Найти и не сдаваться!

Глава 1

«…сказал брат брату: „Это моё, и то моё же…“»

Неизвестный автор. «Слово о полку Игореве».

На улочках, ведущих к порту, было значительно тише.

На улочках было лето Калифорнии и солнце в зените.

Жарко. Пыльно. Душно.

Двух-, трёх- и даже четырёхэтажные дома по обе стороны улицы отбрасывали узкую спасительную тень только на одной стороне улицы, на тротуар.

Прохожие предпочитали эту — тенистую, которая была торгово-коммерческой.

Эту, на которой вывески магазинов с витринами: «Баранки и бублики. Свежая выпечка. Лавка братьев Караваевых» — где за прилавком стоял бородач в засаленном фартуке; магазин «Кац, Шац и Кальтербруннер» с инструментом для начинающего копателя: ломы, кирки, лопаты и это вот всё — всё, что могло превратить мечту в золото или в могилу.

Два салуна для джентльменов, желающих пропустить стаканчик виски с содовой или, по желанию, можно и привозной зубровочки на березовых бруньках.

Но не в такую жару, а попозже. Впрочем, двери открыты и, как положено, — открываются в обе стороны, с десяти утра до последнего клиента, а клиенты здесь бывали разными — и те, кто пил молча, и те, кто начинал стрелять после третьего стакана.

Отделение банка «Додсон и Додсон», с вооружённым до зубов охранником, скучающим на деревянном стуле у входа.

У охранника и дробовик «Винчестер», и два револьвера «Ремингтон» на поясе в кобурах с заклёпками, или наоборот — дробовик у него «Ремингтон», а револьверы системы «Винчестер».

Мужчина, идущий по другой стороне улицы, не смог разглядеть наверняка, где у охранника «Ремингтоны», а где «Винчестеры».

Он шёл по солнечной стороне. Медленно перекатывал табачную жвачку с нижней губы к верхней и потом обратно.

По деревянным мосткам тротуара гулко стучали подкованные каблуки, звенели армейские кавалерийские шпоры.

Он был одет в запылённое длинное пончо с индейским узором, широкополую шляпу, отбрасывающую тень на верхнюю половину лица, оставляя видимой только недельную щетину с проседью.

Руки его были спрятаны под индейское пончо. Локти расставлены в стороны, так, как будто он держал на поясе обе руки. А быть может, держал их на парочке надёжных шестизарядных, системы «Ремингтон» или «Винчестер». Не видно.

Поравнялся с офисом крупнейшей частной охранной компании «Шерман и Ли», занимавшим весь первый этаж доходного дома. Остановился. Осмотрел лошадей у коновязи.

«Добрые, добрые лошадки. Для таких дневной переход в сорок миль будет нипочём. Даже по такой жаре. Добрые лошадёнки, добрые», — так подумалось мужчине.

Прочёл надпись на одном из полдюжины плакатов, прибитых к стене мелкими сапожными гвоздиками.

— Боб Тилбот. Разыскивается. Живым или мёртвым. Вознаграждение: тысяча долларов или пятьсот рублей серебром, — прочитал, рассмотрел внимательно рисунок разыскиваемого в анфас; провёл рукой по щетинистому своему подбородку и добавил, — нет, не похож.

Человек, разглядывающий плакат, и был тот самый Боб Тилбот.

Сапоги его, армейские, кавалерийские, почти новенькие, со шпорами, были всего пару недель назад сняты с молодого лейтенантика в ущелье Койотов. Лейтенантик был как раз в форме «Шерман и Ли». Размер подошёл отлично. То, что надо, оказался размерчик — в самый раз.

Лейтенантика уже наверняка совсем доклевали грифы, ветерок прерий, горячий у самого песка, гнал мимо него перекати-поле, которое тот не мог видеть, от того, что глазницы его были пусты теперь, и от того, что он был теперь мёртвым лейтенантом.

Боб Тилбот прочёл и надпись-девиз над входом в офис. Она гордо гласила: «Шерман и Ли — мы правопорядок!»

Прочёл и густо сплюнул накопившейся табачной слюной на доски.

Достал из заднего кармана ковбойских штанов губную гармошку. Сдунул с неё крошки чего-то такого всякого и крошки табака, приставил к губам и сыграл короткую музыкальную фразу.

Вроде бы совсем обыкновенную, но в то же время такую пронзительную, что если услышать такую издалека в тишине ночью, где-то там — в прерии на востоке, там — ближе к горам, там, где ничья земля, — кровь застынет в жилах.

В ней послышится и завывание одинокого койота, и трещотка гремучей змеи, и улюлюканье команчей, пляшущих у ночного костра свои зловещие ритуальные танцы, одним команчам по смыслу понятные — потому и зловещие.

— Свежая пресса! Покушение на русского императора! Открытие строительства перегона железной дороги от Касса-Флоренс до Феникса! Свежая пресса! — услышал Боб Тилбот со стороны салуна.

У входа в салун стояла большая дубовая бочка из-под пива, на ней сидел мальчишка-газетчик. Из огромной, несоразмерной с мальчишкой кожаной сумки торчали нераспроданные за утро газеты.

Мальчишка без энтузиазма, нараспев зазывал безразличных идущих мимо.

Двери из салуна отворились настежь. Скрипнули на петлях в обе стороны — и туда, и сюда, остановились.

Покачивающейся походкой на тротуар вышел морячок торгового флота, которому, судя по виду, не было так уж и жарко в этот полдень для виски с содовой.

Мальчишка-газетчик оживился.

— Свежая… — и тут же потерял интерес, оценив опытным глазом уличного торговца нетоварное состояние морячка.

Боб Тилбот направился прямо к мальчишке, перейдя улицу прямо перед проезжавшим лихачом.

Орловский рысак, белый в яблоках, впряжённый в открытую пролётку, дёрнулся, встал, избегая столкновения.

Бородатый лихач в ярко-красной атласной косоворотке, расшитой золотой нитью, приподнялся на козлах, злобно потряс плетью в спину такого-разэтакого наглеца.

— Куда прешь! Холера! Зыркай по сторонам-то! Э-эх! Нажрался, холера, ужо. Выстегнуть поперёк рожи тебя, для науки!

Лихач был не прав. Боб Тилбот был трезв.

Лихач вновь грозно потряс в спину пьянчуге плетью.

— Но! Пошла, пошла, залётная!

На такое обращение в свой адрес Боб Тилбот не обратил внимания вовсе, как будто ничего и не произошло. Направляясь к мальчишке, ещё на ходу нашарил что-то в кармане.

Цзинь!

Медная монетка взлетела в воздух над головой мальчишки-газетчика, отправленная ввысь щелчком пальцев Боба. Она заискрилась в полёте, блеснула своими сторонами на солнце.

Ловкий мальчишка в мгновение ока соскочил с бочки, поймал её налету в кулачок.

Ещё в полёте определил мальчишка двухкопеечную русскую. Русские червонцы обеспечены золотом. А скопить медных копеек до полного червонца оставалось мальчишке всего ничего.

Тогда сможет разменять на золотой с профилем русского императора. Таких у него было уже четыре в одном потайном месте, про которое никто не знал: ни младшая сестрёнка, ни даже матушка с батюшкой.

Он радостно затараторил, доставая из сумки пахнущую типографской краской газету:

— Свежие новости, сэр! Кто стоял за неудавшимся покушением на русского императора! Публикация номеров выигрышных билетов лото! Леопольд Нейршейлер открывает модный салон на «Пяти углах»! Банк «Додсон и Додсон» финансирует на паях строительство перегона железной дороги от Касса-Флоренс до Феникса! Свежая пресса!

Боб Тилбот взял в руки газету, развернул. Откинул широкополую шляпу на затылок. Открылся густой, тёмно-коричневый загар и быстрые, как у хищной птицы, глаза, бешено скачущие по строчкам.

Глаза остановились, потом ушли куда-то в даль далёкую над краем газеты. Он издал звук не звук, рык не рык…

— Ы-ы-ы-ы-ы-ы, — потом добавил сквозь стиснутые, пожелтевшие от жевательного табака зубы, — Додсон и Додсон.

Боб Тилбот двинулся дальше.

***

Двести лет тому назад, буйные в те давние времена испанцы, а ныне слегка поостывшие, слегка угомонившиеся, ибо их пыл укротили новые буйные — те, что пришли со старыми мушкетами и новыми амбициями, — открыли у побережья Тихого океана этот узкий пролив, зажатый между скалами, будто самим Богом предназначенный стать вратами в новые земли.

Назвали пролив красиво — Золотые Ворота. Местечко же на берегу, где первые поселенцы построили миссию из белого камня, назвали в честь Святого Франциска, хоть сам святой вряд ли ступал на эту землю, пахнущую солёным ветром и чабрецом.

14 июня 1846 года произошло эпохальное для этих мест событие. На международном Базельском конгрессе в Швейцарии, где дипломаты в напудренных париках спорили до хрипоты над картами, была провозглашена нейтральная территория — штат Калифорния.

Государство-не-государство, страна-не-страна, республика-не-республика, в которой государственные функции исполняли торговые компании: американская, русская, испанская, французская, английская, немецкая и так далее — все, у кого хватало золота на взятки и смелости на авантюры.

За модель были взяты уже известные к тому времени примеры британских и голландских Ост- и Вест-Индских компаний, чьи корабли бороздили океаны в погоне за прибылью. Противоречия и юридические коллизии разрешались многочисленными двухсторонними, трёхсторонними, многосторонними договорами, в которых ломали головы в третейских судах и юристы, и черти, и даже ангелы, если бы те спустились с небес.

Но вернёмся к изначальным испанцам.

Знали ли испанцы двести лет тому назад, что название будет пророческим? Вряд ли!

Однако следует уточнить — какое из двух названий оказалось пророческим.

Конечно, первое.

Святости на этой земле, ни тогда — двести лет назад, ни в текущем настоящем, если кто-то отчаянный решился бы искать её в этих краях, то нашёл бы такой совсем мало — разве что в потрёпанных молитвенниках старых монахов да в потускневших фресках полуразрушенных миссий.

Нашли в Калифорнийских предгорьях вовсе иное. Этим иным стало — золото! Золото! Золото!

И святости в людях, если таковая ещё оставалась, стало значительно меньше. Нечего и говорить о святости деловым людям, если в Калифорнии золото! Особенно тем, у кого в глазах загорался тот самый блеск — холодный, ненасытный, бесовской.

А деловые те люди не заставили себя ждать. Началась золотая лихорадка. Для кого-то эти ворота и вправду стали золотыми — но лишь для горстки счастливчиков, а для остальных — позолоченной ловушкой.

Как только весть разнеслась попутными для неё ветрами на все четыре стороны. А для такой вести все ветра на всех широтах и меридианах станут попутными. Золото! Оно манило, как маяк во тьме всем, большинству принося лишь пот, кровь и пустые карманы.

Потянулись к здешним краям, казалось, со всего света, накатывая в порт мутными потоками: искатели-старатели всех мастей и те, что вовсе без масти — оборванные, голодные, но с горящими глазами; «торговцы-всем-что-захочешь» — эти будут первыми там, где зазвенела монета, и последними, кто уйдёт; за ними потянулись романтики и авантюристы, мечтавшие о славе, но получившие лишь синяки да долги; «оптимисты-сделай-себя-сам», верившие в свою звезду, пока не натыкались на нож в тёмном переулке; искатели приключений и «горе-искатели-на-свою-задницу», чьи кости теперь белели где-то под палящим солнцем.

Бог весть, кто ещё в довесок, коих можно назвать без лишней церемонии — просто всякий человеческий сброд. Назвать и оказаться правым на их счет, ибо среди последних немало: дошедших до ручки попрошаек, шаркающих по пыльным улицам в поисках корки хлеба; шлюх, чьи наряды когда-то были шелковыми, а теперь походили на тряпьё; карточных шулеров с вечно потными ладонями; воров и бандитов, для которых жизнь человека стоила дешевле бутылки виски; душегубов таких, что не приведи Господь.

С богоискателями-пилигримами со времени начала лихорадки стало туго. Богоискатели в порт Сан-Франциско не пребывали теперь вовсе — их заменили те, кто искал не Бога, а удачу, и находил лишь разочарование.

От Франциска осталось одно имя. А дух его, если и витал тут, то испарился, как и не было его ни в лагуне, где чайки кричали над волнами, ни в прериях предгорья, где ветер гнал перекати-поле, ни в самих горах, ни на склонах, ни в ущельях, ни на перевалах.

Нет, не найдёшь ты его — духа святого.

Прокатись хоть до самой конечной станции Касса-Флоренс по новой железной дороге, миновав по пути: и Форт Росс, и факторию «Русской железорудной компании», а после и Нью-Гринсборо, там пересядь в дилижанс «Пинкертона», запряжённый восьмёркой гнедых, да скачи хоть до самого восточного побережья в столицу Американских Штатов Вашингтон.

Нет, нет, нигде не найдёшь.

Порт задыхался. Он не был изначально рассчитан на такое нашествие. Вынужденная начавшаяся реконструкция-расширение портовой структуры не прибавляла порядка, а усугубляла толчею и хаос. Груды ящиков, бочки с вином, тюки с хлопком и прочее — всё это громоздилось вдоль причалов, мешая движению.

На рейде порой ждало по несколько кораблей, чтобы занять место у пирса. Лихорадка.

Этот жаркий летний день в порту был таким же, как многие — суета, суматоха, кавардак, дым коромыслом — наиболее точные описания.

***

По деревянным мосткам тротуара гулко стучали подкованные каблуки, звенели армейские кавалерийские шпоры.

Улица вывела Боба сначала к железнодорожным путям, вдоль которых он дошёл до вокзала за какую-нибудь четверть часа с небольшим.

Проходя мимо фасада вокзала, выполненного в стиле неоклассицизма с элементами нарышкинского барокко, Боб не слышал радостного восклицания, прозвучавшего в зале первого класса.

***

— Князь! Илья Ильич! Ты ли это? Голубчик мой! Вот так встреча! — услышал у себя за спиной молодой человек лет двадцати пяти.

Молодой человек был одет в приталенный дорожный костюм из лёгкого серого твида, укреплённый на локтях вставками. В укороченные спортивные сапоги фирмы «Цеппелин-Эдвардс» тонкого нубука на длинной шнуровке заправлены брюки, а на носу — очки стиля «велосипед».

Он обернулся и увидел перед собой бакенбарды а-ля Франц Иосиф — широкие, с усами и гладко выбритый подбородок.

— Батюшки мои! — изумился молодой человек. — Миша! Друг детства! Откуда ты взялся?

Троекратно по-русски облобызались.

— Сколько зим, сколько лет! Лицей!

— Да!

— Царское село!

— Да!

— Пунш по ночам и старая плешивая бестия Никифор. Помнишь? — бакенбарды Франца Иосифа сделали шаг назад, расставили в стороны руки, как будто держали в них два арбуза, и изобразили смешную походку.

Оба рассмеялись.

— А флигель-адъютант Ростопчин! Всегда пьяный, как швед. Помнишь ли, душа моя, Илья Ильич, флигель-адъютанта? С аксельбантами. Важный! Павлин!

«Франц Иосиф» изобразил жестами и пьяного Ростопчина, и его золотые аксельбанты, и эполеты заодно.

— Всё помню, Миша, друг, всё помню.

— Я, брат, знал, я, брат, вот знал, что встретимся тут. Я так и сказал себе — а вот встретимся с Ильёй непременно. Мне говорили про тебя. Да, мне говорили. Говорили, ты в Форт-Росс. А ты тут. Так ты служишь? Как ты здесь? Я по совместительству с военным министерством. Служил было столоначальником. Станислава имею. Да вышел в отставку. Пустое всё — не моё. Теперь во «Втором Российском страховом от огня обществе» состою товарищем председателя правления. Наш девиз — от огня возрождаюсь! Слышал такой?

— Нет, Миша, не доводилось, не слышал такого, — Илья Ильич пожал плечами, улыбаясь.

— Так что ты думаешь! Тут делегация к Воронцову, к наместнику, из министерства. Быстро сюда и обратно. Говорят, нашли какую-то особую глину. Я, брат, в этом ни в зуб ногой. Что-то по химической части. Большой проект! Какие-то материалы. Что-то для каких-то летательных аппаратов, говорят. Говорят, что тяжелее воздуха. В общем, что-то совсем спиритическое. Представь — летательные и тяжелее воздуха! Ну, да я, брат, ни в зуб ногой. А Воронцов, как никак, не то что бы седьмая вода на киселе, но двоюродный мне дядька. Ну, ты знаешь.

— Я знаю, Миша, я знаю.

— Вот взяли меня, как саквояж. Выгорит там что или нет у них — Бог ведает, а интерес свой имею. Шахер-махер, ну ты понимаешь. А дядька-то меня и не любил никогда, — бакенбарды перешли на заговорщицкий шёпот и приблизились к Илье Ильичу вплотную, — только это тет-а-тет, между нами, сам понимаешь. Ха-ха! Ах, всё пустое! Ты-то как сам? Рассказывай, душа моя, Илья Ильич! Что, тут у вас — бурлит она, шумит она, русская Калифорния? Аж у нас там слыхать. Ну, как ты? Рассказывай. Да ты посмотри, каков ты стал! Что, женат?

Лицо Ильи Ильича омрачила пробежавшая тень.

— Ты знаешь, Миша — мне по моему состоянию жениться не стоит.

— Ах! — друг детства сконфузился от произошедшей неловкости. — Что, не отпускает тебя лихоманка?

Илья Ильич отрицательно покачал головой.

— А что доктора?

Илья Ильич пожал неопределённо плечами. Видя, что старый приятель от случившегося конфуза не может подобрать слов, взял разговор в свои руки:

— Последний приступ был два года назад. Насилу выкарабкался. Пока Господь милует.

— Ну, так что же… ну, так что же… — не мог ещё подобрать правильных слов друг детства, ища выхода из всей этой внезапной неловкости.

— Миша! — Илья Ильич дружески потряс товарища за плечи. — Как я рад, как же я рад нашей с тобой встрече! А помнишь, как мы Никифору в рукомойник хну добавили?

— Аха-ха-ха!!! — рассмеялись вернувшиеся жизнерадостные бакенбарды Франца Иосифа и показали ещё раз Никифора, но уже с крашеными хной волосами.

***

Когда «Франц Иосиф» сел в пролётку, поданную к главному входу железнодорожного вокзала, к тому самому лихачу в красной вышитой рубахе, встречавший его, сидевший рядом на кожаном стёганном сидении щеголь с накрученными усами кончиками вверх сказал:

— Трогай, любезный! — когда пролётка тронулась, спросил: — А кто сей? Кто это был с тобой, душа моя?

— Лицейский друг, князь Шишкин.

— Князь?!

— Князь. Илья Ильич — большого драгоценного сердца человек.

— Князь?! И что он?

— Да, как-то не договорили. Как-то так всё мельком, на ходу…

— Нет, правда, князь? Это не из тех ли Шишкиных, что при Мономахе и Иване Калите?

— Из тех самых. Натурально.

— Подумать только! И холост?

— Да.

— И здесь?

— Да, здесь.

— И давно?

— Точно не скажу. Года четыре.

— Погоди-ка, погоди-ка. Послушай, послушай, послушай-ка, душа моя — у меня же тут тётка из Беклемишевых — по отцовской. У неё две дочки на выданье. Так может, представить князя, коль холост?

— Он болен.

— Как так? А что такое?

— Вроде падучей. Приступы жуткие. Случаются Бог весть по какой причине.

— Ай-яй-яй-яй! И что же?

— Доктора говорят, что каждый может статься для него последним.

— Ай-яй-яй-яй! Да-с-с-с… ай-яй-яй-яй… Карамбольное какое положение-то, — «усы кверху» покачал с досады головой. — Ай-яй-яй-яй…

С полминуты под стук копыт оба помолчали.

— Ай, пошла, пошла, залётная! — разрядил молчание лихач и присвистнул.

Белая в яблоках лошадь орловской породы прибавила хода.

— А знаешь, душа моя, какого тунца подавали у Беклемишевых на день ангела тётки? Во! Пальчики оближешь, а как всё просто, как всё гениально! Чинёная гречневой кашей, просто с огурцами и зеленью. И всё! И всё! Пальчики, пальчики оближешь, душа моя.

И «усы кверху» показал руками так, чтоб было ясно, что размаха его рук не хватает — такой вот огромной была та рыбина на день ангела тётки.

Бакенбарды Франца Иосифа на это в задумчивости проговорили, как бы самому себе:

— Большого, большого…

— Огромного, душа моя, просто огромного!

— Большого, золотого сердца человек, князь.

— Да-с… ай-яй-яй… — и «усы кверху» опять покачал с досады головой.

Глава 2

«Так ведь не будешь же, не будешь, — услышал князь Илья Ильич Шишкин в тот момент, когда орловский рысак в яблоках, взмыленный и усталый от калифорнийской жары, скрылся из виду за пыльным поворотом, оставив за собой лишь облачко пыли.

Крупный мужчина, похожий на медведя, только что вышедшего из зимней спячки, сидел на корточках у вокзальной стенки, опиравшись на неё спиной так, будто это была родная печь в деревенской избе. Он неторопливо, с наслаждением истинного знатока, откусывал от свежей буханки белого хлеба, прожевывал каждую крошку, словно дегустируя изысканное блюдо, и запивал из стеклянной бутылки молока с широким горлышком.

Трёхцветная кошка — чёрная с белыми и рыжими подпалинами, словно живое воплощение калифорнийского заката — просительно заглядывала на буханку, мурлыча свою кошачью песню. Рядом с кошкой, в небольшой выемке между досками тротуара, образовалась лужица молока.

— Так ведь не будешь же, — повторил мужчина, глядя на кошку с доброй усмешкой, отломил большой кусок хлеба и протянул ей.

Та подошла к руке не сразу, сначала совершила плавное движение влево и вправо, обнюхала воздух, улавливая все оттенки запахов — и свежего хлеба, и кожи мужчины, и чего-то ещё, что знала только она, и вернулась обратно лакать молоко из лужицы.

— Не положено тут такое! — бросил в сторону сидящего мужчины, на ходу, проходящий мимо, одетый в засаленную спецовку составителя составов, от которой пахло углём и машинным маслом.

Мужчина искоса посмотрел на проходящего снизу вверх, подняв бровь, словно удивляясь, что кто-то осмелился нарушить его уединение. Ничего не ответил, лишь ещё раз откусил от булки, сделав это с таким видом, будто демонстрировал, кто здесь настоящий хозяин положения, и ещё отпил молока, глядя прямо перед собой.

Минут через пять появился другой, вышедший из главного входа вокзала. Этот уже, судя по знакам различия на форме железнодорожника — смотритель торгового двора или, возможно, телеграфист. На воротнике его сюртука, сшитого из чёрного сукна, красовались аккуратные погоны со знаками отличия, соответствующими коллежскому регистратору — человеку, привыкшему к порядку и дисциплине.

— Любезный, так не положено! — сказал тот, который скорее всего был телеграфистом, и указал пальцем на кошку, спускаясь со ступенек с важностью чиновника, уверенного в своей правоте.

Подошёл вплотную к сидевшему, остановился напротив, исполненный служебного достоинства, но без лишнего рвения — видно было, что человек он не злой, просто привык, чтобы всё было по правилам.

— Для приёма пищи — зал ожидания и ресторация, — добавил он, кивнув в сторону здания вокзала, где за стеклянными дверями виднелись накрытые белыми скатертями столы.

Сидевший мужчина, не спеша, измерил взглядом коллежского регистратора снизу вверх и обратно, словно оценивая его габариты, отломил от края батона горбушку, заткнул горлышко бутылки аккуратно, отправил бутылку в боковой карман баула из прочной парусины и, опираясь на колено рукой, медленно поднялся, сказал глухим, но спокойным голосом:

— Ну, и денёк…

Когда он встал во весь свой богатырский рост, оказалось, что он почти на две головы выше регистратора, а размаха плеч его хватило бы на полтора таких коллежских — плечи, казалось, были способны удержать на себе целый мир.

Коллежский регистратор, наблюдавший картину, похожую на то, как в студёных водах Северного Ледовитого океана переворачивается айсберг, открывая свою подводную часть, сделал шаг назад, почувствовав, как почва уходит у него из-под ног.

— Кхе-кхе… — прочистил он горло, внезапно осознав, что его авторитет тает, как снег под калифорнийским солнцем, — не положено…

Служебное достоинство тот, который скорее всего был телеграфистом, обрёл по пути обратно, пару раз обернувшись назад, будто проверяя, не преследует ли его этот русский великан.

— Вижу, вы чем-то расстроены, — обратился князь Шишкин к русскому богатырю, стоявшему под палящим калифорнийским солнцем.

— Тепереча, бьюсь об заклад, погонят без билета с вокзала-то, — ответил мужчина, пробуя на крепость завязанный на бауле узел, который выглядел так, будто мог удержать даже самого чёрта, — думал заночевать. Кабы ранее подумать, что билетов быть не может. Да, как знать загодя, что такое тут столпотворение вавилонское. Говорят, может, будет какой возврат. Говорят, ждать.

— Куда же вы теперь? — спросил князь.

— То есть где остановлюсь? Не знаю, право… В городе будет накладно — денег даром переплачивать. Думал, что на вокзале, да теперь точно погонят. Как пить дать, погонят без билета. Как считаете?

В этот момент он бросил возиться с узлом и впервые посмотрел на князя прямым, открытым взглядом, в котором читалась и надежда, и сомнение.

— Как считаете, барин, погонят без билета иль так можно? Какие у них тут порядки? — спросил он, словно обращаясь к знатоку местных нравов.

— Право, затрудняюсь… — замялся князь, направив свои васильковые глаза к небу, где плыли редкие облака, подумал, — нет, затрудняюсь сказать определённо.

— Погонят, — уверенно заключил мужчина, словно уже смирился с этой мыслью.

— Так что ж, куда вы теперь? — с искренним участием спросил князь.

Мужчина почесал затылок, оглянулся вокруг, словно ища ответ в пыльных улицах Сан-Франциско, пожал молча плечами.

— И что, билетов нет вовсе?

— Начисто! — ответил тот, разводя руками, будто показывая пустоту вокруг.

— И в первом классе тоже? — с недоверием спросил князь, поднимая брови.

— Накладно, в первом, барин, — ответил мужчина, понизив голос.

— Ах, да… — протянул князь и вдруг обрадовался, как ребёнок, хлопнув в ладоши, — так это вовсе тогда ерунда! Ну, какая же это вовсе тогда ерунда, право слов!

Мужчина не понял, про что это так незнакомый барин — толи издевается, толи на голову дурен? Кинул взгляд из-под бровей сверху вниз, собираясь уже взвалить на спину баул, который казался лёгким, как пёрышко, в его руках.

— Вы погодите-ка. Вы вот что, — заговорил князь с излишним жаром, словно боясь, что его опередит сама судьба, — я совершенно не стеснён в средствах. И даже напротив! Так позвольте мне оказать добрую услугу, как соотечественнику! В первом классе, наверное, остались билеты! Так позвольте приобрести для вас один.

— Не… — начал было мужчина, но князь перебил его.

— Но почему же? — спросил он с искренним недоумением.

— Не можно так. Не приучен я задарма, — ответил мужчина, опуская глаза.

— Да это вовсе не задарма, как изволите выразиться. Это… это… Это в знак солидарности! Как соотечественнику, стало быть, попавшему в затруднительное…

— Не… не можно такое, — упрямо повторил мужчина, хотя в его голосе уже слышались сомнения.

— Вот как… — васильковые глаза князя потухли, как свеча на ветру, — жаль… ну, раз так…

Князь уже собирался уйти, но вдруг вспомнил о старой русской традиции — отказаться от предложенного трижды — так, как заведено было в старину. «Так же и Годунов принял шапку Мономаха после третьего обращения в Троице-Сергиевом», — вдруг вспомнилось ему.

— Я вас очень прошу, не откажите в возможности оказать совершенно посильную и незначащую для меня, в смысле финансового, то есть, а не в каком-либо ином, не подумайте, смысле… — видя, как стоящий перед ним замялся с ответом, князь вновь быстро и с жаром, чтобы не упустить момента, заговорил, — Вот и прекрасно! Пойдёмте, пойдёмте! В зале первого класса всенепременно будут билеты. Я даже не сомневаюсь в этом ни на секунду. Князь Шишкин.

Князь протянул руку — она потонула в ладони мужчины.

— Рука-то у вас, однако, какая! — с удивлением смотрел на неё князь, — а вообще, мне кажется, что видел вас где-то. Внешность ваша, такая приметная, такой знакомой кажется. Да не могу припомнить.

— Ха-ха! — лукаво улыбнулся мужчина, толи детскому добродушию князя, толи такому счастливому разрешению жизненного затруднения.

Он зажал баул между ног, распустил узел, который поддался ему, как старый друг, достал сложенный в восемь раз большой — в аршин по сторонам — холст, обтрепанный бахромой по краям, будто побывавший в десятках передряг. Развернул, показывая князю с гордостью, как знамя.

— Во! Иван Сусанин!

С холста на князя смотрел рекламный плакат циркового представления, пожелтевший от времени, но сохранивший яркость красок. На плакате вверху и понизу надписи, выведенные витиеватым шрифтом: «Не пропустите! В „Саду Эрмитаж“! Смертельная французская борьба!» И понизу надпись: «Иван Сусанин против Чёрной Маски!» В центре плаката, искусным художником, был выполнен портрет маслом того самого мужчины, стоявшего перед князем — такого же могучего, но в трико и с бородой, как у настоящего сказочного богатыря.

— Иван Сусанин! — произнёс он и сложил на груди руки, как на портрете, опустил их вниз и добавил: — Так-то Герасим я буду. Уж больно похож на этом — решил хранить. Обычно и так и сяк выходит. А этот ничего себе вышел.

Князь вновь хлопнул в ладоши радостно, как мальчишка на ярмарке!

— Юбилейный день города! Владивосток! Манеж! Я вас там видел! — воскликнул он, словно разгадав сложную загадку.

— Было дело, — ответил Герасим, удовлетворённый таким произведённым эффектом, убирая холст обратно в баул с бережностью, с какой хранят семейные реликвии.

— Ну, пойдёмте, пойдёмте же, Герасим! — князь предложил жестом проследовать в здание вокзала, где пахло дорогим деревом и свежей краской.

***

Паровоз, блестящий, как новенький пятак, стоял под парами, выпуская клубы дыма, которые растворялись в голубом небе. Напротив паровоза, на платформе, была сооружена трибуна, украшенная лентами и бантами в бело-красно-синей символике цветов флага Североамериканских Соединённых Штатов — символ нового порядка в этих диких землях.

Играл духовой оркестр пожарной дружины города, медные трубы которых сверкали на солнце, как золото. Звуки бравурного марша разносились далеко вокруг, смешиваясь с криками чаек и гудками пароходов в гавани.

На трибуне, в центре, стоял Додсон Старший — мужчина около шестидесяти лет, с лицом, словно высеченным из гранита. Это был глава правления банка «Додсон и Додсон», человек, чьё слово значило здесь больше, чем закон. Второго Додсона не было нигде видно, но личный секретарь банкира Пибоди присутствовал, именно там, где и положено — с правой руки от шефа, готовый в любой момент подхватить упавшее перо или записать очередное гениальное решение.

Там же, на трибуне, ещё была хорошо одетая дама, державшая над собой изящный маленький зонтик от солнца, и протестантский священник с лицом, на котором читалось вечное недовольство греховностью мира. Пока Додсон Старший не начинал речь, они говорили друг с другом о чём-то незначительном, но важном для них.

Толпа под трибуной состояла из хорошо одетых людей — банкиров, купцов, чиновников, среди которых газетных корреспондентов выделяли репортёрские блокноты в руках и невидимая постоянная внутренняя решительность нестись сломя голову в любую часть города, туда, где происходят новости, способные взбудоражить публику.

Оркестр сыграл туш, и наступила тишина, как перед грозой.

Додсон Старший начал речь голосом, который звучал, как гром среди ясного неба:

— Железные дороги — это кровеносная система быстро растущей экономики Калифорнии. За железными дорогами будущее. Наше с вами будущее экономического процветания! Они играют огромную роль и имеют большое значение для развития человечества как целого. Мой банк и в дальнейшем намерен инвестировать в их строительство. Да, да, господа, у нас большие и, можно сказать, очень большие планы в этой отрасли.

— Кровеносная система экономики Калифорнии! Блестяще! — повторил за Додсоном репортёр и немедленно записал всё это в свой блокнот скорописью, боясь упустить хоть слово.

— Могу без преувеличения сказать, что тут мы являемся одним из лидеров финансового сектора штата. Кроме того, в следующем году мой банк «Додсон и Додсон» планирует открытие новых отделений в городах штата Калифорния и в Аризоне. Сколько, Пибоди? — повернулся он к секретарю.

— Всего три в Калифорнии и одно в Аризоне, — проговорил Пибоди, придвинувшись ближе к шефу, как тень.

— Одно? — Додсон скривил гримасу, будто попробовал что-то кислое.

— Три в Калифорнии, одно в Аризоне, — повторил Пибоди.

— Кроме того, в следующем году банк «Додсон и Додсон» планирует открытие новых отделений. Три в городах штата Калифорния и три в городах Аризоны, — уверенно заявил Додсон, глядя на толпу, как полководец на войско.

Пибоди прикрыл глаза, как бы считая в уме. В уме получилось, что три больше, чем один, и спору нет, так, пожалуй, даже лучше. По крайней мере — звучит лучше — это точно.

Потом ещё было продолжение краткой речи председателя правления, в которой он говорил о прогрессе, будущем и золоте, которое, как известно, любит тишину. В процессе звучали аплодисменты, в конце — овация, как на премьере в опере.

Потом ещё и протестантский пастор, поставленным голосом, словно читая проповедь, произнёс свою речь, упомянув Ветхозаветных пророков Исаию и Иеремию. Его речь стала ещё более краткой, дабы не утомлять собравшихся на жаре, а вовсе не потому, что про Исаию и Иеремию собравшимся было неинтересно.

Впрочем… да — не интересно… Не было видно, чтобы кто-то из репортёров записывал за пастором — все уже устали от слов.

Хорошо одетая дама не сказала ничего, но в особо пафосных моментах обеих речей аплодировала с большим энтузиазмом, будто от этого зависела её жизнь.

Оркестр. Фанфары. Стали расходиться — событие не такое, чтобы стать жареной новостью в вечерних газетах. Только один из корреспондентов — молодой, только начинающий карьеру на этом поприще, заторопился в здание вокзала на телеграф, боясь упустить сенсацию. Остальные, опытные и матёрые, разбрелись по платформе и закурили папиросы, зная, что новость в редакции газет уйдёт посредством телеграфа вечером, в череде иных, оптом. Так дешевле.

— Я представитель прессы! — возмутился хорошо одетый корреспондент, пытаясь прорваться в вагон за Додсоном, Пибоди и пастором, но строгий кондуктор остановил его жестом, требующим предъявить билет, как того требуют правила.

— Этот со мной, — сказал председатель Додсон, и репортёра пустили в вагон, где пахло кожей и дорогим табаком.

Там он занял место рядом с двумя молчаливыми личными охранниками председателя, лица которых ничего не выражали. Вооружены оба были дробовиками «Винчестер» и парой револьверов «Ремингтон» на клёпаных широких поясах.

Машинист паровоза, загорелый и потный, ждал сигнал к отправлению, ухватившись за ручку парового свистка, готовый в любой момент оповестить мир о начале движения.

Его помощник, стоял в угольном отделении, где было жарко, как в аду. Он поплевал на руки, воткнул лопату в кучу угля, оперся на лопату ногой, тоже ждал. Лицо его было в саже.

Состав от Сан-Франциско до Касса-Флоренс, состоящий из двух вагонов третьего класса и одного первого, тронулся под свисток начальника вокзала. Начал выстукивать на стыках колесами расстояние и время.

За окном скоро появился не городской пейзаж с его суетой, а бескрайняя прерия. Оранжевый, на грани красного, песок, кактусы, редкие заросли колючки и… Да, вот, пожалуй, и всё. Прерия. Калифорния.

Песок, кактусы, колючки, еле различимая чёрная точка в небе — это гриф-стервятник кружит и кружит. Всё кружит и кружит над песком, над кактусами, над колючкой, выискивая добычу.

И где-то там — невидимое даже из вагона первого класса золото. Золото, которое, как известно, обманет многих, но не всех.

Князь Шишкин и Герасим сидели на мягких кожаных сиденьях первого класса напротив друг друга, как старые знакомые. Оказалось, что им в одну сторону — в Форт-Росс.

Под мерный стук колёс, как не начаться беседе. Она завязалась сама собой сразу, как поезд покинул платформу, набрала обороты вместе с движением состава, а сейчас оба уже общались, как старые друзья, которые не виделись сто лет.

Это магия стука колёс так влияет на мало знакомых и таких разных людей, вероятно.

— И тут Корф и говорит мне… — продолжал свою историю Герасим, размахивая руками, как мечами.

— Корф? — переспросил князь, наклоняясь вперед.

— Директор, — пояснил Герасим, словно это объясняло всё.

— Ах, да! Корф, — кивнул князь, хотя ясно было, что он не совсем понимает, о ком речь.

— Так вот и говорит — во втором раунде лечь под Чемберса Пепса. Не было такого никогда между нами. С чего такое, думаю. Ну, смекаю. А это не сложно. Видать, поставил Корф на тотализатор немало. Опосля выяснилось, что не он один. Я тогда этого ещё не знал. Что не один. Я в контору. Гляжу — там на меня один к трём. Один к трём, князь! Один к трём! Против кого? Против Пепса?! На меня против Пепса один к трём! Ну, думаю, шельмы, поставили вы немало, чтоб такой, как это называется у них, коэффициент вышел. Хорошо, говорю Корфу. А сам…

Между рядов прошёл важный кондуктор, в зелёном двубортном длинном сюртуке, с малиновыми выпушками, на восьми пуговицах, в фуражке с кокардой. На кокарде крестообразно положены топор и якорь — символы порядка и надёжности, и так же на всех восьми пуговицах — топоры да якоря. Первый класс!

Герасим замолчал, подождал, пока кондуктор пройдёт дальше, как человек, знающий цену словам и умеющий хранить секреты.

За спиной раздался голос кондуктора. Да такой бархатной глубины, важности и расстановки в словах, что подстать двубортному сюртуку с якорями.

— Господа, кто желает, чай, шампанское, лёгкие закуски, — пропел он, как певчий в церкви.

Словно певчий октавист басом-профундо пропел с клироса: «чай, шампанское, лёгкие закуски». За голос такой, видать, и служил в первом классе.

— Хорошо, говорю я Корфу. Во втором так во втором. А сам взял свои рубли, все до единой копейки и всё на себя поставил. Всё до копейки! — продолжил Герасим, размахивая руками, будто снова боролся.

Герасим хотел стукнуть своим пудовым кулачищем по коже первого класса, но удержался, вспомнив, где находится.

— Ну, а потом что? — в нетерпении, с неподдельным интересом спросил князь, как ребёнок, слушающий сказку.

— Потом-то? — переспросил Герасим, делая драматическую паузу.

— Да, как всё вышло. Поборол ты Пепса? — не унимался князь.

— Бороть не стал, — загадочно ответил Герасим.

— Как?! — глаза князя округлились, как блюдца, — Насмерть?!

— Да что ты, Илья Ильич! Насмерть никак не можно. А так. Придавил ему артерию. Он и заснул, — объяснил Герасим, делая жест, будто душит невидимого противника.

— Господи… А потом? — прошептал князь, боясь пропустить хоть слово.

— Потом два дня скрывался на Хитровке, где даже воздух пропитан страхом. Деньги-то я поставил через надёжного человека. Ну, а как деньги то получил свои с выигрыша, так ноги в руки и бежать. Позже сразу выяснилось, через того же надёжного человека, что акромя директора, ещё и урки московские, по договору с ним, с директором, стало быть, тоже деньги свои поставили на Пепса. Да не простые деньги, а котловые их. Общие — котловые, стало быть, деньги. За такие-то деньги у них особый спрос промеж себя и с иных. Ну, тут думаю — вовсе туши свет, Герасим. Бежать надо, пока на нож не поставили. Ну, вот бежать и пришлось. Что бы на нож-то, стало быть, не посадили урки. Лютый народ, отпетые, — закончил Герасим, глядя в окно, где мелькали кактусы.

— История… Однако, ты, Герасим, не прими слова моего к сердцу близко. Да, вроде, как тоже не по-честному это у тебя вышло, — осторожно заметил князь.

— Э-э-э, князь! — совсем не обиделся на это Герасим, напротив, улыбнулся даже, — с волками-то жить, по-волчьи и выть.

— Да-а-а, вот так история, — протянул Илья Ильич, осмысливая услышанное, — это ж вовсе, чёрт знает, что за история такая твоя, Герасим. Какой-то «Декамерон» чистый, плутовской прямо, или «Сатирикон» Петрония!

— Э-э-э… — Герасим махнул рукой, будто отмахиваясь от назойливой мухи, — это ещё что. Много всякого было. А Корф тот гад. Гад каких мало. Про него ни один из цирковых и слова доброго не скажет. Мироед, кровопийца первостатейный. Такого вздуть не грех вовсе. А с урками московскими мне детей не крестить. Да те почитай, что через одного — висельники и зря землю топчут, да небо коптят. Однако лютый народец, опасный.

— Да, история… — задумчиво произнёс князь, глядя на мелькающие за окном пейзажи.

— А что за книжки такие, князь? — спросил Герасим, указывая на стопку книг князя, которые вместе с кожаным саквояжем составляли весь его багаж.

— Это я свой заказ забирал в Сан-Франциско. Тут разные книги. Из России и Европы. В большей части по медицине. А вот эту подшивку журнала медицинского департамента военного министерства за 1864 год я особенно ждал, — объяснил князь, поглаживая корешок книги.

— Так ты, князь, по медицинской части служишь! — догадался Герасим.

— Служить не служу, но по медицинской — это ты верно угадал, — улыбнулся князь.

Колёса на стыках стучали так же ритмично, тени кактусов стали длиннее — вечер приближался, а вместе с ним и конец пути. Но впереди у этих двух таких разных людей было ещё много дорог — и буквальных, и жизненных.

Глава 3

Из переписки князя Шишкина и земского врача «Н»:

«…на этом месте сердечно Вам благодарен, князь, за позволение обращаться к Вам согласно официально принятой в Российской Империи формы титулования — «Ваше сиятельство», не забывая, однако, что Вами позволено такое не более двух раз за письмо. На этом месте не имею возможности изобразить мою улыбку. Воистину, и велика, и могуча родная речь наша, а все же для письменного её изложения не хватает такого лаконичного символа. Быть может, грядущие наши потомки додумают и это, изобретя некий знак, передающий улыбку на бумаге, подобно тому как нотные знаки передают мелодию».

«…серию моих статей под общим названием: «Состояние медицины в уездах Владимирской губернии и её развитие», а также журнал Покровского очередного земского уездного собрания, с обсуждением доклада, посвящённого «устройству родовспомогательных отделений с приютами для призрения подкидышей». Особенно рекомендую обратить внимание на статистику детской смертности — цифры эти ужасают, но именно они заставили наше земство всерьёз заняться этим вопросом».

«…, а идти надо пешком версты две. Извозчиков в этом Богом спасаемом городе вообще нет. Земскими лошадьми по разъездам к городским больным пользоваться не полагается. У городских же мещан редко у кого окажется лошадь. Нечего делать — иду, проклиная в душе эту грязь, что липнет к сапогам, и этот вечный дождь, что пронизывает до костей. А ведь ещё надо донести чемодан с инструментами — тяжёлый, как грехи наши…»

«…весьма неохотно соглашаются поступать в больницу, разве в крайних случаях или когда болезнь такого рода, которая и по их собственному мнению требует больничного лечения, или же когда заболевший бездомный и безродный бобыль, за которым некому ухаживать. Да и кто их осудит — в больнице кормят скудно, уход плохой, а то и вовсе случается, что вынесут оттуда ногами вперёд. Народная молва разносит такие вести быстрее, чем ветер по степи».

«…невежества в среде, будто бы образованных… будто бы… Особенно поражает, когда подобные взгляды высказывают люди, имеющие дипломы университетов. Вчерашний разговор с уездным предводителем дворянства просто поверг меня в уныние — этот господин всерьёз считает, что холера распространяется через «миазмы», а не через заражённую воду!»

«…что будто бы курная изба служит отличным дезинфицирующим средством против эпидемических болезней и разного рода насекомых. Но то и другое совершенно неверно! Несмотря на огромное преобладание курных изб, большую частоту возникающих эпидемий, как в моём участке, едва ли можно себе представить. Эти тёмные, прокопчённые помещения, где целыми семьями ютятся в тесноте и духоте — настоящие рассадники заразы. А что касается насекомых — так они там просто кишат, особенно клопы, которые, кажется, чувствуют себя полными хозяевами положения».

«…реальности моих будней на поприще медицины, Илья Ильич — одновременно и столь близкий мне, и столь далёкий мой корреспондент… Порой, возвращаясь поздно вечером с вызова, мокрый, усталый, с руками, дрожащими от напряжения, я думаю — а знает ли кто-нибудь из тех, кто рассуждает о народном здравии в столичных салонах, каково это — тридцать вёрст трястись на телеге по разбитой дороге, чтобы добраться до умирающего ребёнка?..»

***

В начале пути состава на Касса-Флоренс широкая, казалось, что бесконечная равнина прерии, изредка перехваченная цепью холмов, через два часа дороги начала громоздить их в сливающиеся возвышенности по обе стороны от железнодорожного полотна.

Солнце клонилось к закату туда, где земля сходилась с небом неровной линией предгорья, окрашивая всё вокруг в золотисто-багряные тона. Длинные тени от вагонов ложились на насыпь, будто пытаясь догнать уходящий поезд.

Чешуйчатая ящерица прерий эукариота, из семейства игуан, выбралась из-под валуна — своего полуденного убежища, где спасалась от палящего солнца. Забралась наверх, растопырила лапки и замерла, сливаясь с поверхностью валуна.

Ветер пронёс мимо неровный шар перекати-поле, который катился, подпрыгивая, словно живой. Шар остановился рядом с валуном, зацепившись колючками за сухую траву. Один глаз ящерицы уставился на шар, вторым она вертела во все стороны, высматривая опасность.

Со стороны заката, из-за гряды холмов, раздалось три отрывистых лая койота, четвёртый перешёл в протяжный вой, эхом разнёсшийся по долине. Голос этого одинокого хищника звучал тоскливо и в то же время угрожающе.

Старожилы-старатели, видавшие и слышавшие всякого, говорили, что команчи передают так тайные сигналы между собой. Но возможно, это была просто песня одинокого зверя, обращённая к уходящему солнцу.

Перед глазами машиниста возникла гряда холмов, в которой многие тонны динамита прорубили проход для прокладки путей. Скальные породы по бокам выемки ещё хранили следы взрывов — чёрные подпалины и неестественные сколы. Состав пошёл в гору, замедлился, и паровоз начал тяжело дышать, выпуская клубы пара.

— На лопату! — скомандовал машинист паровоза своему помощнику, вытирая пот со лба засаленным платком.

И тому пришлось начать основательно подбрасывать угля в ненасытную топку, которая пожирала его труд с жадностью дракона из сказки.

***

В вагоне третьего класса, по понятным причинам, интерьеры были гораздо скромнее, чем в первом — жёсткие деревянные лавки, потрёпанные временем, стены, выкрашенные дешёвой краской, уже потерявшей первоначальный цвет, маленькие закопчённые окошки.

Мужчина в широкополой шляпе, надвинутой на лицо, как казалось его соседям, — проспал у окна с самого отправления поезда и только проснулся, когда солнце начало бить ему прямо в глаза. Он потянулся, достал одну руку из-под индейского пончо, подняв указательным пальцем поля шляпы вверх. Глубоко вздохнув прелым воздухом вагона третьего класса, спросил хриплым от сна голосом:

— В какую сторону комната для джентльменов?

Сбоку от него и напротив он увидел ровные ряды китайцев, прибывших последним судном в порт Сан-Франциско — маленьких, скуластых, в одинаковых синих хлопчатобумажных куртках и соломенных шляпах. Теперь они направлялись наниматься на работу туда, где работа сейчас была — на строительство новой ветки железной дороги.

Оглядел всё пространство — одни китайцы. Их лица были непроницаемы, как маски, а тёмные глаза смотрели куда-то внутрь себя.

Жестами ему показали, что ближайшая комната для пассажиров третьего класса в соседнем вагоне — в ту сторону.

— Разрешите, джентльмены… — протиснулся между китайских коленок, плотно заполнявших обе деревянные лавки, и направился «в ту сторону», стараясь не задеть никого своим пончо.

Когда он шёл по центральному проходу, кованые его каблуки гулко стучали о доски и звенели кавалерийские шпоры — звук, явно незнакомый обитателям Поднебесной. Некоторые из них вздрагивали, оборачиваясь.

«Додсон и Додсон» передвигал массовую рабочую силу в зону начинавшегося строительства. Это был чётко отлаженный механизм — пароходы из Гонконга, переполненные вагоны, а потом — долгие месяцы каторжного труда на жаре.

Деньги за железнодорожные билеты будут вычтены впоследствии из зарплаты рабочих, и не только за это — ещё за инструменты, за жильё, за воду. Об этом они узнают уже по прибытии на место, когда будет поздно что-то изменить.

— Джентльмены! — поприветствовал второй вагон китайцев Боб Тилбот, приложив два пальца к своей шляпе в небрежном приветствии. Его голос звучал иронично.

На двери искомой комнаты красовалась табличка с надписью «Для джентльменов», хотя вряд ли кто-то из пассажиров этого вагона мог претендовать на это звание.

Через десять минут Боб Тилбот был уже на крыше вагона третьего класса, ощущая под ногами лёгкую вибрацию идущего поезда. Придерживая на ходу шляпу, чтоб её не сдуло порывом ветра, двинулся к голове состава, туда, где белые клубы дыма выдувала в прерию паровая машина, натужно одолевая подъём в гору. Его тень, вытянутая заходящим солнцем, скользила по крышам вагонов.

***

В вагоне первого класса, как раз в тот момент, когда Боб Тилбот проходил по его крыше, председатель правления банка «Додсон и Додсон» диктовал репортёру тезисы, которые должны были попасть в крайнем случае в завтрашний утренний выпуск новостей газеты «Звезда Касса-Флоренс». Он сидел в глубоком кожаном кресле, попивая виски со льдом, который тихо позванивал в хрустальном стакане.

— В утренний номер! Не позже! — подчеркнул он, стукнув стаканом по столику. Лёд зазвенел жалобно.

— Железно, мистер Додсон! — поспешил заверить репортёр, молодой паренёк с взъерошенными рыжими волосами и вечно удивлённым выражением лица. Его блокнот был уже испещрён заметками.

— Записывайте! — Додсон откинулся на спинку кресла, сложив руки на животе, и его массивный перстень с сапфиром сверкнул в свете заходящего солнца.

— Да, мистер Додсон! — репортёр приготовил карандаш, облизнув кончик.

— Пибоди, сколько новых отделений мы планируем к открытию в следующем году? — обратился Додсон к секретарю, тощему мужчине в очках, который сидел рядом и что-то записывал в свою книжечку.

— Три. Три отделения в Аризоне и три в городах штата Калифорния, — ответил Пибоди, не поднимая глаз от записей. Его голос звучал устало — он уже в пятый раз за день уточнял эти цифры.

— Три и три, — сказал Додсон, кивнув репортёру. Его лицо выражало глубокое удовлетворение — как у кота, съевшего сметану.

— Записал, — подтвердил репортёр, старательно выводя цифры. Его карандаш оставлял жирные чёрные линии на бумаге.

— Теперь далее. Записывайте! Железные дороги — это кровеносная система экономики Калифорнии. За железными дорогами будущее. Наше с вами будущее экономического процветания! Железные дороги играют огромную роль, имея чрезвычайное значение для человечества как целого.

И мистер Додсон почти в точности повторил речь, сказанную им на перроне станции отправления. Его голос звучал плавно и убедительно, как у проповедника, хотя сам он в церкви не появлялся уже лет двадцать.

— Чай, шампанское, лёгкие закуски, — предложил трубный глас кондуктора, появившегося в дверях вагона. Он стоял навытяжку, как солдат на параде, и его блестящие пуговицы сверкали в лучах заката.

Додсон Старший молча отказался, просто махнув рукой. Сопровождавшие его лица так же дружно отказались вслед за председателем правления — никто не смел перечить шефу даже в таких мелочах.

Князь Шишкин Илья Ильич и Герасим, увлечённые беседой, отказались так же, даже не прервав своего оживлённого разговора. Князь что-то увлечённо рассказывал, размахивая руками, а Герасим слушал.

И только два личных охранника председателя правления Додсона заказали себе чай. Его принесли в начищенных до блеска мельхиоровых подстаканниках.

Князь говорил, жестикулируя:

— Земство истинно ведёт титаническую работу, однако как много, как много, конечно, зависит от местных вышестоящих властей. Вот, к примеру, — количество фельдшерских участков в Красноуфимском уезде увеличилось с двадцати до тридцати одного. Это в одном только уезде! Всего лишь за год! — Его глаза горели энтузиазмом.

— Это где ж такой будет? — переспросил Герасим, почесав затылок.

— В Пермской губернии, — пояснил князь.

— Ага, — кивнул Герасим, хотя было ясно, что географию России он знает не лучше, чем китайскую грамоту, которую наверняка хорошо знали в двух соседних вагонах.

— А почему? А потому, что по распоряжению генерал-губернатора на каждой почтовой станции учредили по одному фельдшеру для осмотра провозимых в Сибирь арестантов. Шесть за один год, только в одном уезде!

— Толково, толково! — одобрил Герасим. Князь говорил с таким жаром, что не согласиться с ним было невозможно.

Визг! Скрежет тормозов! Состав резко дёрнулся, и добрая половина пассажиров повалились на пол, как кегли. Стаканы и бутылки полетели со столиков, разбиваясь о деревянные панели вагона. Кто-то вскрикнул от неожиданности.

На вершине гряды холмов появились силуэты всадников — десятка полтора, или чуть больше. Верхом, с оружием в руках. И галопом поскакали к тормозившему составу, поднимая клубы пыли. Их раскрашенные лица и перья развевались на ветру.

Раздался первый выстрел — бах! Пуля пробила стекло, оставив аккуратное отверстие с паутинкой трещин вокруг.

Стекло в салоне первого класса со звоном разлетелось, осыпая пассажиров мелкими осколками. Женщина в углу вскрикнула, прикрывая лицо руками.

Бах-бах!

Гулко ударили ещё два попадания по стенам вагона, оставив после себя аккуратные дырочки с рваными краями. Дерево щепками влетело внутрь.

— Индейцы!!! — раздался истошный крик секретаря Пибоди, выглянувшего в окно, и он бросился обратно на пол, как подкошенный. Его очки слетели с носа и разбились.

На четвереньках пополз к противоположной стене вагона, бормоча что-то несвязное. Его сюртук зацепился за что-то и порвался с звуком «кр-р-р-р-рах».

Бах-бах!

В противоположную стену тоже прилетело две пули, одна из которых прошла рядом с головой Додсона, и он побледнел, как мел.

Пибоди показалось, что следующая пуля попала прямо в его голову — так громко раздался выстрел прямо над ухом. Это два охранника Додсона вели ответную стрельбу по нападавшим.

Бах-бах! Бух-бух!

Брызги стекла летели во все стороны, как дождь. Один из охранников крикнул что-то неразборчивое и продолжил стрелять, не целясь.

— Да свершится воля Господня, Отца и Сына и Святого Духа, аминь! — затараторил быстрее обычного пастор, прижимая к себе Новый Завет так, будто это был щит. Его голос дрожал, но он старался говорить твёрдо.

Бах-бах! Бух-бух!

— Ай! Ой! Благодарю Тебя, Отец мой небесный, чрез Иисуса Христа, возлюбленного Сына Твоего, что Ты… — Пастор замолчал, услышав, как пуля просвистела прямо над его головой.

Бух-бух! Бах-бах!

— Ой! Ой! …милостиво уберегаешь меня в день этот… ай-ай… милостиво уберегаешь меня в день этот и прошу Тебя, прости мне грехи мои и прегрешения мои и сохрани меня… ай-ай… Твоей благодатью… ай-ай… Твоей благодатью. Ибо предаю я тело и душу мою, и всего себя в руки Твои.

Бах-бах! Бух-бух!

— Ой! Ой!

Дверь в вагон первого класса резко распахнулась, и в проёме появилась фигура в пончо. Раздались два выстрела — бух-бух! Потом ещё два — бух-бух!

Ответная стрельба по нападавшим умолкла.

Два личных охранника председателя правления банка «Додсон и Додсон» лежали на полу без движения, растянувшись в неестественных позах. Один из них ещё держал в руке револьвер, но его глаза уже смотрели в никуда.

Звук кованых каблуков и позвякивание шпор раздался в центральном проходе, между кожаными мягкими сиденьями первого класса. Шаги были медленными и уверенными, это были шаги человека, пришедшего на долгожданную встречу.

Пибоди увидел прямо перед своим носом кавалерийские шпоры и почти новые, почти совсем даже не ношенные кавалерийские сапоги. Медленно поднял голову и увидел ещё и два револьвера, дымящиеся после выстрелов. Пибоди, не разбиравшийся в оружии, не смог узнать револьверов системы «Смит и Вессон» калибра «четыре и два».

Однако хорошо разбиравшемуся в жизненных ситуациях секретарю не составило труда сообразить, что дело дрянь. Его руки затряслись, а во рту вдруг стало сухо, как в пустыне.

— Всегда найдётся один или два героя, всегда, — проговорил Боб Тилбот, медленно заряжая в «Смит-Вессоны» недостающие патроны до полных барабанов. Его голос звучал спокойно, почти задушевно, — не так ли, Акула Додсон?

Боб защёлкнул барабан с характерным металлическим щелчком и направил револьвер на председателя правления. Его глаза были холодны, как сталь.

— Не так ли, Акула Додсон? — повторил он свой вопрос, на этот раз более твёрдо.

— Боб…? Это ты…? — зрачки Додсона Старшего расширились, а на лбу выступили капли пота. Его пальцы судорожно сжали подлокотники кресла.

— Это я, Акула. Это я, — ответил Боб, и в его голосе прозвучала какая-то странная смесь ненависти и ностальгии о прошлом.

— Но… но… — Додсон замялся, как школьник, пойманный на вранье.

— Ты хочешь, наверно, спросить — как я не подох тогда, там? Хм… Я сам удивляюсь этому, Акула. Наверно один, до сих пор не выясненный вопрос мне не дал это сделать. Я задам его тебе, но чуть позже.

С двух сторон входа в вагон появились два вооружённых индейца, в боевой раскраске команчей. Их лица, раскрашенные в чёрный и красный цвета, были похожи на маски смерти. Они стояли неподвижно, как статуи, только глаза бегали по салону.

Боб Тилбот отпихнул в сторону от прохода зад секретаря Пибоди и сел напротив Додсона Старшего, не спуская его с прицела.

— Ну, что — найдётся среди вас, в первом классе, местечко для парня попроще, типа меня? Предусмотрено у вас тут такое? — спросил он, оглядывая роскошный интерьер вагона. В его голосе звучала язвительная насмешка.

— Матерь Божья… Пресвятая Дева Мария… — забормотал пастор, сжимая в руках крест так, что костяшки пальцев побелели.

— Молитесь громче, пастор! — сказал Боб, не глядя на пастора, — быть может, на небесах ещё не слышали девиза штата Аризона — «Господь обогащает», а кто-то тут из вас поспешил в этом преуспеть, без благословения Создателя. От этого выходит большой беспорядок.

Боб вновь обратился к Додсону Старшему, и его голос стал мягче, почти дружеским:

— Извини, Акула, что заставил тебя ждать так долго. У меня было много дел на свежем воздухе, — он поочерёдно задрал рукава ковбойской рубашки, на запястьях показались старые, давно зажившие шрамы от кандалов, — Каменоломни в Юте. Сразу, как мы расстались с тобой, Акула. И ещё, кроме этого, дел было много, которые, я не назову праведными, пастор. Слышите, пастор? Не назову их праведными! Так что пусть мне зачтётся, как раскаявшемуся — авансом. Но среди дел найдётся всегда время, чтоб встретиться с давним приятелем. Ничего для такого не жаль. Чтоб организовать всё по первому классу.

Боб с деланным видом оглядел богатые внутренние интерьеры вагона — кожаную обивку, латунные светильники, бархатные шторы. Его взгляд скользнул по испуганным лицам пассажиров.

— Моё почтение! — он одобрительно кивнул головой, как знаток, оценивший хорошую работу. — Всё-таки, Акула, ты умеешь жить с комфортом. Не то, что мы с тобой в старые времена — спали под открытым небом, ели что придётся…

— Пресвятая Дева Мария! Кто этот человек, мистер Додсон? — прошептала хорошо одетая дама, прижимая к груди ридикюль, как будто он мог её защитить.

— Это один мой давний знакомый, — сказал Додсон Старший, глядя на Боба. Его голос звучал ровно, но капли пота на лбу выдавали волнение.

— Это правда, пастор. Это истинная правда. Мы с Акулой Додсоном старые приятели. Сегодня выдался особенный день — говорить правду. Ты рассказывал пастору, насколько мы близкие приятели, Акула?

— Не надо впутывать в наши дела посторонних. Это между мной и тобой, Боб, — зрачки Додсона Старшего сузились, как у кошки перед прыжком. Его пальцы сжали подлокотники ещё крепче.

— Не-е-ет! Ты скажи ему, что ты, на самом деле, такой же, как я. Такой же как я! Что ты грабитель и кровавый убийца. Ну!

— Не впутывай лишних, Боб… — Додсон облизнул пересохшие губы. Его взгляд метался между Бобом и дверью, как будто ища выход.

— Пресвятая… что говорит этот человек, мистер Додсон? Кто он? — пастор поднялся с колен, но ноги его дрожали.

— Это мой старый приятель! — повысил на пастора голос Додсон, глядя то в глаза Тилботу, то на мушку направленного «Смит-Вессона». В его голосе прозвучала угроза.

— Ну!!! Говори!!! А то у кого-то тут будет лишняя дырка, калибра «четыре и два», клянусь тебе! Ты знаешь меня, Акула. Говори — «я кровавый убийца»!

— Я кровавый убийца, — прошептал председатель правления. Его голос был едва слышен.

— Не мне! Скажи ему! Скажи им всем — «я кровавый убийца»! Ну!

— Я кровавый убийца, — произнёс Додсон громче. Его лицо исказила гримаса, как от зубной боли.

— То-то же! Теперь вопрос, Акула. Сейчас я задам тебе вопрос, который мучил меня всё это время. Вопрос, который не дал мне тогда сдохнуть. Так сильно, Акула, он меня мучил. И я хочу, чтоб ты продолжил говорить правду. Такой сегодня выдался денёк, Акула.

— Что ты хочешь? Денег? Я выпишу тебе чек на предъявителя. Прямо сейчас. Ты обналичишь его в любом банке. Сколько? — Додсон сделал движение к внутреннему карману пиджака, но Боб резко поднял револьвер.

— Нет, нет, нет, — рассмеялся Боб Тилбот, — Дело в том, что счёт, который у меня есть к тебе, не обналичат ни на западном, ни на восточном побережье, ни на Среднем Западе. Скажи мне, Акула, правду. Тогда — это было стечение дурных обстоятельств, или ты всё решил заранее? Это были обстоятельства, Акула? Моя Гнедая сломала ногу. Как жаль, что она тогда сломала ногу, Акула. Чёртовски жаль, что такое с ней произошло. А ты решил, что Боливар не вынесет двоих. Ты тогда — это решил, Акула, когда Гнедая сломала ногу, или заранее? Скажи мне, Акула, ты действительно думал, что Боливар не вынес бы двоих? Или ты всё решил заранее? Скажи мне правду, Акула. Правду, Акула.

Князь Шишкин приложил палец к своим губам, показывая этот жест Герасиму. Князь обернулся на стоящего в дверях салона индейца, потом, не сводя глаз со стоящего напротив второго, медленно расстегнул никелированную защёлку саквояжа. Его движения были плавными и точными, как у хирурга. Когда он чуть приоткрыл саквояж, Герасим увидел рукоять револьвера. Герасим тоже плохо разбирался в оружии. В саквояже был опять «Смит и Вессон» на «четыре и два». Герасим незаметно кивнул князю.

— Ты ведь всё решил заранее, верно? — продолжал Боб Тилбот, — скажи мне правду, Акула. Правду, Акула.

— Боливар…

— Акула. Правду, только правду, Акула! — Боб взвёл курок и приставил «Смит-Вессон» ко лбу Додсона. Металл холодно прикоснулся к коже.

— Боливар… Боливар…

— Ну!

— Боливар не вынес бы двоих…

Бух-бух!

Оба индейца, стоявшие в проходе, свалились, подкошенные пулями калибра «четыре и два». Один из них успел вскинуть ружьё, но не успел выстрелить. Их тела рухнули.

В тот же миг Герасим со скоростью молнии, никак не ожидаемой от человека таких габаритов, кинулся через проход к Тилботу и обрушил на его шляпу пудовый кулак.

В глазах Боба стало темно. На мгновенье, пока сознание ещё теплилось в нём пару секунд, ему показалось, что его вновь завалило в штольне, как тогда, давно в каменоломнях Юты. Свет погас вовсе. Боб выронил оба револьвера на пол. И позже князь Шишкин диагностирует у него тяжёлое сотрясение мозга.

— Слишком много болтаешь, приятель! — успел кинуть в сторону Боба Герасим, поднимая револьверы.

— Вы можете вести стрельбу?! — крикнул князь, обращаясь к Додсону Старшему.

— О, дьявол, ещё как могу!

— Герасим!

Герасим понял князя с полуслова и передал один «Смит-Вессон» председателю правления.

Герасим осмотрел тела лежавших на полу.

— Два-два! Ничья в первом раунде, — сказал он, встав у вагонного окна. Выстрелил в окно наугад.

Перестрелка возобновилась!

Бах-бах! Бух-бух!

Она прекратилась скоро и внезапно, когда ещё горячий вечерний воздух прерии прорезал лай и протяжный вой койота.

Команчи с криком резко развернули коней и цепью скрылись за ломаной линией холмов.

«Йо-йо-ой! И-и-и-и-иха!» — доносились удаляющиеся звуки.

Разъезд Терского казачьего войска, первого Волгского Его Императорского высочества наследника Цесаревича полка, в составе полного взвода в двадцать сабель, услышал звуки идущей перестрелки, на рысях спешил к месту и, в виду неприятеля и паровоза, уже пустил своих ахалтекинских коней в полный галоп.

Машиниста и помощника нашли в угольном отделении со связанными руками и ногами.

Состав тронулся, с отставанием по графику, в сторону станции назначения. Уже медленнее и в сопровождении эскорта Терского казачьего войска.

Никто из казаков, или китайцев, или присутствовавших в вагоне первого класса не знал, да и не мог иметь понятия о том, что почти вечно пьяный флигель-адъютант Ростопчин, будучи на должности старшего воспитателя Царскосельского Лицея, имел за собой редкую забаву.

На спор Ростопчин выпивал медленно и с чувством стакан водки так, чтоб аксельбанты не шелохнулись, поправлял усы, командовал: «Подай!» — и стрелял в подброшенную лицеистом в воздух пустую бутылку, коих всегда было под рукой у него в избытке. Потом другую, потом третью. Так до шести на барабан револьвера, в котором шесть. Тот из трезвых, как стёклышко, лицеистов, кто хотел держать с флигель-адъютантом пари, ставил рубль и тоже стрелял по бутылкам весь барабан. Когда лицеист проигрывал. А он проигрывал. Ростопчин предлагал удвоить пари и выпивал ещё стакан водки и поправлял усы. Потом предлагал пари утроить.

Сколько ни тренировались лицеисты, когда выдавалась такая возможность, в Петербургском тире Габриэля Прево, а всё никак не выходило пари Ростопчина выиграть ни одному из них, среди которых, конечно, был и князь Шишкин. Многократные практики тренировки в стрельбе казались совершенно бессильны против флигель-адъютанта, но для общего развития юношества шли на пользу.

И уж конечно никто из китайцев или казаков Терского войска, и даже среди самих лицеистов не знал, да и подумать не мог бы, что откупоренная на глазах у всех бутылка, обыкновенно — «Смирновской» или «Петергофф», водки была тайно загодя Ростопчиным разбавлена на целую треть.

После выигранного пари слитый стакан «настоящей» Ростопчин так же выпивал в своём кабинете, по обыкновению — этот уже «настоящий» — закусывал солёным огурцом, поправлял усы, говорил одно только слово: «Салаги!». После пересчитывал рублики: «Эйн, цвейн, дрейн…»

Такая числилась за флигель-адъютантом Ростопчиным редкая забава.

Железнодорожные пути, обходя высокую каменистую гряду, повернулись в сторону заходящего ярко-красного солнца. Состав и эскорт казачьего разъезда уходили к горизонту.

Раздалась команда:

— Урядник, запевай!

Сильный грудной голос запевалы с лёгкой хрипотцой на долгих гласных вступил, и его подхватили голоса товарищей.

Герасим оттёр проступивший у него на лбу пот рукавом, выглянул в разбитое пулей окно.

— Наши, — сказал он.

Ящерица эукариота скрылась под валуном. Её напугали эти нездешние, странные звуки, которых она никогда не слышала.

Не для меня придёт весна,

Не для меня Дон разольётся.

И сердце девичье забьётся

С восторгом чувств — не для меня.

Не для меня цветут сады,

В долине роща расцветает.

Там соловей весну встречает,

Он будет петь не для меня.

Глава 4

Если по меткому выражению Додсона Старшего железные дороги — это кровеносная система экономики Калифорнии, то Форт Росс — его русское сердце или, если хотите, душа, бьющаяся в такт далёкой Родине под шум тихоокеанских волн.

Этот кусочек России не далеко от калифорнийского побережья казался чем-то невозможным, словно перенесённым сюда.

Князь Шишкин раскрыл футляр доктора — кожаный, с тиснением: «Фабрика Теодора Шваббе», купленный ещё в Москве, на Мясницкой, в той самой лавке, где пахло кожей и лавандой. Он помнил тот день - раннее осеннее утро, опавшую листву под ногами, а он, молодой выпускник медицинского факультета, зашёл в эту лавку в поисках подарка себе по случаю получения диплома.

Всё ли на месте?

Помимо множественных добродетелей, князь имел дурную склонность к рассеянности. Где-то забыть или оставить важную для него вещь — было делом обыкновенным, и не раз его московский камердинер, сокрушённо качал головой, находя то пенсне на полке с книгами, то часы в кармане другого сюртука. "Опять ваша светлость по рассеянности..." - ворчал старик, бережно укладывая найденные вещи на свои места.

Разборный стетоскоп — трубка со съёмным раструбом, для выслушивания шумов, исходящих от сердца, сосудов, легких и других внутренних органов, — лежал на своём месте, аккуратно уложенный в бархатное углубление. Это был последний писк медицинской моды - новейшая модель, присланная князю из Парижа его другом по переписке доктором Леруа. Стетоскоп — на месте.

Перкуссионный молоточек — на месте, его рукоять из полированного ореха блестела под лучами солнца, пробивавшимися сквозь занавеску. Лёгкий, почти невесомый, но при этом удивительно прочный - князь помнил, как профессор Здекауэр в Медико-хирургической академии демонстрировал им эту простую, но гениальную конструкцию.

Плессиметр — изогнутая пластина из слоновой кости, тоже. Она лежала рядом, холодная и гладкая на ощупь. Плессиметр прикладывался к телу пациента для исследования методом простукивания. По-иному — методом перкуссии. «Плессиметр» образовался от греческого *plessein*, что означает «стучать».

Князь практиковал также перкуссию пальцами, когда левая рука принимала вид пирамидки, а молоточком служили средние пальцы правой. Этот метод он перенял у старого профессора в Московском университете, того самого, что с седыми бакенбардами и вечно недовольным выражением лица.

Направился в расположение эскадрона первого Волгского Его Императорского высочества наследника Цесаревича полка, на гарнизонную гауптвахту, где содержался третий день арестованный. Дорога шла мимо казарм, и князь невольно замедлил шаг, вдыхая знакомый запах кожи, и конской сбруи - запах, напоминавший ему детство в имении отца.

— Никак нет, ваша светлость, не могу! Допуск к арестанту только через разводящего или выводного. Да и ключа у меня нет, — отвечал казак «на часах», почесывая заросшую щёку.

Во Форт Росс Илью Ильича Шишкина знали все и знали его как своего. Даже самые закоренелые служаки, вроде этого терца с обветренным лицом, относились к нему с почтением, хоть и не всегда понимали его учёные речи. "Умный барин, только больно уж заумно говорит", - так отзывались о нём казаки, но при этом безоговорочно доверяли его медицинскому искусству.

— Так как же? Без медицинского осмотра содержится арестованный? Сие негуманно! —князь повысил голос, что было для него редкостью - обычно его манера говорить оставалась ровной и спокойной даже в самых сложных ситуациях.

— А послать в караульное за разводящим? Степан! — казак обернулся и крикнул так громко, что из-за угла показалась рыжая дворняга, настороженно принюхиваясь.

— Ау?

— Обожди!

— Чё надо?

— Слышь, чё гутарю — в караульное за урядником сгоняй, а?

Казак, голый по пояс, но в фуражке, нёсший ведро, наполненное до краёв водой, поставил его на землю. Вода в ведре разошлась кругами к краям, сверкнув отражением калифорнийского солнца, а затем круги вернулись к центру, словно не решаясь покинуть сосуд.

— Вот те приспичило! Я коня купаю.

— Не мне надо. Князю к арестанту.

Голый по пояс казак нехотя отправился в сторону караульного помещения, ворча себе под нос что-то не слишком лестное о княжеских капризах.

"И чего ему.. , - думал он, - сидел бы себе в своём доме с книгами да микроскопами, а не лез в казачьи дела..."

— Степан!

— Чё ещё тебе?

— Слышь, чё гутарю — не по форме в караулку не иди. Буде там есаул Махотин — он такого не одобряет.

— Ай, ладно! — уходящий махнул рукой, даже не обернувшись.

— Щас, ваша светлость, он мигом, — сказал часовой, подошёл к ведру с водой, поднял его обеими руками, отпил, снял фуражку, налил горстью воды на голову. — Сам я с Моздока — у нас там тож лето так лето, ан что б так палило. Почитай все полгода…

Он говорил медленно, растягивая слова, будто наслаждаясь возможностью передохнуть от службы и поболтать с важным человеком.

Он надел фуражку, поправил привычным движением козырёк так, чтобы торчащий обычно залихватский чуб смотрелся, как положено у казака. Этот жест он повторял бессознательно с тех пор, как пятнадцатилетним мальчишкой впервые надел форменную фуражку - тогда ещё слишком большую для его головы. Да в этот раз чуб был мокрым и покорно прилип ко лбу.

— А этот, чё гутарю, ваша светлость, — казак кивнул в сторону двери с массивным железным запором и большим амбарным замком и усмехнулся, — Играет на гармошке своей. Да всё жалостливые такие. Ну, нехай, думаю, играй пока. Это ничего. Пусть его играет.

Чувство к бедолаге-страдальцу, разбуженное звуками губной гармошки, было у казака искренним. Ну, а прикажи есаул Махотин, не разводя лишней канители, рубануть арестанта-душегуба шашкой за околицей, где подальше от глаз, — казак Терского войска исполнил бы приказ без запинки. Он бы перекрестился, сплюнул через левое плечо и сделал бы своё дело быстро и чисто. Загадочная русская душа…

Боб Тилбот сидел на полу, вытянув ноги, спиной прислонившись к стене. Луч солнца, пробивавшийся через маленькое зарешеченное окно, освещал его худое, небритое лицо с резкими чертами и глубоко посаженными глазами, в которых читалась смесь злости и усталости.

— Я слышал там за дверью — вы, что, в самом деле русский князь? — его голос звучал хрипло, вероятно от долгого молчания, но в нём чувствовалась насмешка —сама идея княжеского титула казалась ему абсурдной в этой ситуации.

— Да, князь. Но это не имеет отношения к цели моего визита. Я должен осмотреть вас как врач.

— Комедию ломаешь, князь. Впрочем, мы в свободном штате Калифорния. Тут каждый волен развлекаться по-своему. Валяйте, валяйте! —он широко раскинул руки, будто предлагая князю лучшие места в своём "салоне", и закатил глаза, явно наслаждаясь собственной иронией.

— Отнюдь! Вы преступник и ответите по закону за содеянное вами, но вы не перестали от этого быть человеком. Жалобы имеете? На состояние здоровья? Условия содержания?

Князь говорил ровным, почти бесстрастным тоном.

— Ха! Комедия. Быть человеком… Забавно, забавно… Жалобы? Да, я имею жалобу! — оживился вдруг Боб Тилбот и даже с каким-то азартом.

— Что же?

— Корчишь из себя святошу, а человека кормят тут, как скотину!

— Что же именно?

— Вот!

— Так что же?

— Да вот, вот! Смотри!

Боб подвинул сапогом по полу в сторону князя железную миску с ложкой и едой. Миска скрипнула по каменному полу.

— Что же тут? — князь поправил очки-велосипед, — Так это гречневая каша! Традиционная русская еда.

— Чёрта с два это еда! Такое едят только лошади!

— Вы не правы. У вас неверное предубеждение, основанное на культурных различиях. Гречневая каша — полезная для здоровья пища. Содержит необходимые элементы, нормализует работу пищевого тракта, оказывает благотворное кроветворное действие, снижает артериальное давление. Вы на повышенное давление не жалуетесь?

И снова князь говорил методично, как профессор на лекции.

— Самое время озаботиться о своём оздоровлении. Они меня вздернут на виселицу на следующей неделе, максимум через две. Ты пришёл развлекаться, русский князь. Ну-ну, валяй дальше.

Боб, скрестил ноги по-турецки, и ухмыльнулся, обнажив жёлтые от табака зубы.

Князь не нашёл, что может ответить на это. Он молча достал из кармана часы на цепочке и посмотрел на время.

— Я знал одного русского, — продолжал Боб Тилбот, — в Юте. Мы там много работали на свежем воздухе. Я слышал, что это тоже полезно для здоровья. Слышал, что укрепляет аппетит и всё такое.

Он замолчал, глядя куда-то поверх головы князя, будто разглядывая что-то очень интересное на потолке, покрытом паутиной и трещинами. Продолжил:

- Так вот, из всей еды тот русский предпочитал неразбавленный спирт. Вот это был настоящий русский! Его завалило в штольне. Мы так и не нашли его. Впрочем, не очень-то мы искали. А такое едят только лошади. Я не лошадь.

— Это опять ложные стереотипы. Как вас зовут?

— Боб. Боб Тилбот — моё имя. Он произнёс это с гордостью, выпрямив спину, будто представлялся на официальном приёме, а не в тюремной камере.

— Это ложные стереотипы, мистер Тилбот. Потребление в России на душу населения чистого алкоголя можно считать умеренным в сравнении, скажем, с Францией или Италией. Впрочем, вредно, да очень вредно. Особенно чрезмерное.

Боб Тилбот достал из заднего кармана губную гармошку, надвинул на глаза шляпу. Гармошка была старой, поцарапанной, с потёртыми буквами на корпусе.

— Довольно этой комедии. Князь, доктор или кто бы ты ни был. Почувствовал уже себя хорошим? Ну, вот и всё! Теперь проваливай!

Раздалась пронзительная музыкальная фраза. Это была какая-то грустная ковбойская мелодия, но сыгранная с такой яростью, что она звучала почти как вызов.

— Это надо так понимать, что от медицинского осмотра вы отказываетесь?

Боб не ответил. Он только сильнее наклонил голову, так что поля шляпы полностью скрыли его лицо, и продолжил играть, теперь уже тише.

— Что ж… Воля ваша.

Князь вздохнул, ещё раз оглядел камеру - голые стены, соломенный тюфяк в углу, пара тараканов, бегущих по полу - и повернулся к двери, постучав в неё для вызова часового.

***

Тем временем с восточной стороны в город Форт Росс въехал всадник. Он появился со стороны холмов, сначала как маленькая точка на фоне безоблачного голубого неба, затем постепенно превращаясь в чёткий силуэт человека на лошади. В его кобыле, внимательный знаток определил бы крови дикого мустанга в двух-трёх поколениях предков.

По ковбойскому седлу, производному от испанского, в которых ездили вакеро — первые пастухи Юга и Среднего Запада, используемого ныне для работы на ранчо; по характерному наличию рожка спереди — удобной детали для работы со скотом (при долгих переходах на него можно было крепить лассо); по особому потнику с бахромой под седлом — такой знак высказал бы догадку, что перед ним уроженец Техаса. Его посадка и то, как он держал поводья, выдавали в нём человека, привыкшего к долгим переходам.

На лице седока был повязан платок от встречного песка и пыли, а вся одежда покрыта ими настолько, что цвет её определить не представлялось возможным.

Лошадь, низко державшая голову от усталости, состояние одежды — всё говорило о том, что всадник проделал немалый путь. Его кобыла шла ровным шагом, когда он спешился у коновязи, было видно, как она устала.

Оставив лошадь у коновязи напротив магазина «Кожевенная торговля», он пошёл вдоль улицы, заходил в двери каждого магазина и в каждую лавку.

Первым делом — в кожевенную, потом в «Чай, сахар, кофе и другие колониальные товары»; в «Вина товарищества Соколов и Ко»; в лавку «Торговля мылом»; в «Книжный и музыкальный магазин Лидзековского»; в «Молочную торговлю»; в пивную «Бавария»; в «Аптеку Аристидиса Константинидиса»; в цирюльню «Макс» и в диковинный магазин китайца Дядюшки Бо, где стены расписаны чудно — все в летающих драконах да иных чудных тварях, а на полках и прилавках — всё из Китая.

Везде он задерживался ненадолго, задавал пару вопросов, осматривал товары, но ничего не покупал.

Зачем тогда приехал он в Форт Росс? И да — нигде ничего не продал также. И зачем же тогда?

Прошёл улицу до конца и вернулся к коновязи. На обратном пути он шёл быстрее, почти не глядя по сторонам, будто убедился, что искать здесь ему больше нечего.

Оказавшись в седле, вероятный техасец дал резкий посыл с места, пустился в обратный путь слишком быстрым намётом.

Слишком быстрым для уставшей, ещё не пришедшей в себя кобылы.

Когда на выезде из черты города он миновал расположение эскадрона первого Волгского полка Терского казачьего войска, голый по пояс казак в фуражке, отиравший круп своего коня щёткой, проводил поднятые клубы пыли на дороге взглядом и сказал:

— Ей-бо! Загубит кобылу-то. Как пить дать — начисто загубит. Одно слово — пиндос. Пиндос он и есть, его богу душу мать! А, что скажешь?

Казак выпрямился во весь рост, положив руку на поясницу, и долго смотрел вслед удаляющемуся всаднику.

— Оу?

— Я говорю — загубит кобылу-то пиндос, а?

Его товарищ приложил ладонь ко лбу — от солнца, посмотрел вслед удалявшемуся всаднику.

— Бог весть. Добрая лошадь. А роздыху дать надо.

— Так письмо мамане отпишешь, говоришь?

— Сказано же.

— Я тебе чихирю проставлю.

— Не надо мне твоего чихирю. Кабы ты крале-зазнобе какой писал — вот тогда. А мамане — святое. Мамане отпишу, коль обещал. После поверки и отпишу.

— Ну, добре. Не напрасный ты человек. С большим понятием ты человек, Харитон. А табачку дашь?

— Ох, и ловок ты, брат, на слова, я гляжу.

Харитон покачал головой, но в уголках его глаз появились морщинки - начало улыбки.

— Чё?

— Вышиваешь языком гладко, говорю.

— Не дашь, стало быть, табачку?

Через минуту товарищ толкнул полуголого в фуражке в бок. Тот оторвался от крупа своего коня, обернулся. Товарищ протянул ему кисет — старый, потертый кисет с вышитым двуглавым орлом - вероятно, подарок от кого-то из родных.

— Кури! - он сказал это коротко, но в этом одном слове звучала и дружеская снисходительность.

— Э-э-э! Добре, добре! Руки-то, руки-то мокрые. Обожди.

Он стал насухо отирать ладони о штанины казацких шаровар, вдоль которых шли чёрного цвета лампасы терцев.

***

Конюшня эскадрона выходила воротами на площадку для выгона, обнесённую сплошной плетёной изгородью, какую можно видеть и в окрестностях Владикавказа, и на хуторах Кубани, и вкруг куреня в ближайших и дальних станицах от Новочеркасска.

Есаул Махотин жевал соломинку, смотрел на то, как молодой казак старался выполнить элемент джигитовки — заскок, соскок, толчки на обе стороны. Его взгляд был внимательным и критическим - он отмечал каждую ошибку, каждое неверное движение, но в то же время в его глазах читалось одобрение - парень старался, а это главное.

Элемент этот, кажущийся на первый взгляд для забавы публики, на самом деле мог спасти жизнь всаднику — и от пули, и от удара шашкой. Если казака выбивали из седла, с помощью такого трюка можно было вернуться в седло, не останавливая лошадь.

— Не так. Не так! Не спеши. Не спеши, говорю! Поймай общий ритм. Своими ногами — с его передними. Раз, два, раз, два. Как обе передние на земле — толчок, заскок. Как обе передние на земле — соскок. Не мельтеши. Он сам подстроится под тебя. Сделай круг рядом. Раз, два, раз, два. Теперь замедлись сам! Видишь? Раз, два, раз, два. Видишь? Он сам твой ритм ловит. Теперь. Сейчас — толчок, заскок. Во-о-о-от! Другое дело. Вот, вот. Молодец!

Голос Махотина звучал то строго, то ободряюще, как у хорошего учителя, который знает, когда нужно поругать, а когда похвалить.

Махотин похвалил молодого, оценив, как ловко тот оказался в седле, заскочив сходу, добавил:

— На показах амплитудный толчок делай. Чтоб повыше, чтоб красиво. В бою другое дело. В бою главное — чтоб в седле. Два круга делай, потом на другую сторону. Раз, два, раз, два. Толчок, заскок. Раз, два, раз, два. Соскок. Молодец! — есаул достал карманные часы, — Час теперь занимайся. Вернусь — покажешь.

Есаул Махотин к удовлетворению своему отметил, что молодой казак суть упражнения ухватил и теперь дело лишь в практике. "Из парня выйдет толк, - подумал он, - быстрый, ловкий, только опыта не хватает. Но это дело наживное."

Сейчас ему нужно в магазин к китайцу Дядюшки Бо, где по стенам летали драконы. Есаул решил накупить со вчерашнего карточного выигрыша диковинок разных и отправить их подарками родне в Новочеркасск. Он уже представлял, как обрадуется его матушка шелковому платку, а младшая сестрёнка - резной шкатулке с перламутром.

И в карты Махотину везло, и, вопреки присказке, в любви тоже, и за годы воинской службы, за которые были и стычки, и сшибки в шашки — на нём ни царапины. Счастливчик называют таких. Сам он в это не верил, считая, что удача - это результат трезвого расчёта и холодной головы, но не возражал, когда казаки шептались за его спиной о "серебряном копытце".

В среде казаков пошло такое — будто удача его могла распространиться на всех. Если, скажем, в дозор или на боевое ведёт Махотин — там потерь будет мало или же не будет их вовсе. И чтобы вы думали — есаул такое оправдывал. Промеж себя казаки звали есаула — «Серебряное копытце».

Не дойдя до китайского магазина пару десятков шагов, есаул встретил пролётку.

В пролётке ехали дамы. Одна - в возрасте, с гордой осанкой и строгим выражением лица, другая - молодая, с опущенными глазами.

Дама, которая старше, остановила кучера касанием зонтика, окликнула есаула, юная дама сложила руки на томике Байрона.

— Отчего вас, последнее время, нигде не видно, Махотин? Нигде не бываете. Отчего же такое? — спросила дама, которая старше.

— Служба, Елизавета Кирилловна.

Махотин приставил два пальца к козырьку, потом вежливо поклонился дважды. Второй поклон, обращённый к даме, которая юная, был и медленнее и глубже.

— Я грешным делом думала — не захворал ли? Ан, нет. Гляжу — вот и вы в здравии. Ну, думаю, я не спесива, спрошу. Думала — может сотоварищ ваш князь, наш затворник-схимник, такое влияние имеет на вас? Ну, князь наш, известное дело, витает в грёзах да в эмпиреях, да не от мира сего. Вам же, молодому человеку практического и светского склада, лишать нас приятного общества никак не надлежит.

— Служба, служба, Елизавета Кирилловна. Воронцов намерен к нам в гости. Все чистим, всё драим, экскузе муа, за низкую прозу. Делаем, словом, из казармы и, экскузе муа, конюшни, пасхальное яичко ко Христову дню. Как минует нас гроза сия — тогда продохнём.

— Слышала, знаю. Так вы нас не забывайте! — сказала дама, которая старше и коснулась зонтиком спины кучера.

— Как можно, Елизавета Кирилловна?!

Юная дама, сидевшая скромно потупя взгляд свой на лорда Байрона, один быстрый, все же кинула на есаула — одновременно и быстрый и такой, который есаул не смог бы не заметить.

Пролетка тронулась.

***

В магазине Дядюшки Бо Махотин застал князя.

— Смейтесь, смейтесь, Махотин, — отвечал князь на проявленный есаулом скептицизм, — это Махотин, не просто, сено, как ты изволил выразиться. Это, напротив, статья совершенно особая. Это хвойник семейства эфедровых. Ареал произрастания сего вида охватывает провинции Ганьсу, Хэбэй, Хэйлунцзян, Внутреннюю Монголию.

— Ма хуанг! Хен хао! Очень хорошо! — подтвердил Дядюшка Бо из-за прилавка и показал большой палец вверх.

— Это кладовая эфедриновых алкалоидов. Эфедрин же по своему фармакологическому действию схож с адреналином и является стимулятором центральной нервной системы. Помогает при лечении бронхиальной астмы, простуды, бронхита, насморка, поллиноза, артрита, головной боли и артериальной гипотензии. Вот и дозировки рекомендованные к применению, столь любезно переведенные для меня на русский Дядюшкой Бо, — князь показал листы бумаги с китайскими иероглифами, — Это вовсе не сено, Махотин.

Не найдя чем парировать такое, Махотин ответил, одновременно с пафосом и с еле уловимым, не покинувшем его скепсисом:

— Тайные знания и великая мудрость востока!

— Что ж. Смейся, смейся, Махотин. Четыре фунта, будь любезен, дядюшка.

Дядюшка Бо стал отвешивать на весах кладезь эфедриновых алкалоидов, столь напоминавший кавалеристу сено.

— Да вот же ещё что, Махотин! — воскликнул князь, — Что мне тут говорит Дядюшка Бо! Уже второе нападение горного льва в том же ущелье. Пострадал китайский старатель. В тяжелом состоянии. Выжил. Сейчас в Сан Франциско. Второе за месяц. Определенно тот же горный лев и лев людоед. Надобно организовать экспедицию.

— Плох, очень плох. Люди говорят — здесь, здесь, здесь. Очень плох. — Дядюшка Бо показывал на себе места ран воображаемого китайского старателя.

— Не теперь, князь. Теперь никак не возможно. Ждем Воронцова. После.

— Да, да, я слышал. Так что же после?

— После, князь. Теперь никак нельзя. Чистим, драим. Сорока на хвосте принесла, что к визиту во Фриско вице канцлера, Воронцов ждал себе «Святого Владимира» на красно-чёрной через правое плечо за беспорочную, а вышел обратный ожидаемому конфуз. Поговаривают, что задули в сторону Воронцова иные не здоровые сквозняки со стороны Зимнего. На таких сквозняках, легко и простудится так, что не приведи Господи и ни какой китайской травкой не излечить такое. После, князь. Сейчас Воронцов бьет копытом. Как бы нам не досталось, на орехи. Ожидаем полный смотр. После, князь, после.

— Что ж… — пожал князь плечами, — только этого так оставить совершенно не возможно. Людоед. Крайняя опасность. А там в ущелье, сам знаешь, как копают китайцы. Такого оставить совершенно нельзя.

— После князь, после. А покажи-ка, любезный мне вот это платочек шёлковый. Так точно — этот. Что тут на нём? Ого! Гляди, Илья Ильич, и тут львы на платочке с драконами. Ну, прямо всё в руку. И вот это покажи, любезный. Что это там у тебя? Вот это, это да. Покажика. Что это такое?

Дядюшка Бо полез на верхнюю полку.

Глава 5

Пара глаз, обладавших особо острым зрением, доставшимся Сахали от её предков — индейцев кайова, заметили в небе три точки. Эти глаза, привыкшие различать малейшее движение в бескрайних прериях, сразу распознали угрозу. Это грифы появились за её спиной и кружили вдоль тропы, медленно приближаясь. Кто-то привлёк внимание птиц, и этот кто-то двигался вслед за Сахали. Грифы никогда не ошибались.

Сахали спешилась, сняла притороченное к седлу пончо, свёрнутое в тугой рулон, развернула его на песке, держа край пончо одной рукой, второй взяла Чирикауа за уздечку и сошла с тропы. Её движения были точными и выверенными, она повторяла это уже сотни раз.

Двинулась в сторону высокой и плотной заросли кактусов. Пончо заметало следы на песке. Песок, горячий и податливый, легко подчищался грубой тканью, скрывая каждый её шаг.

Кактусы Сагуаро цвели в прерии с мая по июнь крупными, белыми, пурпурно-красными, редко оранжевыми, жёлтыми или зеленоватыми цветами. Это было красиво. **Цветы, такие яркие и нежные среди колючих стеблей, казались чудом в этой суровой земле. Сахали сорвала один белый цветок и вплела в свои иссиня-чёрные цвета воронова крыла волосы. Запах цветка, сладкий и терпкий, смешался с запахом пыли. Потом она расстелила на песке пончо во всю его ширину. Пончо, выцветшее от солнца, всё ещё сохраняло следы былых.

Из седельной кобуры вытянула английскую однозарядную винтовку, системы Джозефа Уитворта. Пулями шарпшутеров армии конфедератов, выпущенных из винтовки Уитфорда были убиты генералы северян: Джон Рейнольдс, Джон Седжвик, Стивен Уид, Стронг Винсент, Уильям Литл и множество офицеров высоких рангов. Эта винтовка знала вкус крови. В сочетании с острым зрением кайова, такое оружие в прерии смертельно на весьма значительных расстояниях.

Сахали положила винтовку на пончо, рядом два револьвера системы Кольт, модели «Солдат закона» — спусковой механизм двойного действия, под патрон калибра .357 Магнум. Револьверы были лаконичны в своих изящных линиях и были, пожалуй, самыми красивыми из всей линейки револьверов «Кольт», как самыми красивыми, с мая по июнь, в прерии были цветы Сагуаро. Они сочетали в себе смертоносную точность и изысканную простоту.

Сахали потянула Чирикауа за уздечку к земле, свободной рукой тронула её задние ноги, попросив подвести их под корпус. Лошадь, умная и преданная, понимала каждое движение своей хозяйки. Чирикакуа сразу поняла хорошо знакомую ей команду. Подвела задние, согнула передние и легла на песок рядом с пончо.

Клинком, напоминающим мачете с односторонней заточкой и выпуклым лезвием, срубила два молодых побега кактуса, закрывавших обзор на тропу. Сок кактуса, густой и липкий, тут же затянул свежие срезы. Стала ждать. Пройдёт около часа. Терпение — ещё одно наследие её народа.

По тропе проехали двое в форме рейнджеров частной охранной компании «Шерман и Ли», с ними ещё одна лошадь без седока. Ехали неспешно. Их форма, когда-то синяя, выцвела до серого, а сапоги были покрыты толстым слоем пыли. Ровно напротив того места где скрывалась Сахали, один из рейнджеров отхлебнул из фляги воды, передал её своему спутнику. Вода, пролитая на песок, тут же исчезла, словно её и не было.

Сахали посмотрела на рукоять клинка утопленного в песок, по самую гарду. Тень от рукояти стала короче, край её сдвинулся от того места где Сахали отметила его мелким камешком. Время текло, Сахали знала, что спешить нельзя.

Она решила ждать ещё около часа, вернуться по тропе назад на две мили. Туда, где начиналась другая тропа, огибающая холмы длинным окружным путём. Если ручей на той стороне холмов уже пересох, тогда Сахали придётся оставить Чирикауа и подняться выше в каменные предгорья. Там было место, где вода оставалась в крохотном озерце в любое лето. Там она наберёт в брезентовое ведро воды для Чирикауа и наполнит флягу.

Сахали положила второй камешек рядом с тенью от рукояти клинка. Когда тень коснётся его — Сахали отправится в путь. Камешки, гладкие от времени, были её единственными часами. Порыв ветра, принёс с собой запах пыли и сухой солончаковой травы, на миг поднял песок на тропе и рассыпал его обратно.

Сахали набрала горсть горячего песка в ладонь и пропустила его сквозь свои пальцы. Песок, обжигающий и невесомый, казался живым. Так сделала она ещё много раз, как будто пропускала сквозь пальцы не песок, а само время. Время здесь текло иначе, подчиняясь своим, древним законам. Время текло сквозь другое, помимо острого зрения, наследие её предков. Время текло сквозь великое терпение кайова. Кайова умели ждать — дни, недели, годы.

Когда тень от рукояти клинка наконец коснулась второго камешка, Сахали медленно поднялась, свернула пончо. Еле слышно дважды цокнула языком. Звук, почти неслышный, был ясен только ей и лошади.

Чирикауа, услышала это, повела ушами, поймала на себе взгляд Сахали, всё поняла и поднялась на ноги. Уши лошади, чуткие и подвижные, уловили малейший звук. Сахали провела рукой по её шее, и успокаивая лошадь, которой передалось чувство опасности, и благодаря её одновременно. Шерсть под её пальцами была тёплой и мягкой, как шёлк.

Проверив надёжность укладки ружья и пончо, револьверов на поясе, Сахали взлетела в седло, дважды цокнула языком. Раздался размеренный шорох песка под копытами лошади. Песок, перемешанный с мелким гравием, захрустел под тяжестью копыт.

Сахали одним коротким движением укоротила повод. Чирикауа замедлила шаг. Силы нужно было беречь — и свои, и лошади. Впереди ещё долгий путь.

Белый цветок Сагуаро остался лежать на песке, на том месте, где минуту назад, на солнце так ярко сверкали перламутровыми рукоятями, изящно красивые «Солдаты закона».

Цветок, сорванный и забытый, медленно увядал, к концу дня высохнет вовсе под палящим солнцем.

***

Текст телеграммы, отправленной из главного офиса «Шерман и Ли» в штаб строительства железной дороги от Касса-Флоренс до Феникса:

«Дорогой друг! Твоя вчерашняя телеграмма и предшествовавшая ей телеграмма русских подтвердила уже циркулировавшие слухи об этом коварном нападении, свидетелем которого ты являлся. Слухи, как всегда, опередили официальные сообщения. Я разделяю твоё негодование по этому чудовищному событию. Согласен с тобой, дорогой друг, в том, что публичное судебное разбирательство для подобных отбросов — это напрасная трата денег налогоплательщиков и пустая болтовня. Народ жаждет справедливости, а не долгих разговоров. Эти отбросы склонны болтать на суде много. Много лишнего. Я с этим согласен. Повторяю — с этим согласен. Вынужден сказать, на этом месте, что закон есть закон. Правопорядок есть правопорядок. Мы обязаны ему следовать. Закон — это основа нашего общества, даже если он иногда кажется слишком мягким. Надеюсь ты меня понимаешь. К русским отправлен конвой для этапирования преступника во Фриско. Конвой состоит из проверенных людей, готовых на всё. Из Форт Росс конвой с арестованным выдвинется во второй половине дня десятого числа. Парней я проинструктировал лично. Твой вечный друг генерал Шерман»

Телеграмма, короткая и ёмкая, содержала всё, что нужно было знать. Солнце в зените. До Феникса ещё далеко.

Машина инженера Уильяма Отиса — механический зверь, будет тужиться своей паровой душой, своим внутренним давлением все двадцать четыре часа в сутки, надрывно чихать, громыхать железом приводных цепей-сухожилий, вгрызаться стальным ковшом в тело холма вставшего на пути прогресса человечества. Этот механический монстр, созданный человеком, стал на стройке символом новой эпохи. Он отвалит кубометры вынутого грунта на сторону.

Французские першероны, могучие и терпеливые, впряжённые в волокуши, оттащат кубометры к насыпи. Их мощные спины, покрытые потом, напрягутся под тяжестью груза. Морские сухогрузы отправятся в океан из Канады во Фриско, выгрузят сосну вдоль борта в порту Золотые Ворота. Дерево, пахнущее смолой и морем, станет частью великого пути. На лесопилке беспалого ирландца О’Салливана, сосна превратится в брусковые шпалы, опиленные по четырём кантам. Каждая шпала будет идеально ровной, как солдат в строю, на параде.

Сгорбленные под тяжестью сотни и тысячи китайцев выложат шпалы равными рядами на нижний песчаный слой, торцы их засипят щебнем. Поверх шпал лягут стальные рельсы. Сталь, холодная и неумолимая, станет путём в будущее. По рельсам, под стук колёс, скрежет металла и глухой гул земли, начнется великое движение. Движение, которое изменит всё. Составы, тяжелые от груза и легкие от надежд, побегут по ним. Они понесут за собой прогресс.

Прогресс человечества этот холм прогрызёт до конца и навылет, двинется дальше. Ничто не сможет его остановить. Куда? Туда, где будут новые холмы, новые горы, новые реки, через которые прогресс кинет мосты. Мосты, соединяющие берега и судьбы. Туда, где откроются новые горизонты. Прогресс двинется к ним, он двинется дальше за горизонт, туда, где начинается будущее. Он просто двинется дальше, он просто двинется дальше.

Каждый раз, когда покажется, что дальше хода уже нет, прогресс найдет способ обойти преграду, перешагнуть и через усталость и через сомнения. Сомнения, как сорняки, будут расти на пути, но их вырвут с корнем. Он будет двигаться, потому что движение — его суть. Он будет строить, потому что строить — его природа. Он будет преодолевать, потому что преодоление — это его закон. Прогресс перешагнет через многое, не только через этот уже обреченный холм. Через многое такое, через что ему не стоило этого делать. Но кто решит, что стоило, а что нет?

Не будет ни последнего холма, ни последней реки, ни последнего горизонта. Горизонт всегда будет отступать, как мираж. Прогресс — это не цель, а путь. И этот путь бесконечен. Бесконечный, как сама жизнь.

Председатель правления мистер Додсон любил, когда вагон служивший и штабом строительства, и его временным жилищем, вставал как можно ближе к краю, где заканчивались рельсы. Край, за которым начиналось неизвестное, манил его. Такое положение давало ему чувство необходимое для каждого амбициозного человека. Это он, Додсон Старший двигает прогресс человечества. Именно он!

Каждое утро он выходил на крыльцо вагона, со своё старой побитой по краям походной жестяной кружкой с ароматным кофе, закуривал сигару, смотрел на линию горизона, где солнце медленно поднималось над прерией, чувствовал себя настоящим творцом, человеком, не просто строившим железную дорогу, а прокладывающим путь в будущее. Как далеко он сможет пройти за горизонт, удаляясь всё дальше и дальше от своего прошлого? Прошлое, как тень, следовало за ним по пятам.

От которого осталась одна кружка, одна пуля под левой лопаткой, одно раздробленное при падении вместе с лошадью колено и пятьдесят тысяч долларов начального капитала, с которого он всё начал. Каждый шрам на его теле был страницей его жизни. Те самые пятьдесят тысяч из бронированного вагона «Департамента курьерской службы почты Соединённых Штатов». Первые его деньги, которые пахли порохом и кровью.

Закончив с утренним кофе, мистер Додсон обычно сразу шёл во второе отделение вагона. При его появлении там оживало всё вокруг. Инженеры, механики, бригадиры, чертежи и карты — все это было частью мира, который он создавал своими руками. Частью мира, где он был центром всего.

— Мистер Додсон, — в дверном проёме появилось лицо секретаря Пибоди, всегда готовое немедленно скрыться обратно, если его лицо не ко времени.

— Да.

— Мистер Додсон. Тэкс вернулся.

— Пусть войдёт!

Вошёл Тэкс. Одежда его была вся полностью покрыта толстым слоем дорожной пыли. Верхняя половина лица в разводах, наспех еле отмыта.

Напрасно подумали казаки про Тэкса, что он непременно загонит кобылу. Кобылу свою Текс не загнал. Текс любил и жалел лошадей не меньше Терских казаков.

Тэкс снял шляпу, белозубо улыбнулся.

«Хорошие зубы. Здоровые. Крупные. Белые» — подумалось Додсону об улыбке Тэкса. Зубы, такие белые на фоне загорелого лица, говорили о здоровье и силе. «Этот жеребчик ещё долго послужит» — хотелось додумать свою мысль мистеру Додсону до конца, но он внутренне постеснялся такое додумать. Мысли, которые лучше оставить при себе. Решив поначалу предложить вошедшему присесть напротив своего рабочего стола, осмотрел того с ног до головы — не предложил. Пыль на одежде Тэкса могла испачкать дорогую обивку.

— Ну что, Тэкс, — начал Додсон, откидываясь в кресле и складывая руки на груди. — Докладывай.

Тэкс, вытер ладонью лицо, оставив новый размазанный след на щеке.

— Всё в порядке, мистер Додсон, — сказал он, слегка охрипшим от дорожной пыли голосом. — Ублюдок у русских под замком.

Додсон удовлетворённо кивнул, хотя сказанное уже не было для него не новостью. Он кивнул, потому, что ценил умение кратко и точно докладывать.

— Хорошо, — сказал Додсон, наконец указывая на стул. — Садись, Тэкс. Садись, садись, Тэкс, без церемоний!

Додсон заметил, что Тэкс не решается испачкать своей одеждой предложенного ему кресла. Тэкс сел. Додсон поднялся, подошёл к секретеру.

На рабочем столе председателя правления появилась бутылка отличного одно солодового виски и два широких низких хрустальных стакана. Виски, золотистый и ароматный. Додсон разлил по стаканам.

— За твою отличную работу, парень! — и оба выпили, — Сейчас отдыхай, Тэкс. Завтра, ближе к закату отправимся в дорогу. Возьми всё для трёхдневного перехода туда и обратно — на четверых. Возьми двух парней понадёжней. Возьми этого… как его…

— Которого, мистер Додсон?

— Дьявол… этого… с восточного побережья… Как его…?

— Мерфи?

— Нет не Мерфи! Нет… Другого… Вот! Как же его… А, дьявол! Бери тогда Мерфи, Тэкс.

— Ещё кого, мистер Додсон?

— Вспомнил! Шотландца. Чёрный такой. Ну, чёрный такой весь и усы.

— А! Эллиота?

— Да, дьявол, Эллиота! Эллиота. Его.

— Мерфи и Элиота?

— Нет, Мерфи не бери. Возьми кудрявого Риччи Морелли.

— Что ещё, мистер Додсон?

— Ещё…? — глаза мистера Додсона скользнули мимо Тэкса, нашли в вагоном окне линию горизонта. — Ещё…? Ещё возьми верёвку покрепче на пятнадцать футов.

Тэкс кивнул, но не сразу понял, что разговор уже окончен, ожидал, что Додсон добавит что-то ещё. Но председатель правления уже уставился в окно, его мысли, унеслись далеко за пределы вагона, туда, где будущее начиналось.

— Верёвку на пятнадцать футов, — повторил Тэкс, чтобы убедиться, что всё правильно понял. — Понял, сэр.

Слова Тэкса вернули председателя правления в настоящее, в котором связь с прошлым Додсону так теперь необходимо разорвать. Прошлое, как якорь, тянет его на дно.

Додсон медленно отвернул голову от окна, его взгляд снова стал острым и сосредоточенным.

— И, Тэкс… — добавил он, понизив голос.

— Слушаю, сэр.

— Нет. Ничего. Эллиота и кудрявого Риччи. Всё!

— Будет сделано, мистер Додсон.

Когда дверь за Тэксом закрылась, Додсон снова налил себе виски. Он поднёс стакан к губам, но не сделал ни глотка. Его взгляд снова устремился в окно, где закатное солнце медленно опускалось за горизонт, окрашивая небо в кроваво-красные тона.

***

На передовом кордоне Форт Росс в дозоре были двое — молодой казак и постарше. Молодой поднял винтовку, прицелился в далёкий силуэт индейца. Индеец сидел на земле, сложив под собой ноги крест на крест и не двигался уже с четверть часа с того момента, как появился. Его неподвижность была почти неестественной.

— Далеко, однако. Шугнуть что ли, а?

— Не балуй! То — мирной. То — шаен или кайова, — сказал старший по возрасту и по званию приказной казак.— Та бис их разберёт. Шугнуть, а?

— Не балуй, тебе говорю!

— Да я так. Далеко. Не взять.

Казак опустил винтовку.— Сидит и сиди себе. Пусть сидит. Мож он молится? На манер татарвы нашей. Говорю тебе — то шаен мирной. Не команча.

— Молится? Ну, если молится, то пусть его. Только бы не на нашу погибель.

Казаки замолчали, продолжая наблюдать за индейцем. Фигура вдалеке оставалась неподвижной.

— Ладно, — наконец сказал первый казак, снова поднимая винтовку. — Я всё-ж шугну его.

— На воздух тока, — строго сказал старший.

Молодой выстрелил в воздух. Выстрел, громкий и резкий, разорвал тишину. Неожиданный звук выстрела, заставил двух казацких ахалтыкинцев коротко вздрогнуть. Они успокоилось сразу, услышав знакомое.

Индеец не пошевелился.

— Вот бисячье племя, — пробормотал стрелявший казак. — Поди, глухой? Ну и что делать? Ждать, пока он сам уйдёт?

— Давай дуй к есаулу. Доложишь.

Молодой оседлал коня, бросил последний взгляд на индейца, хмыкнул, тронул коня с места. Конь, резвый и нетерпеливый, рванул с места.

— Палит же, — пробормотал оставшийся один приказной, прищурившись на солнце, опустил козырёк фуражки пониже. Солнце, слепящее и жаркое, мешало смотреть.

Достал из кармана шаровар кисет с табаком, свернул самокрутку, закурил, стряхнул с рукава упавший пепел. Ему вспомнились рассказы про то, как индейцы подбираются к беспечным и не осторожным по ночам, невидимыми беззвучными тенями, как уводят скот, как снимают скальпы.

«Ну и народ… Сидит, как идол каменный. Может, вправду молится. Может мирной, а может команча, одетый в чужое, может разведчик» — подумалось приказному

— Эх, — вздохнул приказной, бросая окурок. — Не к добру это. Не к добру.

Что б занять себя чем-то проверил затвор на винтовке — ладно ли ходит. Затвор ходил ладно, отполированный до блеска, работал как часы.

Прошло ещё с четверть часа.

На кордон прибыл есаул Махотин, с соломинкой в углу рта, молодой казак и ещё трое. Спешились.

Махотин оторвал от глаз бинокль. Скорчил гримасу, обращаясь к молодому:

— Эх, ты тетеря! То баба!

— Ну?! — не поверил молодой.

— Вот те ну! Баба и есть!

— Далёко больно, ваше благородие.

— Далё-ё-ёко! — передразнил Махотин, — Коня давай, тетеря!

Молодой кинулся к булановой масти ахалтыкинцу Махотина.

Конь под есаулом был, норовистый, Махотин держал его уверенно, слегка натянув поводья. Сразу пустил в галоп, привстав высоко в стременах по-жокейски. Его посадка была идеальной. Казаки переглянулись между собой — орел, а не командир! Командир, которого они уважали.

Казаки смотрели на то, как Махотин поравнялся с индейской той бабой, не сходя с коня, о чём-то говорил с ней. Разговор длился недолго.

— Чой-то с ней толкует. Вишь — баба. А ты — шугнём, да шугнём, — сказал приказной.

Молодой казак, всё ещё смущённый, потирая затылок, сказал только:

— Вот же ж… — он хотел добавить про то, что далёко же, да не стал — начнется заново пустое зубоскальство.

Есаул развернул коня. Ахалтыкинец вернулся к своим на легких рысях.

— К князю. Из друзей его — мирных кайова, — сказал Махотин и сплюнул соломинку из угла рта.

Когда есаул окинул взглядом всех казаков, молодой уже знал, что за князем пошлют именно его и не ошибся. Злодейка судьба, как всегда, оказалась несправедливой к казаку.

Глава 6

Князь Илья Ильич Шишкин спешно собирался в дорогу. Дурные вести вынудили его к этому.

Старый шаман Чичикэ, что на языке индейцев кайова означало «Приносящий жертву духам», был при смерти.

Князь знал его уже третий год. За это время старый шаман стал для него не просто торговым партнером, но и другом, открывшим многие тайны прерий.

Раз в несколько месяцев Чичикэ появлялся на дальнем кордоне Форт-Росс. Там князь обменивал крупу и патроны на лекарственные травы прерий и знания о них — какие лечат лихорадку, какие заживляют раны, дым каких отгоняет злых духов.

Случилась беда. Как часто бывает в жизни, роковой момент наступил неожиданно, в самый обычный день.

Постаревшие глаза Чичикэ не заметили гремучей змеи в зарослях травы, которую кайова называли «бизоньей», а европейцы — «бутелуа изящная». Змея, затаившаяся среди сухих стеблей, была почти невидима на фоне выжженной солнцем травы.

Удар был быстрым и точным. Ядовитые зубы вонзились в лодыжку старика, впрыснув смертоносный яд. Почувствовав укус, старик сделал всё правильно — разрезал кожу крест-накрест, чтобы яд вытек с кровью. Его руки не дрогнули, совершая болезненную, но необходимую процедуру.

Крови выдавил много. И этого было бы достаточно, если бы Чичикэ был молод. Но Чичикэ был стар. Его организм уже не смог бороться с ядом. Чичикэ стал умирать.

На второй день старику стало совсем плохо. Он лежал в своем вигваме, покрытый испариной, временами теряя сознание. Он не боялся смерти, но у него осталось ещё так много не завершённых дел. Не все знания были переданы молодым, не все песни были спеты до конца. Он сказал своей дочери:

— Духи зовут меня. Они говорят — я умру через шесть дней. Мое время уходит, как вода в горячий песок. Теперь, Сахали, отправляйся к русскому доктору. Он умеет останавливать смерть.

***

Сахали ждала возвращения князя на дальнем кордоне, сидя неподвижно на земле. Ее поза напоминала каменное изваяние — ни один мускул не дрогнул за долгие часы ожидания. Лишь изредка она поворачивала голову, вслушиваясь в звуки прерии, пытаясь уловить стук копыт вдали.

Борец Герасим остановился на первое время в фельдшерском пункте князя. Когда князь начал впопыхах собираться в дорогу, Герасим занимался спортивной гимнастикой на заднем дворе. Он прервал занятие. В коротком разговоре выяснил, что происходит, сказал:

— Разговор слышал — команчи вышли на тропу войны. Неспокойно окрест. Я, Илья Ильич, с тобой поеду. Двое в дороге — это уже сила, а не добыча.

Герасим, больше не задавая лишних вопросов, быстро собрал всё своё немногочисленное, что было нужно. Лицо его оставалось спокойным, в глазах читалась решимость. Он привык действовать быстро и без лишних слов.

— Готов! — коротко бросил Герасим, поставил перед князем свой выцветший парусиновый баул, видавший виды, содержавший всё необходимое.

— Спасибо, Герасим, — князь оторвался от своего докторского саквояжа и пожал Герасиму руку.

Герасим что-то хотел добавить ещё, но увидел, что князь направил свои васильковые глаза к потолку и в уме перечисляет всё, что им было собрано — не забыли чего. Взгляд его стал отсутствующим — явный признак того, что он мысленно проверяет список необходимых лекарств и инструментов.

Герасим решил, что и говорить тут более не о чём. Они понимали друг друга без слов — редкое качество для новых знакомых.

***

Когда они добрались до кордона, солнце уже стояло высоко в небе. Сахали осмотрела с интересом Герасима всего с ног до головы, осмотрела поклажу на его лошади. Сказала:

— Этой лошади будет тяжело, — сказала она, указывая на баул. — Пусть будет на моей.

— А ведь пожалуй верно, — сказал князь, поправил очки.

Сахали два раза хлопнула в ладоши, свистнула протяжно. Звук, резкий и пронзительный, разнесся по прерии.

Из ближних зарослей поднялась на ноги Чирикауа. Лошадь появилась словно из ниоткуда.

— Вот так фокус! Цирк с конями! — вырвалось у Герасима, он оценил красивый трюк.

Он спешился, снял баул со своей лошади. Увидев, с какой лёгкостью Герасим одной рукой управился с ним, Сахали подошла к нему, бесцеремонно потрогала его бицепс, цокнула языком, сказала:

— Очень хорошо! Такие руки могут одолеть много.

Герасим привыкший к тому, что его физическая сила вызывала у людей удивление. Но такая непосредственная оценка его достоинств его смутила.

Сахали вела себя так, будто это было совершенно естественно. Для ее народа прикосновение было таким же способом общения, как и слова.

Герасим сделал позу, как на своём рекламном цирковом плакате. Его мышцы напряглись, обрисовывая идеальный рельеф под тонкой рубашкой.

— Иван Сусанин! Спешите видеть! — сказал он, позируя, переглянулся с князем и подмигнул тому, — Вот ведь какой цветок душистых прерий.

Шутка была грубоватой, но в ней не было зла — лишь добродушное подтрунивание.

Баул погрузили на Чирикауа, она переступила с ноги на ногу, словно оценивая новую ношу. Ее уши двигались независимо друг от друга, улавливая каждый звук.

Сахали погладила её по шее, что-то шепнула на ухо. Слова, произнесенные на языке кайова, звучали как журчание ручья. В ответ Чирикауа поводила ушами.

— Ты что ж с ней разговариваешь? — не удержался от вопроса Герасим, наблюдая за этой сценой. Для городского жителя такое обращение с животным казалось странным.

— С тобой разговариваю, почему не буду с ней? — ответила Сахали и взлетела в седло. Ее движение было легким и быстрым.

— Аха-ха-ха! — рассмеялись оба — и Герасим, и князь.

Смех разрядил напряжение.

— Туше в первом раунде!

И эта шутка борца была к месту — лед был сломан.

— Ну, что, поехали? — обратился князь Шишкин к Сахали.

Сахали не ответила, показала рукой вперёд, тронула с места Чирикауа.

— Так-то зовут меня Герасим.

Он решил представиться официально, чувствуя, что между ними зарождается уважение.

Сахали с пониманием кивнула ему. Ее кивок означал, что теперь он для нее не просто "бледнолицый".

— Давно. Десять зим назад. Сильно болела. Давно. Десять зим прошло. Отец Чичикэ давал мне пить настой. Много давал. Много-много. Ночью отгонял злых духов. У-у-у, — Сахали показала жестом над головой, как бьёт в бубен шаман, — Я болела. Отец Чичикэ давал мне другое имя, пока я болела. Чтобы злые духи не нашли меня. Теперь я снова Сахали.

***

Каньон, словно гигантская рана, разрезал бескрайнюю плоть прерии, обнажил отвесные слои древних пород — рыжих, охристых, коричневых оттенков. Сто тысяч лет назад, а может быть и миллион, в результате землетрясения образовался он. Каменные пласты, изогнутые и разломанные, рассказывали историю древних катастроф.

Ветер, такой свободный над прерией, затихал, уважая покой и вечность, обитавшие внизу — на дне каньона, где лишь в одном только месте, среди песка и голых камней, летом ссохшаяся земля трескалась к полудню от зноя.

В том месте, берущий начало на отвесной стене, холодный ручеёк шириной не больше двух пальцев извивался, искрился серебряной змейкой, грелся на солнце, стекал к корням одинокого дерева, образовывал мелкую лужу, бежал дальше и прятался вновь в расщелине. Вода, чистая и прозрачная, была драгоценностью в этом выжженном краю. В толще земли остывал заново и уже навсегда.

Одинокое дерево было настолько одиноким на дне каньона, каким может быть только страж, охраняющий пустоту. Песчаной ли бурей занесло сюда семя? Упало ли оно из седельной сумки путника? Кто знает.

Шли годы. Дерево старело, его кора трескалась, ветви становились тяжелее, на стволе появились глубокие морщины времени.

Ручеёк же каждую весну искрился чуть сильней и не покинул корней дерева ни в одно, даже самое жаркое лето. Они всегда были рядом. Они были разными — старое, потрескавшееся дерево и серебряная змейка воды. Вместе они создавали островок жизни в этом каменном мешке.

— Там холодная вода, — сказала Сахали, указав на дно каньона, — Она вкусная и чистая, лучше, чем в любом ручье. А там тропа вниз. Тропа хорошая — можно верхом на лошади. Но нужно быть…

Сахали показала рукой в другую сторону, где пологая расщелина вела вниз.

— Холодная? — князь Шишкин в который уже раз вытер тыльной стороной ладони проступавший на лбу пот, — В такую жару это настоящий подарок. Холодная — это хорошо.

— Плохое место, — сказала Сахали.

Ее голос стал тише, а глаза напряженно осматривали склоны каньона.

— Плохое? — удивился князь. Он снял очки, протер их платком, надел снова, всматриваясь вниз.

— Плохое. Все знают. Команчи на тропе войны. Они любят такие места — вода привлекает добычу, а высокие стены скрывают засаду. Надо быстро-быстро пить холодную воду. Быстро-быстро надо уходить. Койот ждёт глупого барсука у воды. Я буду смотреть.

Сахали спешилась, направилась к краю обрыва, за которым открывался вид на весь каньон. Последние несколько метров до края она преодолела ползком.

— Плохое место, — повторила она, вернувшись, — три бледнолицых внизу у воды. Два ружья, два револьвера. Ещё четыре бледнолицых внизу, там далеко. Едут к воде. Их лошади идут усталой рысью — они в дороге уже давно.

— Где далеко? — спросил Герасим.

Он щурился, пытаясь разглядеть то, что видела Сахали, но его глаза были не приспособлены к таким расстояниям.

— Внизу. Далеко — ты не увидишь.

— Так что же? Ну, белые люди. Так не команчи. Так что же? — городской житель Герасим не понял, в чём может крыться опасность.

— Эх! — с сожалением воскликнула Сахали.

Она покачала головой.

— Обожди, Герасим. Доверимся её опыту местного аборигена, — Князь положил руку на плечо борца, обратился к Сахали, — Так что ты предлагаешь?

— Там четыре далеко, тут три близко. Хорошие или плохие люди не далеко ни близко не видно. Надо ещё смотреть. Будут пить воды. Куда дальше будут ехать. Надо ещё смотреть. Терпение — лучший союзник в прерии.

***

— Не забудьте, передайте пламенный привет моему доброму другу генералу Шерману! — сказал Додсон Старший, обращаясь к двум рейнджерам в форме «Шерман и Ли», — И передайте ему мои самые лучшие пожелания! Пусть его ревматизм не беспокоит его так сильно, как в прошлую зиму.

Один из рейнджеров показал председателю правления банка «Додсон и Додсон» большой палец вверх. Его лицо, покрытое слоем пыли, расплылось в ухмылке.

— Окей! Теперь приступим, парни, к истинному правосудию, — Додсон снял перчатки, медленно свернув их в плотный рулон, — Не будем излишне драматизировать сцену и играть в Шекспира, и тянуть не будем.

Его голос звучал спокойно, почти буднично, будто речь шла о подписании деловых бумаг. Он продолжил:

— Оглашение приговора и всё такое. Мы люди простые, у нас всё просто. Просто и ясно. Когда всё просто и ясно — ничего не мешает всё сделать быстро. Тэкс, мальчик, давай верёвку!

— Морелли! Давай веревку! — скомандовал Тэкс.

Кудрявый Риччи Морелли спешился с лошади с верёвкой в руках.

— Дай-ка сюда! — Додсон Старший, сидя на лошади, принял в руки поданную верёвку, — Он ощупал веревку, проверяя ее прочность, затем кивнул одобрительно, — Я когда-то, когда ещё был безусым щенком, знавал одного морячка из Бостона. Он научил меня вязать узлы. Замечательные узлы, он научил меня вязать, парни. Вот так. Потом вот так. И так. Вот так отлично. Теперь закидывай!

Додсон Старший показал Морелли на ветку старого потрескавшегося дерева. Морелли подошёл к дереву, у которого сидел, прислонившись спиной к нему, Боб Тилбот с завязанными руками. Лицо Боба было бледным.

Додсон Старший направил лошадь ближе к Тилботу. Подъехал почти вплотную. Пока Морелли возился с верёвкой, Додсон склонился в седле к Тилботу, подмигнул ему одним глазом.

— В отличие от меня, ты, Боб, слишком много болтаешь. Ты слишком много болтаешь, Боб. Вредная привычка. Ну, что там, Риччи?

— Ещё минуту, мистер Додсон.

— Ещё всего лишь минута, Боб. Это всё, что у тебя осталось.

Додсон вынул золотые часы на цепочке, демонстративно посмотрел на них.

— До встречи в аду, Акула Додсон! — сквозь зубы ответил Боб Тилбот. Его губы, потрескавшиеся от жары, дрожали, но не от страха, а от ненависти.

Боб плюнул бы Додсону Старшему в лицо, но во рту Боба всё пересохло и губы потрескались, а язык прилип к нёбу.

Рейнджеры не давали ему пить ни глотка во время пути, пока он болтался в седле со связанными руками, с трудом удерживаясь на скверной, дрянной кобыле. Каждый шаг животного отзывался болью в его разбитом тряской телом.

Серебряная змейка воды была совсем рядом, Боб Тилбот мог бы дотянуться до неё рукой, если бы руки его не были связаны. Вода, такая близкая и такая недоступная, становилась для него последней пыткой.

— Готово, мистер Додсон! — услышал Боб Тилбот сбоку и сверху.

Голос Морелли прозвучал как удар колокола, возвещающего конец.

Боб поднял голову и увидел ослепительно яркое солнце, светившее ему в лицо ровно посередине петли, свисавшей с ветки старого потрескавшегося дерева. Боб зажмурился. В его ушах застучала кровь.

Когда он открыл глаза, увидел, что кудрявый подводит к нему лошадь. Животное, серое в яблоках, фыркало, чувствуя напряжение в воздухе.

«Сейчас посадят в седло, проденут голову в петлю, затянут на шее и...»

Мысль оборвалась, как обрывается песня на середине фразы.

— Какого чёрта, Акула Додсон... — проворчал Боб в сторону председателя правления, — Только не на этой старой кляче, Акула... Вот чёрт! Паршивый денёк...

Даже перед лицом смерти он не мог удержаться от сарказма.

Двое подхватили Боба, поставили на ноги. Его ноги, онемевшие от долгого сидения, едва держали его.

Звякнули кавалерийские шпоры на его сапогах. Звук этот теперь прозвучал как погребальный звон.

Солнце светило на Боба через петлю, свисавшую с дерева, и тень от веревки легла на его лицо.

— Мистер Додсон! Мы встречаемся с вами второй раз при очень странных, можно сказать — удивительных обстоятельствах, — голос князя Шишкина прозвучал так неожиданно, что все присутствующие вздрогнули, как от выстрела. — Отчего такое с нами происходит?

Мужчина в круглых очках спустился по расщелине, ведущей на дно каньона, остановился в двадцати шагах от центра происходящего.

Спускаясь вниз, он держал свои руки, чуть согнутые в локтях, рядом с двумя поясными кобурами, из которых виднелись чёрные рукояти «Смит-Вессонов» на «четыре и два». Его поза была одновременно расслабленной и готовой к мгновенному действию.

— Вы меня узнали, мистер Додсон?

Председатель правления узнал Илью Ильича Шишкина. Их взгляды встретились.

Додсон Старший, ошарашенный увиденным, дал знак рукой своим парням — «спокойно, мальчики, спокойно». Жест был едва заметен, но достаточно выразителен для тех, кто знал его привычки.

— Я узнал вас, мистер Шишкин. Дорога легче, когда встретится добрый попутчик, — голос Додсона прозвучал ровно, не выдав волнения, — Вы были добрым попутчиком, мистер Шишкин.

— О-о-о! Как это любезно с вашей стороны, мистер Додсон, что вы попридержали своих ребят. Всегда приятно иметь дело с человеком, не принимающим необдуманных действий. Это мне оставляет надежду, что мы найдём общий язык и удовлетворяющий всех выход из сложившейся ситуации, — Князь говорил медленно, подчеркивая каждое слово, как опытный дипломат. — Да-с… Ситуации, однако… А я уже было сам хотел вас попросить об этом, во избежание лишних эксцессов.

На последнем слове князь позволил себе поправить очки и тут же вернул руку на место — ближе к «Смит-Вессону». Это движение, такое простое, содержало в себе целый спектр значений, который прекрасно прочли ребята Додсона.

— Вы сообщите вашим парням то, чему были непосредственным свидетелем, — продолжил Илья Ильич совершенно невозмутимо, — он сделал паузу, давая своим словам проникнуть в сознание слушателей, — а именно то, что я стреляю весьма недурно. Я же, в свою очередь, сообщаю, что одинаково владею и правой и левой рукой, что достигается упражнением.

— Спокойно, мальчики, спокойно, — уже вслух произнёс мистер Додсон, не спуская глаз с князя Шишкина.

Только пальцы постукивали по луке седла, выдавая внутреннее напряжение.

Председатель правления, понемногу придя в себя от неожиданности, решил разрядить ситуацию, с деланной улыбкой произнёс:

— Создатель свидетель, что таких сюрпризов не ждал! — он покачал головой, изображая искреннее изумление. — Что ж, вот вам то, за чем вы явились — вот вам вода. И доброго пути! А у меня тут, как вы видите, одно неоконченное дело.

Его рука широким жестом указала на ручей, словно он был хозяином и этих вод тоже.

— Вот! Вот же! Вот именно об этом я и намерен с вами поговорить, мистер Додсон, — с радостью воскликнул князь, и его лицо озарилось улыбкой, но глаза оставались холодными и внимательными, — Вот ровно об этом.

— О чём этом?

— Ну, как же! О беззаконии, мистер Додсон, которое вы собираетесь сотворить. — он подчеркнул слово "беззаконии", словно ставя на нем особое ударение. — Эп… пеп… пеп… Тихо… тихо… тихо… Вот этого не надо. А вот этого не надо. Не надо вот этого!

Палец, указывающий на Тэкса, был так же выразителен, как направленный ствол.

Князь указал пальцем на Тэкса, заметив, как тот медленно локтем стал отодвигать полу своего длинного ковбойского плаща, освобождая доступ к оружию на поясе. Движение Тэкса было медленным и осторожным, как у змеи перед броском.

— Спокойно, Тэкс, спокойно. Ну, ну, продолжайте, мистер Шишкин, продолжайте, — взгляд Додсона снова стал острым и сосредоточенным.

Он почувствовал, что ситуация выходит из-под контроля, и это ему не нравилось.

— Продолжаю, с вашего позволения. О беззаконии, мистер Додсон, которое вы собираетесь сотворить.

Глаза князя быстро попеременно скользили от одного на другого. Его взгляд успевал фиксировать малейшие движения всех присутствующих, как у шахматиста, просчитывающего партию.

— Господа, я буду вам признателен, если вы не станете делать лишних движений руками. Так вот — о беззаконии, мистер Додсон. Этого я никак позволить не могу. А если я этого позволить не могу, то этого и не будет.

Князь закончил фразу с такой уверенностью, будто это был неоспоримый закон природы.

— Ха! Да, он чокнутый! — не сдержавшись, воскликнул Морелли.

Его нервный смешок разнесся по каньону, не найдя отклика у остальных.

— Видите ли, не имею чести знать вашего имени, вы, вероятно, полагаете, что ваше численное преимущество по результату возможной перестрелки гарантирует благоприятный исход для большинства из вас и трагический финал для меня. Вы ведь именно так считаете? Мистер… не имею чести знать вашего имени.

— Точно чокнутый! — убедился Морелли.

— Помолчи, Риччи! — окрикнул того Додсон, не глядя в его сторону, — Ну, продолжай, продолжай.

— Вот, Риччи! — воскликнул князь, — ключ к жизненному успеху — это терпение! Берите пример с мистера Додсона. Сообщаю, что путь, приведший меня сюда волей судьбы, мной пройден не одиноко. Мистер Тилбот, — князь обратился к Бобу Тилботу, которого двое рейнджеров по бокам по-прежнему держали, не пошевелившись, застыв на месте, — Вы сказали, что жизненные пути ваши вы не назовёте праведными. Я же свой путь, праведный, пусть это будет нескромно с моей стороны, таким причудливым образом пересекшийся с вашим неправедным — тут, вероятно, заключён некий дуализм и диалектика бытия, совершил в приятной компании.

— Что он мелет? Что мелет этот чокнутый? — Морелли переглянулся с товарищами.

— Короче! Слушайте меня! — князь резко повысил голос, — Там, наверху, у меня несколько стрелков. Вы у них, как семечки на ладони! Легко перещёлкают!

— Вот как? — мистер Додсон поднял голову вверх, к краю обрыва.

Все остальные, включая и Боба Тилбота, сделали то же.

— Ха! — вырвалось у Боба.

Боб дёрнул плечами, освобождая плечи от рук своих «опекунов».

— Он блефует! — воскликнул Тэкс.

— Да, да, он блефует! — поддержал Тэкса шотландец Эллиот.

— Он блефует, мистер Додсон! — выкликнул Морелли, тщетно озирая склон обрыва в надежде там что-то увидеть.

— Слышите, мистер Шишкин? Парни считают, что вы блефуете. Что скажете на это?

— Я так и знал! — опять радостно воскликнул Илья Ильич, — Ну, вот я так и знал, что именно так вы и подумаете! А-а-а-а. Ну, какое же облегчение. А-а-а-а. Вы действительно рациональный человек, мистер Додсон, и нам удастся договориться. Сам я азартные игры избегаю, но как говорят — ставки сделаны, ставок больше нет и время вскрыть карты. Так?

— Ну… Терпение — ключ к успеху — всё верно, но оно не безгранично. Ну!

— Если вы настаиваете. Впрочем, у вас нет основания верить мне на слово. Понимаю, понимаю. Стоит мне подать условленный с товарищами знак. И…

Князь поднял свою левую руку.

Ты-дышь!!! Раздался выстрел!

«…дышь-дышь-дышь-дышь-дышь…»

Эхо, отражённое многократно от отвесных обнажённых слоёв древних пород, понесло звук выстрела из винтовки системы Джозефа Уитворта по каньону.

Широкополая шляпа мистера Додсона, простреленная навылет, упала на горячий песок. Кони дёрнулись. Додсон с трудом удержался в седле. Его лицо стало белым.

— Ха-ха! — Боб Тилбот рассмеялся прямо в лицо стоящему рядом рейнджеру в форме «Шерман и Ли», повернулся к другому, повторил и другому, — Ха-ха! Ха-ха! Как семечки на ладони! Как куры на насесте! Ха-ха! Ха-ха! Ко-ко-ко-ко.

Боб Тилбот изобразил курицу, двигая локтями.

«Ого!» — пронеслось в голове князя. Именно о таком выстреле он с Сахали не договаривался.

Воспользовавшись общим замешательством, князь сказал тоном, не терпящим возражений:

— Мистер Тилбот, выберете себе лошадь, да получше. Вы покидаете эту компанию вместе со мной!

Глава 7

На дне каньона стояла тягостная тишина. Воздух, раскаленный солнцем, не шевелился, застыв между скальными стенами. Взгляды, будто случайные, то и дело устремлялись к краю обрыва, нависавшему сверху.

— Да сними уже эту верёвку, Моррелли! — сорвался Тэкс.

Бешенство охватило Тэкса, когда Тилбот забрал скакуна. "Проклятый русский", — крутилось в сознании, кулаки сжимались до боли. — "Проклятый русский с барскими манерами и стеклянным взглядом".

Фраза "выбери хорошую лошадь" сразу кольнула Тэкса где-то внутри, будто заранее было ясно — возьмёт именно его лошадь. И ведь не просто взял — сделал это с таким видом, будто оказывает честь, выбирая именно эту лошадь. У всех были достойные кони — можно было взять любого, но выбрали именно его лошадь.

Сейчас кобыла Тэкса несёт висельника через прерию, её сильные ноги легко преодолевают милю за милей, а здесь, в каменной ловушке, остаётся только сжимать кулаки.

Додсон размеренно пил воду, будто ничего не произошло, сохранял невозмутимость скалы, но за этим спокойствием скрывалась та же ярость. Просто Додсон умел её контролировать, лучше других.

Додсону нужно вернуть гораздо больше чем коня. Вернуть — утраченное уважение, ощущение контроля над ситуацией. Всё, что разрушил один визит русского ублюдка.

— Моррелли!

Додсон остановил:

— Сиди, Риччи! Разберусь сам.

Тихий голос содержал стальные нотки, не терпящие возражений. Голос человека, привыкшего командовать и быть услышанным.

Моррелли, начав подниматься, замер, затем с облегчением опустился обратно. Тёмные его кудри, слиплись от пота и пыли, во взгляде читалось облегчение — не хотелось лезть к той верёвке, висевшей зловещим напоминанием о возможной участи для все собравшихся на дне каньона.

— Думаешь, развязать эту петлю — что-то изменит? — пробурчал Моррелли.

Взгляд скользнул по качающейся на ветру петле, Моррелли поёжился.

Тэкс промолчал. Мысль о потерянной лошади жгла сильнее калифорнийского солнца. Ярость клокотала внутри, не находя выхода, но простой техасец с детства усвоил — выплёскивать её в словах бабье дело.

Додсон заметил, как избегают встретиться взглядом, как невзначай отворачиваются. Каждый думал своё, но все мысли сводились к одному: "Додсон ошибся. Додсон подвёл". И самое ужасное — они были правы. Молчание тяжёлое, как свинец говорило красноречивее любых слов.

Груз ответственности давил Додсона почти физически — будто невидимый вес пригибал к земле, заставляя сутулиться, хотя изо всех сил старался держать спину прямо, а голову высоко.

Все ждали от него решений, но сейчас их не было. Каждая минута молчания разъедала авторитет, на построение которого ушли годы. Именно он завёл всех в эту ситуацию, ему и выводить.

Додсон просто пил воду — холодную, приятную, стараясь выглядеть уверенным, хотя внутри всё сжималось.

Сейчас он решил убрать хотя бы петлю с дерева — этот символ поражения, немой укор, висящий над всеми.

Додсон допил, отставил старую походную кружку, поднялся. Подвёл жеребца под ветку с петлёй. Только вставил ногу в стремя...

Ты-дышь!!! «...дышь-дышь -дышь-дышь-дышь...»

Звук выстрела разорвал тишину, эхо покатилось по каньону.

Старая походная кружка Додсона подскочила, совершила в воздухе несколько кульбитов, упала рядом.

Додсон вынул ногу из стремени.

Послание было ясным: "Можем убить в любой момент". И самое гадкое в этом послании — это правда.

— До темноты там собираются сидеть?! — вырвалось у Риччи Моррелли.

Никто не ответил. Здесь собрались люди дела, привыкшие решать проблемы пулями и кулаками, а не пустыми разговорами. Все и так понимали — только ночью, когда в каньоне станет темно, как в преисподней, появится шанс уйти незамеченными.

Моррелли с раздражением пнул камень у ног. Покатился, ударился о стену каньона с глухим стуком — ещё один бессмысленный звук в этом бессмысленном ожидании.

Додсон поднял кружку. Повертел в руках, будто впервые видел — сколько всего пережила эта простая жестяная вещица? Теперь окончательно испорчена. Одна ошибка — и вот результат.

Репутация пострадала. Додсон не мог позволить себе быть неудачником. А сейчас... Сейчас оказался на дне во всех смыслах. Но только пока. Только пока.

Окинул взглядом парней — каждый думал о своём: Тэкс — о скакуне, Моррелли и остальные — как выбраться из проклятого каньона, а сам — как план пошёл наперекосяк из-за одного русского. Одного чёртова русского, появившегося из ниоткуда и перевернувшего всё с ног на голову. Говорить об этом бессмысленно.

Сахали не стала ждать темноты. Бледнолицых иногда понимала плохо, но в прерии их мысли читались, как следы на песке. Здесь нет места сложным играм — прерия обнажает суть, снимает маски, оставляя только правду, голую и неприкрытую.

Оказавшись среди песка, трав и ветра, бледнолицые теряли сложность, их помыслы раскрывались, как цветы под солнцем. Страхи, желания, слабости — всё, что в городе тщательно скрывалось под слоями вежливости и фальши, здесь становилось явным.

Когда вернутся в дома с высокими стенами, где неба меньше, а воздух тяжелее, мысли снова запутаются, станут непонятными. Но пока они здесь, в её мире, видны насквозь — как следы зверя на песке.

Дождалась момента для второго выстрела. Первый предупреждал, второй напоминал. Так учили в племени — сначала предупреди, потом действуй. Отползла от края, взлетела в седло, понеслась догонять русского доктора и его спутников.

***

Солнце стояло в зените, превращая прерию в раскаленную сковороду. Через два часа пути, Сахали застала всех троих на тропе, на коротком привале.

Тень от редкого кустарника была слишком мала, чтобы укрыть всех, но путники радовались и этому краткому спасению от палящих лучей.

Сахали никогда бы не остановилась на привал рядом с тропой, но ничего не стала говорить русским бледнолицым об этом.

Она прочитала бледнолицых, как следы на песке — каждый жест, каждый вздох рассказывал историю сильнее слов. Они устали, их движения медленны и тяжелы, как будто невидимые цепи тянули их к земле. Они не смотрят по сторонам, не ожидают опасности, как слепые котята в мире волков. Они действительно не понимают, насколько опасной может быть остановка на открытой тропе, в этих местах. Для них прерия была просто дорогой, а не живым существом, которое может и помочь, и убить.

Сахали решила промолчать. Плохое время для такого разговора. Она скажет им это позже, когда они восстановят силы.

Боб Тилбот, более остальных сражённый смертельной усталостью был в полудрёме. Его веки были тяжелы, как свинцовые ставни. Он, по началу, вслушивался, с закрытыми глазами, в разговор русских о своей дальнейшей судьбе, но слова расплывались в голове, теряя смысл, он скоро провалится в сон. Сознание ускользало, как песок сквозь пальцы.

Голоса русских, становились отдалёнными, будто доносились из-за толстой стеклянной стены.

Князь-доктор больше молчал. Его молчание было многозначительным — человек обдумывал серьезное решение. Повторил пару раз одно и тоже: «…да, вот и я так же думаю, Герасим…».

Сознание Боба медленно погружалось в темноту, как корабль, идущий ко дну, как камень, падающий на дно штольни в каменоломне в штате Юта.

Где-то там в самой глубине мелькнула мысль: "А что, если они решат меня прикончить прямо во сне?"

Последнее, что уловил Боб, были обрывки не понятных ему фраз, которые произнёс русский здоровяк, так ловко приложивший его по темени, тогда в вагоне первого класса: «…во чужом пиру похмелье, князь…»; «…а волк всё равно в лес смотрит»; «. да и скатертью дорога…»; «… бог не выдаст, свинья не съест…»

Эти странные не понятные слова смешались с образами сна, превратившись в бессвязный для Боба Тилбота бред.

Сознание и тело Боба Тилбота, наконец, сдались, сон накрыл его окончательно, как тяжёлое одеяло. Но это было одеяло из колючей проволоки — даже во сне тело помнило о перенесенных страданиях.

В этом забытьи он не видел ничего, только чувствовал тепло на спине от песка и легкий ветерок, ласкающий обветренное его лицо, и покой, спустившийся с безоблачного синего неба прерии.

На мгновение ему показалось, что он снова ребенок, и мать качает его в люльке. Он ощутил покой, которого столь долго был он лишён.

Даже в каменоломнях Юты, даже в самые страшные минуты он не осознавал, как сильно тосковал по этому чувству. Он изжил его в своем сознании окончательно и Бобо уже не было жалко на этом свете никого, включая самого себя.

Солнце уже успело пройти значительную часть своего пути, когда веки наконец разомкнулись.

Боб открыл глаза, солнце напоминило о реальности, из которой он ненадолго сбежал. Губы пересохли и потрескались, а во рту был вкус меди и пыли.

Он привычным движением надвинул широкополую шляпу себе на лицо и застонал — даже это простое движение причиняло боль. Вдруг внезапно понял, что руки его развязаны, а вокруг не было никого.

Первой мыслью было: "это какая-то уловка!"

Резко понялся, застонал, чувствуя, как каждая мышца протестует против движения.

Песок осыпался с одежды, когда он сел. Первое, что увидел Боб прямо перед собой — белый лист бумаги придавленный камнем. Камень был гладким, отполированным временем и ветрами, на листе бумаги слова.

Письмо под камнем:

«Мистер Тилбот. Во-первых сообщаю вам, что не желал бы более что бы пути наши пересеклись ещё раз в будущем, ни в какой форме. Мотив моего решения относительно вас следующий.

Вы человек опасный, но сегодня не ваш день умирать. С моей стороны было бы верхом непоследовательности — спасти вас от одной виселицы и передать в руки правосудия, где вас ждёт та же виселица. Жизнь — странная штука, мистер Тилбот. Иногда она дает второй шанс там, где его быть не должно. Хотя, если честно, в вашем случае это выглядит скорее как насмешка судьбы.

Тёшу себя слабой надеждой, что вы ещё в состоянии спасти остаток вашей жизни, сколько бы вам её не осталось, тем, что называется покаяние. Осознавая, что на счёт типа людей, подобных вам, такая надежда стремится к ничтожно малым величинам, вверяю вас в ваши собственные руки и проведению. Бог (если он есть) будет вашим судьей, а не я. Оставляю вам лошадь, съестные припасы, которых должно хватить при бережном расходе на три дня и флягу воды. Князь Шишкин Илья Ильич.

P.S. Понимаю, что оставляю вас в весьма уязвимом положении, посреди местности столь отдалённой от цивилизации, однако, основательно размыслив над вопросом, я всё же не могу решиться оставить вам оружие, совершенно не будучи уверенным в вас, что вы используете его исключительно в целях самообороны. Честно говоря, я почти уверен в обратном.

P. P.S. Помните, я оставил вам жизнь, но не обещал сделать это дважды. Постарайтесь не встречать более на моем пути. Шишкин».

Бумага хрустела в пальцах. Боб прочёл, перевернул лист на другую сторону — ничего, чист. Нашёл взглядом оставленное для него. Лошадь мирно трогала губами траву, будто ничего необычного не произошло.

«Хм… Бумага есть, а вот табака тоже наверняка нет» — первое, что пришло ему в голову.

— Хм… Забавно, забавно… Каждый развлекается в свободном штате Калифорния, как умеет. Забавно, — сказал он вслух сам себе и странно хихикнул — звук вышел каким-то надтреснутым.

За долгие последние годы его жизни Боба действительно удивили.

Он стал собираться в путь. Движения были медленными и осторожными — тело еще помнило боль.

Седло блестело на солнце. Для доброго пути у Боба было всё, как обычно, кроме парочки «Смит-Вессонов», плотно прилегающих к бёдрам и пачки табака.

Прерия простиралась во все стороны, безжалостная и равнодушная. Был воздух наполненный запахом выжженных солнцем полевых трав, смешанным с ароматом полыни, славная лошадь — такой и дневной переход в сорок миль нипочём. В седельной сумке: сушёное мясо, жесткое, как подошва, галеты, похожие на глиняные таблички, немного хлеба, фляга с водой, драгоценной, как золото, с десяток фунтов овса в мешковине. Этого хватит, чтобы не умереть с голоду, но недостаточно, чтобы чувствовать себя сытым. Почти всё, как всегда.

Кобыла фыркнула, когда он приблизился. Лошадь терпеливо ждала, пока новый её хозяин закончит приготовления, изредка фыркала, потряхивала гривой. Она смотрела на него умными глазами, словно спрашивая: "Ну что, парень, поехали?"

Шерсть была теплой и живой под пальцами. Боб погладил её, почувствовал, как под его ладонью задрожала её мощная шея. Она была сильной и здоровой.

— Сейчас, сейчас, моя хорошая. Уже сейчас. Уже совсем скоро.

Голос звучал хрипло, но в нем были нотки нежности, которых не было у Боба в отношении людей.

— Ну что, вот теперь пора, — тихо сказал он, вставляя ногу в стремя, стараясь не стонать от боли, поднялся в седло. Тело его протестовало, но дисциплина взяла верх.

Шпоры звякнули, посылая четкий сигнал. Он тронул лошадь кавалерийскими шпорами от «Шерман и Ли», и та, легко пошла рысью. Первые шаги были неуверенными, но скоро они нашли общий ритм.

Одиночество никогда не было для него проблемой. Всё стало обычным для Боба, всё как всегда: свобода, которую он не заслужил, простор, который мог стать его могилой, вдали небо сливается с землёй в сизой дымке, и нет ни к кому доверия, ни к единому двуногому. Доверять можно только своим инстинктам. А кобыла эта на четырёх — добрая, хорошая лошадь — она точно не подведёт.

***

Тропа вилась змеей между скал, то поднимаясь, то опускаясь. Сахали вела за собой кратчайшим путём — узкой, извилистой тропой, пересекающей холмистые каменные отроги, врезавшиеся в равнину прерии, ответвляющиеся от основного хребта. Каждый поворот открывал новый вид, но все они были одинаково безжизненными.

Здесь когда-то кипела жизнь. Здесь пролегали перевальные пути, соединяющие разные истоки давно пересохшей реки, когда-то нёсшей свои воды по пути схода ледника. Теперь только камни помнили шум воды. Это было миллион лет тому назад. За это время горы успели родиться и постареть. А сейчас и ещё миллионы лет в будущем крутые склоны холмов будут медленно сползать вниз каменными россыпями курумников. Природа не торопится — у нее впереди вечность.

Путники двигались медленно, берегли силы. Тропа, покрытая мелким щебнем, проходимая большей своей частью верхом, — единственная на десятки миль в округе. Она то поднимается вверх, заставляя лошадей тяжело дышать, то резко спускается вниз, угрожая сбросить седоков, то огибая скальные выступы, острые, как ножи, то прячется в тени скал, даруя краткую передышку, то вновь появляется на солнцепёке, жалящем, как скорпион, то выходит на более пологий участок, где можно передохнуть, то жмётся к краю обрыва, где надо спешиться, взять под уздцы, да смотреть в оба под ноги и себе, и лошади. Один неверный шаг — и путь домой оборвется навсегда.

Скала нависала над тропой, словно замершая в прыжке. Обрыв справа. Узкий опасный участок. Спешились. Земля под ногами была ненадежной, скользкой. Медленно, осторожно обогнули скалу. Каждый шаг требовал полной концентрации. Солнце в глаза. Оно слепило, превращая путь в опасную игру.

Каменная глыба перекрыла дорогу, как часовой у ворот. Завал на тропе — груда камней, скатившихся со склона ступенями до края обрыва.

Один камень огромных размеров, лежавший поверх остальных, отбрасывал тень на всю ширину тропы. Он был как король среди своих каменных подданных. Справа — обрыв.

Ветер шептал что-то в расщелинах. Если бы камни Калифорнии могли говорить, да ещё могли говорить по-русски, этот сказал бы: «Я царь горы! Поворачивай восвояси, путник!»

Сахали подошла к завалу вплотную, сказала:

— Злые духи желают смерти Чирикэ. Они поставили эту преграду, чтобы задержать нас. Осталось четыре дня. Четыре дня до того, как мой отец уйдет в страну вечной охоты. — Глаза её, в которых читалась тревога, закрылись, и она стала думать.

Ее мысли были далеко — там, в вигваме, где старый шаман боролся со смертью.

— Четыре дня? — переспросил её князь.

— Отец сказал, что к нему приходили злые духи, сказали — осталось жить шесть дней. Они никогда не лгут, даже когда правда горька. День прошёл. Этот уже на закате. Осталось четыре.

— Не могу быть уверен насчёт духов, хотя в вашей земле многое кажется мне странным, но как долго организм пожилого человека может бороться с отравлением ядом? Медицина знает случаи чудесного выздоровления, но... Такой медицинской статистики я не знаю. В любом случае стоит торопиться. Есть ли другая дорога? Там, где не ходят злые духи?

Ее жест был точным и уверенным. Не открывая глаз, Сахали показала рукой на юг. Она могла найти дорогу даже во тьме.

— На лошади — там, далеко — ещё один день. День, которого у нас нет.

Ориентироваться в пространстве было для нее так же естественно, как дышать. Чтобы определить, где находятся стороны света, ей вовсе не надо было открывать глаз. Она чувствовала направление, как птица чувствует магнитное поле земли.

— Ещё один день… однако… — князь поправил очки.

— Мы пойдём с тобой вдвоём, Шишкин. Герасим останется с лошадьми — они не пройдут там, где пройдем мы.Герасим останется с лошадьми, спустится назад в долину.

— Духи или нет, но времени терять нельзя, — сказал князь.

По его сосредоточенному серьёзному лицу было видно, что он уже готов к трудному пешему переходу.

— Ну, ка. Дайте-ка глянуть поближе! Кто с умом спешит, тот всегда и во всём успевает, — проговорил Герасим, потирая руки, выступив вперёд к огромному камню, упёр руки в бока. — Хорошенькое дело… Да....Задача.

Он осматривал завал с видом знатока, зашёл с одной стороны валуна, потом с другой. Камень был огромным, но не безнадежным. Казалось, что решал сложную головоломку, которую так сходу не взять. Герасим любил сложные задачи.

— Оно, разбросать-то можно, конечно. Мелкие камушки — пустяки. А этот… Этот да… — Герасим положил ладонь поверх гиганта, как бы оценивая его. — А этот, пожалуй, тоже можно. А? Что скажешь?

Он обращался к камню, как к старому другу.

Камень хранил молчание. Герасим похлопал ладонью по валуну. Камень, холодный, безмолвный, не ответил — не умел говорить.

— В Варшаве был на гастролях разок, так там один поляк — тоже из местных цирковых. Силач, каких свет не видел. Сам росточка вот такой. Низенький — метр с кепкой. А кость в запястье — вот такая! Он мог подковы гнуть. Мамка с папкой таким его уродили, не поверишь, князь, — в становой тяге делал он до двадцати пяти пудов. Тут главное — так говорил — за какой край браться. Шутейно, значит, говорил. Штанга — она и есть штанга. А камень — он и в Африке камень.

Герасим поплевал демонстративно себе на ладони, как делал перед каждым тяжелым номером, засучил оба рукава до локтей, подсел рядом с валуном, прихватил его снизу.

— Так и говорил — важно за какой край… Ы-ы-ы-ы… — лицо Герасима исказилось от напряжения, кровь прилила к щекам, делая их похожими на спелые помидоры, налилось кровью, он потянул вверх спиной и ногами, камень пошевелился. — Можно! Уф… — сказал уверенным голосом Герасим, оставив камень. — Только вот эти сейчас с краю раскидаю немного, и пойдёт. Как миленький пойдёт — никуда он не денется. Мы, брат, тоже упрямые.

Работа закипела. Он наклонился к камням помельче, стал сбрасывать их с обрыва один за другим.

«Тах! Трах! Тах-тах!» — заговорили со дна ущелья упавшие с обрыва камни. Эхо разносило их голоса по всей округе.

Князь Шишкин и Сахали переглянулись, теперь уже верили, что путь будет. Без слов они бросились помогать. Трое против каменного великана.

Закипела работа! Пот тек ручьями, но никто не жаловался.

«Тах! Трах! Тах-тах! Тара-рах-тах-тах! Тах! Трах! Тах-тах!» Казалось, сама прерия радовалась их победе.

Решающий момент настал. Когда край обрыва был очищен, Герасим взялся за валун во второй раз. Теперь ничто не мешало подвигу.

— Тут главное — стронуть. Главное — с места стронуть. Ы-ы-ы-ы-ы!!! Его крик разнесся по округе, пугая ящериц и змей.

Камень дрогнул, как вражеская крепость перед тараном. Герасим потянул. Валун стронулся с места чуть-чуть, потом ещё чуть-чуть… ещё чуть-чуть… ы-ы-ы-ы… пошёл… пошёл… пошёл… С каждым движением он становился все менее устойчивым. Перевалился через край обрыва, там задержался мгновение, как бы ещё раздумывая. Ухнул вниз! Полетел. Трах! Ударился. Раскололся надвое. Победа была полной.

— Ура-а-а! — радостно воздел руки к небу князь Шишкин. В его голосе звучала детская радость.

— Очень хорошо, — сказала Сахали. Его глаза светились искренним восхищением.

— Ты видела?! Ты видела?! Ты видела?! — восторженно восклицал князь, не в силах остановиться. — Вот что называют — русский медведь! Настоящий богатырь земли русской!

Он не мог упустить момент для театральности. Герасим сделал позу, как на цирковом рекламном плакате.

— Иван Сусанин! Театр «Сад Эрмитаж». Спешите видеть! Билеты всего по пять копеек!

Юмор бледнолицых оставался для нее загадкой. Сахали в этот раз не поняла Герасима. Бледнолицый. Они не всегда ей понятны.

— Очень хорошо! — сказала она.

Этих слов было достаточно.

— Кстати, князь, — сказал Герасим, оттирая руки о штаны, оставляя на ткани серые следы, — медведям в цирке после удачного трюка положено пищевое поощрение. Пора бы привал сделать, а то у меня уже что-то кишка с кишкой говорить начинает.

— Обязательно! — радостно воскликнул князь Шишкин.— Очень хорошо! — ещё раз сказала Сахали.

Путь стал легче, как будто сама природа смилостивилась. Каменистый путь, который ещё недавно казался бесконечным, стал мягче, а под копытами лошадей вместо мелких камней появилась трава, пробивающаяся сквозь редкие участки земли. Тропа, петлявшая среди скал, постепенно начала спускаться, открывая перед путниками широкий вид на долину.

Спуск становился всё более пологим, и вскоре тропа окончательно вывела на равнину. Долина, питаемая невидимой влагой, стекавшей с каменистых холмов, раскинулась перед глазами, как огромный зелёный ковёр, усеянный яркими пятнами полевых цветов и они пестрели всеми цветами радуги.

«Отдохни, наберись сил. Впереди ещё много дорог. Сейчас — просто будь здесь», — говорила долина.

Длинные тени от скал ложились на зелёную траву, предупреждая о приближении ночи.

Ещё немного — и в небе Калифорнии начнут мерцать первые звёзды. А вместе с ними загорятся костры ее народа.

Они остановились ненадолго — только чтобы перевести дух. Привал был коротким — они решили постараться успеть в лагерь индейцев кайова до темноты. Последний рывок — и долгий путь будет окончен.

Глава 8

— Уже близко. Совсем близко, — сказала Сахали, — видишь там три холма? Там, за последним холмом, дымок от костров моего народа поднимается к звездам.

Князь Шишкин поправил очки, стараясь рассмотреть указанное место, но в наступавших сумерках ничего не различал. Тени сгущались, превращая пейзаж в размытое пятно.

— Вроде… что-то… Ах, нет ничего не вижу. Где там? Нет, не вижу, — пробормотал князь, с досадой потирая переносицу.

— Да, не зги не видать! — подтвердил Герасим, хмуро оглядываясь.

Прерия в сумерках становилась загадочной и чуждой.

— Эх… — с легкой досадой произнесла Сахали, — вот они, прямо!

Как могут бледнолицые быть такими слепыми? Разве не видят, как холмы касаются неба?

— Видишь, тени от холмов там, где край озера? Три холма. Внизу озеро. Там кайова. Совсем близко. Тропа поведет нас прямо к ним, если только луна не скроется за облаками.

Князь Шишкин снова напряг зрение, но сумерки окончательно скрыли очертания. Даже звезды, обычно такие яркие в прерии, сегодня казались тусклыми и далекими.

— Нет. Определённо ни-че-го, — отчеканил князь. Профессиональное раздражение медика, привыкшего к определённости, прорвалось в голосе.

— Да ну! Хоть глаз коли!— Герасим нервно теребил поводья. — Да хорошо то, коль близко. А не предупредить ли твоих? Что б ненароком впотьмах за чужих нас не приняли? Стреляют сначала, спрашивают потом — знаем мы такие штучки.

— Эх! — повторила Сахали, — совсем плохо. Духи смеются над слепотой бледнолицых. Когда смотришь — не видишь. Совсем плохо. Не надо предупреждать. Кайова смотрят, кайова видят. Они уже знают, что Сахали возвращается с Ко Те Тангата. Еще немного проедем вперед. Вон там кайова уж увидят, что я — Сахали.

***

В военное время индейцы выстраивали походные лагеря по кругу, в форме закручивающейся спирали. В вигвамах — ближе к центру — женщины и дети.

Сейчас вигвамы стояли, как упавшие листья осенью — время изменило все.

Последний раз на тропу войны кайова выходили давно — тридцать зим прошло с того времени. Тридцать раз травы прерии зеленели и увядали. Причина заставившая их сделать это была обычной — медный рудник, который бледнолицые нашли на их землях. Желтый металл оказался важнее вековых клятв бледнолицых и договоров с ними.

Два года — война. Индейцы откочевали в предгорья, оставив свою землю бледнолицым. Как волки уходят от пожара, так и они покинули родные места.

Какое-то время надежда вернуться ещё пылала огнём сердец молодых воинов. Их песни звучали гордо, но с каждым годом становились тише.

У ночных костров они говорили об этом и голоса их звучали тихо, как шелест травы на ветру. Старейшины слушали и качали головами — они знали правду.

Прошла не одна зима, не одна весна, не одно жаркое лето, и бледнолицые наши на землях кайова золото и совсем обезумели от этого. Желтый дьявол лишал их человеческого облика, превращая в жадных духов, копающихся в земле.

Индейцам осталось теперь одно — слагать о земле предков песни, в которых не было надежды на возвращение. Песни стали похожи на плач по умершему.

Старики напоминали молодым, что не только земля досталась им от предков. Язык, обычаи, память о подвигах — это никто не сможет отнять.

Вигвам Чичикэ стоял особняком, будто сам шаман уже принадлежал двум мирам. Старый шаман лежал, накрытый потёртым одеялом из шкур.

Боль скручивала его, как змея душит свою жертву. Он пил отвар, который приносили женщины, оставляя у входа. Горькая жидкость не приносила облегчения, лишь ненадолго притупляла мучения.

Мужчины, проходя мимо, вслушивались в редкие стоны. Их копья и томагавки были бессильны против невидимого врага. Сила и храбрость оказались бесполезны перед лицом такой беды. Они могли только ждать и надеяться.

Прошлой ночью Чичикэ терял сознание, приходил в себя ненадолго. В бреду ему являлись духи предков, звали с собой в страну вечной охоты. Видел дочь перед собой, когда был на грани сознания. Тень от огня танцевала на стенах вигвама, смешиваясь с видениями.

— Слушай и помни… Духи говорят через ветер, через травы, через зверей… Их голоса звучат в шуме реки и в шепоте листьев. Не бойся их… И не бойся… смерти… Смерть — это только дверь в другой мир.

Собирался с силами для последнего, самого важного слова. Оно вертелось на языке, но никак не могло сорваться с губ. Оно так и не было произнесено. Духи унесли его с собой, оставив старика одного с его мучениями.

В бреду он злился на себя за то, что прожил такую длинную жизнь. Мудрость, накопленная за годы, оказалась бесполезной в самый важный момент.

День не принес облегчения. Солнце двигалось по небу, словно издеваясь над его беспомощностью.

Следующим вечером, в сумерках, Чичикэ собрал остатки сил, поднялся, шатаясь. Ноги отказывались слушаться, но упрямая воля гнала вперед.

Он покинул вигвам, сел у входа. Над ним было звёздное небо и полная луна. Серебристый свет омывал его морщинистое лицо.Он начал петь — низкий, монотонный напев и звуки сливались с ночными шорохами прерии.

Кайова решили, что шаман говорит с духами. Женщины прижимали детей крепче, мужчины перешептывались у костров. Они ошиблись. Шаман не ждал духов этой ночью. Он ждал того, кто сможет остановить смерть.

Когда до слуха старика донеслись звуки копыт, а свет луны скользнул по круглым очкам, тогда Чичикэ сказал:

— Я вышел, что бы встретить тебя, Ко Те Тангата — «Тот Кто Останавливает Смерть».

— Я сразу поспешил в дорогу, старик, когда узнал, что ты в беде, — сказал князь Шишкин, спешиваясь.

Шаман протянул руку, пальцы слегка коснулись плеча. Старик улыбнулся, глаза медленно закрылись. Последние силы покидали его.

— Ты пришел вовремя, Ко Те Тангата, — прошептал он.

Князь хотел пожать руку, но силы совсем покинули шамана. Сахали подхватила отца, не дав упасть.

Князь при первом осмотре отметил слабый пульс, бледность кожи, прерывистое дыхание. Привычный медицинский осмотр не оставлял места иллюзиям. Осмотрел рану от укуса змеи. Место укуса распухло и посинело — яд делал свое дело.

Сахали прочитала тревогу во взгляде. Сердце сжалось от страшного предчувствия.

Кайова наблюдали издалека, не решаясь подойти. Все понимали, что тот, кого шаман назвал Ко Те Тангата, был последней надеждой. Но сможет ли чужой бледнолицый победить злых духов?

— Оставьте его пока на свежем воздухе! — сказал князь.

Он решительно откинул полог, вошёл в вигвам. Запах лечебных трав ударил в нос — знакомый аромат.

Не теряя времени, князь стал готовить раствор. Руки автоматически совершали привычные движения.

— Герасим! Пусть вскипятят пять литров воды! — сказал князь громко.

Он распаковал порошок французского мочегонного, добавил ещё громче:

— Сахали, мне нужно пять литров кипячёной воды! Пять литров!

Сахали не поняла, сколько именно нужно воды. Герасим показал руками — нужен вот такой шар воды. Его широкие ладони очертили воображаемый сосуд.

Порошок, рекомендованный Минхом, князь решил пока не давать. Слишком сильное средство для настолько ослабленного организма.

На утро Чичикэ стало лучше. Цвет лица приобрел здоровый оттенок, дыхание выровнялось. Князь, проведя всю ночь у постели, с облегчением отметил улучшение. Профессиональное удовлетворение смешивалось с человеческой радостью. Он аккуратно проверил пульс и вышел.

Утреннее солнце слепило глаза после темноты вигвама.

Сахали сидела у входа. Их взгляды встретились. Две культуры, два мира понимали друг друга без слов. Тревогу сменила надежда. А в глубине темных глаз Сахали читалась безмерная благодарность.

Герасим спал, поворачиваясь с боку на бок. Могучий торс вздымался в такт дыханию. Индейцам он напоминал бизона, купающегося в песке. Дети подкрались к нему ближе, чтобы рассмотреть хорошо невиданного ими ранее великана.

***

Рассвет застал Додсона и его людей уже в седлах. Мистер Додсон с парнями, благополучно дождавшись темноты, выбрался из каньона. Узкое ущелье осталось позади, но ощущение ловушки не покидало.

На следующее утро обнаружили следы от копыт. Спорили о том сколько же их было. Каждый настаивал на своем, подкрепляя доводы жестами и бранью.

Одна лошадь — это лошадь Тэкса — тут всё ясно. Это значит минус один. Так сколько их было — этих русских ублюдков?

— Вот след — ведет из расщелины наверх — это от моей кобылы. Ее подкова с характерной зазубриной — узнаю из тысячи. А там стояли ещё три, — доказывал Тэкс.

Глаза горели одержимостью — он готов был идти по этому следу до конца света.

— Не-е-е… Здесь минимум четыре или пять — не соглашался Эллиот. Его пальцы тыкали в землю, как дятел в дерево, — Вот один, вот второй, вот третий, а вот четвертый, вот этот быть может пятый.

Следы накладывались друг на друга, создавая путаницу.

Мистер Додсон, выслушав доводы, задумчиво почесал подбородок. Щетина скрипела под ногтями — пора бриться.

—Тэкс, ты уверен, что это след твоей кобылы? — спросил он.

Тэкс, не сомневаясь ни секунды, кивнул:

— Моя это лошадь, мистер Додсон! Я ее подковывал сам. Вот он — след, идет от расщелины вверх. Только моя кобыла так ставит ногу. Шаг широкий какой видите, мистер Додсон? Это её почерк. Она всегда ходила. А вот эти три — точно чужие.

Эллиот, однако, не сдавался. Он подошел к одному из спорных следов:

— Посмотрите, этот след значительно глубже остальных. Земля просела под тяжестью груза. Это значит, что это наверняка был груженный мул. А вот этот, — он указал на другой след, — слишком свежий, чтобы быть вчерашним. Кто-то был здесь уже утром. Может, за нами следят?

Его слова заставили всех насторожиться. Руки сами потянулись к кольтам. Неужели кто-то был ещё и утром?

— Что ты мелешь, Элиот?! Где ты видишь тут мула? Это обычная лошадь, просто на мягком грунте след глубже! Где ты видишь тут свежий след? — вспылил Тэкс, капли слюны брызнули изо рта. — Вот три и вот ещё плюс один. Все просто!

— Да, ты разуй глаза свои Тэкс. Вот гляди! — Эллиот наклонился и провел пальцем по краю следа. — Видишь, как земля осыпается? Это сегодняшний утренний след!

Мистер Додсон поднял руку:

— Хватит, парни! Мы тут не для того, чтобы собачится друг на друга! Тэкс, ты уверен в следах своей кобылы, и я тебе верю. Эллиот, если ты считаешь, что тут был мул и свежие следы, объясни почему так считаешь. Факты, Эллиот, давай факты, а не догадки. Мы все устали, но это не повод терять голову. Держите себя в руках. Всё ясно, Тэкс?

— Ясно, — сжатые зубы едва пропустили слово.

— Эллиот?

— Да всё понятно, мистер Додсон.

— Ладно. Значит так, парни, будем считать, что их минимум четверо, а то и пятеро. Лучше переоценить опасность, чем недооценить. Нам в любом случае надо быть осторожнее. Четверо или пятеро — не так уж важно. Главное — не попасть в засаду.

— Пока нет ветра, надо пройти по следу, пока видно куда они направились, мистер Додсон, — Тэкс говорил спокойнее, но в голосе чувствовалось нетерпение.

— Вот это дельно, Тэкс. Это дельно. Разумное предложение среди всего этого базара. Это лучше, чем собачиться по-пустому. Время дороже золота, а мы его тут теряем. Держите оружие ближе. Пальцы на спусковых крючках, парни. Вперёд, мальчики!

Кавалькада из семи вооруженных всадников двинулась на восток по следу. Впереди всех ехал Тэкс на дрянной кобыле. Замыкали отряд два рейнджера «Шерман и Ли», которые до конца не поняли для себя — а им то зачем это всё надо.

Эллиот, ехавший чуть позади Тэкса, продолжал ворчать себе под нос: «Там был мул. И следы свежие…». Но его слова тонули в стуке копыт.

Последний замыкающий рейнджер, прибавил ходу, поравнялся с товарищем. Оба переглянулись.

— Слушай, — шепотом сказал он, — мне кажется, мы зря ввязались в это дело.

— Ты же слышал, Чак, что Додсон обещал хорошие деньги за работу. А ты знаешь, как он держит слово. Но если что-то пойдёт не так, мы всегда можем свалить.

— За ту работёнку нам тоже обещали хорошие деньги, — Чак показал пальцем жест вокруг своей шеи и посмотрел наверх в синее небо прерии, — Мы то свою часть сделали, а теперь заплатит ли Додсон?

— Да, верно — это надо решить не откладывая. Если что-то пойдёт не так — свалим.

След вывел отряд на место привала, где Боб Тилбот прочёл прощальное письмо князя Шишкина.

— Этот след от моей кобылы. Один поехал туда — на север. Этот ублюдок висельник поехал на север, — сказал Тэкс, обращаясь к Додсону, в надежде, что тот повернет отряд на север — по следу его лошади.

Однако Додсон вовсе не был уверен в том, что путь лежит на север по следам беглеца. Он посмотрел на Тэкса, затем на следы, уходящие на восток, раздумывал, как поступить.

Сейчас Додсону больше всего хотелось отомстить этому мистеру Шишкину, который явился причиной такого чудовищного позора, которого председатель правления банка «Додсон и Додсон» давно не испытывал. Тэкс хочет вернуть свою лошадь — это мистеру Додсону было уже понятно. Мистер Додсон хотел вернуть свою поруганную честь. Север или восток?

Тэкс прочитал в молчании Додсона сомнение.

— Чёрт возьми, мистер Додсон, мы теряем время! Если он уйдёт далеко на север, то исчезнет в горах.Дайте мне хорошую лошадь. Я нагоню его. Я один разберусь с ублюдком. Дайте мне хорошую лошадь, мистер Додсон.

Для Тэкса его кобыла стоила больше, чем честь и гордость Додсона.

«Сейчас всё разрешится само собой» — хорошо зная людей, уже всё понял Додсон и окинул взглядом лица остальных.

Нет, никто не даст Тэксу свою лошадь. Каждый понимал, что Тэкс в горячке загонит любую, какую ему не дай сейчас. Никто не даст Тэксу лошадь. Тэкс сам это уже понял, но попросил во второй раз:

— Дайте мне лошадь, парни! Дайте мне лошадь! Эллиот? Моррелли?

— Тэкс… — вот всё что сказал мистер Додсон.

Тэкс заскрипел зубами, но больше спорить не стал.

— Дьявол! — выругался Тэкс, надвинул широкополую ковбойскую шляпу себе на глаза, что б никого не видеть и ему стало всё равно.

— Вот что парни — мы не на поедем ни на север, ни на восток, — сказал Додсон.

Жажда мести кипела в его голове, не меньше, чем у Тэкса, но не заливала тот холодный расчёт, который никогда не покидал этой головы и сейчас подсказывая иное. Додсон решил, что должок мистеру Шишкину удобнее будет отдать, когда тот вернется в Форт Росс. А искать призраков по бескрайней прерии, когда запасов еды на три дня — это не вариант. А вот кода мистер Шишкин объявится снова в Форт Росс, вот тогда можно всё обставить без лишнего шума и лишней пыли в прерии.

— Мистер Додсон, как насчёт расчета за сделанную мной и напарником работу? — обратился рейнджер Чак, решив, что сейчас самый удобный момент.

— О-о-о! Это само собой, парни, это само собой! — Додсон улыбнулся и полез в седельную сумку, где были деньги. За работу особого и деликатного свойства, мистер Додсон имел обыкновение платить полновесной серебряной монетой — не ассигнациями, уважая тем самым особенность и деликатность таких работ.

Додсон достал кожаный мешочек и перекинул его рейнджеру. Мешочек звякнул, оказавшись в руках Чака.

— Вот ваш гонорар.Мои лучшие пожелания генералу Шерману!

— Я передам их непременно и лично, мистер Додсон.

— И, поверьте, я ценю вашу работу, и больше вас не задерживаю.

Чак приставил два пальца к полям шляпы, отдавая Додсону честь, потом подмигнул своему напарнику — «Всё вышло удачно! И можно сваливать!»

Рейнджеры развернули лошадей и двинулись прочь, по направлению — на Фриско, оставляя за собой клубы пыли.

Отличная сделка. Отличная история со счастливым концом. Вернее сказать — она станет отличной историей, без лишних подробностей, для вечернего рассказа, где-нибудь среди, по-настоящему своих парней у костра. История о том, как просидели на дне каньона до ночи, под прицелом каких-то сумасшедших, тронутых на всю голову русских ублюдков, но по итогу — всё вышло удачно.

В этот раз… в этот раз…

Глава 9

Первые лучи солнца только начали золотить травы прерии, когда Чичикэ уверенно встал на ноги.

Три дня назад он был на грани смерти, а теперь его движения обрели прежнюю уверенность, хотя и оставались осторожными. Это раннее утро в индейском лагере было наполнено тишиной.

Князь Шишкин потянулся, чувствуя, как хрустят позвонки после сна на жесткой подстилке. Он вышел из своего временного жилища — шалаша, поставленного рядом с вигвамом шамана.

Прохладный утренний воздух приятно охладил лицо. Он широко раскинул руки, и глубоко вдохнул свежий, ещё прохладный утренний воздух.

Запах дыма от вчерашних костров смешивался с ароматом полевых трав. Взгляд его упал на Чичикэ, который сидел у костра, разгребая угли длинной палкой, и князь кивнул ему, улыбнувшись.

— Сегодня хороший день для рыбалки, — сказал Чичикэ голосом, в котором снова появилась прежняя сила, и приподнял острогу — рыболовное орудие в виде вил с несколькими зубьями, так что б князь его увидел. Деревянная рукоять была отполирована годами использования, а металлические наконечники блестели в утреннем свете.

— Ты уверен, что готов к такой прогулке, старик? После болезни лучше не перенапрягаться, — добавил князь, профессионально оценивая состояние пациента.

Шаман лишь махнул рукой, отбрасывая сомнения, как назойливую муху:

— Мое тело ещё слабо, но дух уже силен. Вода озера даст мне новые силы. Я готов. А ты? Ты ведь никогда не ловил рыбу по-нашему?

— Я? — князь оглянулся по сторонам, изображая преувеличенное удивление, как бы ища кого-то другого, к кому могло быть обращено такое предложение, — Я, я? Ну, что ж… и я могу. Только должен умыться и почистить зубы

— На озере, — сказал шаман, поднимаясь с легкостью, которой нельзя было ожидать от недавно больного человека, и показал в сторону берега.

Его тень, удлиненная утренним солнцем, легла на землю, как стрелка компаса, показывающая в сторону озера.

— Одну, секунду! Я только захвачу зубной порошок и щетку. Цивилизация не должна отступать перед природой, — пошутил князь, исчезая в шалаше.

Князь вновь выбрался на утренний свет из вигвама, с зубной щеткой во рту, они вместе направились туда, где была небольшая лодка — типа каноэ, обтянутая кожей, стоявшая у берега, как лебедь, готовый к полету. Там царившую тишину, нарушал лишь плеск воды, а мелкая рябь на ней, отражала первые лучи восходящего солнца. Казалось, само озеро только проснулось и лениво потягивалось, встречая новый день.

Лодка слегка качнулась, когда Чичикэ ступил в нее. Шаман осторожно сел в лодку, взял в руки длинное весло, украшенное резными узорами, лежавшее на дне лодки. Узоры изображали духов воды — хранителей этого места.

Князь Шишкин последовал за ним, неуклюже переступая, устроился на корме.

Лодка слегка закачалась, протестуя против неловких движений новичка.

— Ты знаешь, где лучше ловить рыбу? — спросил он, глядя на гладь озера, которая казалась бесконечной в утреннем свете.

— Я знаю.

С этими словами лодка плавно отплыла от берега. Он оттолкнул веслом лодку от берега, передал весло князю.

— Возьми. Мое тело ещё слабо. Туда! — шаман показал рукой направление, где вода была темнее — признак глубины.

Первые гребки вышли неловкими — лодка двигалась зигзагами.

Князь Шишкин взял весло, почувствовав его вес и гладкую отполированную временем поверхность под пальцами. Он неуверенно греб, стараясь держать лодку в направлении, указанном Чичикэ.

Старый шаман терпеливо поправлял курс, не произнося ни слова упрекаю

Вода вокруг была настолько прозрачной, что можно было разглядеть темные тени рыб, лениво скользящих среди подводных камней и водорослей. Казалось, они насмехаются над неумелыми рыбаками.

Внезапно Чичикэ замер, превратившись в статую. Он поднял руку, сигнализируя остановиться. Даже дыхание его замедлилось. Князь замер, задержав весло в воздухе.

В этот момент он понял, что охота началась.

Шаман приподнялся, в раскачивающейся лодке его движения были плавными и точными. Казалось, он стал частью лодки, частью озера.

В следующее мгновение он резко опустил острогу в воду, зубья её блеснули на солнце.

Всплеск — и тишина.

Через мгновение острога вынырнула обратно, а на её острых концах трепетала большая рыбина, сверкая серебряной чешуей. Солнечные лучи играли на ее чешуе, создавая эффект драгоценного камня.

Князь невольно ахнул, пораженный точностью и грацией этого движения:

— Вот это да! — вырвалось у него. Так ловят рыбу только в приключенческих романах.

Чичикэ, сбросил рыбу в плетённую корзину у своих ног.

— Вот и первый улов, — сказал он, глядя на, — теперь ты.

Первая попытка окончилась громким всплеском и ничем больше. Вторая и третья попытки князя были не лучше — он только распугал тени в прозрачной воде. Рыбы, ускользали от него в самый последний момент.

Князь Шишкин рассмеялся:

— Ты, Чичикэ, настоящий мастер! А я, кажется, только всё испортил. Не думал, что я настолько плох в простой рыбалке.

— Ты не ничего не испортил. Просто рыба сегодня игривая. Ты учишься. Теперь надо туда! Где вода глубже, а рыба — медленнее, — добавил шаман, указывая на новое место.

На новом месте князь сосредоточился, как перед сложной операцией. На новом месте, на втором десятке его попыток князю сопутствовала удача, он радостно крикнул:

— Ура-а-а! Я сделал это!

На зубьях остроги трепетала рыба! Не такая крупная, как у шамана, но для первого раза — замечательно.

— Очень хорошо, — сказал Чичикэ. В его голосе звучало одобрение учителя, увидевшего успехи ученика.

Возвращение в лагерь было триумфальным — их встретили радостными возгласами. Вернулись в лагерь, там застали Герасима лежавшего на земле напротив молодого воина кайова, за которым выстроилась очередь из таких же молодых.

Атмосфера напоминала ярмарочные состязания — смех, шутки, азарт. Герасим клал в борьбе на руках уже которого из них. Его мускулы напрягались, как стальные канаты. Потом клал их по двое. Молодые воины не могли скрыть восхищения — они никогда не видели такой силы.

Всякий раз, когда рука Герасима оказывалась поверх рук противников — это вызывало искренний возглас восхищения у всех собравшихся вокруг. Даже старейшины, обычно сдержанные, не могли скрыть удивления.

Герасим положил уже три руки одновременно и состязание на этом закончилось. Это было выше понимания индейцев — как такое возможно!

Когда представление закончилось, Герасим с довольным видом подошел к князю и показал тому рассыпь всяких мелких индейских безделушек на своей ладони, он сказал:

— Жаль — в карты не играют. Я там тоже кой-чего умею.

Князь рассмеялся, глядя на эту груду "трофеев", состоящую из всяческих безделушек.

— А как же! Не только руки крепкие имею, но и голову на плечах, — Герасим озорно подмигнул князю. В его глазах светилась радость триумфатора.

— Пойдемте, будем готовить и есть рыбу, — сказал Чичикэ, показывая на угли погасшего костра.

Они собрались у костра, как старая компания друзей. Чичике развел заново погасший костер, ловко раздувая угли своим дыханием. Огонь ожил, затанцевал, заиграл языками пламени.

Шаман сходил в свой вигвам и вернулся с мешочком, в котором были сушёные травы.

Мешочек был сшит из тонкой кожи и украшен бисером. Старик раскрыл его, протянул по очереди князю и Герасиму. Аромат ударил в нос — терпкий, горьковатый, но приятный.

— Травы с холмов. Вдохните. Они помнят ветер и солнце высокогорья. Вы почувствуете запах ветра с холмов.

— Хм… интересно. Пахнет… эвкалиптом? Или чем-то похожим, — сказал князь, вдыхая глубоко, как делал это с нюхательной солью в больнице.

— Рыба будет со вкусом ветра и скалистых холмов, — ответил Чичикэ.

Работая быстрыми, точными движениями, шаман приготовил рыбу для костра.

— Слышите? — Чичикэ вдруг поднял вверх указательный палец, и выражение его лица стало таинственным, — огонь говорит с нами.

Все замерли, прислушиваясь. Недавно брошенные в огонь дрова действительно потрескивали и князь Шишкин приготовился слушать с большим вниманием, что скажет Чичикэ. Он ожидал мудрых слов или пророчества.

Герасим ожидая услышать очередные «шаманские дела», был не столь сосредоточен, как князь, но ради приличия и того, что в «чужой монастырь…» и всё такое… тоже сделал серьезное лицо.

— Слышите? Костёр разговаривает с нами, — вновь переспросил Чичикэ.

— Да. Я слышу, — ответил князь, поправляя очки, стараясь понять скрытый смысл, будучи весь во внимании, — а что говорит нам сейчас костер, шаман?

Чичикэ сохранял серьезное выражение лица еще несколько секунд, затем опустил палец и продолжил чистить рыбу, сказал:

— Костер говорит нам — соль у старого Чичикэ закончилась. А без соли даже самая свежая рыба — как песня без голоса. А хорошо бы, если у кого-то было немного соли для рыбы. Она так будет намного вкуснее.

Наступила секунда молчания, затем все разразились смехом и князь пошёл за солью.

Даже огонь, казалось, засмеялся, выбросив вверх сноп искр.

***

Тем временем на другом конце прерии, Боб Тилбот — человек с лицом, выжженным солнцем и ветрами, как старое кожаное седло, добрался до тех диких мест прерии, что испокон веков считались землями команчей.

Редкие из бледнолицых осмеливались показываться там, а если осмеливались на такое, то имели вескую на то причину. Обычно такую, которая стоила им жизни.

Какую? Только одну — золото!

Желтый металл, превращающий разумных людей в безумцев.

Команчи знали Боба под именем Седой Лис. Это имя он заработал не только за проседь в волосах, но и за хитрость, которой мог бы позавидовать любой степной зверь. Он научился у команчей многому, но никогда не стал для них своим, хоть они и называли его Седой Лис — друг команчей. Слово "друг" имело совсем иное значение для команчей, когда они так называли Боба. Оно значило – полезный для них бледнолицый.

Друг команчей, знал эти земли, изучил обычаи и повадки индейцев, и за это получил их осторожное доверие. Доверие, которое могло испариться быстрее, чем утренняя роса.

С ним вместе они не раз ходили в набеги на беспечных и неосторожных, что, по глупости своей, попадались в их ловушки, засады.Нет в прерии мастеров скрытных засад, лучших, чем команчи. Они появлялись, как призраки, и исчезали, как дым.

Правда была проста и цинична. На самом деле никаких друзей у Боба не было и быть не могло. Он пережил слишком много, чтобы верить в дружбу. Для такого чувства, как дружба, душа его была черства, как потрескавшаяся земля в засуху, а его союз с команчами — лишь союз временной выгоды. Сегодня они вместе, завтра — кто знает?

На самом деле, Боб мечтал о том дне, когда сорвет большой куш. Достаточный, чтобы купить себе новую жизнь. Достаточно большой, чтобы покинуть эти дикие земли и начать новую жизнь где-то далеко от прерий. Может быть, в Нью-Йорке или даже в Европе.

Но коварная прерия всё никак не отпускала Боба так вот просто, как и иных, ступивших на ее земли, в поисках золота и удачи. Она затягивала, как безводная трясина, медленно, но верно. А мечты, даже самые заветные, тут чаще всего не сбывались. Особенно у таких, как он.

Его цель была проста - сорвать куш и покинуть эти места. План вроде того, какой написал ему в прощальном письме этот немного чокнутый русский князь. Тот самый, что оставил его без оружия посреди прерии.

Как он написал там? Встать на путь исправления? Да, нет проблем! После того, как наполнит карманы. Перед исправлением и покаянием Бобу обязательно нужно было сорвать большой куш.

Золото — вот что главное. Оно должно быть вначале. Оно всегда было вначале всего. А покаяние? Оно подождет. Если вообще когда-нибудь наступит. И уж точно не наоборот.

Он выбрал место для встречи с команчами не случайно. Боб дал лёгкий посыл лошади, что бы забраться на вершину высокого холма. Отсюда было видно на много миль вокруг — идеальное место для наблюдателей и идеальное что бы увидели тебя.

Он знал, что лучший и самый быстрый для него способ встретиться с вождем команчей Чёрным Ястребом — это дать себя увидеть его разведчикам.

Боб спешился, разбил нехитрый бивуак прямо на вершине, дал овса лошади, сам съел пару галет, успел пожалеть о том, что хлеб уже кончился и стал ждать.

Он знал, что за ним уже наблюдают и даже представлял, как разведчики докладывают вождю о его прибытии и скоро, очень скоро, Черный Ястреб узнает, что Седой Лис вернулся.

Прошло около трех часов.

Прошла ещё половина дня — Боб остался на месте — никуда не спешил.

Когда появились всадники, он не удивился. Это были команчи — раскрашенные лица, перья хищных птиц торчали из их волос и развевались на ветру. Боевая раскраска говорила о серьезности их намерений. Команчи шли по тропе войны.

Он поднял руку в знакомом им жесте. Один из всадников отделился от группы, поднялся на холм.

Это был знакомый воин — они встречались в прошлом.

— Седой Лис, — произнес воин — лицо его было покрыто шрамами, а нос переломан, — ты снова здесь. Как старая болезнь, которая возвращается в неподходящее время. Ты ищешь золото на земле команчей или хочешь новой добычи на земле бледнолицых?

Его голос звучал насмешливо, но без открытой враждебности.

Боб усмехнулся, щурясь от солнца.

— От того и другого не откажусь, приятель. Удача любит смелых. Случай бы только подходящий выдался. Карты бы удачно легли. А пока — я здесь, чтобы предложить выгодную сделку. Но сначала расскажи, что нового в прерии. Говорят, мои братья бледнолицые снова суются в ваши земли?

— Бледнолицые были на земле команчей, — ответил воин, и его глаза сузились, — и команчи были на земле бледнолицых и много раз уходили с добычей. Кровь лилась, как вода после дождя. Команчи на тропе войны. Мы готовы к бою, твоя помощь будет не лишней, Седой Лис.

— Ты не поверишь, приятель… как твое имя, напомни, будь добр.

Он прекрасно знал имя воина, но решил вернуть должок, за злую шутку про «старую болезнь».

— Неистовый Конь! — индеец ударил себя кулаком в грудь.

Боб сделал вид, что слышит это имя впервые.

— Ну, вот, Неистовый Конь, ты не поверишь, но я собственно, как раз за этим и приехал. Чтобы предложить вождю кое-что интересное.

— Поверю! Неистовый Конь верит Седому Лису. Но только до первого обмана. Седой Лис — друг команчей.

Эти слова звучали скорее как вопрос, чем утверждение.

Боб тоже словам не верил. Никаким. Слова — это пустой звук. Он верил только в то, что мог увидеть своими глазами и потрогать руками.

— Ага-ага… — тихо пробормотал себе под нос Боб, — два друга, один конь, второй подпруга. Старая пимказка ковбоев обрела новый смысл.

Потом добавил громче, чтобы индеец услышал:

— Мне нужно встретиться с вождем Черным Ястребом.

— Чёрный Ястреб знает, что ты пришёл. Он ждет тебя. Следуй за мной!

Боб кивнул, поднялся в седло, тронул поводья и двинулся вслед за Неистовым Конем.

Прерия вокруг была как обычно: тиха, слабый ветер гулял по траве, да где-то вдали прокричал невидимый койот.

Боб знал, что впереди его ждет не просто встреча с вождем команчей Чёрным Ястребом, а новая игра, где ставки будут высоки, а правила — жестки настолько, насколько могу быть жестки правила написанные кровью.

И он был готов играть.

***

Военный лагерь команчей оказался больше, чем Боб ожидал. Видно было, что готовятся они к чему-то серьезному, к чему-то большому. В воздухе стояло напряжение, густое, как дым от сырого костра, как небо перед грозой, когда наливается свинцом оно и ждешь первого раската грома.

Что ж, тем лучше! Его возвращение совпало с чем-то важным, что они затевали, и это могло сыграть ему на руку.

Черный Ястреб сидел у костра, в окружении десятков своих воинов, лицо его было непроницаемо, будто бы каменным. Глаза же, черные и глубокие, словно два уголька, готовые вспыхнуть в любой момент, сразу устремились на Боба. Не в первый уже раз Боб ощущал на себе этот взгляд, в котором читал он и звериное, и дикое, и холодное, и расчетливое.

Те у кого поджилки пожиже, почувствуют, как под этим взглядом кожа на спине у них зашевелится, а вместе с ней зашевелится скальп у них на темени, но Боб был не из таких.

Он решительно шагнул ближе к образовавшейся вокруг вождя тишине, прерываемой лишь потрескиванием костра.

— Седой Лис, — произнёс вождь, не меняя выражения, — ты вернулся. Зачем?

— Вернулся, узнав, что команчи на тропе войны

— Ты вернулся в трудное время. «Жёлтый дьявол» опять сводит с ума твоих бледнолицых братьев. Они опять хотят наши земли. И теперь земля дрожит под копытами коней команчей.

— Чёрный Ястреб, я пришёл, что бы помочь команчам в войне, — начал Тилбот, тщательно подбирая короткие и правильные слова — такие какие принято говорить у команчей, — Война требует храбрости и умения твоих воинов. Это всё есть у команчей — много. Война требует ещё того чего у тебя мало — оружия.

Черный Ястреб не отвечал, лишь продолжал смотреть на него, словно взвешивая каждое слово. Боб понимал, что сейчас решается многое.

— Седой Лис говорит мудро. Продолжай.

— Седой Лис и команчи могут добыть много оружия. Много!

Чёрный Ястреб медленно поднял руку, и тишина вокруг костра стала ещё глубже, словно даже ветер замер, ожидая его слов. Его глаза, всё так же непроницаемые, сверкнули в свете огня, будто в них отразились языки пламени. Он наклонился вперёд, и тень от его фигуры легла на землю, словно чёрная птица, готовая взлететь.

— Оружие, — произнёс он наконец, растягивая слова, так чтобы каждое было услышано. — Оружие — это сила. Скажи, Седой Лис, как ты хочешь добыть его? И что ты хочешь взамен?

— Сначала надо добыть деньги бледнолицых. Оружие я смогу купить для команчей на востоке — в Касса-Флоренс.

— Деньги бледнолицых? Ты говоришь о «желтом дьяволе»?

— Я говорю не о золоте, Чёрный Ястреб. Но это тоже самое. Почти никакой разницы.

— А! Бумага с лицами их вождей, — кивнул вождь, понимая о чём говорит Тилбот, — бледнолицые ищут в землях индейцев «желтого дьявола» и сходят от этого с ума. И они могу рисовать своего дьявола на бумаге. Мир бледнолицых безумен. Что ты хочешь в замен, Седой Лис?

Боб пожал плечами, понимая, что его ответ прозвучит для команчей в высшей степени странно. Не найдя ничего лучше, он так и сказал напрямую.

— В замен я хочу бумагу, с нарисованными вождями бледнолицых. Третью часть.

— Ах! — Чёрный Ястреб воздел обе руки к небу, не ожидая услышанного им только что, потом покачал головой — Седой Лис такой же, как и его бледнолицые братья.

***

Князь, видя, что старый шаман пошёл на поправку, стал собираться в обратный путь. Сборы были недолгими, проводы — короткими. Лошади уже стояли оседланные, готовые к дороге. Князь и Герасим, быстро уложили нехитрый скарб.

Сахали вышла проводить их. Она шла рядом, молча, лишь изредка поглядывая на князя и его спутника. Ветер трепал её чёрные волосы, а глаза, тёплые и глубокие, словно говорили больше, чем слова.

— Пусть ваш путь домой будет короче и добрее, чем путь сюда, — наконец проговорила она, остановившись.

Голос её звучал тихо, но твёрдо, как будто она вкладывала в эти слова всю свою душу.

Князь и Герасим улыбнулись ей в ответ. В их улыбках была лёгкая грусть. За эти дни Сахали стала для них не просто проводником.

— Спасибо, Сахали, — сказал князь, стараясь, чтобы голос его звучал уверенно. — Ты была для нас не только проводником, но и добрым другом. Мы этого не забудем.

Герасим, всегда сдержанный и немногословный, лишь кивнул, слегка наклонив голову.

— До встречи, — коротко бросил он.

— Да, да, — подхватил князь, словно боясь, что слова Герасима прозвучат слишком сухо. — Обязательно приезжай в Форт Росс с отцом. Слышишь? Обещай!

— Я приеду, — ответила Сахали, — Пусть духи наших предков хранят ваш путь.

Она медленно повернулась и пошла обратно к стойбищу, а в сердце её появилась меленькая пустота, смешанная с надеждой на скорую встречу.

Князь и Герасим тронулись в путь. Лошади шли ровно, привычно ступая по знакомой уже дороге. Отъехав уже на приличное расстояние, князь и Герасим, не сговариваясь, оглянулись. Дым от костров стойбища поднимался в небо, медленно растворяясь в высоте. Картина была простая, но от неё веяло чем-то родным, несмотря на всю чужеродность этих мест.

— Знаешь, что я думаю? — нарушил молчание князь, не отрывая взгляда от дыма. — Мы обязательно вернёмся сюда. Когда-нибудь.

— А почему бы и нет, князь? Люди они хорошие. Хоть и веруют в другое, а душа у них чистая. Мы для них чужие, а приняли как своих. Бывает и наоборот, знаешь ли.

— Бывает, — согласился князь, задумчиво глядя вдаль. — Но это не повод терять веру в людей. Хотя, пожалуй, хватит нам философствовать. Пока лошади свежие, надо успеть до темноты, миновать перевал.

— Как скажешь, Илья Ильич, — кивнул Герасим, подбадривая коня. — Как скажешь.

И они прибавили ходу, оставляя за спиной дым стойбища, который всё ещё вился в небе, напоминая о тепле и гостеприимстве, что они оставили позади.

Глава 10

Десятые числа каждого месяца в банке "Додсон и Додсон" проходили по особому ритуалу, по заведённому неизменному распорядку, председатель правления банка «Додсон и Додсон» исправно выплачивал жалованье своим работникам.

Казначей с утра проверял счета трижды, клерки готовили ведомости, а во дворе уже толпились рабочие в ожидании своей очереди. Для этих людей день зарплаты был маленьким праздником среди тяжёлых будней.

Мистер Додсон, человек, для которого репутация была дороже золота, относился к этому делу с особым тщанием. Он лично проверял ведомости, пересчитывал суммы, следил за каждой копейкой. Платил всегда точно в срок, без задержек, без проволочек.

"Честный Додсон" — так его называли за глаза рабочие, и это прозвище стоило дороже любой рекламы. Он знал, что каждая копейка, заработанная тяжким трудом, должна быть выдана вовремя, иначе — беда.

А беды он не любил — они плохо сказывались на бизнесе.

Годы работы научили его понимать психологию рабочих. Он был прекрасно осведомлён насчёт того, какие тревожные мысли могут закрасться в головы рабочих, какие не нужные и опасные волны брожения, недоумения и беспокойства, вызывают среди сотрудников, любые задержки с выдачей зарплаты.

Один пропущенный платёж — и вот уже шепчутся в углах, переглядываются, начинают искать работу в другом месте.

Особенно уязвимыми были строители, которые больше банковских клерков, рассчитывают на эти деньги для покрытия своих насущных расходов. Их ждали долги в лавках, плата за жильё, деньги семьям на восток и на запад.

Эти люди, простые и честные, жили от зарплаты до зарплаты, и каждая задержка оборачивалась для них лишними заботами и переживаниями. Они могли терпеть тяжёлый труд, но не терпели обмана.

Истории о задержках зарплат ходили по всей Калифорнии. Задержи в зарплате — такое случалось, но не у мистера Додсона — в других местах, где платили неаккуратно, среди рабочих начиналось брожение, ропот.

Вчерашние тихие работники превращались в бунтовщиков. Слухи начинали тогда распространяться на стройке и за её пределами, и вскоре в округе — докуда эти слухи добрались, все те, кто являлся так называемой рабочей силой, говорили о возможных финансовых трудностях и прочее и тому подобное. Доверие исчезало, как вода в пустыне.

Массовые волнения были кошмаром любого предпринимателя. Слухи, брожения, опять слухи, на стройке, где собрались сотни здоровых мужчин — это опасно. Искра могла разгореться в пламя за считанные часы.

Репутация банка была для Додсона неприкосновенна. Он строил её годами, кирпичик за кирпичиком. Чтобы его банк, его имя, стали предметом пересудов?! Это было бы крахом всего. Репутация — это святое. И он держал своё слово: платил всегда чётко и вовремя. Как часы, заведённые в идеальном порядке.

Доставка денег была тщательно продуманной операцией. Для доставки денег из Фриско на стройку нанималась частная фирма «Шерман и Ли».

Каждый месяц один и тот же маршрут, одни и те же меры предосторожности. Четвёрка лошадей катила дилижанс, тяжёлый и надёжный, по пыльным дорогам, а внутри него, запертый на крепкий замок, стоял железный ящик. В нём — банкноты и монеты, заработанные потом и кровью рабочих.

Охрана подбиралась с особой тщательностью, обычно состоявшая из восьмерых конных сопровождающих, вооружённая до зубов, зорко следила за каждым поворотом дороги — лучшие из лучших. Так шло из месяца в месяц — без сбоев, без задержек, всегда вовремя.

Прерия встретила дилижанс своим вечным безмолвием. Широкая и бескрайняя.

Цепь рыжих холмов, причудливо изрезанная ветрами, пересекала равнину, тянулась вправо от тропы вдаль, теряясь в лиловой дымке горизонта.

Куда ни глянь — холмы, то сближались, то расходились, словно волны застывшего океана времени, и кажется нет прерии ни начала, ни конца. Только пыль да ветер, да травы, да редкие кактусы.

Чем дальше от станции своего отправления во Фриско, продвигался дилижанс, с надписью, сделанной белой краской, выгнутой дугой наподобие подковы — вероятно на счастье, тем больше казалось и кучеру и рейджерам сопровождения, что эта земля, дикая ещё неприрученная человеком, живёт своей жизнью, храня секреты, известные лишь ветру да одиноким орлам, парящим в вышине.

Прерия дышала иной неизвестной рейнджерам свободой, и каждый холм, каждый изгиб дороги напоминал о том, что они здесь, в этих бескрайних просторах — гости, затерянные среди вечности. Временные путники на вечной земле.

Разговор рейнджеров шёл под монотонный стук копыт.

Рейнджеры Джек и Том, ехали рядом. Они знали друг друга много лет и могли молчать часами, но сегодня разговор завязался сам собой.

— Какая уже неделя пошла Джек, наверно уже шестая? А ты всё ещё не перековал свою лошадь. Передние стенки её задних копыт — они уже никуда не годятся, Джек. Видно же.

— Пора, Том, ты прав. Как вернёмся — сразу к кузнецу. Как только прибудем на место.

— Пора, Джек, пора.

— Как думаешь — найдётся там толковый кузнец для этого? В той дыре, куда мы едем?

— Наверняка найдётся. В таких местах всегда есть кузнец — без него никак. Найдется в любой самой пропащей дыре.

Тишину прерии прервало далёкое долгое завывание койота, его пронзительный лай после.

— Ты слышал? Вчера в салуне рассказывали...

— Что? Что такое?

— Вчера ограбили почту у Риверсайда, в Гринсборо?

— Слышал.

— Ублюдки не щадят никого.

— Банда хромого Уоллеса Шолто? Они? Что говорят? Или новые появились?

— Говорят, что наверняка они. Тот же почерк, те же методы.

— Как услышу подобное — палец на курке сам чешется. Готов стрелять без предупреждения. Представляешь — был раньше шерифом.

— Кто? Шолто? Не может быть!

— Шолто. Да, тот самый.

— Вот ублюдок! Из защитника закона в бандиты. Хромой Шолто — настоящая чума для тамошних мест. Но в окрестности Фриско они не сунутся.

— Ты всегда был оптимистом, Джек. А они становятся всё наглее.

Прерывистый лай койота раздался с другой стороны дороги. Как запоздалое эхо первого — странное и тревожное.

— Шерифом, говоришь? Ну и дела… Как низко можно пасть... Как такой человек мог скатиться?

— Деньги, Джек. Деньги. Их никогда не бывает много.

— Деньги! Это верно, Том. Корень всех зол. Ты всегда знаешь, что сказать. Прямо как мой старый пастор.

Выстрел прозвучал неожиданно.

«Ты-дышь! Дышь-дышь-дышь…»

Пуля пробила сердце кучера дилижанса. Он даже не успел вскрикнуть — просто рухнул вперёд, выпустив поводья.

«Ты-дышь! Дышь-дышь-дышь…»

«Ты-дышь! Дышь-дышь-дышь…»

Точные выстрелы раздались один за другим. Две передние лошади, запряжённые в дилижанс, рухнули на землю, и экипаж замер посреди дороги. Пыль поднялась столбом.

Три гильзы блеснули на солнце. Три гильзы калибра .44, выброшенные из двенадцати зарядного «Винчестера» с латунной ствольной коробкой, прозванного в этих краях «жёлтым парнем», упали на песок рядом с почти не ношенными кавалерийскими сапогами Боба Тилбота.

На миг, его фигура, высокая и прямая, поднявшаяся в полный рост, среди росших у дороги кактусов Сагуаро, сразу же скрылась из вида, словно призрак. Как будто сама прерия породила и сразу поглотила его.

Атака началась.

Из-за холмов показались всадники. Их было больше двадцати, и это были команчи. Лица их были раскрашены боевой краской, а глаза горели диким огнём. Боевые крики разрывали воздух, смешиваясь с топотом копыт. Они неслись к дилижансу с обеих стороны дороги, издавая пронзительные боевые кличи. Смерть летела на крыльях ветра. Так стая хищников устремляется на добычу.

Рейнджеры, все восемь человек, разом открыли огонь! Загрохотали их «Винчестеры», отправляя пулю за пулей в сторону команчей. Несколько всадников свалились с коней, но остальные продолжали нестись вперёд.

Рейнджер Джек, не теряя ни секунды, спрыгнул с лошади и укрылся за массивным колесом дилижанса, начал стрельбу по нападавшим. Его выстрелы были точными — годы службы давали о себе знать.

Рейнджер Том, пригнувшись в седле, рванул к задней части дилижанса, чтобы прикрыть тыл. Он знал — шансов мало, но отступать некуда.

Его винтовка выстрелила раз, затем ещё раз, и один из команчей свалился с лошади, но остальные продолжали нестись вперёд, не обращая внимания на потерю и не зная страха.

Когда расстояние между дилижансом и команчами сократилось, в ход пошли стрелы, копья и томагавки. Металл звенел, кони ржали, люди кричали — адский коктейль звуков.

Одна из стрел вонзилась в спину Джека. Острая боль пронзила тело, но адреналин заглушал её. Он выронил свой «Винчестер».

— Держись, старина! — успел выкрикнуть Том.

Его голос едва был слышен среди всеобщего хаоса.

Джек, видя, что команчи уже подступили вплотную, поднимать «Винчестер» не стал, выхватил оба своих револьвера и начал стрелять навскидку. Дым застилал ему глаза.

Где-то бой перешёл в рукопашную.

В этот момент один из команчей, с копьём в руке, подскакал к Джеку. Лицо воина было искажено боевой яростью. Джек резко развернулся и выстрелил почти в упор с двух рук.

«Бах-бах!».

Пули попали точно в цель. Всадник упал, его лошадь пронеслась мимо, сбив Джека с ног.

На мгновение мир превратился в мелькание копыт и пыли.

Бой достиг своего пика.

«Бах-бах-бах!» «Ба-бах! Ба-бах!».

Грохот выстрелов слился в единый рёв.

Звуки выстрелов доносились со всех сторон.

Дым пороха висел в воздухе густым облаком.

Рейнджеры падали один за другим, сражённые пулями, стрелами, копьями, томагавками.

Прерия, обычно такая безмолвная, стонала от боли.

Сухие выстрелы револьверов! Грохот винчестеров! Ржание коней! Крики воинов! Все смешалось в кровавом танце смерти.

— Их слишком много! Нас осталось всего трое!

— Надо уходить! Пока ещё есть шанс!

Том и Джек одновременно поняли, что это лишь вопрос времени, когда команчи возьмут верх. Сопротивление было бесполезно.

Джек, не останавливая перезарядки револьверов и стрельбы, кинулся к своей напуганной лошади, метавшейся по дороге из стороны в сторону, посреди смертоносного хаоса.

Животное безумно вращало глазами, но узнало хозяина.

Вдогонку двум спасающим свои жизни, верхом на лошадях, рейнджерам полетели выстрелы и стрелы, несколько из них достигли цели. Одна стрела вонзилась Тому в плечо, другая — в бок.

Команчи добили оставшихся, преследовать не стали — их интересовала добыча. Когда всё было кончено; когда множественные удары томагавков справились с петлями железного засова на дверях дилижанса; когда воины команчей выволокли из дилижанса железный ящик; когда клубы дорожной пыли ещё не осели, а стоны умирающих воинов и рейнджеров ещё не прекратились; когда раздались последние выстрелы — «бах-бах-бах!», выпущенные из «Смит Вессона» Тилбота в самую середину железного замка на ящике и замок треснул пополам, тогда Боб Тилбот поддел железную крышку, поднял её сапогом, откинул её и увидел деньги.

Много денег…

Груды банкнот, мешочки с монетами.

Внезапно подувший порыв ветра пронёс мимо кавалерийских шпор Боба Тилбота неровный шар перекати-поле.

***

Мистер Додсон вернувшись со своими парнями обратно на место строительства железной дороги, на самый край неумолимо продвигавшегося прогресса цивилизации, первым делом строго на строго приказал парням держать язык за зубами о случившемся, уже после погрузился в сумрачные размышления о том, как ему поступить дальше.

Мистер Додсон сидел на ступеньке своего вагона, курил сигару и глядел вдаль, где дымила, пыхтела и кряхтела паровая машина инженера Уильяма Отиса, упрямо грызя холм, что встал у неё на пути. Мысли его были тяжёлые, как ковши той машины, как волокуши с камнями и землёй, что тащили могучие французские першероны.

В голове крутилось одно: как порвать с прошлым, как стереть его начисто. Проще всего было бы отпустить всё, что случилось там, в каньоне. Да… ситуация…однако… Да, отпустить… Но что-то внутри не давало ему покоя, грызло его изнутри, как та машина грызёт холм.

Это была горечь нанесённого ему публичного оскорбления. Нет, прошлое так просто не сотрёшь. С ним надо разобраться, как следует. Мистер Додсон не был человеком полумер. Если уж браться за дело, то до конца. Крайние меры — вот что требовалось, чтобы смыть эту горечь, чтобы вернуть себе спокойствие и снова стать тем холодным, расчётливым прагматиком, каким он всегда себя считал.

Мистер Додсон по ковбойский, на старый манер, как когда-то он делал, когда ещё не был председателем правления банка, погасил сигару о подошву и щелчком пальцев отравил её окурок далеко от себя.

Вернувшись в вагон, Додсон сел за стол, заваленный бумагами, чертежами и счетами требовавшими оплаты. Он взял перо, что б подписать счета, но вместо этого, замер, уставившись в одну точку. Губы Додсона сжались в тонкую линию. Перед его глазами снова всплыло лицо русского ублюдка в очках.

Крайние меры… Да, именно крайние….

Мистер Додсон отложил перо и медленно поднялся из-за стола. Он подошёл к окну вагона, за которым кипела работа: грохотали молоты, скрипели телеги, кричали рабочие. Его мысли были заняты другим — тем русским в очках, который осмелился бросить ему вызов. Додсон сжал кулаки, чувствуя, как гнев снова поднимается в нём, горячий и неудержимый.

Он уже не сомневался в том, что они ещё встретятся, и встретятся скоро.

Мистер Додсон не мог знать того, что в этот самый момент, когда он смотрел в окно, большой отряд команчей, возглавляемый вождём Чёрным Ястребом, уже находится в движении по направлению к его стройке, к тому самому месту, где прогресс цивилизации, движимый волей Додсона Старшего, вгрызался в дикую прерию, которой миллион лет.

***

— Слышишь, Герасим? Выстрелы, — князь придержал коня, насторожился.

Гул перестрелки, донёсшийся издали, раскатился по равнине, на расстояние до трёх миль. В прерии каждый выстрел — либо смерть, либо спасение. Тут уж как повезёт.

— Слышу, — отозвался Герасим, тоже остановил коня, прислушался. — Это где-то там, — махнул он рукой в сторону, откуда доносились звуки.

— Команчи, Герасим? Как думаешь?

— Может, команчи, а может, и нет, — ответил Герасим, — только нам туда лучше не соваться. Объедем стороной, через холмы. Там остановимся, осмотримся.

— Ладно, так и сделаем, — согласился князь.

Они свернули в сторону холмов, глаза их напряжённо вглядывались вдаль, туда, где ещё слышалась перестрелка. Достигнув холмов, Герасим спешился, взобрался наверх. С высоты открывалась равнина, широкая, как море.

— Ну, что там? Что-нибудь видишь? — князь Шишкин поправил очки на носу.

— Да, вот смотрю, князь. Нет ничего. Но это с той стороны — это точно.

— Совсем ничего?

— Не-а! Обождём чуток. Смотрю пока. Вроде затихает, князь, а?

Звуки выстрелов становились всё реже. Князь Шишкин прислушался.

— Так что, ничего не видно?

— Не-а!

— Ну, не будем задерживаться тогда. Спускайся.

— Погоди, князь, — вдруг перебил его Герасим, — кажется, что-то вижу.

— Что?

— Верхом кто-то.

— Индеец?

— Не видать пока. Не разберу.

Минуты тянулись медленно, в напряжённом молчании.

— Ну, что там? — не выдержал князь.

— Нет, не индеец. Белый, — сказал Герасим, — с коня упал. Видать, ранен. Кому-то досталось.

Герасиму, в общем-то, было всё равно, если бы какому-то пиндосу или бог весть кому там, в прерии в очередной раз «досталось», но соврать князю он не смог и уже знал, спускаясь с холма, что и спорить будет с ним бесполезно. Ответить Герасиму будет нечего на то, что скажет князь: «оставлять человека в беде — непростительный грех». И Герасим уже знал, что они отправятся туда, где упал этот всадник.

Когда князь и Герасим оказались на месте, где лежал истекающий кровью рейнджер Джек, сразу же открылись две вещи — неприятная и трагическая: первая — князь, по своей вечной рассеянности, забыл докторский саквояж в лагере индейцев; вторая — раны, которые получил рейнджер, были смертельными. Ему оставалось совсем немного, и никакой саквояж уже не помог бы.

Джек уже бредил. Слова его были путаными, отрывистыми. Из них князь и Герасим поняли про команчей, про нападение на дилижанс, про то, что нужно срочно перековать лошадь, потому что задние копыта уже совсем никуда… Последние слова Джека были такими:

— Передайте Мэри… что я вернусь… что приеду этой осенью… обязательно предайте это Мэри…

И рейнджер Джек умер.

Чтобы похоронить его по-человечески, Герасим и князь стали копать могилу. Сначала ножами рыхлили землю, потом руками выгребали.

Князь не говоря ни слова, про себя, сетовал на свою проклятую рассеяность, думал о том, кем могла быть эта неизвестная ему Мэри. Может сестра, а может невеста.

Может, она где-то далеко, за тысячу вёрст от этого места, где земля такая же сухая, каменистая, неподатливая, а может, там где земля лучше, в далёкой Пенсильвании или Мериленде, на восточном побережье, на одинокой ферме, где растёт кукуруза.

Этим вечером стемнеет и в окне одинокой фермы — посреди кукурузного поля, зажжётся свеча, как маяк для кораблей, что стремятся вернуться в порт постоянной приписки. Быть может, у окна, этим вечером, сядет светловолосая девушка и споёт ту самую грустную песню, которую князь слышал как-то раз в порту Сан-Франциско:

Мой милый за океаном,

Мой милый за морем.

Мой милый за океаном,

Ах, верните моего милого мне.

«А может, свеча ни в каком в окне не зажжётся и никто о несчастном не вспомнит? — думал князь. — Может, это всего лишь предсмертный его бред? Может, и нет никакой Мэри. Может Мэри — это последнее его видение? А может, она есть, но уже вышла замуж…»

Герасим ничего такого не думал. Он молча, из уважения к покойнику, материл эту проклятую землю, смешанную с песком и камнями, не похожую ни на какую другую, которую он видел в своей жизни. Материл её молча, со злостью, без слов, и земля рассыпалась под ударами его сильных рук.

Через полчаса всё было законченно.

— Хотя б подобие креста какое на могилку, коли крещённый, — сокрушённо сказал Герасим, расставил руки в стороны, показывая на место вокруг, — Да с чего? О, гляди! Одни кактусы, да полынь-трава, да перекати-поле. Да крещённый ли? Бог ведает.

— Да… нехорошо. И молитвы заупокойной не знаем ни никакой. Не хорошо как получается, — тяжело вздохнул князь Шишкин.

— Отчего же не знаем? У меня три года начальной, в церковно приходской. Нас и пенью по псалтырю учили.

— Так ты знаешь?

— И не одну, князь.

— Тогда прочти, Герасим.

— Так не православный же! Может и вовсе не крещённый. У них тут по-всякому.

— А ты всё равно прочти, Герасим.

— Как скажешь, князь. Сейчас. Как, бишь, там было то? Сейчас… — Герасим нахмурил лоб, вспоминая слова, вспомнив продолжил, — Упокой, Господи, душу раба Твоего… хм… имя… имя тут надо… имя коего ведаешь… новопреставленного и прости ему вся согрешения его вольная и невольная и даруй ему Царствие Небесное. Во имя Отца и Сына и Святаго Духа. Аминь.

— Всё?

— Всё, Илья Ильич.

— Как просто.

— Да-а-а, — протянул Герасим, осмотрев напоследок могилу — на предмет всё ли ровно, всё ли ладно, — А что тут добавишь? Давай-ка, князь, лучше поспешать отседова, по добру по здорову.

Стали собираться.

— Надо сообщить о случившемся, поскорее, — сказал князь.

— К утру уже будем в Форт Росс.

— Думаю, всё же, сделаем крюк небольшой на запад — вёрст пять не больше. Там городишко небольшой Грисборо. Почта и телеграф. Телеграфируем. Нам почти по дороге.

— Как скажешь.

Герасим подошёл к стоявшей неподалёку лошади погибшего рейнджера.

— С чего бы нам корду-то соорудить князь, а? Верёвки то нет у нас никакой. Не бросать же лошадь то! Сама пойдёт не пойдёт за нами, а? — сказал он, обращаясь последней фразой, как бы к лошади.

— Бинт есть, Герасим.

— Метров пять бы нам.

— Больше есть.

— О-о-о! Тогда живём!

Герасим соорудил из бинта корду, и двинулись снова в путь.

А князю всё думалось об этой неизвестной ему Мэри, и очень хотелось, чтобы свеча, в Пенсильвании или Мэриленде зажглась.

Глава 11

Команчи как будто взялись ниоткуда, пришли на рассвете, атаковали внезапно, как удар молнии расщепляет надвое сухое дерево и зажигает его. Также лагерь строителей расщепился надвое вдоль проложенного железнодорожного полотна.

По одну сторону палаточный лагерь строителей, который к полудню будет сожжён дотла, сейчас горевший лишь на половину.

По другую сторону — вооружённая охрана стройки, состоящая из ребят мистера Додсона, заняла оборонительную позицию за насыпью, не решаясь атаковать значительно превосходящие силы индейцев.

По эту же сторону, где были ребята мистера Додсона, сжимая ружья и револьверы, переглядывались, перешёптывались, пытаясь выработать план действий, оказались и самые удачливые из строителей, кому удалось спасти хоть что-то из своего скудного имущества, и те кто перебежали на спасительную сторону насыпи ни с чем.

Паника на стройке началась сразу. Как только затрепетали первые языки пламени, никто не попытался тушить огонь. Люди бросались в разные стороны, обезумев от страха, метались между горящих палаток, не зная, куда бежать, где найти укрытие. Наконец ведомые общим чувством, кинулись к насыпи, откуда раздавались редкие ружейные выстрелы.

С горечью и бессильной злобой наблюдали они, как горит их палаточный городок, как подвергается он разграблению, как дым от горящих палаток поднимается к небу, смешиваясь с криками и воплями краснокожих, чьи лица, раскрашенные боевой краской, казались порождениями ада.

Воины команчей, стремительными тенями, мелькали среди дыма и пламени, тащили на себе всё, что могли унести ценного.

Стрелки, занявшие позицию вдоль насыпи переглядываясь, видели испуганные лица друг друга и ждали только одного — атаки индейцев. Если она последует — все понимал, что не смогут долго держать оборону — индейцы были слишком многочисленны. А если, они не смогут удержать позицию, то не только стройка, но и все их жизни превратятся в пепел.

Мистер Додсон, занявший место в самой середине линии обороны, сжал рукоять револьвера так, что костяшки его пальцев побелели. Его взгляд метнулся к штабному вагону. Несколько горящих индейских стрел торчали из проёма между двумя окнами — это место его рабочего кабинета.

Штабной вагон был не просто местом его работы — там хранились чертежи, документы и планы, над которыми он трудился последним месяцами жизни. Теперь все это могло превратиться в прах, если огонь от стрел охватит вагон.

Он посмотрел на своих людей — их лица были бледны. Они замерли с понимание того, что их участь может быть решена в любую минуту. И мистер Додсон знал, что шансов нет, но сдаваться не собирался. Напротив — он собирался продать свою жизнь подороже, также как все.

— Спокойно, парни! Они не сунутся! — крикнул он, но его голос прозвучал неуверенно даже для него самого.

Тем временем команчи, заканчивали безудержный грабёж и начали собираться в боевой порядок.

Сунутся или не сунутся?

Один из индейцев, высокий и статный воин с орлиным пером в волосах — это был Неистовый Конь, верхом подскакал ближе к насыпи на расстояние уверенного ружейного выстрела, поднял руку и медленно провёл пальцем по горлу, явно давая понять, что будет с бледнолицыми дальше.

«Бах-бах-бах!» — донеслось в ответ краснокожему. Промах! Промах! И ещё один промах!

«И-и-и-и-ха!» — донеся до ребят Додсона крик краснокожего дикаря, с размалёванным красной краской лицом. Потом лица его уже не было видно — только его удалявшуюся спину.

— Вот же ублюдок! Ловок, ничего не скажешь, — сказал один из стрелков, провожая взглядом, воина команчей, отметив для себя грацию дикого зверя, с которой индеец держался в седле.

— Он то ловок, а ты мазила, — ответил ему второй.

— А ты сам-то много их уложил? Что молчишь? Ну, вот так то!

— А что может быть, что это и есть их вождь, тот самый Чёрный Ястреб? — спросил третий.

— Чёрный Ястреб? — четвёртый усмехнулся, перезаряжая ружье. — Нет, это точно не он. Говорят, Чёрный Ястреб вообще не показывается на глаза бледнолицым. А этот… этот просто молодой волк, который хочет доказать, что достоин стать вожаком их стаи.

— Корчит из себя героя, ублюдок! А стоило огорчить его, и помочь ему встретиться с его предками пораньше, чем он планирует.

— Для этого стоило тебе стрелять лучше, мазила.

— Ты опять? Ладно, ладно… Давай сейчас просто выживем, а потом разберёмся, кто тут герой, а кто мазила.

— Ну, хватит трепаться! — резко прервал их Додсон Старший — Эти черти не будут ждать, пока вы выясните, кто из вас лучше стреляет. Глядите в оба и будьте начеку и не высовывайтесь без нужды! Если эти «молодые волки» решат атаковать, они должен найти здесь не стадо овец. Держитесь вместе, и не дайте страху взять верх. И помните: стрелять только наверняка. Патронов у нас не так много, чтобы разбрасываться.

— Мистер Додсон, — Тэкс, постоянно находившийся рядом, тронул мистера Додсона за рукав.

Додсон обернулся. Тэкс глазами показал ему в сторону паровой машины инженера Уильяма Отиса.

— Что? — не понял его Додсон.

— Динамит, — сказал Тэкс и ещё раз показал глазами в сторону машины.

Не далеко от машины всегда был ящик с динамитом, на случай особо крупных валунов, не помещавшихся в ковш.

Додсон одобрительно хлопнул Тэкса по плечу.

— Ха! А ведь это дельно, Тэкс! Вот это дельно, мой мальчик!

Ближние к Додсону стрелки обернулись, услышав такое неожиданное оживления со стороны мистера Додсона.

«Динамит, динамит, динамит» — пронеслось по шеренге ребят Додсона и вызвало такое же оживление.

Была одна маленькая проблема — и паровая машина и ящик с динамитом были на той стороне от насыпи.

Мистер Додсон окинул взглядом своих ребят. Ребята мистера Додсона, в свою очередь смотрели на него, на председателя правления банка «Додсон и Додсон»

— Пойдут со мной: Тэкс, Эллиот, Морелли. Остальным — парни, у кого есть — скиньтесь нам патронами, про запас.

Додсон прищурился, оценивая расстояние до машины от насыпи.

— Тэкс, — сказал он, — ты и Моррелли — вы двое самых проворных. Как только будем на той стороне — бегите туда. Если команчи заметят, мы с Элиотом прикроем. Вот от того штабеля бочек прикроем. Все всё поняли? Шнур там же?

— Там же. Всегда.

— Ну, и отлично! А капсюли-детонаторы?

— Тоже.

— Отлично, отлично, парни! Похоже, что удача будет на нашей стороне, сегодня. Только не забудьте про шнур и капсюли! Без них динамит — просто кусок глины.

— Будет сделано, мистер Додсон.

***

Боб Тилбот в этот момент был в самом центре разграбления палаточного лагеря, в самой гуще истошно гикающих и улюлюкающих команчей, опьянённых азартом и своей быстрой победой. Они тащили из палаток всякое барахло, которое Бобу и даром не нужно было. Особенно теперь, когда железный ящик из дилижанса, набитый долларами, был уже доставлен к походному костру Чёрного Ястреба.

Тилбот, зная повадки и нравы команчей, старался держаться на виду, чтобы ни у кого не возникло лишних вопросов: «Где был Седой Лис, когда славные воины, славных команчей, одержали такую славную победу и захватили такую славную добычу?» «Седой Лис был с нами! Седой Лис — друг команчей!» — скажет теперь любой.

Боб просто старался быть на виду — так было надо.

Боб Тилбот, не спеша, продвигался меж палаток, играя свою роль. Он кивал команчам, которые сновали мимо, нагруженные награбленным, охваченные лихим азартом. Иногда он даже подбадривал их громкими возгласами, чтобы казаться совсем уж своим.

Время от времени он нагибался, поднимал с земли какую-нибудь безделицу, разглядывал её с видом знатока, будто эта дрянь стоила целого состояния. А когда никто не смотрел, бросал её наземь и, брезгливо сморщившись, вытирал руки о штаны.

Так он шёл, будто бы свой среди своих, но в душе оставаясь чужим, — чужим для всех, каким может быть зверь одиночка.

Вокруг него кипела дикая суета, крики и смех, а он, натянув на лицо притворную улыбку общей радости, сосредоточенно держал в голове одну лишь цель, как стрелок, прицелившийся в далёкую мишень.

Боб отворил полог одной из палаток.

«Ба! Вот так сюрприз! — пронеслось в голове Боба, — Не иначе, как хозяйство того самого пастора из вагона первого класса! Место для богослужения протестантов. Что ж — это прелестно… Место богослужения — сосредоточенного на проповеди, молитве, пении псалмов и гимнов. Прелестно… А также на причастии и исповеди. Прелестно, прелестно…»

В палатке в несколько рядов стояли тщательно ошкуренные деревянные лавки — Боб насчитал пять.

«Так, так… Что ещё…? Крест. Конечно. Пустой — без Спасителя — протестантский, подчёркивает воскресение. Знакомо. Даже не бронзовый — медный. Понятно. Библия, кафедра, алтарь, свечи. Всё более чем скромно. Походные условия. Понятно, понятно. Много бесполезных вещей. Тут что? Сутана протестантского пастора — чёрная; одна штука; длинные рукава; воротничок с белой вставкой. Колоратка — головной убор чёрный с кисточкой — одна штука. Дал дёру, значит, проповедник — не понадеялся на Спасителя. Разумно, разумно с его стороны. Решил, что спасение души — дело важное, конечно, но шкура гораздо дороже».

Его взгляд упал на небольшую деревянную шкатулку, стоящую на алтаре. Он подошёл ближе и открыл её. Внутри лежали несколько серебряных рублей русской чеканки, сложенные аккуратные листы с цитатами для проповедями и маленький серебряный крестик.

«А вот это уже кое-что!»

Он сунул монеты и крестик в карман.

«Ба-бах!!!» «Бах-бах-бах-бах…»

Боб Тилбот сразу же узнал грохот от взрыва динамита.

Это значило, что у ублюдков оказывается есть динамит.

«Что ж, партия тогда на сегодня окончена», — понял Боб.

Боб Тилбот прекрасно знал не только команчей, но и их лошадей. Не привыкшие к грохоту динамита, лошади команчей ни в какую не пойдут в атаку на взрывы, что с ними не делай.

Боб не ошибся. Уже скоро раздались протяжные крики воинов, повторяемые то тут, то там — это был сигнал на отход, который отправил своим воинам вождь Чёрный Ястреб.

Боб, решил, не теряя времени, двинутся к своей лошади, которая стояла в стороне от остальных. Там он скажет, вскакивая в седло, толи себе самому, толи своей лошади:

— Представление окончено.

Он оглянется на лагерь, где уже заполыхают последние палатки, подожжённые отступающими команчами, тронет бока лошади кавалерийскими шпорами и поскачет прочь, оставляя за спиной хаос и огонь и то, что ему не нужно, туда, где был сейчас вождь Чёрны Ястреб и тяжёлый железный ящик из дилижанса.

***

На следящий день, после отъезда князя Шишкина и Герасима из стойбища койова, старый шаман Чичикэ, уже совершенно оправившийся от болезни, решил проверить насколько хорошо его слушаются руки и ноги.

Он стал разбирать шалаш, стоявший рядом с его вигвамом — временной пристанище бледнолицых русских и там обнаружил забытый князем докторский саквояж.

Чичикэ осторожно открыл саквояж, с любопытством взял в руки часть разборного стетоскопа, повертел её, приложил к уху, но услышал лишь тишину. Предназначение перкуссионного молоточка не вызвало у него никакого сомнения — молоточком «Тот Кто Останавливает Смерть» — Ко Те Тангата изгонял болезни из тех мест в теле человека, в которых они поселились.

Чичикэ постучал несколько раз по тому месту куда его укусила змея и ничего особенного не почувствовал. Он сделал э то просто так — из любопытства. Конечно же он понимал, что в придачу к перкуссионному молоточку нужно ещё и знать особое заклинание.

Плессиметр — изогнутая пластина из слоновой кости опять вызвала сомнение.

А вот, привлёкшие его внимание стеклянные пузырьки с разноцветными жидкостями, которые переливались на солнце, вновь стали ему понятны — это были настои и отвары из неизвестных шаману Чичикэ трав, которые растут в землях, откуда прибыл Ко Те Тангата, в землях русских бледнолицых — далеко-далеко, за океаном.

Чичикэ осторожно взял в руки один из пузырьков, поднеся его к свету. Жидкость внутри переливалась янтарным оттенком и напомнила ему о закатах, вдоль бескрайней линии горизонта, которые он видел давно, в тех землях, откуда племена кайова были изгнаны бледнолицыми.

Индейский мальчишка, стоял неподалёку, не решался приблизиться, с интересом и с осторожностью наблюдал за тем, что делает Чичикэ с находкой.

— Бу! — Чичикэ неожиданно махнул в его сторону перкуссионным молоточком, как томагавком.

— А-а-а! — вскрикнул мальчишка и испуганный отбежал подальше на несколько шагов.

Чичикэ рассмеялся, бережно вернул всё в саквояж, закрыл его и послал мальчишку за дочерью Сахали — забытые вещи нужно было вернуть русскому доктору.

Мальчишка, всё ещё слегка напуганный, кивнул и бросился выполнять поручение шамана. Он быстро побежал к костру, где дочь шамана Сахали, занималась приготовлением пищи с другим женщинами племени

Там мальчишка, запыхавшись, объяснил, что Чичикэ зовёт её. Сахали знала, что Чичикэ никогда не звал её без веской причины, отправилась к вигваму отца.

— Этим вещам не место у нас. Отнеси их русскому доктору. Они могут спасать жизни людей, в его руках, — сказал Чичикэ.

Сахали бережно взяла саквояж, почувствовав его вес и важность. Это были не просто вещи.

Ей снова надо собираться в дорогу и это будет не просто возврат забытого гостем, но гораздо большее.

Для Сахали, спутниками в пути, вновь станут: винтовка, системы Джозефа Уитворта; два револьвера системы Кольт, модели «Солдат закона», под патрон калибра .357 Магнум; и самая лучшая, самая умная и верная в прерии лошадь Чирикауа. Самая лучшая, от одного берега океана, до другого незнакомого, но существующего на востоке океана — так искренне считала дочь шамана Сахали.

День был на исходе и Сахали поторопилась тронутся в путь засветло, пока последние лучи солнца на скрылись за ломанную холмами линию горизонта.

Винтовка «Уитворта», с её необычной гранёной формой ствола, лежала поперёк седла, а кобуры с револьверами «Кольта» плотно прилегали к её бёдрам.

Сахали отпустила повод и Чирикауа пошла сама тем своим размеренным лёгким шагом, когда предстояло преодолеть долгий путь, когда стоит беречь силы.

Первую часть пути, до перевала, Сахали думала об океане.

Сахали вспоминала, как однажды, ещё ребёнком, она стояла на берегу большого озера, которое племя называло «Маленьким океаном». Тогда ей казалось, что это и есть тот самый океан, о котором говорили старейшины.

Вспомнила как поразил её океан настоящий, когда впервые увидела его.

Сахали закрыла глаза, и перед ней снова возник тот день, когда она впервые увидела океан. Она стояла на высоком утёсе, а перед ней расстилалась бескрайняя водная гладь, сверкающая под лучами солнца. Волны, словно живые, бились о скалы, а ветер нёс с собой солёный запах, который она никогда не забудет.

Никогда не забудет его бескрайние воды, как шумит он, на тысячи разных голосов живущих в нём духов воды, как простирается далеко-далеко в бесконечность, что даже её острый глаз с трудом различил, где заканчивается вода и начинается небо.

Она думала о том, что где-то за этим океаном живут люди, чьи обычаи и мысли так отличаются от обычаев кайова и её собственных мыслей. И ещё она думала о том — почему в чём-то самом главном они так часто совпадают. Например, когда бледнолицые окажутся в прерии.

«Наверное, в океане, кайова и бледнолицые думают тоже одинаково?» — думала она, но не могла знать этого наверняка.

С этими мыслями Сахали, открыла глаза, увидела перед собой гранёный ствол винтовки «Уитворта», оторвала свой взгляд от него, подняла голову и увидела перевал, который уже виднелся впереди.

Глава 12

Гринсборо был захолустным городишком, затерянным на перекрестке трех дорог, ведущих к Форту Росс, Фриско и Касса-Флоренс. Улица в нем была одна-единственная, длинная и пыльная, вытянутая вслед проезжавшей мимо Гринсборо жизни. То что можно было назвать жизнью местной, здесь текло медленно, как вода в застоявшемся ручье, и держалось в основном на тех, кто следовал мимо, ибо самому Гринсборо нечем было привлечь к себе внимание.

Если ты не торгуешь овсом или иным кормом для лошадей, что везут своих хозяев в дальние края; если не предлагаешь путникам вяленого мяса или овечьего сыра; если не мастеришь упряжь для тех, чья сломалась в дороге; если ты не кузнец, искусно подковывающий усталые копыта; если не хозяин одного из двух заведений, где подают выпивку — салуна «Боко-Чико» или «Серебряной Подковы», чьи стены давно пропитались запахом дешевого виски и табака; если ты не служишь на почте, где стоит телеграф, или не работаешь на станции дилижансов компании «Пинкертона», что курсируют между Фриско и Касса-Флоренс, — тогда делать тебе в Гринсборо нечего.

На главной и единственной улице, помимо этих, столь привычных для глухого уголка заведений, стояли: универсальный магазин с вывеской, гласившей «Всё здесь и недорого»; контора шерифа, где пылились бумаги и редко раздавались шаги; отель с меблированными комнатами, где, помимо транзитных постояльцев, вечными жильцами были тараканы; платные конюшни с кузницей, куда можно было определить лошадь на постой; цирюльня; и станция дилижансов, о которой, впрочем, как и кузнице уже упоминалось.

Делать тут нечего, но могут быть и исключения. К примеру — если ты странствующий труженик индустрии развлечений и владеешь аппаратом «Праксиноскоп», способным проецировать на экран «оптического театра» «живые» рисунки, аппарата — желательно последней модели, усовершенствованной Эмилем Рейно, — тогда ты можешь задержаться в Гринсборо.

Заплати хозяину «Боко-Чико» или «Серебряной Подковы» один доллар или русскую полтину, и покажи захмелевшим под вечер посетителям свои ленты «живых» картинок, беря по десять центов за сеанс. Но и это предприятие займет у тебя от силы два-три дня, не более.

После чего и ты покинешь Гринсборо, оставив его позади, и не вспомнишь о нём, как не вспоминают о пыльной дороге, за спиной.

Гринсборо — точка на карте Калифорнии, существует лишь потому, что кому-то нужно остановиться, передохнуть и двинуться дальше. Всё течет мимо, а сам Гринсборо замер, не ожидая ничего, потому, что ничего в Гринсборо не случится.

Разве, что ограбления почты бандой хромого Шолто, со смертельным исходом для одного из клерков. Это было на прошлой неделе. Но разве это событие?

И вот случилось!

Весть о том, что команчи вышли на тропу войны и пересекли границы, считавшиеся пределами их земель, разнеслась по округе быстрее, чем скачут кони впряженные в дилижанс «Пинкертона». Белые поселенцы, фермеры, золотоискатели — все, кто временно и те кто, как казалось им навсегда поселился в этих местах, бросили свои дома и временные обиталища: ранчо и прииски, спасаясь от смертельной угрозы. Гринсборо, этот тихий и пыльный перекресток дорог, стал их убежищем.

Улица, обычно была пустынная, теперь наполнилась людьми. Повозки, груженные скарбом, лошади, кричащие дети, женщины с испуганными лицами — всё это смешалось в хаотичной толпе.

Салуны «Боко-Чико» и «Серебряная Подкова» были переполнены. Запах дешевого виски и табака стал ещё гуще, а голоса пьяных посетителей сливались в гул, напоминающий ропот обезумевшей толпы. Хозяева заведений, обычно скучающие за стойкой, теперь едва успевали наливать и считать деньги.

Универсальный магазин с вывеской «Всё здесь и недорого» опустел за считанные часы. Полки, где ещё вчера лежали консервы, мука и инструменты, теперь были пусты. Люди скупали всё, что могло пригодиться в случае долгой осады города. Конюшни и кузница тоже не остались без дела — лошадей ставили на постой, подковывали, чинили упряжь.

Только в цирюльне, по-обычному царила тишина. Люди не стриглись, не брились, готовились к худшему.

Молодой двадцатилетний помощник шерифа — Гарри Макмиллан, обычно проводящий дни за праздным бездельем в офисе, теперь был на ногах с утра. Сам шериф отбыл в Фриско три дня назад и обещал вернуться только через неделю.

На станции дилижансов «Пинкертона» царил хаос.

Гарри как мог, пытался навести в суматохе и столпотворении хотя бы какое-то подобие порядка, но сил его и авторитета молодого человека было явно недостаточно.

Цена на билеты до Фриско дошла до заоблачной, а склоки желающих приобрести спасительные билеты дошли уже до рукоприкладства. Каждые пять минут кто-то спрашивал то о расписании дилижансов, то о том когда же будет следующий.

Напрасно — дилижансы не приходили вовсе с самого утра. Они не выехали из пунктов отправления потому, что телеграф почтового отделения Гринсборо обогнал в скорости всех, первым принеся страшные новости и во Фриско, и в Касса-Флоренс, и в Форт Росс. Оттуда не добрая весть разнеслась ещё дальше.

Толпа, состоящая из испуганных беженцев, жаждущих немедленно уехать из Гринсборо, сгрудилась у окошка кассы. Воздух был густым от криков, ругани и запаха пота. Окошко кассы было закрыто.

— Я был здесь первым! — кричал высокий мужчина в потрёпанной шляпе, толкая соседа.

— Первым? Я стою тут с рассвета! — огрызался пожилой фермер с седой щетиной.

— Врешь, ублюдок! — повысил градус накала высокий мужчина в потрёпанной шляпе.

— Ах, ты!

Двое сцепились.

— Эй, хватит! — закричал Макмиллан, пробираясь сквозь толпу к дерущимся. — Прекратить! Прекратить, я сказал! Разойдись! Но его голос потонул в общем гуле. Никто не обращал внимания на молодого помощника шерифа. Гарри, стиснув зубы, продрался ближе к центру свары и резко рванул за руку одного из дерущихся — того самого фермера.

— Прекратите сейчас же! — рявкнул он, стараясь звучать как можно более властно.

— А ты кто такой, чтобы указывать? — огрызнулся фермер, вырывая руку, уже готовый на большее, но звезда помощника шерифа его остановила.

— Я помощник шерифа, и если вы не успокоитесь, я отправлю вас обоих за решётку, в камеру! — Гарри пытался звучать как можно более устрашающе и грубо, но его молодость делала эту задачу почти невыполнимой.

— Камеру? — засмеялся мужчина в шляпе, неожиданно поддержав фермера, которого только что бил по лицу. — Шериф сбежал, а ты, мальчишка, тут командуешь?

Толпа загудела, некоторые начали смеяться. Гарри почувствовал, как его лицо заливает краска, но он не отступил.

— Шериф вернётся, а пока я здесь отвечаю за порядок! — он сделал шаг вперёд, стараясь казаться выше. — И если вы не хотите провести ночь за решёткой, советую вам разойтись.

— Да он шутит! — кто-то крикнул из толпы.

— Нет, не шучу, — Гарри резко повернулся к кричавшему. — Следующий, кто начнёт драку, отправится со мной. И поверьте, вам это не понравится.

На мгновение воцарилась тишина. Люди переглядывались, не решаясь продолжать. Гарри воспользовался моментом:

— Дилижансы не придут сегодня. Завтра утром мы попробуем организовать отправку.

— Да он издевается!

— Отправку? Как если дилижансы не прибудут?

Старясь говорить ещё более твёрдо, Гарри сообщил первую хорошую новость для всех:

— Попытаемся организовать отправку с вооруженным сопровождением. Сейчас рейнджеры «Шерман и Ли» уже находятся на пути к Гринсборо.

Новость вызвала всеобщий возглас одобрения.Вторую новость о том, что на строительство железной дороги от Феникса до Касса-Флоренс совершено жестокое нападение команчей, он конечно же сообщать не стал, что бы не подогревать и так уже излишней паники.

— Всем спасибо за понимание, — сказал Гарри, — Завтра утром я буду здесь.

— Погоди-ка, Гарри, — начал один из толпы, — Ты говоришь, что «попытаешься» организовать вооруженную охрану. А кто гарантирует, что завтра или пускай даже послезавтра все пойдет как надо? Ты получал телеграмму из Фриско? Что там было конкретно?

Гарри вздохнул, понимая, что избежать вопросов не удастся. Он постарался сохранить спокойствие, хотя внутри его уже начинало подташнивать от напряжения.

— Том, я понимаю твои сомнения, — начал Гарри, стараясь говорить уверенно. — Отряд рейнджеров уже в пути — это всё, что я знаю. Они профессионалы, и я уверен, что с их помощью мы сможем обеспечить безопасную отправку. Что касается дилижансов… — он сделал паузу, выбирая слова, но ничего толкового не подобрал, — слушайте, я не могу гарантировать… Если у вас есть идеи получше, я готов их выслушать.

— Ладно, Гарри. Мы тебе доверяем. Ты честный малый. Мы ведь все тут знаем, что Гарри честный малый, не так ли?

— Ага., мы все знаем Гарри… Гарри честный малый… — раздались неуверенные голоса в толпе.

— Спасибо, Том. — сказал на это помощник шерифа, — Ты всегда знаешь, как поднять настроение.

Люди начали расходиться, бормоча что-то под нос. Когда последние из толпы разошлись, Гарри остался стоять на месте, чувствуя тяжесть ответственности на своих плечах. Гарри вздохнул с чувством временного облегчения, посмотрел на пустующую станцию и подумал о том, что завтра может быть ещё труднее.

Во второй половине дня в Гринсборо прибыли рейнджеры «Шерман и Ли» — пять дюжин, ровно шестьдесят.

*** Владелец конюшни — мужчина лет сорока, был занят разгрузкой сена и опилок с телеги, стоявшей у открытых ворот конюшни. Одет он был в типичную для этих мест клетчатую рубашку без воротника; вокруг его шеи был повязан платок, защищавший от солнца, которым так же можно было укрыть лицо во время пыльной бури; на голове войлочная шляпа с широкими, гибкими полями.

— Добрый день, сэр. Мы бы хотели определить наших лошадей на постой. Они устали после долгого пути, — услышал он за спиной. Хозяин конюшни оглянулся и увидел двоих — это были князь Шишкин и Герасим.

По одежде и обуви того, который был в очках, он сразу определил человека у которого водятся деньги.

— Это день мог быть ко всем нам добрее. Здравствуйте, господа, — хозяин конюшни протянул руку для рукопожатия — первому тому, который в очках, — Мест нет. Конюшня полна.

— Полна? А если мы заплатим вдвое? — сказал князь Шишкин.

Хозяин с удовольствием отметил про себя то, что мастерство и опыт не пропиваются со временем и решил поднять ставки. Сказал с усмешкой:

— Да хоть втрое. Мест нет. Видите, что творится в городе. Все занято. Князь нахмурился

— Но сэр, мы не хотели бы оставлять лошадей на улице. Они нуждаются в хорошем отдыхе, воде и в хорошей порции овса.

Хозяин пожал плечами.

— Можете у салуна оставить. У «Серебряной подковы» большая коновязь. Там, правда ночью могут и утащить. В городе творится Содом и Гоморра.

— И что ж, ничего нельзя сделать?

— А что тут сделать? Не могу же я выгнать других, что бы определить ваших!

— Что ж… — промолвил князь в растерянности, — ничего другого тогда не остаётся.

— Обожди, князь, — прервал того Герасим выступая вперед, вытянул свою руку и показал вначале три пальца прямо перед лицом хозяина, как будто бы тот был глухим — Три лошади, — Герасим раскрыл все пять пальцев, — пять русских рублей за лошадь. По пять кило овса на голову.

— Ладно, господа. Вижу, вы люди серьёзные. У меня есть небольшой загон сзади, где обычно отдыхают мои собственные лошади. Они могут потесниться, — сказал хозяин, разглядывая большую пятерню Герасима, — И платите вперед.

— Заплати ему, князь, — сказал Герасим и добавил в сторону хозяина, — Пять кило овса каждой!

— Нет проблем, здоровяк, нет проблем.

— Благодарю вас, — кивнул князь, передавая деньги. — Мы ценим вашу помощь.

Герасим тихо прошептал князю:

— Не нравится мне типок этот. Я, князь, прослежу тут, что б ровно всё было. А ты сходи пока на телеграф, что ли, а? Да вот думаю — стоит ли с телеграммой этой морочится то? Поди, уже старую новость отправишь. Тут, вишь, что полыхнуло окрест? Не один дилижанс то, как мы думали, того… грохнули то. Команчи, язви их… Большая буза пошла.

Хозяин конюшни взял монеты, быстро спрятал их в карман и махнул рукой, приглашая следовать за ним. Он провёл гостей через конюшню, где стояли уставшие лошади, и вывел князя и Герасима к небольшому, но ухоженному загону. Там действительно паслись две лошади.

— Вот здесь. Воды и овса дам. Спокойные ваши? Не затеяли бы драк с моими, — спросил хозяин, открывая ворота загона.

— Не переживай. Наши обучены и воспитаны не хуже твоих, — ответил Герасим.

— Раз так -нет проблем, здоровяк, нет проблем. А теперь, если позволите, я вернусь к своим делам. У меня ещё полтелеги опилок на разгрузку.

Когда хозяин удалился, Герасим проводил его в спину фразой:

— Типок, однако. Кому война, а кому мать родна.

Князь Шишкин, услышав слова Герасима, усмехнулся и поправил очки:

— В таких критических жизненных обстоятельствах, друг мой, всегда найдутся те, кто умеет извлекать выгоду из чужих бед. Homo homini lupus est — человек человеку — волк. Хоть и говорится — не имей сто рублей, а имей сто друзей, но зачастую, как в данном случае, сто рублей не помеха, для решения проблемы.

***

Ранним утром того же дня, описываемых событий, солнце ещё не показалось из-за горизонта, а только отсветом лучей своих, отраженных с небес, едва позолотило купола собора «Святого благоверного князя Александра Невского» — покровителя Сухопутных войск и Морской пехоты Военно-Морского Флота.

В тёплой постели господина Лидзековского проснулся есаул Махотин.

Сам владелец «Книжного и музыкального магазина Лидзековского», отбыл во Фриско, не на долго, забрать поступившие в порт, выписанные им из Европы товары книжного и музыкального характера. Супруга же, отбывшего во Фриско господина, ещё спала, по правую руку от есаула.

Махотин осторожно приподнялся с постели, стараясь не разбудить спящую рядом молодую женщину, ступил босыми ногами по половицам, освещенным пробивавшимся, сквозь тяжёлые шторы, мягким солнечным светом в желтое.

Дзинь!

Окно спальни выходило на задний двор одноэтажного дома с палисадом. Уже третий подряд мелкий камешек звякнул об оконное стекло. Махотин, отодвинул штору, открыл ставни, увидел перед собой усатого и чубатого казака, прячущегося среди растущих в клумбе, декоративных цветов: Алоказия Гагеана и Антуриум Андреанум.

Казаком оказался — посыльный штаба, назначаемый ежедневно, по правилам устава гарнизонной службы, для посылок к начальствующим лицам.

— Ну-у-у-у, че-е-го-о-о-о …? — как можно тише прошипел-прохрипел, в окно, ещё не проснувшимся голосом, есаул.

Усатый и чубатый посыльный казак, оглядываясь по сторонам по-заговорщицки, также тихо, приложив одну ладонь ко рту, как бы говоря на ухо есаулу Махотину, прошептал в ответ:

— Ваше благородие… эскадрон в ружье… тревога…

— Сейчас… жди здесь…

Через две минуты, уже одетый по полной строевой форме Махотин, перелез через подоконник, стараясь не зацепить шашкой оконного стекла и не наступить сапогом на Алоказию Гагеана или Антуриум Андреанум.

Ещё через полчаса, есаул Махотин будет уже перед строем конных терских казаков, в седле, на своем булановой масти ахалтекинце, разгорячённом от произошедшего в расположении массового движения. Вначале он пустит своего буланового ахалтекинца вдоль строя, после вернет его к центру, скомандует:

— Эскадро-о-о-он! За мной! Рысью-ю-ю-ю…

Поднимет коня на свечку. Когда передние копыта коня вновь коснутся земли, закончит команду:

— Марш!

Есаул Махотин поведет в прерию эскадрон первого Волгского Его Императорского высочества наследника Цесаревича полка, на боевое охранение фактории «Русской железорудной кампании».

Глава 13

Прибытие отряда рейнджеров внесло в жизнь Гринсборо долгожданное успокоение. В городке начал понемногу восстанавливаться порядок. Даже местные собаки, казалось, почувствовали эту перемену — их лай, прежде частый и тревожный, теперь звучал реже. Гринсборо начинал оправляться от первого потрясения, и хотя до полного спокойствия было ещё далеко, каждый чувствовал — худшее позади.

В офисе шерифа, в небольшой комнате, заставленной простой мебелью собрались помощник Гарри Макмиллан и лейтенант в форме «Шерман и Ли», в сопровождении четырех рейнджеров, суровых и молчаливых, с лицами, на которых читалась усталость. Коротко обсуждали сложившуюся ситуацию.

Командир прибывшего отряда, лейтенант Шерман, приходился племянником самому генералу, чьё имя красовалось первым в названии частной охранной компании «Шерман и Ли». Лейтенант был не многим старше помощника шерифа Гари Макмиллана, но с виду выглядел как уже закалённый в делах службы.

Он обратился к Макмиллану — единственному здесь представителю закона — и сообщил, что отряд его остановится в городке лишь на несколько часов, чтобы дать отдых измученным людям и усталым лошадям, а затем двинется дальше. Говорил он сдержанно. В конце добавил, что просит считать эту информацию строго конфиденциальной, во избежание кривотолков, возможных недоразумений, лишних пересудов. Пусть всё останется между ними, что называется — «тет-а-тет».

Помощник шерифа Гарри Макмиллан, не понял красивого французского слова. Он был из простых, не имел дяди генерала в родстве. У него из людей пробившихся к социальным вершинами была только двоюродная тетка, державшая бакалейную лавку во Фриско.

— Держите язык за зубами, насчет этого, шериф! — добавил лейтенант Шерман несколько грубо, для окончательного понимания им сказанного, в качестве компенсации повысив Макмиллан до шерифа. Гарри, хоть и не был знаком с изысканными манерами офицеров, но прекрасно понимал, когда к нему обращаются свысока.

— Понял, лейтенант, — сказал он, слегка нахмурившись. — Никому ни слова. А что насчет Грисборо? Если команчи решат сунуться сюда…

— Не сунутся. Я для этого и выдвигаюсь дальше на северо-восток. Русские из Форт Росс выдвигаются также, но южнее. Не сунутся сюда команчи, — отрезал лейтенант, но заметив, что эта информация никоем образом не ободрила Макмиллана, лейтенант Шерман добавил, — Ок! Я оставлю тебе пару человек, для поддержания порядка. Это всё.

Лейтенант дал понять, что разговор окончен и покинул помещение, рейнджеры вышли вслед за ним.

— Эй, шериф! — окликнул Макмиллана один из угрюмых рейнджеров, задержавшись в дверях, — Не переживай так. Надерем задницу краснокожим, и твой городок будет в безопасности.

Гарри слабо улыбнулся в ответ.

— Надеюсь, — сказал он. — Удачи вам.

Гарри Макмиллан вернулся на станцию не следующим утром, как обещал, а через час. На этот раз его сопровождали двое рейнджеров из отряда «Шерман и Ли». Их присутствие сразу же изменило атмосферу.

Толпа, хотя и была всё ещё напряжённой, вела себя куда спокойнее. Люди, увидев вооружённых стражей порядка, не решались на конфликты, а лишь тихо перешёптывались, ожидая новостей.

Гарри Макмиллан, чувствуя за спиной поддержку, поднялся на ящик и громко объявил:

—Прошу всех соблюдать порядок! Билеты будут продаваться, когда мы получим достоверные известия о начавшемся движении дилижансов. Продаваться билеты будут только тем, кто стоит в очереди. Любые попытки нарушить правила приведут к задержанию! Его слова были встречены смешанными реакциями: кто-то вздохнул с облегчением — те, кто уже окончательно устал от происходящего, кто-то напротив заворчал, но никто не осмелился возразить.

Молодой помощник шерифа почувствовал, как его уверенность растёт.

— Эй, ты! — он указал на фермера, того самого — одного из дерущихся утром; тот закинул обе ноги вдоль лавки, — Убери свои копыта! Кому-то ещё захочется сесть.

Фермер без слов выполнил требование помощника шерифа.

Но про себя фермер подумал так: «Если бы не твоя звезда на жилетке, я бы показал тебе сосунку, как следует разговаривать с джентльменом».

Молодой Гарри Макмиллан решил проверить всё ли в порядке на почте и отправился туда в сопровождение рейнджеров, одни из которых был Чак. Тот самый Чак, получивший от мистера Додсона, плату полновесным серебром за выполненную особую работенку, в каньоне посреди прерии.

На почте было людно, но без столпотворения, царила оживлённая, но упорядоченная суета. Начальник почтового отделения и клерк — оба были за стойкой и принимали письма — преимущественно срочные, их перья скрипели по бумаге, заполняя журналы и квитанции. Перед стойкой: пара женщины, пара сезонных перегонщика скота, пара фермеров в потрёпанных шляпах, один счастливый владелец аппарата «Праксиноскопа», которому сейчас было не до «оптического театра» «живых» рисунков, как и его потенциальным клиентам.

Один из сезонных перегонщиков, высокий и худощавый, с лицом со следами перенесённой оспы, нервно постукивал пальцами по краю стойки. Его напарник, напротив, казался спокойным, но в его глазах читалась глубокая моральная усталость от всего что пришлось пережить за последнее время Женщины, стоящие рядом, тихо перешёптывались.

Владелец аппарата «Праксиноскопа» держал в руках аккуратно сложенный листок бумаги, исписанный аккуратным почерком. Видно было, что он перечитала его уже не раз, проверяя каждое слово, чтобы ничего не упустить и не написать лишнего. Он и ещё один из фермеров, были готовы раскошелиться на дорогую телеграмму.

Все терпеливо ждали своей очереди, чтобы отправить весточки родным о том, что всё в порядке, что можно не волноваться, одним словом — они живы.

Один из фермеров, поправив свою потрёпанную шляпу, тихо сказал что-то своему соседу, и оба рассмеялись, стараясь разрядить напряжение, витавшее в воздухе. Все они понимали, что эти письма и телеграммы — не просто слова на бумаге, а нити, связывающие их с теми, кто ждёт весточек, кто волнуется и надеется, кто молится о том, что бы они были живы.

«Ну, здесь порядок. Здесь всё нормально», — подумал помощник шерифа Гарри Макмиллан.

Колокольчик над входной дверью почтового отделения звякнул, и в помещение вошел князь Шишкин Илья Ильич.

— Господа, кто последний в очереди, на отправление телеграммы? — спросил он.

— Общая очередь! — громко выкрикнул из-за стойки, опередив всех, начальник почтового отделения, не поднимая головы, не отрываясь от заполнения журнала.

Рейнджер Чак сразу узнал вошедшего господина в очках — тот самый русский ублюдок из каньона!

Чак надвинул себе на глаза, свою широкополую шляпу и незаметно дернул помощника шерифа за край рукава. Молодой Гарри Макмиллан, заметилперемену в лице своего спутника, тихо спросил:

— Что-то не так?

Чак медленно покачал головой, показал глазами на дверь, сказал:

— Выйдем, шериф…

Князь занял свою очередь и стал ждать. Один из фермеров, закончил с оформлением и оплатой срочного письма, отошел от окошка, освободив место следующему.

— Следующий, пожалуйста, — сказал клерк приглашая в окошку женщину.

К окошку подошли обе женщины сразу — вероятно родственницы. Очередь сдвинулась на полшага.

— Не шевелится! Поднять руки вверх! — вдруг услышал за своей спиной князь Шишкин, — вы задержаны по подозрению в соучастии побега особ опасного преступника!

Князь почувствовал, как к его спине приставили то, что не могло быть ничем иным, как ствол револьвера, с наверняка взведенным уже ударно-спусковым механизмом — только нажать.

— Без глупостей, — услышал он за спиной и увидел, как чья-то рука потянулась к его правой кобуре, за его «Смит-Вессоном» калибра «четыре и два».

Это был момент принятия решения!

Всего одно мгновение… Всего одно…

Князю хватило этого мгновения, для рациональной и трезвой оценки своих возможностей в таком положении. Он знал прекрасно, насколько неожиданным для противника он может быть, насколько непредсказуемо быстрым и точным. Шансы оценил — пятьдесят на пятьдесят.

Он мог бы быстрым движением отстранить руку, выхватить оба «Смит-Вессона», резко изменить свою высоту, как цели для противников за своей спиной, резко упасть на пол и лежа открыть беглый огонь на поражение.

Всего одно мгновение… Всего одно…

Он уже был готов… Но… Было одно веское «но»…

Если бы только в помещении почты, вокруг него были бы всего лишь царско-сельские пустые бутылки флигель-адъютанта Ростопчина, которых он мог выбивать десять из двенадцати… Если бы только они…

Но в маленьком помещении почты не было ни одной пустой бутылки, напротив — тут сгрудились люди, и кроме того — женщины. «Будут невинные жертвы…», — пронеслось в голове князя и он медленно поднял обе руки вверх.

***

«Вот, дерьмо!» — первая мысль, мелькнувшая в голове лейтенанта Шермана, когда он узнал, что та злополучная история, случившаяся в прерии во время этапирования задержанного, особо опасного преступника, получила неожиданное продолжение.

О неприглядной подоплёке той злополучной истории ему довелось узнать с глазу на глаз от родного дяди, генерала Шермана, который, не скупясь на крепкие выражения, осыпал ими своего давнего приятеля, банкира мистера Додсона.

Нехорошая эта история случившаяся при участии рейнджеров «Шерман и Ли», была из числа тех, что лучше бы тихо канули в вечность, растворившись во мгле времени, словно их и не было вовсе.

Но нет! История нашла свое продолжение. И где? И когда? Именно сейчас? Здесь? В Гринсборо? Нет — это что серьёзно?!

«Вот же дерьмо!», — повторял лейтенант Шерман, направляясь к офису шерифа всё еще не понимая, что теперь со всем этим ему делать.

Когда лейтенант отворил дверь офиса шерифа и переступил порог, увидел следующую картина: у дальней стены комнаты, в углу, отведённом для содержания лишённых свободы, за решёткой сидел тот самый русский; справа, у окна, за рабочим столом, молодой помощник шерифа, склонившись, что-то усердно записывал в журнал. Тишина, царившая в комнате, нарушалась лишь лёгким скрипом пера.

Задержанный сидел, закинув ногу на ногу, руки его были крепко сцеплены в замок, спиной он прислонился к стене. Железная вертикальная решётка из стальных прутьев, толщиной в палец, тянувшаяся от самого пола до потолка, не смогла скрыть от лейтенанта знакомых черт этого лица. Он сразу узнал этого русского в очках.

Это было во Фриско, на приёме у русского наместника Воронцова, устроенном то ли в честь какого-то юбилея, то ли в память о знаменательной дате русской истории. Их тогда представили друг другу. Лейтенант попытался припомнить, какое именно историческое событие или юбилей отмечался в тот вечер, но память на этот счёт упорно молчала. Однако лицо и имя этого человека всплыли в его сознании почти мгновенно: «князь… князь… Шишкин». Да, именно так!

Запомнил его лейтенант очень хорошо. А всё дело в том, что ему тогда же, на приёме, доверительно, с глазу на глаз, «тет-а-тет», пояснили, что фамилия этого русского князя принадлежит к роду, некогда связанному с прежней династией русских царей. Услышав такое, лейтенант невольно стал разглядывать князя с особым любопытством.

«Вот же дерьмо!!! Теперь дерьмо уже попало на вентилятор!» — понял лейтенант Шерман.

— Что пишешь, шериф? — обратился лейтенант к Макмиллану, на самом деле не имя никакого интереса к тому, что там такое мог писать помощник — просто лейтенант находился в некоторой растерянности и не сообразил с чего начать, в сложившейся ситуации.

— Оформляю, заполняю карточку. Ему положено содержание, а без карточки никак нельзя выделять муниципальные средства, — ответил Макмиллан и вернулся к своему занятию. Помощник шерифа стал чиркать по черновому листу, лежавшему рядом с журналом, стараясь привести уже никуда не годное перо в рабочее состояние.

— Вы князь Шишкин, мы с вами знакомы, — обратился лейтенант к Илье Ильичу.

Илья Ильич не торопливо снял очки, достал платок из нагрудного кармана, протер линзы, вернул очки на нос.

— Простите, не припоминаю. Позвольте узнать, при каких обстоятельствах я имел честь?

— На прием в русском представительстве, в январе этого года.

— В честь совершеннолетия наследника престола?

«Ах, да — вот в честь чего!» — вспомнил лейтенант.

— Да, именно, именно, в его честь.

— Прошу простить, но я на подобных светских мероприятиях теряюсь и совершенно бываю рассеян. Не припоминаю… вы… — князь весьма не вежливо указал пальцем прямо на лейтенанта.

— Лейтенант Шерман.

— Ага! Шерман! Припоминаю, припоминаю., — князь нарочно и демонстративно окинул взглядом форму лейтенанта сверху вниз и обратно вверх, — Что ж, ваше имя соответствует… Так что ж… у меня есть подозрения о цели вашего, если так можно выразиться, визита. Кажется, мы оба сейчас попали в затруднительное положении. Не только я, не так ли? Я готов вас выслушать, лейтенант, и давайте без лишних затей — напрямую.

Князь Шишкин, сидя за решёткой, выглядел на удивление спокойным, даже слегка насмешливым. Ни разу не сморгнувшим взглядом, сквозь очки, князь смотрел прямо и оценивающе.

«Или прикидывается, — подумал лейтенант, — или у него действительно стальные яйца, у этого русского родственника их царей»

— Затруднительное положение, говорите вы? Это вы сидите за решёткой, князь, не я. Я здесь, чтобы разобраться в этой… мм… ситуации.

— Лейтенант, — начал князь медленно, с улыбкой, — вы, как человек военный, должны понимать, что иногда вещи не такие, какими кажутся изначльно. Всё зависит от точки зрения. Вам с той стороны видится, что за решёткой нахожусь я. Мне отсюда видится совсем иное. Вы, безусловно, уже осведомлены насчёт того — из-за какого пустяка я тут нахожусь. В противном случае вас здесь не было вовсе.

На последних словах князь Шишкин развел руками, показывая на решетку перед ним.

— Допустим. — Вы всенепременно уже осведомлены, лейтенант.

— О пустяках я имею некоторое представление — это верно. Но оставим, князь, пустяки в стороне. К чёрту лишние подробности.

На фрезе «к чёрту подробности», лейтенант перевел свой взгляд на помощника шерифа Макмиллана.

— Пусть так, пусть так. Оставим пока пустяк в стороне. Пока, лейтенант, пока их оставим. И давайте не будем играть в кошки-мышки. Вы здесь, потому что ваша репутация, карьера, и я имею ввиду не вообще — «Шерман и Ли», а ваша личная, зависят от того, что произойдёт дальше. И я, как ни странно, могу вам помочь. Но только если вы готовы слушать и действовать разумно.

— Разумность никогда не вредит никому и ни в чём, князь.

— Истинные слова! Хорошо подошли бы для девиза, на подобие вашего — «Шерман и Ли — мы правопорядок!»

Лейтенант Шерман скрипнул зубами.

На этом месте помощник шерифа Гарри Макмиллан, отложил своё перо в сторону и окончательно признался себе в том, что ни черта не понимает, о чём толкуют эти двое. На секунду ему показалось, что они оба чокнутые. Следующей мыслью в голову Макмиллана пришла такая: «Сидящая в моей клетке птичка не простая, тут что-то не так и не наломать бы дров». Гарри Макмиллан был молод, но вовсе не был глуп. Макмиллан захлопнул журнал, сказал вставая:

— Проверю что там в «Боко-Чико» и «Серебряной подкове». Оба салуна под завязку — не передрались бы спьяну или чего хуже. У всех нервы истрёпаны — на пределе. Вернусь через десять минут.

Помощник шерифа надел на себя тяжелый пояс с патронташем и кобурой, в которой был «Кольт», модели «Солдат закона» — спусковой механизм двойного действия, под патрон калибра .357 Магнум.