Назад в школу: Перестройка СССР - ТОМ 2

Обложка

Назад в школу: Перестройка СССР - ТОМ 2 (16+)

Комментарии читателей > https://author.today/work/583174

Взаимосвязь всех романов и переплетение циклов книг во вселенных НАЛУС и Экзальтация > https://author.today/post/319867

От автора

Цикл книг Назад в школу - НАЛУС spin-off

Все цитаты являются художественным вымыслом автора, приоткрывающие часть сюжета или события, которые произошли или произойдут в последующих книгах.

Пролог

— Пускай никто не узнает моё имя, пускай мои усилия останутся незамеченными, пускай люди пройдут мимо, не замечая моей борьбы. Пускай моя цена будет высока, и никто не будет знать о ней. Не нужно мне говорить „спасибо“. Главное — они будут жить в сильном и стойком государстве, в свободном от хаоса и разрушения. Это и есть мой истинный подвиг. Нет, это не подвиг, это моя цель, мечта, прихоть. Это не подвиг. Я не имею право рассуждать горделиво об этом. Но я должен. Это последний рывок. А последний ли? Я не знаю. Я не знаю, что будет после. Возможно, я буду утерян, забудусь после похорон. Я не знаю. Я боюсь. Но, я должен! Обязан! Это моё предназначение. Для этого я получил шанс вернуться назад во времени, — всё размышлял герой.

Евгения Ивановна Зоря — прозвучала полное имя бабушки, вызывающего на сцену.

Мужчина стоял с грамотами. Рядом стоял сам Михаил Сергеевич Горбачёв.

— Я обещаю себе попытаться — изо всех сил, без остатка, без права на слабость, — приподнялся Курицын и последовал за бабушкой. — Я сделаю всё, что в моих силах, чтобы изменить ход событий, даже если это приведёт меня к краю пропасти, — двигаясь за Евгенией, размышлял герой. — И если мои старания окажутся тщетны, если я потерплю поражение, то пусть и обо мне никто не вспомнит, — поднимаясь по трибуне шёл Михайлович. — Возможно, именно такая цена — плата за силу, которую я обрёл во тьме, когда переступил через собственные страхи и сомнения ради спасения миллионов.

— Мальчик, ты с бабушкой? — спросил генеральный секретарь.

— Серёжа? — только сейчас Ивановна заметила рядом внука. — Да, это мой.

— Школьник, значит, — сказал лидер государства и протянул руку.

— Михаил Сергеевич,... — обратился герой и пожал руку в ответ, — ...В первую очередь прошу Вас всеми силами, как угодно, не допускайте Бориса Николаевича Ельцина к власти! Он будет сотрудничать с американцами. Америка нам не друг! Они мечтают, во снах так и видят развал нашего могучего государство — СССР. Всеми возможными путями, посадите Ельцина в тюрьму. Найдите предлог, — перейдя на шепот. — Он подсидит Вас, Михаил Сергеевич. Лишит Вас власти и сделает переворот, который разрушит СССР. Если Вы мне не верите то, когда начнёте с ним работать, присматривайтесь и вспоминайте мои слова. Следующий момент, это сухой закон. Его следует отменить, доходы от продаж крайне важны государству. Долг сейчас, итак, крайне высок. Если не думать, как его снизить, если при Вас народ будет лишён товаров первой необходимости, будут недовольства. Рубль потеряет стойкость. Подумайте, Михаил Сергеевич. Выгоните из партии карьеристов и удерживайте, и набирайте идейных людей. Оставьте директивные формы управления.

— Это тебе папа сказал? — поинтересовался генеральный секретарь.

— Моего папу завтра хоронят, — ответил Михайлович. — Нет. Это мои мысли. Я много читаю. Я не доверяю мнению взрослых. Я читаю, много читаю.

На лице лидера государство было спокойствие и невозмутимость. Он не подавал каких-либо эмоций, продолжая слушать мальчика.

— После того, как Вы выведете войска из Афганистана, в 1987 году...

— Выведу? — с удивлённым лицом смотрел Горбачёв. — Откуда такая уверенность?

— Вы с Рейганом подпишите договор об выводе и уничтожении ракет средней дальности из Европы. Вы отчитаетесь о 1846 штуках, когда, как американцы слукавят, и выведут меньше. Их численность будет составлять 846 штук. На одну тысячу меньше, почти в два раза меньше. Они пытаются свергнуть Вас и разрушить СССР.

Из-за кулис появилась охрана. Мужчины стали неспешно подходить.

фрагмент из диалога героя романа,

Курицын Сергей Михайлович,

с генеральным секретарём ЦК КПСС,

Горбачёв Михаил Сергеевич,

события романа „Назад в школу:

Перестройка СССР“ ТОМ 1

https://author.today/work/479934

Пролог (часть 1)

— Не понимаю, почему я перестал чувствовать вес собственного тела, — задумался герой, прибывая в кромешной тьме. — Почему так темно? Куда померк свет. Что происходит? Я это сделал? Я изменил ход времени? Я изменил будущее? Но куда всё делось? Или куда делся я? Я, именно я результат того, что сталось до моего вмешательства. И что? Я был стёрт? Стёрт из Вселенной? Или что? Ничего не понимаю, — размышлял Михайлович, прибывая во тьме. — Я не чувствую земли под ногами. Что происходит? Где же я? Эй! — резко воскликнув. — Есть здесь кто-то ещё? Ау?

Но ему никто не ответил. Собственное тело казалось Сергею невесомым. И это постепенно начинало пугать его. Герой провел рукой перед собой, пытаясь хоть что-то уцепить пальцами, сжимая их. А потом дёрнул ногой, то левой, то правой, и вновь руками перед собой. Но всё было тщетно, лишь пустота и ничего более.

— Кого я пытаюсь обмануть? — добавил Курицын, вслух. — Здесь нет ничего. Я внутри пустоты, — сказал он, наконец, замечая, как голос его звучал глухо и тихо, быстро угасая во тьме. — Я результат парадокса, того, чего уже не может быть. Или что? — озадаченно продолжал он размышлять уже про себя. — Что-то не так, — добавил герой, не сдерживая мысли, произнося это опять вслух. — Где свет? Почему так здесь темно? Эй, есть тут кто? Эй? Почему я не слышу собственного голоса? Я реально в пустоте? Да нет, этого не может быть. Может я сплю. Есть здесь кто?

Но ответа по-прежнему не было. Ему никто не отвечал пока он продолжал говорить.

— Допустим, я в пустоте, там, где не может быть материи, но я есть, — Сергей продолжал бормотать. — Я мыслю, следовательно, я существую! — воскликнул он, но голос быстро угас в пустоте. — Так ведь сказал Рене Декарт. А откуда я это знаю? Может прочитал или услышал. Уже не важно. Где я? Почему тут так глухо? Я не могу быть в пустоте, потому как изменил будущее. Разве так всё работает? Это мои последствия? Странно? А с чего я взял что это всё именно так? И вообще зачем кому-то сохранять мой разум. Нет, так не работает Вселенная. Такого не может быть, — продолжая бормотать вслух. — И самое раздражительное в этом то, что я не слышу свой голос, — не утихал он, глазами бегая по кромешной тьме. — А я ведь только что был на похоронах, — подумал Михайлович. — Помню этого лысого, Алистер, он что-то сказал мне. Что-то изменилось. Или мне он привиделся? Я не отчётливо его помню в тот момент. Может потому, что отец умер? А что, если я смог? Что, если я всё же изменил будущее? Не понимаю. Это перечит принципу самосогласованности Новикова. Это невозможно. Однако, я это сделал. И делал не один раз. Изменив прошлое, я постоянно изменял и будущее. Я не смог прожить эту жизнь... Вернее сказать, эти несколько дней. Да не смог прожить всё так, как было изначально. Я делал ошибки, которые влияли на ход событий. И не одну, а их множество. А каков исход? Чего же мне стоило попасть во вторую компанию чеченской войны. Дырявый патефон, я там погиб. А ведь изначально я был в другой стране. Моё вмешательство сделала меня уже через десять лет настоящим изгоем. Я бежал в Россию, а пагубная привычка, она завалила мою сессию. И зачем я пошёл в армию? Это не та армия, у меня была другая. Ай, не важно. Но сейчас, всё происходит иначе, я не погиб, я не попал туда. Хотя, изначально я туда не попадал, моё вмешательство в ход некоторых событий повлияло на всё это. Хорошо ли это? Думаю, что нет. Я начал переписывать ткань реальности, — размышлял Курицын. — Если бы не моё появление в 1986 году, в последствии меня бы не упекли в дурку. Я начал не ткань реальности переписывать, а саму историю. И к чему это приведёт? Мои-то знания в правильные уши стоящего у власти. Я опасен! Сам себе подпортил малину. Хотя и мать молодец. Я не думал, что она на такое способна. Хотя, сам виноват, я ведь внедрился в тело этого пацана. Я, ведь это был я. Я повлиял на себя в детстве. Я даже смог изменить некоторые события. Наши учителя в школе, да ну, нет. Я был свидетелем того, что будет в девяностые, я должен был это сделать. И я это сделал. Я сделал звонок, это оказалось так просто сделать. А это было КГБ? Хотя, изначально такого не было. Не помню, чтоб они снарядили автобус и... Нет, я просто не поехал. Наверно. Не помню, что было изначально. Ход времени изменился, мелкие события повлияли на более весомые, а те, в свою очередь, сказались на остальном ходе времени. Слишком много изменений произошло. Где настоящий ход времени? Я был ещё маленьким мальчиком. Жуть какая-то. Я Чувствуя себя мерзко, но это было правильно. Так, я отвлёкся. Почему же я здесь именно сейчас, а не тогда, когда менял ход времени? Почему я не чувствую земли под ногами? — размышлял он. — АЛИСТЕР! — прокричав вновь во тьму.

Но голос его быстро утих. И вновь в ответ донеслось безмолвие тьмы.

— Ты здесь? Я не слышу свой голос. Так всё глухо. Почему? Так, где же я?

И ему опять никто не ответил. Пустой мрак не желал вести бесед.

— А может я провалился в сознание этого мальца, в тело которого я попал. Тогда он был моим голосом, который мне хорошо так докучал. А сейчас я им стал? Вот почему я не чувствую своё тело,... а нет, чувствую, — охлопывая себя. — Вот мои руки, — нащупав локоть, а после и кисть руки. — Все пять пальцев на месте. И вторая рука, и ноги, и голова, — продолжал он в слух. — У меня всё на месте. Значит я материален, следовательно это не какая-то буферная зона, куда меня выкинуло, как результат парадокса. Тогда, где я, дырявый патефон? Странно, я раньше его упоминал чаще, чем сейчас. И хоть моё ругательное словцо вернулось, увы не совсем в том частом употреблении, как это было раньше. Странно, что я это помню. Я изменился. Я стал другим. И это пугает. Как и пугает это место, где я сейчас нахожусь.

Тишина, окружавшая героя, по-прежнему не отвечала ему. Погружаясь в размышления, герой всё меньше и меньше обращал своё внимание на прибывание в этом странном месте.

Пролог (часть 2)

— Странно, если всё это,... — не утихали мысли в голове учёного, — ...ведь я попал в прошлое и столкнулся с самим собой. Хотя нет. Я не столкнулся с ним лицом к лицу. Было иначе. Ведь я не находился в том же месте, где находился я из прошлого. Следовательно, один вытеснил другого. Да, так и было. Мы не видели друг друга и не соприкасались. Однако слышали друг друга, и это была не звуковая волна. В мыслях, это всё проистекала в голове. Странно всё это. А это возможно? Я как-то не задумывался. Ну конечно же, это не перечит принципу запрета Паули. Да. Что-то я ещё помню со своей предыдущей работы. Физика, а ведь я тогда увлёкся ею. Я преподавал. Я преподавал физику в школе. Так, но если я изменил будущее или изменю, то я нынешний станет ли преподавать? Возможно, новый ход времени приведёт меня к иному исходу. Я вообще буду заниматься тем, чем занимался? Может не стану учителем, не буду стремиться к этой профессии. А как же мои познания? А что, если будет новый поворот, может я вообще стану другим человеком? А что, если бухгалтером, или спортсменом, или полицейским, или пожарным, или военным. Кто знает, возможно, и никем. Но я помню, помню, как горел преподавать в школе. Я был учителем физики, до того, как ушёл в науку. Тогда Крым был ещё в составе Украины, так себе время, начала двухтысячных, вернее ближе к тому перевороту в Киеве, когда цены скаканули. Ух. Сложно было. Но я не помню к тому моменту я уже вроде не преподавал. Поругался с директором школы и уволился. Дырявый патефон! Я отвлёкся, о чём я говорил до этого? Ах, да, Паули. Так, что я про Паули начал думать? Принцип исключения Паули, так его ещё называют. Ну, да, действительно так и есть. Квантово-механический принцип, который гласит, что два или более идентичных фермиона, частицы с полуцелым спином. Ой, что-то я совсем заморачиваюсь. Я сейчас ребёнок, мне шесть, а может уже семь лет, и я должен быть проще. Так, я отвлёкся. Опять! В голове просто каша. Столько мыслей, столько идей, но я ничего не могу сделать. Я в каком-то тёмном месте. Странно, ведь я не слышу свой голос, — Курицын начал говорить вслух. — Я не слышу самого себя, — продолжал он. — Вообще не слышу, почти не слышу свой голос. Он выходит из меня, но не возвращается. Я слышу вибрации в гортани, как складываю язык и выдыхаю слоги. Но это всё меркнет и уходит в тишину. Что-то глушит меня. Или же звуку нет от чего отразиться. Я в Великой Пустоте! Ух. Что-то я загнул, — вновь про себя. — И опять отвлёкся. Я ведь про Паули размышлял. Так вот, два или более объекта, одинаковых объекта, будь я здешний малой, и я из будущего, мы не можем одновременно находиться в одном и том же квантовом состоянии в квантовой системе. Так гласит принцип запрета Паули. Опять я! Надо быть проще. Итак, этот принцип о том, что два идентичных объекта или более, они не могут одновременно находиться в одном и том же состоянии, занимая одно и то же место. Но я же ничего не нарушил. Я проник в тело, в сознание себя из прошлого. Ага. И что? — размышлял он. — Всё это больше напоминает не проникновение, — вновь начав бормотать, — ...или путешествие, а некое воспоминание, которое приходит на смену того, что было. Осознание будущего? Куда я попал? Где все? Что здесь происходит? — испытывая внезапную панику, герой принялся задавать себе слишком много вопросов. — А что, если это действительно Великая Пустота? Странно, почему я её так назвал? Странно. Всё это странно. Почему я здесь? И всё же, я мыслю иначе, — продолжал Курицын, вновь погружаясь в свои размышления. — Я ведь осознаю себя достаточно взрослым и зрелым мужчиной, нежели мальчиком шести или семи лет. Я помню себя, то кем стал, через что прошёл. Я не мог это выдумать. Это моё сознание, память. А может ли вообще сознание путешествовать во времени? Или это всё воспоминания о прошлом? Но я ведь смог предотвратить развал СССР? Или нет? А с чего я это взял? Нет, что-то тут не ясно. И где я сейчас? И с чего я взял, что предотвратил развал? Придётся ещё много чего сделать. 1986 год шёл к концу, а потом что? А потом следующий 1987 год. Ещё есть время.

Внезапно вокруг Сергея, окружая его со всех сторон, появилось множество источников света. Они начали ярко сиять, окружая его.

— А это что? — удивился герой, бегая взглядом. — Звёзды? Меня окружают звёзды? Я должен вспомнить, кто я. Я Курицын Сергей Михайлович, а какая разница? Где я? Почему я среди звёзд? — бормотал он, вертясь на одном месте. — Их так много, и они разноцветные. А звёзды ли это? Да что здесь происходит! — нервно воскликнув.

Яркий свет, словно кто-то направил на героя сценический прожектор, ударил по глазам Михайловича, ослепив на мгновение. А после появились более яркие источники света, которые уходили вперёд. Освещая длинное помещение, они поочередно включались, быстро прорисовывая помещение, в котором прибывал Сергей. И глаза Курицына заметили, что этими яркими источниками света оказались индикаторы. Они подсвечивали показатели на приборных досках, которые окружали его, отображая множество данных. А после постепенно привыкающие глаза уловили смотровые окошки округлой формы.

— Иллюминаторы, — добавил Сергей, жмуря веки. — Я на подводной лодке? — продолжал он про себя, прищурившись.

Зрение приходило в норму, пока Михайлович всматривался в круглые окошки. Ещё мгновение и сквозь них можно было разглядеть настоящее звёздное пространство. А чуть ниже открывался вид на огромную сферу.

— ЗЕМЛЯ! — громко воскликнул герой. — Боже, так я на орбите Земли, — удивлённо произнёс он. — Вот почему я не чувствовал своё тело, — бросая взгляд к своим ногам. — А почему здесь было так темно? Что-то не так с этим аппаратом? — задавая пару вопросов в слух. — А где остальные?

— Да, — вырвался ответ из динамиков, плотно прилегающих к ушам Сергея. — Ты долго ещё? Нам пора. Старушке пора на пенсию. Мы ждём тебя на Союзе.

— Чего? — растерянно произнёс Курицын, нащупав устройство на своей голове. — Так вот почему я не слышал свой голос, это наушники заглушали его, — подумал он. — Фу-ф.

— Ты что-то говорил, извини, отвлёкся, не слушал тебя, — продолжал звучать голос напарника, пронзая помехи, из переговорного устройства. — Или ты хочешь рухнуть в океан вместе с МИР?

— МИР? — удивлённо произнёс Сергей. — Какой сейчас год? Что я опять набедокурил? Дырявый патефон! — добавил Михайлович вслух. — Я на орбитальной станции МИР! — уже про себя.

Пролог (часть 3)

— Серый, ты что несёшь? — вырвался нечёткий голос, пробиваясь сквозь шипение в динамиках наушников. — Если он услышит нас, у тебя будет долгий с ним разговор. Давай быстрей. Хватит шутить. Я уже сам начинаю нервничать. Понимаю, что нужно доделать работу. Но ты уже и так битый час там ковыряешься. Починил проводку?

— Он? — неожиданно слетели слова с языка Курицына. — О ком это он, — бормоча.

— Серый, ты с кем там разговариваешь? — продолжал звучать голос из динамика. — Залетин и я, мы ждём тебя. Я не хочу слушать его упрёков. Сейчас не до твоих шуток. Закругляйся давай там. Хотя, здесь он будет прав. Это Саша. Сейчас с тобой говорит Саша Калери, не Серёга. Понял Серый? Неужели такое плохое качество сигнала, что ты различить не можешь наших голосов?

— Да,... — тут же вставил Курицын, — ...качество сигнала отвратительное.

— Ладно, это не важно, — продолжал Александр, пробиваясь сквозь помехи. — Что с проводкой? Свет есть?

— Да, есть, — ответил герой. — Наверно я починил, — уже про себя.

— Это хорошо, Серый, — почти на выдохе прозвучал голос по ту сторону переговорного устройства. — Да я не тебе Серёга, я с Курицыным говорю. Да. Починил он. Знаю, Серёга, — продолжал Калерий говорит с напарником по ту сторону динамиков. — Ладно, Серый. Проводка — это хорошо. А то без нас ещё коротнуть может. Вот успел бы выйти с нами на Союз, может не пришлось чинить проводку.

— Так, нас трое, Александр Калерий, Сергей Залетий и я Сергей Курицын, — принялся размышлять герой. — Как понять, когда он ко мне обращается?

— У тебя всё получилось хоть, Серый? — продолжал звучать голос в шипящих наушников. — С проводкой всё хорошо?

— Ага,... — продолжая про себя, размышлял Курицын. — Он использует два вида обращений, Серёга и Серый. А какой адресован мне? — ещё про себя. — Ты со мной говоришь? — спросил он.

— Ну, да, а с кем ещё? — ответил Калерий. — Ну, так ты закончил ремонт?

Курицын посмотрел на свои руки. В одной из них были плоскогубцы, а во второй изолента.

— Ну, наверно да, — неуверенно ответил он.

— Что значит наверно? — донёсся беспокойный голос Калерия.

— Да, всё хорошо, свет есть, — тут же вставил ответ Курицын. — Успокойся!

— Какого ляда ты так говоришь с моими товарищами? — прозвучал голос в голове героя. — Почему ты решил, что здесь главный ты? По какому праву ты вообще здесь очутился? Проваливай! И почему здесь так темно? — не утихали возмущения в голове Михайловича. — Чего несёшь, что починил? Темно здесь, не ты, а я. И я ещё не починил. Должен был закончить. Вроде всё сделал наверно. А тут внезапно голос в моей голове. Проваливай!

— И всё же я опять скаканул, — подумал Курицын. — Опять я занял своё же тело. Какой сейчас год? Меня опять куда-то выкинуло, вновь я провалился куда-то в будущее. Я должен вернуться в восьмидесятые. Какой сейчас год?

— Шестнадцатое июня двухтысячного года, — вновь прозвучал голос в голове Михайловича. — Ты вернулся. Опять? Я ведь прошёл терапию. Какого ляда ты опять в моей голове?

— Я скоро уйду, — ответил учёный.

— Конечно уйдёшь, — прозвучал голос в наушнике. — Мы сегодня должны покинуть МИР. Всё, это наше последняя вылазка на орбиту. Они её решили списать. Только не распространяйся. Может у нас ещё будет шанс навестить её. А сейчас давай живо на Союз!

— Ты его слышал, — донёсся вновь голос в голове героя. — Я требую, покинь моё тело. Ты сейчас только лишний, нелегал!

— С радостью,... — ответил Курицын, — ...знать бы как у меня вообще это получается.

— Не похоже, что ты хочешь этого, — раздражённо прозвучал голос в голове учёного.

— Выходи сейчас я всё контролирую, и я говорю, — удивлённо произнёс Михайлович. — Обычно я остаюсь заложником в теле того, в кого попал. А тут внезапно я рулю процессом.

— Я ведь вылечился? — продолжал голос. — Я думал, что излечился. Меня допустили к полёту. Ты портишь мою карьеру космонавта.Почему опять? Я ведь прошёл долгие годы терапии. Почему опять ты вернулся? Меня из-за тебя спишут из Росавиакосмоса. Вали отсюда, болячка! Чур, чур не меня. Фу, сгинь!

— Прости, я сам не понимаю, как попал сюда? — ответил Сергей.

— Ты чего умолк? — прозвучали обеспокоенные слова Калерия из наушников. — Долго тебя ждать ещё? Давай, быстрей к шлюзу, или ты планируешь здесь остаться? — шипел голос Александра. — Я домой хочу. Мы сделали всё что планировалось. Ты что, ты хочешь остаться? Давай живо на Союз. Сейчас Залетий проверит все крепления и будет спрашивать с меня. Куда ты запропастился, Серый?

— Слушай меня внимательно, — обратился герой мысленно к самому себе. — Я уйду, для этого теперь мне нужно просто завершить то, что ты собирался сделать. Наверно покинуть МИР. Так ведь?

— Ну, и? — добавил голос. — Я уже прибывал в похожей ситуации. Ты меня погрузил во тьму. Тебе нужно попасть на пилотируемый аппарат Союз. Что ты сейчас видишь? Ответь мне, я помогу. Я умирать не хочу.

— Коридор, туннель, я не понимаю, — принялся паниковать Курицын. — Куда мне идти? Вперед или назад? В какую сторону на этот Союз?

— Успокойся, — монотонно прозвучал голос в голове героя. — Этого нам сейчас ещё не хватало. Ты мужик или баба? С какой стороны просматривается Земля? Посмотри внимательно во все иллюминаторы.

— С правой? — сдерживая эмоции, ответил герой. — И что с этого?

— Хорошо, тогда тебе налево, — донёсся ответ. — Двигайся в противоположном направлении.Потом увидишь указатели на шлюз. Надень скафандр. И открывай шлюз. Там ребята ждут нас.

— Я раньше никогда не надевал скафандр, — пытаясь не паниковать, с трудом сдерживая эмоции, ответил Михайлович.

— Ну, это плохо, — ответил голос. — Опростоволосишься и мы замёрзнем насмерть. Ты теперь понимаешь, почему Саша беспокоится? Он не может войти к тебе, не выпустив весь кислород из этого помещение. Мы собирались уже отправляться. Станция будет списана. Потому тебе нужно надеть скафандр и выйти наружу.

— Ладно,... — более сдержанно ответил Михайлович, — я попробую.

— Не пробуй! — резко воскликнул голос. — Никогда не пробуй! Слышишь меня? Действуй уверенно. Иначе на землю Союз ТМ-30 вернётся только с двумя космонавтами.

— Хорошо, хорошо! — двигаясь в указанном направлении, ответил Курицын. — Дырявый патефон, я сделаю это!

Пролог (часть 4)

Курицын принялся моргать, замечая, как в его глазах помутнело. Он зажмурил веки, плотно стиснув их, пытаясь нащупать внутренние стенки орбитальной станции МИР. В голове ещё вертелись последние слова хозяина этого тела, в которое он попал. Слова о том, что Сергею придётся самостоятельно надеть на себя скафандр настораживало его. А то, что опыта у него в этом не было, лишь разогревало страх.

Стараясь отвлечься от дурных мыслей, Михайлович, не открывая глаз продолжал двигаться. Вертя руками, стараясь ухватиться за стенки, он никак не мог это сделать.

— Да не может быть такого,... — подумал учёный, — ...здесь так тесно,... — размышляя, чувствуя, как на него что-то начинает давить. — Я в теле себя, самого себя, но я так и не понял,... — приподнимая веки, — ...где я?

Его несло на стенку, поверх которой располагалась сеть с небольшими коробками. Курицын попытался ухватиться за ручки, которые только мгновенье назад мелькнули перед его глазами. Но он не успел это сделать, и в ту же секунду упёрся в сетку лицом.

— А, так это что-то мягкое, — подумал он. — Для амортизации?

— Хватит заниматься ерундой, меня ждут! — возмутился взрослый Курицын в голове героя. — Какая ещё амортизация? Что ты несёшь? Мы просто оставили некоторое оборудование, есть шанс, осуществить ещё одну вылазку. И вообще, чего я должен тебе это объяснять? Ты украл моё тело! Урод! — злился голос космонавта в голове героя.

— Да я понял, понял, — ответил Сергей. — Прости, я такая же жертва, как и ты. Я этот, как его, попаданец безвольный. Я случайно попал в твоё тело. Прости. Я ведь это сделал не специально. Ты это я. Пойми же это наконец. Я не желаю тебе зла. Только наверно не тебя, а нас.

— Чего? — продолжал возмущаться хозяин тела. — Сейчас делай то, что говорю тебе я. И сейчас я в полном неведенье того, что ты делаешь, вор.

— Я пока ещё здесь, — ответил герой. — Может давай действовать слаженно? Я тоже нервничаю. Но от твоих психов проку мало. Давай успокоимся.

— Я СПОКОЕН! — прокричал взрослый Курицын. — У меня-то куча времени, прибывая в этом тёмном подвале я могу заниматься чем угодно. Ты как тот маньяк-убийца, которому лишь бы запереть и томить в страхе. Ты как этот, как Фишер.

— А чего это ты его вспомнил? — удивлённо спросил герой.

— Тогда мне казалось, что это ты и есть он, — дрожащим голосом ответил космонавт.

— Погоди, но о Фишере было известно уже в девяностые, — стал анализировать учёный.

— Ну, и? — вновь раздражённо.

— Ладно тебе, не сравнивай меня с ним! — воскликнул Михайлович. — Я не издевался над жертвами. Я...

— Нет, конечно, нет, — обрывая Сергея, продолжал голос космонавта. — Он физически, а ты психологически. Большая разница? Ты просто взял и украл мою личность, вор.

— Успокойся, Курицын. Ты космонавт. Уважаемый герой страны. Давай лучше вернём тебя домой.

— Успокойся, Курицын, сказал Курицын Курицыну про Курицына, — продолжал раздражённо звучать голос космонавта. — Ой, хватит уже, надевай скафандр, — не довольствовал голос в голове героя. — И быстро в стыковочный модуль! Мне потом краснеть перед товарищами, когда ты свалишь. Не порти мне репутацию. А то это явно будет моим последним полётом в космос. Я не хотел бы иметь некоторые пометки в личном деле, из-за которых меня отстранят на всегда от полётов в космос.

— Вообще-то мы ещё не в космосе, — тут же вставил Сергей. — Мы до сих пор на орбите, вернее, в атмосфере Земли. А в космосе куда опасней.

— Ты мне ещё про пояса Ван Аллена[1] начни рассказывать, — всё негодовал космонавт. — Живо в стыковочный модуль. Мне, как потом в глаза товарищам смотреть? Скафандр надевай, болтун!

— Слушай, я же делаю, что могу, — продолжал Михайлович. — Я раньше не был в невесомости. Мне сложно двигаться здесь. Я пытаюсь.

— Так верни мне тело! ВОР! — под конец закричал взрослый Курицын.

— Не ори, и без тебя тошно, — схватившись за уши, ответил профессор. — Я не могу. Я не знаю как. Я уйду, у меня всегда это получалось. Но, давай не будем нервничать.

— Воришка, верни мне тело, — добавил космонавт в голове Сергея. — И проваливай на все четыре, хотя нет, здесь их куда больше, этих путей. Вали к Чёрту!

— Я свалю, давай к делу вернёмся, — пытаясь сосредоточится на своём пути, добавил Михайлович. — Куда мне?

— Давай, я только за! — возмущения не прекращались. — Меня достала это темнота. Я словно в детство вернулся, когда меня маньяк запер в подвале.

— А что, такое было? — удивился герой. — Я не помню, чтоб такое происходило.

— ЭТО БЫЛ ТЫ! — прокричал космонавт. — Я из-за тебя уже оставался в потёмках и надолго. Периодически возвращался в себя и опять во тьму. Ты меня достал в детстве.

— Успокойся, я это сделал не нарочно, я...

— Ты мне чуть жизнь не загубил! — обрывая на полуслове, продолжал взрослый Курицын. — Я уж было начал думать, что ты больше никогда не вернёшься.

— Ну, прости, я не знаю, как это работает, — ответил герой.

— Живо в стыковочный модуль! — более нервно прозвучал голос в голове Курицына. — ЧЕГО ТЫ МЕДЛИШЬ? — вновь перейдя на крик.

— Да, да, сейчас, — ответил Сергей. — А где скафандр?

И внезапно всё погасло перед учёным. Не индикаций, не каких-либо других звуков уже не улавливали уши профессора. Стало темно, лишь свет из иллюминаторов ещё хоть как-то наполнял помещенье тусклым светом от поверхности Земли.

— Этого ещё не хватало! — удручённо произнёс космонавт в голове Михайловича. — Ты что, так и не починил проводку? Шлейф не заменил что ли?

— Какой ещё шлейф? — опешил Сергей. — А я думал ты это сделал?

— Я? — возмущение только нарастало. — В каком смысле, это я?

— Ну, ты же чинил что-то?

— Я ничего не успел починить! — продолжал звучать раздражённый голос в голове Курицына. — А ВСЁ ПОТОМУ, КАК ИМЕННО ТЫ ОККУПИРОВАЛ МОЁ ТЕЛО! — завопил космонавт. — Я так точно свихнусь, никогда ещё так не нервничал, как сейчас с тобой.

— Как так? — негодовал герой.

— Да когда я мог вообще это успеть сделать? Ты у меня тело увёл!

— Я ничего не делал, — тут же вставил Михайлович. — В моих руках были плоскогубцы и изолента.

— Вот тебе раз! — более сдержанно прозвучал голос в голове Курицына. — Молодец. Этого ещё не хватало! Чёрт!

— А чего ты мне не сказал, что делать? — продолжал Михайлович. — Чего ты меня погнал к скафандру?

— Так ты сказал, что всё сделал? — вставил космонавт.

— Ну,... — растерялся Сергей, — ...я предположил, я не знал.

— Твою мать! — обозлённо добавил взрослый Курицын. — Прекрасно, что тут сказать!

— Ну, прости, я понятия не имел что ты делал, — попытался что-то сказать Сергей. — Ты хоть спросил бы. Ну, я... Я не знаю, что сказать. Говори, что чинить?

Но в ответ была лишь тишина. Никто не ответил ему.

— Чего ты молчишь? — сказал Курицын, спустя минуту. — Эй?

Ответа по-прежнему не было. Паника охватила героя.

— Не злись, — продолжал Михайлович. — Я сам не рад происходящему. Скажи мне, что делать?

Герой повернул голову на лево, пытаясь найти путь назад, но взглядом уловил лишь тёмное пространство. Он попытался развернуться к иллюминатору, но его уже там не было. Курицына окружала лишь кромешная тьму. Тишина и ничего более.

— Что происходит? — запаниковал профессор. — Эй? А Советский Союз-то, что с ним сталось? Эй? Эй? — волнительно окликнув темноту. — Он не развалился? Эй? Я обращаюсь к тебе, к самому себе. Эй, космонавт. Не молчи!

Но ему никто так и не ответил. Лишь тишина и спокойствие, это являлось единственным ответом, пока Курицын бегал глазами во тьме.

— Почему здесь так темно? Что опять? Что? — запаниковал он. — ЭЙ! ЕСТЬ ЗДЕСЬ КТО? — перейдя на крик.

А после Михайлович резко открыл глаза. В этот момент героя окружали одноклассники, радостно шумя, похлопывая его по плечам.

— У меня паранойя? — подумал Курицын. — Я где сейчас?

[1] Радиационный пояс — область магнитосфер планет, в которой накапливаются и удерживаются проникшие в магнитосферу высокоэнергичные заряженные частицы, в основном протоны и электроны. К примеру, радиационный пояс Земли, так называемый радиационный пояс Ван Аллена, это область околоземного пространства, в которой магнитное поле удерживает заряженные частицы. За пределами поясов Ван Аллена находится высокий радиационный фон, который может убить всё живое.

ЧАСТЬ 1. Опять?

Я родился 1 апреля 1980 года. Моя история о том, как меня сделали моложе на один год вам уже известна. Но когда я пошёл в школу, я не видел себя кем-то более значимым в будущем. На тот момент я был обычным ребёнком, который хотел играть и радоваться жизни.

Я никогда не стремился к науке, по крайне мере в детстве. У меня не было интереса изучать математику, физику, уже не говоря об астрофизике и уж тем более понятия не имел о теоретической физике.

Уж что действительно повлияло на меня, так это один дядька, намертво прикованный к креслу. Помню, как впервые увидел его по телевизору. Меня это шокировало. Но не сам он, а тот голос, при помощи которого он общался с окружающими. Это и голосом-то не было. Синтезированный электронный, такой пугающий и мерзкий звук. Уж тогда синтез речи только начинал входить в оборот. Нет, тогда мощности были не такими, как сейчас. И технологии развивались не так быстро. Это сейчас мы строим машины, и обучаем их, чтоб они строили машины поменьше и обучали их. А те, в свою очередь действовали по тому же сценарию с собратьями поменьше.

Да, прогресс не стоит на месте. Мы развиваемся, а с нами развиваются машины, которые позволяют развивать технологии, дающие нам преимущество в любой сфере.

Так вот я о чём. Тогда, в конце восьмидесятых годов, мне попала его интересная книга. Я никогда не задумывался о хоте времени. Однако эта тема заинтересовала меня.

Подумайте сами, мы проживаем эту жизнь, но совершенно ничего не понимаем об устройстве этого мира. Ведь мы не думаем о том, как всё взаимосвязанно. Никто не думает о гравитации, благодаря которой мы стоим на земле. Не размышляем над тем, откуда берётся свет, к примеру, солнечный свет, благодаря которому мы существуем. Нас не интересуют мельчайшие частицы, будь то атома, кварки и поменьше, и так далее, то, из чего мы сами состоим. И, кстати, от их постоянного и устойчивого состояния существенным образом зависим мы. Но, не будем обобщать, потому как кроме нас, взрослых, скучных, замороченных работой и обязанностями, есть дети. Да, именно дети ещё слишком мало знают, чтобы не задавать такие серьезные вопросы. И мало кто из них ломает себе голову над тем, почему окружающий наш мир именно таков. Каково всё в этой Вселенной, откуда появился космос и не существовал ли он всегда? Да, что было до Большого Взрыва, что было с материей? И не может ли время однажды повернуть вспять. Энтропия обратима? А что такое энтропия дети не то, что не знают, им это совершенно не интересно. Это сложная тема познания. Ведь не даром в советских школах физику начинали изучать с шестого класса.

А есть ли непреодолимый предел человеческого познания? Хороший вопрос, не так ли? Однако бывают даже такие дети, я их встречал на своих уроках. Не для кого не секрет, я был учителем физики и у меня были интересные ученики и ученицы. Помнится, как они горели узнать, как выглядит тёмная материя, что такое Вселенная и что представляет собой чёрная дыра, какова самая маленькая частичка вещества. Почему мы помним прошлое и не помним будущее? И это мой самый любимый вопрос. Чёрные дыры — это тоже интересно, но, само понятие почему мы не помним будущего, меня цепляло ещё больше.

Если раньше и правда был хаос, то как получилось, что теперь установился видимый порядок? Ведь любой беспорядок это есть результат энтропии, того, к чему стремиться наша Вселенная. А это хаос, который порождает равновесие. Вселенная растёт, распространяется, она движется во все стороны, разве это не есть равновесие? Инфляция, что есть вздутие и расширение, это относится к тому, как увеличивается наша Вселенная. Так вот инфляция — это результат, последствия энтропии. И почему Вселенная вообще существует? В нашем обществе принято, что родители и учителя в ответ на эти вопросы, в большей части, просто пожимают плечами. Или призывают на помощь смутно сохранившиеся в памяти ссылки на религиозные легенды.

О, религия — это интересная наука, да, это наука о жизни, такая же, как и физика и математика. Они все связаны воедино. Некоторым не нравятся такие темы, потому что в них живо обнаруживается узость человеческого понимания. Ведь многим не нравится узнавать правду о себе, когда они были иного мнения о собственном я.

Однако, почему мы не помним будущего? Может, потому что, зная его, мы можем изменить его и получим иной исход. Тогда откуда будут основываться наши познания о будущем, если мы всячески будем пытаться его изменить. Не важно, как бы мы не старались этого не делать, мы это будем делать. Мы это сделаем, не смотря не на что, мы попытаемся влезть и изменить будущее.

фрагмент из мемуаров

„Мой путь: история жизни“

ведущий инженер РСФ[1], профессор

Курицын Сергей Михайлович,

первое издание, 2050 год выпуска

[1] РСФ – Российский Союз Федераций.

Глава 1

Глаза героя уловили табличку у входа в здание школы: „1 СЕНТЯБРЯ - ДЕНЬ ЗНАНИЙ - ВСЕНАРОДНЫЙ ПРАЗДНИК“

— Я не верю,... — подумал Михайлович, — ...неужели я действительно в этом времени? Припоминаю эту вывеску. Они часто её водружали над входом. Надпись часто возобновляли новым слоем краски. Да, я помню это. Интересно, а смогу ли я спасти это государство? А почему я об этом думаю сейчас? Я же...

На фоне заиграла музыка. Она моментально отвлекла героя от размышлений. Звучали до боли знакомые слова.

Буквы разные писать, тонким пёрышком в тетрадь,

Учат в школе, учат в школе, учат в школе.

Вычитать и умножать, малышей не обижать,

Учат в школе, учат в школе, учат в школе.

Вычитать и умножать, малышей не обижать,

Учат в школе, учат в школе, учат в школе.

— Помню её, — продолжал свои размышления Сергей, по-прежнему прибывая в своём ряду одноклассников. — В последующие годы я её сильно возненавижу. Ну, нельзя же каждый раз крутить одно и то же. А может и нужно. Может это я не прав? Почему же я стану относиться так к этой песне? Зачем я вообще об этом думаю? Нашёл, что вспомнить.

Прозвучал громкий колокольный звон, который моментально заставил героя отбросить все свои умозаключения. Курицын резко повернул голову к источнику звука. Вид перегораживали букеты цветов, которые держали его ровесники. Но присмотревшись, старательно огибая преграду взглядом, вытянувшись на носочках, он смог разглядеть происходящее.

Огромный красный бант украшал звонкое металлическое изделие. Громко резонируя среди высоких строений школы, трезвон многократно усиливался и возвращался во двор вместе с эхом.

Девочка с огромными белыми бантами, казалось, что уверенно, сидела на плече мальчика старших классов. Одной рукой она из-за всех сил и колошматила этим колокольчиком в воздухе. А второй рукой юная особа, обхватив за шею парня, старалась удержаться на высоте.

Малышка ярко улыбалась всей округе. Первоклассница с большими белыми бантами на голове, продолжала звенеть, пока мальчик проносил её по всему школьному двору. Это ознаменовала начала учебного сезона.

Родители прослезились. Это было очень трогательным моментом.

— Кто она? — подумал Сергей. — Эта девочка очень знакома мне, — продолжая свои размышления. — Странно, почему я так волнуюсь? Что со мной не так?

И глаза Курицына уловили ещё кого-то в толпе. Колона школьников старших классов располагалась напротив. Мелом отчётливо было подписано „5-Б“ на асфальте.

— А это лицо, оно тоже мне знакомо, — вновь подумал герой. — Откуда? Я должен вспомнить кто это. Я что-то припоминаю из всего этого, а что-то напрочь забыл. Я должен, я обязан вспомнить всё. Кто он, кто? Кто?

Кто-то из рядом стоявших накрыл Михайловича цветами. Потом ещё кто-то зацепил его, дети сдвигались в определённом направлении. Педагог женщина указывала направление.

— Ребята не спешите, идите, не бегите, — звучал голос учителя. — Идите друг за другом. Не бегите, мы все успеем.

— Что происходит? — спросил Сергей, осматривая свой букет из гладиолусов. — Вроде, целые.

— Мы идём в класс, — ответил ему рыжий мальчик.

— Это ведь Гоша, — вновь подумал герой, двигаясь за остальными. — Мой друг. Пока ещё нет, но будет им. Но, я не помню, почему мы перестали дружить после школы, — двигаясь в общей колоне. — Я Сергей, — представился он.

— Георгий, — ответил рыжий. — Можно просто — Жора.

— Гоша, — добавил Михайлович. — Ты же Гоша.

— Нет, — ответил ему мальчик. — Так меня только мама называет. Я Жорик. Можно Жора.

— Хорошо, Жорик, — Курицын протянул руку, — Будем дружить.

фрагмент из действующей линейки

1 сентября 1986 года, когда герой,

профессор Сергей Михайлович Курицын,

только попадает в прошлое и заводит

себе самого первого школьного друга,

события романа „Назад в школу:

Перестройка СССР“ ТОМ 1

https://author.today/work/479934

Глава 1. Этот день (часть 1)

— Что происходит? — мысленно задал вопрос Сергей, продолжая наблюдать детей вокруг себя. — Что опять? Я на что-то повлиял, из-за чего перестал быть учёным, и стал космонавтом? А как же моя профессорская степень? Как я её получил? Я вообще профессор? — вопрос за вопросом начали появляться в голове Михайловича. — Как так? Я стал космонавтом? Как это могло случится? — вертя головой, пробегая взглядам по лицам окружавших его детей. — Так это же мои одноклассники. Это первый или какой класс? Я вернулся назад? Опять? Почему я вернулся? Почему это время? И что опять пошло не так? Я вообще смог предотвратить развал государства или нет? Почему я опять ребёнок?

Радостные лица детей, окружавших героя, продолжали мелькать перед глазами Курицына. Михайлович никак не мог понять ситуацию, в которую попал, и что происходило.

Дальше всех стояла женщина-учитель, которая улыбалась, наблюдая за детьми. Она периодически хлопала в ладоши.

— Итак, дети, в третий и в последний раз, — сказала педагог, находясь в нескольких метрах от толпы детей. — Вернитесь пожалуйста на свои места. Давайте ещё раз поздравим Серёжу.

— Я вернулся, — продолжал размышлять Курицын. — Фу-ф! — выдыхая, он оставался в центре круга. — Я точно не справился бы со скафандром, — продолжая свой мысленный анализ про себя. — Но почему я стал космонавтом? Ух, одна ошибка и это стоило бы мне жизни. А почему космонавт? Почему я им стал? У меня никогда не было стремлений им стать. Я понятия не имею, как надевать скафандр. Я-то подготовку не проходил. Да и откуда мне это знать, как это делать? Почему я вообще стал космонавтом? Странно. Всё странно. Ну, хорошо, что опять не в горячей точке. Хватило уже мне Чечни. И угораздило же поймать пулю. А это больно. У меня никогда не было к этому интереса, никогда не тянуло к военной деятельности, и уже тем более я не помышлял, вообще никогда не думал, стать космонавтом. Сдаётся мне, что я меняю будущее своим присутствием здесь и прямо сейчас. Так один шаг в лево или в право, это всё кардинально меняет, меняет ход времени. Надо быть аккуратней со своими выводами и суждениями. Я не тот, кем был в детстве. Уже не тот, сейчас у этого мальца мысли взрослого мужика. И от этого зависят мои взаимоотношения с людьми, которые в дальнейшем формируют меня, как личность. Я уже меняю историю, моё присутствие здесь всё модифицирует, — и пока размышлял герой напряжение на его лице ребёнка неспешно вырисовывало волнение.

— Дети, давайте вместе, — продолжала учительница, улыбаясь.

Женщина посмотрела в одну сторону, охватывая взглядом детей, а после повернула голову в другую сторону. Убедившись, что её все слушают, провела деревянным молоточком по маленькому ксилофону. Звон наполнил помещение каким-то отзвуком прошлого, так это показалось Курицыну в тот момент. Перед его глазами мелькнули смутные и тусклые воспоминания из детского сада. Это было чем-то тёплым и уютным, что ещё усиливало умиротворённость обстановки. Но, уже пережитое не отпускало Сергея, заставляя его анализировать дальше.

— А ведь это моя самая первая учительница, Ирина Васильевна, — подумал Михайлович, бросив взгляд на педагога, которая всем руководила. — Никак не могу вспомнить её фамилию. Память подводит, или я так плох? — спросил себя герой, бегая взглядом по классу. — Мы тогда её только по имени и отчеству называли, — возвращая взгляд на женщину. — Вроде её муж, он погибнет в Афганистане. Да, не сейчас, позже, вроде в 1989 году, не успеет до вывода войск. Это сильно её подкосит. А потом, спустя несколько лет развалится Союз. Столько хороших людей это не смогут пережить. Я помню, как она не вышла на работу, когда узнала, что её муж погиб. Молодой парень, как и она. Жалко её, но можно ли это исправить и возможно ли? Я слишком многое хочу сделать лучше. А смогу ли?

— Как на наши именины... — начала звонко голосить педагог, отвлекая Сергей от мыслей, умолкая под конец, передав эстафету классу.

— Испекли мы каравай... — подхватили дети хором, продолжая ходить вокруг героя.

Мальчики и девочки держались за руки, напевая песню, кружа вокруг Курицына. А герой пока ещё отходил от своего недавнего приключения, пытаясь понять, сколько прошло времени после похорон.

— Ага, так у меня сегодня день рождения, — подумал профессор, молча наблюдая за действием класса. — Это здорово, конечно же. Здорово для ребёнка, да и для них. Но я-то уже взрослый и мне как-то безразлично сейчас всё это. Но, я должен, я обязан радоваться, я ведь ребёнок, — натягивая улыбку на своё обличие. — Но я совершенно не помню, как всё это проистекало тогда, в те годы. Так, а в каком я классе? Это ещё первый? Так, значит у меня день рождения. А оно первого апреля, а похороны отца были в осенью. Вот это меня швыряет не по-детски сколько прошло уже? Полгода наверно? Я столько пропустил. Но почему? — всё размышлял Курицын. — Я смог сохранить государство или нет? Мой разговор с Горбачёвым что-то хоть дал? Или нет? Но, это понятно, что до этих грозных событий ещё несколько лет. Может я зря ему всё это наговорил? Не будут ли у меня проблемы? Некоторые события могли ещё не произойти, но произойдут. Они обязательно произойдут. Я наверно слишком забежал вперёд. Возможно, он заметит это по прошествию времени. Или же, в отличии от нынешнего времени, теперь он начнёт замечать это. Кто знает? Однако я слишком много наговорил ему. Может много лишнего? Надеюсь, что у моей матери не будет проблем. Она единственная, кто отвечает за меня. А ещё бабушка. Пускай думают, что это мысли отца, а отца больше нет. Так они могут и на мать начать давить? А будут ли? Хотя, у нас сейчас гласность, к этому нашу страну ведёт Горбачёв. Кстати, а я ведь так и не успел спросить у себя из двухтысячного года о том, что сталось с СССР. Ух, я стал космонавтом, это здорово, конечно же, но я никогда не видел себя именно таковым. Меня прямо-таки это не отпускает. Я в космосе. Круто! Кстати, первое апреля, я помню, как комплексовал из-за этой даты. Точно, так и было. Как же я мог это забыть? Меня прямо дёргало от этого дня. Но не сейчас, уже в более старших классах. Это уже будучи взрослым, я перестал придавать всему этому значение. А в детстве меня подкалывали, помню, как в четвёртом или пятом, а может это было в третьем классе, меня называли дураком. Ещё бы, я родился в день дурака. Ух! — всё размышлял профессор в теле ребёнка.

— Вот такой вышины... — продолжала педагог, приподнимая руки рядом стоявших, а после за ней повторили и другие.

Этот жест подхватил весь класс. Улыбки не сходили с их лиц. Внимание одноклассников было направлено к центру, сосредоточив его на Сергее.

— Я припоминаю, как не любил эти поздравления, в старших классах, уже когда развалился Союз. Меня толкали, называли дураком, давали лещей и топтали кроссовки. Каждому хотелось вытоптать их переднюю сторону. А дома меня мать ругала за это. Как я мог это забыть? А сейчас это, как снежный ком катит всё на меня. Но это ещё не произошло, рано ещё. Но не сейчас, пока мне ещё только семь лет. Да, мне семь. Теперь семь лет. И скоро конец учебного сезона, а потом я пойду во второй класс. Надо всё же насладиться этим моментом, у меня ведь день рождения, советское день рождения.

Глава 1. Этот день (часть 2)

— Эти дети, эти советские дети, они такие чистые, такие хорошие, — подумал Михайлович. — Ух, развал Союза всё загубит и воспитание, и мораль. Рухнут все стремления и мечты, и надежды, — всё размышлял он. — А те хулиганы из девяностых, что избивали меня, ведь они жертвы системы, которая поломала их, или же их родителей. Ай не важно. Если это избежать, не дать случится развалу, то меня вообще не будут докучать. А что, если это моя судьба? Но я этот момент исправил, предварительно всё поломав. Но может мне стоит спасти это государство и не размышлять о собственной выгоде? Но, как? Меня наверно Горбачёв не слышал. Или всё же слушал? Я для него был просто мелким пацаном, который, наверно, по его мнению, наслушался взрослых. Ой, надеюсь у матери из-за этого точно проблем не будет, — всё не утихали мысли в голове героя. — Я ребёнок, я должен проводить своё беззаботное время, не думать о чём-либо.

— Вот такой низины, — продолжали дети, повторяя жест за учителем, опуская руки.

— Вот такой ширины, — добавили женщина, раздвигая руки в стороны.

— Я совершенно забыл каково это быть советским школьником, — продолжал размышлять герой. — Всё позабылось. Столько времени утекло. Сейчас испытываю всё, словно впервые. Столько деталей упущено, не всё припоминается. Это всё бесценно. Но я не могу думать о своей цели. Я её наметил и обязан двигаться только к ней. А что, если это возможно? А если смогу. Сколько мне ещё нужно сделать, чтоб это вообще получилось. Был единственный шанс поговорить с Горбачёвым, а я ему тонну информации вывалил на голову. Ну, а как мне было привлечь его внимание, я ведь ещё малявка?

— Вот такой ужины, — продолжала Ирина Васильевна, на её лице сияла улыбка.

Женщина-учитель радовалась со всем классом, продолжая хороводить вокруг Курицына. Стараясь повторять слово в слово за детьми, но со своим, более взрослом тембром.

— Каравай, каравай, — не утихали дети, продолжая говорить все слова хором. — Кого любишь выбирай, — голосили они вместе с преподавателем.

И во царила тишина. Звонкая тишина отвлекла Михайловича от мыслей, обращая на себя внимание. Одноклассники смотрели на Курицына. А он в этот момент смотрел на всех.

— Что? — подумал Сергей. — Чего они хотят? Почему они замолчали? Я что-то сделал не так? Или я что-то должен сказать? Что?

— Я люблю, конечно, всех, — прозвучал глухой детский голос.

— Он звучит как-то иначе, — бегали мысли в голове Михайловича. — Кто это сказал?

— Это нужно сказать, — добавил вновь кто-то.

И сейчас Сергей заметил, что этот глухой детский голос звучал в его голове. Тишина по-прежнему оставалась непоколебимой, ожидая ответной реакции героя.

— Да, точно! Вспомнил! — осенило Курицына. — Так ведь потом продолжают, — ещё про себя. — Я люблю, конечно, всех, — повторил он вслух.

— Ну, а Ирину Васильевну, больше всех, — вновь прозвучал детский голос в голове учёного. — Ну, давай, говори же, двоечник!

— Да! — опять про себя добавил Курицын. — Это ты, пацан? Ладно, нельзя столько молчать, — продолжал герой про себя. — Ну, а Ирину Васильевну, больше всех, — произнёс герой вслух. — Фу, вроде всё верно сказал, — уже про себя. — Сейчас мне не стоит выделяться.

Учительница улыбнулась и подошла к Курицыну, обнимая его. Нос Михайловича уловил тонкий аромат её цветочных духов.

— Мы все любили эту учительницу, — проскочили мысли в голове профессора. — Она была с нами строга, когда это нужно было. И она всегда готова была выслушать каждого из нас, когда это требовалось.

Женщина погладила по голове маленького Михайловича. А после того, как она отошла назад, на героя навалился весь класс.

— С ДНЁМ РОЖДЕНЬЯ! — голосили они. — С ДНЁМ РОЖДЕНЬЯ! С ДНЁМ РОЖДЕНЬЯ! — радостно кричали дети.

Кто-то из одноклассников зашёл за спину Михайловича и потянул за оба уха. Боль не могла не дать ему промолчать. И Сергей ойкнул от неожиданности.

— Один! — с трудом произнёс некто, доставляя Курицыну неприятное ощущение.

— Что он делает? — подумал учёный. — Меня что, с первого класса чморить начинают? Может ему врезать? — от боли, герой принялся злиться и сжал руку в кулак.

Две девочки стали перед Курицыным, они были близняшками, и выкатили глаза. Сергей моментально вспомнил их и то, по каким чертам всё же смог отличить Машу от Даши.

— Два! — сказал некто, стоявший за спиной попаданца, неприятно продолжая тянуть за уши.

— Наверно это больно, — сказала Маша, стоя с удивлённым лицом.

— Коля, может не надо так сильно тянуть? — добавила Даша. — Зачем ты так?

— Три! — игнорируя девочек продолжал мальчишка, хихикая.

— Тортик! — воскликнул кто-то из детей.

— Это тортик! — сказал ещё кто-то.

— ТОРТИК! — закричала ещё какая-то девочка.

— Серый у тебя мама просто сказка! — прозвучала реплика со стороны.

— Не торопитесь! — воскликнула учительница. — На всех хватит. Я уже разрезала торт.

— Четыре! — неспешно считал стоящий за спиной Михайловича.

— Надо терпеть, — сказал сам себе учёный. — Это такая игра. Мы все через это проходим. Я и забыл какого это. Ай, ну и больно же.

— Пять! — подхватил рыжий, сквозь улыбку на своём обличии, смотря в лицо Курицына. — Ещё чуть-чуть, друг, — хохотал он. — Мне не оторвали в прошлом месяце и тебе не оторвут. Да, Коля? — переводя взгляд за спину попаданца.

— Это Жорик, — подумал Курицын. — Теперь мы дружим? Я припоминаю, что мы с ним начали дружить чуть позже, явно не с первого класса, — превозмогая боль размышлял учёный. — У меня друзей-то толком не было в самом начале. Вот почему я увлёкся наукой. Нашёл на что потратить свободное время от школы. А тут у меня уже и друзья есть. Когда же я наукой заниматься буду? — анализировал профессор. — Ай, больно! — произнёс он вслух.

— Шесть! — вместе с Николаем, который держал Сергея за уши, считал уже рыжий.

Девочки лишь двигали губами, их не было слышно. Казалось, они шептали, неуверенно повторяя за одноклассниками.

— Семь! — на этот раз Коля, Жора, Маша и Даша произнесли это вслух, громко восклицая на этой цифре.

— УРА! — закричал рыжий.

— С ДНЁМ РОЖДЕНЬЯ! — громко прокричали остальные ребята. — С ДНЁМ РОЖДЕНЬЯ! С ДНЁМ РОЖДЕНЬЯ!

Мальчик, державший героя за уши, ослабил хватку, отпуская Сергея, и в тот же момент отошёл назад. Он стал рядом с Георгием и, не отпуская улыбки со своего лица, растянул её во всё обличье.

— С ДНЁМ РОЖДЕНЬЯ! — ещё раз воскликнул Николай.

Сергей схватился за покрасневшие уши, испытывая тёплый, почти обжигающий к ним прилив крови. После ему стало казаться, что в этих местах стало печь.

— Это всё моё вмешательство в ход изначального времени, — подумал Курицын. — У меня не было таких друзей в первом классе. А сейчас есть. Я изменил ход времени. Я изменил то, чего, наверно, нельзя было делать. Откуда они взялись? — недоумевал Михайлович. — Мельчайшее вмешательство и исходный ход времени породил новую ветвь развития событий, это я уже давно понял. Но я не думал, что так будет. Кем же я теперь стану? Космонавтом? — прогоняя в голове воспоминания о своём недавнем прибывании на МИР. — А как же наука? Этот интерес поспособствовал тому эксперименту, благодаря которому я попал в прошлое. А если я стану космонавтом, так это же не та наука, да, это тоже наука, но другая. Она не такая. Нет. Это не то русло. Я должен это исправить, иначе моя идентичность будет утеряна. А может и сам я. Я уже вступил в реку, куда изначально ступить нельзя два раза. Может всё так и должно быть? Делая одно, я меняю другое. Надеюсь, что это не убьёт меня.

Глава 1. Этот день (часть 3)

Михайлович ещё раз взглянул на близняшек, а после заметил и самого Николая. Перед глазами появились не ясные образы, словно потускневшая память никак не могла выдать ему нужной картинки, а то и всех событий сразу. С этими ребятами он явно проводил немало времени, но сейчас герой никак не мог вспомнить этих моментов. Ведь тот, кто проводил с ними время, знал их, им и был этот Сергей, в отличии от прежнего Сергея, пришедшего из будущего.

— Так у меня были друзья? — озадаченно спросил себя Курицын. — Вроде бы были. А куда делись потом? Или не было? Я не помню этого, но, если я это новый я из прошлого, то почему не могу вспомнить первый класс? Ну, может потому, что прошло слишком много времени? — молча объяснял он сам себе, пожимая плечами. — Наверно, может быть, я не знаю, — размышлял Михайлович.

— Давайте кушать торт Серёжи, — сказал Жора.

— Он-то был, но точно не с первого класса, — добавил про себя герой.

И вся детвора направилась к основной толпе. Дети окружали Ирину Васильевну, стараясь получить заветный кусочек лакомства.

— Эти моменты бесценны, — пробормотал Курицын. — Как я мог забыть своё детство? — добавил он про себя. — Нет, я помню, что оно было у меня. Но, такие детали, они бесценны. А сейчас я прожил их ещё раз, и они прекрасны. У меня впереди целая жизнь. Новая или прежняя? А можно ли её подправить, исправить некоторые ошибки? Ну, так немного, чуть-чуть. Ведь я завёл друзей уже с первого класса. А может не стоит этого делать? Почему я вообще размышляю над этим? Почему я не иду за тортом к остальным? — спросил себя Курицын и сдвинулся с места. — Важно не выделяться. А то уже хватило беседы с тем врачом. И вообще, я сдал учителей. Никак не могу забыть этого. В другом ходе времени, в изначальном, так это можно сказать, они преподавали до последнего, пока не снарядили автобус и не отвезли ребят под баррикады в Москву. Нет, я уже начал менять будущее. Нельзя останавливаться на достигнутом. Интересно, а куда же денутся те воспоминания, которые основаны на годах, проведённых в школе? Ведь эти мужчины были нашими учителями. Плохо конечно, что они оказались предателями, но всё же. А тут ещё у меня друзья появились раньше времени. И я могу не стать тем, кем должен был стать. И что будет дальше? Что будет потом? Это та цена, которую мне придётся заплатить за исправления ошибок? Стоит ли оно того? Но, я ещё это помню, это помнит я, тот кто пришёл из будущего, которое уже никогда не наступит в том состоянии, в котором я его помнил. Следовательно тот я, вместо которого я делал все эти дела, как и звонил, всё уже будет иным. Воспоминание изменилось, я изменил будущее, но не так как нужно было я не это хотел менять. Но, я это изменил. Каковы последствия? Мне придётся прожить эту жизнь ещё раз, иначе я стану кем угодно, но не тем, кем был изначально. Придётся всё же поднапрячься и не стать космонавтом. Я так точно потеряю самого себя. Потеряв идентичность того я, которым я и являлся в самом начале, я могу напрочь перестать существовать. Или буду существовать? Эта наука о путешествиях во времени, она настолько далека от человека, что каждый, кто попадёт в такую ситуацию, будет открывать её заново. Хотя, есть один интересный момент, моё путешествие во времени не связано с физическим телом, я путешествую ментально, как сознание. Услышал бы кто-то мои мысли. Я размышляю явно не для семилетнего, — всё размышлял герой.

Тем временем дети расходились, усаживаясь за свои парты. У каждого был кусок торта, на тарелке.

— Моя мама очень заботлива, — прозвучал глухой голос в голове Сергея. — Она часто так делала. Она всегда пекла два торта, один в детсад, другой на вечер гостям. Два абсолютно одинаковых торта. И сегодня она передала тортик в школу, в наш класс.

— Пацан, прости, я не хотел занимать твоё место, — пытался мысленно и мягко говорить Михайлович. — Я хотел бы...

— А чего ты грустишь? — подошёл рыжий, отвлекая героя от его мыслей. — Про торт вообще забыл? — добавил он, держа в обеих руках две тарелки с огромными кусками медовика. — На, держи, Серёжа? Твоя мама сделала такую прелесть. Я обожаю такие тортики. У меня начинается сразу слюноотделение, когда вижу такой торт.

— Фу, как некрасиво, — сказала Даша, сидевшая за соседней партой. — А торт вкусный, — сказала она и чайной ложкой отделила часть лакомства, прорезая корж.

— А чём вы? — спросила Маша, прожёвывая торт.

— У Жорика слюни текут, — ответила сестра, продолжая есть.

— Я не об этом говорил, — тут же вставил Георгий. — Я...

— Да я шучу, Жора, — хихикнула девочка. — Успокойся.

— Да, — кивнул головой Николай.

— Это мои первые школьные друзья, — подумал Сергей. — Даже не верится этому. Хорошие ребята. И чего я был так нелюдим? Это хорошие друзья. Может всё только к лучшему? Или нет? Страшно, а что будет потом? Может и ничего хорошего, — озадачивал себя Михайлович.

— Чего ты грустишь? — спросил рыжий.

— Я не грущу, — ответил герой. — Просто размышляю какой это тяжёлый труд испечь торт, к тому же не один, а два.

— О, так у тебя дома будет такой же? — с сияющими глазами спросил Георгий.

— Не знаю, посмотрим, — ответил Курицын.

— Я от добавки не откажусь, — сказал рыжий. — Моя мама говорит, что мне нужно больше есть, а то я слишком худой. Давай я тебе принесу и покажу свою коллекцию марок, Серёжа? Твоя мама сказала, что ты тоже хотел их собирать. Да? Я правильно понял? — с улыбкой на устах говорил Жора.

— Да, — ответил Михайлович и кивнул головой в ответ. — Я понятия не имею, уже не помню, — дополнил он свой ответ про себя. — Этого я уже и не помню, — продолжая кивать в ответ своему другу.

— Ну, значит будем вместе собирать, — подытожил Жора. — У меня есть один очень хороший, прекрасный альбом для тебя. И я туда положу свои дубликаты, повторы марок, мне-то, в моей коллекции, они не к чему. С них и начнёшь коллекционирование. Только тихо, это секрет, — сказал рыжий и направился к своей парте.

— Я филателист? — удивлённо произнёс Курицын. — Я точно помню, что не был им. Что я ещё успел изменить?

— А ты нас всех приглашаешь? — спросил Николай.

— Да, конечно, — опять кивнул головой Сергей. — А моя мама вообще ждёт, что я приглашу одноклассников? — добавил он про себя. — Я не знаю, что происходило за последние полгода. Но я бы их пригласил, раз мы дружим, — размышлял герой.

— Ты опять грустишь? — спросил рыжий.

— Нет, что ты, — сквозь улыбку произнёс Курицын. — Нет, конечно, нет! У меня же день рожденья!

— Тогда торт ешь! — указывая чайной ложкой на тарелку с тортом Михайловича.

— А, конечно! — воскликнул Сергей. — Не помню, чтоб в первом классе моя мама делала торт для школы. И наверно и дома такой же? — продолжал размышлять он.

— Дети, кушаем торт и собираемся, уроки у нас уже окончились, — сказала педагог и села за свой стол. — Ваши родители скоро придут уже. Так что не задерживайтесь. У нас скоро придёт вторая смена. Прошу вас, кушайте аккуратно, не испачкайтесь.

— В этот день, моя мама задержалась на работе, — подумал Михайлович. — Вроде так это было. Если память опять не подводит. И за мной в этот день пришла бабушка.

Глава 2

Оккупированная Франция, провинция Лотарингия. На дворе стояла холодная весенняя ночь 1943 года.

Проливные майские дожди не прекращались, вымывая дороги и руины, принося новую грязь с полей и грядок. На горизонте ещё громыхали снаряды, то ли для устрашения, то ли ради забавы захватчиков, то ли ещё по какой-то причине.

Привыкнуть к этому было невозможно. Война пришла на эти земли, постепенно унося жизни всех тех, кто не мирился с режимом вторгшегося государства. По небу пролетели самолеты с балкенкройцем[1] на крыльях.

Полуразрушенное здание, окруженное подобными сооружениями, внутри собрало несколько десятков человек. Тусклый свет свечей еле выбивался из окон. От порывов холодного ветра скрипели ставни бывшего Дома культуры. Покрытые грязью и копотью, они еле-еле держались на разболтанных петлях. Неподалеку лежал, утопая в слякоти, пожелтевший и разбухший щит с оборванной афишей. Неразборчивый текст почти скрылся в луже. Кирпичные стены, местами черные от золы, ужасали своим видом. Сквозь грязные окна с трудом можно было увидеть, что происходит внутри здания.

— Иногда нам кажется, что мир вертится вокруг нас, но это общее заблуждение, — говорил пожилой священник на французском языке. — Так нам говорят. Этому нас учат. Так нас убеждают в этом! — спокойно, вполголоса, продолжал он.

Мужчина стоял на стуле в центре плохо освещённого зала. Его окружали слушатели: одни сидели на стульях, другие на скамейках, кто-то стоял, а кто-то устроился прямо на полу. За окнами продолжал идти сильный дождь. Грязные стёкла фиксировали на себе накрест пересекающиеся куски ткани. А на соседних окнах, где всё было давно разбито, кто-то забил рамы досками и залил их смолой.

От соседних комнат почти ничего не осталось. Стены, полуразрушенные танковыми снарядами, ещё как-то держали два верхних этажа с частью крыши. А полы были затоплены грязной дождевой водой. И только центральный концертный зал оставался почти нетронутым, лишь две большие трещины проходили над потолочной люстрой.

— Каждый человек — это Новый мир, — продолжал священник уже более ясным голосом. — Но и наши миры находятся где-то. А именно, в окружающей действительности, что имеет лишь одну ось, — продолжал он. — Вопрос в том, где она? Где её начало и конец? Кто её хозяин? — тяжело вздыхая. — Есть ли Бог? Да, это важный вопрос для каждого из нас. Вопрос о Боге стоит сейчас на первом месте. Он всегда был первостепенным и интересовал умы философов, писателей, учёных. А сейчас этот вопрос подталкивает нас к другому вопросу: „Где он?“. Вы скажите, где был Бог, когда убивали моих знакомых, мучили друзей, расстреливали близких и издевались над членами семьи?

Раздался плачь, заплакала девушка. А потом ещё кто-то.

— Это сложно, это не выносимо сложное испытание. Ибо мы хотим ответов. И начинаем сомневаться есть ли он. А коли так, значит Зло, Дьявол, Сатана, не важно, как назвать это, значит только одно, оно победило. Значит, оно добилось того, чтобы сделать нас слабыми. Но мы не должны, мы не должны мириться с этим. Это скверная грязь, она пройдёт, только нужно бороться, нужно в первую очередь бороться со своими сомнениями и заблуждениями. Бог есть, он слышит нас. Пускай, мы не слышим его, потому что не можем, мы не такие как он, мы не всемогущие. А он может, он слышит, он знает. Он принимает решения.

Люди продолжали слушать священника. Голос его лишь слегка заглушал дождь. А испачканное и надорванное одеяние мало выделяло мужчину из толпы слушателей.

— Вы знаете, вы все это знаете, что мы стоим на пороге своей погибели. Возможно, я не хочу пугать, кто-то из нас погибнет. Не нужно бояться. А кто-то выживет. Я молю Бога, чтоб это были все люди, — мужчина молчаливо пробежался взглядом по удручённым лицам слушателей. — Я каждый день слышу голос. Голос Всевышнего Творца, голос Единого Бога, — продолжал он. — Идёт война. Да! — священник приподнял вверх руки. — Страх завладел нами. Жизнь — это испытание. Он испытывает нас, — делая небольшую паузу. — Я, как и вы — мы все есть проявление Единого Бога. Мы не хотим войны, а, следовательно, БОГ НЕ ХОЧЕТ ВОЙНЫ! — он внезапно повысил голос. — Это испытание! Испытание! Испытание нас, наших помыслов и деяний. Испытание того, как мы поняли смысл своего существования и законы Вселенной.

фрагмент из вступительного монолога

священника в окружении выживших,

преподобный Делакруа Ментал,

события романа „Мир в пузыре.

Том 1: Иллюзия реальности“

https://author.today/work/177709

[1] Балкенкройц — опознавательный знак Вермахта (германских вооружённых сил) и различных его подразделений в годы Второй мировой войны.

Глава 2. В автобусе (часть 1)

Спустя некоторое время, бабушка Евгения Ивановна Зоря и Сергей ехали в автобусе. Пожилая женщина, облокотившись о спинку кресла, сидела и смотрела вперёд. А герой всё озадаченно, взвалив на свои плечи тяжёлые мысли, продолжал размышлять о происходящем.

— Зачем я вообще здесь? Как? Почему? И вообще, сколько я уже борозжу это пространство? — его неугомонно одолевали вопросы, отягощая изнурительно мыслительный анализ. — Сколько времени я здесь? Часы, дни или месяца? Меня перебрасывает на неопределённые промежутки времени вперёд, а потом обратно назад. Но здесь, в этом времени, когда я ещё школьник, я не могу заглянуть назад. Хотя, у меня один раз получилось, я провалился куда-то дальше во времени. Что это было? Прошлое, дальнее прошлое? Ладно, сейчас стоит подумать о чём-то другом. Ой, конечно же, я совсем забыл. Эти скитания отвлекли меня от неё. Мелисса, куда она пропала? Наверно это связано с её родителями. Кто они, чем занимаются? Может за границу ездят? Мне о чем-то говорила Мелисса, тогда, когда мы с ней познакомились в 1993 году. Её отец как-то был связан с американскими компаниями. Помню, что у них раньше всех появилась эта игровая приставка, но не Денди, а этот, как его Фамиком Нинтендо. Я что-то припоминаю. Он что, дипломат? Или фрилансер? Её отец. Кто вообще её родители? Я не помню. Она вроде больше мне ничего не рассказывала. Обидно, её нет сейчас в классе. Родители её опять куда-то уехали, наверно да. И когда она вернётся в нашу школу, в наш класс? Я не помню. Это было так давно. Для меня это далёкое прошлое, и даже 1993 год. Хотя сейчас это будущее. Я не помню, я совершенно...

— Здравствуй! — сказал мужчина, сидевший впереди героя, отвлекая Михайловича от размышлений. — Не думал, что встречу тебя сейчас, — в голосе улавливалась улыбка сквозь хохот.

— Кто это и чего это он ко мне обращается? — подумал Сергей. — Кто это вообще такой? Чего ему надо? Дядька какой-то взрослый. Маньяк? Или я тороплю события? — озадачился Сергей.

— Ну, так что? — продолжал пассажир по соседству. — Ну? Привет, не узнал?

— И почему моя бабушка никак не реагирует на это? — переводя взгляд на Зорю, продолжал свои размышления Курицын. — Общаться с чужаками ой как не хватало бы мне сейчас. Конец восьмидесятых. Тогда много маньяков повылезало. Они словно чувствовали, что грядёт конец этой стране. Стервятники клятые. Чего ему надо от меня? А может я излишне иронизирую по этому-то поводу? Так, а зачем он обращается ко мне? Почему бабушка молчит? — размышлял герой, стараясь не подавать виду своей панике.

Пожилая женщина в этот момент смотрела в окно, погрузившись в свои повседневные мысли и заботы. Она о чём-то размышляла своём, расслабив лицо, немного запрокинув голову назад.

— Ваня, садись, здесь свободно, — не утихал мужчина, сидевший впереди героя. — Ну, так ты сядешь или нет? — добавил незнакомец, смотря на человека, только недавно вошедшего в автобус. — Ты хочешь стоя ехать?

— Гриша, привет! — сказал второй мужчина и сел впереди Курицына. — Не узнал, честное слово. Ты на себя смотрел вообще? — добавил он, указывая на плечо собеседника.

— Так он не ко мне обращался, — с облегчением сказал про себя Михайлович. — Я-то ещё ребёнок и должен опасаться всяких незнакомцев. Нужно не забывать, что я ещё слишком слабый, — всё размышлял герой. — А впереди девяностые, тяжёлые и суровые.

— А что со мной? — пытаясь взглянуть через плечо, мужчина стал осматривать себя. — Где? Что? Я не вижу.

— У тебя спина вся в белой краске, — продолжая указывать, говорил второй. — Ты на какой скамейке сидел? Не увидел надписи, что она окрашена и сел? — хохотал Иван.

— Я никуда не садился, — опешил Григорий, напряжённо выкатив глаза. — Сильно заметно? Я не успею переодеться. Мне на работе нужно быть уже через полчаса. Как же так?

— Ха! — выдохнул сосед по месту. — Первый апрель — никому не верь! — засмеялся он. — Опять купился, — говорил мужчина, усмехаясь во всё обличье. — Видел бы ты своё лицо, Гриша. И так каждый год.

— Да ну тебя, Ваня, — махнул рукой первый. — Опять ты за старое. Не смешно! — в расстроенном тоне добавил он. — Вообще не смешно. Хватит ржать!

— Гриша! — сказал мужчина, и улыбка на его лице сошла на нет. — Тебя это обидело? — смотрел он на первого. — Ну, так сегодня День дурака. Это обычное дело. Не серчай, Гриша. Давай, улыбнись, друг.

— Они отвлекают меня, — подумал Курицын. — Мне что теперь, мне слушать их болтовню? — всё размышлял герой.

— Нет! — сквозь улыбку произнёс Иван. — А точно,... — продолжая держать улыбку на своём обличье добавил мужчина, — ...вечно я забываю про это каждый год. Ну, молодец, — перейдя на смех. — Подколол, Ванёк! Молодчина!

— Ну, ты чего? — выкатив глаза, сказал второй. — Я тебя, считай спас, ты ведь на работу едешь?

— А куда ещё, среда ведь? — вставил первый, насупив брови.

Мужчины общались повернувшись друг к другу, из-за чего Сергей отчётливо видел их гримасы. Бабушка продолжала смотреть в окно, она никак не реагировала на диалог соседей.

— Тебя ещё не раз так нагреют на работе, а так ты будешь готов. Осведомлён, значит вооружён. Я ведь не издевался. Смейся. Сегодня День смеха, День дурака. А представляешь, каково тем, кто родился в этот день? Смейся, друг. У тебя спина чистая! — всё не утихал Иван.

— Да я смеюсь. Всё хорошо, — махнул рукой собеседник и повернул голову к окну.

Ещё мгновение, он тяжело выдохнул. Второй, недоумевая, развёл руками.

— Что? — добавил он. — Что не так, Гриша?

— Ничего! — вставил первый.

— А ты слыхал про Железную леди? — тут же вставил Иван.

— Ты о Маргарет Тэтчер? — верну взгляд на друга, спросил Григорий. — И что я должен был слыхать? Это ты в газете работаешь, а не я. У тебя работа не пыльная, напечатал и рад.

— Ну, ты опять за старое? — закачал головой второй. — Настроения у тебя нет или что-то стряслось?

— Нет, просто ты иногда бесишь своими хихоньками и хахоньками, ну, честное слово, — бубнил сосед.

— Гриша!

— Что Гришка? — буркнул собеседник. — У тебя прямо не работа, а игра. А вот у нас сегодня на сталелитейном заводе будут подводить итоги работы за первый квартал. Мы все старались, чтобы сделать больше нормы, но как будет в итоге, узнаем только сегодня под вечер. Важно чтоб качество не упало у продукции. Мы все в ожидании. А это ни много ни мало нервирует. Ждём решения нашего руководство.

Глава 2. В автобусе (часть 2)

— Так ты премию ждёшь? — качая головой, спросил Иван. — Понимаю, Гриша. Это хорошее дело.

— Конечно, жду, все наши ждут, — скорчив лицо, продолжал первый. — Я волнуюсь. Переживаю. Начальник обещал. Просто, хочу машину купить. Ладно, не хочу о работе сейчас, что ты там про Маргарет Тэтчер начал? Давай глаголь! Её сейчас, итак, часто по телевизору показывают и во всех газетах она. Что там? Чего я не знаю? — заинтересованно смотрел Григорий на второго.

— Она завершает визит, — прошептал Иван. — Улетает, — продолжал он шептать.

— Чего так тихо? — от удивления первый изменился в лице. — Что-то случилось? — ещё больше развернувшись к своему собеседнику. — Чего ты шепчешь? — в голосе чувствовалось волнение. — Это что секрет?

— О ней много говорят, — продолжал второй говорить тихо.

— А чего шёпотом-то? — спросил первый, ещё больше заинтересовавшись темой разговора.

— Ну, рано ещё говорить, вот в газетах напишут, тогда и можно утвердительно заявлять, — объяснил Иван.

Второй мужчина краем глаза заметил Сергея и бросил на него взгляд, развернувшись назад. Герой в тот же момент опустил голову, стараясь сделать вид, что он не слушает.

— Чего ему надо? — подумал Михайлович. — Нашли о чём вести беседы, сбивают с толку, не дают нормально поразмыслить, — не довольствовал Курицын про себя.

— Жаль, конечно, — вздыхая, вставил первый, устремлённо опять смотря в окно.

— А чего жаль-то? — насупив брови, продолжая шептать, спросил Иван, отвлекаясь от Сергея.

— А тебе что-то не нравится? — недоумевая, задал вопрос Григорий. — Я что-то должен знать? — повернув опять голову к собеседнику. — Зачем ты вообще начал этот разговор?

— А чему радоваться? — буркнул второй. — Буржуйка прилетела, стоило нам сделать небольшое нисхождение. Ты что не замечаешь, как страна меняется?

— Перестройка, уже какой год, — ответил первый и замер в немом молчании. — Погоди, ты Перестройку считаешь этим небольшим нисхождением?

— А чего это она к нам прилетела? — на лице Ивана была вся серьёзность, как и в каждом произносимом им слове. — Значит, мы в чём-то уступили капиталистам. Не ясно еще, на какие жертвы пошли. И как это аукнется нам в будущем. И что потом? Ты не задумывался, Гриша?

— Ваня, я тебя не понимаю, — принялся так же шептать и первый.

— Небось, попросит Горбачёва стать более снисходительным, или границы ослабить заставят или снизить вооружение, — не утихал собеседник. — Она здесь не просто так, Гриша.

— И? — удерживая взгляд на Иване, спросил Григорий.

— На это давил и сам Рональд Рейган,... — продолжал второй, — ...он настаивал о ликвидации ракет средней и меньшей дальности. Это нас сделает уже не такими могучими в глазах врага.

— А откуда ты об этом знаешь? — сквозь улыбку спросил первый. — И почему они враги?

— А что нет? — всё шептал Иван. — С каких это пор мы друзья? Я про Советский Союз и Америку!

— Так Маргарет Тэтчер из Великобритании, — вставил Григорий.

— А какая разница? — возмутился собеседник. — Они нам не друзья! Европейцы или американцы. Мы оппоненты для них — враги. Вот они и ослабляют наше внимание. Одурманивают плюшками, они будут, не плюшки, так что-то другое. Я уверен, так и будет. Что здесь не ясно-то!

— А я ведь говорил о сокращении ракет Горбачёву, — принялся размышлять Курицын. — А если я забежал наперёд? Этого, наверно, ещё тогда самого разговора не было у них. А когда они подпишут этот договор? Наверно пройдёт не один год. Может это вообще секретная информация? Именно на тот момент времени, когда я говорил об этом. Может мне вообще не стоило столько говорить ему? Этого ещё могло не произойти. Или был только разговор между ними, а я внезапно осведомлён о нём. Ой, почему-то меня это начало волновать. Может не стоит и думать? А что, если...

— Ну, может и да, — сказал первый и пожал плечами, отвлекая Сергея от мыслей.

— Об этом ещё будут писать в газетах, — продолжал всё в том же тоне второй. — И визит Маргарет Тэтчер не беспочвенный. Они все пытаются разоружить нашу страну.

— Давай не будем о политике, Ваня, — сказал собеседник. — Это твоя работа — писать и знать всё это. Политика, все эти сложные обсуждения, хитросплетения, это всё не по мне. Я простой рабочий. И мне хватает тяжёлых задач на работе. Я ведь тебя не гружу нормами и пропорциями.

— Хорошо, Гриша, хорошо, — всё так же сквозь шёпот продолжал собеседник. — А о чём тогда? — повысив громкость своего голоса до уровня обычного.

— Об искусстве, у нас ещё десять-пятнадцать минут на дорогу, — сказал первый и посмотрел на свои наручные часы. — Да, ещё есть время.

— Это Монтана? — спросил второй. — Где ты их достал? Они ведь не дешёвые, — в голосе собеседника чувствовался не понятный тон, толи упрёк, толи заинтересованность. — А я всё люблю классику, механику.

— Мне подарили, — отводя руку с наручными часами, ответил Григорий. — Люблю что-то новенькое, заграничное. Хочется как-то выделится, чисто для себя.

— Американцы? — спросил второй и ударил первого в плечо. — Американцы тебе подарили? — добавил он и хихикнул.

— Перестань, Ваня, — вертя головой, подразумевая отрицательный ответ, ответил собеседник.

— Ясно, — улыбаясь в ответ, сказал Иван. — Ну, давай, предлагает тему.

— Кино! — сказал первый. — Вот это хорошая тема. Реально хорошая. Давай о кино. Не хочу я о политике, устаю на работе, хочу об искусстве. Давай о кино.

— Ну, и? — поправляя пиджак, спросил Григорий. — О каком? Художественное или документальное?

— Ты опять? — выкатив глаза, сказал собеседник и отвернулся к окну.

— Гриша, о каком кино ты хочешь поговорить? — уже более в серьёзном тоне продолжил сосед по месту. — Или ты думаешь, что я издеваюсь над тобой?

— А ты слыхал, правительство дало добро на некоторые фильмы? — смотря в окно, продолжил Григорий. — Или ты считаешь, их нужно запретить? — резко развернувшись к своему собеседнику.

— Ты о чём, Гриша? — скорчив лицо в наведенье, спросил Иван. — Больше конкретики? — вопрос не сходил с его лица. — Сам же сказал, что не хочешь о политике говорить, — усмехнувшись под конец. — Или ты о чём вообще?

— Фильм „Покаяние“, слыхал о нём? — игнорируя замечания товарища, продолжал первый. — Три года назад фильм положили на полку, и нигде и никому его не показывали. А тут внезапно...

— Не только слыхал, — обрывая собеседника, вставил Иван. — Я был на премьере.

— Был? — удивлённо произнёс первый. — Смеёшься?

Глава 2. В автобусе (часть 3)

— Гриша, нет! — воскликнул Иван. — Я был на премьере! Я действительно был на премьере этого кино. Я не издеваюсь. Я не шучу. Это не относится к первому апрелю. Я был там! Был!

— Ну, и как тебе? — охотно подхватил первый ответ товарища. — Хотя, чему я удивляюсь, ты журналист. И как ты вообще везде успеваешь?

— А ты от куда о фильме узнал, только недавно была премьера? — заинтригованно спросил второй.

— На работе от коллег, — ответил Григорий. — У нас есть ценители высокого искусства. Да и вообще об этом много кто говорит. Так, когда ты успел побывать?

— Если не ошибаюсь, то это было двадцать шестого января этого года, — начал неспешно говорить Иван. — Премьера состоялась в рамках недели грузинского кино в московском кинотеатре... — делая небольшую паузу, он протяжно произнёс последнее слово, — ...ой, забыл, вылетело из головы. А, вспомнил. Это было в „Тбилиси“, в кинотеатре „Тбилиси“, после чего картину наверняка станут показывать по всей стране. Скоро, но я не знаю когда именно, но скоро. И к нам, в Крым это картина придёт.

— Так ты был на премьере? — с удивлённым лицом смотрел на товарища Григорий. — Ты не шутишь? Ты действительно был на премьере этого кино?

— Нет, не шучу, — сдержанно ответил Иван. — Да, я был на премьере. Так что если ты хотел мне что-то невнятное всучить, то я слушаю. Потому, как осведомлён о кино. Ну?

— Что, ну? — недоумевая спросил первый. — Ничего я не собираюсь тебе всучить? Что за манера такая у тебя?

— Ты мне хотел этим что-то сказать? — сосед по месту продолжал всё в том же тоне. — Я слушаю тебя?

— Да ничего не хотел сказать, только то, что гласность нам больше раскрывает глаза, — принялся неспешно говорить Григорий. — Это что, плохо? Или ты будешь опять про капиталистов?

— Ты не понял. Вот конкретно об этом кино, это же аллегорическое повествование чёрной гимнастёрки Муссолини с усиками Гитлера и... — второй начал шептать, — ...пенсне Берии. Это кино поднимает флаг перестройки. Но как-то странно.

— А что не так? — вновь недоумевал первый.

— Не всё то кино, что доступно, есть нюансы, — кивнул собеседник.

— Ты слишком сильно заморачиваешься, Ваня.

— Скажите, это дорога ведёт к храму? — внезапно произнёс второй.

— Чего? — растерялся первый. — Ваня, ты это о чём вообще?

— Я спрашиваю, это дорого к храму приведёт? — не утихал мужчина.

— Какой ещё храм? — недоумевал собеседник.

— Это дорога Варлама, — интонация сменилась у Ивана. — Не эта улица ведёт к храму, — продолжал он.

— Какой храм, ты чего? — опешил первый. — Верующим стал? А мне клялся, что ногой не ступишь в храм.

— Тогда зачем она нужна? — вновь с прежней интонацией, всё не утихал Иван.

— Ты цитируешь какой-то текст? — дошло до первого.

— К чему дорога, если она не приводит к храму? — кивнул второй. — Мощное кино, я давно такого не видывал. Точнее, никогда ранее. Я случайно попал на премьеру. Был по работе в Москве. Но не все могут понять его верно.

— Ну, посмотрим, посмотрим, — вслед за вторым, кивнул и первый.

— Я уверен, этот фильм покажут и у нас, в скором времени. И не только его.

— Ну, так гласность же, — вставил Григорий. — Гласность вернёт нам кино, которое годами пылиться на полках, — переведя взгляд в небо, вновь устремившись в окно. — И мы сможем услышать музыку запрещённых авторов, которых уже никто и не вспомнит, и не расскажет за что их запретили. Так что успокойся. Всё идёт своим чередом. И никто нас не завоюет, Ваня. Просто мы одумались и поняли, что не нужны нам такие мощные запреты.

— Да когда же они заткнутся? — спросил себя Курицын. — Ну, это совершенно невозможно терпеть. Трепаться по чём зря. Я так не могу здраво мыслить. И уйти не могу, бабушка заметит. Да и что я ей скажу? Придётся терпеть, должны же мы когда-то приехать. Но, в их речах должно быть что-то положительно важное и для меня. Ну, да. Чего я возмущаюсь? Я этого времени толком и не помню. А так хоть буду понимать, какие мысли у людей в голове. Часы Монтана, припоминаю, у меня такие появились в старших классах, уже после развала СССР. А про этот фильм я не слыхивал, ну это и так понятно, в то время я слишком был мал. А вот по поводу моего разговора с Горбачёвым они прямо-таки меня натолкнули на мысль. А что если я предсказал то, что будет? Я поторопился? Вот незадача. Это плохо. Возможно два варианта последствий моей болтовни. Если они уже говорили об этом, Рейган и Горбачёв, то я, получается, владею секретной информацией. А если этот разговор только предстоит, то когда он состоится, после него, жди гостей. Они могут наведаться ко мне или к моей маме. Их будет, наверняка, интересовать вопрос о моей осведомлённости. Наверно, я так думаю, надеюсь, что ошибаюсь.

— Моя остановка! — резко приподнялся первый, восклицая на ударной гласной последнего слово, отвлекая героя от мыслей.

— О, ну наконец-то, — добавил про себя Михайлович. — Наконец-то, они свалят отсюда!

— Видал ОКА? — сказал Григорий и сел на своё место.

— Ты про машину? — уточнил второй.

— Моя! — указывая на небольшой легковой автомобиль через окно автобуса, сказал собеседник. — Одна из первой партии. ОКА ВАЗ-1111 опытно-промышленная партия.

— Почему автобус едет так медленно? — добавил про себя Сергей. — Когда же они выйдут?

— Как ты успеваешь быть самым первым? — усмехнулся Иван.

— Просто не женат ещё. Так был бы обременён, жена, дети, быт, обязанности, — сам понимаешь.

— А почему бы и нет? — спросил второй. — Ты всё время в цеху. Перерабатываешь, а есть чего ради? Не думал, наконец-то, остепениться?

— А куда спешить, — повернув голову в сторону соседа по месту, спросил первый. — Я ещё за границу хочу слетать. А будучи женатым это будет сложно сделать.

— А тебя там ждут? — в более серьезном тоне спросил второй.

— Кто знает, друг, кто знает, — улыбался Григорий. — К тому же, будь я женатым, не факт, что купил бы опытно-промышленный экземпляр.

— Кстати, а чего это ты в автобусе едешь? — скорчив лицо от неведенья, спросил Иван. — У тебя ведь есть машина. Ты её у завода теперь будешь держать?

— Жалко её изнашивать, — ответил собеседник. — Она же новая совсем! Я вообще думаю в гараж её загнать. Так сохранней. Сегодня стану на очередь в кооперативе. Должны выдать, у нас норматива выше нормы.

— Странный ты какой-то, Гриша. Машину купил, а не ездишь.

Глава 2. В автобусе (часть 4)

— Водила странный какой-то, когда он уже подъедет? — приподнялся со своего места Григорий. — Эй! Шеф! Эй! — окликнув водителя. — Остановку сделайте, пожалуйста.

— Да, сейчас, я лужу объезжал, прорвало, — ответил мужчина за рулём.

Автобус сделал разворот, все пассажиры в тот момент сместились в одну сторону. Раздался свист колёс, скользящих по мокрой поверхности асфальта.

— Сядь, Гриша! — сказал второй, дёрнув за руку своего собеседника. — Успеешь! Мы ещё не приехали.

— Да, — ответил Григорий и плюхнулся на кресло. — Да, да.

— И не волнуйся ты так, — продолжал Иван. — Если сделали работу, то...

— Не просто работу, — обрывая соседа по месту, вставил первый. — Мы сделали выше нормы, — резко повернув голову в сторону второго. — Это важно. Не понимаешь, потому как не знаешь.

— Понимаю, Гриша, понимаю, — добавил Иван и хлопнул друга по плечу.

— И почему меня теперь волнует разговор с Горбачёвым? — опять начал про себя герой. — Может не зря эти дядьки сели именно в этот момент в автобус. Да нет, ерунда. А может, и нет. Но они начали тему, которая меня сильно волнует. Теперь начала волновать. Дырявый патефон! А может я просто себе накручиваю лишнего? — всё размышлял Курицын.

Транспортное средство, наконец, остановилось. Двери раскрылись. Иван приподнялся раньше своего собеседника.

— Ну, ты идёшь? — спросил второй, направляясь к выходу.

— А тебе, что здесь сходить? — удивился первый, продолжая сидеть на своём месте.

— Да, мне рядом, до редакции совсем близко, — ответил Иван. — Давай, пошли.

— Рядом? — недоумевал собеседник. — Так она в центре.

— Ходить надо, у меня сидячая работа, — ответил второй. — Всё, пошли, пошли!

— Хорошо! — резко подскочил Григорий. — Пошли! — и он направился к выходу.

Мужчины вышли из автобуса и остановились у ларька с газетами. Первый вытянул из кармана металлический подсигарник, который хорошо переливался на солнце. В этот момент в городской транспорт зашло ещё несколько людей.

— Он едет на работу, а я уже со школы. Он что работает во вторую смену? Ай, не важно. Наконец-то,... — подумал Курицын, — ...тишина. Долгожданная и желанная тишина. Они так яро болтали, так бурно обсуждали свои интересы, что я не смог нормально сосредоточится на своих мыслях. С другой стороны, они мне чуть больше пролили свет на атмосферу происходящего. В этом тоже есть свои положительные стороны. Но, что это мне даёт? А ведь 1987 год, это, пожалуй, последний год романтического периода Перестройки, — всё размышлял Михайлович. — Увы, дальше будет только хуже. Странно, что я вообще что-то помню из этого. Да, система ещё сохраняется, об исчезновении КПСС ещё никто не помышляет. Жизнь ещё базово прежняя, но гласность несказанно расцвела и создала иллюзию. В ней и живёт этот Гриша. А Ваня всё верно говорит. Точно, что иллюзия. Иллюзия, что всё можно изменить так же быстро, как и выпустить в свет ранее немыслимые статьи и десятилетиями запрещённые книги. Наверно потому, в мои руки попала одна интересная книга о теоретической физике, которая увлекла меня и повлияла на меня в будущем. Видимо эти книги уже не подпадали под фильтр цензуры и быстро начали наводнять рынок. Да, но я никак не могу вспомнить её. Возможно, время может пойти под другим углом. Как же называлась эта книга?

— А в январе, что сказал Михаил Сергеевич? — прозвучал вопрос из уст очередного незнакомца, что сидел по правую сторону от героя.

— И что же? — спросил второй, сидевший впереди Курицына.

— Не помнишь, что он сказал о выборах? — спросил первый.

— Погоди, — сдвинулся с места второй и сел ближе к своему собеседнику. — Ты о чём, Коля?

— Не о чём, а оком, Женя, Женя, — добавил первый. — А я вот смотрел выступление и запомнил.

— Какое ещё выступление? — озадачился второй. — О ком ты? Ты про Галушкина на заседании?

— Нет, я не про Михаил Сергеевича Галушкина, — поправил Николай.

— А о ком тогда? — всё недоумевал собеседник.

— Я о выступлении генерального секретаря, — ответил первый. — Понял теперь?

— А, так ты об этом Михаил Сергеевиче, — качая головой, на выдохе произнёс Евгений.

— Да, а о ком ещё? — выкатив глаза, удивился собеседник.

— Ну, ну, и что же он такого этого мог сказать, а? — язвительно произнёс второй.

— Возьмите наши выборы, выборы должны быть выборами, а сейчас их нет, — монотонно произнёс Николай. — Я хорошо это запомнил. Сказал он чётко, лаконично и в тему! А главное смело и, можно сказать, актуально. Наболевшая тема.

— Очередные болтуны, — подумал Курицын. — Когда же мы приедем? — по-прежнему про себя. — Уже голова гудит. Ну, послушаю их, может что-то интересное узнаю об этом периоде. Я не помню этого времени. Слишком много лет утекло, выветрилось из моей памяти.

— Что, так и сказал? — заинтересованно спросил Евгений, смотря на своего собеседника.

— Он говорит о том, что политическая реформа не может не затронуть избирательную систему, — продолжал Николай. — На том же Пленуме ЦК выступал ещё народный артист Ульянов, помнишь такого? Не запомнил, что он сказал?

— Нет, не запомнил, ты у нас магнитофон, давай, вещай, — сказал собеседник и жестом пальца показал, будто он включил кнопку. — Давай, давай, вещай, ты в этом асс. И почему ты в театральный не пошёл? — добавил он сквозь улыбку. — Ну?

— Гласность, демократизм, самоуправляемость – три кита, которые могут вытянуть наши огромные проблемы, — монотонно произносил первый. — Вот что он сказал.

— А, вот теперь припоминаю, он ответил ткачихе вроде, Голубева, вроде. Она жаловалась, что мало освещается положительного опыта, что много критики. Да? — неуверенно спросил он. — Я прав? — всё с тем же сомнением добавил сосед по месту.

— Ага, — кивнул головой собеседник. — Так и было. Давай, напряги память, полезно её иногда тренировать, Женя.

— И Ульянов, игравший и оттепельных секретарей райкомов, и послевоенных председателей колхозов, и маршала Жукова, со всем своим темпераментом настаивает, очень хорошо ответил, — добавил второй.

— Так и было, молодец, — похвалил Николай.

— Ты льстишь мне, друг, — скромно улыбнулся собеседник. — Давай теперь ты, процитируй, включай кассету. Ты лучше такое запоминаешь.

— Что же писать, что у нас всё хорошо? — принялся монотонно говорить Николай. — Бояться кого-то обидеть? Уже было. И мне кажется, скромные вроде бы намеки – не очень ли газетчики размазались, не нужно ли их немного поприжать – очень опасны.

— Коля, как у тебя невероятно развита память, — принялся хвалить Михаил своего собеседника и хлопнул по плечу. — Как ты запоминаешь такое? И главное, ты произносишь именно с теми препинаниями, которые, по крайне мере, помню я.

— Не знаю, — скромно ответил Николай и пожал плечами. Он ещё так ловко закончил, — сказал первый и прокашлялся. — Вот в этом и есть партийная правда, — добавил сосед по месту, завершая цитату, всё так же монотонно.

— Одни болтуны, — сказал про себя Курицын. — Н-да, в моё время, уже во взрослое время, никто уже так не следит за этими заседаниями. Не то, что о Пленуме ЦК, в советское время все знали. Ух, было время. И оно пока ещё есть. Тогда и уважение было к правительству куда больше, чем в моё взрослое время. А какое моё взрослое время? Какой был год? Я попал сюда из какого года? Не помню, ничего не помню. И сдаётся мне, что того времени уже нет, нет в том состоянии, из которого я сюда прибыл. Странно, что я существую. Но что есть я? Лишь моё сознание и память? А может...

Автобус резко остановился, и бабушка перевела взгляд на Сергея, отвлекая его от мыслей. Она потянулась, разминая шею. А после опять посмотрела на героя.

— Всё, приехали, — сказала Евгения Ивановна. — Серёжа, поднимайся, мы приехали.

— Куда она меня привезла? — спросил себя Михайлович, удерживая молчание. — Наш дом явно не рядом с заводом. А завод на окраине. Куда мы приехали? — всё размышлял герой, подходя к окошку. — Кладбище? — добавил он вслух, замечая высокие надгробные чёрные плиты.

— Да,... — ответила Зоря, — ...мы приехали навестить твоего папу и дедушку. Мы не долго, мама нас дома ждёт.

Глава 3

Изнеможённые и напуганные войной люди, в испачканных и истрепанных одеждах, окружали оратора. Лишь их глаза горели надеждой. Люди нуждались в вере в лучшее. Отчаянные и встревоженные, они жадно ловили каждое слово священника, стараясь как-то отвлечься от тяжелой реальности. Неподалеку, за окнами, раздался залп орудий. Кто-то вздрогнул, а кто-то, не отвлекаясь, продолжал слушать священника.

— Не бойтесь дети мои, танков здесь нет, они уже всё разрушили. На горизонте ещё идут бои. Но мы не сможем одержать верх над немцами. Франсуа, спасибо, что приютил нас. Иначе бы мы мокли под дождём.

— Не стоит благодарностей, — ответил мужчина из толпы. — Так бы не поступил только отъявленный мерзавец и негодяй.

— Не знаю, куда бы мы пошли.

— Преподобный, не нужно меня хвалить, лучше не отвлекайтесь о темы, с которой хотели выступить.

— Чтобы сегодня не происходило, не бегите, оставайтесь здесь. Я знаю, что говорю. Доверьтесь мне. Завтра, поутру, вам стоит покинуть это место. Идите к реке, там спуститесь вниз, а после следуйте в сторону её ущелья. На мелководье пересеките реку и бегите в лес.

Священник пробежался взглядам по лицам людей.

— Да, ты прав, сын мой. Вы никогда не задумывались, — обращаясь к слушателям. — Почему именно когда наступает горе, сложности в нашей жизни или какая-то беда, мы обращаемся к Богу? Мы вспоминаем о Нём! Потому, что мы понимаем, насколько смертны, насколько беспомощны и слабы. Мы песчинка в бесконечных просторах Вселенной. И только Всевышний Творец может повлиять на происходящее. Но, должен ли он это делать? Должен ли он за нас принимать какие-то решения? Задумайтесь, — делая небольшую паузу. — Мы переживаем суровые испытания. Тяжёлое бремя на наших плечах. Выживание людей, это первостепенная задача. Особенно, это касается детей, — пожилой мужчина смотрел на спящую девочку на руках у матери. — Сегодня я познал новое откровение, дети мои, — пробегая взглядом по остальным. — Ещё одно откровение! Надеюсь, что они сохраняться, пойдут в массы и люди узнают правду. Я хочу вам признаться, мне сняться необыкновенные сновидения. Возможно, кто-то скажет, что это выдумка, пускай так считает он. Возможно! Но, что если это ниспосланные ведения от Творца? Что если они вещает их нам всем. Уверен я, вы тоже их слышите и видите, но просто не помните. Следует только открыть душу и раскрыть сердце. Вы все мне дороги, очень дороги. А следовательно, я могу вам поведать тайну. Эти писание лишь интерпретация моих снов, — приподнимая над головой черный прямоугольник. — Мой дневник, здесь я запечатлел свои мысли, — опуская бумажный переплет. — Я вложил сюда частичку души. Но это не учение Божье и не его трактат. Ни в коем образе, тьфу-тьфу, я не пытаюсь переписать святое писание или уменьшить его значимость, — мужчина тяжело вздохнул. — Последние ночи были дивными и очень ясными. Я хочу поделиться с вами тем, что поведали мне они. Они пришли ко мне, они пришли в сновидениях.

Какой-то мужчина подошёл к священнику и взял дневник. Ещё мгновение и он в тот же миг удалился.

— Храни его у сердца, мирной дороги, странствующий сын мой, — сказал он в след уходящему человеку. — Прошу, сохрани его, это последняя моё писание, — и пожилой мужчина опустил голову.

Заскрипела дверь. Незнакомец покинул помещение.

Люди молчаливо ждали его новых изречений. За окном ударила молния на мгновенье, осветив пустую сцену в дальней части концертного зала.

— Я кое-что вам расскажу, — продолжал священник. — Сегодня я вам поведаю одно из откровений, что пришли ко мне во сне. Ко мне пришло откровение, что сегодня произойдёт, я не в силах что-то изменить. Я лишь знаю, что будет. Но, какой исход этому, мне еще, ни видан. Они близко, и когда они войдут, не бегите. Молча принимайте происходящее. Знайте, всегда думайте об этом: „Мне не больно!“. Я знаю о чём говорю.

Люди стали шептаться. В помещении начался какой-то шум.

— Дети мои, успокойтесь. Успокойтесь! — поднимая руки. — Мы незнакомы, и пока ещё чужие друг другу люди. Но сегодня, в эту ночь, мы станем ближе друг к другу лишь потому, что мы должны пережить. Мы должны дожить до утра. А когда придёт рассвет, вы сможете выйти. А сейчас у нас ещё есть немного времени. Позвольте мне продолжить. Просто запомните, вы должны оставаться здесь. Так нужно. Я хочу, спасти вас, и только так потери будут минимальными, — сказал священник и тяжело вздохнул. — Господи! — приподнял он голову. — Дай мне сил, — он опять опустил голову и перекрестился три раза. — Я узрел сие виденье так четко, как книгу, книгу из шуринатской библиотеки, — продолжал священник.

фрагмент из вступительного монолога

священника в окружении выживших,

преподобный Делакруа Ментал,

события романа „Мир в пузыре.

Том 1: Иллюзия реальности“

https://author.today/work/177709