору, и ликуешь, пьяный от счастья, от невыносимой радости, которая заливает душу.

Наверно, на моём лице отразилась вся эта гамма чувств, и секретарша вперилась в меня, потом спросила, и в голосе звучала нескрываемая зависть:

— Вас можно поздравить, Олег Николаевич? Документы на выезд за границу получили?

— Да, получил, Анна Артёмовна, — я широко улыбнулся, ощущая такой подъем энергии, что готов был расцеловать её. — Поедем с ребятами в Берлин. Тут уже и билеты прислали. И документы. Только осталось проверить фонограммы для спектакля.

— А вы остаётесь, Олег Николаевич? — с деланным равнодушием поинтересовалась она.

— Да, — ответил я просто. — Представляете, эти пацаны нарушили сигнализацию на двери. Так что придётся до утра ждать мастера, пока починят. Лучше я побуду, мало ли что. Вдруг ещё кто-то захочет влезть.

Присел на кожаный диван, положив на колени документы, не мог заставить себя не рассматривать их. Свою фотографию, надпись латиницей моего имени.

— А вы знаете, Анна Артёмовна, а ведь мою квартиру ограбили, — я решил немного загасить зависть ко мне.

Секретарша ахнула и с интересом спросила:

— И что украли?

— У жены драгоценности её, деньги, — соврал я. — У меня мои все сбережения спёрли.

— Храните деньги в сберегательной кассе, — напомнила секретарша мне лозунг вора Милославского в исполнении блистательного Леонида Куравлева.

— Если они у вас есть, — продолжил я с грустью. — Вот теперь и нет. Но знаете, Анна Артёмовна, воры не деньги искали. Они искали кассету, на которой запись разговора Тимофеева и Ратмиры Витольдовны, где они сговариваются меня из школы выкинуть.

В глазах секретарши я совершенно предсказуемо заметил вспыхнувший интерес, который она безуспешно пыталась скрыть. Глаза у неё забегали, поджала губы.

— Вот как? И нашли?

— Представляете себе, нет! — я удовлетворённо откинулся на спинку дивана. — Стащили все мои кассеты, плёнки. Но кассету я спрятал в потайное место. Вот она, — я вытащил из внутреннего кармана пиджака маленькую плоскую коробочку. — Они ведь думали что? Что кассета большая. А я на микрокассету записал, — аккуратно спрятал коробку обратно.

— А зачем ворам ваша эта запись? — чуть сузив глаза спросила женщина. — Ратмира Витольдовна умерла. И вы полностью оправданы.

— Ан нет. Проблема в Тимофееве, для него это компромат. Если я передам запись в Министерство, где он работает, это может стоить ему карьеры.

— Да? — слишком равнодушно проронила секретарша, делая вид, что разбирает бумаги на столе. — Может быть. Может быть.

Она собрала пачку бумаг, постучала ими об стол, подравнивая.

— И я вот хочу сейчас копии сделать. Ну ладно, извините, что отвлёк.

Я сгрёб все документы, положив их обратно в пакет и сделал вид, что ухожу по коридору. Но остановился за углом, спрятался. Осторожно выглянул.

Секретарша вышла за мной, сделала несколько осторожных шагов. А я отступил на лестничную площадку за дверь. Затаил дыхание, наблюдая сквозь матовое стекло, как женщина вышла, огляделась. Просеменив до края площадки, бросила взгляд вниз. В задумчивости постояв немного, развернулась и я с облегчением услышал, как затихли ее шаги. Прокрался за ней, присев на корточки, добрался до кабинета директора и прислушался.

Секретарша набрала номер, сняла трубку. И через минуту начала пересказывать наш разговор кому-то.

— Да, он остался. Сигнализация нарушена, он решил ждать до утра. И кассета у него. Ясно.

Она повесила трубку на рычаг и через пару минут вновь раздался громогласный голос электрической пишущей машинки, словно в железной бочке перекатывались гайки, болты.

В актовом зале царила тишина, я прошёлся по проходу, заскочил на сцену. На душе было отвратительно. Как говорила в таком случае моя бабушка: кошки в душу насрали. Зачем нашей секретарше работать на Тимофеева? Из-за денег? Из-за ненависти ко мне? Но мы не пересекались с ней, вроде бы причин для неприязни ко мне у Артёмовны не было. Но, черт возьми, чем же я так её насолил?

Открыв дверь подсобки, я ещё раз проверил все плёнки, вытащив наружу, спрятал под крышкой рояля. На всякий случай. Потом кассетник и обычный магнитофон, сделал несколько перезаписей с микрокассеты. Спрятал их.

Вытащив все катушки с фонограммой к спектаклю, решил сделать ещё пару копий, благо чистых плёнок в шкафу были целые штабеля.

Я уже начал забывать разговор с секретаршей, настолько увлёкся работой. Как услышал требовательный стук в дверь. И голос Анны Артёмовны: «Олег Николаевич! Откройте! Вас к телефону».

Вот оно, наконец. Вначале нахлынул страх, пробежала дрожь по спине. Но тут же я собрался, спрыгнув со сцены, направился к двери.

Распахнув, предсказуемо увидел нашу секретаршу, у её горла здоровенный нож держал высокий мужик с мрачной физиономией. Придумано первоклассно, вроде бы и алиби для нашей Артёмовны.

Мужик втолкнул женщину внутрь, бросил на кресло. Я отступил назад в зал, и тут же мне навстречу прошли ещё трое. Двое таких же тюремного вида громил, один повыше, с худым, плохо выбритым лицом, второй пониже, но плотный, с покатыми плечами, хорошо развитыми мышцами груди, проступавшими сквозь серую водолазку, но в то же время с довольно объёмистым пузом. Оба в модных приталенных пальто, что выглядело на них, как на корове седло. И за ними и полный, лысоватый мужчина в отлично сшитом кожаном пальто с меховым воротником. Тимофеев собственной персоной.

Двое его воротил тут же зашли мне за спину, схватили за руки, вывернули. А Тимофеев, злорадно улыбаясь, остановился передо мной.

— Ну что, Туманов, не вышло у тебя ничего? Не вышло!

Он едва заметно кивнул, и оставшийся из его людей, быстро обыскал меня и вытащил из внутреннего пиджака микрокассету. Бросил на пол, с душераздирающим хрустом раздавил хрупкую оболочку, вырвал плёнку, смял, разорвал на мелкие кусочки.

— Эх, Туманов, Туманов, не надо против меня идти, — Тимофеев зло сощурился. — Если будешь продолжать вякать в мою сторону, убью!

— Тебе в очередь придётся встать, — сказал я спокойно. — Знаешь, сколько людей жаждут меня убить? И не сосчитать.

Тимофеев скривился и вдруг с силой ударил меня в живот. Но я ждал этого. Напряг пресс и вместо боли ощутил лишь толчок. И тут же притворно охнул, согнулся, повис на руках моих мучителей. Мужчина поднял меня двумя пальцами за подбородок и прошипел:

— Заткнись, подонок. Пойдёшь против меня, яйца тебе оторву.

Черты лица у него словно окаменели, перекатывал желваки, раздувая ноздри.

— Что будем делать, босс? — спросил высокий.

— Все кассеты найти и уничтожить, — приказал Тимофеев. — Все плёнки тоже. Этот мудак собрался свой дерьмовый спектакль аж в Берлин везти. Да только с чем он поедет, если всех записей лишится? А? — он мерзко хохотнул, потом стал вновь серьёзным: — Давайте, быстро. А то вдруг опять менты нагрянут.

Я мгновенно напрягся, выпрямился. Используя двух громил за спиной, как опору, поднял ноги и с силой толкнул Тимофеева прямо в его жирный живот. Мужчина охнул, согнулся. Хватка, с которой меня держали эти подонки, ослабла и я чуть подсев вниз, перекинул одного через себя. Схватив за шиворот, бросил во второго, сбив с ног.

— Ах ты, сволочь! — завопил Тимофеев. — Схватите его!

Но я бросился к сцене, опираясь на руки, подтянулся и легко перекинул ноги наверх. Мужики, пыхтя, ринулись за мной. Забежали с двух сторон по ступенькам. Но я уже ждал их. Высокий кинулся на меня сверху, используя свой рост, как преимущество. Но я мгновенно присел, схватив за грудки, вмазал снизу в челюсть и пока противник тряс головой, пытаясь прийти в себя, бросил со всей силы в стену. Коротышка, наоборот, кинулся мне в ноги, сбил. Навалился всем телом, придавил так, что стало трудно дышать. Резкий быстрый взмах — удар в лицо, но я успел отвернуться. Ещё удар! Он молотил своими кулаками с каким-то отчаяньем, но каждый раз я успевал увернуться. И когда отморозок потерял бдительность, явно чуть подустав, я поджал ногу в колене, оперся в жирный живот и перебросил через себя. Перекатился назад, и вскочил на ноги.

Оба мужика уже пришли в себя, чуть наклонившись, держа наготове кулаки, начали наступать на меня. А я пятился к стене, закрываясь блоком.

— Эй, что вы возитесь, ублюдки! — услышал я злой окрик Тимофеева. — Прикончите его и сваливаем. Чую, менты сейчас сюда прибудут.

Высокий тут же послушался приказа, рука нырнула в карман. В неярком лунном свете блеснула сталь. Он тут же резким, почти незаметным движением выбросил нож вперёд, но промахнулся и лезвие прошло совсем рядом, завязнув в пиджаке. Коротышка бросился на меня, подпрыгнул, и двумя руками пытался треснуть меня по голове. Но роста ему не хватило. Он поскользнулся на кабеле, который шёл к синтезатору, покачнулся. И я, развернувшись корпусом, вложил в замах все силы, точно и коротко ударил его в челюсть.

Внезапно как-то по-детски он вскрикнул, осёл на задницу. А я размахнулся и врезал ему в подбородок ногой, опрокинув на спину. И тут же отпрыгнул в сторону, едва не став мишенью здоровяка, который все ещё размахивал ножом.

Отступать я не стал, наоборот, сделав обманное движение, ринулся к верзиле, схватив его за запястье, резко вывернул вверх, так что хрустнули кости. Мужик зло выругался, выронил нож. И тот с глухим стуком воткнулся в доски сцены.

Краем глаза я зацепил движение на сцене. Третий мужик пробрался на сцену, и незаметно подкрался ко мне сбоку. Но я тут же развернулся и бросил верзилу на него. Они свалились вместе, начали барахтаться, поливая друг друга отборным матом.

Но я понимал, бороться с тремя здоровым мужиками сил у меня не хватит. Рванул к краю сцены. Спрыгнув вниз, побежал по проходу к двери.

Тимофеев перегородил мне дорогу всей своей массой. А за спиной я услышал топот ног его подручных. Мой враг победоносно ухмылялся, все его круглое пухлое лицо излучало злорадство и словно он представлял, как будет мучить меня.

Если понравилась глава, поставьте, пожалуйста, лайк. И автору будет приятно, если оставите отзыв. Это очень вдохновляет на написание новых глав.

Глава 6. Новый директор

Но тут дверь затряслась от громких ударов. И властный голос приказал:

— Милиция! Откройте!

Тимофеев выпучил глаза, схватился за сердце, чуть осел. А я оттолкнул его, оказавшись у двери, сдвинул засов. Впустив Воронина. За ним шёл Сибирцев. Увидев меня, он расплылся в широкой улыбке. Схватив меня за плечи, потряс:

— Опять, Туманов в разборку влез! Смотри у меня, — он шутливо погрозил мне пальцем, расхохотался коротко, став серьёзным, приказал: — Быстро всех оприходовать.

— Это дама, что на кресле, сообщила по телефону, что я в актовом зале, — тихо сказал я.

Сибирцев промолчал, бросил на меня понимающий взгляд и качнул одобрительно головой. Сделал жест Воронину и передал ему мои слова. Парень подошёл к секретарше и очень вежливо предложил проехаться с ними.

— Ой, а зачем? — женщину бросило в краску, глаза забегали.

— Будете свидетелем. Расскажите там, как дело было, — старлей под мышку поднял женщину и повёл по коридору.

Тимофеев шёл на подгибающихся ногах, опустив голову. Не пытался грозить. А один из его подручных, видно, главарь всей группы, кинулся ко мне на мгновение и прошипел прямо в лицо:

— Не жить тебе, Туманов. Башку тебе свернут точно.

Один из милиционеров довольно бесцеремонно притянул отморозка к себе и толкнув в спину, повёл к выходу.

Но когда Тимофеев уже находился у выхода, я окликнул его:

— Тимофеев, а кассетка-то у меня осталась.

Подошёл к одному из кресел, и отклеил от сидения маленькую коробочку. Повертел перед его носом. Не смог удержаться.

Лицо чиновника перекосилось, побагровело, он злобно зыркнул на меня и тихо, но внятно проговорил:

— Зря веселишься, Туманов. И на тебя управа найдётся.

И только сейчас я понял, как устал. Присел на то же кресло, куда прикрепил оригинал кассеты. Передо мной присел Воронин, и молча передал небольшой свёрток.

Когда развернул, обнаружил там маленький пакетик с какими-то ювелирными безделушками и две купюры по четвертаку.

— Это пацаны передали. А кассеты и плёнки твои они в помойку выбросили.

— Спасибо. Кассеты я уже нашёл. Случайно проходил мимо контейнера и увидел. Признались они, что их Тимофеев нанял?

— Нет. Сказали, что какой-то дядя обещал им полтинник, если они попытаются дверь в актовый зал вскрыть. Сказал, что открывать не нужно, только попробовать код к замку подобрать. Можешь себе представить, сколько это для пацанов?

— А насчёт моей квартиры? Они сработали?

— Они и не они, — как-то странно улыбнулся Воронин. — Говорят так. К ним какой-то во дворе подошёл мужик и предложил за полтинник подняться в квартиру на шестом этаже и принести оттуда все кассеты и плёнки. Они принесли, он осмотрел и приказал все в помойку выкинуть. Замок открыли обычно, отмычками. А потом зачем-то раскурочили топором. Имитация взлома. А что за кассета?

— Вот, копия, — я передал старлею коробочку. — Случайно записал разговор этого Тимофеева с нашим завучем, которая умерла недавно. Там Тимофеев подбивал ее оклеветать меня, собрать с девочек заявления, что я их развращаю.

— Ни хрена себе. А зачем ему это нужно было? Вообще, что он от тебя хотел-то? К чему это нападение?

— Долго рассказывать, старлей, — я откинулся на спинку кресла, прикрыв глаза. — Спасибо, что вовремя приехали.

— Ну так как сигнал на пульт пошёл, так мы и поехали. А вижу, что не так уж и вовремя. Вон как тебе физиономию разукрасили.

— Да ладно, — махнул рукой.

Когда они уехали, я забрал все копии фонограмм к спектаклю и отправился на мотоцикле домой. Ехал медленно, на пределе. Глаза закрывались. Усталость брала своё. Думал, что приеду и сразу завалюсь спать. Но дверь оказалась закрыта намертво. Пришлось звонить. И даже пару раз постучать кулаком. Долго ждать, когда наконец, жена откроет. Она стояла, зевая в прихожей, но на лице не было обычного раздражения.

— Держи, — когда вошёл в прихожую, отдал её пакетик с ее побрякушками. — Менты передали.

Без интереса взглянула на пакетик, и опустила в карман.

— Хорошо, когда у тебя менты среди друзей, — едва заметно улыбнулась. — Давай, муженёк, сигнализацию на дверь поставим. На всякий случай. Согласен? Будем пополам оплачивать.

— Отличная идея. Вот тебе ещё на ремонт замка, — я передал ей полтинник, который вернул мне Воронин. — Пожрать ничего не осталось?

— Осталось. Подогрей только, — она зевнула, показав несколько золотых коронок, прикрыла ладонью рот. — Спать пойду.

На столе я заметил тарелку с остывшим ужином — мясо с подливой, картошка. Подсохшие кусочки сыра и колбасы. Кинув на сковородку хороший шмат сливочного масла, подогрел еду. С удовольствием съел и отправился спать. День оказался невыносимо долгим и тяжёлым.

Но на следующий день я приехал в школу в прекрасном настроении. Документы о поездке в ГДР получены, нужно лишь упаковать декорации, костюмы, и с ребятами мы попадаем, наконец, в Берлин. Конечно, в современное время, когда ГДР и ФРГ вновь стали единой страной, я ездил и не раз. Я вообще любил Германию, их искусство, писателей. И у меня внутри что-то начинало щекотать от предвкушения, что, возможно, удастся съездить в Дрезден, в картинную галерею.

И что-то напевая себе под нос, я поднимался по ступенькам, вспоминая ночными приключения, будто просмотренный накануне захватывающий кинофильм.

В учительской увидел нашу новую смену, провёл планёрку. Просмотрев классные журналы, с удовольствием отметил, что успеваемость вполне на высоте. Особенно меня радовала новая учительница литературы.

После обеда с борщом, вкуснейшей гречневой каше, сваренной на настоящем молоке и кофе внезапно в учительской появился Громов.

— Олег Николаевич, Таисия Геннадьевна, — оглядел учительскую, произнёс он каким-то странно-официозный тоном. — Пришло время познакомить вас с новым директором.

В предбаннике перед кабинетом директора за столом я увидел новую секретаршу, такую, как рисуют на карикатурах — красавица, стройная, с высоким бюстом, готовым порвать блузку, с длинными накрашенным ресницами, румяна подчёркивали выпуклые скулы, губки, что называется, бантиком. Крашенная блондинка, с корнями волос черного цвета. Вообще не могу вспомнить натуральных блондинок во взрослом состоянии. Волосы пострижены под аккуратное каре а ля Мирей Матье.

— Это Алиса Андреевна Житомирская, — представил красотку Громов. — Прошу любить и жаловать.

Я не стал спрашивать, куда делась секретарша самого директора, да он вряд ли хотел это объяснять.

Не вставая с кресла, где она сидела, положив ногу на ногу в белых туфлях на высокой шпильке, она царственным движением подала мне руку, которую я пожал. Одарила меня снисходительным взглядом королевы, которую знакомят с очередным шутом взамен прошлого.

— Туманов Олег Николаевич, — представился я.

— Алиса Андреевна, — проговорила она томным голосом, взмахнув огромными, загнутыми вверх ресницами.

— Таисия Геннадьевна, завуч, — представилась Одинцова.

— Ну что ж, — Громов вздохнул с какой-то грустью. — Заходите в кабинет, знакомьтесь с новым директором, а я побежал. Дела, извините.

Подхватив портфель с кожаного дивана, Громов зашагал в коридор, будто боялся, что его остановят, затащат на его старое место.

В кабинете царила такая же официозная атмосфера, как и раньше. Только на окнах были задёрнуты плотные шторы, словно новый хозяин боялся покушения на свою жизнь.

Я вспомнил, что Громов говорил: новому директору пятьдесят пять лет. Показалось, что мужчина за столом выглядит старше, может быть, из-за глаз с тяжёлыми, опущенными веками, что создавало ощущение скрытой угрозы, нос с ломанным профилем, следствие драки или занятий боксом. Высокий, массивная фигура, крепкое телосложением бывшего спортсмена. Густые волосы, чуть волнистые с проседью, выпуклый волевой подбородок с ямкой. Большие очки в черной оправе закрывали пол-лица, но обычно такие носят или из-за сильной близорукости, и, если посмотреть переход у края оправы видна изломанная линия, уменьшающая глаза. Или из-за дальнозоркости. Тогда глаза становятся больше, выглядят вытаращенными. Вообще мне показалось, что в оправе стоят простые стекла, а не линзы.

Положил руки на стол, оглядел мрачным взглядом, и проговорил низким, хриплым голосом:

— Здравствуйте, коллеги, садитесь, будем знакомиться. Назаров Степан Артёмович.

Таисия и я назвали себя, хотя это было и так понятно. И новоприбывший сразу почему-то пошёл в атаку на меня:

— Туманов, я посмотрел ваше дело. Ваше назначение завучем считаю случайным. У вас не хватает педагогического стажа, опыта. Плюс вы не член партии. Думаю, что выбор Громова связан с вашим полом. В школе мужчина редкость. Уволить вас с этой должности я не могу. Причин пока нет. Но буду подыскивать более подходящую кандидатуру.

Слова эти очень меня задели. Ещё даже не включившись в работу, новый директор начинает наезжать:

— Что конкретно вас не устраивает во мне? Я — кандидат в члены партии. В школе работаю уже пять лет. Классный руководитель.

— На вас много жалоб, Туманов, — он продолжал называть меня по фамилии, что коробило.

Отодвинув правый ящик стола со скрипом, вытащил толстую папку. Выложил на стол и взял первую попавшуюся бумагу:

— Пишет ученица пятого класса: «Учитель не объясняет тему, не рассказывает, как решить задачу, но требует, чтобы все отвечали в точности по учебнику и решали все задачи сами».

— А я тут при чем? Я преподаю физику и астрономию в старших классах, с восьмого по десятый. Ученики, которым не хочется учиться, жалуются на учителей. Но это не значит, что так и есть.

Назаров чуть смутился, нахмурился, снял очки, повертел в руках, вновь надел. Потом взял со стола плоскую картонную коробку, вытащил сигарету, закурил. И я закашлялся от тяжёлого, с землистым оттенком дыма.

— У вас аллергия на табак? — поинтересовался Назаров.

— Нет, я просто не курю и табачный дым вызывает у меня кашель.

— Вы не курите? — он презрительно выпятил вперёд нижнюю губу. И не пьёте?

— Да, я не пью спиртное.

— Вы больны, Туманов?

— Наоборот, я здоров, — бросил я с вызовом. — И хочу оставаться в таком состоянии как можно дольше.

Мужчина издал смешок, губы чуть растянула улыбка, помолчал, выпустив вверх несколько седых колечек, демонстрируя своё умение не просто курить, но превращать это в феерическое шоу.

— Ну даже, если эта девочка не писала конкретно про вас, — продолжил он. — Вы должны были разобраться, сделать замечание учителю, о котором она писала.

— За какое число эта жалоба?

Назаров бросил быстрый взгляд на листок:

— Пятое декабря прошлого года.

— В прошлом году я даже не был классным руководителем, а завучем стал пару дней назад. И если Арсений Валерьянович не захотел этой жалобе дать ход, значит, считал, что она ничтожна.

— Как вы умеете на все найти объяснение и оправдание, — новый директор продолжал на меня нападать, вызывая в душе все сильнее и сильнее злость и желание встать и уйти.

— Мне что сейчас подать заявление об уходе? — с нескрываемой досадой спросил я.

— Ну что вы обижаетесь, как ребёнок, Туманов? Надо уметь держать удар. Вы же мужчина. Раз пришли в школу, будьте любезны, следовать правилам. Думаю, что Григорий Валерьянович назначил ваш завучем, исключительно из личной симпатии. А не за ваши какие-то выдающиеся способности. Тем более эта тёмная история со смертью прежнего вашего завуча, которому вы дали прослушать какую-то запись. Из-за чего у неё случился удар.

Назаров ошибся в имени прежнего директора, но поправлять его я не стал, только отметил про себя, насколько этот человек небрежен и самодоволен. И не стал рассказывать ему историю о том, как Ратмира Витольдовна подговорила Ксению написать на меня заявление об изнасиловании, и как потом девушка рыдала из-за подлости, которую совершила. И я её простил, потому что понимал, что она сделала это не из злости, а из ревности. Не стал рассказывать, как завуч помогла сыну Тимофеева решить все задачи в контрольной по физике, в которой парень ни в зуб ногой.

Новый директор, не услышав от меня этого рассказа, взял папку и бросил передо мной на стол.

— Вот, Туманов, разберитесь с этими жалобами и напишите отчёт об этом.

Я притянул толстую папку к себе, раскрыл, пролистав несколько листов, и спросил тоном, в котором ощущалась лишь ирония:

— Мне прямо сразу начать разбираться, или могу сделать это после того, как вернусь из поездки в ГДР?

— В ГДР? — у Назарова вверх вознеслись домиком брови. — Зачем вы туда едете? В туристическую поездку? В середине учебного года? Кто вам разрешил это?

— Я еду со своим классом, где я — классный руководитель. Мы поставили спектакль по пьесе Брехта. Он понравился немецкому представителю. И нам организовали гастроли в Берлине на фестивале, посвящённому 80-летию писателя.

Назаров не поверил, глаза расширились до такой степени, что я боялся, что глазные яблоки выпадут из орбит, и повиснут на ниточках нерва.

— Школьный спектакль на фестивале Брехта в Берлине? Вы серьёзно, Туманов? Туда приглашают только профессионалов. Что за бред вы несёте? Такого быть не может.

— И все-таки мы туда едем по приглашению посольства ГДР. Уже все документы подготовлены. Загранпаспорта, билеты на поезд, который уходит с Белорусского вокзала. Мне надо подготовить сейчас декорации, костюмы, технику, чтобы доставить в Берлин.

Я взял портфель, вытащил оттуда конверт с документами. Привстав, выложил перед новым директором. С тем же изумлённым видом, он открыл мой паспорт, захлопнул, словно боялся, что оттуда вылезет таракан или ядовитая гусеница. Тяжело выдохнул, вытащил ещё одну сигарету из плоской коробки и хотел закурить, но тут же сломал её в пепельнице.

— Ну, хорошо. Езжайте, — бросил с окаменевшим лицом. — Когда вернётесь, приступайте к своим обязанностям. Имейте в виду, Туманов, я буду искать вместо вас более подходящую кандидатуру на место завуча! Идите. Свободны!

Я положил в портфель документы и толстую папку с жалобами. Отодвинув кресло, пошёл к двери. И за своей спиной услышал голос Назарова, который звучал гораздо любезнее:

— Таисия Геннадьевна. У меня к вам нет никаких претензий, вы выполняете свою работу успешно. Можете продолжать.

Когда вышел из кабинета, мгновение стоял, прижавшись к двери спиной. В душе кипела такая злость, что хотелось развернуть и швырнуть портфель об стену, чтобы все рассыпалось к чёртовой матери: доносы, документы для поездки в Берлин. И стоило невероятных усилий усмирить кипевшую внутри лаву, готовую вырваться наружу. Только-только всё наладилось и успокоилось и, кажется, я нащупал для себя верный путь в этом мире. И на тебе. Появился какой-то мудак, который все испортил. И я мог хоть сейчас написать заявление об уходе и пойти читать лекции в Астрономический институт, но мой девятый «Б» останавливал меня. Я не мог предать ребят, бросить их.

Секретарша в очках в тонкой золотистой оправе что-то печатала, издавая страшный грохот. Но увидев меня тут же сняла пальцы с клавиатуры.

— Олег Николаевич? Вам звонили, сказали, что прибыли грузчики, чтобы упаковать декорации для вашего спектакля.

На удивление голос звучал совсем не холодно, не надменно, а скорее даже любезно.

— Спасибо, Алиса Андреевна, — сказал я.

— Ну что, вы, просто Алиса, — взглянула на меня с интересом и даже с улыбкой.

Я улыбнулся в ответ, взял её руку с ярко-алым лаком, но с очень твёрдыми подушечками пальцев, галантно поднёс к губам:

— Хорошо, Алиса.

И заметил, как из её голубых глаз из-под пушистых ресниц струится печаль, что сделало женщину старше и умнее.

Она изящным жестом взяла очки и вновь начала что-то печатать, и ею пальчики быстро и профессионально забегали по клавишам.

А я спустился вниз, набросив полушубок, выскочил на крыльцо. Действительно у входа стоял пикап. Рядом курили несколько кряжистых мужиков в ватниках. Увидев меня, спускающегося по ступенькам, от группы отделился высокий худой мужик:

— Туманов? Олег Николаевич? — спросил он гортанным, хриплым голосом. — Зотов Илья Константинович, — он подал мне руку лопатой, которую я пожал. — Мы должны отвезти на вокзал декорации и технику.

— Да, я сейчас вас провожу.

Побросав недокуренные сигареты, мужики отправились за нами. А я открыл дверь в зал, бросив свой полушубок на кресло. Яркий свет люстр залил ряды театральных кресел и закрытые чехлами разобранные декорации. Взбежав на сцену, я открыл подсобку и указал, что нужно вытащить всю аппаратуру тоже.

Мужики, сняли телогрейки, оставшись в одинаковых темно-синих робах, начали упаковывать мебель, вытащили из подсобки синтезатор, гитары в футлярах, барабанную установку, которую мы так не смогли освоить.

— Грузят уже? — услышал я знакомый голос.

В дверях заметил Брутцера в короткой дублёнке с рыжим воротником из лисы. Я спустился к нему, пожал руку. Он присел на одно из кресел, я расположился рядом. И мы стали наблюдать, как мужики споро и аккуратно выносят упакованные в ящики декорации.

— Я с вами еду, Олег Николаевич, — обронил Брутцер. — Не возражаете?

— Разумеется, нет. Очень рад этому.

— А чего такой взъерошенный? —Брутцер бросил на меня оценивающий взгляд. — Вроде радоваться должен, что наконец, разрешение дали.

Я откинулся на спинку кресла, прикрыв глаза, и пробурчал:

— От нового директора порку получил. Что совсем не соответствую высокому званию завуча этой школы. Думаю, что выгонит меня под каким-нибудь предлогом.

— Вот мудак. Но ты не переживай, — Брутцер похлопал меня по колену. — При твоих талантах ты себе работу везде найдёшь.

— Да работу я найду. Если выгонят, пойду лекции читать в Астрономический институт. Ректор приглашал. Но ведь жалко бросать свой класс, этих ребят.

— Ну, тогда терпи. Ты считаешь, что твою аппаратуру тоже надо в Берлин везти? Может наши немецкие друзья нам ее предоставят?

— Не знаю. Может и предоставят, но что? А тут все-таки японская, качественная. А фонограммы я с собой повезу. Мало ли что.

— С собой? — Брутцер бросил на меня удивлённый взгляд. — А чего барахло на продажу не повезёшь? Там же можно продать будет. Ну всякие там ёшки-матрёшки-часы. Ну сам знаешь. Валюты выдали кот наплакал.

— Ничего я не повезу, — сказал, как отрезал. — Не хочу этим заниматься.

— Ну смотри, такого случая может и не представится. Потом жалеть будешь. Там, знаешь, столько всего купить захочешь — глаза разбегутся.

Не стал я рассказывать Брутцеру, что прекрасно знаю, что продаётся в магазинах Берлина. Правда, бывал я там уже после того, как Германия объединилась, город стал единым, от стены, что делила город на две враждебные половины, остались только памятные останки. Но в это время в России магазины уже наполнились товарами, и ассортимент в немецких магазинах меня уже совершенно не впечатлял.

Когда грузчики вытащили всю мебель и технику, я вышел на крыльцо вместе с режиссёром и стал наблюдать, как они выносят из фойе ящики и грузят в открытый кузов пикапа. Закрепляют ремнями.

— Поедешь со мной? — спросил я Брутцера, когда мужики закончили работу и расселилась на скамейке в салоне.

Режиссёр кивнул, и мы забрались на пассажирские сидения в кабине. По сути, наше присутствие было не обязательным, но мне самому хотелось проветриться, отвлечься от проблем, выбросить из головы мерзкий разговор с Назаровым.

Заурчал мотор, мягко снявшись с места, пикап выехали на проспект, покатился по заснеженному асфальту до Ленинградки, по мосту через канал имени Москвы, мимо магазина «Ленинград». Меня разморило в тепле, волнами исходившего от движка, наполняя кабину приятными запахами бензина. Я задремал, и проснулся только когда машина, подпрыгивая на колдобинах уже добралась до белокаменного здания Белорусского вокзала. Докатилась до перрона, где уже стоял фирменный поезд 13/14 «Москва-Берлин».

— Ну все, вытряхиваемся, — Брутцер шлёпнул меня по плечу.

Я выскочил на перрон, поёжился после уютной кабины, похлопал себя по плечам, попрыгал. Заглянул внутрь открытого багажного вагона.

И тут заметил, как к нам спешит в серо-голубом приталенном пальто Эльза. Не передать моих чувств, как было приятно видеть её, словно ангела, который спустился с небес, чтобы утешить, залечить мои раны.

— Олег Николаевич! Наконец-то я вас нашла, — она улыбнулась, взяв меня за руки.

— Вы с нами поедите, Эльза?

— Nein! Я полечу самолётом, чтобы все организовать для вас там. Конечно, вам тоже было бы удобнее самолётом.

— Нет-нет, мы будем сопровождать декорации.

— Да, я поняла, Олег Николаевич. Для вас будет купе СВ, вместе с вашим другом, — она кивнула в сторону Брутцера, на лице которого невозможно было разобрать никаких эмоций, наблюдал за нашей беседой. — Кушать будете в вагоне-ресторане. Вместе с вашими питомцами. Все бесплатно. В Польше будет пропускной пункт, там будет переставлять колёсные пары. Вечером поезд прибудет в Берлин. Там вас будет ждать автобус и отвезёт в Interhotel на Александрплатц. Для вас приготовлен двухместный номер. Для ваших питомцев — четырёхместные номера.

Хотел спросить, где будут жить сопровождающие в штатском, коих к нам приставили в количестве трех мрачных субъектов, но не стал.

— Эльза, я так вам признателен, не знаю, как благодарить.

— Alles ist Ordnung. Да, выступать будете в театре Горького. На Хинтер дем Гисхаус. Там вывешены афиши. Зал небольшой, четыреста мест. Но надеюсь, все придут на ваш спектакль. Утром будет репетировать, потом шоу. На следующий день будет два выступления. В воскресенье ещё два. Вечером — поезд. И затем во вторник — вы дома. Надеюсь, все останутся довольны. Ждём вас.

Она развернулась и быстро зашагала в сторону здания вокзала, а Брутцер подошёл ко мне:

— Какая красотка. Ножки, фигурка, ухоженная. Это тебе не наши клячи.

— А что приударить за ней хочешь? — поинтересовался я.

— Да ты что?! Она ж в тебя влюблена по уши. Куда мне… Могу только завидовать молча.

— Ладно, — слова Брутцера смутили, но я постарался не показать виду, бросил взгляд на часы и присвистнул: — Слушай, через пару часов уже поезд — ту-ту. Надо ещё чемодан собрать. Поехали по домам.

Если понравилась глава, поставьте, пожалуйста, лайк. И автору будет приятно, если оставите отзыв. Это очень вдохновляет на написание новых глав.

Глава 7. Невыносимая ответственность

Я приехал во второй раз на вокзал уже на метро. Доехал до «Белорусской» с «Речного вокзала», сразу перешёл в здание вокзала, вступив в какофонию звуков: объявления прихода и отхода поездов, шуршанье шагов спешащих на поезд пассажиров с чемоданами, котомками, рюкзаками, сумками, плач детей и окрики носильщиков. Под высоким сводом, где шум голосов сливался в непрерывный, подобный морскому прибою гул, эхом разносился голос диктора, чеканящий объявление: «Граждане пассажиры! Обращаем ваше внимание. Поезд номер…» И я вдыхал непередаваемую смесь запахов креозота, гари, машинного масла, дешёвого растворимого кофе. Такого нет в аэропортах, продуваемых ветрами. Нет на пристанях, откуда отходят теплоходы. Есть только здесь, на вокзалах — центре, откуда расходятся строгие пути железных дорог, не терпящих ни в чем отклонений.

Через многочисленные подземные переходы я вышел на перрон, где стоял наш поезд с табличкой на двух языках «Москва-Берлин/Moskau-Berlin». Он действительно выделялся среди обычных советских поездов, ощущался европейский шик. Темно-зелёные вагоны с округлой крышей. Около входа стоял проводник, статный мужчины в темно-синей форме, фуражке. Я хотел показать билеты, но он махнул рукой, мол, проходи и так. Понятно, что на такой фирменный поезд люди без билетов попасть не могут.

Купе вызвало у меня изумление: ажурные тюлевые занавески на окне, накладки на диваны из темно-красного плюша, маленькая раковина, которую скрывал столик. И вездесущий темно-красный коврик с геометрическим орнаментом. Над окном даже висел кондиционер, выглядевший вполне современным. Поставив чемодан в багажное отделение, я вернулся на перрон, поджидая свою команду. Брутцер появился сразу, тащил два чемодана и несколько сумок — видно с каким-то барахлом, которое собрался загнать немцам.

Вышел он через пару минут, и на его лице я не увидел удивления — видно, действительно он не врал, и поездка за бугор в фирменном поезде для него не была в новинку. Вытащил пачку «Явы», закурил.

— Неплохое купе нам дали, — выпустив струйку дыма, обронил он. — А как тебе?

— Никогда такого не видел, — честно признался я. — Шикарно.

— Бывает лучше, но здесь неплохо. Кондиционер, конечно, лишний. А летом — вещь стоящая. Я как-то ехал в таком. Красота, прохлада. А потом остановка была в Польше, вышел на перрон, а там жарища, я едва не задохнулся.

Он помолчал, потом спросил:

— А ты знаешь, что такое кондиционер? Это такая штука…

— Я знаю, Эдуард, что это такое, — вырвалось у меня.

Уж не хватало, чтобы Брутцер меня совсем за провинциала принял.

— Ну знаешь, так знаешь, — казалось, он не поверил моим словам. — Вон смотри наша главная звезда идёт. После тебя, конечно.

Ксению сопровождала мать и ухажёр — старший лейтенант Воронин. Он как раз и тащил два чемодана. Ксения в изящном приталенном пальто серо-голубого цвета с пушистым белым воротником. На голове — вязаная шапочка. И в руках лишь маленькая кожаная сумочка, ярко-красная, под цвет сапожек. Ольга выглядела просто копией своей дочери, только красота у неё была более зрелая что ли, уверенная, не хрупкая, как у дочери, а словно нанизанная на невидимый стержень, электризующей своим шармом. На ней я увидел короткую дублёную куртку с вышивкой, обтягивающую бордовую юбку и высокие сапоги-ботфорты.

Увидев нас с Брутцером, Ксения широко улыбнулась и ускорила шаг

— Олег Николаевич! — радостно воскликнула она. — Добрый день!

— Уже вечер почти, — я улыбнулся в ответ. — Ну как? Всё в порядке? Собрали все, что нужно?

— Да-да, все собрали. Андрей, — обратилась она к старлею. — Отнеси, пожалуйста, в купе.

Воронин остановился на мгновение около меня, поставив чемоданы на перрон, подал мне руку, которую я пожал. И в голове у меня пронеслась мысль, а кто будет тащить эти чемоданы в Берлине? Но говорить об этом не стал. Подумал, что все это богатство будет на мне.

Воронин прошёл в вагон, и через некоторое время, переставляя изящно ножки в сапожках на шпильке, за ним зашла Ксения.

— Вручаю вам мою дочь, — ко мне подошла Ольга, улыбнулась, но я заметил, что вышло у неё это грустно. — Под вашу ответственность.

— Постараюсь оправдать ваше доверие, — я сжал её руку в замшевой перчатке в своих ладонях. — Ольга, у меня, знаете, просьба есть к вам. Она, может быть, вам покажется странной. Но я уезжаю на несколько дней, не разрулив одну ситуацию.

— О чем, Олег?

Я помолчал, обдумываю, стоит ли просить Новикову об этом. Но мне не давала покоя трагедия Даньки Ефимова. Я боялся, что он повторит свою попытку суицида и я не смогу его спасти.

— Ефимова Елизавета Никитична, пятьдесят два года, не вспомните, наблюдается она в вашей поликлинике?

— Почему вы спрашиваете, Олег? Это ваша родственница?

— Нет. Это бабушка одного ученика. Дани Ефимова. По его словам, она очень больна, ей нужно лекарство. Пацан из-за этого стал воровать в электричках. Я его поймал. А потом он решил повеситься.

Ольга охнула, прикрыла рот рукой, глаза округлились.

— Ужас какой. Вы спасли его?

— Да, из петли вынул. В общем, Ольга, я вас прошу, если это можно…

— Я все сделаю, Олег, — она сжала мне руку, стала серьёзной.

— Я готов оплатить любое лекарство, если понадобится.

Она покачала головой, и этого жеста я не смог понять, одобряет она мои слова, или осуждает. Но потом объяснила:

— Олег, вы иногда кажетесь мне не от мира сего. Думать о таких вещах, когда собираетесь в Берлин…— Она вздохнула.

— Спасибо. Я вам очень благодарен…

Мимо нас, словно широкая река, протекал поток тащивших скарб пассажиров этого элитного поезда и их провожающие. Мелькали чемоданы, рюкзаки, сумки.

Медленно и степенно прошагал седой мужчина в приталенном светлом пальто, явно купленном где-то за кордоном. За ним носильщик вёз на тележке несколько фибровых чемоданов разных размеров, все в иностранных наклейках.

Прошла семья — высокий мужчина в очках, полноватая женщина и пацан лет десяти. Мужчина катил большой чемодан на колёсиках, что сразу привлекало внимание к такой штуке — видно сумели прикупить такую редкость. Мальчик выглядел невероятно радостным. Скакал рядом с женщиной, которая семенила рядом, поглядывая на него с укоризной.

— Паша, успокойся! — я услышал гортанный низкий голос женщины, когда они миновали нас.

Постепенно стали подходить мои подопечные с родителями: мамам, папами, дедушками, бабушками, и возможно, тётями и дядями. Все они тащили чемоданы своих чад, которые вышагивали гордо рядом. И в голову пришла мысль, что вот сейчас можно провести классное собрание с участием всех заинтересованных родителей.

Заметив меня, кивали дружелюбно, любезно или даже заискивающе улыбались. Заносили чемоданы в вагон. Ребята, проходя мимо, весело махали мне рукой, и тоже широко и счастливо улыбались. Я отмечал в блокноте, кто уже пришёл. Думал с сожалением, что всё надо было организовать централизованно, но при новом директоре, который наверняка не дал бы возможность поставить спектакль, выбить автобус для поездки до вокзала, было бы совершенно немыслимо.

Вокруг меня уже скопилась основная банда: Генка Бессонов, Жанна Емельянова, Аня Перфильева, Вадик Лаптев, Петька Коршунов. Ксения пока оставалась в вагоне, видно Воронин никак не мог с ней расстаться.

Не хватало Аркаши Горбунова, который так великолепно играл Джонатана Пичема и Ромки Мартынова — шефа полиции «Пантеры» Брауна, это меня беспокоило. С досадой подумал, как не хватает сейчас смартфона, просто позвонить и узнать, где ребята. Вдруг проспали, вдруг забыли к какому времени приехать. Но если не соберём всех, выступление в Берлине будет сорвано. Заменить их некем.

— Олег Николаевич, а гитары взяли? — выпалил Генка, видно этот вопрос его интересовал в первую очередь.

— Взяли, взяли. Не волнуйся.

— А декорации? — спросила Аня. — Смогли взять?

— Не переживайте. Все взяли: декорации, фонограммы, костюмы, инструменты. Все оформили. Главное, теперь настроиться и выступить.

— А сколько ехать? — спросила Жанна. — Когда приедем в Берлин?

— Вначале приедем в Польшу, там будем стоять, пока колёсные пары будут менять. В Берлин должны прибыть вечером завтра.

— Долго как, — протянула Аня. — Вот если бы самолётом…

— Самолётом можно было. Но нужно багаж сопровождать. Все равно придётся его там ждать.

— А там, где жить будем? — спросил Генка.

— В шикарном отеле. Interhotel. Сорок этажей, ресторан. На площади Александрплатц. Там рядом телебашня, универмаг «Центрум», что-то типа нашего ГУМа. Только лучше. Это центр Берлина. Выступать будем в театре имени Максима Горького.

— А что и такой есть? — удивилась Жанна.

— Да, представь себе. В Берлине много связано с нашей страной. Там даже есть кинотеатры «Москва» и «Космос».

— А зачем эти самые колеса менять? — поинтересовался Вадик Лаптев.

— У нашей страны железнодорожная колея шире, чем у европейской.

— А почему так? — встрял вдруг Генка.

— Гена, вам по истории не объясняли почему? Вроде бы вы царствование Николая I должны были проходить по истории?

Генка выпятил губы, пожал плечами.

— Ну, в общем, одна из теорий в том, что Николай I выбрал ширину колеи, которую ему подсказали американские специалисты.

Хотя в другой компании я бы вспомнил исторический анекдот о том, что царь надписал на предложении о ширине колеи: «на х…й шире». Знак вопроса он не поставил, а царедворцы не стали переспрашивать. И после этого всегда возникал вопрос, чей орган был выбран в качестве того, что указал император Всероссийский.

Я ещё раз бросил взгляд на часы. До отхода поезда полчаса.

— Ребята, никто не знает, где Аркаша Горбунов и Ромка Мартынов? Кто-то рядом с ним живёт? Они вообще собирались ехать?

— Конечно, — уверенно сказал Коршунов. — Ромка точно собирался. Мы с ним вместе выходили. Только меня отец подвёз. А Ромка такси ждал. Не волнуйтесь, Олег Николаевич, они приедут обязательно.

Слова Петьки меня не успокоили. Меня уже начал бить мандраж, желудок скрутило спазмом, и я совсем отключился от разговора.

Когда кто-то взял меня за руку, и я увидел худенькую женщину в короткой каракулевой шубке со стоячим воротником, и шапочке из такого же меха. Большие сильно накрашенные глаза с будто приклеенными ресницами, маленький носик покраснел от холода. Она мягко отвела меня в сторонку и робко представилась:

— Олег Николаевич, я — мама Гены Бессонова. — Нина Максимовна.

— Очень приятно.

— Хочу попросить вас особенно за Геночкой приглядывать. Он такой шебутной. Может не дай бог куда-то сбежать. Пойдёт изучать окрестности, знакомиться с местным населением.

— Обещаю, Нина Максимовна, — машинально проговорил я, почти не слыша, что она говорит.

И тут раздался низкий, громогласный голос:

— А это вы их классный руководитель?

Рядом с нами возник широкоплечий плотный мужчина в тёмном пальто, которое оттенял оранжево-красный мохеровый шарф на шее. На голове лохматая темно-рыжая шапка.

— Да, это я., — сказал я просто.

— А я — Емельянов Дмитрий Михайлович, папаша двух великовозрастных девиц, Кати и Жанны.

— Очень приятно, — я пожал ему руку.

— Вы как спокойно отнеслись, что Жанка Катьку заменила? Вот хитрюга.

— Жанна очень хорошо подошла под роль. Она очень музыкальная, голос у неё прекрасный, оперный. Очень пластичная.

— Да, это есть такое, — Емельянову явно польстили мои слова, он довольно улыбнулся. — А вот кроме вас, кто за этой оравой следить будет?

— Наш режиссёр, Эдуард Брутцер. Ну и трое воспитателей. В штатском, — я криво ухмыльнулся.

У мужчины это вызвало приступ хохота.

— Ну, я понял, что всё в порядке, — он одобрительно похлопал меня по плечу.

Отошёл к краю платформы, вытащив пачку сигарет, закурил. А я вновь бросил взгляд на часы, и самому захотелось попросить сигарету у мужика, сбить нервозность. Чёрт возьми, когда отвечаешь только за себя, как всё просто. А когда под твоим началом целая команда великовозрастных обормотов, и каждый со своим характером, поведением, порой совершенно непредсказуемыми поступками, это лишает равновесия.

До отхода уже оставалось минут десять, как вдруг за спиной я услышал голос Аркаши Горбунова:

— Олег Николаевич, здрасте!

Я резко развернулся. На подножке нашего вагона стояли Аркадий и Ромка. Оба радостно махали мне руками.

— Вы как там оказались? — не понял я, ощущая, как слабеют ноги и чуть подрагивают пальцы рук от схлынувшего волнения.

— А мы с другой стороны пошли. Это все этот шкет перепутал, — Аркаша стукнул по спине Ромку. — Говорит с головы поезда нумерация вагонов, с головы поезда нумерация. Вот мы с головы и шли. Сюда.

— Ну, молодцы, что дошли. Все в сборе, — я бросил взгляд в блокнот. — Загружаемся в свои купе. Скоро отправление. Билеты у меня на вас.

Все начали прощаться, словно мы уезжали навсегда. Мамаши прижимали своих чад к груди, гладили, что-то говорили. Отошли и ребята начали подниматься по ступенькам. Прижимаясь к стеклу, махали руками. Я заскочил последним, вернулся в своё купе, где уже сидел Брутцер.

— Интересно, а где наши товарищи в штатском? — поинтересовался я, присаживаясь на диванчик, обтянутый мягким плюшем.

— Они раньше тебя пришли, все тут облазили. А потом в своё купе слиняли. Не волнуйся, ты ещё о них услышишь.

Я вновь вышел из купе, положив руки на поручень, стал ждать отправления. И вот раздался пронзительный гудок, заставивший на миг сжаться сердце тоской расставания, проводник задвинул с лязгом дверь. Поезд едва заметно дёрнулся, тронулся, медленно проплыли перроны с другими поездами, пассажирами с багажом, остались позади. Колеса вначале робко постукивая на стыках рельс, стали входить в привычный ритм. Вначале ехали в черте города, потом многоэтажки сменились деревенскими домиками, замёрзшими реками, заснеженными деревьями, они слились в единую серую массу на фоне блеклого зимнего неба.

Слышу гомон голосов, хлопанье крышек чемоданов, смех. Поезд уже набрал ход, и на душе стало легко и свободно: вся суета, беспорядок остался там, на вокзале. И теперь вся жизнь моя подчинена одному дирижёру, которому я доверяю — машинисту поезда, что уверенно ведёт нас к цели нашего путешествия.

Шум отодвигаемой двери, шаги.

— Олег Николаевич? Смирнов Михаил Григорьевич, — он показал мне открытое удостоверение, спрятал в карман: — Пройдёмте в ваше купе.

Я бросил взгляд на статного с военной выправкой мужчину в тёмном костюме и понял, что это вовсе не проводник. А наш сопровождающий. Лет тридцати, совершенно невыразительной, незапоминающейся внешности. Отведёшь взгляд и не сможешь назвать ни одной черты. Я вспомнил, что и подбирали их на эту службу именно с такой внешностью — никаких особых примет, ни усов, ни бороды, ни шрамов. Даже подбородок самый обычный, не выступающий за пределы тусклого, невзрачного лица, о котором можно сказать только, что оно есть.

Я рывком открыл дверь, зашёл внутрь.

— Покажите ваши вещи, — не приказным голосом, но таким, когда говорят уверенно, что послушают, сказал он.

Брутцер вытащил свой чемодан, открыл. Смирнов покопался там, приподнял стопки рубашек, бритвенных принадлежностей. Показал жестом, показать второй чемодан. Здесь аккуратно были уложены банки с черной икрой, коробки с часами, фарфоровые фигурки. Смирнов усмехнулся, губы растянула полупрезрительная улыбка. Вытащив одну банку икры, положил себе в карман, что не вызвало возражения у Брутцера.

Когда режиссёр с щелчком закрыл замки на своём чемодане, КГБ-шник жестом показал мне, что пришло время для досмотра моих вещей.

— Я ничего такого не везу, — спокойно сказал я, сделав акцент на слове «такого».

— Я должен проверить, — не подняв тон голоса ни на йоту, проронил чекист.

Я вытащил из багажного отделения свой чемодан, демонстративно распахнул. Чекист начал копаться в нем.

— А это чего у тебя? Зачем столько трусов везёшь? Почему без упаковки?

— Это моё сменное белье, — объяснил я спокойно, заметив, как у Брутцера, что сидел напротив, откинувшись на стенку купе, растягиваются губы в ухмылке.

— Зачем тебе столько? Обосраться боишься?

— Привык по утрам душ принимать и надевать свежее белье, — также без раздражения объяснил я.

— На фига? Мы всего на три дня едем. А это чего? — он вытащил со дна оранжево-черные плавки. Покрутил в руках. — Ты что на пляже собрался загорать?

Мне безумно захотелось дать этому хлыщу в морду. Но, прикусив губу, я объяснил, едва сдерживая готовую выплеснуться злость:

— В Берлине очень любят спорт. Может быть, удастся в бассейне поплавать. В этом отеле, где мы жить будем, может быть такой есть.

— Да? — Смирнов поднял одну бровь. — А ну да. «Делай с нами. Делай как мы. Делай лучше нас», — воспроизвёл девиз спортивной передачи производства ГДР, ставшей очень популярной на нашем ТВ. — Ну ладно, — положил плавки сверху. — Всё в порядке.

Но не ушёл, а вытащил из сетки на внутренней крышке моего чемодана квадратную коробку с шахматами, и сборник шахматных задач.

— О, в шахматы рубишь? И на каком уровне?

— Первый разряд.

— Отлично. Григорий Иванович очень это дело любит. Так что время будет много. Можем сыграть.

— Это ваш майор? — я не выдержал.

Смирнов бросил на меня укоризненный взгляд. Ничего не ответил, только бросил шахматы и книжку в чемодан, развернулся и ушёл.

Как только я задвинул дверь, Брутцер расхохотался, откидывая голову назад.

— Нет, ты представляешь, этот мудак утащил у меня банку на целую пару джинсов. Сука. А у тебя ничем ему поживиться на удалось. Он такой разочарованный ушёл.

— Может ему мои трусы надо было отдать? — я аккуратно вытащил на столик шахматы и книжку, выложил пару бутербродов, завёрнутых в бумагу и термос. — Только боюсь, ему великоваты будут.

Брутцер ещё раз хохотнул. А я, стараясь выбросить из головы разговор с чекистом, уселся за столик. Вцепился зубами в бутерброд. Но тут дверь вновь раскрылась, вошёл проводник. Присел рядом со мной. Пришлось отложить бутерброд, вытащить папку с билетами.

— Чайку нам сделаете? — поинтересовался я.

— Чайку? — удивился мужчина. — Тут вагон-ресторан рядом. Как границу проедем, отроется. Для вашей группы все бесплатно.

Взяв наши билеты, закрепил в своей папке и вышел. Вернулся через несколько минут, выложил нам пачки постельного белья, пахнущего невероятной свежестью и чужеземными ароматами.

Когда съел несколько бутербродов с колбасой и сыром, запив чаем из термоса, расстелил постель, и решил умыться. Использовать умывальник в купе не хотелось. Слишком маленький, и соседу могу помешать.

Проходя по коридору, услышал из купе женский смех, и очень знакомый баритон, изъяснявшийся воркующими звуками. Отодвинув дверь, увидел Ксению в ярко-синем велюровом халатике и Воронина. Он снял пиджак, остался только в брюках и белой рубашке. Они сидели друг против друга, но обстановка явно была чересчур фривольная.

— Старлей, а ты что с нами в Берлин едешь? — спросил я.

— Нет, Олег Николаевич. До границы только. Там сойду и обратно поеду. Не волнуйтесь.

А я ощутил себя той самой строгой аббатисой, заставшей мужчину в келье у юной монашки.

— Остальные где? — поинтересовался я. — Здесь купе на четверых.

— А они в следующем купе сидят, — объяснил Воронин, уже немного смутившись.

Я тяжело вздохнул, кажется, придётся теперь тратить нервы на наблюдение за этими великовозрастными балбесами со строгостью Ратмиры Витольдовны. Убей дракона и станешь сам драконом.

— Ксения, я надеюсь, ты знаешь, что делаешь? Мне перед твоей мамой ответ держать потом.

— Олег Николаевич, да мы только разговариваем, — судя по яркому румянцу на щеках девушки и распухшим губкам, она явно врала.

И я уже не стал спрашивать, каким образом Воронин смог без билета оказаться в купе. Но ничего поделать не смог. В следующем купе я обнаружил четверых — двоих девушек из купе Ксении, плюс двое парней из этого купе: Жанна, Аня, Ромка и Аркаша. На столе я заметил стопку карт, которую тут же Жанна лёгким движением смахнула со стола, спрятав под подушку.

— Ребята, я не цербер вам. Вы люди взрослые. Но, пожалуйста, пощадите меня, пожалуйста. Я ведь не услежу за вами всеми.

— Олег Николаевич, да мы не на деньги играли, — вырвалось у Ромки.

Он тут же отвернулся, опустив глаза, ударился в краску, Аркаша толкнул его в бок,

Я не стал узнавать, где Гена и Вадик, которые должны были быть тоже в этом купе. Лишь задвинул створку, ощутив себя строгим пионервожатым, который бессилен что-либо сделать с этой бандой.

Добравшись до туалета, сразу ощутил горький, землистого вкуса табачный дым. В горле запершило, я закашлялся. Генка и Вадик курили в тамбуре что-то мерзкое и дешёвое. Заметив меня через стекло, мгновенно выбросили окурки, и когда я отодвинул дверь, на мне скрестилось две пары совершенно невинных глаз.

— Выпорю, — сказал я строго. — Твоя мама, Нина Максимовна, очень просила меня последить за тобой, Гена.

Генка сразу понурился, пробормотал глухо:

— Не рассказывайте маме, пожалуйста, Олег Николаевич.

— Все. Ещё раз увижу с сигаретами, больше со мной никуда не поедете. Понятно? Давайте, дуйте обратно на свои места.

Когда пацаны исчезли за дверью, я отодвину створку туалета, вошёл. Сразу уперевшись в своё отражение: усталое лицо с печальными глазами старика. Всем хороша молодость, когда не нужно нести ни за кого ответственности. Не нужно наводить порядок, думать одновременно о дюжине подростков, которые могут натворить, что угодно.

Если понравилась глава, поставьте, пожалуйста, лайк. И автору будет приятно, если оставите отзыв. Это очень вдохновляет на написание новых глав.

Глава 8. Западные ворота

Я прошёл по коридору, в первую очередь вытащил из купе Воронина и заставил его перейти к ребятам, девчонок вернул к Ксении. Отобрал у Генки красную пачку сигарет «Прима», у игроков забрал карты. «Приму» я выкинул в туалет, а карты оставил. Выбросить рука не поднялась, все-таки кто-то покупал их. Да использовать их можно было по-разному, гадать, или раскладывать пасьянсы. Сам баловался этим на компьютере.

Вернувшись в купе, застал Брутцера уже спящим. Он переоделся в темно-оранжевый видавший виды халат, закрылся одеялом и с удовольствием похрапывал. Я же, когда лёг на диванчик, понял, что единственным достоинством этого места был мягкий плюш, сам диван оказался очень узким, спать здесь одно мучение. Но бросив карты на стол, я все-таки прилёг, и под ритмичный стук колёс задремал. Тёмная хмарь надвинулась на меня, заполонила мысли, хотя рядом крутились другие — о новом директоре, о нашей новой смене, и о тех учителях, что остались в больнице. Потом пронеслись мысли об Егоре, перед отъездом я звонил в больницу, меня обнадёжили, что есть улучшения. Что возможно, парень сможет прийти в себя. Не очень я поверил в эти слова, но это лучше, чем ничего.

Вспомнил о Марине, и сердце сжалось тоской, словно не видел её целую вечность. Проклятое время — не мог я просто так позвонить ей, услышать её голос. И в таком сумбуре пребывал я довольно долго.

И тут поезд вздрогнул, затормозил и встал. Я мгновенно проснулся от лязга открывшейся двери в вагон, топота ног, странной гортанной речи. Может быть, мы приехали уже к Бресту? Но что-то слишком быстро. Я взял со столика часы, попытался рассмотреть под неярким ночным светом, который час. Но, увы, перед глазами все расплывалось, мутилось. И это даже напугало меня. Я быстро натянул брюки и выскочил в коридор.

Навстречу мне вышагивал офицер, чья форма поразила меня — точь-в-точь из фильмов о Великой Отечественной. Но только это был не офицер Красной армии, а Вермахта. Каменно-серый мундир с серебристыми пуговицами, серо-синие бриджи, высокие чёрные сапоги, коричневая портупея, высокая фуражка с темно-зелёным околышем, выпуклый серебристый шнур на тулье. За ним шло ещё двое в такой же форме. Конечно, пограничники могли носить и такую, я ездил в поездах за границу в современное время. А как они одевались в 1970е просто не знал.

Но когда они подошли ближе, ноги у меня будто примёрзли к полу, я застыл. Над нагрудным карманом с острыми углами у них были вышиты алюминиевой нитью орлы, как у гитлеровцев. И такие же орлы на фуражках. Что за маскарад? Театрализованное представление?

— Всем выйти из купе! — скомандовал первый офицер на ломанном русском языке. — Schneller! Schneller!

Шедшие за ним солдаты, начали громко стучать в двери, открывать рывком те, которые были не заперты. Вытаскивать наружу ребят.

— Вы что делаете?! — не выдержал я. — Вы кто вообще?

Офицер сделал стремительный шаг ко мне, оказавшись рядом, врезал со всей силы. Скулу пронзила острая боль, в голове помутилось, подкосились ноги. И я уже едва ощущал, как кто-то, подхватив меня под мышки, потащил по коридору. И вытолкнул на платформу, рядом с которой стоял наш поезд. В последнее мгновение я сумел сконцентрировался и приземлился на шершавую поверхность на руки, ободрал ладони. Перекувырнувшись, тут же вскочил. Здесь уже стояли так же одетые в нацистскую форму солдаты, по большей части с карабинами со светло-коричневым прикладами, и только у нескольких был перекинут на грудь автомат — штурмовая винтовка StG 44.

Небо посветлело, блекло-сиреневые облака снизу уже окрасились в алый цвет. Задувал пронзительный ветер, и я мгновенно продрог. Нет, я точно сплю. Это сон. Я вцепился в ладони ногтями, но вновь пронзила боль. Может быть, моё сознание переместилось куда-то в другое место — во Вторую мировую?

Моих подопечных — сонных ребят и девушек вывели на платформу. Они дрожали от холода и страха, поглядывали на меня, но молчали. У кого-то я уже заметил расплывающиеся синяки — видно, сопротивлялись. Но почему-то я не увидел Воронина и Брутцера. Будто в этой реальности их не существовало.

Офицер прошёлся мимо нас, высоко поднимая длинные ноги в черных, отлично вычищенных сапогах, постукивая по ним длинным серебристым стеком. И шаги нациста отдавались гулким эхом.

Вернувшись в центр, встал перед колонной, и отчеканил на ломанном русском, чуть грассируя:

— Вы есть нарушители! И будете расстреляны!

Чёрт возьми, если это не сон, то что? Почему-то вспомнился фильм «Идентификация», когда сознание одного маньяка расщепилось на десяток людей. И что моё сознание — вот эти все нацисты? Почему?!

И тут из толпы ребят отделился парень, в котором я узнал Генку Бессонова. Оттолкнув солдата, он кинулся бежать по платформе к мутно-темнеющему в тумане арочному металлическому мосту и одноэтажному зданию с серой двухскатной крышей. И мне оставалось только скрипеть зубами, когда я увидел, как несколько солдат синхронно перехватили свои винтовки. Присев на одно колено, выпустили очередь. Генка, пронизанный десятком пуль, замер, раскрыв руки, как крылья, пошатнутся и упал навзничь.

— Сволочи! Мерзавцы! Свиньи! — услышал я женский отчаянный крик.

В истерике билась Ксения, Жанна пыталась успокоить её, сдержать. А я беспомощный, безоружный, смотрел и ждал, когда весь этот ужас закончится. Может быть, Комиссарам времени надоело ждать, когда альтернативная реальность уничтожит меня, решили убить таким способом? Но зачем они прихватили в этот кошмар моих ребят? Для чего? Меня начало трясти противной дрожью. И уже не от холода или страха, а от омерзения. Слезы жгли глаза, оставляя на щеках горячие дорожки.

Офицер издал какой-то гортанный звук, что-то приказал, но из всей фразы сумел разобрать только одно слово «Schaufeln» — лопаты. И сразу понял, зачем это им понадобилось. От колонны отделилось двое солдат, они быстрым шагом направились к зданию, чьи очертания проступали сквозь голубоватую дымку. И через пару минут вернулись, с грохотом катили по платформе тележку, в котором гремели большие лопаты с деревянными черенками.

— Взять лопаты! — приказал офицер по-русски. — Копать!

Рядом со мной оказался один из солдат с мрачным синеватым лицом, словно зомби, вылезший из могилы. Сунул мне в руки черенок лопаты и жестом указал куда-то за платформу.

Я схватил лопату, и тут же хотел пришибить этого парня, чтобы меня расстреляли, а не мучили. Но он разгадал мой манёвр, схватил за ручку и прошипел в лицо: «Erwarte keinen leichten Tod!» {*}

Подталкивая в спину ребят, их заставили спуститься вниз. И они начали ковырять мёрзлую землю. Поддавалась она с трудом, удавалось выбить только маленькие комки. Я спустился последним, начал тоже имитировать бурную деятельность. Краем глаза замечая физиономию главаря, который хоть и выглядел равнодушным, проявлял все больше и больше нетерпения. Расставив широко ноги, выкрикнул:

— Genug! Diese widerlichen russischen Schweine sind zu keiner nützlichen Arbeit fähig. Erschießt sie sofort! {**}

Вот эту фразу я как раз понял хорошо, и ощутил облегчение. Только думал о том, куда переместится, перепрыгнет моё сознание. А, может быть, и сознание моих питомцев тоже окажется в чьих-то телах?

— Что, Туманов, получишь, наконец своё?!

Фраза, сказанная на отличном русском языке очень знакомым голосом, заставила меня резко оглянуться. Рядом стоял Назаров собственной персоной, новый директор школы. В такой же форме Вермахта, в мундире, бриджах, фуражке с темно-зелёным околышем. Только у воротника на позолоченных дубовых листьях свисал рыцарский крест со свастикой в центре. Директор выглядел таким же старым, как и в 1978-м. Но тут он снял фуражку, что-то подцепил внизу подбородка и снял с себя личину. Под ней оказалась вовсе не маска Фантомаса, а лицо молодого человека лет двадцати пяти-тридцати, но с теми же самими чертами, как у Назарова.

— Ты, значит, фашистам продался?! Подонок! — я скрипнул зубами, ощущая, как поднимается, кипит бессильная ярость в груди.

Назаров вдруг заржал, отклоняя голову назад. А я не выдержал. Оказавшись рядом, быстро выхватил из кобуры, что висела у подонка на поясе, маузер, ручка из светлого ребристого дерева приятно легла в ладонь, сдвинул рычажок предохранителя. Нажал на спусковой крючок, выпустил всю обойму прямо в рожу мерзавца.

Он зашатался, взглянул на меня с невероятным удивлением, улыбка сползла с залитого багровыми потёками лица, перекосился рот. Медленно опустился на колени, а потом свалился кулём мне под ноги.

Оглушил грохот автоматных очередей, пули, словно раскалённые спицы пронзали спину, грудь. Но боли я не ощущал, только видел, словно при замедленной съёмки, как острые куски свинца выбивают дырки на груди.

— Олег! — услышал женский взвизг.

Обрушилась тьма, словно на голову набросили тёмное покрывало. Дышать стало трудно. Я дёрнулся и проснулся.

Всё тело ещё трясло, словно в лихорадке. Но сквозь клочья расползавшегося тумана я увидел белый потолок купе, встроенные лампы, излучавшие еле-еле мертвенный синеватый свет. Тяжело дыша, откинул плед и присел на диванчике. Брутцер спал на боку, повернувшись ко мне, похрапывал.

Под мерный стук колёс на стыках рельс, скрип вагона, качающегося туда-сюда, я наконец пришёл в себя. Взглянул на часы. По моим прикидкам скоро должны подъехать к Бресту. Внизу плотной шторки, закрывавшей окно, робко пробивался утренний свет, ложился бледной пеленой на столик с колодой карт, книжкой о шахматах и коробки с шахматами, как я оставил их вечером.

Я потёр лицо руками, согнулся, опершись взглядом в коврик на полу. Что за чертовщина мне приснилась? Посмотрел на свои руки, на грудь — естественно, никаких царапин, следов от пуль. Взяв полотенце из держалки, поплёлся в умывальник. Когда поднял глаза на собственную физиономию в зеркале, отшатнулся, оттуда взглянул старик, седой, сквозь редкие волосы просвечивала розовая кожа, выцветшие глаза, морщины, синеватые прожилки. Я с ужасом взглянул на собственные руки, ощупал лицо. И успокоился. Показалось.

Когда вернулся в купе, Брутцер уже проснулся, сидел за столом и лакомился чем-то пахучим, судя по всему, жареными куриными ножками.

— Сейчас после Бреста ресторан откроют, — сказал я, присаживаясь за столик. — Там поедим.

— Не знаю, не знаю. Может и не откроют, — возразил он с набитым ртом.

А я достал остатки бутербродов, запил остывшим чаем. И лёг на полку, уткнувшись в справочник с шахматными задачами. Одна мне так и не давалась. В ответ я смотреть не хотел, пытался поломать голову сам.

— Кстати, в Бресте тоже ресторан имеется, — подал голос Брутцер. — Там, правда, дорого, плюс цыгане шастают. Но все равно нас там высадят, когда колеса будут менять.

Да, точно, я вспомнил, что в современное время все равно в этом месте приходилось сходить с поезда и сидеть или в кафе, или в зале ожидания шикарного вокзала в Бресте.

— А тебе как спалось? — поинтересовался я. — Не узковата полка?

— Да нормально все. А у тебя как?

— А мне какие-то кошмары снились. О фашистах, как будто они нас тут высадили на какой-то станции и расстрелять хотят.

Брутцер на миг замер с наполовину объеденной куриной ножкой, и вперился в меня взглядом:

— Фашисты? Расстрелы? Смотрю ты такой чувствительный. И мнительный. Не привыкший к переездам-то.

— Да нет, я часто на поездах ездил. Но тут что-то приснилось странное.

— Ну я, как толкователь снов, могу предположить. У тебя в подкорке засела мысль, что немцы — враги, с которыми мы воевали. Отсюда твои переживания. У меня, знаешь, подобные мысли имеются. Ведь там, в Берлине ещё живы те, кто убивал наших. Вот как к ним относиться?

— А ещё живы те, кто из наших, русских, служил нацистам, — задумчиво проговорил я, вдруг вспомнив видение молодого Назарова с рыцарским крестом.

— Ну да, ну да. Их ведь много. И не всех выловили. Говорят, полицаи, все, кто служил фашистам, отличался особой жестокостью. Даже сами немцы поражались. И ведь где-то среди нас обитают, сволочи.

Я вздрогнул, когда дверь затряслась от ударов — это осязаемо напомнило мой кошмар. Но сдвинул створку, облегчённо вздохнул, увидев нашего проводника:

— Будите своих ребят. Через час прибываем в Брест. Минут через десять закрою туалеты в санитарной зоне.

— Хорошо. Спасибо.

И я пошёл по коридору, стуча в двери. Одно из них открылось, и я увидел на пороге зевающего и взлохмаченного Воронина.

— Андрей, а мы с тобой здесь расстаёмся, — предупредил я его. — Ты помнишь?

Он почесал в затылке, поморгал, словно не до конца проснувшись, думал, что мне ответить.

— Да, помню, Олег Николаевич, — сказал с сожалением, будто от меня зависело, оставить его в поезде или отправить обратно.

В голове у меня вертелась мысль, спросить, как старлей вообще смог проехать без билета. Но потом решил, что парень мог показать своё удостоверение проводнику. Наврать что-нибудь, или взятку сунуть. Конечно, при большом желании можно было Воронина довезти до Берлина. Но что потом с ним делать? Да и не хотел я близких контактов парня с Ксенией.

Ребята стали просыпаться, потянулись в туалет с разномастными полотенцами, девочки — в халатах, ребята в спортивных штанах и майках. Проводив их взглядом, я вновь стал бездумно наблюдать проносящийся мимо пейзаж: заснеженные деревенские домики сменялись на сплошную стену густого леса, затем на бескрайние колхозные поля, укрытые высоким белым покрывалом, под которыми спали озимые. Несколько раз мелькнули белыми фасадами невысокие здания станций, где наш поезд не останавливался.

Ребята возвращались, пахнущие мятной зубной пастой, мылом и одеколоном.

— Олег Николаевич, а завтракать когда будем? — ко мне подошла Жанна.

— Сейчас доедем до вокзала в Бресте, там есть кафе. Там перекусим, а потом здесь в поезде вагон-ресторан откроют и уже нормально позавтракаем. Вы как там, выспались?

— Ага, все хорошо, Олег Николаевич, — она улыбнулась, зевнув, прикрыла рот ладошкой. — А что вам мой отец сказал?

— Спрашивал, кто за вами будет присматривать, кроме меня. Я ему рассказал. Он остался доволен.

— А он не хотел отпускать меня. Говорил, что нельзя пропускать занятия в музыкальном училище. Но я его уговорила. Сказала, что без меня спектакль сорвётся. Ведь так?

— Конечно, Жанна.

Впрочем, так можно было сказать о любом из ребят. Обычно в театре есть дублёры, у нас их не было. И вообще только сейчас я начал представлять, насколько все это сложно. Одно дело играть в актовом зале в школе, и совсем по-другому это видится, когда мы будем выступать в Берлине. Любая мелочь может уничтожить все наши усилия.

Я бросил взгляд на часы, понял, что осталось минут пять, вернулся в купе и переоделся.

— Чего, уже подъезжаем? — зевнув во весь рот, спросил Брутцер.

Когда я кивнул, он медленно приподнялся, лениво снял халат, небрежно сбросил его на полку, натянул свитер, но брюки переодевать не стал. А мне пришлось сменить свои спортивные штаны на обычные брюки.

Ребята тоже переоделись, высыпали в коридор, наблюдая вместе со мной, как поезд медленно приближается к платформе, на которой высится комплекс зданий строгих линий и колоннадой.

Прошёл проводник, закрывая своим ключом все купе в вагоне.

— Выходим все, — объявил он. — Переходим в зал ожидания или, кто хочет, идёт в ресторан. Ждём, когда по громкой связи вызовут на варшавское направление.

Я оказался на платформе, подождал ребят. Замечая, как из всех вагонов вывалилась толпа пассажиров.

Ксения вышла под ручку с Ворониным, он наклонялся и что-то шептал ей на ухо, вызывая у неё лукавую улыбку, или смешок. Отошли в сторонку от общей команды, воркуя, как влюблённые голубки. Появились наши «воспитатели в штатском», все как на подбор с невыразительными лицами, различались лишь возрастом. Смирнов, самый молодой. Пониже ростом, но более широкий в плечах, в тёмном пальто, видно, их начальник, которого Смирнов назвал «Григорий Иванович». Мужчина лет пятидесяти, с аккуратной стрижкой седых густых волос. И ещё один, выше всех, худой, с вытянутым унылым лицом, как я помнил из методички — Горелов Матвей Дмитриевич. Все они курили, и дым в смеси дорогого амортизированного табака, видно, импортного и дешёвого отечественного, ядовито-горького, ветер относил к нам.

— У, Олег Николаевич, — разочарованно протянул Вадик Лаптев, оглядевшись. — А говорили, вокзал в Бресте прямо шедевр архитектурный.

Действительно, фасад, выходивший на московское направление, облицованный серо-зеленоватым камнем, выглядел хоть вполне элегантно, но немного простовато, словно мы прибыли в какой-то провинциальный городок. А не к Воротам в западный мир.

— Основное здание выходит на площадь, которая разделяет московскую линию и варшавскую. Когда на нашем поезде переставят колёсные пары, и перегонят на другую сторону, то мы как раз из главного выхода попадём на площадь и всю красоту увидим. Ну что пойдём внутрь?

Мы прошли через зал ожидания, где смогли полюбоваться роскошным интерьером. Высокий арочный свод со старинной двухуровневой люстрой, свисающей из центра изящного резного плафона, облицовка стен и плоских колонн из красного мрамора с причудливыми прожилками белого цвета. Стильная лепнина на границе стен и потолка. На многочисленных диванах, стоящих друг к другу спинками, расположилось очень много пассажиров — они занимали почти все места. Между рядами шныряли чернявые плохо одетые пацаны, останавливались около скучающих людей, что заставляло тех встрепенуться, лихорадочно прижать к себе сумки, и придвинуть чемоданы и баулы.

В углу я заметил автомат с газировкой и удивительный для этого времени шкаф для выдачи разных вкусняшек — вафель, печенья, леденцов. Генка сразу ринулся к ним, но постояв, вернулся с разочарованным лицом.

— Что дорого? — поинтересовался я.

— Да ваще офигеть, — протянул парень.

Когда дошли до входа в ресторан, я сделал жест, чтобы все остановились. И объяснил:

— Сейчас будем завтракать. Скромно. Только перекусим. А нормально позавтракаем в вагоне-ресторане поезда. Если кому надо в туалет, предупредите меня. Никуда не шастайте, ничего не исследуйте. Чтобы потом вас искать не пришлось? Понятно?

— Ну что мы маленькие что ли, Олег Николаевич? — протянул с досадой Ромка.

— Вот именно, что не маленькие. Решите, что всё можно. И запомните: это место не просто вокзал. Это граница Советского союза и Польши. Другого государства!

Зал ресторана ошеломил меня, словно мы перенеслись в дореволюционные времена, и здесь могли кутить купцы. Под гитарный перезвон и завыванье цыган. Тем более, что представителей этого хитрожопового племени я обнаружил тут немало. И это меня совсем не обрадовало. Также я заметил множество семей из представителей того народа, которому генсек Брежнев разрешил с 1965-го года выезжать в Израиль. Видно, поездами они вывозили всё, что было нажито непосильным трудом, в первую очередь, дорогую и красивую мебель, по которой специализировался «король Филипп».

Также, как в зале ожидания, стены здесь радовали облицовкой из красного мрамора с прожилками. Высокий арочный потолок. Круглые столики, застеленные белоснежными скатертями, рядом стулья с гнутыми спинками и ножками. И на стенах — многочисленные зеркала, которые увеличивали пространство.

На входе стоял швейцар-охранник, грузный дядька с мрачным лицом, в мешковатом тёмном костюме. Поднял на меня глаза и пробурчал: «Билеты?», но, увидев у меня таможенную декларацию на провоз наших декораций в ГДР, сразу подобрел. Чуть поклонившись, отстранился, пропустив нас внутрь. И когда ребята расселились за столики, я решил заказать что-нибудь поесть. Воронин нагнал меня:

— Мы с Ксенией отдельно поедим. Не возражаете? — спросил уж совсем как-то подобострастно.

Я кивнул, и мы вместе подошли к стене, где в пластиковом конверте висело меню, напечатанное типографским способом на хорошей мелованной бумаге с гербом Бреста. Нельзя сказать, что набор блюд меня удивил, но присутствовали даже бутерброды с красной икрой, сыро-копчённой колбасой, конфеты «Грильяж» и «Белочка». Естественно, все дороже раза в два, чем в обычном буфете.

— Что будете заказывать? — вежливо поинтересовалась буфетчица, стройная девушка в белой блузке с вышитым стоячим воротничком и обтягивающей юбке с разрезом сбоку. Густые волосы цвета спелой пшеницы, заплетённые в толстую косу, уложены вокруг головы.

Я пропустил вперёд Воронина, который заказал пару бутербродов с икрой, красной рыбой, салат, кофе и пирожные, красиво украшенные кремовыми розочками. Отнёс все на столик, где его поджидала Ксения. Она уже сняла шубку, которая висела на спинке и, положив ногу на ногу в красных сапожках, с расслабленной улыбкой поджидала ухажёра. Я сделал заказ попроще: бутерброды с сыром и варёной колбасой, которая выглядела вполне съедобно, себе все-таки взял чёрный кофе в маленькой чашечке. Официантка выложила на поднос блюдо с бутербродами, пустые чашечки и чайник с заваркой. Отнесла на столике к ребятам, аккуратно расставила.

Вместе с Брутцером мы заняли столик у стены. Увидев, что я заказал себе, режиссёр криво ухмыльнулся. Возвратился от стойки с бутылкой вина, где на этикетке значилось «Минское, янтарное» и пустой тарелкой, на которую выложил принесённые с собой куриные крылья и сваренные в мундире картофелины.

— Будешь? — спросил он, наливая себе в бокал.

Я покачал отрицательно головой, откусив маленький кусочек бутерброда, сделал маленький глоток из фарфоровой чашечки. Кофе оказался крепким, и на этом его достоинства заканчивались.

— Отравиться этим «шмурдяком» не боишься? — спросил я. — Белорусы не умеют делать вино.

— Ты смотри, сам не пьёшь, а разбираешься? — ухмыльнулся Брутцер. — Зато дерёт хорошо. У них и водка с коньяком имеется. Но за валюту. Для интуристов.

Он счистил с картошки шелуху, порезал и принялся есть, аккуратно насаживая на вилку кусочки. Запивая из рюмки вином, словно это был сок.

— Дядя, дай на хлебушек, — рядом нарисовался цыганёнок лет семи, с давно немытыми иссиня-чёрными спутанными кудрями, с выпачканной чем-то мордашкой, в просторных штанишках, где на коленке демонстративно выделялась заплатка другого цвета, грязно-белой рубашонке, на которую была надета жилетка.

— Пшёл вон, — совершенно без злобы, как-то даже равнодушно бросил Брутцер. — Ты ему ничего не давай. Иначе сюда весь табор набежит, — предупредил он меня.

Но мальчонка не ушёл, а лишь стоял и делал вид, что голодными глазами смотрит на куриное крылышко, которое объедал Брутцер.

Я решил не обращать внимание на цыганёнка и развернулся к ребятам, заметив, что куда-то исчез Генка Бессонов.

Хвать! Краем глаза я уловил стремительное движение. Кучерявый мальчонка схватил со стола мой беспечно оставленный на виду кошелёк и кинулся бежать. Я вскочил, бросился за ним, мгновенно настиг, поднял за шиворот. Отобрав добычу, повернул мальца к себе, повисшего в моих руках словно наделавший лужу щенок, и отчеканил:

— Ещё раз поймаю, убью!

Пацан начал выворачиваться, орать благим матом. Я опустил его на пол спиной к себе и шлёпнул по заднице.

И тут же рядом возникла полная пожилая цыганка в пышной юбке с оборками, просторной рубашке и в цветастом платке с бахромой. Увешенная бусами, монисто, звенящими на руках браслетами. Вялые мочки ушей оттянули огромные серьги с фальшивыми камнями.

Пацан бросился к ней, зарылся в цветастые юбки, а женщина зыркнула на меня чёрными, сильно подведёнными сурьмой глазами, и пробормотала что-то по-цыгански. Я не понял, что она сказала. Но сам знал несколько слов на языке ромалов. И просто сказал:

— Мэ шукАр. Tire vorbe ka irinen pes tute. {***}

И лицо цыганки сразу вытянулось, рот открылся. Она прижала паренька к себе и выставила вперёд ладони, словно пыталась защититься уже от меня.

Но я лишь усмехнулся, развернулся и отошёл к нашему столику.

— А чего ты ей сказал? — Брутцер явно с интересом следил за нашим разговором.

— Да ничего особенного.

Примечание:

* Не жди лёгкой смерти

** Довольно! Эти отвратительные русские свиньи не способны ни на какую полезную работу. Расстреляйте их немедленно!

*** Я в порядке. Пусть твои слова обернутся на тебя.

Если понравилась глава, поставьте, пожалуйста, лайк. И автору будет приятно, если оставите отзыв. Это очень вдохновляет на написание новых глав.