Назад дороги нет

Глава 1. Возвращение

Когда Николай свернул на знакомую проселочную дорогу, у него возникло странное ощущение – будто вся деревня ждала именно его. Слишком уж вовремя распахнулись деревянные калитки с облупившейся краской, громко зазвучали голоса. Сосновка словно сбросила старую кожу: несколько десятков покосившихся домиков превратились в уютные семейные гнездышки.

Деревня располагалась далеко от райцентра, а о большом городе, и говорить не стоит – четыре часа на автобусе. Потому, молодежь постепенно уезжала в поисках работы и лучшей жизни. В итоге, к началу нового века деревня почти вымерла. Двадцать четыре дома и те населяли в основном старики.

Поэтому, начало июня было особенным временем в Сосновке. К местным жителям на лето приезжали гости: дети и внуки. Вот в куче прошлогоднего, почерневшего песка копается свора малышей с пластиковыми ведерками. А вот по бескрайнему, заросшему сорняком полю носится породистая овчарка, которую наконец-то отпустили с поводка. В городе так не побалуешь. К тому же, здешние края славились удивительной природой – сосновые леса, меловые горы и родники с вкуснейшей и чистой водой.

Николай просиял.

В Сосновке он не был пять лет - с тех пор, как впервые женился и привозил показать матери свою столичную невесту. А потом все закрутилось: работа в две смены, постоянная усталость, разлад в семье, тяжелый развод, который Николай переживал куда сильнее, чем хотелось показывать.

И наконец – Надя.

Он женился на ней спустя всего пару месяцев после знакомства. Не смутило его ни наличие ребенка (Надя одна растила семилетнюю дочь Лену), ни полоумный бывший муж его благоверной, который все угрожал Николаю и обещал «разобраться». Таких угроз он слышал немало, благо никаких реальных действий не последовало.

А потом у них появилась Даша – их общая дочь, маленькая копия Николая. Те же большие голубые глаза и тот же упрямый взгляд. Николай не мог нарадоваться на дочек и красавицу-жену. Наконец, после долгих испытаний он почувствовал себя счастливым.

И вот, было решено: летний отпуск семья проведет в Сосновке, родной деревне Николая. Детей нужно было познакомить с бабушкой, а ему – наконец показать матери то, чего она ждала все эти пять лет – его семейное счастье.

***

Валентина Петровна встретила семью сына так, будто к ней приехали не четыре человека, а какая-нибудь иностранная уважаемая делегация. Наготовила целую кучу угощений всех видов и сортов, достала новые полотенца, которые вообще-то заготовила на свои похороны, но раз уж приехали дети, какая разница? Умирать она точно больше не собиралась.

Ленку приняла, как свою родную, а девочка, ни разу не бывавшая в деревне, ходила за новоиспеченной бабушкой по пятам, изучая местные достопримечательности: индюшек, уток и целую дюжину зеленых кустиков, на которых, как пояснила бабушка – скоро поспеет сладкая клубника.

- Баба Валя, а мы корову видели. Жалко, что карандаши забыли в городе, так хочется ее нарисовать – с восхищением и грустью рассказывала Лена.

- Тоже мне новость! Коров тут, дай Бог, еще не раз увидишь. Вы бы на холмы сходили, - Валентина Петровна с укором посмотрела на сына, открывающего бутылку самогона, - там, говорят, какие-то раскопки проводили, авось что осталось посмотреть. А карандаши я тебе найду, не переживай.

«Холмами» в Сосновке называли местность за деревней: просторное поле, усеянное разного вида полевыми цветами, пруд, поросший ряской (что, в общем-то, не мешало местным жителем ходить туда – «помочить ножки») и собственно – сами холмы, где возвели свои жилища, когда-то завезенные в Сосновку сурки. В деревне их называли байбаками. Если двигаться тихо, можно было посмотреть, как они выходят пообедать и пощипать свежую травку. Правда, только завидев человека, «часовой» пронзительно свистел, и грызуны разбегались по своим норкам. Чужаков здесь не любили и животные и люди. Пока в холмах работала археологическая экспедиция, сурки сидели в своих норках, как и местные жители. Ученые раскапывали курганы и искали останки древних скифов, а местные подозрительно шептались: «Не надо туда лезть, могилы же копают!».

- Да какие раскопки, ма, - Николай залпом выпил самогон из рюмки и закусил свежим огурцом. - Мы лучше на рыбалку сходим, как в старые добрые времена, с Куркиным.

Он задумался.

- Как он, кстати?

- Совсем свихнулся этот Куркин, - она помолчала, - сам сходи да посмотри, еще я Куркиным голову не забивала, тьфу!

Конечно, голову Куркиным она забивала. Так же как и Марфой – соседкой напротив, и Варварой Палной, и всеми-всеми остальными соседями, но виду не подавала. Только недавно исповедовалась у батюшки на предмет сплетен, которые с удовольствием собирала.

Что же касается Василия Куркина – в деревне он был «исчезающим видом». Пока вся молодежь безжалостно покидала свои родительские гнезда в пользу развития в городе, Куркин после мед училища вернулся домой.

Вернулся с беременной Катериной, поселился в старом доме и занялся двумя главными делами: работой фельдшером и воспитанием многочисленных детей. Их у Василия и Катерины было шестеро.

Жители деревни детям были с одной стороны рады – в их захолустье снова зазвучал детский смех, по улицам рассекали мальчишки на велосипедах и в окна иногда прилетали футбольные мячи. Какое-никакое веселье, и похвалить можно и поскандалить. С другой стороны, потомство фельдшера жалели.

До школы старшим детям приходилось добираться, как первопроходцам до новых земель. Несколько километров пешком и еще полтора часа на старом автобусе до райцентра. А летом, когда детям было принято шататься без дела – постоянно приглядывать за малышами. Да и жили Куркины бедновато. На зарплату деревенского фельдшера прокормить такую большую семью было делом нелегким, что уж говорить о чем-то сверх, вроде новых игрушек и модной одежды.

Николая предвзятое отношение матери к Куркину не смущало. Они с Василием вместе учились в школе, вместе бегали на речку, вместе охотились за лягушками на пруду. Да и если честно, больше идти было не к кому. Рядом жили, в основном, старики, других приезжих звать было неловко, да и к тому же – самогон уже приятно ударил в голову, а Васька жил прямо под боком.

- Пойду я, договорюсь порыбачить завтра, - объявил Николай, прихватив с собой еще одну бутылку.

Валентина Петровна неодобрительно поджала губы. Надя же только облегченно вздохнула. В последнее время Николай слишком много работал – две смены на заводе, вечная усталость и редкие выходные. Она не обиделась, пусть отдохнет. Тем более со свекровью они неожиданно быстро нашли общий язык.

***

- Васька! – закричал Николай, остановившись под окнами соседского дома. – Куркин, выхо-о-оди!

И на секунду ему снова стало шестнадцать.

Так же он стоял под окнами, когда звал Машку на свидание. Так же он звал Куркина, когда заходил за ним перед школой. Сейчас школы уже нет, что сталось с Машкой – одному Богу известно, зато Васька Куркин, вот он, здесь, как в старые добрые времена. Будто Сосновка все еще была той самой деревней, где по вечерам слышался смех соседей, где топились бани и смеялись дети, а мама не была сварливой Валентиной Петровной. Она была молодой и красивой Валюшей, как ее называл отец. Его тоже уже давно нет.

- Чего тебе, Колька? – из окна показалась недовольная физиономия Василия.

Николай не сразу его узнал. Черные волосы сбились на макушке, густая борода растрепалась. На мятой белой рубахе проступали темные пятна.

«Спился что ли», - подумал про себя Николай, но тут, же стало неловко. Сам пришел с бутылкой спиртного.

- Я даже поближе подойду, может, обознался? Пять лет не виделись, товарищ! А ты говоришь так, как будто я к тебе каждый вечер с бутылкой самогона прихожу.

Василий слабо улыбнулся.

- Прости, с Катькой разругались, ты проходи, калитка открыта. Посидим, выпьем.

Посиделки старых приятелей затянулись до глубокой ночи. Николай рассказывал Куркину о Москве, работе на заводе, о Наде и девочках. Говорил с гордостью, хоть и пытался это скрыть.

Василий внимательно слушал, улыбался и иногда задавал вопросы. Но стоило Николаю спросить о его жизни – замолкал и как будто замыкался.

- Вась, давай начистоту, - не выдержал Николай, - что случилось у тебя? Может, помогу, чем смогу?

- Ничем ты, Колька, уже не поможешь, - Он говорил странно, будто повторял давно заученные слова. – Ни мне, ни себе.

- Вась?

- Ты же все знаешь, все понимаешь где-то в глубине души, только нужно вспомнить.

- Че? Ты че несешь Васька?

Неожиданно, Василий переменился в лице. Глаза покраснели, обезумели. Он схватил Николая за плечи и начал трясти, как тряпичную куклу.

- Вспомни!!! Вспомни!!! – кричал Василий.

Николай опешил, пытался отстраниться от соседа, в голове промелькнула мысль даже ударить его. Так, просто, привести в чувства. Но что-то его останавливало. В глазах Василия читалось что-то такое, чего Николай никогда не чувствовал. Животный страх вперемешку с жалостью, к тому же, казавшийся Николаю таким знакомым.

- Вспомни Коля!!! Вспоминай!

Наконец, на крыльцо выбежала запыхавшаяся Катерина. Одетая в одну ночную рубашку, она на ходу накинула на себя халат и набросилась на обезумевшего мужа.

- Прекрати! Прекрати я тебе сказала! Совсем уже, надрался, как собака!

Василий неожиданно успокоился, повиновался жене и… заплакал, обмякнув у нее на плече. Катя взяла его под руку и повела домой. Лишь у порога она обернулась и бросила короткое:

- Прости, Коля.

Испуганный Николай еще несколько минут сидел во дворе, пытаясь понять, что произошло. Его напугало не столько поведение соседа, нет. Пьяных мужиков с белой горячкой он видел тысячи раз. Его испугало чувство, которое он ощутил, взглянув в глаза обезумевшего Куркина. Что-то до боли знакомое, пугающее.

- Бред какой-то, - пробормотал Николай.

Он встряхнул головой, допил последнюю рюмку самогона и отправился домой.

В кровати он еще долго ворочался. В голову лезли дурные мысли, и постоянно крутилась фраза Василия. Вспомни. Что вспомнить? Да еще и этот взгляд.

Списав все на опьянение, Николай, наконец, уснул.

А утром, Куркина и его семейство никто не обнаружил дома. Все восемь человек бесследно исчезли.

Глава 2. Трещина

Николай проснулся рано утром. Голова немного гудела — отголоски вчерашних посиделок с соседом. Где-то за огородами лениво закукарекал петух. Ему ответил другой — уже ближе, через улицу. За домом негромко звякнуло ведро, кто-то выгонял корову на пастбище. Из открытого окна тянуло запахом свежесваренного кофе и дымом березовых поленьев — странное сочетание города и деревни, которое существовало только летом, когда приезжали дачники.

Николай вышел на крыльцо, потянулся и глубоко вдохнул утренний деревенский воздух. Он был прохладным, влажным и густым от запаха травы. Над лугом висел молочный туман, а за ним медленно поднималось солнце, окрашивая верхушки сосен в золотистый цвет.

За столом уже сидела Надя.

— Доброе утро, — улыбнулась она, наливая чай.

— Доброе, — Николай чмокнул ее в затылок. — Девчонки?

— Еще спят.

Николай кивнул и машинально посмотрел в сторону.

Дом Куркиных тихонько стоял, погрязший в утреннем тумане. Калитка была приоткрыта, но не было слышно ни детского крика, ни ударов мячом о соседский забор. Машина — старая белая «Нива» — стояла там же, где и вчера вечером. На веревке все еще висело полотенце, забытое после стирки.

Он невольно нахмурился.

— Странно…

— Что? — Надя отвлеклась от дамского романа, который с упоением читала все утро.

— Куркины.

— А что с ними?

— Да… так, ничего.

Он хотел рассказать о вчерашнем разговоре с Василием, про его странное поведение и не менее странное чувство, которое поймал Николай на мгновение. Но так и не смог объяснить сам себе, почему считает это важным.

После завтрака он все-таки решил пройтись, посмотреть на окрестности родного места, вспомнить улицы, на которых когда-то прошло его детство.

Возле колонки возился дед Стефан — худой, как жердь, в выцветшей майке и резиновых сапогах.

— Здорово, Колька.

— Здорово, Стефан Петрович.

— Осваиваетесь?

— Да потихоньку.

Николай кивнул в сторону дома фельдшера.

— Не видел Куркиных сегодня?

Старик даже не обернулся.

— Да уехали, поди.

— Куда?

— Да хтознай, в город, наверное.

— Машина стоит.

— Ну, так на автобусе.

Дед пожал плечами и снова занялся колонкой, словно разговор был закончен.

Через несколько домов баба Нюра что-то активно высматривала в грядках, окруженная компанией двух толстых пушистых котов.

— Баб Нюр, Куркиных не видела?

— Ваську-то? Не видела, хотела давление померить с утра — нету их.

— А не знаешь, куда уехали?

— Да кто ж их знает. Молодые. Захотели да поехали.

Николай молча пошел дальше. Странно, очень странно. Нет, не тот факт, что Куркины внезапно покинули свое жилище, нет. Странно то, что Николая эта ситуация трогала. Будто на подкорке была вшита программа: что-то здесь не так. Отгоняя от себя эти мысли, он поплелся домой.

— Есть чем заняться, в конце концов, — подумал он, стараясь не забивать голову мыслями о соседях.

***

Как уже было сказано, летом деревня жила иначе. Словно весь год она спала, дожидаясь июня.

Во дворах снова натянулись бельевые веревки, из бань тянулся запах распаренной древесины. Дети гоняли велосипеды по пыльным дорогам (об асфальте здесь не слышали, ближайшая дорога была проложена в десятках километров), играли в прятки между сараями, запускали бумажных змеев.

Кто-то чинил крышу, кто-то белил забор. Вот дед Стефан и молодой инженер из Волгограда спорили о рыбалке, а вот возле колодца незнакомые мужики обсуждали цены на бензин. Казалось, время здесь текло медленно. Не потому, что его было больше, просто его никто не замечал. Никто не торопился на совещание, никто не считал минуты до прибытия вагона метро. Все просто жили моментом, и это подкупало городских жителей, в том числе и самого Николая, который, казалось, уже забыл об этой непосредственной легкости.

После обеда Надя решила сходить к реке. Ленка сразу побежала ловить кузнечиков, а маленькая Даша довольно лепетала, сидя в коляске. Николай несколько раз окунулся в поросшую ряской холодную воду и доложил, что купаться еще рановато. Вода не прогрелась. Набрав в маленькое пластиковое ведерко несколько ракушек для Ленки, и вдоволь налюбовавшись местными видами, семейство направилось домой.

Они шли по знакомой тропинке через сосновый лес. Солнечные лучи пробивались сквозь кроны длинными золотыми полосами. Под ногами мягко пружинил прошлогодний мох. Где-то высоко стучал дятел.

И вдруг Николай остановился. Совсем ненадолго, на секунду. Ему показалось.… Да нет же, не показалось. Он был уверен, что знает это место. И знает не просто по воспоминаниям из детства, нет. Он вдруг отчетливо увидел в памяти большой серый камень, лежащий за поворотом, и ноги сами понесли его туда.

— Коль, ты куда? — Надя остановилась в недоумении.

Подойдя к поросшему мхом камню, Николай наклонился. Что-то промелькнуло в высокой траве. Небольшой плюшевый медвежонок с одним оторванным глазом. Он поднял игрушку и машинально стряхнул с нее сухие иголки. Сердце вдруг неприятно кольнуло: игрушка была ему знакома. Он видел медвежонка вчера, когда Лена играла с местными детьми. Игрушку весь день таскала с собой Маша Куркина, нежно прижимая к груди.

— Пап!

Позвала его Лена.

— Ты чего там застрял? Дашке жарко, пойдем дальше.

— Сейчас, иди пока, я догоню.

Нет, маленькие девочки не бросают своих игрушек в лесу. Он прекрасно помнил, как вчера Маша расплакалась, уронив медвежонка в лужу, и как Катя полчаса сушила его на солнце. Так что же делали здесь Куркины поздней ночью или ранним утром? Почему не вернулись за медвежонком, ведь у маленькой Маши точно была бы истерика из-за его пропажи?

Николай огляделся. Лес молчал: никаких следов, никаких детских голосов. Только ветер качал верхушки сосен. Он сунул игрушку под мышку и быстро догнал Надю и девочек.

***

Вечером он снова подошел к дому Куркиных. Его встретила все та же тишина. На крыльце лежала газета. Калитка все так же была приоткрыта, будто хозяева собирались вернуться через пять минут.

Николай постучал в окно. Никто не ответил. Постоял немного, потом снова посмотрел на медвежонка в своих руках. Что-то внутри неприятно сжалось. Не страх, пока еще нет. Скорее ощущение, которое невозможно описать словами, будто он пропустил что-то очевидное. Что-то настолько простое, чего не замечали все вокруг.

Он еще раз посмотрел на пустые окна. За его спиной смеялись дети, где-то играло радио, кто-то колол дрова. Деревня жила своей обычной летней жизнью. Только Николай больше не мог избавиться от мысли, что эта обычность — неправильная и чужеродная. Словно в безупречной картине появилась едва заметная трещина.

И чем дольше он на нее смотрел, тем сильнее ему казалось, что трещина становится шире.